Book: Раубриттер



Раубриттер

Борис Конофальский

РАУБРИТТЕР[1]

Глава 1

Пошли быстро. Волков подумал и повел людей не на юго-запад, в Мален, а на юг, в столицу Фринланда, в город Эмельратт. Прежде, чем начать, кавалер хотел знать, куда ему придется бежать при случае.

Он вез письмо для капитана фон Финка, с ним он хотел познакомиться поближе. Заодно он хотел посмотреть людишек, что набрали ему Хилли и Вилли в Ланне.

На вид людишки были дрянь, пятьдесят два оборванца — голытьба и сволочь, худые да оборванные, кто-то даже без башмаков. Ну, хоть старых не было, и то хорошо.

Шли почти за хлеб, большего он им и не сулил, так они тешили себя мечтами, что получится им грабить всласть. Об этом они говорили во время маршей, он сам слышал. Эти разговоры он не пресекал, это были хорошие разговоры. Вечная мечта любого солдата — как следует пограбить. Без нее солдат и жить не может.

Содержание, конечно, вещь нужная, но кроме хлеба и жалования у человека, что играет со смертью, должна быть мечта.

Людишек он не жалел, сразу пошел бодро. Переходы делал большие, привалы делал маленькие. И на привалах валяться не давал. Как только вставали на отдых и перекус, так Роха гнал людей к телегам. Там брали мушкеты, аркебузы, арбалеты и начинали стрелять в деревья, пни и в камни. Ни пороха, ни пуль он велел не жалеть. Уже к вечеру первого дня веселья у бродяг из Ланна поубавилось, начали они понимать, что солдатский хлеб нелегок.

Волков усмехался, видя их кислые морды, когда Роха после нелегкого дня пути заставил их ставить настоящий военный лагерь у дороги. Ничего, пусть привыкают. Зато кормил он их от души.

Порции гороха с толченым салом и чесноком, фасоли с солониной Роха давал им хорошие. И пиво было, и хлеб, даже по куску сыра выдавал. Но насчет караулов был немилосерден. Караулы ночью несли, как положено, а Хилли и Вилли дежурили и проверяли людей, чтобы те не спали. А после первой же ночи, как по рассвету и росе принялись людей поднимать, так двоих и не досчитались.

Ушли. Роха задал трепку Хилли и Вилли, как мол у них караулы стояли, как стражу несли, если людишки из лагеря сбежали? Хилли и Вилли сами этого не понимали. Стояли, насупившись, даже не оправдывались. Волков в эту учебу не лез.

Ротмистром был у них Роха, пусть он выговаривает. Беглых ловить не стали. Черт с ними, но после утренней стрельбы кавалер велел построить людей, и сказал им:

— Этих двоих ловить не буду, но вам скажу. Коли тяжко вам вчера было, так сейчас уходите. Дальше будет еще тяжелее. Тем, кто слаб да ленив, тот пусть ищет себе другой судьбы. Солдатский хлеб слабым и ленивым не придется по нарву.

Послушали его люди и пошли есть горох с салом. Никто не ушел, но Волков знал, что убегут еще людишки. Не может так быть, что бы из пятидесяти двух новобранцев пятьдесят осталось. Никогда так не бывало на его памяти. Ну, если не считать гвардию. Оттуда никто не бежал вовсе.

Ему подали завтрака на перевернутой бочке рядом с обозными телегами. Зажарили тощую, старую курицу, что купили у местного мужика. Максимилиан принес из телеги вино и серебряный стакан.

Брат Семион был тут же со своим стаканом, сел скромненько рядом на мешок, ел хлеб солдатский, запивал вином. Волков нехотя ел эту жесткую птицу, думал. А надумав, позвал Роху. Когда Роха, по прозвищу Скарафаджо, пришел, то сразу сел на землю рядом с кавалером, стоять на своей деревяшке он не любил.

— Думаю, Хилли и Вилли чином сержантов жаловать.

— Их? — не поверил Роха. — Да помилуй Бог, какие из них сержанты? Сопляки. Куда им в сержанты?

— У них по две компании уже за плечами.

— Вот именно, что по две, а нужно, что бы по десять было.

— И где ты возьмешь таких, у которых по десять компаний было? Такие только у императора или короля жалование получают. Я королевского жалования платить не смогу.

— Они не знают строя, не знают шага, не знают команд и барабанов. Какие из них сержанты?

— На кой черт им шаги и барабаны, они стрелки, они не будут ходить в строю. Им главное стрелять и бегать.

Роха не нашелся, что сказать. Задумался.

Тут в их беседу влез и монах:

— «Так дайте молодым повод дерзать, и удивитесь вы дерзновениям их».

— Кто это сказал? — спросил Волков.

— Не помню, из пращуров кто-то, — ответил монах.

— Слышал? — спросил кавалер у Рохи. — Доверься молодым, может, и будет толк.

— А может, ты и прав, — вдруг согласился Роха. — Дадим чин, а жалование оставим солдатское. Но пообещаем сержантскую порцию в добыче, так они носом землю рыть будут.

— Уж расстараются, — заверил брат Семион. — Самые яростные в вере это те молодые братья, что первый раз на приход поставлены. Уж более старательных в богослужении отцов и не бывает.

— Правильно, ты прав, поп, — сказал Волков. — Максимилиан!

Юноша тут же пришел.

— Там, в подарках архиепископа, есть ткань, такая же, из которой пошит мой фальтрок. Отрежь от материала две банды, ленты в ладонь шириной.

— Да, кавалер.

Волков еще не доел свою старую курицу, когда Максимилиан вернулся с лентами.

— Такие банды нужны?

Волков взял ленты, осмотрел их, кивнул и сказал Рохе:

— Строй людей.

Вскоре все люди были построены в четыре ряда. Хилли и Вилли стояли в первом ряду. Они единственные среди этого сброда походили на солдат. И доспех у них был, захваченный еще в арсенале Ференбурга, и оружие было.

Все замерли и ждали. Волков все дело возложил на Роху, тому помогал важный Сыч. Волков сидел на бочке, вытянув больную ногу, за ним стоял Максимилиан с новым и роскошным штандартом кавалера, с тем, который подарил ему архиепископ.

— Хельмут и Вильгельм из Ланна, выходите ко мне, — командовал Роха.

Юноши переглянулись удивленно и, придерживая тесаки на поясе, почти бегом двинулись к Рохе. Остановились около него, все еще не понимая, что тут происходит.

— Шапки долой! — командовал Роха.

Молодые люди сняли шлемы, стянули подшлемники.

— Рыцарь божий и хранитель веры Иероним Фолькоф по прозвищу Инквизитор…

— И господин Эшбахта, — добавил Сыч.

— Да, и господин Эшбахта, — продолжил Роха, — жалует вам обоим сержантский чин.

Оба юноши открыли рты от удивления.

— Вильгельм из Ланна, подойди ко мне, — продолжал Роха.

Вилли тут же подошел к Скарафаджо, тот повязал ему на левую руку выше локтя банду.

— Хельмут из Ланна, подойди ко мне! — командовал Роха дальше.

Хилли вышел, сразу протягивая Рохе руку. Роха повязал ленту и ему.

— От имени кавалера Фолькофа, господина Эшбахта, я вам присваиваю чин сержанта обоим. И будете вы сержантами среди стрелков в роте моей, — громко сказал Скрафаджо. — Я вот, что вам скажу, — продолжил он уже тише, — не вздумайте опозорить меня и мою роту перед кавалером. Иначе вы и до первого дела у меня не доживете, я сам вас прикончу. Идите, благодарите кавалера.

Хилли и Вилли пошли кланяться Волкову. Тот им кивнул и без особой теплоты сказал:

— Вы не радуйтесь сильно, возможно, что звания ваши преждевременны. Жалование у вас пока будет солдатское, а вот из добычи вы смеете просить порцию сержантскую. Кто-нибудь из вас грамотен?

Молодые люди переглянулись, и, глядя на их дурные физиономии, он понял, что грамоте они не учены.

— Писать, читать и считать что бы выучились, — без всякой мягкости сказал Волков.

— Писать? — скорчил жалобную физиономию Вилли и опять глянул на своего друга.

— Нет в учении печали, — сказал брат Семион. — Я вас выучу, добрые отроки. Не хуже других будете.

Новоиспеченные сержанты глянули на святого отца, как голодные собаки смотрят на доброго человека, что отламывает им хлеб.

— Не спускаете с этого сброда глаз, — Волков указал на людей, что все еще стояли в строю. — Мне нужно, что бы они научились стрелять быстро и метко. Нужно, что бы они научились быстро перезаряжать оружие, быстро выходить на позицию и быстро уходить с нее. Нужно, что бы они стали солдатами.

— Господин, мы все… — начал Вилли.

Но кавалер жестом прервал его. Встал и пошел, хромая, к людям:

— Еще раз говорю тем, кто слаб и думает уйти. Уходите сейчас.

Люди стали приглядываться, некоторые наклонялись, чтобы видеть весь ряд, может, кто из ряда выйдет, но никто не вышел.

Нет, эти мерзавцы хотели делить добычу. Они еще не понимали, куда попали.

— Хорошо, — сказал кавалер, когда так никто из строя и не вышел.

Он еще раз отсмотрел этих людей и ни на секунду не усомнился, что кто-то из них еще сбежит.

Они шли на юг, еще утром вошли в землю Фриннланд. Ничем эта земля не отличалась от земли Ланн, только дороги здесь были хуже. Городов тут больших не было, вокруг поля да пастбища, даже столица Фринланада, Эвельрат, и та была, кажется, невелика, не чета ни Малену, ни Вильбургу, ни Ланну.

Шли хорошим солдатским шагом. Волков не хотел давать поблажки, но вскоре Роха подъехал к нему и сказал, что людишки приустали.

— Привал? — удивился кавалер. — Мы только пошли.

— Они к такому шагу непривычны, горожане, лентяи. Были бы мужики, то шли бы и дальше, а эти уже едва плетутся, — пояснял Скарафаджо.

— Ни доспеха не несут, ни оружия, ни провианта и уже на второй день марша едва плетутся?

Игнасио развел руками, но он оказался прав. Почти тут же к квазару подошел Вилли и сказал:

— Господин, у нас один не может идти.

Волков повернул коня и увидал одного из людей полулежащего на обочине дороги. Кавалер подъехал к нему:

— Ну, что с тобой?

— Господин… — вздыхал бледный, как полотно, человек. — Не могу больше идти.

Он после каждого слова вздыхал и держался за бок.

— Сыч, — крикнул Волков, — дай ему кусок хлеба, и пусть идет куда хочет.

Но и это было еще не все, до полудня двое просили разрешения уйти, у обоих были сбиты ноги в кровь, в мясо. Башмаки были у них совсем никудышные. Сыч им тоже выдал хлеба. Когда по полудню стали на привал, людишек оставалось всего сорок семь.

Но даже на привале им не дали валяться. Новые сержанты часть людей отправили на сбор дров и готовку еды, а остальные пошли учиться стрелять.

На третий день, когда до Эвельрата оставалось пару часов пути, еще один отказался идти. Сказал, что больше не может. Кусок хлеба и катись к черту. Остальные ныли, что угробили свою обувь, но шли. Уставали, но на каждом привале и на ночевке успевали пострелять. Бодро расстреливая и пули, и порох. Стреляли они все еще не очень хорошо, но Волков замечал, что в руках у них уже появилась сноровка. Люди учились быстро заряжать мушкеты и аркебузы.

Глава 2

Конечно, стража и близко не подпустила его банду к воротам города. Даже приходил офицер стражи узнать, кто и зачем шастает под стенами города. Но, поговорив с кавалером и узнав, что у него есть письмо к капитану фон Финку от самого архиепископа, он успокоился и был не против того, что бы они разбили лагерь у западных ворот.

Волков оставил Роху в лагере за старшего и, взяв Сыча, Максимилиана и брата Семиона, поехал в город. И с капитаном поговорить, и купить всякого нужного, да и поесть нормальной еды, не солдатского гороха и старых куриц, а еды тонкой, к которой он уже признаться стал привыкать.

Капитан — мужчина был суровый, многоопытный и грузный, с седыми висками и усами, учтивостью он посетителей не баловал, даже если у них были письма от его сеньора. Он указал кавалеру на стул и что-то буркнул ему в виде приветствия. Фон Финк прочитал письмо раз, поглядел на Волкова, прочитал второй раз, опять поглядел на Волкова и прочитал письмо третий раз, только после этого спросил:

— Так вы думаете грабить купчишек из нашей земли, который будут по реке Марте вокруг ваших владений плавать?

— А как написано в письме? — сухо спросил кавалер.

Фон Финк не ответил, он, кажется, еще раз собирался читать письмо. А Волкову это уже надоело, он устал с дроги и хотел есть:

— Вы, если что-то желаете уточнить, так пишите архиепископу. Все это дело не моя придумка, я лишь волю Матери Церкви исполняю.

Капитан смерил его тяжелым взглядом, видно было, что вся эта затея ему не по душе. Но он был солдатом, поэтому просто сказал:

— У меня двести человек, сказано, что бы я по мере сил поддержал вас и, коли надобность будет, послал к вам людей с железом под знамя ваше.

— Так могу я рассчитывать на ваших людей?

— Можете, но люди мои хороши, я их берегу.

— Я тоже берегу своих людей, без нужды ваших людей не попрошу.

— Еще в письме сказано, что если вы искать убежища будете, то не выдавать вас никому, кто-бы не просил, даже под угрозой войны, — он, конечно хотел знать, что все это значит, но спрашивать не решался и продолжал: — Можете на прибежище рассчитывать.

Волков кивнул.

— Еще в письме сказано, что вы будете обижать купцов, так защиты нашим купцам от вас не давать.

Волков опять кивнул.

— Как же так? Отчего так? — не понимал капитан.

Этим непониманием и этими вопросами он уже начинал раздражать кавалера.

— В письме сказано, я вам говорить не должен. Коли знать хотите, так пишите архиепископу.

Видно, другого ответа капитан и не ожидал, сказал только:

— Об одном попрошу, купчишек наших обирайте без крови и лютости, последнего не берите. Купчишки наши с городскими нобилями в родствах состоят, с земельными сеньорами в близкой дружбе, как бы они не собрались вам отпор дать и без меня.

— Хорошо, — сказал Волков. — Все будет по-божески.

Больше говорить было не о чем, на том и расстались. И ушел от капитана Волков, не очень на того надеясь, уж больно не нравилась капитану вся эта затея архиепископа. Капитан этого и не срывал.

Они нашли первый попавшийся кабак, который можно было считать более или менее приличным, расположились там и заказали еду.

Потом он помылся, Сыч ему помог, и лег спать.

Тут, в Эвельрате, он решил купить то, что было ему нужно. Он походил с утра по лавкам и понял, что цены здесь не выше, чем в Малене, поэтому он и начал покупать. Хоть и жалко было ему денег, но эти покупки были необходимы. Начал с башмаков и сапог. Его люди были действительно плохо обуты, да и одеты плохо. А для того, чтобы хорошо ходить, нужна обувь. Все старые башмаки, все латаные сапоги, все, что можно было купить по бросовой цене, он стал покупать. Сапожники и старьевщики, прознав про то, тащили ему все старье, все заплатанное и все дурно сделанное. Затем и одежду ему понесли. Сыч и монах помогали ему, брали только крепкую. Панталоны, штаны, куртки, рубахи, чулки и носки — все, все, все. Все, что завалялось, все, что криво сшито, лишь бы было крепкое и дешевое. Пришлось послать Максимилиана за телегой, так много всякого хлама нанесли ему горожане. А затем он прошелся и по мастерским. Брал у мастеров стеганки и куртки из плотного войлока — лучшую одежда для стрелка. Купил и шлемов двенадцать штук. Кое-где кривые, а какие и ржавые. Ничего, выпрямят и почистят. Как в деле окажутся, так и кривому шлему рады будут. Брал и железо, всякую рухлядь, тесаки без ножен да кривые ножи, те, что побольше. Набрал всего целый воз с верхом.

А заплатил всего двенадцать монет серебра. И посчитал, что это была хорошая торговля. Так за делом торговым весь день у него и пролетел, не заметил, как проголодался.

Следующим утром он с приодетым людом на заре пошел на запад, к городу Лейдениц, что стоял на реке Марте. Городом Лейдениц не был, хотя и церкви в нем были, и ратуша, но не было стен. Да и мал он был. Стоял он на реке Марте и имел пристани, на которых ютилось несколько барж да дюжина лодок.

Река тут была совсем невелика — тридцать шагов, мальчишка камнем перекинет. А за рекой был его Эшбахт. Да, он уже привык, что это его Эшбахт, ехал он туда, как домой. Скорее всего, через несколько месяцев ему придется оттуда бежать, возвращаться сюда, в этот убогий Лейдениц, но он об этом не думал. Пока что Эшбахт был его домом, и он ехал домой.

Прежде, чем начать грузить на баржу телеги, он пошел купить еще пороха. Людишки расстреливали порох с неимоверной быстротой. Пули тоже. По глупости он не купил всего этого в Эвельрате, вот и пришлось покупать тут втридорога. А пуль для мушкетов тут и вовсе не нашлось. Купил свинца два пуда и опять переплатил.

Переправились на свой берег. Там он расплатился с хозяином баржи и с лодочниками. Деньги просто, как вода сквозь пальцы. До Эшбахта было всего ничего, но это если есть дорога, а дороги тут не было никакой, поэтому дома они были уже после полудни.

А Эшбахт изменился, ему это сейчас в глаза бросилось. Мальчишка коз гнал на выпас, коровы мычали во дворах, женщины гнулись в огородах, солдат из людей Рене вез целый воз рубленого куста, девки бежали по делам. Суета, жизнь кругом.

Не было и намека на то уныние, что тут царило, когда Волков только сюда приехал. Роха, Хилли, Вилли и людишки, что шли с ними, смотрели на все это с интересом. Они все жители города, для многих деревня была в диковинку. Брунхильда стояла на пороге дома, роскошная красавица. Платье новое, синее, яркое. Кружева белые, все ей к лицу. На голове высокая шляпа с фатой по моде последней. Она знала, что ли, что он едет, или все время так по дому ходила? Улыбалась ему, вся румяная — видно ждала. Захотелось спрыгнуть с лошади побежать к ней, обнимать и целовать. Но нельзя. Люди кругом. Да и не мог он побежать, мог только жалко прихромать к ней. Кавалер ждал, пока Максимилиан подойдет и придержит стремя, поможет слезть с коня. А на заборе были прибиты две шкуры волчьи. Одна из них огромная, гайская.



— Бертье добыл? — спросил он у брата Ипполита, который тоже вышел его встречать и кланяться ему.

— Да, господин Бертье большое проворство в ловле зверей имеет. Каждый день с добычей приходит: либо с волком, либо с кабаном.

Он подошел к Брунхильде, обнял и поцеловал два раза в щеки. По-братски. А то все смотрят вокруг.

— Господи, да как вы долго, я жду-жду, а вас все нет, граф уже письмо прислал, напоминает, что турнир начнется через три дня, а вас нет. А я и не знаю, куда писать вам, — щебетала красавица.

Она за руку привела его к столу, усадила и сама стала ему тарелки ставить. Сама украдкой его по волосам погладит или подойдет, сядет рядом, руку ему поцелует, тут же вскочит и за другой тарелкой пойдет. И болтает, и болтает.

— А я танцы разучила, господин Пануччи все танцы знает, ах, какие это удивительные танцы. Я так хочу потанцевать. Вот, к примеру павана[2], ах, какой благородный танец, кавалер даму даже за руку не возьмет за весь танец, только к рукаву платья может прикасаться, а дама так за весь танец даже не поглядит на кавалера. Только под конец танца они могут чуть-чуть пальцами прикоснуться. Не то, что в деревнях, где парни так и норовят девицу за зад схватит, а некоторые охальник так и за передок щипают, и такое бывает. Их с танцев старики взашей гонят.

Волков молчит, смотрит на нее, хоть и голоден, хоть и устал с дороги, а он деревенских парней прекрасно понимает. Он бы сейчас и сам эту роскошную девиц за ее твердый зад схватил бы двумя руками, да так, что ягодицы разошлись бы, так, что от пальцев бы синяки остались, за передок ущипнул бы с удовольствием. Он едва сдерживался.

— А вот в сюите бранлей[3]… там полная фривольность, так кавалер может держать даму за руку и даже пожимать ее, — продолжала Брунхильда, ставя перед ним поднос с нарезанным хлебом и благоухая при этом, разнося вокруг себя с каждым движением удивительный и терпкий запах молодой и сильной женщины. Он наверное не выдержал бы, да тут, как раз Роха пришел, стал у двери ожидая приглашения.

— Зови сюда Хилли и Вилли, — сказал ему Волков, не отрывая взгляда от рук и грудей Брунхильды, которая так и порхала вокруг него.

Юноши пришли, кланялись Брунхильде, принимая ее за госпожу, робко садились за стол. Брунхильда ставила на стол приборы для них. Они никогда не сидели за столом, на котором стояли стаканы цветного стекла, красивая посуда, а перед хозяином стола так и вовсе стоял кубок из серебра. Девка разлила мужчинам вино. Что-то шкворчало на огне, очень хорошо пахло дорогой едой.

— Сегодня ставьте лагерь, а завтра займитесь делом, — сказал Волков, пробуя вино из кубка.

— Заняться стрельбой? — робко поинтересовался Вильгельм.

— Дурень, — сказал Роха. — Стрельба — это само собой.

— Завтра выделите кашеваров, а после завтрака сразу отправляйте людей копать глину и рубить орешник, — произнес кавалер.

— Будем строит бараки? — догадался Игнасио Роха.

— Да, потом закажем дерева и построим людям жилье. С печками, тюфяками и нарами, зима уже не за горами.

Начали обсуждать это, а тут и Брюнхвальд пожаловал, Волков и его пригласил за стол. Рад ему был. И стали военные люди говорить о делах. Потом пришел отец Семион, тоже сел за стол. И Рене пришел, и Еган, и брат Ипполит. И его, и Сыча — всех Волков звал за стол, всем находилось место и кусок хлеба с вином. Уже вечером, когда совсем стемнело, когда люди за столом были сыты, разгорячены вином и пивом, пришел и последний из его людей — приехал с охоты Бертье. Он вонял лошадьми и кровью и хвастался, что убил за день двух волчиц. Ему наливали полные стаканы и поздравляли. Потом пришла и жена Брюнхвальда, все еще не дурна собой, хоть и заметно располнела.

И тут кавалер вдруг заметил, что все эти люди выглядят счастливыми. И Брюнхвальд, который уже закончил строить сыроварню для жены, и теперь сидел, держал ее руку в своей руке, и Рене, все улучшавший свой дом и говоривший о стеклах и рамах, и Бертье, пропадавший целыми днями на охоте. Да и все остальные. Даже приехавший с Волковым отец Семион, и тот уже готовился завтра ехать в Мален для утверждения на приход. Все они жили своей жизнью и были этой жизнью, кажется, довольны.

Никто не спросил у него, зачем он привел столько людей с собой.

Никто не хотел знать, что он замышляет. Нет. Все они ели и пили, болтали и смеялись. А он собрал их для того, чтобы сказать им, что скоро будет у них дело. И не какие-то сыроварни, стекла в окна и охоты с собаками, а настоящее дело, которым они занимались всю свою сознательную жизнь, и просит об этом деле сам архиепископ Ланна. Нет, ничего такого говорить ему теперь не хотелось.

В кавалера и в самого стала проникать эта теплота благодушия и мира, что исходила от всех этих людей. Особенно, когда он видел свою красавицу рядом с собой. Она стояла или сидела рядом, и обида за бросовый лен, что ему жаловал герцог, была уже не так остра. Она смеялась, прикрывая рот, чтобы не показывать отсутствие зуба, и желание пограбить, награбить денег утихало. И дорогущий замок, что прибавлял любому человеку небывало высокий статус, вроде как, не так уже и нужен, когда эта женщина невзначай касается его. Живут же другие без замков. Все его боевое настроение таяло. Он, конечно, еще спросил у Брюнхвальда:

— Карл, а как ваши люди, коли надобность будет, возьмутся за железо?

— За вас или для вас — непременно, — коротко ответил Брюнхвальд и снова продолжил свой глупый рассказ о том, как его жена прекрасно делает сыр.

— Рене, а как ваши люди? — спросил Волков.

— Очень плохо, — отвечал, чуть подумав, ротмистр, — рожь у них не взялась. Живут на молоке да кабанах, что бьет им Бертье. Вас благодарят за горох и просо, просят еще им купить. В общем, живут в безденежье.

— Обязательно куплю, — обещал Волков. — И проса, и бобов, и гороха, и муки. Так они готовы в случае надобности взяться за дело?

— Так, а что же им еще делать, не всем нравится глину копать да кирпичи с черепицей жечь.

— Не далее, как два дня тому назад, люди спрашивали меня, нет ли где поблизости какой войны, — вставил Бертье. — Думаю, что они бы не отказались от пары монет.

— Но разбегаться не думают, — добавил Рене.

— Нет, разбегаться не думают, — согласился его товарищ. — Просто деньги им нужны, а так им тут очень нравится.

Волков замолчал и больше не разговаривал за вечер, пил вино, но был трезв, слушал шутки и почти не смеялся. Он вдруг подумал, что просьба епископа не так уж и важна. Может быть, не так уж и важна! Может, ему лучше остаться тут, в этой убогой земле, в этом бедном доме, с этой красивой женщиной, которая когда-то была блудной девкой. Наплевать на архиепископа, на грабежи и деньги, на желание иметь замок. Авось, мужики и Еган его прокормят.

Он вдруг растерялся. Может, ему и вправду остаться тут жить, жить тихонько. Ведь, что не говори, жить тут можно, и люди все эти, что сидят за его столом, не так и плохи. Роха выглядел приличным человеком, говорил с женщинами вежливо и даже галантно, хотя пил за двоих.

Что ему было делать? Отправить Хилли и Вилли в Ланн вместе со всеми набранными людьми? На эти вопросы кавалер ответов не имел.

Он вышел всех проводить до ворот, все разошлись, в темноте с фонарем стоял только Сыч и Роха.

— Вижу, что ты им ничего еще не говорил, — произнес Игнасио.

— О чем? — спросил у него Волков.

— О деле, что ты задумал.

Роха, хоть и выпил много, а говорил как трезвый.

— О деле? О каком еще деле? — кавалер начинал немного раздражаться. Ему не нравилось, что Роха спрашивает о том, о чем он сам еще не принял решения.

— Для которого ты нас сюда привел, — говорил Скарафаджо, — я ж слышал, как ты спрашивал ротмистров о готовности их людей. Не просто так ты спрашивал.

— Я просто спросил, — сказал Волков.

— Ты никого и ничего не делал просто, — усмехнулся Роха. — Дури вон этих простаков ротмистров, а я-то тебя десять лет уже знаю. Еще с южных компаний.

Все это он говорил еще и при Сыче, который слышал весь их разговор.

— Прикусил бы ты язык, Скарафаджо, — зло сказал кавалер. — Болтаешь, как баба.

— Я нем, как могила. Только хотел бы знать, что мне делать?

— Я тебе все сказал, завтра займись постройкой бараков.

— Как прикажешь, Яро, как прикажешь.

— Господин мой, — в свете дверного проема стояла Брунхильда. — Господин мой, идите уже домой.

— Чего тебе неймется, Яро? Чего ты все ищешь, ведь у тебя все есть для счастья. И холопы, и баба, и деньги. А ты опять что-то затеваешь. Я бы на твоем месте…

— На моем месте?.. Займись бараками, дурак, — зло сказал Волков, повернулся и пошел на свет открытой двери.

Глава 3

Он поздно лег, да еще и долго любил Брунхильду, все никак не мог насладиться ею. А она сама еще вставала из кровати и голой ходила за водой, да все при свечах, как тут остановиться? В общем, встал он, когда пришел Еган, сел у очага и стал говорить с Брунхильдой, которая встала еще с петухами. Встал, когда услышал, как Еган жалуется:

— Корову задрали волки. За нее деньги плачены, мужик плачет, без молока детей волк оставил.

— Дай поспать господину, — шипит на него красавица. — Чего уж теперь плакать, чего господина будить, корову-то волк не вернет.

— У кого волк задрал корову? — встал с постели Волков.

— Ну, разбудил, дурень, — злилась Брунхильда.

— Господин, у мужика вашего, Михеля, — сразу стал объяснять ситуацию Еган, — вчера заблудилась корова, убежала от пастуха, сегодня мужики пошли искать — нашили в овраге погрызенную.

— За Бертье посылал? — морщился Волков, он пришел и сел за стол босой, только в нижней одежде.

— Нет, сначала вам решил доложить.

— Вот и дурень, шел бы к Бертье, чего господина всякой ерундой беспокоить, — бурчит Брунхильда, ставя на стол перед кавалером таз с теплой водой.

— Скажи Максимилиану, что бы к Бертье ехал, — говорит Волков. — Пусть тот сюда приедет, нужно это дело с волками закончить.

Еган ушел, а Брунхильда подошла к кавалеру сзади, обняла своими сильными руками, зашептала в ухо:

— Чуть не убили вы меня вчера, едва жива осталась. Так меня трясли, что у меня дух перехватывало. Думала, задохнусь.

Она поцеловала его в щеку, а он поцеловал ей руку. Пока мылся и завтракал, приехал Бертье, позвал двух своих людей из солдат, что были всегда с ним на охотах, стали готовить собак. Лай стоял на весь двор, собаки волновались, чуяли дело. Как кавалер закончил, так и поехали.

— Господи, хоть отдохнули бы, — говорила Брунхильда, стоя на пороге.

Но он ее только улыбался в ответ, даже не прикоснулся. На людях не нужно этого.

Волков, Бертье, Максимилиан и Еган верхом, псари пешие, Бертье и Максимилиан с арбалетами.

Ехали недолго, за Эшбахтом, на запад и вверх, потянулся длинный овраг, так вдоль него и поехали. И получаса не прошло, как Еган указал рукой на густые заросли барбариса под холмом:

— Кажись, там.

Так и было, там два мужика рубили топором то, что волки не догрызли, складывали мясо в мешки. Бертье с псарями сразу взялись за дело, псари с собаками полезли в кусты да в овраги, Бертье заехал на ближайший холм осмотреться. Мужики, завидев господина, бросили свое дело, кланялись.

— Чья? — коротко спросил кавалер.

— Моя, господин, — сказал тот, что был постарше.

— Я тебе корову дал, чтобы ты молоком детей своих подкормил, а ты прозевал ее. Угробил.

— Господин, — мужик перепугался, даже протянул руку к Егану. — Никак не я, вот и управляющий соврать не даст, я вчерась весь день канаву на болоте копал. Барщину тянул.

— Да не он это, — сказал Еган, — это пастух-олух корову потерял.

— Ты мне… — Волков обратился к мужику, пальцем на него указывая, — вырезку мне домой принеси, если волки ее не сгрызли.

— Не сгрызли, господин, вымя да требуху поели, мясо не трогали, — говорил мужик, кивая, — принесу вам, принесу.

— Еган.

— Да, господин.

— Коли мужик не виновен, дай ему денег, пусть новую корову себе купит.

— Ох, спасибо, господин, ох, спасибо, — оба мужика стали кланяться.

— В долг ему дай, — произнес кавалер с ухмылкой, — то, что им на дармовщину дается, они не берегут.

— Господин, так разве то мы? — сразу скисли мужики.

Он не слушал их, он говорил Егану:

— Сычу скажи, пусть пастуху плетей даст.

— Я и сам ему всыплю с удовольствием, — обещал Еган. — Не спущу дураку ущерба.

— Только не злобствуй, десяти плетей хватит.

— Ну, не злобствовать, так не злобствовать, хотя я бы больше ему дал. Уж больно не расторопны они тут, больно ленивы, спустя рукава все делают, без боязни.

— Не злобствуй, говорю, чтобы не свалился он потом в горячке.

— Как пожелаете.

— Кавалер, — крикнул один из псарей, тот, что залез в самую гущу кустов, — собачки, кажись, след берут.

— Так берут или тебе кажется? — в ответ кричал ему Бертье.

— Берут, берут, — отвечал псарь.

— Ну, пускай.

— Пускаю.

Собаки пошли резво, с задорным лаем, так, что псари едва за ними поспевали, да и Волков, Бертье и Максимилиан тоже, хотя были верхом. Собаки кидались и в овраги, и в кусты, а люди должны были обходить и объезжать препятствия.

От такой езды, то в овраг, то из него, когда все время нужно вставать в стременах, у кавалера вскоре заныла нога. Но что делать, просить собак бежать помедленнее? Или просить псарей придерживать. Нет, позориться перед более молодым Бертье и совсем юным Максимилианом он не желал, злился и на псарей, и на дурных собак, но терпел и ехал.

А собаки след держали крепко, кое-где они петляли, конечно, но не оттого, что теряли след, а от того, что волки бродили кругами. И вели их собаки на запад, шли южнее большого поля, которое кавалер отдал под пашни солдатам Бертье и Рене, отчего теперь это поле все называли солдатским. Они проехали все белые мазанки, в которых селились солдаты, и ехали все дальше на запад.

Тут пошли совсем крутые холмы и овраги им под стать, в такой заедешь — так не выедешь потом. Еще тяжелее стало Волкову. Уже второй час такой езды пошел, он был чернее тучи. Он был уже готов остановиться, до границ его владений оставалось всего ничего, как вдруг собаки престали лаять. Волков остановил коня и дух перевел, обрадовался, что, наконец, нагнали волков, а Бертье и говорит расстроенно:

— Неужто потеряли.

— След? — спрашивает кавалер.

— След, след, — говорит Бертье и кричит: — Клаус, Фольф, что там?

— Потеряли, — вместе отвечают ему псари.

Собаки кидаются все из стороны в сторону, нюхают, нюхают, убежали в кусты, вернулись тут же, одна из собак так просто взяла и легла. Мол, все, надоело. Нет следа. И остальные стали присаживаться. Сидят, языки высунули, дышат. Сразу тихо стало без их лая. А Волков молчал и думал, кого бы ему убить. Почти два часа пытки закончились вот так вот! Чертовы собаки, лучше бы вообще не брали следа.

А Максимилиан тем временем заехал на самый близкий холм и, оглядевшись с него, крикнул:

— Кавалер, тут тропинка на север ведет.

Волкову страшно не хотелось ему отвечать, ему хотелось раздавить чье-нибудь горло, но не отвечать было бы невежливо:

— Эта тропинка ведет к дому монаха, здешнего отшельника, святого человека.

— Кавалер, а можно мне к нему съездить? — кричал Максимилиан с горы. — Все равно пока никуда не едем.

— Верно, — вдруг поддержал юношу Гаэтан Бертье. — Если он тут живет, может, знает, где у этих зверей тут лежбища. Давайте съездим, кавалер.

Волков ему не ответил, развернул коня на север, дал шпоры и поехал к дому монаха. Бертье тоже повернул коня. Псари и собаки пошли за ними. Это был никак не дом, так, лачуга из орешника, обмазанного глиной. Окон нет, только глиняная труба дымохода.

— Теплая еще, — сказал один из псарей, потрогав трубу, что выходила из стены.

— На солнце нагрелась, — ответил ему другой.

Максимилиан спрыгнул с лошади подошел к двери.

— Замок. Нет его дома.

Волков и так это понял, он сразу приметил крепкий, но ржавый замок на дверях. Нужно было уезжать, нога продолжала болеть.

Собаки, почуяв отдых, развалились на земле. А Максимилиан пошел вокруг дома. Волков ждал и уже думал, что выскажет юноше что-нибудь с раздражением, но тот вышел с другой стороны дома и сказал:

— А за домом еще одна тропа, в кусты ведет.

Бертье сразу поехал за дом монаха, псари пошли за ним, а Волкову страшно не хотелось туда ехать, он хотел слезть с лошади и посидеть хоть на камне, только чтобы выпрямить ногу.

Но не пришлось, уже вскоре прибежал один из псарей и сказал ему:

— Господин, ротмистр просит вас туда.

— Что там еще? — хмуро смотрел на него кавалер.

— Там кладбище, господин.

В двадцати шагах от лачуги монаха, за густыми и колючими кустами шиповника и вправду было кладбище. Маленькое, с самодельной и низкой оградой из камней. С деревянными крестами и простыми камнями на могилах.

— Двенадцать душ тут упокоено, — сказал Бертье.

Волков, наконец, слез с коня. Его чуть не перекосило от боли, пришлось даже замереть и постоять, пока боль не утихла. Потом он все-таки пошел, тяжело припадая на левую ногу, зашел на кладбище. Кресты из палок, могильные камни — просто камни с нацарапанными на них крестами. В углу у ограды старая деревянная лопата. На могилах никаких надписей, все могилы, коме одной, старые. Лишь на одной, той, что ближе всех к выходу, холмик не сравнялся с землей. Волков подошел к лопате, взял ее, сел на ограду из камней, вытянул ногу и стал рассматривать лопату.



— Интересно, кого он тут хоронил? — спросил Бертье.

— Бедолаг каких-то, — ответил ему один из псарей.

Ничего в лопате необычного не было, простая деревянная мужицкая лопата, старая только.

— Бродяг, что волки задрали, — отвечал ему второй псарь.

Волков поднял лопату, указал ее на самую свежую могилу и сказал:

— Мелковата могила для бродяги.

— Иди ты! — восхитился один из псарей и тут же осекся, уж больно грубо отреагировал на слова кавалера. — То есть, и вправду могила-то махонькая.

— Да, — сказал Бертье, — так и есть, ребенка там похоронил.

Максимилиан ничего не сказал, он пошарил по ближайшим кустам, но ничего не нашел там, боль в ноге у кавалера улеглась, но не до конца, ехать было можно, он поставил лопату на место и сел на коня. Они поехали в Эшбахт. Ну, не ждать же монаха тут до ночи.

Глава 4

Приехал домой, еле слез с лошади, еле дошел до лавки и сел за стол.

Не успела еще служанка Мария ему на стол хлеб поставить, как прибежал мальчишка со двора, брат Марии, и сказал, что его посыльный спрашивает.

— Проси, — сказал Волков, думая, кого еще принесло.

Он сидел, щипал хлеб, как вошел молодец в хорошем платье цвета графа.

— От графа письмо господину Эшбахту. И письмо госпоже девице Фолькоф.

Волков жестом позвал его к себе, мол, я Эшбахт, давай сюда письмо. Тот сразу письмо ему вручил. А тут и Брунхильда говорит:

— Я та госпожа, что ты ищешь, я девица Фолькоф. Давай письмо. От кого мне оно?

— От его сиятельства графа фон Малена, госпожа, — сказал официальным тоном гонец.

— Будешь ли ждать ответ? — спросил Волков, а сам с удивлением поглядывал на Брунхильду, как та раскрасневшись и волнуясь, ломает сургуч на бумаге.

— Ждать бумагу не велено, велено дождаться от вас слов.

Волков все еще поглядывая на красавицу, стал читать письмо от графа. Граф писал:

Друг сердца моего, милый Эшбахт, к четвергу, как я вам и говорил ранее, у меня в поместье Млендорф, как и во многие годы прошлые, будет рыцарский турнир, а после ужины и балы, так два дня. На тех турнирах будут все господа графства нашего, и вас там быть прошу. И прошу вас быть там конно, людно, оружно. Со всем вашим копьем, со всеми вашими рыцарями, со всеми вашими послуживцами, с кашеварами, посошной ратью и с вашим обозом. При всем доспехе и при всем железе, при барабанах и трубах. Так как к турниру прибудет сам первый маршал Его Высочества фон Дерилинг со своими гауптманами, чтобы произвести смотр ленного рыцарства нашего графства. Жду вас во всей красе вашей.

«Еще и обжиться не дали, а уже ждут мня на смотр, да еще во все красе, не ровен час, как и на войну потянут», — думал Волков, бросая письмо на стол, и сказал посыльному:

— Скажи графу, что непременно буду, — чуть подумал и добавил: — Буду во всей красе.

Посыльный поклонился, хотел уйти.

— Мария, — крикнул Волков, — дай человеку пива и сыра с хлебом.

Служанка быстро стал исполнять приказание, а Брунхильда дочитывала письмо от графа, улыбалась. Кавалер протянул к ней руку и произнес:

— Дай-ка, погляжу, что он тебе там пишет.

— Зачем же вам смотреть, — вдруг нагло заявила красавица. — То мне письмо, а не вам, я ваши не смотрю, так и вы мои не смотрите.

От неожиданности, от дерзости такой он даже рот открыл, был так этим ответом обескуражен, что, увидав его лицо, служанка, которая наливала пиво гонцу, прысну со смеху. Служака! Над ним смеялась! Он бы кулаком по столу дал, заорал бы на эту девку дерзкую, да нельзя при посыльном, этот обязательно расскажет графу. А Брунхильда с улыбочкой наглой сложила письмо и спрятала его себе в рукав платья.

— Дура, — тихо сказал кавалер.

Когда посыльный уехал, он сидел за столом и молча ел, Брунхильда пыталась с ним говорить, но он ей не отвечал. Все не мог успокоиться. Как вспоминал смех служанки, так его передергивало от обиды. Так и хотелось встать и натаскать ее за космы.

Еще до обеда он послал Максимилиана собрать господ офицеров.

Первым пришел Роха, за ним приехал все остальные. Как все собрались, так он и начал. Для начала прочел всем письмо графа, а потом спросил:

— Найдутся среди ваших людей охотники сходить со мной на смотр? Прокорм за мой счет еще и по десять крейцеров за день жалования.

— Ну, смотр — не война, все согласятся, — сказал Рене.

— Еще и обрадуются, — добавил Бертье.

— Из моих людей будет столько, сколь вам потребно, — сказал Брюнхвальд.

— А из моих, так все будут рады хоть какой-нибудь деньге, — засмеялся Роха.

— Тогда подготовьте по двадцать человек лучших, и с сержантами. И чтобы доспех начищен и оружие сверкало.

— Все лучшие будут с вами, — заверил Брюнхвальд.

— Мы подготовим людей, — сказал Рене.

Они стали расходиться, кавалер вышел их проводить, и на глаза ему вдруг попались Максимилиан с Сычом. Они сидели у забора и зубоскалили, смеялись над чем-то.

Он поманил их к себе.

— Да, экселенц, — сразу откликнулся Сыч.

И Максимилиан тоже подошел.

— Максимилиан, завтра покажи Сычу лачугу монаха, а ты, Фриц, сходи за лачугу, посмотри кладбище за ней, может, монаха встретишь, поговори с ним. Спроси, кого он там хоронит и что думает про волков.

— Да, кавалер, — сказал Максимилиан.

— Но не тяните, потом возвращайтесь и подготовьтесь к смотру. Мы едем к графу. Вы, Максимилиан, поедете моим знаменосцем. А ты, Сыч, поедешь оруженосцем, одежду выстирать, помыться побриться, коней вычистить. Нас будет первый маршал герцога смотреть. В общем, дел много.

— Не волнуйтесь, экселенц, все успеем, — заверил Сыч.

— Да, кавалер, — сказал Максимилиан.

Это хорошо, что в Эвельрате он купил людишкам Рохи хоть какую-то одежду, не иначе, как чувствовал. Теперь хоть два десятка этих людей можно было одеть и обуть так, что за них стыдно не было.

Отобрали из них два десятка лучших, самых высоких и тех, что не шибко тощи. Шлемы, стеганки, войлочные куртки им раздали, выдали чулки и башмаки, раздали мушкеты, построили в два ряда.

Хилли и Вилли сержантами в начало строя стали. Так они и вовсе в доспехе начищенном красавцы. И Роха с ними со всеми ротмистром. Бородища черная, платье потрепано, нога деревянная, сам на добром коне, прямо как из похода. На вид, так бывалый офицер, отец солдата, да и только. Поглядел на них Волков и подумал, что, может, не так уж все плохи они. На вид, конечно, какими в деле они будут — так то одному Богу известно.

Бертье и Рене привели своих сорок человек с двумя сержантами. Тоже все как на подбор, тоже ни в чем упрекнуть. Да еще два барабанщика с ними были. Вот это было действительно хорошо. Пусть даже и не большие мастера были барабанщики, но уж походный шаг выбивать умели, а больше от них пока и не требовалось.

Последними в Эшбахт пришли люди Брюнхвальда. Вот уж кто хорош был, так это они. Доспех они еще сразу после Ференбурга брали, у людей Пруфа за бесценок покупали то, что те в арсенале города захватили. Десяток был в полном доспехе, а второй десяток в доспехе на три четверти. Половина при алебардах, алебарды не из простого железа, кованые, каленые, начищенные, на солнце сверкают. Остальные при копьях, клевцах и секирах. Отличные солдаты, настоящие доппельзольдеры[4].

Все они построились вдоль дороги, красавцы стоят такие, что бабы и дети прибежали смотреть. Волков ехал вдоль строя, рассматривая их. И сердце у него замирало. Замирало, когда он видел лица и глаза этих людей, что смотрели на него. Смотрели с верой, смотрели с готовностью. Замирало от того его сердце, что уверен он был, что если скажет он им: «Пойдемте на реку купчишек грабить», так те и пойдут. Скажет им: «Пойдем на тот берег грабить горскую сволочь», так тоже не откажутся. Они готовы, а многие так и ждут, что он позовет. А он сам еще не знал, что делать будет. Полночи вчера не спал, вспоминал слова архиепископа и, как ни странно, Рохи, по прозвищу Скарафаджо.

Архиепископ говорил ему: «Иди и возьми себе все, что хочешь, а я буду щитом твоим и убежищем». А пьяница и храбрец Роха говорил: «Какого черта тебе еще нужно, все у тебя есть, живи и радуйся. Отчего тебе все мало?»

И вот ехал он пред этими людьми, что не раз смотрели в глаза смерти и решить не мог: жить с тем, что есть, или мало ему всего этого? Мало холопов, мало хорошей земли, мало Брунхильды? Оттого и замирало сердце, что никак он не мог ответить на этот вопрос.

Так доехал он до конца строя и понял, что ему есть, с чем показаться на смотре. Может, и рыцарей у него нет, но уж никто не упрекнет его в том, что он никчемен, раз восемьдесят таких молодцов может привести с собой.

Но так и не решил, что делать дальше, эти мысли ему не давали покоя. И от них он становился еще злее, чем обычно.

А вот Брунхильда была в прекрасном расположении духа. Она пела, не преставая, и готовилась. То и дело делала танцевальные па, вспоминая недавно разученные танцы. Она крахмалила кружева, гладила платья, указывала Марии, как правильно штопать чулки, чтобы швов не было видно, сама стирала нижние юбки, так как была недовольна тем, как Мария это делала. Она готовилась к балам, к обедам и к веселью. К танцам и вниманию мужчин.

Других мужчин.

Потом Мария стала таскать воду в большую деревянную ванну, госпожа собиралась еще и мыться, ведь господам негоже быть в грязи, не холопы же. Ну, хоть к этому ее приучил Волков.

Он смотрел на все ее приготовления без всякого удовольствия. И едко ухмылялся едва заметно, представляя, как скажет ей, что не возьмет к графу. Его так и подмывало, сказать ей об этом. Но он так не и не сделал этого. Он все равно не смог бы ей в этом отказать.

Да и вообще, он давно уже понял, что мало в чем может отказать этой женщине, хотя временами, кажется, терпеть ее не мог.

Сыч и Максимилиан приехали после обеда.

— Ну? — спросил Волков, пригласив их за стол.

Сыч так сразу схватил хлеб, грязной рукой потянулся за куском сыра, что утром привез Волкову Брюнхвальд со своей сыроварни.

Волков оттолкнул его руку от большой тарелки, в которой лежал сыр, нарезанный крупными кусками:

— Говори.

— А что тут говорить, — произнес Фриц Ламме. — Ну, были мы у монаха, ну, видел я кладбище. В последней могиле ребенок похоронен.

Он опять потянулся к тарелке с сыром и продолжал:

— Места там жуткие, дичь, глушь, как он один там живет, я бы там ночью рехнулся бы со страха.

— А он там точно живет? — спросил Волков.

— Живет, живет, — говорил Сыч, кусая сыр как яблоко. — О, а ничего баба Брюнхвальда сыр-то делает, соленый. Я люблю, когда соленый. Иной сыр возьмешь, особо тот, что господа едят, так он никакой, что ешь его, что нет, так… Только брюхо набить, и то без всякого удовольствия.

— Вы видели монаха? — спросил кавалер у Максимилиана.

— Нет, опять дверь была заперта, — отвечал юноша. — Только вот Сыч сказал, что он ночью там был.

— Откуда знаешь? — Волков опять глянул на Сыча, который очень охотно и с большим чувством ел сыр.

— Золу он выбрасывал, и выбрасывал ее после росы, — говорил тот. — Как уже солнце встало, иначе бы ее росой смыло.

— А что с могилой маленькой?

— Могила как могила, малехонькая, детская. А что там с ней не так? — удивлялся Сыч.

— Я думал, ты мне скажешь.

— Нет, про могилу нечего мне сказать.

— Нужно узнать, кто там похоронен. Поездить по окрестным деревням. Спросить, не пропадали ли дети недавно.

— Это можно, — сразу согласился Сыч, — только зачем?

— Узнаем, кто там.

— Ну, узнаем, и что? — говорил Фриц Ламме лениво.

Он своим этим тоном безразличия начинал раздражать Волкова.

Кавалер смотрел на него уже недружелюбно.

— Ты узнай, болван, что за ребенок там похоронен.

— Узнаю, экселенц.

— Да узнай, когда он пропал. Потом спросим у монаха, где он его нашел.

— Так там про каждого похороненного у монаха надобно спросить.

Уж больно их там много. Только вот сыскать его сначала надо.

— Надо. Найти и поговорить с ним было бы неплохо, — задумчиво произнес Волков. — Значит, вы там ничего не выяснили?

— Ничего, экселенц, — отвечал Сыч Волкову, а сам опять смотрел на тарелку с сыром. — А вот кое-какая мысль интересная у меня появилась.

И Волков и Максимилиан с интересом уставились на Сыча. Волков спросил:

— Говори, что за мысль?

— Монах, вроде как, беден, я в щелочку над дверью поглядел, так там нищета. Чашка кривая из глины да ложка деревянная.

— Ну, так и есть, я беднее монаха не видал, — сказал кавалер. — Говорят, он святой человек.

— Вот то-то и оно же! — ухмылялся Сыч. Он даже пальцем погрозил кому-то. — То-то и оно!

— Да не тяни ты!

— Монах, святой человек, сам беднее церковной крысы, а лачугу свою, зачем-то запирает. От кого, зачем? Что он там ховает?

— Может, деньги у него там, — предположил Максимилиан. — Или думаешь, что нет у монаха денег?

— У монаха? У святого, к которому, как говорят, со всей округи люди ходят? Думаю — есть, думаю серебришко у него водится. Людишки таким святым и последнее при нужде принесут.

— Ну, так он и запирает деньги в доме, — говорит юноша.

— И ты бы, что ли, так сделал? — скалится Сыч.

— Ну, а как? — спрашивает Максимилиан.

— А как? — передразнивает его Фриц Ламме и смеется. — Эх, ты, дурень, это от молодости у тебя.

— А как бы ты сделал? — с обидой спрашивает Максимилиан.

— А я бы, — сразу становится серьезным Сыч, — закопал бы их где-нибудь у кладбищенской оградки. Но уж никак не в лачуге.

— Ладно, это понятно, а что запирает монах в своем доме? — спросил Волков. — Что прячет?

— Ну, кабы знать, экселенц, кабы знать, — разводил руками Сыч. — Думаю монаха подловить да напроситься к нему в гости. Вдруг пустит. А как по-другому?

— А так, — сказал Волков спокойно, — как время будет, так поеду туда и дверь ту выбью вместе с замком. Лачуга его на моей земле, если я хочу узнать, что он там прячет — так узнаю.

— О! — тут же согласился Сыч и потянулся за вторым куском сыра. — Можно, конечно, и так. Тоже хороший способ.

— Ладно, быстро ешьте и приводите одежду в порядок, завтра на смотр поедем, что бы были красавцами у меня.

— А когда по-другому было? — ухмылялся Сыч.

— Красавцами, я сказал! — рявкнул Волков. — И что бы кони были чищены!

Сыч и Максимилиан тут же вылези из-за стола, пошли на двор.

Знали оба, что, когда так говорит кавалер, лучше быть от него подальше.

Глава 5

Мелендорф, как и в прошлое посещение, произвел на Волкова впечатление. Дороги, мосты, мельницы, мужицкие дома — все было исправное, добротное, крепкое. Но на подъезде к замку все менялось. То тут, то там, вдоль дороги разбиты были палатки, настоящие военные палатки. То тут, то там паслись кони, обозные телеги стояли под деревьями в теньке, их с мужицкими не спутаешь, оси железные, сами большие. В телегах военный люд спит, только ноги свисают. У палаток оружие, и глазастые мужи при нем, с проезжих глаз не сводят. И чем ближе к замку, тем больше всякого такого. И главное — шатры стали появляться. Шатры красивые, с гербами и флагами рядом. Тут же у шатров коновязи, а там и кони, что по сто талеров и больше. Их конюхи чистят, начищают до блеска, начищают так, что бока этих больших и дорогих животных на солнце чуть не сверкают.

У Волкова у самого пара отличных коней имеется. Но тут такие попадаются, что и ему не по карману. Настоящие турнирные дэстрие[5]. Такие, что среднему человеку, мужчине, макушкой с их холкой не сравниться. Кони выше будут.

А впереди уже шумит многолюдно арена. До нее еще ехать и ехать, а людской гомон уже тут слышен. Арена из крепкого дерева, вся во флагах, вся в драпировках. И те драпировки все в цветах фамилии Маленов да в гербах их. Тут и гербы графа, и гербы самого герцога, их не меньше. Да, видно, богат граф. Одной материи сколько потратил, а дерева на арену сколько ушло. Волков даже считать не стал. А ему так хорошее дерево было нужно. В его-то земле леса совсем не было.

Трубы зазвенели, и снова до кавалера донесся шум большой толпы.

И тут два всадника, что были у дороги, сидели в седлах да болтали непринужденно, увидали Волкова и его людей и поехали к нему.

Оба опять же в цветах графа.

— Господин, ваши ли это добрые люди, те, что следуют за вами?

— Мои, — сказал Волков. — А кто вы, господа?

— Мы помощники распорядителя турнира. И просим вас и ваших людей стать на том поле, — одни из них указал ему рукой на свободный участок вытоптанного поля. — И ждать распоряжений. А мы сейчас же доложим о вас графу и распорядителю, как о вас сказать?

— Скажите, что прибыл Эшбахт со своими людьми. Меня просил граф привести своих людей.

— Да-да, на турнир прибыл сам первый маршал, он уже тут, сразу после турнира начнется смотр.

Они откланялись, а Волков указал ехавшему за ним Брюнхвальду, куда тому направлять свих людей на постой.

— Туда, Карл, вон наше место.

За людьми Брюнхвальда шли и все остальные, туда же сворачивали и обозные телеги. И телега, в которой ехала Брунхильда. И она была не рада, что ее везут не в замок, а на пыльное поле, на котором какие-то лошади съели уже всю траву.

Для любого военного лагеря это было обычным делом. Каждый офицер знал то место, которое ему и его отряду отводят командиры. Командирам лучше знать, где кому ставить палатки.

Но вот красавица об этих военных правилах знать ничего не хотела.

— Господин мой, — кричала она Волкову с явным раздражением, — отчего же мне не в замок ехать, а на пыль эту? Словно я баба деревенская, что на ярмарку тетка привезла. Я в замок хочу, меня граф ждет.

— Нет графа в замке, не ждет он вас, — так же с раздражением отвечал кавалер, — на ристалище он, поединки смотрит, а после будет сморить местное рыцарство вместе с маршалом, так что пока тут со мной посидите.

— В пылище этой? — с еще большим раздражением кричал ему красавица.

— В пылище этой, — так же зло говорил он ей.

— Я уж лучше в замок поеду, там подожду, — не сдавалась Брунхильда.

— Будьте тут! — заорал он так, что соседи по полю его, кажется, услыхали.

Зла на эту упрямую бабу у него иногда не хватало. Своевольна и упряма неимоверно.

Поехал она, конечно, туда, куда он хотел, но при том корчила:

— Спасибо вам, братец, как раз я кружево крахмалила под пыль такую.

И все это перед людьми, перед солдатами и слугами. Она просто унижала его своей дерзостью, никто не осмеливался так говорить с ним, кроме этой спесивой и своенравной бабенки. И ладно бы была из старой какой фамилии, из той фамилии, чьи предки Гроб Господень освобождали, а то ведь из харчевни, из хлева выползла и осмеливается ему дерзить при всех.

Он ничего не сказал ей в ответ, только глядел на нее зло.

Солдаты Рене поставили ему его прекрасный шатер. Тот самый, что он захватил в Ференбурге. Шатер этот был настолько богат, что затмил все шатры, что были разбросаны вдоль дороги. Он был велик, высок и вызывающе богат. Сколько на него ушло крепкой красной материи, с алым бархатом да с вышитыми гербами Левенбахов…

Кавалер был доволен шатром, он даже престал злиться на свою женщину, как ему поставили шатер. Он отошел на десяток шагов к дороге. Да, шатер с дороги должно быть отлично видно.

— Сыч, Максимилиан, поставьте пред шатром мой штандарт, тот, что подарил мне архиепископ. И не дай вам Бог, если его ветром повалит, пусть даже ураган будет, — сказал он и добавил: — А потом помогите мне надеть доспех.

В землю вкопали крепкий кол и уже к нему накрепко привязали его штандарт. Легкий летний ветерок едва мог колебать тяжелое бело-голубое полотнище с черным вороном.

А под стягом, стараясь попасть в тенек, Брунхильда поставила легкое раскладное кресло, что привезла с собой, а солдаты Брюнхвальда тут же сколотили ей стол из досок, за которые Волкову пришлось платить в три дорога пронырливому купчишке, который сновал между шатрами приехавших господ и делал неплохие деньги на всякой такой ерунде.

Служанка Мария, без которой госпожа уже не могла обходиться, тут же покрыла этот стол простой материей и поставила на него кувшин с вином. Злая Брунхильда села за стол и сидела там, попивая вино. Пила и ждала возможности еще нагрубить кавалеру.

Сам же Волков зашел в шатер. За ним Сыч и Максимилиан внесли дорогой красивый ящик с дорогими и красивыми доспехами.

Достали их и стали облачать кавалера.

Брунхильда пила вино и была в дурном расположении духа. Так и дальше было бы, не остановись у дороги четыре всадника. То были молодые господа, по коням и одежде сразу было видно, что это люди из хороших семей, все они были юны, старшему едва ли было восемнадцать.

Именно он спешился и, подойдя к красавице, низко поклонился и спросил с максимальной учтивостью:

— Дозволено ли будет мне и моим друзьям поприветствовать столь прекрасную госпожу?

Она посмотрела на красивого юношу поверх стакана и сказала не без высокомерия, присущего красивым женщинам:

— Дозволяю, приветствуйте.

— А не будет ваш муж, или батюшка, или брат против, если я и мои друзья поговорят с вами? — все так же вежливо говорил молодой человек, снова кланяясь.

— Батюшки у меня нет, — сказала красавица и после прибавила голоса, чтобы и в шатре ее было слышно. — Мужа у меня тоже нет, а если братцу моему что не по нраву будет, так ничего — потерпит. Говорите, добрый господин, что вы хотели?

Все остальные господа тоже спешились, один остался при конях, а двое других присоединились к разговору.

Сначала они все представились, но Брунхильда запомнила лишь имя первого заговорившего с ней — фон Литтен.

— Госпожа, не соблаговолите назвать ваше имя, — начал он вести разговор на правах старшего изо всех.

— Имя мое Фолькоф. Девица Брунхильда Фолькоф, а братец мой Иероним Фолькоф — владетель Эшбахта.

— Ах, вот как! — юные господа переглянулись.

И один из них продолжил:

— А почему же тогда вы поставили шатер с фамильными гербами Ливенбахов?

— Да, — поддержал его другой, — все интересуются, где же вы взяли этот шатер?

— Почем мне знать, — Брунхильда пожала плечами. — У моего братца много всяких вещей, что были когда-то не его.

— Он их покупает? — осторожно поинтересовался самый юный из господ.

— Вот уж нет, — засмеялась красавица, чем очень обрадовала юных господ, им по нраву пришелся ее смех. — Не большой он любитель покупать, он все больше отнимает.

— Так шатер он тоже отнял? — с сомнением спросил фон Литтен.

— Уж точно не купил, — продолжала смеяться Брунхильда. — Убить кого-нибудь да отнять — это он мастер…

Она не успела договорить, полог шатра отлетел в сторону и из него вышел Волков, а за ним Сыч и Максимилиан. Кавалер был облачен в тот прекрасный доспех, что подарил ему архиепископ. Только шлема он не надевал.

— Господа, я фон Эшбахт, чем могу помочь? — начал он без особой любезности.

Юные господа все представились ему. Они раскланялись, и фон Литтен произнес:

— Господин Эшбахт, ваш шатер взывает много вопросов у окружающих. Вот мы и решили узнать о нем. И госпожа Брунхильда милостиво соизволила нам рассказать про него.

Волков был весьма недоволен всем этим, он взглянул быстро на красавицу и спросил у юноши:

— Госпожа Брунхильда по женскому слабоумию села на солнце вино пить. Много ли умного она могла вам сказать?

— Мы просто хотели узнать, не из Ливенбахов ли вы? Странно было бы видеть многолетних врагов нашего герцога в нашем графстве.

— Нет, я Фолькоф, а шатер я взял в бою.

— В бою? Неужели кто-то из Ливенбахов сбежал, бросив свой шатер? — удивился один из молодых людей. — Ливенбахи бахвалятся своей храбростью.

— Никуда он не сбежал, — холодно произнес кавалер, — я убил его.

— Убили? — вот тут молодые господа уже точно ему не верили.

Они приглядывались и, кажется, улыбались теми улыбками, которыми вежливые люди маскирую свое недоверие.

— И как же вы его убили? В поединке? Копьем?

— Его убил мой стрелок, пуля попала Ливенбаху в открытое забрало, стрелок, кстати, здесь со мной. А через пару дней я разгромил отряд Ливенбаха, часть людей убил, часть взял в плен. И сам видел труп Ливенбаха. Я взял еще его знамена и его обоз.

— А где это случилось?

— В Ференбурге, еще во время чумы, когда весь город был завален мертвецами, а Ливенбах грабил его.

Он говорил так твердо и убедительно, что у юношей, кажется, не осталось сомнений.

А вот прекрасная девица Фолькоф так и сидела со стаканом в руке и закатывала глаза, удивляясь и восхищаясь тем, как кавалер мастерски хвастается. Она то и дело фыркала или хмыкала так по-женски ненавязчиво, привлекая к себе внимание юных господ.

— Здесь помимо стрелка где-то ходит и ротмистр Брюнхвальд, — продолжал Волков, — он там тоже был в то время.

— А доспех вам не от Ливенбаха достался? — поинтересовался один из юношей.

— Нет, — отвечал кавалер, — это награда от архиепископа Ланна за деяния во славу Матери нашей, Святой Церкви.

— И меч тоже от архиепископа?

— Этот мечом меня наградил старый герцог де Приньи после сражения у озера Боло.

Больше вопросов у юных господ не нашлось, и тогда фон Литтен сказал:

— А не соблаговолите ли вы быть с госпожой Брунхильдой к нашему шатру на ужин?

— Не соблаговолят они, — бесцеремонно влезла в разговор мужчин красавица, — они приглашены на ужин и бал во дворец графа.

— Как прекрасно, — воскликнул один из юношей, — мы и забыли про бал, значит, прекрасная Брунхильда будет на балу?

— А танцы вы уже расписали? — робко спросил самый юный из господ, который до сих пор все больше молчал.

— Расписали? Это как? — не поняла девушка.

— Кто те счастливцы, что будут танцевать с вами? Есть ли господа, которым вы отдали свои танцы? Кто танцует с вами первый? — робко продолжал юноша.

Волков смотрел на этого сопляка и чуть не морщился, так ему было это противно, а вот Брунхильда так прямо и расцветала от внимания молодых людей.

— Нет, никому я свои танцы не обещала, — сказал она.

Тут же фон Литтен подошел к ней, поклонился и сказал:

— Могу ли я надеяться, что вы окажите мне милость и будете танцевать свой первый танец со мной?

— Хорошо, — чуть покраснев, отвечала красавица.

И тут же второй, тот, что был робок, попросил второй танец у нее, и третий юноша тоже просил танец. И она всем обещала, после чего они стали целовать ей руку, и Волков всем своим видом показывал, как это все ему не нравится, хоть он и молчит.

Кавалер уже думал, как побыстрее от них избавиться, но так, что бы это не выглядело невежливым, как тут приехали помощники распорядителя, и один из них сказал:

— Господин Эшбахт, турнир на сегодня закончился, остальные выезды будут уже завтра, а сейчас распорядитель просит вас с вашими людьми идти к арене, маршал и граф будут смотреть всех там. Дайте знать, как будете готовы.

— Я и мои люди готовы, мы идем немедля.

Глава 6

Он думал, как ему лучше: выехать, надев на прекрасные доспехи фальтрок, или показать их во всей красе. Но решил, что скромность будет ему крашением, а доспех и так будет виден в виде поручей, перчаток и наголенников. Тем более что фальтрок, этот бело-голубой халат из великолепного шелка, и сам был весьма неплох.

Только шлем он надевать не стал. Шлем и отличную его секиру вез за ним Сыч.

Люди его построились, все понимали важность момента, офицеры короткими окриками выравнивали строй. Сначала Брюнхвальд и его великолепные люди, настоящие доппельзольднеры. Затем люди Рене и Бертье, которые были тоже неплохи, а уже последними стояли люди Рохи.

Может, и неказисты на первый взгляд, но каждый при отличном мушкете. Все офицеры в бело-голубых шарфах, сержанты с бело-голубыми бандами на левой руке. Барабанщики тоже. А первым стоял Максимилиан с роскошным бело-голубым знаменем, на котором черный ворон сжимал в когтистых лапах факел.

«Долго ли придется ждать?» — только подумал Волков, как из ворот арены быстро вышел распорядитель и громко крикнул:

— Ступайте! Ваше время.

Стал призывно махать руками, зазывая кавалера на арену.

Кавалер на мгновение задумался, понял было руку, чтобы дать команду, но это было бы неправильным действием. Люди сзади его бы не увидали. Но вот Брюнхвальд знал, что делать:

— Барабанщики! — заорал он. — Походный шаг бить!

Быстрая барабанная дробь и…

Бум-м… Бум-м… Бум, бу-рум, бум, бум, бум…

Максимилиан тронул коня, Волков поехал за ним, оборачиваясь и видя, как колыхнулись ряды его людей, как поднял руку Брюнхвальд, а за ним и Рене, и люди пошли.

Максимилиан молодец, кираса сияла, голова повернута к трибунам, подбородок поднят. Весь вид мальчишки говорил о том, что он горд быть знаменосцем. Волков тоже повернул лицо к главной трибуне. А там дамы, дамы, дамы — все прекрасны, нарядны, все в парче, перьях и золоте. Все на него смотрят, все ему улыбаются благосклонно. Он тоже отвечает им улыбкой. Господа, конечно, там тоже есть, но он их не замечает, пока не доезжает до середины трибуны. Там, в задрапированной ложе с балдахином от солнца, сидят важные люди. Там и граф с семьей, и важные господа в золотых цепях, не иначе, как маршал и гауптманы. И старый Епископ Маленский. А рядом с креслом его два монаха, один незнакомый, а один… Волков на секунду опешил даже. По левую руку от кресла епископа стоял пройдоха брат Семион и улыбался ему. Ручкой ему помахивал.

Впрочем, все ему улыбались благосклонно. И граф, и епископ, и, кажется, маршал. Он свернул к трибуне, остановил коня перед ложей и поклонился.

Один из людей графа тут же подошел к перилам и крикнул ему:

— Кавалер, как проведете своих людей, так приходите сюда, граф и маршал будут ждать вас.

— Непременно, — обещал Волков.

Он поехал и встал на свое место. В конце арены Максимилиан развернулся и поехал по другую строну барьера, у другой трибуны.

Там люд был попроще, но и приветствовали они Волков и его людей намного радостней.

Его люди отлично прошли, все без исключения, даже стрелки были молодцами. Роха, Хилли и Вилли все делали правильно. Никто не отстал и не зазевался.

Когда они выходили с арены, туда готовился войти не кто иной, как барон фон Фезенклевер со своим рыцарским выездом. Признаться, два десятка всадников в хорошей броне и на хороших лошадях в шелках и в перьях произвели на Волкова впечатление.

Барон и Волков раскланялись, улыбались друг другу, все-таки соседи.

Волков отправил всех обратно в лагерь, только Максимилиана и Сыча оставил с собой. Когда он готов был уже повернуть и ехать к стойлам за ареной, чтобы там спешиться, его окликнул Брюнхвальд:

— Кавалер, вы уделите мне минуту вашего времени?

— Да, друг мой, что вы хотели? — остановил коня Волков.

— Я взял сыра с собой, — начал ротмистр.

— Я видел, вы взяли целый воз хороших сыров. Понять не мог, зачем.

— То для графа, отвезу этот сыр к его двору. В подарок.

— Это разумно, Карл, это разумно.

— Но я хотел бы, чтобы вы с ним поговорили обо мне, — продолжал Брюнхвальд, заметно смущаясь, видно, что этот разговор старому солдату давался нелегко. — Понимаете, ездил я в Мален недавно.

— Так, и что?

— Хотел выкупить или арендовать себе место на рынке, поставить туда сына для торговли сыром. Так мне отсоветовали.

— Отчего же и кто вам отсоветовал?

— Отсоветовал мне старший городской советник, сказал, что пока не урегулирую вопрос с гильдией молочников и сыроваров, лучше мне деньги на аренду не тратить.

— Ясно, гильдия не дозволит вам торговать в стенах города, пока вы не станете членом гильдии.

— Именно.

— Вы, конечно, пошли в гильдию.

— Пошел.

Брюнхвальд невесело вздохнул.

— И сколько они запросили?

— Даже говорить о том не хочу.

— Сколько? — настоял Волков.

— Восемьсот двадцать талеров земли Ребенрее за вступление и еще годовой взнос, про него я и спрашивать не стал, — произнес с очередным вздохом ротмистр. — Вот я и подумал, не могли бы поговорить с графом по моему делу.

— Я обязательно поговорю по вашему делу с графом, только сразу скажу, что это вряд ли поможет, Карл.

— Я буду вам очень признателен, кавалер, — сказал ротмистр.

— Но после этого разговора мы будем знать, что делать дальше.

На том они и расстались.

В стойлах за ареной он оставил коней и Сыча, а Максимилиана взял с собой и пошел с ним наверх, в графскую ложу.

Там его сразу отвели к графу и маршалу, он им кланялся, и они были с ним любезны. А маршал, грузный и седой человек с золотой цепью на груди, так и вовсе сказал:

— Отличных людей вы привели. Отличных.

— Вы их наняли для смотра, кавалер? — спросил один из серьезных мужей, что сидел сразу за маршалом, видимо, один из гауптманов.

— Если так, то это будет неправильно.

— Нет, они живут в моей земле, я выделил им наделы, — ответил Волков.

— Неужто в вашем плохом поместье нашлось столько хорошей земли, — удивлялся граф.

— Хорошей земли у меня вовсе нет, на моей глине только рожь растет, но солдаты неприхотливы, им и рожь в радость.

— А чем же вы прельстили офицеров, они у вас, кажется, тоже неплохи? Ну, на первый взгляд, — спросил маршал.

— Мои офицеры отличны и тоже просты, как и солдаты, им я тоже выделил наделы и участки под дома. Вот они со мной и остались.

— Мудро, мудро, — говорил маршал. — Говорят, что вы много где в войнах бывали.

— Много, господин маршал, много в войнах мне быть довелось, — отвечал Волков. — И люди, что перед вами шли, тоже во многих компаниях отметились.

— Нам добрые люди всегда нужны, — заметил все тот же неприветливый гауптман, — но если вы полагаете, что за приведенных сверх меры людей вам будет из казны вспомоществование, то ждете вы напрасно. В казне денег нет.

— Я не уповаю на награду, — скромно отвечал Волков.

Тут граф покосился на маршала, по-товарищески похлопал того по руке и сказал:

— Ну, какое-нибудь вспомоществование я от своей казны выделю, — он улыбнулся Волкову. — Тройку возов с бобами, пару бочек с толченым салом, пару возов муки да хороший баран, думаю, лишними не будет.

— Премного вам признателен, — сказал Волков с поклоном. — Мои люди не избалованы, ваш приз будет для них большой радостью.

— Ну, раз так, — сказал маршал, — то путь и от меня будет им пол свиньи и пару бочек пива, — он обернулся на своих помощников, — гауптман Фильшнер, распорядитесь.

— Распоряжусь немедленно, господин маршал, — сказал неприветливый гауптман.

Волков поклонился и маршалу. Кажется, все дела были закончены, он думал уже поцеловать руку епископу и убраться отсюда, все-таки, здесь он чувствовал себя не совсем уверенно, уж слишком важны были люди, что сидели в ложе. Но старший сын графа, Теодор Иоганн Девятый граф фон Мален, поймал кавалера за локоть и, усмехаясь, сказал:

— Собираетесь сбежать? Даже и не надейтесь, вас ждут.

— Кто же? — искренне удивился Волков.

Но молодой граф не ответил, он только указал рукой, продолжая загадочно усмехаться:

— Вам туда, кавалер.

Теодор Иоганн был молод, но искушен. Он прекрасно чувствовал себя с седыми мужами рядом, выделяясь и умом, и характером. И умел лишь тоном своим, а не только словами, повелевать. Волков даже и не подумал ослушаться его.

Он развернулся в ту сторону, в какую указывал молодой фон Мален и сразу понял, о чем тот говорил.

Ему улыбалась сама Элеонора Августа, девица фон Мален, четвертая дочь графа. Незамужняя дочь. Она сидела рядом с красивой женщиной с рыжими волосами, которая тоже ему улыбалась. Немного… нет, не робея, с чего бы ему робеть перед женщинами? Он не спеша он двинулся к ней, на каждом шагу кланяясь тем дамам и господам, что сидели в ложе до нее. Нелегко в латах и при мече, никого не коснуться и не задеть, пробираясь между кресел. Так дошел до Элеоноры с красивой дамой, остановился и поклонился им низко.

— Бригитт, уступите кавалеру место, — сказала Элеонора Августа, улыбаясь ему ласково.

