Book: Корни



Корни

Алекс Хейли

Корни

Alex Haley

Roots


© 1974 by Alex Haley

© Новикова Т. О., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящение

Я не думал, что подготовительная работа и написание этой книги займут целых двенадцать лет. Лишь случайно она была опубликована в год двухсотлетия Соединенных Штатов. Поэтому я посвящаю «Корни» моей стране, где происходит большая часть описываемых событий.

Комета Хейли

С самого начала «Корни» Алекса Хейли были чем-то большим, чем обычная книга. В этом романе очень точно отражена тоска чернокожих американцев по дому своих африканских предков, разграбленному и разрушенному веками рабства. Это не просто сплетение исторической и литературной частей (многое жестко критиковалось и даже опровергалось): поиск своих корней изменил представление чернокожих о себе и восприятие их белой Америкой. Мы перестали быть генеалогическими кочевниками, лишенными надежды узнать имена и наследие тех, из чьих чресл и культуры вышли. Хейли вписал черный народ в книгу американского наследия и помог нам поверить, что и мы можем найти своих предков. Кунта и Киззи (и Цыпленок Джордж) стали членами нашей черной американской семьи. Вот почему никакие промахи и недостатки книги Хейли не могут затмить тот сияющий свет, что он пролил на душу черных. Монументальный том Хейли помог убедить нацию в том, что история черных – это история Америки. Он показал, что их человечность – это сияющий маяк, чудесным образом пробившийся сквозь жестокости и ужасы рабства.

Когда на расовом небосклоне нации взошла комета Хейли, мне было семнадцать и я еще учился в школе. Книга сразу изменила характер наших разговоров и помогла увидеть тот исторический период, который мало кто из нас понимал по-настоящему. До книги Хейли о драме американского рабства предпочитали не говорить публично. Разумеется, нас сразу же захватил эпохальный мини-сериал по книге Хейли – авторы очень точно исследовали объемную и порочную эволюцию рабства. Книга и мини-сериал привели к другому феномену – открытию чернокожими самих себя. Слишком долго рабство было американским кошмаром, который оставил в душах чернокожих воспоминания о боли и унижениях. Книга Хейли вывела черных из тени стыда и невежества. Многие из нас впервые в жизни открыто и честно заговорили о сохраняющемся влиянии многовекового угнетения. Если борьба чернокожих в 60-е годы освободила наши тела от мучительных императивов белого превосходства, то книга Хейли помогла освободить наши умы и души от той же силы.

«Корни» заставили белую Америку отказаться от амнезии, подпитывавшей ее моральную незрелость и расовую безответственность. Пока не было книги или картины, которая передавала бы уродливые последствия рабства, нация могла вести себя так, словно все расовые проблемы были решены, когда чернокожие граждане наконец-то получили права. Но Хейли помог нам воспротивиться этой соблазнительной лжи, дав тонизирующий глоток правды: нация так до конца и не разорвала опасных уз с институтом, даровавшим процветание белым и одновременно сокрушившим все возможности черных. «Корни» – это важное напоминание о том, что, пока мы не победим прошлого, нам придется оставаться в его мертвящей узде. Книга вышла в свет, когда нация восторженно и романтично праздновала свое двухсотлетие, и стала краеугольным камнем альтернативной истории. Хейли помог гражданам, обладающим ответственностью и совестью, иначе взглянуть на свою страну, которую они всегда считали абсолютным воплощением духа демократии и свободы.

Книга Хейли стала началом разговора о корнях афроамериканцев, который длится и по сей день. Тесты ДНК, подтверждающие африканское происхождение, становятся все более популярными. Отчасти это объясняется развитием науки, но культурный стимул подобного расового осознания кроется в потрясающей книге Хейли. Кроме того, «Корни» появились в том же году, когда Неделя афроамериканской истории была официально расширена до Месяца афроамериканской истории. Все произошло в самый нужный момент и способствовало глубокому изучению сложного вклада чернокожих в национальную культуру Америки. «Корни» Алекса Хейли пробудили у рядовых граждан любопытство. Его книга сделала доступными для понимания сложные переплетения расового вопроса с политикой и культурой. Задолго до того как запрос на иную историю стал боевым кличем прогрессивных ученых, книга Хейли воплотила его в жизнь. И хотя автор не раз ошибался, тем не менее ему удалось направить миллионы людей на верный путь расового и исторического познания. Немногие книги оказали столь мощное влияние на аудиторию.

«Корни» Алекса Хейли, бесспорно, один из судьбоносных текстов нации. Эта книга повлияла на события, выходящие далеко за пределы описываемого на ее страницах, и стала настоящей Полярной звездой, направляющей нас в долгой ночи мучительного наследия рабства. «Корни» – это пример великолепного рассказа о пути народа по трясине утраченных расовых связей к твердой почве восстановленного самосознания. По одной только этой причине книгу Хейли можно считать классикой американского честолюбия и устремлений чернокожих. Каждое поколение должно выбрать свои ориентиры в опасных водах расовых грехов нашей нации. И каждое поколение должно преодолеть социальные болезни через новое познание и решительные действия. «Корни» – яркое напоминание о том, что мы можем достичь этих целей только одним путем – взглянув прямо в лицо истории.


Майкл Эрик Дайсон

Глава 1

Ранней весной 1750 года в деревне Джуффуре, что в четырех днях пути вверх по реке от побережья Гамбии в Западной Африке, у Оморо и Бинты Кинте родился мальчик. Явившийся на свет из сильного, молодого тела Бинты, он был таким же черным, как и она, скользким от ее крови, а еще крикливым. Две морщинистые повитухи, старая Ньо Бото и бабушка младенца Яйса, увидели, что это мальчик, и засмеялись от радости. Как говорили предки, первенец-мальчик – это особая милость Аллаха не только родителям, но и их семьям. Теперь все знали, что имя Кинте будет известно и сохранится в веках.

До первых петухов оставался еще целый час. Первым, что услышал младенец, кроме болтовни Ньо Бото и бабушки Яйсы, было приглушенное ритмичное постукивание деревянных пестиков – женщины деревни начали молоть кускус в своих ступках, чтобы приготовить на завтрак традиционную кашу: ее варили в глиняных горшках на костре, разведенном среди трех камней.

Над маленькой пыльной деревней, состоящей из круглых, обмазанных глиной хижин, поднимался тонкий голубой дымок, едкий, но приятный. Раздался гнусавый вопль местного алимамо[1], Каджали Дембы, созывавшего мужчин на первую из пяти ежедневных молитв. Молитвы эти возносили Аллаху с незапамятных времен. Мужчины сбрасывали выделанные шкуры, поднимались с бамбуковых постелей, натягивали холщовые рубахи и спешили к месту молитвы, где алимамо уже возвещал: «Аллаху акбар! Ашхаду ан ля иляха илля Ллаху!» («Бог велик! Нет Бога, достойного поклонения, кроме Него!) После, когда мужчины возвращались домой завтракать, Оморо шагал среди них, сияющий и восторженный, и рассказывал о рождении своего первенца. Все поздравляли его и радовались доброму предзнаменованию.

Вернувшись к себе в хижину, каждый мужчина принимал у жены калабаш[2] с кашей. Жены отправлялись на кухню, расположенную позади хижины, кормили детей и лишь потом садились есть сами. Покончив с едой, мужчины брали короткие мотыги с изогнутыми ручками. Деревенский кузнец покрыл их деревянные лезвия железом. Вооружившись этим нехитрым орудием, мужчины отправлялись на работу – расчищать землю для возделывания земляных орехов, кускуса и хлопка. Этими культурами занимались только мужчины, а рис был уделом женщин. Так текла жизнь в жаркой пышной саванне Гамбии.

По древнему обычаю, следующие семь дней Оморо должен был заниматься одним-единственным важным делом – выбирать имя для своего первенца. Имя должно было иметь богатую историю и сулить счастливое будущее. Племя Оморо – мандинго – верило, что ребенок позаимствует семь качеств от того, в честь кого или чего его назовут.

От своего имени и от имени Бинты в течение недели раздумий Оморо побывал во всех домах в Джуффуре и пригласил каждую семью на церемонию наречения новорожденного. Такая церемония традиционно проходила на восьмой день жизни младенца. В этот день мальчик, как когда-то его отец и отец его отца, должен был стать членом племени.

Когда настал восьмой день, ранним утром жители деревни собрались перед хижиной Оморо и Бинты. Женщины обеих семей несли на голове калабаши с церемониальным кислым молоком и сладким печеньем мунко, приготовленным из молотого риса и меда. Карамо Силла, джалиба[3] деревни, уже поджидал их со своими тамтамами[4]. Пришли и алимамо, и арафанг[5] Брима Сезей, которому предстояло в будущем стать наставником ребенка. Пришли и два брата Оморо, Джаннех и Салум. Они пришли издалека, чтобы присутствовать на церемонии, – новость о рождении племянника им донесли тамтамы.

Бинта гордо вынесла своего младенца. Как положено в такой день, с его головки сбрили небольшой клочок первых волос. Все женщины с восторгом восклицали, как прекрасен этот младенец. Когда джалиба начал стучать по барабанам, женщины смолкли. Алимамо произнес молитву над калабашами с кислым молоком и печеньем мунко, и, пока он молился, каждый гость прикасался к краю калабаша правой рукой в знак уважения к пище. Потом алимамо стал молиться над младенцем, прося Аллаха даровать ему долгую жизнь, удачу, богатство и честь, много детей его семье, его деревне, его племени – и, наконец, силу духа, чтобы заслужить и прославить имя, которое сейчас получит.

Оморо вышел вперед, к жене, и обратился к собравшимся. Потом поднял младенца так, чтобы все видели, и трижды прошептал на ухо сыну имя, которое выбрал для него. Впервые в жизни младенца было произнесено его имя – народ Оморо верил, что каждый человек должен первым узнавать, кто он есть в этом мире.

Снова грянули тамтамы. Теперь Оморо прошептал имя на ухо Бинте, и жена улыбнулась с гордостью и радостью. Затем Оморо прошептал имя на ухо арафангу, стоявшему за жителями деревни.

– Первого ребенка Оморо и Бинты Кинте зовут Кунта! – прокричал Брима Сезей.

Все знали, что таким было среднее имя недавно умершего деда младенца, Каирабы Кунты Кинте. Каираба пришел из родной Мавритании в Гамбию и спас жителей Джуффуре от голода. Он женился на бабушке Яйсе и честно служил Джуффуре до самой своей смерти. Жители деревни почитали его святым.

Один за другим арафанг называл имена мавританских предков, о которых часто рассказывал дед младенца, старый Каираба Кинте. Имена были велики и многочисленны. Они уходили в прошлое более чем на две сотни дождей[6]. А потом джалиба ударил в барабан, и все стали громко восхищаться и выражать уважение к столь достойной родословной.

В ту восьмую ночь жизни своего сына Оморо завершил ритуал наречения под луной и звездами. Они были вдвоем, только он и Кунта. Оморо взял маленького Кунту на свои сильные руки и отправился на окраину деревни. Там он поднял младенца так, чтобы лицо его было обращено к небесам, и тихо произнес:

– Фенд килинг дорог лех варрата ка итех тее. (Узри: вот то, что больше тебя, единственное в мире.)



Глава 2

Наступил сезон посадки растений. Того и гляди должны были пролиться первые дожди. Мужчины Джуффуре пропалывали свои поля, складывали сухие сорняки в огромные кучи и поджигали, чтобы потом легкий ветерок удобрил почву, разнеся золу во все стороны. А женщины на рисовых полях уже сажали зеленые ростки во влажную землю.

Пока Бинта оправлялась от родов, за ее рисовым наделом присматривала бабушка Яйса. Но теперь она была готова взяться за дело. Кунта дремал на ее спине в тряпочном мешке, а Бинта шагала на поле вместе с другими женщинами. Некоторые, как она сама и ее подруга Джанкай Турай, несли на спине новорожденных. И все тащили большие свертки прямо на голове. Женщины направлялись к долбленым каноэ на берегу деревенского болонга, одного из множества небольших, извилистых каналов, устремлявшихся от реки Гамбия в глубь суши. Здешняя речка называлась Камби Болонго. Каноэ заскользили по водной глади, в каждом сидели пять-шесть женщин. Они гребли короткими, широкими веслами. Каждый раз, когда Бинта наклонялась вперед, чтобы сделать очередной гребок, она чувствовала, как прижимается к спине теплое тельце Кунты.

Воздух был напоен тяжелыми, мускусными ароматами мангров, густо растущих по обоим берегам болонга. Проплывающие каноэ напугали павианов. Проснувшись, они с громкими криками принялись скакать по деревьям, сотрясая пальмовые листья. Дикие свиньи с визгом и фырканьем скрылись среди трав и кустов. Вдоль илистых берегов нашли себе приют тысячи пеликанов, журавлей, цапель, аистов, чаек, крачек и колпиц. Все они оторвались от утренней трапезы и нервно посматривали на скользящие по воде каноэ. Мелкие птицы взмыли в воздух – горлицы, водорезы, пастушки, змеешейки и зимородки. Они с криками кружили над водой, пока потревожившие их люди не скрылись вдали.

Каноэ скользили по волнистой поверхности канала, а внизу серебристые мальки сбивались в стайки, выпрыгивали из воды и плюхались обратно. За мальками охотились крупные хищные рыбы. Порой они были так голодны, что прыгали прямо на плывущие каноэ. Тогда женщины били их веслами и забирали с собой – для сытного вечернего ужина. Но в то утро мальки плавали вокруг каноэ совершенно спокойно.

Извилистый болонг привел каноэ к повороту, за которым начинался более широкий приток. Как только появились лодки, раздалось громкое хлопанье крыльев и в небо взмыл гигантский живой ковер – сотни тысяч птиц всех цветов радуги. Поверхность воды потемнела – птицы закрыли солнце, а с их крыльев посыпались перья. Женщины продолжали свой путь на рисовые поля.

Вблизи от болотистых фаро[7], где многие поколения женщин Джуффуре выращивали рис, каноэ врезались в гудящие облака москитов. Затем лодки одна за другой стали пробираться на свои участки, разделенные изгородями из плотно сплетенных водных растений. Такие изгороди отделяли участок каждой семьи. Изумрудные побеги молодого риса уже на ладонь возвышались над поверхностью воды.

Поскольку размеры наделов каждый год определялись советом старейшин Джуффуре в соответствии с количеством ртов в семье, участок Бинты пока еще был небольшим. Осторожно балансируя, Бинта сошла с лодки, придерживая ребенка на спине. Она сделала несколько шагов и замерла в изумлении при виде крохотной бамбуковой хижины на сваях, крытой соломой. Пока она рожала, Оморо пришел сюда и построил убежище для их сына. Как истинный мужчина ей он ничего не сказал. Бинта покормила сына, устроила его в хижине поудобнее, переоделась в рабочую одежду из свертка, который несла на голове, и отправилась работать. Низко нагнувшись, она выискивала в воде корни молодых сорняков – если не прополоть рис, сорняки быстро вытянутся и заглушат посадки. Услышав плач Кунты, Бинта распрямлялась, стряхивала воду и шла кормить и укачивать малыша в его уютном убежище.

Маленький Кунта каждый день купался в материнской нежности. Вечером Бинта возвращалась домой, готовила для Оморо ужин, а потом ухаживала за малышом. Чтобы кожа его была мягкой и нежной, она смазывала Кунту с головы до ног маслом дерева ши, а потом (чаще всего) брала на руки и с гордостью шагала через всю деревню к хижине бабушки Яйсы, где малышу доставалось еще больше ласк и поцелуев. Кунта начинал раздраженно хныкать, когда женщины давили на его маленькую головку, носик, уши и губы, чтобы правильно их сформировать.

Иногда Оморо забирал сына у женщин и уносил в собственную хижину – мужья в Джуффуре всегда жили отдельно от жен. Там он позволял ребенку рассматривать и ощупывать интереснейшие предметы – амулеты-сафи, которые висели в изголовье постели Оморо и отгоняли злых духов. Маленького Кунту привлекало все яркое – особенно кожаная охотничья сумка отца, сплошь покрытая раковинами каури. Оморо получал по раковине за каждое убитое животное, принесенное им в деревню. Кунта радостно ворковал над длинным изогнутым луком и связкой стрел, висящей рядом. Когда маленькая ручка тянулась вперед и хваталась за темное тонкое копье, гладкое и блестящее от частого использования, Оморо улыбался. Он позволял Кунте трогать все, кроме молитвенного коврика – коврик был священен. Когда отец и сын оставались в хижине вдвоем, Оморо рассказывал Кунте о великих и смелых деяниях, которые тот непременно совершит, став взрослым.

А потом Оморо возвращал Кунту в хижину Бинты, чтобы она покормила его. В общем, Кунта почти всегда был совершенно счастлив. Засыпал он или на коленях матери, или в своей кроватке. Бинта наклонялась над ним и пела ему колыбельную:

Веселый мой сынок,

Получивший имя достойного предка,

Однажды станешь ты

Великим охотником или воином,

И папа будет гордиться тобой,

Но я навсегда запомню тебя таким.

Как бы ни любила Бинта мужа и сына, она не могла избавиться от тревоги: по древнему обычаю мужья-мусульмане часто выбирали себе вторых жен, пока первые кормили младенцев. Пока что Оморо не взял себе другой жены. Бинта не хотела его искушать. Она чувствовала: чем скорее Кунта научится ходить, тем лучше, потому что тогда вскармливание закончится.

Поэтому через тринадцать лун[8], как только Кунта начал делать первые неуверенные шаги, Бинта сразу же стала помогать малышу. И очень скоро Кунта начал ходить сам, держась за материнскую руку. Оморо был страшно горд, а Бинта вздохнула с облегчением. Когда Кунта, проголодавшись, начинал плакать, она давала ему не грудь, а маленькую бутыль из тыквы с коровьим молоком, да еще как следует шлепала.

Глава 3

Трижды пролился дождь, и наступило голодное время. Запасы зерна и других сухих продуктов, запасенных со времени последнего урожая, подходили к концу. Мужчины отправились на охоту, но вернулись лишь с несколькими мелкими антилопами, газелью и ослабевшими птицами – в этот сезон солнце палило так безжалостно, что многие источники в саванне пересохли, и крупная дичь перебралась подальше в лес. А ведь именно в это время жителям Джуффуре так нужны были силы для посадки растений для нового урожая. Жены старались растянуть оставшиеся запасы кускуса и риса, разбавляя кашу пресными семенами бамбука и противными на вкус сушеными листьями баобабов. Голодные дни наступили так быстро, что пришлось принести в жертву пять коз и двух волов (больше, чем в прошлый раз) в надежде на то, что Аллах услышит молитвы жителей деревни и спасет их от голода.

Наконец, на раскаленном небе появились тучи, легкий ветерок окреп, а потом, как всегда, неожиданно начались небольшие дожди. Они были теплыми и нежными. Мужчины с мотыгами вышли в поле и сделали в смягчившейся земле длинные, ровные борозды, ожидавшие семян. Мужчины знали, что растения нужно посадить до начала сильных дождей.

Следующие несколько дней женщины не отправлялись на рисовые поля. Каждое утро после завтрака, надев традиционные костюмы из крупных свежих листьев, символизирующие рост и плодородие, они выходили на вспаханные поля. Их голоса, то взмывающие к небу, то почти стихающие, были слышны издалека. Женщины пели молитвы предков, удерживая на голове глиняные горшки с семенами кускуса, земляными орехами и другими культурами. Они просили Аллаха даровать крепкие корни семенам и богатый урожай.

Ступая босыми ногами след в след, женщины с пением трижды обходили каждое поле. Затем они разделялись, и каждая отправлялась к своему мужчине. Мужчина шел вдоль борозды, делая в ней углубления большим пальцем ноги, а женщина сажала семена и присыпала землей своим большим пальцем. Женщины трудились еще больше мужчин: они не только помогали мужьям, но и работали на собственных рисовых полях и огородах, устроенных возле кухонь.

Пока Бинта сажала лук, ямс, тыкву, маниок и горькие томаты, маленький Кунта играл под бдительным присмотром нескольких старых женщин. Бабушки приглядывали за всеми детьми Джуффуре первого кафо[9], даже за теми, кому не было пяти дождей. Мальчики и девочки бегали голыми, как детеныши животных. Некоторые только что начали произносить первые слова. Все, как и Кунта, росли быстро, смеялись и визжали, бегая друг за другом вокруг огромного баобаба, играли в прятки, гоняли собак и кур так, что шерсть и перья летели во все стороны.

Но все дети – даже такие малыши, как Кунта – мгновенно смолкали и успокаивались, как только какая-нибудь из бабушек обещала рассказать сказку. Хотя Кунта не понимал смысла многих слов, он широко раскрытыми глазами следил за рассказчицами, сопровождавшими свои речи жестами и звуками, чтобы дети почувствовали себя в сказке.

Хотя Кунта был еще совсем мал, многие сказки ему уже были знакомы – их рассказывала бабушка Яйса, когда он приходил в ее хижину. Но и он, и его товарищи по играм из первого кафо знали, что лучше всех рассказывает сказки таинственная и странная старая Ньо Бото. Лысая, морщинистая, черная, как закопченное дно горшка, с длинными корнями лимонного сорго[10], свисающими изо рта, словно усы насекомого, почти беззубая (несколько оставшихся у нее зубов приобрели темно-оранжевый цвет от бесчисленных орехов кола, которые она любила сосать), старая Ньо Бото с ворчанием усаживалась на свой низкий стул. Хотя выглядела она сердитой и суровой, дети знали, что Ньо Бото любит их так, словно они – ее собственные. Впрочем, она им так и говорила.

Дети окружали ее, и Ньо Бото ворчливо начинала:

– Расскажу-ка я вам сказку…

– Расскажи! Расскажи! – хором кричали дети, подпрыгивая от радости.

И она начинала – так же, как начинали все сказители мандинго:

– Давным-давно в одной деревне жил один человек…

Это был маленький мальчик, примерно такого же возраста, как и дети Джуффуре. И вот отправился он на берег реки и увидел, что в сети запутался крокодил.

– Помоги мне! – взмолился крокодил.

– Но ты же убьешь меня! – ответил мальчик.

– Нет! – пообещал крокодил. – Подойди ближе!

Мальчик подошел к крокодилу – и тот сразу же схватил его своими острыми зубами.

– Так-то ты платишь за мою доброту – злом? – заплакал мальчик.

– Ну разумеется, – ответил крокодил, не разжимая зубов. – Так устроен мир.

Мальчик не поверил ему, и крокодил согласился не есть его сразу же, не выслушав мнения трех существ, которые будут проходить мимо. Первым оказался старый осел.

Мальчик спросил, что он думает, и осел ответил:

– Я состарился и больше не могу работать. Хозяин выгнал меня на съедение леопардам!

– Вот видишь! – сказал крокодил.

Следом проходила старая лошадь. Она сказала им то же самое.

– Видишь! – обрадовался крокодил.

А затем появился упитанный кролик.

– Нет, я не могу высказать свое суждение, не узнав, как все происходило с самого начала.

Крокодил с ворчанием раскрыл пасть, чтобы все рассказать, – и мальчик, освободившись, выскочил на берег.

– Ты любишь крокодилье мясо? – спросил кролик.

– Да, – ответил мальчик.

– А твои родители?

– Да…

– Ну так вот вам крокодил, из которого можно приготовить отличное жаркое.

Мальчик побежал в деревню и вернулся с мужчинами, которые помогли ему убить крокодила. Но вместе с мужчинами прибежала и собака-вуоло. Она догнала кролика и убила его.

– Так что крокодил был прав, – завершила свой рассказ Ньо Бото. – Мир действительно устроен так, что за добро часто платят злом. Для того-то я и рассказала вам эту сказку.

– Благословенна будь! Пусть будут у тебя силы и счастье! – хором ответили дети.

А потом появились другие бабушки с мисками жареных жуков и кузнечиков. В иное время года это было бы лишь легкой закуской, но сейчас, накануне сильных дождей, когда уже началось голодное время, жареные насекомые считались обедом – в большинстве семей оставалось лишь несколько горстей кускуса и риса.

Глава 4

Освежающие короткие дожди теперь шли почти каждое утро. Когда небо прояснялось, Кунта и его товарищи выскакивали на улицу.

– Моя! Моя! – кричали они, указывая на радугу, упиравшуюся в землю совсем рядом.

Но вместе с дождями появились и тучи летающих насекомых, которые жалили так больно, что дети тут же скрывались в хижинах.

А потом одним поздним вечером неожиданно начались большие дожди. Люди сидели в своих холодных хижинах, прислушиваясь, как вода стекает по соломенным крышам, со страхом глядя на вспышки молний и успокаивая детей, которые дрожали при раскатах грома. Когда дождь немного стихал, в ночи раздавался лай шакалов, завывание гиен и кваканье лягушек.

Дождь шел и на следующую ночь, и на следующую, и на следующую – только ночью. Берега реки и поля превратились в непролазное болото, а деревня – в грязную лужу. Но каждое утро до завтрака все мужчины пробирались по грязи в маленькую мечеть Джуффуре и молили Аллаха послать им больше дождя, потому что сама жизнь людей зависела от того, насколько сильно промокнет земля до прихода жары. Жара иссушит посевы, если корни ростков не смогут добраться до накопившейся в почве влаги.

Старухи и дети собирались в детской хижине, сырой и плохо освещенной. Единственным обогревом были сухие палки и лепешки навоза, которые сжигали в плоском очаге прямо на земляном полу. Старая Ньо Бота рассказывала детям о страшных временах, когда сильных дождей не хватало. Как бы ужасно ни было на улице, Ньо Бото всегда могла припомнить время, когда было еще хуже. Она рассказывала детям, как после двух дней сильных дождей снова началась жара. Люди молились Аллаху изо всех сил, плясали танец дождя, каждый день приносили в жертву двух коз и вола, но все растущее на земле начало засыхать и умирать. Пересохли даже лесные источники, и к деревенскому колодцу потянулись сначала птицы, а потом лесные животные, умирающие от жажды. На кристально-чистом небе каждую ночь зажигались тысячи ярких звезд, дул холодный ветер, а люди начинали болеть. Всем было ясно: в Джуффуре пришли злые духи.

Все, кто мог, продолжали молиться и танцевать. Наконец, в жертву были принесены последние козы и волы. Казалось, что Аллах отвернулся от Джуффуре. Старые, слабые и больные начали умирать. Многие покинули деревню и отправились в другие места, чтобы стать рабами у тех, у кого была еда. Люди готовы были на все ради пропитания. Оставшиеся же окончательно пали духом и просто лежали в своих хижинах. И тогда, говорила Ньо Бото, Аллах направил в голодающую деревню Джуффуре марабута[11] Каирабу Кунту Кинте. Увидев страдания людей, он опустился на колени и стал молиться Аллаху. Он молился целых пять дней, не прерываясь на сон и время от времени делая лишь несколько глотков воды. И вечером пятого дня пошел сильный дождь – настоящее наводнение. Этот дождь спас Джуффуре.

Когда Ньо Бото умолкла, дети с уважением посмотрели на Кунту, который носил имя столь достойного предка, мужа бабушки Яйсы. Кунта и раньше замечал, как родители других детей относятся к Яйсе. Он чувствовал, что его бабушка – очень важный человек, такой же, как старая Ньо Бото.

Сильные дожди продолжали идти каждую ночь. Кунта и другие дети стали замечать, что взрослые ходят по деревне по щиколотку в грязи, а порой и по колено. А потом они стали плавать на лодках, чтобы добраться до нужного места. Кунта слышал, как Бинта говорила Оморо, что рисовые поля полностью залило водой болонга. Замерзшие и голодные отцы детей почти каждый день жертвовали Аллаху драгоценных коз и волов, латали текущие крыши, укрепляли поплывшие хижины – и молились о том, чтобы погибающий рис и кускус дожили до урожая.

Но Кунта и другие дети были еще слишком малы. Они не думали о голоде, им нравилось играть в грязи, бороться друг с другом и скользить прямо на голых ягодицах. Но все мечтали снова увидеть солнце. Дети махали серому небу и кричали – точно так же, как их родители:

– Солнце, свети! И я убью для тебя козу!

Животворный дождь даровал новую жизнь всему вокруг. Повсюду пели птицы. Деревья и растения покрылись ароматными цветами. Красновато-коричневая грязь, хлюпающая под ногами, каждое утро покрывалась ковром ярких лепестков и зеленых листьев, сбитых ночным дождем. Но пышность расцветающей природы не спасала жителей Джуффуре. Урожай еще не созрел и был не пригоден для еды. Взрослые и дети с жадностью смотрели на тысячи крупных манго и аллигаторовых груш, под весом которых сгибались ветви. Но зеленые плоды были твердыми, как камни, а у тех, кто пытался их попробовать, сводило живот и начиналась рвота.



– Кожа да кости! – восклицала бабушка Яйса, прищелкивая языком каждый раз, когда видела Кунту.

Но и сама бабушка была такой же худой, как мальчик. Все кладовые Джуффуре почти опустели. Тех немногих коз, коров и кур, которых не съели и не принесли в жертву, нужно было беречь – и кормить! – чтобы в следующем году появились телята, козлята и цыплята. В пищу людей пошли грызуны, коренья и листья. Сборы начинались на восходе и заканчивались с закатом.

Мужчины отправлялись в леса за дичью, как часто делали в другое время года, но теперь им не хватало сил, чтобы дотащить добычу до деревни. Табу запрещало мандинго есть павианов, которые водились вокруг в изобилии. Не могли они касаться и птичьих яиц, и миллионов больших зеленых лягушек-быков, которые считались ядовитыми. Жители Джуффуре были правоверными мусульманами, и они лучше умерли бы, чем прикоснулись к плоти диких свиней, которые целыми стадами бродили прямо по деревне.

На верхних ветвях большого капока издавна селились журавли. Когда выводились птенцы, взрослые журавли сновали туда и сюда, принося им рыбу, пойманную в болонге. Выждав подходящий момент, старухи и дети бежали под дерево, начинали кричать и кидать вверх небольшие палки и камни. Из-за этого шума и суеты птенцы не успевали подхватить рыбу, и она падала прямо на землю. Дети дрались из-за добычи, и у какой-то семьи появлялся ужин. Если кто-то оказывался особо метким, то камень попадал прямо в неловкого, покрытого пухом молодого журавля, и тот замертво падал на землю вместе с рыбой. Тогда несколько семей могли вечером полакомиться журавлиным супом. Но такое случалось очень редко.

Поздним вечером семьи собирались в своих хижинах. Каждый приносил то, что удалось найти, – иногда попадался крот или горсть крупных личинок. Из всего этого готовили суп, щедро приправленный перцем и специями, чтобы улучшить вкус. Но подобная еда наполняла желудок, не принося ничего полезного. И тогда люди Джуффуре начали умирать.

Глава 5

Все чаще над деревней раздавался громкий женский вой. Счастливы были те, чьи дети были еще слишком малы, чтобы понимать. Даже Кунта уже понимал, что вой означает смерть кого-то из близких и любимых. Среди дня с полей стали привозить мужчин, отправлявшихся туда пропалывать посевы. Они лежали очень тихо и неподвижно.

Начались болезни. Ноги взрослых отекали и раздувались. У многих началась лихорадка – их то бросало в пот, то трясло от озноба. У детей на руках и ногах появлялись пятна. Пятна эти быстро увеличивались, раздувались и начинали мучительно ныть. Потом вздувшееся пятно лопалось, выпуская красноватую жидкость, которая сразу же превращалась в густой, желтый, вонючий гной, привлекавший мух.

Такая большая открытая язва появилась на ноге Кунты. Как-то раз он попытался побежать, но споткнулся и упал. Дети с изумленными криками подняли его. Лоб его заливала кровь. Поскольку Бинта и Оморо были в поле, дети притащили Кунту к бабушке Яйсе. Бабушка уже несколько дней не появлялась в детской хижине.

Она была очень слаба. Черное лицо ее пожелтело и отекло. Она лежала на бамбуковой лежанке, укрывшись воловьей шкурой, и обливалась потом. Но, увидев Кунту, она поднялась и стала вытирать его залитый кровью лоб. Бабушка крепко обняла мальчика и велела другим детям побежать и принести ей муравьев келелалу. Когда дети вернулись, бабушка Яйса свела вместе края раны и стала прижимать сопротивляющихся муравьев к ней одного за другим. Как только муравьи вцеплялись своими острыми жвалами в плоть, бабушка быстро отрывала им тельца, оставляя головы на месте, пока вся рана не была зашита.

Отпустив детей, бабушка велела Кунте лечь рядом с ней. Он лег и стал прислушиваться к ее тяжелому дыханию. Какое-то время бабушка молчала, а потом указала рукой на стопку книг на полке рядом с постелью. Медленно и тихо она стала рассказывать Кунте про его деда – эти книги когда-то принадлежали ему.

В родной Мавритании Каираба Кунта Кинте прожил тридцать пять дождей, прежде чем его учитель, великий марабут, дал ему благословение, которое и его сделало марабутом. Дед Кунты продолжил семейную традицию, которая уходила корнями за сотни дождей в Древнее Мали. Как мужчина четвертого кафо, он упросил старого марабута принять его в ученики и пятнадцать дождей странствовал вместе с ним, его женами, рабами, учениками, скотом и козами, переходя из деревни в деревню, служа Аллаху и его подданным. Под жарким солнцем и холодными дождями они брели по пыльным дорогам и грязным ручьям, зеленым долинам и равнинам, где гулял ветер. Они шли на юг от Мавритании.

Пройдя посвящение, Каираба Кунта Кинте много лун странствовал в одиночестве по всему Древнему Мали. Он побывал в Кейле, Джиле, Кангабе и Тимбукту. Он скромно простирался на земле перед великими святыми стариками и просил их благословения. И все благословляли его. А потом Аллах направил стопы молодого марабута на юг, в Гамбию, где он сначала остановился в деревне Пакали Н’Динг.

Очень скоро жители деревни поняли, что этого человека послал им сам Аллах – столь быстро молитвы его приносили плоды. Тамтамы разнесли известие по округе, и вскоре другие деревни попытались переманить его. К нему присылали гонцов с предложениями юных дев в жены, рабов, скота и коз. И вскоре он действительно ушел, тогда в деревню Джиффаронг – но лишь потому, что Аллах призвал его, так как жителям Джиффаронга было нечего ему предложить, кроме благодарности за молитвы. Там он узнал о деревне Джуффуре, где люди болели и умирали, потому что давно не было большого дождя. Тогда-то он и пришел в Джуффуре, где пять дней неустанно молился, пока Аллах не послал большой дождь, который спас деревню.

Узнав о великом деянии деда Кунты, сам царь Барра, который правил этой частью Гамбии, прислал молодому марабуту юную деву в первые жены. Звали ее Сиренг. От Сиренг у Каирабы Кунты Кинте было два сына, и назвал он их Джаннех и Салум.

Бабушка Яйса поднялась на своей бамбуковой лежанке.

– Вот тогда, – сказала она с сияющими глазами, – увидел он Яйсу, танцевавшую серубу! Мне было тогда пятнадцать дождей! – Яйса широко улыбнулась, продемонстрировав беззубый рот. – И ему не понадобился царь, чтобы выбрать другую жену! – Она посмотрела на Кунту: – Это мое чрево подарило ему твоего отца Оморо.

Тем вечером, вернувшись в хижину матери, Кунта долго не мог заснуть. Он думал о том, что рассказала ему бабушка Яйса. Он много раз слышал о своем святом деде, чьи молитвы спасли деревню. Потом Аллах забрал деда к себе. Но до сегодняшнего дня Кунта не понимал, что этот человек был отцом его отца, что Оморо знал его так же, как он сам знает Оморо, что бабушка Яйса была матерью Оморо – точно так же, как Бинта была его матерью. И когда-нибудь он тоже найдет себе женщину, как Бинта, и она родит ему сына. А этот сын…

Кунта повернулся, закрыл глаза и постепенно провалился в сон.

Глава 6

В следующие дни Бинта, вечером возвращаясь с рисового поля, отправляла Кунту к деревенскому колодцу за свежей водой. Вода нужна была для супа – Бинта варила его из того, что удавалось найти. А потом они с Кунтой несли суп через всю деревню бабушке Яйсе. Кунта заметил, что Бинта двигалась медленнее, чем обычно, а живот у нее стал очень большим и тяжелым.

Бабушка Яйса слабо твердила, что скоро ей станет лучше, но Бинта навела в хижине порядок и расставила все по местам. Бабушка поднялась на постели и стала есть суп из миски с голодным хлебом Бинты, приготовленным из желтого порошка, покрывающего сухие черные бобы дикого рожкового дерева.

А потом Кунту среди ночи разбудил отец. Он сильно тряс его за плечо. Бинта лежала на постели и тихо стонала. По хижине быстро двигались Ньо Бото и подруга Бинты, Джанкай Турай. Оморо забрал Кунту в свою хижину. Мальчик ничего не понял, но быстро заснул на отцовской лежанке.

Утром Оморо разбудил Кунту и сказал:

– У тебя появился брат.

Кунта неохотно поднялся, протирая глаза кулаками. Он по-думал, что случилось что-то хорошее, раз его обычно суровый отец так радуется. Днем Кунта со своими приятелями по кафо рыскал по окрестностям в поисках съестного. Ньо Бото позвала его к матери. Бинта казалась очень усталой. Она сидела на краю лежанки, укачивая на коленях младенца. Кунта какое-то время изучал сморщенное черное тельце, потом перевел глаза на улыбающихся женщин. Он заметил, что огромный живот Бинты куда-то делся. Не говоря ни слова, Кунта вышел из хижины и долго стоял на месте. А потом, вместо того чтобы присоединиться к друзьям, уселся за хижиной отца и стал размышлять над увиденным.

Всю следующую неделю Кунта спал в хижине Оморо – и никому не было до этого дела, все занимались только младенцем. Кунта уже стал думать, что матери он больше не нужен – да и отцу тоже… Но вечером восьмого дня Оморо позвал его к материнской хижине. Там уже собрались все жители Джуффуре, кто был в силах. Все хотели услышать, какое имя Оморо выбрал для своего сына. Оморо назвал его Ламином.

В ту ночь Кунта спал хорошо и спокойно – в собственной постели, рядом с матерью и новорожденным братом. Но через несколько дней к Бинте вернулись силы. Приготовив что-нибудь для Оморо и Кунты, она забирала младенца и большую часть дня проводила в хижине бабушки Яйсы. По встревоженным взглядам Бинты и Оморо Кунта понял, что бабушка сильно больна.

Через несколько дней он с приятелями по кафо собирал манго – плоды наконец-то созрели. Потерев жесткую желто-оранжевую кожицу о камень, дети вскрывали плоды и высасывали нежную, сочную мякоть. Они набрали целые корзины аллигаторовых груш и диких орехов кешью. И тут Кунта неожиданно услышал знакомый вой. Вой доносился со стороны бабушкиной хижины. Холодок пробежал у него по спине – это был голос матери, взмывший к небу в смертном плаче, какой он часто слышал в последние недели. К матери присоединились другие женщины, и вскоре выла уже вся деревня. Кунта, не разбирая дороги, кинулся к бабушкиной хижине.

Там царила тревожная суета. Кунта увидел мрачного Оморо и горько плачущую старую Ньо Бото. Через мгновение ударили в барабан тобало, и джалиба стал возвещать о добрых деяниях бабушки Яйсы за долгие годы ее жизни в Джуффуре. Потрясенный Кунта молча смотрел, как молодые незамужние девушки из деревни поднимают пыль с земли взмахами широких опахал, сплетенных из травы, – так велел обычай. Никто не обращал на Кунту внимания.

Когда Бинта, Ньо Бото и две рыдающие женщины вошли в хижину, все упали на колени и склонили голову. Кунта неожиданно заплакал – не только от горя, но и от страха. Пришли мужчины. Они принесли только что срубленное и обтесанное бревно и опустили его перед хижиной. Кунта смотрел, как женщины вынесли из хижины тело его бабушки, закутанное с головы до ног в белое покрывало, и уложили на плоскую поверхность дерева.

Сквозь слезы Кунта видел, как плакальщицы семь раз обошли вокруг Яйсы с молитвами и причитаниями. Алимамо возгласил, что она отправляется в вечность, к Аллаху и своим предкам. Чтобы придать ей силы для дальнего пути, молодые неженатые мужчины разложили вокруг ее тела бычьи рога, наполненные золой.

Когда большая часть плакальщиц ушла, Ньо Бото и другие старухи расположились поблизости. Они причитали и плакали, сжимая виски руками. Вскоре молодые женщины принесли самые большие листья сибоа, какие только смогли найти: под этими листьями старухи могли укрыться от дождя во время своего бдения. Тамтамы несли весть о бабушке Яйсе в ночь.

Туманным утром, как велел обычай предков, мужчины Джуффуре (те, кто еще мог ходить) присоединились к процессии, направлявшейся к месту погребения, – недалеко от деревни, куда никто не ходил. Мандинго уважали и опасались духов предков. За мужчинами, которые несли на бревне тело бабушки Яйсы, шел Оморо. Он нес маленького Ламина и держал за руку Кунту. Кунта был слишком напуган – он даже не плакал. За ними шли остальные мужчины деревни. Окостеневшее тело, закутанное в белое, опустили в только что вырытую могилу и накрыли толстым ковриком, сплетенным из тростника. Поверх накидали шипастых веток – чтобы гиены не добрались до тела. Потом могилу закидали камнями и насыпали земляной холмик.

Много дней после этого Кунта не мог ни есть, ни спать. Он никуда не ходил со своими друзьями по кафо. Он так горевал, что как-то вечером Оморо забрал его в свою хижину, усадил на лежанку и поговорил с ним гораздо теплее и нежнее, чем обычно. Он постарался облегчить горе сына в меру своих сил.

Оморо сказал, что в каждой деревне живут люди трех видов. Первые – те, кого можно видеть, кто ходит, ест, спит и работает. Вторые – это предки. К ним теперь присоединилась и бабушка Яйса.

– А третьи? – спросил Кунта. – Кто они такие?

– Третьи, – ответил Оморо, – это те, кто должен родиться.

Глава 7

Дожди закончились. Влажный воздух между ярко-синим небом и мокрой землей был напоен ароматами пышных диких цветов и плодов. Ранним утром в деревне раздавался стук пестиков, которыми женщины растирали просо, кускус и земляные орехи – не из основных посевов, а из рано проклюнувшихся семян, упавших в землю при уборке прошлого урожая. Мужчины охотились. Они принесли в деревню отличную упитанную антилопу. После ужина они принялись за чистку и выделку шкуры. А женщины собирали созревшие красноватые ягоды мангкано: они расстилали под кустами ткань и начинали трясти ветви изо всех сил. Собранные ягоды сушили на солнце и толкли, чтобы отделить вкуснейшую муку футо от семян. В деревне ничего не пропадало. Замоченные и сваренные с молотым просом семена превращались в сладковатую утреннюю кашу, которую с удовольствием уплетали Кунта и все остальные. Такая каша вносила приятное разнообразие – кускус всем давно приелся.

С каждым днем еды становилось все больше. Новая жизнь бурлила в Джуффуре – и все это видели и слышали. У мужчин прибавилось сил: они энергичнее ходили на поля и возвращались в деревню, осмотрев свои посевы, которые скоро предстояло убирать. Воды реки на глазах спадали, и женщины каждый день отправлялись выпалывать последние сорняки среди высоких, ровных ростков риса.

Деревня вновь наполнилась смехом и криками – после долгого голодного сезона дети вновь вернулись к играм. Их животы были наполнены питательной едой, язвы затянулись, оставив лишь сухие корочки. Дети играли и носились как сумасшедшие. Как-то раз они поймали больших навозных жуков-скарабеев и устроили для них гонки: нарисовали в пыли большой круг и ждали, какой из жуков выберется из него первым. В другой раз Кунта и его лучший друг Ситафа Силла, живший в соседней хижине, совершили налет на высокий термитник. Они разрушили стенку и наблюдали, как тысячи слепых бескрылых термитов выползают наружу и судорожно пытаются найти укрытие.

Иногда мальчишки пугали земляных белок и загоняли их в кусты. А больше всего им нравилось кидаться камнями и кричать на коричневых длиннохвостых обезьян. Обезьяны и сами могли кинуть камень, прежде чем присоединиться к своим отчаянно вопящим собратьям на верхних ветвях деревьев. Каждый день мальчишки боролись, хватали друг друга, валили на землю, рычали, царапались и вскакивали на ноги, чтобы начать все сначала. Каждый мечтал о том дне, когда он станет лучшим борцом Джуффуре и сможет вести бои с лучшими борцами других деревень во время праздников урожая.

Взрослые, проходившие мимо детей, притворялись, что ничего не видят и не слышат, хотя Ситафа, Кунта и остальные члены кафо рычали, как настоящие львы, трубили, словно слоны, и визжали, как дикие свиньи. Девочки готовили, играли в куклы, толкли кускус. Они готовились к роли матерей и жен. Но сколь бы увлекательными ни были игры, дети никогда не забывали проявлять уважение к взрослым – матери научили их с почтением относиться к старшим. Вежливо глядя взрослым в глаза, дети спрашивали:

– Керабе? (Мир ли у вас?)

А взрослые отвечали:

– Кера доронг. (Только мир.)

Если же взрослый протягивал руку, каждый ребенок хватал ее обеими руками, а потом стоял со сложенными у груди ладонями, пока взрослый не проходил мимо.

Дома Кунту воспитывали в строгости, и ему казалось, что любое его движение раздражает Бинту. Она резко щелкала пальцами, а порой попросту хватала сына и задавала ему трепку. За едой Кунта частенько получал подзатыльники, если Бинта замечала, что он смотрит не в свою миску, а куда-то еще. А если, возвращаясь после целого дня игр, он не смывал с себя всю грязь до последнего пятнышка, Бинта хватала свою жесткую мочалку из сушеных стеблей и кусок домашнего мыла и начинала так ожесточенно тереть сына, что едва не слезала вся кожа.

Стоило Кунте посмотреть на мать, отца или другого взрослого, он тут же получал шлепок – словно совершил какой-то серьезный проступок или помешал взрослым вести разговор. Он даже представить не мог, что кому-то можно сказать неправду. Поскольку у него не было причин лгать, он никогда этого и не делал.

Кунта изо всех сил старался быть хорошим мальчиком. Вскоре он начал делиться полученными дома уроками с другими детьми. Когда дети ссорились, а случалось это частенько, когда они начинали оскорблять друг друга и щелкать пальцами, Кунта всегда отворачивался и уходил, сохраняя достоинство и самообладание: мать говорила, что это самые почитаемые качества племени мандинго.

Но почти каждый вечер Кунту пороли за то, что он обижал младшего брата – пугал его страшным рычанием, вставал на четвереньки, словно павиан, закатывал глаза и начинал колотить кулаками по земле.

– Я сейчас приведу тубоба![12] – кричала Бинта, когда Кунта доводил ее до крайности.

И это страшно пугало Кунту, потому что бабушка часто рассказывала ему о волосатых, краснолицых белых чужаках, которые приплывали на больших лодках и уводили людей из их домов.

Глава 8

Хотя к закату Кунта и его приятели успевали утомиться и проголодаться, они все же наперегонки бежали к небольшим деревьям, забирались на них и указывали на садящийся малиновый шар.

– Завтра будет еще красивее! – кричали они.

И даже взрослые жители Джуффуре старались поужинать побыстрее, чтобы успеть выйти на улицу и встретить восходящую луну, символ Аллаха, криками, хлопаньем в ладоши и ударами в барабаны.

Но когда тучи скрывали молодую луну, как в эту ночь, жители встревоженно расходились, а мужчины отправлялись в мечеть молиться о прощении, поскольку такое предзнаменование говорило о недовольстве небесных духов. После молитвы мужчины вели своих напуганных домашних к баобабу, где джалиба уже сидел на корточках возле маленького костра, нагревая кожу на своем тамтаме.

Потирая глаза, слезящиеся от дыма костра, Кунта вспоминал, как будили его среди ночи тамтамы других деревень. Проснувшись, он лежал, вслушиваясь изо всех сил; звуки и ритмы были подобны речи, и со временем он научился понимать некоторые слова. Тамтамы сообщали о голоде, чуме, набегах, сожжении деревень, убийствах и похищениях.

На ветке баобаба за спиной джалибы висела козья шкура, испещренная знаками арабской вязи, нанесенными на нее арафангом. В мерцающем огне костра Кунта смотрел, как джалиба начинает быстро и резко бить искривленными узловатыми палочками по поверхности барабана, ударяя в разные точки. Он обращался к ближайшему шаману, чтобы тот поспешил в Джуффуре и изгнал злых духов.

Стараясь не смотреть на луну, люди разошлись по домам и со страхом улеглись спать. Но в ночи продолжали звучать далекие барабаны, вторившие просьбе Джуффуре. Дрожа под своей шкурой, Кунта думал, что в других деревнях луна тоже скрылась за тучами.

На следующий день ровесникам Оморо пришлось помогать юношам, охранявшим поля от стай голодных павианов и птиц. Мальчики второго кафо должны были бдительно следить за козами, а матери и бабушки – тщательно приглядывать за малышами и младенцами. Самым крупным детям из первого кафо, в том числе Кунте и Ситафе, велели не отходить далеко от ограды деревни и ждать приближения незнакомцев, наблюдая за окрестностями с высокого дерева, росшего неподалеку. Дети так и поступили, но в тот день никто не появился.

Он пришел на второе утро – глубокий старик, опиравшийся на деревянный посох, с увесистым свертком на лысой голове. Заметив его, дети с криками бросились к воротам деревни. Старая Ньо вскочила на ноги и заковыляла к большому барабану тобало, чтобы мужчины поспешили в деревню с полей, прежде чем колдун достигнет ворот и войдет в Джуффуре.

Жители деревни столпились вокруг колдуна, а он направился к баобабу и осторожно опустил свой сверток на землю. Резко опустившись на корточки, он вытряхнул из сморщенного кожаного мешка кучу высушенных предметов – небольшую змею, челюсть гиены, обезьяньи зубы, крыло пеликана, лапы разных птиц и странные коренья. Оглянувшись вокруг, колдун раздраженно махнул рукой, чтобы ему дали больше места, и вдруг задрожал – всем стало ясно, что злые духи Джуффуре накинулись на него.

Тело колдуна изогнулось, лицо исказилось, глаза закатились. Трясущимися руками он пытался направить непослушный посох к груде таинственных предметов. Когда же после огромных усилий кончик посоха наконец-то коснулся кучи, колдун отшатнулся и упал, словно пораженный молнией. Люди ахнули. Но потом колдун начал медленно оживать. Злые духи покинули деревню. Колдун с трудом поднялся на колени. Все взрослые – измученные, но вздохнувшие с облегчением – побежали по домам, чтобы принести для него дары. Колдун все сложил в свой сверток, который и без того был велик и тяжел, ведь он успел побывать и в других местах, и зашагал к следующей деревне. Аллах снова спас Джуффуре.

Глава 9

Прошло двенадцать лун, и большие дожди снова закончились. В Гамбии начался сезон странников. По сети троп, соединявших разные деревни, бродили путешественники. Кто-то проходил мимо, а кто-то заглядывал в Джуффуре. Кунта и его товарищи почти каждый день несли вахту. Сообщив жителям деревни о приближении чужестранцев, мальчишки неслись обратно, чтобы встретить каждого гостя прямо возле своего дерева. Они провожали чужака в деревню, болтая между собой и выискивая любые признаки, которые позволили бы определить его цель или род занятий. Если им это удавалось, они тут же бросали чужака и неслись предупредить взрослых, собравшихся в хижине гостеприимства. В соответствии с древним обычаем каждый день для встречи гостей выбиралась определенная семья. Семья эта должна была предоставить странникам пищу и кров, сколько бы они ни захотели остаться в деревне, прежде чем продолжить свой путь.

Когда Кунте, Ситафе и другим мальчишкам из их кафо поручили следить за приближением незнакомцев, они почувствовали себя взрослыми, гораздо старше своих сверстников. Теперь каждое утро после завтрака они собирались в школьном дворе арафанга, опускались на колени и слушали, как он учит старших мальчиков по пять-девять дождей, из второго кафо, чуть старше Кунты. Арафанг учил их читать Коран и писать палочкой или пером, окуная его в черную тушь, приготовленную из сока померанца, смешанного с молотой сажей со дна горшков.

Ученики заканчивали уроки и разбегались – полы их длинных рубах-дундико развевались в воздухе. Теперь им предстояло гнать деревенских коз на пастбище. Кунта и его товарищи изо всех сил старались делать вид, что им все равно, но в действительности они страшно завидовали длинным одеяниям старших мальчиков и их важной работе. Хоть Кунта ничего и не говорил, но и он сам, и другие мальчишки считали себя слишком взрослыми, чтобы с ними можно было обращаться, как с детьми, и заставлять их ходить нагишом. Они сторонились малышей, таких как Ламин, словно те были заразными, и считали их недостойными своего внимания – разве что подзатыльник им дать, когда взрослые не видят. Мальчишки сторонились даже старух, которые заботились о них с самого рождения. Кунта, Ситафа и другие старались крутиться вокруг взрослых в надежде, что их заметят и, может быть, дадут какое-то поручение.

Незадолго до сбора урожая Оморо за ужином словно невзначай сказал Кунте, что хочет взять его на следующий день охранять поле. Кунта пришел в такой восторг, что всю ночь не спал. Завтрак он проглотил в мгновение ока. Когда Оморо вручил ему свою мотыгу и они вместе зашагали к полям, его переполняла радость и гордость. Кунта и его приятели бегали вдоль посадок, кричали и кидали палки в диких свиней и павианов, которые так и норовили подрыть куст или сожрать земляные орехи. Комьями грязи и свистом мальчишки распугивали стаи дроздов, низко летающих над полями кускуса. Все помнили рассказы старух: дрозды могли уничтожить урожай еще быстрее любых зверей. Дети собирали пригоршни кускуса и земляных орехов, которые их отцы срезали или вытаскивали, чтобы проверить спелость, приносили мужчинам холодную воду. Они работали целый день и были страшно горды собой.

Через шесть дней по благословению Аллаха можно было приступать к уборке урожая. После рассветной молитвы суба отцы с сыновьями отправились на поля. Некоторым мальчишкам даже посчастливилось тащить небольшой тамтам и барабаны соураба. На поле мужчины остановились, склонили головы и стали прислушиваться. Наконец раздался гул большого барабана тобало, и мужчины приступили к уборке урожая. Между ними ходили джалиба и другие барабанщики. Они отбивали ритм, чтобы мужчинам было легче работать. Все запели. От возбуждения некоторые мужчины подбрасывали мотыгу на одном ударе барабана, чтобы ловко поймать ее на следующем.

Мальчишки из кафо Кунты трудились рядом с отцами. Они отряхивали выдернутые кусты земляных орехов от земли. Через какое-то время работники устроили перерыв, а в полдень раздались радостные крики: это женщины с девочками принесли мужчинам обед. Они шли цепочкой, распевая песни урожая и держа горшки на головах. На поле они разлили содержимое по калабашам и подали их барабанщикам и работникам. Работа продолжалась до вечернего удара тобало.

В конце первого дня на полях выросли стога урожая. Покрытые потом и грязью мужчины поспешили к ближайшему ручью. Они разделись и со смехом и криками прыгнули прямо в воду, чтобы охладиться и смыть грязь. А потом они отправились домой, отмахиваясь от назойливых мух, круживших над их блестящими телами. Чем ближе они подходили, тем сильнее становился запах дыма от женских кухонь и восхитительнее аромат жареного мяса, которое в дни уборки урожая следовало подавать трижды в день.

Тем вечером, наевшись, Кунта заметил (он замечал это уже несколько вечеров), что мать что-то шьет. Она ничего не говорила, и мальчик не спрашивал. Но на следующее утро, когда он подхватил мотыгу и направился к двери, Бинта посмотрела на него и ворчливо спросила:

– Ты почему не оделся?

Кунта резко повернулся. На сучке на стене висела новая рубаха-дундико. Стараясь скрыть свой восторг, он спокойно натянул рубаху и вышел за дверь, а там уже припустился во весь опор. Другие мальчишки уже были во дворе – и все, как и он, впервые в жизни получили одежду. Мальчишки прыгали, кричали и смеялись, потому что наконец-то смогли прикрыть свою наготу. Теперь они официально перешли во второй кафо. Они стали мужчинами.

Глава 10

К вечеру, когда пришло время возвращаться в материнскую хижину, Кунта постарался сделать так, чтобы все в Джуффуре увидели его в новом дундико. Хоть мальчик и работал целый день, он совершенно не устал. Кунта точно знал, что не сможет заснуть в обычное время. Раз уж он теперь взрослый, то Бинта наверняка позволит ему посидеть подольше. Но как только Ламин заснул, мать отправила его в постель в обычное время, напомнив, чтобы он повесил свое дундико.

Кунта надулся от обиды и повернулся, чтобы уйти. Но тут Бинта окликнула его – мальчик решил, что сейчас его отругают за проявление обиды. А может быть, мама пожалела его и изменила свое решение?

– Отец хочет видеть тебя утром, – спокойно сказала Бинта.

Кунта понял, что расспрашивать ее бессмысленно, поэтому просто ответил:

– Хорошо, мама, – и пожелал ей спокойной ночи.

Кунта совершенно не устал, и спать ему не хотелось. Он лежал под коровьей шкурой, гадая, в чем провинился, поскольку наказывали его очень часто. Но сколько он ни думал, ему никак не удавалось припомнить ничего настолько ужасного, из-за чего Бинта не стала бы наказывать его сама, а перепоручила это отцу. Ведь отец вмешивался только по самым серьезным поводам. В конце концов Кунте это надоело, и он заснул.

За завтраком Кунта был так подавлен, что почти забыл о своей новой дундико. Но тут голенький Ламин потянулся к висевшей на стене рубахе, и Кунта замахнулся, чтобы дать ему подзатыльник. Он вовремя заметил предостерегающий взгляд Бинты и опустил руку. Поев, Кунта немного послонялся по хижине, надеясь, что Бинта что-нибудь скажет, но мать вела себя так, словно вообще ему ничего не говорила. Мальчик неохотно поплелся к выходу и медленно направился к хижине Оморо. У входа он остановился со сложенными руками.

Когда Оморо появился и молча протянул сыну небольшую новую пращу, у Кунты захватило дух. Он стоял и смотрел на пращу, потом перевел взгляд на отца, не зная, что сказать.

– Ты теперь во втором кафо, – сказал Оморо. – Она твоя. Не стреляй по тем, по кому стрелять не следует, и не промахивайся.

– Да, отец, – кивнул Кунта. Язык все еще плохо его слушался.

– И уж поскольку ты теперь во втором кафо, – продолжал Оморо, – тебе пора начинать пасти коз и ходить в школу. Сегодня ты пасешь коз с Тоумани Тоуреем. Старшие мальчики тебя научат. Слушайся их. А завтра утром пойдешь на школьный двор.

Оморо скрылся в своей хижине, а Кунта поспешил к козьим загонам. Ситафа и другие мальчишки из их кафо уже поджидали его. Все они были в рубахах-дундико и с новыми пращами – для тех, у кого отцы умерли, пращи сделали старшие братья или дядья.

Старшие мальчики открыли загоны, и блеющие козы ринулись вперед, стремясь побыстрее оказаться на зеленом пастбище. Увидев Тоумани, первенца пары, с которой Оморо и Бинта были лучшими друзьями, Кунта попытался держаться поближе к нему. Но Тоумани и его приятели уже направили коз на мальчишек, и те с трудом уворачивались от бегущих животных. Но когда хохочущие старшие мальчики с собаками-вуоло погнали коз по пыльной тропе, мальчишки из кафо Кунты неуверенно поплелись за ними, крутя в руках свои пращи и пытаясь оттереть грязь со своих дундико.

Кунта не раз видел коз, но никогда не сознавал, как быстро они бегут. За пределы деревни он выходил только с отцом. Он никогда еще не уходил так далеко, как сегодня за козами. Козы паслись на обширном пастбище, покрытом низким кустарником и травой. С одной стороны находился лес, с другой – деревенские поля. Старшие мальчики спокойно развели свои стада в разные стороны, а собаки-вуоло бегали вокруг или лежали рядом с козами.

Тоумани наконец-то решил обратить внимание на плетущегося позади Кунту. Но повел себя так, словно перед ним был не мальчик, а какое-то насекомое.

– Ты знаешь цену козы? – спросил он и, прежде чем Кунта успел ответить, добавил: – Если потеряешь хоть одну, отец тебе задаст!

И Тоумани пустился в рассуждения об опасности работы козьего пастуха. Если из-за невнимательности и лени какая-то коза отобьется от стада, могут произойти ужасные вещи. Указывая на лес, Тоумани сказал, что там живут львы и пантеры, которые прячутся в высокой траве, подкрадываются к козам и одним прыжком разрывают им горло.

– А если рядом окажется мальчик, – сказал Тоумани, – он будет повкуснее козы!

С удовлетворением посмотрев в расширенные от страха глаза Кунты, Тоумани продолжил свой рассказ. Страшнее львов и пантер тубоб и его черные помощники. Они крадутся в высокой траве, хватают людей и увозят в далекие места, где съедают их. Тоумани пас коз уже пять дождей, и за это время украли девятерых мальчиков из Джуффуре и еще больше из других деревень. Кунта не знал никого из похищенных, но помнил, какой страх испытал, услышав об этом. Несколько дней он не отходил от материнской хижины дальше чем на пару шагов.

– Но даже за воротами деревни тебе грозит опасность, – сказал Тоумани, словно прочитав его мысли.

Он знал одного мужчину из Джуффуре, который лишился всего, что имел, когда львиный прайд растерзал его коз. А потом его поймали с деньгами тубоба – сразу после исчезновения двух мальчиков из третьего кафо. Мальчики пропали прямо из своих хижин посреди ночи. Мужчина утверждал, что нашел деньги в лесу, но за день до суда совета старейшин он исчез.

– Ты слишком мал, чтобы помнить об этом, – сказал Тоумани. – Но такое до сих пор случается. Поэтому никогда не отходи от тех, кому можно доверять. А когда будешь пасти своих коз, никогда не позволяй им уходить туда, где тебе придется гоняться за ними по густым кустам – иначе твоя семья может никогда тебя не увидеть.

Кунта стоял и трясся от страха, а Тоумани добавил: даже если большая кошка или тубоб его не достанут, у него все равно будут серьезные неприятности, если коза отобьется от стада, потому что, как только она доберется до поля кускуса или земляных орехов, ее уже не поймаешь. А когда мальчик с собакой погонятся за козой, остальное стадо побежит за беглянкой. Голодные козы могут погубить поле быстрее любых павианов, антилоп или диких свиней.

К полудню, когда Тоумани разделил приготовленный его матерью обед с Кунтой, мальчишки, перешедшие во второй кафо, смотрели на коз, рядом с которыми провели всю жизнь, с гораздо большим почтением. После обеда мальчишки из кафо Тоумани разлеглись под невысокими деревцами, а другие бродили вокруг, стреляя в птиц из новых пращей своих учеников. Кунта и его товарищи во все глаза следили за козами, старшие мальчики выкрикивали поучения и оскорбления и покатывались со смеху, когда младшие с криками и ругательствами бросались к каждой козе, которая просто поднимала голову, чтобы осмотреться. Когда Кунта не бегал за козами, он нервно поглядывал в сторону леса, откуда мог появиться зловещий хищник.

Ближе к вечеру, когда козы наелись травы, Тоумани подозвал Кунту и сурово сказал:

– Ты что, думаешь, я за тебя хворост собирать буду?

Только тогда Кунта вспомнил, что пастухи всегда возвращались по вечерам со связками хвороста для ночных костров в деревне. Поглядывая на коз и одновременно на лес, Кунта и его товарищи принялись бегать вокруг, собирая ветки кустарников и тонкие упавшие сучья, выбирая достаточно сухие. Кунта набрал столько хвороста, что еле смог поднять связку, но Тоумани фыркнул и добавил еще несколько палок. Затем Кунта обвязал палки и сучья гибкой зеленой лианой. Он сильно сомневался, что сможет поднять связку и дойти с ней до деревни.

Под взглядами старших мальчишек он и его товарищи кое-как взгромоздили свой груз на голову и неуверенной походкой зашагали вслед за козами и собаками-вуоло, которые знали дорогу домой лучше своих новых пастухов. Под презрительными насмешками старших мальчишек Кунта и остальные новички изо всех сил старались удержать равновесие. Появившаяся впереди деревня никогда еще не казалась Кунте такой красивой. Он чувствовал, что вот-вот упадет. Стоило им войти в ворота, как старшие мальчишки начали суетиться, выкрикивая предупреждения и советы. Они прыгали вокруг, чтобы взрослые увидели и услышали, что они выполняют свою работу, а обучение неуклюжего молодняка – это трудное дело. Кунта кое-как доплелся до двора арафанга Бримы Сезея, у которого ему и его кафо предстояло завтра брать первый урок.

На следующий день сразу после завтрака новые пастухи, вооружившись досками для письма из хлопкового дерева, пером и бамбуковой емкостью с сажей, которую предстояло разводить и использовать для письма, потянулись на школьный двор. Арафанг отнесся к ним так, словно они были глупее собственных коз. Он приказал им сесть. Еще не договорив, он принялся хлестать мальчишек гибким прутом – они подчинились приказу не так быстро, как ему хотелось. Арафанг хмуро предупредил, что на его уроках любой, кто произнесет хоть слово, когда его не спрашивают, отведает прута – он сурово погрозил им – и будет отправлен домой к родителям. И то же самое произойдет с каждым, кто опоздает на занятия, которые будут проходить сразу после завтрака и вечером, когда они вернутся с козами с пастбища.

– Вы больше не дети, – сказал арафанг. – У вас есть обязанности. И вы должны их выполнять.

Покончив с вопросами дисциплины, арафанг объявил, что вечерний класс начнется с чтения Корана: он будет читать, а они должны запомнить текст наизусть и произнести вслух, прежде чем перейти к другим вещам. Потом арафанг их отпустил, потому что стали подтягиваться старшие ученики, бывшие пастухи коз. Они нервничали еще сильнее, чем кафо Кунты, потому что им предстоял экзамен по чтению Корана и арабскому письму. По результатам экзамена они должны были перейти в третий кафо.

В тот день впервые в жизни мальчишки из кафо Кунты отправились пасти коз самостоятельно. Они тянулись длинной чередой по пыльной тропе, ведущей к пастбищу. А оказавшись на месте, гонялись за козами и орали каждый раз, как только животные делали несколько шагов к очередной кочке с травой. Впрочем, Кунта измучился еще больше, чем козы. Каждый раз, когда он усаживался, чтобы подумать о смысле таких перемен в его жизни, оказывалось, что нужно что-то делать или куда-то идти. Целый день Кунта пас коз, после завтрака и вечером учился у арафанга, а потом еще учился обращаться с пращой, пока не становилось слишком темно. Судя по всему, больше времени для серьезных раздумий у него не будет.

Глава 11

Уборка кускуса и земляных орехов подошла к концу. Настала очередь риса. Мужчины не помогали женам. Даже мальчишки не помогали матерям – рис был делом сугубо женским. На рассвете Бинта вместе с Джанкай Турай и другими женщинами уже были на полях созревшего риса. Они выдергивали длинные золотистые стебли, которые следовало на несколько дней разложить для просушки на тропинках, прежде чем загрузить в лодки и перевезти в деревню, где женщины вместе с дочерьми складывали свои аккуратные снопы в собственные кладовые. Но даже после уборки риса женщины не могли отдохнуть – им предстояло помогать мужчинам собирать хлопок. Хлопок собирали последним, чтобы он как следует просох под жарким солнцем – тогда из него получались лучшие нити для шитья.

Все с нетерпением ждали ежегодного семидневного праздника сбора урожая. Женщины торопились сшить новую одежду для своих семей. Хотя Кунта понимал, что не следует проявлять раздражения, ему совсем не понравилось, что несколько вечеров пришлось присматривать за болтливым и надоедливым младшим братом, пока Бинта пряла хлопок. Но когда мать взяла его с собой к деревенской ткачихе Дембо Диббе, он снова стал счастлив. Кунта зачарованно смотрел, как ловко она превращает нити на бобинах в полосы ткани с помощью ножного ткацкого станка. Дома Бинта позволила Кунте смешать древесную золу с водой, чтобы получился крепкий щелок, в который она всыпала мелко порезанные листья индиго. Так красили ткань в темно-синий цвет. Все женщины Джуффуре поступали так же. Очень скоро на всех кустах были развешены ткани для просушки, и деревня раскрасилась в яркие цвета – красный, зеленый, желтый, синий…

Пока женщины пряли и шили, мужчины занимались своими непростыми делами, которые следовало закончить до праздника, – и до того времени, когда выполнять тяжелую работу из-за жары станет невозможно. Высокая бамбуковая ограда деревни кое-где покосилась, где-то ее проломили козы и волы. Нужно было чинить и обмазанные глиной хижины, пострадавшие от сильных дождей. А еще нужно было менять соломенные крыши. Предстояло несколько свадеб, и всем нужны были новые дома. Кунта вместе с другими мальчишками замешивал мокрую глину, которой мужчины обмазывали стены новых хижин.

В ведрах, что доставали из колодца, вода стала мутной. Один из мужчин спустился вниз и обнаружил, что мелкие рыбки, которых запускали в колодец для поедания насекомых, погибли. Было решено вырыть новый колодец. Кунта увидел, как мужчины, копавшие землю, нашли небольшие комки зеленовато-белой глины. Их сразу же отдали женщинам с большими животами, и те с жадностью их съели. Бинта сказала Кунте, что от этой глины кости младенцев будут крепкими.

Предоставленные сами себе Кунта, Ситафа и их приятели большую часть свободного времени слонялись по деревне, изображая из себя охотников и осваивая свои новые пращи. Они стреляли практически по всему – но, к счастью, почти ничего не повредили! Мальчишки производили столько шума, что могли бы напугать целый лес зверей. Даже малыши из кафо Ламина остались почти без внимания, потому что в это время старухи Джуффуре были заняты больше всех остальных: они допоздна плели головные украшения для незамужних девушек к празднику урожая. Из замоченных листьев сизаля и коры баобаба получали длинные волокна, а потом из них плели пучки, косы и целые парики. Грубоватые украшения из сизаля ценились гораздо меньше тех, что были сделаны из мягких и шелковистых волокон баобаба. Но работа с баобабом была настолько тяжелее, что за целый парик приходилось отдавать трех коз. Впрочем, заказчицы всегда громко и долго восхищались работой мастериц, зная, что старухи возьмут с них меньше, если с ними часок поторговаться и почесать языками.

Старая Ньо Бото радовала женщин деревни Джуффуре не только своими особо искусно сделанными париками, но еще и откровенным презрением к древнему обычаю. Этот обычай предписывал женщинам всегда проявлять абсолютное уважение к мужчинам. Каждое утро она усаживалась на корточках перед своей хижиной, раздетая по пояс, чтобы солнце грело ее грубую старую кожу, и принималась плести украшения. Впрочем, работа не занимала ее настолько, чтобы она не замечала проходящих мимо мужчин.

– Ха! – во весь голос восклицала она. – Посмотрите-ка на это! И они еще называют себя мужчинами! Вот в мои времена мужчины действительно были мужчинами!

И мужчинам, которые проходили мимо, приходилось спасаться бегством от ее едкого языка. К счастью, днем Ньо Бото засыпала, держа работу на коленях, а малыши, доверенные ее заботам, хохотали над ее громким храпом.

Девочки из второго кафо помогали матерям и старшим сестрам собирать в бамбуковые корзины лекарственные коренья и кулинарные специи. Потом собранное раскладывали на солнце для просушки. Когда мололи зерно, девочки сметали прочь шелуху и мякину. Они помогали стирать белье – отбивали о камни замоченную одежду, натертую грубым красноватым мылом, которое варили из щелока и пальмового масла.

Основная работа мужчин была уже закончена. Оставалось всего несколько дней до новолуния, которое знаменовало собой начало праздника урожая во всех деревнях Гамбии. В Джуффуре то там, то здесь раздавались звуки музыкальных инструментов. Деревенские музыканты пробовали свои двадцатичетырехструнные коры, барабаны и балафоны – мелодичные инструменты, изготовленные из тыкв: к сухим плодам привязывали деревянные пластинки разной длины, по которым ударяли молоточками. Вокруг музыкантов постоянно толпились жители деревни – всем хотелось послушать музыку. Кунта, Ситафа и их приятели, вернувшись с пастбища, тоже норовили подуть в бамбуковые флейты, позвонить в колокольчики и потрясти сушеные тыквы.

Большинство мужчин уже расслабились. Они сидели на корточках в тени баобаба и болтали друг с другом. Молодые мужчины возраста Оморо почтительно держались поодаль от старейшин, которые традиционно занимались решением важных деревенских дел. Иногда двое-трое молодых мужчин поднимались, потягивались и отправлялись прогуливаться по деревне, заложив руки за спину и сцепив мизинцы, как это издавна делали африканцы.

А некоторые мужчины уединялись и терпеливо вырезали из дерева какие-то вещицы разных форм и размеров. Кунта и его друзья порой даже откладывали в сторону свои пращи, чтобы понаблюдать, как резчики придают страшное и загадочное выражение маскам, предназначавшимся для праздничных танцев. Другие вырезали фигуры людей и животных: руки и ноги всегда были плотно прижаты к телу, ступни плоские, а голова высоко поднята.

Бинта и другие женщины смогли вздохнуть свободнее. Они толпились возле нового колодца, куда каждый день ходили за холодной водой, и сплетничали. Но к празднику нужно было как следует подготовиться, так что свободного времени у них было мало. Нужно было дошить одежду, убраться в хижинах, замочить сушеные продукты, забить коз для жаркого. Кроме того, женщины должны были позаботиться о себе, чтобы на празднике выглядеть наилучшим образом.

Кунте казалось, что старшие девчонки, которых он так часто видел сидящими на ветках деревьев, ведут себя совершенно по-дурацки. Они почему-то постоянно кривлялись и хихикали. Даже ходить нормально не могли. Но он не понимал, почему мужчины оборачиваются им вслед. Что интересного в неуклюжих созданиях, которые не смогли бы выпустить стрелу из лука, даже если бы постарались.

Он заметил, что у некоторых девочек губы раздулись с кулак. С внутренней стороны они прокалывали губы шипами и натирали черной золой. Даже Бинта, как все деревенские женщин старше двенадцати дождей, по ночам варила, а потом остужала отвар из толченых листьев фудано. В этот отвар она опускала ступни и бледные ладони, чтобы сделать их чернильно-черными. Когда Кунта спросил мать, зачем она это делает, она лишь отмахнулась. Тогда он обратился к отцу, и тот ответил:

– Чем чернее женщина, тем она красивее.

– Но почему? – удивился Кунта.

– Когда-нибудь поймешь, – пообещал Оморо.

Глава 12

Когда на рассвете ударили в тобало, Кунта буквально подскочил на месте. Вместе со своими приятелями он побежал к хлопковому дереву, где деревенские барабанщики уже били в барабаны, крича и ругаясь на них, словно те были живыми. Их руки так и летали над туго натянутой козьей шкурой. Вокруг них собралась большая толпа нарядных жителей деревни, которые один за другим начинали двигать руками, ногами, всем телом. Постепенно темп ускорился, и вот уже почти все присоединились к танцу.

Кунта видел такие церемонии не раз – и в начале посевной, и при сборе урожая, и когда мужчины уходили на охоту, и на свадьбах, и при рождении детей, и при смерти. Но никогда еще танец не трогал его так, как сегодня. Сегодня он просто не мог противиться какому-то внутреннему зову. Казалось, все взрослые обращаются прямо к его телу, рассказывая, что у них на уме. Кунта глазам своим не поверил, когда увидел среди кружащихся, подпрыгивающих, изгибающихся людей старую Ньо Бото. Неожиданно старуха дико вскрикнула, прижала руки к лицу, а потом отшатнулась назад, охваченная каким-то неведомым ужасом. Подхватив воображаемый груз, она принялась колотить руками и ногами по воздуху, пока не рухнула в изнеможении.

Кунта повернулся и стал искать среди танцующих знакомых людей. Под одной страшной маской он узнал алимамо. Тот дергался и извивался, словно змея вокруг ствола дерева. Кунта увидел тех, кто, как ему говорили, был старше даже Ньо Бото. Старики покинули свои хижины и ковыляли теперь на подкашивающихся ногах, трясли морщинистыми руками, их почти незрячие глаза щурились на солнце. Собрав последние силы, они пришли потанцевать вместе со всеми – хотя бы несколько шагов. А потом Кунта вытаращил глаза от изумления. Он увидел собственного отца. Оморо высоко вскидывал колени и громко топал. Крича во весь голос, он отклонялся назад, мышцы его дрожали. Потом резко бросался вперед, колотя кулаками в грудь, и продолжал прыгать и крутиться в воздухе, опускаясь с грохотом на землю.

Пульсирующий гром барабанов отзывался не только в ушах Кунты, но и в его ногах. Сам не сознавая того, словно во сне, он начал трясти руками, все его тело задрожало. И вот он уже прыгал и кричал вместе со всеми, никого вокруг не замечая. В конце концов он споткнулся и упал, совершенно обессиленный.

Кунта поднялся и на дрожащих ногах побрел в сторону, ощущая глубокую отстраненность, какой не чувствовал никогда прежде. Пораженный, напуганный и возбужденный, он увидел, что среди взрослых танцуют не только Ситафа, но и все мальчишки из его кафо. Кунта снова пошел танцевать. Все жители деревни – от самых юных до глубоких стариков – танцевали целый день, не останавливаясь ни для еды, ни для питья, а только лишь для того, чтобы перевести дух. И когда Кунта вечером заснул, барабаны все еще продолжали греметь.

Второй день праздника начался с парада достойных людей – сразу после полудня. Во главе процессии шли арафанг, алимамо, старейшины, охотники, борцы и все те, кого совет старейшин отметил за достойные дела ради Джуффуре за время с последнего праздника урожая. За ними шли все остальные, распевая песни и громко хлопая. Музыканты вывели процессию за ворота деревни. Когда все свернули к дереву странников, Кунта и его кафо бросились вперед, образовали собственную процессию и начали сновать туда и сюда рядом с марширующими взрослыми, кланяясь и улыбаясь и приплясывая под звуки флейт, колокольчиков и погремушек. Мальчишки по очереди занимали почетное место во главе собственной процессии. Когда настала очередь Кунты, он выбежал вперед, высоко поднимая колени и проникаясь ощущением собственной значимости. Проходя мимо взрослых, он поймал взгляды Оморо и Бинты и понял, что родители гордятся своим сыном.

Все кухни деревни были открыты. Любой, кто проходил мимо, мог остановиться и полакомиться чем-то вкусным. Кунта и мальчишки из его кафо до отвала наелись вкусного жаркого с рисом. Даже жареного мяса было вдоволь – в деревне зажарили нескольких коз и дичь, принесенную из леса. Молодые девушки подносили бамбуковые корзинки, наполненные всевозможными фруктами.

Когда мальчишки отвлекались от набивания животов, они бегали к дереву странников, чтобы встречать радостных чужаков, решивших посетить деревню. Некоторые оставались на ночь, но чаще всего люди проводили в деревне лишь несколько часов и отправлялись на следующий праздник. Заглянувший в Джуффуре сенегалец принес большой тюк ярких тканей. Другие приходили с тяжелыми мешками лучших нигерийских орехов кола, цена которых определялась их размером. Торговцы приплывали по болонгу на лодках, груженных соляными брусками. Соль обменивали на индиго, шкуры, воск и мед. Ньо Бото с головой ушла в торговлю. За раковину каури у нее можно было купить пучок чистых кореньев лимонного сорго. Нарубленные коренья втирали в десны и зубы, чтобы дыхание было чистым и приятным.

Торговцы-язычники не заглядывали в Джуффуре – их табак и медвяное пиво предназначались только для неверных. Мусульмане мандинго никогда не пили алкоголя и не курили. В более крупные деревни направлялись и свободные молодые мужчины из других деревень. Во время уборки урожая несколько юношей ушли и из Джуффуре. Заметив, как они идут мимо деревни, Кунта с товарищами бежали за ними вслед, стараясь заглянуть в бамбуковые корзины у них на голове. Обычно там была одежда и небольшие подарки для новых друзей, которых эти мужчины рассчитывали встретить в своих странствиях, прежде чем вернуться в родные деревни к началу посевной.

Каждое утро деревня засыпала и просыпалась под грохот барабанов. И каждый день в Джуффуре приходили новые странствующие музыканты, играющие на корах, балафонах и барабанах. Если полученные подарки им льстили, если им нравилось, как танцуют и хлопают жители деревни, они останавливались и играли какое-то время, прежде чем двинуться дальше.

Когда приходили сказители, жители деревни сразу же усаживались вокруг баобаба, чтобы послушать истории про древних царей и семейные кланы воинов, легенды про великие битвы прошлого. Религиозные сказители изрекали пророчества и грозили неудовольствием Аллаха, а потом предлагали провести необходимые (и уже знакомые Кунте) церемонии – в обмен на небольшие подарки. Высоким голосом сказитель-певец затягивал бесконечные стихи о былой роскоши и богатстве царств Ганы, Сонгая и Древнего Мали. Когда он заканчивал, кто-то из жителей деревни платил ему, чтобы он спел для их старых родителей, которые остались в хижинах. Когда старики выходили к дверям и стояли, моргая на ярком солнце и широко улыбаясь беззубыми ртами, все начинали громко хлопать. Сделав свое доброе дело, сказитель напоминал всем, что в Джуффуре его в любое время может привести сигнал барабанов (и скромный подарок) и он с радостью споет на похоронах, свадьбах и других особых церемониях. А затем отправлялся к следующей деревне.

На шестой день праздника урожая прозвучал необычный гром барабанов. Услышав оскорбительные слова тамтама, Кунта поспешил на улицу. Разгневанные жители деревни уже толпились вокруг баобаба. Барабаны звучали где-то неподалеку. Они извещали о приближении борцов, таких сильных, что борцам Джуффуре лучше сразу попрятаться по хижинам. Через мгновение толпа радостно взвыла – барабаны Джуффуре ответили чужакам, что таких болванов здесь просто покалечат, если не хуже.

Жители деревни поспешили к площадке для борьбы. Борцы Джуффуре облачались в короткие рубахи с закатанными тканевыми валиками на боках и ягодицах и обмазывались скользкой пастой из молотых листьев баобаба и древесной золы. Тут раздались крики, означающие прибытие борцов-зачинщиков. Крепко сложенные чужаки не смотрели на кричащую толпу. За своим барабанщиком они цепочкой прошли прямо на площадку. Чужаки уже облачились в специальную одежду и теперь начали натирать друг друга скользкой пастой. Когда деревенские барабанщики вывели на площадку борцов Джуффуре, восторженные крики стали такими оглушительными, что барабанщикам пришлось умолкнуть, чтобы зрители успокоились.

Потом оба барабана грянули: «Готовьсь!» Соперники разбились на пары и встали лицом к лицу. «Начали! Начали!» – прогремели барабаны, и борцы начали кружить друг вокруг друга, словно коты. Барабанщики метались между борцами, каждый отбивал имена своих чемпионов прошлого – считалось, что духи великих борцов сейчас наблюдают за схваткой.

После ряда ложных выпадов борцы наконец-то ухватили друг друга и начали бороться. Вскоре над площадкой поднялись облака пыли, такие густые, что борцы почти скрылись с глаз яростно орущих зрителей. Падения не засчитывались. Победой считалось только одно: один борец должен был сбить другого с ног, поднять над собой и бросить на землю. И каждый раз, когда это случалось – сначала одолел соперника чемпион Джуффуре, затем один из чужаков, – зрители начинали прыгать и кричать, а барабаны отбивали имя победителя. Разумеется, за спинами восторженной толпы Кунта с товарищами устроили собственные поединки.

Наконец все было кончено. Команда Джуффуре одержала на одну победу больше. Победители получили в награду рога и копыта только что забитого вола. Большие куски мяса уже жарились на костре. Отважных зачинщиков пригласили присоединиться к празднику. Люди поздравляли храбрых и сильных чужаков. Незамужние девушки привязывали маленькие колокольчики к щиколоткам и локтям борцов. А когда началось пиршество, мальчики из третьего кафо Джуффуре тщательно вымели всю борцовскую площадку, чтобы подготовить ее для серубы.

Жаркое солнце начало клониться к закату, когда люди вновь собрались вокруг площадки. Теперь все были одеты в свои лучшие наряды. Под низкий гул барабанов борцы выскочили на площадку и начали прыгать и изгибаться. Мышцы переливались под блестящей кожей, колокольчики звенели, зрители восхищались силой и грацией борцов. Неожиданно барабаны загремели еще громче. На площадку выбежали молодые девушки. Они игриво плясали между борцов, а зрители хлопали. И тут барабанщики стали отбивать самый быстрый ритм – и девушки притопывали в такт.

Покрытые потом, утомленные девушки одна за другой покидали площадку, бросая в пыль свои яркие головные повязки – тико. Все внимательно следили, не подберет ли кто-то из холостых мужчин чью-то повязку в знак высокой оценки танца – и это означало, что вскоре мужчина придет к отцу девушки, чтобы оговорить цену невесты в козах и коровах. Кунта и его товарищи были еще слишком юны, чтобы понимать такие вещи, но общее возбуждение спало, и мальчишки убежали забавляться со своими пращами. Впрочем, все еще только начиналось. Спустя минуту раздались громкие крики восторга: один из чужих борцов подобрал тико. Свершилось важное – и радостное – событие. Но счастливая невеста будет не единственной, кому придется покинуть родную деревню.

Глава 13

В последнее утро праздника Кунта проснулся от громких криков. Натянув свое дундико, он выскочил на улицу, и живот у него скрутило от страха. Перед соседними хижинами с дикими криками прыгали мужчины в устрашающих масках, высоких тюрбанах и костюмах из листьев и коры. Они потрясали копьями. Кунта в ужасе смотрел, как мужчины с ревом врываются в хижины и вытаскивают оттуда дрожащих мальчиков из третьего кафо.

Кунта заметил своих приятелей по второму кафо и присоединился к ним. Дрожа, они смотрели на все происходящее. На голову каждому мальчику из третьего кафо натягивали плотный белый мешок. Заметив Кунту, Ситафу и других мальчишек, один из мужчин в масках двинулся к ним, потрясая копьем и издавая громкие крики. Хотя он остановился и снова повернулся к своей жертве в белом мешке, мальчишки задрожали и закричали от ужаса. Когда мужчины собрали всех мальчиков из третьего кафо, их передали рабам. Те взяли их за руки и поодиночке вывели за ворота деревни.

Кунта слышал о том, что старших мальчиков уводят из Джуффуре, чтобы они стали мужчинами, но не представлял, как именно это происходит. Уход старших мальчиков, да еще в такой зловещей обстановке, окутал деревню атмосферой печали. В последующие дни Кунта и его приятели не говорили ни о чем, кроме тех ужасов, свидетелями которых они стали. О таинственном посвящении в мужчины ходили еще более страшные слухи. Утром арафанг раздавал подзатыльники направо и налево – мальчишки совершенно не хотели учить стихи Корана. После уроков они погнали коз в буш[13], стараясь не думать о том, чего не могли забыть – ведь и им предстояло оказаться на месте этих мальчиков с мешками на головах, которых пинками и тычками гнали за ворота деревни.

Все знали, что пройдет двенадцать полных лун, прежде чем мальчики третьего кафо вернутся в деревню – уже мужчинами. Кунте кто-то говорил, что в это время мальчиков каждый день избивают. Карамо слышал, что им приходится охотиться на диких животных, чтобы добыть себе пропитание. Ситафа заявил, что их по ночам в одиночку заводят в темный лес, чтобы они сами искали дорогу назад. Но о самом худшем никто не говорил, хотя каждый раз, уходя облегчиться, Кунта вздрагивал: он слышал, что в это страшное время мальчикам отрезают часть их пениса. Чем дольше болтали мальчишки, тем страшнее им становилось. В конце концов они перестали говорить об этом, и каждый пытался скрыть свой страх, не желая показаться трусом.

Пасти коз Кунте и его товарищам стало гораздо проще, чем в первые дни. Но им все еще было чему учиться. Они начали понимать, что труднее всего их работа по утрам, когда над пастбищем летают тучи жалящих насекомых и козы носятся из стороны в сторону, дрожа всем телом и крутя коротким хвостом. Мальчишкам и собакам приходилось бегать кругами, пытаясь вновь собрать их в стадо. Но около полудня, когда становилось так жарко, что даже мухи устремлялись в более прохладные места, уставшие козы принимались щипать траву, а мальчишки могли наконец-то передохнуть.

Каждый из них уже хорошо овладел своей пращой, а также новым луком и стрелами, подаренными отцом при переходе во второй кафо. Теперь они часами охотились на всех мелких существ, какие только попадались им на глаза: зайцев, земляных белок, лесных крыс, ящериц. А однажды хитрая куропатка попыталась увести Кунту от своего гнезда. Она подволакивала крыло, словно он уже подбил ее. После охоты мальчишки свежевали и ощипывали дневную добычу, натирая тушки изнутри солью, которая всегда была у них с собой. Потом они разводили костер и устраивали настоящий пир.

Каждый день в буше был жарче предыдущего. Насекомые все раньше оставляли коз в покое и устремлялись в тень, а козы падали на колени, потому что зеленая трава становилась все короче и до нее нелегко было добраться через высокие сухие стебли. Но Кунта и его приятели не обращали внимания на жару. Обливаясь потом, они играли, словно каждый день был лучшим в их жизни. Набив животы зажаренной добычей, они начинали бороться, бегать, а порой просто кричали и корчили рожи друг другу, не забывая следить за пасущимися козами. Играя в войну, мальчишки колотили друг друга импровизированными копьями из толстых веток, пока кто-нибудь не поднимал вверх пучки травы в знак мира. А потом они избавлялись от воинственного духа, натирая ступни содержимым желудка убитого кролика: от старух они слышали, что настоящие воины используют для этого желудок овцы.

Иногда Кунта и его приятели забавлялись со своими преданными друзьями – собаками-вуоло. Мандинго держали этих собак с незапамятных времени. Вуоло считались лучшими охотничьими и сторожевыми псами во всей Африке. Невозможно сосчитать, сколько коз и коров спасли они темными ночами от хищных гиен – гиены не подходили туда, где слышался вой вуоло. Но не гиен преследовали Кунта и его приятели, играя в охотников. В своем воображении они крались среди высокой, иссушенной солнцем травы саванны, и целью их были носороги, слоны, леопарды и могучие львы.

Порой, когда мальчик шел за своими козами, ищущими травы и тени, он отбивался от приятелей. Когда это случилось впервые, Кунта сразу же погнал своих коз назад, чтобы оказаться рядом с Ситафой. Но со временем он стал ценить моменты одиночества, потому что тогда он мог сам поразить какую-то большую дичь. Нет, не обычную антилопу, леопарда или даже льва видел он в своих мечтаниях. Он видел самого страшного и опасного зверя – взбесившегося буйвола.

Страшный зверь, которого он выслеживал, наводил такой ужас на окрестности, что многих охотников посылали выследить и убить его. Но охотникам удалось лишь ранить буйвола. Один за другим они погибали от его острых рогов. Рана сделала буйвола еще более кровожадным – он набросился на нескольких мужчин из Джуффуре, когда те работали на своих полях. Знаменитый симбон[14] Кунта Кинте ушел в лес – он выкурил пчел из гнезда, чтобы подкрепить силы сладким медом. Там он услышал далекий рокот барабанов, умолявших его спасти народ родной деревни. И он не мог отказать.

Ни один стебелек сухой травы не хрустнул под его ногами, так тихо шел он по следу буйвола. Его вело шестое чувство, которое подсказывает опытным симбонам, куда ушло животное. И вскоре он увидел следы, которые искал: следы были больше всех, что он видел в своей жизни. Он двигался так же бесшумно, раздувая ноздри – едкий запах привел его к огромной куче свежего буйволиного навоза. Призвав все свои навыки и умения, симбон Кинте наконец-то выследил огромного зверя – никто другой не заметил бы его в густой высокой траве.

Натянув свой лук, Кинте тщательно прицелился – и послал стрелу точно в цель. Буйвол был тяжело ранен, но стал еще опаснее, чем раньше. Прыгая из стороны в сторону, Кинте ловко уворачивался от обезумевшего зверя и пытался улучить момент для нового выстрела. Вторую стрелу он выпустил лишь тогда, когда ему пришлось отпрыгнуть в последнюю секунду. И тут гигантский буйвол упал замертво.

Пронзительный свист Кинте разнесся над саванной. Из укрытия, пораженные и дрожащие, выбирались другие охотники, которым не удалось сделать то, что только что сделал он. Кинте приказал им освежевать огромного буйвола и позвать других мужчин, чтобы доставить тушу в Джуффуре. С радостными криками люди выстелили всю дорогу до ворот деревни шкурами, чтобы Кинте не пришлось идти по пыли. «Симбон Кинте!» – гремели барабаны. «Симбон Кинте!» – кричали дети, размахивая ветками и огромными листьями. Все стремились прикоснуться к великому охотнику, чтобы получить хоть часть его силы и умений. Маленькие мальчики плясали вокруг огромной туши. Они снова разыгрывали сцену охоты и, издавая вопли, тыкали в буйвола длинными палками.

И тут вперед толпы вышла самая сильная, грациозная и восхитительно черная девушка Джуффуре – самая красивая во всей Гамбии – и опустилась перед ним на колени, предлагая калабаш холодной воды. Но Кинте не хотелось пить. Он лишь омочил пальцы в знак уважения, а девушка выпила эту воду со слезами счастья на глазах, показав всем глубину своей любви.

Восторженная толпа расступилась, уступая дорогу постаревшим, морщинистым и седым Оморо и Бинте. Они шли, опираясь на палки. Симбон позволил старой матери обнять себя. Оморо смотрел на него, и глаза его сияли гордостью. И весь народ Джуффуре кричал: «Кинте! Кинте!» Даже собаки лаяли в честь великого охотника.

Или это лает его собственная собака-вуоло? «Кинте! Кинте!»

Или это кричит Ситафа? Кунта очнулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как его позабытые козы приближаются к чужому полю. Ситафа и другие мальчишки со своими собаками помогли отогнать их, прежде чем те успели чем-то полакомиться. Но Кунте было так стыдно, что прошла целая луна, прежде чем он позволил себе снова погрузиться в подобные мечтания.

Глава 14

Хотя солнце было уже очень жарким, пять долгих лун сухого сезона еще только начинались. Демоны жара мерцали перед глазами, увеличивая предметы, находившиеся вдали, а люди обливались потом в хижинах почти так же, как на полях. Когда Кунта по утрам отправлялся пасти коз, Бинта внимательно следила, чтобы он не забыл смазать ступни красным пальмовым маслом. Но каждый раз, когда он возвращался из открытого буша в деревню, губы его пересыхали, а пятки трескались от жара раскаленной земли. У некоторых мальчишек пятки трескались до крови, но каждое утро они снова отправлялись в буш, не жалуясь, как и их отцы. Они отправлялись в адский жар иссыхающего пастбища, где было еще хуже, чем в деревне.

Когда солнце достигало зенита, мальчишки, собаки и козы укрывались в тени невысоких деревьев. У мальчишек уже не было сил охотиться и жарить мелкую дичь, как прежде. Чаще всего они просто сидели и болтали, стараясь казаться веселыми. Но к этому времени занятие их перестало казаться интересным и увлекательным.

Трудно было представить, что палки, которые они собирали каждый день, понадобятся для тепла, но как только солнце садилось, становилось так же холодно, как жарко было днем. После вечерней трапезы народ Джуффуре собирался вокруг потрескивающих костров. Мужчины возраста Оморо сидели вокруг одного костра, чуть поодаль горел костер старейшин. Вокруг своего костра сидели женщины и незамужние девушки, отдельно от старух, которые рассказывали сказки малышам из первого кафо вокруг четвертого костра.

Кунте и другим мальчишкам из второго кафо было зазорно сидеть с голыми малышами кафо Ламина, поэтому они устраивались чуть в стороне, чтобы не казаться частью этой шумной, хихикающей группы. Но при этом они старались сесть не слишком далеко, чтобы слышать истории старух, которые зачаровывали их, как прежде. Иногда Кунта и его приятели подслушивали и у других костров, но все разговоры были о жаре. Кунта слышал, как старики вспоминали времена, когда солнце убило растения и сожгло посевы, когда колодец пересох, а люди падали замертво и высыхали прямо на земле. Стоит сильная жара, говорили старики, но не такая сильная, какую помнили многие из них. Кунте казалось, что старики всегда могут припомнить что-то еще худшее.

А потом воздух превратился в прозрачное пламя, а ночью люди дрожали под одеялами, когда холод пробирал их до костей. Утром же они снова утирали лица и не могли вздохнуть полной грудью. В тот день задул ветер харматан[15]. Ветер был несильный, не порывистый – тогда было бы легче. Этот ветер был ровным и слабым, пыльным и сухим, он дул день и ночь почти пол-луны. И, как всегда, постоянный и ровный харматан выматывал всю душу из жителей Джуффуре. Родители стали чаще кричать на детей и бить их безо всякого повода. Хотя мандинго были спокойным народом, но сейчас и часа не проходило, чтобы взрослые не начинали кричать друг на друга. Чаще всех ссорились молодые мужья и жены, как Оморо и Бинта. Выглядывая из своих хижин, соседи видели, как на помощь ссорящимся спешат их матери. Через какое-то время крики становились громче, а потом из дверей начинали вылетать корзины, горшки, калабаши, стулья, одежда. Накричавшись и успокоившись, жена собирала имущество и убегала в материнскую хижину.

Примерно через две луны харматан неожиданно прекратился. Не прошло и дня, как воздух стал неподвижным, а небо расчистилось. Всю ночь жены возвращались к своим мужьям, а свекрови обменивались небольшими подарками и примирялись по всей деревне. Но пять долгих лун сухого сезона еще не истекли даже наполовину. Хотя кладовые были полны еды, матери готовили совсем чуть-чуть, потому что даже дети не всегда хотели есть. Жара лишила всех сил. Люди мало разговаривали и делали лишь самое необходимое.

На шкурах исхудавших коров и волов появились набухшие язвы – там мухи отложили яйца. Замерли даже суетливые куры, которые обычно с кудахтаньем носились по всей деревне. Теперь они просто сидели в пыли, раскрыв крылья и клювы. Даже обезьян не было видно – большая их часть откочевала глубже в лес в поисках прохлады. Кунта заметил, что на жаре козы почти не щиплют траву, худеют и злятся.

По какой-то причине – может быть, из-за жары или просто из-за того, что они стали старше – Кунта и его товарищи, которые на протяжении почти шести лун каждый день проводили вместе в буше, теперь стали отдаляться друг от друга, оставаясь со своими маленькими стадами. Так происходило несколько дней, прежде чем Кунта осознал, что никогда прежде не уходил от других людей так надолго. Он огляделся и увидел, что и остальные мальчишки пасут своих коз поодаль друг от друга. Над иссушенным солнцем бушем царила мертвая тишина. Вдали виднелись поля – мужчины пропалывали сорняки, которые выросли со времени уборки урожая. Высокие стога сорняков сохли на солнце. Казалось, что они мерцают и дрожат в жарком воздухе.

Кунта вытер пот со лба и подумал, что его народ постоянно переживает какие-то трудности, одну за другой. Порой происходило что-то неприятное или тяжелое, порой страшное или угрожающее самой жизни. Он думал о мучительно жарких днях, за которыми следовали ледяные ночи. Он думал о дождях, которые должны прийти за засухой. Дожди превратят деревню в настоящее болото и зальют дорожки, и тогда придется перемещаться на каноэ. Им нужны дожди, как нужно и солнце, но всего оказывается либо слишком много, либо слишком мало. Даже когда козы были жирными, а деревья ломились от цветов и плодов, Кунта знал, что наступит время, когда последние запасы закончатся в деревенских кладовых. Наступит голодное время, люди будут болеть и даже умирать, как умерла его любимая бабушка Яйса.