Красивая женщина тут же встала, ее лицо в веснушках было приветливо, она улыбалась, стараясь сгладить неловкость и освобождая ему место, но Волков не сел в освободившееся кресло.

— Что же вы, кавалер? — настаивала Элеонора, похлопав ладонью по подлокотнику. — Садитесь, Бригитт моя служанка, она постоит.

— Госпожа, я так не могу, — улыбался Волков.

— Садитесь, кавалер, — произнесла рыжая Бригитт. — Садитесь, я просто берегла место.

— Нет, госпожа, — настоял он. — То не достойно будет.

— Ах, как вы щепетильны, — сказала Элеонора и на ее лице мелькнула тень недовольства. Видно, не привыкла дочь графа, что бы кто-то не выполнял ее просьб. Но она не стала настаивать. — Лакеи, лакеи, кресло рыцарю!

Кресло нашлось сразу, но вот чтобы поставить его, втиснуть меж других, пришлось многим господам привстать. Ничего, Волков о том не волновался, а вот красивая женщина Бригитт краснела и стеснялась от доставляемых всем неудобств.

— Спасибо, — сказал Бригитт негромко.

Кавалер в ответ молча поклонился.

Наконец, все расселись, и Волков стал разговаривать с дочерью графа. И опять заметил, что она неглупа, хотя очень своенравна.

Она с удовольствием смеялась его шуткам, Бригитт тоже, хотя намного скромнее. Особенно им нравилось, когда он шутил над важным видом господ рыцарей, что один за другим с людьми своими выходили, чтобы пройти пред маршалом и гауптманами.

И все было бы хорошо, только вот жарко ему было сидеть в доспехах да еще в фальтроке поверх них. Хорошо, что лакеи разносили разбавленное вино с ледяной крошкой. И хорошо, что не стал он под доспех надевать стеганку, а надел их прямо на рубаху. Не на войну же шел. Впрочем, ничего, ему было не привыкать, на службе в гвардии иногда так стоял он в доспехе часами на солнце, и ничего, не помер.

Сидеть пришлось недолго, оказывается, он со своими людьми проходил где-то в середине. За ним не так уж много господ было.

Из тех, что он увидал, были все неплохи. Кавалер за шутками с дамами заметил, что только с этого графства можно собрать не менее тысячи хороших бойцов.

Протрубили трубы, все, конец. Герольд прокричал, что завтра на заре начнется второй день турнира, где и встретятся все те, кто сегодня одержал победу, и попросил всех расходиться.

— Кавалер, друг мой, — его поймал граф, когда все расходились из ложи, — не убегайте, скажите, осчастливите ли вы меня?

— Чем же господин граф? — удивился Волков.

— Маршал, — продолжал граф, обращаясь уже не к Волкову, — вы представить себе не можете, какой бриллиант хранит этот счастливец.

— Какой же? — продолжал не понимать кавалер.

— Да про сестру я говорю про вашу, про Брунхильду! — граф молитвенно сложил руки и поглядел на небо. — Ах, вот поистине ангельская красота, вы не поверите, маршал, она сочетает в себе силу и жизненность простой крестьянки и благороднейшую красоту прекрасной девы. Жизнь, жизнь так и струится из нее!

Тут граф был прав, Волков тоже так считал, только высказаться он так не смог бы.

— Так привезли вы свою сестру? — полюбопытствовал маршал.

— Да, господа, привез, — ответил кавалер.

— Так отчего же она не была с нами в ложе? — негодовал граф.

— Она охраняла мой шатер! — спокойно и с улыбкой ответил кавалер.

— Варвар! Дикарь! — закричал граф. — Немедля ее ко мне во дворец, я буду танцевать с ней.

— И я, если она действительно так прекрасна, — добавил маршал.

— Хорошо, но первые танцы она уже обещала, — сказал Волков.

— Обещала? Да кому же? — неистовствовал фон Мален.

— Каким-то трем юнцам.

— Имена, вспомните их имена, я велю не пускать этих мерзавцев во дворец, — притворно злился граф, и все господа, стоявшие рядом и слышавшие их разговор, смеялись.

И Волков смеялся. Так же, как и эти господа, он вдруг поймал себя на мысли, что они не отличают его от себя, принимают его за такого же, как они. Да, он стал таким же, как они, и ни один из них даже не вздумает этого оспаривать. Он был им ровней. Он мог шутить с графом! С графом! С господином целой земли. Он запросто говорил с первым маршалом курфюрста, большого сеньора.

Раньше, пять лет назад, он мог только кланяться ему и выполнять его приказы. Даже ценой своей жизни. А теперь этот маршал стоит и с улыбкой рассуждает об очереди на танец с его «сестрой».

— Скорее, скачите за Брунхильдой, кавалер! Нам не терпится видеть вашу сестру.

Волков поклонился:

— Загоню коня, но доставлю ее вам, господа, к первому танцу, — сказал он.

Все присутствующие опять смеялись, но этот смех не был обидным, они все смеялись не над ним, а над его шуткой.

Что ни говори, а над человеком, который может поставить под руку свою восемьдесят добрых людей, не сильно и посмеешься. А вот шутки его всегда будут казаться смешными.

Глава 7

Зал обеденный был огромен, у герцога де Приньи и то такого зала не было. Нет, не беден был граф, не беден. Столы стояли так, что граф фон Мален, сидевший в центре главного, видел всех людей, которые были в зале. А гостей было под сотню. Два десятка лакеев едва успевали носить кушанья и разливать вина.

Жареные поросята, печеные с травами бараны, голуби и вальдшнепы, пироги, пироги, пироги. Волков уже не считал, сколько их было. Оленьи паштеты, паштеты из гусиных печенок.

Томленые кабаньи ноги, зайцы и куропатки.

И ко всему этому соусы: и белые, и красные, и острые, и винные, и с чесноком, и из сливок. Было даже пять видов вин: красное двух урожаев, белое, херес и портвейн. Самое плохое из этих вин было изысканней, чем то, что покупал себе Волков.

А потом были фрукты и сладости. Сто лет кавалер не ел апельсинов и гранатов. С тех пор, как подался с юга в гвардию.

И он почти не разговаривал, он в основном слушал, как говорит Элеонора Августа. Она, кажется, знала всех людей, что были в зале, молодая женщина была умна и остра на язык. Она рассказала ему обо всех гостях. Ну, конечно, о тех, что были достойны ее внимания. Кавалер разглядывал присутствующих, и вдруг с тоской понял, что он, кажется, единственный за столами, кто нацепил на себя серебряную цепь. У всех остальных цепи были либо золотые, либо их не было вовсе. Он уже подумывал, как бы снять ее тайком между переменами блюд.

Уж больно часто люди посматривали на него. Не из-за этой ли простой и не очень дорогой цепи, которую носят, возможно, одни бедные провинциалы. Или, может, смотрели они на него по другому поводу. Может, потому, что по правую руку от графа сидел старый епископ Малена, отец Теодор, а по левую руку графа сидел вовсе не его гость, не первый маршал Его Высочества и не сын его, молодой граф фон Мален, а сидела там девица Брунхильда Фолькоф. Вот и хотели все господа графства знать, кто они — эти брат и сестра? Отчего такая милость им? Почему девица сидит рядом с графом? Потому что у брата ее самый сильный отряд в графстве или оттого, что она самая красивая в графстве женщина?

И тут на балконе заиграла музыка, и это были не лютни тихие, что и так играли во время обеда, а настоящий оркестр. Он стал играть громко и призывно.

— Ну, наконец-то! — воскликнула Элеонора Августа, отпихивая от себя чашку с фруктами, залитыми медом и присыпанными льдом. — Танцы! Бал, господа! Хватит есть!

Лакей кинулся отодвигать ей стул, и Волков тоже стал вставать.

Вставал он со совей ногой, видимо, неуклюже, и дочь графа это заметила:

— Ах, да, вы наверное танцевать не будете?

— Думаю, что это удовольствие мне недоступно, — с сожалением улыбнулся Волков. — Но я буду смотреть, как танцуете вы.

Тут женщина подняла призывно руку и крикнула:

— Барон, барон, идите ко мне!

Высокий человек увидал ее и с улыбкой двинулся к ним. Это был великолепно одетый господин, совсем еще нестарый, ему не было и тридцати. Был он высок, едва ли не выше Волкова, цепь у него была золотая. Он подошел, учтиво кланяясь и улыбаясь. И сначала Волкову он не понравился. Ну, всем был хорош этот барон. Просто записной красавец.

— Вы знакомы, господа? — спросила Элеонора.

— Не имел чести, хотя много слышал о вас, господин Эшбахт, — учтиво сказал барон.

— Кавалер, это ваш сосед, кажется… Я права, барон?

— Да, наши владения граничат, — кивнул красавец.

— Да. Значит, вы соседи, это кавалер Иреном Фолькоф фон Эшбахт, — продолжала дочь графа. — А это Адольф Фридрих Баль, барон фон Дениц, — она чуть понизила голос добавляя. — Не ссорьтесь с ним, он лучший рыцарь нашего графства.

— А вы, кавалер, выезжаете к барьеру? — спросил барон.

— К сожалению, нет, — ответил Волков.

— Ах, простите мою бестактность, я совсем забыл, мне говорили о ваших ранах, — барон положил руку ему на плечо. — Я забыл, что вы получали свои раны в настоящих делах, конечно вам не до глупых забав богатых повес.

Кавалер не нашелся, что ответить, он не понимал, говорит ли барон с сарказмом или искренне, а барон продолжал:

— Кстати, у вас редкая цепь.

Волков уже ожидал, что вот теперь-то и начнутся шуточки насчет его серебряной цепи. Он жалел, что не снял ее.

— В этом зале всего две такие цепи, — рассказывал фон Дениц. — Одна у вас, а другая у гауптмана Линкера. Гауптман получил ее от герцога за оборону Клюнебурга. Он просидел там в осаде полтора года, отразив девять штурмов еретиков. А вы за что получили такую цепь?

Волков опять не понимал, язвит ли барон или и вправду интересуется. Кажется, барон язвил, сравнивая его ловлю ведьм с настоящим военным делом. Но Волков не собирался что-то скрывать или стесняться своих деяний.

— Я сжег кучу ведьм в Хоккенхайме, — твердо и спокойно сказал он.

— О! Видно, для этого потребовалось много мужества, — сказал барон, кажется, впечатленный таким деянием.

— Уж поверьте, немало, — произнес кавалер.

— Господа, хватит болтать, — воскликнула Элеонора. — Танец, вы приглашаете меня, барон?

— Я для этого и приехал на этот бал, — с улыбкой сказал фон Дениц, взяв дочь графа за руку, и добавил. — А вы, кавалер, завидуйте мне.

— Буду завидовать и печалиться, — обещал Волков.

Элеонора Августа вдруг взглянула на него серьезно и произнесла негромко:

— Очень надеюсь, что так и будет.

Лакеи к тому времени уже убрали часть столов, а другую часть с винами, закускам и свечами поставили к стенам, освободив место для танцев. Пары становились в центре зала, и Брунхильда была среди танцующих. Наконец, с балкона полилась музыка, и бал начался. Кавалер нашел себе стул у стены, стоять долго ему не хотелось. Уселся, думая поглядеть на танцующих, но разглядеть танцы ему не довелось. К нему с радостной улыбочкой подошел не кто иной, как брат Семион.

— Ну, наконец-то вы один, уже и не знал, как к вам подступиться, — заговорил он, пытаясь перекрикивать музыку.

— Пойдем отсюда, — сухо сказал Волков, и они вышли из зала.

Нашли себе тихое место на балконе внутреннего двора. Волков облокотился на перила:

— Как ты тут оказался?

— Поехал в Мален к епископу, как вы и велели. А он, оказывается, поехал сюда. Пришлось ехать за ним.

Монах говорил абсолютно спокойно. Он был в великолепной сутане из темно-синего бархата. Такие под стать епископам. Он носил серебряное распятие на серебряной цепи, мягкие туфли вместо сандалий, и еще он благоухал. Он не выделялся на фоне господ на балу. Он выглядел здесь как свой.

Волков оглядел его и спросил:

— Ну, я видел, что ты был с епископом в ложе, ты поговорил с ним?

— Да, — отвечал монах, — и епископ был к нам благосклонен.

— Он утвердил тебя на приход?

— Да, утвердил. Он очень ценит вас, господин, очень ценит, любую вашу просьбу готов поддержать.

— Да?

— Да, господин, да. И для вас у меня еще две хорошие вести.

— И что же это за вести?

— Кроме того, что он утвердил меня на приход Эшбахта, так он еще и дал денег на постройку прихода.

— Денег? — удивился кавалер.

— Кроме тех, что он уже дал вам, он еще дает денег на постройку костела.

Теперь Волкова интересовало только одно:

— Сколько?

— Две тысячи двести талеров, — сообщил брат Семион с улыбкой. — Только…

— Что еще? — Кавалер даже не успел обрадоваться.

— Я на эти деньги и вправду буду строить костел, — продолжал монах. — Те четыреста монет, что вам дал, пусть останутся вам, а на эти деньги мы построим небольшой, но красивый храм. Уж не взыщите, господин.

— Я бы тебе поверил, мерзавец, если бы ты не стащил у меня ларца с золотом, что мы вывезли из Ференбурга.

— Господин! — воскликнул монах. — Но ведь я вернул вам вашу долю, а остальным распорядился так хорошо, как только было возможно.

— Угу, так хорошо, что ты до сих пор ходишь в бархате и носишь серебро.

Монах воздел руки к небу, словно призывая Господа в свидетели таких несправедливых слов.

— Ладно, посмотрим, что ты там настроишь, не думай, что тебе удастся много украсть.

— Я и не думал даже о таком, я хочу построить себе хороший костел. Себе, вам и пастве.

— Да-да, чтобы было, куда баб водить, — с сарказмом заметил Волков.

Монах промолчал.

— А как тебе удалось выклянчить у епископа столько денег?

— Он спросил, собираете ли вы войско для Богоугодного дела?

— Спросил, значит? — вслух думал кавалер. Ему не очень нравилось, что епископ так интересуется его делами.

— Я сказал, что вы привели хороший отряд из Ланна и что с теми людьми, что уже живут у вас в поместье, их будет четыреста. А если они все переженятся и начнут ржать детей, то вскоре их будет больше тысячи. И тот маленький храм, что вы построите на четыреста талеров, всех нипочем не вместит.

— И он решил выдать тебе еще денег?

— Да, господин, — улыбался брат Семион. — Восемь сотен серебром и вексель на тысячу четыреста монет. Он говорит, что его вексель примет любой банкир или меняла в Малене.

Кавалер молчал. Думал.

— Епископ очень верит, что вы сможете сделать то дело, на которое вас благословил архиепископ, — заговорщицки тихо добавил брат Семион.

Волков покосился на него с заметной неприязнью и спросил с тем же чувством:

— И тебе что, известно, что это за дело?

— Известно, господин, известно, — кивал монах и тихо продолжал. — Знаю, что велено вам не допустить дружбы герцога и кантонов еретических. И не допустить сближения герцога и короля. И за то вам не только Святая Матерь Церковь благодарна будет, но и сам император. И мне наказано быть вам опорой и поддержкой.

Уже стемнело, ламп на балконе было мало, а свет из зала почти не попадал сюда, только музыка долетала из открытых дверей.

— А еще тебе наказано следить за мной, — сказал Волков, пытаясь разглядеть лицо монаха в сумерках.

Но монах не собирался лукавить:

— Конечно, приказано, — сразу согласился он, — и аббат Илларион просил писать о вас ему в Ланн, и епископ Малена просил сообщать ему о вас. Вы всех интересуете, чего ж тут удивляться? Но я вам что скажу, писать я им буду то, что мы с вами сами решим написать Волков не очень верил ему, уж больно хитер был этот человек.

Мало того, что брат Семион был большой плут, так еще теперь и следить за ним приставлен, следить да подталкивать. А ведь он все еще так и не решил, что ему делать. Может, он и не захочет затевать распри с соседями. Может, он надумает жить тихо и незаметно. А теперь что? Как теперь ему не начать распри, если к нему отныне будет этот плут вечно приставлен.

А плут словно мысли его опять услышал и сказал:

— Я скажу вам, господин, что для меня вы лучше всех святых отцов, в Фернебурге вы мне другом были, а им я всегда слугой был.

Волков поморщился от этих слов хитрого попа. Все равно не верил он пройдохе. Но этого хитрого монаха лучше было держать при себе и делать вид, что доверяешь ему.

— Ладно, — сказал кавалер. — При мне будь. Но имей в виду, в земле моей, кажется, рыщет оборотень, — он сделал многозначительную паузу, — ты уж служи мне честно, а то не дай Бог, найдут тебя в овраге с растерзанным чревом… или и вовсе не найдут.

— Вы во мне не разочаруетесь, господин, — заверил его брат Семион.

Ох, ушлый был монах. За ним глаза да глаз был нужен.

А бал гремел музыкой, Волков вернулся в зал, а там духота страшная, уже и окна открыты, но сотни свечей горят, десятки людей танцуют. Он стал у стены, и как ураган на него налетела Брунхильда. Глаза горят, щеки пылают, вином пахнет. Подбежала, обняла:

— Ах, где же вы были, я уже четыре танца станцевала, а вас все не видела, — она обмахивал себя рукой. — Господи, как мне жарко, человек, человек вина со льдом мне!

— Может, хватит тебе? — спросил Волков, ловя на себе взгляды людей. — Может, поедем к себе?

— Хватит? — воскликнула красавица. — Бал только начался. А у меня пять танцев наперед расписаны, — она зашептала ему на ухо. — А сейчас… Следующий танец я с графом танцую.

Волков на мгновение задумался. Он смотрел в темно-синие, а в темноте так почти сиреневые глаза этой красивой и молодой женщины и принимал решение, и решение это было для него непростым. Кажется, он начинал понимать, что прощается с ней.

Волков полез в свой кошель и достал оттуда склянку. Тот самый красивый флакон, что забрал он у Агнес. Он не без усилия откупорил флакон и всего пол капли капнул себе на палец.

— Что это? — спросила Брунхильда, отпивая холодного вина.

— Благовония, — ответил он и одним движением эту каплю растер по ее горлу. — Иди, танцуй, только не умори этого старого хрыча.

Бал кончился едва ли не к полночи. Элеонора Августа давно попрощалась с Волковым и ушла спать, а Брунхильда все танцевала и танцевала, меняя кавалеров. И между танцами граф не отходил от нее, как, впрочем, и другие мужчины. На зависть всем госпожам, сегодня королевой бала крестьянка, дочь содержателя харчевни и блудная девка. А он сидел на стуле возле стены, смотрел на танцы, пил вино и только ходил по нужде от этих вин, но почти не пьянел.

А когда все закончилось, он забрал уставшую подругу и поехал к своему шатру. Они ехали под небом, засыпанным тысячами звезд.

И она была счастлива, валялась на перинах в своей телеге, и все болтала, даже не ругала Сыча, когда тот направлял телегу в ямы. А он ехал на своем коне рядом, все молчал и слушал ее. Молчал и слушал.

А когда они приехали и вошли в шатер, так она разделась быстрее него и сама стала к нему ластиться. Дышала на него вином и страстью, обнимая его и целуя. А руки у нее сильные, груди тяжелые, губы горячие, лоно жаждущее. И было в ней любви столько, что хватило бы на трех других женщин. И хоть устал он в тот вечер, но как в волосы ее попал, то будто в волны окунулся, что сил придали. Как запах ее вдохнул, почуял, так стал он ее брать и об усталости уже не думал. Хоть и нога у него болела, так он позабыл про боль. И брал ее, и брал, не мог уняться очень долго.

Откуда только силы брались?

Глава 8

— Господин мой, — щурилась Брунхильда на ночник, — что же вам не спится, петухи только проорали. Темень еще. — И тут же охнула: — Ох, как голова болит. Словно в ней колокол бьет.

— Спи, — ухмыльнулся Волков. Он погладил ее по роскошному заду, что не был прикрыт одеялом, и вышел из шатра. — Максимилиан, Сыч, где вода? Мыться подавайте.

Едва всходило солнце, ехали они в замок. Волков не забывал свои обещания. Он ехал поговорить с графом по делу Брюнхвальда.

А во дворе замка уже суета, второй день турнира, распорядители готовятся, слугам дают распоряжения.

Он думал, что может застать графа, пока тот не уехал на арену, и еле успел. В приемной графа уже толпились люди, то и дело слуга просил кого-то из них пройти в кабинет.

— Доложи, что Эшбахт просит аудиенции, — сказал Волков слуге, когда тот выпускал очередного посетителя.

Слуга кивнул, закрыл дверь, и почти сразу дверь снова открылась, из кабинета тут же вышел граф. Он был румян и бодр.

— Эшбахт, друг мой, здравствуйте! — раскрыв объятия, он сразу пошел к кавалеру и обнял его, словно год не видел. — Что привело вас ко мне в столь ранний час?

— Дело моего друга, моего офицера.

— Пойдемте, пойдемте. Сейчас вы мне все расскажите.

Они уселись за стол, тут же на стол лакеи поставили закуски, холодное мясо, молоко с медом.

— Угощайтесь и рассказывайте, — говорил граф с удивительным вниманием.

Волков угощался, рассказывал и, честно говоря, не думал о том, отчего граф к нему так благоволит. Он принимал это за природное радушие графа.

Но в процессе рассказа лицо графа менялось. От абсолютного радушия до гримасы сожаления. Еще не закончив рассказ о делах Брюнхвальда, кавалер понял, что граф не поможет ему, и оказался прав:

— Друг мой, — с сожалением начал фон Мален, — как это ни прискорбно, но на дела городские влияние мое весьма ограничено. Я не могу влиять на городские гильдии. Да, все эти мерзавцы из городского консулата то и дело стоят у меня в приемной, но как только пытаюсь сделать что-то в городе, так они как цепные псы кидаются на меня и суют мне под нос Хартию Вольного города, подписанную еще моим дедом. Хорошо бы их всех перевешать, да все руки не доходят.

— Значит, моему другу все-таки придется платить гильдии молочников и сыроваров, чтобы торговать своим сыром в городе? — Подвел итог их беседы Волков.

Граф задумался на секунду, потом улыбнулся и сказал:

— Знаете что? Мы этим сквалыгам подложим небольшую свинью. Мои земли доходят до города, прямо до восточных ворот. В землях своих я сам себе глава гильдии, пусть ваш друг ставит лавку в пятидесяти шагах от восточных ворот, там у меня стоит трактир, так вот, пусть прямо за трактиром ставит. И пусть там торгует своим сыром. Если сыр у него хорошо, как вы говорите, и цена будет достойна, то уж людишки как-нибудь дойдут до него.

— Спасибо вам, граф, — сказал Волков, — а сыр у него отличный, он привез вам воз сыра на пробу. А как же ему благодарить вас?

— Ах, да пусть хоть двенадцать талеров в год платит для порядка, — отмахнулся граф и тут же забыл это дело, словно его волновало что-то другое, а дело про сыр было лишь помехой для этого. — Эшбахт, как вы считаете, понравился ли вашей сестер вчерашний бал? Говорила ли она что-нибудь про него?

— Так это был первый бал в ее жизни, она о нем всю дорогу только и говорила.

Тут пришел слуга и что-то шепнул на ухо графу.

— Господи, да неужели нельзя без меня этот вопрос решить?! Распорядись, чтобы повара сами рассчитались! — раздраженно говорил тот и, когда слуга быстро ушел, продолжил: — Извините, друг мой. Сами понимаете, много гостей — много хлопот.

Волков понимающе кивал головой.

— Значит, говорила? — то ли задумчиво, то ли осторожно продолжал фон Мален. — Она вчера много танцевала, кажется.

— По-моему, все танцы, — вспомнил Волков.

— Да-да, — говорил граф. — Все танцы. Все танцы. Друг мой, а нет ли у нее женихов, не обручена ли она с кем-нибудь? Может, сватается к ней кто?

— Так до вчерашнего дня ее не знал никто, — отвечал ему кавалер. — А теперь, думаю, палками придется женихов от нее отгонять, вчера вокруг нее коршунами кружили.

— Именно, именно коршунами, — говорил граф с чувством. — И вы гоните их палками, гоните, сейчас молодые люди такие неприличные, что к честной девице таких близко подпускать нельзя. Повесы.

Он чуть помолчал.

— Ну, а за рукой вашей сестры к вам еще никто не обращался?

— Пока нет, — сказал кавалер, — но думаю, что ждать мне недолго.

— Да-да, и мне так кажется, — соглашался граф и тут же оживился. — Друг мой, завтра все разъедутся, а вы оставайтесь с сестрой. Тут будет тихо и хорошо. И мы с вами поедем на охоту.

Вот только охоты Волкову не хватало. Он и так не мог больше пары часов в седле сидеть, это по хорошей дороге, не торопясь. А на охоте вскачь да по полям и оврагам ему ногу через пятнадцать минут выкрутит так, что захочет он остановиться.

— Нет, господин граф, никак сие не возможно, — отвечал он. — Дел премного.

— Кабана завтра затравим, — уговаривал граф, — а после, дня через два, егеря оленя выгонят, поедем на оленя!

— Нет-нет, граф, никак, никак такое невозможно, дела заставляют сегодня до вечера же отъехать, — с видимым сожалением говорил кавалер.

— До вечера? — с сожалением спрашивал граф.

— Чтобы дотемна быть у себя, — разводил Волков руками.

— Но я могу рассчитывать, что увижу вас у себя в гостях, может, на следующей неделе? Или хоть через две?

— Для меня то будет большая честь, граф, большая честь. Но о том мы договоримся после.

Поле этого Волков ушел от заметно расстроенного графа. Он шел по длинному балкону, спускался по лестницам и думал. Думал он о графе и Брунхильде, о себе и о деле, что затевал. И ничего придумать не мог, понимал только, что запутывается все больше.

От этих раздумий его отвлек брат Семион, он встретил кавалера внизу, во дворе, у коновязи.

— Господин, как хорошо, что я нашел вас, — обрадовался монах, — а не то пришлось бы искать ваш шатер. Хотя ваш шатер так знаменит, что найти его было бы легко.

— Мой шатер знаменит? — мрачно спросил Волков, уставившись на монаха. — И чем же?

— Да помилуйте, все только и говорят, что о вашем шатре. Да и о вас.

— Обо мне говорят? И что говорят? — Волков остановился и уставился на брата Семиона, ожидая ответа.

— Так и говорят, что шатер ваш раскошен и что этот шатер вы то ли украли, то ли отняли у какого-то знаменитого рыцаря.

— Украл? Я взял его с боем!

— Я-то это знаю, но люди не все готовы верить в это, а еще говорят про ваш доспех. Говорят, что даже у графа такого нет. И что своих людей вы привели, заплатив им, что это не ваши люди и что случись нужда, так они при вас не будут.

— А еще что? — спросил кавалер, у него и так настроение было нерадостным, а тут такие приятные слухи до него дошли.

— И все судачат о графе и госпоже Брунхильде.

— Ну, что говорят?

— Говорят, что вы ее специально графу подсунули, чтобы вскружить ему голову.

Волков усмехнулся. Может, сплетники были и недалеки от истины. Он еще и сам, правда, не решил, насколько они были недалеки.

— Говорят, что граф не танцевал лет двадцать уже, — продолжал монах, — а вчера так он на три или четыре танца с ней выходил. А еще говорят, что два молодых господина повздорили из-за госпожи Брунхильды, из-за очереди на танец с нею.

Тут Волков поглядел на него скорее удивленно. Да, он не сомневался, что Брунхильда прекрасна. Уж ему бы этого не знать, он-то видел ее во всей красе. Но что бы ее успех был так очевиден и ярок… Что бы до ссор из-за танца! Ведь на балу были и другие красивые и молодые дамы. Он отметил для себя двух как минимум. И, не обращая внимания на все еще что-то говорившего монаха, он машинально полез в кошель и достал из него маленький красивый флакон. Оглядел и его. Ничего удивительно, резной флакон из чистого белого стекла, в таких флаконах дамы носят благовония. Может, все дело в этом… Неужто Агнес и вправду так искусна?

— А что это, господин? — спросил брат Семион, заметив флакон.

— Ничего, — ответил кавалер и спрятал флакон. — Пошли, в бальной зале ставят столы, надо позавтракать.

— Господин, — сразу стал серьезен монах, — после завтрака нужно нам с вами ехать в Мален без промедления.

— Зачем еще? — удивился кавалер.

— Епископ на заре уже туда отъехал, нам за ним надо спешить.

Волков смотрел на него, не понимая, к чему ему ехать в Мален да еще и торопиться, и тот пояснял:

— Деньги, господин, деньги ждут нас. Две тысячи двести талеров, что обещал нам епископ на кирху. Нужно забрать их, пока старик не передумал, или не забыл, или, прости Господи, не умер. Куй железо, пака горячо!

Монах был прав, никакой бал и никакой турнир не стоил двух тысяч двухсот талеров.

— Да, — сказал Волков, подумав, — да, поедем немедля, как только поедим.

Но не довелось им позавтракать. Едва повернулись они, чтобы двинуться к обеденной зале, так перед ним встал важный господин, то был, кажется, канцлер графа, он важно и с поклоном произнес:

— Кавалер и господин Эшбахт, Девятый граф Теодор Иоганн фон Мален просят вас уделить им время для важного разговора.

— И когда же граф желает говорить со мной? — пытаясь скрыть удивление, спросил кавалер.

— Коли будет вам угодно, то немедля.

— Я готов говорить сейчас, — сказал Волков, обернувшись к монаху, и добавил. — Со мной иди.

Он шел и гадал, что за серьезный разговор затеял молодой граф.

И, признаться, он тревожился. Если старик граф казался ему дружелюбным и радушным, то старший сын совсем таким не казался. Был он на вид жесток и, кажется, умен. Глаз у него был холоден и внимателен. А еще был он немногословен и умерен в вине. Это Волков заметил на пиру. О чем этот человек хотел с ним говорить? Уж не о вчерашних ли танцах Брунхильды?

Канцлер провел его в небольшую и светлую комнату, там оказались дамы. Одна из них была полная и важная, но незнакомая ему, а так же там была Элеонора Августа фон Мален и ее спутница, та, что была на турнире, кажется, звали ее Бригитт. Кавалер обрадовался знакомым лицам. Думал, что Элеонора подойдет поздороваться к нему, вчера так она и руку его брала при всех, и за столом с ним смеялась, как будто друг он ее старый. А тут потупила глаза и присела так низко, будто хотела на пол сесть. И глаз на него так и подняла. И Бригитт тоже присела, только дородная дама ему вежливо улыбалась и что-то пробурчала в приветствие.

— Кавалер, прошу вас, сюда, — сам открыл дверь канцлер и пропустил Волкова в роскошный кабинет с большим столом. Монах прошел за ним, а уж после и сам канцлер вошел внутрь, затворив за собой дверь.

Там их ждал молодой граф и, слава Богу, он радушно улыбался Волкову. Значит, разговор их будет не столь неприятен, как поначалу думал Волков.

— Друг мой, садитесь, — предложил граф.

Глава 9

Волков и брат Семион уселись на одной стороне стола, сам граф, канцлер и еще один человек сели напротив. Третей человек со стороны графа был ученым или юристом. Или еще кем-то из тех людей, у которых пальцы всегда темны от чернил.

— Уж простите меня, что с утра прошу у вас времени для дела, но думаю, что сие и для вас может быть важно, — начал хозяин. Он указал на человека с грязными пальцами. — Это секретарь коллегии адвокатов Малена, Нотариус Броденс. Он с моего и, конечно же, вашего соизволения будет делать записи, вы не возражаете?

— Отчего же мне возражать, — все еще недоумевал Волков. — Или против меня затевается тяжба?

— Избавь Бог, что вы, кавалер, никто не осмелился приглашать человека в гости, что затеять тяжбу. Но вопрос, о котором пойдет речь дальше, весьма щепетилен. И требует он того, что бы был при разговоре юрист и документ был составлен по всем правилам.

Кавалера разбирало любопытство, и он сказал:

— Что ж, так давайте, господа, перейдем к делу.

— Прежде, чем мы начнем, — начал негромко нотариус, — хочу, что бы знали вы, коли вопрос вам покажется бестактным или глупым, так на него вы в праве не отвечать. И в любой монет беседу прервать и уйти, никто не остановит вас.

— Начинайте уже, я весь в нетерпении, — сказал Волков. Он поглядел на соевого спутника, брата Семиона, монах тоже был заинтригован.

— Имя ваше Иероним Фолькоф, рыцарь божий и господин Эшбахата, которого прочие зовут Инквизитором? — стал спрашивать юрист.

— Да.

— Были ли имена у вас другие?

— Раньше звался я Ярославом. Был Яро Фолькоф.

— Отчего поменяли имя?

— Болван-монах при возведении меня в рыцарское достоинство записал меня в реестр рыцарей города Ланна как Иеронима по дурости своей и переписывать отказался. Я оспаривать не стал.

— Хорошо, скажите, кавалер, правда, что всю жизнь свою вы провели на войнах и в походах, и там ран и увечий во множестве сникали.

— Сие правда.

— Скажите, кавалер, были ли у вас раны и увечья, что мешали бы вам вожделеть дев и жен. Любезны ли вам девы и жены?

Волков покосился на своего монаха тот сидел с остекленевшим от удивления лицом.

— Таких ран у меня нет, — ответил, наконец, кавалер. — Жены и девы мне любезны, вожделел их и вожделею, как Господом положено.

— Есть ли у вас пред Богом или пред людьми обязательства брака или обязательства безбрачия, есть ли обещания или обручения?

— Никому ничего подобного не обещал, — ответил Волков. Он, кажется, начинал догадываться, о чем идет речь.

— Что ж, на том первое дело мы и закончим, — сказал нотариус. — Вот, соизвольте поставить имя свое на этой бумаге.

Он положил на стол исписанный лист. Брат Семион тут же вскочил, взял бумагу, но Волкову ее не отдал сразу, а стал читать ее, словно поверенный у кавалера. И кавалер, как ни странно, был в этом ему признателен.

— Все верно, господин, можно подписывать, лишних слов здесь не записано, только ваши слова, — тихо сказал монах, кладя бумагу перед Волковым.

Нотариус все равно услыхал его слова и злобно глянул на монаха, оскорбленный таким подозрением.

Волков обмакнул перо в чернила и подписал бумагу.

— Что ж, — продолжил нотариус, забирая бумагу и пряча ей в папку. — Тогда перейдем к главному вопросу. Дозволите ли вы мне, граф, вести его, или будете сами говорить?

— Скажу сам, — произнес молодой фон Мален. Он чуть помолчал, улыбаясь, гладя на Волкова и обдумывая, кажется, слова, а потом начал. — Не далее, как вчера, наш епископ, отец Теодор, говорил с моим отцом и сказал, что Богу неугодно, когда столь славный воин, как вы, и столь знатная девица, как моя сестра Элеонора Августа, пропадают в печальном одиночестве. И отец мой, и я считаем, что сие плохо не только для Бога, но и для государя нашего, Его Высочества герцога.

Волков внимательно слушал, не произнося ни звука. Его лицо не выражало ни малейших чувств. А фон Мален продолжал:

— А неоднократно подмечая приязнь и душевность, что установилась между вами и моей сестрой, думаю, что будет правильным от лица фамилии предложить вам ее руку.

Кавалер опять покосился на своего спутника, тот все также сидел с изумленным лицом и вылупленными от удивления глазами.

А вот он сам был на удивление спокоен. Да, это было для него неожиданностью, но отнюдь не чудом. Когда-то о таком он и мечтать не мог. Слыхано ли дело — дочь графа! Пусть третья, четвертая, да пусть даже девятая, но это дочь графа! И ему предлагают ее в жены. Небесная, заоблачная высота для солдата или даже для гвардейца. А теперь… Теперь он совсем не тот солдат, каким был когда-то. Он будет слушать спокойно и внимательно.

Даже если предложение ему будет делать второй человек в графстве, тот, кто через какое-то время сам будет графом. Будет слушать и думать. Это предложение ему, конечно, льстит, но чудом… Нет, чудом для него оно уже не было. Это предложение стало для него подтверждением его нынешнего статуса. И уж точно он не собирался, обливаясь слезами, кидаться лобзать руку молодого графа как благодетеля. Он молчал, сидел и ждал продолжения. И, видя, что кавалер никак не реагирует на его слова, граф посмотрел на канцлера, как бы передавая тому право дальше вести беседу. Канцлер в свою очередь достал лист бумаги и спросил у Волкова:

— Желает ли кавалер знать наше предложение?

— Желаю, — просто ответил Волков.

— Прекрасно, — сказал канцлер и начал читать. — В приданое за девицей Элеонорой Августой фон Мален дано будет: карета, четверка добрых коней без болезней и изъянов, сервиз из четырех тарелок из серебра, четырех кубков из серебра, четырех вилок с серебряными рукоятями, четырех ножей с серебряными рукоятями, кувшин и два подноса из серебра. Дано будет двенадцать перин пуха тонкого и двенадцать подушек. Двенадцать простыней батистовых и две атласные. Покрывала атласных два и одно меховое, беличье.

Канцлер поднял глаза от бумаги.

— Из белки красной, — и продолжил читать: — Шубы две. Бархата два отреза. Шелка два отреза. Парчи тоже два отреза, красный и синий. Батиста для нижних рубах и юбок восемь отрезов. Кружев один отрез. Вина доброго десятилетнего шесть двадцативедерных бочек. Масла оливкового две двадцативедерных бочки. Также в приданое будет дан за девицей фон Мален десяток коров хороших с бычком. Пять свиней хороших с боровом. Десять коз с козлом. Десять овец тонкорунных с бараном. Четыре крепких мерина и две большие телеги. Медная ванна, два медных кувшина, два чана больших, два медных таза, двадцать полотенец.

Тут канцлер опять сделал паузу. Он опять поглядел на Волкова и, опять не найдя в его лице каких либо эмоций и не услыхав от него вопросов, продолжил:

— Ко двору жениха будет передано в крепость четыре мужика дворовых, без изъянов, здоровых, не старше сорока годов. И будет передано в крепость четыре дворовые девки без изъянов и болезней, не старше сорока годов. Так же в содержание невесты будет передано тысяча талеров серебра чеканки земли Ребенрее. А жениху от дома Маленов будет дано шестьсот гульденов золотом в приз по свершению таинства венчания.

На этом канцлер закончил, он положил лист бумаги на стол перед Волковым. Но тот бумагу не трогал, а взял ее брат Семион. И, не читая ее, даже не заглядывая в нее, сразу задал вопрос, как раз тот, который хотел бы задать кавалер:

— Уделов и сел за невестой не будет? Полей, покосов, выпасов, лугов или, может, лесов? Ничего?

— Ничего такого, — сказал молодой граф. — Только то, что в списке. Поместий лишних у фамилии нет. Они все и так оспариваются моими братьями и другими родственниками. — Девица рода фон Мален — и так награда немалая, многие бы взяли ее и без приданого, только за кровь и честь.

— С этим я согласен, — наконец произнес Волков. — Я и сам считаю, что фамилия Мален оказывает мне честь, предлагая свою девицу мне в жены.

Все, кто сидел напротив, закивали головами, даже нотариус, и тот мотал головой.

— Но мне надобно время, чтобы подумать, — продолжал Волков. — Никто из вас, господа, не будет осуждать меня, если попрошу время на размышление?

— Нет-нет, никто вас не осудит, — сказал графа. — Это у холопов женитьбы — дело веселое.

— Да, чего им, попа позвали, пива выпили да и легли под куст, — смеялся канцлер. — А может, и попа звать не стали.

Все смеялись, атмосфера явно пересовала быть сугубо деловой.

— Да, — соглашался граф, — у холопов жизнь проста и легка, женись на том, кто приглянулся, а для нас брак — это политика. Мы были бы рады видеть столь сильного мужа, как вы, в нашей фамилии. Да и вы, наверное, хотели бы видеть в родственниках графа.

— Не стану врать, об этом и не мечтал я даже, — сказал Волков.

— Так соглашайтесь, и граф вам будет отцом названным, а я названным старшим братом, — продолжал граф.

— Еще раз прошу у вас времени на раздумье, — отвечал ему кавалер.

— Конечно-конечно, мы все понимаем, — улыбался фон Мален.

А канцлер, также улыбаясь, добавлял:

— Только хотелось бы нам услышать ваш ответ до конца уборочной, до фестивалей у мужиков. А уборочная уже начинается, вам две недели хватит на раздумья?

— Хватит.

— Что ж, тогда будем ждать вашего решения, — сказал канцлер. — А если по приданому у вас будут какие-то пожелания, то мы готовы рассмотреть их.

— Я за две недели все обдумаю и сообщу вам.

Все стали вставать из-за стола, раскланиваться. А на выходе его ждала Элеонора Августа с теми же женщинами. Элеонора снова почти уселась на пол, когда он вошел в комнату. Но на сей раз он не прошел мимо, а подошел к ней, взял за руку и помог подняться.

Она все равно не поднимала глаз, смотрела в пол.

— Вы знаете, о чем я говорил сейчас с вашим братом? — спросил Волков у нее.

— Знаю, — тихо отвечала девушка.

— Желаете ли, что бы это случилось?

— Жены из рода Маленов не желают ничего, чего бы не желали их отцы, братья и мужья, — нравоучительно сказала дородная дама.

Но Волков и не глянул на нее, он ждал ответа от Элеоноры.

— Что угодно папеньке, то угодно и мне, — наконец ответила та и подняла на него глаза.

И кавалер вдруг понял, что она на его вкус совсем не красива. Куда ей до Брунхильды?

— Хорошо, — сказал он, — этого для меня довольно. До свидания.

Он шел вниз по лестнице и думал о словах этой женщины, а монах шел и говорил:

— Теперь ясно, зачем сюда епископ приезжал, зачем на разговор графа звал.

Волков остановился, повернулся к нему так быстро, что монах едва не налетел на него:

— Так ты думаешь, это затея епископа?

— Да уж не мгновения не сомневаюсь, — отвечал брат Семион. — Да и дочка графа в девках засиделась, Малены тоже рады будут, тут все одно к оному. А вам и приданое давать не нужно, и так возьмете.

Вы ж не откажитесь от нее.

— А зачем это епископу? — не понимал Волков.

— Да как же зачем, господин, тут же все на поверхности лежит, — искренне удивлялся монах. — Вы свару с кантоном затеете, герцог на вас обозлиться, решит покарать или в тюрьму бросить, а граф, родственничек ваш, выгораживать вас станет. А как вас не выгораживать, если вы муж его дочери? Нет, епископ хоть стар, а наперед смотрит. Он вам опору готовит в графстве.

— Чертовы попы, — произнес Волков.

Он буквально почувствовал, как его толкают в спину, приговаривая:

«Ну, давай, давай, начинай свару, затевай войну».

— А если я не захочу воевать? — спросил он глядя в хитрое лицо монаха.

А тот и ответил сразу, не моргая и не размышляя ни секунды:

— Тогда вам тем более на графской дочке жениться нужно. Если уж вы надумали против воли церковных сеньоров идти, так тогда хоть с мирскими сеньорами подружитесь. Родственники такие вам никак не помешают.

Кавалер повернулся и пошел, размышляя на ходу над словами монаха.

— И нечего вам печалиться, — продолжал монах, идя за ним. — Все у вас есть, и еще больше будет, главное — голову не терять.

— Думаешь?

— Конечно, вы ж серебряной ложкой во рту родились.

Волкова аж передернуло от этих слов, он опять повернулся к монаху и зарычал:

— С ложкой родился? С ложкой? С какой еще ложкой? Один сеньор, сидя в Ланне, другому сеньору, сидящему в Вильбурге, пакость строит, а я рискую головой, я или на войне погибну, или на плахе, или в тюрьму попаду, или мне бежать придется. И где тут ложка? Где ложка, болван?

Монах молчал.

— Это у них там ложки, — он указывал пальцем в сторону раскошенного бального зала, — у них, а я родился с куском железа в руке. Чувствую, что и умирать мне придется с ним же и с еще одним куском железа в брюхе.

Они вышли из замка, кажется, кавалер немного успокоился.

— Не вздумай об этом разговоре сказать епископу, — произнес он, влезая на коня и чуть опираясь на плечо Максимилиана.

— Я и не помыслил бы об этом, — отвечал монах, — но вот то, что граф предложил вам руку его дочери, обязательно упомяну, когда мы приедем за деньгами. Это он должен знать.

— Об этом скажи, — согласился Волков.

— Экселенц! — Сыч смотрел на Волкова во все глаза. — Вам что, предложили жениться на дочери этого? — он кивнул на замок. — На дочери графа?

— Держите языки за зубами, — ответил Волков.

— Да, конечно, экселенц. Конечно, — обещал Фриц Ламме.

— Конечно, кавалер, — кивнул Максимилиан, тоже садясь на коня.

— Сейчас снимаем лагерь, — произнес кавалер, — вы двое поедете со мной в Мален, остальные пойдут домой.

— Господин, — кричал монах, — подождите меня, мне нужно найти свою лошадь.

— Догонишь, — не оборачиваясь, крикнул Волков.

Глава 10

Брунхильда уже сидела у зеркала и красилась, рубаха так тонка и прозрачна на ней, что не заметить этого никак нельзя было. Как специально такие носила. Мария ей помогала, платье обновляла, кружева замывала.

— Ах, вот и вы, где же вы пропадете все утро? — красавица подняла на него глаза.

Даже сравнивать ее с Элеонорой нельзя, словно сравнивать лань лесную с коровой. Глаза у нее припухли от выпитого вчера, волосы не прибраны, а все равно красивее не найти. Может, красивее нее была только дочь барона, Ядвига. Да и не помнит он ту Ядвигу уже, а это вот она тут сидит, с плеча прозрачная ткань падает. Через эту материю соски темнеют.

Необыкновенно красива она. Да, уж Элеоноре до нее далеко.

— Господин мой, что ж вы молчите, или случилось что? — она опять поворачивает к нему свое красивое лицо, и ее опухшие глаза кажутся ему такими милыми. Прямо взял бы ее лицо в ладони и стал бы целовать эти глаза. Но не сейчас, сейчас ему тоскливо.

Даже видеть ее тоскливо.

— Собирайся, уезжаем мы, — говорит он.

— Как? — кричит красавица, вскакивает и подбегает к нему. — Турнир сейчас, меня граф в ложе ждет. У меня на вечер, на бал, уже десять танцев обещано!

Теперь он еще и темный низ ее живота через легкую ткань видит.

Кавалер отворачивается, говорит мрачно и холодно:

— Поедешь и попрощаешься с графом, а потом сразу сюда, мы уезжаем.

— Да как же так? Я же танцы обещала…

Он вдруг поворачивается к ней. Быстро лезет в кошель, сразу находит там флакон Агнес. Пол капли, всего пол капли он вытрясает из флакона на палец. И эти пол капли размазывает под шеей красавицы, от ключицы до ключицы.

Заглядывает ей в глаза и целует в губы. И уходит быстро из шатра.

Вышел и сразу крикнул:

— Максимилиан, Сыч, езжайте с госпожой Брунхильдой к арене, она будет прощаться с графом. Потом сразу сюда. Хилли, Вилли, скажите господам офицерам, что снимаем лагерь. Уходим.

Он сам хотел побыть один, посидеть где-нибудь хоть минуту, но брат Семион тут же за ним увязался. Идет за ним, а сам читает тот список, что им канцлер дал, и говорит Волкову:

— Не сказано тут, кто свадьбу оплачивать будет, а это в такую деньгу влетит, что поморщимся потом. Уж я с деревенского старосты за одно венчание пять талеров брал, а тут сама дочь графа.

Волков шел вперед, уже хотел грубостью какую-то ему сказать, но тут догнал их Хилли.

— Господин, там два господина вас почти с рассвета дожидаются.

Как вы ушли, так они пришли и сидят теперь, все вас ждут.

— Скажи им, что я тут, пусть сюда идут, — сказал Волков, усаживаясь на пустую бочку из-под пива.

Монах опять что-то нашел в списке, но кавалер жестом ему велел заткнуться. Ничего он сейчас не хотел слышать про свадьбу.

Ждать двух господ долго не пришлось, и господа те были странными. Вернее, странным был один. А второй был вполне себе приятный молодой человек из знатной семьи, он сразу подставился:

— Меня зовут фон Гроссшвулле, — он поклонился.

Волкову было просто лень слезать с бочки, и он вел себя почти грубо, кивнул господину Гроссшвулле и без всякого почтения сказал:

— Фон Эшбахт. Чем обязан, господа?

— Господин фон Эшбахт, все тут только и говорят о вас, только и слышно о том, какой вы знаменитый воин, такой, что у Ливенбахаов отнимает шатры. И что вы убили на поединке лучшего чемпиона герцога. И еще…

— Будет вам, будет, — сказал Волков и поморщился, — я все свои подвиги и так знаю, что вам угодно, господин Гроссшвулле?

— Пришел я просить за своего брата, — Гроссшвулле повернулся ко второму господину. — За вот этого вот человека.

Второй господин был весьма заметен, ростом он был даже выше Волкова, а еще был он крупен телом. Вид у него был печален, хотя в его годы, а было ему лет семнадцать, люди печалятся не так уж и часто.

— Он наш седьмой в семье, последний и неприкаянный. Отдавали мы его в пажи известному господину, так его погнали оттуда, господин сказал, что он увалень, отдавали в учение в университет, так только зря деньги потратили, в монастырь, так он и там не прижился, монахи его через месяц домой сами привезли.

— И что же вы хотите от меня? — уточнил Волков.

— Заберите его в солдаты. Другого толка от него не будет. Говорят, что в солдатах сержанты очень строги, пусть они будут с ним построже.

Кавалер глянул на большие деревянные башмаки увальня, поморщился и сказал:

— В таких башмаках он собьет себе ноги на первом же переходе в кровь, и придется его бросить на дороге.

— А пусть сержанты его гонят, пусть босиком идет.

— Нет, — кавалер покачал головой, — пустая трата на прокорм, слишком он рыхлый для солдата, не вынесет службы.

— На первое время для его прокорма я готов дать талер! А там, может, приспособите его куда-нибудь, — продолжал просить господин Гроссшвулле.

— Не отказывайтесь, господин, — прошептал Волкову на ухо монах. — Талер не будет помехой, а человека приспособим куда-нибудь.

— Ну, разве что большим щитом, чтобы вражески арбалетчики на него болты переводили, — усмехнулся кавалер.

— А хоть и так, — усмехался за ним монах.

— Подойдите ко мне, — приказал Волков юноше.

Тот сразу повиновался.

— Вы не трус? — спросил у него кавалер, разглядывая его.

— Не знаю, господин, — выкупив глаза, отвечал здоровяк. — Не было случая узнать.

— Хотите служить мне?

— Нет, господин, солдатское дело очень хлопотное, — честно признался увалень. — У меня к нему не лежит душа.

— Теперь поздно думать, куда там лежит ваша душа, теперь брат ваш мне денег предложил.

— Это понятно, — вздохнул здоровяк.

— Перед тем, как взять вас, хочу знать, как вас убивать, когда вы струсите в бою?

— Что? — не понял молодой Гроссшвулле, он стоял и таращил глаза на Волкова.

А тот был абсолютно серьезен, ему сейчас совсем не хотелось шутить.

— Спрашиваю вас, как предпочитаете умереть, с проколотым брюхом, с перерезанным горлом или с разбитой головой?

— Я даже не знаю, господин, — проговорил увалень.

— Ладно, я сам выберу, — сказал Волков и приказал. — Хилли! Возьми этого человека и проследи, что бы он дошел до Эшбахта и что бы ноги его не были в крови.

— Прослежу, господин, — обещал молодой сержант.

— А вы, увалень, имейте в виду, что у сержантов на редкость дурной характер, особенно когда дело касается новобранцев и дезертиров.

— Ухмылялся кавалер.

Здоровяк смотрел на него со страхом и разинутым ртом.

— Пойдем, — сказал Хилли, схватил его за рукав и поволок растерянного парня к своим солдатам.

— С вас талер, — сказал Волков его брату, когда увалень ушел подгоняемый сержантом.

Гроссшвулле сразу достал монету, словно приготовил ее заранее.

Протянул серебро кавалеру, но тот даже не потрудился взять деньги. Деньги забрал брат Семион. А Гроссшвулле еще кланялся за это и благодарил Волкова. А когда он ушел, монах, вертя монету перед носом, произнес:

— Вот так вот, сначала вы работали на славу, кавалер, теперь слава работает на вас.

Может, он и был прав, но сейчас Волкову было плевать и на славу, и на монету. Сейчас он думал только о Брунхильде.

* * *

Долго она не раздумывала. На запад ехать было нельзя, там Фернебург, Вильбург и Хоккенхайм, ни один их этих городов она посещать не хотела.

— Игнатий, ты был в Эксонии?

— Конечно, госпожа, — отвечал кучер, поправляя сбрую на лошади. — Я сюда через те места добирался.

— Говорят, там много серебра.

— Это точно госпожа, даже у тамошних хамов серебра больше, чем у хамов здешних, уж не говоря про господ.

— Говорят, это из-за серебряных рудников, что там имеются в избытке.

— Говорят, что там их пропасть сколько, — соглашался конюх, открывая ей дверь в карету и откидывая ступеньку.

— Ну, что ж, значит, туда и поедем, — она взглянула на служанок. — Ута, Зельда, у вас все готово?

— Да, госпожа, — сказала Ута, — все, что вы велели, все сложено.

— У меня все готово, — сказала кухарка. — На день еды хватит.

— Ну, тогда поехали, — Агнес передала шкатулку конюху, оперлась на руку, влезла в карету и забрала драгоценный ларец. Положила его себе на колени. Дождалась, когда Ута и Зельда влезут за ней, и уже тогда крикнула: — Трогай!

Городом Штраубинг звался напрасно. Захолустье, глушь, кроме ратуши да кирхи нет ничего. Домишки крепенькие, старенькие, но чистенькие, видно, городской совет за этим следил. Улицы метены.

Больше ничего, ни лавок хороших, ни гильдий. Только дорога большая, что шла через город с юга на север. Нипочем бы здесь не остановилась, не скажи ей Игнатий, что коням передых и корм с водой нужны.

Трактир вонюч был и грязен, тараканы в палец, и прогорклым маслом недельной давности с кухни несет, хоть нос затыкай.

Людишки за столами — шваль придорожная. Игрочишки, конокрады, воры. Ножи да кистеня за пазухами прячут. Как она вошла, так все на нее уставились, но Агнес этих людей не боялась ничуть.

Пошла, села за свободный стол. Драгоценный свой ларец на лавку рядом поставила и руку на него положила, не сказать, что боялась, что украдут, просто так спокойнее ей было. Сидела, брезгливо разглядывая пивные лужи на столе, думала, а не сидит ли она на такой же грязной лавке, не придется ли потом Уте платье ее стирать. Тут пришла баба в грязном переднике, спросила, что госпоже подать.

— Пива, — коротко бросила девушка. — Только кружку помой, неряха.

Баба буркнула что-то и ушла.

Агнес осмотрелась — да, место ужасное, надо было искать другое, да уж теперь что грустить, кони распряжены, пьют и едят. Ничего, посидит тут час, не умрет. За соседними столами небритые рожи, в грязных руках липкие от дурного пива кружки. Но она их взглядов не боялась, наоборот, искала их, чтобы встретиться глазами, чтобы видеть, как разбойники эти от ее глаз свои отводят. Отвратно ей тут было в грязи сидеть. Настроение у нее было такое, что хотелось морду кому-нибудь располосовать. Думала, что кто-то из местных прощелыг к ней придет, обмануть или обворовать попробует, но нет, те отворачивались от нее. Принимали за благородную, наверное, побаивались.

И лишь один человек показался ей во всем кабаке приятным. То был господин в хорошей, но не слишком богатой одежде. Он взгляд ее встретил когда, так привстал из-за стола и, сняв берет, поклонился. Она благосклонно ему улыбнулась и кивнула головой в ответ. А подумав чуть, поманила рукой, предлагая ему сесть к ней за стол.

Тот сразу согласился и с кружкой своей перешел к ней за стол, кланяясь и благодаря.

— Мое имя Ринхель, кожевник и торговец кожами из Мелегана, может, слыхали про мой город, госпожа?

— Нет, не слыхала, я Вильма фон Резенротт поместье мое рядом с Ференбургом, — сразу придумала себе имя Агнес, отвечала ему не без гордости.

— И как там? Чума улеглась? — интересовался торговец кожей.

— Давно уже, год как, а почему вы в месте таком, Ринхель? — тут баба принесла ей кружку с пивом, и та кружка была так тяжела, что девушку пришлось брать ее двумя руками. — Для купцов сие место не очень хорошо.

— Так оно не просто нехорошо, оно очень даже дурное, тут кругом разбойники. Не захромай у меня лошадь, никогда бы тут не встал. Жду теперь, когда кузнец выправит подкову. Он скоро обещал управиться.

— А куда же вы едете? — спросила Агнес, отпивая пиво.

— Везу кожи и сафьян своему партнеру в Лебенсдорф. Надеюсь до вечера там быть.

— Лебенсдорф? — обрадовалась Вильма фон Резенротт. — Как это хорошо, я же тоже туда еду, а кучер мой, дурень, дороги не знает, может мы за вами поедем?

— Конечно, конечно, — тоже радовался торговец кожами.

Он, правда, вздрогнул, когда эта молодая и благородная госпожа провела у него перед глазами рукой. Вздрогнул, но значения этому не предавал. И продолжал говорить:

— А дорога туда совсем проста: по этой дороге, что идет вдоль улицы, так все на восток и на восток, к вечеру уже будет Лебенсдорф. А там я покажу вам отличный постоялый двор, а не такой грязный притон.

— Значит, все на восток и на восток? — спокойно спрашивала молодая госпожа, а сама, не таясь даже, из склянки себе на палец капала темные капли.

Прощелыги этого видеть не могли, а торговец кожами как будто тоже, хотя это дело и происходило прямо пред его глазами.

— Да, госпожа фон Резенротт, прямо и прямо на восток.

А девица подняла палец и посмотрела на три темно-коричневые маслянистые и густые капли, что лежали на нем. А потом вдруг спокойно опустила палец в кружку торговца кожами. И даже помешала им его пиво. И при этом спрашивала:

— А что же не пьете вы, или пиво тут кислое?

— Пиво тут обычное, — отвечал ее купец, отпивая из кружки, — я его обязательно выпью, у меня, знаете ли, привычка такая, коли за что заплатил, так обязательно то выпью, не люблю денег на ветер бросать.

— Это полезная привычка, полезная, — говорила девушка и сама брала свою тяжелую кружку, — так давите пить.

— За знакомство, молодая госпожа, хорошо в дороге встретить доброго человека, — говорил Ринхель, начиная пить пиво.

— Это большая удача, господин купец, — улыбалась ему благородная девица.

Глава 11

Два мерина тянули телегу торговца кожами, были они неплохи и ехали резво. Карета Агнес тянулась за ними, а дорога была совсем не безлюдна, то и дело они встречали другие повозки и телеги.

И Агнес была недовольна. Только вот упрекнуть ей было некого.

— Мало, мало я дала ему зелья, — тихо говорила она, то и дело выглядывая в окно кареты и смотря в след телеги торговца.

Торговец был бодр, сидел и весело помахивал кнутом, объезжая колдобины на дороге.

Не могло же зелье так быстро испортиться, ведь она его проверяла.

На служанке зелье работало. А этот, вон, едет… Едет уже сколько.

Нет, точно нужно было капать капель больше. Больше, чем три.

Говорилось, что до рвоты и даже до смерти оно довести может.

А карета вдруг стала останавливаться. И встала, съехав на заросшую травой обочину.

— Что? — высунулась Агнес из окна. — Что встал?

— Заснул, кажись, — с козел крикнул Игнатий и указал кнутом вперед.

Девушка поглядела вперед и увидала, как телега с торговцем кожами съехала в поле, что было под парами, справа от дороги.

Поначалу кони еще тянули ее, а потом, поняв, что хозяин ими не управляет, так и стали там шагах в пятидесяти от дороги.

— За мной иди, — коротко бросила Агнес служанке и, не дожидаясь, пока конюх откроет ей дверь и откинет ступеньку, выпрыгнула из кареты и быстро пошла к телеге.

Ута быстро шла за ней. Агнес подошла к телеге, кожевенник Ринхель лежал в телеге, крепко сжимая вожжи, берет с головы упал, а костяшки на кулаках побелели. Словно силился оставить лошадей в последнем порыве.

— Деньги ищи, — сказала Агнес служанке.

А ее саму интересовало другое — не умер ли дурак этот. И было все на то похоже. Щеки его ввалились, стали желты. Глаза полуприкрыты. Нет, не могла она ошибиться в рецепте. Неужели в пропорциях ошибка вышла? Она наклонилась над ним, прикоснулась к щеке — теплая. Взяла за кисть его, как в книге писано, пальцами нащупала жилу сердечную. Нет, жив, жив дурак. В беспамятстве просто. Но все равно нужно ей было специальную посуду аптекарскую и аптекарские весы покупать.

По-другому зелья варить никак нельзя.

— Госпожа, — Ута протянула ей на ладони деньги, — все, что в кошеле нашлось.

На широкой ладони большой девицы лежал всего один талер да еще мелкого серебра на столько же.

— Не все, еще ищи, еще должно серебро быть, — сказала Агнес, забирая деньги. — В башмаках смотри, в рукавах, в полах платья.

Служанка начала смотреть, где велено, но ничего не находила.

— Быстрее, — сказал Агнес, увидав вдалеке мужицкую телегу.

— Нет, нет больше денег, госпожа, — подвывала Ута, ворочая купчику с боку на бок и ощупывая его одежду.

Агнес на секунду задумалась, она, конечно, злилась на эту корову, но что та могла сделать, если денег больше нет? Но Агнес почему-то не верила, что денег у купца не было. Она подумала пару мгновений и ловкой рукой сразу пролезла к нему в панталоны, в гульфик.

Конечно, конечно они были там, девица вытащила маленький кошелек. Сунула его под нос служанке, сказала зло:

— Дура.

— Господи, да кто ж знал… Да откуда мне знать.

Агнес откинула рогожу с телеги, там все кожи и кожи. И толстые, дубленые, какие солдатам надобны и на подметки башмачникам идут. И мягкие, те, что надобны сапожникам и седельщикам, что мастера по конской сбруе. И два рулона, что в сукно завернуты.

Неспроста их так богато укутали. Отодвинула она сукно. Сафьян! Да еще и алый. Такой тонкий, что бумаги тоньше. То большим господам на перчатки, на охотничьи лосины и на сапоги идет.

— Бери! — ткнула она пальцем. — Бери оба.

Служанка сразу хватает нелегкие рулоны.

— В карету неси, — говорит Агнес и сама идет к карете.

Заодно смотрит, далеко ли телега с мужиком. А телега уже и недалеко. Она оборачивается к Уте:

— А ну, бегом рыхлая, бегом говорю.

Служанка кинулась бежать, с трудом удерживая под мышками нелегкие рулоны сафьяна.

Игнатий уже двери кареты открыл, ступеньку опустил, ждет.

Добежали, сели. Кучер прыгнул на козлы. Щелкнул кнут, карета дернулась и понеслась вперед. Ута тяжело дышала, на полу валялись два рулона дорогой кожи, а Агнес считала деньги.

Насчитала всего десять талеров. Не густо. Ничего, лиха беда начало.

В Лебенсдорф они не поехали, свернули на север к Мюнзингену. То город был немаленький, известный своим купечеством. Там девица фон Розенротт решила заночевать. А пока ехали, заставила всех выучит ее новое имя и место, откуда она родом. И настрого наказала, чтобы при людях в дороге называли ее только по-новому.

В Мюзинген они приехали, когда стража ворота закрывала, едва успели. Трактир искали в темноте, но нашли, и был он неплох.

Пока кучер распрягал, чистил и кормил лошадей, а Зельда и Ута занимались ее вещами и покоями, Агнес сидела в столовой и ждала ужина. Народу в гостинице было немало, многие столы были заняты приличной публикой. Была там даже ужинавшая семья из благородных людей, которые, увидав, что Агнес в одиночестве сидит, через посыльного пригласили ее к себе за стол, на что Агнес с благодарности ответила отказом. Не до ужинов в семейном кругу ей было.

Она, попивая вино, поверх стакана глядела и уже выбирала себе жертву. Вернее, уже выбрала. И думала, как начать со своим избранником разговор.

Человек тот был, во-первых, один, ну, если не читать слуги, что приходил к нему пару раз. Во-вторых, одежда на нем была хороша, судя по ней, он был из городских нобилей, перстни на пальцах были. Никак не простой бюргер. У него перьев на берете было талера на три, не меньше, и берет он этот во время еды не снимал.

Был мужчина немолод, тучен и полнокровен, так, что кровь приливала к его лицу, отчего лицо его было пунцовым. Ел он много и пил он под стать.

Поймав первый взгляд Агнес, мужчина улыбнулся ей и отсалютовал кубком вина. Она тоже ему улыбнулась и тоже подняла за него стакан. Поняв, что он ее заметил, девушка, недолго думая, полезла в ларец свой, что стоял подле нее на лавке, достала оттуда красивый флакон с тем зельем, которое в мужах разжигает любовное горение. Вытряхнула из него пару маслянистых капель и размазала их у себя по шее.

Теперь она села так, что бы тот дородный господин мог ее видеть, чуть выставила ножку свою из-под стола и как бы невзначай подобрала подол своего дорогого платья вместе с нижними юбками. Да так, что красный чулок ее был виден намного выше ее башмачка. Чуть не до середины голени.

Быть такого не могло, что бы сей конфуз был не замечен дородным господином. Красный, девичий чулок сразу бросился ему в глаза.

Он таращился на него, как на невидаль, а Агнес, увидав его взгляд, сразу оправила платье, стыдливо потупила взор, а потом улыбнулась ему как можно более радушно.

Наживка была брошена. Сесть расставлена. Теперь ей нужно было просто ждать. Даже если бы сей господин и не соблазнился ее юными прелестями, уж точно поговорить с ней он захотел. В дороге всегда хочется с кем-нибудь поговорить хотя бы за ужином.

Тут же господин позвал трактирного лакея и сказал ему что-то.

Лакей незамедлительно подошел к Агнес и, низко поклонившись, произнес:

— Добрый господин спрашивает, не желаете ли молодая госпожа присоединиться к его столу, он просит о том с превеликим почтением.

— Что ж, скажи, что мне скучно и я приму его предложение.

Лакей тут же ушел и доложил о пожелании дамы дородному господину.

Господин сразу встал, подошел к столу Агнес, снял свой великолепный берет и, поклонившись, сказал:

— Имя мое Готфрид Викельбраун. Я глава консулата города Шоненбурга, сударыня, если соизволите разделить со мной мой ужин, я буду счастлив.

— А я Вильма фон Резенротт, девица, поместье папеньки моего мое под Фернебургом. Я приму ваше приглашение, так как скучно мне очень, а спать идти рано, в карете выспалась.

— Прошу вас, госпожа фон Резенротт, — дородный господин подал ей руку, чтобы она могла выйти из-за стола. — Я счастлив, что кареты сейчас стали столь удобны, что юные девы могут спать в них на ходу, иначе у меня не было такой очаровательно собеседницы сегодня.

Он проводил ее к своему столу и хотел усадить через стол напротив, но Агнес отказалась.

— Сяду рядом с вами, мне так лучше будет.

— Почту то за честь, — господин Викельбраун совсем не против был, что бы столь юная и благородная особа сидела с ним рядом.

Беседа сложилась у них сразу, член консулата города Шоненбурга велел нести еще вина, причем самого лучшего, и еще хорошего сыра, и бараньих котлет, и пирожных слоеных на меду, и кислой воды с лимонами, и конфет из жареного сахара, и всего остального, что так любят молодые госпожи.

Он хотел спросить, откуда она едет и куда, да все как-то не складывалось, девица больно любопытна была, и просила все время рассказывать ему о его городе да о делах его, о семье. И так она была мила с ним, что могла и его по руке погладить, и сама ему вина налить, а не ждать лакея. И, кажется, от этой ее приязни не спесивой, а еще и от вина, наверное, стала девица эта ему очень мила. Так мила, что он осмелился и вдруг под столом своей ногой, ее ноги коснулся. А она словно и не заметила этого, ноги своей не убрала. И от этого стало его сердце биться сильнее. Он вдруг разволновался, жарко ему стало, берет снял.

А девица смотрела на него и цвела, улыбалась ему. Хоть и волосы у него росли из носа, хоть чесноком и вином от него разило, хоть лицо было все красно от полнокровия, она улыбалась ему, даже когда он руку ее на колено положил. И только когда господин стал ближе к ней продвигаться, так, что это другие люди могли в трактире увидать, она сказала:

— Будет вам, будет, господин Викельбраун.

— Ах, простые меня, старика, это от вина и духоты, — застыдился он. — Но уж больно прекрасна вы, больно молода.

— А вы видели мои чулки? — спросила она, обворожительно улыбаясь.

— Конечно, но то случайно было. Случайно.

— А поможете мне сегодня снять их, служанки мои ленивы, может, и спать уже легли, — продолжала улыбаться Агнес.

— Я… Я… А будет ли то пристойно, — заикаясь, говорил мужчина. — Не оскорбительно ли будет?

— А кто же тем оскорбится, мужа у меня нет, или может снимать чулки с дев младых для вас в тягость?

— Ах, что же вы… То не в тягость, то честь для меня, я с радостью.

— Или, может, сил у вас нет после дороги?

— Силы я в себе такие чувствую, каких давно таких не чувствовал, — хвалился господин Викельбраун.

Агнес засмеялась:

— Так идите к себе в покои и выгоните слуг, не люблю я, когда слуги меня видят.

— Сию минуту, только за стол расплачусь да вина, воды и конфет в покои прикажу отнести. И ждать вас буду.

Он ушел, а она еще посидела немного, девушка еще не могла понять, как много нужно времени ее зелью забвения, чтобы оно действовать начало. Купец, что кожами торговал, так час или более продержался. А этот мужчина был больше. Конечно, она ему и капель больше в вино бросила, но все равно лучше дождаться, пока он засыпать начнет, чем с ним в постель ложиться.

Выждав время и выпив кислой воды, девица встала и пошла наверх. Там нашла нужную комнату, приоткрыла дверь:

— Господин Викельбраун.

Тихо, никто не ответил.

— Госопдин Викельбраун.

Тишина. Тогда Агнес вошла в покои и закрыла за собой дверь на ключ. Прошла в спальню и увидала его. Он сидел на краю кровати, сняв одну туфлю. Берет валялся тут же на кровати. Сам он спал, свесив большую, седую голову на грудь.

Агнес толкнула его, а он не упал. Пришлось толкнуть еще раз прежде, чем мужчина завалился на кровать.

Кошель его был тяжел и полон. Девушка очень надеялась найти там золото, но не нашла. Зато талеров там было во множестве. А перстни у него и распятия на шее были золотые, их она тоже сняла с него. Заодно нашла ключ и обыскала сундук. В сундуке ничего нужного не было. Хотела перья с берета отрывать, они ей сразу понравились, да уж больно крепко пришиты были, только поломала их и все. После этого вышла из покоев господина Викельбрауна и заперла их на ключ.

Пришла в свои покои и нашла там Уту:

— Найди Игнатия, скажи, что бы карета была готова до зари, как только отопрут ворота, чтобы мы выехали из них без задержки.

Не раздеваясь, она повалилась на кровать. Закрыла глаза. У ее было несколько часов до рассвета. Она устала, ей хотелось отдохнуть. Но здесь, где совсем недалеко спал человек, которого она обобрала, это было невозможно. Она знала, что сможет хорошо поспать только тогда, когда покинет этот город.

Глава 12

Приехали в Мален уже после обеда, пока постоялый двор нашли, пока разместились, пока поели, дело уже к вечеру пошло. Но тянуть не стали, поехали ко двору епископа. А епископ их принял сразу, звал к ужину, но ни Волков, ни брат Семион не голодны были, стали отказываться и говорить, что недосуг им, что по делу приехали. Епископ брата Семиона отправил к своему казначею, а сам усадил кавалер в кресло и стал говорить с ним, пока секретарь выписывал вексель. И весь разговор его сводился к одному — говорил он о том, что хорошо защищен тот, кто служит Господу и Матери церкви.

Понимал кавалер, куда клонит чертов поп, кивал, соглашаясь. А сам думал и думал о власти, о герцоге. О том, каково жить герцогу в своей земле, если тут же, в твоей земле, живут люди, что твою власть оспаривают, в дела твои вмешиваются и волю твою попирают, а сделать с ними ты ничего не можешь. Ну что мог герцог сделать этому престарелому епископу? Да ничего. А вот ему, Волкову, очень даже мог голову отрубить или в острог закинуть на годы. А поп и дальше тут сидеть будет, других храбрецов искать, пока Господь его не призовет.

— А говорил ли наш граф с вами, сын мой? — вдруг сменил тему епископ.

— Молодой граф предложил мне породниться через сестру свою, Элеонору Августу, — сразу догадался, к чему ведет епископ, Волков.

— И что же вы думаете? — заинтересовался старик.

— Просил две недели на принятие решения.

— О чем же вы думаете, сын мой? — кажется, искренне удивлялся поп. — Вы рода незнатного, а невеста ваша знаменитой фамилии.

Она из Маленов, Малены — курфюрсты, их фамилия среди тех, кто избирает императора. Иметь такую жену вам все равно, что городу иметь крепостную стену.

— Вы правы, вы правы, святой отец, — отвечал Волков.

— Так не медлите, — говорил епископ. — К чему эта медлительность, берите ее к себе. Девица она бойкая, вам хорошей опорой будет.

И Волкову этот разговор не нравился, кажется, поп хотел, что бы кавалер дал ему слово, что жениться на Элеоноре. А ему почему-то не хотелось этого делать. Он и сам не понимал, чему упрямится.

Но… Но упрямился. Уж ли не из-за беззубой ли крестьянской девки? Неужели из-за распутной и своенравной красавицы?

Слава Богу, тут пришел брат Семион с большим и тяжелым мешком. Серебро! Лицо монаха выражало удивительное смирение. Его вид так и кричал: «То не мне мзда, то Господу».

А тут и секретарь закончил с векселем. Он только подал бумагу под перстень епископа, тот сделал оттиск, а потом передал ее монаху.

Брат Семион взял документ с тем же смирением и вдруг спросил:

— Ваше преосвященство, кавалера ждут непростые дела, и затея его будет хлопотна и затратна, ведь знаем мы, что ратный люд алчен до серебра.

— И что же? — заинтересовался епископ. — У меня серебра больше нет, я вам вексель выдал, за который еще год расплачиваться буду.

— Дайте ему благословение на займ. Напишите поручительство.

— Поручительство? — спросил секретарь епископа.

— Пусть оно будет нейтральное, в виде рекомендации, — стал пояснять брат Семион, — и без выраженной суммы. Вы просто пообещаете, что поможете во взыскании долга в случае просрочки выплат процентов.

— Не понимаю я, о чем ты говоришь, мудрый брат мой, — сказал монаху епископ.

— А вам, ваше преосвященство, того и не надо понимать, — успокоил его брат Семион, — то банкиры поймут. Но вы юридически по нему нести ответственность не будете.

Епископ немного подумал, внимательно глядя на него, а потом махнул рукой и сказал секретарю:

— Напиши ему все, что он хочет, — и тут же повернулся к брату Семиону. — А ты, премудрый брат мой, не загони мою епархию в долги, смотри.

— Не волнуйтесь, ваше преосвященство, ничего такого не случится.

Они с секретарем отошли к столу, за которым принялись составлять бумагу, а епископ, глядя на них, спросил у Волкова:

— Откуда у вас, сын мой, столь мудрый друг, где вы нашли его?

— Архиепископ мне его подсунул, — сказал Волков.

— Архиепископа конюшня много ретивых жеребцов имеет, — задумчиво произнес епископ, а потом как будто вспомнил. — Сын мой, а что с дьявольским зверем, о котором много писал мне божий человек из ваших владений, ловите его?

— Ловлю, — отвечал кавалер, невесело, — мне бы с этим монахом встретиться, да все недосуг, ездил к нему, но так не застал его.

— Непременно найдите его, не пренебрегайте делом этим. Не дозволяйте отродью дьявольскому агнцами питаться. Вы в ответе за них, не забывайте.

— Так когда же мне делать все это? Вы на свадьбу меня подбиваете и распри затевать велите, а еще и оборотня ловить заставляете, а мен еще лен свой поднимать да церковь строить! Разве ж все это одному человеку под силу? — говорил Волков, едва сдерживая возмущение свое.

— Простому человеку не под силу, а вам под силу, — смеялся епископ.

— Мне под силу? Да кем вы меня считаете? — удивлялся кавалер.

— Победителем ведьм Хокенхаймских, усмирителем упыря из Рютте, упокоителем мертвецов из Ференбурга. Героем, храбрецом, вершителем, Инквизитором. По-простому говоря, Дланью Господней.

— Кем? — не верил своим ушам кавалер.

— Дланью Господа, сын мой, — просто повторил старый епископ. — Дланью Господа. И поэтому считаю, что все вам по силам.

Волков смотрел на него и не понимал, шутит старик или нет. А тот добавил:

— Только за монахом своим приглядывайте, сын мой, уж больно он прыток, необыкновенно ретив.

Он давно понял, что брат Семион умен и образован, многое знает и может быть полезен, но помимо этого кавалер понимал, что монах этот себе на уме, непонятно кому предан. И вообще предан ли хоть кому-нибудь.

Они выходили из резиденции епископа, когда уже стемнело, на дворе их ждали Максимилиан, Сыч, Хилли и Вилли. Мешок с деньгами Волков поручил молодым сержантам. Те были рьяны и ответственны, как и все молодые сержанты. Им он доверял и доверием этим возвышал еще больше. А от такого доверия и возвышения молодые люди становились еще более ответственные.

Садясь на лошадь, Волков спросил у монаха с заметным недовольством:

— К чему это ты затеял это поручительство? Зачем оно?

— Коли вы решитесь начать то, о чем вас просят святые отцы, так деньги нам не помешают, а это поручительство и сумму займа увеличит, и процент по займу уменьшит. Всегда хорошо, когда большой сеньор вашу просьбу благословляет. Дело идет легче.

— А если я не захочу волю святых отцов выполнять? — с еще большим недовольством сказал кавалер.

— Так сожжем эту бумагу или для своих нужд денег займем, ни к чему она нас не обязывает, а с займом может помочь.

Волков помолчал и опять спросил:

— Откуда ты знаешь про все эти банковские дела?

— В епархии Лемурга, где я начинал службу, епископ был из благородных, сам дела никакие вести не хотел, не до того ему было, а в деньгах вечно нуждался, вот я все дела и вел, там я и поднаторел, — отвечал брат Семион.

— Да, а отчего же ты там не остался, раз поднаторел?

— Грешен, — кротко отвечал монах.

Волкову хотелось знать, в чем же был грех монаха: в том, что к его ловким рукам прилипало епископское серебро или его поймали с девкой. Но спрашивать он не стал, а монах не стал дальше о том говорить. Так они и поехали молча на постоялый двор — спать.

Утром рано, едва солнце взошло, они уже завтракали. А как позавтракали, поехали в ратушу. Там, в большой торговой палате, с рассвета сидели менялы и банкиры. Крупные купцы и руководители городских гильдий. Народу было немало. Три десятка важных господ. Банкиры и менялы сидели, банки свои расставив вдоль стен. Остальные сидели на лавках или стояли и беседовали в центре большого зала. Были они все до единого в шубах, хоть и лето еще стояло жаркое, в беретах из бархата или в бархатных шапочках с «ушами». Все в перстнях золотых и дорогой одежде под шубами.

Говорили все тихо, порой слышно было, как скрипят перья да звенят разные монеты на столах менял и банкиров. Тихо было в огромном зале.

И Волков бы стал думать, к кому подойти и поговорить, а вот монах думать не стал. Брат Семион вышел на середину зала и громко произнес:

— От имени кавалер Иеронима Фолкофа, владетеля Эшбахта, спрашиваю, кто из господ банкиров обналичит вексель епископа Малена?

Все господа, что были в торговой палате, обернулись на них, Волков даже на мгновение растерялся от внимания стольких особ.

Не зная, что делать, он низко поклонился. И все господа стали и ему кланяться.

А самый старый, уже седой господин, который сидел у стены, что была прямо напротив входа, сказал:

— Святой отец, дозвольте взглянуть на вексель, что надобно вам обналичить.

Брат Семион прошел под взглядами богатых господ к столу седого банкира и положил перед тем бумагу.

Седой господин взял бумагу в руки. Тут же три других господина поспешили к нему, тоже стали заглядывать в бумагу. Седой господин что-то негромко сказал, и те господа, что были с ним рядом, стали согласно кивать головами.

Седой господин положил бумагу перед собой и, улыбаясь, произнес:

— Сомнений нет, это вексель нашего епископа, да хранит его Господь. Господа, вексель на тысячу четыреста монет под два процента на два года.

Седой господин продолжал:

— Господин фон Эшбахт, дозвольте поинтересоваться, на какую цель господин епископ выделяет деньги? Конечно, если это не секрет.

— Секрета тут нет. В моем поместье еретики сожгли кирху и разрушили ее до основания. Епископ был так добр, что решил восстановить церковь за свой счет.

— Лучшего применения деньгам и придумать нельзя, — произнес седой господин. — Господа, есть ли желающие вступить в компанию?

— Я войду в компанию на шестьдесят талеров, — тут же откликнулся один из господ.

— И я на шестьдесят, — сразу сказал другой.

— Готов вступить на сто тридцать…

— Вступлю на сорок…

Не прошло и минуты, как вексель был покрыт. Два процента, конечно, было немного, но то был вексель епископа. Желающих вступить в компанию было предостаточно.

Седой господин забрал вексель, спрятал его в твердую папку, секретари уже писали списки компании, считали проценты и выписывали акции участия, а господа подходили к столу, раскрывали кошели и вовсю звенели серебром.

Волкову быстро принесли раскладной стул, чтобы кавалер не стоял, но посидеть толком он не успел. Вскоре брат Семион уже пересчитывал серебро и кидал его в большие и крепкие холщевые мешки, которые тут же ставились у ног кавалера. Вышло три мешка.

Дело закончено.

— Господин фон Эшбахт, — звал Волкова к столу седой господин. — Серебро отсчитано, извольте поставить подпись в получении.

— Тут все? — спросил Волков у монаха.

— Все до монеты, — заварил его брат Семион. — Я все пересчитал.

Кавалер поставил на бумаге свою подпись. Сыч и сержанты Хилли и Вилли не без труда поднимали с пола тяжелые мешки. Вместе с теми, что получили вчера у епископа, получилось две тысячи двести талеров, и деньги эти весили совсем немало.

После этого они сразу отправились к магистру архитектуры, господину Драбенфурсту, чтобы оговорить с ним величину, форму и стоимость церкви.

И тут брат Семион оказался сведущ. Он говорил с архитектором так, словно за свою жизнь заказал пару церквей как минимум. И к немалому удивлению монах заказал помимо самой кирхи еще и приходской «домик» для проживания священника. А «домик», что они заказывал, был в два этажа да с конюшней, хлевом и всем остальным, что нужно в деревне. Вплоть до двора с воротами и с личным колодцем. А еще скромный монах попросил архитектора, что бы «домик» строился вперед, раньше кирхи, чтобы святой отец мог «жить сам и не мешаться при дворе господина Эшбахта».

Выделенных епископом денег на все это могло и не хватить.

— Почему же ты хочешь дом строить вперед церкви? — уже на улице спрашивал у монаха Волков.

— Если я дострою церковь и не дострою дом, то епископ вряд ли еще даст нам денег, а если мы достроим дом и чуточку не достоим кирху, то мы еще попросим у епископа, он, добрая душа, может, и еще даст.

Волков считал себя человеком неглупым, но понимал, что тягаться с этим пройдохой не смог бы. Он смотрел на монаха исподлобья и только качал головой, потом сел на коня, так и не сказав тому ни слова. Им нужно было спешить в Эшбахт. Дел у них было по горло.

Глава 13

Дома он только с коня слез, как увидал женщину во дворе, она воду несла. Не из его крестьян, но, видно, из простых. Женщина, как его увидала, так ведро поставила и кланяться стала. И смотреть на него странно, вроде, улыбалась ему, а вроде, и стеснялась.

— А это кто? — спросил он у Егана, кивнув на женщину.

— А, приехали два дня назад эта госпожа и ее детей трое, говорит, что сестра ваша, говорит, что вы ее пригласили.

Волков сначала растерялся, сначала и не знал, что делать, постоял в растерянности, но глаз от приезжей не отводил. И не понимал, что с ним происходит, женщину эту он видел первый раз, простая, заезженная тяжелой жизнью. Первый раз он ее видел, а сердце сжалось так, что дыхание перехватило. Неужели это его сестра?

Нет, не помнил он ее совсем. С другой стороны, он и мать свою уже не мог вспомнить. Иногда, ложась ночью в постель, пытался, но лицо матери так и не явилось ему. Отца еще вспоминал, тот был большой, сильный, бородатый, дом отлично помнил. А мать не мог. И сестер толком не мог вспомнить, помнил двух маленьких девочек, что носили белые платья. Неужели это одна из них? Нет, не узнавал он в ней ничего. В этой усталой и худощавой женщине ну никак он не мог узнать ребенка в белом платьице. А женщина так и стояла все с той же улыбкой вымученной, руки на животе сложив, ладони от волнения сжав.

Наконец, кавалер сдал к ней несколько шагов и спросил:

— Добрый день, как вас зовут?

— Тереза Видль, господин, — отвечала женщина срывающимся голосом.

— Урожденная?..

— Фольокоф, господин.

— Фолькоф? — как бы уточнял Волков.

— Да, но матушка все время говорила нам, что наш батюшка был шкипер, родом он был из восточных земель, настоящая фамилия Волков, — торопясь рассказывала женщина.

— А меня вы помните? — медленно, словно боялся вспугнуть ее, спрашивал кавалер.

— Нет, не очень… — женщина стала мять руки от неловкости. — Но матушка говорила, что вы ушли на заработки и когда вернетесь, то у нас будет вдоволь хлеба и не дадите нас никому в обиду.

— У вас была нелегкая жизнь?

— Нелегкая, господин, — говорила она, — особенно как у нас забрали дом. Так пришлось нам с матушкой жить на кухне трактира несколько лет. Ели мы то, что оставалось от посетителей, мыли трактир каждый день.

— Дом? А помните, где был ваш… Наш дом? — спросил Волков.

Он прекрасно помнил свой дом до сих пор.

— Да, господин, дом был между церковью Воскрешения Господня и мостом Медников.

Да, там их дом и стоял. Волков вдруг почувствовал неудержимой желание обнять эту женщину, обнял и почувствовал, как худа спина его сестры, как костлявы плечи и ключицы. Как тонки ее руки.

Видно, давно она не ела досыта.

Наконец, он оторвался от нее и увидал, как слезы текут по ее лицу. Он сам вытер ей их своей рукой.

— Пойдемте, сестра, — сказал он, — я хочу поглядеть на своих племянников. Они в доме?

— Да, господин, — сказал Тереза и подняла ведро с земли.

Волков остановился, забрал у нее ведро:

— Отныне вы не будете носить ведра.

Он взял ее за руку и повел в дом, а ведро нес сам.

Хилли и Вилли несли за ним мешки с серебром, а за ними уже шел и брат Семион, и Сыч, и Максимилиан, и Еган.

Дома за столом сидели три ребенка: мальчик лет тринадцати и две девочки одиннадцати и семи лет на вид. Брунхильда по-домашнему, в одной нижней рубахе, вертелась у зеркала, а служанка Мария у очага.

— Дети, встаньте, — поспешно сказал Тереза, — это ваш дядя, господин Фолькоф.

— Ах, наконец-то! — воскликнула красавица с негодованием, увидев его. — Отчего вы не сказал мне, что едете в город?

— Я ездил по делам, — строго ответил он ей, усаживаясь в свое кресло, что стояло во главе стола. Он отвязал меч, положил его на стол и наделся, что разговор на этом закончен.

— Мне тоже нужно было по делам, — нет, Брунхильде еще было, что сказать. — Вы не знаете того, но граф будет тут в субботу. А меня нет нового платья! Мне нужно пройтись по лавкам!

— Да? — тут Волков удивился. — Граф будет к нам в гости?

— Он сказал, что у него к вам важное дело.

— Ладно, ладно, — Волков сделал знак рукой, мол, помолчи. — Потом поговорим.

Теперь он сделал другой знак рукой. Теперь он подзывал к себе детей.

— Идите к господину, — подталкивала детей его сестра.

Те робели и кланялись, но Тереза не успокаивались, первым вытолкнула к нему мальчика.

— Как тебя звать? — спросил его Волков.

— Бруно, господин, — негромко ответил мальчик.

— Фамилию скажи.

— Дейснер, господин.

— Что умеешь?

— Ничего особенного, господин, — робея, произнес мальчик.

— Он был разносчиком в трактире, — сказала сестра Тереза.

— Грамотен? — Волков был заметно разочарован. Разносчик — худшая из всех профессий, дело сугубо холопское.

— Нет, господин, — отвечал юноша.

Волков протянул ему руку и тот сразу ее поцеловал с поклоном.

Затем к нему подошла девочка, что постарше:

— Урсула Видль, — она поклонилась. Кажется, она была умненькой, говорила хорошо, не робея. — Работала при матушке. Со столов убирала. Могу и с другой работой управится, если научат.

Он протянул ей для поцелуя руку. Она поцеловала руку и поклонилась. А он поманил рукой самую младшую:

— Ну, а ты кто?

— Катарина Видль, — сказала самая младшая. Она, кажется, боялась его меньше всех, она улыбалась ему.

— И чем же занималась ты?

— Я маме помогла, — сказал девочка, все еще улыбаясь. — Посуду мыла или тарелки какие-нибудь. Или еще что по работе маминой.

— Или тарелки какие-нибудь? — усмехался Волков. — А меня ты не боишься, кажется?

— Нет, не боюсь. Мама говорила, что вы добрый человек, раз нас нашли, еще она говорила, что у вас всего много, вон, какое у вас хозяйство. И еды, и бобов, и хлеба у нас теперь будет в достатке. Может, и спать будем не на полу, а то на полу зимой очень холодно.

Он опять усмехнулся, как это ни странно, ему даже захотелось обнять эту девочку, но он постеснялся, только протянул ей руку для поцелуя.

Девочка звонко чмокнула руку, чем вызвала у всех улыбки. И низко и быстро поклонилась.

— Юные госпожи не кланяются, — улыбаясь, сказал кавалер. — Разве ты не знала, Катарина?

— Не кланяются? — удивилась девочка.

— Нет, госпожи делают книксен, — Волков указал на Брунхильду, которая уже оделась и пришла к столу, — госпожа Брунхильда, ваша тетя, вас научит.

— Научу, — сказал Брунхильда, — все госпожи должны уметь это делать.

— А мы что, теперь госпожи? — удивлялась девочка во все глаза, разглядывая прекрасную молодую женщину.

— Да, вы теперь госпожи, — сказал Волков.

— И со столов теперь убирать не будем, полы мыть не будем? — все еще не верила девочка.

— Нет, — сказал кавалер.

— А что же мы будем делать?

Тут как раз к случаю в дом вошел юный монах брат Ипполит.

— Вот этот добрый человек, он не только хороший врач, он еще и хороший учитель, он вас теперь будет учить.

— Учить, — удивлялась Катарина, — да чтоб я сдохла!

Все засмеялись, а матери девочки сало стыдно. Она отвела ее от кавалера, приговаривая:

— Нельзя тебе так говорить теперь. Ты теперь госпожа. Госпожи так не говорят.

А Волков посмеялся и поманил к себе сестру, когда та подошла, он сказал ее негромко:

— Вдруг придется где говорить, так не забудь, Брунхильда — это наша сестра.

— Госпожа наша сестра? — Тереза Видль с удивлением покосилась на Брунхильду.

— Да, твоя младшая сестра. Запомни это.

— Хорошо, господин, — кивнула Тереза.

— Да, еще зови меня теперь брат.

— Да, господин… Как пожелаете, брат, — сказала Тереза.

В тот день они сидели за столом почти до вечера, вроде, все весело было, а когда нужно уже ко сну отходить, когда сестра, племянники и все другие из-за стола уже вышли, Брунхильда сказал ему негромко:

— Коли дети тут с нами спать будут, так вы ко мне не лезьте.

— Чего ты, они лягут в другой половине дома, — попытался уговорить ее кавалер, который уже соскучился по красавице.

— Нет, и не думайте даже. Стройте стену или не лезьте ко мне.

— Да когда же мне стену-то строить?

— Да хоть сейчас!

Волков понимал, что дело тут не в сестре и детях, они бы все легли за очагом, так и все нормально было бы, но красавица артачилась.

— Что ты бесишься опять? — Волков пытался погладить ее по руке.

— А не знаете вы, зачем к нам граф намеревается? — спросила она и свысока поглядела, словно пригвоздила его. — О чем говорить с вами хочет?

Спрашивала с подковыркой, с бабьей въедливостью.

— Почем же мне знать?

— Ох, врать вы мастер, — она скорчила рожицу. — Слухи ходят, что скоро мы с графом породнимся. Вот только знать бы как?

— Кто тебе об этом сказал? — сразу стал серьезен Волков.

— Сорока на хвосте принесла.

— Говори.

— Да к черту вы ступайте, — нагло заявила девица и попыталась встать и уйти.

Он поймал ее за руку.

— Ну, хватит, — заговорил он примирительно. — Говори, кто тебе сказал про это?

— А может, и сам граф, — свысока говорила красавица, не желая садиться. — Умолял остаться на бал, руки мне целовал.

— Руки целовал? — удивлялся кавалер.

Брунхильда протянула к нему руки и растопырила пальцы, сказала чуть ли не с гордостью:

— Каждый палец мне обслюнявил дурень старый. Говорил, что не было у него такой страсти за всю жизнь, просил меня остаться у него гостить, говорил, что породнимся мы скоро, что я, если захочу, хозяйкой его замка стану.

Волков даже рот раскрыл от удивления.

— Чего вы рот-то раззявили, чего невинную простоту изображаете? — зло ухмылялась Брунхильда. — Уж не думайте, что я поверю, будто вы о том не знали. Будто не поговорив с вами наперед, он стал мне такое говорить. Ну, чего зенки-то на меня пялите? Уже сосватали меня за старика, а сами теперь прикидываются.

— Да, я клянусь…

Но она его не дослушала и сказала:

— Пока стены не будет, так ног для вас не раздвину, а лезть будете, так на лавку спать от вас уйду.

Сказала, вильнула подолом да ушла, увернулась от его руки, когда он хотел ее поймать.

— Еган, монах, — сразу крикнул кавалер.

Оба монаха откликнулись: и Илларион, и Семион. Они сидели у стены и оживленно беседовали. Семион говорил своему молодому товарищу, что потребна его помощь будет в богослужениях, когда храм готов будет, а брат Илларион с удовольствием соглашался помогать.

— Ты, ты, — указал кавалер на брата Семиона. — И ты, Еган. Завтра в город езжайте, найдите архитектора, пусть подмастерья какого посоветует, чтобы дом этот поделить.

— Да, господин, — сказал Еган. — Съезжу, нам еще и амбары большие потребуются, заодно о них поговорю.

— Да, съезжу, — согласился брат Семион. — Как раз место под церковь выбрал, думаю его в дерене ставить, на выезде.

— Сразу и материал купите, — сказал Волков и усмехнулся. — Деньги теперь у монаха есть.

Брат Семион поджал губы, видно, что деньги, полученные от епископа, на нужды господина ему тратить, может, и не хотелось, да ничего не попишешь.

— И мне нужно в город, — тут же вернулась Брунхильда. — Деньги давайте, мне юбки новые нижние нужны. И туфли новые. Иначе гость дорогой приедет меня смотреть, а я как нищенка, может и развернутся.

Волкова от этой мысли едва не передернуло, но он сдержался, чтобы не нагрубить, и сказал холодно:

— Терезу с племянниками возьми, им тоже одежду купи, чтобы выглядели подобающе.

— Как изволите, — ядовито отвечала красавица.

Уже тихо было в доме, сестра с племянниками улеглась за очагом, у кухонных столов, на сдвинутые лавки, и Брунхильда уже разбросала руки и ноги на перинах. В доме жара, она спит раскрытая, почти в прозрачной рубахе, а он все сидел за столом, хоть и хотелось лечь к этой строптивой женщине. Только еще служанка Мария, стараясь не шуметь, в кадке мыла посуду. Он составил кулак на кулак и опустил на них голову. Мыслей было столько, что передумать их все и трех голов не хватило бы. В голове сумбур. Тут и постройка церкви и дома, и распри с кантонами, все попы от него войны ждут, и женитьба на дочери графа, и сватовство самого графа, если не привирает ли Брунхильда, и волк.

Да разве все это осмыслить можно? Все продумать, все предусмотреть. И ведь никто не поможет, не разрешит за него ни одного дела. Попы только повелевать могут, а делать, а решать это все ему. Ему думать и решения принимать. Ему вести за собой людей. Ему брать на себя ответственность. И за распри, и за женитьбу, и за деньги, что на церковь получены. За все. А значит, и кара будет ему. А как иначе? Горцы обозлятся, герцог рассвирепеет, купчишки из Фринланда, и те могут деньги собрать и войско нанять. Как тут не призадуматься?

И главное, что все это: и попы, и женитьбы, и деньги, и волки, и церкви — все это спелось в один клубок, который катится и его за собой тянет. А так не хочется распрю затевать, осточертели ему войны. Давно надоели. А от него только их и ждут.

Но почему, почему чертовы попы толкают его к этому? Разве не видят, что он давно устал, разве не понимают, что ему это все не под силу? Может, не видят, а может, им просто плевать, гнут свое, и все. Они и сеньоров в бараний рог при надобности скрутят, что им бывший солдат? Бросить бы все ему.

Если бы не боялся он потереть все, чего уже достиг: и славу свою, и имя, и землю — так собрался бы, взял деньги, Брунхильду с сестрой, да сбежал бы, куда глаза глядят. Но он так поступить не мог, уж больно дорого досталось ему положение его и его имя, чтобы вот так вот его потерять, бросить его. Он от своего уже не отступит, как разогнавшийся в атаке рыцарь, что несется на ряды пик, не может уже остановиться, даже предвидя свою погибель, не может. Так и он не мог. Видел ряды пик, продолжал нестись вперед и, кажется, уже не наделся на то, что все обойдется. Он уже чувствовал, что не удастся ему пожить мирно. Не удастся.

Почему? А может, потому, что он и вправду Длань Господня?

Кавалер усмехнулся. Надо же, придумает поп тоже — «Длань Господня». За дурака его держит, думает, глупой лестью потешить его самолюбие.

Тут раздался грохот, он поднял голову. Горшок Мария на пол уронила. Теперь перепугано смотрела на него, а он поманил ее к себе.

— Простите, господин, — тихо сказала служанка, подходя к нему.

Он поймал ее за руку, притянул к себе, хоть она и упрямилась, попыталась не пойти, он все равно притянул, похлопал по заду и спросил:

— Ну, тяжко тебе одной весь дом вести?

— Тяжко, господин, — отвечала та, а сама ни жива, ни мертва, стояла и думала со страхом, что затевает господин.

Он достал из кошеля талер протянул ей.

— За что? — с испугом спросила девушка, деньги не брала.

— Да не бойся, ты, — произнес он, вкладывая деньги ей в руку, — это за старание твое, за работу.

Он опять похлопал ее по заду. Зад у девицы был тощий.

— Спасибо, — сказала она.

Он отпустил ее, а она вдруг не ушла. Осталась стоять.

— Ну? — удивился он, только что чуть не врывалась, а тут стоит.

— Люди в деревне говорят, что Бог вас послал, сначала думали, что вы лютовать будете, а солдаты ваши будут буйствовать, что барщиной да оброком изведете, а вы все в меру требуете, и солдаты ваши смирны, вот и говорят, что никак Господь вас послал нам за многотерпение наше. Говорят, что добрый вы.

— Далеко не добрый я, — вдруг сказал кавалер и засмеялся тихо, — Длань Господня.

Мария не поняла его, стояла и смотрела удивленно. А он продолжал ухмыляться:

— Ладно, иди, ложись.

Сам тоже встал не без труда из кресла и, тяжело хромая, пошел к кровати, к Брунхильде. Очень она не любила, когда ее будили, злилась от этого, но он решил сейчас рискнуть. И заранее улыбался, собираясь слушать ругань красавицы.

Глава 14

Поутру много народу направлялось в город. Три телеги. Брат Семион с Еганом ехали к архитектору, сестра Тереза с детьми, еще одна телега, и Брунхильде тоже. Она ни с кем в одной телеге ехать не пожелал. Завалилась на перины госпожа, да и только. К тому же была на Волкова зла и не хотела с ним даже говорить. Помимо всех ехал в город и Брюнхвальд с двумя сыновьями.

Ехали они ставить лавку у восточных ворот города, чтобы торговать сыром. Очень Карл Брюнхвальд был признателен Волкову, что тот ему место для торговли выбил, и очень торопился начать дело.

Сыры-то у него уже скопились в изрядном количестве. Со всеми телегами решил кавалер отправить Максимилиана. Пусть и молод, за то ответственен он был не по годам. Ему кавалер доверил десять талеров на нужды сестры с племянниками и Брунхильды. Велел ему деньги экономить. Чем, естественно, вызвал еще большую злость красавицы.

Как они все уехали, так стало в доме тихо. Только одна Мария готовила обед, да Сыч от безделья валялся на лавке.

Говорят, что дела сами не делаются, а тут вдруг прибежал мальчишка со двора, что за скотом следил, глаза выпучил и кричит:

— Господин! Святой пришел, вас спрашивает.

— Святой? — удивился Волков. — Что за святой?

— Святой человек, отшельник, — продолжал кричать малец.

— Ну, зови его, — вставал с лавки Сыч.

С тех пор, как они видели монаха, тот нисколько не разбогател. Был все так же беден, на нем была все та же монашеская хламида, веревка вместо пояса, ужасные сандалии и торба за спиной.

— Благослови Бог дом этот, — сказал он, низко кланяясь.

Тут же к нему кинулась Мария, упала на колени перед ним:

— Благословите, святой отец!

— Благословляю, дочка, — монах положил ей на голову руку и быстро прочел короткую молитву.

Рукава его хламиды стары, но чисты, длинны, едва пальцы из них торчат. Тут прибежал брат Ипполит, кланялся брату Бенедикту, целовал ему руку. А тот целовал его в щеки и говорил после:

— Все люди здешние благодарят Бога, что вы, брат мой, приехали сюда, говорят, что вы во врачевании сведущи.

— Учился у великих врачевателей, — скромно отвечал молодой монах.

— Да, уже наслышан, — улыбался ласково отшельник, — лечите хорошо, а еще, что и роды тяжкие принимали недавно, причем и плод жив, и роженица выжила. Так ли это?

— Так, святой отец, Бог милостив, выжила, — Ипполит был явно польщен вниманием и похвалой отшельника.

Только Сыч ни о чем монаха не просил и не говорил ему ничего, смотрел своим внимательным колючим взглядом, словно изучал.

— Прошу вас к столу, — пригласил его Волков, когда они закончили с благословениями и похвалами. — Не хотите ли отзавтракать? Свежий хлеб, окорок, молоко топленое, масло, мед и сыр.

— Ах, какие роскошества, как жаль, что я уже поел, — говорил монах, скромно присаживаюсь на край лавки.

— Так давайте мы вам соберем еды с собой, святой отец, — предложил Волков.

— Ах, то было бы очень хорошо для меня, если бы вы дали мне немного муки и проса, — сказал монах, заметно стесняясь.

— Мария, — произнес кавалер, — собери святому отцу еды.

Девушка тут же кинулась к монаху и сама стянула с его плеч котомку. Ушла собирать еду.

А брат Бенедикт вздохнул, как перед делом тяжким, и сказал:

— Пришел я к дому своему недавно, а там все следы и следы, и от подков у дома, и на кладбище моем башмаки оттиснулись в земле. Думаю, был тут кто-то. Сразу на вас подумал, может дело у вас ко мне, вот пришел узнать.

— Да, — сказал Волков, — волк задрал корову, мы пошли по следу, и пришли к вашему дому, святой отец. А там след потеряли, стали вокруг осматриваться, нашли ваше кладбище. Откуда у вас там столько покойников?

— Так это все люди, что я за пять последних лет нашел. Кое-кто из ближайших мест, а кто-то и пришлый был, неизвестный мне и без имени. Отпевать их пришлось молитвой: «Их же имена извеси тебе, Господи, прими рабов твоих».

— А последняя могила? — поинтересовался Сыч. — Мала она, там, кажется, ребенок.

— Истинно, там дева двенадцати лет, не более. Она с хутора Волинга. У дороги в земле господина барона фон Деница хутор есть, там кузнец Волинг со своей семьей живет, вот она оттуда.

— Дочь кузнеца? — уточнил Сыч.

— Нет, сиротка приблудная, — говорил монах. — Прижил ее кузнец, она ему скотину пасла. Потерялась, искали три дня, не нашли, так я ее нашел через две недели.

— Растерзанную?

— По частям собирал. Кости ломаны и грызены были.

— Волки? — уточнил кавалер.

— Они, сатанинские отродья.

— Или один волк? — уточнил Сыч.

Монах замолчал, потом вздохнул и сказал:

— Думаю, что один, то ли верховодит он всеми другими, то ли сам зверствует.

— Вы писали епископу, что подозрения у вас есть. Откуда они?

Опять вздохнул монах и опять не сразу ответил:

— Приходил он ко мне. Ночью.

— К вам? — сразу уточнил Волков. — Зачем?

— К дому моему, стоял под дверью. Но дверь я колом подпер, не отрывал.

— Откуда знаете, что это он был?

— Там по зловонию и сопению, рыку, он дышит с рыком, когда не таится. А еще видел я его, огромен он.

— А глаза желтые?

— Белые[6], в ночи сияют.

— Так и Максимилиан говорил, — вспомнил брат Ипполит, — говорил, что глаза в ночи огнем белым горели, словно лампы.

— Говорил? — отшельник с удивлением посмотрел на собрата монаха. — Он что, встретил чудище и жив отесался?

— Да, он юноша сословия воинского, дал зверю отпор. Поранил его, много крови потом нашли.

— Ах, какой славный человек! — восхитился монах. — И как он сейчас себя чувствует. Не хворал он?

— Да, кажется, в добром здравии.

— И слава Богу, слава Богу.

— Так, где же волка этого искать? — спросил кавалер.

— Не в вашей земле, — вдруг твердо сказал отшельник.

— Почему так думаете?

— Был бы он в вашей земле, так я бы его место вам указал, я тут все знаю. Но и недалеко, рядом он. Но что вы делать будете, когда сыщите его?

— Убью, — просто сказал Волков. — А что же еще с ним делать?

— Тогда лучше его ловить, когда он в образе человеческом прибудет.

— Значит, так и будет.

— И поделом, — сказал монах. — И поделом.

— Так вы поможет нам найти его?

— Помогу, — твердо сказал монах. — Только похожу да посмотрю, подумаю да проверю кое-что. И как надумаю, так приду к вам.

— Мы будем вам благодарны, — произнес Волков.

— Да не вам меня благодарить, а мне вас, устал уже людей да детей по оврагам собирать и хоронить. Надобно это прекратить, а вы единственный из господ, кто за это берется.

Мария принесла котомку монаха, поставила ее на стол. Мешок был полон под завязку.

— Ишь ты, сыр! — восхитился отшельник, вставая и заглядывая в нее.

— Славен будь Господь наш. Спасибо вам, господин. Да не оскудеет рука дающего.

— Не оставит Господь нас, — заверил его юный монах. — Его преосвященство дал денег на храм, брат Семион уже выбрал место, поехал к архитектору.

— Слава Богу! Одна новость лучше другой, — обрадовался отшельник.

Он глядел на кавалера и осенял его святым знамением.

— Храни вас Бог. Нет, не иначе, как сам Господь послал вас нам, господин. Не иначе!

Волков посмотрел на него с удивлением и даже с подозрением.

Они, эти попы, словно сговорились. Но возражать не стал. Пусть говорит это чаще. Если эта слава и среди его людей укорениться, это будет ему в помощь.

Когда монах, сгибаясь под грузом своей полной котомки, раскланялся всем и вышел, у всех от него осталось хорошее впечатление.

«Добрый человек. Хорошо, что он у меня во владениях живет», — думал Волков.

И так он бы и продолжать думать, если бы на Сыча не взглянул. Тот тоже на него смотрел да ухмылялся так, как только он умел. В ухмылке его одно светится: «Знаю я вас всех, подлецов. И праведных отшельников тоже знаю».

— Что? — почти грубо спросил у него кавалер.

— Хитрый монашек, да я эту хитрость за версту виду. Авось, не проведет, — Сыч сидит вальяжно, видя, как все его слушают, подлец, посмеивается еще.

— Говори толком, — почти злился Волков.

— У всех монахов на одеже рукава как рукава, а у этого длинны, пальцев не видать, — говорит Сыч.

Волков фыркает. Дурь говорит Сыч, мало ли у кого какие рукава. А брат Ипполит и вовсе сказал в защиту собрата:

— Так, может, устав у них в братстве такой, может, такие рукава им по уставу положены, у каждого братства монашеского свои причуды.

— Может, и так, — не сдается Сыч и продолжает, чуть прищурившись, как будто размышляет. — Вот только заметил я, что рукой-то он только одной как следует шевелит, только правой, целовать всегда правую подает, берет все правой, левой слегка помогает, даже когда котомку накидывал, все правой делал. Левую только просовывал в лямки.

— К чему это ты?

— Да к тому, что левая у него рука увечная.

— Увечная? — переспросил Волков.

— Об заклад побьюсь, — говорит Сыч, — два талера против оного поставлю, что клешня у него изувечена[7].

— Мало ли. Может и так, и что?

— А то! Мало ли где монах руку повредил, быть такое может?

— Может, а вот зачем он ее прячет тогда?

— Может, он и не прячет, просто рукав такой.

— Может, и рукав, — Фриц Ламме опять ухмыляется. — А вот зачем монаху, отшельнику, святому и божьему человеку ключи?

— Ты же сам видел, он дверь запирает, — говорит Волков. — От двери ключ.

— Один-то от двери, а второй от чего?

— Какой еще второй? — удивляется кавалер.

— Эх, экселенц, вот, вроде, и глаза у вас у всех есть, а смотреть ими не умеете. Даже если на поверхности все висит, вы не видите.

— Да говори ты, болван, толком, чего ты там увидал?

— Прямо на поясе, то есть на веревке, которой он был подпоясан, два, — Сыч даже пальцами показал, — два ключа висело.

— Я это тоже заметил, — сказал брат Ипполит.

— Вот и ученый человек два ключа у него увидал, а ну скажи ученый человек, зачем святому лишенцу и отшельнику столько ключей, сколько не у всякой ключницы бывает?

Брат Ипполит посмотрел на Волкова, словно помощи искал. Но и Волков не знал, что сказать. Так и сидели оба, насупившись и задумавшись.

— Вот то-то, — продолжает Сыч многозначительно, а сам скалится, упивается своей победой над двумя любителями книг. — Призадумались вы, вижу. Вот и я призадумался. И думаю, что непростой это монах, непростой.

* * *

Рене, когда был на смотре в поместье у графа, за свой счет купил пива, целую бочку в двадцать ведер. Пива крепкого, хоть и молодого, такого яростного, что бочку едва обручи сдерживали.

Купил солдатам, хотел выдать на следующий день, но не выдал, кавалер отправил их домой, теперь с этой бочкой пива Арисбальдус Рене появился в Эшбахте. Бог его знает, что там случилось с ним, наверное, понял, что самому ему, даже с другом Бертье, эту бочку не осилить, он стал это пиво раздавать местным бабам, мужикам и солдатам, прямо с телеги разливал. Причем и своим солдатам давал, и солдатам Брюнхвальда, и новобранцам Рохи. И сам с ними пил понемногу. И к этой радости сбегались все, кто про то прознал. А местные мужики, раз управляющий господин Еган отъехал в город, так и вовсе обрадовались. Работы все побросали и прибежали пить дармовое пиво. И все это было на главной деревенской улице. И то увидел Роха. А Роха проезжал на коне мимо, и был он как раз из тех людей, что немного жадны даже до чужого добра. Стало ему жаль того пива, что раздает Рене, и он сказал ему:

— Друг мой, какого же дьявола вы всех поите, а нашего друга рыцаря не угощаете, — он указал на дом Волкова. — Может, оставите хоть одно ведро для него?

— Как раз одно ведро и осталось! — радостно сообщил Рене. — Забирайте вместе с бочкой.

Роха, конечно, обрадовался, огляделся и увидал, что был тут как раз один человек из его людей, ему тоже пива досталось. И он стоял у забора и хлебал пиво из деревянного ковша. Был это высоченный и крупный парень, которого Волков нашел где-то на турнире.

— Эй, ты, оглобля, — рявкнул Роха. — Бери бочку и неси ее в дом кавалера.

— Я? — сказал парень и престал пить. — Вы мне говорите?

— Да нет же, — орал Роха, — твоему папаше, что родил такого олуха. Иди сюда, бери бочку и неси ее в тот дом.

Молодой человек подошел к телеге, все присутствующие замерли, довольные представлением. Бабы хихикали, мужики и солдаты подбадривали здоровяка. Пивная бочка и сама по себе не легка, попробуй-ка, подними ее, а там еще и ведро пива плескается. Но здоровяк взялся за бочку снизу, поднатужился и снял ее с телеги.

— О-о, — загудела толпа. — Ишь ты, крепок!

— Давай за мной! — заорал Роха и поехал вперед.

А крепкий юноша пошел следом, неся пред собой огромную двадцативедерную бочку с остатками пива.

Рене поехал на телеге за ним, люди пошли следом, радостно обсуждая и споря, донесет ли этот крепкий малый бочку до дома господина или не донесет.

— Господин, господин, к вам люди идут, — с тревогой сообщил мальчишка, вбегая в дом.

Это был тот мальчишка, что смотрел за хлевом и вечно отирался на хозяйском дворе или сразу за воротами, когда был свободен от работы по уборке хлева.

Волкову, который хотел сесть и спокойно пересчитать все деньги, что у него сейчас были, пришлось встать и на всякий случай снять со спинки кресла меч.

— И что там за люди? — спросил он мальчишку, идя к дверям.

— Люди-то все наши, — сообщал парень, — но что-то сюда несут.

Волков пошел к воротам и увидел целую процессию, что направлялась к его дому. Он понял, что зря брал меч. Впереди, радостно скаля зубы, ехал на коне Роха, а за ним весь красный отдувался и пыхтел тот самый увалень, за которого его брат отдал ему талер. Он тащил здоровенную бочку. А за ним, стоя в телеге, ехал ротмистр Рене, и шли люди.

— Что за дьявольщина? — тихо спросил Волков.

Глава 15

Парень бочку дотащил до самых ворот, тут ее почти бросил, стоял, отдуваясь и наслаждаясь всеобщим восхищением.

— Кавалер, мы к вам, — кричал Роха, — не желаете ли пива?

— Вы заходите, — Волков пригласил Роху и Рене в гости, а всем остальным собравшимся крикнул, — идите работать, лентяи.

— Кавалер, а этого силача, может, тоже пригласите? — спросил Рене.

— Он старался.

— Ну, заходи, увалень, — Волков пригласил и здорового парня.

А в бочке-то было совсем не ведро пива, там было почти два. Опять же здоровяк вылил его из бочки в принесенные Марией ведра, сели вчетвером пить.

— Как тебя звать? — поинтересовался Волков у парня. — Кажется…

— Я из рода Гроссшвулле, — скромно ответил тот.

— А имя есть у тебя?

— Есть, господин, родители нарекли меня Александром.

— О-хо-хо-хо, — обрадовался образованный и уже изрядно пьяный Рене. Он хлопнул парня по большому плечу и сказал: — Теперь нам будет не страшно и на войну пойти. Давайте выпьем! За Александра, господа!

Роха явно не понимал, о чем идет речь, но выпить не отказывался:

— За Александра, — он поднял кружку.

Мария принесла тарелку сыра, сыры у Брюнхвальда были и вправду неплохи, тут же Александр стал закидывать его себе в рот, один кусок за другим. Закидывал так, словно не ел три дня.

— Эй-эй! — закричав ему Рене со смехом. — Полегче, друг мой, полегче, вы тут не один.

— Эх, так же мне и монахи говорили, прежде чем выгнали, — вздохнул Александр.

Рене стал смеяться в голос, а за ним подхватили Роха и кавалер. И даже Мария смеялась у очага, хоть и не знала, над чем смеются господа.

Хорошо было вот так с утра ничего не делать, с приятными тебе людьми сидеть за столом и пить пиво. Да еще смеяться над этим большим дурнем.

И главное, что в это время можно не думать о надобности принимать какие-то решения. Главные решения. Сиди себе да пей, и пусть все идет также, пусть все не меняется. И к черту попов и синьоров, пусть сами разбираются, без него. А он и так проживет.

Землица у него есть какая-никакая, людишки есть, хоть и мало, рожь растет, овес и ячмень, слава Богу, тоже. Ну, если конечно, Еган не врет. А зачем ему врать, он вообще говорит, что большие амбары нужны, говорит, что урожай будет славный. Горцы за проводку плотов худо-бедно, но платят, и у солдат, что кирпич затеяли жечь, вроде как, дела налаживаются. И на кой ему черт нужно волю попов исполнять? Будет он лучше вот так пиво пить, о былых славных делах вспоминать да жить помаленьку, хорошо себя чувствовать. Пиво после обеда кончилось, так кавалер велел вина нести, чего уж.

Так за пивом просидели до полудня, а там Мария бобов с жареной свининой и луком подала. Поели и продолжили пить. Да еще стали и песни петь. А тут и вечер подошел, вернулись те, кто в Мален ездили.

— О-о, — сказал Брунхильда, появившись на пороге, — залили значит зенки?

Сестра с племянниками, все в обновках, тоже стояли в дверях.

— Душа моя, — орал ей Волков, — изволь идти к столу. Мы вас заждались. И вы, сестра, идите сюда!

— Да вы никак весь день сидите? Уже и в уме у вас от хмеля потемнело, — Брунхильда явно не собиралась присоединиться. Она повернулась к Марии. — Это что за ведра? Они что, целыми ведрами хлебают?

Служанка только кивала головой. Ей, между прочим, тоже пива перепало, ее даже за стол с господами добрый господин Рене пытался усадить, да она побоялась. Мало чего пьяные господа с ней сотворить могут.

— Устроили кабак! — злилась красавица.

— Дорогая моя… — начал было Роха на свое несчастье.

— Не дорогая я тебе, — шипела Брунхильда, — забирай свою деревяху и прочь убирайся. И вы, ротмистр Рене, тоже спать ступайте. Нагулялись и хватит.

— Сию минуту ухожу, — заверил ее Рене, вскакивая за Рохой следом.

— И борова своего забирайте, — красавица ткнула пальцем в присмиревшего от такой свирепости Александра Гроссшвулле. — А то расселся тут, сидит на дармовых харчах, бока наедает.

Громыхая деревянной своей ногой, Роха стал поспешно вылезать из-за стола, и Рене не стал рассиживаться, молодой увалень тоже.

— Ступайте-ступайте, ишь, бражники, устроили здесь кабак, здесь теперь и женщины приличные живут, и дети, — вслед увещевала их Брунхильда.

Когда все ушли, Волков поймал ее за руку и с пьяной улыбкой начал:

— Душа моя, как ты прекрасна. Я так рад…

— Спать идите… — прикрикнула на него красавица. — Рад он, поглядите на него. Идите спать, говорю. Не по душе мне с вами с пьяным разговаривать. Мария, ужин подавай, проголодалась мы с дороги.

Волков еще раз попытался заговорить с ней, да все без толку.

Только разозлил ее еще больше. Злобная баба, своенравная.

Зараза.

Утором он мылся, натаскали ему воды полную деревянную ванну, Мария грела, выливала в ноги, чтобы не обжечь. Он сидел не злой, скорее насупившийся, но не от дурноты пивной, а больше той мысли, что завтра граф к нему в гости будет. Зачем едет, какого черта ему тут надобно? А еще Брунхильда злая, как собака. Не говорит — лает. С утра уже и Марии досталось, и Егану, и монахам, что приходили к нему. Сестра Тереза дышать боялась, детей с утра на двор отправила, там они с братом Ипполитом начали буквы учить.

Как вылез из ванны, так жизнь и пошла своим чередом. Монахи привезли молодого архитектора, досок с брусом и пару мастеров.

Архитектор первым делом спросил у Волкова, как ему дом поделить. И пока кавалер размышлял, так пришла Брунхильда и все всем объяснила. И началось: Еган еще мужиков прислал и солдат нанял. Оказалось, что ему второй этаж в доме решили пристроить.

И что бы с большими окнами был, и что бы теплый. Архитектор так заломил за все сто тридцать талеров. Волков и слова сказать не успел, даже не поторговался.

Госпожа Брунхильда повелела:

— Делайте, да побыстрее.

Суета, грохот, доски, люди, молотки. На кухне чад. Большая готовка началась, завтра граф приедет. Пару баб позвали помогать. Сестра Тереза к готовке способна оказалась. И всем этим шумом и суетой госпожа Брунхильда руководила.

Волкову в этом аду с его нездоровьем сидеть не хотелось:

— Седлайте коней, — сказал он Максимилиану и Сычу, — Егана зовите, хочу поля посмотреть. Говорит он, что урожай у нас будет добрый, так хоть глянуть его надо.

Как только поехали, встретили Брюнхвальда. Он и его помощники, нагрузив целую телегу сыром, ехали в Мален.

— Как у вас дела, Карл? — скорее из вежливости спросил Волков.

— Хорошо, кавалер. Я вчера арендовал коморку в соседнем трактире для хранения, везу вот сыр. Надеюсь, что пока доедем, прилавок мой будет уже готов. Хочу начать торговлю сегодня.

— Прекрасно, Карл.

— Думаю еще посбавить маслобойню, масло в Малене по хорошей цене.

— Это мудро, Карал.

Волкову больше не хотелось болтать с ним, хотя ему надо было бы знать, как идут дела у Брюнхвальда. Все-таки, Карл и ему обещал какую-то долю с прибылей. Но не сейчас, нет.

Рожь была и вправду хороша. Еще две недели назад проезжал он тут, и была она совсем зелена, а сегодня уже поспела, стала цвета смеси серебра и бронзы. Колосья тяжелые, от ветра гнуться.

— Хороший урожай? — уточнил Волков у Егана.

— Лучше не бывает, господин, — отвечал тот, — думаю, с понедельника убирать начинать, с северного конца. Надо-бы с юга начать, там уже скоро зерно из колосьев сыпаться начнет, да там возить до Эшбахта дольше. А если поставим амбары у реки, так много выгадаем. Ведь смысла нам нет ее в Мален возить, а на реке купчишки…

— Сколько денег надо? — перебил его Волков.

— Нужно хорошие амбары строить, с мостками, чтобы баржи могли становиться.

— Сколько?

— Вот этот вот ухарь, что сейчас ваш дом перестраивает, сказал, что за двести монет построит. Говорит, что будь материал под рукой, так за сто взялся бы, да лесу тут нет, все придется из Малена везти.

Да на кой черт это нужно, у нас по реке этого леса столько плывет, сто амбаров построить можно. Надо поговорить с горцами, может, мы еще и сами лес в Мален будем продавать.

Волков покосился на него и ничего не сказал.

Может, Сыч был и прав.

— Так что, господин, — не унимался Еган, — будем амбары на берегу строить?

— Скажи архитектору, что будем. А с лесом, — он помолчал, — с лесом решим, чуть погодя.

Дальше шел овес, овес был хорош, не так, как рожь, конечно, но хорош. И ячмень тоже неплох был.

— А вот горох отчего-то не пошел, — говорил Еган, — нет, ну соберем конечно пару возков, но не пошел. Видно, земля для гороха эта плоха. Вроде, и не суха была, когда горох кидали. Больше не буду его сеять.

Осмотрев мужицкие поля, поехали они на запад. К полям, что дал он солдатам Рене с Бертье в уделы. А там все совсем не так хорошо было. И рожь у них не поднялась как надо, и овес чахлый был.

— Может, земля у них здесь не такая? — размышлял Волков, глядя на все это уныние.

— Руки у них не такие, — сказал Еган, — мало того, что поздно взялись пахать, так еще и пахали погано. То глубоко, то нет, и борозды широки, нет, не дело это.

А солдаты копались в поле, а кто и огороды разбил, у ветхих белых домишек из орешника, обмазанного глиной, куры бегали. А где в пыли и свинья лежала. Как-то обживалась его земля, хоть и не очень успешно, но обживалась.

За то те, кто кирпич жег, у тех все хорошо было, целые штабеля кирпича тянулись вдоль оврагов. Тут солдаты преуспевали.

— Много нажгли, — восхищался Сыч. — Интересно, на сколько же денег тут кирпича?

— Нажечь-то — дело не хитрое, — сразу объяснил все Еган. — Денут-то они его куда? Дороги нет, на подводах возить отсюда будет нелегко, да и куда повезут, в Мален или к реке? Через месяц дожди пойдут, лошади в глине убиваться будут, а никуда груженую подводу не сдвинут, нипочем они его по распутице не увезут, тут будет этот кирпич всю зиму стоять, до лета следующего.

— Еган, черт бы тебя побрал, — вдруг разозлился Волков. — А чего же ты людям этого не скажешь?

— А я им говорил про рожь, говорил, что не так пашут, что тянуть нельзя, что пахать нужно пока земля сыра, так они на меня рукой махали, мол не учи, так и про кирпич чего им говорить, тоже рукой махнут. Им хоть говори, хоть нет — все едино. Сами умные.

Волков поглядел на него и понял, что солдат придется к весне ему кормить.

— Ты, все-таки, скажи им, что кирпич нужно уже начинать возить, если думают его продать в этом году, — произнес Волков.

— Сделаю, господин, — обещал управляющий.

Глава 16

В доме доски и молотки. Куча людей, стук молотков, пилы шуршат.

Тут не до приема гостей. Волков велел поставить его знаменитый шатер. Пусть граф знает, каков он и у кого шатры отнимал. Его большой стол вынесли на улицу, поставили под навес шатра.

Женщины с утра занимались готовкой. Все, кроме Брунхильды.

Та села за стол под навес и у зеркала занималась собой. Только и бегала в шатер платья менять. Готовилась. Волков за ней наблюдал украдкой. Да, видно, она и впрямь ждала графа.

А графа все не было. Утро прошло, а его все нет.

— А точно он сказал тебе, что сегодня будет? — поинтересовался Волков у красавицы.

Лучше бы не спрашивал. Ее чуть не вывернуло, аж пятнами пошла от злости:

— Езжайте да сами спросите, — зашипела Брунхильда сквозь зубы.

Уже и обед готов, а графа нет. Уже думали садиться за стол обедать, как приискал мальчишка с северной дороги и закричал:

— Граф едет!

Люди из деревни и солдаты, что были тут, выходили к дороге смотреть графа, да разве его разглядишь. Граф уже немолодой, он в карете ездит. Карета подкатила к самому шатру, форейторы открыли дверь, откинули ступеньку. Разминая ноги, из нее вышел граф. Волков и все остальные низко кланялись ему. А граф сразу подошел к кавалеру, взял за плечи, обнял, жал руку и улыбался.

Кавалер пригласил его к столу.

— А где же несравненная Брунхильда? — интересовался граф, усаживаясь на почетное место. Волков ему даже свое кресло уступил.

— Тут, в шатре, Максимилиан, пригласите госпожу.

Максимилиан едва начал говорить, что гости прибыли и ждут госпожу, как из шатра раздался такой крик, что и Волков и граф его прекрасно слышали:

— Подождут! Как надобно будет, так и выйду.

— Не в духе? — с улыбкой поинтересовался граф.

— Второй день платья мерит, вчера в городе была, купила что-то и, кажется, опять все не то, — сказал Волков.

И господа понимающе засмеялись.

Но граф смеялся не очень живо, находился он в волнении, то было заметно. И видя такое волнение, Волков и вправду стал думать, что Брунхильда права насчет намерений графа.

Они сидели под навесом, на легком ветерке, Мария принесла им стаканы с вином, тарелки с сыром и ветчиной, с привезенными вчера из города фруктами. Поначалу они стали говорить о пустяках: об урожае и о погоде, о скорой жатве и видах на урожай.

Кавалер начал было хвастать, что рожь и овес у него уродились, хороши, но граф слушал его вполуха, а к угощению даже не прикасался. Только вино пил, да и то пару глотков от волнения.

И тогда Волков спросил его напрямую:

— Господин граф, вижу, что-то гнетет вас, вы уж скажите?

— Да-да, — сказал граф, словно собираясь с духом, — да, для того и приехал. Хотел людей послать, да подумал, что лучше сам вам все скажу.

— Так уж говорите, чего вы стесняетесь, если смогу, так помогу вам, — Волков, кажется и сам начинал волноваться.

— Приехал я говорить по делу щепетильному, — он замолчал, вздохнул и продолжил, — приехал говорить о сестре вашей.

«Решился, все-таки, старый хрыч, — подумал кавалер с неприязнью. — Значит, права была Брунхильда. Головой дурак тронулся на старости лет».

— Все мысли в последнее время только о ней, о вашей сестре. Спать ложусь и о ней грежу, — продолжал фон Мален.

Волков молчал, слушал этого немолодого человека.

— Вы, как мужчина, должны меня понять, я словно в молодость вернулся, — он склонится к кавалеру, — мне она стала сниться, и знаете, я стал снова чувствовать в себе силу.

— Я рад, граф, — чуть настороженно произнес кавалер, — что Брунхильда пробудила в вас юношу.

— Да-да, точно, я словно помолодел, — он помолчал. — Помолодел. Вот и… Хотел поговорить с вами.

— Я слушаю, граф.

— Думаю, что вы бы осчастливили бы меня, если бы соблаговолили отдать сестру вашу, девицу Брунхильду Фолькоф, за меня замуж.

«Черт старый, — Волкову граф вдруг стал противен, — приехал забрать у меня мою женщину. А не размозжить ли тебе твою старую башку?»

— Если бы вы согласились, то сделали бы меня счастливейшим из людей, — продолжал граф с поспешностью юноши.

Он словно уговаривал Волкова, торопился все сказать ему, прежде чем кавалер откажет.

А Волков молчал.

— И найдете во мне преданнейшего друга и родственника.

Кавалер прикидывал все «за» и «против». Да, о лучшем союзнике, чем граф, и мечтать не приходилось, но отдавать за него Брунхильду… Было жалко. Очень жалко. Кавалер вдруг понял, что за последнее время она стала ему очень дорога, из всех людей, что окружали его, больше всего он дорожил именно это распутной, хитрой и взбалмошной женщиной. Она была ему дорога, едва ли не больше золота, что хранилось в его сундуке.

И тут же его кольнула мысль неприятная мысль, таких мыслей ему в голову раньше и вовсе не приходило: может, Брунхильде будет и лучше стать женой графа. Для девушки, родившейся в вонючей харчевне, это будет доля неслыханная, судьба сказочная. Но пока он еще не был готов решиться на такое и дать согласие. Не мог он так просто отпустить свою ненаглядную женщину. Он еще подумал о том, что она, роскошная, ляжет на кровать к этому старому дураку, у которого уже половины зубов нет. И ляжет на перины, как привыкла ложиться летом в жару, без всякой одежды. А старик будет гладить ее по заду, как Волков гладит. Да прикасаться к ее лону, трогать волосы внизу ее живота.

«Размозжить бы тебе башку, старый дурак, — подумал Волков, глядя на графа, — взять бы клевец да дать с размаха тебе по макушке, чтобы железо ушло, утонуло в твоей глупой черепушке».

Но так он только думал, говорил графу он совсем другое:

— Друг мой, может, вы и удивитесь, но после бала у вас многие достойные господа графства стали считать мою сестру, Брунхильду Фолькоф, достойной для себя партией.

— Ни секунды в том не сомневаюсь, — заверил его фон Мален. — Иначе и быть не могло. На балу не было девы прекраснее вашей сестры.

— А вы как я понимаю, уже были женаты? — продолжал Волков.

— Дважды, друг мой, дважды.

— И дети ваши все ваше имущество унаследуют.

— Уже, друг мой, все поделено.

— А что же будет с моей сестрой и, если даст Бог, с ее детьми, когда Господь призовет вас? Молодой граф просто выгонит ее из замка, куда она пойдет с детьми?

— Это абсолютно справедливый вопрос, — сказал Граф.

— Поэтому иные соискатели руки моей сестры более предпочтительны для нас. Пусть и не так знатны они, как вы, имя их не так знаменито, но в их владениях сестра моя будет первой дамой и госпожой, дети ее будут первыми наследниками тех владений, ей не придется нищенствовать после смерти мужа.

— Это абсолютно справедливое замечание, — опять согласился фон Мален.

Это было странно слышать, но он соглашался. И продолжал:

— А если я решу этот противоречие, и противоречие сие будет разрешено к удовольствию вашей фамилии, тогда я могу рассчитывать на благосклонность вашу, как ее опекуна?

— Возможно, — сказал Волков. — Думаю, что в случае гарантий, вы будете первым претендентом на руку моей сестры.

— Большего от вас я услышать и не хотел, — сказал граф вздыхая. — Как хорошо это будет, когда я возьму замуж вашу сестру, а вы возьмете замуж мою дочь.

— Уза наши станут неразрывны, — сказал Волков, улыбаясь, а сам подумал, что обмен этот совсем не равноценен. Сравнивать Брунхильду и Элеонору Августу было смешно.

Поэтому он хотел знать, что предложит его Брунхильде граф.

И фон Мален, словно слыша его мысли, сказал:

— Не хочу тянуть, завтра же пришлю к вам людей с моим предложением, уверен, что вам не просто будет его отклонить.

— Очень на то надеюсь, — сказал Волков, вставая. — Пойду, потороплю сестру.

Он вошел в шатер и увидел ее. Красавица стояла посреди шатра, свет падал на нее через откинутый в крыше шатра полог. Кажется, никогда она не выглядела прекрасней. Высока, талия узка и широки бедра. Длинноногая дева с красивыми плечами и тяжелой грудью. Была она в темно-синем платье из бархата, что хорошо лежал по фигуре, к синему бархату хорошо смотрелись белые кружева. Небольшой и простой головной убор незамужней девушки с белоснежным легким газом, что падал на прекрасные волосы цвета спелой пшеницы. И ко всему этому имела она лицо надменного и недоброго ангела.

Глядела на Волкова она так нехорошо, что невольно смутился он на мгновение. Но тут же взял себя в руки и, подойдя к ней, попытался поцеловать ее в губы. А она лицо отвернула, и мина на ее лице была такова, будто к ней целоваться прокаженный лез. И спросила, хоть и не громко, но с презрением:

— Что? Отдаете меня?

— Пока нет, — сказал он, схватил ее и потянулся целовать.

Но она губ так и не дала. И лицо убирала, Волков лишь смог ее шею поцеловать.

— Пока нет? Торгуетесь, еще значит? — продолжала девушка, говоря это ему с презрением. — Торговаться вы мастер, любого купчишку переплюнете.

— Молчи, глупая, — Волков не выпускал ее из рук, смотрел на нее и удивлялся красоте ее. — Не для себя это делаю.

— А для кого же? — зло спрашивала красавица, пытаясь вырывать свои плечи из его рук.

— Да стань ты спокойно, — сказал он строго и выпустил ее.

Она послушно встала и спросила:

— Значит, отдадите меня за графа?

— Пока не отдаю, — он достал заветный флакон с зельем Агнес, вытряс каплю на палец и размазал каплю по горлу красавицы, после этого сказал строго:

— Сядешь подле графа.

Она глянула на него с ненавистью.

— И будешь мила, — так же строго говорил он.

Сказал, взял за руку и поволок ее из шатра.

Граф как увидал ее, так вскочил и кланялся низко ей, как, наверное, только герцогу да епископу кланялся.

— Ах, госпожа моего сердца. Вы солнце затмеваете.

Брунхильда кланяться ему вовсе не стала, улыбнулась графу, но не так, что бы совсем тепло, скорее, сдержано:

— Рада видеть вас, господин граф.

— Господь свидетель, для меня не было радости большей, чем вас видеть, моя госпожа, — рассыпался в любезностях граф.

Он повернулся к своему человеку, что стоял невдалеке и сделал ему знак. Тот торопливо приблизился и что-то передал графу. И граф это самое показал девушке, сказал с поклоном:

— Проявите милость, примите сию безделицу.

Брунхильда глянула на то, что было у графа в руке, а потом с детской растерянностью посмотрела на Волкова, как будто искала совета. И сказала:

— Видно, то вещь дорогая, невозможно мне принять ее.

Волков аж чуть не подпрыгнул от радости, он не видел, что предлагал ей фон Мален, но радовался, что у красавицы хватило ума не вцепиться в подарок. Нет, она и вправду была умницей, его Брунхильда, она не взяла, не взяла, что бы там он ей не предлагал.

— Госпожа, — расстроился граф и лепетал, — осчастливьте меня, соблаговолите принять… В дар… Только лишь для благосклонности… Он так пойдет к вашим глазам…

Но Брунхильда только улыбалась и не прикасалась к подарку.

— Друг мой, — чуть не с мольбой граф повернулся к Волкову. — Убедите вашу прекрасную сестру, что это подношение от чистоты помыслов, а вовсе не с укором ее чести будет.

Кавалер, наконец, увидел то, что предлагал граф. Это была брошь, в ней сиял великолепный, глубоко синий сапфир редкостной красоты в тяжелом злотом обрамлении.

«Триста талеров один камень!» — сразу прикинул Волков. Он еще с южных войн стал разбираться в камнях.

Он поймал взгляд Брунхильды и кивнул: «Бери».

— Госпожа, прошу вас, — мямлил граф. — От чистоты сердца.

Брунхильда еще раз поглядела на кавалера и лишь после этого взяла брошь.

— Благодарю вас, граф, — сказала она и низко присела перед графом. — Никто и никогда не дарил мне таких хороших вещиц.

Старый граф сиял, как золотой:

— Госпожа моя, сделайте милость, наденьте.

Красавица ловко прицепила украшение прямо на грудь. Так ловко она это сделала, словно всю жизнь носила подобные драгоценности.

— Лучше места для этой броши не найти и на всем белом свете, — умилился фон Мален, глядя на грудь Брунхильды.

— Давайте обедать, граф, а то мы заждались вас, — сказал Волков, приглашая графа к столу.

— Конечно-конечно, — с радостью согласился старик.

Он был счастлив, когда Брунхильда села рядом с ним, хотя за столом они были втроем, и места вокруг было предостаточно.

Обед шел хорошо, даже настроение у красавицы стало лучше, видно, Брунхильде понравилась брошь стоимостью в пятьсот коров.

И все было хорошо.

Во время обеда их побеспокоил Карл Брюнхвальд, извиняясь и кланяясь, он приблизился к столу.

— Карл, что вы там, идите к нам, — милостиво говорил кавалер. — Я познакомлю вас с графом. Это он дозволил вашей жене ставить сырную лавку у ворот города.

— То для меня огромная честь, — сказал Брюнхвальд и поклонился графу два раза. — Госпожа, — он поклонился и Брунхильде.

— Садитесь, Карл, — предложил ему Волков.

— К сожалению, не располагаю временем, кавалер, — отказался Брюнхвальд и заговорил совсем тихо. — Я пришел просить у вас дозволения.

— О чем вы, ротмистр?

— Дозволите ли вы взять мне лодки, что мы отобрали у браконьеров?

— Ну, берите, да к чему они вам?

— Повезу сыры на ярмарку. Говорят, в Милликоне началась ярмарка, там говорят купцы с севера скупают сыр в любых количествах, сколько не привези. И дают хорошую цену. А у меня сыра того уже двести шестьдесят голов, я их в лавке у ворот не распродам и до рождества.

— Ну берите конечно лодки, раз надо, смотрите не продешевите там.

— Уж постараюсь, — сказал Брюнхвальд и откланялся.

А Волков, Брунхильда и граф остались обедать, и обед вовсе не был тяжел из-за нрава Брунхильды, как поначалу думал Волков, так как, получив брошь и выпив вина, красавица заметно повеселела, сидела и время от времени поглаживала драгоценность, участвовала в разговоре и даже улыбалась. И только поглядывала на кавалера зло, да и то мельком.

Глава 17

Даже и думать он о таком не смел, но как отъехал граф после обеда, так Брунхильда сама позвала его в шатер, сама стала раздеваться. Лицо у нее было при том такое заносчивое и высокомерное, что он удивлялся. Казалось, и не нужны ей ласки его, а делает это она для какого-то дела. Но Волков не отказался от прекрасной женщины, плевать, что нее на уме, и какое там и нее лицо. Солдат в боевой молодости своей брал женщин и не с такими лицами. Хоть она и делала вид, что все это ее не касается, он наслаждался красавицей по полной, пока силы были.

А на следующий день дом был готов. Архитектор поделил его на три части, кухню и обеденный стол он отделил от спальни, а еще, настелив на стропила доски, под потолком у камина сделал комнату, прорубив в крыше и застеклив большое окно. Получилось очень уютно.

— Тут я буду жить, пока замуж не выйду, — едко сказала Брунхильда. — Велите мне сюда кровать купить.

— Денег нет у меня на кровати, — буркнул Волков. — Архитектор и так из меня все серебро вытряс.

— Ой, не врите мне, — сказал красавица с раздражением. — Серебра у вас мешки, а в сундуке еще и золото имеется.

Ничего ей не сказав, он пошел торговаться с молодым архитектором, хотел договориться с ним по поводу большого амбара и пристани на реке, что течет по востоку его владений.

Да не успел он с ним поговорить, вдруг во двор в распахнутые ворота въехала карета графа. Волков даже расстроиться успел, думая, что опять придется слушать сопливые вздохи влюбленного старика, но слава Богу, то был не он. А был это нотариус, тот самый нотариус, что во время обсуждения его женитьбы на Элеоноре Августе сидел рядом с молодым графом. С ним был еще один ученый человек, только моложе.

— Рад привставать вас, кавалер, — кланялись приехавшие господа, выбравшись из кареты, — мое имя Меделус, я нотариус гильдии нотариусов и адвокатов графства Мален. Это мой помощник, Финкель.

— Я вас помню. Чем же обязан, господа? — без излишней любезности спросил Волков.

— Мы здесь по поручительству его сиятельства Конрада Густава Малена, Восьмого графа фон Мален, с предложением для кавалера Фолькофа относительно его сестры, девицы Брунхильды Фолькоф. Граф готов сделать вам предложение.

— Уже? — удивился Волков. — Быстро вы.

— Граф в этом деле проявляет удивительную поспешность и настойчивость, — улыбнулся нотариус.

— Ну, что ж, проходите в дом, господа.

Прежде, чем войти в дом, кавалер крикнул Сычу, что сидел у забора на бревнах и грелся на солнце:

— Сыч, быстро найди мне брата Семиона.

— Сейчас, экселенц.

Он провел юристов в дом и усадил за стол, но предлагать им ничего не стал.

— Слушаю вас, господа.

— Господин Конрад Густав, Восьмой граф фон Мален, проявляет большое уважение к вам, господин кавалер, и почтение к прекраснейшей вашей сестре, предлагает ей во Вдовий Ценз имение Грюнефельде в случае принятия госпожой Брунхильдой предложенной господином графом руки.

— Не понял, ничего не понял, — нахмурился кавалер, — больно мудрено говорите, что такое Вдовий Ценз?

— Вдовий Ценз — форма договора о наследовании женой имущества мужа после его смерти, — пояснил молодой нотариус под одобрительное кивание старящего товарища.

— То есть?

— То есть госпожа девица Брунхильда Фолькоф после вступления в брак с графом фон Маленом унаследует поместье Грюнефельде после его смерти. То есть она не останется без имущества после того, как станет вдовой, — продолжал молодой юрист.

— Мало того, согласно Цензу, госпожа Фолькоф после кончины графа сохранит право на титул графиня, — сообщил мэтр Меделус.

Волков помолчал, обдумывая услышанное и спросил:

— Хорошо, и каково это поместье?

— Поместье сие невелико, но превосходно, — заговорил юрист, разворачивая бумагу.

А тут и брат Семион пожаловал, поклонившись нотариусам, он сел рядом с кавалером.

Меделус начал читать:

— Девице Брунхильде Фолькоф в случае, если примет она руку графа фон Малена, будет передано в имение во Вдовий Ценз поместье Грюнефельде. В поместье том пахотной земли четыре тысячи десятин. Лугов, покосов, выпасов, опушек и полян пять тысяч десятин. Охотничьих угодий и лесов двенадцать тысяч десятин. Мужицких хозяйств двадцать два, семнадцать дворов в крепости, остальные свободные. Так же имеется мельница на воде, что принадлежит владетелю поместья. Через поместье проходит хорошая дорога, стоит там трактир и кузня. Но те имеют своих хозяев и только приносят аренду. Поместье дает доход в девятьсот талеров в год урожайный.

Юрист сделал паузу, посмотрел на Волков и продолжил:

— После кончины графа графиня вступит во владение Вдовьим Цензом, если к тому времени разродится ребенком любого пола или будет обременена.

— Дозвольте взглянуть документ, — сказал брат Семион, когда нотариус закончил чтение.

Девятьсот талеров годового дохода! Семнадцать дворов крепостных мужиков! Это в два раза больше, чем было мужиков у него самого. Да, не мелочился граф. Видно, и вправду Брунхильда крепко присушила его. Волков даже стал уважать старого графа. Не жадничал старик. Уж, если что-то хотел, то не скупился.

— Что ж, — произнес брат Семион, — вижу, что на этом документе печать гильдии Нотариусов города Малена. Значит, намерения графа серьезны.

— Смею вас заверить, — произнес Меделус, — что намерения графа более, чем серьезны. Граф в нетерпении ждет вашего ответа и молит Господа, чтобы вы были к нему благосклонны. Граф передает вам, что все расходы по свадьбе берет на себя. И в свадебный дар передаст невесте еще и две тысячи талеров серебра. А приданного от вас потребует две перины и две нижних рубахи для девицы Фолькоф, больше ничего. Но просит вас об отказе от пышных свадебных тожеств. Свадьба будет проста и тиха. Он не хочет большого шума. У него и так будет много прений по поводу этой женитьбы с его родственниками. — Нотариус понизил голос, — сами понимаете, кавалер, его наследники будут не в восторге от того, что такой лакомый кусок, как Грюнефельде, уйдет вашей сестре.

— Я подумаю, прошу на размышление три дня, но коли согласие дам, выставляю условие, я хочу, чтобы таинство венчания проводил сам Епископ Маленский, — твердо говорил Волков. — И чтобы венчание было в кафедрале города Малена, а таинство было записано в кафедральную регистрационную книгу.

— Сие приемлемое требование, — согласились нотариусы, переглянувшись. — Мы передадим его графу, и думается нам, что никто против вашего желания возражать не будет.

— Ну, а раз так, то теперь, господа, прошу вас быть моими гостями и отобедать со мной.

— Мы бы с радостью, — заверил его старший нотариус, — но хотим вернуться ко графу сегодня, чтобы передать ваш ответ, а если сядем тут обедать, так до ночи вернуться не успеем.

Как уехали они, Волкову стали подавать обед, рядом сидел умный монах и в какой уже раз перечитывал бумагу.

— Очень щедрое предложение, — говорил он, — госпожа Брунхильда получит достойное вспомоществование после смерти графа, главное — ей понести и родить. Но при ее-то привлекательности даже старый граф на то сподобится.

Он явно был доволен, будто это ему предлагали поместье. Он буквально светился. Так улыбался, что кавалеру захотелось сжать свой рыцарский кулак и дать ему по его сияющей физиономии. Все дело было в том, что Волкову плевать было на поместье. Плевать!

Он не собирался отдавать Брунхильду. И чем сильнее ее просили, чем больше ей сулили, тем меньше он хотел ее отдавать. Сейчас он сидел и думал, как отказать графу. Только лишь об этом. А еще он думал о том, что она станет графиней и получит свадебный приз в две тысячи талеров и поместье по Вдовьему Цензу. И, может, так ей будет лучше, но… Станет ли лучше ему без нее? Нет. Перебьется она без графского достоинства.

Перебьется без серебра и поместья. Она останется при нем. И даже уже женитьба на ней перестала казаться ему оскорбительной. Он уже и не вспоминал, что она была трактирной девкой когда-то.

Когда же то было! Плевать на то. Все, чего он сейчас хотел, так это что бы она всегда была при нем, больше ничего. И если при этом она потребует от него вести ее под венец, то… Он согласится.

И он нашел способ отказать графу. Он собрался сказать тому, что она ему вовсе не сестра, а беспутная девица, подобранная им в деревне Рютте.

— …И неплохо было бы в то поместье съездить, посмотреть, каково оно, — бубнил брат Семион.