Сезон урожая был счастливым временем, временем праздников. Но он кончался слишком быстро, а потом наступал долгий сухой сезон с мучительным харматаном, когда Бинта кричала на него и била Ламина – теперь Кунте было стыдно за то, что он сам обижал младшего брата. Гоня коз к деревне, Кунта вспоминал истории, которые слышал много раз, когда был таким же, как Ламин. Старухи рассказывали, что предки жили в постоянном страхе перед разными опасностями. Кунта понял, что жизнь его народа была тяжелой. Наверное, такой она и останется навсегда.

Каждый вечер в деревне алимамо просил Аллаха о дожде. И однажды в Джуффуре началось радостное оживление. Легкий ветерок погнал пыль – такой ветер возвещал приближение дождей. И на следующее утро жители деревни вышли на поля. Мужчины подожгли стога сорняков. Густой дым окутал землю. Жара была почти невыносимой, но обливающиеся потом люди танцевали и радовались, а дети из первого кафо носились вокруг и визжали. Каждый пытался поймать сулящие удачу легкие хлопья пепла.

На следующий день слабый ветерок начал разносить золу по полям, удобряя почву для следующего урожая. Мужчины вооружились мотыгами и стали прокладывать длинные борозды для новых семян. Наступал седьмой посевной сезон, который Кунте предстояло прожить в бесконечном цикле смены времен года.

Глава 15

Два дождя прошло, и живот Бинты снова вырос, а характер испортился еще сильнее, чем обычно. Она с такой легкостью раздавала подзатыльники сыновьям, что Кунта каждое утро радовался, что может хоть на несколько часов скрыться от нее со своими козами. Возвращаясь вечером, он страшно жалел Ламина, который был уже большим, чтобы совершить провинность и получить подзатыльник, но еще маленьким, чтобы в одиночку выходить из дома. Однажды, когда Кунта вернулся домой и обнаружил Ламина в слезах, он спросил у Бинты (не без положенных экивоков), можно ли брату прогуляться с ним.

– Можно! – рявкнула мать.

Маленький голый Ламин не мог сдержать радости при столь неожиданном проявлении доброты. Но Кунта испытал такое отвращение к самому себе, что задал брату трепку, как только Бинта перестала их слышать. Ламин взвыл, а потом, как щенок, поплелся за братом.

С этого дня Ламин каждый вечер поджидал Кунту у дверей в надежде на то, что старший брат снова возьмет его с собой. Кунта так и поступал почти каждый день – но не потому, что ему этого хотелось. Бинта испытывала такое облегчение, избавляясь от них обоих, что могла бы поколотить старшего сына, если бы тот не забрал Ламина на улицу. Казалось, сбылся ночной кошмар – голый младший брат прилип к спине Кунты, как огромная личинка из болонга. Но вскоре Кунта стал замечать, что за многими его приятелями тоже тянутся младшие братья. Хотя малыши играли чуть поодаль, но постоянно следили за старшими братьями, которые изо всех сил старались не обращать на них внимания. Иногда старшие сбегали и хохотали, глядя, как малыши отчаянно пытаются догнать их. Когда Кунта и его приятели забирались на деревья, младшие пытались следовать за ними и обычно падали на землю, а старшие мальчишки смеялись над такой неуклюжестью. И скоро оказалось, что играть с малышами даже забавно.

Когда Кунта оставался наедине с Ламином, он мог уделить ему больше внимания. Крутя крохотное семечко в пальцах, он объяснял малышу, что огромное хлопковое дерево в Джуффуре выросло из этого маленького комочка. Поймав пчелу, Кунта осторожно показывал ее Ламину, чтобы тот увидел жало. Перевернув пчелу, он объяснял, как пчела высасывает нектар из цветов и превращает его в мед в гнездах высоко на деревьях. Ламин начал задавать Кунте множество вопросов, на большую часть которых тот терпеливо отвечал. Уверенность Ламина в том, что Кунта знает все, была очень приятной. Кунта чувствовал себя старше своих восьми дождей. Теперь младший брат уже не казался ему назойливой обузой.

Кунта изо всех сил старался этого не показать, но, возвращаясь домой с пастбища, он уже ждал радостного приветствия Ламина. Однажды ему даже показалось, что он заметил улыбку Бинты, когда они с Ламином выходили из хижины. Бинта часто ругалась на младшего сына:

– Тебе следует поучиться у старшего брата!

Через мгновение она могла дать Кунте подзатыльник, но все же это случалось не так часто, как прежде. Бинта часто пугала Ламина, что, если он не будет слушаться, она не отпустит его с Кунтой, и малыш весь день вел себя тише мыши.

Обычно они с Ламином покидали хижину, чинно держась за руки, но на улице Кунта тут же бросался бежать, а брат с трудом поспевал за ним. Они присоединялись к другим мальчишкам второго и первого кафо. Как-то во время такой прогулки приятель Кунты, наткнувшись на Ламина, сильно стукнул его по спине. Кунта немедленно подскочил, грубо оттолкнул парня и резко заявил:

– Это мой брат!

Приятелю это не понравилось, они начали драться, но другие ребята их разняли. Кунта взял плачущего Ламина за руку и потащил прочь под взглядами мальчишек. Собственные действия смутили и изумили Кунту. Он ударил своего приятеля по кафо из-за какого-то сопливого младшего брата. Но после этого дня Ламин стал открыто подражать Кунте во всем, иногда даже в присутствии Бинты или Оморо. Хотя Кунта притворялся, что ему это не нравится, но в глубине души был страшно горд.

Когда Ламин попытался забраться на дерево и упал, Кунта показал ему, как лазить правильно. От случая к случаю он учил младшего брата бороться (и Ламин завоевал уважение мальчишки, который как-то унизил его перед приятелями по кафо), свистеть, заложив в рот пальцы (хотя даже самый сильный свист малыша не мог сравниться с его собственным). Он показывал Ламину листья, из которых мать любила заваривать чай. Он учил Ламина не трогать больших блестящих навозных жуков, которые часто заползали в хижину. Жуков нужно было осторожно выносить за порог и выпускать. Причинить им вред считалось очень плохой приметой. Еще опаснее было трогать шпоры петухов. Но как бы он ни старался, ему никак не удавалось научить Ламина определять время суток по положению солнца.

– Ты еще слишком маленький, но со временем научишься, – говорил он.

Когда Ламин никак не мог усвоить что-то простое, Кунта начинал кричать на него, а когда малыш становился слишком назойливым, мог дать и подзатыльник. Но потом он всегда жалел о своем поступке – жалел так сильно, что порой позволял Ламину надевать свое дундико.

Сблизившись с братом, Кунта перестал думать о том, что так часто беспокоило его прежде – о пропасти между ним с его восемью дождями и старшими мальчиками и мужчинами Джуффуре. В его жизни не было дня, когда что-нибудь не напоминало бы о том, что он все еще относится ко второму кафо – и продолжает спать в одной хижине с матерью. Старшие мальчики, которых сейчас увели в лес, презрительно хмыкали, замечая ровесников Кунты. А взрослые мужчины, Оморо и другие отцы, вели себя так, словно мальчишек второго кафо приходится всего лишь терпеть. Мать обижала Кунту, и он, отправляясь в буш пасти коз, часто думал, что, став мужчиной, непременно поставит Бинту на место – ведь она женщина! Впрочем, он готов был отнестись к ней с добротой и простить – ведь она все-таки его мать.

Но больше всего Кунту и его приятелей раздражали девочки из второго кафо, которые росли вместе с ними. Девчонки постоянно твердили, что уже собираются быть женами. Кунта знал, что девочки выходят замуж в четырнадцать дождей или даже раньше, а мужчинам нельзя жениться, пока им не исполнится тридцать дождей, а то и больше. Собственный возраст смущал мальчишек, избавлялись от смущения они только в буше, где были предоставлены сами себе. А Кунте помогал еще и Ламин.

Каждый раз, когда они с братом шли куда-то, Кунта представлял, как он берет Ламина в какое-то путешествие – мужчины иногда отправлялись в путь вместе с сыновьями. Кунта чувствовал свою ответственность, чувствовал себя старшим, а Ламин видел в нем источник всех знаний. Шагая рядом, Ламин засыпал Кунту кучей вопросов.

– А мир большой?

– Ну, – отвечал Кунта, – ни один человек на каноэ не заплывал еще так далеко. И никто не знает всего, что можно узнать о мире.

– А чему вас учит арафанг?

Кунта прочитал первые стихи Корана на арабском и сказал:

– А теперь ты попробуй.

Ламин попробовал, но у него ничего не вышло (как Кунта и думал). И тогда старший брат снисходительно заметил:

– На это нужно время.

– А почему никто не убивает сов?

– Потому что в совах живут души наших умерших предков.

Потом Кунта рассказал Ламину о недавно умершей бабушке Яйсе.

– Ты был еще совсем маленьким и не можешь ее помнить.

– А что это за птица на дереве?

– Ястреб.

– А что он ест?

– Мышей, других птиц и зверьков.

– Оооо!

Кунта даже не представлял, как много он знает. Хотя порой Ламин спрашивал нечто такое, о чем Кунта и понятия не имел.

– А солнце горит?.. А почему наш отец не спит с нами?

В такие моменты Кунта начинал ворчать, потом умолкал – так поступал Оморо, когда уставал от вопросов сына. Ламин тоже умолкал, потому что у мандинго не принято разговаривать с тем, кто не хочет говорить. Порой Кунта вел себя так, словно глубоко погрузился в собственные мысли. Ламин тихо сидел рядом. Когда Кунта поднимался, вслед за ним поднимался и Ламин. А порой, когда Кунта не знал ответа на вопрос, он быстро делал что-то такое, что позволяло сменить тему.

При удобном случае Кунта дожидался, когда Ламина не будет в хижине, и спрашивал у Бинты или Оморо то, что хотел узнать младший брат. Он не говорил родителям, почему задает им так много вопросов, но они, похоже, догадывались. Они вели себя так, словно начинали видеть в Кунте взрослого человека – ведь он стал отвечать за младшего брата. И скоро Кунта стал делать резкие замечания Ламину в присутствии Бинты, когда тот поступал неправильно.

– Ты должен говорить разборчиво! – мог сказать он, щелкая пальцами.

Он мог дать подзатыльник Ламину, если тот недостаточно быстро делал то, что велела ему мать. Бинта же делала вид, что ничего не видит и не слышит.

Так что Ламину почти не удавалось ускользнуть от внимания матери или брата. А стоило Кунте задать Бинте или Оморо какой-то вопрос Ламина, те сразу же давали ему ответ.

– Почему воловья шкура, которой укрывается отец, красного цвета? Вол же не красный?

– Я покрасила шкуру буйвола щелоком и молотым просом, – отвечала Бинта.

– Где живет Аллах?

– Аллах живет там, где встает солнце, – говорил Оморо.

Глава 16

– Что такое рабы? – как-то раз спросил у Кунты Ламин.

Кунта заворчал и ничего не ответил. Шагая вперед и погрузившись в свои мысли, он гадал, что заставило Ламина задать этот вопрос. Кунта знал, что те, кого крадет тубоб, становятся рабами. Он слышал, как взрослые говорили о рабах, принадлежавших жителям Джуффуре. Но Кунта не знал, что такое «рабы». Вопрос Ламина, как всегда, заставил его задуматься и искать ответ.

На следующий день, когда Оморо собирался уходить за пальмовыми деревьями, чтобы построить Бинте новую кладовую, Кунта вызвался пойти вместе с ним. Ему нравилось ходить куда-то с отцом. Но в тот день они почти не разговаривали, пока не дошли до темной и прохладной пальмовой рощи.

И там Кунта резко спросил:

– А что такое рабы?

Оморо что-то проворчал, ничего не ответил и несколько минут бродил по роще, осматривая стволы разных пальм.

– Рабов не всегда легко отличить от тех, кто не рабы, – сказал он наконец.

Рубя выбранную пальму, Оморо объяснил Кунте, что хижины рабов покрыты ньянтанг[16] джонго, а хижины свободных людей – ньянтанг форо. Кунта знал, что форо – это лучшая трава для крыш.

– Но никогда нельзя говорить о рабах в присутствии рабов, – сурово сказал Оморо.

Кунта не понял почему, но, как всегда, кивнул.

Когда пальма рухнула, Оморо начал обрубать толстые жесткие листья. Кунта сорвал для себя несколько спелых плодов. И тут он почувствовал, что отец не против поговорить. Здорово будет потом все объяснить Ламину про рабов.

– А почему одни люди рабы, а другие нет? – спросил он.

Оморо объяснил, что люди становятся рабами по-разному. Некоторые рождаются у рабынь – и он назвал нескольких жителей Джуффуре. Кунта всех их хорошо знал. Среди них были даже родители его приятелей по кафо. Другие, продолжал Оморо, оставили родные деревни в голодный сезон и пришли в Джуффуре, чтобы стать рабами тех, кто согласится кормить и обеспечивать их. А есть и третьи – и Оморо назвал имена нескольких стариков. Когда-то они были врагами, и их захватили в плен.

– Они стали рабами, потому что им не хватило смелости погибнуть, – пояснил Оморо.

Он начал рубить ствол пальмы на части, которые мог бы нести сильный мужчина. Хотя все, кого он назвал, были рабами, они были уважаемыми людьми, и Кунта это знал.

– Их права защищают законы наших предков, – сказал Оморо. – Каждый хозяин должен обеспечить своих рабов пищей, одеждой, кровом, наделом земли, половина урожая с которого идет рабу. А еще рабу нужно дать жену или мужа. Но есть те, кто вызывает презрение, – продолжал отец. – Эти люди стали рабами, потому что совершили убийство, кражу или другое преступление. Таких рабов хозяин может бить или наказывать так, как они того заслуживают.

– А рабы навсегда остаются рабами? – спросил Кунта.

– Нет, многие рабы покупают себе свободу на средства, сэкономленные во время работы на своем наделе.

Оморо назвал нескольких жителей Джуффуре, которые так и поступили. А другие обрели свободу, вступив в брак в семье, которой они принадлежали.

Чтобы было легче нести тяжелое дерево, Оморо сделал прочную перевязь из зеленых лиан. Он продолжал рассказывать про рабов. Некоторые рабы со временем становились богаче своих хозяев и даже сами заводили рабов и обретали известность и уважение.

– Я знаю! Это Сундиата! – воскликнул Кунта.

Он не раз слышал от старух и сказителей о великом предке, генерале, армия которого победила множество врагов.

Оморо что-то буркнул и кивнул, довольный знаниями сына. Сам он тоже узнал о Сундиате, когда был в возрасте Кунты. Проверяя Кунту, он спросил:

– А кто был матерью Сундиаты?

– Соголон, женщина-буйвол! – с гордостью ответил Кунта.

Оморо улыбнулся и, взвалив на плечо два тяжелых бревна, перевязанных лианами, зашагал к дому. С плодами в руках Кунта последовал за ним. Почти всю дорогу до деревни Оморо рассказывал, как хромой, но очень умный генерал из рабов завоевал великую империю мандинго. К армии этого генерала присоединялись беглые рабы, которые прятались на болотах и в других потаенных местах.

– Когда придет пора становиться мужчиной, – сказал Оморо, – ты узнаешь о нем больше.

Мысль об этом повергла Кунту в ужас, но в то же время он ощутил странное возбуждение.

Оморо сказал, что Сундиата сбежал от жестокого хозяина – многие рабы, которым не нравились хозяева, так поступали. Он сказал, что продавать рабов нельзя – только осужденных преступников.

– Бабушка Ньо Бото тоже рабыня, – добавил Оморо, и Кунта чуть плодом не подавился.

Он не мог себе этого представить. Он вспоминал, как любимая всеми старая Ньо Бото сидит перед собственной хижиной, присматривая за десятком голых малышей, одновременно плетя парики и едко ругаясь с проходящими взрослыми – даже со старейшинами, если ей этого хотелось. «Но она же никому не принадлежит», – подумал Кунта.

На следующий вечер, загнав коз в загоны, Кунта повел Ламина домой другой дорогой, не там, где играли мальчишки. Вскоре они молча сидели перед хижиной Ньо Бото. Через несколько минут старуха появилась в дверях, словно почувствовав, что у нее гости. Бросив быстрый взгляд на Кунту, который ей всегда нравился, она поняла, что у того что-то на уме. Она пригласила мальчиков войти и заварила им горячий травяной отвар.

– Как отец и мать? – спросила она.

– Хорошо, – вежливо ответил Кунта. – Спасибо, что спросили. А у вас все хорошо, бабушка?

– Все хорошо, спасибо.

Пока Ньо Бота не поставила перед ним чай, Кунта молчал. Потом он пробормотал:

– Почему вы рабыня, бабушка?

Ньо Бото пристально посмотрела на Кунту и Ламина. Теперь уже она молчала, а потом повела свой рассказ.

– Я жила в деревне очень далеко отсюда, – начала она, – и это было много дождей назад. Тогда я была молодой женщиной и женой.

Как-то ночью она проснулась в ужасе – соседние хижины горели, люди кричали вокруг. Схватив двух своих детей, сына и дочь, отец которых недавно погиб в племенной войне, она побежала прочь. Но их поджидали белые работорговцы и их чернокожие помощники. После недолгого боя всех, кто не сумел убежать, связали. Тех, кто был серьезно ранен, слишком стар или слишком молод, чтобы пройти долгий путь, убили на глазах у оставшихся.

– И моих малышей, – заплакала Ньо Бото. – И мою старую мать…

Ламин и Кунта вцепились друг в друга руками. Ньо Бото рассказала, как напуганных узников связали друг с другом и много дней вели под палящими лучами солнца, подгоняя кнутами, чтобы они шли быстрее. Через несколько дней люди стали падать от голода и изнеможения. Некоторые боролись, а тех, кто не мог подняться, бросали на растерзание хищным зверям. Пленники шли через сожженные и разграбленные деревни – черепа и кости людей и животных валялись прямо на земле, где некогда стояли семейные хижины. До Джуффуре дошли меньше половины пленников. Отсюда до Камби Болонго, где продавали рабов, было еще четыре дня пути.

– Здесь продали одного пленника – за мешок кукурузы, – сказала старуха. – Этим человеком была я. Так меня стали называть Ньо Бото (Кунта знал, что это означает «мешок кукурузы»). Мужчина, купивший меня для своего раба, вскоре умер. А я так тут и осталась.

Ламин заерзал от возбуждения, а Кунта почувствовал к старой Ньо Бото непередаваемую любовь и нежность. Он никогда прежде не испытывал ничего подобного. Старуха сидела, тихо улыбаясь мальчикам, отца и мать которых тоже когда-то качала на коленях.

– Ваш отец, Оморо, был в первом кафо, когда я пришла в Джуффуре, – сказала Ньо Бото, глядя прямо на Кунту. – Его мать, твоя бабушка Яйса, была моей дорогой подругой. Ты помнишь ее?

Кунта кивнул и с гордостью добавил, что рассказал младшему брату про бабушку.

– Это хорошо! – кивнула Ньо Бото. – А теперь мне нужно работать. Бегите!

Поблагодарив за чай, Кунта и Ламин вышли и медленно зашагали к хижине Бинте. Оба думали о своем.

На следующий день, когда Кунта вернулся с пастбища, у Ламина появились новые вопросы об истории Ньо Бото. А может такой огонь разгореться в Джуффуре? Кунта ответил, что никогда о таком не слышал и ничего подобного не видел. А Кунта когда-нибудь видел белых людей?

– Конечно, нет!

Но отец рассказывал о том, что они с братьями видели тубоба и его корабли где-то на реке.

Кунта быстро сменил тему, потому что мало что знал о тубобе и хотел все обдумать сам. Ему хотелось бы увидеть тубоба – конечно, с безопасного расстояния, потому что из всего, что он слышал, было ясно, что к таким людям лучше не приближаться.

Совсем недавно пропала девушка, собиравшая травы, а до нее двое взрослых мужчин, ушедших на охоту. Все были уверены, что их украл тубоб. Кунта помнил, как барабаны из других деревень сообщали, что тубоб похитил кого-то или появился поблизости. В такие моменты мужчины вооружались и удваивали охрану, а напуганные женщины быстро собирали детей и прятались в буше далеко от деревни. Порой прятаться приходилось несколько дней, пока тубоб не уходил окончательно.

Кунта вспомнил, как однажды пас своих коз в тихом и замершем под палящими лучами солнца буше. Он сидел в тени под своим любимым деревом. Случайно он поднял глаза вверх и с изумлением увидел, что стая обезьян, резвившихся на верхних ветках дерева, неожиданно замерла. Обезьяны сидели, словно статуи, их длинные хвосты свисали с веток. Кунта думал, что обезьяны всегда с криками носятся по деревьям. Он не мог забыть, как тихо они сидели и наблюдали за каждым его движением. Он представил, что сам мог бы так сидеть на ветке и смотреть на тубоба под деревом.

Следующим вечером, пригнав коз в деревню, Кунта решил заговорить о белых людях со своими приятелями по кафо. Они сразу же пересказали ему все, что слышали сами. Один мальчик, Демба Контех, сказал, что его дядя однажды осмелился подкрасться к тубобу так близко, что почувствовал его запах – непередаваемую, особую вонь. Всем мальчишкам было известно, что тубоб крадет людей, чтобы съесть их. Но некоторые слышали, что украденных людей не съедают, а заставляют работать на больших полях. Ситафа Силла резко произнес, как когда-то его дед:

– Белый человек лжет!

Когда выдался удобный случай, Кунта спросил у Оморо:

– Отец, можешь рассказать, как вы с братьями видели тубоба на реке? – И тут же быстро добавил: – Мне нужно все правильно объяснить Ламину.

Кунте показалось, что отец улыбнулся, но отвечать он не стал, лишь что-то проворчал, показывая, что сейчас не время. А через несколько дней Оморо позвал Кунту и Ламина прогуляться с ним в лес за какими-то необходимыми кореньями. Ламин впервые отправился куда-то с отцом. Он был вне себя от радости. Зная, что этим счастьем он обязан Кунте, малыш крепко держался за полу его дундико.

Оморо рассказал, что после посвящения в мужчины его старшие братья Джаннех и Салум покинули Джуффуре. Через какое-то время до деревни дошли слухи: братья стали известными путешественниками, странствовали по необычным и далеким местам. Домой они впервые вернулись, когда барабаны разнесли весть о рождении первенца Оморо. Братья не спали и не ели, торопясь успеть к церемонии наречения имени. Их долго не было дома, и теперь они с радостью обнялись со своими друзьями детства. Но немногие из оставшихся их друзьей с печалью рассказывали о тех, кого больше нет: кто-то погиб в сожженных деревнях, кого-то убили из страшных палок, плюющихся огнем, кого-то похитили, кто-то пропал во время работы на полях, охоты или странствий – и во всем был виноват тубоб.

Оморо сказал, что братья решили разузнать, что делает тубоб и как можно с ним справиться, и позвали его с собой. Трое суток шли они вдоль Камби Болонго, тщательно прячась в буше, пока не нашли то, что искали. Около двадцати огромных каноэ тубобов стояли у берега реки. Каждое было таким огромным, что на нем могли поместиться все жители Джуффуре. На каждом были установлены огромные шесты, высокие, как десять мужчин, стоящих на плечах друг у друга, и к шестам этим были привязаны большие куски белой ткани. Рядом находился остров, а на острове стояла крепость.

Множество тубобов суетилось на берегу. С ними были их черные помощники – и в крепости, и на небольших каноэ. На маленьких каноэ перевозили сухой индиго, хлопок, воск и шкуры. Но самым ужасным, сказал Оморо, были жестокости, которые им довелось увидеть. Тубобы захватили множество людей и теперь безжалостно их избивали, собираясь увезти куда-то далеко.

Оморо замолчал, и Кунта понял: отец думает, стоит ли говорить дальше. И все же он сказал:

– Сейчас увозят гораздо меньше наших людей, чем прежде.

Когда Кунта был совсем маленьким, царь Барра, правивший этой частью Гамбии, приказал, чтобы никто больше не сжигал деревень, не похищал и не убивал его подданных. И вскоре это прекратилось: воины других разгневанных царей сожгли большие каноэ и убили всех тубобов.

– И теперь, – сказал Оморо, – каждое каноэ тубобов, которое входит в Камби Болонго, должно девятнадцать раз выстрелить из пушек в честь царя Барры.

Теперь чиновники царя сами поставляют тубобам людей. Обычно это преступники, должники или те, кого заподозрили в заговоре против царя – возможно, даже и несправедливо. Когда в Камби Болонго входят корабли тубобов, которым нужны рабы, осужденных за разные преступления становится больше, сказал Оморо.

– Но даже царь не в силах прекратить похищение людей из деревень, – продолжал Оморо. – Вы должны знать, что за последние несколько лун из нашей деревни пропали три человека. И вы слышали барабаны других деревень. – Он сурово посмотрел на сыновей и медленно произнес: – То, что я скажу вам сейчас, вы должны услышать не одними лишь ушами – если вы не сделаете этого, вас могут украсть и мы расстанемся навечно!

Кунта и Ламин замерли от страха.

– Никогда не оставайтесь в одиночестве, если этого можно избежать, – произнес Оморо. – Никогда не выходите на улицу ночью. А если вы оказались одни днем или ночью, держитесь подальше от высокой травы или кустарников.

– Всю жизнь, – продолжил отец, – даже когда станете мужчинами, остерегайтесь тубобов. Они стреляют из огненных палок, и гром этот слышен издалека. Когда вы видите дым вдали от других деревень, то это дым от костров тубобов. Вы должны изучить все вокруг, чтобы понять, каким путем они идут. Тубобы шагают тяжелее, чем мы, они оставляют следы, не похожие на наши. Они ломают сучки и высокую траву. А оказавшись рядом с ними, вы ощутите их запах – так пахнут мокрые куры. Многие говорят, что тубобов можно почувствовать – по напряжению, распространяющемуся вокруг. Почувствовав это, замрите: где-то поблизости может быть тубоб.

– Но недостаточно просто узнать тубоба, – продолжал Оморо. – Многие наши люди работают на него. Это предатели и враги. Но, не зная их, вы не сможете их узнать. В буше вы не должны доверять тем, с кем не знакомы.

Кунта и Ламин пошевелиться не могли от страха.

– Вы должны запомнить мои слова на всю жизнь, – говорил отец. – Ваши дядья и я своими глазами видели, что происходило с теми, кого украли. Стать рабом у нас и тубоба не одно и то же. Тех, кого украли тубобы, сковали цепью и загнали в бамбуковые клетки на берегу реки. Когда с больших каноэ на берег приплывал важный тубоб, украденных людей выводили из клеток прямо на берег. Головы их были выбриты, кожу их смазали маслом, чтобы она блестела. Сначала их заставляли приседать и прыгать на месте. А когда тубобу было достаточно, украденных людей заставляли раскрывать рты, чтобы он мог осмотреть их зубы и заглянуть в горло.

Оморо коснулся пальцем паха Кунты, и тот подскочил на месте.

– Потом он смотрел на фото[17] этих мужчин. И даже на тайные части женских тел. А потом снова заставил всех людей сесть и стал прикладывать раскаленное железо к их спинам и плечам. Люди кричали от боли, но их сажали в маленькие каноэ и перевозили на большой корабль.

– Мы с братьями видели, как многие падали на живот и ели песок, словно желая напоследок взять с собой частицу родного дома, – продолжал Оморо. – Но их поднимали и избивали. Некоторые продолжали бороться даже на маленьких каноэ, несмотря на дубинки и кнуты охранников. Они прыгали в воду, но там их поджидали ужасные длинные рыбы с серыми спинами и белыми животами, и пастями, полными острых зубов. И вода окрашивалась кровью.

Кунта и Ламин прижались друг к другу и задрожали.

– Лучше, чтобы вы узнали это сейчас и нам с матерью не пришлось резать белого петуха. – Оморо посмотрел на сыновей: – Вы знаете, что это означает?

Кунта с трудом кивнул и хрипло произнес:

– Его режут, когда кто-то пропадает?

Он видел, как целые семьи в отчаянии молились Аллаху, сидя вокруг белого петуха с перерезанным горлом.

– Да, – кивнул Оморо. – Если белый петух умирает, лежа на груди, надежда остается. Но если он падает на спину, надежды больше нет. И вся деревня обращается к Аллаху вместе с этой семьей.

– Отец, – голос Ламина так дрожал, что Кунта с трудом его узнал, – а куда большие каноэ отвозят украденных людей?

– Старики говорят, что в земли Джонг Санг Ду, – ответил Оморо. – А там продают огромным каннибалам тубабо куми, которые поедают рабов. Никто об этом ничего не знает.

Глава 17

Рассказ отца об украденных рабах и белых каннибалах так напугал Ламина, что ночью он несколько раз будил Кунту – его мучили кошмары. На следующий день, вернувшись с пастбища, Кунта решил избавить младшего брата – да и себя тоже – от этих мыслей, рассказав о замечательных дядьях.

– Братья нашего отца тоже сыновья Каирабы Кунты Кинте, в честь которого меня назвали, – с гордостью сказал Кунта. – Но наши дядья, Джаннех и Салум, рождены Сиренг.

Ламин ничего не понял, но Кунта продолжал рассказывать:

– Сиренг – это первая жена нашего деда. Она умерла прежде, чем он женился на нашей бабушке Яйсе.

Кунта разложил на земле палочки, чтобы показать Ламину разных членов семьи. Но он чувствовал, что Ламин все равно не понимает. Со вздохом Кунта принялся рассказывать о приключениях дядьев – ему самому страшно нравилось слушать об этом от отца.

– Наши дядья никогда не брали себе жен: так велика была их любовь к странствиям, – начал он. – Целыми лунами они странствовали под солнцем и спали под звездами. Наш отец говорит, что они были там, где солнце сжигает бесконечные пески. В том краю никогда не бывает дождя.

А в другом месте, где оказались их дядья, деревья были настолько толстыми, что в лесу было темно, как ночью, даже среди дня. Там жили люди ростом не больше Ламина. Как Ламин, они ходили голыми – даже взрослые. Но люди эти могли убивать даже огромных слонов крохотными отравленными стрелками. А другая земля, где они побывали, оказалась страной гигантов. Джаннех и Салум видели воинов, которые могли метать свои охотничьи копья вдвое дальше, чем самый сильный из мандинго, а их танцоры подпрыгивали выше своего роста – и были они на шесть локтей выше самого высокого человека в Джуффуре.

Перед сном Ламин широко раскрытыми глазами смотрел на брата. А Кунта разыгрывал перед ним свою любимую историю – неожиданно выпрыгивал, рубил воображаемым мечом направо и налево, словно Ламин был одним из бандитов, с которыми их дядьям приходилось сражаться в странствиях чуть ли не каждый день. Дядья их проделали долгий путь до великого черного города Зимбабве, они шли много лун, нагруженные слоновьми бивнями, драгоценными камнями и золотом.

Ламин просил рассказать новую историю, но Кунта велел ему спать. Когда же сам он улегся, то никак не мог выбросить из головы мысли о своих дядьях. Он словно видел все собственными глазами. Иногда ему снилось, что он сам путешествует вместе с дядьями в далекие земли, разговаривает с людьми, которые выглядят, ведут себя и живут совсем не так, как мандинго. Стоило ему услышать имена дядьев, как сердце его начинало колотиться изо всех сил.

Через несколько дней имена Джаннеха и Салума прозвучали в Джуффуре так громко, что Кунта с трудом сдержался. Был жаркий, тихий вечер. Почти все жители деревни сидели у дверей своих хижин или в тени баобаба. И вдруг в соседней деревне громко заговорил тамтам. Как и взрослые, Кунта и Ламин внимательно прислушивались к грохоту, чтобы понять, что сообщает барабан. Ламин громко ахнул, разобрав имя отца. Он был еще слишком мал, чтобы понять остальное, поэтому Кунта шепотом передал ему услышанное: в пяти днях пути на восходящее солнце Джаннех и Салум Кинте построили новую деревню. Они ожидают своего брата Оморо на церемонии наречения названия деревни на второй новой луне.

Барабаны умолкли. Ламин засыпал брата вопросами:

– Это наши дядья? А где это место? Наш отец пойдет туда?

Кунта не отвечал. Быстро шагая через всю деревню к дому джалибы, он почти не слушал брата. Там уже собрались другие люди, а потом пришел Оморо. За ним медленно шагала Бинта с огромным животом. Все смотрели, как Оморо о чем-то переговаривается с джалибой, а потом вручает ему подарок. Тамтам лежал у небольшого костра – козью шкуру нужно было нагреть, чтобы она стала эластичной и упругой. И вот все уже смотрели, как руки джалибы передают ответ Оморо: по воле Аллаха он прибудет в деревню братьев до второй новой луны. В следующие дни Оморо не удавалось и шагу ступить, чтобы не услышать поздравления и благословения новой деревне, которая войдет в историю как основанная родом Кинте.

До ухода Оморо оставалось совсем немного времени, когда Кунту захватила мысль, слишком смелая, чтобы об этом думать. А вдруг отец позволит ему разделить с ним это странствие? Кунта ни о чем другом думать не мог. Заметив его необычную задумчивость, товарищи Кунты, даже Ситафа, оставили его в покое. А с младшим братом он стал таким раздражительным, что даже Ламин отстал от него, обиженный и непонимающий. Кунта знал, что ведет себя неправильно и плохо, но не мог справиться с собой.

Он знал, что иногда некоторым счастливчикам отцы, дядья или старшие братья позволяют отправиться с ними в путь. Но знал он и то, что такие мальчики были гораздо старше его восьми дождей – за исключением сирот, которые пользовались особыми правами по законам предков. Сирота мог следовать за любым мужчиной, и мужчина должен был делиться с ним всем, что у него есть – даже отправляясь в долгое странствие на много лун! – если мальчик шел за ним в двух шагах, делал все, что ему говорили, никогда не жаловался и не заговаривал первым.

Кунта старался, чтобы никто, особенно мать, не догадался о том, что он задумал. Он был уверен, что Бинте это не понравится и она запретит даже упоминать об этом. А тогда Оморо никогда не узнает, как страстно хочется Кунте отправиться с ним в путь. Кунта знал, что единственная надежда – спросить у самого отца, если только удастся застать его в одиночестве.

До ухода Оморо оставалось всего три дня. Почти отчаявшись, Кунта после завтрака погнал коз на пастбище – и тут увидел, как отец выходит из хижины Бинты. Он сразу же стал гонять коз взад и вперед, пока Оморо не отошел от хижины достаточно далеко, чтобы жена не могла его видеть. Тогда мальчик бросил своих коз, понимая, что другого шанса у него не будет, и бросился бежать как заяц. Он догнал отца и остановился, переводя дух. Оморо удивленно смотрел на него. Задыхающийся Кунта не мог вымолвить ни слова – все мысли выскочили у него из головы.

Оморо долго смотрел на сына, а потом произнес:

– Я только что сказал твоей матери…

И пошел прочь.

Кунта не сразу понял, что имел в виду отец.

– Айииии! – закричал он, даже не сознавая, что кричит.

Колотя по животу, он подпрыгнул в воздух, словно лягушка, и бросился назад к своим козам, чтобы отогнать их в буш.

Когда он собрался с мыслями и смог рассказать товарищам о том, что произошло, они преисполнились такой зависти, что перестали с ним разговаривать. Но к полудню они не смогли устоять перед искушением разделить с приятелем радость великой удачи. К этому времени Кунта уже понял, что с того самого дня, когда заговорили барабаны, отец думал про своего сына.

Вечером, когда Кунта радостно прибежал домой, в материнскую хижину, Бинта, не говоря ни слова, схватила его и начала так лупить, что мальчик вырвался и сбежал, даже не спрашивая, в чем его вина. Ее отношение к Оморо тоже изменилось – Кунта представить не мог подобного. Даже Ламин знал, что женщина никогда не должна проявлять неуважения к мужчине, но Оморо стоял, опустив голову, а Бинта раздраженно выговаривала ему, как ей не нравится, что они с Кунтой отправятся в буш, когда барабаны из других деревень постоянно сообщают о пропавших людях. Она толкла кускус для утренней каши с таким ожесточением, что ступка звучала, как барабан.

На следующее утро Кунта сбежал из хижины пораньше, чтобы избежать очередной трепки. Ламину же Бинта велела остаться. Она стала целовать и обнимать его, как не делала с младенчества. По глазам Ламина Кунта увидел, что малыш ничего не понимает, но должен терпеть.

Когда Кунта вышел на улицу из материнской хижины, то все встретившиеся ему по дороге в буш взрослые поздравляли его с такой удачей: он станет самым юным жителем Джуффуре, которому выпадет честь совершить со старшим такое долгое путешествие. Кунта скромно благодарил, демонстрируя хорошее воспитание, но в буше, вдали от взрослых, он взгромоздил себе на голову самый большой сверток, чтобы продемонстрировать приятелям, как ловко он держит равновесие. И то же он сделал на следующее утро, когда проходил мимо дерева странников следом за отцом. Сверток трижды падал на землю, прежде чем ему удалось сделать достаточное количество шагов.

Возвращаясь домой и думая о том, что нужно сделать в деревне до ухода, Кунта почувствовал непреодолимое желание заглянуть к старой Ньо Бото. Загнав коз в загон, он постарался побыстрее сбежать из хижины Бинты и пришел к дому Ньо Бото. Она сразу же вышла ему навстречу.

– Я ждала тебя, – сказала Нью Бото, приглашая его войти.

Когда Кунта навещал старуху один, они всегда какое-то время сидели молча. И мальчику это нравилось. Хотя Кунта был слишком юн, а Ньо Бото стара, они чувствовали странную близость, сидя рядом в полутемной хижине и думая о своем.

– У меня кое-что есть для тебя, – наконец сказала Ньо Бото.

Она порылась в темной воловьей шкуре, свисавшей со стены возле ее постели, и вытащила оттуда темный амулет-сафи. Такие амулеты носили на предплечье.

– Твой дед благословил этот амулет, когда твой отец стал мужчиной, – сказала Ньо Бото. – Это благословение для первенца Оморо – для тебя. Бабушка Яйса просила передать его тебе, когда начнется твое взросление. Оно начинается с этого странствия с твоим отцом.

Кунта с любовью смотрел на старуху, но никак не мог подобрать слов, чтобы выразить, что значит для него этот амулет. В глубине души мальчик чувствовал, что она его понимает и будет с ним, как бы далеко он ни ушел.

На следующее утро, вернувшись после молитвы в мечети, Оморо недовольно переминался с ноги на ногу, пока Бинта упаковывала сверток Кунты. Вечером мальчик долго не мог заснуть от возбуждения, и среди ночи он слышал, как плачет Бинта. Неожиданно мать обняла его так крепко, что он почувствовал, как она дрожит. Впервые в жизни Кунта понял, как сильно любит его мать.

Вместе со своим другом Ситафой Кунта тщательно отрепетировал все, что будет делать с отцом. Сначала Оморо, а за ним Кунта сделали два шага за порог его хижины. Потом остановились, повернулись, наклонились, смели пыль своих первых следов и ссыпали ее в охотничьи сумки, чтобы их следы непременно вернулись к тому же месту.

Бинта со слезами смотрела на них из дверей своей хижины, прижимая Ламина к большому животу. Оморо и Кунта двинулись в путь. Кунте хотелось обернуться и взглянуть на деревню, но он видел, что отец этого не делает, а смотрит перед собой и идет вперед. Мальчик вспомнил, что мужчине не подобает проявлять чувства. Они шли по деревне, к ним подходили люди, что-то говорили и улыбались. Кунта помахал своим приятелям по кафо, которые не спешили гнать коз на пастбище, желая проститься с ним. Он знал, что они понимают: он не может ответить на их приветствия, потому что любые разговоры для него были табу. У дерева странников они остановились, и Оморо привязал две узкие полоски ткани рядом с поблекшими на солнце сотнями таких же ленточек на нижних ветках. Каждая символизировала молитву об удаче в пути, о безопасности и благословении.

Кунта не мог поверить, что это происходит на самом деле. Впервые в жизни ему предстояло провести ночь вне материнской хижины. Впервые в жизни он ушел от ворот Джуффуре дальше, чем заводили его козы. Столь многое должно было случиться в его жизни впервые. Оморо повернулся и, не говоря ни слова и не оглядываясь, быстро пошел по тропе, ведущей в лес. Чуть не теряя свой сверток, Кунта поспешил вслед за отцом.

Глава 18

Кунте приходилось чуть ли не бежать, чтобы оставаться за отцом в двух шагах, как требовал обычай. Каждый широкий, плавный шаг отца был равен двум его коротким, быстрым шажкам. Примерно через час пути восторг Кунты ослабел – почти так же, как и он сам. Сверток, который он нес на голове, казался все тяжелее и тяжелее. Мальчик со страхом подумал: а что, если он устанет так сильно, что не сможет дальше идти? И тут же яростно сказал себе, что скорее рухнет замертво, чем позволит такому случиться.

Повсюду вокруг них сновали дикие свиньи, из-под ног взлетали куропатки, кролики стремительно неслись к своим норам. Но Кунта думал только о том, чтобы не отстать от Оморо – он и слона бы не заметил в таком состоянии. Мышцы под коленями начали потихоньку ныть. Лицо было покрыто потом, голова тоже. Он чувствовал, что сверток начинает соскальзывать – понемногу, то в одну сторону, то в другую. Ему приходилось поправлять его обеими руками.

Через какое-то время Кунта увидел, что они приближаются к дереву странников другой деревни. Ему стало интересно, что это за деревня. Если отец скажет, он наверняка вспомнит, но с того момента, как они покинули Джуффуре, Оморо не произнес ни слова и ни разу не обернулся. Через несколько минут Кунта заметил, как к ним спешат голые дети первого кафо – так он сам когда-то встречал странников. Дети махали им и кричали. А подойдя ближе, были изумлены тем, что видят столь юного странника.

– Куда вы идете? – кричали дети, толпясь вокруг Кунты. – Он твой отец? Вы мандинго? Где ваша деревня?

Кунта хранил молчание, как и его отец. Он был преисполнен чувства собственного достоинства и значимости.

Как правило, возле дерева странников тропа раздваивалась: одна вела в деревню, другая – мимо. Если у странника не было дел в деревне, он мог пройти мимо нее, не проявив грубости по отношению к ее жителям. Оморо и Кунта зашагали мимо, и малыши разочарованно загалдели. Взрослые же, сидевшие под деревенским баобабом, лишь мельком взглянули на странников. Их внимание было приковано к сказителю – Кунта услышал, как он громко повествует о величии мандинго. На благословении новой деревни дядьев, наверное, будет много сказителей, певцов и музыкантов, подумал Кунта.

Пот стал заливать ему глаза. Мальчику приходилось часто моргать, чтобы избавиться от жжения в глазах. С момента выхода солнце прошло лишь половину неба, но ноги Кунты уже сильно болели, сверток на голове потяжелел. Мальчику казалось, что он больше не может сделать ни шагу. Чувство паники еще более усилилось, когда Оморо неожиданно остановился и положил сверток на землю. Кунта увидел рядом с тропой прозрачный водоем. Мальчик постоял, пытаясь унять дрожь в коленях, потом взялся за сверток на голове, чтобы опустить его на землю, но тот выскользнул из пальцев и грохнулся с громким стуком. Кунта понимал, что отец услышал, но Оморо стоял на коленях и пил у источника, ничем не показывая, что знает о присутствии сына.

Кунта даже не осознавал, как ему хочется пить. Шаткой походкой приблизившись к источнику, он опустился на колени, чтобы попить, но ноги его не держали. Он несколько раз попытался, но в конце концов лег на живот, приподнялся на локтях и опустил губы в воду.

– Чуть-чуть. – Отец впервые заговорил с ним с момента выхода из Джуффуре, и это поразило Кунту. – Проглоти чуть-чуть, подожди, потом выпей еще немного.

Кунта почему-то разозлился на Оморо. Он хотел сказать «да, отец», но ни звука не вылетало из его пересохшего горла. Он набрал в рот холодной воды и проглотил ее. Заставив себя выждать, он чуть не потерял сознание. Выпив еще немного, Кунта сел и расслабился. Он думал, что так вот и становятся мужчинами. А потом, выпрямившись, он почувствовал, что начинает дремать.

Когда Кунта очнулся – как долго он спал? – Оморо нигде не было. Мальчик видел большой сверток под деревом – значит, отец неподалеку. Он начал оглядываться по сторонам и только тогда понял, как сильно устал. Он встряхнулся и потянулся. Мышцы болели, но чувствовал он себя гораздо лучше, чем прежде. Кунта опустился на колени и сделал несколько глотков из источника. Его поразило собственное отражение в воде – узкое черное лицо с широко распахнутыми глазами и большим ртом. Кунта улыбнулся себе, потом усмехнулся, показывая зубы. Он не смог сдержать смеха, а когда посмотрел вверх, рядом с ним стоял Оморо. Смутившийся Кунта вскочил, но отец смотрел не на него, а куда-то в сторону.

Они устроились в тени деревьев, по-прежнему не говоря ни слова. Вокруг них тараторили обезьяны и громко кричали попугаи. Они съели хлеб, заботливо положенный Бинтой, и четырех жирных голубей, которых Оморо подстрелил из лука и зажарил, пока Кунта спал. Пока они ели, Кунта твердил себе, что у него впервые появилась возможность показать отцу, что он тоже умеет охотиться и готовить еду – они с приятелями по кафо давно наловчились готовить себе обед в буше.

Когда они покончили с едой, солнце прошло уже три четверти пути и стало не так жарко. Подняв свертки на голову, они снова вышли на тропу.

– Каноэ тубобов всего в дне пути отсюда, – сказал Оморо, когда они ушли довольно далеко. – Сейчас светло, и все видно, но нам нужно держаться в стороне от высоких кустов и травы, подальше от неприятностей. – Оморо коснулся ножа в ножнах, лука и стрел. – Сегодня нужно заночевать в деревне.

Конечно, рядом с отцом можно было не бояться, но Кунта все же вздрогнул – с рождения он слышал об исчезновении и похищении людей. Печальные вести разносили по округе барабаны, об этом же рассказывали и приходящие в деревню странники. Они зашагали быстрее. Кунта заметил на тропе помет гиены, абсолютно белый – эти хищники своими мощными челюстями перемалывали кости в порошок и съедали их. Их приближение вспугнуло стадо антилоп: они перестали щипать траву и замерли, провожая людей глазами.

– Слоны! – сказал Оморо.

И Кунта увидел затоптанные кусты, ободранную поросль, голые ветки и почти выкорчеванные деревья, к которым слоны прислонялись, чтобы дотянуться хоботом до самых верхних и самых вкусных листьев. Слоны никогда не паслись возле деревень, и Кунта за всю жизнь видел лишь нескольких животных, и то издалека. Они были среди тысяч лесных зверей, которые неслись, не разбирая дороги, с громовым топотом, спасаясь от устрашающего черного дыма, когда начался великий пожар. Кунта тогда был очень маленьким. К счастью, Аллах послал дождь, и пожар не причинил вреда ни Джуффуре, ни соседним деревням.

Они шагали вперед, и тропа казалась бесконечной. Кунта по-думал, что точно так же, как люди протаптывают тропы, так и пауки прядут длинные тонкие нити, оставляя их за собой. Кунта подумал, а не устроил ли Аллах жизнь зверей и насекомых точно так же, как жизнь людей. Он с удивлением осознал, что никогда не думал об этом раньше. Ему хотелось расспросить отца прямо сейчас. А еще сильнее его удивляло то, что Ламин ни разу не задал ему такого вопроса, хотя малыша интересовали даже более мелкие вещи, чем насекомые. Он вернется в Джуффуре, и ему будет что рассказать младшему брату – да и своим друзьям, когда они будут пасти коз в буше.

Кунте казалось, что они с Оморо вступили в какую-то другую страну, не похожую на ту, где жили. Садящееся солнце озаряло самую густую траву в его жизни, среди привычных деревьев встречались незнакомые высокие пальмы и кактусы. Воздух гудел от больно жалящих мух, не слышалось щебета разноцветных попугаев, в изобилии водившихся в Джуффуре, глаз замечал лишь хищных ястребов и стервятников, высматривающих падаль.

Оранжевый шар солнца уже близился к земле, когда Оморо и Кунта заметили густой столб дыма, поднимающийся над ближайшей деревней. Когда они подошли к дереву странников, даже Кунта понял, что здесь что-то случилось. На ветвях почти не было молитвенных ленточек – те немногие, что жили здесь, покинули свои хижины, а странники из других деревень предпочитали пройти мимо. И дети не выбежали им навстречу.

Когда Оморо и Кунта проходили мимо баобаба, мальчик заметил, что дерево частично обгорело. Более половины хижин пустовали, во дворах валялся мусор, кролики прыгали по улицам, птицы купались в пыли. Жители деревни сидели или лежали у дверей своих хижин – почти все старики или больные. Единственными детьми были рыдающие младенцы. Кунта не увидел ни одного своего ровесника – не было даже мужчин возраста Оморо.

Морщинистые старики слабо приветствовали странников. Самый старый постучал палкой и велел беззубой старухе принести странникам воды и кускуса. Может быть, она рабыня, подумал Кунта. А потом старики, перебивая друг друга, стали рассказывать, что случилось с деревней. Как-то ночью пришли работорговцы и похитили или убили всех молодых людей.

– От твоих дождей до его! – указал старик на Оморо, а потом на Кунту. – Старики им были не нужны. Мы убежали в лес.

Заброшенная деревня практически погибла, прежде чем старики решились вернуться.

– Мы умрем без молодых, – сказал один из стариков.

Оморо внимательно выслушал, а потом медленно и размеренно проговорил:

– Деревня моих братьев в четырех днях пути отсюда. Там будут рады вам, деды.

Но старики лишь покачали головами:

– Это наша деревня. Нет больше колодцев с такой сладкой водой. Нигде не найти такой прохладной тени от деревьев. Ни с одной кухни не пахнет блюдами наших женщин.