— Дай-ка мне бумагу и перо, — сказал Волков, не слушая его.

Пока монах отходил за письменными принадлежностями, на дворе раздался шум. Крики какие-то, и явно звучало его имя. Он насторожился и прислушался. Так и было:

— Господин дома? Дома? — кричал высокий голос, обладатель которого готов был сорваться на плач.

— Что там еще? — Волков встал. — Мария, кто там?

— Я сейчас выясню, — обещал монах и быстро пошел к двери.

Но не успел до нее дойти. Сначала в дом влетела перепуганная Мария, потом вошел Максимилиан, а за ним вбежал мальчишка.

Это был младший сын жены Брюнхвальда. Кавалер не знал его имени. Он не мог говорить, от волнения он подвывал и задыхался.

— Прекрати выть и успокойся. Говори, что случилось? — строго сказал кавалер.

— Господин, — всхлипывал мальчишка и тут же подвывал, — господин, ротмистра убили!

Тот страх, к которому Волков почти подготовился, навалился на него:

— Кого? — строго спросил он. — Да прекрати ты выть! Кого, говорю?

— Брю… Брюнхвальда, господин! Ротмистра Брюнхвальда.

— Кто? — мрачнея, спросил кавалер.

— Ротмистра Брюнхвальда, господин, — мальчишка, уже не сдерживался, он начал рыдать.

— Дурень, я спрашиваю, кто убил его? — заорал Волков. — Где он?

— Дома!

— Дома? У себя дома?

Но мальчишка завыл и, залившись слезами, отошел от него и сел на лавку, словно и не слыша кавалера.

Волков стал холоден, сух и деловит. Ни тени волнения, ни эмоций, он опоясывался мечом, колючим взглядом осматривая своих людей. Все они смотрели на него, ждали его слова, и он сказал абсолютно бесстрастно:

— Максимилиан, какого дьявола ждете? Бригантину, наручи, шлем, коня и побыстрее. Сами тоже оденьтесь, арбалет и пистолет не забудьте.

— Сыч, поможешь мне? — крикнул Максимилиан, кидаясь к ящику с доспехами.

— Побегу коней седлать, — сказал Сыч и выскочил из дома.

До дома Брюнхвальда было неблизко, он находился за большим полем и стоял ближе к реке, там же, где были дома Рене, Бертье и нескольких солдат. Но брат Ипполит, пока седлали коней и надевали доспех, уже умудрился поспеть туда.

У входа в дом, на лавке, сидел молодой здоровяк Гроссшвулле, перед ним стояло ведро с водой, он этой водой и тряпкой смывал с себя кровь. Крови было предостаточно, из рассеченного лба, из скулы, из оторванного уха кровь текла и текла снова, как только он выбирал ее.

Увидав Волкова, он сразу встал во весь свой рост. Лицо в крови и угрюмое.

Максимилиан помог Волкову слезть с лошади.

— Ну, что случилось?

— Побили нас, — вымолвил здоровяк, заливаясь кровью.

— А почему ты поехал с ротмистром? Зачем?

— Просил он, сказал сыры таскать, денег сулил. Меня господин Роха отпустил.

Кровь стекала по левой стороне лица и со лба по носу. Волков подошел поближе, отсмотрел его:

— Ты эту кровь тряпкой не остановишь, рассекли тебе кожу до кости, штопать нужно. А что с Карлом? Убит?

— Привез еще живым, там он, — здоровяк кивнул на дом.

— Что с ним?

— Голова вся разбита, рука одна как тряпка, на одном боку лежать не может, и кровь изо рта идет.

— Горцы били?

— Угу, местные, — кивал здоровяк, а с его подборка капали капли крови.

— На том берегу? За что били?

— Да на том берегу, а били за сыр.

— Как за сыр, не понял, почему за сыр?

— Мы не ярмарку приехали от реки, от лодок. Стали возле и хотели место для торговли искать, но пришли какие-то люди и сказали, что бы ехали мы с ярмарки прочь, что не дозволят торговать нам. А ротмистр сказал им, что не поедем, и пошел управляющего ярмаркой искать, а прибежали еще люди, были злы они, стали телеги с сыром опрокидывать и кидать сыр в грязь. Я стал им не давать то делать, сыр-то жалко мне, сыр-то хороший, а они стали меня бить, пасынков ротмистра бить тоже стали. Ну, я им тоже стал давать по мордам. А потом еще прибежали мужики с палками и стража. И тоже кинулись меня бить. Но тут пришел ротмистр и стал за меня заступаться, тоже не давать сыр в грязь кидать. Они на него все накинулись, а он стал отбиваться, бил их тоже хорошо, тогда они все на него кинулись и били его палками, особенно стража, кольями била.

Никто его не перебивал, все слушали внимательно. Кавалер только перчатки снял. Он слушал увальня, чуть прищурившись и глядя на того исподлобья, медленно наливался ненавистью. И не дослушал его, повернулся и пошел к двери, без стука толкнул ее и без спроса вошел в дом.

Глава 18

В доме тихий вой, жена Брюнхвальда да еще и служака, заливаясь слезами, суетятся, носят воду в тазах и тряпки. Да еще сын жены тоже в слезах. Жена Брюнхвальда, Гертруда, в слезах кинулась к Волкову и сказала:

— Господин, он… Он даже говорить не может…

Максимилиан, сын Карла Брюнхвальда, был бел, как полотно, стоял рядом с кроватью, на которой лежал его отец.

— Ну, — холодно спросил кавалер, — вы все еще не передумали, выбирая воинское ремесло? Если нет, то привыкайте, вам еще придется стоять так не раз.

Максимилиан взглянул на него испуганно и отвел глаза.

— Говорят, ваш монах творит чудеса, — всхлипывала женщина. — Скажите, господин, он поможет, он спасет Карла? Господи, я не выдержу этого, за что мне такое.

Волков ненавидел сейчас эту рыдающую и причитающую дуру, но сдержался и кивнул, сделал это настолько спокойно и холодно, что женщина даже удивилась. Затем он отстранил удивленную жену и подошел к брату Ипполиту, который колдовал над раненым.

Голова ротмистра была черна от запекшейся крови, монах отмывал ее, чтобы рассмотреть раны и рассечения.

— Ну? — коротко спросил кавалер.

— Палками били, — сказал брат Ипполит, — не милосердствовали. Обе руки сломаны, ребра… Даже не знаю, сколько поломали. Не могу осмотреть, он сознание теряет все время. Но главное — голова. Молю Бога, чтобы проломов больших не было. Затылок еще не осматривал. Те, что видел, не смертельны.

Кавалер еще раз взглянул на избитого товарища. Повернулся и осмотрел всех присутствующих. Жена, служанка, пасынки и Максимилиан ждали от него слов, но он молчал. Лицо его было каменно-спокойным, таким, что у всех рыдавших слезы прекратили литься. Помолчав, он двинулся к выходу, задевая на ходу мечом своим мебель и ноги людей. Только на пороге он остановился, повернулся и сказал:

— Монах, постарайся, он мне нужен.

— Я сделаю, все, что в моих силах, — обещал брат Ипполит.

Волков вышел на улицу, Максимилиан шел за ним. А там уже был ротмистр Рене, а Роха слезал с коня. Они здоровались с ним, но кавалер даже не взглянул на них. Он опять подошел к здоровяку, который все сидел на лавке у дома. Тот сразу встал и, вытирая кровь, ждал, что скажет кавалер.

Волков сжал кулак и поднес его к лицу молодого человека:

— Как так случилось, что ты жив, руки и ноги твои целы, а офицер твой при смерти? А?

— Я… Я… — мямлил здоровяк.

— Я спрашиваю, как так произошло? Струсил, подлец?

— Замялся…

— Замялся? Замялся. Прятался, под телегу уполз?

— Растерялся, господин, — говорил здоровяк. — Много их было, насели.

На лице кавалера отразилось чувство глубокого презрения, он кулаком ткнул здоровяка в лицо, не ударил, а толкнул, чтобы тот сел на лавку свою, к тряпке и к тазу своему. Кавалер постоял еще пару мгновений и все с тем же выражением презрения сказал этому Гроссшвулле сквозь зубы:

— Еще раз струсишь — повешу.

И отошел от него к офицерам.

— Ну, что, — спросил его Роха, — значит, идем на тот берег?

Волков посмотрел сначала на него, затем на Рене и сказал:

— Господа, я женюсь.

— Поздравляю вас, — удивленно произнес Рене, видно, никак он не мог понять, к чему сейчас об этом говорить. Время ли оповещать о женитьбе.

— На госпоже Брунхильде? — осторожно уточнил Роха.

— Нет, на Элеоноре Августе, девице фон Мален. Третьей дочери графа Малена, — спокойно отвечал кавалер.

— Поздравляю вас, — еще более удивился Рене.

— Ишь, ты! — восхитился Роха. — Значится, на дочери графа! А Брунхильда получается… Того…

— Госпожа Брунхильда Фолькоф выходит замуж за самого графа, — сказал кавалер и пошел к лошади.

И Рене, и Роха стояли и удивленно смотрели ему вслед, не произнося ни слова. Только переглядывались. Очень они были удивлены и самим событием, и временем, которое Волков выбрал, чтобы сообщить им о нем.

Когда он сел на коня, то повернулся к ним и сказал:

— Я приглашаю вас быть моими шаферами, господа, и предайте ротмистру Бертье, что его приглашаю тоже.

Может, только самые старые и самые опытные солдаты, давно загрубевшие от войн и походов, не волнуются пред сражениями.

Они все видели много раз. Они видели и тяжелые осады, и большие сражения, и длительные компании с бесконечной чередой кровавых стычек и схваток. Они знали и хмельные от вседозволенности победы, и горькие от крови и потерь поражения.

Таких людей уже не испугать и не удивить. Но даже они не любили неопределенности. Для них всегда необходимо что-то делать, шевелиться: либо идти вперед, упираясь, стоять насмерть, либо лезть на стену, либо восстанавливать ее после пролома, либо копать бесконечные траншеи, либо бросать все и бежать. Но нужно, нужно что-то делать. А для этого нужен приказ. Приказ дает ясность, убивает неопределенность. А неопределенность всегда страшна. Неопределенность разъедает солдата не хуже, чем безделье. Тут неопределенность вдруг закончилась, появилась строгая и беспощадная ясность. Все, наконец, стало для него на свои места. Никаких тебе «или».

И все его метания, его желание найти правильное решение, эта глупая надежда, что все обойдется без усилий и, смешно сказать, без крови, что ему удастся жить спокойно, как живут другие господа в своих поместьях, вдруг все это закончилось. Сразу и бесповоротно. Словно барабан за его спиной сыграл сигнал «внимание». Дробь прокатилась и смолкла, одно мгновение, послышится другой сигнал: «Атака, средним шагом вперед».

Сейчас заорут сержанты и строй солдат двинется вперед.

И нападение на Брюнхвальда стало этим сигналом, этой барабанной дробью. И ничего теперь уже ничего нельзя было изменить.

— Видит Бог, я этого не хотел, — сказал он сам себе негромко.

— Что? — не расслышал его Максимилиан.

— Вычисти одежду, говорю, возьми малое знамя, возьми монаха, брата Семиона и поезжай в поместье Мелендорф, к графу, отдашь письмо, что я тебе напишу, скажешь, что то, чего он так настойчиво искал, будет принадлежать ему. Я согласен. А еще скажешь, что я готов взять его дочь, Элеонору Августу, замуж на тех условиях, что они предлагают, — он говорил невежливо с молодым человеком, обращался к нему на «ты», делал это намеренно.

Юноша смотрел на него чуть не с испугом.

— Я думал, вы дозволите мне побыть с отцом, — сказал он.

— Ты врачеватель? — сухо поинтересовался кавалер.

— Нет, но я…

— Тогда займись своим делом и выполняй то, что должен выполнять, — зарычал на него Волков.

— Да, кавалер, — сказал Максимилиан, опуская глаза.

Он помолчал, потом опять взглянул на Волкова и спросил:

— А мы отомстим за отца?

— А как ты думаешь? — в свою очередь спросил у него Волков.

— Зная вас, думаю, что вы так им это так не спустите, — сказал юноша, — но это… Это я так думаю, может… Вы ведь вдруг свадьбу, кажется, затеваете. А я хотел бы знать.

— Ты ничего не должен знать, — строго сказал кавалер. — Я твой капитан, а может, и полковник, а ты мой солдат, а солдат не должен знать ничего лишнего.

— Да, кавалер, — понял Максимилиан и замолчал.

— Сыч, — окликнул помощника Волков.

Сыч ехал сзади, он сразу пришпорил коня и поравнялся с господином:

— Да, экселенц.

— Сегодня же поедешь на тот берег, там сержант, кажется, Жанзуан его фамилия, собирает серебро с плотов. Найдешь его, он поможет тебе незаметно перебраться на тот берег.

— Значится, опять на тот берег, — со вздохом произнес Сыч.

— Чего ты вздыхаешь?

— Да не люблю тот берег, все там не как у людей, да и сами людишки сволочи. Муторно там.

— Сволочи?

— Еретики, каждый второй! А то и двое из трех! А что делать мне там? — спрашивал Сыч.

— Сходи на ярмарку, посмотри, что там и как, посмотри, где сидят менялы и торговцы мехами, ну, и все дороги посмотри, что ведут к ярмарке.

— Сделаю, экселенц, — обещал Сыч.

Волков взглянул на Максимилиана, тот улыбался. Улыбался с гордостью.

Глава 19

Наверное, епископ Малена был рад больше всех. И больше Волкова, и больше невесты, и больше ее брата, молодого графа фон Мален. Теодор Иоганн, девятый граф фон Мален, брат невесты, надумал Волкова вразумить и объяснить ему, что если не разослать всем приглашения на свадьбу за месяц, то многие не приедут, а многие станут думать, что были к ним пренебрежительны. Но кавалер настоял на том, что бы свадьба была через неделю и что больше ему ждать нельзя, так как у него есть дела.

Это вызвало у графа раздражение, и он сказал ему высокомерно:

— Сие невозможно, добрый господин.

Волков спорить с ним не стал, а тут же молча встал и пошел к графу-отцу. Сказал ему, что свадьба графа с его сестрой Брунхильдой состоится сразу после его свадьбы с Элеонорой Августой. Граф-отец заварил его, что приложит все усилия, чтобы ускорить дело.

Но кавалеру и этого показалось мало. И он поехал в Мален, там говорил с епископом. Сказал ему, что он готов задеть еретиков горных, но хочет начать дело сразу после свадьбы с дочерью графа, а молодой граф чинит препятствия, придумывая отсрочки. Старый епископ аж из сутаны чуть не выпрыгнул, велел при нем собирать карету, тут же отправился к молодому графу.

И уже утром следующего дня кавалер получил письмо от молодого графа. В нем написал граф, что отец и епископ убедили его и что принимает он желание кавалера жениться через неделю, но предупреждает Волкова, что не все гости, каких пригласить на торжество подобает, будут на нем из-за необоснованной торопливости жениха.

Не знал Теодор Иоганн, девятый граф фон Мален, что на сей раз кавалеру наплевать на приличия и наличие важных господ на свадьбе. В другой раз, конечно, он ждал всех, он выдержал бы все положенные сроки, но не теперь. Волков понимал, как важны связи в обществе. Но не сейчас. Сейчас каждый час жизни жил он, сжигая нутро себе синим огнем холодной ярости. И даже то, что Брюнхвальд шел на поправку и что говорил уже и ел, даже пытался шутить по-солдафонски глупо, ничего не меняло. Когда Волков видел его руки, притянутые бинтами к досточкам, как видел обритую его голову, зашитую в четырех местах, так ненависть к горцам, к поганым еретикам, только возгоралась с новой силой.

Нет, он не показывал ее, даже старался прятать, говорил со всеми вежливо, улыбался, если получалось, но все это получалась это у него плохо. Даже Брунхильда в эти дни не осмеливались ему дерзить. Даже она ежилась от тяжелого его взгляда. А тут он сказал ей, что выдает ее замуж за графа. Красавица, бесилась, ядом исходить надумала, думала, что будут его изводить, что больше не будет его допускать до себя. Да не вышло, господин ее к ней не прикасался больше, не звал к себе, не тянулся с поцелуем и не говорил ей почти ничего.

Говорил он теперь только с офицерами своими, шептался да шушукался. Только Рене, Бертье да Роха говорили с ним. Еган приходил к нему с делами, архитектор приходил, но всех ждал один ответ:

— Позже, не досуг мне сейчас.

Брунхильда видела, как утром одного дня вернулся Сыч, которого не было несколько дней. Тот был заросший щетиной и грязный, так господин его не погнал прочь, как обычно, а звал за стол.

Сразу пригласил господ офицеров, и те быстро пришли. И сидели они за столом, долго шушукались. И Сыч больше других говорил, и еще на листе бумаги что-то рисовал и показывал всем им.

А когда господа офицеры и Сыч стали расходиться, так господин сказал им:

— Подготовьтесь, господа, со всей должно тщательностью.

— Не извольте волноваться, кавалер, — за всех ответил самый старший по возрасту Рене.

— Роха, а ты пришли мне этого увальня, — чуть помедлив, сказал Волков, — толку от него в стрелках будет не так много, так пусть при мне состоит.

— Да, кавалер, — сказал Роха.

И господа ротмистры ушли.

Брунхильда уже намеревалась начать тот разговор, о котором давно думала, да тут пришел молодой верзила с зашитой мордой и головой. Стал в дверях:

— Господин, звали?

— Максимилиан, — разглядывая здоровяка, произнес Волков, — а ну-ка, погляди, у нас в ящике есть доспех, что подошел ему бы?

— И глядеть нечего, — с уверенностью сказал Максимилиан, — он больно велик, даже ваши доспехи ему малы будут, разве что если сразу на рубаху их надевать. А бригантина ваша ему и на рубаху не налезет, вернее не застегнется на нем. И стеганки ему не подойдут, а шлем ваш старый налезет только без подшлемника.

Он был прав.

— Увалень, — сказал Волков, — завтра еду в город, поедешь со мной.

Максимилиан, выбери ему самого крепкого мерина.

Брунхильду распирало желание поговорить, а он все молчал и молчал. Только выводил ее из себя таким пренебрежением к ней.

Она уже думала кричать на него от злости, в волосы ему вцепиться, лишь бы он обратил внимание на нее. Да разве осмелишься, когда он с таким лицом сидит, что смотреть на него боязно?

Уже когда стало тихо в доме, сестра Тереза уложила детей спать и Мария тоже угомонилась и больше не гремела на кухне тазами, Брунхильда расчесала волосы, привела себя в порядок и, раздевшись догола, легла на перины сверху. Жарко же. Уж так-то он не посмеет не обратить на не внимания.

Он пришел, сел на кровать, стал стягивать сапог с больной ноги.

Сопел, останавливался для передышки. Снять сапог сам он мог, но для него это было дело непростое. Она встала и помогла — подошла, взялась за сапог. Он вытянул ногу, и она легко стащила сапог с ноги. Он оглядел ее с ног до головы. Она, как, впрочем, и всегда, была прекрасна. Положил руку на ее бедро, погладил живот и спросил:

— Поздно уже, чего не спишь?

А она не отошла и не отстранилась, наконец, получила возможность заговорить с ним:

— Не спится, как же девице спать перед выданьем?

Волков посадил ее радом с собой. Стал глядеть на нее и гладить по волосам, по спине.

— Ну, что молчите? — она заглядывала ему в глаза. — Скажите уж, если не нужна вам.

— Нужна, — сказал он, — такой, как ты, у меня не было никогда.

— Так берите меня сами замуж, — заговорила девушка со страстью, — а не хотите, так не берете, просто буду при вас жить. Хоть и не любо мне то, но согласна жить, как сейчас живу.

— Нет, — сказал он спокойно, продолжая гладить ее волосы и глаз от нее не отрывая, — за графа пойдешь.

— Вижу, что люба вам, — сказала она зло, — а за старика меня отдаете.

Видно, много он вам предложил. Уж хоть сказали бы, сколько за меня выручили. Ну, скажите? Мне, может, для спеси знать хочется, сколько стою я?

Волков встал и в одном сапоге подошел к сундуку, отпер его, достал из него бумагу, развернул и, подойдя к Брунхильде, протянул его ей:

— Читай, ты ж теперь грамотна.

Она схватила бумагу ручками своими цепкими, кинулась к лампе, села, стала читать. Прочла, подняла голову:

— Поместье? Вам будет?

— Почему мне-то? — он усмехнулся. — Читай, бестолочь. Видишь, написано, Вдовий Ценз.

— А что это?

— Это то, что ты получишь по смерти графа. То, что будет тебе и детям твоим после его смерти.

— Так то не вам?

— Нет, то тебе, и еще две тысячи талеров серебра получишь после венчания.

— А может, мне всего того и не нужно, — вдруг сказала красавица и небрежно кинула бумагу на перину.

— Дура, — сказал кавалер беззлобно, — не понимаешь, что ли, до конца дней будешь с серебра есть. Дети твои будут детьми графа, они будут Маленами, понимаешь? Маленами! Родственниками герцога! Имение твое в год хороший будет давать тысячу талеров. Тысячу! Харчевня твоего папаши сколько приносила? Тридцать шесть талеров в год, сорок?

— Да плевать мне на ваши тысячи, — сказал Брунхильда высокомерно. — И на имения тоже. Я с вами быть желаю, а не со стариком.

— Со мной? — да, кавалеру польстили ей слова, даже не смотря на ее дерзкий тон. — Со мной не выйдет. Сразу после твоего венчаний я начну войну.

— Войну?! — воскликнула она. — Я так и знала! А то думаю, чего они шушукаются все время, чего затевают. Значит, войну затеваете. Из-за дурака этого Брюнхвальда? Да?

— Нет. Не за него. Хотя, и за него можно было бы войну начинать, он хороший товарищ.

— А за что же, раз не за него?

— За честь и за имя, — сказал Волков. — Они избили до полусмерти моего человека. То оскорбление имени моему.

— Значит, отдаете меня графу из-за войны?

— Да пойми ты, глупая, — начал Волков с горячностью, — горцы — люди свирепые, бойцы хорошие, завтра или послезавтра получу я арбалетный болт в лицо, или удар копья в подмышку, или… Или еще что-нибудь, или в плен попаду, а пленных они не щадят, а с тобой что будет, ты куда пойдешь? — О том, что и герцог его мог в тюрьму или даже не плаху отправить, он говорить ей не стал. — Герцог мой феод другому отдаст, тебя выкинут отсюда, куда денешься?

— Пристроюсь куда-нибудь, уж найдутся желающие.

— Конечно, найдутся. Опять в кабак пристроишься, мохнатой своей торговать.

— Дурак вы, — закричал она, очень девушка не любила, когда он ей напоминал об этом, — ненавижу вас.

— За графа пойдешь, я сказал! — рявкнул он. — Графиней будешь! Графиней с каретами и слугами, с землей и холопами, годовым доходом в тысячу талеров! И до конца дней своих меня будешь благодарить. Да-да, вспоминать и благодарить.

Она вдруг кинулась к нему, вцепилась в него сильными своими руками, обняла крепко, стала целовать и целовать ему лицо и говорить быстро:

— Давайте уедем. Денег у вас, вон, мешки лежат.

— То на церковь даны.

— И золото еще в сундуке, он от денег неподъемный. Заберем все и уедем далеко, где нас никто не знает, имена себе другие возьмем. А старые забудем. Никто нас не найдет. Только сестру вашу с детьми возьмем и все, заживем хорошо. Я вам женой буду самой верной. Поутру соберемся и уедем, кто нас искать будет?

Он молчал. Имя забыть?! Он ради имени своего, ради положения нынешнего на смерть шел, год за годом, тяжкую службу нес, а она предлагает ему все это забыть, словно пустое то все было.

— Честь моя задета, — успел вставить он меж слов ее. — Имя мое посрамлено.

— Да забудьте вы про честь, а имя… так новое себе заведете. А это все от лукавого, от гордыни, забудем все, заживем тихо и хорошо, и ни войн, ни упырей, ни господ спесивых у нас в жизни больше не будет.

Нет! Ни за что такое случиться не могло! Никогда! Он не собирался ни от чести своей, ни от имени отказываться. Волков вдруг понял, что лучше ему умереть с именем своим и в рыцарском достоинстве завтра, чем прожить еще тридцать лет жирным бюргером в каком-то поганом городишке. Лучше погибнуть в бою! Или даже на плахе!

И еще он думал о том, что больше всего на свете он хочет ни денег и ни замка, даже ни эту красавицу, а хочет он ответить, посчитаться с горской сволочью именно за честь свою. И он пойдет на тот берег не повеление архиепископа Ланна, даже не за побитого товарища, а за честь свою. У него до сих пор кулаки сжимались, а сердце наливалось холодом ненависти, когда он представлял злорадные морды тех ублюдков, что били кольями Брюнхвальда, словно это они его били. Он уже трясся от злобы и не слушал ее больше, он уже был готов идти на тот берег хоть сейчас.

А она все что-то говорила и говорила, когда кавалер убрал ее руки от себя и сказал строго:

— Пойдешь за графа, дело решенное.

— И когда же я выйду за графа? — тихо спросила она, кажется, смиряясь со свое судьбой.

— Послезавтра, — он помолчал. — И радуйся. Ты будешь венчаться в главном соборе Малена, а венчать тебя будет сам епископ. Завтра едем в город, ты купишь себе все, что захочешь. Все, о чем только мечтала.

Волков думал, что она хоть что-нибудь спросит у него, о чем-то заговорит. Но она сразу сникла, замолчала, отошла от него, пошла и легла на перины сверху, она сдалась. Легла на спину, но перинами не укрылась, оставив свою красоту освещенной лампой неприкрытой. Если господин захочет — пусть берет. Недолго ему любить ее оставалось.

* * *

Таинство было быстрым, епископ был добр и улыбчив, а граф был румян и свеж, несмотря на свой возраст, он сиял. Рядом с высокой и ослепительной красавицей он выглядел не таким уже и сиятельным вельможей, несмотря на свои меха, золотые цепи, перстни и роскошный алый шелк. Нет, никто на него не смотрел, когда рядом с ним стояла Брунхильда в платье черного бархата, расшитого серебром.

Господа офицера косились на Волкова и не понимали его, как можно было отдать из своих рук такую красоту, женщину, которая чуть не слепит всех своей красотой, из которой жизнь и сила бьют фонтанами такими, что даже старики рядом с ней молодеют.

Господа офицеры не знали, что в последний момент возле храма кавалер предпринял попытку, последнюю попытку оставить Брунхильду себе.

Когда карета графа прибыла и тот выскочил из нее, он первым делом подошел к кавалеру и спросил, улыбаясь от нетерпения:

— Сын, мой, а где же мой ненаглядный ангел?

Его улыбочка, его это нетерпение, которое больше пошло бы юноше, а не седому, шестидесятилетнему старику да и весь его напыщенный вид вызывал у Волкова только раздражение. И кавалер вдруг решился, он поклонился ему и сказал негромко:

— Перед тем, как свершится таинство, решил я вам сказать то, что жениху о невесте знать должно.

Волков с удовольствием видел, как лицо графа меняется от радостного ожидания до удивленной напряженности:

— И что же я должен узнать? — медленно спросил фон Мален.

— То, что Брунхильда вовсе не моя сестра.

— Не ваша сестра? — удивленно переспросил граф. — А кто же она?

— Она дочь жалкого трактирщика из Рютте, я подобрал ее там пару лет назад.

Лицо графа стало каменным. Кавалер уже думал, что сейчас он закричит, назовет его мошенником, пообещает ему все кары Господни и человеческие.

— И все это время, — продолжал Волков, — она…

— Ни слова больше, — вдруг прервал его граф и поднял даже руку для убедительности, — ни сейчас и ни в будущем я не желаю знать и слышать о ней ничего дурного.

— Но я должен был вас предупредить…

— И то прекрасно, — строго сказал фон Мален, — вы меня предупредили, я все слышал. Но впредь я прошу вас больше о том никому не говорить, никому и никогда. Прошу вас дать мне слово.

— Я обещаю вам, граф, — сказал Волков не сразу.

Он был разочарован, он надеялся, что граф откажется от Брунхильды, но тот готов был взять ее любой, какая бы она не была. После этого разговора граф, что забирал у него красавицу, не стал ему нравиться больше, но Волков стал больше его уважать.

Впрочем, он графа не винил и был ему даже признателен за то, что у Брунхильды все теперь будет хорошо. Кавалер вовсе не был уверен, что вся эта интрига попов из Ланна против герцога Ребенрее закончиться для него самого добром. Впрочем, теперь, когда Брунхильда была пристроена, ему было легче затевать войну.

Как говорится, с легкой душой.

Когда немногочисленные гости, из которых Волков мало кого знал или даже видел, ехали в городскую резиденцию, граф уже был там.

Он встретил всех один, без молодой жены. И, поклонившись, сказал тоном извиняющимся:

— Друзья мои, со всем прискорбием вам говорю, что графиня занемогла и просит немедля отвезти ее домой в поместье. Окажите великодушное понимание и простите нас, но нам со всей скоростью надобно отъехать. Мой дом, мои повара и погреба к вашим услугам, господа.

Многие гости с удрученными лицами пошли к нему справляться о здоровье графини и выражать сочувствие. А Волков с господами офицерами остался в стороне. И после граф подошел к нему сам:

— Друг мой, — говорил он тихо, — уж извините меня, но я уезжаю, простите, но послезавтра дочь мою под венец поведет мой старший сын, меня на свадьбе не будет.

— Понимаю, — спокойно сказал Волков.

— А то у ангела моего дурное расположение духа нынче, — объяснял граф.

«Ты еще не видал ее дурного расположения духа, старый дурак», — со злорадством думал кавалер и опять говорил, кивая головой:

— Понимаю, граф.

Так, даже не показав лика из кареты, новоиспеченная графиня уехала в поместье своего мужа. Даже рукой не помахала ему, дрянь, а ведь это он для нее все устроил. Для нее.

А повара тут, в Малене, были дурны. Это Волков еще в первый раз отметил, не чета тем, что были в поместье. А вот винные погреба с окороками и с сырами у графа были на высоте. Только вино кавалера и утешало в тот вечер.

Глава 20

Попробуй еще подобрать доспех на такого здоровяка, каким был Увалень. Теперь его все так и завали. Волков поехал утром по мастерским, кузням и лавкам оружейников. Но, слава Богу, Мален, казалось, весь состоял из них. Тут можно было найти все, что надобно. Кавалер очень любил ходить по таким лавкам. Больше, чем девы младые любят ходить по лавкам с одеждами. Это отвлекало от грустных дум, и он был рад отвлечься.

Первым делом они с Максимилианом нашли здоровяку огромную стеганку с длинными рукавами. Она закрывала тело от горла и ниже колен, стеганка была толста и крепка необычайно. Полы и весь подл ее были обшиты войлоком, а «подмышки» так и вовсе были забраны кольчужными вставками.

— Ну, как? — спросил Волков у Увальня. — Нигде не мала?

— Нет, господин, — бубнил тот. — Но уж больно жарко мне в ней.

— К этому привыкать придется, — сказал кавалер, вспоминая, как на юге в страшную жару даже самые крепкие солдаты падали в строю без чувств. А в бою при осадах, при жарком деле, приходилось воду в бочках арбалетчикам возить, чтобы те себе могли ее за шиворот лить.

Он вспомнил об этом и невольно улыбнулся, то были славные времена, бедные, но славные.

— Ладно, беру, — сказал Волков, — приказчик, а шлем, подшлемник, кираса на этого мальчугана найдется у тебя?

Подшлемник нашелся, огромный и крепкий шлем по размеру, больше ничего на Увальня в это лавке не было. Они пошли дальше.

В небольшой кузне нашли на него кирасу. Как раз, чтобы сверху надеть ее на стеганку, села хорошо, нашли наручи и отличные кольчужные рукавицы. Все было в пору.

В следующей лавке нашли бувигер[8] по размеру, горжет[9] удачно встал под огромный шлем Увальня. Теперь в голову парню можно было даже не целиться. Тонкая щель между шлемом и бувигером была очень сложной целью и для арбалетного болта, и для ручного оружия.

— А ну, держи это, — Волков взял из стойки от стены отличную алебарду.

Алебарда была и не длинна, и не коротка, древко плоское, мореное, железо отличное. Секира сама невелика, но отменно остра на углах, на обухе тоже острый крюк и трехгранная пика в локоть длиной хорошо закалена. Всем она была хороша, но многим показалась бы излишне тяжелой.

— Ну, не тяжела? — спросил Волков.

— Нет, господин, — пробурчал из шлама Увалень. — Даже если бы втрое была тяжелее, осилил бы.

— Ты не хвастай, дурень, — говорил кавалер, осматривая его, — иной раз такую в руках часами держать приходилось, так руки к вечеру ее уже удержать не могли.

— Хоть целый день продержу, — бубнил из шлема здоровяк.

— Ладно.

В той же лавке купили они еще и наголенники[10], пошли дальше.

В следующем торговом дворе выбрали Увальню сапоги с коваными носами и задниками, а еще пояс. И на пояс крепкий тесак в два локтя длинной, с ножнами.

Надели все это на Увальня и переглянулись, даже мастер, что все это делал, и тот восхитился. Так велик и страшен был этот молодой человек в боевом облачении и с мощной алебардой, что даже сам кавалер, встреть его на поле боя, так предпочел бы себе другого врага найти. Но это если, конечно, он не знал бы, что на Увальня доспехи надеты в первый раз.

— Ведаешь, сколько я в твой доспех денег положил? — спросил кавалер, когда уже рассчитался с последним мастером.

— Не ведаю, господин, — доносилось из-под брони.

— Почитай, двенадцать талеров. Это не считая оружия.

— То много, господин, — бубнил здоровяк.

— В деле мне все отработаешь, — сказал Волков.

— Отработаю, если не помру от жары, — заверил его Увалень. — А пока дела нет, дозвольте мне все это снять.

— Шлем сними с подшлемником, к остальному привыкай.

Обнашивай.

— Понял, — сказал молодой человек, с радостью стягивая шлем и подшлемник.

— И пеший теперь все время ходи, — добавил кавалер, садясь на коня.

— Это чтобы он попривык к доспеху? — спросил Максимилиан.

— Да, и еще мне мерина моего жалко.

Они засмеялись. Волков не смеялся уже очень давно. И он, кажется, первый раз забыл, что отдал замуж свою Брунхильду.

В главном соборе города Малена собрались люди, да все не последние, все знатные. И многие господа со всего графства съехались, и городские нобили пришли, люди Волкова были, кроме Брюнхвальда. Все в лучших одеждах. Колокола на соборе отбивали «радость», как и положено в свадебный день. Старый Епископ Маленский, отец Теодор, и его викарий были в своих парадных одеждах. Святые отцы и служки — все тоже в торжественном.

Словно праздник какой святой был. Епископ стоять стал, так ему стул принесли прямо на кафедру.

Колокола звенели, простой люд, зеваки, сбирались у входа, в храм их не допускали, господа ждали в церкви. Жених ждал стоя, хотя надо было бы сесть. И вот, наконец, к собору подъехала кавалькада в два десятка верховых в цветах графа, а за ней две кареты. Когда открывалась дверь одной из карет, трубачи сыграли «внимание».

Из кареты вышел молодой граф фон Мален. Не лакеи, а он сам подал руку выходящей за ним женщине. Голова и лицо ее были покрыты прозрачной вуалью из легких кружев. Платье было алым с золотым шитьем. Под звон труб и ликование простолюдинов граф ввел женщину в церковь и торжественно повел по проходу к алтарю. Только там он передал ее руку Волкову. Начался, наконец, ритуал. Когда-то в молодости он представлял себе свою свадьбу, то было на теплом юге. И тогда он не мечтал о дочке графа, тогда он мечтал об одной темноволосой красотке, жене колбасника, глупого, но богатого, в сараях которого они стояли на постое. Жена колбасника была ласкова к Волкову, и ему она полюбилась, хоть и была старше его лет на десять. Вот на ней он и мечтал жениться.

Всего один раз в жизни. И свадьбу он себе другой представлял.

Потом, правда, вся эта дурь из головы у него улетучилась. Хуже ничего нет, как солдату таскать по войнам и компаниям свою жену.

Иной раз бежать надобно, ноги уносить, а тебе жену по обозам искать. А еще кормить ее, одевать да смотреть, чтобы кто к ней под подол не наведывался. Нет, жениться было делом абсолютно глупым. Да и невесты, честно говоря, были не те, что ему требовались.

Он покосился на свою будущую жену. Она едва доставала ему до плеча. Рука в шелковой белой перчатке, на перчатках дорогие кольца, лицо накрыто вуалью, платье из восточной парчи ценой коров в сорок. Он отвел глаза и вдруг подумал, что совсем не волнует его эта свадьба. Он стоит и слушает епископа, который распевно отчитывает свадебный ритуал на языке пращуров, и кавалер радуется, что все слова, что говорит этот поп своим высоким старческим голосом, он понимает. Вот, что его радует, а не то, что дочь графа держит его за пальцы. Только вот молодой граф, что стоит за невестой, бросает на него недоброжелательные взгляды. С чего бы?

Снова городская резиденция, теперь уже Волков и его молодая жена сидят во главе стола, гостей столько, что сидят так, что коленями друг друга касаются. На свадьбе старого графа и половины от этого не было. Тут как раз Волков и выяснил, отчего молодой граф на него смотрит зло. Когда кавалер вставал из-за стола, Теодор Иоганн, Девятый граф Мален, подошел к нему и с заметным недовольством сказал:

— Отчего же вы не сказали мне, брат мой, что отец мой не далее, как два дня тому назад, обвенчался с вашей сестрой. Отчего на торжество меня не пригласили, отчего втайне от меня сие хранили?

Волков пожал плечами и сказал не без удивления:

— Так отец ваш просил о том, что бы свадьба была тиха, я-то как раз против был. Но граф настоял на тихом венчании.

— Отчего же он так хотел? — чуть не шипел от злости молодой граф.

— Не знаю, видно, не хотел, что бы вы про то прознали раньше времени.

— А вы и рады были?

— Нет, не рад, — вдруг твердо и без всякого дружелюбия ответил кавалер. — Не рад! Я до последней минуты его отговаривал. У нас и другие партии были.

— И чем же он сломил ваше сопротивление? Что было предложено вашей сестре во Вдовий Ценз? — говорил все так же ядовито граф.

— Моей сестре было предложено поместье Грюнефельде.

— Грюнефельде!? — глаза молодого фон Малена чуть не вылезли из орбит, его лицо покраснело, словно кавалер его оскорбил сейчас, Волков думал, что он сейчас сорвется на крик или кинется на него, но это все же был граф, достоинство, присущие высшему сословию, терять его они при посторонних очень не любят. Фон Мален сдержался и просто прошипел. — Прекрасно.

Он кивнул Волкову, показывая, что разговор закончен, и ушел.

Праздник был в самом разгаре, когда по традиции, под шутки и аплодисменты гостей, под тосты и сальные пожелания, молодых отправили в опочивальню. Окна в комнате были зашторены, горели лампы. Он разделся сам, лег и долго ждал, пока в соседней комнате шурша одеждой и выговаривая служанка, к первому их совместному ложу готовится его жена. Странно это звучало — «жена».

Но так и было, там, в соседней комнате, шевелилась и ругалась его жена. Наконец, она приоткрыла дверь, молча подошла к кровати и легла рядом поверх одеяла. Была она в рубахе из батиста и нитяных носках, а на голове у нее был белый ночной чепец. Никак не походила она на жаркую любовницу.

Кавалер поглядел на нее, взял за руку и, привстав на локте, чтобы заглянуть ей в лицо, сказал с улыбкой вежливости:

— Госпожа сердца моего, было бы мне любо, если бы вы разоблачились от рубахи, так было бы мне сподручнее, так страсть в сердце бы проснулась быстрее.

— Не подобает мне сие, — сухо отвечала дочь графа, даже голову не повернув к мужу.

Так и лежала она, смотря в потолок и не предпринимая никаких попыток ответить мужу хоть даже рукопожатием.

Ну, нет так нет.

Волков одним движением задрал ей подол, жена послушно развела ноги, чуть согнув их в коленях. А он вдруг подумал, что Элеонора Августа совсем не похожа была на Брунхильду, а похожа она на дохлую лягушку, что перевернута кверху белым брюхом.

А еще… Еще она и близко не была девственницей.

А потом они лежали на кровати вместе, совсем не разговаривая, пока он не заснул.

Утром его ротмистров к столу на завтрак не пригласили. Были только близкие придворные, всего двое, имен этих людей кавалер не помнил. И второй сын графа, молодой человек лет восемнадцати, имя его Волков помнил, звали его Гюнтер Дирк фон Гебенбург, еще там была подруга новоявленной госпожи фон Эшбахт, так как служанок за стол не сажают, Бригитт Ланге. Сам господин фон Эшбахт сел рядом с женой. Все завтракали молча.

Молодой граф был с ним сух с самого начала, кивнул едва, спросил, хорошо ли спал кавалер, и все.

Элеонора Августа уже была в головном уборе замужней дамы. Она делано улыбалась ему, даже привстала из-за стола и, присев, склонила голову, когда он вошел в обеденную залу. Муж, все-таки.

Госпожа Ланге поступила также. И все, разговоров за столом почти не было. В зале висела тишина, и ощущалось недовольство хозяина. И кавалер догадывался, кем и чем недоволен этот хозяин.

Сидеть тут с этой новой и недовольной родней ему совсем не хотелось, он и сказал:

— Жена моя, сегодня у меня будут дела в городе, а завтра до рассвета готовы будьте, мы отъедем в мое имение.

— Как пожелаете, мой господин, — ответила жена с показной покорностью.

Волков ничего не сказал ей больше, он уже знал, из чего стоит ее эта деланная покорность. Кавалер допил топленое молоко и, извинившись и мечом задевая мебель, вылез из-за стола.

Брат Семион по лицу кавалера понял, что сейчас его лучше не поздравлять, только спросил:

— Так чем займемся, господин?

— Это я у тебя хотел спросить, — отвечал Волков. — Это ты мне вчера сказал, что у нас осталось одно важное дело.

— Было такое, и раз у вас есть время, то предлагаю пойти и занять денег у местных купчишек. И занять побольше, — сказал монах и поглядел на Волкова, ожидая от того вопросов.

— Объясни, — сухо потребовал кавалер.

— А объяснение тут простое, — говорил брат Семион и словно картину перед кавалером рисовал. — Нет на этом свете никого другого, кто будет заботиться о вас больше, чем ваши кредиторы. Даже любящие родители, и те не так следят за безопасностью чад своих, как кредиторы слетят за своими заемщиками. Уж будьте уверены. И чем больше мы займем у них, тем драгоценнее для них будем. Купчишки трепетно хранят свои вложения, и даже герцогу в обиду их не дадут. Так возьмем у них пять тысяч злотых, пусть город Мален будет за нас, если герцог будет на нас разъярен. Подумайте сами, граф — ваш родственник, консулат и нобилитет города Малена тоже на вашей стороне, непросто герцогу будет вас осадить, коли на вашей стороне столь сильные синьоры, как граф и город.

Волков смотрел на умного монаха и думал, что хитрый мерзавец прав, что поддержка местных банкиров и купцов ему никак не повредит. Уж эти господа даже и герцога не убоятся ради денег своих, от герцога его будут прикрывать, а если он попадет вдруг в плен, так сделают все, чтобы его высвободить.

— Коли возьмем у городских нобилей и гильдий заем на пять тысяч золотом, то не будет у нас друзей надежней, — продолжал монах.

— Дадут ли? — с сомнением произнес кавалер. — Нам нечего заложить. Уж не мою землю, моя глина столько не стоит.

— Попытаемся, господин, — рассуждал хитрец. — И закладывать ничего не будем, возьмем под ваше имя. Вы ведь теперь не просто помещик фон Эшбахт, вы теперь зять графа, а еще у нас есть поручительство от епископа, не зря же я его выклянчивал у его преосвященства. Не посмеют отказать, хоть что-нибудь, но дадут.

Волков молча обдумывал то, что предлагал брат Семион. Он задумчиво чесал щетину на подбородке, с прищуром смотрел на этого хитрого монаха и все никак не мог принять решения. Монах также молчал. Ждал, ждал, ждал и, так и не дождавшись решения господина, назвал последний довод:

— А коли совсем плохо будет, так бежать лучше с деньгами, чем без денег. А с такими деньжищами и в землях короля, и у еретиков, и еще Бог знает где, можно удобно обосноваться.

А Волков все равно молчал, думал и думал. Но склонялся к правоте монаха. Чего уж там, чертов монах был, конечно, прав. К чему отказываться от денег, раз они сами в руки плывут. Он теперь зять графа и доверенное лицо епископа, его имя известно всему графству, отчего же не пользоваться этим? А с деньгами ему и вправду будет спокойнее. Ну, а если они не пригодятся, так он вернет заем. А уж с процентами он как-нибудь тоже расплатится.

Да, чертов монах был как всегда прав!

Он отошел от брата Семиона и, подойдя к офицерам, что ждали его, крикнул:

— Сыч!

— Да, экселенц, — отозвался тот, подходя к нему.

— Найди землемера Курца, спросишь про него на почте. Спроси у него, какая харчевня в городе лучшая, а как он ответит, так пригласи его и пятьдесят его бывших сослуживцев на пир в честь моей свадьбы. Потом спеши в ту харчевню и закажи лучший ужин для пира. И не скупись, — он протянул Сычу десть талеров и, подумав, достал еще два, — скажи, что бы вино было самое лучшее.

— Сделаю, экселенц, — обещал Сыч.

— Господа офицеры, — продолжил Волков, обращаясь к Бертье, Рохе и Рене. — Сыч сообщит вам, где будет пир. Встретимся там вечером.

Посмотрим на здешних господ, что служили у императора в ландскнехтах. Максимилиан и Увалень, вы со мной.

Он вернулся к монаху, помолчал и, взглянув на него, сказал:

— Что ж, давай попробуем завести себе ангелов хранителей в этом славном городе.

Глава 21

Не так уж просты были купчишки, банкиры и главы гильдий. Будь они просты, никогда им не стать городскими нобилями. Как ни был красноречив монах, как ни говорил им о важности рыцаря божьего, что он теперь еще и родственник графа, не хотели они давать пять тысяч золотых без обеспечения. И поручительство старого епископа, хоть и помогало в деле, но не слишком. А с другой стороны ничего не дать, все-таки, они не могли. Особенно после того, как монах напомнил отцам города, что господин фон Эшбахт может легко выставить триста добрых людей в броне, с железом и огненным боем, таких хороших, что городскому ополчению до них далеко будет. Тут, конечно, нобилям ответить было нечего. После двух осад города за последние десять лет не было в городе такого человека, что не понимал бы, что всем нужны хорошие друзья, особенно такие, у которых есть триста добрых и крепких людей с сержантами и офицерами вместе.

Дали ему денег под великий процент. Под четыре сотых в год, всего тысячу двести гульденов, но дали. Бумаги составляли и считали деньги весь день без обеда. И уже к вечеру два тяжелых мешка Максимилиан и Увалень тащили из ратуши к коновязи.

Волков шел позади них. Он был доволен. Золото!

Ничего лучше, чем трактир «Веселая грешница», Сыч не нашел.

Трактирчик этот был не Бог весть что, но именно его посоветовал землемер Куртц. И гостей пришло намного больше, чем собирался пригласить Волков. Зато гости были как раз такие, что надо.

Офицеры, сержанты, корпоралы и старшины из ландскнехтов Его Величества Императора, что служили в Южной роте Ребенрее.

Некогда это были грозные воины, а сейчас все они были почтальонами и таможенниками, счетоводами в имперских складах и писарями при государевых службах. И среди этих резаных, колотых и увечных людей, прошедших тяжкие горнила войн, он и все его офицеры чувствовали себя прекрасно. Не то, что среди спесивой знати. Это были его люди, с ними он с удовольствием пил, им он заказывал самые лучшие кушанья. И пиво, и вино лилось в тот вечер рекой. И он им нравился, он чувствовал их приязнь. Кавалер не скрывал, что начинал простым солдатом, и ему было приятно видеть удивление на лицах этих смелых людей, когда они узнавали об этом.

И этим людям он нравился не потому, что угощал их, а потому что он одним был из них, вышел из них и по-прежнему не чурается их общества.

Он был пьян и весел, орал вместе с ними тосты за здравие Императора, кричал во славу Имперскому домену, родине всех ландскнехтов. А еще и пел с ними похабные солдатские песни, когда они уже расходились по домам ночью.

Он смеялся с ними, когда они желали ему ехать домой и как следует натянуть графскую дочку, раз пришелся такой случай. Он обещал им так и сделать.

После того, как все разбрелись, он садился со своими офицерами на коней и ехал по ночному Малену к резиденции графа. Ехал и все еще улыбался, вспоминая веселый вечер. Да, он потратил кучу денег на него, да и черт с ними, денег у него дома мешки стоят.

Главное, что теперь, если герцог фон Ребенрее решит собрать здесь, в Малене, ополчение, мало кто из местной роты ландскнехтов встанет под его знамена. Не пойдут солдаты против собрата. Ну, во всяком случае, не все.

Он поймал какого-то лакея, что еще не спал, и потащил к себе в спальню, чтобы тот помог снять ему сапоги, за что лакей был премирован талером от щедрот зятя графа. Естественно, они немного пошумели, роняя на пол и меч, и сапоги, и стул еще, чем разбудили госпожу.

Госпожа фон Эшбахт выразила недовольство, что господин фон Эшбахт ее будит посреди ночи. Но сделала она это зря, так как господину фон Эшбахту была плевать на ее недовольство. И он, узнав, что она не спит, сообщил ей, что намерен взять то, что принадлежит ему по праву, если даже госпожа фон Эшбахт и будет тем не довольна. Госпожа фон Эшбахт пыталась отказаться от чести, сказав, что это ей не по нарву и что она хочет спать. Но господин фон Эшбахт сообщил ей, что ему все равно, что она сейчас хочет, пусть она даже спит, если ей так будет угодно, а он будет делать то, что ему советовали господа ландскнехты Его Величества из Южной роты Ребенрее. Госпожа фон Эшбахт поинтересовалась, что же посоветовали господину фон Эшбахту его дружки и собутыльники, бродяги и ландскнехты Его Величества. На это господин фон Эшбахт отвечал ей, что добрые и набожные господа-ландскнехты посоветовали ему как следует натянуть графскую дочку на то, что другим человеческим дочерям по сердцу, и он это сделает, даже если графской дочери это будет не мило. И госпожа фон Эшбахт, услышав непреклонный тон господина фон Эшбахата, смирилась с участью своей и принимала его покорно, даже когда почувствовала, что от господина фон Эшбахта несет, как от пивной бочки.

Уехать с рассветом, конечно же, не получилось. Начали грузить на телеги все приданое жены, так телег не хватило. Пришлось в город посылать людей для найма других телег. Мебель, посуда, спальные принадлежности, одежда, материя, еда, вино. Мешки, тюки, телеги — все это таскалось и пересчитывалось. Управляющий для этого приехал из поместья графа, он сообщил Волкову, что скот и восемь крепостных-дворовых, четверо каждого пола, положенные по брачному контракту за Элеонорой Августой, уже направлены в поместье Эшбахт.

— А деньги? — спросил Волков, осматривая отличную медную посуду для кухни, что укалываясь на телеги. — Когда мне передадут золото, что причитается за женой, и серебро ей в содержание?

— А про это мне не ведомо, — заявил управляющий. — То не ко мне, то к молодому графу, я только за скот, крепостных и другое грубое имущество отвечаю.

Кавалер пошел разбираться, а Теодор Иоганн, Девятый граф фон Мален, его не принимал. Граф почивать еще изволил. А юная жена графа сообщила, что он может так и до обеда проспать.

Раз речь шла о золоте, ни о какой вежливости и манерах кавалер и думать не желал. И он зло сказал лакею:

— Ступай, проси графиню графа будить, скажи, что мне ждать до обеда недосуг, желаю отъехать я скорее.

Лакей ушел и вернулся, сообщив, что граф его примет.

Но ждать пришлось почти час. Уже все было погружено, серебряный сервиз, шубы и все-все-все было посчитано, уложено и привязано, прежде чем молодой граф вышел к нему в приемную сам. Граф был в домашнем платье, то ли он так к кавалеру, как к родственнику, вышел, то ли демонстрировал пренебрежение.

Они сухо раскланялись, фон Мален положил кошель на стол, опять же не в руку отдал.

— Серебро, что в приданое сестер обещано, она уже взяла, — сообщил граф с видимым высокомерием, — золото тут.

— Тут? — удивился Волков, указывая перстом на кошелек. Не таков должен был быть кошель, в котором лежали шестьсот гульденов.

Это он знал наверняка, у него в телеге под охраной Увальня и Максимилиана лежали два мешка золота.

— Тут сто шесть монет, что полагаются в приданое за моей сестрой, — ничуть не смутившись, отвечал граф. — Остальное получите позже.

Граф кивнул ему, полагая разговор законченным.

Волков взял тяжелый кошель, подержал его на руке, он не собирался уходить:

— Соизвольте назвать дату, когда я смогу получить остальное, господин граф.

— Я сообщу вам дату позже, — уже с раздражением сказал фон Мален.

— Прошу вас с этим не затягивать, — почти с вызовом отвечал ему Волков, — я нуждаюсь в деньгах, так как собираюсь строить замок для вашей сестры.

— Я очень счастлив за мою глубоко любимую сестру, — едко сообщил граф.

Волков был рад, когда ему сообщили, что госпожа фон Эшбахт уже идет. Он хотел побыстрее ухать к себе из этого большого и старого дома, который совсем не казался ему гостеприимным. Карета была подана ко входу. Он стоял рядом с ней, ждал жену.

Элеонора Августа вышла из дому не одна. И были с ней вовсе не ее братья. С ней была все та же ее служанка и подруга Бригитт Ланге.

Красивая женщина по возрасту чуть старше Элеоноры. То, что она не простая служанка, говорило ее платье. И уже очень близка была она к дочери графа, что бы быть простой подлой девкой. Явно она была из людей непростых.

Волков сам, без лакея, помог жене сесть в карету.

— Благодарю вас, — сказала она.

Он также помог сесть в карету и Бригитт. Та тоже его поблагодарила.

И уже когда он садился на коня и, наконец, хотел кивнуть кучеру, из окна кареты высунулась его жена и сказала томно:

— Господин мой, велите ехать по улице Красильщиков.

— Зачем же нам по ней ехать, госпожа сердца моего, та у лица ведет на запад, а нам надобно к южным воротам, — удивился кавалер. — Да и дух там дурной.

— Хочу приглядеть себе шарф синий. Он буде мне к лицу, — невинно отвечала жена.

— Как пожелаете, — кивнул он и, повернувшись к Рене, сказал. — Ротмистр, езжайте к южным воротам.

— Потом надобно будет заехать на улицу Святой Матильды, — продолжала Элеонора.

— Зачем же нам туда? — опять удивлялся Волков.

— Там, в пекарне Бренера, хочу купить себе хлебов.

— Хлебов?

— Да, хлебов и пряников.

— Помилуйте, сударыня, в обозе пять или шесть корзин с едой, там и хлеба есть. И… Чего там только нет, — не понимал Волков.

— Я хочу пряников! — твердо сказал госпожа фон Эшбахт, глядя прямо в глаза мужу.

— Так, может, пошлем кого-нибудь, — предложи ей он. — Пока вы будете выбирать шарф, вам купят пряники.

— Я сама хочу выбрать себе и шарф, и пряники, — говорила она, и по ее тону Волков понимал, что она не уступит.

— Нас будут ждать мои офицеры, — произнес он наконец, — это будет невежливо.

— Подождут, — зло сказала жена, — ничего, со мной, например, этой ночью тоже обошлись невежливо, и я смиренно ждала, когда все закончится. И офицеры ваши подождут, пока ваша жена покупает пряники.

Больше ему сказать было нечего, разве что только кучеру:

— На улицу красильщиков езжай.

Карета тронулась, а жена его победно на него глянула из окна проезжающее кареты. А Сыч вздохнул и спросил:

— Теперь госпожа с нами будет жить?

— А как ты думаешь, болван? — зло ответил Волков и дал шпоры лошади.

Когда карета остановилась во дворе его дома, кавалер чуть не расхохотался, глядя на выражение лица свой жены. Максимилиан держал ему стремя, когда он вытаскивал из него больную ногу, а сам он губу закусил, пытаясь сдержать смех. Но это было непросто, если хоть краем глаза взглянуть на вытаращенные глаза и на перекошенное лицо молодой женщины.

— Господин мой, — орала она, все еще торча из кареты. — Это постоялый двор какой-то?

А по двору, меж ног лошадей, бодро бегали перепуганные таким нашествием куры, в хлеву трубно замычал бык, а на пороге стояла худощавая девица, босоногая и в потрепанном платье.

Волков усмехнулся и ответил, разминая спину после долгой езды:

— Нет, госпожа, это и есть поместье, хозяйкой которого вы являетесь.

— Что, этот мой дом? Мне что тут жить? — не верила Элеонора Августа. — Вы шутите, муж мой?

Тут же из другого окна кареты выглядывало лицо Бригитт. Она как раз была спокойна, и ее лицо выражало больше интереса, чем негодования.

Все еще усмехаясь и поглядывая на женщин, то на одну, то на другую, кавалер сказал:

— Ну, если у вас нет другого мужа, то придется вам пожить тут.

— Господь милосердный, — взвизгнула дочь графа, но нет, она не просила помощи у Господа, она пылала яростью, — в поместье моего отца даже подлые, и то в лучших домах живут.

— Уверяю, внутри намного лучше, — стал уговаривать ее Волков, открывая ей дверь кареты. — Выходите и посмотрите дом изнутри.

— Нет, я уеду домой, буду жить там, пока вы не построите дом, подобающий женщине из рода фон Маленов, — кричала она, пытаясь захлопнуть дверцу.

— Нет, вы не уедите, — наконец изменил тон кавалер, — выходите и займитесь размещением.

— Нет, не выйду, — упрямилась жена.

— Хорошо, — с нехорошей ухмылкой произнес Волков, он повернулся, прошел пару шагов и заговорил с кучером, который все еще сидел на козлах. — Ну, а тебя тоже нужно уговаривать?

— Меня? — удивился кучер. — Мне тоже в дом идти?

— Лошадей распрягай, дурень! — заорал Волков. — В конюшню их веди, пои, корми и чисть!

— Ах, вы про то! — обрадовался кучер госпожи и полез с козел.

— Не смей! — закричала из кареты Элеонора Августа. — Не забывай, чей ты слуга!

Кучер замер, но стал коситься на Волкова. А Волков ничего ему говорить не стал, просто показал крепкий рыцарский кулак, ну а лицо его говорило само за себя. И кучер сразу понял, кто тут хозяин, не долго думая, спрыгнул с козел и стал выпрягать коней из кареты.

— Не смей, а ну, не распрягай лошадей, холоп! — кричала ему его бывшая хозяйка, но он словно не слышал, озирался немного испуганно и пожимал плечами. Мол, не я виноват.

А кавалер, подойдя к открытой дверце кареты, произнес, протягивая руку:

— Госпожа, пойдемте в дом.

— Нет! — взвизгнула Элеонора Августа. — Уберите руку, не пойду в холопскую хату.

— Ну, что ж, сидите, коли нравится, — сказа кавалер, — колодец вон там, уборная здесь, рядом с конюшней.

Он повернулся и пошел в дом, ему хотелось поесть и отдохнуть, у него впереди было много дел. Очень много.

Глава 22

Все было готово, тянуть больше смысла не было. В тот же день, что они вернулись домой, Волков позвал офицеров на ужин, и после того, как недовольная его жена, ее молчаливая подруга и сестра Тереза с детьми вышли из-за стола, он сказал офицерам:

— Господа, думаю, пришло время ответить поганым горцам за товарища нашего. Скажите людям своим, что те, кто пойдет со мной, не пожалеют, а тот, кто со мной не пойдет на тот берег, то жить на моей земле не будут.

Все офицеры понимающе кивали. Это воодушевило Волкова.

Значит, все все понимали и были готовы. Только Бертье поинтересовался:

— Пойдем в набег?

Волков на мгновение задумался. Грабить села и предместья городов — дело веселое, бывало, что и прибыльное, но уходить вглубь вражеской земли он не хотел, поэтому ответил:

— Нет, Карла били на ярмарке, ярмарку мы и ограбим.

— Отличная мысль, — сказал Рене.

— Дело прибыльное, — согласился Роха.

— Одним днем все быстро сделаем, — продолжал Волков. — Вышли, оцепили, взяли все, что дорого и в лодки влезть может, ушли.

— Все, что дорого? — уточнил Бертье.

— Первым делом нужно переловить всех менял и купцов, деньги — главное. Второе — торговцы мехами и шубами, третье — торговца перцем, четвертое — торговцы материей, парча и шелк нынче в хорошей цене.

— Сыч нам рисовал, где ярмарка, где пристани и подъезды к ней, но он не сказал нам, где кто сидит, — сказал Рене.

— Он еще нарисует, — обещал кавалер. — Память у него прекрасная. Но для начала нужно знать, сколько у нас людей?

— Сто пятьдесят два человека, — сразу сказал Рене. — Шесть больны, еще двух оставим с ними. — В поход готовы выйти сто сорок четыре.

— Пятьдесят два стрелка, — сказал Роха, — все пойдут.

— Сколько людей у Брюнхвальда?

— Двадцать восемь, кажется, — вспомнил Рене.

— Двести двадцать четыре человека, нас и моих людей еще десяток. Десять лошадей. Итого… — Волков задумался, считая в уме. — Итого нам нужно десяток лодок и две баржи. Рене, берите деньги, езжайте в Лейдениц, наймете десяток лодок и пару барж. Как наймете, так своих людей грузите и спускаете их по реке до заброшенной рыбацкой деревни.

— Понял, кавалер.

— Бертье, вы все окрестности знаете лучше меня, — продолжал Волков. — Езжайте-ка на юг, до рыбацкой деревни. Как следует разведайте пути, где может провести обоз, чтобы телеги не поломать и лошадей не угробить. Возьмите людей, если где-то придется подсыпать грунта или порубить кустарник, так сделайте это.

— Я знаю, как туда ехать. Я все проверю, — обещал Бертье.

— Роха, собери все телеги, какие есть, проверь все, дорога, сам понимаешь, будет тяжелой, обратно даст Бог, поедем груженые. Проверь все оси и втулки. Найди Егана, скажешь, что бы дал хороших лошадей к каждой подводе. Все телеги и лошади — твоя ответственность.

— Понял. Займусь сейчас же.

— С собой ничего не берем, идем налегке и одним днем, по куску хлеба, не больше. Оружие и броню берем по полной.

Вроде, все, но тут же у господ офицеров стали возникать вопросы.

И Волков сидел с ними допоздна. Все говорили и говорили. А его сестра Тереза с детьми и госпожа Бригитт Ланге сидели на лавке у стены. Ждали, пока господа разойдутся, так как спать им приходилось в этом зале. Госпожа Элеонора Августа фон Эшбахт давно поднялась на второй этаж, которой только что закончил архитектор. Там теперь у Волкова была спальня. Кухня была отделена, а вот столовая стала спальней для его сестры Терезы, детей и теперь еще для госпожи Бригитт. Не отправлять же госпожу Бригитт в людскую, где спали Сыч, Максимилиан, Мария, а теперь еще и Увалень. Теперь она спала на лавках с детьми и Терезой, на лавках, на которых сейчас сидели офицеры.

Когда они, наконец, разошлись, Мария, сестра и Бригитт стали сдвигать лавки и стелить на них перины. Дети стали укладываться, а самая маленькая племянница его, Катарина, взобралась к нему на колени и спросила:

— Дядя, а вы собираетесь делать какое-то дело?

— Откуда ты знаешь? — усмехался Волков.

— Мама сказала, что бы мы не шумели и не мешали вам разговаривать и делать дело. Какое вы собираетесь делать дело?

Он опять засмеялся:

— Я собираюсь наказать злых еретиков, что избили палками моего товарища.

Глаза девочки стали круглыми. Она стала говорить о том, что там, где она жила раньше, половина людей была еретиками. И что ей было страшно там жить, так как там церкви без святых отцов. А здесь все церкви со святыми отцами, здесь ей спокойно. Честно говоря, он подумывал, что и сестра Тереза, и дети — все они приехали с севера, так что, наверное, и крещены дети в еретической вере. Только Волков предпочитал не спрашивать сестру о том. Потом как-нибудь. Он засмеялся. Другие дети тоже подошли послушать их разговор. Он расспросил их о том, как они учатся, не тяжело ли им, не мучает ли их брат Ипполит? Нет, им тут направилось, да и не мудрено, прежняя жизнь их боле походила на рабство, ни дома у них не было, ни еды вдоволь. Еда — объедки.

Работа в трактире с утра до вечера. Сон на кухне, под столами.

Одежда — лохмотья.

Наконец, постели были постелены, и мать позвала девочек спать.

Волков тоже встал, прежде чем подняться в опочивальню к жене, он остановился перед Бригитт Ланге:

— Потерпите немного, поспите пока с моими племянниками, — сказал он ей, — скоро будет построен дом, и у вас будет комната.

Она даже, кажется, испугалась такого внимания. И, улыбаясь смущенно, отвечала:

— Господин, не стоит вам волноваться из-за меня. Я могу и на лавке спать, мне не впервой.

Он только кивнул, ничего не сказал больше, пошел наверх, в спальню.

Жена еще не спала, лампа с ее стороны кровати горела. Она то ли читала, то ли делал вид, что читает книгу. И теперь она смотрела на него недобрым взглядом.

— Отчего вы, госпожа моя, не в радости?

— Отчего же мне быть в радости, если живу я как холопка, не в покоях, а в хлеву каком-то.

— Потерпите, я дом велел строить, — сказал кавалер, стягивая сапог.

— Надумала я, — говорит ему Элеонора Августа, — что пока дома у меня подобающего не будет, к себе я вас допускать не буду.

— Отчего же так? — усмехался кавалер, снимая панталоны.

— Оттого, что детям моим в таком доме рождаться не должно. — Заносчиво сказала жена.

— А теперь, госпожа сердца моего, — начал он, залезая к ней на кровать, — запоминайте, что я вам говорю. Брать я вас буду когда хочу и где хочу, потому что право это мое, данное мне Господом и батюшкой вашим. Вас не силком под венец вели, и церковь мое право освятила.

Он откинул перину, схватил жену за ноги и рывком подтянул к себе, она только вскрикнул с испуга. А она спокойно продолжал, задирая ей подол рубахи, она снова была похожа на лягушку, что валяется кверху брюхом:

— А рожать вы будете там, где получится. Хоть в шатре, хоть в этом доме, хоть в обозной телеге, знали вы, за кого шли. Знали вы, что выходили вы замуж за война, а не за сеньора или вельможу придворного.

Она что-то хотела ответить, но он ладонью закрыл ее рот:

— Молчите и подчиняйтесь!

День был полон хлопот, в последний момент выяснилось, что многие телеги плохи и что на те телеги, которые хороши, лошадей здоровых не хватает, а еще что людей будет меньше.

И что лодок столько, сколько нужно, нанять не удалось. А те, что, вроде как, соглашаются, хотят знать, куда им плыть и что возить. А говорить лодочникам о том было нельзя. А если им не сказать, то они наниматься отказываются. Приходилось врать.

Вопросов появилось много, все нужно было решать. Только к вечеру все разрешилось, когда приехал Бертье и сказал, что дороги по сути нет, но он проведет груженый обоз от юга, от Рыбацкой деревни, до Эшбахта.

Офицеры разошлись к людям своим. Максимилиан, Увалень и Сыч стали носить доспехи и оружие в телегу, понесли ящик с его драгоценным успехом, его штандарт.

Госпожа фон Эшбахт за ужином слова не произнесла, только косилась на людей, что сновали по ее дому, таская секиры, доспехи и алебарды. Как будто все это ей не интересно. Она только переговаривалась тихо с госпожой Ланге. И та, наконец, отважилась задать ему вопрос, как будто от себя, но понятно было, что тот вопрос интересовал жену:

— Господин кавалер, — заговорила Бригитт вкрадчиво, даже стесняясь, — дозвольте задать вам вопрос.

— Конечно, госпожа Ланге, спрашивайте.

— Видно всем, что собираетесь вы и люди ваши куда-то? Может, скажете, куда? К чему такие приготовления?

— На охоту едем.

— Когда же?

— В ночь едем.

Жена что-то прошептала ей. Бригитт кивнула и продолжила расспросы:

— А к чему вы берете столько оружия? И, кажется, доспех тоже берете.

— Зверь большой, — ответил кавалер.

Жены фыркнула:

— Уж не на дракона собираетесь охотиться, господин мой?

— Именно, — улыбнулся он.

Сестра и дети, что сидели за столом с ними, вытаращили глаза, а маленькая Катарина тихо спросила у матери:

— Так господин идет убивать дракона или еретиков бить?

— Тихо, Катарина, молчи, — отвечала ей мать. — Не смей лезть в разговоры взрослых.

Но девочка не удержалась, сползла с лавки, как мать отвлекалась, и под столом доползла до дяди. Тут вылезла и спросила:

— Господин, так вы на дракона идете или на еретиков?

Он засмеялся и сказал:

— А там видно будет, кто первый попадется.

— Катарина, немедля или сюда! — заметила отсутствие младшей дочери Тереза.

— Ничего, пусть у меня посидит, — сказал Волков, сажая девочку себе на колено.

Он вдруг подумал, что ему нравится сидеть с этой девочкой и что другие люди за столом тоже ему нравятся. И тихие дети, и красивая и скромная госпожа Ланге. Даже спесивая и не очень красивая жена его, что сидит по правую руку от него, поджав губы, с кислым лицом, тоже ему не противна. Ничего, что глупа и заносчива.

Ничего, и с ней все образуется. И тут он понял, что уезжать от них он не хочет. Но уже через час, до темноты, он сядет на коня и поедет на войну.

Волков вдруг понял, что должен оставить распоряжения на случай, если ему не придется вернуться из этого похода. Он быстро ссадил Катарину с колен, встал и, не сказав никому ни слова, быстро пошел наверх, в спальню, к своему сундуку.

Да, денег у него было сейчас столько, что он себе раньше и представить не мог. Одного золота у него была целая гора.

Это были его монеты, которые он заполучил еще в Ференубурге и Хоккенхайме, да еще те, что он занял у городских нобилей, да еще те, что получил в приданое за жену. Он сложил в мешки более тысячи семисот монет. Да еще серебро! Те деньги, что епископ давал ему, да еще и те, что брату Семиону. Этих денег было так много, что он даже считать их не стал. В отельное место в сундуке он спрятал серебряную цепь, что жаловал ему герцог. И все перстни тоже положил туда же. Сверху стал бросать мешки с серебром.

Крышка сундука еле закрылась. Он даже думал выкинуть из сундука хрустальный сатанинский шар. Пойти, закопать его во дворе, но передумал. Кавалер спрятал ключи себе в кошель.

Попробовал поднять сундук хоть за одну ручку, но даже от пола его оторвать не смог. Да, даже в самых своих смелых мечтах, даже в самом юном возрасте не мог он представить, что станет обладателем стольких сокровищ.

Потом он взялся за перо и написал три письма. Позвал к себе монахов, Егана, Сыча и Максимилиана. Все пришли к нему.

— Иду в поход. Если не вернусь, вы двое будете моими душеприказчиками, — сказал кавалер, указывая на монахов. — Максимилиан, вы прочтете эти письма. Имущество мое поделите, как тут писано.

С сомнением сказал. Один из монахов был еще тот мошенник, а другой был простой болван, лекарь да книжник, хоть в честности его сомнений не было.

— Понемногу всем оставил, — продолжал Волков. — Все по трудам своим получат.

Все молчали, кивали понимающе. И только Еган сказал один:

— Господин, на кой дьявол оно вам нужно, зачем вам поход этот? Авось, Брюнхвальд жив, и то хорошо. Господь милостив будет, так оклемается. И вам воевать не нужно. Урожай хороший, да и без войн ваших проживем.

— Дело решенное, — он предал письмо брату Семиону. — Молитесь за меня.

Уже через час, как стали сумерки приходить, к нему в дом заехал ротмистр Рене и доложил:

— Кавалер, люди и лошади на лодки и баржи погружены, вас ждут, чтобы плыть. Бертье и Роха сухим путем еще час назад пошли. Нам пора.

Волков обнял жену, что вышла его провожать, и сестру с детьми.

Всех обнял. Сестра стала плакать, а глаза жены были сухи.

Глава 23

К хозяевам лодок и двух барж пришлось приставить охрану из надежных людей и пообещать им еще денег. Потому что ныли они и скулили все время, поняв, что попали в опасное дело. Чтобы не привлечь, не дай Бог, внимания, еще до рассвета стали лагерем на мысе, в том месте, где река Марта поворачивает с севера на запад.

Солдат загнали за кусты, если вдруг кто увидит лодки, чтобы солдат не увидал. Оставив Рене в лагере старшим, сам кавалер с Сычем, Максимилианом, Увальнем и двумя верными солдатами из людей Рене на одной лодке поплыл дальше до Рыбачий деревни, уже на рассвете был там.

К этому же времени туда же пришел Роха со стрелками и людьми Брюнхвальда и сказал ему, что Бертье с обозом тоже недалеко.

Лагерь поставили за деревней, за кустами, у оврагов. Так, что бы его не было видно с реки. На виду остался только сержант Жанзуан со своими людьми, что давно тут уже обжился, собирая проездную дань с плотов, он остался на месте, как ни в чем не бывало. Ничего, кроме одной лодки, появившейся на берегу, не говорило о том, что тут неподалеку есть восемь десятков добрых людей при обозе, броне, железе и огненном бое.

Волков пришел в лагерь завтракать. Ни шатра он не брал с собой, ни мебели. Сел есть вместе с людьми Рохи. Сел бы один, да увидал, что людишки волнуются, а сержанты Хилли и Вилли сами еще молоды, чтобы успокоить их. Поэтому сел и говорил с людьми.

Знал, что нет ничего лучше уверенного командира перед делом.

К нему, взяв миски с бобами и стаканы с вином, подсел Роха с Бертье.

Волков, с удовольствием поедая бобы, разогретые на толченом сале с чесноком, сказал:

— У Бертье и Рене люди хороши, люди Брюнхвальда так и вовсе отличны, а твои людишки, ротмистр Роха, дрожат.

— То по первости. Не были в деле, вот и дрожат. Ничего, это до первой крови, — отвечал чернобородый ротмистр по прозвищу Скарафаджо.

— Смотри, чтобы до дела не разбежались.

— Бошки поотрываю, — обещал Роха, уминая бобы, что вся борода была в них.

Вот в этом Волков был уверен, уж кем-кем, а трусом Скарафаджо не был, и мягким его назвать ну никак язык бы у кавалера не повернулся. Сказал, что поотрывает — значит поотрывает. В нем Волков был уверен больше, чем в Рене и Бертье, их-то он о деле не видал.

Он, конечно, надеялся, что никакого настоящего дела не будет, Сыч говорил, что ярмарка стоит на отшибе, никакого крупного города рядом нет, только села, значит, большого отряда врага ждать им не нужно, но все равно готовым надо быть всегда. И готовым, и острожным. И если нужно, то стрелки в тяжкий момент стреляли, а не разбегались. И Волков не знал второго такого человека, который трусов остановит лучше, чем Роха.

Слова Сыча это одно, а видеть все своими глазами — это совсем другое. Он взял Сыча, Максимилиана и еще шестерых солдат с собою в лодку и поплыл вниз по реке, к ярмарке, к деревне Милликон.

Плыли недолго, прежде, чем Сыч заговорил, указывая на левый берег:

— Вот, экселенц, место, лучше которого нам не сыскать.

Берег был покат и удобен для остановки лодок и барж, а за берегом обширный луг.

— И дорога тянется, тянется отсюда до самой ярмарки, — продолжал Фриц Ламме. — Одна миля, и мы там. А места для стоянки тут предостаточно.

Да, так и было, Волков это и сам видел.

— А чуть дальше все, — говорил Сыч, указывая рукой, — вон, уже мостушки начинаются, там толчея, лодки и баржи борт к борту стоят.

Река медленно несла их, поднося все ближе к ярмарке, что растянулась вдоль берега. И вправду, весь берег был застроен пирсами, причалами, мостками для швартовки всего, что может плавать по реке. И почти все места были заняты. Лодок и барж было так много, что в некоторых местах невозможно было пристроить к причалам еще одну даже самую узенькую лодчонку.

— Богатая, видно, ярмарка, — разглядывал причалы кавалер.

— О! — Сыч рукой махнул. — Народу тьмы. Там, на берегу, одних корзин с углем тысячи необъятные. А еще бочки с дегтем да доски с брусом горами сложены. Там есть, что взять.

— Ты что, дурак? — вдруг насторожился Волков. Он даже развернулся к Сычу. — Мы же не за дегтем с углем сюда пришли, там что-нибудь ценное-то есть?

— Да не волнуйтесь, экселенц, там менял целая улица сидит, торговцев мехами тоже, есть, что там взять, есть, — засмеялся Фриц Ламме, видя, как встревожился кавалер. — Пограбим вволю.

Тут их обогнала лодка, а еще одна проплыла им на встречу. По берегу бурлаки тянули баржу, в лодках и на баржах, что стояли у пирсов, копошились люди, что-то грузили в них, что-то выгружали.

Так они проплыли всю ярмарку, и никто на них не обращал внимания. Тут таких лодок были десятки.

— Все, — наконец произнес Сыч, — вон он, конец. Кончилась ярмарка.

Вот теперь Волкову было все ясно, он увидал то, что хотел увидеть.

Он еще поразглядывал левый берег: людей, штабеля товаров, лодки у реки и лавки, что стоят наверху, над рекой, в общем, ему все было ясно, он сказал:

— Поворачиваем.

Вниз течением их несло, теперь же солдатам пришлось налечь на весла. Когда лодка проплывала мимо удобного для высадки места, о котором говорил ему Сыч, кавалер сказал двум солдатам, что не сидели на веслах:

— Вот, вы двое, мы вас сейчас высадим, соберите дров, как стемнеет, запалите костер. Дров соберите, чтобы надолго хватило.

Мы высаживаться ночью будем, должны точно знать, где в темноте высаживаться.

— Умно, экселенц, — согласится Сыч. — Как увидим огонь, значит, напротив наше место и будет.

Они высадили солдат и уплыли к Рыбацкой деревне. Там и сошли на берег. Оттуда кавалер послал человека вверх по реке, к лагерю Рене, с приказом плыть вниз, как только начнут спускаться сумерки.

Ночь была тепла и звездная. Солдаты выгоняли обоз на самый берег. Выходили, сами ждали лодок и барж Рене. Ни суеты, ни шума, все на удивление было тихо и толково. Словно люди, собравшиеся с ним, делали это уже не раз. Максимилиан и Увалень помогали Волкову надеть доспех и ваффенрок[11] поверх лат.

Опоясаться мечом. Первая баржа с людьми Рене пристала к берегу, и он сразу взошел на нее. Там был его конь, именно на ней Волков и отплыл вниз по течению, к месту высадки.

Солдаты, оставленные на правом берегу жечь костер делали то, что требовалось. Еще издали все его увидели. Волков и Рене были на носу баржи. С ними были Максимилиан и один из сержантов Рене.

— Держись ближе к левому берегу, — крикнул кавалер.

Баржа послушно пошла налево. Кормчий сам стоял на руле.

Он, конечно, был не доволен всем этим предприятием, знай он раньше, в какую авантюру его втягивают, никогда бы не согласился, но теперь перечить не смел, уж больно серьезны были господа, что руководили делом. Попробуй, откажи таким — полетишь за борт с распоротым брюхом.

Теперь было самое волнительное время. Берег, земля врага — вот она. И именно сейчас и станет ясно, как пройдет их рейд. Не встретит ли земля врага их арбалетными болтами из темноты, пулями аркебузными, пиками и алебардами на берегу. Знает ли враг об их деле или спит себе спокойно под теплыми перинами?

Вот это волновало кавалера. Он всматривался в темноту.

Вслушивался, сняв шлем и подшлемник. Нет. Ничего. Темнота.

Тишина. Никто, кажется, не ждал их. Если это так, если враг не знает о его замысле, то это уже половина успеха. Пусть они и дальше спят под своими перинами.

И вскоре нос тяжелой посудины с шелестом ткнулся в песок. Как раз напротив яркого костра, что горел на противоположном берегу.

С носа баржи тут же упал на землю сходень, и как он этого и хотел, Волков первый пошел по нему.

Все, что они делали до сих пор, было их личной забавой: они водили солдат по своей земле, плавать по общей реке тоже не возбранялось, но теперь… Теперь все было по-другому, он, Иероним Фолькоф, рыцарь божий и вассал герцога Ребенрее, с оружием в руках вступал на землю кантона. Это было преступление. И, зная об этом, он даже с удовольствием первый ступил на землю врага. За ним шел Максмилиан.

— Максимилиан, коня. И будьте при мне, штандарт должен быть с вами.

— Да, кавалер, — отвечал юноша.

Волков даже в темноте по голосу заметил, что юноша был взволнован. Не мудрено, это было его первое дело.

— Увалень, если я стою или еду шагом, вам всегда надлежит быть у моего левого стремени.

— Да, господин, — бурчал здоровяк.

Ему, видно, тоже было не по себе.

Волкову солдаты уже вели по сходням слегка упирающегося от страха коня, когда Рене кричал стоя по колено в воде:

— Какого дьявола вы все в кучу сбиваетесь? Вторая лодка и третья, левее барж становитесь, левее.

Ну, хоть этот человек знал, что делать и не волновался. Это было очень важно, люди всегда хотят знать, что при них есть человек, который всегда знает, что делать.

Солдаты уже вылезали из лодок. И луна вышла под конец ночи и осветила все. Одна за другой баржи и лодки причаливали к берегу.

И опять, очень-то Волкову нравилось — ни шума, ни суеты. Звякает оружие о латы, негромкий говор, четкие приказы. Только кони ржут немного испугано, когда их из барж выводят, но ничего, кругом ночь, нет никого вокруг, никто не услышит. И все это в темноте. Но Рене так хорош, что Волкову даже не нужно влезать в дело выгрузки людей. Ротмистр сам всем прекрасно руководит.

Все вылезли, баржи остались, а лодки отплыли, чтобы забрать с другого берега Бертье, Роху и их людей.

Ждать пришлось недолго. Тут было недалеко, так что вскоре лодки появились в бликах лунного света, когда плыли обратно.

Уже почти рассвело, когда все его люди и все офицеры были на левом берегу. На земле кантона Брегген. На земле врага.

— Гаэтан Бертье, — позвал ротмистра Волков.

— Да, кавалер. — Сразу отозвался тот.

— Останетесь при лодках. Возьмете всех людей Брюнхвальда, всех ваших арбалетчиков и аркебузиров. Дожидайтесь нас.

— Есть, кавалер.

— Не сидите, сложа руки, рубите засеку и рогатки.

— Перегородить дорогу?

— Да, мы уходим на запад, а вы перегородите дорогу с востока.

— Понял, — кивал как никогда серьезный Бертье.

— Все ценное, что поедет оттуда, забирайте и сразу грузите в баржи.

Если появятся противник, так сразу шлите ко мне гонца.

— Есть, кавалер.

— И это… Без лишней лютости, — Волков чуть задумался. — Гаэтан, без лишней крови, если людишки не будут буйствовать сильно, не режьте их.

— Понял, резать не будем, если не будет солдат врага, — обещал Бертье. — Обойдемся без железа, палками да древками управимся.

— Именно, палками и древками, как они с Карлом, — кивнул Волков и, повернувшись к Рене, сказал. — Арчибальдус, начинайте движение. А то мы опоздаем на ярмарку. Негоже опаздывать на дело.

Роха и Рене засмеялись.

— Максимилиан, мой шлем. Держите мой штандарт повыше.

Рене дал команду, и колонна скорым шагом пошла по дороге на запад.

Утро, едва солнце взошло, а народу, телег и скота полным-полно вокруг. Все с удивлением смотрят на отряд Волкова.

Переспрашивают друг у друга, кто это, что за знамя, какого города, чей это черный ворон.

Невдомек пока дуракам, что не города герб на бело-голубом знамени, что это герб рыцаря, которых горцы так не любили.

Которых на дух не переносили.

Но ничего совсем немного осталось им не понимать, кто к ним в гости пожаловал.

У самого въезда в ярмарку стражники, парочка ленивых бездельников, увидали колону, решили выяснить, кто это пожаловал. Один, кажется, старший, идет к кавалеру, болван руку поднял, чтобы остановить его. Волков Александру Гроссшвулле, Увальню, что идет у левого стремени его, объяснил, что тому делать. И теперь хочет посмотреть, справится ли здоровяк со своим первым делом.

— А ну стойте, — кричит стражник еще издали, становясь перед конем кавалера. — Вы куда, верховым на ярмарку нельзя.

А народ, что перед въездом на ярмарку скопился, ждет, что будет.

Кто-то рот от интереса открыл, кто и на телегу влез, чтобы видеть, что там за ругань.

Но Волков даже и не притормозил коня.

— Стойте, говорю, куда прете? Кто такие? — идет к ним дурень, чувствует себя начальником, думает коня Волкова под уздцы взять.

Все еще не понимает он, что происходит. Волков же на Увальня посматривает. Думает, не оплошает ли тот.

И как остается уже два шага, как стражник руку уже к узде потянул, так Увалень не оплошал, сделал то, о чем его кавалер просил. Без слов и объяснений, перевернул он свою тяжелую алебарду и крепким древком с размаху врезал стражнику. Тот не ожидал удара. Успел только рукой закрыться, да крикнуть:

— Чего ты?

А потом упал он на землю. Шлем слетел с него прочь, рука сломана. Смотрит удивленно на кавалера да от боли морщится.

А чуть ли не на ноги ему выезжает вперед Максимилиан и кричит, что есть сил, чтобы все слыхали:

— За то, что били здесь Карла Брюнхвальда, офицера кавалера Иеронима Фолкофа, и тем честь кавалера попрали, приехал он сам, Иероним Фолькоф, что прозван Инквизитором, вам воздать то, что заслужили вы!

— Кто приехал?

— Кого били? — не понимали люди.

— Что делать он будет?

— Чью честь попрали? — спрашивали люди те, что были поначалу вдалеке и все не расслышали.

— Узнаете сейчас, — крикнул им Волков, затем повернулся назад, поднял руку и крикнул: — Бери их, ребята. Вперед!

И махнул рукой. Двести с лишним солдат только этого и ждали.

— За мной! — кричал Рене и, объехав Волкова и Максимилиана, первым въехал на ярмарку.

— За мной! — кричал Роха, отправляясь за ним.

— Пошли, ребята! — кричал Бертье.

И дело началось.


Вся ярмарка представляла собой длинную дорогу вдоль реки и пристаней. Они въехали на нее и бесцеремонно палками стали разгонять с прохода людей. Те с криками и руганью разбегались и с удивленным непониманием сопровождали колонну солдат, желая знать, что происходит.

— Да кто вы такие, дьяволы?

— Кто разрешил вам?

Рене ехал впереди, его отряд шел быстро за ним. Зеваки тут же снова выскакивали на дорогу. Все спрашивали и лезли к ним.

Волков и Максимилиан расталкивали людей конями, а юный Максимилиан еще кричал на них:

— С дороги, шваль, с дороги! Дорогу кавалеру Фолькофу!

А кто не понимал или не успевал, так тех почивали сапогами, петлями и палками.

И это Волкову направилось, а вот Увалень, что шел быстро слева от него, что-то никак не решался с людишками быть погорячее, каким был со стражником.

«Добрый слишком», — думал кавалер, глядя как здоровяк дает пройти какому-то мужику перед собой вместо того, что бы древком алебарды того вразумить.

Многие местные еще не понимали, что происходит. И думая, что это какая-то ошибка, все еще кричали:

— Стойте, тут верховым нельзя!

— Куда вы прете?

— Тут место для телег!

Но никакой ошибки не было, все люди Волкова знали, что делают.

— Ротмистр, господин Роха, сюда, здесь они, — кричал Сыч, указывая на палатки и навесы, под которыми сидели важные менялы в хороших шубах. — Вот они, пауки!

— Ух, паскудники, сидят! — радостно орал Скарафаджо. — А ну, ребята, хватай их, кровососов.

И дело сразу пошло. Может, поначалу люди Рохи набранные недавно в Ланне и волновались, робели, а тут вдруг орлами стали.

Воевать-то не нужно, только грабить, а грабить — дело приятное.

Первого менялу, что сидел под навесом и намеревался по дурости не отдать им деньги, начал прятать серебро, так его хватали за бороду и тащили его на центр дороги под удивленные восклицания прочих людей. Солдаты вытащили за бороду, стянули с него шубу и берет, били его кулаками и прикладами ружей своих.

А другие стрелки Рохи уже потрошили остальных менял. У одного из менял нашелся охранник или слуга, и тот от глупого бахвальства или от непонимания за железо взялся.

Волков, уехавший уже вперед, услыхал знакомый звук. Он поворотил коня, уставился туда, откуда звук пришел. И он увидал, как на дороге среди расступившихся людишек и голосящих баб лежит господин в хорошем платье и в крови.

Кавалер пришпорил коня, подъехал, рявкнул, чтобы из шлема слышно было:

— Кто стрелял?

— Я господин, — вышел вперед его немолодой солдат с еще дымящимся мушкетом.

— Я же приказал без лютости!

Другой солдат нагнулся и поднял с земли красивый и длинный кинжал:

— Господин, так он сам кинулся.

Волков оглядел всех собравшихся и крикнул:

— Кинжал предлежит стрелявшему. Его добыча. Грабь их, ребята, коли упорствовать в жадности своей будут, так бейте их немилосердно. А коли упрямствовать начнут и противиться, так бейте до смерти. Вперед! Грабьте!

И солдаты принялись дальше отнимать у менял, которые по дури еще не разбежалась, оставшиеся деньги.

Тут к кавалеру, расталкивая людей, стали выходит господа в шубах и со стражей, передний, самый важный и богатый из них, так просто кипел от злости. Они еще издали, указывая перстом на Волкова, кричал:

— Кто таков? Я спрашиваю, кто таков? Отвечай немедля!

Волков до него не снизошел, чего ему, рыцарю, говорить с купчишкой или бюргером, который в глупости свой осмеливается в него пальцем тыкать и с грубостью говорить. Молча ждал, когда тот ближе подойдет, чтобы плетью или сапогом подлеца потчевать.

А за Волкова ответил тот, кому должно. Максимилиан, что держал его штандарт, крикнул с гордостью такой, что сам кавалер собой загордился:

— Пред вами Иероним Фолькоф. Рыцарь божий, Хранитель веры и опора Святого престола по прозвищу Инквизитор, милостью Господа нашего господин фон Эшбахт. А вы кто будете, грубый господин?

— Не буду я называть тебе свое имя, вор! — заорал спесивый господин. — Я тебе…

Да осекся, удар ружейного приклада прервал его. Приклад приложился к его спесивой голове, раскровянив глупую рожу и свалив его наземь. Один из людей Рохи аркебузой хотел еще ему дать, да кавалер жестом остановил его. А стража спесивого дурака тем временем безропотно отдавала оружие солдатам Рохи.

— А ну-ка, Увалень, тащи хама сюда, — приказал Волков.

Здоровяк сразу пошел и схватил спесивого господина, что сидел на земле и размазывал кровь по лицу. Поволок его к коню кавалера.

А то все уняться не мог, так и ярился, шипел:

— Безумствуешь, Эшбахт? Отольются тебе безумства твои.

— Снимай с него шубу, Увалень, — только усмехался его словам кавалер. — Шуба у него хороша.

— Ответишь ты за воровство свое, — продолжал господин.

— Сначала вы ответите за воровство и бесчестие.

— Бесчестие? Какое еще бесчестие мы тебе нанесли, Эшбахт?

— Какое? А ну, скажите ему, Максимилиан!

Лицо юноши стразу стало жестким и злорадным, глаза его запылали местью, и с радостью стал выговаривать он спесивому господину:

— Двух недель еще не прошло, как вы и людишки ваши палками били отца моего, Карала Брюнхвальда, на въезде на ярмарку, за то, что он к вам сюда сыры привез. Не помните такого?

— Не помню я ничего! — воскликнул господин. — Не было такого. Навет, ложь все!

— Эй, вы, зачем врете, — вдруг закричал Увалень, он вышел вперед и схватив одного из стражников, что был усат и высок ростом, он подтащил его ближе к рыцарю. — Вот, господин, этот бил и меня и ротмистра. А вон тот, — он указал на другого стражника, — еще и подначивал всех других людей бить нас. Говорил, что собакам благородным собачья участь, и палка собакам благородным — самое нужное, чтобы благородные свое место знали.

— Ну, а ты, хам, говоришь, что не было такого, — ухмылялся кавалер. — А виновные так сами на суд пришли, вот вам, еретикам, и правда Господня. — Он закричал: — Ясно теперь вам, безбожники, за кого Господь? И псам злым этим за злобу сейчас он воздаст, как должно. Людей моих, товарища моего, офицера моего палками били, глумились и потешались? Так примите воздаяние!

Он уже и руку поднял, но сказать не успел ничего.

— Стойте, стойте, — закричал спесивый господин, и был он уже не так и спесив. Был теперь вежлив, а в лице его появился испуг. — То миром можно разрешить, мы за вашу честь заплатим, и за сыры ваши заплатим, — он спешил говорить, словно времени у него не было. — За товарища побитого заплатим. Заплатим за поруганную честь вашу, рыцарь.

Волков склонился к нему с коня и, заглядывая ему в лицо, из шлема своего пообещал негромко:

— Уж заплатите. Бог свидетель, что все вы заплатите мне за оскорбление.

Глава 24

Он не говорил о том никому, но был рад, что так все сложилось с Брюнхвальдом. Все было ему на руку, словно его сам Бог вел. И теперь перед всеми не он виновником свары будет, а вот эти дураки спесивые и злые. Это они все глупой заносчивостью своею затеяли.

Ну, а Брюнхвальд… Ничего, Карл крепкий, он поправится.

Стражники и спесивый хам уже свое получили, и он поехал дальше.

Увалень, Максимилиан и еще пара солдат с ним были.

Народец с ярмарки разбегался, как кто мог. Бежали к Милликону или к реке. Один хороший сержант из людей Рене с двумя десятками людей перекрыл дорогу, что вела на юг. Еще один с людьми перекрыл ту, что вела на запад. Но люди, у которых не было товара, бежали и к реке, к лодкам, и на юг, к недалеким селам, через поляны и перелески. Их никто не ловил, на кой черт они нужны. Но все равно многие людишки, поняв, что тут за дело творится, бежали с ярмарки прочь.

Но вот товары, товар никто с собой уволочь не мог. Вот кавалер и не ловил людей. Дело делалось по-другому.

Только менял и банкиров переловили сразу, прямо у их палаток.

Грабили хорошо. Рохе поначалу принесли, было, ларец, чтобы складывать серебро. Да он набит был сразу, а деньги все еще несли и несли, пришлось их просто ссыпать на рогожу в телегу. Среди серебра то и дело мелькало и золотишко. Богатых купцов, банкиров и менял, всех тех, что были в шубах, ловили по ярмарке первым делом. Сразу забирали кошельки и отнимали шубы.

Умников, что деньги успевали припрятать, били. Ловят такого хитреца, сам он весь в шелках и бархате, только шубейку да берет скинул, а серебришко припрятал.

Вот с такими не церемонились.

Люди Рохи нашли мед, двенадцать бочек. Все рады были, бочка меда денег стоит огромных. Солдаты ели мед вместе с сотами, с лотков, катали бочки к телегам. А еще и вино нашли. Волков попробовал. Почти все — дрянь, только две бочки себе взял, но сержантам сказал, что бы солдатам пить много не давали. А дальше, как пес по запаху, Бертье нашел перец. Мешки перца, корицы и еще черт знает чего. Бертье божился, что все это денег стоит огромных. Грузил на подводы все это чуть ли не собственноручно, ощупывая и обнюхивая каждый мешок.

Рене дальше заехал в один ряд торговый, так и обрадовался: шубы и шубы, а за ними меха. Меха разные: и рвань всякая, и шкурки драгоценные — все это тюками, тюками.

— Эй, Лавэн, — крикнул Рене своему сержанту, — давай-ка подводу сюда. Да нет, давай две, в одну все не влезет.

Разбирались с мехами, а дальше ряды медников.

Там и тазы, и подсвечники, и кувшины. Все из бронзы и работы искусной. А уж сколько всякой меди, так не пересмотреть всего.

Это все тоже денег немалых стоит. А рядом серебро. И подносы, и кубки, и вилки с ножами.

— Лавэн, еще подводы ищи.

Роха тоже нашел ценное, тоже грузит в телеги товар дорогой.

Грязные руки солдатские швыряют в телеги мужицкие драгоценный шелк, тончайший батист, бархат, парчу, простое сукно тоже летит в телеги и даже простой лен. Ничего, все пригодится.

Руки у солдат грязны, лица потны и запылены, но ни на одном, что пришел на ярмарку, нет старых башмаков. На всех обувь уже новая, колеты самые дорогие, панталоны новые, шосы и чулки самые яркие, что нашлись, они по две пары себе за пазуху, под кирасы насовали, а кое-кто и переодеться успел. Одежда в общий котел не идет, тут каждый солдат себе все берет.

Волков ехал по улице не спеша, он почти не волновался. Стража, что была на ярмарке, избита и валяется в пыли. Охрана богатых купчишек попряталась. Больших городов рядом нет. А с окрестных сел собрать добрых людей — время нужно. Много времени. Пока они соберутся, он уже уйдет на свой берег. Волноваться ему не о чем было.

Он ехал и разглядывал, как дела его идут, с одной стороны, вроде, и неплохо: одна за другой телеги с ярмарки отправляются на восток, туда, к Бертье, к лодкам. А с другой стороны он видит, что не все делом заняты. Кавалер наблюдает за немолодым солдатом.

Вроде, уже поживший человек, а все кровь в нем играет. Тащит он упитанную бабенку за угол, за лавку, в сторону реки. Бабенка орет, как резаная, выкручивается, отбивается, цепляется за все, что можно. Чепец слетел с голов, волосы растрепаны, лицо от натуги ее красно. Но солдату приходит на помощь дурой солдат. Они затаскивают ее за угол, бросают наземь. Баба проклинает их, ревет так, что на всю ярмарку слышно, но проклятия на солдат не девствуют, они без всякой жалости успокаивают ее кулаками и оплеухами. И прямо тут же задираю ей подол. Она затыкается, наконец, только тихо воет, а к ним бежит уже и третий, очередь занимает. Тут же невдалеке на земле сидит мужик. Лицо окровавленными руками закрыл, вся голова кровью залита, сидит, качается. Наверное, муж той бабенки. Полез, дурак, бабу свою у солдат отнимать не от большого ума. Вот теперь кровищу, сидит, по морде размазывает.

Для кавалера-то картина обычная. Он такие картины всю жизнь смотрел. А Максимилиан на это все таращится с изумлением.

Волков, видя его взгляд, невольно усмехается.

Ему и самому это не нравится. Но не нравится это ему потому, что дело, дело надо делать, а не развлекаться. Но он ничего не говорит сержанту, что выискивает что-то тут же в торговых рядах, копошится в тряпках. У солдат нет жен, в Эшбахте нет баб, даже денег у них не на блудных девок. А женщины — такая же добыча, как деньги, вино или одежда. Солдаты имеют на них право.

Он поехал дальше и увидал чистые бочки, но с потеками. И воняли они вовсе не дегтем. Запах этих бочек он знал с юности.

— Вилли! — крикнул он сержанту, что грузил с людьми рулоны крепкой кожи на телегу.

Тот сразу подбежал к нему:

— Да, господин.

— А в тех бочках не масло ли?

— Сейчас, господин, проверю.

Он побежал к бочкам, там был черпак, он понюхал его, попробовал пальцем и крикнул:

— Масло, господин.

— Оливковое? — уточнил Волков.

— Не знаю, господин, — Вилли приволок черпак кавалеру.

Тот понюхал его. Да, это было оно. В тех местах, где его делали, Волков провел много лет. Обычно его не разливали в бочки. Но ничего, ему и из бочки оно по нраву.

— Вилли, грузи бочки, это хорошее масло.

— Да, господин, — обещал молодой сержант.

Тут приехал верховой от Бертье и сказал ему:

— Господин, баржи почти полны, а все лодки ротмистр на наш берег уже отправил выгрузить взятое. Когда они вернутся, возьмут то, что уже на берегу сложено. Ротмистр говорит, что довольно, больше товара не увезем.

— Хорошо, — сказал Волков, — будем заканчивать.

Он поехал к западному выходу с ярмарки, чтобы забрать оттуда западную заставу из двадцати человек. Но как доехал до конца, так увидал, что там торговали скотом. И среди трех десятков лошадей увидал их. Ах, как были хороши две кобылки и один жеребчик. Все молоды, двухлетки. И масть, и экстерьер. Он даже слез с коня, чтобы посмотреть зубы и ноги. На обратном пути не удержался, велел солдатам взять трех лошадок с собой, на племя. Или на продажу, если с разведением не выйдет. Любая из лошадей тянула на шестьдесят талеров. Взял бы больше, там еще хорошие лошадки были, да в баржах места уже не было, как говорил Бертье.

Он ехал последний, с ним был Максимилиан, он вез его штандарт, и Увалень, кавалер остановил коня посреди ярмарки. Он видел людей, что выглядывали из-за лавок, из-за стеллажей, досок, из-за бесконечных корзин с древесным углем. Он даже приподнялся на стременах, чтобы его лучше было видно и дальше слышно, прокричал:

— Я Иероним Фолькоф, рыцарь божий, господин фон Эшбахт, пришел к вам по требованию чести и справедливости. Это все вам за то, что были вы злы и спесивы, чести не знаете. То вам расчет был за Карла Брюнхвальда и честь мою. Считаю, что теперь мы квиты.

— Что б ты сдох! — донесся в ответ ему звонкий женский голос.

— Ты ответишь за свое зло, пес благородный, — донесся мужской.

— Благородная сволочь!

— Греть тебе в аду!

— Папист, сатана!

Он ехал вдоль ярмарки, а хула и проклятия неслись ему в след.

Кое-кто из местных, расхрабрившись, выходил из укрытия ему в след и кидали камни. Но кидали издалека, а стоило Увальню, что шел рядом с Волковым, поворотиться, так «храбрецы» сразу прятались.

Так под проклятия и угрозы он и выехал с ярмарки и направился к лагерю, к лодкам.

На подъезде к лагерю они нагнали последние телеги, что ехали туда. В одной из телег лежала девка. Лежала лицо зареванное, в слезах. Была она совсем молода, лет пятнадцати. Волков удивился, но проехал дальше, пока не доехал до солдата, который тащил с собой на веревке еще одну девку. Солдат уже был немолодой, щетина на подбородке белая. А девка, видно, что из крестьян, так ей лет семнадцать было. Выла она в голос. Заливалась слезами.

— На кой черт ты ее с собой тащишь? — спросил Волков у солдата. — Бери ее тут и отпускай к родителям.

— Господин, — заголосила девка, — велите ему меня отпустить.

— Нет, господин, — наотрез отказался солдат. — С собой возьму.

— Да зачем она тебе? Только место в лодке замет.

— Женюсь на ней, — сказал солдат.

— У меня жених есть, — завизжала девица. И врезала по каске солдата кулачком от злости. — А ты старый!

Но тот только засмеялся, не выпустил ее, сказал:

— Ничего, я хоть и старый, но покрепче ваших деревенских и молодых буду. Ничего, довольна будешь, как обвенчаемся.

— Господин, — завыла девка еще громче, — велите меня отпустить. Жених у меня…

А солдат глянул на него испуганно, словно Волков у него что-то ценное, очень ценное сейчас отнимать будет.

Он ничего не сказал, поехал вперед. Пусть солдат себе жену заведет молодую. Жизнь солдатская нелегкая, так пусть к сединам хоть чуть-чуть счастливыми побудут.

А подъехал к лагерю, так там полтора десятка молодых баб сидят серди куч захваченного добра. Сидят все воют. Горе по щекам размазывают.

Волков к Бертье подъезжает, сам удивлен:

— Зачем они здесь?

— Люди натащили.

— Вижу, что не сами пришли. Вы дозволили?

— Я. Но я разрешил только незамужних брать.

— Вы никак на наш берег этих коров везти собираетесь? — все еще удивлялся кавалер.

— Именно, солдаты себе их в жены наловили. Понимаете кавалер, людям бабы нужны для любви и для хозяйства, — объяснял Бертье Волкову, словно он этого не понимал.

— А они место в лодках не займут, что ли? — не соглашался кавалер, хотя причина его несогласия была, конечно, другая.

Тут к ним подъехал Рене, он поморщился, словно ему неопрятно было это говорить, но он говорит:

— Кавалер, солдатам нелегко, урожай не получился, работа на обжиге кирпиче тяжела, многие думаю уходить. Пусть они себе баб заводят, от хорошей жены и от дома еще никто не уходил.

— Как же они делить их собираются? — все еще не сдавался Волков.

— Никак, кто какую поймал — тот на ней и женится, — ответил Бертье.

Кавалер махнул рукой, черт с ними, может, они и правы. И поехал к той куче вещей, которую солдаты уже стали носить в только что приплывшие лодки.

— Эх, — вдруг сказал Увалень с досадой.

— А ты-то чего? — глянул на него кавалер.

— Знал бы, что разрешите, так я бы себе тоже бабенку поймал бы. Мне еще на ярмарке одна приглянулась. Красивая была.

— В следующий раз теперь, — ответил Волков.

Глава 25

К обеду все было закончено, никакого сопротивления они не встретили, лишь Бертье видел один отряд человек в сорок, с одним офицером, что шел с востока. Но офицер, увидав рогатки на дороге и добрых людей, отвел своих людей обратно. Так что рейд получился удачный. Но произошел и неприятный случай. Один из сержантов, что был при обозе, заметил, что во время перегрузки меха с лодок на телеги, один солдат закинул тюк меха в высокий прибережный куст.

То было воровство. Сержант то ли был честным, то ли умным, подумал, что все тюки офицеры могли и пересчитывать, и о проступке этом сообщил Бертье, когда тот с последними лодками пристал к правому берег. Дело было неприятное, его бы можно было решить в своей корпорации солдатским судом, палками, но Рене и Бертье не захотели, что бы об их людях пошли слухи, что они воры. И Рене о деле этом сообщил Волкову.

— Будь вы одни, — сказал тот, — и дел бы никому о том не было бы. Прогнали бы через строй и все. Но кроме вас на деле были еще и люди Брюнхвальда, и люди Рохи.

— Собрать старшин на суд? — спросил Рене.

— Выхода другого не вижу, — ответил кавалер.

Собрались старшины: корпоралы и сержанты с трех отрядов. От Рохи пришли Хилли и Вилли, на фоне остальных стариков они смотрелись мальчишками, случайно попавшими на важный совет.

Но у них хватило ума молчать и не влезать в разговоры солдатских старшин. Да и влезать-то особо не пришлось. Все решили два сержанта и корпорал, что пришли от людей Брюнхвальда. Это были люди, поседевшие в войнах, они сказали:

— Хуже воровства у братьев своих только трусость. Наказание должно быть примерным, чтобы впредь все знали.

Даже люди из отряда Бертье и Рене, из которых и был вор, и те не смоги возразить. А Хилли и Вилли только кивали головами. Не им возражать старикам в таких делах.

Дело закончили быстро. Пришли старшины к офицерам, объявили свое решение. Никто им не возразил. Тут же виновнику дали помолиться, он снял кирасу и шлем. На телеге подняли оглобли вверх, скрестили их и связали в самом верху. Через скрещенные оглобли перекинули веревку с петлей. Виновный, человек средних лет, не ныл и не скулил, был солдатом добрым. Извинился, сказал, что бес попутал его, поблагодарил общество и попрощался без лишних слов. Тут же ему петлю на горло накинули и два сержанта потянули его на оглоблях.

Дело было сделано. Тут же сослуживцы за мгновение выкопали ему не очень глубокую могилу и закопали его. Волков, как старший офицер, в отсутствие попа прочел короткую молитву. Солдаты перекрестились. Одного человека не стало. Вот и все потери за этот рейд.

Зато добыча была огромна. Бертье сказал, что слишком много в телеги класть нельзя, дороги нет, телеги поломать можно. Кое-что разложили на плечи солдат, захваченных девок и лошадей тоже отправили пешком с Бертье и Рохой, но даже после этого осталось очень много добычи. И все пришлось снова загружать в баржи и лодки, но и те были сильно перегружены. Тогда решено было, что солдаты пойдут по берегу пешим ходом, а лодки и баржи будут тянуть на веревках. Так и пошли.

Солдаты ни привала, ни обеда не просили, ели на ходу, все хотели вернуться домой до ночи, но не смогли. Пришлось встать на ночь.

Снялись на рассвете, и только поздним утром баржи и лодки дошли до нужного места, стали выгружаться как раз напротив своих пристаней у Леденица, прямо на только что сделанный по заказу Егана удобный причал.

— Ишь ты, как проворен это молодой архитектор, — восхитился причалом Рене, — когда мы отправлялись, так тут только сваи бить начинали. Что-нибудь еще тут думаете поставить, кавалер?

— Еган хочет здесь поставить амбары, говорит, что тогда купчишек тут появятся больше, а значит, и цену сможем просить повыше, — отвечал Волков.

— Сие очень разумно, — соглашался ротмистр. — Конечно, ваш Еган прав…

Он продолжил рассуждать о здравомыслии управляющего, говорил уже не о набеге и не о добыче, а простых и делах в поместье. И, казалось бы, значило это, что вот теперь дело было сделано. Набег закончился успешно, можно и успокоиться. Только вот успокаиваться кавалер не собирался. Он знал, что дело только начинается. Поэтому про амбары и пристани говорить он совсем не хотел. А Рене видя, что Волков задумчив и неразговорчив, продолжать не стал.

Солдаты радостно сгружали с барж захваченное добро на берег, сержанты следили за этим и все считали. Рене уже раздобыл бумагу и перо с чернилами, ему соорудили из бочки стол, он стал записывать все посчитанное красивым и ровным почерком.

Роха и Бертье приехали уже с пустыми телегами, они еще вчера добрались до Эшбахта, разгрузились, переночевали и сегодня приехали сюда. И среди солдат, и среди офицеров царило радостное возбуждение в предвкушении дележа добычи. Их всех можно было понять, добыча была богатой. И вместе со всеми радовались и Сыч, и Максимилиан, и Увалень. Только Волков сидел на войлоке, на солнышке, удобно вытянув больную ногу. Он пил вино, варварски отламывал кусочки от большой головки сыра и без всякого восторга смотрел, как суетятся на берегу люди, как они радуются. Он удивлялся. Ладно, солдаты, но офицеры-то должны были понимать, что вся эта добыча — начло большой и кровавой возни, в которую они уже погружаются.

Неужели Рене, Бертье и Роха, что так веселы сейчас, не понимают, что кантон их грабеж так не оставит? Нет. Горцы не простят им этого ни за что. Волков готов был биться об заклад, что они придут с ответным визитом. Вот только он не мог сказать, когда именно.

И это лишь полбеды. Только половина. Вторая половина — это герцог. И трех дней не пройдет, как обо всем будет известно графу, еще день или два, сколько там будет нужно гонцу, чтобы до Вильбурга добраться, и герцог будет о его подвиге знать. И что герцог сделает?

Пригласит его к себе вежливым письмом для начала или сразу пришлет отряд добрых людей? Нет, совсем невесело было ему. И совсем не радовала его вся эта большая добыча. Он даже раздражаться начинал, когда видел всю эту радостную суету вокруг.

— Сыч, — крикнул он, когда увидал Фрица Ламме, что проходил с двумя солдатами недалеко от него.

— Да, экселенц, — отвечал он, присаживаясь рядом.

От него уже пахло вином. Еще и полудня нет, а он уже успел где-то выпить, не иначе, как к бочке кавалера приложился.

— Ты чего радостный такой? — зло спросил у него Волков.

— Так праздник какой, экселенц, добыча какая, все вокруг веселы.

— Всем им, дуракам, положено веселиться, а у тебя, вроде как, мозги имелись, или ты их уже пропил?

— Да ничего я не пропил, — разводил руками Сыч, — при мне все.

— Были бы при тебе, ты бы понимал, что нужно ответа ждать. Или думаешь, что эта сволочь с гор нам это так спустит? — зло выговаривал ему кавалер.

— Не думаю, экселенц, — сразу стал серьезен Сыч. — А что нужно, вы объясните?

— Нужно мне знать наверняка, где и когда горцы ответить захотят и сколько их будет. Посмотри на людей, присмотрись, поговори с солдатами, найди пару смышленых, чтобы на тот берег пошли. Обещай им жалование.

— Экселенц, так вы что, запамятовали? У нас же есть там паренек ловкий, — напомнил Сыч. — Он глазастый и хитрый, нипочем не забудет, когда надо будет нас предупредить. Переплывет и скажет, я ему десять талеров посулил.

— Мальчишка-свинопас который?

— Да, экселенц. Про него говорю.

— То мало, нужны другие, чтобы в городах посидели, послушали да посмотрели, сколько людей готовиться, какие люди пойдут. Пешие, конные, арбалетов сколько, сколько сержантов, с обозом или налегке. Еще и сколько лодок нанимают, где высаживаться думают.

Все это знать мне надобно. Говорю тебе, посмотри среди солдат.

Нужны умные, с глазами да с ушами, чтобы других за кружкой пива разговорить могли.

— Да не бывает среди солдат таких. Экселенц, на кой нам эти дуболомы, — чуть поразмыслив, отвечал Фриц Ламме, — голову кому-нибудь проломить, так это они смогут, а тут работа, вижу, тонкая нужна. Ну и…

Он замолчал и задумался.

— Что?

— Есть у меня парочка человек проворных и глазастых.

— Проворные? Откуда же? Кто? — хотел узнать все сразу кавалер.

— Да вы их видели со мной в кабаке, в Малене. Ну, такие, невзрачные, вы их еще за разбойников приняли.

— А, те судейские что ли? — вспоминал Волков.

— Точно, они, — говорил Сыч, удивлялась про себя памяти кавалера. — Они еще тогда спрашивали про должность, нет ли при вас какой должности. Если им жалование дадим, так пойдут, думаю.

— А людишки проворные? — уточнил Волков.

— Людишки ушлые, при судье по двадцать лет состоят, ушлые, не волнуйтесь.

Волков чуть подумал и сказал:

— Скажи, жалование назначу по пять талеров в месяц. Но что бы на тот берег ушли и там были постоянно. Что бы и денно, и нощно слушали и смотрели, что бы сразу мне все, что меня касаемо, сообщали.

— За пять-то талеров, они, экселенц, спать не будут, — сообщил Сыч. — То деньги для них большие, согласятся наверняка.

— А ты найдешь их?

— Не волнуйтесь, экселенц, коли не померли, найду, адресочки они мне оставили.

— Не тяни, езжай сейчас.

— Сделаю, экселенц, — заверил Фриц Ламме, но тут же добавил: — Только вы, экселенц, долю мою из добычи правильно посчитайте.

— Получишь долю знаменосца, то есть прапорщика, — обещал Волков.

— Знаменосца? А это много?

— Это доля Первого сержанта или прапорщика… Это половина офицерской доли.

— Это значит, что мне причитается чуть меньше, чем Рохе? А сколько же это будет в монетах? — начал прикидывать Сыч.

— Хватит, — рыкнул на него кавалер, — займись делом, езжай в Мален немедля. И запомни, это дело не шуточное, дело серьезное. Враг у нас лютый и беспощадный. Недоглядим за ним — беда будет. Проснемся, а на дворе у нас будут псы с гор.

— Все сделаю, экселенц, — обещал Сыч. — Перекушу только малость перед дорогой и поеду.

Обезопасить себя от вторжения горцев он, конечно, не мог, но мог их встретить, если удобно будет, или уйти от них. В том позора нет, что от сильного врага уходишь. Главное знать, когда он придет.

Но горцы были только половиной его бед.

Он встал, сделал знак Максимилиану и Увальню, чтобы сидели, и со стаканом в руке пошел к офицерам. Роха и Бертье о чем-то весело разговаривали, стоя рядом с бочкой, за которой сидел и что-то записывал Рене.

— Рене, — произнес Волков, подойдя к ним, — вы серебро уже пересчитали?

— Так точно, — отвечал ротмистр, — корпоралы считали, говорят, что серебра разной чеканки будет почти на пять тысяч монет земли Ребенерее. И еще четыреста две монеты золотом. Тоже разных чеканок.

Волков чуть помолчал и сказал:

— Треть этого нужно будет отдать.

— Графу? — спросил Рене.

— Граф обойдется, — ответил Волков. — Герцогу.

— О! — сказал Роха и засмеялся. — Герцогу то на один зуб будет.

— Герцогу вся наша добыча на один зуб будет, — невесело сказал кавалер. — Но в знак уважения все-таки пошлем.

— Это мудро, — сказал Бертье.

— Да, это мудро, — согласился с ним Рене.

Роха ничего не сказал, чего там говорить попусту. Раз надо, то надо.

Никто из офицеров не знал, что герцог самолично запрещал ему устраивать свары с горцами. И герцог ему об этом говорил, и канцлер его ему говорил об этом, и граф раз десять уже. И в то, что ему удастся избежать гнева герцога, что ему удастся откупиться подачкой в две тысячи талеров и сто тридцать злотых монет, он не верил. Тем не менее, деньги нужно было герцогу послать. А графу…

Графу нужно было сообщить об удачном деле раньше, чем о грабеже сообщат ему сами ограбленные.

— Максимилиан, Увалень, собирайтесь, седлайте коней, — сказал он и допил вино.

— Едем в Эшбахт? — спросил Максимилиан.

— Сначала в Эшбахт, сразу потом в поместье Мелендорф.

— Мы едем к графу? — удивился юноша.

— Да.

Глава 26

Как въехал во двор, так сразу заметил неладное. В глаза бросилось, что те люди дворовые, которых дали в приданое за Элеонорой Августой, у забора в теньке сидят. И бабы, и мужики сидят себе, лясы точат. Смеются чему-то, весело им, лодырям. Господина увидали, а у того лицо злое, так вскочили, разбежались, кто за что стал хвататься, вроде как, все при деле. Странно это было, он огляделся, а во дворе кареты нет.

Тут одна девка молодая как раз с метлой мимо шла, он ее окликнул:

— Ну-ка, ты, стой.

— Да, господин, — кланялась та.

— Госпожа где?

— Не знаю, — отвечала та перепугано.

— Уехала? Куда?

— Не знаю, — пищит девка.

Волков с коня спрыгнул, идет в дом:

— Мария, Мария. Где ты?

— Тут, — выскакивает служанка из-за печи. — Здравствуйте, господин.

— Где госпожа?

— Не знаю, не сказали мне ничего.

— Когда уехала?

— Так вы уехали в ночь, а она на утро поднялась.

— Не сказала?

— Нет, сидели они с госпожой Бригитт, весь вечер шушукались, а утром ни свет ни заря поднялись и уехали.

Тут стал он злостью наливаться. Не понимал он, как жена его осмелилась на такое. Как смогла без мужа, без сопровождения, без разрешения из дома отлучиться. Дом бросила, без господского глаза оставила. Чувствовал он, что начинает ему докучать, своеволием своим эта графская дочь.

Мало, мало у него голова болела из-за герцога и из-за горцев, так теперь еще из-за бабы этой непутевой покоя не знать.

— Мыться, одежду чистую, — сухо сказал он Марии.

— Сейчас, господин, седлаю, только подождать придется, пока воду наношу да очаг разожгу.

— У тебя целый двор дармоедов у забора сидят праздные, разговаривают. Пусть они носят, ты одеждой займись.

— Они меня не слушают, господин, говорят, что у них своя хозяйка есть, и она им указа, а не я, — говорила Мария, хватая ведра.

— Стой, — мрачно произнес он.

Она остановилась в дверях.

— Что?

— Так и говорят, что у них хозяйка своя есть? — медленно спрашивал он, идя к своему креслу.

— Ну, всякое говорят, — отвечала Мария нехотя, понимая, что лишнего сказала.

— Не выкручивайся, отвечай, — он сел в кресло, вытянул ногу, положил ее поудобнее, а эфесом меча стал поигрывать, крутя его. — Рассказывай, что они тебе говорили.

— Ну, говорили, что я им не указ, что они слушаться будут только госпожу, — произнесла служанка. — Как госпожа повелит, так они и сделают.

— Увалень, — произнес кавалер, а самого лицо словно из камня.

— Тут я, господин, — сразу откликнулся тот, он сидел на лавке возле самого входа, встал, как только его окликнули.

— Всех дворовых сюда, не медля, — сказал Волков тоном, от которого даже у Максимилиана мурашки по спине побежали, а уж у Марии так и ноги отняться могли.

— Сейчас, господин, — сказал здоровяк и вышел.

Он быстро вернулся, дворовые тоже пришли. Стали у входа, ожидая слов хозяина.

— Я слышал, что вы не хотите выполнять волю Марии? — спросил их господин.

Сначала никто ему не ответил, стояли холопы приглядывались. И тогда заговорил старший, решился:

— Господин, хозяйка наша Элеонора Августа, сказала нам, что волю только ее исполнять. А уж потом…

Он замолчал.

— А уж потом мою? — догадался Волков.

Мужик ему не ответил.

— Так вот знайте, — холодно начал кавалер, — не жена моя хозяйка вам, а я! По брачному договору вы мне в ее приданное даны. — Он встал и заорал: — Вы мне даны в ее приданное. Вы мои! И отныне запомните — все распоряжения по дому, что дает вам Мария, даны мной. Пренебрегаете ее волей — пренебрегаете моей! Пренебрежения я не прощу. А если думаете, что добрый я, так то зря. Шкуру с ослушника спущу.

— Ясно, господин, — ответил старший из дворовых.

— Мария, раздай задание людям и готовь мне одежду.

— Хорошо, господин, — ответила служанка.

Все дворовые, получив здания, наконец, убрались из дома, а кавалер пригласил Увальня и Максимилиана за стол поесть чего-нибудь, что Мария собрала. Увалень сидел и ухмылялся чему-то.

— Чего ты? — Заметил его усмешку Волков.

— Да про то, что вы дворовым сказали. Как вспомню, так смеюсь.

— И чего же смешного в моих словах было? — хмурился кавалер, с хрустом прокатывая вареное яйцо по столу.

— Ну, про то, что вы добрый. Про то, что они могут думать, что вы добрый, — говорил Гроссшвулле, все еще улыбаясь.

— А что, я не добрый? — спросил кавалер.

— Да какой же вы добрый? — уже чуть не в голос смеялся Увалень. — От вас у людей колени подгибаются. Я как узнал, что брат мой меня к вам ведет, так чуть не зарыдал. Шутка ли, к Инквизитору в солдаты идти.

Волков скривился и поглядел на Максимилиана:

— Максимилиан, а вы что думаете? Добрый я?

Максимилиан, сидевший и евший хлеб с куском соленого сала, обрезанного с окорока, услышав вопрос, так отложил еду. Вытер руки о тряпку, вздохнул и сказал:

— Что ж, бываете и добрым иногда.

Отчего-то этот ответ Волкова разозлил. Он надеялся, что хотя бы этот молодой человек, к которому он, кажется, был добрее, чем ко всем другим, подтвердит его доброту. И на тебе! Иногда. Он сказал этим двоим:

— А коней вы расседлали?

— Так поедем же к графу сегодня, — ответил Максимилиан, понимая, что нужно было что-то другое говорить.

— Так не на этих поедем, к чему этих мучать, они полдня под седлом, или вам лень свежих коней седлать?

— Нет, не лень, — сказал Максимилиан. — Переседлаем.

— Так ступайте и седлайте, бездельники, — произнес кавалер.

Молодые люди сразу встали и, хватая напоследок куски, пошли из дома.

— Мария, — заорал Волков, — готова вода?

— Греется, господин, — отвечала служанка.

А он отодвинул тарелку, что-то есть ему расхотелось.

Глава 27

В поместье Мелендорф графа не оказалось. Он приехал туда уже поздно, и о том, что граф с молодой женой уехал в Мален, ему сообщил мажордом. Волков к тому времени устал неимоверно, за последние трое суток он спал урывками, то на берегу, то в баржах, где-нибудь в углу, и от этого он был не быстр в мыслях. Сам спросить забыл, так мажордом ему сказал:

— А жена ваша тут, господин Эшбахт.

— Где она? — спросил Волков, слезая с коня.

— Остановилась в своих покоях, а где находится в сей час, мне не ведомо, — вежливо говорил мажордом.

Он устал, и нога его по обыкновению ныла. Но ему пришлось побегать. Пришел в покои жены в надежде побыстрее лечь спать.

А там кроме перепуганной служанки никого.

— Где жена моя? — спросил у нее Волков.

— Кто? Жена? — служанка подрагивала то ли со сна, то ли от страха, дура. — Госпожа? Так тут она.

— А госпожа Ланге? Подруга ее тут?

— Тут, тут, — кивнула девица. — Тут они.

— Где тут? — начинал злиться кавалер и еще раз поглядел на пустую кровать в покоях.

— Может, по нужде, — пролепетала служанка.

Волков не думал, что его избалованная жена пойдет ночью по нужде, когда за ширмой у нее ваза ночная есть.

— Вдвоем они пошли, что ли?

— Не знаю. Может, и вдвоем.

— Так ты ее разоблачала ко сну? — не отставал он.

— Нет, господин.

— Так где же она? — сказал он тихо сквозь зубы. И от тихого голоса высокого и страшного господина служанка едва дух не потеряла.

— Не знаю, — одними губами ответила перепуганная девка.

Говорить с дурой дальше смысла нет. Волков взял лампу и думал найти мажордома, его расспросить. Нога болит, ему бы лечь, а он бегать по лестницам огромного замка должен. Зря Максимилиана с Увальнем сразу в людскую спать отпустил, да кто ж знать мог. И вот он шел один по темному замку, вокруг никого, кое-где лампы горят, последний лакей что-то нес мимо. Прошел мимо, не поклонился, подлец.

Шел кавалер по балкону, к большой зале, как услыхал где-то внизу музыку. Звуки лютни совсем легкие были. Кто-то тронет струны одним движением и все. И тут же женские голоса, что говорят негромко. Смех, звякнул бокал об тарелку.

Он повернул не к покоям мажордома, а решил поглядеть, кто это там, в бальной зале, ночью музицирует и пирует. Пошел вниз, неся лампу. Шаг у него к вечеру тяжек стал, нога уже слушалась плохо.

Шел он медленно. Уже к лестнице, что ведет к бальной зале, выходил. И тут вдруг все стихло: и музыка, и голоса. А вот то, что он услышал, так это были быстрые шаги, отдающиеся эхом. И дверь скрипнула небольшая, что вела из залы в нижние этажи. Тихо хлопнула, словно ее придерживали.

Пять шагов, и он вошел в залу, освещая ее полумрак лампой, и увидал, что за большим столом, за которым пиры проходят, в самом его начале свеча горит и две женщины сидят. Он сразу понял, что это жена его и госпожа Ланге.

— Добрый вечер, госпожи мои, — сказал он, подходя к столу.

И одна, и другая, смотрели на него едва ли не с ужасом. Жена силилась улыбнуться ему, а госпожа Ланге так окаменела лицом, будто приведение увидала.

— Добрый вечер, супруг мой, — отвечала Элеонора, голос потеряв.

— Отчего же вы не спите, на дворе ночь давно? — поинтересовался он, садясь к ним за стол без приглашения.

— Не спится, — тихо ответила его жена.

— Служанка сказала, что вы по нужде вдвоем пошли. Не хвораете ли вы?

Сразу в глаза ему бросилось, что среди блюд с закусками и сладостями стоит четыре бокала. Он поставил свою лампу и взял один из бокалов, заглянул в него, понюхал — сладкое вино.

— Дура она, — пыталась улыбнуться Элеонора. — В покоях жара, окна не открыть, комары летят. Не спалось мне, решила вина выпить.

А Волков, слушая ее, все чей-то бокал в руке крутит.

— И с кем вы пили?

— С братом, — сразу ответила Элеонора Августа, еще и так сразу, как будто придумала ответ и ждала, когда спросят.

— Молодой граф с вами был? — не очень-то верилось Волкову.

Вовсе не похож наследник титула на того, кто вот так запросто будет по ночам сидеть с сестрой и пить вино.

— Нет, с младшим, с Дирком фон Гебенбургом.

Волков его, конечно, видел пару раз, то был мальчишка семнадцати лет, беспечный и наглый, как и положено избалованному младшему сыну графа.

Он встал и повернулся к госпоже Ланге, навис над ней, так что ей пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза, а он спросил:

— А тут четыре бокала, кто же еще был с вами?

А рыжая красавица свои зеленые глаза косит на Элеонору и не отвечает ему, кажется, так ей страшно, что дышит она часто и только носом. Волнуется.

— Господин мой, — Элеонора Августа встала и подошла к нему, взяла под руку, — то был друг брата моего, что гостит у него сейчас.

— Друг брата? — переспросил Волков, но на жену не смотрит, продолжает смотреть на госпожу Ланге.

— Муж мой, — волнуясь, говорила дочь графа, — поздно уже, не время расспросов, пойдемте в покои, спать я желаю.

Он взглянул на нее и сказал:

— И то верно, пойдемте, — ответил он, беря лампу со стола.

А госпожа Ланге осталась сидеть за столом, как в оцепенении каком-то, только когда Волков выходил уже из залы, он на нее поворотился. И та смотрела ему вслед. И хоть и света было мало, но в лице ее он опять увидал страх.

Когда он лег, жена, разбудив служанку, разделась быстро и пришла к нему. И пришла, сняв с себя все одежды. Первый раз пришла совсем нагой. Легла рядом, чтобы касаться его и спросила:

— Супруг мой, желаете ли брать меня сегодня?

— Нет, — ответил он, — трое суток в седле, устал, и хворь донимает.

— Как досадно, — сказала жена.

А он ей не сказал более ничего.

Врал он, не донимала его уже хворь, усталость ушла, следа не оставив. Просто ярость клокотала в нем. Такая ярость, что на поединок выходи. Хоть за меч берись. Эта ярость не давала ему уснуть еще долго, даже когда супруга его уже спала, он все думал и думал о том, что жена ему врала, в каждом своем слове врала.

И что там, где звенели струны и лилось вино, вовсе не брат ее сидел с ней за столом.

Всякий раз, когда его корпорации в виде добычи доставались книги, сослуживцы несли их ему. Он, хоть и молод был, но уже тогда понимал, что книги дорого стоят, только покупателя надо подождать. Он, конечно, найдется, но не сразу. А у солдат времени на ожидание нет, девки и вино ждать не могут.

Вот он и покупал у товарищей книги, иногда и за бесценок. Порой и не хотел, но товарищи предлагали такую хорошую цену, что он соглашался отдать последние гроши, но книгу забирал.

Тогда-то он и стал понемногу их читать. И даже одно время стал увлекаться рыцарскими романами. Потом, правда, продал собранную коллекцию книготорговцу, простому солдату не так уж и легко таскать с собой книги. В ротных обозных телегах места и для нужных вещей всегда не хватало, а тут книги.

В общем, еще в молодости он уяснил из куртуазных романов, что ревнивые мужья всегда выглядят дураками. Да к тому же домашними деспотами, бессильными истериками, а как доходило до дела, так еще и трусами. Никогда, если у благородной дамы был муж, никогда он не был в романах достойным человеком, а всегда был посмешищем и ничтожеством. В лучшем случае трусливым, но хитрым подлецом.

Ни посмешищем, ни ничтожеством Волков быть не желал. А трусливым он и не был. Утром, как ему ни хотелось, как его ни разжигало, он не задал жене ни единого вопроса касательно вчерашней ночи. Он был вежлив и учтив, но не более.

А вот Элеонора Августа за завтраком была говорлива и внимательна к нему так, как была только до свадьбы, на балу.

Бригитт Ланге тоже присутствовала за завтраком. Слушая свою все время говорящую жену, он то и дело бросал взгляд на рыжеволосую женщину. Та все время завтрака молчала, сказала едва ли десяток слов. А когда он смотрел на нее, так отводила сразу глаза и смотрела в тарелку.

Заканчивая завтрак, Волков сказал:

— Госпожа моя, полагаю, лучше будет для вас вернуться в поместье.

— Как пожелаете, мой супруг, — отвечала Элеонора Августа и кланялась с показным и фальшивым смирением.

Волкову это было противно видеть, но он ничего не сказал. Только улыбался ей такой же притворной улыбкой.

— Супруг мой, — произнесла она, — а вы разве со мной не поедете?

— Нет, еду в Мален, к тестю, он там, у меня к нему дело.

— Может, мне с вами поехать? — Предложила жена.

— Нет, — твердо и уже без всяких улыбок сказал кавалер, — езжайте в поместье, жена моя.

— Как пожелаете, — Элеонора Августа снова поклонилась.

Кавалер смотрел на эту не очень-то красивую женщину. Как хорошо было бы вот так просто сейчас встать подойти к ней, взять ее за горло и задушить. Он бы задушил ее левой рукой, рукой, которая после многих травм была слабее правой, душил бы левой, чтобы душить ее подольше. Чтобы не сразу умерла. Других чувств к этой женщине он сейчас не испытывал.

Но еще ночью, бесконечной этой ночью, лежа рядом с этой женщиной, он решил не горячиться. Сначала нужно было все выяснить, узнать правду. А еще нужно было посоветоваться с епископом. А уже потом принимать решение.

А Бригитт, подруга ее, так и сидела, уткнувшись в тарелку и не произнося ни слова, словно это она в чем-то провинилась. Это еще больше укрепляло Волкова в его подозрениях.

«Обязательно нужно поговорить с епископом об этом. Если он даст добро на развод… Это было бы великолепно», — думал Волков. С каким удовольствием он вернул бы эту женщину ее спесивому братцу. Ах, как кавалер хотел бы поглядеть на его физиономию в тот момент. Или, все-таки, лучше ее…

— Думаю, что вам лучше ехать в поместье теперь, — сказал он, вставая из-за стола.

— Велю собираться прямо сейчас.

Почти сразу после завтрака кавалер поспешил в Мален и уже после обеда был у графа.

Кажется, граф не верил своим ушам, он даже зажмуривался.

Наверное, думал, что, зажмурься он, все испариться, как наваждение. Он морщился словно от боли, когда открывал глаза и видел кавалера все на том же месте, где он и был.

— Друг мой, а вы понимаете, что после того, что вы рассказали, должно мне заточить вас в подвал. — Наконец произнес он. — Сообщить о деяниях ваших герцогу и ждать от него распоряжений.

«Хорошо, что я успел к нему первым с этой новостью», — думал Волков и говорил проникновенно:

— Граф, вы же благородный человек, что же мне было делать, как ответить на это оскорбление?

— Так не набегом же! — воскликнул граф. — Приехали бы ко мне, мы позвали их человека, он в Малене живет. Представитель кантонов.

— Били палками моего офицера, который поехал сопровождать обоз, как на такое ответить мне было иначе, не мог я стерпеть!

Били палкам как пса и потешались всей ярмаркой.

— Не будь вы мой родственник, так быть бы вам уже в цепях, — говорил фон Мален, с раздражением стуча пальцем по столу. — В цепях, любезный господин Эшбахт!

Да, скорее всего так и было бы. В этом Волков почти не сомневался.

— И что мне теперь писать герцогу? Соизвольте придумать, — продолжал он.

— А так и отпишите, что произошел случай неприятный, что горцы схватили моего офицера на ярмарке, схватили не по праву, лишь за то, что он привез к ним на ярмарку сыр, и учинили над ним расправу. А я его у них отбил, а, чтобы покрыть убытки, немного взял и у них.

— Уж не думаете ли вы, что курфюрст наш или канцлер его дураки, — язвительно спрашивал граф, — что они, коли до них дойдет жалоба из кантона Брегген, не проверят мои слова?

— А вы скажите, что письмо пишете с моих слов, — продолжал Волков, — а я сегодня же тоже напишу курфюрсту, а к письму отправлю серебра немного. Для убедительности, тысячи две.

— Для убедительности? — все еще язвительно переспросил фон Мален.

— Для убедительности, — кивал Волков.

Граф фон Мален смотрел на него и морщился, как от кислого, опять стучал ногтем по столу:

— Не будь вы мой родственник… Не хочу опечаливать вашу… сестру и мою дочь… Иначе…

А Волков, стоя пред ним в позе смирения и с заискивающей улыбочкой, подумал, что, может, его дочь не так уж и сильно опечалилась бы. Скорее всего, совсем не опечалилась бы.

— Единственное, о чем вас просили, так это не устраивать свар с соседями, единственное!

— То было дело чести, я не мог не ответить, — продолжал Волков. — Когда они меня грабили, так я терпел, вы же знаете…

— Ничего я не знаю, — резко ответил граф.

— Ну как же, я же говорил вам, что браконьеры ловили рыбу в моих водах, что подлецы взяли втридорога за каждое порубленное мной дерево, я и это стерпел, выплатил им все…

— Зато теперь, думается мне, вы поквитались с ними сполна.

— Только во справедливость взял я с них.

— Убирайтесь прочь с моих глаз, — поморщился граф. — И не забудьте немедля, немедля отписать письмо курфюрсту, а я пока напишу канцлеру, он мой хороший приятель, но и он, уверяю вас, будет очень вами недоволен. Молите Бога, что бы все сошло вам с рук.

«Да, без Бога тут не обойтись», — думал Волков, сразу после графа намереваясь посетить и епископа.

Он поклонился и пошел к дверям.

— Да, кстати, а как там моя дочь? — уже чуть ли не в дверях окликну его граф.

Волков повернулся и ответил:

— Сегодня за завтраком была в прекрасном расположении духа, все утро чирикала, как птичка.

Граф махнул ему рукой, и он вышел.

А вот епископ был несказанно рад, что дело сдвинулась. Старик обещал написать о радости такой архиепископу в Ланн. Был уже поздний вечер, а он потащил кавалера за стол. Видно, бессонница была у старика.

Усадил его вместе с Максимилианом и Увальнем и потчевал до ночи. Спрашивал все, как дело было, хотел знать подробности.

И говорил все время:

— Вы истинный рыцарь Божий, длань Господа.

Волкову было, конечно, приятно это слышать, но сейчас ему было не до похвал. Сейчас ему нужна была поддержка епископа. И тот обещал, что сделает все возможное. Хотя… Хотя епископ Вильбурга очень не хорошо относится к кавалеру после случая с мощами. Но ничего, Бог, как говорится, не выдаст, так свинья не съест. Епископ обещал содействовать и отписать герцогу, что святые отцы графства просят не бранить рыцаря за восстановление своей чести.

Епископ отпустил их, когда Увалень стал засыпать прямо за столом, и предоставил им кельи в доме своем. Волков отвык уже спать без перин, но он так устал за последнее время, что заснул почти сразу, как Максимилиан помог ему стянуть сапоги.

Глава 28

Жадность — дело хорошее, но иногда нужно и наплевать на деньги.

Не цепляться за каждый крейцер, да еще не пытается быть более спесивым, чем известный местный спесивец. Хорошо, что он разошелся без обид и претензий с бароном фон Фезенклевером, своим соседом. На дороге из Малена как раз встретил его. Узнал его еще издали по выезду в десяток рыцарей.

Думал раскланяться да проехать мимо, даже хотел дорогу уступить, чтобы пропустить кавалькаду барона, а не получилось. Барон остановил коня и улыбался ему, как старому и хорошему знакомому:

— Рад видеть вас, сосед, — он милостиво кивнул Волкову.

— Рад видеть вас, барон, — Волков кланялся в ответ ему.

— Ах, наделали вы шума.

— Вы о…

— О вашем рейде в кантон Брегген, кажется, вы нанесли визит на городишко Милликон.

— Был недавно проездом, — скромно сказал кавалер.

— И как вам там? Понравилось?

— Очень радушные и щедрые люди, — все также скромно говорил Волков.

— Щедрые, — засмеялся барон, и с ними стали смеяться рыцари из его свиты. — Щедрые, вы слышали господа? Какова острота.

— Значит, слухи уже разошлись по округе? — спросил Волков, довольный своей шуткой.

— Только о вас и говорят. Вас сейчас у нас в графстве поминают чаще, чем Сатану. Я еду в Мален, там собираются первые сеньоры графства, чтобы обсудить ситуацию.

— Интересное сравнение, — сказал Волков чуть обескураженный. — Значит, первые сеньоры графства будут обсуждать мои действия.

— А как же, вы, черт вас возьми, развязываете войну, нам надо знать, что делать, — говорил барон, но сам при этом, как ни странно, улыбался ему.

— Значит, будет война? — спросил Волков, вздыхая и думая, что архиепископ в Ланне будет им доволен.

— Нет-нет, — барон фон Фезенклевер мотал головой, — никакой войны не будет, граф и первые сеньоры графства подпишем петицию о мире, напишем, что вы самовольничали и мы тут не при чем, только вы сами будете за свой рейд нести ответственность.

Все это пошлем этим горным свиньям в Рюммикон, а с ними уж вы сами будете разбираться, когда они к вам явятся, раз вы такой храбрец.

— Что ж, это будет не первая моя встреча с горцами, — сказал кавалер.

— Как-нибудь и переживу.

— Думаете, что переживете? — не очень-то верил барон. — Впрочем, может быть. Ну, а гнев курфюрста тоже переживете?

— Я думал послать пару тысяч монет герцогу с извинениями.

— Пару тысяч? — Фон Фезенклевер засмеялся. — Ваших пару тысяч Его Высочеству хватит на два часа. Нет. Сразу видно, что вы хороший грабитель, но плохой царедворец. Не вздумайте посылать герцогу деньги, его такой сумой не проймешь, пошлите их моему брату. Он даже к таким деньгам отнесется со вниманием, а еще приложите к подарку хорошего меха. Он у меня большой любитель мехов.

— Я так и сделаю, — сказал кавалер, чуть подумав.

— Я тоже напишу ему, напишу, что вы глупы, но храбрости отменной, люди ваши хороши, и что такие рыцари земле Ребенрее потребны.

— Я буду вам очень признателен, барон, — произнес кавалер.

— Не благодарите, Эшбахт, нет, не нужно, эти свиньи девять лет назад взяли мой замок и сожгли его дотла, все поместье мое превратили в пустыню. Как, впрочем, и все графство. Помня это, я по мере сил буду помогать вам.

Он кивнул, закончив разговор, и поехал по дороге в Мален. Рыцари поехали за ним. Волков еще смотрел ему в след, как вдруг увидал около себя немолодого господина из свиты барона. Рыцарь был по виду богат и влиятелен, он поклонился Волкову и произнес:

— Мое имя Леммер, я кавалер из свиты барона.

— Я помню вас, вы приезжали с бароном в мое поместье.

— Да, я был с ним тогда. И теперь я хочу сказать от лица многих рыцарей и сыновей сеньоров графства, что мы все на вашей стороне, господин Эшбахт. Молодежь так просто восхищена вами.

— Лестно мне слышать такое, — отвечал Волков, с удовольствием думая, что такие похвалы слышит и Максимилиан, и Увалень.

— И еще я хочу сказать, что граф и бароны на вашу сторону не станут, но многие другие благородные люди в случае, если горцы придут к вам, встанут под ваши знамена, если вы позовете.

— Вот как? — Волков, честно говоря, был немало удивлен этими словами.

— Как возникнет у вас нужда, так пришлите человека ко мне, я живу в поместье Фезенклевер при бароне.

— А не будет ли барон зол, если я позову вас? — осторожничал Волков.

— Я барону не холоп, — не без высокомерья заметил Леммер и протянул Волкову руку.

Два рыцаря без лишних слов пожали друг другу руки. Это было крепкое рыцарское рукопожатие.

Случайно Волков посмотрел на Максимилиана. Тот глядел на них, широко раскрыв глаза, как смотрел бы на каких-то былинных рыцарей или сказочных паладинов. Именно такими, кажется, виделись юноше эти два мужчины, эти воины.

Да, это были те самые прощелыги, что он видел с Сычом в трактире в Малене. Один был почти лыс и ушаст, звали его Ганс Круле. Второго звали Удо Глешмель. Был он мордат, широкоплеч и носил шапку на глаза. Одного взгляда на этих ухарей было достаточно, чтобы понять — доброго от них не жди. Таких людей во всех поганых кабаках всегда навалом, игрочишки в кости да воры. А может, и ножи за пазухой держат. Никак не подумаешь, что они при судье Малена служат. В общем, то что надо.

— Думаешь, справятся? — спросил Волков у Сыча.

Он сидел в кресле, а эти двое стояли перед ним в ожидании участи своей. Сыч фамильярно уселся за стол рядом с кавалером без приглашения, этим показывая Круле и Глешмелю свою значимость.

Видите мол, я к господину за стол без приглашения сажусь, вот я каков. Кавалер не стал ему ничего говорить.

— Экселенц, они калачи тертые, справятся.

— Знаете, что делать? — спросил Волков уже у судейских.

— Малость пояснить надо бы, господин, — отвечал за двоих лопоухий.

— На юг, за реку, к горцам пойдете.

— Это понятно, — произнес Круле, — там-то что делать?

— Пиво пить, — сказал Сыч, ухмыляясь.

— Это мы умеем, — заверил тот и почесал на горле недельную щетину.

— Смотреть и слушать, — серьезно сказал Волков. — Смотреть и слушать. Чертовы еретики будут собирать войско против меня.

Надобно мне знать, сколько их будет, какие они будут и откуда думают начать. Ходите, смотрите, слушайте. В кабаках знакомьтесь с людьми. С военными, с купцами, с подрядчиками. Угощайте их, особенно купцов, то народишко жадный и болтливый.

Он достал из кошеля деньги и выложил на стол две стопки по три талера.

— Вперед даю, на жизнь и на дело. Жалование по пять монет получите, как месяц кончится.

— Ясно, господин, — сказал Круле, сгребая свою стопку монет. — А если услышим, что они собираться к вам, дальше что делать?

— Узнайте, сколько их будет, спрашивайте, как будто сами с ними думаете пойти. Первым делом узнайте, кто командовать будет, чем он знаменит и сколько народа будет собирать. Потом узнайте, сколько телег обозных будет, сколько палаток покупают, сколько лодок нанимают, сколько барж под лошадей.

— Узнаем, а дальше что? Господину Ламме все передать? — спросил Удо Глешмель.

— Да, он раз в неделю будет в Рюмиконе появляться.

— Раз в неделю? — удивился Сыч. — А разве я с ними не пойду?

— Нет, у тебя тут дело будет. Ты туда раз в неделю будешь наведываться.

— А-а, — сказал Сыч.

— А вы деньгами не сорите, деньги Сыч вам раз в неделю будет возить. И еще, если вдруг что-то срочно нужно будет сообщить, то переплывете реку у острова. Там сержанта Жанзуана лагерь. Он там с плотов деньгу собирает, при нем лошадь есть. Скажите, что весточка для Инквизитора, он мне ту весть сразу привезет.

— Все сделаем, господин, — заверил его Ганс Круле.

— Главные вопросы: сколько их будет и где собираются высаживаться, — настоятельно говорил Волков. — Это главное.

— Ясно, господин, ясно, — кивали ловкачи.

— Мне их на юг отвезти? — спросил Сыч. — К сержанту Жанзуану?

— Нет, пусть на восток идут сами до амбаров, там переправитесь в Лейдениц, а оттуда уже с купцом каким-нибудь плывите до Милликонской ярмарки. Один пусть в Милликоне отсеется, а другой пусть в Рюммикон отправляется.

— Ясно вам? — спросил у шпионов Сыч.

— Чего же неясного? Все ясно, — отвечали шпионы.

— Провожу их до реки, — сказал Фриц Ламме, — наставления еще кое-какие дам.

— Возвращайся быстрее, — сказал Волков, — дело не терпит.

Как только они ушли, так госпожа Эшбахт со всей возможной любезностью спросила у него:

— Господин мой, велите ли обед подавать?

— Велю, подавайте, госпожа моя, — тоже вежливо, но без лишней теплоты отвечал кавалер.

И она, и его сестра Тереза, и дети, и госпожа Ланге садились за стол.

Мария подала простую, крестьянскую, но очень вкусную похлебку из жирного каплуна. Еда крестьянская, но так она вкусна была, что даже дочь графа ее ела с удовольствием. А вот он ел похлебку без удовольствия. Поглядывал на жену и еле шевелил ложкой густое и жирное варево. Только куски хлеба отламывал, макал в бульон и ел их, но делал он это, не ведая ни вкуса, ни удовольствия.

Обед еще не закончился, когда вернулся Сыч:

— Ну, что за дело, экселенц? — говорил он, хватая без проса хлеб со стола.

— Что за дело? — не сразу ответил он. — Дело такое, что о нем знать никто не должен.

— Ну, — ухмылялся Фриц Ламме, — других у нас и не бывает.