Старики извинялись, что у них нет хижины гостеприимства, но Оморо ответил, что они с сыном с радостью будут спать под звездами. Той ночью, поев хлеба из своих свертков и разделив его с жителями деревни, Кунта лег на подстилку из зеленых упругих веток и задумался над тем, что услышал. Что было бы, если бы такое произошло в Джуффуре, если бы все, кого он знал, умерли или были похищены – Оморо, Бинта, Ламин, он сам… И баобаб обгорел бы, и дворы заросли бы сорняками… Кунта с трудом заставил себя думать о чем-то другом.

В темноте неожиданно послышались крики какого-то лесного зверя, ставшего жертвой жестокого хищника. Кунта думал о том, как люди ловят других людей. Вдалеке раздавался вой гиен – но гиены выли всегда. Им не было дела, идут ли дожди или засуха, голодный ли сезон или сезон урожая. Каждую ночь Кунта слышал их завывания. Сегодня ночью знакомый вой показался ему успокаивающим, и он провалился в сон.

Глава 19

Первые лучи рассвета разбудили Кунту. Он вскочил на ноги. Рядом с ним стояла худая старуха и визгливым, надтреснутым голосом вопрошала, что случилось с едой, которую она отправила ему две луны назад.

– Хотели бы мы ответить вам, бабушка, – мягко сказал подошедший Оморо.

Умывшись и позавтракав, они двинулись дальше. Кунта вспомнил старуху из Джуффуре, которая бродила по деревне, всматривалась в лица людей и радостно сообщала: «Завтра придет моя дочь!» Дочь ее исчезла много дождей назад, и все об этом знали. Белый петух умер на спине, но все, кого она останавливала, соглашались с ней: «Да, бабушка, завтра!»

Солнце поднялось еще не слишком высоко, когда они увидели впереди одинокого путника, шагавшего по направлению к ним. За день до этого они встретили трех путников – обменялись улыбками и приветствиями. Но этот старик явно хотел поговорить. Указав туда, откуда он шел, путник сказал:

– Вы можете встретить тубоба.

Кунта даже дышать перестал.

– У него много людей, которые несут его груз…

Старик рассказал, что тубоб видел его и даже остановил, но хотел лишь узнать, где начинается река.

– Я сказал, что река начинается на самом большом расстоянии от ее конца.

– Он не обидел тебя? – спросил Оморо.

– Он был очень дружелюбен, – ответил старик. – Но кошка всегда съедает мышь, когда наиграется с ней.

– Это правда! – кивнул Оморо.

Кунта хотел расспросить отца о странном тубобе, который искал реку, а не людей, но Оморо распрощался со стариком и зашагал дальше – как всегда, не оглядываясь на сына. И сейчас Кунта был рад этому, иначе Оморо увидел бы, что сын обеими руками держит сверток на голове и хромает. Ноги его начали кровоточить, но он знал, что настоящие мужчины не обращают на это внимания и уж тем более не жалуются.

По той же самой причине Кунта скрыл свой ужас, когда чуть позже они свернули за поворот и наткнулись на семейство львов – крупного самца с роскошной львицей и двумя львятами. Львы расположились на лугу совсем рядом с тропой. Для Кунты львы были страшными, хитрыми животными, готовыми разорвать козу, если не уследишь и она отобьется от стада.

Оморо пошел чуть медленнее. Почувствовав страх сына, он, не глядя на львов, спокойно сказал:

– Львы не охотятся и не едят в это время дня, если только не голодают. Эти львы жирные.

И все же, проходя мимо львов, он положил руку на лук, а другую на колчан со стрелами. Кунта затаил дыхание и пошел вслед за отцом. Он и львы смотрели друг на друга, пока не скрылись из виду.

Кунта продолжал размышлять о львах и о тубобе, но скоро ноги у него заболели так сильно, что думать он мог только о них. К ночи он не заметил бы даже двадцати львов, пирующих на месте, выбранном Оморо для ночлега. Кунта только ноги вытянуть успел, как тут же провалился в глубокий сон. Ему почудилось, что отец разбудил его через несколько минут, но оказалось, что уже рассвело. Хотя у Кунты закрывались глаза, он с нескрываемым восхищением смотрел, как ловко Оморо разделывает и жарит двух зайцев – они попались в силки ночью.

Сидя на корточках и вгрызаясь во вкусное мясо, Кунта думал, что им с приятелями приходилось долгие часы тратить на охоту и приготовление обеда. Где же отец и другие мужчины нашли время, чтобы научиться столь многому – да, пожалуй, всему на свете?

На третий день пути у Кунты болело все – натертые ступни, бедра, спина, шея… Все его тело ныло и ломило, как никогда в жизни. Но мальчик понимал, что становится мужчиной. Его будут презирать все приятели по кафо, если он выдаст свою боль. В полдень Кунта наступил на острый шип, но закусил губу и не заплакал. Впрочем, он начал хромать и так сильно отстал, что Оморо решил устроить небольшой привал и пообедать. Отец смазал ранку успокаивающей пастой, и Кунта почувствовал себя лучше. Но как только они двинулись дальше, рана снова разболелась и начала кровоточить. Впрочем, вскоре она забилась грязью, и кровь остановилась. От ходьбы боль притупилась, и Кунта сумел догнать отца. Он не был уверен, но ему показалось, что Оморо стал идти чуть медленнее, чем раньше. Когда они остановились на ночлег, ступня вокруг раны покраснела и распухла, но отец приложил другое лекарство, и утром нога выглядела вполне прилично и спокойно выдерживала его вес при ходьбе.

На следующий день Кунта с облегчением заметил, что терновник и кактусы остались позади и теперь они вышли в буш, почти такой же, как в Джуффуре. Деревьев и цветущих растений стало больше. Повсюду сновали болтливые обезьяны и порхали разно-цветные птицы, которые были мальчику хорошо знакомы.

Вдыхая напоенный ароматами воздух, Кунта вспомнил, как они с младшим братом ловили крабов на берегах болонга, поджидая возвращения матери с рисовых полей.

У каждого дерева странников Оморо сворачивал на тропу, ведущую мимо ворот, но дети первого кафо всегда неслись им навстречу, чтобы рассказать о самом интересном в жизни деревни. Однажды дети выскочили с криками: «Мумбо-юмбо! Мумбо-юмбо!» – и, сочтя свой долг исполненным, убежали назад за ворота. Тропа проходила совсем рядом с деревней, и Оморо и Кунта увидели местных жителей, наблюдающих за наказанием женщины. Она лежала ничком, и другие женщины держали ее за руки и ноги, а мужчина в маске и костюме заносил кнут над ее спиной. Каждый удар кнута сопровождался визгом и криками.

Из разговоров с приятелями Кунта знал, что, когда сварливая жена доводит мужа до крайности, он идет в другую деревню и нанимает мумбо-юмбо, чтобы тот пришел и наказал строптивицу. Сначала мумбо-юмбо, спрятавшись в каком-то укромном месте, громко кричал для устрашения, а потом появлялся и наказывал женщину. После этого все женщины деревни на время притихали и начинали вести себя лучше.

У очередного дерева странников дети не появились. Оморо и Кунта вообще никого не увидели. Из деревни не доносилось ни звука – только пение птиц и крики обезьян. Кунта подумал, что здесь тоже побывали работорговцы. Он тщетно ждал объяснений Оморо, но это сделали болтливые дети из соседней деревни. Указывая на тропу, они сказали, что вождь деревни поступал плохо и это не нравилось людям. Как-то ночью, когда он спал, они собрали все свои вещи и ушли в дома друзей и родных в других деревнях. В опустевшей деревне остался один лишь вождь, сказали дети. Он обещал исправиться, если жители все же вернутся.

Было уже поздно, и Оморо решил заночевать в этой деревне. Жители собрались под баобабом, чтобы послушать новости и поболтать. Многие были уверены, что их новые соседи вернутся домой через несколько дней, проучив своего вождя. Кунта набивал живот тушеными земляными орехами и рисом, а Оморо пошел к местному джалибе и договорился, чтобы тот послал сигнал его братьям. Пусть они ждут его к закату, он придет со своим первенцем. Кунта сквозь дремоту услышал, как барабаны разносят его имя по всей земле. Он столько мечтал об этом – и вот оно свершилось. Он услышал свое имя. Ворочаясь на бамбуковой лежанке в хижине, Кунта представлял, как другие джалибы берутся за свои барабаны и передают его имя во все деревни по пути к деревне Джаннеха и Салума.

После сигнала тамтамов у каждого дерева странников их встречали не только маленькие дети, но и старейшины и музыканты. Оморо не мог отказать старейшинам, поэтому им приходилось заглядывать в каждую деревню хотя бы ненадолго. Отец с сыном отдыхали в хижинах гостеприимства, а потом садились в тени баобабов и хлопковых деревьев разделить с жителями деревень пищу и воду. Взрослые хотели услышать ответы на свои вопросы, а дети первого, второго и даже третьего кафо толпились вокруг Кунты.

Малыши смотрели на него с молчаливым почтением, ровесники и старшие – с нескрываемой завистью. Они расспрашивали его о родной деревне и о том, куда они идут. Кунта отвечал спокойно и с достоинством – он надеялся, что его слова звучат так же веско, как и слова отца. Когда приходило время прощаться, жители деревни оставались в уверенности, что видели подростка, большую часть жизни проведшего в странствиях по Гамбии вместе с отцом.

Глава 20

Они так загостились в последней деревне, что им пришлось идти гораздо быстрее, чтобы добраться до места назначения к закату, как пообещал братьям Оморо. Кунта обливался потом, ноги его болели, но удерживать сверток на голове стало легче. Каждый сигнал тамтамов словно вливал в Кунту новые силы – ведь о нем сообщали, как о сказителях, джабах, старейшинах и других известных людях. О нем теперь знали в далеких деревнях – в Карантабе, Кутакунде, Пизании и Джонкаконде. Раньше Кунта и названий таких не слышал. Барабаны говорили, что на торжество прибудет сказитель из царства Вули и даже сын самого царя Барры. Растрескавшиеся ступни Кунты быстро шагали по горячей пыльной тропе, а он удивлялся тому, насколько знамениты и популярны его дядья. Вскоре он уже почти бежал – не только чтобы догнать стремительно удалявшегося Оморо, но и потому, что последние несколько часов уже казались ему целой вечностью.

Наконец, когда запад окрасился багрянцем, Кунта увидел дым над ближайшей деревней. Дым поднимался широким кольцом, и Кунта понял, что жгли сухой баобаб, чтобы отпугнуть москитов. Это означало, что в деревне ожидают важных гостей. У Кунты захватило дух. Они дошли! Вскоре раздался гром большого церемониального барабана-тобало. Как Кунта понял, в барабан били, когда в воротах появлялся очередной гость. Слышались звуки тамтамов и громкие крики танцоров. Они свернули за поворот и увидели деревню под облаком дыма, а в кустах рядом с тропой – мужчину, смотревшего вдаль. Заметив Оморо и Кунту, он изо всех сил замахал руками, словно ждал именно их – мужчину с мальчиком. Оморо помахал ему в ответ, мужчина уселся за барабан и послал сигнал: «Оморо Кинте с первенцем…»

Ноги Кунты почти не касались земли. Вскоре показалось дерево странников, все увешанное ленточками. Тропа расширилась – по ней за сегодняшний день прошло много людей: новая деревня уже была популярным и оживленным местом. Звуки тамтамов становились все громче и громче. И вот появились танцоры в костюмах из листьев и коры. Они кричали, подпрыгивали, извивались и топали. Танцоры возглавляли процессию, а за ними спешили все остальные. Все хотели встретить почетных гостей деревни. Две фигуры выступили вперед, и сразу же раздались гулкие удары тобало. Кунта увидел, как сверток отца падает на землю, а сам он бросается навстречу братьям. Мальчик сам не понял, как уронил свой сверток и тоже бросился бежать.

Отец обнимал братьев, хлопал их по плечам и спине.

– А это наш племянник? – воскликнули оба мужчины.

Кунту подняли в воздух и крепко обняли с криками радости. Их повели в деревню. Огромная толпа выкрикивала приветствия и хохотала от радости, но Кунта видел и слышал только своих дядьев. Они были похожи на Оморо, но чуть ниже отца, плотнее и мускулистее. Дядя Джаннех щурился, словно что-то высматривал вдали. И Джаннех, и Салум двигались со стремительностью и грацией животных. Говорили они гораздо быстрее, чем отец. И они засыпали его вопросами о Джуффуре и Бинте.

Наконец Салум опустил кулак на голову Кунты:

– Мы не виделись с тех пор, как он получил имя. А теперь посмотрите-ка на него! Сколько дождей тебе, Кунта?

– Восемь, господин, – вежливо ответил мальчик.

– Вот-вот станет мужчиной! – воскликнул дядя.

Вокруг высокой бамбуковой ограды деревни были сложены кучи сухого терновника, среди которых торчали острые колья, призванные отпугивать хищных животных и нежеланных гостей. Но Кунта этого не замечал, да и ровесников своих он увидел лишь боковым зрением. Он почти не слышал трескотни попугаев и обезьян над головой и лая собак-вуоло под ногами. Дядья показывали им свою прекрасную новую деревню. У каждой хижины есть свой двор, сказал Салум, а кладовые с продуктами располагаются прямо над очагом, чтобы дым сохранял рис, кускус и просо и в припасах не заводились жучки.

У Кунты закружилась голова – он вертел ею во все стороны, чтобы все увидеть, услышать или унюхать. Было увлекательно и странно слышать, как люди говорят на таких диалектах мандинго, в которых он мог разобрать только отдельные слова. Как все мандинго – кроме тех, кто учился на арафангов, – Кунта не знал языков других племен, даже живших по соседству. Но он много времени проводил у дерева странников и знал, какие племена живут поблизости. У фула были длинные волосы, овальные лица с резкими чертами и более тонкими губами, а на висках вертикальные шрамы. Волофы были очень черными и сдержанными, серахули с более светлой кожей и миниатюрными. А джола – их ни с кем не спутаешь! – покрывали все тело шрамами, и лица их отличались свирепостью.

Кунта увидел в новой деревне людей из всех этих племен, а многих он даже узнать не мог. Кто-то громко торговался с купцами, разложившими свои товары. Старухи щупали выделанные кожи, а молодые женщины выбирали головные уборы из сизаля и баобаба. Возле торговца, кричавшего: «Кола! Отличная пурпурная кола!», толпились те, у кого немногие сохранившиеся зубы уже были темно-оранжевыми от постоянного жевания орехов.

Среди дружеской суеты и толкотни Оморо знакомился с бесчисленным множеством жителей деревни и важными гостями из разных мест. Кунта восхищался, как умело его дядья говорят на других языках. Сам он отдался во власть толпы, зная, что в любой момент сможет найти отца и дядьев. И вскоре Кунта оказался среди музыкантов, которые играли для всех, кто хотел танцевать. Потом он отведал жареной антилопы, и говядины, и тушеных земляных орехов, приготовленных женщинами деревни и выставленных на столах под баобабом для всех желающих. Еда Кунте понравилась, но он подумал, что угощения во время праздника урожая в Джуффуре были гораздо вкуснее. Заметив у колодца женщин, что-то оживленно обсуждавших, Кунта неприметно подошел ближе и прислушался. Он узнал, что примерно в полдне пути великий марабут, который тоже присоединится к празднествам в новой деревне, потому что ее основали сыновья великого святого Каирабы Кунты Кинте. Кунте было лестно, что о его деде отзываются с таким почтением. Женщины не узнавали его, и он слушал, что они говорят про его дядьев.

– Им пора остепениться, взять себе жен, завести сыновей, – сказала одна.

– Но им будет трудно, – добавила другая. – Слишком много девушек мечтают стать их женами.

Своих ровесников Кунта увидел, когда уже почти совсем стемнело. Ему стало неловко, но мальчишки не упрекали его в том, что он слонялся среди взрослых. Им страшно хотелось рассказать Кунте, какой будет их новая деревня.

– Все наши семьи подружились с твоими дядьями в их странствиях, – сказал один мальчик. – Им не нравилось жить там, где они жили. Моему деду не хватало места, чтобы поселить рядом всю семью и семьи своих детей.

– А на нашем болонге плохо рос рис, – добавил другой.

Как понял Кунта, его дядья нашли отличное место для деревни и сообщили об этом всем своим знакомцам. И вскоре семьи друзей Джаннеха и Салума собрали своих коз, кур, собак, молитвенные коврики и другое имущество и пустились в путь.

Вскоре стемнело. Кунта видел, как в деревне зажгли костры – его новые друзья днем насобирали достаточно палок и веток. В праздник все жители деревни и гости расположились рядом вокруг нескольких костров – в такой день можно было забыть об обычае, который требовал, чтобы мужчины, женщины и дети сидели порознь. Алимамо благословил праздник. Джаннех и Салум вошли в круг и начали рассказывать о своих странствиях и приключениях. Рядом с ними сидел старейший гость деревни, старейшина из далекой деревни Фулладу, что вверх по реке. Шептали, что ему больше ста дождей. Он готов был делиться своей мудростью со всеми, кто хотел его слушать.

Кунта подбежал к отцу как раз вовремя, чтобы услышать молитву алимамо. После нее все несколько минут молчали. Громко трещали сверчки. Дымные костры отбрасывали тени на черные лица. Наконец заговорил жилистый старейшина:

– За сотни дождей до моего рождения за большой водой пронесся слух об африканской золотой горе. Из-за этого в Африку пришли первые тубобы!

Золотой горы не существовало, но золото можно было найти в ручьях и добыть в глубоких шахтах на севере Гвинеи и в лесах Ганы.

– Тубобам нельзя говорить, откуда взялось золото, – сказал старик. – Что знает один тубоб, сразу же узнают все остальные.

После заговорил Джаннех. Во многих местах, сказал он, соль ценится дороже золота. Они с Салумом сами видели, как соль меняли по весу золота. Соль добывали под песками, где залегали толстые жилы. А кое-где реки пересыхали и оставляли на отмелях соль, которую высушивали на солнце и формовали в бруски.

– Когда-то был город соли, – сказал старик. – Тагаза. Его дома и мечети были построены из блоков соли.

– Расскажите про странных горбатых животных, которых вы видели, – потребовала старуха.

Она не побоялась перебить мужчин – и тем напомнила Кунте бабушку Ньо Бото.

Где-то в ночи завыла гиена, и люди придвинулись ближе к мерцающему свету костров. Настала очередь Салума.

– Эти животные называются верблюдами. Они живут в стране бескрайних песков. Они находят дорогу по солнцу, звездам и ветру. Мы с Джаннехом ехали на этих животных три луны, изредка останавливаясь для водопоя.

– Но чтобы отбиться от разбойников, останавливаться приходилось чаще! – вставил Джаннех.

– Однажды мы шли с караваном из двенадцати тысяч верблюдов, – продолжал Салум. – Вообще-то это было множество небольших караванов – они двигались вместе, чтобы легче было защищаться от разбойников.

Кунта заметил, что, пока Салум говорил, Джаннех разворачивал большой кусок выделанной шкуры. Старик сделал жест двум молодым мужчинам, которые побежали подбросить в костер сухих веток. В мерцающем свете Кунта и остальные гости следили, как палец Джаннеха движется по странному рисунку.

– Это Африка, – сказал он.

Джаннех указал на «большую воду» с запада, а потом на «большую песчаную пустыню» во много раз больше всей Гамбии. Гамбию он тоже показал – в нижнем левом углу рисунка.

– На северное побережье Африки корабли тубобов привозят фарфор, специи, ткани, лошадей и бесчисленное множество вещей, сделанных людьми, – сказал Салум. – А потом на верблюдах и ослах все это везут вглубь – в Сиджильмасу, Гадамес и Марракеш. – Салум указал, где находятся эти города. – И пока мы с вами сидим здесь, множество мужчин с тяжелым грузом пересекают густые леса, доставляя на корабли тубобов наши товары – слоновую кость, кожу, оливки, финики, орехи кола, хлопок, медь, драгоценные камни.

Кунта задумался над услышанным. Он поклялся себе, что когда-нибудь тоже побывает в этих замечательных местах.

– Марабут!

С тропы донесся сигнал барабанов. Тут же была собрана торжественная процессия для встречи. Впереди стояли Джаннех и Салум как основатели деревни. За ними расположился совет старейшин, алимамо и арафанг. Далее следовали почетные представители других деревень, в том числе и Оморо. Кунта оказался среди своих ровесников. Музыканты спешно повели процессию к дереву странников, чтобы встретить святого человека, когда он туда подойдет. Кунта во все глаза смотрел на очень черного старика с белой бородой, за которым тянулась уставшая процессия. Мужчины, женщины и дети несли тяжелый груз – большие свертки на головах, несколько мужчин вели скот – Кунте показалось, что коз было больше сотни.

Святой человек быстро благословил встречающих и показал, что они могут подняться с колен. Затем особое благословение получили Джаннех и Салум. Джаннех представил марабуту Оморо, а Салум подозвал к нему Кунту.

– Это мой первенец, – сказал Оморо. – Он носит имя своего святого деда.

Кунта услышал, как марабут заговорил по-арабски. Он ничего не понял, кроме собственного имени, но почувствовал, как пальцы марабута касаются его головы, легко, словно крылья бабочки. Потом его отправили к другим детям, а марабут стал знакомиться с остальными и беседовать с ними, как обычный человек. Мальчишки носились вокруг, рассматривая длинную вереницу жен, детей, учеников и рабов, замыкавших процессию.

Жены и дети марабута быстро разместились в гостевых хижинах. Ученики уселись на землю, развернули свои свертки, вытащили книги и манускрипты, принадлежавшие их учителю, святому человеку, и стали читать вслух тем, кто собрался вокруг них. Кунта заметил, что рабы не вошли в деревню с остальными. Они остались за оградой, уселись на корточках вокруг скота и принялись сторожить коз. Кунта впервые видел, чтобы рабы держались в стороне от других людей.

Марабут с трудом пробирался между стоящими на коленях людьми. Жители деревни и почетные гости склонились в пыль, умоляя марабута выслушать их просьбы. Те, кто оказался поближе, старались коснуться его одежды. Некоторые молили посетить их деревни и исполнить религиозные службы. Кому-то требовалось судебное решение, поскольку в исламе право и религия идут рука об руку. Отцы просили дать хорошие имена их новорожденным детям. Люди из деревень, где не было арафанга, спрашивали, не могут ли ученики марабута учить их детей.

Ученики же были заняты торговлей. Они продавали маленькие квадратики выделанной козьей шкуры. Люди покупали их и протягивали марабуту, чтобы он оставил на них свой знак. Такой клочок шкуры со знаком марабута потом зашивали в драгоценный амулет-сафи, как на руке у Кунты. Амулет обеспечивал хозяину постоянную близость к Аллаху. За две каури, принесенные из Джуффуре, Кунта купил квадратик шкуры и присоединился к толпе вокруг марабута.

Кунта подумал, что его дед был таким же святым человеком. Аллах наделил его властью повелевать дождями, и он спас голодающую деревню Джуффуре. С самых юных лет Кунта слышал об этом от своих любимых бабушек, Яйсы и Ньо Бото. Но только теперь он впервые по-настоящему понял величие своего деда – и ислама. Только одному человеку Кунта собирался рассказать, почему он решил потратить две драгоценные раковины и теперь стоял, сжимая в руке собственный квадратик козьей шкуры, на котором должен был появиться святой знак. Он хотел принести этот квадратик домой и вручить Ньо Бото, чтобы она сохранила его, а когда придет время, зашила в драгоценный амулет-сафи для его собственного первенца.

Глава 21

Ребята из кафо Кунты, снедаемые завистью к юному путешественнику и ожидавшие, что он вернется в Джуффуре высокомерным и самодовольным, решили (хотя никто об этом не говорил) не проявлять к нему никакого интереса. Так они и поступили, даже не догадываясь, какую боль причинили Кунте. Он вернулся и обнаружил, что его верные друзья ведут себя так, словно он никуда не уезжал, и даже замолкают, когда он оказывается поблизости. А его лучший друг Ситафа вел себя холоднее всех остальных. Кунта был так расстроен, что почти не думал о своем новорожденном брате Суваду, который появился на свет, когда они с Оморо были в отлучке.

Как-то днем, когда козы лениво щипали траву, Кунта решил преодолеть зависть приятелей и вернуть все на круги своя. Мальчишки сидели в стороне от него и обедали. Он подошел, сел рядом с ними и просто заговорил.

– Как бы мне хотелось, чтобы вы были со мной, – сказал он тихо и, не дожидаясь их реакции, начал рассказывать о своем путешествии.

Кунта говорил, как тяжело было идти, как болели его мышцы, как страшно было проходить мимо львов. Он описывал деревни, где побывал, и людей, которые там жили. Пока он говорил, один из мальчишек вскочил, чтобы собрать своих коз, а вернувшись, сел поближе к Кунте – и даже сам этого не заметил. Вскоре все уже ахали и охали, слушая Кунту. Он успел рассказать только о том, как они добирались до деревни дядьев, как уже оказалось, что настал вечер и пора гнать коз домой.

На следующее утро в школьном дворе мальчишки изо всех сил старались не дать арафангу понять, что им хочется побыстрее отправиться в буш. Когда же козы оказались на пастбище, мальчишки собрались вокруг Кунты, и он стал рассказывать им о других племенах и языках, на которых говорили в деревне дядьев. Он как раз рассказывал о далеких местах, где побывали Джаннех и Салум, – ребята, затаив дыхание, ловили каждое его слово, – когда тишину буша нарушил яростный лай собак-вуоло и перепуганное блеянье козы.

Мальчишки вскочили и увидели, как появившаяся из высокой травы большая коричневая пантера схватила козу, а теперь отбивалась от двух собак-вуоло. Ребята стояли, боясь пошевелиться, когда пантера мощной лапой отбросила одну из собак. Другая собака с диким лаем носилась прямо перед хищником. Пантера присела, готовясь к прыжку. Ее утробное рычание заглушало лай остальных собак и блеянье коз, разбегающихся во все стороны.

Тут мальчишки опомнились и с криками бросились отгонять коз в безопасное место. Но Кунта, ничего не видя перед собой, шел к задранной отцовской козе.

– Стой, Кунта! Нет! – закричал Ситафа, пытаясь остановить друга.

Ему это не удалось, но пантера при виде бегущих к ней с криками мальчишек отступила назад, потом повернулась и кинулась к лесу. Собаки стали ее преследовать.

От звериного запаха, оставленного пантерой, и вида задранной козы Кунту затошнило. Темная кровь текла из свернутой шеи козы, язык вывалился, глаза закатились, а живот был распорот – и это было хуже всего. Кунта увидел в животе козы нерожденного козленка, который все еще медленно пульсировал. Рядом лежала собака-вуоло с разодранным боком. Собака скулила и пыталась подползти поближе к Кунте. Кунту вырвало. Он повернулся к Ситафе, не зная, что сказать.

Сквозь слезы он видел, что мальчишки собрались вокруг него и смотрят на раненую собаку и мертвую козу. Потом все разошлись. Остался только Ситафа. Он обнял друга. Оба молчали, но вопрос повис в воздухе: как сказать отцу? Потом Кунта взял себя в руки.

– Ты присмотришь за моими козами? – спросил он Ситафу. – Я должен отнести шкуру отцу.

Ситафа отошел и заговорил с другими мальчишками. Двое быстро подняли раненую собаку и унесли ее. Кунта сделал Ситафе знак, чтобы он отошел в сторону. Встав на колени перед мертвой козой, Кунта резал и тянул, и снова резал, как это делал отец. Наконец он поднялся, держа в руках влажную шкуру. Нарвав травы, он закидал ею тушу козы и зашагал к деревне. Как-то раз он уже позабыл про коз на пастбище и поклялся никогда больше этого не делать. Но это случилось снова. И на этот раз погибла коза.

Ему так хотелось, чтобы все оказалось просто кошмарным сном. Вот сейчас он очнется – и поймет, что ничего не произошло. Но в его руках была влажная шкура. Ему хотелось умереть, но он знал, что его позор оскорбляет предков. Аллах наказывает его за похвальбу, думал Кунта. Он опустился на колени лицом на восток и стал молиться о прощении.

Поднявшись, он увидел, что ребята из его кафо сгоняют всех коз и готовятся покинуть пастбище. Они собирали хворост в вязанки. Один мальчик нес раненую собаку, а две другие собаки сильно хромали. Ситафа увидел, что Кунта смотрит на них. Он опустил свой груз и зашагал в его сторону, но Кунта сделал ему знак присоединиться к остальным.

Каждый шаг по козьей тропе приближал Кунту к концу – концу всего. На него накатывало чувство вины, он дрожал от страха. Его выгонят из деревни. Он не увидит больше Бинту, Ламина и старую Ньо Бото. Он будет скучать даже по урокам арафанга. Кунта вспомнил бабушку Яйсу и своего великого деда, имя которого покрыл позором. Он вспомнил знаменитых дядьев-путешественников, которые построили свою деревню. Он думал о бедной козе. Она всегда была проказливой и вечно норовила отбиться от остальных. Он думал о нерожденном козленке. Он думал обо всем, чтобы не думать о самом страшном: о своем отце.

Голова у него закружилась, и он остановился, замер, не дыша, глядя вперед. К нему бежал Оморо. Никто из мальчишек не мог ему сказать. Откуда он узнал?

– С тобой все хорошо? – спросил отец.

Язык Кунты прилип к небу.

– Да, – ответил он.

Но Оморо уже ощупывал его живот – поняв, что кровь на дундико не Кунты, он вздохнул с облегчением.

Выпрямившись, Оморо взял шкуру и бросил ее на траву.

– Садись! – приказал он, и Кунта сел, дрожа всем телом.

Оморо сел рядом.

– Ты должен кое-что знать, – сказал отец. – Все совершают ошибки. Когда мне было столько же дождей, сколько и тебе, мою козу задрал лев.

Приподняв свою рубаху, Оморо обнажил левое бедро. Бледный грубый шрам поразил Кунту.

– Я учился, и ты тоже должен учиться. Никогда не бросайся к дикому зверю. – Он внимательно посмотрел в лицо Кунты: – Ты меня понял?

– Да, отец.

Оморо поднялся, взял козью шкуру и зашвырнул ее далеко в кусты.

– Это все, что я хотел сказать.

Кунта плелся в деревню следом за Оморо. Он шел с опущенной головой. Но чувство облегчения было сильнее чувства вины. А еще сильнее была любовь, которую он испытывал к отцу в этот момент.

Глава 22

Кунта достиг своего десятого дождя. Его ровесники из второго кафо уже заканчивали обучение – с пяти дождей они занимались по два раза в день. Когда настал день выпуска, родители Кунты и других мальчишек собрались на дворе арафанга. Они сияли гордостью и сидели даже впереди старейшин. Кунта и остальные мальчишки сидели на корточках перед арафангом, а алимамо молился. Потом арафанг поднялся и посмотрел на мальчишек, которые тянули руки, вызываясь отвечать. Первым он выбрал Кунту.

– Чем занимались твои предки, Кунта Кинте? – спросил арафанг.

– Сотни дождей назад в земле Мали, – уверенно ответил Кунта, – мужчины рода Кинте были кузнецами, а их женщины делали горшки и ткали ткани.

Каждый правильный ответ собравшиеся встречали громкими криками удовлетворения.

Потом арафанг задал математический вопрос:

– Если у павиана семь жен, а у каждой жены по семеро детенышей и каждый детеныш съедает по семь земляных орехов в течение семи дней, то сколько орехов украдет павиан с поля?

После судорожных расчетов, записанных пером на дощечке из хлопкового дерева, первым дал правильный ответ Ситафа Силла. Восторженные крики родителей заглушили недовольные стоны других мальчишек.

Потом мальчики писали свои имена по-арабски, как их научили. Арафанг собирал дощечки и показывал их родителям и другим жителям деревни, чтобы все убедились: дети получили должное образование. Как и другим ребятам, Кунте было очень трудно читать буквы – даже труднее, чем писать. По утрам и вечерам, когда арафанг безжалостно лупил их по пальцам, все они думали только об одном: вот бы написанное было так же легко понимать, как язык барабанов. Барабаны понимали даже малыши в возрасте Ламина. Это было так просто, словно кто-то невидимый стоял рядом и выкрикивал слова.

Арафанг поднимал выпускников одного за другим. Наконец подошла очередь Кунты.

– Кунта Кинте!

Все глаза устремились на него. Кунта ощущал огромную гордость за своих родителей, сидевших в первом ряду, и за своих предков, покоившихся на кладбище за деревней, – в тот момент он сразу же вспомнил любимую бабушку Яйсу. Поднявшись, он прочел вслух стих с последней страницы Корана. Закончив, он прижал книгу ко лбу и произнес:

– Аминь.

Когда с чтением было покончено, арафанг пожал каждому ученику руку и громко объявил, что их обучение завершилось, мальчики переходят в третий кафо. Все собравшиеся захлопали в ладоши и закричали от радости. Бинта и другие матери быстро сняли покрывала с принесенных мисок и калабашей, наполненных вкусной едой, и выпускная церемония превратилась в настоящий пир.

На следующее утро Оморо поджидал Кунту возле загона с семейными козами. Указав на молодого козла и козу, Оморо сказал:

– Это подарок тебе к окончанию школы.

Кунта не успел поблагодарить, как Оморо уже повернулся и ушел – словно он дарил коз сыну каждый день. Кунта изо всех сил старался сдержать свою радость. Но когда отец скрылся из виду, он заорал так громко, что его новая собственность подпрыгнула и бросилась бежать – а за ней и все остальные. Когда Кунта всех переловил и пригнал на пастбище, его товарищи уже были там – и все хвастались своими новыми козами. Козы стали для них священными животными. Мальчишки вели своих коз туда, где росла самая нежная трава, представляя, каких крепких козлят они произведут на свет, а те своих козлят, пока у каждого из мальчишек не появится целое стадо, такое же большое и ценное, как у их отцов.

До следующей луны Оморо и Бинта оказались в числе тех родителей, которые пожертвовали третью козу арафангу, в благодарность за обучение сына. Если бы они были побогаче, то отдали бы даже корову, но они знали: арафанг понимает, что это им не по силам – как не по силам всем жителям бедной деревни Джуффуре. Некоторые родители – рабы, не имевшие и того – вообще ничего не могли предложить, кроме собственных рук. В благодарность они отработали на полях арафанга целую луну, и он с удовольствием принял их дар.

Луны складывались в сезоны, прошел очередной дождь, и вот мальчишки из кафо Кунты уже принялись учить кафо Ламина искусству управления козами. Долгожданное время приближалось с пугающей скоростью. Дня не проходило, чтобы Кунта и его товарищи с тревогой и радостью не думали о празднике урожая, после которого мальчики третьего кафо – от десяти до пятнадцати дождей – должны были отправиться куда-то далеко и через четыре луны вернуться оттуда настоящими мужчинами.

Кунта и все остальные старались вести себя так, словно их ничего не беспокоит и не тревожит. Но думали они только об одном. Они жадно ловили каждый знак и каждое слово взрослых, которые дали бы понять, что ожидает их впереди. В начале сухого сезона, когда несколько мужчин на два-три дня покидали Джуффуре, а потом возвращались, не говоря ни слова, мальчишки начали нервничать – особенно после того, как Калилу Контех услышал, что его дядя говорил о необходимости ремонта ююо – деревни, где мальчики становились мужчинами. Деревня эта стояла заброшенной почти пять дождей со времени окончания последней церемонии. Еще больше волновались отцы: совету старейшин предстояло выбрать кинтанго, старейшину, который будет проводить ответственную церемонию. Кунта и другие мальчишки не раз слышали, как их отцы, дядья и старшие братья почтительно говорили о кинтанго, который руководил ими много дождей назад.

Незадолго до уборки урожая все мальчишки из третьего кафо возбужденно рассказывали друг другу, как матери, не говоря ни слова, обмеряли их головы и плечи специальной лентой. Кунта изо всех сил старался не вспоминать то утро пять дождей назад, когда новоиспеченные козьи пастухи со страхом наблюдали, как танцоры-канкуранг в страшных масках, с дикими криками потрясая копьями, вытаскивали дергающихся мальчишек третьего кафо из хижин с мешками на головах и уводили из деревни.

Вскоре тобало возвестил о начале уборки урожая, и Кунта присоединился к остальным жителям деревни на полях. Ему нравилась тяжелая работа – он был занят и слишком уставал, чтобы думать о том, что ждет его впереди. Но когда урожай был убран и начался праздник, ни музыка, ни танцы, ни пиры не доставляли ему радости, как остальным. Праздник был ему не праздник. Чем громче становилось веселье, тем более несчастным Кунта чувствовал себя. Последние два дня праздника он вообще провел в одиночестве на берегах болонга, швыряя камни в воду.

Вечером накануне последнего дня праздника Кунта сидел в хижине Бинты, молча доедая тушеные земляные орехи с рисом. Вошел Оморо и встал за ним. Уголком глаза Кунта заметил, что отец поднимает что-то белое. Не успел он обернуться, как Оморо натянул ему на голову длинный белый мешок. Ужас сковал Кунту. Он ничего не мог сказать. Он чувствовал, как отец взял его за плечо, поднял, повел назад и толкнул на низкий стул. Кунта плюхнулся на стул с облегчением. Колени у него дрожали, а голова кружилась. Он слышал свои короткие вздохи, зная, что если пошевелится, то свалится со стула. Он сидел очень тихо, стараясь привыкнуть к темноте. Он был настолько напуган, что темнота казалась вдвое темнее. Верхняя губа у него повлажнела от дыхания в плотном мешке. И тут Кунта подумал, что когда-то такой же мешок натягивали на голову его отца. Неужели Оморо тоже был так напуган? Кунта не мог себе этого представить. Он стыдился того, что может опозорить род Кинте.

В хижине было очень тихо. Борясь со страхом, от которого сводило живот, Кунта закрыл глаза и сосредоточился на том, что происходило вокруг. Ему хотелось услышать хоть что-то. Ему показалось, что он слышит движения Бинты, но он не был в этом уверен. Он гадал, куда делись Ламин и Суваду – они-то не могут вести себя так тихо. Наверняка он знал только одно: ни Бинта, ни кто-нибудь другой не станут с ним говорить и уж точно не снимут мешок с его головы. А потом Кунта подумал, как ужасно было бы, если бы кто-то снял этот мешок и все увидели, как он напуган. Тогда люди могли бы решить, что он недостоин звания мужчины и не может идти вместе со своими товарищами.

Даже ребята возраста Ламина знали (Кунта сам говорил ему), что происходит с теми, кто оказывается слишком слаб и боязлив, чтобы выдержать испытание, которое превращает мальчиков в охотников, воинов, мужчин – за двенадцать лун. А что, если он не выдержит? В горле Кунты пересохло от страха. Он вспомнил, как ему рассказывали о тех, кто не выдержал испытания: к ним до конца жизни относились как к детям, хотя они стали совсем взрослыми. Их сторонились, им не разрешали жениться и иметь детей. Такие люди обычно покидали деревню – раньше или позже. Они никогда не возвращались, а их отцы, матери, братья и сестры никогда о них не говорили. Кунта представил, как бредет из Джуффуре, как жалкая гиена, проклинаемый всеми. Эта картина была слишком ужасна, чтобы о ней думать.

Через какое-то время Кунта понял, что слышит отдаленный гром барабанов и крики танцоров. Прошло еще какое-то время. Какой сейчас час, гадал мальчик. Он подумал, что близится час сутоба, середина времени от заката до рассвета, но через несколько минут услышал крики алимамо, сзывавшего всех на молитву сафо – за два часа до полуночи. Музыка стихла, и Кунта понял, что жители деревни оставили празднование, а мужчины поспешили в мечеть.

Кунта знал, что молитвы уже закончились, но музыка не возобновилась. Он прислушался, но кругом царила тишина. В конце концов он задремал и проснулся через несколько минут. Было по-прежнему тихо – а под мешком еще и темно, темнее, чем в безлунную ночь. Раздались какие-то тихие звуки – Кунта был уверен, что слышит лай гиен. Он знал, что гиены всегда лают, прежде чем начать выть, а потом уже воют до самого рассвета.

На праздничной неделе с первыми лучами солнца били в тобало. Он ждал, когда прозвучит гул барабана – ему хотелось услышать хоть какой-нибудь звук. Он чувствовал, что в нем нарастает гнев. Тобало должен был прозвучать с минуты на минуту, но ничего не происходило. Он сжал зубы и подождал еще немного. И тут его сморил сон. Несколько раз он вздрагивал и просыпался, но потом заснул крепко. Когда наконец прозвучал тобало, Кунта подпрыгнул на месте и чуть не упал. Щеки его горели от стыда, что он заснул.

Кунта начал уже привыкать к темноте под мешком. Теперь же уши его уловили обычные утренние звуки – пение петухов, лай собак-вуоло, завывания алимамо, стук пестиков в ступках. Утренняя молитва Аллаху, как ему было известно, будет связана с успехом церемонии, которая вот-вот должна начаться. Он слышал движение в хижине и чувствовал, что это Бинта. Было странно не видеть ее, но он точно знал, что это его мать. Кунта подумал о Ситафе и других своих приятелях. Он с удивлением понял, что за всю ночь ни разу не вспомнил о них. Он твердил себе, что у них ночь была такой же долгой и трудной, как и у него.

Когда возле хижины раздались звуки кор и балафонов, Кунта услышал, что кто-то идет и разговаривает. Голоса становились все громче. Затем зазвучали барабаны, резко и уверенно. А через мгновение сердце его остановилось – он почувствовал чужое присутствие в хижине. Он не успел собраться с духом, как его схватили за руки, рывком подняли со стула и поволокли из хижины на улицу, где уже оглушительно стучали барабаны и кричали люди.

Его толкали и пинали. Кунте хотелось за что-нибудь уцепиться, но каждый раз твердая и уверенная рука останавливала его руку. Тяжело дыша под мешком, Кунта понял, что его больше не бьют и не пинают и криков толпы уже не слышно. Наверное, люди пошли к другой хижине, подумал он, а его направляет раб, которого Оморо, как все остальные отцы, нанял, чтобы тот отвел сына с мешком на голове в ююо.

Каждый раз, когда очередного мальчика вытаскивали из хижины, толпа восторженно кричала. Кунта был рад, что не видит танцоров-канкуранг, которые выделывали головокружительные кульбиты и подпрыгивали высоко в воздухе, потрясая своими копьями. Большие и малые барабаны – все барабаны деревни – оглушительно били, и раб все ускорял шаг, ведя Кунту между рядами людей. «Четыре луны! – кричали люди. – Они будут мужчинами!» Кунте хотелось рыдать. Ему безумно хотелось коснуться Оморо, Бинты, Ламина – даже надоедливого плаксы Суваду! Он не мог вынести мысли о том, что пройдет четыре долгие луны, прежде чем он снова увидит тех, кого любил больше всех на свете – только раньше не понимал этого. Слух подсказал ему, что они с проводником присоединились к длинной процессии, двигавшейся под ритмичный бой барабанов. Они прошли через ворота деревни – он понял это, потому что гул толпы начал стихать. Кунта почувствовал, что по щекам его текут слезы. Он крепко зажмурился, чтобы скрыть слезы даже от себя самого.

В хижине он ощущал присутствие Бинты. Теперь же почти физически чувствовал страх своих товарищей по кафо, которые шли впереди и позади него. Он знал, что страх их так же велик, как и его. И от этого стыд его ослабел. Он шагал, ослепленный белым мешком, и знал, что оставляет позади не просто отца, мать, братьев и родную деревню. И осознание это наполняло его печалью и ужасом. Но Кунта знал, что это нужно сделать. Это сделал его отец и когда-нибудь сделает его сын. Он вернется – но уже мужчиной.

Глава 23

Похоже, они приближались к недавно срубленной бамбуковой роще – до нее не больше броска камня, Кунта чувствовал это. Сквозь мешок он ощущал сильный аромат нарубленного бамбука. Чем ближе они подходили, тем сильнее становился запах. Они подошли к барьеру, преодолели его, но все еще были на улице. Конечно же! Это бамбуковая изгородь! Неожиданно барабаны смолкли, и процессия остановилась. Несколько минут Кунта и остальные мальчишки стояли неподвижно и молча. Кунта ловил самые слабые звуки, чтобы понять, куда они пришли, но слышал лишь крики попугаев и визг мартышек над головой.

И тут мешок с его головы сорвали. Он стоял, моргая от яркого полуденного солнца, пытаясь привыкнуть к свету. Ему было страшно даже повернуть голову, чтобы взглянуть на приятелей по кафо. Прямо перед ними стоял суровый, морщинистый старейшина Силла Ба Дибба. Как и все мальчишки, Кунта отлично знал и его, и всю его семью. Но Силла Ба Дибба вел себя так, словно никогда прежде не видел никого из них – да и сейчас предпочел бы не видеть. Он смотрел на них так, словно они были отвратительными личинками. Кунта понял, что это их кинтанго. Рядом со старейшиной стояли двое мужчин помоложе, Али Сисе и Сору Тура. Их Кунта тоже хорошо знал: Сору был близким другом Оморо. Кунта был рад, что Оморо здесь нет и он не видит, как напуган его сын.

Все мальчишки, как их и учили, скрестили ладони над сердцем и по обычаю приветствовали старейшин:

– Мира вам!

– Только мира! – ответили старый кинтанго и его помощники.

Кунта расширил глаза, стараясь не двигать головой, и увидел, что они стоят посреди небольшой деревни, состоящей из маленьких, обмазанных глиной хижин под соломенными крышами и огороженной бамбуковой изгородью. Он понял, что хижины, наверное, строили их отцы, которые на несколько дней исчезали из Джуффуре. Все это он мог видеть, сохраняя абсолютную неподвижность. Но в следующую минуту он чуть из кожи своей не выпрыгнул.

– Дети покинули деревню Джуффуре, – неожиданно громко произнес кинтанго. – Если вы хотите вернуться мужчинами, то должны избавиться от страхов, ибо трусливый человек – слабый человек, а слабый человек – это опасность для семьи, деревни и всего племени.

Кинтанго посмотрел на них так, словно никогда в жизни не видел столь жалкого зрелища, и отвернулся. Двое его помощников бросились вперед и принялись лупить их по плечам и спинам гибкими кнутами, словно коз, по несколько человек загоняя в маленькие хижины.

Оказавшись в тесной хижине, Кунта и четверо его товарищей были слишком напуганы, чтобы чувствовать жгучую боль от полученных ударов. Им было слишком стыдно, чтобы поднять голову и хотя бы друг на друга посмотреть. Через несколько минут, когда стало ясно, что в их мучениях наступил короткий перерыв, Кунта начал искоса посматривать на своих товарищей. Хорошо бы оказаться в одной хижине с Ситафой. Конечно, он знал и всех остальных, но не так хорошо, как своего друга. Разумеется, Ситафы рядом не было. Наверное, это не случайность, подумал Кунта. Наверное, они не хотят давать нам ни малейшего утешения. Может быть, нас даже кормить не будут – желудок Кунты громко заурчал от голода.

Сразу после заката в хижину ворвались помощники кинтанго.

– На выход!

По плечам снова прогулялась палка. Съежившиеся мальчишки шипели от боли, выбираясь в темноту. Они наталкивались друг на друга. Орудуя хлыстами и отдавая резкие приказания, помощники кинтанго выстроили их в неровный ряд. Когда все оказались на улице, кинтанго хмуро посмотрел на них и объявил, что им предстоит совершить ночной поход прямо в глубь леса.

Подчинившись приказу, мальчишки цепочкой потянулись по тропе, спотыкаясь в темноте. Кнуты помощников работали без устали.

– Ты топаешь, как буйвол! – услышал Кунта рядом с собой.

Мальчишка получил очередной удар и взвыл от боли. Помощники кинтанго закричали:

– Кто это был?!

Их хлысты заработали с удвоенной силой. После этого никто из ребят не проронил ни звука.

Ноги Кунты начали болеть – но не так быстро и сильно, как могли бы, если бы во время путешествия в деревню Джаннеха и Салума отец не научил его ходить плавно и правильно. Ему было приятно думать, что у других ребят ноги болят сильнее, потому что они пока еще не умеют ходить правильно. Но никакие уроки отца не могли избавить Кунту от чувства голода и жажды. Желудок его скрутило, голова закружилась. И тут помощники остановили процессию возле небольшого ручья. Отражение яркой луны на водной глади мгновенно исчезло под рябью – мальчишки рухнули на колени и принялись жадно черпать воду горстями. Через мгновение помощники кинтанго отогнали их от воды, чтобы те не пили слишком много. Потом они открыли свои свертки и раздали ребятам куски сушеного мяса. Мальчишки разрывали мясо, словно гиены. Кунта жевал и глотал так быстро, что почти не почувствовал вкуса первых четырех кусков.

На ступнях мальчишек появились большие красные язвы – и на ногах Кунты тоже. Но пища и вода были так прекрасны, что он не обращал внимания на боль. Сидя у ручья, ребята стали осматриваться вокруг. В лунном свете можно было рассмотреть друг друга. Все молчали – но теперь не из страха, а от усталости. Кунта и Ситафа обменялись пристальными взглядами, но в призрачном свете луны невозможно было понять, чувствуют ли они себя одинаково несчастными.

Кунте едва хватило времени остудить пылающие ступни в ручье, как помощники кинтанго приказали им снова построиться в цепочку и шагать в ююо. Когда они подошли к бамбуковым воротам, Кунта уже ничего не чувствовал. Вот-вот должен был начаться рассвет. Кунта подумал, что умирает. Он с трудом доплелся до своей хижины, наткнулся на другого мальчишку, опередившего его, споткнулся на земляном полу – и мгновенно заснул там, где упал.

В течение шести дней каждую ночь ребята отправлялись в лес, и каждый поход был дольше предыдущего. Боль в растертых ногах была невыносимой, но на четвертый день Кунта обнаружил, что она перестала его беспокоить. Ее вытеснило другое чувство – чувство гордости. На шестую ночь и он, и другие мальчишки заметили, что, несмотря на темноту, им больше не приходится цепляться друг за друга, чтобы поддерживать порядок в процессии.