— Пошли, — сказал кавалер, вставая из-за стола.

— Может, хоть поесть дадите? — жалостливо произнес Сыч, заглядывая в горшок с похлебкой.

— После.

Они вышли на двор, отошли к колодцу, встали рядом с ним. Никто из дворовых к ним не приближался, все занимались своими делами.

— Ну, экселенц, так что за дело? — Сычу явно не терпелось.

А кавалер не мог начать. Кажется, даже стеснялся он говорить об этом, так как в деле этом был большой позор. Но не говорить о нем — не решить дело, оставить все Волков не мог по одной простой причине — позорное дело это выматывало его. Выедало изнутри. Не горцы и не герцоги занимали все мысли его, занимало его только это дело. Только о нем он думал днем и ночью. Он все время думал о своей жене.

И даже не о том, что легла она на брачное ложе не целой. О том он, конечно, помнил бы и того ей никогда не простил бы. Но уже речи никогда бы про то не завел. Что было, то быльем поросло. Он понимал, что глупо было ждать от женщины в двадцать шесть лет, что она будет чиста в свои годы. Но вот то, что она продолжила беспутствовать и после свадьбы, тут уж никакого понимания она от него точно не дождется.

Кавалер был уверен, что ночью в большой бальной зале за столом сидели с ней и ее подругой мужчины. И был это вовсе не младший брат ее. Не играют дети графов на лютнях, а он прекрасно слышал звон струн. И то, что он не застал их — это все из-за его хромоты. Они услышали его походку. Его хромоту всегда слышно, его шаги ни с какими другим не спутаешь, да и меч его слишком длинен, чтобы не звякать железным наконечником на ножнах о ступени.

Тянуть дальше не было смысла, и Волков начал:

— Поедешь в Мелнедорф.

— К графу? — удивился Фриц Ламме.

— К графу.

— И что сказать ему?

— Ничего ему не говори, узнай все, что можно, о моей жене.

— О вашей жене? — еще больше удивлялся Сыч.

— Да. Спроси лакеев, — кавалер достал пригоршню серебра, — плати и узнай, все что можно. Сдается, что неверна она мне.

Сыч вылупил глаза от удивления, сгреб с его руки деньги, спрятал к себе за пазуху:

— Вон оно как, думаете, что неверна она вам?

— Ты глаза-то не потеряй, дурень, — зло сказал Волков, — ты не раздумывай, а узнай наверняка.

— Все сделаю, экселенц, все сделаю. Сейчас же поеду, только поем малость.

Дома сидеть ему не хотелось, думал поехать к Брюнхвальду, проведать товарища. Тот уже был в себе и стал хорошо говорить, жена сказала, что есть уже тоже хорошо начал. И Карл Брюнхвальд стал говорить ему, что благодарен очень, что большей милости ему в жизни никто не делал, что никак не ожидал, что за его честь, честь Брюнхвальда, так крепко кавалер врагам ответит, и что ему очень приятно, что грабили ярмарку в честь его имени. Ему о том сын его рассказал все.

— Ничего, Карл, поправляйтесь, у нас еще много разных дел будет, — отвечал Волков.

А то, что Брюнхвальд был лишь отличным поводом для рейда, конечно, говорить ему не стал. Ни к чему это.

Когда кавалер выходил из дома, так жена ротмистра схватила кавалера за руку и, плача, целовала ее, повторяя:

— Спасибо вам, благодетель, он так гордится тем, что вы его честь восстановили, так гордится… На вас молимся и уповаем.

— Не нужно этого, не нужно, госпожа Брюнхвальд, — вырывал руку Волков. — Как поправится, так в гости приходите да сыра своего возьмите, нам по душе он.

Глава 29

У дома Брюнхвальда кавалер встретил Роху:

— Я как раз за тобой собрался посылать, — сказал тот, по-прежнему обращаясь к Волкову на «ты», хоть тот ему уже на это указывал.

— И к чему вам я? — не стал кавалер ему опять про это напоминать.

— У Рене сейчас все соберутся. Солдатские старшины придут добычу делить. Все сосчитано.

«Добычу делить» — сладкие слова, для солдата нет слов лучше. В былые времена Волков первым бы для дела такого пришел бы. А сейчас ему плевать было. И вовсе не потому, что у него и так дома в опочивальне его стоит целый сундук серебра и золота, а только из-за жены беспутной. Словно болезнь все удовольствие от жизни из него выпила.

Не охота ему было сейчас считаться да рядиться, высчитывать, кому сколько причитается. Но домой, к ней, к этой распутной женщине, ему еще меньше хотелось.

От дома Брюнхвальда до дома Рене ехать всего нечего, дом Рене ближе к реке стоял. Можно было и пешком пройтись, но не хотелось хромать. Поехали. У реки, у пристани, рабочие уже бревна обтесывают. Бревна все длинные, их много. Видно, немаленькие амбары Еган затеял строить.

И тут вдруг там же повозки распряженные стоят. Такие, в каких купчишки мелкие разъезжают. А еще дальше повозки так и вовсе цветные. В таких за войском маркитантки ездят. Там же и девки в пестрых, фривольных платьях.

— А эти откуда тут взялись? — с удивлением спрашивает кавалер. — Кто их звал?

Роха, черт одноногий, засмеялся:

— Честное слово, Фолькоф, ты ж на военной службе не менее моего, пора бы знать уже, что маркитантов и шлюх звать не надо. Они, как и вши, сами заводятся, лишь только серебром позвени.

— Значит, уже все знают, — задумчиво произнес Волков.

— Кавалер, да ты же главную ярмарку в округе ограбил, о тебе трезвон по все реке идет, думаю, что уже даже в Ланне о тебе знают. И эти, — Скарафаджо кивнул в сторону, — ждут, сидят.

Недалеко от дома Рене, у которого толпились солдаты, на пригорке, сидели две веселые бабенки. Самим по виду уже за тридцать, а простоволосы и головных уборов не носят. Груди чуть не все на показ, и ноги свои бесстыжие распутницы выставили так, что подвязки чулок видны на коленях. Смотрят на солдат, на солнышке греются.

— Сидят, — смеется Роха, — словно рыбу ловят, вон какую приманку на солнце разложили. Ждут, когда солдаты свое сольдо получат.

В другой раз Волков присмотрелся бы к бабенкам, даже не для того, что бы звать их с собой, а просто посмотреть, может какая красивая среди них есть. На красивую бабу просто и посмотреть приятно, а тут даже не взглянул. Поехал мимо.

В доме у Рене душно, хотя дверь открыта. Бертье уже там, за столом с Рене, а вокруг сержанты и копроралы. Все солдаты старые, седые.

Волков и Роха вошли, перед ними расступались, давали проход к столу. Но сидеть долго тут ему не хотелось, и он сказал:

— Сычу считайте долю знаменосца, он заслужил. Он ярмарку разведал. Карлу Брюнхвальду считайте офицерскую долю. Путь его с нами и не было, но не будь его, так мы бы вообще на тот берег не пошли бы, — врал Волков. — А моему послуживцу Увальню считайте долю сержанта.

Никто ему не возражал, Рене все за ним записывал. И он продолжил:

— Из меха тридцать шкур лучших выберите и две тысячи монет отсчитайте. Это подарок канцлеру будет, он должен меня от гнева герцога избавить. Я письмо к дарам приложу, пусть два сержанта хороших подарок в Вильбург к канцлеру отвезут. Остальное все считайте, как положено у солдат и ландскнехтов, считайте по кодексу кондотьеров. Рене, вы спешите все продавать, не продешевите. Лучшее товар придержать, чем отдать за бесценок.

Волков договорил и встал, закончив дело.

— Постойте, кавалер! — вскочил за ним Бертье.

— Да, — встал и Рене. — Не спешите.

— Ну, что еще? — хмуро глядел на них кавалер.

— Дозвольте нам сказать, — начал Рене, но Бертье перебил товарища и заговорил пылко: — От солдат и офицеров просим принять вас подарки. Те подарки будут вне всякой доли, поверх доли вашей, это вам за разумность вашу и твердость, от большого нашего уважения.

— Хорошо, спасибо, — сухо ответил Волков.

Но ему опять не дали уйти, Рене стал читать список причитавшихся ему подарков:

— Шубу, что нашлась во взятом, лучшая — кавалеру. Шубу лучшую его жене, сервиз из шести вещей серебра черненого и жеребца лучшего. Все это от солдатских корпораций и господ офицеров, что были при деле на Милликонской ярмарке.

— Спасибо всем: и офицерам, и корпорациям, — ответил Волков, едва улыбаясь через силу, — Максимилиан, заберите подарки, отвезите их домой.

Когда он вышел, все молчали, людям, кажется, даже обидно стало, что кавалер так холодно принял дары, что дарились всеми от чистого сердца.

— Что это с ним? — спросил Бертье у Рохи.

— Да черт его знает, обычно злой, как собака, а тут тихий какой-то, — отвечал тот.

Максимилиан подарки положил на стол. И Тереза, и дети, и Элеонора Августа, и госпожа Ланге сразу прибежали смотреть. Дети хватали серебряные кубки, сестра рассматривала поднос.

— А кому шубы? — сразу спросила Элеонора Августа, проводя рукой по меху одной из них.

— Корпорации подарили одну мне, одну моей супруге, — отвечал Волков.

— А какая мне? — спросила жена радостно.

— Какую пожелаете.

— Вот эту, — она схватила одну из шуб, — это же соболь?

— Они обе из соболя, выбирайте по размеру, — спокойно отвечал кавалер.

Она стала мерить и, хоть обе шубы были ей велики, одну из них забрала, вдруг повернувшись к его сестре, Терезе сказала:

— Сестра моя, а вам я отдам свою. К чему мне три шубы.

— Мне? — удивилась, а может, и испугалась женщина, которая всю жизнь тяжело работала и даже предавать себе не могла, что ей подарят шубу.

— Бригитт, принесите шубу из черной лисы, она моей сестре будет к лицу.

— Да, Элеонора, — сказал госпожа Ланге, тут же встала и пошла наверх в спальню.

— И вы, милые мои, тоже не останетесь без подарков, — надев роскошную шубу, которая была ей, конечно, велика, говорила Элеонора Августа детям.

— Это тебе, — продолжала она, доставая из кошелька деньги и протягивая талер мальчику.

— Благодарю вас, госпожа Эшбахт, — отвечал Бруно и по знаку тетки Терезы низко кланялся.

— Зови меня тетя Элеонора, — сказала она.

— Как вам будет угодно, — говорил племянник Волкова. — Тетя Элеонора.

А она уже доставала новые монеты и давала их девочкам, те тоже кланялись, тоже звали ее тетей Элеонорой.

А потом госпожа Ланге принесла сверху шубу и стала помогать сестре Терезе надеть ее.

Тереза поверить не могла в это, то и дело косилась на брата: можно ли ей взять такое. Волков едва заметно кивал. И только тогда она согласилась, когда Элеонора Августа, улыбаясь и разглядывая Терезу, сказала:

— Как вам в ней хорошо, дарю вам ее, сестра моя.

«Сестра моя». Она повила это несколько раз, а девочек называла прекрасными племянницами. И благодушие, и приязнь так и изливались из Элеоноры. Вот только почему-то случилось это первый раз сегодня. А до его отъезда в рейд дочь графа выходила к столу, едва удостоив кивка головы низкий поклон сестры и низкие поклоны племянников. Она, кажется, даже ни разу не заговорила с ними. Только раз при знакомстве сказала что-то Терезе, да и то было сказано из высокомерной вежливости. Других случаев кавалер и вспомнить не смог. А тут вдруг на тебе: «сестра», «племянники», «тетя Элеонора», подарки.

Нет, все это благодушие было показам. Волков насквозь это видел.

Он то и дело поглядывал на Бригитт Ланге, та сидела и вымучивала из себя улыбку. И когда ловила взгляд Волкова, так сразу отводила глаза, словно со стыда или от страха.

А Элеонора что-то щебетала и щебетала, но Волков чувствовал в каждом ее слове, в каждой улыбке гниль и фальшь. Гниль и фальшь.

Но он был с ней вежлив, даже ласков. Он согласно кивал ее словам, улыбался ее радости и веселью детей, он брал на колени младшую племянницу Катарину, на первый взгляд просто ждал ужина, но на самом деле он ждал возвращения Сыча и считал про себя часы.

К ночи Элеонора Августа пришла в спальню, села у зеркала и ждала, пока Бригитт причешет ее перед сном. Но в этот день ночной чепец надевать не стала и, дождавшись, пока госпожа Ланге, попрощавшись, уйдет, скинула рубаху и обнаженная пошла в кровать к кавалеру с явным намерением искать расположения мужа. Но Волков был не в том настроении. Прелести жены не соблазнили его.

Он даже не повернул к ней головы. Даже взгляда косого не бросил на нее.

— Отчего же вы так ко мне холодны? — говорила Элеонора Августа, ложась рядом с ним поверх перин. — Господин мой.

Она лежала совсем рядом и заглядывала ему в лицо.

— Говорил же вам вчера, госпожа моя, — отвечал он ей вполне учтиво, но и без лишней ласки, — что хворь меня донимает от лишней езды верхом.

— И когда же уляжется ваша хворь? — произнесла жена, просовывая руку под перину и кладя ее ему на живот. — Может, я боль вашу успокою?

Так ласкова она никогда с ним еще не была. Она положила голову ему на плечо, а сама стала гладить ему живот, забираясь под рубаху. И вела на себя вовсе не как молодая жена, что вышла замуж две недели назад, а как очень даже опытная женщина.

— Не думаю, — отвечал он, беря и отводя ее руку от себя. — Эту боль даже брат Ипполит успокоить не может, умный монах.

Тут вся ласка ее сразу и закончилась. Ласковая жена умерла и проснулась опять в ней дочь графа:

— И сколько же мне теперь ждать, пока ваша хворь пройдет, — говорила она с привычным для себя и высокомерием. — Долго ли вы пренебрегать мною будете?

— Недолго, — отвечал Волков спокойно, — неделю или две. Может и три, но не больше.

— Три недели? — воскликнула она.

— А что, разве вам тяжело без внимания мужа три недели прожить?

Интересно, как же вы до лет свих дожили без мужа, если три недели без ласки прожить вам в тягость? — Едва ли не с насмешкой говорил он, да еще и улыбался при том.

Она смотрела на него едва ли не с ненавистью, не говорила ему, а шипела:

— Когда замуж шла за вас, так знала, что за старика иду, да не знала, что этот старик еще и немощен! Хвор и немощен!

А он вдруг засмеялся и, повернув к ней лицо, сказал:

— Может, и так, только напомню я вам, что перед Богом клялись вы меня любить и в болезни, и в здравии.

Она что-то зло пробурчала и отвернулась от него. А он посмотрел на ее спину, на ее зад и подумал, что был бы не прочь взять ее прямо сейчас. Но нет, он потерпит, он дождется Сыча.

Элеонора Августа в эту ночь от злости долго не могла уснуть, а кавалер — напротив. Первый, кажется, раз за всю неделю спал крепко. И проспал до самого рассвета, ни разу не проснувшись.

Сыч уехал вчера днем. Значит, в поместье графа он добрался уже вечеру, ближе к ночи. Если сегодня они займутся делом и ему повезет, вернуться он сможет только к вечеру. Сидеть и ждать его у себя дома вместе с молодой и разъяренной женой, Волкову вовсе не хотелось. И решил он заняться тем, что он откладывал все время. А именно волком. Монах-отшельник обещал, что подумает, как волка найти. Обещал и исчез, забыл, наверное, про обещание свое. Ну, ничего, кавалер ему напомнит. Хоть и не любил он по оврагам ездить, но не сидеть же с женой дома. Велел Максимилиану и Увальню седлать коней.

Денек отличный был, он не спешил никуда, ехали, лошадей не гнали. Проезжая мимо Солдатского поля, посмотрели, как солдаты убирают свой жидкий урожай. Рожь и вправду у них была убога. Не в пример той густой и крепкой ржи, что собирали его мужики под руководством ушлого в этом деле Егана. Кавалер остановился, поздоровался с солдатами, поговорили про урожай и про то, что хорошо, что сходил к горцам, а то при таком урожае солдатам зиму было бы не пережить. Поболтали с сержантами и поехали дальше, к хижине монаха.

А у хижины было все так же. Дверь на замке, никого нет. Они на кладбище сходили, а там ничего не изменилось. Только самая свежая и маленькая могила стала зарастать и походить на старые.

Даже следов свежих нигде не видать было. Тихо и дико было вокруг, словно не было тут никогда людей.

Они поднялись на пологий и длинный холм, что был недалеко от хижины. Огляделись.

— Солдаты сюда еще не добрались, — сказал кавалер, рассматривая роскошные орешники вокруг. — А не то пустили бы орех на дома или на обжиг кирпича.

— Там что, дорога, кажется? — сказал Максимилиан, показывая дальше на запад.

— Кажется.

— Там еще ваша земля?

— Точно не знаю, но давай-ка проедемся туда, я там еще не бывал, хочу посмотреть.

И они поехали дальше на запад, и так, объезжая заросли разного кустарника и разной глубины овраги, по холмам доехали до дороги.

Жарко было, лошади уже хотели пить, а Увалень, скорее всего и есть, время-то шло к обеду, но Волков почему-то не остановился, хоть и понимал, что заехал уже на чужую землю. А на дороге увидали следы от копыт, следы свежие, еще ветром не засыпанные. То были подковы крестьянского меринка.

— Поехали, посмотрим, кто тут ездит в этой глуши, кроме нас, — сказал кавалер, и они поехали по дороге на север.

Глава 30

Дорога быстро привела их на хутор из трех домов. Все дома были крепкие, хорошие, а один из них был с большим двором и кузней.

Телега как раз заехала в этот двор.

И сразу их заметили мальчишки, заголосили что-то, и тут же из кузницы вышел им на встречу мужик в переднике из кожи и шапке.

Сам он был худ, но крепок, и еще, кажется, немало удивлен.

Он поклонился Волкову.

Волков слез с коня и уселся на изрубленную, старую колоду для рубки дров:

— Я Эшбахт. Можно присесть у тебя?

— А я Ганс Волинг, кузнец местный. Сидите, господин, сейчас же велю ваших коней напоить, — он повернулся и крикнул одному из мальчишек: — Эй, Карл, Людвиг, напоите коней добрых господ.

— Вот как, значит, это уже земля барона фон Деница? — спросил кавалер, ставя меч рядом и разминая ногу.

— Истинно, господин, — кивал кузнец. — В пять верст отсюда на юг будет село Баль, а если поехать на закат, так там будет замок Дениц.

— И далеко до замка? — спросил кавалер.

— Нет, на телеге два часа езды, а верхом так и часа не будет, если напрямик.

— А ты разбираешься в часах? — удивился Волков.

— А как же, — отвечал кузнец явно гордый, что заезжий господин интересуется им и удивляется его знаниям, — я же механик, я с часами хорошо знаком. Коли надобность будет, так на ратушу вам поставлю часы с боем, на всю округу слышно будет.

— Вот как? Механик, значит, — произнес кавалер с заметным интересом. — Жаль, что у меня нет ратуши.

— Да, господин, я механик, и если у вас будут сложные заказы по железному делу, так я с радостью возьмусь и сделаю все дешевле, чем делают эти жулики из города.

— Угу-угу, — многозначительно говорил Волков, — а скажи-ка, кузнец, ты и замки дверные делаешь?

— Конечно, — говорил Ганс Волинг, — то работа для меня простая, я и для сундуков замки делаю, и механизмы для мельниц, и колеса зубчатые кую, с любой работой по железу приходите, господин. Даже могу меч такой, как у вас, починить, на что он работы тонкой и закалки сложной, все равно возьмусь и все сделаю дешевле, чем в городе.

— Меч мой пока не сломан, — задумчиво отвечал кавалер. — А скажи-ка, кузнец, местного монаха-отшельника ты знаешь? Его тут будто бы все знают.

— Брата Бенедикта? — он сразу догадался, о ком говорит кавалер. — Конечно, знаю, святой человек, как не знать? Его вся округа его знает, за благословениями к нему все ходят. Или если нужда в обрядах есть, а попа нет, опять же к нему идут. Он бесплатно отпевает мертвых, если у родственников денег нет.

— А замок на хибару его ты делал? — спросил Волков.

— Замок на хибару? — переспросил кузнец. — Я. Да, два замка он у меня, просил, я ему сделал. Правда, давно это было.

— Два замка? — уточнил кавалер.

— Два, и по два ключа к ним… И клетку еще.

— Клетку? — опять удивился Волков. — Что за клетку?

— Ну, такие, в каких воров держат или перевозят, или блудных девок на площадях подвешивают для позора. Знаете, клетки с прутьями и замком на двери. — Объяснял кузнец.

— Ну и зачем же монаху, святому человеку, такая клетка? — Волков все больше начинал интересоваться этим монахом, неужто Сыч был прав, считая его не таким уж и простым. — Он что, подвешивал в ней блудных девок для позора?

— Вообще-то, я у него не стал спрашивать, думаю, раз надо, так сделаю, но он мне сам сказал, — загадочно произнес кузнец.

— Ну, не томи, — ждал рассказа кавалер.

— Он сказал, что клетка ему нужна для умерщвления плоти и чтобы посты терпеть, говорил, что иной раз его демоны одолевают, донимают его даже в пустыне его, а когда ему совсем невмоготу становится, так он себя запирает в клетке и молится.

— Вон оно что, — произнес кавалер, не очень-то в этот рассказ веря. Какой смысл запирать себя в клетку, если у тебя же ключ от нее?

Все это казалось ему странным, он сидел, думал и поглядывал по сторонам во время разговора. Отмечал про себя, что вокруг все ладно и крепко. Ворота крепкие, двери крепкие, ставни на окнах крепкие. Неудивительно, люди на хуторе живут, рядом нет никого, так и должно быть. Но кавалер решил уточнить:

— А что, кузнец, разбойнички тут бывают?

— Разбойники? — удивился кузнец и засмеялся. — Да нет, господин, откуда? Барон наш фон Дениц, да продлит господь его дни, быстр да скор на расправу, у нас тут и воров-то нет, не то, что разбойников. Последний раз тут разбойничали еретики с гор, да и то когда это было.

— Разбойников нет, воров тоже, еретики столько лет из-за речки не вылезают, а отчего же у тебя двери в кулак толщиной, да ставни такие же, засовы везде, как на крепостных воротах, чего боишься, кузнец? — спрашивал Волков, пристально глядя на Ганса Волинга.

Только что тот ухмылялся самодовольно, про барона рассказывая, но вдруг переменился в лице. Замолчал, бороденку почесывал, задумался о чем-то, никак, видно, не решит, говорить неместному господину про что-то или нет.

Волков решил ему помочь:

— Засовами и ставнями не от волка ли бережешься?

— От него, — как будто нехотя согласился Ганс Волинг.

— Донимает, значит?

— Раз в месяц приходит. А иногда и чаще, — все так же нехотя говорил кузнец, — поэтому перед темнотой все запираю. Все проверяю.

— Видел его? — вдруг спросил Максимилиан.

Никогда себе такого не позволял, никогда не лез в разговор Волкова без спроса, а тут вдруг заговорил.

— Видел, — ответил Волинг, вспоминая, — ну, не его самого, его во тьме не видать, глаза его видал пару раз.

— И какие они? — не отставал юноша.

Очень его этот вопрос интересовал.

— Белые, как луна. Их издали видать. Пару раз их видел, может три раза, через ставни смотрю, если не сплю. Иногда он вокруг дома ходит. Тихо ходит, неслышно совсем, но скотина биться в хлеву начинает, если он близко подходит. А иначе только по следам утром о том узнаю, что был нынче ночью, что рыскал вокруг.

— А барону своему говорил о том? — спросил кавалер.

Кузнец ухмыльнулся и рукой с досады махнул:

— Да сто раз говорил ему и его людям.

— И что, не верит?

— Почему же, верит, — продолжил кузнец, — верит, он у нас не дурак, сам все видит. Десять раз он на зверя облавы устраивал, а может, и всю дюжину. С псарями, с собаками, со всеми кавалерами его, охота человек в тридцать по округе по три дня скакала.

— И ничего?

— И ничего, как поскачет, как поищет барон, так волка нет пару недель, а потом спишь ночью, а коровы в хлеву так посреди ночи выть и начнут. И воют так, что кровь в жилах стынет, кони биться начинают, калечатся. Собаки прячутся, не тявкнут даже, ни-ни… Все, вставай, значит, пожаловал сатана. Так иной раз и сижу у дверей. Или к окнам хожу через ставни наружу смотреть.

— Но видел ты только глаза? — опять спросил Максимилиан.

— Да, но один раз я его слышал и нюхал даже, — кузнец замолчал на мгновение, видимо, вспоминая тот случай. — Один, значит, раз собаки стали метаться в сенях и скулить, так я встал, лампу взял, нож взял, пошел посмотреть. Дверь из сеней открыл, а они чуть меня с ног не сбили, я чуть лампу не уронил, побежали в дом, что я им настрого запрещаю, бью их за то. Но в этот раз меня они не забоялись, обе под кровать кинулись. Я сразу понял, что демон этот пришел. Стою, сам в сени не иду, прислушиваюсь. Все тихо, ничего не слыхать. Думаю, дай, пойду, засовы на двери проверю, не забыл ли запереть. Подхожу тихохонько к двери, засовы смотрю, пробую: все хорошо, все заперто, и тут я его услыхал.

— Он, никак, завыл? — спросил Увалень, который со вниманием и ужасом слушал кузнеца.

— Да нет, какой там, — махнул рукой тот, — он сопел, стоял прямо за дверью, нюхал меня через дверь. — Он чуть помолчал и добавил. — Нюхал и вонял.

— И чем же вонял, — снова поинтересовался Увалень, — поди, псом вонял?

— Да нет, не псом, — Ганс Волинг замолчал, даже кривился, пытаясь придумать слово, чтобы объяснить, чем вонял зверь.

— Кровью он смердит старой, — вдруг говорит Максимилиан.

— Истинно, — оживился кузнец, — точно, кровищей смердел. Я словно у мясника на бойне был.

— Кровью и гнилью, — стоит и, кажется, вспоминает юноша.

— Кровью и гнилью, — согласился Ганс Волинг и спросил у Максимилиана, — а вы откуда то, господин, ведаете?

— Встречался с ним пару раз, — не без гордости ответил оруженосец Волкова. — И второй раз он у меня свое получил.

— Два раза встречались и живым остались? — не верил, кажется, ему кузнец.

— Думаю, что волку досталось больше, чем моему оруженосцу, — заметил кавалер, — мы потом волчью кровь утром нашли, а Максимилиан был почти цел.

Юноша стоял и цвел после таких слов рыцаря. Он задрал нос и свысока смотрел на неверующего кузнеца. Волков никогда его таким не видел, чуть не засмеялся даже.

— Ладно, — он усмехнулся и продолжил, — ты расскажи, кузнец, про девочку.

— Про какую? — спросил тот.

— Про батрачку. Монах сказал, что похоронил девчонку, что волк разорвал. Говорил, что она у тебя батрачила.

— Было такое, — невесело вздохнул кузнец, — жила у меня сирота. Звали ее Эльке. Жила, коз посла, по дому помогала, один раза сказал коз до большого оврага отвести, рядом с домом они уже все объели, а после обеда привести их обратно. Дуреха привела пять коз, а одну потеряла где-то. Я говорю: «Иди, найди, но до темна не ходи, засветло возвращайся, даже если не найдешь козу, сама знаешь, что по темноте у нас ходить нельзя». Так она ушла и не вернулась. Утром с собаками пошел ее искать, так собаки заупрямились идти. Пинками их гнал до оврага. Обшарил большой овраг, ни козы, ни Эльке не было. И следов никаких собаки не нашли. С тех пор не видал ее, пока святой человек не сказал мне, что нашел девочку, парованную на куски, говорил, что руки и ноги — все погрызено было, все разбросано. Он собрал все, что нашел, и схоронил ее у своего дома.

Мальчишки тем временем наполи коней Волкова и его спутников, стали рядом и интересом слушали рассказ.

— Вот так вот, — продолжал кузнец, — и не ясно, как Эльке так далеко уйти смогла за ночь, где большой овраг, а где дом монаха. Почему пошла от дома в вашу землю — непонятно.

Волкову тоже было непонятно, и особенно было ему не ясно, к чему монаху замки и клетка.

— Ладно, кузнец, спасибо за рассказ и воду, — произнес он, вставая, — поеду я.

— Доброго пути вам, господин, доброго пути, — кланялся кузнец и его молодые помощники.

Поехал он обратно и снова заехал к лачуге отшельника. Спешились возле нее, монаха опять дома не было. Походили вокруг, позаглядывали в щели, ничего не разглядели. Увалень хлипкую дверь потолкал — заперта.

— Выломаешь? — спросил у него Волков.

— Раз плюнуть, господин, — бахвалился тот.

Кавалер подумал немного. Хотелось ему конечно, клетку посмотреть, но выламывать дверь в доме бедного монаха было нехорошо.

— Ну, ломать, господин? — спросил здоровяк, уже прикидывая, как это сделать лучше.

— Нет, — махнул рукой кавалер, нехорошо то было бы, — поехали домой, обедать уже хочу.

Сел на коня, еще раз огляделся. Тихо тут было, дикая земля. Кусты колючие, овраги от глины красные, чертополох и лопухи с репьем.

Летом невесело, а каково же тут зимой тогда? Как тут одному жить — непонятно. Видно, и впрямь отшельник — святой человек, раз не боится ни зверя, ни тоски.

Хотелось кавалеру с ним встретиться, много к этому святому человеку у него вопросов появилось и помимо клетки. А еще он подумал: «Жаль, что Сыча сегодня не было, был бы Сыч, так вопросов к монаху было бы еще больше».

Глава 31

А Эшбахт, его убогий Эшбахт, на глазах менялся. Солдаты потихонечку стали дома свои тут ставить, прямо вдоль дороги.

Дома были дрянь, из орешника и глины: один очаг, два окна и дверь, сверху побелка — вот и весь дом. Но на фоне старых, крестьянских лачуг смотрелись они чистенькими и уютными.

Но главное — в них стали появляться женщины. Молодые женщины.

Из тех, что солдаты захватили на том берегу. Женщина сразу придавала вид обжитого жилища солдатскому, мужскому, скудному дому. Хотя и рыдали они все, не преставая. А как им не рыдать, если взяли их силком из дома, оторвали от родных, привезли в глушь да еще силой взяли замуж. И мужья у всех них были либо старые, некоторым и под сорок годков было, либо увечны. Мало кому из двух десятков женщин повезло, что бы у мужа было хотя бы лицо без шрамов и все пальцы целы. И все при этом еще и бедны. А многие девки были из зажиточных крестьянских сел, а многие были из тигровых городских семей. А тут их ждал дом из глины и палок, даже кровати в нем нет. Муж немолодой и уродливый, да еще и небогатый. На венчании девки выли в голос, отказывались к попу подходить. Кого-то приходилось и кулаками уговаривать. И только так они стоять соглашалась при таинстве. Но брат Семион был глух к слезам молодых женщин.

Венчал без всякой пощады, как бы невеста не визжала и не рыдала.

Только уже совсем буйных просил успокоить, тех, что бились и орали на таинстве, тех и успокаивали без всякого снисхождения, используя оплеухи и тумаки.

И денег с солдат за ритуал святой отец не брал совсем. Не за корысть старался, а за совесть. И это при том, что чуть ли не треть девок состояли в церкви реформаторской, церкви сатанинской.

Таких он быстро перекрещивал, даже если девка и была против.

Перекрещивал и венчал. Ничего, стерпится — слюбится. Уживутся как-нибудь. Брат Семион был молодец.

Но среди новых нищих солдатских домов скалой возвышался новый строящийся дом.

«Домишко какой-никакой построю при церкви, чтобы господина не стеснять», — говорил брат Семион, Епископу Маленскому, когда деньги клянчил на церковь, при том смирено закатывал глазки к небу.

И «домишко какой-никакой» получался каменный, с подвалом, в два этажа, а размерами он был больше, чем дом самого господина Эшбахта. Находился он в удобном месте, на въезде в деревню. И под него монах просил отдать хороший такой участок в четыре десятины. Наверное, под дворик просил.

Волков остановил коня, смотрел, как суетятся на строительстве приезжие мастера и кое-кто из солдат, ставших уже местными.

Брат Семион был тут как тут, кланялся издали и поспешно шагал к нему. Не иначе, как деньги просить собирался. Он деньги Волкову отдал на хранение, и теперь, как надобность возникала, так приходил за ними. А больше кавалер его и не видел последние дни. Очень увлекался брат Семион, пока строил свое «домишко какое-никакое».

— Благослови вас Бог, — сразу начал монах.

Все одеяние его было грязным. Немудрено, денно и нощно он пропадал на стройке.

— Здравствуй, монах.

— Сегодня стропила взялись тесать для второго этажа, а получается, что не хватит двух, архитектор, оказывается, на амбары к реке два бревна забрал, не хватало ему. Опять в город ехать надо, — начал брат Семион. — Да еще архитектор говорит, что на второй этаж уже покупать надо, и на крышу еще. А еще печника вызывать пора, пока крышу не поставили, надо трубы для печей и каминов выводить.

— И много у тебя печей да каминов будет? — удивлялся Волков, у него-то в доме всего одна печь была, он же и камин, и плита кухонная.

— Нет, — скромно отвечал монах, — печь кухонная да камин на первом этаже, ну, и печь на втором.

— Вижу, ты размахнулся, — сказал Волков и тронул коня. — Церковь-то на что будешь строить?

— Авось, Бог не оставит, — уверенно сказал монах и пошел с ним рядом. — Вы, господин, дайте мне еще сто двадцать шесть талеров на текущие нужды, думаю еще и черепицу завтра оплатить, пока наши солдатики за нее много не просят.

Волков все записывал, что монах уже взял из денег, что ему епископ на церковь дал:

— Ты уже шестьсот двадцать талеров взял. На что храм строить будешь?

— Найду господин, найду, — обещал ушлый монах, помахивая рукой, мол не волнуйтесь вы, не волнуйтесь.

— Чувствую я, что храм Эшбахта будет меньше твоего дома.

Сказал Волков, а сам подумал: «Если, конечно, поганые горцы сюда не придут и не спалят тут к чертям и церковь, и дом. И все дома и строения, что тут только есть».

Людей, скот, скарб какой-нибудь он намеревался увести, унести, но дома-то с собой не заберешь. Эти собаки горные все спалят, если придут. А еще он подумал, что если горцы к нему не доберутся, то домишко он у монаха заберет, к чему нищенцу божьему дом, который больше дома господина?

Вот на церковь ему денег не хватит, Волков ему денег даст, а взамен заберет новый и каменный дом, а в старом, в бревенчатом, пускай сам живет. Монаху и старый его дом неплох будет. А пока…

Пусть строит.

Госпожа Эшбахт нелюдима была, сидела за столом с госпожой Ланге. Обед уже был, так, видно, они ужин ждали. От скуки за вышивание взялись. Волков и монах поздоровались вежливо, пошли на второй этаж, отперли сундук, стали деньги считать, записывать расходы.

— Вы тут, экселенц? — на лестнице появляется голова Сыча.

— Тут, иди сюда, — сказал Волков и захлопнул сундук.

Брат Семион спрятал деньги под подрясник, за пазуху. Он хотел уйти, но Волков сделал ему знак, чтобы тот сел рядом. Монах послушно сел на стул. Волков сел на кровать, на край, удобно вытянул ногу.

Сыч поднялся в покои, кивнул монаху и кавалеру, уселся на сундук, поглядывая то на одного, то на другого, не понимая, что ему делать.

Волков подумал, что брат Семион может помочь в этом деле, этот хитрый поп всяко умом и знаниям не обделен, а в хитрости может даже Сыча превзойти.

— Говори, Фриц, что узнал, — сказал Волков.

— Говорить? То есть… Все говорить? — засомневался Сыч и покосился на монаха.

— Все говори, — твердо сказал кавалер. — Пусть брат послушает, может, что предложит.

Монах смотрел на них настороженно, понял, что сейчас станет соучастником какой-то тайны. Лицо его будто заострилось, глаза тоже остры, чуть прищурены: «Еще одной тайны? Не много ли тайн у одного человека?»

Сыч кивнул: «Как прикажете экселенц». С видимым нежеланием заговорил:

— Был я в поместье графа, посидел там в трактире и на конюшне побыл, и в складе побыл, говорил, что работу ищу. Поговорил кое с кем, нашел прачку старую, она мне все и рассказала.

— Ну? — Волкову надоело предисловие. Он был мрачен, понимал, что Сыч тянет, потому что знает, что узнанное им господина не обрадует.

Фриц Ламме вздохнул и произнес:

— В общем, экселенц, товар нам всучили не только лежалый, но еще и порченый.

Волкова, как дошел до него смысл слов Сыча, так чуть не вывернуло. «Товар», «лежалый», «порченый», как пощечины, как будто хлещет его кто-то наотмашь по лицу. Он даже покраснел от обиды. Встать бы да дать Сычу в морду, чтобы впредь знал, как с господином говорить и какие слова для разговора подбирать. Но было в речи Сыча одно слово, за которое он тут его простил. И слово то было «нам». «Нам» — говорил Сыч, а значит, и ему тоже всучили дрянь, так как он себя, кажется, от господина не отделял.

— Она еще с молодых годков хвостом крутила, — продолжал Сыч, кажется, не замечая состояния кавалера. — Один лакей сказал, что годов с семнадцати, еще тогда скандал вышел с одним молодым сеньором. А последние пару лет, — он не был уверен, что пару, — или года четыре она с фон Шаубергом любилась, и о том все при дворе графа знали. Этот Шауберг два раза ее руки у графа просил, но брат ее был всегда против.

— Молодой граф? — уточнил брат Семион.

— Наследник который, — ответил Сыч и продолжил, — так после скандалов другие господа ее уже брать в жены не хотели, а за всяких оборванцев семья ее отдавать не хотела, а тут как раз и мы появились, вот нам ее и всучили.

— Сволочь епископ, это он все устроил, — сказал Волков негромко, но брат Семион его услышал и с испугом поглядел на него. Но Волков продолжал: — Знал ведь, старый черт, что она гулящая. Знал, и убеждал меня жениться на ней. Говорил, что так для дела хорошо будет.

— А почему же ее не отдали за этого… За фон Шауберга? — спросил брат Семион. — Он дважды ее руки просил.

— Так кто ж за шута дочь графскую отдаст, даже если она непутевая. — с усмешкой говорил Фриц Ламме.

— Так он шут?! — Волков даже скривился, словно от боли, словно ему ногу судорогой скрутило.

Мысль о том, что его жена отдается шуту, пусть даже и благородного происхождения, была ему омерзительна. Это было тяжелейшее для него оскорбление.

— Ну, не шут, как их там зовут… Ну, которые песенки сочиняют, на лютне бренчат… — Сыч не мог вспомнить.

— Поэт, — догадался брат Семион.

— О, точно! Говорят, ходит целый день, слоняется по замку, на лютне своей звякает, к ужину к графу идет да веселит его, басенки ему травит да песенки поет за столом. Граф его не гонит, вино с ним пьет.

— Ну, это не шут, — говорит монах, — это миннезингер[12]. Это благородный человек.

— Благородный, благородный, — согласился Фриц Ламме, — при мече ходит. Упражняется с младшими сыновьями графа, учится значит, как им лучше махать. Говорят, на двух дуэлях был, обидчив и спесив. Не дай Бог, что не по его, так за меч хватается.

Все, все, что ненавидел и презирал Волков, каким-то образом было смешано в одном человеке. И придворный он был, и дуэлянт, и музыкант-поэт. Мерзкое месиво: придворный лизоблюд, тренированный убийца, музыкант-рифмоплет и соблазнитель чужих жен. Что хуже-то может быть?

Кавалер чувствовал, что, даже не видев этого человека ни разу, он начал его ненавидеть. Может, он не стал бы относиться к нему так, если бы отношения между его женой и господином фон Шаубергом закончились в день ее свадьбы. Что было, то быльем поросло. Но Волков прекрасно помнил, как мелодично звенели струны в пустом огромном помещении, когда он походкой хромоногого приближался к бальной зале в замке графа, где ночью пила вино его жена. Теперь он знал, кто играл на лютне в ту ночь.

— В общем, вот такая, экселенц, нам госпожа досталась, — с заметным сожалением заканчивал свой рассказ Сыч.

Волков молчал, ему все это было неприятно, сожаления Сыча тоже были неприятны, не нужно было ему это сочувствие. И поп молчал, но этот смотрел в пол, лицо напряженное, сразу видно — думает шельмец. Только вот о чем он думает, разве угадаешь.

— Да, и по ее подруге этой рыжей все сразу ясно становиться, — продолжил Сыч, не вынеся такого тягостного молчания. — Как говорится, с кем поведешься…

— А что, ты про нее что-то узнал? — нехотя спросил кавалер.

— Нет, про нее никто ничего дурного не сказал, — тут же сообщил Фриц Ламме. — Но она же рыжая!

— И что? — не понял Волков. — Причем здесь рыжая?

Фриц заулыбался похабненько:

— Экселенц, не зря люди говорят, что если чердак ржавый, то и подвал всегда течет.

— Чего? — опять не понял кавалер.

— Ну, в смысле, что рыжие они всегда на передок слабы, — пояснил Сыч. — Рыжую уговорить — так только пальцем поманить.

Волков поморщился, к дьяволу всю это холопскую мудрость. Ему нужна была мудрость другого рода.

— Может, мне ее отцу и брату вернуть, а у епископа просить развода? — спросил он, обращаясь больше к брату Семиону.

Тот покосился на него осуждающе, стал лицом строг и потом сказал:

— Коли собираетесь графов Маленов своими смертельными врагами сделать, так способа лучше и не придумать. И развода вам никто не даст, разводы сам Папа визирует, разводы не всем королям дают, а вам-то на такое и вовсе рассчитывать не следует.

Можно, конечно, окулировать факт таинства венчания, так и то только в том случае, если выяснится, что жена ваша была замужем, когда под венец с вами шла. А такое трудно устроить будет и дорого.

— И что мне делать? — спросил Волков, понимая, что монах прав.

И монах задумался над этим вопросом. А пока он думал, решение предложил Фриц Ламме. Решение то было незатейливым, как и все его решения.

— А может ее того… — он сдала убедительный жест.

И Волков, и брат Семион так на него поглядели, что он пояснил:

— Тихохонько, чтобы и помыслов на нас не было. Мало ли, пошла до колодца да поскользнулась на мокром камне. Бултых, не услышал ее никто, и дело с концом. Утопла.

— С чего бы это дочери графа, с которой восемь человек дворовых в приданное дают, до колодцев самой ходить? — поинтересовался монах.

— Ну, не знаю тогда, — чуть недовольно сказал Сыч.

— Не знаешь, сын мой, так советов не давай, — назидательно произнес монах.

— Ну, так ты дай, святой отец, — кривляя монаха, говорил ему Сыч. — Может, от тебя, что умное услышим.

— И дам, — сказал монах, не торопясь и не замечая кривляний Сыча, — только попозже, обдумать все нужно. А пока нужно делать вид, что мы ничего не знаем. Но…

Он замолчал. Волков и Сыч ждали, когда он продолжит, и брат Семион сказал:

— Только жену свою на ложе не берите. Воздержитесь до ее следующих женских дней.

Волков сразу понял, куда клонит монах, он сам додумался до этого, уже не прикасался к жене с тех пор, как она уехала в поместье отца.

А вот Сыч не понял и спросил у попа:

— Это еще почему?

— А потому, сын мой безмозглый, — разъяснял монах, — что если госпожа наша обременена, то скажет она потом, что чадо от господина нашего. И чтобы такого не было, чтобы не могла она обмануть господина, брать ему ее до ее женских дней не следует. Нам ведь всем известно, что как только господин наш пошел в набег на горцев, так госпожа наша отъехала в поместье отца, но вовсе не к отцу, а подлому человеку, к прелюбодею своему. И думаю, что имела там с ним близость, а значит?

Он смотрел на Сыча, но тот только непонимающе глядел на него.

— А значит, госпожа наша может понести не от господина нашего, — продолжал монах, спокойно и обыденно выговорив те слова, от которых у Волкова сжималась кулаки и лицо превращалось в маску ненависти. — И вот тут, сын мой слабоумный, потребуются твои способности.

— Какие еще мои способности? — лицо Сыча тоже становилось мрачным.

Тут монах наклонился чуть к Сычу и сказал тихо, но страшно:

— Не допустимо сие, что бы на поместье Эшбахт вперед чад нашего господина сел ублюдок фон Шауберга, этого шута графского, — он помолчал, глядя сычу в глаза. — И тут, господин Фриц Ламме, дело будет за тобой.

Вот тут Сыч уже все понимал. Он только кивнул согласно и сказал мрачно:

— Сделаю, что нужно, не быть ублюдку на поместье нашего господина.

Волкову, то ли от злости, то ли от позора, то ли чувства уязвленной чести, воздуха точно не хватало, задыхался кавалер, хоть рубаху рви на себе. Он уже хотел выгнать их обоих отсюда и звать Марию, чтобы окно ему открыла.

Но монах не замечал состояния господина и продолжал, откидываюсь на спинку стула:

— Только быть все тихо должно, ни словом, ни жестом мы себя выдать не должны. Вы, кавалер, любезны будьте с женой, ласковы.

Не выдавайте гнева своего до тех самых дней, пока не станет ясно, обременена ли она или нет, а если понесет, так еще ласковее будьте. Радуйтесь бремени ее, словно своему.

— Голову ей, кажется, размозжу, — произнес Волков сквозь зубы.

— Нет, вы жену не убьете, не по рангу рыцарю баб убивать, — спокойно сказал монах. — Если, конечно, она не ведьма.

Как ни странно, но эти слова подействовали на Волкова успокаивающе. И вправду, он рыцарь, чего ему его рыцарское достоинство подлым поступком ронять. Не так оно легко ему далось, чтобы вот так глупо замарать его.

А монах продолжал:

— И главное, что надобно сделать, господин, так это врага обратить в друга.

— Это кого? Жену, что ли? — спросил Волков зло, уже готовый сорваться и наорать на монаха, если он так считает.

— Нет, жена вам пока другом не станет, может с годами, может, и после, — спокойно продолжал брат Семион. — Сделайте другом Бригитт Ланге.

— Рыжую? — удивился Сыч.

— Рыжую, рыжую, — кивал монах. — Нет на этом свете никого, кто про вашу жену больше знает, чем она.

— И как же мне ее сделать другом? — спросил Волков, понимая, что в словах монаха есть суть. — Серебром?

— Можно и серебром. Можно и сутью вашей мужской, она женщина одинокая, всяк внимание такого видного мужа ей будет лестно. А можно, — он взглянул на Сыча и усмехнулся, — и этого на нее натравить, он ее быстро в ужас приведет. А лучше будет и одно, и другое, и третье. Пусть Сыч ее попугает, а вы потом начинайте ее брать втайне от жены, с лаской да со словами любви, на подарочки не скупитесь, и через месяц-другой не будет у вас служанки более верной. И все вы будет о своей жене знать, что она от вас скрыть желает.

— Так и сделаем, — сказал Волков, он был чуть ошарашен от хитрости монаха.

Даже дышаться ему стало легче, словно в безвыходной ситуации в страшном сражении вдруг открылся ему пусть к спасению от верной смерти.

— Ох и подлый ты поп, — с восхищением ухмылялся Фриц Ламме. — Хитрый, как дьявол. Гореть тебе в аду.

— Вместе, сын мой безмозглый, вместе будем там гореть, рядышком, — улыбаясь, отвечал брат Семион.

Глава 32

Они спустились все вниз. Там так и сидели за рукоделием и Элеонора Августа, и госпожа Ланге. Сыч и монах им откланялись.

Уже у дверей Сыч глянул на господина заговорщицким взглядом, а потом на глянул на госпожу Ланге. Они уже все решили насчет нее.

Глянул и пошел вслед за монахом. А Волков сел к столу. Как ни странно, но теперь у него в душе сложилось холодное спокойствие.

Он спокойно слушал эту лживую женщину, которая была его женой, и ласково ей отвечал. А сам то и дело косился на рыжую Бригитт. Раньше он ее не воспринимал как женщину, отметил, что она хороша, и на этом все. Теперь же нет. Теперь он на нее смотрел иначе.

«Интересно, а насчет „ржавых чердаков и мокрых подвалов“ не наврал ли Сыч?»

Нет, она совсем не походила на Брунхильду. Та была молодая кобылица. Жизни в ней на троих хватило бы, ноги такие сильные, что обхватив мужчину своими длинными ногами во время страсти, причинить боль могла. Обнимала, так не вздохнуть было.

Своенравная, сильная, упрямая была. А Бригитт Ланге совсем не такая. Милое лицо в веснушках, непослушные вьющиеся волосы так густы, что уложить их нет никакой возможности. Грудь невелика, ростом невелика, но жива и изящна. Станом крепкая и…

И кажется хитрая. Всегда молчит, всегда улыбается ему. На ее фоне распутная его жена была совсем не хороша собой. Курносая, с вислыми щечками, маленькая и излишне полная, какая-то рыхлая.

И, украдкой поглядывая на Бригитт, Волков вдруг понял, что она ему нравится и он ее желает.

За ужином он выпил вина и стал все пристальнее смотреть на Бригитт. А та стала замечать его взгляды и кажется, бояться их.

Стала отводить глаза. Смотреть в тарелку и говорить только с Элеонорой Августой. Волков ухмылялся, он знал, что будет дальше, и ждал ночи.

Госпожа Эшбахт в тот вечер снова возжелал внимания мужа, а муж снова отказывался. А она начинала раздражалась.

— Когда же эта ваша хворь утихнет? — зло говорила Элеонора Августа.

— Я же говорил вам уже, две или три недели, — отвечал кавалер и признаться находил в этих разговорах даже какое-то развлечения для себя.

— Господи, послал Бог мужа! — продолжала злиться жена. — Не уж так болит ваша нога, что вы ни к чему не годны?

— Так страдаю, — говорил Волков, — что даже чары ваши женские бессильны те страдания унять.

— Те страдания унять? — Элеонора Августа с презрением смотрела на него и вздыхала. — Святая дева, Матерь Господня, за что мне такое.

— Может, есть за что? — невинно спросил кавалер. — Может, вам помолиться?

— Молилась я, — зло говорила жена, отворачиваясь от него и забираясь под перину.

А Волков только улыбался и ждал, когда же она заснет.

Уж на это Сыч был мастер. Схватить, придушить, притащить, запугать — все это он умел.

Бригитт Ланге спала на сдвинутых лавках рядом со столом, рядом тут же с ней спали его сестра и племянники, а она спала на самом краю. Спала без чепца, в доме жарко, волосы по подушке словно лучи от солнца в разные стороны разлетаются. Красивая. Волков стоял, держал лампу и любовался ею.

Брать ее было удобно. Сыч подошел к ней совсем неслышно и пятерней своею зажал ей рот так крепко, что она только лишь и могла, что мычать. А он одним движением выдернул ее перепуганную из-под перины. Она ручками своими махала, пыталась лицо свое от его лапы освободить, да тщетно. Он поволок ее к двери так легко, словно она совсем невесома. Волков удивился опять тому, как все Сыч ладно делает. Под той же периной дети спали, так ни один даже не зашевелился. Когда кавалер выходил из дома, он обернулся, только Мария, что спала на полу у печи, подняла голову.

— Спи, — строго сказал ее он и вышел на улицу вслед за Сычем.

На небе звезды, тепло, тихо, сверчки звенят в ночи. А Фриц Ламме тем временем тащит полумертвую от страха женщину к колодцу. Ее нижняя рубаха белеет в ночи. Она даже не кричит, хотя теперь может, Сыч рот ей не затыкает, она причитает, молится негромко и плачет, всхлипывает.

А Сыч ее до колодца доволок и животом положил на край, чтобы голова ее вниз, в черноту бездонную свисала и говорит:

— Ну, хватит уже причитать, хватит.

— Господи, да что же вам нужно? — из колодца голос госпожи Ланге словно издалека прилетал.

Волков подошел, поставил лампу на колодец. И говорит, к ней в колодец заглядывая:

— Нужно, что вы нам ответили на пару вопросов.

— Я скажу вам все, отпустите только, живот больно, — всхлипывает Бригитт.

Волков делает знак, Сыч вытаскивает ее из колодца.

— С кем вы были тогда, когда я застал вас в бальной зале? — сразу спросил кавалер, это был первый вопрос, который его интересовал.

— Я… Я была с младшим из Маленом, Гюнтером Дирком фон Гебенбургом, — лепетала женщина.

— А жена моя? — холодно спрашивал он. — С кем была?

Тут госпожа Ланге стала рыдать:

— Господи, Господи, святые угодники и заступники, — она вытирала слезы и, кажется, не собиралась говорить.

— Сыч, — коротко сказал кавалер.

Фриц Ламме все понял, он опять схватил ее и снова перегнул через стенку колодца, только теперь он опустил ее еще ниже, так что приходилось ему держать ее за бедра и рубаху. Волков заволновался даже, не уронит ли дурень ее туда. Но, кажется, тот держал он ее крепко. Бригитт кричал в голос, да разве из колодца докричишься до кого? Нет, только Волков и Сыч слышали ее крик.

— Ну, — спрашивал женщину Фриц Ламме. — Скажешь, кто еще был с вами, кто был с госпожой Эшбахт?

— Скажу, скажу, вытащите меня, Христа ради! — молила Бригитт.

Сыч выволок ее, пока вытаскивал, чуть не стянул с нее ее рубаху.

Хоть и темно было, лампа и звезды немного света давали, но кавалеру понравилось то, что он увидел. Красивое плечо, красивая небольшая грудь. А Бригитт как ее из колодца вытащили, вместо того, чтобы сказать то, что от нее хотели узнать, стала вдруг причитать:

— Господи, не могу я сказать. Она ко мне добра всегда была. С юных лет мы вместе. Она и подруга, и госпожа моя.

— Ах, вот как ты запела, шкура рыжая! — Сыч схватил ее за волосы на затылке рывком, так, что она вскрикнула, поставил на колени, сам присел рядом и зашипел ей в ухо страшным голосом. — Играться со мной надумала? Так знай, господин здесь только один. И это рыцарь Фолькоф, и если он велит тебя повесить, так я повешу. Будь ты хоть трижды подруга дочери графа. Но перед тем, как повесть тебя, я тебя истязать буду, шкуру твою веснушчатую спущу на сапоги себе, хочу чтобы веснушки со спины твоей на голенищах моих было видно. А уж потом повешу тебя ошкуренную.

Он по-прежнему крепко держал ее за волосы. Женщина косилась на него с ужасом, Волков видел, как ей страшно, и даже появлялось у кавалера желание отвести руку Сыча от ее волос и успокоить ее.

Но он не лез в работу Сыча, чего-чего, а нагнать страху и получать нужное лучше Сыча вряд ли кто смог бы. Разве что другой какой-нибудь… Палач.

— Говори, шкуренка, с кем была госпожа в замке? — шипел Фриц Ламме, встряхивая Бригитт не милосердно. — Говори, ты кого защищаешь, госпожу свою? Так про нее мы уже знаем, а может, ты хахаля ее защищаешь? Так зачем? Скажи кто он, и все закончится.

— Вы не упрямьтесь, — Волков присел рядом с ней, посветил ей фонарем на лицо, — я знаю, это благородно, защищать свою госпожу и подругу, только вот подруга ваша не благородна. И то, что вы сейчас секрет ее раскроете, то она от нас об этом не узнает, обещаю вам.

Но женщина только подвывала в ответ. Молчала, ни слова не говорила.

— Запираешься, — обозлился Сыч и снова потянул ее за волосы к колодцу, а у колодца остановился и, выхватив из-за пояса нож и приставив его к щеке женщины, сказал: — Экселенц, дозвольте мне кожу ее взять. Больно мне нравятся ее веснушки.

— Режь, — сразу согласился Волков, понимая, что Сыч пугает женщину.

— Только в колодец ее не бросай, не нужна мне падаль в колодце, потом новый копать придется.

— Я ее за амбарами закопаю, под навозной кучей, — обещал Фриц Ламме. — Освежую, а к утру закопаю. Скажем, что вышла до ветра, да видно, волк ее уволок.

— Хорошо, — и, вроде как, собрался уходить.

— Вы мне только фонарь оставьте, — окликнул его Сыч. В темноте кромсать ее несподручно будет.

Тут уже женщина не выражала, закричала от страха в голос, так громко, что Сычу пришлось рот ей опять затыкать.

— Тихо, тихо ты, шалава рыжая, — шипел он. — Людей перебудишь.

Но она мычала и мычала из-под его руки.

— Что? Хочешь сказать что-то? — спросил Фриц Ламме.

Она кивала головой.

— Ну, — он убрал лапищу свою с женского лица, — говори.

— Так с кем была жена моя в ту ночь?

Она тяжело дышала.

— Ну, так вы скажите?

— Это… Был…

— Ну?

— Это был фон… Шауберг.

— Шут графа? — Волков улыбнулся.

— Не говорите ему про это, не то он позовет вас на дуэль, — сказала женщина.

— Да, я уже слышал, что он обидчив.

— Так вы что, знали про него? — удивилась она.

— Конечно, Сыч за пол талера разговорил лакея и прачку, они все рассказали ему.

— Так зачем же вы меня о том спрашивали? — удивлялась она.

— А затем, госпожа Ланге, чтобы вы поняли, что дому Маленов вы больше не служите, — он встал и навис над нею, а она так и осталась стоять на коленях, он смотрел на нее сверху вниз и продолжал, — а служите вы теперь только мне. А если вы вздумаете играть со мной, так я скажу своей жене, что о ее любовнике мне сообщили именно вы. И, зная ее мерзкий нрав, уж не думаю, что вам это сойдет с рук. Вам ясно?

— Да, — ответила она.

— Надо говорить «да, господин», — толкнул ее в спину Сыч.

— Да, господин, — послушно повторила она.

— Целуй руку господина, — опять толкнул ее в спину Фриц Ламме.

Бригитт Ланге без всякого раздумья, сама взяла руку Волкова и поцеловала ее.

— Вот и хорошо, — сказал он и, склонившись к ней, прошептал. — Теперь вы моя и душой, и телом.

И поцеловал ее в губы. Совсем легко, едва прикоснувшись к ним.

— Ступайте спать, — произнес он. — Сыч, а ты впредь обращайся к госпоже Ланге вежливо. На «вы».

— Конечно, экселенц.

Женщина быстро встала пошла от колодца к дому. Когда ее белая рубаха исчезла за дверью. Сыч говорил кавалеру, чуть не с упреком:

— А монах говорил, что ее нужно еще и взять. Чего вы ее так отпустили? Почему не взяли ее?

— Позже, — ответил Волков, не хотел он говорить Сычу, что стало ему эту бабенку жалко.

— Вот и зря, — произнес Фриц Ламме, — вот взяли бы ее, так она спать счастливой пошла бы.

— Никуда она теперь не денется, — сказал кавалер.

— Это точно, — согласился Сыч.

Глава 33

А землишка его скудная оживала прямо на глазах. Он еще не завтракал, еще коровы мычали не доенные, а к нему уже пришел купец. Пришел говорить об овсе. Спрашивал, не отдаст ли ему Волков овес уродившийся. Хитрый, мерзавец, думал, что с Волковым ему будет легче договориться, чем с Еганом. Думал, купчишка, что господин вояка, дурак, ему серебра посулить, так он сразу все отдаст, цену не спросив. Да не на того напал. «Полтора крейцера за пуд?»

Волков все цены знал. Все и на все. В Малене в трактирах останавливался, всегда у трактирщиков цену овса, что лошадям его засыпают, спрашивал. Трактирщики говорили, что по четыре крейцера за пуд платят. Врали. Но даже если и врали, то все равно в городе овес был по три монеты. А этот хитрый, полторы предлагал: «Ступай, ищи другого дурака».

Сам с купцом говорил, дожидаясь завтрака, а сам на госпожу Ланге поглядывал. Как она? А она и виду не подавала, что с нею вчера что-то случилось. Мила и спокойна как обычно, с женой его разговаривает. Кавалер решил, что нужно ее от жены отрывать помаленьку. И тогда он ей говорит:

— Госпожа Ланге, после завтрака съездили бы вы к госпоже Брюнхвальд, выбирали бы у нее сыров.

Бригитт и ответить не успела.

Лицо его жены вытянулось от такого, глазенки она свои вылупила на него, видно, что злоба ее охватила, и она заговорила быстро:

— Не холопка она вам, холопов в доме хватает, чего госпожу Ланге тревожите просьбами своими глупыми?

А госпожа Ланге положила свою руку на руку его жены и сказала примирительно:

— Элеонора, для меня в том труда нет. С удовольствием съезжу, посмотрю сыры.

— Пусть холопы съездят, — не сдавалась Элеонора Августа.

— Холопы в сырах не сильно разбираются, — сказал Волков, доставая и протягивая Бригитт талер. — Выберете у нее сыров самых старых.

— Съезжу, конечно, — сказала та, забирая деньги. — Выберу.

— Не дозволю я! — воскликнула госпожа Эшбахт.

— А вашего дозволения мне и не нужно, я тут хозяин, — насмешливо сказал Волков. И крикнул: — Увалень, вели запрягать карету госпожи Эшбахт, после завтрака на ней с госпожой Ланге поедете за сыром для меня.

— Да, господин, — сказал Гроссшвулле, привычно сидевший на лавке у стены.

Элеонора Августа поджала губы, ее лицо покрылось пятнами от негодования. Но ничего она не сказала.

— Заодно, госпожа Ланге, справьтесь о здравии ротмистра, — продолжал Волков с улыбкой, специально не замечая негодования жены. — Хочу знать, идет ли он на поправку?

— Конечно, господин Эшбахт, — отвечала Бригитт.

— С ней я поеду, — вдруг сказала жена его.

Такого он не ожидал, и не предвидел такого. И пришлось ему думать быстро, и ничего лучшего не придумал как это:

— Сидите дома, — сказал он ей едко, — волнуюсь я, когда не дома вы.

— Нет, я поеду! — воскликнула она.

— Увалень, поедете с госпожой Ланге вдвоем, — твердо сказал Волков.

— Да, господин, — привычно отвечал Увалень.

Госпожа Эшбахт сидела напротив и смотрела на него. И по ее лицу покатились слезы. И, кажется, всем стало ее жалко, и госпоже Ланге, и даже Увальню, а вот Волкову ее совсем жалко не было.

А тут как раз Мария и Тереза стали подавать на стол, а Тереза позвала племянников со двора завтракать. И всем стало не до слез госпожи Эшбахт.

После завтрака новый проситель ждал. Тоже купчишка. Пришел просить разрешения поставить в Эшбахте трактир. Предложил десятину с прибылей. Трактир? Трактир дело хорошее. А что, народа теперь тут много, солдат по окрестностям живет много, дома ставятся, люди женятся, да и девки гулящие появились после рейда на ярмарку. Купчишки, подрядчики, строители из города, всех стало много. Кому-то кров надобен, кому-то стол, а кому и выпивка с девицами. В общем, трактир дело хорошее. Только вот не мог понять кавалер, отчего купчишка не боится, что его трактир не спалят горцы, когда наведаются сюда с ответным визитом.

Неужто он думает, что кавалер такого не допустит? Ладно, Бог с ними, с горцами. Придут они или нет, еще не ясно.

— Ставь, за полторы десятины с прибыли, — сказал Волков купцу. — Место с управляющим согласуй только. Только не думай, что дурачить меня сможешь, я как-то имел дело с одним трактирщиком и знаю, сколько трактир приносить может.

Не успел купчишка уйти, как новый человек к нему. Век бы человека этого не видеть. Гонец от графа. Письмо привез. Волков даже открывать его не хотел. Открыл и скривился. Как знал. Граф немедля требовал его к себе. И, судя по тону письма, не очень он был ласков. Туда, обратно, день пути в седле. Нога к вечеру будет болеть, а делать нечего. Одна радость: «Может Брунхильду удастся повидать».

— Максимилиан, седлайте коней, — невесело сказал он.

* * *

У графа аж ручки тряслись, когда он говорил с Волковым. Так он волновался, а что еще хуже, так это старый граф и молодого позвал.

Правда, Теодор Иоганн Девятый граф фон Мален поначалу молчал больше.

— Друг мой, говорили мне вы, что деяние ваше было ответом на грубость, что горцев вы карали за бесчестье.

— Так и было, граф, так и было, — отвечал Волков.

— Отчего же вы грабили других людей? — воскликнул граф. — Вы грабили еще и подданных нашего герцога, например, купцов из Хоккенхайма! Из Вильбурга! Из Брокенау! Вам все равно кого грабить! Вы разбойник! Вы просто раубриттер!

Кавалер поморщился:

— Господин граф, да как же мне их разбирать было? Солдаты люди не шибко грамотные, хватали что придется.

— И нахватали немало, немало! — горячился фон Мален. — Мне пишет голова городского совета Милликона, что вы награбили на тридцать тысяч талеров.

Волков опять морщится, как от кислого:

— Врет вдесятеро. Я бы и увезти столько не смог бы. Тридцать тысяч, — он смеется. — Надо же, какие лжецы! Взяли только деньги у менял, да меха, да немного хороших тканей. Мед, вино, масло, да пару лошадей. Ну шубы еще забирали. Откуда там тридцать тысяч.

— Вот именно! Вот именно! — воскликнул граф в негодовании. — Отнимали шубы у достойных людей кантона! Многих били беспощадно. Одного ранили!

— Били тех, кто в избиении моего ротмистра участвовал, а так же тех, кто в жадности упорствовал. А ранили одного, так тот на человека моего с железом кинулся. И получил по заслугам.

— А бабы! — продолжал граф. Он даже усидеть не смог, вскочил, и подбежал к Волкову, которому стула не продолжили сразу. — Вы же забрали два десятка баб!

— Господин граф, да как же мужчинам без баб? Невозможно это, — отвечал тот. — Вы ж сами понимаете.

— Понимаю, понимаю, — с жаром говорил фон Мален. — Но брали бы баб там. Зачем же вы их с собой забрали. Теперь семьи этих баб ярятся, возмездия требуют. Требуют покарать вас, на войско деньги готовы давать.

— Чего ж они ярятся, дураки, — усмехался кавалер, — замужних баб солдаты не брали, а их девок мои люди уже замуж берут.

— Верните их, верните немедля, — требовал граф, даже кулак сжимал.

— Обязательно верну, — сказал Волков зная, что никого не вернет, — верну всех, что не повенчаны.

— И деньги верните, — настаивал граф, — меха, шубы верните. А я напишу купцам и в консулат кантона напишу, что вы раскаиваетесь, и готовы все вернуть.

— Хорошо, — опять соглашался кавалер, — все, что солдаты не поделили, верну.

— Так заберите у солдат то, что они уже поделили.

— Так то по купцам и девкам уже разошлось, этого не собрать, господин граф, то что к солдатам попало, то сгинуло.

— Хорошо, соберите и верните все, что сможете, особенно баб, — граф фон Мален вдруг остановился. — Что-то в затылке у меня заломило, опять шум в ушах. Не к чему мне все эти волнения.

— Присядьте, отец, — молодой граф встал, взял отца под руку и провел его к стулу. И заговорил, обращаясь к Волкову. — Досаду большую, вы брат мой, — он сказал «брат» и кавалер это отметил про себя, — доставили и нам, и герцогу. Понимаем мы, что вы человек войны, и привыкли делать так, как диктует вам ваша честь, но теперь вы господин, о людях ваших, что проживают в Эшбахте, думать должны, горцев злить, все равно что собак свирепых дразнить. А еще и о сеньоре своем думать должны. И о семье своей.

Все бы ничего, да говорил он это с привычным для него высокомерием, такого высокомерия в его отце и близко не было.

Теодор Иоганн Девятый граф фон Мален не говорил все это, а выговаривал, словно мальчишке, словно подчиненному. А подчиненным Волков ему не был. Он был вассалом самого курфюрста, а не графов Маленов. Да и по возрасту этот молодой граф Волкову и в сыновья мог годиться. Сколько ему было? На вид двадцать два, двадцать четыре. Он был младше своей сестры Элеоноры Августы. Но с ним, с Волковым, молодой граф говорил свысока, и даже то, что он обращался к кавалеру словом «брат», от его спесивого высокомерия, совсем не спасало.

— Ступайте, брат мой, — все с той же спесью сказал ему молодой граф, Так сказал, словно слугу отправил прочь.

— Прощайте, граф, — сказал Волков и поклонился старому графу.

— Вы рано прощаетесь, — сказал граф молодой, — вам отведены ваши покои. Оставайтесь.

— Извините, граф, но у меня есть дела.

— Вы уже наделали дел, — заявил Теодор Иоганн, — будет с вас. Отцу нужен отдых, а вы к ужину будьте, может отец разговор захочет продолжить.

Как Волков не злился от такого выговора, но злиться ему приходилось про себя. Он только поклонился и вышел из залы. Да еще Максимилиану сказал с раздражением:

— Коней все еще не расседлали вы?

— Нет, кавалер. Думал сразу домой поедем.

— Так расседлайте, остаемся здесь ночевать.

Он пошел к себе в покои, те покои, в которых всегда останавливался тут. Стянул с себя сапоги. Отвязал меч. Завалился на кровать, не раздеваясь, и не укрываясь. Лежал, думал о разговоре с фон Маленами. Злился на молодого графа и думал, что со старым графом, даст Бог ему здоровья, ему дела иметь сподручнее. И, кажется, задремал.

Он проснулся от настойчивого, но негромкого стука в дверь.

Странно то было. Время ужина еще не наступило. Он встал, меч по привычке взял и, не обуваясь, прошел к двери и отпер засов.

О чем мечтал он, когда ехал сюда, и о чем позабыл, когда с графом поговорил. Пред ним стояла она, да не стояла, а сразу вошла, заперла дверь и кинулась ему на шею. Сильная, горячая, запах от нее дурманящий. В губы его целует сразу. Брунхильда! Графиня!

Отстранилась от него, наконец, смотрит, улыбается — а сама красива, что глаз не оторвать.

— Что же вы меня бросили? — говорит она с укором. — Забыли меня уже, с молодой женой? — и по щеке его рукой гладит.

— Да разве тебя забудешь? — говорит он совсем не весело.

Она стала смеяться.

— Что смешного? — спрашивает он и хмурится.

— Вижу, что грустите по мне, по голосу вашему слышу. — Говорит графиня и идет от двери к кровати. — Вот и радостно мне.

Она подошла, и повалилась на его кровать, как раньше это делала.

А он так и остался стоять и просто глядеть на нее.

— Что смотрите на меня? — спросила Брунхильда и согнула ногу в колене, юбки задрались так, что подвязку под коленом видно ему стало.

Вид красивой ее ноги в черном шелковом чулке порадовал бы его раньше, но теперь… Теперь она дама замужняя. Ему видеть ее ноги не пристало. Но, видно, ее это замужество волновало мало.

— Ну, — говорит она с удивлением, — что ждете? Ко мне идите.

— Ни к чему это, — спокойно отвечает он.

— Что? — она садится на кровати. Удивлена безмерно. И даже кажется обиженной. — Не желаете меня?

— Желаю, только я желаю девицу Брунхильду, а ты теперь графиня фон Мален.

— Ах, позабыла я, — язвительно говорит красавица, — вы же рыцарь божий, человек благородный.

— Именно так.

— Конечно, — чуть раздражено сказала красавица, — легко вам быть благородным, не то, что мне, бабе распутной.

— А тебе что тяжелого?

— А ничего, легко все, живу, радуюсь, да только ненавидят меня все тут. Все, и сынок его, граф молодой самый первый ненавистник, да и все остальные родственнички тоже, что б они передохли. Сидят за столом, так они все смотрят, как я ем, как пью, ухмыляются. Шушукаются. Лакеи и те мне презрение свое выказывают, даже служанка моя и та подлая, зубоскалила, пришлось по морде ей надавать. Теперь присмирела. Если бы не граф, так уже убили бы меня.

— Терпи, — сказал кавалер, а сам глаз оторвать от длинной ноги красавицы не смел, особенно ему то место нравилось, где чулок кончался. — Не все дается легко, тем более поместья.

— А может, вы боитесь, что граф хватится меня? Так не волнуйтесь, он, конечно, меня на шаг от себя не отпускает, смешно сказать, даже в нужник за мной, иной раз ходит, стоит и ждет у дверей, как дите малое мамку, но сейчас он лежит в болезни, опять слег от избытка крови. Доктор ему опять руку резал, он так до ужина пролежит, точно не встанет. Идите ко мне, тосковала я по вам, — она протянула руку, поманила его, — ждала вас, молила Бога, чтобы вы приехали. И вы как раз во время приехали.

— Нет, не хочу в доме графа брать то, что принадлежит ему.

— Не от желания своего бабьего прошу, а по делу, — сказала она вдруг серьезно.

— Что ж это за дело? — заинтересовался Волков.

— Дело такое: «Сказано во Вдовьем Цензе, что имение мне полагаться будет, если я принесу младенца мужского рода». — Заговорила графиня, и в голосе ее уже не было ни игривости, ни ласки особой, а было лишь дело и серьезность. Взгляд стал строг. — А муж мой слаб. В делах любовных от него проку не много. Он все больше слюнявит меня, и лапает. Елозит по мне, елозит, — она даже скривилась, — а как до дела, так семени от него мало совсем. С таким семенем мне беременной не стать. Плохое семя, да и случается оно у него редко.

Говорила она это все с неприязнью, на лице отвращение. Видно, что нелегко давалось ей замужество.

Волков не выдержал, подошел, сел рядом, взял за руку, поцеловал:

— Что, нелегко тебе быть графской женой?

— Ох, нелегко, — говорит она и целует его в ответ, — иногда он мне грудь сжимает, шею мне облизывает, а я глаза закрою, чтобы не видеть его, а уши то, чтобы не слышать сопение не прикрыть. И нос не заткнуть, чтобы запаха стариковского не нюхать. Так и лежу. Дышу через раз. Иногда думаю: «В петлю не лучше ли будет».

— Рехнулась что ли? — зло говорит Волков. — Терпи, стар он, видишь, хвор уже.

— Терплю, — говорит графиня. — Только беременеть мне нужно. Чтобы поместье после его смерти мне досталось, и…

— И?

— И как беременна стану, так его к себе не буду подпускать, причина будет. Беременность мне нужна очень. Раньше Господа просила, чтобы не забеременеть, а теперь буду молиться наоборот. Ну… Давайте… От вас чадо хочу. Больше ни от кого.

И пока говорила все это, встала красавица на колени, на край постели, юбки подобрала так, что все ноги ее в дорогих чулках и зад ее великолепный ему видны стали:

— Ну… Не сидите, господин мой, берите меня, у меня как раз самые дни для этого лучшие.

Все это было убедительно, весьма! Особенно роскошное тело красавицы. Но даже в этом случае он не стал бы брать жену человека, в доме которого был гостем. Не стал бы до того случая, пока фамилия Маленов не подсунула ему его непутевую жену.

Теперь быть с ними честными было бы глупо.

Он положил свою руку на ее роскошный зад. Лучше женского зада он не видал.

После, когда он лежал на кровати, она, задрав юбки, стояла и вытирала промеж ног у себя большим шелковым платком, и при том приговаривал тихо:

— Господи, Матерь Божья, заступница наша, благослови чрево мое. Святая Терезия, покровительница всех матерей, способствуй чреву моему, благости пошли ему, пошли мне чадо здоровое и мужеского пола.

Она вытерлась, оправила юбки, спрятала грязный платок в рукав платья. Все, готова, красива. Подошла к кровати, поцеловала его быстро и пошла.

— Да, чуть не забыла сказать вам, господин, — перед дверью вспомнила она, — граф меня с собой везде таскает, даже на советы, только лишь бы с ним была, сижу там рукоделием занимаюсь или Писание читаю, так вот, вчера решили они с молодым графом и с канцлером, что дождутся они гонца от герцога. Гонца они к нему посылали, и гонец тот должен не сегодня-завтра вернуться. И вот пока он не вернется, решено вас не отпускать. Так и решили, пусть говорят, тут побудет, пока ответ от герцога не придет, а там станет ясно, что с ним делать.

— Чего ж ты сразу этого не сказала? — Волков вскочил, схватился за сапоги. И добавил беззлобно: — Вот, дура!

— Дурой я раньше была, — с вызовом заявила красавица. — Теперь я графиня фон Мален.

Она открыла дверь, выглянула в коридор и потом, глянув на него, и помахав ему рукой на прощание, вышла из покоев.

А он спешно натягивал на себя сапоги. И ругал про себя эту красивую женщину.

Глава 34

Все боялся, пока седлали они коней с Максимилианом, что остановит их стража на выходе из замка. Нет, не глянули даже на них стражники.

Когда немного отъехали от замка, так Волков приостановился.

Подумал немного. До поместья, до дома, было не близко, засветло точно не доехать. Вечерело уже. До города намного ближе. А еще очень ему захотелось поговорить с епископом. Они поехали в Мален. Но до темноты в город не успели. Стража ворота заперла.

Пришлось спать в таверне у восточных ворот.

Утром, позавтракав, направился к епископу, и тот принял его сразу после утренней службы, которую служил сам.

— Рад, рад, сын мой, видеть вас. Все мои прихожане только и говорят о деянии вашем, — говорил отец Теодор, старый Епископ города Малена, протягивая рыцарю руку для поцелуя. — Всю неделю только и разговоров, что о вас.

Волков поклонился и поцеловал руку старика.

— Садитесь, — предложил епископ, — вы завтракали?

— Да, — сказал кавалер серьезно, усаживаясь в кресло напротив епископа.

— Вижу, что вы встревожены, — участливо сказал тот.

— А разве мне не нужно быть таким? — не без претензии заметил Волков.

— Говорите, что вас тревожит, сын мой?

— Я только что от графа. И он был в бешенстве. Велел мне не покидать его замок, а сам ждал вестей от герцога. Я ослушался и уехал.

— Ничего другого и быть не могло, — заметил епископ. — Вы же знали, что так будет.

— Догадывался, но не знал, что начнется так сразу.

— Вы правильно сделал, что уехали. И правильно сделали, что приехали ко мне, — говорил старик, не без труда поднимаясь из кресла. — Я написал о вашем славном деянии Его Высокопреосвященству. Думаю, он тоже, как и я, будет доволен вами. А значит, Святая Матерь Церковь с вами, и даже если вас схватят и отправят в Вильбург к герцогу и тот упрячет вас в тюрьму, мы будем ходатайствовать за вас. Церковь не оставит вас.

Это, конечно, успокаивало кавалера, но не так, чтобы очень.

Хорошо иметь таких заступников, но один из них в далеком Ланне, а второй, честно говоря, стар. И никто не поручится, что уже завтра Бог не призовет его.

— Но это не значит, что вы в безопасности, — продолжал святой отец, не спеша прохаживаясь за креслом Волкова. — Малены не были бы ни герцогами, ни курфюрстами, если бы они были просты, добры и незлобивы. Они всегда шли к своей цели, используя все возможности. И браки и войны и подкуп и кинжал и яд.

— И что это значит? — Волков даже повернулся к старику, который был у него за спиной.

— Это значит, что вы должны быть настороже, все время настороже. Часто Малены вершат суд не по закону. И добиваются своей цели не в рыцарском противостоянии. И скажу вам больше, сейчас в глазах всех людей графства, вы герой. И горожане помнят приход горцев, и земельные сеньоры. Сеньоры вспоминают их набеги с ужасом, горожане вспоминают с ужасом осады… Вы знаете, что кантоны дважды за десять лет осаждали Мален?

— Я слышал об этом.

— И один раз они ворвались в город: резали и грабили. И герцог ни первый раз, ни второй, не приходил горожанам на помощь. И тут вы. Приходите и даете горцам такую звонкую пощечину. Для всех вокруг вы герой. Но Малены не любят, когда кто-то мешает их планам. Пусть он даже трижды герой, — епископ помолчал и сказал спокойно. — Вас могут отравить. Будьте внимательны, принимая пищу в доме графа.

— У меня теперь и в моем доме, с вашего благословения, живет одна госпожа из рода Маленов, — едко заметил Волков.

— Поэтому я и предупреждаю вас, — как ни в чем не бывало, продолжал старик. — Будьте внимательны даже в своем доме.

— Я благодарен вам за вашу заботу, — продолжал язвить кавалер. — Жаль, что перед свадьбой вы мне этого не сказали.

И опять епископ не услышал его дурного тона:

— От яда я вас спасти не могу, тут вам самому придется стараться. А вот с другим я вам помогу. Кое-что вам даст мой хороший знакомый, его зовут Стефано Гандольфини и живет он на улице Пекарей. Езжайте к нему, возьмите у него все, что вам будет по нраву. У него для меня открыт кредит, так что все для вас будет бесплатно.

— И чем же он торгует, позвольте узнать? — спросил Волков.

— Тем, что вам может пригодиться — тайной броней.

* * *

Небольшой, двухэтажный, крепкий домишко с небольшими окнами, дверь прямо на улице. Никакого двора нет, коней пришлось оставить на улице, и Максимилиана с ними.

Хозяин был невысок, подвижен и темноволос, радушен и разговорчив. А когда узнал, что Волков пришел от епископа, так и вовсе стал сама любезность.

Он говорил с заметным, южным и знакомым акцентом.

— Лобмарди? — сразу спросил кавалер, переходя на знакомый ему ламбрийский язык.

— О! Сеньор кавалер знает мой язык? Были там? — отвечал торговец на ламбрийском.

— Приходилось, — отвечал с удовольствием Волков, давно он не говорил на этом красивом языке.

— Ах, как приятно услышать язык моей родины. Что привело вас сеньор? — радовался Стефано Гандольфини и многозначительно подмигивал. — Раз вас послал епископ, значит, вам нужна хорошая одежда.

— Одежда? — удивился кавалер. — Епископ говорил о какой-то защите.

— Именно, сеньор, именно. Пройдемте, я покажу вам, что у меня есть. Как хорошо, что у меня есть ваш размер.

Он провел Волкова на второй этаж в мастерскую. Это была удивительная мастерская, на первый взгляд это было место оружейника, тут была и небольшая наковальня, и небольшой горн, и инструменты по металлу. Но тут же было все, что присуще мастерской портного. И материи и кожи и иглы и ножницы.

На объемном манекене висел неплохой колет из крепкого синего сукна.

— Думаю, что вам будет как раз, — приглядывался к Волкову ламбриец снимая колет с манекена. — Давайте примерим.

— Это для меня? — удивлялся кавалер.

— Да, снимайте вашу одежду.

Сначала он не понял, отчего этот колет был так, на удивление, тяжел.

А Стефано Гандольфини тем временем застегивал на Волкове одежду, немного возясь с еще новыми, красивыми, серебряными пуговицами. Волков стал понимать, что колет не прост сразу, но только когда под его подбородком ламбриец застегнул последнюю пуговицу, он понял, насколько не проста эта одежда.

— Кольчуга, — произнес он.

— Именно, — улыбался Стефано, — и кольчуга, которую делал я! Она самая мелкая из всех, которые видел этот свет, и каждое кольцо закалено и запаяно. Нужно иметь очень крепкую руку и очень хороший кинжал, чтобы пробить ее.

Кружева закрывали часть руки и все горло до подбородка, а кольчуга прикрывал все тело, от подбородка до низа живота.

— Кружева можно отпороть и стирать, я взял не самую хорошую ткань, — продолжал мастер. — Парча или шелк долго не прослужат, а сукно служит долго. Ну как вам?

Он подвел Волкова к зеркалу. Да. Колет сидел на нем великолепно. Никак не ограничивая движение. Хоть в гимнастический зал в нем иди. И никто бы не подумал, что под сукном кольчуга.

— Великолепно, — сказал он на ламбрийском. — Сколько он стоит.

— Сорок талеров, — тут же ответил Стефано Гандольфини.

— Сорок талеров? — Волков даже развернулся к мастеру, чтобы видеть того. — За сорок талеров, здесь, в Малене, можно купить пять хороших кольчуг.

— Да, но не таких как моя, — нагло заявил ламбриец.

Впрочем, чего Волкову волноваться, епископ сказал, что все оплатит. И он сказал, разглядывая себя в зеркале:

— Я беру его.

— Отлично, — улыбался мастер, — как хорошо, что у меня он уже был готов, и вам не пришлось ждать. Но кроме этого колета я предложу вам еще кое-что. — Он открыл ларец и достал из него отличные перчатки черной замши: — Попробуйте.

Волков взял их. Перчатки были тоже тяжелы, значит и в них была вшита кольчуга. Он надел перчатки и стал разглядывать их.

— Вы правша? — спросил ламбриец.

— Правша.

— Значит, это для вас. Правая перчатка защитит только внешнюю часть руки, кольчуга только сверху, вы же будете сжимать меч, а вот левая… — он развернул руку, чтобы Волков видел свою ладонь, — левая защищает и ладонь. В случае надобности, вы можете схватить лезвие меча врага. Оно не причинит вам вреда, каким бы острым оно не было.

— Не причинит? — не верил кавалер.

— Клянусь, мою кольчугу можно пробить только колющим ударом. Ни режущий, ни даже рубящий удар ее не пробьет.

— Беру. Сколько?

— Двадцать восемь талеров, — улыбался Стефано.

Волков посмотрел на него осуждающе.

— Платит же епископ, — продолжал улыбаться тот.

Он был прав. Не предложи епископ помощь, наверное, кавалер не купил бы здесь ничего.

Но этот пройдоха Стефано, не был бы ламбрийцем, если бы не попытался всучить Волкову еще одну вещицу.

— Не может быть, чтобы у такого видного сеньора, не было бы прекрасной сеньориты, о которой не знала бы жена, — хитро улыбался мастер.

— О чем ты? — спросил Волков.

— А вот о чем, — сказал Стефано и достал из коробочки не длинную золотую цепочку. — Браслетка. Безделица, но именно такие часто склоняют сердце красавицы в вашу сторону.

Он протянул цепочку Волкову и тот взял украшение. Разглядел его.

Да, цепочка была красива, золото было хорошим, плетение было искусным, застежка изящной, а главное, такая вещь была редкостью в этих местах.

— В старые времена знаменитые кондотьеры дарили такие браслетки своим возлюбленным, на которых не могли жениться. Это знак вечных оков любви, что были между возлюбленными.

Волков подумал немного и решил, что эта вещица может ему полезна быть:

— Сколько?

— Шестьдесят талеров, — улыбался мошенник.

— Да ты рехнулся, кажется, — недружелюбно произнес кавалер.

— Сеньор, тут золота на два цехина. Это уже сорок талеров.

Волков прикинул вес не руке, наверное, там и было золота на два цехина. Но все равно это было очень дорого, да и не стоили два цехина сорок талеров:

— Два цехина стоят тридцать пять талеров, пусть даже тридцать шесть. Откуда твои шестьдесят?

— Платит же епископ, — не моргнув глазом отвечал Стефано Гондольфини и улыбнулся кавалеру.

Много ли человеку нужно? Да нет, сущая мелочь. Волков вышел к Максимилиану и передал ему тяжелую сумку. Он был доволен, настроение у него было хорошее. У него не было сомнений, что служить Господу и Церкви, дело хоть и опасное, но точно прибыльное. Только что он набрал бесплатно прекрасных, дорогих и нужных вещей, не заплатив за них ни крейцера.

Что не говори, а Господь щедро платит своим слугам. А значит, те, у кого есть сила в руках, храбрость в сердце, и вера в душе, не опустят меча своего и впредь. И если во славу Матери Церкви нужно и дальше ворошить осиное гнездо кантона Брегген, он будет его ворошить. Пока осы не разъярятся совсем.

— Не потеряй, тут вещи дорогие, — сказал Волков Максимилиану, садясь на коня.

— Не волнуйтесь, кавалер, — ответил юноша, отмечая про себя, что рыцарь божий, Защитник Веры, Иероним Фолькоф, по прозвищу Инквизитор, и волею Господа господин фон Эшбахта находится во нраве добром и веселом. И совсем не хмурится, как обычно.

Глава 35

Она стала плохо спать. Часто, почти каждую ночь, ей снились дурные сны. Тревожные, глупые, непонятные. Поначалу Агнес думала, что это все от того, что спит она каждый день в разных местах или ест часто нехорошую еду. Но все это было не так.

Просто она чувствовала, что с господином ее что-то происходит.

Что-то важное. От этого и снились ей эти сны тревожные. Во снах этих она видела его по-разному: то отцом строгим, то властным возлюбленным. И от непонимания, когда и кто он ей, просыпалась она в поту и с трепетом сердца.

А когда она не спала, то начинала думать о нем, хотя и гнала от себя мысли эти. Но до конца прогнать их не могла. И дела ее, что поначалу хорошо шли, с первых двух людей удалось ей взять семьдесят три талера, то дальше пошли заметно хуже. Либо у богатых на вид людей, оказывались кошельки почти пусты. Либо, что-то мешало ей до кошельков добраться. То слуга своего господина спасет, то трактирщик. А один раз так проворный кабацкий вор ее опередил, забрав кошелек у купчишки, которого она подпаивала. Хотела она того вора сыскать да покарать, так разве его сыщешь. Вот если бы стекло было. Она так же скучала по голубоватому стеклу хрустального шара, как пьяница скучает по вину. Но стекла у нее не было, к стеклу господин ее не допускал.

Опять господин, опять он. Ни ночью, ни днем от него ее покоя не было. Господин вел себя как злой папаша, что мешает дочери праздно жить. А должен был быть возлюбленным. Да, возлюбленным, а не папашей. Хотя, иногда она думала, что может быть и смазливый Максимилиан ей был бы кстати. Но о нем девушка думала совсем не так, как о господине. Нет, господин — это господин.

Она, валялась в каком-то захолустье, в плохих покоях какого-то дрянного трактира, на влажной перине. За окном шумел дождь, осень совсем близко. Длинные лужи уже на дорогах. Небо серое.

Трактир грязный. В покоях сыро. Агнес лежала и думала о том, как это, наверное, хорошо, лечь с господином в теплую постель, под сухие перины. В которых нет клопов! Прижаться к нему, непременно голым телом и нюхать его кожу.

У него кожа так пахнет… Странно. Даже и не разберешь, манит этот запах или отталкивает. Она ненавидела Брунхильду так, что каждый день желала ей смерти. И не только потому, что та была высока и красива. А потому, что господин ходил спать к ней, к этой долговязой беззубой дуре, что читать-то толком едва умела. А к ней, умной, никогда не приходил. Вот! Опять, опять она думала о нем. Агнес аж разозлилась. Чтобы снова о нем не думать, решила чем-нибудь заняться. Взялась пересчитывать деньги. Чего их считать, новых не прибавилось, только потратила за последние два дня. Всего насчитала сто семнадцать талеров. Читать? Но те книги, что лежали тут же на кровати, читать ей совсем не хотелось.

Сколько можно? Уже наизусть их знала. Новых книг у нее не было.

Позвала Уту, чтобы та принесла ей зеркало. Служанка тут же его ей принесла. Стала девушка смотреть, нет ли прыщей у нее. Она не знала точно, сколько ей лет, шестнадцать или пятнадцать, но всем говорила, что шестнадцать. И наверное от возраста стали на лице ее появляться прыщи. Новых прыщей не было. Но один торчал на подбородке. Всего один. Все равно захотелось поплакать. Плакать, и теплого вина с медом и пряностями. Вот то, что ей сейчас хотелось.

Она стала корчить в зеркало гримасы, натягивать кожу, чтобы красного прыща стало невидно. Кожа на лице ее растянулась, и прыщ и вправду исчез. Словно не было его никогда. Кожа белая и все. Даже если и так, ей что, теперь все время лицо держать, чтобы эту дрянь не видеть? Она вздохнула. Да, поплакать и немного вина.

Ута, дура дебелая, разве догадается принести ей горячего вина.

Нет, слуги у нее — дрянь. Совсем не думают о своей госпоже, хоть она их кормит и поит. Снова ей захотелось плакать. Взялась опять смотреть в зеркало. Поняла, что лицо у нее некрасивое. Вот если бы губы не были так тонки, а щеки были толще, то было бы лучше.

А еще скулы слишком остры. Она стала чуть надувать щеки. И рассматривать себя то с одной стороны, то с другой. Да, так ей было бы лучше. И стала выпячивать губы. Да и губы такие лучше.

Агнес подумала, что хорошо было бы так их и оставить. И… Так их и оставила. Она сама не могла понять, как так получилось, но лицо ее стало вдруг другим. Чуть более округлым и чуть более красивым. И это ей так понравилось, что грусть и хандру ее как рукой сняло. И главное, ей совсем не приходилось крепиться или пыжиться, чтобы лицо снова не стало прежним. Просто нужно было его «держать», помнить какими лицо ей по нраву: щеки и губы, они такими и будут. Вот и все. А «держать» его не так уж и сложно.

— Ута, — закричала девушка, стараясь и дальше «держать» новое лицо, — сюда иди!

Служанка пришла и сначала никак новые губы Агнес не замечала, только когда Агнес стала с ней говорить про вино горячее, только тут Ута стала с изумлением коситься на нее.

— Что? — спросила Агнес, не отрывая глаз от служаки.

Очень хотелось ей знать, как служанка отнесется к ее изменениям.

Мужчина, может, и не заметил бы их поначалу, но женщины все изменения друг в друге подмечают сразу.

— Припухли вы чего-то? — сказал служанка. — Уж не хворы ли? Или просто со сна отлежали лицо.

— Ступай за вином, дура, — сказала Агнес разочарованно вздохнула и стала снова смотреть на себя в зеркало.

Нет, ничего не понимала эта корова бестолковая. Агнес в новом виде стала заметно красивее, а вовсе не припухла. Она стала отпускать свой новый вид, возвращаясь к себе прежней и снова принимать новый вид. Это было не очень сложно, не сложнее, чем нахмуриться. Или, например, как сжимать и разжимать кулак. Не сложно, однако утомительно, если держать новый вид все время.

Но как это было ей интересно, просто словами этого не передать. А еще ей перестал нравиться лоб. Что за лоб такой дурацкий, высокий, хоть котят об него бей. Но и его, оказывается, можно было исправить. Чуть-чуть приподнять брови — и вот он уже не такой и высокий. Главное, чтобы морщины на лоб не ложились. Да, вот так хорошо. С таким лбом ей много лучше. Или еще чуточку поднять брови? Или нет? Или в первый раз было лучше? И ведь подсказать некому. Она даже не могла понять как ей лучше. Не могла сама разобраться, как ей больше идет. Жаль, что нет у нее хорошей служанки. Ну, не Уту безмозглую ей звать, в самом-то деле, чтобы та сказала с каким ей лбом лучше. Уж она насоветует.

Фу, устала, Агнес кинула на перину зеркало, а сама потянулась сладко.

Скука ушла. Девушка стала размышлять о том, можно ли ей так же будет нос менять, и подбородок тоже, и все остальное. И когда Ута принесла ей теплое вино с корицей и медом, Агнес уже ни о чем не думала, она спала.

Ута поставила стакан на стул рядом с кроватью и на цыпочках вышла. Очень она любила, когда госпожа спала, тогда у нее было время и поесть, и подремать. Но в этот раз подремать ей не пришлось, едва на кухне поесть успела, поднялась в покои, а госпожа уже зовет.

— Да, госпожа, — сказал Ута, привычно приседая в книксене.

— Вели Игнатию карету запрягать, и пусть горбатая еды соберет, — сказала Агнес, не поворачивая к ней головы. — Надоело. Домой едем.

— В Ланн? — уточнила служанка.

— А у меня, по-твоему, есть еще где дома? — без всякой злости спросила Агнес и снова взяла зеркало.

— Нет, госпожа, простите, — Ута снова сделала книксен. — Я не подумала об том.

— «Об том», — повторила Агнес с презрением. — Иди платья мои собирай, дура. Да не забудь ничего, а то получишь по щекам.

Служанка ушла, а девушка снова стала смотреть в зеркало.

Сомнений у нее не было, лоб лучше немного уменьшить. А вот что делать с носом. А с ним делать что-то нужно. Излишне он костляв.

Но с носом так сразу, как со щеками и губами, не выходило. Тут все было иначе.

Занявшись этим, она совсем про время забыла, от зеркала не отрывалась. Опомнилась она только, когда пришла служанка и сказала, что все готово.

Агнес отложила зеркало, и произнесла все еще «держа» на лице новый нос:

— Так одевай меня.

Глава 36

Как хорошо приехать домой. Во дворе стоят запылившиеся пушки, что господин приволок откуда-то. Давно стоят, кажется, и не нужны ему больше… Кучер Игнатий уже распрягал лошадей. Пошла в дом, а в нем сыро. Расплатилась со сторожем, что дом хранил, пока ее не было. Села за стол, стала смотреть, как горбатая кухарка Зельда разводит огонь в очаге. Она устала. Ута принесла перины, подушки и простыни к огню сушить. Зельда огонь развела, сразу ушла к мяснику, булочнику, молочнику и бакалейщику. Об ужине уже думает. А Агнес сама разделась, и сама подтянула кресло к огню.

Хорошо дома. Вытащила кошелек. Снова стала считать деньги.

Дорога ест деньги. Было сто семнадцать, пока ехали, четыре дня, потратили два талера. Сто пятнадцать. Еще золотой гульден, что дал господин. Если ничего не покупать, этих деньжищ, с учетом платы за дом, и на полгода ей хватит. Игнатию и горбунье на жалование, Уте и без денег при ней хорошо. Еды себе, слугам и лошадям. Но разве может молодая девушка ничего себе не покупать, когда вокруг столько всего нужного. Когда столько книг интересных, платьев красивых, туфель и шарфов, нижних рубах и головных уборов. Но пока Агнес решила экономить, ничего лишнего, тем более, что она нашла себе очень интересное занятие.

Да, она всю дорогу забавлялась тем, что на глазах изумленных своих служанок, что ехали в карете напротив нее, то и дело меняла свое лицо. Сначала только губы и рот, потом щеки и лоб, а потом и нос с подбородком. Горбунья молчала и таращилась поначалу, а потом и нехотя восхищаться начинала, глядя на госпожу. А Ута, так галдела с испугом, и шептать что-то начинала, никак молитву. Дура скудоумная. Агнес она только веселила своим испугом. Девушка смеялась, глядя на нее, и потом смотрела в зеркало. Да, кажется, ей удавалось себя менять. Не так, конечно, чтобы совсем себя не узнавать, но и не так, чтобы не замечать перемен во внешности.

Служанки никак не могли понять, как ей это удается. А Ута один раз даже прошептала, так что и Агнес, и горбунья услыхали:

— Колдовство.

Да, толстомясая, колдовство. Агнес опять смотрела на себя в зеркало, на себя новую, на себя необычную, потом на испуганную служанку и смеялась от души. Этот страх служанки лишний раз говорил ей, что она не такая как они все. Что она сильная, и сила ее растет.

Она училась все дольше и дольше «держать» на лице новый вид, и вид этот менять все сильнее и сильнее. За четыре дня, что они ехали, Агнес по щелчку пальцев могла сотворить себе новое лицо.

И лицо это было совсем не похоже на ее лицо настоящее. Ах, как ее это радовало. И сейчас думая об этом, она вдруг поняла, что ей еще не все ясно. Ей захотелось знать, а сможет ли она не только лицо менять, а руки? А ноги? А грудь? А зад? Девушка встала, взяла кошелек со стола, и пошла к двери. В дверях столкнулась с горбуньей, Зельда тащила домой большую корзину со съестным.

— Куда вы, госпожа? — спросила она.

— В доме зеркала нет, хочу большое зеркало, — задумчиво говорила Агнес. — Чтобы всю себя видеть можно было. Пойду в Крысиный переулок, там иноземец большие зеркала продает. Погляжу.

— Большие зеркала денег стоят, — причитала Зельда, ставя корзину на стол. — Да и дождь собирается, может, вы завтра пойдете.

Агнес ее слушать не стала.

— Так хоть Уту с собой возьмите.

Агнес не слышала, уже выходила со двора, под удивленным взглядом конюха.

* * *

Думала она деньги экономить, да где же это видано, чтобы девица молодая и способная умела деньги экономить. Торговец зеркалами, тут же ей большое зеркало продал. Запросил с нее двенадцать талеров, она сразу заплатила. Зеркала денег больших всегда стоили. Можно, конечно, было бы и не платить, торговца одурачить. Но решила Агнес еще раньше, в Ланне, больше дар свой не пробовать. А торговаться девушка не любила. Вот и выложила двенадцать монет. Хоть и жалко было. Поставила зеркало в своих покоях, прямо перед кроватью. С ним пару дней забавлялась, меняя себе лицо то так, то эдак. Выходила к столу каждый раз с новым лицом. Пугала Уту, удивляла Зельду и Игнатия. Тем себя и веселила.

Но стала ей эта забава надоедать. Нет, не надоедать, а обычным делом стала. Уже даже и Ута ее новых лиц пугаться перестала. И тогда она подумала, что есть у нее дельце интересное. А имя у того дельца было Уддо Люббель, он же Игнаас Ван Боттерен из Бреды, книготорговец, что проживал в Ланне на улице Ткачей. Кажется, человек этот был плохой, если, конечно, все, что о нем говорили, было правдой. Но он мог найти то, что было ей нужно. И поэтому как-то в хороший и не жаркий день она, взяв с собой служанку, пошла поглядеть, что это за Уддо Люббель. Пошла познакомиться.

На карете туда лучше и не соваться. Карету пришлось оставить.

Улицу Ткачей в Ланне, что тянется вдоль северной городской стены, и которую в двух местах пересекает вонючий ручей, без необходимости вряд ли кто из добрых людей посещать захочет.

Улица узка, а повозок, конных, и тачек ручных, много. Сутолока, крики, работники. Конные бочки с водой. Вонь мочи, плохого войлока и вонючей шерсти. Грязь под ногами даже летом в сушь. И ругань, не прекращающаяся до ночи. Богатство Ланна, пышность и блеск, именно на таких улицах оно и делается.

Кто видел Агнес и Уту тут, тот удивлялся. Богатой госпоже со служанкой нечего тут было делать. Агнес шла подобрав юбки и преступая через зловонные лужи, морщила носик, зло смотрела в глаза всяким дуракам на телегах, что мешали ей идти. Дураки, как взгляд этой хрупкой девушки ловили, так старались убраться прочь, если конечно могли. Так как взгляд ее ничего доброго не сулил.

Наконец, они пришли туда, куда нужно. Агнес и спрашивать не пришлось ни у кого. Одного взгляда ей хватило, чтобы понять, что дом тот, которой она ищет, перед ней.

Везде суета. Окна, двери нараспашку: люди, люди, люди, корзины с шерстью, рулоны материи, лошади и мулы. А тут никого, ставни закрыты, двери заперты, дом кособокий, одной стороной на улице Ткачей, другой стороной в темном и вонючем переулке, куда тухлятину со всей улицы сносят. Удобное местечко для подозрительного книготорговца, что торгует подозрительными книгами. Агнес не сразу пошла к двери, постояла немного.

Огляделась. Да, именно тут должен жить такой, как Игнаас ван Боттерен из Бреды. Лучшего места детоубийце вряд ли найти. Она уже думала шагнуть к двери и постучать, как дверь сама отворилась. Кажется, он с улицы следил за ней. На пороге, днем, но с лампой, стоял высокий и худой человек лет пятидесяти. Был он в поношенной, засаленной шубе, и в хороших, подбитых мехом, башмаках. А еще был плешив ото лба. И глаза у него были глубоко посажены, а нос хрящеват и длинен. Серая щетина покрывала низ его лица. Холодные глаза, выпяченная в презрении губа, и весь остальной вид его говорил о том, что он человек не добрый. Уж точно никто бы, увидав его глаза, не назвал бы такого добряком. А многие даже напугались бы, увидав этого человека в сумерках, не иначе за пазухой у него нож имеется.

А когда он заговорил, так и еще ухудшил впечатление о себе:

— Что вам угодно, молодая госпожа, — говорил он с едва скрываемым раздражением и сильно шепелявил при этом. И вид, и голос его, так и кричали, что ему эти гости совсем не в радость, и с удовольствием он погонит таких гостей палками отсюда.

Передних зубов у него было мало. И снизу, и сверху. А те, что еще были, цвет имели и желтый, и коричневый, и черный. Губы его были слюнявы. Вроде и говорил он вежливые слова, но в голосе его слышалась явная грубость.

— Я ищу книготорговца Уддо Люббеля, — сказала Агнес со всей добротой, что имела.

Человек сразу переменился, как будто ждал, чтобы сбросить маску вежливости, он вмиг стал невежлив, стал говорить ей «ты»:

— Ты нашла его, — он поглядел на нее, а потом на Уту. — Эта с тобой?

— Со мной, — спокойно отвечала Агнес.

— Не стой на улице, нечего тешить зевак, заходи и эту свою… заводи.

Ута, в другой раз бы и испугалась такого человека и его мрачного дома, но пожив с Агнес она была уже не так пуглива, и когда госпожа сделала ей знак идти первой, она, ничуть не смутившись, вошла в дом. Агнес шагнула через порог за ней, на всякий случай, нащупав свой великолепный кинжал в рукаве платья.

Дверь крепкая закрылась, звякнул замок, затем ударил засов. Ключ книготорговец спрятал в одежде и ухмыльнулся, думая, что его ухмылку в темноте Агнес не увидит. Теперь не выйти, не войти.

Было тут темно. Лампу Уддо Люббель прикрыл рукой:

— Сюда, за мной идите, к лестнице, тут я, — шепелявил он.

Неспроста лампу прикрывал. Прятал от глаз гостей что-то. Но девушке лампы не нужны, как и кошке, она все видела. Вокруг, вдоль стен, на столах, были горы хлама: тряпье, бочки, ведра, ломаная мебель и дрова. А у одной стены ничего такого, зато в стену вбиты два железных кольца. Агнес совсем не удивилась бы, если бы здесь, в этом мусоре, нашлись бы цепи и кандалы. А еще тут воняло отхожим местом, словно хозяин тут нужник устроил.

Хорошо, что он не задержал их тут, а повел наверх. А наверху было значительно уютнее и не так сыро. Печь еще теплой была. На ней кастрюля с каким-то варевом. Да и не воняло тут испражнениями.

Здесь книготорговец подошел к ней и стал так близко, как будто собирался ее обнюхать, осматривал ее с интересом, смотрел на ее волосы и говорил при этом с вызовом и грубостью:

— Ну? И кто ты?

На мгновение девушка растерялась, давно с ней так никто не разговаривал, а после ответила чуть сбивчиво:

— Я Вильма фон Резенротт.

Глаза книготорговца были холодными, он скривился и произнес:

— Резенротт, Резенкротт, хватит мне врать! Я брехню за милю чувствую. Коли не хочешь называться, так совсем не называйся, но не ври мне. Но имей ввиду — я знаю, кто ты и знаю зачем ты пришла.

Тут уж Агнес окончательно пришла в себя от первой растерянности.

Лицо ее стало холодным, под стать лицу Люббеля. Хоть и был он на голову выше нее, хоть и смотрела она на него снизу вверх, это ничего не значило.

— Знаешь, зачем я здесь? — неспеша спросила она, отходя от него на шаг и осматриваясь. — А ну-ка расскажи, зачем же мне приходить в такую помойку? Мне даже самой интересно.

Наглый тон и уверенное поведение девушки чуть смутили книготорговца, никак не ожидал он, что столь юное создание будет себя так вести. Пусть даже в присутствии служанки.

— Если ты привела ко мне эту корову, — сказал он, кивнув на Уту, — то значит ей нужно вычистить брюхо от плода, а если пришла сама, то видно решила избавиться от сатанинского отростка, что растет у тебя из задницы.

Агнес стояла к нему боком, рассматривала книги и странные предметы на полках и столах, а тут сразу обернулась, зло уставилась на него, словно он тайну ее заветную открыл. А так оно и было, никто не знал про то, что росло у нее из крестца, кроме Уты и господина. Больше не перед кем она не осмеливалась раздеваться.

Книготорговец оскалил остатки своих зубов и еще больше зашепелявил, видимо от радости, что угадал:

— Что, думала, я тебя не распознаю? Ты ведь из сестер. Да-да, ты из этих злобных бабенок, которых попы ловят и жгут. От тебя колдовством за милю воняет.

Он так радовался, что изо рта при разговоре у него вылетали капли слюны.

— Ну? Что, я прав? — продолжал скалиться Уддо Люббель.

Он снова подошел к ней вплотную и почти заглядывал ей в лицо.

Девушка даже чувствовала вонь из его рта.

— Вообще-то, я пришла, чтобы ты для меня кое-что нашел, — отвечала Агнес, снова отходя от него.

— И что же это? — спросил он.

— Мне нужны тайные книги, набор алхимической посуды, если нет такого, так и аптекарская подойдет, кое-какие снадобья и… — она замолчала.

— И? Что еще?

— И хрустальный шар, — закончила Агнес.

— Тебе нужен хрустальный шар, который зовется ведьминым оком? — он засмеялся. — Глупая, кем ты себя возомнила? Думаешь, ты совладаешь с ведьминым оком? Да шар выжрет тебя изнутри, сразу, как ты в него заглянешь. Все знают, кроме тебя, только самые сильные сестры могут заглядывать в шар. А ты, уж о себе подумала, что тебе это под силу? Или хочешь попробовать?

— Так есть у тебя книги какие-нибудь? — не обращая внимания на насмешки книготорговца, спокойно говорила девушка. И ей было очень лестно слышать, что с хрустальным шаром могут управляться только самые искусные сестры. Значит, она из них. Но хвастаться этим пред таким уродом она не собиралась. — Или что другое, что мне требуется?

— У меня кое-что есть, а чего нет, так я могу найти, — не без гордости заявил Уддо Люббель, и добавил. — Если монета будет, то я тебе все найду. Ну, так что насчет отростка?

— Странные вы все, господа книготорговцы, — она опять стала рассматривать те интересные, и даже страшные вещи, что были разложены на полках вокруг. — Какого книготорговца не встречу, тот упрям как осел, груб и дерзок. А ты еще, кажется, и туп. В вашу гильдию других не берут, что ли?

А он словно не слышит ее, продолжает про хвост говорить:

— Я уберу его. Я не раз это делал. Отрежу и прижгу, останется белое пятно, и пару лет хвост тебя беспокоить не будет. Всего за пять монет и… Еще я поимею тебя, — он опять противно оскалился. — В зад. И это я возьму авансом. И тебе будет больно, и когда буду резать хвост, и когда буду брать аванс.

Он засмеялся. Все его черные зубы стали видны.

— В зад? — спокойно произнесла Агнес. — Меня?

— Ну, не твою же служанку. Он взглянул на Уту, — я толстозадых не люблю.

— Я знаю об этом, — все так же спокойно продолжала девушка, — толстозадые не для тебя. Тебе нравятся зады маленькие, такие как у детей, да? — она повернулась и пристально посмотрела на него.

Ухмылка на его лице исчезла в миг. Лицо книготорговца вытянулось, стало длинным, худым, мрачным:

— Кто ты такая, а? — спросил он, и в голосе его слышалась явная угроза.

— Я та, с кем тебе надо бы быть повежливее, — спокойной произнесла Агнес. Она достала кошель и потрясла его. В нем звякали монеты. — Во-первых, я покупатель, что приносит тебе серебро, а во-вторых… — она стала холодной и резкой, — а во вторых, очень не умно грубить людям, которых совсем не знаешь.

— С чего это я тебя не знаю, я тебя знаю, — снова оскалился книготорговец, на сей раз еще и прищуриваясь, он опять подошел к ней и почти ткнул пальцем ей в лицо, совсем немного не достал, — ты вонючая ведьма. Я, тебя, косоглазая, сразу раскусил, как только увидал, и ты спесь свою убавь, не то выгоню, и не вздумай на мне свои колдовские уловки пробовать, они на меня не действуют, ты меня ими не проймешь! А осмелишься, так сразу стражу позову.

— Хорошо, не буду, — спокойно отвечал девушка, — ну так что, есть у тебя для меня что-нибудь.

— Сначала ты скажешь мне кто ты такая, и откуда про меня знаешь?

— Скажу, скажу, — обещала она, — но после того, как ты покажешь мне что-нибудь интересное. Покажешь — скажу.

Он молча, а потом как-бы нехотя, подошел к полке, взял оттуда сверток рогожи, развернул его и достал оттуда фолиант:

— Вот, что ищет каждая молодая сестра и каждый молодой чернокнижник, но только из тех, что знают язык мудрости, на котором говорили наши предки, — сказал он, протягивая ей книгу. — За эту книгу вы, ведьмы, душу продадите. Держу как раз для таких, как ты.

Словно голодный маленький зверек, девушка вцепилась ручками в тяжелую книгу.

«Корнелиус Крон. Метаморфозы», — прочитала про себя Агнес, открыв книгу, и тут же перелистнула страницу, дальше-дальше. За два-три мгновения, прочла предисловие от автора. Ах, как стало ей интересно. Тут бы села читать. Беззубый выродок был прав. Это было то, что ей нужно. Она стала листать страницы еще дальше, там были картинки. Картинки с описаниями…

— Но-но, хватит, ишь понравилось ей, — стал вырывать книгу у нее из рук Уддо Люббель. — Сначала заплати.

И делал он это с видимым злорадством.

Но девушка книгу не выпускала:

— Сколько хочешь за книгу?

— Сто монет, — радостно сообщил он. — И еще, поиметь тебя в зад.

Агнес молча держала книгу, пристально смотря ему в глаза.

— Сто монет! И никак иначе, — продолжал Уддо Люббель. — Что, нет у тебя таких денег? Ничего, я найду тебе работу…

Ута, стоявшая в стороне, смотрела на их разговор со стороны, не вслушиваясь в их слова. Просто смотрела на них. И ей совсем не нравился, этот Уддо Люббель: слюнявый, беззубый, вонючий, наглый старик. Он очень был груб с ее госпожой. И ей было еще и интересно, чем это все закончится. Что случится вскоре с этим дураком. Как госпожа его покарает.

И служанка с удовольствием увидала, как госпожа ее, не прячась, словно дразня, прямо на глазах у книготорговца достала из рукава платья кинжал, оставив в ножны в рукаве. Сталь блестит. Кинжал у госпожи был не шуточный, хоть и считался дамским. Это только на вид он выглядел как игрушка. А на самом деле кучер наточил оружие и, попробовав ногтем, сказал: «Острее чем у брадобреев, уж полоснет, так полоснет».

Госпожа достала и держала его так, что Люббель непременно должен был кинжал увидеть, а этот дурак зачем-то дергал и кувыркал в своих руках большую книгу, вертел ей перед носом Агнес. К чему он это делал, непонятно. Смех один на него глядеть.

Стоял, вытворял нелепости, бубнил что-то негромко, но хамским тоном и совсем не обращая внимания на опасное оружие в руках девушки. Как будто пренебрегал.

— Сто талеров и мой зад за эту книгу? — немного удивленно спросила Агнес и потянула книгу на себя. — Такова твоя цена?

— Да, дай сюда, — Уддо Люббель сопел носом от натуги, силился вырвать книгу из слабеньких девичьих пальцев, но девчонка держала ее словно клещами. — Ишь ты, как вцепилась, ведьмища, видно понравилась она тебе.

Тут Агнес берет и одним движением, одним взмахом, проводит кинжалом так, что острие распарывает одежду и кожу на обеих ляжках книготорговца, чуть ниже причинного места. Может, это было и не самое красивое и ловкое движение, но взмах был быстр, словно девушка муху на лету ловила, а кинжал был остр неимоверно. Из дыр в панталонах и коже сразу полилась кровь, да с брызгами. Побежали струйки по чулкам на башмаки, и на грязный пол.

— А-а-а-а, — заорал книготорговец, и выгнулся зачем-то, словно его в спину ударили, голову запрокинул, и как был, плашмя упал навзничь, между старым столом и кособоким стулом. С грохотом, так, что стул упал тоже, а стол хоть и был велик, и тот сдвинулся. И книгу он уронил. Стал между стулом и столом барахтаться, перекатываться. Встать пытался, а сам руками раны свои на ляжках хватал.

Агнес рогожу с пола подняла и протерла кинжал не спеша, потом присела напротив стонущего уже наполовину под столом книготорговца, и, заглядывая ему в лицо, чтобы глаза его увидеть, спросила, улыбаясь:

— Ну что, пес, говоришь, не подействуют на тебя мои уловки? Даже и пытаться мне не следует?

Уддо Люббель заливался кровью и в ответ ей орал благим матом так, что на глотке его жилы вылезли:

— Стража! Стража! Убивают. Люди, кликните стражу, зовите сержанта и старшину улицы. Убила, убила косоглазая меня! В доме моем ведьма! Ведьма.

Уте сначала страшно было глядеть на это, а потом вдруг стало смешно. Бьется человек под столом, кровью заливается, стулом упавшим гремит и рот свой мерзкий с половиной зубов разевает, разевает, разевает. Как будто песню какую-то поет изо всех сил, а звуков издать не может, словно рыба на берегу. А он глазки пучит, тужится, поет с надрывом, на шее вены вздулись от старания. А только сипение его слышно, да дыхание старика уморившегося, и все. Смешно, честное слово. А сколько спеси в нем было совсем недавно. Сколько грубости.

Глава 37

А госпожа «певца» не слушает, и не смотрит на него, она тем временем присела, книгу с пола подняла, и огорчилась. Обложка книги кровью перемазана. Тут уже девушка не погнушалась свой платок достать, стала книгу вытирать, морщить носик. Ута было хотела ей в этом помочь, чтобы она господские пальчики в грязь эту не пачкала, но госпожа не дала и сказала:

— Сама я, лучше золы в печи найди, засыпь ею ему раны, а то он юшкой своей вонючей весь пол уже залил и книгу мне.

А книготорговец уже перестал рот разевать, лежал в луже крови, штаны от нее мокры, дышал тяжело и с ненавистью смотрел на девушку, так ненавидел он ее, что судороги лицо его издергали. Но ей на его ненависть плевать было. Как и на былое бахвальство его.

Ее сейчас только книга интересовала. Она, подобрав юбки, чтобы их не запачкать и присев в двух шагах от него, листала страницы, одну за другой. Остановиться не могла.

И когда пришла Ута, принесла совок золы из печи и стала засыпать Люббелю рану на ляжках этой золой, Агнес сказала ему, как ни в чем не бывало:

— Что ж, и правду книга сия для меня интересна.

Она поднялась, залезла в кошель, и достала серебро, отсчитала десять монет и кинула их небрежно на пол рядом с книготорговцем.

— Больше не дам, не проси, ибо знаю, что вы все книготорговцы воры, которые честную цену в десть раз задирают.

— До конца улицы не дойдешь… Не дойдешь, ведьма косоглазая, — тяжело прохрипел Уддо Люббель, — у меня тут все стражники в друзьях. — Он погрозил ей окровавленным пальцем. — Все, слышишь… Все… У меня сам глава гильдии ткачей в друзьях. И сержант стражи Брумель тоже. Через две недели гореть тебе на костре, косоглазая.

— Глава гильдии? Сержант стражи? Никак вы все вместе детей пользуете? — поинтересовалась Агнес, заворачивая книгу в дерюгу. — Может, расскажешь про то?

А он лежал и только глаза на нее таращил в дьявольской злобе. Да руками раны свои сжимал.

Она отдала книгу служанке и снова присела на корточки рядом с ним и заговорила насмешливо:

— Будь у тебя дурака зубы, так заскрипел бы, кажется. Да? — она засмеялась. — Не пойму! Как ты при подлости своей, таким дураком до седин дожил, не пойму, хоть убей. Будь кто другой на моем месте, вор какой-нибудь, так распорол бы тебе брюхо, как мясник свинье, за одни эти угрозы твои. И никого ты и позвать не успел бы. Я же убивать тебя не стану, лишь потому, что нужен ты мне.

— На костер пойдешь, — прохрипел книготорговец.

— На костер? — переспросила Агнес начиная злиться и наклоняясь к нему. — Я? Безмозглый ты дурак, я Агнес Фолькоф, племянница кавалера Фолькофа, рыцаря божьего, Хранителя Веры и любимца архиепископа, который всех попов в Ланне знает, которого инквизиторы в охрану себе берут, и думаешь ты, что его племянница на костер пойдет? И ты думаешь, что меня сожгут? Даже если тебе псу, поверят, так я раскаяньем отделаюсь и епитимьей, да в монастырь пойду.

Книготорговец смотрел на нее теперь удивленно.

— А вот что с тобой будет, — продолжала девушка, — если я стражу позову? А? Что с тобой будет? С тобой, с похитителем детей, с детоубийцей, у тебя вон кольца в стену вбиты, ты и тут детей воруешь, не так ли?

Она склонялась еще ниже, чтобы заглянуть ему в его мерзкие глаза. Смотрела пристально, словно в душу ему заглядывала и шептала что-то. Он попытался от ее страшных глаз свои глаза отвести, а она за подбородок его схватила и не давала ему это сделать:

— Смотри на меня, пес, смотри, не смей глаз отводить!

И дальше смотрела, глубже заглядывала, и как будто, увидала там что-то:

— О-о, да ты и здесь уже отличился, и здесь кого-то убил, — заговорила Агнес, брезгливо убирая свою руку с его физиономии. — Ребенка убил что ли? Говори душегуб! Ну! Где он? Наверное, там, в темном проулке, что за твоим домом, бросил труп, или до речки отволок.

— Уйди, уйди ведьма, — сипел в ужасе книготорговец. Пытаясь лягнуть Агнес слабою ногой. — Никого я не убивал, врешь все, язык у тебя лживый, ведьмин язык.

Агнес поднялась, встала над ним и на лице ее засияла улыбка высокомерная:

— Теперь подумай, Игнаас ван Боттрен из Бреды, кто из нас с тобой на костер попадет? Я, девица Агнес Фолькоф, чей дядя рыцарь божий и господин Эшбахта или ты, детоубийца, насильник и чернокнижник. Да! Чуть не забыла, еще и еретик, что принял ересь реформации, — она засмеялась. — Ну, так кто?

Книготорговец смотрел на нее с ужасом. А она спрашивала, смеясь ему в лицо:

— Что таращишься, душегуб? Отчего замолчал? Страшно тебе, Игнаас ван Боттерен из Бреды? Страшно уже тебе, душегуб? Или все еще хочешь стражу позвать? Крикнуть что-то хочешь? Дозволяю, кричи всем горлом. Ну! Кричи! Молчишь, пес? Говори! Хочешь еще сто талеров и зад мой в придачу?

Он молчал сначала. Пока девица над ним потешалась. Ни от хамства его, ни от заносчивости и следа не осталось. Все, что ей в ответ смог сказать он так это:

— Денег за такую книгу мало.

— Говори мне «госпожа», пес, — повелительно сказала девушка, с угрозою склоняясь к нему. — Не то… — она показала ему торчащую из рукава платья рукоять кинжала. — Распорю еще и рыло тебе.

— Мало дали денег, госпожа, — поправился книготорговец.

Агнес достала одну монету, и небрежно кинула ее. Талер упал на залитый кровью грязный пол:

— Позови лекаря, пусть зашьет тебе шкуру, не то начнешь гнить и сдохнешь. А ты мне пока нужен. И не забудь, первым делом мне надобна посуда для варки зелий, та, которая есть у любого аптекаря. Сыщи мне такую, найдешь — заплачу. Затем мне нужны книги, составь список тайных книг, что есть у других книготорговцев, и цены на них узнай, — она сделал паузу. — И главное, ищи мне стекло. Слышишь? Шар — самое главное. Больше всего мне он нужен.

— Да, госпожа, — нехотя отвечал Уддо Люббель.

— Ну, вот мы и познакомились, ты не бойся, душегуб, я не всегда бываю зла. Я могу быть и доброй госпожой. И могу быть щедрой. Будешь псом хорошим, так и хрящи получать будешь, и кости мясные. А гавкать будешь или лениться, погублю пагубой лютой. Запомни это, душегуб из Бреды.

Она протянула к нему руку без всяких слов. И Игнаас ван Боттерен ее понял. Он полез своей рукой окровавленной под шубу свою мерзкую и достал оттуда ключ.

Девушка с презрением и брезгливостью взяла его двумя пальчиками, встала, подобрала юбки, чтобы не задеть подолом черные лужицы, и пошла к выходу. Ута пошла за ней, несла книгу.

Задерживая дыхание, чтобы вонь не нюхать, прошли они первый этаж дома. Тут была темень, но Агнес уже давно научилась видеть в темноте. Даже успела поглядеть на кольца железные, что были вбиты в стену. Она дошла уже до двери, когда Ута, запнулась и чуть не упала, она-то в темноте не видела.

— Госпожа, куда идти мне, — хныкала она, видно в месте этом ей было не по себе. — Не вижу ничего.

Агнес глянула и увидала, что запнулась она о цепи, что валялись у стены, точно книготорговец приковывал кого-то тут.

— Сюда иди. На голос мой иди, дурища, — сказал девушка и, подойдя к двери, отперла ее, отодвинула засов. Как появился свет, так Ута почти бегом кинулась к нему. Да и не мудрено, первый этаж дома книготорговца был премерзок и страшен.

Они вышли на улицу, и теперь даже грязная и вонючая улица Ткачей, казалась им чистой, и запах был терпим. И люди суетой своей уже не раздражали.

Агнес шла чуть впереди, следом шла Ута, прижимая к груди большую книгу, завернутую в дерюгу. Агнес обернулась на служанку, поглядела на ее лицо и невольно улыбнулась, а потом спросила:

— Думаю, замуж тебя отдать за книготорговца? Пойдешь?

Ута аж остановилась от такого вопроса, глаза от ужаса выпучила, рот открыла, да ничего сказать не смогла. Так и стояла посреди улицы с раскрытым ртом.

— Пошли, дурища, пошли, — говорила Агнес, смеясь, — шучу я. Не нужна ты ему. Ему детишки нужны, те, что помладше.

Ей пришлось хватать служанку за рукав, и тянуть поначалу, прежде чем та пришла в себя и пошла сама.

— Что? Страшный он? — Улыбалась девушка глядя на служанку.

— Не приведи Господи, — Ута даже перекрестилась, что делала не часто. — И премерзок, и престрашен! Прямо, как наш поп говорил про Сатану.

— Верно-верно, — соглашалась Агнес, думая о чем-то, о своем, — зато служить будет верно, за страх служить будет, и не денется никуда, и не донесет.

Уж в этом она не сомневалась. Так они дошли до конца улицы, где их ждала карета. Садясь в нее, Агнес думала даже не о книге интересной, и не о том, что книготорговец теперь никуда от нее не денется. Она думала о его словах, про то, что в стекло могут заглядывать лишь лучшие сестры. Лучшие! И значит, она была одной из лучших. Ах, как приятно было это знать. Одно было плохо, что никому об этом сказать нельзя. Ну не Уте же о том хвалиться, не Зельде, не Игнатию. Они и так ее силу знают, и так ее боготворят.

Да и не поймут они. Господину бы о том сказать. Перед ним похвалиться бы. Похвала его была для нее сладка неимоверно.

Мгновенная теплота его была желанна всем ее сердцем. А его поцелуй, пусть даже отцовский, в висок или лоб, сердце ее тревожили, даже долгое время спустя, воспоминаниями сладкими по ночам. Ну, а если не пред господином похвастаться, так перед другими… сестрами, чтобы поняли ее и оценили. Вот это тоже было бы хорошо.

С этими мыслями она ехала по Ланну, смотрела рассеяно из окна кареты на улицы и чуть заметно улыбалась.

Глава 38

Время урожая — самое жаркое время в любом поместье. Работы и суеты много, даже господину праздному и то хватает. А уж непраздный трудится не меньше своего холопа. Нет, конечно, не косит он, и снопы не вяжет, не обмолачивает их, солому не собирает и на ветру зерно не веет. А веять его нужно, за не провеянное от мякины и мелких гадов зерно купчишки цену совсем не ту дают, что хочет господин. Так что Еган эту неделю почти не спал, но все равно не успевал везде. И Волкову пришлось мотаться между полем Эшбахта и новыми Амбарами, то там пригляд нужен, то здесь. Мужики и нанятые на уборку солдаты не хотят стараться лишний раз для господина, работают спустя рукава. Если к ним сержанта не приставить, то будут лодырничать. Вот пригляд за ними и нужен. Пригляд и подсчет. А как же в хозяйстве без счета?

Никак нельзя.

Но до этого за неделю, когда он вернулся из Малена, решил кавалер исполнить задумку хитроумного своего монаха брата Семиона и из врага сделать друга.

Вечером того же дня он собрал к себе господ офицеров на ужин.

Все были, кроме Брюнхвальда, тот еще был не здоров. Разговор был хороший, в основном говорили о том, сколько всего будет денег от проданной добычи. Рене сказал, что одних мехов они продали на три тысячи талеров. Солдаты, прознав про это, приходили просить авансы, но офицеры и корпоралы им не давали денег. Зная, что спустят все в новом, едва построенном кабаке, где жадные девки и ушлые кабатчики уже ждут этих простофиль.

Говорили солдатам, что надо дождаться, пока вся добыча будет распродана, тянули время, и в том был резон, не хотели командиры, чтобы солдаты пропили все деньги до зимы, а в зиму остались без хлеба. А еще выяснялось, что денег с добычи будет достаточно, еще пряностей были ящики немалые. Волков и Рене поглядывая на них, сошлись во мнении, что две тысячи они за них выручат. А еще ткани, вино, масло, лошади отличные и еще много чего. В общем, решили купить хороший сундук, и от имени солдатских старшин офицеры просили Волкова хранить все серебро у себя, более надежного места в Эшбахте не было.

Все эти приятные разговоры за пивом и вином шли, уже когда стемнело, и жена его Элеонора Августа всю эту скуку слушать не пожелав, попрощалась со всеми, позвала служанку и пошла наверх спать. Это было как раз то, на что кавалер и рассчитывал. Господа офицеры проводив госпожу Эшбахт вставанием из-за и стола снова сели пить, раз кавалер ко сну идти не собирался. Пить и продолжать приятные разговоры о хорошей добыче. А вот сестра его, Тереза, и госпожа Ланге, спать не ложились, сидели после ужина в конце стола и говорили негромко о чем-то женском.

Этого Волков и добивался. Не было иного способа оторвать Бригитт Ланге от Элеоноры Августы. Лишь посидев еще немного, кавалер сказал офицерам, что и ему уже пора спать. Те сразу засобирались, а как они ушли, то дворовые стали отодвигать стол и сдвигать лавки, стелить постели. А кавалер, поймав взгляд госпожи Ланге, сделал ей знак, чтобы вышла она из дома на улицу. Женщина сразу взволновалась. Стала суетиться. Платок достала, спрятала. Снова достала, руки не знала куда деть, волосы стала поправлять. Не мудрено, после последней ночной ее встречи с Волковым и Сычом на ее месте любой бы заволновался. Наконец, она встала, взяла лампу и пошла на двор. Кавалер уже вышел туда до нее.

Там, у угла конюшни, он ее поймал за руку, она чуть лампу не уронила, даже вскрикнула тихо.

— Не бойтесь, — произнес он.

— Напугали вы меня, — выдохнула она, поглядывая вокруг, видно Сыча искала в темноте.

Недолго раздумывая, он достал из кошеля браслетку, что купил вместе с хитрым колетом и перчатками. Поднес золото к лампе, чтобы она разглядела браслет и сказал:

— Это вам.

— Мне? — не поверила она.

— Вам.

— Но за что? — говорила она удивленно и даже кажется испуганно.

И к украшению не прикасалась, сторонилась, словно боялась его.

Лет двадцать назад, там, за горными хребтами, далеко на юге, когда он уже вовсю брился, он стал замечать, что некоторые женщины в городах и деревнях стали к нему добры и благосклонны. Может, от того это было, что он ростом и широкими плечами превосходил почти всех других. А может от того, что он был грамотен и легко говорил слова, которые другие говорить не могли. А может, от того, что был он близок к офицерам и, имея кое-какую деньгу, тратил ее на одежду, такую же, что носят офицеры.

Но, скорее всего, что все это было вместе. Да к тому же не имел он ни сала лишнего, ни брюха вислого. В общем, денег он уже тогда женщинам не платил, и горячие южанки иной раз сами завали его.

Чаще то были девы солдатские, молодые и не очень: маркитантки, швеи, поварихи. Все те, что обычно в обозе солдатском идут. Но и местные женщины им интересовались.

И девки крестьянские, и девки городские, вдовы, особенно ласки его искали и даже предлагали себя замуж, одна имела бакалею и была зажиточной. Но больно тучна была и стара для него, было ей тогда уже за тридцать. И даже замужние, что мужей обманывать были рады. Всякие были у него женщины. И еще бы! Прочтя много романов, к своим годам он выучил и стиль, и слова, и целые фразы, что говорили кавалеры прекрасным дамам, и часто этим пользовался, чтобы получить постой и постель. Вот и теперь ему приходилось вспоминать старое.

— Госпожа, проведение жестоко, оно выбрало мне жену, а не я, — произнес он, — если бы выбирало мое сердце, то жена моя была бы другой.

— Что? — переспросила она, как будто не расслышав. — Господин, что вы такое говорите?

При этом голос ее чуть срывался, стала она дышать так, словно бежала перед этим.

— Я даже не понимаю, о чем вы говорите, — продолжала она.

А Волков тем временем поймал ее руку и стал надевать на нее браслет.

— Это очень дорого для меня, — говорила при этом госпожа Ланге.

Она даже предприняла слабую попытку высвободить свою руку, но он не дал ей и застегнул застежку. Тяжелый браслет красиво смотрелся на изящной ее руке. Плетение было великолепно. Ну, золото есть золото.

Женщина смотрела на свою руку едва ли не с ужасом. У него не было сомнений, что никто и никогда не дарил ей и десятой доли от этого браслета. Да, хорошо, что торговец предложил ему эту дорогую безделицу, а еще лучше, что епископ за нее заплатил.

— Такие браслетки в давние времена великие кондотьеры дарили тем своим возлюбленным, на которых не могли жениться. Это символ оков, что сковывали их, порой крепче, чем таинство венчания.

Бригитт Ланге теперь смотрела на браслет как завороженная. Даже в скудном свете лампы Волков видел, как ее шея и ее ушки стали буквально алыми.

— Нет, я не могу принять такой подарок! — наконец произнесла она.

— Так бросьте его в колодец, я не возьму его обратно, — спокойно отвечал он. — Дарить мне его больше некому.

Она взглянула на него едва ли не с мольбой:

— Но что же я скажу Элеоноре? Или мне прятать его от нее?

— Зачем же! Носите его в открытую, а если она спросит, то скажите, что его вам подарил Увалень.

— Увалень? — она удивилась. — Вот этот вот молодой человек, что…

— Да, его зовут Александр, я его обо всем предупредил, если его спросят, то он скажет, что браслетку эту отнял у торговца на ярмарке, когда мы были в набеге.

— Но за что же он мне ее подарил? — удивлялась Бригитт.

— За что? — Волков тоже удивился. — Ну, например, за самые красивые волосы, что ярче самой дорогой меди, за удивительные веснушки на носике, за зеленые глаза… Может, за это за все. Разве этого мало?

— Неужели это он вам такое сказал? — спросила она, разглядывая браслет на своей руке в свете лампы.

— Я его об этом и не спрашивал, — ответил он.

Кажется, она собиралась что-то еще спросить, но он не дал ей. Он нежно взял ее головку, притянул к себе и поцеловал в губы. Тоже нежно. Она на поцелуй почти не ответила, но и не отстранилась, совсем уже холодна не была.

Когда он отпустил ее, Бригитт, кажется, была в ужасе, она покраснела вся и стала махать на себя рукой свободной от лампы так, как будто ей не хватало воздуха, хотя ночь уже не была жаркой, и приговаривала при этом:

— Господи, прости меня. Господи… Я сейчас сгорю… Элеонора меня убьет.

На руке ее золотом поблескивал браслет. Он даже засмеялся, наблюдая за ней:

— Она не убьет вас. Вы не сгорите, прекрасная Бригитт. У вас нет вины перед Богом, и перед ней вы ни в чем не виноваты. Вы ничего не сделали, вы даже не ответили на мой поцелуй.

— Не виновата? — она с наивной надеждой взглянула на него.

— Не виноваты. Успокойтесь, Бригитт, это все моя вина, — сказал он, обнял ее и провел рукой по волосам, — успокойтесь и идите спать.

— Вы меня… отпускаете? — удивилась она.

— Отпускаю, ступайте.

— Спасибо вам, господин, — она быстро присела в поклоне, поклонилась и пошла к дому.

— Бригитт, — окликнул он ее, когда она уже дошла до угла конюшни.

— Да, господин, — остановилась она.

— Когда я застал госпожу Эшбахт в бальном зале ночью, она была с этим… С Шаубергом?

Бригитт помолчала немного, словно собиралась с духом и потом сказала:

— Все три дня, что мы жили в замке, господин Шауберг ночевал в ее покоях. А когда она услышала ваши шаги, вернее, как ваш меч бьется о ступеньки, так тогда она сидела у него на коленях.

— Спасибо, Бригитт, — сказал он, — ступайте спать.

Она еще раз присела, поклонилась и скрылась за углом конюшни, оставив его в темноте.

Благодарил он ее спокойно и глядел, как она скрылась, тоже спокойно. Но спокойствие это было видимое. Если бы кто прикоснулся к нему, так почувствовал, как дрожит он всем телом.

Ему пришлось немало постоять еще, чтобы хоть чуть унять дрожь и ярость в себе. Не желал он ничего большего сейчас, как встретить этого господина Шауберга. Встретить и непременно его убить. Он пошел в дом, когда вошел, все уже улеглись. Он запер дверь и поднялся к себе наверх, в спальню. Там, в его кровати, безмятежно похрапывала та женщина, которую он так сейчас ненавидел.

Волков сел на кровать, скинул туфли, стал раздеваться, комната была освещена совсем скудно. Но он прекрасно видел длинный ящик у стены. Ящик тот стоял как раз между его сундуком с деньгами и бумагами и дорогим ящиком, в котором хранился его драгоценный доспех с его роскошными штандартами и фальтроком. В этом ящике он хранил…

Как он был бос и почти раздет, кавалер встал и подошел к ящику.

Откинул крышку его, запустил руку внутрь, в темноту, и оттуда потащил первое, что ему попалось.

То был пехотный клевец доброй ламбрийской работы. Или, как его еще называли на юге: вороний клюв. Он был с длинным древком, Волкову до плеча, крепок и удобно лежал в руке. Железо темное, закалено так, что крепче не бывает. Таким оружием при удачном попадании кавалер легко пробил бы самый крепкий и тяжелый кавалерийский шлем. А уж глупую голову блудной бабы так размозжил бы по подушке в кашу, даже и препятствия не заметив.

А блудная баба опять всхрапнула, спала себе, ни о чем не волновалась. Не знала дура, что в трех шагах от ее кровати стоит ее обманутый муж, что Богом ей дан. Стоит со страшным оружием в руках, что по лицу его катаются желваки от ненависти и злости.

Баба спит и не знает, что темнеет у него в глазах, когда думает он, что в чреве этой распутной твари растет чадо, что сядет на его поместье вместо законного его ребенка. Что ублюдок какого-то шута может сесть на место, которое по рождению, по праву Салического[13] первородства должно принадлежать его первенцу. Его сыну! И все из-за ее бабьей похоти. Потому что ей так захотелось, потому что бесы ее бередили? Неужели Бог такое допустит? В чем же тогда справедливость?

И что же тогда получается? Что всю свою жизнь, всю жизнь, сколько он себя помнил, он воевал, воевал и воевал. Он терпел невзгоды и изнуряющий голод в долгих осадах. Получал тяжкие раны, от которых спать не мог, которые потом лечил месяцами, хромцом на всю жизнь остался. Заглядывал в глаза лютым и кровавым ведьмам, в общем, ходил по острию ножа всю жизнь. И все для того, чтобы ублюдок поганого шута стал хозяином Эшбахта?

Нет. Не допустит Господь такого. Такому не бывать. Никогда, пока он жив, не бывать такому!

Только вот поганить благородное оружие кровью распутной бабы — недостойно. Не заслужило оно такого. Волков чуть подумал и положил великолепный клевец обратно в оружейный ящик.

Закрыл крышку. Постоял еще, чуть глядя на Элеонору Августу фон Эшбахт, которая все еще храпела беззаботно в перинах. И потом лег рядом с ней, с ненавистной. И стал думать, как ему быть.

Заснуть он не мог до самых петухов.

* * *

Жатва была в разгаре, и на его поле уродилось все, кроме гороха.

Особенно хорош был овес. Еган молодец был, что построил амбары на реке. Иначе все, что выросло, пришлось бы возить в три раза дальше до Эшбахта — лошадей да телеги ломать. А тут все радом было. В одном только он просчитался. Трех больших амбаров на такой урожай не хватило.

За время сбора урожая устал, словно войну вел. Мужики его, Еган, лошади и солдаты, которых он нанял, тоже уставали, но все, кроме лошадей конечно, понимали, что все им окупится.

Но усталость — ладно бы, ничего, не привыкать ему, другие его заботы тяготили. И первая из них — горцы! Горцы злы, не может быть такого, чтобы они за ярмарку ему не ответили.

Если не пришли в течение двух первых недель, так значит, пытаются с графом да герцогом поговорить, выяснить: чья в грабеже вина. Большие сеньоры к ней подстрекали или то личная дерзость новоприбывшего рыцаря.

— Сыч, — звал он помощника своего, — собирайся на тот берег проверить дружков своих.

— Не рано ли? — сомневался тот. — Мало, что они узнать могли. Времени немного прошло.

— Нет. Собирайся, Фриц, — говорил Волков, — ни спать, ни есть не могу. Все время о них, о еретиках, думаю. Надо мне хоть что-то знать, не могут они не собираться к нам в гости.

— Как пожелаете, экселенц, — говорил Сыч нехотя.

— Чего ты морщишься? — спрашивал кавалер, видя его нежелание.

— Не любо мне это, — отвечал Сыч, — чужое там все, враги все, дерзкие, наглые, бахвальные. Бога не боятся. Над святыми надсмехаются. Одно слово — еретики. Даже и пиво у них не такое.

— Надо, Сыч, — настаивал Волков. — Проспим их приход — всем нам смерть будет, кроме мужиков. Пленных они не берут. Все здесь пожгут, все заберут.

— Да, ясно, экселенц, ясно, — говорил Фриц Ламме.

Так кавалер об этом деле волновался, что поехал с Сычем до Рыбацкой деревни, хоть туда и обратно день пути был.

Там у сержанта Жанзуана и заночевал. Сыч ночью реку переплыл.

Только утром Волков забрал деньги у сержанта, что тот за проход плотов собрал, и поехал в Эшбахт. Кстати, денег было не так и мало.

Семнадцать талеров чистыми. А перед тем, как уехать, Волков сержанту сказал:

— Живешь праздно, в лени. У тебя четыре человека, целыми днями лежите на песке, плоты ждете.

— А что же делать, господин? — спросил Сержант Жанзуан. — Другого дела у нас нет.

— Заставу ставьте вот здесь, на этом холме, — Волков указал сержанту на холм. — Жалование вам из денег, что вы собираете, платится, так делайте.

— Есть, — сказал сержант, — будем по возможности делать.

— По возможности? — зло спросил кавалер. — Я бы на вашем месте поторопился. Горцы из кантона придут, а лошадь у вас одна. Все не убежите. Так что, ломайте лачуги, ищите любое дерево, ставьте частокол на холме. Бараки на двадцать человек, склады, колодец копайте. Готовьтесь.

— Значит, воевать будем? — со вздохом спросил старый солдат, что слышал их разговор.

— А что, у тебя когда-то по-другому было?

— Никогда, — отвечал тот, — думал, может, хоть сейчас, под старость, тихонько поживу.

— Забудь. Не привыкай, — строго сказал кавалер и крикнул: — Максимилиан, коня!

Глава 39

Сам он всегда хотел жить тихо, да никак у него это не получалось.

Даже когда со службы ушел, не получалось. Коли был кто из больших сеньоров с ним рядом, так вечно просил от него какой-нибудь войны, какой-нибудь кровавой работы. Волков уже с тем смерился, война стала для него обычным, простым делом. Ну, а что: то горцы, то жена, то герцог — и все это изо дня в день, изо дня в день. А еще письма от разных и влиятельных попов, всем им что-то нужно. А еще оборотень, урожай, купчишки просят принять. Не успевал с рассветом встать и дела поделать, как уже ночь на дворе.

И герцог не давал о себе забыть, как без него? Сеньор, все-таки.

Кавалер приехал с юга, все мысли о горцах, сам устал, а у привязи чужой не его конь.

— Кто тут? — спросил он у дворового мужика, что чистил коровник.

— Не могу знать, господин какой-то в богатом платье. Госпожа его кормит.

Уж не знал, что и думать, пошел в дом. А там за столом человек в цветах герцога и с сумкой через плечо. Сидит, бобы ест не без удовольствия. Кружка пива у тарелки. Хлеб свежий. А кавалер уже и не знает, грустить или радоваться. Хорошо, что хоть не хахаль жены. А с другой стороны, что хорошего? Может, хахаль и лучше был бы. Хахаля можно было бы прямо тут и зарезать. А с герцогом так не выйдет.

— Я от Его Высочества герцога, — вставал и кланялся человек, увидав Волкова.

Это и так кавалеру ясно, он даже знает, зачем тут этот человек. Он молча протягивает руку. Человек лезет в сумку и достает оттуда два письма, одно большое с лентой и оттиском герба герцога на сургуче, второе совсем маленькое и простое.

Он уселся за стол и первым делом, конечно, сломал сургуч на послании курфюрста.

Милый друг мой, зная о ваших делах, прошу вас быть ко двору моему в Вильбург со всей возможной поспешностью. Желаю слушать вас и говорить с вами о житие вашем в вашей земле.

Карл Оттон, Четвертый курфюрст Ребенрее

Какой у писаря почерк красивый — залюбуешься. А герцог не поленился перстень приложить. Подписываться не стал.

Волков сидел, задумавшись, перед ним лежало письмо сеньора: «Вот что ему нужно было сейчас делать? Бросить все и скакать к герцогу? Четыре дня туда, четыре обратно, сидеть и там ждать аудиенции. А сколько ее ждать придется? А вдруг Его Высочество возьмет и просто кинет его в тюрьму? До выяснения. А там обер-прокурор, который Волкова еще по Хоккенхайму невзлюбил. Уж он порадуется, все сделает, чтобы Волков в холоде подольше посидел. А тем временем горцы переплывут реку? Он даже деньги свои вывезти не успеет. Все этим псам из-за реки достанется. Не-ет, нет-нет-нет. Так не пойдет. А как пойдет?»

Думы тяжкие, думы тяжкие. Что делать? Осмелиться отказать герцогу или собираться в дорогу? Так он думал несколько минут, а посыльный терпеливо ждал его.

Ничего не надумав, Волков небрежно кинул на стол письмо герцога и взял второй конверт. Сломал сургуч, развернул послание.

А там всего два слова:

«Не торопитесь». И все. Ни подписи, ни числа. Прочитав написанное раза три и повертев бумагу, он поднял глаза на гонца:

— Кто дал тебе это письмо?

Того этот вопрос, кажется, удивил, и он ответил:

— Оба письма мне дал канцлер Его Высочества.

Канцлер! Ну конечно. Видно, не зря он отправил канцлеру фон Фезенклевер серебро и хорошие меха.

Волков подумал немного и решил последовать его совету. Канцлер как никто другой знал, что нужно делать, когда получаешь подобные письма от курфюрста.

— Я напишу герцогу ответ сейчас же, — произнес кавалер посланцу и сказал. — Монах, бумагу мне, чернила, сургуч, свечу.

Брат Ипполит, что как раз посадил его племянников за другой конец стола для учения грамоте, сразу принес ему требуемое.

И Волков написал герцогу:

Рад, Ваше Высочество, что вы не забываете про своего вассала.

Кланяюсь вам, как благодетелю, и молюсь за вас ежедневно, как за отца своего. Премного рад, что зовете вы меня ко двору, потому что видеть вас для меня удовольствие превысшее. Но недуг тяжкий, что истязает плоть мою, не дает мне тут же сесть в седло и ехать к вам. Лекарь говорит, что хворь отступит через неделю или две. И я тут же буду к вам, как вы и велите. Нижайше прошу простить вассала вашего за его нерасторопность.

Иероним Фолькоф рыцарь божий, Защитник Веры и опора Церкви, коего многие прозывают Инквизитором Божьей и вашей милостью господин Эшбахта

Он запечатал письмо и отдал его гонцу. Неплохо было бы, что бы гонец ехал медленно, Волкову сейчас каждый день был дорог. Он достал из кошеля талер и кинул его гонцу:

— Переночуй тут. И в Малене задержись на денек.

Тот поймал монету, поглядел на нее и сказал:

— Могу и на два дня, если пожелаете. Скажу, что конь захромал.

— Да, скажи что захромал, — задумчиво произнес Волков.

И тут же забыл о посыльном. Ему было, о чем задумываться.