На седьмую ночь кинтанго преподал мальчишкам первый урок: он показал, как мужчины ориентируются в глухом лесу по звездам, чтобы не заблудиться. За первые пол-луны каждый мальчик из кафо научился вести остальных по звездам обратно в ююо. Как-то ночью, когда процессию вел Кунта, он чуть не наступил на лесную крысу – та успела убежать в последнюю минуту. Кунта был страшно горд и удивлен – ведь это означало, что целая процессия двигалась так бесшумно, что даже лесные звери ее не заметили.

Но, как говорил кинтанго, искусству охоты, главному для любого мандинго, лучше всего учиться у животных. Когда кинтанго понял, что ходить по лесу мальчишки научились, он стал уводить их далеко в буш, где они строили шалаши и спали в них в перерывах между бесчисленными уроками искусства истинного симбона. Кунте казалось, что стоит ему закрыть глаза, как кто-то из помощников кинтанго тут же будит его для очередного урока.

Помощники кинтанго показывали, где недавно лежали львы, поджидая добычу, как они прыгали на проходящую мимо антилопу, куда направились после трапезы и где спали всю ночь и весь день. Потом ребята шли по следам антилоп, пока не смогли с точностью восстановить картину того, чем животные занимались целый день до встречи со львами. Они изучали глубокие расщелины в скалах, где прятались волки и гиены. Они начали понимать многие секреты охоты, о которых раньше не подозревали. Так, они никогда не знали, что главный секрет опытного симбона – плавность движений. Старый кинтанго сам рассказал мальчишкам историю о глупом охотнике, который умер от голода в местности, изобилующей дичью, потому что был слишком неуклюжим и производил много шума, а животные неслышно ускользали от него, и он даже не подозревал, что они были совсем рядом.

Во время уроков подражания голосам животных и птиц мальчишки чувствовали себя такими же неловкими. Они оглашали окрестности ревом и свистом, но ни птицы, ни животные на этот обман не поддавались. Потом они должны были очень тихо сидеть в укрытии, а кинтанго и его помощники издавали, казалось бы, точно такие же звуки. И вот тут-то животные и птицы появлялись, наклоняли головы и высматривали тех, кто их звал.

Как-то днем мальчишки тренировались в птичьих криках, и вдруг на соседний куст приземлилась крупная птица с мощным клювом.

– Смотрите-ка! – крикнул один из мальчишек с громким смехом.

Сердца остальных упали, потому что мальчишки знали: из-за этого болтуна накажут их всех. Он и раньше действовал, прежде чем подумать. Но реакция кинтанго удивила всех. Он подошел к несдержанному мальчику и сурово приказал ему:

– Принеси мне эту птицу – живой!

Кунта и его товарищи, затаив дыхание, смотрели, как мальчик, скорчившись, подбирается к кусту, где так неосмотрительно села крупная птица. Птица вертела головой во все стороны. Но когда мальчишка прыгнул, чтобы ее схватить, она ловко увернулась, забила широкими крыльями, взлетела совсем невысоко – мальчишка еще раз прыгнул, чтобы ее достать, погнался за ней и скрылся из виду.

Кунта и его товарищи были поражены. Им стало ясно, что кинтанго может приказать им все что угодно. Три дня и две ночи во время занятий мальчишки переглядывались и посматривали в буш. Все гадали, что произошло с их незадачливым приятелем. Да, они боялись, что им достанется из-за него, но он был одним из них – и они поняли это, когда он исчез.

Утром четвертого дня мальчишки еще только поднимались, когда часовой подал сигнал, что кто-то приближается к деревне. Через мгновение заговорил барабан: это был тот самый мальчик. Все выбежали встретить его, радуясь так, словно их собственный брат вернулся из похода в Марракеш. Худой, грязный, покрытый ссадинами и синяками, он с трудом держался на ногах, когда мальчишки хлопали его по спине. Но он слабо улыбался – и имел на это право: под мышкой он держал птицу со связанными лапками, крыльями и клювом. Птица выглядела еще хуже, чем он сам, но все же была жива.

Вышел кинтанго. Он обращался к этому мальчику, но все понимали, что он обращается к ним:

– Это научит вас двум важным вещам: делайте так, как вам говорят, и держите рот на замке. Так ведут себя мужчины.

Кунта и его товарищи увидели, что тот мальчик впервые получил одобрительный взгляд старого кинтанго. Старик знал, что мальчик рано или поздно поймает птицу – она была слишком тяжелой, чтобы летать. Она могла лишь перелетать с куста на куст.

Птицу быстро ощипали, зажарили и съели с огромным удовольствием – все, кроме того, кто ее поймал. Он был слишком утомлен и мгновенно заснул, не дождавшись еды. Ему позволили спать весь день и всю ночь, а Кунта с товарищами провели это время в буше на очередном уроке охоты. На следующий день, когда мальчишкам впервые позволили отдохнуть, тот мальчик рассказал о своих мучительных приключениях. Только через два дня и две ночи он сумел поставить ловушку, в которую птица и попалась. Он ловко связал ее, уворачиваясь от крепкого клюва, сориентировался по звездам, как их научили, и сумел найти в себе силы, чтобы целый день и ночь идти до ююо. Другим мальчишкам похвастаться было нечем. Кунта твердил себе, что он вовсе не завидует. Но само приключение – и одобрение кинтанго – сделало того мальчика гораздо более значимым остальных товарищей по кафо. И когда помощники кинтанго объявили урок борьбы, Кунта воспользовался случаем, чтобы побороть того мальчика и швырнуть его на землю.

Ко второй луне мальчишки из кафо Кунты научились выживать в лесу не хуже, чем в родной деревне. Они могли заметить и распознать почти незаметные признаки присутствия животных. А теперь они изучали тайные ритуалы и молитвы предков, которые делают великого симбона незаметным для зверей. Каждый кусок мяса, который доставался им за обедом, был добыт ими самими – с помощью ловушек, пращей или стрел. Свежевать зверей они стали вдвое быстрее, чем прежде. Костры, на которых готовили мясо, почти не давали дыма – они узнали, что под легкие сухие палки нужно укладывать сухой мох, а на него щепу. В качестве приправы к жареной дичи – порой им попадались мелкие лесные крысы – обычно использовали насекомых, до хруста изжаренных в углях.

Самые ценные уроки порой оказывались совершенно незапланированными. Однажды во время отдыха кто-то из мальчишек испытывал свой лук и случайно пустил стрелу в гнездо пчел курбурунго, висевшее высоко на дереве. Разъяренные пчелы набросились на мальчишек – и снова из-за промаха одного пострадали все. Не избежали болезненных укусов даже те, кто бегал быстрее всех.

– Симбон никогда не пускает стрелу, не зная, что она поразит, – сказал им кинтанго. Приказав мальчишкам смазать раздувшиеся места укусов маслом дерева ши, он добавил: – Сегодня вечером вы научитесь правильно обращаться с этими пчелами.

Когда спустилась ночь, мальчишки разложили вокруг дерева с гнездом сухой мох. Один из помощников кинтанго поджег его, а другой подбросил в огонь кучу листьев какого-то кустарника. Густой удушающий дым окутал верхние ветки деревьев, и вскоре на мальчишек безвредным дождем посыпались мертвые пчелы. Утром Кунта и его приятели научились добывать мед из сот, счищая с них мертвых пчел. Кунта сразу же ощутил прилив сил: ведь мед возвращает силы великим охотникам, когда им нужно быстро подкрепиться в глухом лесу.

Но чему бы они ни учились, сколько бы ни узнавали, старый кинтанго вечно был недоволен. Он был так строг, что мальчишки постоянно разрывались между чувством страха и гнева – когда не были настолько уставшими, что вообще ничего не чувствовали. Если кто-то не исполнял приказа, доставалось сразу всем. А когда мальчишек не били, то их будили среди ночи и устраивали долгий марш по лесу – как всегда, в наказание за чей-то проступок. Единственное, что не позволяло мальчишкам колотить друг друга, – это понимание неизбежности наказания за драку. Задолго до попадания в ююо они усвоили самый важный урок: мандинго никогда не дерутся друг с другом. Мальчики наконец-то стали понимать, что благополучие группы зависит от каждого – и благополучие племени когда-нибудь будет зависеть от каждого из них. Нарушение правил постепенно сошло на нет, бить мальчишек почти перестали. И страх перед кинтанго сменился уважением, какое раньше они испытывали только по отношению к отцу.

Но не проходило и дня, чтобы новый урок не заставил Кунту и его приятелей снова почувствовать себя невежественными и неловкими. Они с изумлением узнали, что определенным образом сложенный и повешенный на стену хижины коврик скажет другим мандинго, когда хозяин собирается вернуться. Скрещенные определенным образом сандалии говорят о том, что могут понять только мужчины. Но более всего поразил Кунту секретный мужской язык, сира канго. В нем слова мандинго менялись таким образом, что ни женщины, ни дети, ни члены других племен не могли его понять – и не могли изучить. Кунта помнил, как отец что-то быстро говорил другим мужчинам. Понять это было невозможно, а спрашивать – страшно. Теперь он сам научился говорить подобным образом, и вскоре все мальчишки общались почти исключительно на тайном языке мужчин.

В каждой хижине стояла миска, и каждую луну мальчишки клали туда новый камень, чтобы знать, сколько времени они провели вдали от Джуффуре. Когда в миску был опущен третий камень, мальчишки занимались борьбой во дворе. И вдруг у ворот ююо появилась большая группа мужчин. Радости мальчишек не было предела – ведь это пришли их отцы, дядья и старшие братья. Кунта глазам своим не верил – целых три луны он не видел Оморо. От радости он готов был запрыгать на месте. Но какая-то невидимая рука удержала его и подавила крик радости – отец ничем не показал, что узнал сына.

Только один мальчик бросился вперед, зовя отца. Отец же, не говоря ни слова, взял у помощника кинтанго хлыст и задал сыну трепку. Мужчина громко кричал, что проявления чувств недостойны мужчины. Так может вести себя только ребенок. Он добавил, что сын исчерпал чашу его терпения и может больше не рассчитывать на помощь отца. А потом кинтанго велел всему кафо лечь на живот, а пришедшие в ююо мужчины взяли палки и принялись колотить несчастных мальчишек по спинам. Кунта ничего не понимал. Удары его не беспокоили – он понимал, что это часть взросления. Но он страдал из-за того, что не может обнять отца или хотя бы услышать его голос. И в то же время ему было стыдно за свои чувства, поскольку он понимал: истинный мужчина не может желать подобного.

Потом кинтанго велел мальчикам бегать, прыгать, танцевать, бороться, молиться, как их научили. Отцы, дядья и старшие братья молча наблюдали за ними, а потом ушли, тепло поблагодарив кинтанго и его помощников, но даже не посмотрев на мальчишек, которые стояли с расстроенными лицами. Через час мальчишкам снова задали трепку, потому что они хмурились, готовя себе ужин. Это было обиднее всего: кинтанго и его помощники вели себя так, словно гости и не приходили. Но вечером, когда мальчишки боролись перед сном – вполсилы от огорчения, – один из помощников кинтанго подошел к Кунте и резко сказал:

– У тебя родился брат, и его зовут Мади.

Ночью Кунта лежал и думал, что теперь их четверо. Четыре брата – четыре сына одной матери и одного отца. Он подумал, как это будет звучать в семейной истории Кинте, которую сказители станут рассказывать через сотни дождей. Вернувшись в Джуффуре, он станет первым мужчиной после Оморо. Он не только станет настоящим мужчиной, но еще и узнает очень многое, чему сможет научить Ламина, как уже учил его в детстве. Всему, что можно знать мальчикам, он обязательно его научит, а Ламин научит Суваду, а Суваду – нового брата Мади, которого Кунта еще не видел. Засыпая, Кунта думал, что, когда он станет таким же взрослым, как Оморо, у него будут собственные сыновья, и все начнется сначала.

Глава 24

– Вы перестали быть детьми, – как-то утром сказал кинтанго собравшимся мальчишкам. – Теперь вы должны возродиться как мужчины.

Кинтанго впервые произнес слово «мужчины» – раньше он употреблял его только для обозначения того, кем мальчишки не являлись. Кинтанго сказал, что после долгих лун совместного обучения, общей работы, общих мучений каждый из них начал открывать в себе два «я»: одно – внутреннее, а другое большое «я» – в тех, с кем они делят кровь и жизнь. И пока они не усвоят этот урок, нельзя будет переходить к следующему этапу взросления – умению быть воинами.

– Вы уже знаете, что мандинго сражаются только тогда, когда на них нападают, – сказал кинтанго. – Но когда дело доходит до войны, мы – лучшие воины.

Следующие пол-луны Кунта и его товарищи учились воевать. Кинтанго и его помощники рисовали в пыли знаменитые стратегические планы мандинго, а потом мальчишки разыгрывали их в своих сражениях.

– Никогда не окружайте своих врагов полностью, – советовал кинтанго. – Оставьте им возможность бежать. Почувствовав себя в ловушке, враг будет сражаться с удвоенной силой.

Мальчики узнали, что начинать сражение следует ближе к вечеру, чтобы враг, близкий к поражению, мог спасти лицо, отступив под покровом темноты. Их учили, что даже во время войн нельзя причинять вред странствующим марабутам, сказителям или кузнецам, потому что разгневанный марабут может обрушить на людей гнев Аллаха, обиженный сказитель использует свое красноречие, чтобы подтолкнуть врагов к еще большим жестокостям, а озлобленный кузнец сделает или починит оружие врагов.

Под руководством помощников кинтанго Кунта и другие мальчишки вырезали острые зазубренные копья и стрелы, которые используются только в бою. Они учились поражать все более мелкие цели. Если мальчику удавалось попасть в бамбуковую палку с двадцати пяти шагов, его поздравляли и хвалили. Во время вылазки в лес мальчики нашли куст куна, собрали листья и принесли в ююо, чтобы сделать отвар. В густом черном отваре смачивали хлопковые нити, которые следовало наматывать на зубцы стрел. Сок был ядовит, и такая стрела отравляла любого, в кого попадала.

Кинтанго рассказал мальчишкам о великих войнах и воинах мандинго, и его истории были более увлекательными, чем все, что они слышали. Он рассказал о временах, когда армия бывшего раба, генерала Сундиаты, сына Соголон, женщины-буйвола, победила армию царя страны буров Соумаоро. Царь этот был так жесток, что носил одежду из человеческой кожи, а стены своего дворца украшал отбеленными черепами врагов.

Кунта и его товарищи, затаив дыхание, слушали, как обе армии понесли огромные потери – тысячи людей были ранены или убиты. Но лучники мандинго заманили армию Соумаоро в ловушку и засыпали врагов стрелами, пока те не бежали в ужасе. Кинтанго рассказывал, как день и ночь гремели барабаны во всех деревнях, приветствуя продвижение победоносных армий мандинго, захвативших богатые трофеи и тысячи пленников. Ребята впервые увидели, как кинтанго улыбается. В каждой деревне воинов приветствовали восторженные толпы. Каждый норовил ударить или пнуть пленников. Бритые головы пленников были склонены, а руки связаны за спиной. Наконец генерал Сундиата созвал весь народ. Он вызвал вперед вождей побежденных деревень и вернул им копья, а потом заключил с ними вечный мир, который продлился не меньше сотни дождей. Кунта и его товарищи отправились спать, преисполненные чувства гордости за свой героический народ.

Когда началась следующая луна, барабаны донесли до ююо весть о новых гостях. Мальчишки сто лет никого не видели и были рады любому гостю. Столько времени прошло с того дня, когда в ююо приходили их отцы и братья. Но радость их возросла еще больше, когда они узнали, что к ним придут лучшие борцы Джуффуре, чтобы дать им особые уроки.

В тот же день барабаны возвестили, что гости прибудут раньше, чем ожидалось. Впрочем, радость мальчишек при виде знакомых лиц быстро исчезла, когда борцы, не говоря ни слова, стали хватать их и с силой швырять на землю. Все мальчишки были покрыты синяками и ссадинами, когда борцы разделили их на небольшие группы и заставили бороться друг с другом под присмотром чемпионов. Кунта и представить не мог, сколько существует борцовских приемов и насколько они эффективны, если исполнять их правильно. Чемпионы настойчиво вдалбливали своим ученикам, что разница между обычным борцом и победителем заключена не в силе, а в знаниях и опыте. Они демонстрировали свое умение, и мальчишки с восхищением смотрели на мощные мышцы под блестящей кожей и восторгались их поразительным мастерством. Тем вечером возле костра барабанщик из Джуффуре возвещал имена и подвиги великих чемпионов мандинго за последние сто дождей. Когда мальчики отправились спать, борцы покинули ююо и вернулись в Джуффуре.

Через два дня мальчики узнали о новом госте. На этот раз известие доставил гонец из Джуффуре – юноша из четвертого кафо, хорошо знакомый Кунте и его товарищам. Впрочем, в новом статусе юноша вел себя так, словно никогда не видел мальчишек из третьего кафо. Даже не взглянув на них, он подбежал к кинтанго и, переводя дух, сообщил, что вскоре целый день в ююо проведет знаменитый сказитель Куджали Н’джай, слава о котором гремела по всей Гамбии.

Через три дня сказитель прибыл в сопровождении нескольких юношей из своей семьи. Он был гораздо старше других сказителей, которых Кунта видел прежде. Рядом с ним даже кинтанго казался молодым. Рассадив мальчишек полукругом перед собой, старик начал рассказывать о том, как он стал сказителем. Он рассказывал, как сказитель год за годом накапливает в своей памяти истории предков.

– Как вы узнали бы о великих деяниях древних царей, святых людей, охотников и воинов, которые жили сотни дождей тому назад? Смогли бы вы встретиться с ними? – спросил старик. – Нет! История нашего народа живет здесь. – И он постучал по своей седой голове.

Старик ответил на вопрос, который мучил всех мальчишек: сказителями становятся только сыновья сказителей. Это их священный долг. После посвящения в мужчины эти мальчики – как и его собственные внуки, сидевшие рядом, – начинают учиться у старейшин и странствовать с ними. В этих странствиях они снова и снова слышат исторические имена и рассказы. И в определенное время каждый юноша в мельчайших деталях запоминает особую часть истории своих предков – точно так же, как запомнили до него его отец и отец его отца. А когда у этого юноши появляются сыновья, он передает им свои знания. Так история предков сохраняется навечно.

Когда возбужденные мальчишки проглотили свой ужин и снова собрались вокруг старого сказителя, он допоздна рассказывал им истории, переданные ему его отцом, – о великих черных империях, которые правили Африкой сотни дождей тому назад.

– Задолго до того как нога тубоба ступила на землю Африки, – говорил старый сказитель, – существовала империя Бенин, которой правил всемогущий царь Оба. Каждое его желание исполнялось мгновенно и неукоснительно. Но истинными правителями Бенина были верные советники Обы. Все свое время они посвящали жертвоприношениям, борясь с силами зла. А царь проводил свои дни в гареме, где у него было больше ста жен. Но до Бенина в Африке было еще более богатое царство, Сонгай. Столицей Сонгая был город Гао, где стояли роскошные дома черных князей и богатых торговцев. Там принимали странствующих купцов, которые приносили с собой золото и покупали разные товары.

Но и это царство было не самым богатым, – продолжал старик.

И он рассказал мальчишкам о древней Гане, где в каждом городе жили только придворные царя. А у царя Каниссая была тысяча лошадей, и за каждой лошадью ухаживали трое слуг, и у каждой был специальный медный горшок, куда лошадь могла мочиться. Кунта ушам своим не верил.

– И каждый вечер, – говорил сказитель, – когда царь Каниссай выходил из своего дворца, зажигали тысячи костров, освещавших все между небесами и землей. А слуги великого царя приносили столько еды, что ее хватало на десять тысяч человек, собиравшихся у дворца.

Сказитель умолк, и мальчишки не смогли сдержать восторженных восклицаний. Они знали, что нельзя мешать сказителю своими чувствами, но ни сам старик, ни даже кинтанго не обратили внимания на их грубость. Положив в рот половину ореха кола и предложив вторую половину кинтанго (тот принял орех с удовольствием), сказитель плотнее закутался в свое одеяние и продолжил рассказ.

– Но даже Гана не была самым богатым из черных царств! – воскликнул он. – Самым богатым и древним было царство Мали!

Как и в других империях, в Мали были свои города, крестьяне, ремесленники, кузнецы, дубильщики, красильщики и ткачи. Но главным источником богатства Мали были залежи соли, золота и меди – и целая сеть торговых путей.

– Пройти Мали в длину можно было за четыре месяца, – продолжал сказитель, – и четыре месяца понадобилось бы, чтобы пересечь царство в ширину. А величайшим и богатейшим городом Мали был сказочный Тимбукту!

В главном центре просвещения Африки жили тысячи ученых, а еще больше мудрецов приезжало туда, чтобы расширить свои знания. Ученых в Тимбукту было так много, что купцы торговали там только пергаментами и книгами.

– В мире нет ни одного марабута или учителя, чьи знания не проистекали бы хотя бы частично из Тимбукту.

Наконец кинтанго поднялся и поблагодарил сказителя за ту щедрость, с какой он делился с ними сокровищами своей мудрости. Кунта и остальные мальчишки впервые с того момента, как они оказались за воротами ююо, недовольно зароптали, не желая ложиться спать. Кинтанго на их неудовольствие внимания не обратил – по крайней мере, сразу же – и сурово приказал расходиться по хижинам. И все же они успели упросить его, чтобы он пригласил сказителя побывать у них еще раз.

Они все еще переживали и пересказывали друг другу волшебные истории сказителя, когда через шесть дней пришло известие о том, что в их лагерь скоро прибудет знаменитый моро. Так называли лучших учителей Гамбии. Их было всего несколько, и они были настолько мудры, что после долгих дождей познания учили не детей, а других учителей, таких как арафанг Джуффуре.

К визиту этого гостя готовился даже сам кинтанго. Он приказал, чтобы ююо безупречно вычистили. Мальчишки подмели и разровняли пыль пышными ветками, чтобы на ней остались следы почетного гостя. А потом кинтанго собрал мальчишек и сказал им:

– Мудрость и благословение человека, который придет к нам, ценится не только обычными людьми, но и вождями и даже царями.

На следующее утро моро прибыл в сопровождении пяти учеников. Каждый нес на голове большой сверток. Кунта знал, что в свертках лежат драгоценные арабские книги и манускрипты на пергаменте – может быть, даже из древнего Тимбукту. Когда старик вошел в ворота, Кунта, его товарищи, кинтанго и его помощники опустились на колени и коснулись лбами земли. Моро благословил их и ююо. Все поднялись и почтительно расселись вокруг учителя, а тот раскрыл свои книги и начал читать – сначала из Корана, потом из совершенно неизвестных мальчикам книг: Таурета Ла Муза, Забора Давиди, Лингеех Ла Иза – моро сказал, что христиане называют их Пятикнижием Моисея, Псалмами Давида и Книгой Исайи. Каждый раз, когда моро открывал или закрывал книгу, разворачивал или сворачивал свиток, он прижимал их ко лбу и бормотал:

– Аминь!

Закончив чтение, старик отложил книги и заговорил о великих событиях и людях из христианского Корана, который называли Священной Библией. Он рассказывал об Адаме и Еве, Иосифе и его братьях, о Моисее, Давиде и Соломоне, о смерти Авеля. Он рассказывал о великих людях из более новой истории – о Джоулоу Кара Наини, которого тубобы называли Александром Великим, могучим царем из золота и серебра, чье солнце светило над половиной мира.

Прежде чем уйти из ююо тем вечером, моро убедился, что мальчишки уже знают пять ежедневных молитв Аллаху. Он велел им читать эти молитвы в священной мечети своей деревни, куда они впервые войдут, когда вернутся домой мужчинами. А потом моро с учениками поспешили дальше, чтобы успеть в следующее место, где их ждали. Мальчики почтили моро, как велел им кинтанго, спев мужскую песню из джалли кеа: «Одно поколение уходит… Другое поколение приходит и уходит… Но Аллах живет вечно».

Когда моро ушел, Кунта долго лежал без сна и думал о том, что многое – да практически все, что они узнали, – связано воедино. Прошлое связано с настоящим, настоящее с будущим, мертвые с живыми, а живые с теми, кому предстоит родиться. Он связан со своей семьей, с товарищами, с деревней, племенем, всей Африкой. Мир людей связан с миром животных и растений – все они живы милостью Аллаха. Кунта почувствовал себя очень маленьким, но в то же время очень большим. Может быть, думал он, это и значит стать мужчиной.

Глава 25

Подходило время события, которое вызывало у Кунты настоящую дрожь. Ему, как и остальным мальчикам, предстояло перенести операцию касас бойо[18], которая должна была очистить его и подготовить к роли отца множества сыновей. Все знали, что это будет, но все произошло без предупреждения. Однажды, когда солнце стояло в зените, один из помощников кинтанго велел мальчишкам выстроиться на площади, и те сразу же подчинились. Но когда из хижины вышел сам кинтанго – а он почти никогда не делал этого в полдень, – Кунта занервничал. Кинтанго подошел прямо к мальчишкам.

– Достаньте свои фото, – скомандовал он.

Мальчишки замешкались, не веря (или не желая верить) собственным ушам.

– Немедленно! – рявкнул кинтанго.

Медленно и неохотно они подчинились. Развязывая набедренные повязки, все они смотрели в землю.

Помощники кинтанго пошли по ряду, обвязывая головки фото короткими ленточками ткани, пропитанными зеленой пастой из молотых листьев.

– Скоро ваши фото не будут ничего чувствовать, – сказал кинтанго и распустил мальчишек по хижинам.

Смущенные и напуганные мальчишки сидели в своих хижинах молча. Когда их снова вызвали на площадь, они увидели, что через ворота ююо проходят мужчины Джуффуре – отцы, братья, дядья и все остальные. Среди них был и Оморо, но теперь Кунта притворился, что не видит отца. Мужчины выстроились в ряд перед мальчиками и хором произнесли:

– Это должно быть сделано… это было сделано с нами… и с нашими предками до нас… и тогда вы станете… настоящими мужчинами, как мы все…

А потом кинтанго снова велел мальчишкам разойтись по хижинам.

Когда спустилась ночь, они услышали, как за изгородью ююо грянули барабаны. Им велели выйти из хижин, и они увидели, как в ворота ююо входят множество подпрыгивающих и громко кричащих танцоров-канкуранг в костюмах из листьев и масках из коры. Мужчины угрожающе потрясали копьями, бросаясь прямо на напуганных мальчиков. А потом – так же неожиданно, как появились – исчезли. Онемев от ужаса, мальчики покорно подчинились приказу кинтанго: сели вдоль изгороди ююо плечом к плечу.

Отцы, дядья и старшие братья стояли рядом, мерно произнося:

– Скоро вы вернетесь домой… на свои поля… в свое время вы женитесь… и вечная жизнь проистечет из ваших чресел…

Помощник кинтанго выкрикнул имя одного мальчика. Тот поднялся, и помощник увел его за длинную ширму из плетеного бамбука. Кунта не видел, что произошло потом, и ничего не слышал, но через несколько мгновений мальчик снова появился, прижимая окровавленную тряпку к паху. Он шагал нетвердой походкой – помощник кинтанго чуть ли не нес его. Его усадили на прежнее место у бамбуковой изгороди. Вызвали другого мальчика, потом третьего, потом четвертого. Наконец, подошла очередь Кунты Кинте.

Кунта окаменел. Но он заставил себя подняться и пройти за ширму. Там были четверо мужчин. Один из них приказал Кунте лечь на спину. Он подчинился – дрожащие ноги все равно его больше не держали. Мужчины наклонились, крепко ухватили его и подняли его бедра вверх. Прежде чем закрыть глаза, Кунта увидел, как кинтанго склоняется над ним, держа что-то в руках. Потом он ощутил острую боль. Боль оказалась сильнее, чем он ожидал, хотя и не такой сильной, как была бы без специальной пасты. Кунту тут же перевязали, и помощник вывел его обратно к изгороди. Он сел, дрожа всем телом. Голова у него кружилась. Рядом сидели те, кто уже прошел через это. Они не осмеливались смотреть друг на друга. Но то, чего они боялись больше всего, уже было позади.

Когда пенисы мальчишек стали подживать, в ююо воцарилась праздничная атмосфера. Больше никто не назовет их детьми – ни телом, ни разумом. Теперь они почти уже мужчины – и все были преисполнены величайшей благодарности и почтения к кинтанго. И кинтанго тоже стал смотреть на кафо Кунты иначе. Старый, морщинистый, седой старик, которого они по-настоящему полюбили, начал иногда улыбаться. Обращаясь к кафо, он сам и его помощники частенько говорили: «Вы теперь мужчины». Это было невероятно – и очень приятно.

Вскоре после начала четвертой луны трое членов кафо Кунты по личному приказу кинтанго стали каждую ночь покидать ююо и бегать в спящую деревню Джуффуре. Там они, словно тени, пробирались в кладовые матерей, забирали столько кускуса, сушеного мяса и проса, сколько могли унести, и бегом возвращались в ююо, где их добычу торжественно готовили на следующий день.

– Вы должны доказать, что умнее всех женщин, и даже собственных матерей, – говорил им кинтанго.

Впрочем, на следующий день матери мальчишек похвалялись своим подругам, как ловко сыновья грабили их кладовые – а они сами все слышали, но виду не подали.

По вечерам в ююо царило иное настроение. Почти каждый вечер кафо Кунты рассаживалось полукругом вокруг кинтанго. Чаще всего старик сохранял прежнюю суровость, но теперь разговаривал с ними не как с глупыми малышами, а как с молодыми мужчинами из своей деревни. Иногда он рассказывал им о качествах настоящих мужчин – главным, конечно же, было бесстрашие, а следом за ним шла абсолютная честность во всем. А иногда он говорил о предках. Почтение – это долг живых перед теми, кто ушел к Аллаху. Кинтанго просил каждого мальчика назвать имя предка, которого помнит лучше всего. Кунта назвал бабушку Яйсу, и кинтанго сказал, что все предки, которых назвали ребята, являются их заступниками перед Аллахом и заботятся о благе живущих.

На другой день кинтанго рассказал, что все, кто живет в деревне, одинаково важны для ее благополучия – от новорожденного младенца до глубокого старика. Став мужчинами, они должны научиться относиться ко всем с равным уважением и исполнять свой главный мужской долг – защищать каждого мужчину, женщину и ребенка в Джуффуре так, словно они их родственники.

– Вернувшись домой, – сказал кинтанго, – вы начнете служить Джуффуре, станете глазами и ушами нашей деревни. Вы будете нести караул за воротами, следить, не приближаются ли тубобы или другие враги. Вы будете охранять посевы на полях от потравы и расхищения. Вы будете проверять горшки, в которых женщины готовят пищу, – даже горшки собственных матерей. Горшки должны быть чистыми. Обнаружив грязь или насекомых, вы станете сурово отчитывать нерях.

Мальчишки дождаться не могли, когда можно будет приступить к таким интересным обязанностям.

Хотя даже самые старшие из них были слишком юны для подобных занятий, все они полагали, что, войдя в четвертый кафо, а это случится в пятнадцать-девятнадцать дождей, станут гонцами – как тот юноша, который сообщил им о приходе моро. И тогда они будут передавать известия между Джуффуре и другими деревнями. Приятелям Кунты было трудно представить себе такое, но те, что уже стали гонцами, больше всего на свете мечтали избавиться от этой обязанности: ведь перейдя в пятый кафо в двадцать дождей, они могли получить по-настоящему важную работу – помогать старейшинам в сложных переговорах с другими деревнями. Мужчины возраста Оморо – старше тридцати дождей – с каждым новым дождем становились все более уважаемыми людьми, а потом превращались в старейшин. Кунта часто с гордостью смотрел, как Оморо сидит рядом с советом старейшин, и с нетерпением ждал дня, когда отец войдет во внутренний круг тех, кто определяет жизнь деревни, заменив кого-то из призванных Аллахом.

Кунте и остальным мальчишкам было трудно с тем же вниманием слушать все, что говорит кинтанго. За последние четыре луны произошло так много! Они почти стали мужчинами! Последние дни тянулись дольше, чем целые луны, предшествовавшие им. Но наконец четвертая луна гордо засияла в небесах. Сразу после ужина помощники кинтанго велели мальчишкам выстроиться в цепочку.

Неужели наступил момент, которого они так ждали? Кунта огляделся в поисках отцов и братьев, которые должны были прийти на церемонию, но никого не увидел. А где же кинтанго? Он посмотрел по сторонам и увидел его – кинтанго стоял у ворот ююо и широко распахивал их.

– Мужчины Джуффуре! – провозгласил он. – Возвращайтесь в свою деревню!

Какое-то время они стояли, замерев на месте, а потом поспешили вперед, чтобы обнять своего кинтанго и его помощников – те притворились недовольными подобной несдержанностью. Если бы Кунте рассказали об этом четыре луны назад, когда привели его сюда с мешком на голове, он ни за что не поверил был. Он не поверил бы, что ему будет жаль покидать это место, что он полюбит сурового старика, который встречал их в тот день. Но сейчас он чувствовал именно это. Потом мысли его унеслись к дому. Вместе с остальными он с криками радости выбежал из ворот и понесся к Джуффуре. Но убежали они недалеко. Словно по какому-то неслышному сигналу голоса их стихли, а шаг замедлился. Все думали об одном – каждый по-своему. Что они оставили позади? Что ждет их впереди? И найти этот путь звезды не помогут.

Глава 26

– Айиии! Айиии! – разнеслись над деревней счастливые крики женщин.

Люди выскакивали из хижин. Они смеялись, танцевали, хлопали в ладоши, когда ребята из кафо Кунты – и те, кому исполнилось пятнадцать, и кто стал четвертым кафо за время, проведенное в ююо, – на рассвете вошли в ворота деревни. Новоиспеченные мужчины шли медленно, с достоинством (как им казалось). Они не улыбались и не разговаривали – поначалу. Когда Кунта увидел мать, бегущую навстречу, ему захотелось броситься к ней. Он не смог сдержать счастливой улыбки, но заставил себя идти так же размеренно и спокойно. И тут Бинта налетела на него – обхватила за шею, стала гладить ему щеки, шептать его имя со слезами на глазах. Кунта позволил ей ласкать себя лишь на мгновение, а потом отстранился – теперь он был мужчиной. Но постарался показать: он поступил так, только чтобы лучше рассмотреть завывающий комочек, привязанный к спине матери. Потянувшись к ней, он взял младенца обеими руками.

– Это мой брат Мади! – радостно крикнул Кунта, поднимая малыша высоко в воздух.

Бинта гордо шагала рядом с сыном, устремившимся к ее хижине с младенцем на руках. Он строил малышу рожи, ворковал и поглаживал пухлые щечки. Но как бы ни был очарован Кунта младшим братом, он не упустил случая заметить толпу голых малышей, которые, широко раскрыв глаза и рты, шли следом за ним. Двое или трое цеплялись за его колени, а другие сновали вокруг Бинты и других женщин. Женщины восклицали, каким сильным и красивым стал Кунта, настоящим мужчиной. Он притворялся, что не слышит, но их слова музыкой звучали в его ушах.

Кунта задумался, где Оморо и куда делся Ламин, а потом вспомнил: младший брат, наверное, пасет коз на пастбище. Он вошел в хижину Бинты и сел. Только тогда он заметил, что один из самых крупных детей первого кафо вошел следом за ним и теперь стоит, цепляясь за юбку Бинты, и смотрит на него.

– Привет, Кунта, – сказал малыш.

Это же Суваду! Кунта глазам не верил. Когда он уходил в ююо, Суваду был совсем маленьким, он его даже не замечал – разве что когда тот начинал слишком уж надоедать своим хныканьем. Но прошло четыре луны, и мальчик вытянулся и даже начал говорить. Он стал личностью. Передав младенца Бинте, Кунта подхватил Суваду и подкинул его прямо к крыше хижины. Он подбрасывал малыша, а Суваду хохотал от радости.

Он отпустил Суваду, и тот побежал на улицу смотреть на других новых мужчин. В хижине стало тихо. Охваченной радостью и гордостью Бинте не хотелось разговаривать. А Кунте хотелось. Он хотел сказать, как скучал по ней и как рад быть дома. Но ему не удавалось найти слова. Он знал, что мужчина не должен говорить женщине – даже собственной матери – ничего подобного.

– Где отец? – наконец спросил он.

– Он рубит тростник для твоей хижины, – ответила Бинта.

За радостью возвращения Кунта почти забыл, что теперь стал мужчиной и будет жить в собственной хижине. Он вышел на улицу и поспешил туда, где, как всегда говорил отец, растет лучший тростник для крыши.

Оморо заметил его приближение. Увидев, что отец идет ему навстречу, Кунта замер. Сердце его отчаянно колотилось. Глядя прямо в глаза, они пожали друг другу руки. Отец и сын впервые встретились как мужчины. У Кунты подкашивались ноги от переполнявших его чувств. Оба молчали. Потом Оморо самым обычным тоном сказал, что приобрел для Кунты хижину – прежний хозяин женился и построил новый дом. Не хочет ли он посмотреть свое новое жилье? Кунта так же спокойно ответил, что это было бы хорошо, и они зашагали к деревне вместе. Оморо говорил, а Кунта молчал, все еще не в силах найти слов.

В хижине нужно было ремонтировать не только крышу, но и стены. Но Кунте не было до этого дела. Это была его собственная хижина! И достаточно далеко от матери! Конечно же, он не позволил себе проявить радость. И конечно же, не стал говорить об этом. Он сказал Оморо, что сам все отремонтирует. Оморо ответил, что Кунта может заняться стенами, но ему хотелось бы самому закончить крышу, раз уж он начал. Замолчав, он отвернулся и отправился в тростниковые заросли, оставив Кунту в его новом доме. Кунта был счастлив, что отец воспринял их новые мужские отношения совершенно естественно.

Весь день Кунта бродил по Джуффуре. Он заглянул во все уголки, с радостью смотрел на знакомые лица, хижины, колодец, школьный двор, баобаб и хлопковые деревья. Он даже не сознавал, как соскучился по дому, пока не оказался в окружении близких людей. Ему страшно хотелось, чтобы Ламин вернулся с козами. И он скучал по еще одному особому человеку – и это была женщина. В конце концов он махнул рукой на условности и направился к маленькой, покосившейся хижине старой Ньо Бото.

– Бабушка! – крикнул он от дверей.

– Кто там? – раздался раздраженный высокий и надтреснутый старушечий голос.

– Угадай, бабушка! – засмеялся Кунта и вошел в хижину.

Глаза его не сразу привыкли к полумраку. Ньо Бото сидела над ведром и отделяла длинные волокна от коры баобаба, замоченной в воде. Она прищурилась, посмотрела на него, а потом воскликнула:

– Кунта!

– Рад видеть тебя, бабушка! – ответил он.

Ньо Бото вернулась к своей работе.

– Твоя мать здорова? – спросила она, и Кунта ответил, что с Бинтой все в порядке.

Поведение старухи слегка обидело Кунту – казалось, что он вовсе не отсутствовал так долго. И она даже не заметила, что он стал мужчиной.

– Я часто думал о тебе, когда был вдали от дома, – сказал он. – Каждый раз, когда касался амулета-сафи на руке.

Ньо Бото что-то проворчала, но работы не бросила.

Кунта извинился, что потревожил ее, и быстро ушел, обиженный и ничего не понимающий. Лишь много позже он понял, что эта ситуация причинила Ньо Бото гораздо более сильную боль, чем ему самому. Она вела себя именно так, как должна вести себя женщина с тем, кто больше не ищет утешения в ее юбках.

Расстроенный Кунта медленно вернулся к своей новой хижине. И тут он услышал знакомые звуки: блеянье коз, лай собак, крики мальчишек. Второй кафо возвращался с пастбища. Там должен быть Ламин! Мальчишки приближались, и Кунта с тревогой всматривался в их лица. И тут Ламин заметил его, выкрикнул его имя и понесся навстречу, расплываясь в широкой улыбке. Но заметив холодность брата, он остановился, не добежав пары метров. Так они и стояли, глядя друг на друга. Первым заговорил Кунта:

– Привет.

– Привет, Кунта.

Они продолжали смотреть друг на друга. Глаза Ламина сияли гордостью, но Кунта почувствовал ту же боль, какую сам ощутил в хижине Ньо Бото. Он чувствовал, что младший брат не понимает, как теперь с ним себя вести. Кунта думал, что они оба ведут себя неправильно, но мужчине необходимо уважение, даже от собственного брата.

– Твои козы выросли, – сказал Ламин. – И у них будут козлята!

Кунта обрадовался. Значит, скоро у него будет четыре, может быть, даже пять коз, если у какой-нибудь козы родится двойня. Но он не улыбнулся и не выказал удивления.

– Это хорошие новости, – сказал он даже спокойнее, чем собирался.

Не зная, что еще сказать, Ламин замолчал и побежал назад к стаду, подзывая собак-вуоло, чтобы те загнали разбредающихся коз в загон.

Бинта помогала Кунте переезжать в новую хижину с напряженным, недовольным выражением на лице. Он уже вырос из старой одежды, сказала она, но потом уважительно добавила, чтобы он зашел к ней снять мерки, когда у него будет время в перерыве между важными делами. Тогда она сошьет ему новую одежду. Поскольку вещей у Кунты не было – только лук, стрелы и праща, Бинта бормотала: «Тебе нужно то», «Тебе нужно это». В конце концов она собрала все необходимое – лежанку, несколько мисок, стул и молитвенный коврик, который сплела ему, пока он отсутствовал. Увидев каждую новую вещь, Кунта одобрительно ворчал, как всегда делал отец. Так он показывал, что не возражает, если это окажется в его доме. Заметив, что сын чешет голову, Бинта предложила поискать блох, но он резко отказался, не обращая внимания на ее недовольство.

Заснул Кунта лишь около полуночи – слишком о многом ему нужно было подумать. Ему казалось, что он успел лишь закрыть глаза, как петухи разбудили его, а потом раздался протяжный крик алимамо, созывавший мужчин в мечеть. Впервые ему и его товарищам будет разрешено присутствовать на молитве вместе с другими мужчинами Джуффуре. Быстро одевшись, Кунта взял новый молитвенный коврик и поспешил в мечеть. Его приятели тоже шагали рядом со склоненными головами и зажатыми под мышкой ковриками – словно поступали так всю жизнь. Они вошли в священную мечеть за старшими мужчинами деревни. Внутри Кунта и его товарищи в точности копировали поведение старших, стараясь читать молитвы не слишком громко и не слишком тихо.

После молитвы Бинта принесла ему завтрак в новую хижину. Поставив миску с дымящимся кускусом перед Кунтой (тот снова одобрительно заворчал, не желая выдавать свои истинные чувства), Бинта быстро ушла. Кунта ел без удовольствия, терзаемый подозрением, что мать втайне посмеивается над ним.

После завтрака он и его приятели взялись за новую работу – стали глазами и ушами деревни, причем сделали это с таким энтузиазмом, что взрослые мужчины лишь усмехались. Женщины шагу сделать не могли, чтобы кто-то из новых мужчин не потребовал предъявить ему их горшки для проверки. Слоняясь возле чужих хижин и ограды, они находили сотни мест, требующих починки и не отвечающих их высоким стандартам. С десяток мужчин вытаскивали ведра из колодца и тщательно пробовали воду, надеясь обнаружить признаки засоления, или грязи, или еще чего-нибудь, что следует исправить. Они ничего не обнаружили, но все же вытащили из колодца рыбок и черепаху, которые поедали насекомых, и заменили их другими.

Короче говоря, новые мужчины были повсюду.

– Они надоели, хуже блох! – проворчала старая Ньо Бото, когда Кунта пришел на ручей, где она полоскала белье, и он быстро свернул в другую сторону.

Кунта изо всех сил старался держаться в стороне от тех мест, где могла быть Бинта, твердя себе, что, хотя она его мать, он не должен проявлять к ней особого отношения. Напротив, он должен быть с ней суров, если это будет необходимо. Ведь она – женщина.

Глава 27

Деревня Джуффуре была так мала, а кафо новых мужчин так велик, что Кунте уже казалось, что практически каждая крыша, стена, калабаш и горшок были проверены, почищены, отремонтированы и заменены буквально за мгновение до его появления. Но это его скорее радовало, чем огорчало. У него было больше времени для обрабатывания небольшого надела, выделенного ему советом старейшин. Все новые мужчины выращивали собственный кускус или земляные орехи – для пропитания и продажи тем, кто вырастил слишком мало, чтобы прокормить свою семью. В обмен можно было получить то, что было нужнее еды. Юноша, который хорошо обрабатывал свой надел, успешно торговал и разумно распоряжался козами – возможно, менял десяток коз на телку, которая вырастала и начинала давать телят, – мог хорошо продвинуться и стать состоятельным человеком уже в двадцать пять – тридцать дождей. А тогда можно было уже по-думать о жене и собственных сыновьях.

За несколько лун после возвращения Кунта так повзрослел, что начал питаться самостоятельно и заключил несколько выгодных сделок, добыв себе в хижину все необходимое. Бинта обижалась и ворчала даже в его присутствии. Она твердила, что у него столько стульев, плетеных ковриков, мисок для еды, фляг и всяких других вещей, что в хижине не осталось места для него самого. Но Кунта снисходительно молчал, не обращая внимания на ее недовольство, потому что теперь спал на отличной лежанке из плетеного тростника, на упругом бамбуковом матрасе, который мать пол-луны делала специально для него.

В обмен на урожай со своего надела он получил несколько амулетов-сафи. В хижине были и другие ценные духовные обереги: душистые вытяжки из разных растений и настои коры, которыми Кунта, как все мандинго, каждую ночь перед сном натирал лоб, предплечья и бедра. Считалось, что эти настои защитят мужчину во сне от злых духов. Кроме того, настои были душистыми, а Кунта уже начал думать о своей внешности.

Он и его приятели по кафо стали задумываться еще и о том, что раньше их совсем не беспокоило. Когда они ушли становиться мужчинами, в деревне оставались тощие и глупые маленькие девочки, которые играли точно так же, как и мальчишки, да еще и глупо хихикали при этом. Прошло всего четыре луны, они вернулись мужчинами и увидели, что девчонки, росшие вместе с ними, резко изменились. Куда ни глянь, везде ходили эти девчонки, покачивая округлыми бедрами и грудями, похожими на манго. Они трясли головой и руками, хвастаясь новыми серьгами, бусами и браслетами. Кунту и его приятелей раздражало не то, что девчонки ведут себя так глупо. Их злило, что девчонки обращают внимание исключительно на мужчин дождей на десять старше их самих. На новых мужчин девушки брачного возраста – четырнадцать-пятнадцать дождей – даже не смотрели, а если и смотрели, то начинали хихикать и фыркать. Подобное поведение вызывало у парней отвращение, и они решили не обращать внимания ни на девушек, ни на старших мужчин, которых их ровесницы пытались соблазнить откровенными авансами.

Но по утрам Кунта просыпался и обнаруживал, что его пенис тверд, как большой палец. Конечно, он твердел и раньше, даже когда Кунте было столько же лет, сколько и Ламину. Но теперь ощущения стали совсем другими, острыми и глубокими. И Кунта не мог удержаться, чтобы не сунуть руку под покрывало и не сжать свой пенис. Он постоянно думал о том, что обсуждали другие парни – пенис нужно засовывать в женщин.

Как-то ночью ему приснился сон – Кунте с детства снились сны, и вообще он рос мечтателем, что давно заметила Бинта. Ему снилось, что он наблюдает за серубой на празднике урожая и вдруг к нему подходит самая красивая, самая черная девушка с самой длинной шеей. Она бросает свою головную повязку, чтобы он ее подобрал. А когда он подбирает ленту, девушка бежит домой с криком: «Я нравлюсь Кунте!» А потом родители девушки дают им разрешение пожениться. Оморо и Бинта тоже не возражают, и отцы договариваются о достойной цене за невесту. «Она красива, – говорит Оморо, – но я не знаю ее истинной цены в качестве жены. Сильна ли она? Хорошо ли работает? Умеет ли вести дом? Хорошо ли готовит и присматривает за детьми? И главное – чиста ли она?» На все вопросы он получает утвердительный ответ, цена оговорена, и свадьба назначена.

Кунта построил красивый новый дом, обе матери приготовили изобильное, вкусное угощение, чтобы произвести наилучшее впечатление на гостей. В день свадьбы собираются взрослые и дети; кругом куры, собаки, попугаи и обезьяны. Всех привлекает игра музыкантов, которых нанял Кунта. Когда появляется процессия с невестой, певец начинает восхвалять две семьи, которые решили соединиться. Самые громкие крики раздаются, когда подружки невесты резко вталкивают ее в новый дом Кунты. Улыбаясь и махая всем, Кунта следует за ней и задергивает шкуру на двери. Когда она садится на его постель, он поет ей знаменитую старинную песню любви: «Мандумбе, твоя длинная шея очень красива…» А потом они ложатся на мягкие выделанные шкуры, она нежно целует его, и они обнимаются – крепко-крепко. А потом происходит то самое, что Кунта не раз представлял себе по чужим словам. И это оказывается еще лучше, чем ему говорили. Ощущение нарастает, нарастает – и вот он взрывается.

Очнувшись, Кунта долго лежал, не двигаясь, пытаясь разобраться с тем, что произошло. Потом сунул руку между ног и ощутил теплую влагу на себе – и на постели. От страха и тревоги он вскочил, схватил тряпку и начал судорожно вытираться. Потом он долго сидел в темноте. Страх сменился смущением, смущение – стыдом, стыд – удовольствием, а удовольствие – гордостью. Случалось ли такое с его приятелями? Ему одновременно хотелось, чтобы это было и чтобы этого не было, потому что такое случается, когда юноша действительно становится мужчиной. И ему хотелось быть первым. Но Кунта знал, что никогда не узнает, потому что о таком никому не рассказывают – он и сам не расскажет. В конце концов, утомленный и возбужденный, он лег и быстро заснул – на этот раз без снов.

Глава 28

Кунта знал каждого мужчину, женщину, ребенка, собаку и козу в Джуффуре. Он понял это, когда сел обедать на своем наделе земляных орехов. Из-за новых обязанностей ему почти каждый день приходилось видеться и разговаривать почти со всеми. Но почему же тогда он чувствует себя таким одиноким? Разве он сирота? Разве нет у него отца, который относится к нему как к настоящему мужчине? Разве нет у него матери, которая заботится о его нуждах? Разве нет у него братьев, которые равняются на него? Разве, став мужчиной, не стал он для них кумиром? Разве нет у него друзей, тех, с кем он когда-то играл в грязи, потом пас коз, а потом вернулся в Джуффуре мужчиной? Разве не заслужил он уважения старших – и зависти сверстников, – увеличив свое стадо до семи коз и обзаведясь тремя курами? Разве не сумел он сделать красивой собственную хижину еще до своего шестнадцатого дождя? Все это он сумел сделать.

И все же он был одинок. Оморо был слишком занят, чтобы проводить с Кунтой достаточно времени – раньше у него был только один сын, да и обязанностей в деревне гораздо меньше. Бинта тоже была занята – ей нужно было ухаживать за младшими братьями Кунты. Впрочем, матери и сыну нечего было сказать друг другу. Даже прежняя близость с Ламином исчезла. Пока он был в ююо, Суваду стал обожающей тенью Ламина, как когда-то сам Ламин был тенью Кунты. Кунта со смешанными чувствами наблюдал, как меняется отношение Ламина к маленькому Суваду – от раздражения к терпимости и от терпимости к любви. Вскоре они стали неразлучны, и в их отношениях не было места ни для Кунты, ни для Мади, который был слишком мал, чтобы следовать за ними, но достаточно большой, чтобы громко плакать, когда они не брали его с собой. Когда двум старшим братьям не удавалось выбраться из хижины достаточно быстро, Бинта заставляла их брать Мади с собой, чтобы он не путался у нее под ногами. Кунта с улыбкой смотрел, как трое его братьев маршируют по деревне друг за дружкой в порядке рождения: двое первых смотрят мрачно, а последний счастливо хохочет и почти бежит, чтобы поспеть за ними.

За самим Кунтой никто больше не ходил. С ним вообще мало кто общался, потому что его сверстники сами были заняты по уши. Наверняка они, как и он сам, задумывались над сомнительными преимуществами взрослой жизни. Да, у них теперь были собственные наделы, они начали собирать коз и другое имущество. Но наделы были невелики, работа тяжела, а имущество ни в какое сравнение не шло с тем, чем владели старшие мужчины. Они были глазами и ушами деревни, но горшки были чистыми и без их надзора, и никто не пытался вторгаться на поля, кроме случайной семейки павианов или большой стаи птиц. Старшие мужчины занимались по-настоящему важными делами, а новым мужчинам поручали только какие-то мелочи, чтобы они чувствовали свою ответственность и могли заслужить хоть какое-то уважение. Когда старшие обращали внимание на молодых мужчин, им было так же трудно, как и девчонкам: они с трудом удерживались от смеха, даже когда кто-то из молодых успешно справлялся со сложным заданием. Что ж, когда-нибудь он тоже станет старшим, твердил себе Кунта, и тогда он не только обретет истинное достоинство, но еще и будет относиться к молодым мужчинам с большим сочувствием и пониманием, чем сегодняшние старейшины.

Вечером Кунте было не по себе. Ему даже стало жалко себя, и он вышел из хижины, чтобы прогуляться в одиночестве. Он шел просто так, никуда не направляясь. Ноги сами привели его туда, где вокруг костра сидели малыши из первого кафо, а бабушки рассказывали им сказки. Кунта подошел так, чтобы все слышать, но остаться незамеченным. Он присел на корточки и сделал вид, что рассматривает камень у своих ног. Одна из старух махнула жилистыми руками, выпрыгнула перед малышами и завела рассказ о четырех тысячах храбрых воинов царя Касуна, которые вступили в бой под гром пятисот великих военных барабанов и звуки пятисот рогов, сделанных из слоновьих бивней. В детстве он много раз слышал эту историю. А сейчас смотрел на широко распахнутые глаза Мади, сидящего в первом ряду, и лицо Суваду, находившегося в последнем, и ему было очень грустно.

Кунта со вздохом поднялся и медленно пошел прочь. Никто не заметил его ухода, как не заметил и его появления. У костра, где Ламин со сверстниками твердили стихи из Корана, и у другого, где Бинта с женщинами болтали о мужьях, домашнем хозяйстве, детях, готовке, шитье и прическах, он тоже почувствовал себя чужим. Пройдя мимо, он остановился под раскидистыми ветками баобаба, где вокруг четвертого костра мужчины Джуффуре обсуждали дела деревни и другие важные вопросы. Возле первого костра Кунта чувствовал себя слишком взрослым, а у четвертого почувствовал себя слишком юным. Но идти больше было некуда, и он уселся во внешнем круге – за ровесниками Оморо, которые сидели перед ним, и ровесниками кинтанго, которые устроились у самого огня вместе со старейшинами. И он сразу же услышал:

– Кто-то знает, сколько наших похитили?

Мужчины обсуждали работорговлю – эта тема всегда была главной у мужского костра вот уже больше сотни дождей. Тубобы похищали людей и в цепях отправляли их в царство белых каннибалов за большую воду.

Все замолчали, а потом алимамо сказал:

– Остается только благодарить Аллаха, что теперь людей крадут меньше, чем раньше.

– Нас и осталось меньше! – отрезал разгневанный старейшина.

– Я слушал барабаны и вел подсчеты, – сказал кинтанго. – Каждую новую луну только из нашего болонга похищают от пятидесяти до шестидесяти человек. – Он замолчал, но никто ничего не говорил, поэтому он продолжил: – И это, конечно, не считая тех, кого похищают в глубине лесов и выше по реке.

– Почему мы считаем только тех, кого тубоб похитил? – возмутился арафанг. – Нам нужно считать и сожженные баобабы, где раньше стояли деревни. В огне и сражениях погибает людей больше, чем уводят тубобы!

Мужчины молча смотрели на огонь. Потом заговорил другой старик:

– Тубобы никогда не сделали бы этого без помощи нашего народа. Мандинго, фула, волофы, джола – во всех племенах Гамбии есть предатели. В детстве я видел, как эти предатели избивают себе подобных, чтобы те быстрее шли на корабли тубоба!

– За деньги тубобов мы идем против собственного народа, – вздохнул старейшина Джуффуре. – Алчность и предательство – вот что дали нам тубобы в обмен на похищенных людей!

Мужчины снова замолчали. В костре потрескивали поленья. Затем снова заговорил кинтанго:

– Есть то, что похуже денег тубоба: он лжет – как дышит. Для него ложь – это жизнь. И это дает ему преимущество перед нами.

Через несколько минут заговорил молодой мужчина, чуть старше Кунты:

– Неужели тубобы никогда не изменятся?

– Разве что река потечет вспять, – ответил ему кто-то из старейшин.

Скоро костер превратился в груду дымящихся углей. Мужчины стали подниматься, потягиваться, желать друг другу спокойной ночи и расходиться по хижинам. Но пять молодых мужчин из третьего кафо остались – один присыпал пылью теплую золу всех костров, а остальные, включая Кунту, вышли охранять деревню за высокую бамбуковую изгородь. После столь тяжелого разговора у костра Кунта знал, что ни за что не заснет, но ему не хотелось проводить именно эту ночь вне безопасной родной деревни.

Он прошел через Джуффуре и вышел из ворот, надеясь ничем не выдать своего страха. Кунта помахал приятелям-часовым и пошел вдоль изгороди – мимо больших куч шипастого терновника, скрывающего заостренные колья, – к тенистому укрытию, откуда можно было наблюдать за окрестной равниной, залитой лунным светом. Устроившись поудобнее, он положил копье на колени, обхватил себя руками, чтобы не замерзнуть, и стал всматриваться в ночь. Он чутко выискивал малейшее движение в буше, прислушивался к пению сверчков, посвистыванию ночных птиц, далекому вою гиен и крикам неосторожных животных, которых хищники застали врасплох. Кунта думал о том, что говорили мужчины у костра. Ночь прошла спокойно, и утром он был почти удивлен тем, что его не похитили работорговцы. И внезапно осознал, что за всю ночь ни разу не подумал о собственных проблемах.

Глава 29

Кунте казалось, что он постоянно раздражает Бинту. Нет, она ничего ему не говорила, но это читалось в ее взгляде, слышалось в тоне голоса… Кунта чувствовал, что ей что-то в нем не нравится. Хуже всего стало тогда, когда он украсил свою хижину тем, что выбрал для себя сам, без ее помощи. Как-то утром Бинта пришла подать ему завтрак – и чуть не обварила горячим кускусом, когда увидела на нем первое дундико, сшитое не ее руками. Кунта отдал за это дундико выделанную шкуру гиены. Теперь он разозлился и не стал ничего объяснять, хотя чувствовал, что мать обиделась.

С того утра он понял, что, принося ему еду, Бинта внимательно осматривает все в его хижине, выискивая то, к чему она не имеет отношения – стул, коврик, ведро, миску или горшок. Когда у Кунты появлялось что-то новое, цепкий взгляд Бинты сразу же это замечал. Кунта сидел, а мать осматривалась вокруг с тем безразличным видом, какой сын видел много раз, когда она находилась рядом с Оморо. Отец, как и сам Кунта, отлично знал, что Бинте не терпится отправиться к деревенскому колодцу и там громко пожаловаться подругам на свои страдания – все женщины мандинго поступали одинаково, когда были недовольны своими мужьями.

Как-то раз до появления матери с завтраком Кунта достал красивую плетеную корзину, которую подарила ему вдова Джинна М’баки. Он поставил корзину перед дверью хижины – мать наверняка споткнется о нее. Кунта вдруг понял, что вдова была чуть моложе Бинты. Когда Кунта еще пас коз со вторым кафо, ее муж ушел на охоту и так и не вернулся. Джинна жила рядом с Ньо Бото, которую Кунта часто навещал. Он часто виделся и с вдовой. Они продолжали болтать, даже когда Кунта стал старше. Кунту раздражали поддразнивания сверстников, которые видели в этом ценном подарке нечто двусмысленное. Бинта пришла, увидела корзину и сразу же узнала работу вдовы. От корзины она отпрянула, словно от ядовитого скорпиона, и не сразу взяла себя в руки.

Конечно, она ничего не сказала, но Кунта знал, что добился своего. Он больше не был ребенком, и Бинте следовало смириться с этим. Он чувствовал, что только сам может все изменить. Говорить с Оморо было бесполезно. Кунта знал, что никогда в жизни не спросит у отца, как заставить Бинту уважать сына так же, как она уважает мужа. Кунта хотел обсудить эту проблему с Ньо Бото, но потом вспомнил, как странно она повела себя после его возвращения, и отказался от этой идеи.

Поэтому Кунта решил поступить по-своему. Он больше не заходил в хижину Бинты, где провел большую часть своей жизни. А когда Бинта приносила ему еду, сидел молча. Она ставила пищу на коврик перед ним и уходила, не говоря ни слова и даже не глядя на сына. Кунта начал серьезно подумывать о том, чтобы по-другому организовать свое питание. Большинство новых мужчин по-прежнему питались у матерей, но некоторым готовили старшие сестры или невестки. Если Бинта будет вести себя еще хуже, твердил себе Кунта, придется искать другую женщину, которая станет готовить для него – может быть, ту самую вдову, которая подарила ему корзину. Можно было даже не спрашивать – она с радостью согласилась бы. И все же Кунта не хотел показывать, что подумывает об этом. Поэтому они с матерью продолжали встречаться во время трапез – и вести себя так, словно не видят друг друга.

Как-то утром, возвращаясь с ночного дежурства на полях земляных орехов, Кунта заметил на тропе впереди себя трех молодых людей примерно своего возраста. Он понял, что это странники из других мест. Кунта окликнул их, они повернулись, и он подбежал, чтобы поприветствовать их. Странники пришли из деревни Барра, что в сутках ходу от Джуффуре, и направлялись на поиски золота. Они принадлежали к племени фелуп, входившему в мандинго, но Кунте приходилось внимательно вслушиваться, чтобы понять их. Его язык был для них тоже не очень разборчив. Кунта вспомнил, как вместе с отцом ходил в новую деревню, где совсем не понимал многих гостей, хотя они жили всего в двух-трех днях ходу от Джуффуре.

Планы странников заинтересовали Кунту. Он подумал, что это может быть интересно и его друзьям, поэтому пригласил молодых людей задержаться в их деревне на денек, прежде чем продолжить путь. Но они вежливо отклонили предложение, сказав, что должны добраться до места, где копают золото, на третий день пути.

– Почему бы тебе не пойти с нами? – спросил один из них.

Кунта никогда не думал ни о чем подобном. Он так опешил, что сразу же выпалил «нет». Он объяснил, что у него много работы на полях и есть другие обязанности. Молодые люди расстроились.

– Если передумаешь, присоединяйся к нам, – сказали они.

Опустившись на колени, они нарисовали на земле, где находятся прииски – примерно двое суток пути от Джуффуре. Об этом месте им рассказал отец одного из парней, странствующий музыкант.

Кунта проводил новых знакомцев до развилки тропы. Юноши направились мимо деревни, обернувшись, чтобы помахать ему. Кунта медленно пошел домой. Оказавшись в хижине, он лег на постель и погрузился в раздумья. Хотя он не сомкнул глаз всю ночь, спать ему не хотелось. Может быть, он мог бы отправиться за золотом, если бы кто-нибудь из друзей согласился обрабатывать его надел? Он точно знал, что друзья с удовольствием возьмут на себя охрану деревни – стоит лишь попросить. Он и сам с радостью сделал бы это для них.

А следующая мысль заставила Кунту подскочить на постели: ведь он теперь мужчина, значит, может взять с собой Ламина, как отец когда-то взял его самого. Целый час Кунта бродил по земляному полу своей хижины, не зная покоя. Позволит ли Оморо взять с собой Ламина – ведь тот еще мальчик и должен получить разрешение отца? Кунта был уже мужчиной, он мог просить о чем угодно, но что, если Оморо скажет «нет»? И что подумают трое его новых друзей, если он появится с младшим братом?

Думая об этом, Кунта сам удивился, почему он бродит по хижине и терзается раздумьями – ведь он хочет всего лишь порадовать Ламина. Когда он вернулся из ююо, они с Ламином перестали быть так близки, как раньше. Но Кунта знал, что их обоих это мучает. Им было хорошо вместе, пока Кунта не ушел. Теперь же он все время проводит с Суваду, который хвостиком ходит за старшим братом, как Ламин когда-то ходил за Кунтой, полный гордости и восхищения. Но Кунта чувствовал, что Ламин и сейчас относится к нему так же – он восхищается им еще больше, чем прежде. Просто между ними возникла пропасть – ведь Кунта стал мужчиной. Мужчины не тратят свое время на мальчиков. Даже если они с Ламином и хотят стать ближе, никто из них не может преодолеть эту пропасть – если только Кунта не возьмет Ламина с собой за золотом.

– Ламин хороший парень. Он хорошо воспитан и хорошо смотрит за моими козами, – так начал Кунта разговор с Оморо, потому что мужчины никогда не начинают разговора с того, о чем хотят сказать.

Оморо тоже это знал. Он медленно кивнул и ответил:

– Да, могу сказать, что это так.

Кунта максимально спокойно рассказал отцу о встрече с тремя новыми друзьями, которые пригласили его отправиться за золотом. Сделав глубокий вдох, он добавил:

– Думаю, Ламину могло бы понравиться такое путешествие.

Лицо Оморо не изменилось. Он помолчал, потом произнес:

– Путешествия полезны для мальчиков.

Кунта понял, что отец не собирается отказывать ему сразу же. Он чувствовал, что Оморо верит в него, но одновременно и тревожится. Отец никогда не проявлял чувства сильнее, чем следовало.

– Прошло много дождей с того дня, когда я странствовал в этих местах, – сказал Оморо так спокойно, словно они говорили о погоде. – Думаю, я и тропу эту уже не вспомню.

Кунта знал, что отец ничего не забывает. Он просто пытается припомнить, знакома ли ему дорога к золотому прииску.

Опустившись на колени, Кунта нарисовал тропу палочкой, словно знал ее всю жизнь. Он нарисовал кружочки деревень, расположенных возле тропы и на небольшом расстоянии от нее. Оморо тоже опустился на колени и, когда Кунта перестал рисовать, сказал:

– Я бы выбрал путь поближе к большинству деревень. Это будет дольше, но безопаснее.

Кунта кивнул, надеясь, что выглядит более уверенно, чем чувствует себя. Его поразила мысль о том, что, хотя трое друзей, которых он встретил, путешествуют вместе, они могут совершать ошибки. Он же пойдет с младшим братом, за которого придется отвечать. И никто не поможет ему, если что-то случится.

Кунта увидел, как Оморо обводит последнюю треть пути.

– В этом месте мало кто говорит на мандинго.

Кунта вспомнил уроки кинтанго и ответил, глядя прямо в глаза отцу:

– Солнце и звезды укажут мне путь.

Наступило молчание, потом снова заговорил Оморо:

– Думаю, я приду в хижину твоей матери.

Кунта был счастлив. Отец дал понять, что разрешает отправиться в путь и постарается убедить в этом Бинту.

У Бинты Оморо не задержался. Как только он вышел, она выскочила из дверей, прижав руки к трясущейся голове.

– Мади! Суваду! – крикнула она, и они тут же поспешили к ней, бросив своих сверстников.

Другие матери вышли из своих хижин, и незамужние девушки тоже. Все следовали за Бинтой, а она тащила своих сыновей в сторону колодца. Там женщины столпились вокруг нее, а она плакала и жаловалась, что у нее осталось лишь двое сыновей, потому что двух старших непременно похитит тубоб.

Девочка из второго кафо, желая быстрее поделиться известием о путешествии Кунты с Ламином, помчалась на пастбище, где мальчишки ее кафо пасли коз. Через какое-то время мальчишки прибежали с пастбища с широкими улыбками на лицах. Ламин мчался через всю деревню с таким гиком, что пробудил бы самих предков. Столкнувшись с матерью возле ее хижины, Ламин обнял Бинту, расцеловал ее в лоб и закружил вокруг себя, несмотря на сердитые крики. Когда он поставил ее на землю, она побежала за хворостиной и как следует вытянула его по спине. Она бы сделала это снова, но он уже бежал, не чувствуя боли, к хижине Кунты. Он ворвался, даже не постучав – немыслимая грубость. Но, посмотрев на лицо брата, Кунта решил ничего не говорить. Ламин стоял и смотрел на старшего брата. Он пытался что-то сказать, дрожал всем телом. Кунта с трудом сдержался, чтобы не обнять его – такую любовь к брату он испытывал в тот момент.

Кунта услышал собственный ворчливый голос:

– Вижу, ты уже все знаешь. Мы выходим завтра после первой молитвы.

Хотя Кунта уже был мужчиной, он все же постарался держаться подальше от Бинты, когда просил друзей позаботиться о его наделе и исполнить за него обязанности часового. Бинта так громко рыдала, что услышать ее не составляло труда. Она бродила по деревне, держа за руки Мади и Суваду.

– Только двое сыночков у меня осталось! – кричала она изо всех сил.

Но, как и все в Джуффуре, Бинта знала: что бы она ни сказала и ни сделала, последнее слово остается за Оморо.

Глава 30

У дерева странников Кунта помолился, чтобы их путешествие было безопасным. А чтобы оно было успешным, он за лапу привязал к нижней ветке принесенную курицу, и та кудахтала и хлопала крыльями, пока они с Ламином шагали дальше по тропе. Кунта не оборачивался, но он точно знал, что Ламин изо всех сил старается поспевать за ним и одновременно удерживать на голове тяжелый сверток – а еще сделать так, чтобы Кунта этого не заметил.

Через час тропа вывела их к низкому раскидистому дереву, сплошь увешанному бусами. Кунта хотел объяснить Ламину, что это означает: поблизости живут мандинго-кяфиры, неверующие язычники, которые нюхают табак и курят деревянные трубки с глиняными чашечками, а еще пьют пиво, приготовленное из меда. Но Ламину важнее всего было научиться дисциплине молчаливого хода. Кунта знал, что к полудню ноги Ламина будут страшно ныть и шея разболится от тяжелого свертка на голове. Но только продолжая шагать, несмотря на боль, Ламин сможет укрепить тело и дух. И в то же время Кунта знал, что привал нужно устроить до того момента, когда Ламин окончательно лишится сил, потому что иначе мальчик окончательно потеряет веру в себя.

Ближайшую деревню они миновали, и голые малыши из первого кафо, которые кинулись им навстречу, разочарованно убежали. Кунта по-прежнему не оборачивался, но знал, что при виде детей Ламин наверняка ускорит шаг и выпрямится, чтобы продемонстрировать свою силу и выносливость. Но как только деревенские дети остались позади, мысли Кунты унеслись куда-то далеко. Он думал о барабане, который решил сделать для себя. Сначала нужно было все продумать, как это делают резчики, работающие над масками и фигурками. Он уже приготовил отличную шкуру козленка и тщательно ее выделал. А еще он знал отличное место, где можно было найти превосходную древесину для корпуса – совсем рядом с рисовыми полями, на которых работали женщины. Кунта уже почти слышал голос своего барабана.

Тропа привела их в небольшую рощу, и Кунта усилил хватку на копье, как его учили. Он осторожно продолжал идти вперед, потом остановился и прислушался. Ламин стоял позади, смотрел на брата распахнутыми глазами и боялся даже дышать. Но через мгновение старший брат расслабился и зашагал дальше. В услышанных впереди звуках он узнал песню, которую мужчины мандинго часто пели за работой. Вскоре они с Ламином вышли на поляну и увидели двенадцать мужчин – те тянули на веревках выдолбленное каноэ. Они повалили дерево, выжгли середину, выдолбили ее и теперь тащили новую лодку к реке. После каждого рывка они пели следующую строку песни, и каждая кончалась словами: «Вместе дружно!» Каждый рывок перемещал лодку примерно на локоть. Кунта помахал мужчинам, они махнули ему в ответ, и братья пошли дальше. Кунта подумал, что нужно будет объяснить Ламину, кто эти мужчины и почему они делали каноэ из дерева, которое росло в лесу, а не на берегу реки. Эти мужчины жили в деревне Кереван, где делались лучшие лодки мандинго. Им было отлично известно, что плавучестью обладают только лесные деревья.

Кунта с теплотой подумал о тех троих юношах из Барры, которых они пытались догнать. Странно: они никогда ему раньше не встречались, но он думал о них как о братьях. Возможно, потому что они тоже мандинго? Они говорили не так, как он, но внутренне не отличались от него. Как и они, он решил покинуть деревню в поисках удачи, прежде чем вернуться домой перед следующим большим дождем.

Когда настало время дневной молитвы алансаро, Кунта сошел с тропы к небольшому ручью. Не глядя на Ламина, он снял сверток с головы, потянулся и наклонился к ручью, чтобы ополоснуть лицо. Потом он напился и начал молиться. Молясь, он услышал, как сверток Ламина рухнул на землю. Кончив молиться, Кунта обернулся, чтобы сделать брату выговор, но увидел, что тот ползет к воде из последних сил. И все же Кунта заговорил довольно сурово:

– Делай маленькие глотки!

Ламин пил, а Кунта думал. Он решил, что часа отдыха будет достаточно. Немного перекусив, он подумал, что Ламин сможет идти до закатной молитвы фитиро, и тогда можно будет устроить настоящий ужин и расположиться на ночлег.

Но Ламин так устал, что не мог даже перекусить. Он рухнул прямо у ручья, где пил, лицом вниз, вытянув руки ладонями вверх. Кунта подошел взглянуть на его ступни – те еще не кровоточили. Тогда Кунта и сам решил отдохнуть. Поднявшись, он вытащил из своего свертка сушеного мяса на двоих. Разбудив Ламина, Кунта дал ему мяса и сам съел свой кусок. Вскоре они снова вернулись на тропу, которая проходила мимо всех мест, отмеченных юношами из Барры на их импровизированной карте. Возле одной деревни они увидели двух старух и двух девушек, которые присматривали за детьми из первого кафо. Дети ловили крабов, окунали руки в маленький ручей и похвалялись своей добычей.

На закате Ламин все чаще стал хвататься за сверток на голове обеими руками. Впереди Кунта увидел большую стаю птиц, кружившихся низко над землей. Он резко остановился, скользнул в укрытие, и Ламин тоже рухнул на колени за большим кустом. Кунта свистнул особым образом, подражая брачному крику птицы, и вскоре несколько отличных жирных курочек откликнулись и подлетели ближе. Они сели на землю, склонили головки и принялись осматриваться. И тут стрела Кунты поразила одну из них. Свернув птице голову, он выпустил кровь, а пока птица жарилась, ловко устроил небольшой шалаш. Потом помолился, прежде чем разбудить Ламина, который мгновенно заснул, стоило ему лишь снять сверток с головы. Ламин с аппетитом съел свою порцию и устроился на мягком мхе под покатой крышей из пышных веток. Он заснул, где лежал, буквально через минуту.

Кунта сидел возле шалаша, обхватив колени. Где-то рядом затявкали гиены. Какое-то время он развлекался, распознавая звуки леса. Где-то трижды прозвучал голос рога – Кунта знал, что это в ближайшей деревне мужчин созывают на молитву. Алимамо дует в полый слоновий бивень. Жаль, что Ламин не слышал этого странного звука, напоминающего человеческий голос. Но потом он подумал, что сейчас его брат вообще ничего не хочет слышать – только спать. Кунта помолился и тоже заснул.

После рассвета они прошли мимо той деревни и услышали ритмичный стук: женщины толкли кускус в ступках, готовя завтрак для своих близких. Кунта почти ощутил вкус утренней каши, но останавливаться они не стали. Чуть дальше располагалась другая деревня. Когда они подходили к ней, мужчины выходили из мечети, а женщины хлопотали вокруг костров. Еще дальше Кунта увидел возле тропы сидящего старика. Он согнулся чуть не до земли над раковинами каури. Старик раскладывал и перекладывал раковины на плетеном бамбуковом коврике, что-то бормоча себе под нос. Не желая его тревожить, Кунта хотел пройти мимо, но старик поднял голову и поприветствовал их.

– Я из деревни Кутакунда, что в царстве Вули, где солнце поднимается над лесом Симбани, – произнес он высоким, надтреснутым голосом. – А вы откуда?

Кунта назвал деревню Джуффуре, и старик кивнул:

– Я про нее слышал.

Он сказал, что гадает на раковинах каури, как сложится его путь в город Тимбукту.

– Я хочу увидеть этот город, прежде чем умру, – сказал старик. – Не можете ли вы помочь мне?

– Мы бедны, но будем рады разделить с тобой все, что у нас есть, дедушка, – сказал Кунта, опуская на землю свой сверток.

Порывшись в нем, он достал немного сушеного мяса и отдал старику. Тот поблагодарил и положил еду на колени.

Посмотрев на юношей, он спросил:

– Вы братья? И путешествуете вместе?

– Да, дедушка, – ответил Кунта.

– Это хорошо! – улыбнулся старик и поднял две раковины каури. – Положи ее в свою охотничью сумку, и она принесет тебе выгоду, – сказал он Кунте, протягивая ему одну раковину. – А ты, юноша, – протянул старик вторую раковину Ламину, – храни ее, пока не станешь мужчиной и не получишь собственную охотничью сумку.

Юноши поблагодарили старика, а он пожелал им милости Аллаха.

Они долго шли молча, но потом Кунта решил, что настало время нарушить молчание. Не останавливаясь и не оборачиваясь, он заговорил:

– Есть такая легенда, младший брат, что странствующие мандинго дали имя тому месту, куда хочет добраться старик. Они обнаружили там насекомое, которого не видели прежде, и назвали место «тумбо куту», то есть «новое насекомое».

Ламин не отвечал, и Кунта обернулся. Ламин далеко отстал. Раскрытый его сверток лежал на земле, и Ламин согнулся над ним, пытаясь увязать его снова. Кунта зашагал к нему и понял, что веревки, которыми был увязан сверток, ослабели и брат ухитрился снять сверток и заняться работой совершенно бесшумно, не желая нарушать правило бесшумного странствия. Он даже не попросил Кунту остановиться. Помогая брату увязать сверток, Кунта заметил, что ступни Ламина кровоточат. Но этого следовало ожидать, так что он ничего не сказал. Когда Ламин поднял сверток на голову и зашагал дальше, в глазах его блестели слезы. Кунта ругал себя за то, что не заметил остановки Ламина: ведь так он мог уйти довольно далеко.

Они прошли совсем немного, как вдруг Ламин вскрикнул. По-думав, что брат наступил на шип, Кунта обернулся. Брат смотрел наверх – на толстой ветке, под которой они вот-вот должны были пройти, устроилась крупная пантера. Пантера зашипела, лениво поднялась, скользнула в ветви дерева и скрылась из виду. Потрясенный Кунта остановился, встревоженный и сердитый. Он злился на самого себя. Как он мог не заметить пантеру? Скорее всего, животное ловко замаскировалось и не собиралось нападать на людей – большие кошки делают это, только когда очень голодны. Они редко даже на дичь нападают среди дня, а на людей почти никогда – если только не загнаны в угол, не спровоцированы и не ранены. Но перед глазами Кунты сразу же встала давняя картина – растерзанная пантерой коза, которую он не смог спасти в бытность свою пастухом. Он явственно услышал суровые слова кинтанго: «Охотник должен обладать острым чутьем. Он должен слышать то, чего не слышат другие, чуять, чего другие не чуют. Он должен видеть даже в темноте». Но, углубившись в собственные мысли, он не заметил пантеру, которую увидел его младший брат. Такая привычка может стать источником серьезных неприятностей, и с ней нужно бороться. Кунта на ходу наклонился, подобрал небольшой камешек, трижды плюнул на него и бросил далеко назад, чтобы камешек увел за собой злых духов.

Они шли до заката. Из густого леса они вышли на равнину с масличными пальмами и мутными, мелкими ручьями. Они шли мимо жарких, пыльных деревень, где точно так же, как в Джуффуре, малыши бегали и кричали, а мужчины сидели под баобабом и женщины болтали у колодца. Кунта удивлялся: почему они позволяют своим козам бродить вокруг деревень вместе с собаками и курами, а не отгоняют их на пастбище, как это делали в Джуффуре. Он решил, что, наверное, у других людей другие обычаи.

Они шагали по сухой песчаной почве. Повсюду валялись высохшие плоды баобабов странной формы. Когда настало время молитвы, юноши остановились и слегка перекусили. Кунта проверил сверток Ламина и его ступни, которые кровоточили, но уже не так сильно. На ближайшем перекрестке братья подошли к старому сухому баобабу, о котором говорили юноши из Барры. Наверное, могучее дерево умирало сотни дождей, подумал Кунта. Обратившись к Ламину, он повторил слова одного из юношей: «Здесь покоится сказитель». Кунта знал, что сказителей хоронят не так, как обычных людей, а в стволах старых баобабов, потому что деревья и истории, которые хранили сказители, не подвластны времени.

– Мы почти пришли, – сообщил Кунта.

Как ему хотелось бы, чтобы его барабан уже был готов – ведь тогда он смог бы послать своим друзьям сигнал. На закате солнца они подошли к глиняным ямам – и там встретили юношей из Барры.

– Мы знали, что ты придешь! – радостно воскликнули они.

На Ламина они внимания не обратили, словно он был их собственным братом из второго кафо. После короткого разговора юноши с гордостью показали найденные ими крупицы золота. На следующее утро с первыми лучами солнца Кунта и Ламин присоединились к ним: они вырезали куски липкой глины и промывали их в больших калабашах. Поболтав калабаш, они осторожно сливали большую часть мутной воды, а потом ощупывали осадок на дне пальцами, чтобы найти крупицы золота. Обычно крупицы были с просяное зернышко, порой чуть крупнее.

Они работали так усердно, что на разговоры времени не оставалось. Ламин даже забыл о своих ноющих мышцах – так увлекла его охота за золотом. Драгоценные крупицы тщательно ссыпали в полые голубиные перья и закупоривали их клочком хлопка. Кунта и Ламин наполнили шесть перьев, когда юноши сказали, что на сегодня достаточно. Они собирались пойти дальше по тропе, чтобы охотиться на слонов и добывать слоновую кость. Им говорили, что старые слоны иногда ломают бивни, пытаясь подрыть небольшие деревья и кустарники. Они слышали, что существуют целые кладбища слонов, и если найти такое место, то можно сделать там целое состояние. Не хочет ли Кунта пойти с ними? Соблазн был очень велик – еще больше, чем охота за золотом. Но пойти с юношами он не мог – с ним был Ламин. Кунта поблагодарил их за приглашение и ответил, что должен вернуться домой с братом. Они тепло распрощались. Кунта взял с юношей обещание остановиться в Джуффуре, когда они будут возвращаться в Барру.

Обратный путь показался Кунте короче. Ступни Ламина кровоточили, но когда Кунта позволил ему нести перья с золотом, мальчишка зашагал быстрее.

– Матери это понравится, – заметил Кунта.

Трудно сказать, кто был счастливее: Ламин, который отправился в путь со старшим братом, или Кунта, который взял брата с собой точно так же, как когда-то его самого взял с собой отец. Когда-нибудь Ламин возьмет в путь Суваду, а Суваду – Мади. Они уже подходили к дереву странников Джуффуре, когда Кунта услышал, как сверток Ламина стукнул о землю. Он раздраженно развернулся, но тут увидел умоляющее лицо Ламина.

– Хорошо, заберешь его позже! – рявкнул он.

Ламин, не говоря ни слова и не обращая внимания на ноющие мышцы и кровоточащие ступни, побежал к деревне раньше Кунты. Тонкие ножки его мелькали быстрее, чем когда бы то ни было.

Когда Кунта входил в ворота деревни, возбужденные женщины и дети столпились вокруг Бинты. Бинта воткнула шесть перьев с золотом в волосы. Лицо ее сияло от радости и облегчения. Бинта и Кунта с нежностью смотрели друг на друга, обмениваясь традиционными приветствиями матери и взрослого сына, вернувшегося домой из странствия. Женщины разнесли весь о возвращении двух старших сыновей Кинте с золотом по всей деревне.

– На голове Бинты целая корова! – крикнула одна из старух.

В перьях действительно золота хватало на покупку коровы. И остальные подхватили ее слова.

– Ты все хорошо сделал, – сказал Оморо, когда Кунта подошел к нему.

Но их чувства, не выраженные словами, были гораздо сильнее чувств Бинты. В другие дни старейшины, завидев Кунту в деревне, заговаривали с ним и тепло улыбались, а он отвечал им с должным почтением. Даже сверстники Суваду из второго кафо приветствовали Кунту как взрослого. Они говорили: «Мира!», а потом стояли, приложив руки к груди, пока он проходил мимо. Как-то раз Кунта услышал, как Бинта говорила о «двух взрослых мужчинах, которых она вскормила». Узнав, что мать наконец-то поняла, что он – мужчина, Кунта преисполнился гордости.

Теперь Кунта с полным правом мог отказаться от еды Бинты и не позволять ей искать в его голове блох. Раньше она обиделась бы – но не сейчас. Теперь Кунта мог навещать ее в хижине тогда, когда ему захочется. Бинта же буквально сияла, даже напевала что-то себе под нос, когда готовила еду. Кунта мог спросить, не нужна ли ей помощь, она могла попросить его о чем-то, и он мог сделать это, когда у него будет время. Но стоило ему взглянуть на Ламина и Суваду, когда братья начинали возиться слишком шумно, они сразу же стихали и успокаивались. Кунте нравилось подбрасывать маленького Мади к потолку и ловить, а Мади это нравилось еще больше. Ламин же стал относиться к брату-мужчине как к кому-то, кто занимает второе место после Аллаха. Он ухаживал за семью козами Кунты (козы хорошо размножались), словно они были золотыми. И с охотой помогал Кунте обрабатывать его небольшой надел кускуса и земляных орехов.

Когда Бинте нужно было что-то сделать по дому, Кунта мог забрать у нее всех трех мальчишек, и она с улыбкой смотрела, как он шагает прочь, держа Мади на плече, а за ним семенят Ламин и Суваду. Кунте это очень нравилось – так нравилось, что ему хотелось завести такую же собственную семью. Но, конечно, лишь когда придет время – а до этого было еще очень далеко.

Глава 31

Когда это не мешало их обязанностям, новым мужчинам позволяли присутствовать на собраниях совета старейшин, которые каждую луну проходили под старым баобабом Джуффуре. Кунта и его товарищи устраивались с самого края. Шесть старейшин, сидевших на выделанных шкурах плечом к плечу, казались такими же старыми, как само дерево. Кожа их на фоне длинных белых одеяний казалась абсолютно черной. Лицом к ним находились те, чьи проблемы и споры старейшины разрешали. За просителями в соответствии с возрастом рядами сидели младшие старейшины, и среди них Оморо. А уже за ними располагались новые мужчины из кафо Кунты. И совсем позади могли сидеть женщины, хотя это случалось редко – разве что дело касалось кого-то из их ближайших родственников. Как-то давно на собрание пришли все женщины деревни – но такое происходило лишь тогда, когда дело могло дать пищу для сплетен.

Когда совет решал чисто организационные дела – например касательно отношений Джуффуре с другими поселениями, – женщины не приходили. А вот дела жителей деревни рассматривали большой и шумной толпой – но все смолкали, когда самый старый из старейшин поднимал свой посох, обшитый яркими бусинами, и ударял в стоящий перед ним тамтам, вызывая первого просителя. Очередь устанавливалась в соответствии с возрастом – дела тех, кто старше, рассматривали в первую очередь. Проситель поднимался, излагал свое дело, старейшины внимательно слушали его, глядя в землю. Потом проситель садился. После этого любой из старейшин мог задать ему вопрос.

Если дело касалось спора, то вызывали вторую сторону. Этому человеку тоже задавали вопросы, а потом старейшины отворачивались, чтобы обсудить дело, и это могло занять много времени. Иногда кто-то из них оборачивался и задавал свои вопросы. В конце концов старейшины поворачивались к собравшимся, просители снова поднимались, и главный старейшина произносил свое решение, а затем вызывал следующего.

Даже для новых мужчин подобные слушания давно стали рутиной. Те, у кого недавно родились дети, просили увеличить надел мужа и выделить дополнительный рисовый надел жене. Просьбы эти рассматривались очень быстро, равно как и просьбы о выделении первых наделов неженатым мужчинам – Кунте и его товарищам. В ююо кинтанго учил юношей никогда не пропускать собраний совета старейшин – только в самых крайних случаях. Решения старейшин расширяют знания мужчины, и когда пройдут должные дожди, он тоже займет место в совете. На первом собрании Кунта смотрел на Оморо. Отец сидел прямо перед ним. Кунта гадал, сколько сотен решений хранит в своей голове отец, хотя он еще и не стал старейшиной.

На том первом собрании, где был Кунта, обсуждали спор о земле. Двое мужчин предъявляли свои права на плоды деревьев, когда-то посаженных первым на земле, которая теперь принадлежала второму, потому что семья первого уменьшилась. Совет старейшин присудил плоды первому, сказав: «Если бы он не посадил деревья, то и плодов не было бы».

На других собраниях люди часто спорили из-за поломки или потери чего-то позаимствованного. Истинный хозяин всегда утверждал, что предметы эти были ценными и совершенно новыми. Если у ответчика не было свидетелей, которые могли бы эти утверждения опровергнуть, ему обычно приходилось заплатить или заменить сломанную или потерянную вещь новой. Кунта видел, как разозленные люди обвиняли друг друга в собственных неудачах, считая, что на них навели порчу злой магией. Один мужчина утверждал, что другой коснулся его петушиной шпорой, из-за чего он тяжело заболел. Молодая жена заявляла, что свекровь спрятала на ее кухне ветку кустарника бурейна, из-за чего вся ее еда имеет плохой вкус. Вдова жаловалась на то, что старик, притязания которого она отвергла, сыплет на ее пути толченую яичную скорлупу, из-за чего с ней случаются всякие неприятности. Если доказательства злой магии были достаточно убедительными, совет постановлял провести соответствующий ритуал и приглашал для этого ближайшего странствующего колдуна. Колдуна вызывали барабанами, а все расходы ложились на злоумышленника.

Кунта видел, как должников вынуждали отдавать долги, даже если для этого им приходилось продавать свое имущество, а если продавать было нечего, то они работали на земле кредитора в качестве рабов. Он видел рабов, которые обвиняли своих хозяев в жестокости, в предоставлении некачественной пищи или жилья или в том, что те забирали больше, чем полагалось по закону. Хозяева, в свою очередь, обвиняли рабов в обмане, в сокрытии части урожая, в плохой работе, в сознательной поломке орудий труда. Кунта видел, как старейшины тщательно обдумывали все доказательства и принимали во внимание репутацию каждого человека. Порой репутация рабов оказывалась гораздо лучше, чем их хозяев!

Но иногда хозяева и рабы вовсе не спорили. Кунта видел, как они вместе приходили на совет, чтобы старейшины позволили рабу жениться и войти в семью своего хозяина. Любая пара должна была сначала получить разрешение совета. Старейшины оценивали, не находятся ли будущие супруги в слишком близком родстве. Но даже если препятствий к браку не было, ответа приходилось ждать целую луну. За это время жители деревни могли приватно посетить старейшин и поделиться с ними хорошей и плохой информацией о будущих супругах. Хорошо ли они были воспитаны? Проявляли ли уважение к старшим? Не создавали ли трудностей для других людей, в том числе и для членов собственной семьи? Не проявляли ли нездоровых склонностей – например к обману или утаиванию истины? Не была ли девушка слишком раздражительной и сварливой? Не избивал ли коз юноша? В таких случаях в браке отказывали, поскольку считалось, что муж или жена могли передать подобные качества своим детям. Впрочем, насколько было известно Кунте еще до того, как он стал присутствовать на советах старейшин, большинству супругов брак позволяли, потому что их родители уже задали все подобные вопросы и сочли полученные ответы удовлетворительными – только после этого они дали свое согласие.

Но на собраниях совета Кунта узнал, что порой родителям не говорили того, что потом сообщали старейшинам. Кунта видел, как одному мужчине отказали в браке, когда появился свидетель, который заявил, что в бытность свою козьим пастухом этот юноша украл у него корзину, думая, что его никто не увидит. Тогда о преступлении не сообщили из жалости – ведь виновник был всего лишь мальчиком. Если бы об этом сообщили, то по закону ему отрубили бы правую руку. Кунта видел, как молодой вор, о преступлении которого стало известно, разрыдался и признался в своей вине перед повергнутыми в ужас родителями. Девушка, на которой он хотел жениться, разразилась слезами. Вскоре после этого юноша исчез из Джуффуре, и больше о нем никто не слышал.

В течение нескольких лун Кунта присутствовал на собраниях совета, и он понял, что больше всего проблем у женатых людей – особенно у мужчин, которые имели двух, трех или четырех жен. Такие мужчины чаще всего обвиняли жен в супружеской неверности. Если обвинения мужа поддерживали другие свидетели, то обидчику приходилось нелегко. Если он был богат, старейшины могли приказать ему отдавать оскорбленному мужу свое имущество, одну вещь за другой, пока тот не скажет: «Довольно» – а такое могло произойти, когда у обидчика в хижине вообще ничего не оставалось. Когда же обидчик оказывался бедным, что случалось довольно часто, старейшины могли приказать ему какое-то время трудиться на мужа – время определялось степенью обиды. А одного мужчину, который постоянно развлекался с чужими женами, старейшины приговорили к публичной порке – оскорбленный муж должен был нанести ему тридцать девять ударов плетью по обнаженной спине на центральной площади деревни – таков был старинный мусульманский обычай «сорок за вычетом одного».

Увиденное и услышанное от оскорбленных жен и мужей на собрании совета немного охладило желание Кунты иметь семью. Мужчины заявляли, что жены их не уважают, ленятся, не хотят заниматься с ними любовью, когда приходит их очередь. А с некоторыми женщинами вообще невозможно жить. Обвиненные жены приводили свои аргументы, и их поддерживали свидетели. Но если свидетелей не находилось, то старейшины позволяли мужу вынести из хижины жены три принадлежавшие ей вещи, а затем в присутствии свидетелей трижды повторить: «Я с тобой развожусь!»

Главным же обвинением со стороны жены – если такое вы-двигалось, то на собрание старейшин приходили все женщины деревни! – было утверждение, что ее муж не мужчина, то есть он не удовлетворяет ее в постели. Тогда старейшины назначали трех зрелых людей – из семьи оскорбленной жены, из семьи мужа и из совета старейшин. В назначенное время эти трое наблюдали за мужем и женой в постели. Если двое из трех говорили, что жена права, она получала развод, а ее семья забирала коз, отданных в приданое. Но если двое считали, что муж справляется хорошо, он не только возвращал своих коз, но еще мог и побить жену и развестись с ней, если у него было такое желание.

С того времени, когда Кунта стал мужчиной, прошло несколько дождей, но ни одно дело, рассматриваемое советом старейшин, не вызывало у него и его сверстников такого интереса, как то, которое началось со слухов и сплетен относительно двух старших членов их кафо и двух самых привлекательных вдов Джуффуре. Когда дело наконец дошло до совета старейшин, почти все в деревне собрались у баобаба, чтобы занять самые удобные места. Сначала, как обычно, рассматривали дела людей старых, а потом подошла очередь Дембо Дабо и Кади Тамба, которые больше дождя назад уже получили развод, а теперь снова пришли на совет. Широко ухмыляясь и потирая руки, они просили у старейшин разрешения жениться. Но ухмылки сошли с их лиц, когда старейшина сурово сказал:

– Вы требовали развода, следовательно, не можете жениться вновь – пока между вами не окажется другой жены и мужа.

Сзади раздались изумленные вскрикивания. Барабан вызвал следующих просителей:

– Туда Тамба и Калилу Контех! Фанта Беденг и Сефо Кела!

Двое юношей из кафо Кунты и две вдовы выступили вперед. За всех говорила высокая вдова Фанта Беденг. Судя по всему, она тщательно продумала свое выступление, и все же ее беспокойство явно ощущалось.

– Туде Тамбе тридцать два дождя, а мне тридцать три, – сказала она. – Нам вряд ли удастся найти себе мужей.

Она просила совет одобрить дружбу-терийю: они с Тудой Тамбой будут готовить еду и спать с Сефо Келой и Калилу Контехом соответственно.

Старейшины задали всем четырем несколько вопросов – вдовы отвечали уверенно, друзья Кунты не очень, хотя за ними никогда не замечалось особой робости. Старейшины отвернулись и стали совещаться. Зрители были так напряжены, что слышно было, как на землю падает надкусанный земляной орех. Наконец старейшины повернулись:

– Аллах одобряет! Вдовы получат мужчин, а молодые мужчины – бесценный опыт, который пригодится им потом в семейной жизни.

Главный старейшина дважды ударил в тамтам и сурово посмотрел на оживившихся женщин, сидевших позади. Когда они умолкли, раздалось очередное имя:

– Джанкех Джаллон!

Пятнадцатилетнюю девушку слушали последней. Все в Джуффуре танцевали от радости, когда Джанкех удалось сбежать от похитившего ее тубоба и вернуться домой. Но через несколько лун оказалось, что она беременна, хотя и не замужем, и это породило много сплетен. Молодая и сильная девушка вполне могла бы стать третьей или четвертой женой старого мужчины. Но у нее родился странный ребенок – кожа у него была смуглой, как выделанная шкура, и очень необычные волосы. Куда бы Джанкех Джаллон ни пошла, люди отворачивались и старались побыстрее уйти. На глазах девушки блестели слезы, когда она спрашивала у старейшин, что ей делать. Старейшины даже совещаться не стали. Главный старейшина сказал, что это серьезное и сложное дело нужно тщательно обдумать. Решение будет вынесено на собрании на следующей луне. После этого пятеро старейшин поднялись и ушли.

Встревоженный и не удовлетворенный исходом собрания, Кунта сидел на своем месте, когда его сверстники и другие слушатели поднялись и потянулись к своим хижинам, обсуждая услышанное. Он все еще размышлял, когда Бинта принесла ему ужин. За едой он не сказал ей ни слова. Мать тоже молчала. Вечером он взял копье, лук и стрелы, подозвал свою собаку-вуоло и отправился охранять деревню – на этой неделе была его очередь. На посту Кунта продолжал думать о смуглом ребенке со странными волосами, о его еще более странном отце, о том, съел ли бы этот тубоб Джанкех Джаллон, если бы ей не удалось сбежать, или нет.

Глава 32

На залитом лунным светом поле земляных орехов Кунта ловко забрался на шест и, скрестив ноги, уселся на смотровую платформу, устроенную в развилке высоко над землей. Положив рядом оружие – кроме копья, он захватил с собой топор, чтобы на следующее утро срубить-таки дерево для своего барабана, – он смотрел, как его собака-вуоло снует по полям, что-то вынюхивая и высматривая. В первые месяцы сторожевой службы несколько дождей назад Кунта хватался за копье, даже когда в траве пробегала мелкая крыса. Каждая тень казалась ему обезьяной, каждая обезьяна – пантерой, а каждая пантера – тубобом. В конце концов его глаза и уши привыкли к работе. Со временем он даже научился различать рычание льва и леопарда. Гораздо труднее было привыкнуть бодрствовать всю ночь. Когда он погружался в свои мысли, а такое случалось часто, то попросту забывал, где находится и что должен делать. Но со временем он научился и бдительно сторожить поля и думать о своем одновременно.

Сегодня Кунта думал о дружбе-терийе, которую старейшины позволили двум его друзьям. Несколько лун они говорили Кунте и его товарищам, что собираются обратиться в совет, но им никто не верил. А теперь все произошло. Может быть, прямо сейчас, думал Кунта, друзья его исполняют акт терийя в постели со своими вдовами. Кунта даже выпрямился, представив, как это может быть.