Конечно, к герцогу ехать было нельзя. Говорят, что норов у него крут. Вдруг его объяснение герцога не удовлетворит. Что ждет ослушника? Острог. А в острог ой как не хочется. Но и пренебрегать его просьбами тоже дело рискованное. Уж точно курфюрсту это не понравится. Волков очень надеялся, что канцлер знает, что советует. Ну, а как иначе, как уехать, если ждешь со дня на день таких гостей, как горцы. Герцог и горцы. Это был как раз тот случай, когда вспоминают молот и наковальню.

Кто-то сзади подошел и погладил его по волосам. Он даже вздрогнул от неожиданности. Так только Брунхильда делала, когда в хорошем настроении была. Жена? Так та так не делает, да и зла она на него все время. А с утра так слуг била, с чего бы ей сейчас ластиться? Он обернулся. Нет, конечно, это не Брунхильда. За спиной стояла Тереза, сестра.

— Очень вы печальны, брат мой, — произнесла она. — Веселым вас совсем не вижу. Хмуры все время, тревожны.

— Не до веселья сейчас, — отвечает он. Глядит на нее и совсем не может вспомнить ее маленькой, той, какая она была, когда отец был жив еще, он спрашивает у нее. — Вы помните имя мое? Настоящее имя мое.

— Конечно, — сестра улыбается. — Ярославом вас батюшка назвал.

— Да, Ярославом, — кивал Волков. — А отца помните?

— Нет, совсем не помню, помню, что бородат был и велик, — отвечает Тереза. — А вы помните его, матушку, сестру нашу?

— Помню, — врет Волков. — Конечно, помню.

Никого он не помнит, давно все было, сто лет назад, даже обрывков уже в памяти не осталось. Только мутные образы.

Он смотрит на сестру и вдруг замечает, что она похорошела заметно. Когда приехала, то кожа да кости были, руки страшные от тяжкой работы, пальцы узловатые, грубые. Теперь потолстела. Синева из-под глаз исчезла. Румяна даже, не стара. Зубы-то все передние целы. Да, положительно она красива.

— На платье-то швы расходятся, — с улыбкой замечает он.

— Ой, не говорите, салом обросла, никогда такой не была, — смеется сестра. — И дети тоже едва в платья влезают. Растолстели на ваших харчах.

Он становится серьезным:

— Дам вам пятьсот талеров, поедете в Мален.

— Платье детям купить? — удивлялась такой сумме сестра.

— Нет. Найдете банкиров Мецони и Блехера. Положите по двести пятьдесят монет каждому на свое имя. Соберите все свои вещи и держите их собранными, чтобы по первому слову моему вы могли отсюда уехать.

— Уехать? Куда? Что-то должно произойти? — начала спрашивать сестра, явно взволнованная словами кавалера.

— Нет, ничего, — отвечал он, садясь за стол и закрывая лицо руками.

— Это я на всякий случай говорю. Ступайте, сестра.

На всякий случай. Да, ей нужно будет обязательно дать денег.

Вдруг с ним что-то произойдет. Может, ему придется бежать, а может его ждет тюрьма. А еще он может… и погибнуть!

Волков поднял глаза, посмотрел на детей, что сидели в конце стола и без всякого желания заглядывали в книгу и за монахом тихонько повторяли буквы, складывая из них слова древнего языка.

Да, дети заметно потолстели, теперь они вовсе не походили на тех несчастных, худых и замордованных беспросветной жизнью детей, которых сюда привезли не старой телеге.

Мальчик стал в плечах шире. Он старательно водил в книге пальцем, что-то шептал про себя.

— Монах, — позвал кавалер.

Брат Ипполит тут же вылез из-за стола, подошел.

— Как учится племянник?

— В счете и цифрах на удивление, — похвалил мальчика монах.

— А в письме? Язык пращуров учит?

— Он старателен, — нейтрально отвечал брат Ипполит. — Старателен, но быстро устает.

— Бруно, — сказал Волков, — подойдите.

Мальчик поспешил к нему, подойдя, поклонился. Волосы его были темны, совсем не как у сестер. Вид он имел ребенка тихого.

— Кем себя полагаете? — спросил кавалер.

Мальчик с заметным страхом покосился на учителя, монах же ему улыбался:

— Отвечайте, господину.

— Полагаю посвятить себя ремеслу воинскому, — он обернулся и Волков понял, что смотрит он на Максимилиана.

Максимилиан за последнее время заметно вытянулся, возмужал, в плечах стал шире. Сейчас он стоял у двери, в уже маленьком ему по размеру бело-голубом колете, руки в боки, при мече. Красив, конечно, взглядом дерзок, со служанкой Марией говорит о чем-то с повелительной улыбкой. Юный воин, да и только.

— Для меня вы, господин, пример во всем, — продолжает Бруно.

Но Волкова эта детская лесть не трогает:

— Забудьте, — говорит он. — Учитель ваш сказывал, что в счете и цифрах вы хороши, так это сделайте своим ремеслом. Купцы и банкиры на войны не ездят, там не гибнут, ран не получают, а богаче королей и императоров бывают.

— Но я… — начал было мальчик.

Но кавалер прервал его:

— Ступайте, учите язык пращуров получше. И ты, монах, ступай.

Он закрыл глаза и подумал о том, что надо бы к нотариусу поехать и записать мальчишку наследником поместья. Кто знает, как все дальше сложится. А вот тогда и в правду придется ему учить ремесло воинское.

Он не успел все это обдумать, как пришел Увалень со двора и сказал, что к нему приехали господа. Просят принять.

— Господа? Что еще за господа? — удивлялся кавалер.

— Не сказали, кто они, но по одежке видно, что из города, — сказал Увалень.

— Ну, проси.

Да, они приехали из города. Вернее, город к нему сам приехал.

Меха, золото, парча, камни в перстнях. Волков имена их не помнил, но лица помнил. Это были городские нобили, одни из тех, кто занимал ему золото. Зачем приехали? А зачем же еще: сели, посидели, поговорили про урожай для вида и стали просить свои деньги обратно. Кавалер велел принести господам вина. Но не до вина им было. Стали они говорить, что деньги они давали не для того, чтобы он войны затевал. Если бы знали они, что он соседей задирать начнет и курфюрста злить, так нипочем бы не дали. А Волков говорил им, что ничего страшного не произошло, что о деньгах им волноваться нечего. Решил он ничего им не отдавать.

Все-таки, подумывал он о том, что придется ему отсюда бежать. А бежать лучше было с деньгами. А господа все сидели и сидели, все просили вернуть золото, все спрашивали, куда он его дел. Волков говорил, что отдал его архитектору, что замок собирается строить.

Что в такой лачуге, он обвел рукой свое жилище, жена его, дочь графа, жить не желает. А на мысе, который огибает река Марта с двух сторон, как раз хорошее место для замка. А приезжие купцы и банкиры спрашивали его, кто тот архитектор, да давал ли он расписку, что взял деньги, да где та расписка, да можно ли ее посмотреть. А кавалер говорил им, что расписки он не брал, а лучше им посмотреть, какие он построил амбары у реки и как они полны сейчас. И что, может, им подумать надо про то, что бы построить от города до его Амбаров дорогу, так как неплохо бы было возить товары к реке. Вон, как купцы из Фринланада по реке плавают, чуть не через день баржа вниз плывет, до самого Хоккенхайма. Чем же хуже товары из Малена, чем товары из Эвельрата. Купцы и банкиры заметно раздражались, но Волков отдать деньги все равно отказывался. Нет уж, ему эти деньги очень кстати могут быть. Обед уже был, жена злая уже наверх себе обед потребовала. А они все сидели и рядились с ним. Наседали, а он говорил, что злятся они зря, так как договор, что подписывали и он, и они, кавалер не нарушает. В общем, пока не сказал он им, что время уже за полдень пошло давно и что засветло они в город могут не поспеть, они не уезжали. А когда уехали, так он вздохнул облегченно, потребовал обед у слуг, а у брата Ипполита отвар от головной боли.

Глава 40

Бригитт Ланге носила браслет напоказ, больше золотых украшений у нее не было, у нее вообще было их не много. А еще когда никто не видел, она выразительно смотрела на кавалера, как бы говоря ему: «У меня есть, что сказать».

Обычно это были всякие мелочи про Элеонору, о которых Бригитт с радостью и тайком стала ему рассказывать. Мелочи. Такие мелочи не могли убедить его, что она и правду стала ему другом. Она ведь могла и хитрить, делать вид, что следит за его женой, а сама быть с ней в сговоре. Она запросто рассказала, сколько Элеонора лет была влюблена в Шауберга. Что тот просил ее руки у графа, и старый граф колебался, а молодой граф, хоть и было ему тогда совсем немного лет, так воспротивился. Полагая, что найдет сестре лучшую партию.

После этого, Волков еще больше возненавидел Теодора Иоганна Девятого графа фон Малена. А потом Бригитт рассказала, что Элеонора два года назад так и вовсе забеременела от Шауберга, и как тот не молил ему родить ребенка, рожать побоялась. А ездила с Бригитт к местной ведьме. Та давала графской дочери страшный настой и та, как девка крестьянская, валялась в грязи и рвоте в доме ведьмы на полу, каталась и билась, пока плод из нее кровью не вышел. Волков все это слушал внимательно, хоть и знал, что после каждого такого рассказа будет наливаться ненавистью на целый день. И злобой своей будет отравлять все вокруг. Все время думая, что жена беременна от Шауберга. И когда такая мысль его касалась, так сразу вспоминал он об оружейном ящике. А глупая жена его, словно не замечая, что с ним творится, еще и колкости ему говорила. Публично, и перед офицерами, и перед людьми несогласие свое выпячивала, гордыню глупую. Волков спрашивал у Бригитт каждый день, когда та проходила мимо: «Беременна?»

И госпожа Ланге, понимала по слову одному, о ком он спрашивает, и тихо говорила ему: «Не знает сама».

Отчего он снова впадал в уныние и злость.

А из-за реки тем временем Сыч вернулся. Сели они вдвоем там, где дворовые садятся бездельничать. Сели на завалинку у забора. И Фриц Ламме стал рассказывать, что выведал.

— Решились они, — говорил Сыч серьезно. — Ландаманн, это у них вроде как глава земли, получил одобрение совета кантона, это у них вроде как наш ландтаг. И кантон выделил денег на поход к нам.

— Сколько? — сразу спросил Волков.

— Говорят, что двести франков.

— Двести франков? — переспросил кавалер, не веря в такую цифру. — Кого можно нанять на двести франков, франк он едва чуть больше половины талера стоил.

— Да погодите, экселенц, — продолжал Сыч, — то только для затравки. Коммуны собирают деньги, особенно злится на вас Мелликон, те ярятся, голову вашу требуют, сколько соберут, никто не знает. А еще ландаманн назначил офицера по имени Пювер.

— Пювер? — Волков не мог вспомнить такого. — Кто он, гауптман? Оберст?

— Не ведаю, экселенц, — отвечал Сыч.

— Да как же ты не узнал, кого к нам пошлют, — злился Волков. — Капитана или полковника? То первое нужно узнавать. Я же тебе говорил, что первое, что знать надобно, кто командир будет.

— Не понял я, экселенц, — сразу загрустил Фриц Ламме. — Запамятовал.

— Ладно, еще что узнал?

— Ну, еще узнал, что этот Пювер разослал по городам и селам сбор ополчения.

— Дьявол. К какому дню им велено собираться?

— Не знаю, — ответил Сыч.

— Не знаешь? — опять злился Волков. — А что ж ты знаешь?

— Знаю, что с Рюмикона будет тридцать пикинеров и восемь арбалетчиков.

Что против него горцы собирают войско Волков и сам догадывался.

Сыч ничего нового не сказал ему.

— Что был ты там, что не был, — зло выговаривал ему кавалер. — И эти два олуха, дружки твои, сидят там пиво попивают, тоже ничего не выведали. Деньги им дал, что в реку кинул.

— Экселенц, — морщился как от боли Фриц Ламме, — то дело для них новое, да и для меня тоже, да и опасное к тому же.

— Знать, дурья твоя башка, — выговаривал ему Волков, — знать мне надобно все о них, чтобы понимать, что делать, у кантона сил против меня не вдесятеро, в сто раз больше! Понимаешь? Сколько их будет, триста или тысяча? Что делать? Бежать, всех уводить или драться? А как мне решение принять, если ты мне ничего не говоришь по делу.

— Уж извините, экселенц, — смущенно говорил Сыч. — Не смог.

— Извинения твои вздор, — сказал Волков, — иди на тот берег, выясни мне все.

— Опять на тот берег? — развел руками Фриц Ламме.

— Опять! — заорал Волков. — Опять. Вызнай мне, сколько их будет, когда начнут, и где реку перейдут.

— Ну ладно, — вздохнул Сыч. — Переночую, помоюсь, поем, да пойду.

— Нет, — коротко бросил кавалер, полез в кошель и, не считая, достал оттуда пригоршню серебра, высыпал их Сычу в руку, — поешь и сейчас иди. Сегодня. Еще раз говорю, вызнай мне, сколько их, когда пойдут и где к реке подойдут.

Сыч еще раз вздохнул и покивал согласно головой, а когда Волков пошел к дому, потряс серебро на руке. Кажется, не очень-то был он ему рад.

Так и жил он в изматывающем ожидании. В ожидании неотвратимых бед. День за днем, день за днем. При том, что вокруг все радовались. Радовались мужики хорошему урожаю, радовались солдаты, в ожидании раздела добычи. Офицеры тоже были довольны. Кажется, из всех, кто жил в Эшбахте, были недовольны только два человека — Господин Эшбахта и госпожа Эшбахта.

Да, госпожа Эшбахта была недовольна своей жизнью. Хоть не грозили ей ни горцы, ни немилость сеньора. Горе ее было женским. Она ложилась в постель и сразу заводила разговор о том, что муж ее пренебрегает. И каждый раз разговор заканчивался злыми упреками. И от упреков этих, он начинал злиться, едва сдерживался, чтобы не ответить ей так же, или еще хуже: сказать ей, что знает о ее распутстве, а может и вовсе покарать несчастную прямо в супружеском ложе. Посему, последнюю неделю Волков не шел в постель пока госпожа Эшбахт не заснет.

Приехал к нему Рене, привез большой сундук, и сказал, что все распродали. Четыре солдата затащили сундук в его спальню, поставили к стене, где уже стояли его сундук и ящики с доспехами и оружием. Рене, довольный и счастливый, отпер сундук, а там мешки с серебром.

— Вот эти мешки ваши: вот, вот и вот, — говорил он, и заглядывал Волкову в лицо, надеясь, что тот рад будет, — как и положено по уложению кондотьеров ваша доля капитанская — четверть. То есть, две тысячи восемьсот шестьдесят шесть талеров, кавалер.

Волков покивал головой, выдавил улыбку — рад, я рад. Ответил ротмистру:

— Отлично.

А сам вспоминал, каким злым было лицо жены только что, когда смотрела она, как солдаты затаскивают большой сундук к ним в спальню. Оно у нее все время было таким в последние дни.

Серебро. Две тысячи восемьсот шестьдесят шесть талеров. Если бы лет пять назад ему посулили хоть половину от этого, и сказали, что за это ему нужно встать в первый ряд штурмовой колонны, которая идет в пролом стены осажденного города, так он встал бы не раздумывая. Ни мгновения бы не думал. А сейчас он даже смотреть деньги не стал, ни к одному мешку не прикоснулся.

Рене это заметил, и, кажется, уже не удивлялся, что кавалеру, будто все равно.

— Завтра раздадим деньги, — говорил он, — пока пусть у вас полежат.

— Хорошо.

И все.

Все-таки Рене ушел озадаченный. И Волков это видел. Очень это было нехорошо, не должны подчиненные видеть в нем человека растерянного, испугавшегося или даже отстраненного. Но он ничего не мог с собой сейчас поделать. Он все время думал… Нет, не о его сеньоре, разгневанном герцоге, и не о горцах, его свирепых и мстительных соседях. Его выматывали мысли о возможной беременности его жены. И ни сон, ни еда, ни деньги для него сейчас не были радостью… Ревность, уязвленное достоинство, растоптанная честь и боязнь, что на его поместье сядет не его сын, просто заставляли кровь закипать. Он мрачнел, как только вспоминал об этом, а пальцы сжимались в кулаках до хруста. И он представлял с удовольствием, как они сжимаются на нежном, белом горле распутной женщины. Никогда он доселе не испытывал таких сильных чувств. Кавалер буквально болел от них.

Он даже женщин сейчас не хотел. Хотя не старая еще, ровесницей жены или чуть старше, рыжеволосая госпожа Ланге была весьма привлекательна. Ходила рядом, сидела с ним за одним столом, и делала ему тайные знаки, если хотела поговорить.

Он легко мог взять ее, как только представилась бы возможность, никуда бы она не делась. Но не трогал, не до нее ему было.

Так он и жил в эти дни: не радуясь ни серебру, ни вину, ни жирному мясу и не желая женщин. Словно грешный старик перед смертью.

Пришел к нему солдат еще до обеда. Чего ему нужно было? Хоть поначалу и не хотел, думал, что клянчить что-то хочет, но согласился принять. Сел за стол свой, велел звать просителя.

Солдат был молод, звали его Михель Греннет, он поклонился и сказал:

— Господин, дозволите ли вы лодки ваши взять, что на пристани у амбаров стоят? Хочу кирпич в Фринланд возить. Там открыть продажу в Эвельрате.

— Эвельрат не близко, чего его в такую даль возить, кирпич и мне нужен, — сказал Волков. — Мне церковь строить еще, монаху моему дом достраивать.

— Монах ваш, дом уже достроил, стены стоят, печи стоят, черепицы мы ему еще нажжем, сколько нужно будет, а кирпич ему больше не нужен. А как церковь строить начнете, так вы свой можете тратить. У нас того кирпича, что вам причитается, много. На костел небольшой хватит.

— И что, во Фринланде кирпич ваш брать будут? — без всякого интереса спрашивал Волков.

— Будут, господин, будут, — говорил солдат уверенно. — Купчишки их тут все время около нас трутся, все норовят купить кирпичи наши. И цену дают, но сдается мне, что там у них за речкой цена получше будет. Иначе, тут бы у нас кирпич не клянчили. Думаю, туда поехать с первой партией. Поглядеть, как торговля пойдет.

Брат Ипполит, что за другим концом стола сидел с детьми над книгами, разговор их слышал. Обычно он в господские разговоры не лез, а тут оживился, подошел к кавалеру и просил слово сказать.

— Ну? — спросил Волков.

— Пусть солдат племянника вашего возьмет в компанию, — заговорил монах, склонившись к уху господина. — Юноша к цифрам и счету боек. Возрастом уже к делам способен. Ему, кажется, тринадцать уже. Может к делу купеческому способность у него проявится.

А монах, может, был и прав. Щуплый все еще мальчик к воинскому делу был не приспособлен, но по возрасту уже мог попробовать другое ремесло.

— А грамоте ты его уже научил? — с некоторым сомнением спросил кавалер.

— Писать и читать может плохо, но память у него хороша, и считает хорошо.

Солдат терпеливо ждал, а Волков поманил к себе племянника:

— Знаешь, что брат Ипполит мне предлагает?

— Не ведаю, господин, — отвечал юноша.

— Брат Ипполит говорит, что ты к делу купеческому предрасположен. Что память твоя хороша, и что считаешь ты хорошо.

— Хочу я ремеслу воинскому учиться, — сказал Бруно Дейснер.

— Нет, о том и не помышляй, — сказал кавалер без обычной твердости. — Солдат, бери моего племянника с собой помощником, пусть учится торговать. За это лодки мои бери без всякой платы.

— Что ж, мне помощник будет кстати. Беру, конечно, — сразу согласился солдат. Глупо ему было бы не брать к себе в помощь племянника господина.

Волков достал два талера и протянул юноше:

— Это тебе на содержание, — положил в руку тому одну монету. — А это тебе на дело. Иди, смотри, что можно купить дешево там, и продать дорого тут. И наоборот. И запомни, в деле купеческом главное — это знание, — положив вторую монету, он помолчал. — Это во всех делах главное. Слушай, смотри, считай, запоминай. Знай цены.

— Да, дядя, — отвечал без всякой радости Бруно, зажимая деньги в руке. — Как пожелаете.

— Так и пожелаю, ступайте.

Оба они ушли на двор договариваться, и тут же пришла сестра, уже все знает, глаза мокрые, стоит с упреком смотрит на брата.

— Хватит, — сказал Волков. Махнул на нее рукой. — Не на войну уходит. А в дело торговое.

Она только покивала головой. Вроде как понимала.

Он вспомнил себя. Волков чуть старше был, когда ушел в солдаты.

И денег ему никто не дал, и компаньона старшего у него не было.

И ничего, выжил.

— Успокойтесь, сестра, успокойтесь, — говорил он, — даст Бог все у него получится.

Она согласно кивала, понимала, что так хорошо для мальчика будет, и пошла на двор, поговорить с ним.

Волков встал, пошел на двор глянуть, где его Максимилиан и Увалень пропадают. А они на дворе, там еще и все офицеры собрались. Даже Карл Брюнхвальд, и тот в телеге приехал. Ни ходить он еще не мог, ни на коне ездить. Одна рука еще досками стянута. А за воротами двора солдаты собрались. Улица людьми забита. Кажется, все здесь собрались. И тут кавалер вспомнил, что сегодня день расчета. День дележа добычи. Пришли за деньгами.

Он стоял почти на пороге, когда мимо него, бочком — бочком протискивалась госпожа Ланге, неся простыни в комок завязанные.

И она тихо сказал ему слова, от которых он вдруг ожил сразу:

— Госпожа Эшбахт не обременена.

Сказала, и пошла к сараям. А ему потребовалось время, чтобы понять смысл этих слов.

Глава 41

Гора с плеч. По-другому и не скажешь. И причем самая большая гора. Самая тяжкая та, что пригибала до самой земли. И вот нет ее.

Не обременена! Чисто чрево ее. Значит, для Сыча дела нет. И слава Богу, что без него все обошлось. Сыч, человек безжалостный. Он легко придушил-бы новорожденного младенца, роди госпожа Эшбахт мальчика. Придушил и опять в колыбель положил, словно само чадо померло. И спать пошел бы спокойно, перед этим заглянув к Марии на кухню, поесть чего-нибудь. Но сам Сыч ничего бы делать не стал. Отдавать приказ о душегубстве, о детоубийстве, пришлось бы ему, Волкову. А ему страсть как не хотелось бы такие приказы отдавать. Не хотелось. Он за свою жизнь и так людей поубивал в избытке. Но детей среди них не было. Но тут, случись нужда… Он бы не задумался ни на секунду.

— Хорошо, — тихо сказал кавалер, и глянул в след уходящей рыжей красавице. — Спасибо, госпожа Ланге. За весть добрую будете вознаграждены.

Брат Семион, словно с ума сошел, на дом свой все деньги потратил, что у епископа на костел выпросил. Из двух тысяч двухсот отличных серебряных монет чеканки земли Ребенрее, на дом свой потратил он уже тысяча семьсот, и опять пришел брать деньги.

— Куда же ты их деваешь? — спрашивал Волков, думая, а не прячет ли монах часть их для себя.

— Закажу изразцы для печей. Мастер приехал, готов по божеской цене мне все печи обложить изразцами.

— Уж не князем ли Матери Церкви ты себя возомнил? — усмехался Волков. Но деньги ему давал.

— Так всю жизнь жил в святой простоте, хочется радости для глаз и сердца, — смирено отвечал монах, забирая деньги цепкой рукой.

Ничего, пусть строит, пусть старается. Волков не жалел денег епископа. Лишь бы горцы все эти старания монаха не спалили. Он опять усмехался и снова спрашивал:

— А на что ты будешь костел возводить? Скажи-ка мне, святой человек.

— Да уж коли Бог не оставит, так сыщу на что, — отвечал монах, пряча серебро под сутану.

Волков понимающе покивал, настроение после доброй вести у него было хорошее:

— Ну-ну, только не забывай монах, что на приход в Эшбахт тебя епископ назначил по моей просьбе, ты уж меня не подведи, друг сердечный.

— Не подведу, господин, не подведу, — все так же беззаботно отвечал брат Семион, спускаясь по лестнице на первый этаж, — денно и нощно молю Бога, чтобы разрешил вопрос с костелом.

Волков сундук закрыл и спустился за монахом следом. А там, внизу, за столом, все женщины его — госпожа Эшбахт, ликом сумрачна сидит. Сестра Тереза старается не злить ее еще больше. Госпожа Ланге, украдкой косится на кавалера. И племянницы тут же. Все занимаются рукоделием. Вышивают. Мария и две бабы дворовые готовят обед. На дворе офицеры и старшины солдатские считают серебро. К ним он идти не захотел. Народу слишком много. Суета.

Свое серебро он уже получил.

Сел за стол на свое место. А пока к нему шел, так жену свою ласково тронул, за руку. Та взглянула на него недобрым взглядом, в глазах нелюбовь. А он ей улыбнулся в ответ.

Зато младшая племянница ему всегда рада была, бросила рукоделие свое, хоть и мать ее окликнула, не послушалась, пошла к дяде на колени. Стала говорить ему, что теленок бодал ворота.

Дядя кивал, а сам поглядывал на госпожу Ланге украдкой, и та, ловя его взгляд, краснела, и глаза опускала к шитью.

— Мария, ну скоро там у тебя обед? — крикнул он.

— Свинину уже ставлю жарить, — отвечал служанка.

— Ты не забыла? Сегодня господа офицеры будут!

— Да разве про них забудешь, они тут уже с утра со своими солдатами, — за служанку отвечала госпожа Эшбахт. — На двор не выйти.

Опять она была недовольна. Но Волкова это мало волновало.

Главное, чтобы обед побыстрее подавали.

Первый раз Волков увидал, что Максимилиан выпил много вина.

Он сидел в конце стола с Увальнем до самого вечера. И пили почти наравне с офицерами. Наверное, от радости. Максимилиан Брюнхвальд и Александр Гроссшвулле получили свои доли за рейд в Милликон. И если Гроссшвулле получил долю сержантскую, то Максимилиан получил долю прапорщика, двести сорок монет, деньги для юноши немыслимые. Они оба все тосты за офицерами поднимали. И к ночи были совсем навеселе.

Жене кавалера все эти офицерские пирушки не полюбились сразу.

Сестра кавалера, Тереза, сидела чуть покраснев. Жена Карла Брюнхвальда тоже довольна была. Госпожа Ланге раскраснелась и цвела. Пила и смеялась вместе со всеми. А вот дочь графа сидеть за столом со всеми не хотела. Поела, попила, посидела немного, а как стемнело на дворе, так сказала, вроде как Волкову, но так чтобы все слышали:

— Спать пойду, вы тоже, господин мой, не засиживайтесь, гостям скажите, что надо честь знать.

— Скажу-скажу, — обещал Волков. — Не засидятся гости. Ступайте почивать, жена.

Но она еще по лестнице понималась в покои, а он уже на Бригитт смотрел, смотрел и любовался ею. Та как раз смеялась над шуткой веселого Бертье. Главного весельчака за столом. И тут на кавалера взгляд бросила. И как увидала его глаза, что ее поедом ели, и даже испугалась. Глаза его были пьяны и алчны. От взгляда этого она еще сильнее покраснела, смеяться перестала, стала на себя руками махать, чтобы не так ей жарко было. Потом хотела стакан взять, да не схватила, опрокинула стакан на стол. Вино пролила под веселые шутки, стала стакан поднимать. Все смеялись, и она тоже. Сама стакан подняла, держала его, пока ей Рене вина наливал, на Волкова косилась. А он не смеется, кажется, один за столом, он глаз от нее не отрывает.

И Бригитт Ланге еще сильнее стала волноваться. Кажется, так сильно, что только в молодости, давно так же волновалась.

Потом с госпожой Брюнхвальд и госпожой Терезой они выходили на улицу. Подышать, в дому уже слишком жарко стало. От жары могло нехорошо стать. И вот когда они уже пошли в дом обратно, так госпожа Ланге у двери встала, пропуская вперед подруг. И как те вперед прошли, и она уже хотела в дверь входить, как ее схватил кто-то за руку. Схватил крепко из темноты. Так крепко, что у женщины сердце зашлось от страха. Ноги едва не подкосились и она прошептала:

— Ой, Господи!

Темно на дворе было, ночь была не лунная, не видела она того, кто ее схватил, но знала кто это. То ли по запаху, то ли сердцем чуяла.

И повел ее он за угол, за амбар. Она пошла послушно на мягких ногах, сердце чуть не выскакивало. И споткнулась, в темноте. Упала на колени.

«Ну не дура ли? — сама себе сказала. — Была бы не пьяна, так со стыда бы умерла бы». А в слух опять сказала, словно других слов не знала:

— Ой, Господи.

Истинно, дура.

Сильные руки ее подняли, а она смеяться стала, юбку отряхивать. А он ей лицо поднял, взял за щеки горячие. Она замерла и про юбку тут же позабыла.

И тут он ее поцеловал. В губы. И все равно ей было, что щетина колется, и все равно ей было, что вином пах он. Так сладко ей стало, так хорошо, что до кончиков пальцев на ногах по телу ее волна прошла. Такая волна, что ноги опять стали слабы, хоть на землю ложись. Но нет, не дали ей руки сильные лечь, они приподняли ее и к стене амбара поставили. Руки эти стали ей грудь мять, сжимать, но совсем не больно. А потом и живот трогать, низ живота, юбку ей тянуть к верху и комкать. А губы горячие целовали ее в губы, в шею, в щеки, в глаза. А руки его в ее юбках путались. И чтобы помочь ему она сама свои юбки подобрала. Так высоко подобрала как нужно ему. Совсем высоко.

А потом, когда все кончилось, тихо смеялась в темноте. Отряхиваясь и поправляя одежду.

— Чего вы? — спросил Волков.

— Как на свет идти, не знаю, — говорила Бригитт, все посмеиваясь, — вся как холопка грязна и сверху и изнутри. Платье все грязно.

— Я вам новое куплю, самое лучшее, что найдете в Мален.

— Я не про то, господин, я про то, что люди увидят, — пояснила госпожа Ланге, отряхивая юбку.

— И черт с ним, жена спит, а остальные пьяны, не до того им.

— Пойду, а то подумаю еще чего.

— Ступайте, — сказал он.

Она сама поцеловала его в губы и пошла в дом, а он еще постоял, подождал немного.

Утром следующего дня он чувствовал себя на удивление хорошо.

Ничуть от вчерашнего не страдая. А вот госпожа Ланге хорошо себя не чувствовала. И госпожа Эшбахт с удовольствием ей за это высказывала:

— Поменьше бы сидели с господами офицерами. Может, и не тошнило бы вас поутру, и голова бы не болела.

— Вы правы, госпожа, — отвечала Бригитт. — Больше не буду.

— Да кто ж тогда вам золото будет дарить, если вы пить вино с ними не станете? — едко замечала Элеонора Августа, косясь на браслет, что поблескивал на руке госпожи Ланге.

— Извиняйте, — сказала Бригитт. Вылезла из-за стола, и вышла из дома, даже не поглядев в сторону Волкова.

«Неужто рыжую раскаяние мучает?» — думал кавалер.

Он надеялся, что не в этом дело, а винной болезни, что со всеми случается после больших возлияний.

* * *

После завтрака пришел Еган. Он похудел заметно, стал серьезен.

Резок. Одежда пообтрепалась, лицо черно от солнца. Все лето на коне, да в поле был. Видно не просто давалась ему новая должность. Раньше был добряк, ругался только с Сычем, а сейчас и мужиков, и нанятых солдат готов был палками лупить, если ленились и отлынивали. Они сели за стол, Еган выкладывал на стол обрывки бумаги и рассказал, сколько всего собрали ржи, ячменя, овса и даже гороха. Гороха тоже немного было, хоть он и не уродился как надо. Брат Ипполит научил Егана писать, как только они сюда приехали. Теперь он все записывал корявым почерком, чтобы не забыть и показать господину. Стали решать, что делать с урожаем. Еган твердил и твердил, что сейчас продавать ничего не нужно.

— Господин, ржи у нас один амбар до потолка. С мужиками рассчитался, солдатам, что помогали, тоже все отдал. И три тысячи пудов осталось, собрали, наши значит. Купчишки дают по два крейцера и два пфеннига за пуд. Воры, собаки! Нипочем по такой цене отдавать нельзя. Попомните мои слова: «К рождеству три будут давать».

— Продавай, Еган, — сказал Волков, чуть подумав.

— Не слышите вы меня что ли? — управляющий от досады аж ладонью по столу хлопнул. Племянниц на другом конце стола напугал, дурень. — Говорю же, к рождеству три крейцера давать будут. А у нас еще полный амбар у реки ячменя и овса. И вам сюда полный амбар овса насыпал. То, что в амбары не влезло, то продать можно, если вам так деньги нужны, остальное все пусть лежит до зимы. Амбары у нас новые все, хорошие, не протекают, авось зерно не заплесневеет, и мыши его сильно не поедят, зачем его сейчас-то по дешевке продавать?

Кавалер слушал его, слушал, и потом спросил негромко:

— А ты слышал, что я ярмарку пограбил за рекой?

— Да кто ж этого не слышал, все это слышали, мужики ваши, так в ужасе до сих пор от лихости вашей, они горцев до смерти боятся. Удивляются, как вы осмелились, — говорил Еган.

— Правильно, что боятся, — все так же тихо говорил Волков. — Горцы люди свирепые и обидчивые. Они придут сюда скоро. Что делать будем, когда придут?

Еган смотрел на него, удивленно, хлопал глазами. Видно такая мысль ему в голову не приходила.

— Ну, — начал он медленно, — так вы их может, погоните.

— Погоню, если двести их будет, а если их будет пятьсот?

Управляющий молчал. Думал.

— Продавай все, — сказал Волков, подождав немного. — Деньги в кошель положил, да поехал, а зерно с собой не увезешь.

— Так значит и амбары наши новые пожгут.

— Обязательно пожгут, — заверил его кавалер, — если туда доберутся. И амбары, и дом этот, и все дома вокруг. И ты готов будь, что когда случится это, все быстро собрать, и у меня, и у мужиков, все собрать и бежать на север к Малену.

— И имущество значит, и скот, все значит, собирать придется.

— И имущество и скот. Все. А зерно все, что не нужно нам на зиму, все продай и мужикам с солдатами накажи, чтобы так же делали. Чтобы телеги в порядке держали, чтобы лошади здоровыми были.

— Вон оно как, значит, — Еган был обескуражен. — Значит, зерно продавать будем.

— И побыстрее, — сказал Волков.

В этот день пришло сразу два письма, одно злое, и было от нобилей городских, в котором те просили его быть к ним на совет.

Хотели знать городские нобили, будет ли он и дальше длить свару с кантоном Брегген. И не хочет ли он раньше срока договора вернуть деньги те, что они ему дали. То письмо он выкинул, даже дочитывать не стал. А вот то письмо, что привез ему гонец из Фринланда, так хоть другим читай. Писал ему сам Его Высокопреосвященство архиепископ и курфюрст Ланна и писал так:

Сын мой, лучший из сынов моих, рыцарь и паладин, хранитель Веры и опора Трона Господня, мир наполнен славою деяний твоих.

Слышали все люди богобоязненные, что опять указал ты Сатане место его, опять попрал еретиков, что в мерзких горах своих живут в подлости ереси, теша господина своего Люцифера зловонного мерзостью реформаторства. Слуги Сатаны Лютер и Кальвин слезы льют за господина своего попранного. А мы возликовали со всеми людьми веры истинной, и в честь тебя на всех колокольнях славного города Ланна велели быть «праздник». А в проповедях все отцы святые читали тебе «славу» и упоминали, как с хранителя веры и рыцаря божьего, чтобы все агнцы божьи за тебя молились, как молюсь о тебе я ежедневно.

Любой бы хвалился таким письмом, и Волков хвалился бы, если бы не было там приписки:

А еще, сын мой, прошу тебя про уговор наш насчет купчишек Фринланада вспомнить. Про тех, что от спеси своей про уважение к господину своему позабыли. Сделай им так, чтобы вспомнили они.

Бери с них серебро без всякого милосердия, за то, что по твоей реке плавают. То будет дело Богоугодное, так как от глупой гордыни спесивцев отворотит. А письмо мое сожги от греха подальше. И благословен будь.

Архиепископ и курфюрст славного города Ланна

Волков встал, подошел к очагу, над которым Мария готовила еду, и кинул письмо в огонь. Он не собирался выполнять просьбу архиепископа. Нет. Уж точно не сейчас. Герцог Ребенрее и граф и так на него злы, а начни он грабить купчишек, так и вовсе взбесятся.

И могло так случиться, что добрых людей от герцога, он увидел бы раньше, чем злобных горцев. А Волкову ну ни как не хотелось доводить дело до войны с герцогом. Это поначалу, ему казалось, что Эшбахт поместье нищее, никчемное, которое можно бросить да уйти. А теперь он уже так не считал. Обжился, свыкся с землей этой, собрал урожай, построил кое-что, родней обзавелся, какой-никакой. Хотя почему никакой? Родней он обзавелся знатной, самой знатной, что есть в округе. Деньгу получал с реки, с кирпичей. Зачем же такое бросать? Только лишь потому, что поп из Ланна просил? Хватит попу и того, что он распрю с горцами по его велению затеял. Ну, а если он горцев угомонит, так может быть и за купчишек примется. Купцы это деньги, кто ж от денег отказывается? Уж точно не он.

За обедом Элеонора Августа сказал вдруг:

— Господин мой, дозволите ли вы мне съездить в город?

Говорила она без привычной своей злости, вполне себе мирно.

— Коли есть нужда у вас в городе быть, так я с вами поеду, — отвечал Волков. Он точно не собирался ее отпускать одну. — Могу сегодня, время у меня есть.

— Ах, чего же вам лишний раз тревожиться, раны свои ездой бередить, нужно мне купить женских мелочей, если не желаете меня пускать одну, так я дома останусь, пусть Бригитт съездит без меня. Она и сама все купит.

Кавалер глянул на госпожу Ланге и по лицу ее сразу понял, что тут дело не простое. И сказал:

— Ну что ж, пусть госпожа Ланге едет. Дам ей провожатого.

— Спасибо вам, супруг мой, — говорила Элеонора Августа.

Была она сама ласковость. И даже улыбалась ему первый раз за многие дни.

А госпожа Ланге после обеда сделал ему знак и как только смогли остаться наедине, так она достала из рукава платья сложенный вчетверо листок бумаги и протянула ему. Он развернул листок. Он сразу понял, от кого это письмо и кому. Еще когда разворачивал его. А уж как развернул, так с первых букв его догадки подтвердились:

Друг сердца моего, на вечные времена, пишет вам та, кто без дум о вас и дня не живет. Пишу вам, чтобы сказать, как скучаю без вас, без песен ваших, без рук ваших, без поцелуев ваших. Здесь, в дикости Эшбахта, живу без музыки и стихов, без ночных пиров и танцев, но то бы я все снесла, если бы вы, мой милый, были со мной. Или хотя бы изредка приезжали ко мне. Но сие невозможно, супруг мой — деспот, стихов от него никогда не услышишь.

Пиров у него не бывает, поэтов и певцов тут не привечают, людишки его низки, чернь, да солдафоны. Хоть и моется он каждый день, так все одно смердит от него потом конским и кровью людской, видно на всю жизнь уже этим провонял. И от этого и от того, что вас нет, тоскливо мне тут, жизнь для меня кончилась.

Живу одной лишь надеждой, что сгинет в какой-нибудь войне, или издохнет от своих ран. Ходят слухи, что сюда, в Эшбахт, горцы явятся, молюсь, чтобы пришли его и прибили. А еще надеюсь, что папенька позовет его и меня к себе в поместье, где я буду счастлива видеть вас, на веки вечные, друг мой сердечный.

Навсегда ваша Элеонора

Как это ни странно, но он не злился уже, его не затрясло, кулаки его не сжались и сердце не забилось. Он словно весть от лазутчиков своих получил о том, что враг не смирился, что враг продолжает войну. В этом письме было все, что ему нужно было знать про свою жену. Он понял, что она опять отдаются своему любовнику при первой возможности. И что она ждет его смерти. Но вот только ли смиренно ждет? А еще он понял, что рыжая красавица Бригитт на его стороне. Волков взглянул на нее, Бригитт стояла рядом смотрела на него и ждала, она была похожа на ребенка, что совершил хороший поступок и ждет похвалы от взрослого.

— Вы молодец, — сказал кавалер и погладил ее по волосам.

Поглядел на нее и понял, что ждала она не этого. Тогда он поцеловал ее в губы, потом полез в кошель и достал из него пять талеров:

— Кажется, недавно вы испачкали платье?

— Да, — она улыбнулась и покраснела немного, — и еще нижние юбки.

— Купите себе всего побольше, — сказал он, вкладывая ей в руки деньги, — теперь вы часто будете пачкаться.

Она схватила деньги с радостью, спрятала их в платье. Кажется, была довольна. А он продолжал:

— Отдайте письмо тому, кому оно написано, а на словах добавьте, что как только будет случай, как только муж покинет Эшбахт, так Элеонора его сюда призовет.

Лицо Бригитт сразу изменилось:

— Так вы задумали его… Заманить его.

Заманить? Она придумала странное слово. Ну, что ж, пусть будет «заманить».

— Конечно, — Волков уже все решил, когда еще читал письмо, — а вы мне в этом поможете. Вы ведь поможете мне в этом, Бригитт?

Он смотрел на нее не отрываясь, прямо в ее зеленые глаза, и женщина не смогла ему отказать, она кивнула:

— Да, господин.

— Вот и хорошо. Так, что вы ему передадите на словах?

— Передам, что… Что, как только вы покинете Эшбахт, так Элеонора даст ему знать…

— Чтобы он?.. — уточнил кавалер.

— Чтобы он приехал к ней, — не сразу закончила госпожа Ланге.

— Именно, — закончил разговор Волков, еще раз поцеловал ее и пошел в дом.

Вскоре она собралась, села в карету своей госпожи и подруги и уехала. А Волков позвал Максимилиана и Увальня и сказал им:

— Давненько я не стрелял, Максимилиан, несите мне мой пистолет и арбалет, а вы, Увалень, найдите чурбан побольше и волоките его за амбары.

Он стрелял долго, и из пистолета и из арбалета. Причем стрелял хорошо, как и раньше. Стрельбой своею, удивляя своих оруженосцев. Ни один, ни другой и близко не могли стрелять так точно, как это делал старый солдат. Хотя с пистолетом он был знаком не многим больше чем молодые люди.

Они стреляли, пока не появился брат Ипполит. Он встал в стороне и ждал, пока кавалер обратит на него внимание.

— Ты что-то хочешь, монах? — спросил у него тот, натягивая арбалетную тетиву.

— Господин, я был сегодня в Малене.

— И как? Стоит город?

— Слава Богу, господин, стоит. Я заходил на почту.

— Ты все еще пишешь своему настоятелю?

— Пишу, господин, все еще пишу, — говорил монах, — почтальон спросил меня, не захвачу ли я вам письмо, раз еду в Эшбахт.

— Письмо для меня? — спросил Волков, поднимая арбалет и сразу выпуская болт.

Болт впился в самый центр чурбака. То был отличный выстрел.

— О! — сказал Максимилиан.

У него так не получалось. А Увалень даже говорить ничего не стал.

Вообще, судя по всему, стрельба была не его делом.

— Письмо для вас, господин, — сказал монах, тоже повосхищавшись точным выстрелом. — И судя по почерку оно от нашей Брунхильды.

— От Брунхильды? — кавалер сразу отдал арбалет Увальню. И пошел к монаху. — Давай сюда.

Да, почерк был коряв, был скорее детский, чем взрослый, но брат Ипполит узнал его сразу, ведь это он учил Брунхильду грамоте.

Волков развернул письмо:

Любезный брат мой, я и мой супруг граф желаем поделиться с вами радостью нашей. Хочу обрадовать вас вестью, что беременна я, и это доктор наш подтвердил. Молю Бога, и вас прошу молить Его, чтобы даровал мне сына. И верую я, что родись у меня сын, так порадуетесь и вы вместе со мной, и надеюсь, что это будет ваш племянник наилюбимейший.

Сестра ваша, Брунхильда графиня фон Мален

Он прочел это и растерялся. Все в этом письме было просто, но только на первый взгляд. Он пошел и сел на одну из телег, что стояли за амбарами. Молодые люди: и монах, и Максимилиан, и Увалень переглядывались и не понимали, что с господином произошло. Что такого странного могло быть в письме госпожи Брунхильды? Отчего он молчит, отчего сел и задумался?

А он опять поднял бумагу и прочел последнюю строку: «И верую я, что родись у меня сын, так порадуетесь и вы вместе со мной, и надеюсь, что это будет ваш племянник наилюбимейший».

Да, молодые люди не понимали, что происходит с ним. Да и никто не смог бы понять, что с ним, кроме его самого и графини Брунхильды фон Мален.

Больше кавалер стрелять не хотел, Максимилиан уже зарядил пистолет, и выстрелил в колоду. А он пошел в дом. А там, у порога, стояла его сестра Тереза, как будто ждала его. Она явно была встревожена. Щеки красны, руками платок комкает. А он не заметил того, прошел мимо в дом, а там за столом с госпожой Эшбахт вел вежливую беседу ротмистр Арсибальдус Рене. Хоть и не до того Волкову было, но он заметил, что ротмистр зачем-то в кирасе. Кираса начищена так, что не любое зеркало таким бывает.

А еще подпоясан он офицерским шаром, и сапоги его, и одежда вычищены. Словно ко смотру приготовился. Как кавалер вошел, так ротмистр встал. Стоял со шляпой в руках.

— Вы ко мне? — спросил кавалер не очень ласково.

Сейчас его занимало только письмо Брунхильды. А Элеонора Августа лукаво поглядела на него. Как будто она что-то знала.

Кавалер даже взглядом ее не удостоил. После ее письма, что давала ему прочесть Бригитт, ему жену видеть не хотелось. Будь она хоть трижды его жена перед Богом и людьми.

— Да, — отвечал Рене, чуть смущаясь, — прошу вас уделить мне время, кавалер.

— Садитесь, — предложил ему Волков и сам сел.

Гремя мечом и кирасой, ротмистр сел за стол рядом с Волковым.

Помолчал, потом откашлялся, и, заметно волнуясь, произнес:

— Думаю, просить вас кавалер об одолжении.

«Неужто денег собрался просить, он же только вчера долю офицерскую за ярмарку получил, денег там целый мешок вышел, зачем же ему еще?» — думал кавалер не без удивления.

— Хочу просить вас о большой милости и большой чести, — продолжал Рене медленно и все так же смущаясь.

— Да говорите уже, Рене, — торопил его Волков. — Будь вы в деле так нерасторопны и нерешительны, так я бы вам уже выговорил бы.

— Да-да, — соглашался ротмистр, — вы правы, тянуть тут нет нужды, решительным шагом вперед. Да будет Господь со мной, в общем, решил я просить у вас руки женщины из вашего дома.

«Этот старый дурень никак на рыжую Бригитт нацелился, — подумал Волков. — Ну, уж нет». Эту красотку он не собирался отдавать никому. Достаточно того, что он отдал одному такому вот господину свою «сестрицу» Брунхильду. Нет, он не хотел отпускать Бригитт. Он стал уже думать, как отказать ротмистру, а тот продолжал торопливо и сбивчиво:

— Я знаю, что то большая честь, что я не так уже и молод, и совсем не богат, хотя сами знаете, кое-что у меня есть из серебра, но все-таки прошу вас о такой милости, прошу сделать меня счастливым, и отдать мне в жены вашу сестру.

— Сестру? — удивился Волков. Он даже обернулся к двери, где надеялся увидеть сестру.

Но там ее не было.

— Да, вашу сестру, госпожу Терезу, — продолжал Рене с волнением.

У кавалера от сердца отлегло, нет, Рене не собирался увести у него рыжую Бригитт. А сестру…

— А вы говорили с моей сестрой? — спросил он у ротмистра.

— Да-да, — кивал тот. — Она согласна, согласна. Она давно согласна, я бы у вас раньше ее руки просил, да ждал, когда разделим добычу. Чтобы были деньги на свадьбу.

«У него усы наполовину седые, плешь на голове, куда ему жениться? Зачем? Он почти старик, с правой стороны лица выбиты зубы, на щеке шрам. Он старше Волкова лет на десять, ему может пятьдесят через два три года будет. Он не думал, что его сестра захочет за муж, ей уже тоже далеко за тридцать, не девица на выданье давно. Неужели она согласна?»

— Увалень, — говорит кавалер, — на дворе моя сестра, зовите ее.

Увалень тут же уходит, а Рене сидит и все бубнит что-то, бубнит. А сам мнет шляпу, волнуется.

Пришла сестра, она точно знала о разговоре, румяная, тоже платок теребит.

— Сестра, господин ротмистр пришел просить вашей руки, — он помолчал, осматривая ее с ног до головы, — и вижу, что это для вас не новость.

— Ах, — она краснеет еще больше, — я вам о том не говорила, но господин ротмистр уже со мной две недели назад об этом говорил.

— И что же вы решили, сестра?

— Так, что же мне решать, господин ротмистр человек не бедный…

«Да уж не бедный, конечно, весной мне ему приходилось сапоги покупать», — вспомнил Волков.

— …и щедрый, — она из под платья достает тонкую золотую цепочку с распятием, — это мне господин ротмистр подарил.

— Вот оно как, — кивает кавалер.

— И еще он такой обходительный человек, сразу видно из благородной семьи.

— Ну, так вы согласны выйти за него?

— Конечно. Отчего же нет? — говорит она. — Сердце мое к нему лежит.

Волков смотрит на притихшего Рене. «Сердце лежит? К нему? К бедному, плешивому старику которому скоро пятьдесят, человеку с перекошенным лицом и домом из орешника и глины? Да, этих женщин не поймешь, а ведь она сама еще ничего, высокая, не тощая, ладно сложенная».

Видя сомнения брата, и расстроенное лицо ротмистра, госпожа Тереза заговорила быстро:

— Брат мой, другого себе жениха я не ищу, мне этот мил, и девочек моих он, говорит, что любит. И они его полюбили.

— И девочки его полюбили? — удивляется кавалер. — Когда же вы все это успели?

Сестра и Рене молчат, словно виноватые.

— Зачем же вы счастью сестры своей препятствуете? — вдруг заговорила госпожа Эшбахт, что молчала все время до этого, — может господин ротмистр мил сердцу ее.

Волков смотрит на нее.

— Мил мне ротмистр, мил, — кивает сестра.

— Ну, хорошо, — с видимой неохотой соглашается кавалер, — раз вы себе другого счастья не видите, то конечно. Ротмистр, берите мою сестру замуж.

— Ах, кавалер, ах… — Рене вскакивает, стоит за столом, чуть ли не слезы в глазах, шляпу к груди прижимает, — вы кавалер… Нашли себе самого верного товарища.

Сестра тоже прослезилась, кинулась к нему, схватила руку брата, стала целовать.

— Ну, будет вам, будет, — говорит он, — давайте, чтоли, вина выпьем. Мария принеси нам вина.

Глава 43

Госпожа Ланге вернулась только через день. Была она в новом платье, новом интересном головном уборе, по которому и не поймешь замужем она или нет. Была она на первый взгляд довольна, и когда смогла, сказал кавалеру:

— Письму госпожи рад был, ответ написал ей, хотела вам ответ тот дать, но Элеонора у меня его забрала, когда я еще из кареты не вышла. А на словах я его спросила: «Не побоится ли он приехать к Элеоноре, если вы отъедете». Он сказал: «Приедет сразу, как она позовет». Говорит: «Пусть только весточку даст».

— Что ж, прекрасно, — сказал Волков тоном, не сулящим господину Шаумбургу ничего прекрасного. — Вы молодец, Бригитт, свое дело вы делаете хорошо. Я награжу вас, как все закончится.

Красавица покосилась на него с опаской, уж больно страшно он говорил эти слова, и чуть подумав, она добавила:

— У супруги вашей женские дни прошли.

Он поглядел на Бригитт со вниманием, ожидая, что она скажет дальше.

— Просите, чтобы допустила до себя, вам лучше каждый день просить ее о том, если вы собирается завести наследника.

Он смотрел на эту красивую женщину пристально и едва заметно кивал головой: «Да, да, он собирался заводить наследника». Кажется, это для него стало самым важным делом в последнее время.

— Да, госпожа Ланге, именно это я и собираюсь сделать. Хорошо, что вы мне сказали о том.

Она, кажется, была довольна, что он ее хвалит. Была даже горда этим. Красавица Бригитт Ланге едва заметно улыбалась, когда шла в дом после разговора с кавалером.

Еган принес деньги, высыпал кучу серебра на стол, положил свои обрывки бумаг с записями.

— Сто семь талеров за весь наш овес, что был в Амбрах, и за полторы тысячи пудов ячменя. Вот, все посчитал, удалось выторговать еще пять пфеннигов на пуде овса. Овса у нас больше в тех амбарах у реки нет, остался только в вашем личном амбаре, его вашим лошадкам до следующего года должно хватить.

Волков смотрел на Егана, тот брови сдвинув, и шевеля губами начал считать деньги, складывая их в столбики по десять монет.

Этот мужик из деревни Рютте оказался не промах. Он взял на себя все заботы по поместью, освободив кавалеру время для других, более важных дел.

— Вот, сто семь талеров, — сказал Еган, закончив счет.

Кавалер стал сгребать один за другим столбики из монет к себе, сгребал их в кучу перед собой, пока на столе не осталось три столбика. Два полных и один, в котором было семь монет.

— Это твое, — сказал он Егану. — И купи себе хорошую одежду, ты все-таки управляющий, мое лицо, а тебя от мужика не сразу отличишь.

— Это мне? — спросил Еган глядя на деньги.

— А что, мало? Ты сколько в год в мужиках зарабатывал?

— Шесть талеров, господин, так я еще в свободных был, а те мужики, что в крепости были, так те и вовсе по четыре монеты в год имели, — вспоминал Еган. — Так что это не мало.

— Ты только одежду хорошую купи. Помнишь, как одевался управляющий в Рютте.

— Ну-у, вы вспомнили, — маханул управляющий рукой, — тот сам почти господином был. А я такую одежу куплю, так угваздаю ее. Денег жалко.

— Купи, говорю, — настаивал Волков. — Хоть в церковь будешь, как человек ходить, или ко мне за стол одеваться, а то сейчас тебя даже к столу не позвать, госпожа тебя за столом в таком виде не потерпит.

Еган сгреб деньги, спрятал их и сказал:

— Господин, может мне детей сюда перевезти. Баба моя в монастырь ушла и оттуда не выходит, хворает, еле ходит говорят. Дети у брата, вот я думаю, может сюда их взять?

— Пока не бери, — ответил кавалер, собирая со стола деньги и пряча их в кошель. — Не ровен час, что их отсюда придется увозить и увозить быстро. Погоди немного, поглядим, как все сложится. Ты лучше продавай все зерно, что осталось.

— Эх, жалко, — сказал в сердцах Еган. — столько денег уже потеряли на овсе, теперь еще и рожь за полцены отдавать.

— Продавай все подчистую.

— Да понял я, понял. Как пожелаете, господин.

Вечером, после ужина, когда жена пошла в спальню, Волков ждать тоже не стал. Одна из девок дворовых помогала ей раздеваться, когда он пришел в спальню. Жена разоблачилась, но как прежде, рубаху нижнюю снимать не стала, и легла сразу под перину, хоть в покоях было жарко.

— Вы, как я погляжу, больше ко мне не расположены? — спросил Волков, тоже раздеваясь.

— Так вы хворы все время, — с безразличием говорила госпожа Эшбахт.

— Больше не хвор я, — сказал он, скидывая колет.

— А теперь я приболела, кажется, — сказала ему жена и отвернулась от него, легла на бок. — Ни чем вам сегодня не помогу.

— А мне помощь ваша и не нужна, — произнес он, залез на кровать, рывком откинул перину и развернул госпожу Эшбахт на спину.

— Оставьте меня, — заорала она зло, — нет у меня к вам расположения!

Думала, что он отстанет, если на него крикнуть. Зря она так думала.

Волков задрал ей рубаху и сказал насмешливо:

— А мне и расположение ваше не нужно. Обойдусь и без него. Богом и вашими родственниками мне даны права на вас. И я это право возьму. Смиритесь.

Глаза ее в секунду наполнились слезами, она попыталась вырываться, сопротивляться, но тщетно, все, что могла она сделать, так это только плакать и говорить ему:

— Вы разбойник, раубриттер, не милы вы мне, ненавижу вас. Не милы вы мне. Не смейте меня касаться!

А он только ухмылялся. Вся ее семейка считала его разбойником, раубриттером. И пусть. Пусть графы и их избалованные дочери, пусть даже герцоги ему запрещают что-либо. Пусть тешат себя мыслью, что могут что-то ему воспретить. Он их слушать не будет.

Он только сказал ей:

— Моя обязанность перед Богом быть судьей и хранителем Эшбахта, Ваша — рожать наследников. Извольте выполнять вашу обязанность. Ибо это богоугодно.

Но пока он брал ее, она все рыдала и рыдала. Успокоиться не могла графская дочка, что не тот человек над нею сейчас. Не могла она смириться и с участью своею. Ну, да ничего. Ничего, он был солдатом всю жизнь, ему к бабьим слезам было не привыкать.

* * *

Сыч был грязен. Грязнее обычного, зарос щетиной до глаз, похудел.

На левой скуле ссадина хорошая. Видно приложился кто-то.

Едва Волков его на дворе увидал, так понял: «Все. Началось».

И не ошибся. Они прошли в дом, сели за стол.

— Не ел со вчерашнего дня, — говорил Фриц Ламме, хватая кусок хлеба, — как пообедал, так все, ни крошки во рту.

Он с удовольствием жевал хлеб, а Волков придвинул ему миску с остатками вкусной похлебки из жирного каплуна.

— Все выяснил, экселенц, — говорил Сыч, чавкая. — Значит, как я вам уже говорил, главным у них будет Пювер. Он капитан, гауптман по-нашему. Говорят, старик боевой. Бывалый. И главное, наши места знает. Он на Мален уже ходил. Лет десять назад. Или не десять, не знаю, короче, был тут.

Волкова это не удивило. Так и должно было быть, всегда выберут командира, который знаком с местностью.

— Значит, гауптман? — задумчиво переспросил кавалер. — Сколько людей собрали?

— Вот это никак не узнать, экселенц, — говорил Фриц Ламме допивая из миски бульон похлебки, — никак того не узнать, потому что каждая коммуна сама решает сколько людей выделить. Рюммикон дает тридцать восемь человек. Так это город. А деревня Флейшер, небольшая сама, обязалась поставить восьмерых. Не мог же я со своими людьми все деревни, да села оббежать. Да и подозрительно это было бы.

— Верно. Ладно, и так понятно, сколько их будет, — произнес Волков все так же задумчиво.

— Откуда же вам ясно? — удивился Сыч. — Как по мне, так совсем не ясно, сколько их припрется.

— Капитан — одна малая баталия, две больших роты или три маленьких. Четыреста или пятьсот человек, редко когда у капитана горцев солдат в баталии больше. Бывает, конечно, и больше, но это если других капитанов поубивали. Обычно четыреста с лишним.

— А у нас сколько? — сразу насторожился сыч.

— Хорошо, если двести пятьдесят сейчас наберем, — ответил Волков.

— Так то ж мало, экселенц, — у Сыча даже лицо от нехорошего удивления вытянулось. — Как мы пятьсот человек одолеем, если у нас всего двести пятьдесят.

Волков не ответил ему, он был по-прежнему задумчив, а Сыч пока господин его не спрашивал больше, пошел к Марии, просить еще еды. А когда вернулся с тарелкой бобов, что служанка приготовила дворовым, кавалер его спросил:

— Ты главное узнал? Когда собираются?

— Узнал, — сказал Сыч, и тут же исправился, — ну думаю, что узнал. Значит, они лодки наняли, а лодочникам велено быть на пристанях в Мелликоне в четверг.

— В четверг? В Мелликоне? — повторил кавалер и сказал, обернувшись к Увальню, что валялся на лавке у двери. — Увалень, найди Максимилиана, и соберите ко мне офицеров.

— Господин, вечер уже, — напомнил ему оруженосец. — Они могут уже спать лечь.

— Немедля всех ко мне, — повторил кавалер. — И Егана тоже.

Уже жена его спать ушла давно, уже девочки племянницы устав улеглись на лавках, и давно спали, когда дворня в людской угомонилась, а из слуг осталась лишь Мария, только тогда все офицеры собрались у него. По глупости даже Карла Брюнхвальда оповестили. Он приехал, вернее его привезли жена и старший пасынок, так как ходил он еще плохо.

Все расселись за столом, все были серьезны. Кроме весельчака Бертье.

— Господин управляющий, и вы господин Сыч, — говорил он с заметной иронией, — вижу, что лики ваше омрачает тревога. Отчего так встревожены вы.

И вправду, и Сыч и Еган были заметно напряжены. Нет, конечно, им обоим льстило, что их пригласили на военный совет, но тревожности эта лесть не затмевала.

Они ничего не ответили Гаэтану Бертье.

— Тем не менее, рад приветствовать вас на нашем военном совете, — продолжал шутник, — надеюсь, с такими советниками, мы сразу придумает, как победить мерзких горцев.

Еган вылупил на него глаза, он видимо не понимал поначалу, что случилось, а потом спросил у Сыча тихо:

— Никак война?

— Война-война, — бурчал Сыч с видом человека все знающего и снисходящего до невежи.

— Сыч, расскажи господам офицерам, что мне рассказал, — произнес Волков, начиная совет.

Сыч пересказал все, что выведал, и закончил рассказ так:

— Уж извините, господа, кавалер просил выяснить, где враги высаживаться будут, так этого я не узнал.

— Не извиняйтесь, господин Ламме. Это кавалер просил вас узнать предположительно, — сказал Рене, — в точности вы это узнать не могли, это и сам их капитан пока не знает. Думаю, он поедет завтра сам рекогносцировку делать, а уж потом и решит.

— Что делать? — не разобрал Сыч.

— Место, место для высадки искать, друг мой, — отвечал ему Рене.

— Вы лучше скажите, любезный Сыч, — заговорил Брюнхвальд, — сколько лодок они наняли.

— Десять, — сразу сказал Фриц Ламме.

— А еще будут лодки?

— То не знаю я, а надо было вызнать?

— Конечно, друг мой, конечно, — сказал Бертье, — то знать необходимо, чтобы понять все сразу, они высадятся, или будут всю ночь по десять дюжин возить.

— Думаете, они ночью начнут? — спросил у него Рене.

— Ну, мы то ночью высаживались, они всяко не глупее нашего, — отвечал Бертье. — Ночью всех перевезут и с утра пойдут к нам. Вот знать бы точно, где будут высаживаться.

— Так лодки велено гнать к Мелликону, там прямо напротив и высадятся, — предположил Сыч.

— Нет, там не Эшбахт уже, там чужие владения, — не согласился Рене.

— Так им не все равно, они и в чужих высадятся.

— Нет, оттуда идти далеко, дороги нет, если с обозом пойдут, так намучаются, — сказал Бертье. — Я там кабанов ловлю, там овраги сплошные. Холмы крутые, кустом все заросло, там и верхом не просто, а уж пешком и с обозом — вовсе пропадешь. Они высадятся ближе. Выше по реке.

— Несомненно, выше, — согласия с ним Волков.

— Думаете, у острова? — спросил Брюнхвальд.

— Нет, там, у заброшенной деревни, сержант Жанзуан поставил заставу.

— Неужели хорошую заставу поставил? — спросил Рене.

— Да какой там! — усмехнулся Бертье. — Видел я ее, эту заставу. Смех один, палки, да ямы. Там не из чего ставить ее было. Налепил кое-как.

— Все равно на нее время им тратить придется, а пока они ее ломать будут, так сержант нас предупредит. Значит, там они высаживаться не будут. Высадятся еще выше, у леса, — вслух размышлял Волков.

— Да, — согласился с ним Брюнхвальд. — Либо у острова, либо у леса.

— Значит там, на переправе, их и встретим, — сказал Рене.

— Другого выхода у нас и нет, — сказал Бертье.

— Значит, завтра с утра собираем людей и выходим? — спросил Брюнхвальд.

— Нет, Карл, вы еще не здоровы, — твердо сказал Волков. — Вы сами едва ходите. Вы никуда не идете.

Это было сказано таким тоном, что Брюнхвальд не смог и возразить ничего.

— И людей завтра никуда не собираем.

— Не собираем? — спросил Роха, который все время молчал, больше слушал.

— Нет, у меня полон Эшбахт купчишек всяких, — сказал Волков. — Готов биться об заклад, что среди них есть лазутчики из кантона. Как только выйдем, так они кинутся предупреждать горцев, что мы пошли, что мы про их планы знаем, и тогда горцы осторожны будут, и мы их точно не сможем на переправе перехватить. Выйдем в четверг, к вечеру ближе. Если лазутчик тут есть, и решит их предупредить, так вперед нас не успеет, даже если по реке поплывет. Людей начинайте готовить в четверг с утра, но тихонечко. Без шума.

— Верно, — согласился Рене.

— Умно, — сказал Роха.

— Да, так и сделаем, — сказал Бертье.

— Если мы их на переправе не сможем поймать, так будем скорым шагом отступать, ты Еган, жди гонца, тогда хватай все, что подороже. Бери госпожу, сестру, племянниц всех, мужиков со скотом тоже собирай и беги к Малену. За городскую стену.

— Ясно, господин, — кивал серьезный Еган.

— А вы, Бертье, возьмите десяток людей, всех конных, собак возьмите, словно на охоту собрались, и скачите завтра поутру к реке. Смотрите лодки, берег их, смотрите кострища, или скопление лошадей пасущихся, или телеги где увидите. Только так, чтобы вас с того берега не видели, все тихонечко делайте.

— Я понимаю, кавалер, — кивал Гаэтан Бертье. — Уже делал я такое.

— Отлично, а в четверг к вечеру навстречу мне пошлете гонцов, чтобы знал я, куда мне нужно идти, к лесу или к острову.

— Я понял, кавалер, — говорил ротмистр. — Я все сделаю, не волнуйтесь.

— Готовимся, господа, но так, чтобы не было этого видно со стороны, — сказал Волков.

Внешне он был абсолютно спокоен. Он хотел, чтобы все видели, что он спокоен и знает что делать.

И ему было отрадно видеть, что господа офицеры, когда расходились, шутили даже. Конечно, шутил весельчак Бертье, Шутил он над Еганом, который был чересчур серьезен. И все смеялись, даже сам Еган.

Глава 44

Все делали тихо, без шума. Так, чтобы никто и не догадался, что готовится поход. Просто во вторник собралось десять телег и мужики, а не солдаты, поехали в них на юг, к южному полю. Мало ли куда мужики едут в сентябре на телегах. Может не все с полей вывезли. В условном и тихом месте у глубокого и длинного оврага, почти на половине пути до реки, телеги встретили солдаты из людей Бертье, там встали лагерем, распрягли лошадей, и мужики вернулись домой. Потом туда же привезли еды для двухсот пятидесяти людей на четыре дня, и кое-какое оружие. И в тот же день туда пришли люди ротмистра Брюнхвальда.

А Еган тем временем вовсю сбывал оставшуюся рожь и ячмень.

Купцов понаехало — как мух налетело. И с Малена были, и с востока, из-за реки приплывали, из Фринланда, и даже какой-то купчишка с севера из самого Вильбурга сюда добрался. Все хотели зерна купить, видно, слух пошел, что управляющий в Эшбахте дурень, торговаться — не торгуется, берет сколько дают. Одна беда была, купчишки зерно покупали, да вывезти не могли, в дереве ни у мужиков, ни у господина, ни подвод, ни лошадей не было. А баржи на реке не укупишь: и фрахт осенью дорог, да и не было на реке свободных барж. Осень же, урожай, все при деле. Так что Еган все распродал, деньги собрал, а зерно так и лежало в амбарах. Купцы ему за то выговаривали. Но управляющий просил купцов обождать, так как подводы все при деле, последнее с полей забирают.

А господин Эшбахата и офицеры его были на вид праздны и беспечны, и часто пили. Господин появлялся в деревне и на реке у Амбаров в одной рубахе, словно с постели встал только что. И случилось так, что ехал иной раз по деревне на коне и был при том босой, как мальчишка, что на пастбище едет, или словно мужик простой.

Во вторник все офицеры с господином пришли на открытие трактира. И пили там весело, трактирщик их угощал.

А на следующий день завершилась жатва, брат Семион ходил по Эшбахту и хвалил всех, говорил, что Бог мужиками доволен, послал им урожай, так как они трудолюбивы, а значит и господин ими доволен будет. Мужики от этого были веселы, урожай удался, а раз господин доволен, значит, по старинному обычаю, господин должен устроить им фестиваль с пивом, хоть упейся, жареным мясом и пирогами. А для девок и детей пряников купить медовых.

Господин это сам лично обещал, все слышали.

И управляющий подтвердил, что фестивали будут.

Но вот вдруг в четверг, еще до обеда, вместо подвод с пивом, и всем остальным нужным для праздника, в Эшбахте стали собираться добрые люди при доспехе и железе. Собирались, строились и бодрым шагом уходили на юг отряд за отрядом. И офицеры были при них. Первым уехал ротмистр Роха и за ним ушли его пятьдесят стрелков. Потом был большой отряд счастливого жениха ротмистра Рене. Бабы, дети и праздные мужики выходили из домов, смотрели на солдат. Купчишки, что сидели и ждали зерна, тоже выходили из трактира, начинали волноваться.

— Неужто война у господина Эшбахта? — спрашивали одни у других.

— Да нет, солдаты без обоза идут, — в слух размышляли другие.

— Может рядом, где дело будет, может с соседями рядиться надумал. Идут одним днем.

— Нет, — догадывались самые умные, — обоз вперед ушел, вот поэтому нет ни телег, ни коней в Эшбахте.

В общем, полетело по деревне слово, и скоро добралось до господского подворья. И там дворовые поначалу, а потом и все уже так и говорили: «Война».

В доме тревога, хлопоты, у баб глаза на мокром месте. Сестра Волкова, госпожа Тереза, дура, молится и молится. Молится и всхлипывает. Кавалер на нее взгляд бросит, мол, прекратите, она вроде притихнет, а потом все по-новой. Жена сидит, надулась, молчит. Радуется, наверное, что муж на войну уходит. Но спрашивать о том не желает. И радости не показывает. Мужики дворовые выносят из дома ящик с доспехом, вино, корзину со съестным. Оруженосцы грузят в телегу ящик с оружием господина, сами серьезны, молчаливы, надевают ратный наряд. Уже напялили стеганки, бухают по полу тяжелыми сапогами. Потом пришел Максимилиан, смотрел новый красивый штандарт. Готовил его.

Сам господин уже не был бос, с утра помывшись, он сел есть обед раньше обычного. Сел один. Ни кого за стол не завал, никто сам не осмелился, кроме племянниц, те сели к дяде, хотели говорить, но он только молчал. Сестра, все еще шепча молитвы, детей увела.

Еще два дня назад госпожа Ланге шепнула ему, что сейчас у жены его лучшие дни для зачатия. И все последние дни господин пользовался правом мужа. Госпожа каждую ночь, при этом, плакала, ругала его, говорила ему, что он не мил ей, и просила дать ей покоя. Но на все это господин говорил ей, что обязанность ее рожать наследников, и для этого он брал ее в жены, и как она родит ему наследников, так он больше к ней не прикоснется, раз она того не желает.

Он видел, что Элеонора Августа его ненавидит, лицо от него воротит как от мерзкого, говорит с ним едва уважительно, едва на грубость не переходит. Он проклинал и епископа, и молодого графа, что едва ли не принудили его к этому браку. Но теперь сделать он ничего уже не мог. Не убивать же эту избалованную, капризную бабу. После обеда, он сказал ей:

— Госпожа моя, я уезжаю, не знаю сколько меня не будет. И перед отъездом хочу, чтобы вы меня приняли.

Дуре согласиться бы принять его, как доброй жене положено, после проводить на войну, чтобы ему спокойнее там было. А уж потом молиться Господу, чтобы он там голову сложил. Так нет…

Она опять начала причитать, плакать, говорить, что она несчастна, но он не собирался идти у нее на поводу и потакать ее презрению, он настоял и потребовал своего законного:

— Извольте исполнять свой долг, перед Богом и своею семьей. Большего я от вас не прошу.

И чуть не силой вел ее в спальню. А она рыдала при этом словно на эшафот шла. И все это было на глазах у всех. У Бригитт, у Терезы, у Увальня и у прислуги. Даже племянницы на все это смотрели, раскрыв рты от удивления.

Но Волков был неумолим. Пусть хоть лицо у нее от слез треснет.

Ему нужен был наследник, в происхождении которого он был бы уверен. Поэтому и волок госпожу Эшбахт вверх по лестнице в спальню, невзирая на ее вой и слезы.

Самому то было не в удовольствие, ложиться с ней и брать эту опухшую и проклинающую его бабищу, было так же приятно, как на обед глину есть. Помимо глупости своей и неласковости, так еще и красавицей она не была.

То и дело ловил он себя на мысли, что не желает ее лицо видеть, слышать ее завываний не желает. Хотелось пятерней ей рот ее от злобы лающий заткнуть. Отвернуть от себя опухшие глаза, что ненависти полны. Но никуда он деться не мог. Любое чадо, что она родит от кого угодно, будет претендовать на поместье, попробуй потом докажи, что рождено оно во грехе и распутстве. Ничего не докажешь, когда за него фамилия Маленов будет. А вот его чадо, что родит ему другая женщина, так сразу будет объявлено ублюдком. И потом ему, папаше, придется еще просить сеньора, чтобы тот облагодетельствовал его чадо, и признал его наследником.

После он спустился вниз и звал Максимилиана с Увальнем одеваться. Сразу весь доспех решил не надевать. До утра в седле в полном доспехе утомишься непременно. Кольчугу надел, да и ту без стеганки, прямо на рубаху. Поножи, наголенники, горжет. Все, решил ехать так. Остальное перед делом. Пока оруженосцы его одевали, он был задумчив и мрачен. Не так в его представлении должны были выглядеть проводы рыцаря на дело. Не должна жена с распухшим от слез лицом валяться в перинах, когда муж уезжает на войну.

— Все собрали? — спросил он, вставая со стула потягиваясь и разминаясь, чтобы доспех лучше сел.

— Шатер и ящик с оружием уже погружены, вино ваше тоже, — говорил Макс