О том, что скрывает женская одежда, Кунта знал мало – и только из рассказов своих сверстников. Он знал, что во время переговоров о браке родители девушек должны подтвердить девственность невест, чтобы получить лучшую цену. А еще он знал, что у женщин бывают кровотечения. Каждую луну к ним приходит кровь – а еще когда они рожают детей. И еще в первую брачную ночь. Все знали, что на следующее утро свекровь и теща приходят в хижину молодых супругов и складывают в плетеную корзину белое покрывало, на котором они спали. Кровь на покрывале подтверждала девственность невесты. Только после этого алимамо брался за барабан и призывал милость Аллаха на молодых супругов. Если ткань не была запачкана кровью, молодой муж покидал хижину и в присутствии двух матерей трижды возглашал: «Я с тобой развожусь!», чтобы все слышали.

Терийя была совсем другим делом – молодые мужчины просто спали с согласными на это вдовами и ели их пищу. Кунта вспомнил, как во время совета старейшин посматривала на него Джинна М’баки, не скрывая своих желаний. Почти не сознавая того, Кунта сжал свой затвердевший фото, но сдержался и не стал поглаживать его, потому что тем самым он согласился бы с тем, чего хотела вдова, а о таком было стыдно даже подумать. Кунта твердил себе, что его вовсе не тянет к вдове. Но теперь, когда он стал мужчиной, у него есть все права думать о терийе – и старейшины показали, что этого нечего стыдиться.

Кунта вспомнил девушек, мимо которых они с Ламином проходили, возвращаясь из похода за золотом. Их было с десяток, все восхитительно черные, в облегающих платьях, ярких бусах и браслетах, с высокими грудями и множеством тонких косичек. Когда он проходил мимо, они вели себя так странно, что он не сразу понял: они отворачиваются, встретив его взгляд, не потому что он им не интересен. Просто они хотят, чтобы он заинтересовался ими.

Женщины такие странные, думал он. В Джуффуре ровесницы никогда не обращали на него внимания – даже не отворачивались. Может быть, они просто знали, что он собой представляет? Или знали, что он намного моложе, чем кажется, – слишком молод, чтобы заинтересовать женщину? Девушки из другой деревни, увидев странствующего мужчину с мальчиком, думали, что ему не меньше двадцати или двадцати пяти дождей – они не знали, что ему всего семнадцать. А если бы узнали, то со смехом отвернулись бы. Но ведь вдова отлично знала, как он молод, а ей он был интересен. Может быть, ему еще повезло, что он так молод. Иначе девушки Джуффуре вешались бы на него, как девушки из той деревни. Кунта знал: всем девушкам нужно одно – брак. А Джинна М’баки слишком стара, чтобы искать что-то, кроме дружбы-терийи. Зачем мужчинам жениться, если они могут найти женщин, которые будут им готовить и с которыми можно будет спать без брака? Наверное, тому есть объяснения. Может быть, только в браке у мужчины могут быть сыновья? Это хорошо. А как можно научить чему-то сыновей, не прожив достаточно долго, чтобы самому узнать все о мире, – не только от отца, арафанга и кинтанго, а изучив все самостоятельно, как это сделали его дядья?

Дядья его до сих пор не женились, хотя были старше отца. У большинства мужчин их возраста уже появились вторые жены. Интересно, не собирается ли Оморо взять вторую жену? Эта мысль так поразила Кунту, что он резко выпрямился. А что думает об этом его мать? Что ж, Бинта как старшая жена сможет указывать младшей на ее обязанности и следить за тем, чтобы она работала. И Бинта сама определит очередь, как они будут спать с Оморо. Поладят ли две женщины? Нет, Кунта был уверен, что Бинта не похожа на старшую жену кинтанго, которая постоянно кричала на младших жен, оскорбляла их и держала в постоянном напряжении – у бедного кинтанго не было ни минуты покоя.

Кунта сменил позу, вытянув ноги так, чтобы они слегка свисали с помоста, а то мышцы уже стали затекать. Собака-вуоло свернулась клубком на земле, ее гладкий коричневый мех блестел в лунном свете, но Кунта знал, что она лишь дремлет, а нос и уши ее чутко следят за всем, что происходит вокруг. Стоит ей почуять какой-то чужой запах или услышать звук, собака вскочит и с лаем бросится на павианов, которые стали совершать набеги на поля земляных орехов почти каждую ночь. Долгой ночью мало что нравилось Кунте больше, чем звуки стычки павианов с большой кошкой в кустах. Такое случалось раз десять за ночь. Особенно нравились ему жалкие визги, означавшие, что очередной павиан стал жертвой пантеры.

Но той ночью все было тихо и спокойно. Кунта сидел на краю платформы и смотрел на поля. Единственным происшествием за ночь стало появление мерцающего желтого света за высокой травой: там пастух-фулани размахивал зажженным факелом, чтобы отогнать какого-то зверя, наверное, гиену, которая слишком приблизилась к его коровам. Фулани так хорошо следили за скотом, что многим казалось: они умеют разговаривать со своими животными. Оморо говорил Кунте, что в уплату за свои труды пастух-фулани каждый день сцеживает немного крови из шеи коровы, смешивает ее с молоком и пьет. Какой странный народ, думал Кунта. Хотя они не мандинго, но тоже из Гамбии, как и он сам. А как же сильно отличаются люди – и их обычаи, – которые живут за пределами их страны.

Вернувшись с Ламином из похода за золотом, Кунта целую луну раздумывал над новым путешествием – на сей раз настоящим. Он знал, что другие юноши из его кафо собираются в путь после сбора урожая кускуса и земляных орехов. Но никто не решался идти далеко. Кунте же хотелось добраться до далекого места, называемого Мали, где, как рассказывали Оморо и его дядья, триста или четыреста дождей назад появился род Кинте. Предки Кинте были искусными кузнецами. Они покорили огонь и делали железное оружие для войны и орудия для обработки полей. Все их потомки и все люди, которые работали на них, носили имя Кинте. Часть рода перебралась в Мавританию, и там родился великий дед Кунты.

Пока никто, даже Оморо, не знал о его великом плане. Кунта в строжайшей тайне обсудил с арафангом лучший путь до Мали. Арафанг нарисовал на пыли карту и, указывая на нее пальцем, сказал, что нужно шесть дней идти по берегам Камби Болонго в направлении, куда все смотрят во время молитв Аллаху. Там будет остров Само. За ним река сужается и резко сворачивает налево, а потом начинает вилять и извиваться, как змея. Там начинается много болонгов – таких же широких, как сама река. Болотистые берега теряются в густых мангровых зарослях, высота которых порой превышает рост десяти мужчин. Учитель сказал, что на берегах реки множество обезьян, гиппопотамов, крокодилов и огромные стада павианов, до пятисот штук в каждом.

Но два-три дня этого тяжелого пути должны привести Кунту ко второму большому острову. На низких илистых берегах острова возвышаются небольшие скалы, поросшие кустарником и невысокими деревьями. Тропа, идущая вдоль реки, приведет его к деревням Бансанг, Карантаба и Диабугу. И вскоре он пересечет восточную границу Гамбии и попадет в царство Фулладу. За полдня пути он дойдет до деревни Фатото. Из сумки Кунта достал кусочек выделанной шкуры, полученный от арафанга. На нем учитель написал имя своего друга в Фатото, который объяснит Кунте, как ему двигаться следующие двенадцать-четырнадцать дней. За это время он должен добраться до страны, называемой Сенегалом. А уже за ней, по словам арафанга, находится Мали и Каба, куда так стремится Кунта. На то, чтобы добраться туда и вернуться, по подсчетам арафанга, должно было хватить одной луны – не считая времени, которое Кунта захочет провести в Мали.

Кунта столько раз рисовал маршрут на полу своей хижины и стирал, чтобы не увидела Бинта, что, сидя на своем навесе над полями земляных орехов, он буквально видел его. Мысли о приключениях, которые ожидают его в пути – и в самом Мали, – заставляли Кунту беспокойно ерзать на месте. Ему страшно хотелось рассказать Ламину о своем плане – он не просто хотел поделиться своим секретом, но еще и взять младшего брата с собой. Он знал, как похвалялся Ламин их совместным путешествием. К тому времени Ламин уже станет мужчиной и будет опытным и надежным спутником. Но главным мотивом – Кунта вынужден был признаться – было желание иметь компанию в пути.

Какое-то время Кунта сидел в темноте, улыбаясь. Он представлял лицо Ламина, когда тот узнает о планах брата. Конечно, Кунта скажет об этом как бы невзначай, словно эта мысль только что пришла ему в голову. Но прежде нужно поговорить с Оморо. Он догадывался, что почувствует отец. Он будет страшно горд. И даже Бинта хотя и будет беспокоиться, но встревожится меньше, чем прежде. Кунта размышлял, что можно принести Бинте из Мали, чтобы она оценила это больше, чем перья с золотом. Может быть, красивые горшки или кусок ткани? Оморо и дядья говорили, что в старину женщины Кинте славились в Мали своими красивыми горшками и тканями. Может быть, женщины Кинте и сегодня делают такие вещи?

А когда он вернется из Мали, думал Кунта, можно будет придумать новое путешествие на следующий дождь. Он даже может отправиться за бескрайние пески вместе с большими караванами странных животных, у которых вода хранится в двух горбах на спине. О них рассказывали ему дядья. Калилу Контех и Сефо Кела будут довольствоваться своими старыми и безобразными вдовами-терийя, а он, Кунта Кинте, совершит паломничество в саму Мекку. Поймав себя на том, что он смотрит в сторону священного города, Кунта обнаружил крохотный желтый огонек далеко за полями. Там пастух-фулани готовил себе завтрак. Кунта даже не заметил, как начался восход.

Потянувшись за оружием, чтобы идти домой, Кунта увидел топор и вспомнил, что хотел срубить дерево для барабана. Но он устал. Лучше он срубит дерево завтра. Но ведь он уже на полпути к лесу. Если не сделать этого сегодня, придется все отложить до следующей вахты, то есть на двенадцать дней. Кроме того, истинный мужчина не откладывает своих планов. Размяв ноги и не почувствовав судороги, Кунта спустился по шесту на землю, где его, виляя хвостом, уже поджидала собака-вуоло. Преклонив колени и прочитав молитву суба, Кунта поднялся, потянулся, вдохнул прохладный утренний воздух и зашагал к болонгу.

Глава 33

Кунта шагал по влажной земле, чувствуя знакомые запахи лесных цветов. На траве в первых лучах солнца блестела роса. Ястребы кружили над головой, выискивая добычу, а в канавах вдоль полей громко квакали жабы. Кунта обошел дерево, чтобы не потревожить сидящих на ветках дроздов, похожих на блестящие черные листья. Впрочем, он зря старался – стоило ему миновать дерево, как громкое карканье заставило его обернуться: сотни ворон безжалостно согнали дроздов с облюбованного ими дерева.

Кунта побежал. Он дышал глубоко и ровно, не сбиваясь с ритма. Он почувствовал мускусный аромат мангров – совсем рядом начинались низкие, густые кусты, которые тянулись далеко от берегов болонга. Завидев его, дикие свиньи завизжали и бросились бежать. Они вспугнули павианов, которые начали лаять и ворчать. Крупные самцы быстро попрятали самок и детенышей за спину. Если бы Кунта был моложе, он обязательно бы остановился, чтобы передразнить павианов – поворчать и попрыгать у них на глазах. Мальчишки никогда не упускали возможности подразнить павианов, а те злились, грозили кулаками и даже порой кидали камни. Но Кунта больше не был ребенком. Он научился относиться ко всем созданиям Аллаха так же, как хотел бы, чтобы относились к нему: с уважением. Колеблющиеся белые облака цапель, журавлей, аистов и пеликанов поднимались при его приближении, когда он пробирался по мангровым зарослям к болонгу. Впереди бежала собака-вуоло – она гонялась за водяными змеями и черепахами, которые соскальзывали с отмелей в воду, не оставляя даже следа.

Как всегда, приходя сюда после ночной вахты, Кунта немного постоял на краю болонга. Сегодня он смотрел, как серая цапля, вытянув длинные тонкие ноги, летит на высоте копья над бледно-зеленой водой и от каждого взмаха ее крыльев на воде поднимается рябь. Хотя цапля высматривала мелкую рыбешку, Кунта знал, что это лучшее место на болонге для ловли больших рыб куджало. Кунта ловил их для Бинты, и она готовила рыбу с луком, рисом и горькими помидорами. Время завтрака уже подошло, и Кунта почувствовал голод при одной мысли о еде.

Чуть ниже по течению Кунта вышел на тропинку, которую сам протоптал к старому мангровому дереву. Дерево уже хорошо знало его – так часто он здесь бывал. Подтянувшись на нижней ветке, он забрался на свое любимое место у верхушки. Ясным утром солнце приятно грело ему спину. Он видел все – до следующего изгиба болонга, по-прежнему покрытого спящими птицами. За птицами начинались рисовые поля, испещренные маленькими бамбуковыми хижинами, где женщины могли оставлять своих младенцев. Интересно, в какой из них оставляла его мать, когда он был маленьким? Ранним утром это место всегда вселяло в Кунту ощущение глубокого покоя и восхищения. Нигде больше он такого не испытывал. Здесь он ясно осознавал, что все вокруг в руках Аллаха – такого чувства не было даже в деревенской мечети. Все, что Кунта видел, слышал и обонял с верхушки этого дерева, было древнее человеческих воспоминаний. И все это будет жить, когда он, и его сыновья, и сыновья его сыновей уйдут к предкам.

Отойдя от болонга, Кунта пошел на лучи солнца. Он добрался до окруженной высокой травой рощи, где собирался вырубить кусок бревна, подходящего для корпуса барабана размера. Если начать сушить и выделывать зеленую древесину сегодня, то дерево будет готово как раз к тому моменту, когда через полторы луны они с Ламином вернутся из путешествия в Мали. Входя в рощу, Кунта уголком глаза заметил быстрое движение. Это был заяц. Собака-вуоло бросилась за ним в высокую траву. Конечно, собака гналась за зайцем ради развлечения, а не ради еды – она громко лаяла. Кунта знал, что по-настоящему голодные вуоло никогда не лают на охоте. Заяц и собака скрылись из виду, но Кунта знал, что собака вернется, как только потеряет интерес к погоне.

Он направился в центр рощи, где можно было выбрать дерево со стволом нужного размера, гладкости и округлости. Мягкий мох пружинил под ногами. Кунта углублялся в рощу, и воздух здесь был влажным и холодным. Солнце не поднялось еще достаточно высоко, чтобы его лучи проникли сквозь густую листву. Положив оружие и топор у поваленного ствола, он бродил по роще, осматривая и ощупывая разные деревья и выбирая подходящее – чуть больше, чем ему нужно, ведь дерево должно было усохнуть. Он склонился над подходящим бревном и вдруг услышал резкий хруст сломавшегося сучка, а потом громкий крик попугая над головой. Наверное, собака вернулась, подумал он. Но тут же понял, что взрослая собака никогда не сломает сучка. Кунта мгновенно развернулся и словно в тумане увидел белое лицо, поднятую тяжелую дубинку, услышал тяжелые шаги. Тубоб! Он резко поднял ногу и ударил человека в живот. Живот был мягкий. Кунта услышал крик. Что-то тяжелое и твердое обрушилось на затылок Кунты и соскользнуло на его плечо. Зашипев от боли, Кунта повернулся спиной к мужчине, который, скорчившись, лежал у его ног, и замолотил кулаками по лицам двух чернокожих. Черные набросились на него с большим мешком. Другой тубоб размахивал короткой, толстой дубинкой – на этот раз Кунте удалось увернуться.

Ему нужно было какое-то оружие. Кунта прыгнул на своих преследователей – он кусался, царапался, наносил удары кулаками и коленями… Он даже не чувствовал боли от ударов дубинкой по спине. На него набросились трое. Земля пружинила под их весом. Чье-то колено ударило Кунту по спине – от боли у него перехватило дыхание. Он раскрыл рот и впился в чужую плоть. Зубы его кусали и рвали врага. Онемевшие пальцы нащупали лицо, и он сильно надавил на глаз. Он успел услышать вой человека, прежде чем тяжелая дубинка ударила его по голове.

Тут раздалось рычание собаки, крик тубоба, а потом жалкий скулеж. Поднявшись на ноги, извиваясь всем телом, чтобы уклониться от ударов дубинки, вытирая глаза от заливавшей их крови, Кунта увидел, как один чернокожий прикрывает лицо, а тубоб, придерживая окровавленную руку, стоит над трупом собаки. Двое других окружали его с поднятыми дубинками. Закричав от ярости, Кунта бросился на второго тубоба. Его кулаки крушили тело с силой толстой дубинки. Почти задыхаясь от ужасной вони тубоба, Кунта отчаянно пытался вырвать дубинку. Почему он их не услышал, не почувствовал, не ощутил их запаха?!

И тут дубинка чернокожего снова обрушилась на Кунту. Он рухнул на колени, и тубоб вырвался. Голова Кунты готова была взорваться. Он ревел и рычал, молотил руками в воздухе. Все расплывалось перед глазами от слез, крови и пота. Теперь Кунта сражался не просто за свою жизнь. Оморо! Бинта! Ламин! Суваду! Мади! Тяжелая дубинка тубоба ударила его в висок. И наступила темнота.

Глава 34

Кунте казалось, что он сошел с ума. Голый, закованный в цепи, он очнулся на спине рядом с двумя другими мужчинами. Вокруг царила полная темнота, было душно, жарко и удушающе воняло. Слышались крики, плач, молитвы, звуки рвоты. На груди и животе он ощутил собственную рвоту. Тело у него безумно болело – все четыре дня с момента поимки его жестоко избивали. Но больше всего болело место между лопаток, куда прижимали раскаленное железо.

Щеки коснулось толстое мохнатое тело крысы. Усатая морда обнюхивала его рот. Содрогнувшись от отвращения, Кунта отчаянно щелкнул зубами, и крыса убежала. В ярости Кунта тряхнул оковами, сковывающими его запястья и щиколотки. И тут же раздались сердитые вопли и ругань тех, кого он потревожил. Шок и боль еще более усилили его ярость. Кунта рванулся вверх и больно стукнулся головой о бревно – тем самым местом, куда его в лесу ударил тубоб. Задыхаясь и ворча, они с незнакомцем, находившимся рядом, дергали железные наручники, пока оба не рухнули без сил. Кунта почувствовал, что его тошнит. Он попытался сдержаться, но не смог. Из уголка рта просочилась кислая жидкость. Он лежал и хотел умереть.

Но потом Кунта сказал себе: чтобы сохранить силу и рассудок, нельзя терять контроль. Через какое-то время, почувствовав, что снова может двигаться, он очень медленно и осторожно ощупал скованное правое запястье и щиколотку левой рукой. Рука кровоточила. Он легонько потянул цепь – она оказалась соединена с левой щиколоткой и запястьем того, с кем он боролся. Слева от Кунты лежал другой человек, прикованный к нему за щиколотку. Он тихо стонал. Все они находились так близко друг к другу, что стоило кому-нибудь двинуться, и их плечи, руки и ноги соприкасались.

Вспомнив о бревне, о которое он ударился головой, Кунта приподнялся – ровно настолько, чтобы коснуться дерева, но не удариться. Места не хватало даже для того, чтобы сесть. Затылком он ощущал бревенчатую стену. «Я попал в ловушку, словно леопард», – подумал Кунта. Потом он вспомнил, как сидел в темноте в ююо во время посвящения в мужчины много дождей назад, и слезы подступили к глазам. Но Кунта сдержался. Он заставил себя думать о криках и рыданиях, которые раздавались вокруг. Наверное, в темноте еще много мужчин – кто-то рядом, кто-то подальше, кто-то позади, кто-то впереди, но все они в одном месте. Напрягшись, он расслышал другие крики, но они были приглушенными и шли снизу, из-под шершавой дощатой поверхности, на которой он лежал.

Прислушавшись внимательнее, он стал различать разные языки тех, кто его окружал. Фулани снова и снова кричал по-арабски: «Аллах в небесах, помоги мне!» Мужчина из племени серер хрипло выкрикивал имена своих родных. Но больше всех Кунта слышал мандинго: они переговаривались на сира канго, тайном языке мужчин, и сулили ужасные кары всем тубобам. Крики других Кунта понять не смог – слишком уж они перемежались рыданиями и стонами. Он не понял ни слов, ни языков, хотя и догадался, что некоторые люди вовсе не из Гамбии.

Кунта лежал и слушал и постепенно начал понимать, что пытается заглушить желание опорожнить кишечник – прошло несколько дней с последнего испражнения. Он изо всех сил пытался сдержаться, но не смог, и кал вышел между его ягодиц. Преисполненный отвращения к себе, ощущая непереносимую вонь, Кунта заплакал. Желудок его снова скрутила судорога, и кислая жидкость обожгла рот. За какие грехи его так наказывают? Он молился Аллаху, но не получал ответа. Неужели только за то, что он не помолился утром, когда отправился за деревом для барабана? Хотя он не мог опуститься на колени и не знал, где восток, Кунта закрыл глаза и начал молить Аллаха о прощении.

Потом он долго лежал, упиваясь своей болью. Постепенно ему стало ясно, что самая сильная – это не что иное, как голод. Ему пришло в голову, что он ничего не ел с вечера накануне поимки. Кунта попытался вспомнить, спал ли он за это время – и вдруг увидел, как идет по лесной тропе. За ним шли двое чернокожих, впереди два тубоба в странной одежде, с длинными волосами странного цвета. Кунта заставил себя открыть глаза и потряс головой. Он был весь в поту, сердце у него отчаянно стучало. Он спал, даже не сознавая этого. Это был кошмар? Или кошмаром была эта зловонная чернота? Нет, все вокруг было таким же реальным, как сцена в лесу, которую он только что увидел во сне. Против его воли кошмар вернулся.

Кунта вспомнил, что после драки с черными предателями и тубобами в роще он очнулся от оглушающей боли. Его связали, завязали ему глаза, стянули руки за спиной и обмотали щиколотки толстой веревкой с узлами. Он пытался освободиться, но его жестоко тыкали заостренными палками, пока кровь не потекла по ногам. Кунта поднялся на ноги и, подгоняемый острыми палками, зашагал, спотыкаясь, так быстро, как позволяли веревки.

Где-то на берегах болонга – Кунта понял это по звукам и мягко пружинящей почве под ногами – его затолкали в лодку. Глаза у него были завязаны, он мог лишь слышать, как ворчат черные предатели, сидящие на веслах. Стоило ему пошевелиться, как тубоб больно бил его. Сойдя на берег, они куда-то зашагали. Ночевали они в каком-то месте, где Кунту бросили на землю, привязав к бамбуковой изгороди. Без предупреждения с него сорвали повязку. Было темно, но Кунта рассмотрел бледное лицо стоявшего над ним тубоба и силуэты таких же, как он, рядом на земле. Тубоб держал кусок мяса, предлагая Кунте откусить. Кунта отвернулся и стиснул зубы. Тубоб зашипел от ярости, схватил его за горло и попытался силой разжать челюсти. Кунта не поддавался, и тогда тубоб сильно ударил его кулаком в лицо.

Больше ночью к нему никто не подходил. На рассвете Кунта начал осматриваться. К бамбуковым жердям были привязаны другие пленники, одиннадцать человек: шесть мужчин, три девушки и двое детей. Всех их тщательно охраняли вооруженные предатели и тубоб. Девушки были голыми – Кунта быстро отвел глаза: никогда прежде он не видел обнаженного женского тела. На лицах голых мужчин была написана смертельная ненависть. Они мрачно молчали. На их телах запеклась кровь от ударов кнутом. Девушки плакали – одна оплакивала близких, погибших в сожженной деревне. Другая раскачивалась взад и вперед, словно укачивая на сложенных руках младенца. Третья периодически вскрикивала, что она уходит к Аллаху.

В дикой ярости Кунта задергался, пытаясь порвать веревки. Тяжелый удар дубинкой лишил его чувств. Очнувшись, он обнаружил, что его раздели, голову побрили, а тело смазали красным пальмовым маслом. Около полуночи в рощу пришли два новых тубоба. Черные предатели, усмехаясь, быстро отвязали пленников и с криками выстроили их в шеренгу. Мышцы Кунты перекатывались под кожей от ярости и страха. Один из тубобов был маленьким и крепким, с белыми волосами. Другой, высокий и массивный, нависал над ним. Хмурое лицо его было покрыто шрамами. И все же черные предатели и остальные тубобы поклонились именно маленькому с белыми волосами.

Обведя взглядом всех, беловолосый тубоб сделал Кунте жест, чтобы тот вышел вперед. Кунта замешкался, и его тут же огрели кнутом. Он закричал от боли, а тубоб в ужасе отшатнулся. Черный предатель толкнул Кунту в спину, и он упал на колени. Голову его оттянули назад. Беловолосый тубоб спокойно раздвинул дрожащие губы Кунты и стал рассматривать его зубы. Кунта попытался вырваться, но получил еще один удар кнутом. По приказу он поднялся, дрожа всем телом. Тубоб ощупал его лицо, грудь, живот. Когда пальцы белого человека обхватили его фото, Кунта отпрянул назад с криком. Двое черных предателей, охаживая его кнутами, заставили Кунту согнуться пополам. Он с ужасом почувствовал, как ему разводят ягодицы. Потом беловолосый тубоб оставил Кунту в покое и точно так же осмотрел всех остальных – даже интимные места рыдающих девушек. Черные предатели кнутами и криками заставили пленников бегать по загону, а потом прыгать на месте.

Осмотрев пленников, беловолосый тубоб и здоровенный громила с исполосованным лицом отошли в сторону и о чем-то тихо заговорили. Потом беловолосый подозвал другого тубоба и ткнул пальцем в четырех мужчин, в том числе и Кунту, и в двух девушек. Тубоб был явно недоволен, он указывал и на остальных, в чем-то убеждая беловолосого, но тот был непреклонен. Все это время Кунта напрягался, стараясь ослабить веревки, голова его кружилась от ярости. Тубобы ожесточенно спорили. Через какое-то время беловолосый с отвращением написал что-то на листке бумаги, а другой тубоб сердито этот листок выхватил.

Когда черные предатели схватили его, Кунта задергался и завыл от ярости. Его усадили и заставили склонить голову. Расширенными от ужаса глазами он смотрел, как тубоб вытаскивает из костра длинный тонкий железный прут, который беловолосый привез с собой. Кунта и без того дергался и кричал, и тут раскаленное железо прижали к его спине. В бамбуковой роще раздавались крики несчастных пленников, которых клеймили одного за другим. Кунта увидел на спинах других знак «ЛЛ». Ожог быстро смазали красным пальмовым маслом.

Через час их выстроили в шеренгу, сковали кандалами и куда-то повели. Кнуты черных предателей гуляли по спинам тех, кто мешкал или спотыкался. Спина и плечи Кунты были покрыты кровоточащими ранами. Поздно вечером они пришли к двум каноэ, спрятанным под густыми, низко нависающими ветвями мангров у берега реки. Пленников разделили на две группы, посадили в каноэ, и лодки тронулись. Черные предатели гребли, а тубоб внимательно следил, чтобы никто не пытался сопротивляться.

Когда Кунта увидел впереди что-то огромное и темное, он понял, что это его последний шанс. Он вскочил на ноги и попытался спрыгнуть в воду. Поднялись крики и шум. Кунта чуть не перевернул каноэ, но он был скован с другими и так и не сумел вырваться. Он почти не ощущал боли от ударов кнутами и дубинками. Его били по бокам, спине, лицу, животу, голове. Каноэ стукнулось о бок большой темной махины. Сквозь боль Кунта чувствовал, как теплая кровь течет по его лицу. Где-то вверху перекликались тубобы. Потом его обвязали веревкой, и он не смог сопротивляться. Он поднимался по странной веревочной лестнице – сзади его толкали, сверху тянули. У него еще остались силы, чтобы яростно извернуться в последней попытке вернуть себе свободу. Его снова исполосовали кнутами, а потом схватили и потащили куда-то, где царила вонь, раздавались рыдания женщин и громкие ругательства тубобов.

Перед заплывшими от побоев глазами Кунта простирался лес ног. Прикрывая залитое кровью лицо локтем, он бросил взгляд вверх и увидел маленького тубоба с белыми волосами. Тот спокойно стоял и что-то записывал в небольшую книжку толстым карандашом. А потом Кунту схватили и швырнули на плоскую поверхность. Он успел увидеть высокие шесты, к которым были привязаны большие полотнища грубой белой ткани. В покое его не оставили, а поволокли по какой-то узкой лестнице туда, где царила полная темнота. В тот же момент в нос ему ударила невыносимая вонь. Он услышал крики ярости и гнева.

Когда тубоб в тусклом свете факелов, закрепленных в металлических держателях на кольце, сковывал ему запястья и щиколотки, Кунту вырвало прямо на него. Тубоб выругался и толкнул его назад, втиснув между двумя стонущими мужчинами. Несмотря на охватывающий его ужас, по движению фонарей Кунта понял, что тех, кого привезли вместе с ним, приковывают в других местах. А потом голова у него закружилась. Он подумал, что спит. И, к счастью, действительно заснул.

Глава 35

Только по грохоту открывающегося люка Кунта понимал, день сейчас или ночь. Услышав лязг засова, он поднимал голову – других движений кандалы и цепи делать не позволяли – и видел, как в трюм спускаются четыре тубоба. Двое держали факелы и кнуты, а двое других шли по узкому проходу с бадьей еды. Они швыряли оловянные миски с каким-то варевом прямо в грязь между двумя скованными рабами. Каждый раз, когда приносили еду, Кунта стискивал челюсти, предпочитая умереть от голода. Но боль в пустом желудке делала голод почти таким же мучительным, как и избиения. Когда ряд Кунты был накормлен, тубобы уносили оставшуюся еду куда-то вниз.

Иногда тубобы притаскивали новых узников – случалось это не так регулярно, как кормление, и обычно ночью. Пленники кричали и плакали от ужаса, когда их приковывали и втискивали в свободные места вдоль рядов нар из твердого дерева.

Однажды вскоре после кормления Кунта услышал странный приглушенный звук, от которого потолок над его головой начал вибрировать. Другие мужчины тоже его услышали. Стоны мгновенно прекратились. Кунта лежал, напряженно прислушиваясь. Казалось, над головой ходят сотни ног. А потом, гораздо ближе к ним, в темноте прозвучал другой звук: словно вверх очень медленно тащили какой-то тяжелый предмет.

Обнаженной спиной Кунта почувствовал странную вибрацию жесткой деревянной полки, на которой он лежал. В груди у него все сжалось. Он замер. Над собой он услышал глухие удары. Он знал, что это вытягивают цепи. Вся кровь прилила у него к голове, в висках застучало. А потом ужас стал нестерпимым, когда вся махина, где они находились, пришла в движение, унося их куда-то вдаль. Люди вокруг него закричали, кто-то начал молиться Аллаху и Духу Его, биться головой о полки, отчаянно дергаться в железных кандалах.

– Аллах, никогда больше я не буду молиться тебе реже пяти раз в день! – изо всех сил крикнул Кунта. – Услышь меня! Помоги мне!

Крики ярости, плач, молитвы продолжались. Стихли они, лишь когда изможденные мужчины один за другим лишались сил и падали, хватая ртом зловонный воздух в полной темноте. Кунта знал, что никогда больше не увидит Африку. Он отчетливо чувствовал всем телом медленное покачивание, порой настолько сильное, что его плечи, руки или бедра прижимались к тем мужчинам, с которыми он был скован. Он кричал так громко, что лишился голоса, и теперь кричал один лишь его разум: «Убей тубобов и их помощников, черных предателей!»

Когда люк открылся и появились четыре тубоба с бадьей еды, Кунта тихо плакал. И снова он сжал челюсти, несмотря на муки голода. Но потом вспомнил слова кинтанго: воины и охотники должны есть, чтобы быть сильнее других мужчин. Голод лишит его сил, и он не сможет убивать тубобов. И на этот раз, когда миску с едой швырнули между ним и его соседом, Кунта тоже погрузил пальцы в густое месиво. Это было похоже на молотый маис, сваренный с пальмовым маслом. Каждый глоток был мучителен – ведь он не ел так долго. И все же он глотал, пока миска не опустела. Еда комом легла в желудке, а вскоре подступила к горлу. Он не смог сдержаться, и через мгновение все съеденное оказалось на полу. По звукам, доносившимся отовсюду, он понял, что рвет не его одного.

Когда огни приблизились к концу длинной деревянной полки, на которой лежал Кунта, неожиданно раздался звон цепей, тяжелый удар, а потом истерический крик. Мужчина кричал на странной смеси мандинго и речи тубобов. Тубобы с бадьей еды громко расхохотались, потом послышался свист кнутов, и крики стихли, перейдя в невнятное бормотание и рыдания. Может ли это быть? Неужели он слышал, как тубоб говорил по-африкански? Или среди них оказался черный предатель? Кунта слышал, что тубобы часто предавали своих черных помощников и тоже превращали их в рабов.

Когда тубобы спустились ниже, на уровне Кунты воцарилась тишина, пока они не появились вновь с пустой бадьей. Они выбрались наружу и закрыли люк на засов. И в ту же минуту все заговорили на разных языках – словно загудел рой разозленных пчел. На полке, где лежал Кунта, раздался тяжелый удар, звон цепей, крик боли. Послышались громкие ругательства на том же истерическом мандинго. Кунта услышал мужской крик:

– Ты думаешь, я тубоб?

Раздались новые быстрые удары и отчаянные вопли. Потом удары прекратились, и темноту трюма пронзил визг, перешедший в ужасный булькающий звук, словно из человека вышибли дух. Новый звон цепей, удары босых пяток по доскам, а потом тишина.

Голова у Кунты кружилась, сердце колотилось. Люди вокруг стали кричать:

– Предатель! Предатель умер!

И Кунта стал кричать вместе с ними, отчаянно потрясая цепями. С лязгом открылся люк, в трюм проник дневной свет. Появились тубобы с факелами и кнутами. Они явно слышали крики в трюме. Хотя воцарилась почти полная тишина, тубобы пошли вдоль проходов, крича и раздавая удары кнутами налево и направо. Когда они ушли, не обнаружив мертвеца, все долго молчали. Потом Кунта услышал тихий, бестелесный смех с дальнего конца полки, где лежал мертвый предатель.

Следующее кормление было тяжелым. Тубобы словно что-то почувствовали. Удары сыпались чаще, чем обычно. Кунта дернулся и закричал, когда кнут ожег его ноги. Он понял: когда человек не кричит от ударов, ему достается еще больше. А потом он скорчился и принялся глотать безвкусное варево, следя глазами за движением факелов.

Все в трюме замерли, когда один из тубобов крикнул что-то остальным. Заметались факелы, раздались крики и проклятия. А потом один из тубобов пробежал по проходу и поднялся наверх. Вскоре он вернулся с двумя помощниками. Кунта слышал, как расковывают кандалы. Двое тубобов вытащили тело мертвеца в проход и поволокли наверх, а остальные с бадьей еды отправились дальше.

Тубобы с едой находились на нижнем уровне, когда в трюм спустились еще четыре тубоба. Они направились прямо туда, где был прикован предатель. Извернувшись, Кунта видел, как факелы поднялись вверх. Грязно ругаясь, два тубоба полосовали кого-то кнутами. Сначала человек молчал, хотя хлестали его так, что Кунта замер от ужаса. Потом избиваемый начал дергаться в цепях от мучительной боли – и от твердого желания не закричать.

Тубобы ругались еще громче. Потом они поменялись, и за кнут взялся другой. В конце концов избиваемый не выдержал – сначала он ругался на фула, потом кричал что-то неразборчивое, хотя явно на том же языке. Кунта вспомнил тихих, спокойных фула, которые всегда заботились о коровах мандинго. Избиение продолжалось, пока крики пленника не стихли. Потом четверо тубобов с ругательствами ушли, кашляя от невыносимого зловония.

Стоны фула раздавались во мраке трюма. А потом кто-то громко произнес на мандинго:

– Разделите его боль! В этом месте мы должны быть одной деревней!

Это говорил старейшина. Он был прав. Боль фула отозвалась в Кунте, как его собственная. Он чувствовал, как в груди закипает ярость. И одновременно ощущал ужас, какого не знал никогда раньше. Ужас этот пронизывал его до мозга костей. Кунте хотелось умереть, чтобы покончить со всем этим. Но он чувствовал, что должен жить, чтобы отомстить. Он заставил себя лежать неподвижно. Потребовалось время, но потом напряжение, мука и даже физическая боль стали стихать – боль осталась только между лопатками, где его кожи касалось раскаленное железо. Кунта почувствовал, что ему стало легче сосредоточиться на единственном выборе, который остался у него и у остальных. Либо они все умрут в этом кошмарном месте, либо им как-то удастся победить и убить тубобов.

Глава 36

Жалящие укусы, зуд во всем теле от вшей – с каждым днем жить становилось все труднее. В немыслимой грязи вши, как и блохи, размножались тысячами и вскоре покрыли все вокруг. Особенно они зверствовали в тех складках тела, которые были покрыты волосами. Подмышки и пах Кунты горели огнем. Свободной рукой он озверело чесался там, куда не доставала закованная рука.

Он все еще думал о том, чтобы вырваться и сбежать, но каждая такая мысль вызывала слезы ярости и отчаяния. Гнев нарастал в нем. Ему приходилось изо всех сил бороться с собой, чтобы обрести хоть какое-то успокоение. Хуже всего было то, что он не мог двигаться – совсем. Ему хотелось перекусить свои цепи, перегрызть их зубами. Кунта решил сосредоточиться на чем-то, найти хоть какое-то занятие для ума или рук – иначе он просто сойдет с ума, как уже произошло со многими, если судить по их крикам.

Лежа неподвижно и прислушиваясь к звукам дыхания своих соседей, Кунта научился понимать, кто спит, а кто бодрствует. Потом он стал концентрироваться на тех, кто находился дальше. Прислушиваясь к постоянным, повторяющимся звукам, он понял, что теперь может определить, откуда они исходят, почти точно. Ощущение было странным – теперь уши стали его глазами. Среди стонов и проклятий в непроглядном мраке он слышал, как кто-то бьется головой о доски. Появился еще один странный монотонный звук. Он периодически прекращался, потом возобновлялся вновь. Казалось, что два бруска железа трут друг о друга. Внимательно прислушавшись, Кунта решил, кто кто-то пытается перепилить оковы. Кунта часто слышал короткие восклицания и металлический звон, когда двое рабов начинали отчаянно бороться, дергая цепи, которыми были скованы их щиколотки и запястья.

Кунта потерял счет времени. Моча, рвота и кал, окружавшие его, скользким месивом покрывали твердые доски длинных полок, на которых лежали рабы. И когда он начал думать, что больше этого не вынесет, люк открылся и к ним спустились восемь тубобов. Они страшно ругались. Вместо привычной бадьи с едой они несли мотыги с длинными ручками и четыре больших чана. Кунта с изумлением увидел, что они совершенно голые. Голых тубобов сразу же начало рвать – еще сильнее, чем тех, что приходили раньше. При свете факелов они стали ходить вдоль проходов и мотыгами соскребать жуткую грязь в свои чаны. Когда чаны наполнялись, тубобы утаскивали их к люку, поднимали наверх и там опустошали, а потом возвращались снова. Тубобов рвало, лица их кривились в нечеловеческих гримасах, бесцветные тела были покрыты комьями грязи, которую они соскребали с досок. Но когда они закончили свою работу и ушли, в трюме ничего не изменилось – стояла такая же жара и удушающее зловоние.

Когда настало время раздачи еды, в трюм спустились не четыре тубоба, как обычно, а гораздо больше. Кунте показалось, что на ступенях лестницы столпилось человек двадцать. Он замер. Поворачивая голову туда и сюда, он увидел, как небольшими группами тубобы расположились в разных точках трюма. У некоторых были кнуты и оружие. Они охраняли тубобов с факелами, которые освещали полки с лежавшими на них рабами. Раздались странные резкие звуки, потом тяжелый звон цепей. Кунту охватил животный страх. Внезапно его закованную правую щиколотку дернули. С нарастающим ужасом он понял, что тубоб освобождает его. Зачем? Что еще страшного должно произойти? Он лежал неподвижно. Правая нога более не ощущала знакомой тяжести цепи. Вокруг себя он слышал те же резкие звуки. Звон цепей не прекращался. А потом тубобы начали кричать и размахивать кнутами. Кунта понял, что их заставляют сойти с полок. Вокруг раздались дикие крики на разных языках: мужчины поднимались и сразу же ударялись головой о низкий потолок.

Крики боли смешивались со свистом кнутов, когда очередную пару рабов вытаскивали в проход. Кунта и его сосед, волоф, обнялись на полке и стали неловко выбираться под сыплющимися на них ударами. Кто-то обхватил их за щиколотки и резко дернул вниз. В скользкой грязи рабов выстроили в шеренгу, осыпая ударами кнутов. Корчась и уворачиваясь в тщетных попытках избежать боли, Кунта увидел, что их ведут к открытому люку. Пару за парой рабов толкали к лестнице. Они неловко спотыкались в темноте и получали за это очередные удары. Кунта почти не чувствовал ног. Он, спотыкаясь, брел за волофом – руки их оставались скованными. Нагой, покрытый засохшей грязью, Кунта молился только об одном – чтобы его не съели.

Впервые за пятнадцать дней они оказались на дневном свете. Солнечный луч молотом ударил по глазам. Кунта покачнулся от мучительной боли и попытался прикрыть глаза свободной рукой. Босые ноги подсказали ему, что поверхность, по которой они идут, слегка покачивается. Слепо пробираясь вперед – зажмуренные веки, прикрытые рукой, все же пропускали мучительный слепящий свет, – Кунта тщетно пытался сделать вдох. Нос его был почти полностью забит. Тогда он раскрыл потрескавшиеся губы и глубоко вдохнул морской воздух – впервые в жизни. Кунта чуть не захлебнулся этой глубокой, абсолютной чистотой. Содрогнувшись, он рухнул на палубу, и его немедленно вырвало. Отовсюду доносились такие же звуки: людей рвало, цепи звенели, свистели кнуты, слышались крики боли и ругательства тубобов. А над головой раздавалось странное хлопанье.

Когда по его спине прогулялся очередной кнут, Кунта перекатился на бок и услышал стон своего спутника волофа, которому увернуться не удалось. Их полосовали, пока каким-то чудом им не удалось подняться на ноги. Кунта приоткрыл глаза, чтобы понять, можно ли избежать ударов. Но голова взорвалась новой болью. Мучители тащили их туда, где Кунта видел расплывающиеся фигуры других тубобов, которые надевали новые цепи на щиколотки рабов. Оказалось, что в трюме их было больше, чем он думал, – и тубобов тоже было гораздо больше. На ярком солнечном свете они выглядели еще более бледными. На лицах их он заметил отвратительные язвы болезни. Странные длинные волосы были желтыми, черными или красными. А у некоторых волосы росли даже вокруг ртов и под подбородком. Одни были тощими, другие жирными, многие с уродливыми шрамами от ножей. У некоторых не хватало руки, ноги или глаза. Спины многих были покрыты глубокими шрамами. Кунта вспомнил, как еще в Африке тубоб осматривал и пересчитывал его зубы – здесь же у многих тубобов во рту было всего несколько зубов.

Многие тубобы стояли вдоль поручней, вооруженные кнутами, длинными ножами и какими-то тяжелыми металлическими палками с дырой на конце. За ними Кунта увидел нечто поразительное – невероятное бесконечное пространство перекатывающейся синей воды. Он поднял голову, чтобы понять, что за хлопанье раздается над головой, и увидел огромные белые полотнища, привязанные к высоким шестам множеством канатов. Полотнища надувались от ветра. Повернувшись, Кунта увидел, что поперек гигантского каноэ построено высокое заграждение из бамбука, выше самого высокого мужчины. Примерно посередине зияло черное жерло огромной металлической штуки ужасного вида с длинным, толстым, полым стволом. Рядом виднелись стволы тех металлических палок, какие держали и тубобы у поручней. И здоровенная штуковина, и палки были направлены туда, где стояли он и остальные рабы.

Когда кандалы на ногах приковали к новой цепи, Кунта сумел наконец-то рассмотреть своего товарища по несчастью, волофа. Как и он сам, волоф был с головы до ног покрыт засохшей грязью. Возраста отца Кунты, Оморо, с классическими для своего племени чертами лица, он весь был очень черным. Спина его кровоточила от ударов кнута, клеймо, выжженное на спине, гноилось. Когда их взгляды встретились, Кунта понял, что волоф смотрит на него с тем же изумлением. В этой суете у них было время разглядеть и других голых мужчин – большинство рабов дрожали от ужаса. По чертам лица, племенным татуировкам и шрамам Кунта понял, что здесь были фула, джола, серер и волоф. Но больше всего оказалось мандинго, хотя были и такие, чье происхождение он не смог определить. Кунта с восторгом уставился на того, кто убил предателя. Это действительно был фула; на его теле засохла кровь от кнутов тубобов.

Вскоре их кнутами погнали туда, где еще одну цепочку из десяти человек мыли морской водой, которую доставали прямо из-за борта. Рабов обливали водой, а потом скребли щетками на длинных палках. Люди кричали от боли. Кунта тоже закричал, когда его окатили соленой водой. Кровоточащие раны от кнутов горели огнем. Сильнее всего болело обожженное место между лопатками. Он закричал еще громче, когда жесткая щетина содрала не только грязь, но и поджившие корочки на исполосованной кнутами спине. Он видел, как пенится и розовеет вода у ног. Потом их снова согнали на середину палубы. Кунта снова уставился вверх, где тубобы прыгали по канатам между шестами, словно обезьяны среди огромных белых полотнищ. Как бы ни был потрясен Кунта, жар солнца был приятен. Он ощутил огромное облегчение от того, что тубобы смыли с его тела хотя бы часть грязи.

Неожиданно раздались крики, от которых скованные мужчины буквально подскочили на месте. Из-за заграждения выбежали около двадцати женщин, по большей части девушек-подростков, и четверо детей. Все они были голыми. Цепей на них не было. Их гнали двое ухмыляющихся тубобов с кнутами. Кунта сразу же узнал девушек, которых подняли на борт вместе с ним. При виде тубобов, беззастенчиво пялившихся на обнаженных женщин, в душе его закипела ярость. Некоторые тубобы даже откровенно потирали свои фото. Нечеловеческим усилием воли он подавил желание наброситься на ближайшего тубоба – даже оружие его не сдержало бы. Кунта непроизвольно сжал кулаки, втянул воздух сквозь стиснутые зубы и отвел глаза от напуганных женщин.

Потом тубоб, стоявший у поручней, начал растягивать и сжимать в руках странную складную штуку, издававшую сипящие звуки. К нему присоединился еще один – начал отбивать такт на африканском барабане. Подтянулись другие тубобы – они выстроились в неровную линию, а обнаженные мужчины, женщины и дети с изумлением смотрели на них. У тубобов в цепочке была длинная веревка, и каждый из них обмотал ею одну щиколотку – словно это была цепь, сковывающая рабов. Ухмыляясь, тубобы начали приседать и подниматься, перемещаясь короткими прыжками под бой барабана и сипящие звуки странного инструмента. Потом они и другие вооруженные тубобы сделали рабам знак, чтобы те прыгали точно так же. Но рабы стояли, словно окаменевшие. Ухмылки тубобов превратились в хмурые гримасы, и они снова взялись за кнуты.

– Прыгайте! – неожиданно крикнула самая взрослая женщина на мандинго.

По возрасту она была похожа на мать Кунты, Бинту. Подскочив на месте, она начала прыгать.

– Прыгайте! – пронзительно кричала она, глядя на девушек и детей, и те запрыгали, как она. – Прыгайте, чтобы убить тубобов!

Женщина сверкала глазами, сурово смотрела на обнаженных мужчин, руки ее двигались в ритме танца воинов. Смысл ее слов и движений дошел до рабов, и скованные парами мужчины один за другим начали подпрыгивать на месте. Цепи громко звенели. Кунта опустил голову. Он видел дергающиеся ступни, чувствовал, как подкашиваются колени. Ему не хватало голоса. Потом к женщине присоединились девушки, и их пение прозвучало бальзамом для измученной души Кунты. Но женщины пели о том, как ужасные тубобы каждую ночь забирают девушек в темные уголки и пользуются ими как собаками.

– Тубоб фа! (Убей тубоба!) – пели девушки с улыбками и смехом.

К ним присоединились обнаженные, подпрыгивающие на месте мужчины:

– Тубоб фа!

Тубобы, не понимавшие ни слова, усмехались. Некоторые даже начали хлопать в ладоши от радости.

Но колени Кунты подкосились, а горло перехватило, когда он увидел, что к ним приближается невысокий, плотный тубоб с белыми волосами, а за ним идет хмурый громила с исполосованным шрамами лицом. Они были там, где Кунту осматривали, избивали и заклеймили, прежде чем доставить на это огромное каноэ. В ту же минуту их увидели остальные рабы. Мгновенно воцарилась тишина. Слышно было только громкое хлопанье огромных полотнищ над головой. Даже тубобы замерли в присутствии этих двоих.

Громила что-то хрипло скомандовал, и остальные тубобы отошли от скованных рабов. На поясе громилы позвякивало большое кольцо, к которому были прикреплены тонкие блестящие предметы – Кунта видел, как другие тубобы с их помощью открывают цепи. А потом беловолосый тубоб пошел вдоль шеренги скованных людей, внимательно рассматривая их тела. Увидев воспалившиеся раны от кнута, гноящиеся крысиные укусы и ожоги, он смазывал их мазью из банки, которую подавал ему громила. Громила и сам присыпал запястья и щиколотки, натертые кандалами, желтоватым порошком. Когда тубобы приблизились к нему, Кунта съежился от страха и ярости. Но беловолосый тубоб смазал мазью воспаленные места, а громила присыпал его запястья и щиколотки порошком. Его не узнали.

Неожиданно среди тубобов начались крики и суета. Одна из девушек, которую доставили вместе с Кунтой, отчаянно билась в их руках. Ее зажали и бесстыдно лапали обнаженное тело. Девушка с криком перевалилась через поручни и рухнула вниз. Крики стали еще громче. Беловолосый тубоб и громила начали с грязными ругательствами хлестать кнутами по спинам тех, кто в угоду своей похоти позволил девушке ускользнуть.

Тубобы, сидевшие на шестах среди белых полотнищ, закричали, указывая на воду. Повернувшись, обнаженные рабы увидели, как девушка бьется в воде. Совсем рядом появились два темных плавника, которые быстро двигались прямо к ней. Раздался еще один крик, от которого Кунта похолодел. В воде что-то забилось, и девушка скрылась из виду, оставив после себя лишь красное пятно на поверхности. Впервые на палубе не свистели хлысты. Охваченные ужасом чернокожие покорно спускались в темный трюм, где их приковывали на прежние места. Голова Кунты кружилась. После свежего морского воздуха вонь стала совершенно невыносимой, а после солнечного света в трюме казалось темно, как в могиле. Когда обстановка стала привычнее, натренированное ухо Кунты подсказало ему, что тубобы вытаскивают на палубу перепуганных людей с нижнего уровня.

Через какое-то время он услышал правым ухом тихий шепот.

– Джула?

Сердце Кунты сильно забилось. Он плохо знал язык волофов. Но ему было известно, что волофы и другие племена словом «джула» обозначают путешественников и торговцев – преимущественно мандинго. Слегка повернув голову, чтобы быть ближе к волофу, Кунта прошептал:

– Джула. Мандинго.

Он напряженно ждал ответа, но волоф молчал. Кунта подумал, если бы он знал разные языки, как братья его отца, они могли бы поговорить… Но Кунте было стыдно связывать с этим местом дядьев, пусть даже в мыслях.

– Волоф. Джебу Манга, – снова раздался шепот соседа.

Теперь Кунта знал его имя.

– Кунта Кинте, – прошептал он в ответ.

Обоим отчаянно хотелось общения. Они по очереди называли разные слова на своих языках, обучая друг друга, как дети из первого кафо. Когда повисла пауза, Кунта вспомнил, как ночью охранял поля земляных орехов от набегов павианов. Тогда далекий костер пастуха-фулани вселял в него чувство уверенности и покоя. И ему всегда хотелось обменяться парой слов с человеком, которого он никогда не видел. Неожиданно это его желание осуществилось здесь – вот только теперь таким человеком стал волоф, и он, Кунта, ни разу не видел его за те недели, что они провели скованные друг с другом.

Кунта вспоминал все слова волофов, какие только слышал за свою жизнь. Он понимал, что и волоф поступает так же – вспоминает известные ему слова мандинго. Его сосед знал гораздо больше слов из мандинго, чем он сам из языка волофов. В тишине Кунта почувствовал, что человек, который лежал с другой стороны и ни разу не издал ни одного звука, кроме стонов боли, внимательно прислушивается к их шепоту. По тихому шепоту, который распространился по трюму, Кунта понял, что, стоило людям увидеть друг друга при дневном свете, многим захотелось поговорить. Шепот шел дальше. Теперь тишина наступала, лишь когда появлялись тубобы с бадьей пищи или с щетками для уборки. И эта тишина была другой. Впервые с того момента, когда их схватили и заковали в цепи, они почувствовали свою общность, общность разумных людей.

Глава 37

Когда мужчин в следующий раз вывели на палубу, Кунта постарался рассмотреть человека, который шел следом за ним, – в трюме он лежал слева от него. Это был серер, намного старше Кунты. Тело его сплошь было покрыто следами кнута. Некоторые раны были настолько глубокими и воспаленными, что Кунте стало стыдно за свое раздражение из-за его громких стонов в темноте. Серер смотрел на Кунту глазами, полными ярости и страдания. Они стояли и смотрели друг на друга. Громко щелкнул кнут – на этот раз досталось Кунте, и он быстро пошел вперед. От боли он чуть не рухнул на колени. Ярость застлала глаза. Издав почти животный крик, Кунта рванулся к тубобу, но тут же упал и потянул за собой того, с кем был скован, а тубоб бросился к ним. Мужчины столпились вокруг них. Тубоб, сузив глаза от ненависти, снова и снова бил кнутом Кунту и волофа. Кунта попытался откатиться в сторону, но получил ногой по ребрам. И все же ему и задыхающемуся волофу как-то удалось подняться и встать в цепочку рабов, направлявшихся туда, где их окатывали морской водой из ведер.

Через мгновение Кунта уже кричал от мучительной боли – соленая вода разъедала старые и свежие раны. Его крики слились с криками остальных и заглушили звуки барабана и странного сипящего инструмента – настало время прыжков и танцев для тубобов. Кунта и волоф так ослабели после избиения, что дважды споткнулись. Но новые пинки и удары кнута заставили их неуклюже задергаться в своих оковах. Ярость Кунты была так велика, что он почти не слышал, как женщины пели: «Тубоб фа!» А когда его наконец вернули в темный трюм, сердце у него отчаянно колотилось от желания убить тубоба.

Каждые несколько дней восемь голых тубобов спускались в зловонный мрак и выносили чаны, полные экскрементов, скапливавшихся на досках, где лежали чернокожие. Кунта лежал молча, пылая от ненависти. Он следил глазами за прыгающими оранжевыми факелами, слушал ругательства тубобов, которые иногда поскальзывались и падали прямо в вонючую грязь в проходах. Зловоние становилось невыносимым – пищеварение у рабов нарушилось, и теперь экскременты просто стекали с полок прямо в проходы.

Когда их в последний раз выводили на палубу, Кунта заметил мужчину, который тяжело прихрамывал. Ноги его были в ужасном состоянии. Главный тубоб смазывал их мазью, но ничего не помогало. Человек этот начал ужасно кричать в темном трюме. Когда подошло время следующей прогулки, он не смог выбраться сам, и ему пришлось помогать. Кунта заметил, что нога его, которая раньше была какой-то серой, начала гнить и распространять зловоние даже на свежем воздухе. Когда всех отправили назад в трюм, этого человека оставили на палубе. Через несколько дней женщины в песне рассказали узникам, что ему отрезали ногу и одну из женщин приставили ухаживать за ним, но той же ночью несчастный умер, и его выбросили за борт. С того времени тубобы, приходившие чистить полки, стали приносить с собой раскаленное железо и ведра крепкого уксуса. Едкий пар на время убивал зловоние, но очень скоро прежняя удушающая вонь возвращалась. Кунта знал, что запах этот навсегда останется в его легких и на коже.

Ровный гул, возникающий в трюме, как только тубобы скрывались, постепенно нарастал. Мужчины начали лучше понимать друг друга и больше общаться. Непонятные слова передавали шепотом вдоль полки, пока кто-то, кто знал несколько языков, не разъяснял их значение. Так все мужчины на каждой полке учили новые слова на языках, которых не знали раньше. Иногда кто-то из мужчин дергался, ударяясь головой о потолок, – таким был восторг от возможности общаться, причем в тайне от тубобов. Мужчины часами разговаривали друг с другом, и постепенно у них возникло ощущение братства. Хотя все были из разных деревень и племен, они более не ощущали своих различий – несчастье и страдание объединили их.

Когда в следующий раз тубобы пришли, чтобы вывести их на палубу, скованные мужчины маршировали, как на параде. А когда они вновь спускались в трюм, те, кто говорил на разных языках, постарались оказаться на другом месте, чтобы расположиться на концах полок – так им легче было передавать свои переводы. Тубобы ничего не замечали. То ли они не могли, то ли просто не хотели отличать скованных людей одного от другого. По трюму летали вопросы и ответы.

– Куда нас везут?

Этот вопрос сразу же вызывал горечь и боль в душах.

– А разве оттуда кто-нибудь возвращался, чтобы рассказать?

– Там всех съели!

Когда кто-то спросил, сколько времени они уже находятся в этом месте, предположения были самыми разными. Но потом вопрос перевели человеку, имевшему возможность считать дни – он был прикован рядом с маленьким вентиляционным отверстием, куда проникал свет. Он сказал, что насчитал восемнадцать дней с момента отплытия большого каноэ.

Из-за появления тубобов с пищей или щетками ответа на некоторые вопросы приходилось ждать целый день. Люди взволнованно искали знакомых и земляков.

– Здесь есть кто-нибудь из деревни Барракунда? – как-то раз спросил кто-то, и через какое-то время ему передали радостный ответ:

– Я, Джабон Саллах, я тут!

Однажды Кунта чуть не подскочил от радости, когда волоф прошептал ему на ухо:

– Есть здесь кто-нибудь из деревни Джуффуре?

– Да, есть, Кунта Кинте! – передал он, чуть дыша.

Кунта целый час лежал, затаив дыхание в ожидании ответа.

– Да, имя было таким. Я слышал барабаны горя из этой деревни.

Кунта разрыдался, представив себе, как вся семья собралась вокруг бьющего крыльями белого петуха, умирающего на спине, а жители деревни узнали печальное известие. И люди потянулись к Оморо, Бинте, Ламину, Суваду и маленькому Мади, рыдающим возле своей хижины. А потом деревенские барабаны разнесли по всей округе весть, что сын деревни по имени Кунта Кинте считается исчезнувшим навеки.

Целыми днями люди искали ответа на самый главный вопрос: «Как напасть на тубобов этого каноэ и перебить их?» Знает ли кто-нибудь, что могло бы стать оружием? Никто не знал. Поднимаясь на палубу, люди искали признаки беззаботности или слабости тубобов, надеясь застать их врасплох, но никто ничего не заметил. Самую полезную информацию они получали из женских песен: женщины по-прежнему пели, пока мужчины плясали в цепях. Они узнали, что на этом большом каноэ около тридцати тубобов. Мужчинам казалось, что их гораздо больше, но женщинам было легче сосчитать врагов. Женщины передали, что в начале путешествия тубобов было больше, но пятеро умерли. Их зашили в белую ткань и выбросили за борт, а беловолосый тубоб что-то читал над ними по книге. Женщины в песнях сообщали, что тубобы часто дерутся и избивают друг друга – чаще всего из-за споров о том, кому какая женщина достанется.

Благодаря пению женщин мужчины, пляшущие в цепях, быстро узнавали обо всем, что происходило на палубе. Потом они обсуждали это в трюме. А потом произошло еще одно важное событие – удалось установить связь с теми, кто был прикован на нижнем уровне. В трюме Кунты воцарялась тишина, и вопрос задавали рядом с люком.

– Сколько вас там?

Через какое-то время соседи начинали передавать друг другу ответ:

– Нас около шестидесяти.

Получение даже самых незначительных сведений из любого источника было единственным, что хоть как-то оправдывало их жизнь. Когда известий не было, мужчины разговаривали о своих семьях, деревнях, профессиях, полях, охоте. Все чаще люди ссорились из-за того, как убить тубобов и когда следует это сделать. Некоторые считали, что нужно напасть на тубобов, как только их в следующий раз выведут на палубу. Другие считали, что лучше понаблюдать и выждать подходящего момента. В трюмах стали вспыхивать настоящие ссоры. Один такой скандал прекратился, когда прогремел голос старейшины:

– Слушайте меня! Хотя мы все из разных племен и говорим на разных языках, помните, что мы – один народ! Мы должны быть как одна деревня! В этом месте мы должны быть все вместе!

Гул одобрения прозвучал в трюме. Этот голос люди слышали и раньше. Он давал советы в особо тяжелые моменты. Это был голос опыта, силы и мудрости. Вскоре люди зашептали, что тот человек был алькалой[19] своей деревни. Через какое-то время он заговорил вновь. Он сказал, что нужно найти вождя, с которым будут согласны все, а потом следует продумать план нападения – только тогда есть надежда победить тубобов, которые гораздо лучше организованы и хорошо вооружены. И эти слова тоже были встречены гулом одобрения.

Новое чувство близости с другими людьми было настолько утешительным, что Кунта почти перестал ощущать зловоние и грязь. Даже вши и крысы перестали его беспокоить. Но потом возник новый страх – прошел слух о том, что на нижнем уровне есть предатель. Одна из женщин спела об этом перед группой закованных рабов, которых поймали с его помощью. Она пела, что ночью, когда с нее сняли повязку, ей удалось увидеть, как тубоб давал этому предателю спиртное, тот напился и рухнул замертво, а тубобы со смехом избили его и посадили в трюм. Женщина пела, что она не может описать лицо этого предателя, но он почти наверняка находится внизу в цепях, как и остальные. Он дрожит от ужаса, что его могут узнать и убить, как уже убили одного такого же. В трюме заговорили о том, что этот предатель может передать задуманное тубобам, в надежде спасти свою жалкую жизнь. Он может предупредить их о планах рабов, если что-то узнает.

Кунта тряхнул цепями, чтобы отпугнуть жирную крысу. Он размышлял о том, почему так мало знал о предателях раньше. Наверное, потому, что они не осмеливались жить в деревнях, где одного лишь подозрения было достаточно, чтобы расстаться с жизнью. Кунта вспомнил, что в Джуффуре, когда он сидел у ночного костра вместе с отцом и другими старшими мужчинами, ему казалось, что они слишком много думают об опасностях, которые он сам и другие молодые мужчины недооценивали. Молодым казалось, что им ничего не грозит, старшие же были очень встревожены. Теперь Кунта понимал, почему старшие так беспокоились о безопасности деревни: они лучше него знали, сколько предателей на просторах Гамбии. Презренных смуглых детей тубобов, сассо борро, было легко распознать, но не всех. Кунта вспомнил о девушке из своей деревни, которую похитили тубобы, но потом ей удалось сбежать. Она пришла на совет старейшин незадолго до его похищения. Она спрашивала, что ей делать со своим младенцем сассо борро. Кунта подумал, что никогда не узнает, что же решили старейшины.

Из разговоров в трюме он узнал, что некоторые предатели всего лишь поставляли тубобам индиго, золото и слоновьи бивни. Но были и другие, которые помогали сжигать деревни и похищать людей. Люди рассказывали, как предатели заманивали детей стеблями сахарного тростника – а потом натягивали им на голову мешок и похищали. Другие говорили, что предатели жестоко избивали их после похищения. Жена одного мужчины была беременна и умерла в пути. Раненого сына другого человека оставили истекать кровью прямо на дороге. Чем больше узнавал Кунта, тем сильнее становилась его ярость.

Он лежал в темноте и вспоминал, как отец сурово наставлял их с Ламином, чтобы они никогда и никуда не ходили в одиночку. Сейчас Кунта горько раскаивался в том, что нарушил отцовский наказ. Сердце его колотилось в груди при мысли, что он никогда больше не увидит отца, не услышит его наставлений. Всю оставшуюся жизнь он проживет в одиночестве, и не у кого будет спросить совета.

– Все по воле Аллаха!

Эти слова передавали от одного к другому. Первым их произнес алькала. Кунте их прошептал сосед слева. Кунта повернулся, чтобы передать эти слова своему другу-волофу. А потом он понял, что волоф не передал их своему соседу. Немного подумав, он решил, что тот не расслышал его, и начал шептать снова. Но волоф громко плюнул и так, чтобы слышали все, рявкнул:

– Если ваш Аллах желает этого, то я лучше буду молиться дьяволу!

В разных углах трюма раздались громкие восклицания согласия. И тут же вспыхнули ссоры.

Кунта был потрясен. Оказывается, все это время он лежал рядом с язычником! Вера в Аллаха была для Кунты так же драгоценна, как сама жизнь. До этого момента он ценил дружбу и мудрость своего старшего друга. Но теперь Кунта понял, что дружбы между ними нет и быть не может.

Глава 38

На палубе женщины пели, что им удалось украсть и припрятать несколько ножей и кое-что, что можно использовать как оружие. В трюме мужчины разделились на два лагеря. Группу, которая считала, что тубобов нужно атаковать немедленно, возглавлял свирепого вида татуированный волоф. На палубе он яростно танцевал в цепях и скалил заостренные зубы на тубоба, который хлопал в ладоши, думая, что чернокожий улыбается. Тех же, кто считал, что нужно лучше подготовиться, возглавил шоколадного цвета фула, которого жестоко избили за убийство предателя.

Сторонники волофа считали, что нужно напасть на тубобов прямо в трюме, где рабы видят лучше, чем белые люди. Кроме того, им на руку сыграет эффект неожиданности. Но их противники считали этот план глупым: ведь большая часть тубобов окажется на палубе, и они смогут перебить скованных мужчин в трюмах, словно крыс. Когда в спорах волоф и фула переходили на крик, вмешивался алькала. Он призывал мужчин к спокойствию, чтобы их не услышали тубобы.

Какая бы группа ни одержала победу, Кунта готов был сражаться до конца. Смерть больше его не страшила. Осознав, что никогда больше не увидит своей семьи и дома, он уже считал себя мертвым. Боялся он лишь умереть, не убив собственной рукой хотя бы одного тубоба. Но все же он сам (как и большинство мужчин в трюме) больше склонялся к плану осторожного, исполосованного кнутом фула. Кунта знал, что большая часть захваченных людей в трюмах – мандинго, а мандинго было отлично известно, что фула могут посвящать годы, а то и всю жизнь мести за причиненные им страдания или серьезный ущерб. Если кто-то убивал фула и скрывался, то сыновья убитого не знали покоя, пока не находили и не убивали убийцу отца.

– Мы должны выбрать одного вождя и подчиниться ему все как один, – говорил алькала.

Сторонники волофа недовольно ворчали, но когда стало ясно, что большинство мужчин на стороне фула, тот отдал первый приказ:

– Мы, словно ястребы, должны следить за каждым шагом тубобов. А когда придет время, мы должны быть воинами.

Фула советовал всем следовать совету одной из женщин: она хотела, чтобы, прыгая на палубе в цепях, мужчины казались веселыми. Тубобы расслабятся, и тогда их легче будет захватить врасплох. Фула говорил, что каждый должен высматривать любые предметы, которые можно схватить и использовать как оружие. Кунта был очень доволен собой: когда их выводили на палубу, он уже присмотрел кол, привязанный под поручнями. Он хотел схватить его и, как копье, вонзить в живот ближайшего тубоба. Думая об этом, он почти физически ощущал деревянный кол в пальцах.

Когда тубобы открывали крышку люка и спускались, крича и размахивая кнутами, Кунта лежал тихо, как лесной зверь. Он думал о том, что говорил кинтанго, когда они становились мужчинами: охотник должен учиться тому, чему Аллах научил животных – прятаться и высматривать охотников, которые хотят их убить. Кунта часами размышлял, почему тубобам нравится причинять людям боль. Он вспоминал, как хохотали тубобы, хлеща людей кнутами – особенно тех, чьи тела и без того были покрыты язвами и ранами, – а потом с отвращением стирали с лица и рук попавшие на них капли крови и гноя. Еще больше страданий доставляли Кунте мысли о том, как тубобы зажимают в темных углах женщин. Он почти физически слышал крики и рыдания женщин. Неужели у тубобов нет своих женщин? Зачем же они, словно собаки, гоняются за чужими? Похоже, тубобы ничего не уважают: у них нет богов, они не поклоняются даже духам.

Единственным, что отвлекало Кунту от мыслей о тубобах – и о том, как их убить, – были крысы, которые с каждым днем становились все более наглыми и жирными. Их усики щекотали ноги Кунты, когда крысы пытались впиться в кровоточащую или гноящуюся рану. Вши предпочитали кусать его за лицо. Они сосали жидкость, скапливающуюся в уголках глаз или вытекающую из носа. Кунта дергался всем телом, пальцы его шарили по лицу, чтобы поймать и раздавить ногтями мерзких насекомых. Но хуже вшей и крыс была боль в плечах, локтях и бедрах. Тело горело огнем от постоянного лежания на грубо обтесанных, жестких досках. Он видел красные язвы на телах других мужчин, когда их выводили на палубу. Их крики сливались, когда большое каноэ накренялось или раскачивалось сильнее обычного.

Кунта замечал, что на палубе некоторые мужчины начали вести себя словно зомби: на их лицах не было страха, потому что им было все равно, живы они или мертвы. Они замедленно реагировали даже на удары кнутов тубобов. Когда с них отскребали грязь, некоторые даже не пытались прыгать в цепях. Беловолосый тубоб смотрел на них встревоженно и даже позволял им сесть. Они садились и опускали голову между коленей. По их изуродованным спинам стекала розоватая жидкость. Главный тубоб заставлял их поднимать голову и вливал им в рот что-то такое, от чего они начинали кашлять и давиться. Некоторые падали и не могли идти, тогда тубобы переносили их в трюм. Многие из таких мужчин умирали, и Кунта знал, что они сами хотели умереть.

Но, подчиняясь приказу фула, Кунта и другие мужчины старались плясать на палубе весело, хотя это причиняло им невыносимые страдания. Однако они заметили, что после этого тубобы становятся спокойнее и не так ожесточенно орудуют кнутами. Они даже позволяли чернокожим оставаться на палубе дольше, чем раньше. После пытки морской водой и жесткими щетками Кунта и его товарищи сидели на корточках и наблюдали за каждым движением тубобов – как они располагаются у поручней, как кладут оружие рядом с собой, чтобы сразу же схватить его в случае необходимости. От взглядов чернокожих не ускользало ни одно движение: они сразу же замечали, если кто-то из тубобов оставлял оружие у поручней. Они сидели на палубе, мечтая о том дне, когда смогут убить тубобов, но Кунту больше всего беспокоил большой металлический ствол, торчавший из бамбукового заграждения. Он знал, что это оружие нужно захватить любой ценой, хотя и не догадывался, что это такое. Но ему было ясно, что эта штука способна нести ужасную смерть – иначе тубобы не поставили бы ее здесь.

Еще он думал о тех тубобах, которые управляли рулем большого каноэ, поворачивая колесо то в одну, то в другую сторону и посматривая на круглый коричневый металлический предмет. Однажды, когда они были в трюме, алькала высказал такую мысль:

– Если мы убьем этих тубобов, кто будет управлять каноэ?

Фула ответил, что этих тубобов нужно взять живыми.

– Приставим им копья к горлу, и они вернут нас в наши земли – или умрут.

Мысль о том, что он может снова увидеть свою землю, свой дом, свою семью, поразила Кунту в самое сердце. Он задрожал. Но даже если такое случится, думал он, вряд ли удастся забыть все это – даже в самой глубокой старости. Он всегда будет помнить, что тубобы сделали с ним.

У Кунты был еще один страх – вдруг тубобы заметят, насколько иначе он и его товарищи стали плясать в цепях на палубе. Теперь они действительно танцевали: они не могли не проявить в танце того, что творилось у них в душе. Резкие жесты означали избавление от кандалов и цепей, а потом удары дубинками, удушение, метание копий, убийство. Танцуя, Кунта и другие мужчины даже хрипло вскрикивали от жажды крови. Но, к его величайшему облегчению, когда танец кончался и люди приходили в себя, ничего не заподозрившие тубобы только хохотали и радовались. Но однажды на палубе скованные люди замерли от изумления – и тубобы тоже. Сотни летучих рыб поднимались в воздух над водой, как серебристые птицы. Кунта даже дар речи утратил от такого зрелища. И вдруг он услышал крик. Крутанувшись на месте, он увидел, как свирепый, покрытый татуировками волоф выхватывает из рук тубоба металлическую палку. Он орудовал ей как дубинкой. Мозги тубоба забрызгали всю палубу. Пока другие тубобы не опомнились, волоф повалил на палубу еще одного. Все происходило так быстро, что никто даже не понял, что случилось. Волоф набросился уже на пятого тубоба, когда блеснул длинный нож и голова его покатилась по палубе, а тело осело. Кровь била фонтаном. Глаза волофа были открыты, в них замерло бесконечное изумление.

Раздались крики паники. Тубобы выбегали на палубу, выскакивали из дверей, как обезьяны, скользили вниз по веревкам с белых полотнищ. Женщины визжали, скованные мужчины столпились в круг. Металлические палки изрыгали огонь и дым. А потом взорвалась большая металлическая штука, которой так опасался Кунта. Раздался громкий рев, облако жара и дыма пронеслось прямо над головой. Скованные люди закричали и в ужасе вцепились друг в друга.

Из-за заграждения вышли главный тубоб и его покрытый шрамами напарник. Оба что-то яростно кричали. Громила как следует врезал ближайшему тубобу так, что кровь хлынула у него изо рта. Прибежавшие тубобы с криками стали загонять скованных людей обратно в трюм, грозя им ножами и огненными палками. Кунта двигался, не чувствуя ударов кнута. Он ждал сигнала фула к атаке. Но он даже опомниться не успел, как они все оказались прикованными к своим прежним полкам, и люк над их головами захлопнулся.

Однако они были не одни. В суете один тубоб остался в трюме. В темноте он растерялся и теперь кричал от ужаса, поскальзываясь на липкой грязи и натыкаясь на полки. Он выл, как какое-то древнее животное.

– Тубоб фа! – выкрикнул кто-то, и крик этот сразу же подхватили остальные. – Тубоб фа! Тубоб фа!

Они кричали все громче и громче, и к хору присоединялись новые люди. Тубоб словно понял, что это означает для него. Он жалобно заскулил. Кунта лежал неподвижно, не в силах сдвинуться с места. Кровь стучала в висках, он весь покрылся потом, ему было трудно дышать. Неожиданно люк распахнулся, и дюжина тубобов спустилась по лестнице в темный трюм. Хлысты их обрушились на несчастного тубоба, прежде чем они поняли, что он – один из них.

Тубобы снова расковали людей и, осыпая их ударами кнутов, погнали на палубу. Там их заставили смотреть, как четыре тубоба тяжелыми кнутами полосуют обезглавленное тело волофа. Обнаженные тела скованных людей блестели от пота и крови, сочившейся из язв и ран, но никто не издал ни звука. Теперь каждый тубоб был хорошо вооружен, и на их лицах читалась ярость. Они окружили скованных людей, смотрели на них с ненавистью и тяжело дышали. А потом кнуты обрушились на обнаженные тела. Скованных людей погнали к люку и снова приковали на прежних местах.

Долгое время никто не осмеливался даже шептать. Вал мыслей и чувств захлестнул Кунту. Когда же его ужас немного ослабел и он обрел способность думать, Кунта почувствовал, что не только восхищается отвагой волофа, который умер, как подобает истинному воину. Он вспомнил, как ждал сигнала фула к нападению, но его так и не последовало. Кунте было горько. Он чувствовал, что все кончено. Почему он не умер сегодня? Какого удобного момента они ждут? Есть ли смысл цепляться за жизнь в этом зловонном мраке? Ему отчаянно хотелось поделиться своими чувствами с соседом, но волоф был язычником.

Люди начали роптать и возмущаться бездействием фула, но тот быстро пресек их недовольство. Он сказал, что они нападут на тубобов в следующий раз, когда их выведут на палубу и заставят прыгать в цепях. Тогда тубобов можно будет захватить врасплох.

– Многие из нас погибнут, – сказал фула, – как погиб наш брат. Но братья снизу отомстят за нас.

Раздался одобрительный гул. Люди начали шептаться. Кунта лежал в темноте, прислушиваясь к скрежету украденной пилки, скользящей по цепям. Он давно знал, что следы пилки нужно тщательно замазывать грязью, чтобы тубобы ничего не увидели. Он лежал в темноте и вспоминал лица тех, кто вращал большое колесо каноэ, поскольку только им нужно было сохранить жизнь.

Но той долгой ночью в трюме Кунта и другие мужчины услышали странный новый звук, которого не слышали раньше. Звук исходил с палубы, прямо над их головами. В трюме сразу воцарилось молчание. Прислушавшись, Кунта решил, что сильный ветер полощет большие белые полотнища сильнее, чем обычно. Вскоре раздался еще один звук – словно по палубе рассыпали рис. Кунта решил, что это дождь. Он окончательно уверился в своей правоте, когда раздался приглушенный треск, а потом раскат грома.

Над головой раздались шаги. Большое каноэ стало раскачиваться и крениться. Кунта закричал, вместе с ним закричали остальные – при каждом колебании большого каноэ прикованных людей швыряло из стороны в сторону. Израненные плечи, локти и ягодицы терлись о шершавые доски, и без того покрытая язвами кожа сдиралась клочьями. Текла кровь. Кунта чувствовал, как занозы впиваются прямо в мышцы. Острая боль пронзила его с головы до ног. Он почти лишился сознания. И звук льющейся воды он услышал словно со стороны. Но трюм заливало водой. Раздались крики ужаса.

Вода поступала в трюм все быстрее и быстрее. Сверху послышался звук, словно по палубе тащили что-то тяжелое, может быть, большое грубое полотнище. Через мгновение уровень воды немного понизился, но тут Кунту затрясло. Он покрылся липким потом. Тубобы закрыли дыры в палубе, чтобы их не заливало водой, но одновременно перекрыли доступ воздуха в трюм. Жара и зловоние становились невыносимыми. Люди стали задыхаться, кого-то тошнило. Раздавались звон цепей и крики паники. Кунте казалось, что нос и рот ему забили плотным хлопком. Он пытался набрать воздуха, чтобы закричать, но не мог. Звенели и дергались цепи, раздавались придушенные крики и визг. Кунта даже не заметил, как его мочевой пузырь и кишечник непроизвольно очистились.

Огромные волны обрушивались на киль. Из полок, где лежали скованные люди, стали вылетать скрепляющие втулки. Крики ужаса в трюме стали еще сильнее, когда большое каноэ, сильно накренившись, содрогнулось, словно на него обрушились тонны океанской воды. А потом каким-то чудом корабль выпрямился и взлетел на гребень волны. И тут же следующая водяная гора снова швырнула его в пучину, а потом наверх. Корабль раскачивался, стонал, содрогался. Крики в трюме стали стихать – скованные люди один за другим теряли сознание и обмякали на своих полках.

Очнулся Кунта на палубе. Он поверить не мог тому, что остался жив. Оранжевые огни метались из стороны в сторону, и сначала он подумал, что все еще лежит в трюме. Но потом глубоко вдохнул и понял, что находится на свежем воздухе. Он лежал на спине. Боль была настолько сильной, что он не мог сдержать крика – даже в присутствии тубобов. Он видел их где-то наверху. Они как призраки носились в лунном свете, карабкаясь по высоким толстым шестам. Казалось, они пытаются развернуть большие белые полотнища. Кунта повернул голову на громкий звук. Он увидел, как другие тубобы вытаскивают через люк обмякшие тела обнаженных людей и укладывают их на палубе рядом с Кунтой, словно бревна.

Сосед Кунты сильно дрожал и стонал от боли. Всех рвало. Кунта тоже не мог сдержать рвоты. Он увидел беловолосого главного тубоба и рядом с ним его постоянного спутника, громилу, покрытого шрамами. Оба что-то кричали и ругались. Тубобы поскальзывались и падали на покрытой рвотой палубе, но продолжали вытаскивать тела из трюмов.

Большое каноэ все еще раскачивалось из стороны в сторону. Вода то и дело заливала палубу. Главный тубоб, с трудом удерживая равновесие, быстро куда-то шел, а громила следовал за ним с факелом. Они подходили к лежащим на палубе обнаженным людям и подносили факел к их лицам. Главный тубоб пристально всматривался в лица. Иногда он прикладывал пальцы к запястью скованного человека. Потом он грязно ругался, отдавал приказ, громила поднимал тело и сбрасывал его за борт.

Кунта знал – это те люди, что погибли внизу. Он спрашивал себя, как Аллах, который, как ему говорили, находится везде, мог быть здесь. Но потом он подумал, что подобные мысли приближают его к язычнику, который дрожал и стонал рядом с ним. И тогда он начал молиться за души тех, кого бросали за борт – ведь они уже соединились с душами предков. Он им завидовал.

Глава 39

К рассвету погода успокоилась, а небо расчистилось, но корабль все еще кидало по высоким волнам. Многие из тех, кто все еще неподвижно лежал на спине или на боку, не подавали признаков жизни, другие корчились в конвульсиях. Но, как и большинству, Кунте удалось сесть, и это слегка облегчило мучительную боль в спине и ягодицах. Он с тоской смотрел на спины своих соседей. Все подсохшие было раны кровоточили вновь. На плечах и локтях в ранах можно было видеть кости. Повернув голову, он увидел лежащую на палубе женщину с широко раздвинутыми ногами. Ее интимные места были выставлены напоказ и покрыты странной серовато-желтоватой пастой. Кунта почувствовал какой-то неописуемый запах, который явно исходил от женщины.

Кое-кто из лежащих мужчин попытался подняться. Некоторые падали обратно, но среди тех, кому удалось сесть, Кунта заметил вождя фула. Все тело его кровоточило, на лице застыло отсутствующее выражение. Многих из тех, кто его окружал, Кунта не узнавал. Он подумал, что это люди с нижнего уровня, которые, по словам фула, должны были отомстить за гибель тех, кто первыми нападет на тубобов. Но сейчас у Кунты не было сил даже думать о нападении.

На лицах многих, кто его окружал, Кунта увидел печать смерти. Той же печатью был отмечен и его сосед-волоф. Сам не зная почему, он чувствовал, что эти люди умрут. Лицо волофа посерело, при каждом вдохе в груди его что-то клокотало. Даже кости, которые проглядывали в ранах на плечах и локтях, стали какими-то серыми. Почувствовав взгляд, волоф приоткрыл глаза и посмотрел на Кунту – но не узнал его. Он был язычником, но… Кунта протянул руку и легко коснулся руки волофа. Но тот никак не показал, что чувствует прикосновение Кунты или понимает смысл этого жеста.

Хотя боль не ослабела, но на теплом солнце Кунта почувствовал себя немного лучше. Он посмотрел вниз и увидел, что сидит в луже крови, которая натекла с его спины. Его замутило. Тубобы, тоже ослабевшие после бури, вяло ходили по палубе с щетками и ведрами. Они оттирали доски от рвоты и испражнений. Другие вытаскивали чаны с нечистотами из трюмов. В дневном свете Кунта безразлично отметил, какие они бледные и волосатые. Заметил он и их маленькие пенисы.

Через какое-то время он почувствовал запах уксусных паров и дегтя, идущий из трюма. Среди скованных людей появился главный тубоб с лекарствами. На раны, в которых виднелись кости, он накладывал пластырь с тканью, пахнувшей порошком, но из-за кровотечения пластыри соскальзывали и отваливались. Тубоб заставлял некоторых мужчин (в том числе и Кунту) раскрывать рот и вливал им в горло что-то из черной бутылки.

На закате тех, кто мог есть, накормили – маис, сваренный с красным пальмовым маслом, принесли в небольшой бадье. Есть пришлось прямо руками. Потом каждому выдали по ложке воды из бочки, которую тубобы установили у основания самого высокого шеста на палубе. Когда появились звезды, всех в цепях вернули обратно в трюм. Опустевшие места на уровне Кунты заполнили самыми слабыми и больными с нижнего уровня. Их мучительные стоны стали еще громче, чем раньше.

Три дня Кунта лежал, терзаясь мучительной болью. Его тошнило, все тело горело, его крики смешивались с криками других. Кроме того, его, как и многих других, мучил хриплый, глубокий кашель. Шея его распухла. Его бросало в пот. Из ступора он вышел лишь однажды, когда почувствовал усики крысы на своем бедре. Почти рефлективно он махнул свободной рукой и ухватил крысу за голову. Он поверить этому не мог. Вся ярость, накапливавшаяся в нем так долго, перетекла в руку. Он сжимал крысу все крепче и крепче. Крыса визжала и дергалась. А потом он почувствовал, как глаза грызуна лопнули, а череп хрустнул в его кулаке. Тогда силы оставили его, кулак разжался, раздавленная крыса упала на полку.

Через пару дней главный тубоб сам стал спускаться в трюм, и каждый раз он обнаруживал хотя бы одно безжизненное тело. Труп расковывали и уносили. Задыхаясь от зловония, тубоб ходил по проходам, а другие светили ему факелами. Он смазывал раны мазью, присыпал порошком, вливал в горло живых жидкость из черной бутылки. Кунта изо всех сил старался не закричать от боли, когда пальцы тубоба наносили мазь ему на спину или подносили бутылку к губам. Он съеживался от прикосновения этих бледных рук к своей коже. Ему легче было выдержать удары кнута. В оранжевом свете факела лицо тубоба расплывалось в белое пятно, и Кунта знал, что запомнит его навсегда – как и зловоние трюма.

Кунта не смог бы сказать, сколько времени они находятся в трюме этого каноэ – две луны, или шесть, или целый дождь. Человек, который лежал возле вентиляционного отверстия и считал дни, уже умер. Выжившие больше не общались друг с другом.

Однажды, очнувшись от забытья, Кунта почувствовал животный ужас и ощутил близость смерти. Придя в себя, он понял, что больше не слышит знакомых стонов своего соседа. Кунта не сразу решился протянуть руку и коснуться соседа. И тут же он отпрянул в ужасе: рука волофа была холодной и твердой. Кунта задрожал. Язычником он был или нет, но они с волофом разговаривали, у них было что-то общее. Теперь же он остался совсем один.

Когда появились тубобы с бадьей вареной кукурузы, Кунта съежился и замер. Их ругань слышалась все ближе и ближе. Потом один из тубобов тряхнул тело волофа и хрипло выругался. Пища, как обычно, плюхнулась в его миску, миску толкнули между ним и мертвым волофом, и тубобы пошли дальше по проходу. Как бы голоден ни был Кунта, но есть он не мог.

Через какое-то время появились два тубоба. Они расковали щиколотку и запястья волофа, отделив его от Кунты. Потрясенный Кунта слышал, как тело волокут по проходу и вытаскивают через люк на палубу. Ему хотелось оказаться подальше от свободного места, но стоило двинуться, как мучительная боль в спине заставила его закричать. Он замер, ожидая, когда боль пройдет. В мозгу его звучали смертные песни женщин из деревень волофов, которые оплакивали умерших.

– Тубоб фа! – закричал он в зловонном мраке, потрясая цепью, второй наручник которой уже не был скреплен с запястьем волофа.

Когда Кунта в следующий раз оказался на палубе, он встретился взглядом с тубобом, который избивал их с волофом. Мгновение они смотрели друг другу в глаза, и, хотя лицо тубоба кривилось от ненависти, на этот раз его кнут не опустился на спину Кунты. Справившись с удивлением, Кунта огляделся и впервые после бури увидел женщин. Сердце его упало: из двадцати осталось только двенадцать. Но все четверо детей были живы, и это принесло Кунте облегчение.

На этот раз щетками их не скребли – раны на спинах мужчин были слишком глубокими и болезненными. В цепях они прыгали очень вяло, на сей раз только под бой барабана. Тубоба, который играл на сипящем инструменте, не было. Женщины при первой возможности спели им, что еще нескольких тубобов зашили в белые мешки и бросили за борт.

Беловолосый тубоб с озабоченным лицом ходил между обнаженными людьми со своей мазью и бутылкой. И тут мужчина, у которого больше не было соседа на цепи, вскочил и бросился к поручням. Он уже почти перевалился через них, когда стоявший рядом тубоб схватился за его цепь. Через мгновение тело чернокожего билось о борт большого каноэ, и в ушах у всех звучали его придушенные завывания. И тут среди криков ужаса Кунта расслышал слова тубобов. Скованные люди зароптали: стало ясно, что это был другой предатель. Человек бился о борт корабля, выдавливая из себя «Тубоб фа!» и моля о пощаде. Главный тубоб подошел к поручням и посмотрел вниз. Через мгновение он резко выдернул цепь из рук другого тубоба и отпустил ее. Вопящий предатель рухнул в воды океана. Не говоря ни слова, главный тубоб продолжал смазывать и присыпать раны, словно ничего не случилось.

Хотя тубобы теперь реже хлестали пленников кнутами, они явно стали их опасаться. Каждый раз, когда пленников выводили на палубу, тубобы пристально смотрели на них, сжимая в руках огненные палки и ножи, – судя по всему, они были готовы к тому, что скованные люди в любой момент могут на них наброситься. Но хотя Кунта презирал и ненавидел тубобов всей душой, он больше не думал об убийстве. Он был так слаб, что ему уже было все равно, выживет он или умрет. На палубе он просто лежал на боку с закрытыми глазами. Он чувствовал, как главный тубоб смазывает его спину мазью, а потом ощущал только солнечное тепло и свежий океанский бриз. Боль растворялась, перерастая в ожидание смерти и встречи с предками – смерть стала желанным благословением.

В трюме Кунта слышал тихий шепот то там, то сям. Он удивлялся, как люди находят, о чем говорить. Да и какой в этом смысл? Его сосед-волоф умер. Смерть забрала тех, кто переводил для других. Кроме того, на разговоры требовалось много сил. Каждый день Кунта чувствовал себя все хуже, а происходящее с другими мужчинами угнетало его еще больше. Теперь они испражнялись кровяными сгустками и серовато-желтой зловонной слизью.

Когда тубобы впервые почуяли и увидели эту зловонную слизь, они пришли в возбуждение. Один из них побежал наверх и вернулся с беловолосым. Сморщившись от вони, он сразу же приказал тубобам расковать кричащих мужчин и вывести их из трюма. Вскоре появились другие тубобы с факелами, лопатами, щетками и ведрами. Их затошнило, но с ругательствами они начали ожесточенно скрести полки, где лежали больные. Потом они облили эти полки кипящим уксусом и переложили тех, кто был рядом, на пустые места в стороне.

Но это не помогло. Кровавая болезнь – тубобы называли ее дизентерией – распространялась стремительно. Вскоре Кунта тоже почувствовал боль в голове и спине, потом началась перемежающаяся лихорадка – он то горел в огне, то дрожал от озноба. А потом в животе возникла страшная резь и появились кровяные сгустки и зловонная слизь. Кунте казалось, что все его внутренности вот-вот вывалятся. Он терял сознание от боли. В бреду он кричал слова, в которые сейчас трудно было поверить: «Оморо – Омар, второй халиф, третий после пророка Мухаммеда! Каираба – Каираба означает «мир»!» В конце концов голос его сорвался от крика, и его не стало слышно среди шума и стонов других мужчин. За два дня в трюме заболели практически все.

Теперь кровавые сгустки соскальзывали с полок прямо в проходы, и тубобы не могли не наступать в них, убираясь в трюме. Они ругались, их рвало. Теперь мужчин каждый день выводили на палубу, а тубобы тащили в трюм ведра с уксусом и дегтем, чтобы окуривать зловонные полки и проходы. Кунта и его товарищи с трудом выбирались из люка и спотыкаясь брели к указанному месту. Там они падали, и доски палубы вскоре окрашивались кровью из ран на их спинах и из кишечника. Свежий воздух окутывал все тело Кунты, от головы до ног. Когда они возвращались в трюм, их окутывал запах укусуса и дегтя. Но никакие запахи не могли истребить зловония дизентерии.

В полубреду Кунта видел бабушку Яйсу, как она лежала на постели и в последний раз разговаривала с ним, когда он был еще совсем маленьким. Он думал о старой бабушке Ньо Бото и вспоминал сказки, которые она рассказывала, когда он был в первом кафо. Он вспоминал сказку про крокодила, который попался в ловушку и просил мальчика помочь ему освободиться. В забытьи он стонал и лягался, когда рядом с ним оказывались тубобы.

Вскоре большинство мужчин больше не могли ходить. Тубобам приходилось выводить их на палубу, чтобы беловолосый мог намазать раны своей бесполезной мазью при свете дня. Каждый день кто-то умирал, и тело выбрасывали за борт. Умерли несколько женщин и двое детей – и несколько тубобов. Выжившие тубобы тоже заболели. Тот, кто управлял большим колесом большого каноэ, стоял в бадье, потому что и у него начался кровавый понос.

Ночи и дни слились в одну сплошную череду. Однажды Кунта и те немногие, кто еще мог выбираться из люка, с изумлением увидели, что океан вокруг превратился в сплошной ковер золотистых водорослей. Водоросли плавали по поверхности воды повсюду, насколько хватало глаз. Кунта знал, что вода не может длиться вечно, и теперь ему казалось, что большое каноэ приблизилось к концу мира – но ему не было до этого дела. Погрузившись в себя, Кунта чувствовал, что конец близок. Не уверен он был лишь в одном: как к нему придет смерть.

В полузабытьи он заметил, что большие белые полотнища обвисли. Ветер больше не надувал их. Тубобы лазали по лабиринту канатов, перемещая полотнища так и этак, чтобы уловить хотя бы легкий ветерок. С палубы другие тубобы подавали им ведра с водой, и они смачивали полотнища. Но большое каноэ стояло на месте, покачиваясь из стороны в сторону с небольшими волнами. Тубобы злились и с трудом сдерживались. Беловолосый даже стал орать на своего исполосованного шрамами помощника, а тот срывал зло на других тубобах. Белые люди все чаще орали и дрались друг с другом. А скованных людей они избивать почти перестали – это случалось лишь изредка. Почти все время скованные люди проводили на палубе. К изумлению Кунты, им стали давать по полной пинте воды каждый день.

Как-то утром скованных людей вывели из трюма, и они увидели на палубе сотни летучих рыб. Женщины спели, что ночью тубобы зажигали факелы, чтобы приманить добычу, рыбы взлетали, падали на палубу и бились, тщетно пытаясь спастись. Вечером рыбу сварили с маисом. Вкус свежей рыбы был очень приятен. Кунта съел все, что ему дали, не оставив даже костей.

В очередной раз посыпая спину Кунты едким желтым порошком, главный тубоб перевязал ему правое плечо плотной тканью. Кунта знал: это означает, что в ране стала видна кость. Такое случалось со многими мужчинами, особенно с худыми, у которых было мало мышц. Перевязанное плечо стало болеть еще больше, чем прежде. Но достаточно было провести в трюме совсем немного времени, как от сочащейся крови повязка промокла и сползла. Впрочем, это было неважно. В бреду Кунта вспоминал все пережитые ужасы и проклинал тубобов. Но чаще всего он просто лежал в зловонной темноте, веки его слипались от какой-то желтоватой слизи. И он уже не понимал, жив ли еще.

Кунта слышал, как кричат другие мужчины, как молят Аллаха спасти их, но ему больше не было дела до этих людей. Погруженный в полубессознательное состояние, он видел во снах, как работает на полях в Джуффуре, видел зеленые просторы, рыб, выпрыгивающих из прозрачного болонга, жирное мясо антилопы, жарящееся над горячими углями, калабаши с горячим чаем и медом… Очнувшись, он слышал собственные стенания. Кунта сыпал угрозами, а потом против своей воли начинал молить Аллаха, чтобы ему в последний раз позволили увидеть семью. Все они – Оморо, Бинта, Ламин, Суваду, Мади – камнем лежали на его сердце. Он страдал из-за того, что причинил им такое горе. Потом он пытался переключиться на что-то другое, но это не помогало. Мысли его неизбежно возвращались к дому – к барабану, который он собирался сделать. Он думал о том, как тренировался бы с этим барабаном по ночам, охраняя поля земляных орехов, – там никто не услышал бы его огрехов. Но потом он вспоминал тот день, когда решил вырубить дерево для барабана, и снова погружался в черную тоску.

Уже и живые не могли встать. Кунта был одним из последних, кто без помощи поднимался с полки и по лестнице выходил на палубу. Но потом его ноги стали дрожать и подкашиваться. В конце концов его тоже стали вытаскивать на палубу тубобы. Там он сидел, опустив голову между коленей, закрыв заплывшие гноем глаза. Он сидел, пока не подходила его очередь мыться. Теперь тубобы мыли людей не жесткими щетками, а большой мыльной губкой – настолько ужасными были раны на их спинах. И все же Кунте было лучше, чем многим, кто мог лежать только на боку.

Лишь женщины и дети были относительно здоровы. Их не сковывали, и им не приходилось лежать в темноте, грязи, вони, среди вшей, блох и крыс. Самая взрослая из выживших женщин, почти ровесница Бинты, мандинго Мбуто из деревни Кереван, обладала поразительной статью и достоинством. Даже обнаженная, она выглядела так, словно на ней было царское одеяние. Тубобы не останавливали ее, когда она со словами утешения подходила к скованным мужчинам на палубе, растирала им воспаленную грудь и лоб.

– Мама! Мама! – шептал Кунта, чувствуя прикосновения ее мягких рук.

Другой мужчина был слишком слаб, чтобы говорить. Он лишь слабо шевелил губами, пытаясь улыбнуться.

Настал момент, когда Кунта больше не мог есть без помощи. Его руки были слишком слабыми, чтобы он мог зачерпнуть ими еды. Теперь мужчин кормили на палубе. Однажды, когда Кунта ногтями скреб по краю миски, это заметил тубоб со шрамами на лице. Он отдал приказ подчиненному тубобу, и тот засунул в рот Кунты полую трубку и влил в нее кашу. Подавившись, Кунта сглотнул, и пища оказалась в желудке.

Дни становились все жарче. Даже на палубе все обливались потом – горячий воздух был совершенно неподвижен. Но через несколько дней Кунта начал чувствовать легкий бриз. Большие полотнища на высоких шестах слегка надулись, а вскоре подул настоящий ветер. Тубобы, словно обезьяны, полезли по веревкам на шесты, и большое каноэ понеслось по волнам, рассекая их килем.

На следующее утро в трюм спустилось много тубобов, и пришли они гораздо раньше, чем обычно. В их словах и движениях чувствовалось возбуждение. Они шли вдоль проходов, расковывали людей и быстро выводили их на палубу. Натыкаясь на тех, кто шел впереди, Кунта выбрался на палубу, щурясь от утреннего света. Он увидел, что возле поручней стоят другие тубобы, женщины и дети. Тубобы хохотали, радовались, махали руками. Кунта выглянул из-за израненных спин своих товарищей, прищурился и увидел…

Вдалеке в дымке виднелась земля Аллаха. У тубобов действительно была земля – земля тубабо ду. Предки говорили, что земля эта тянется от восхода до заката. Кунта содрогнулся всем телом. Пот выступил у него на лбу. Путь был окончен. Он все пережил. Но тут же на глазах его появились слезы. Кунта смотрел на берег, тонувший в сером, влажном тумане. Он знал: то, что ждет его впереди, будет еще хуже.

Глава 40

Вернувшись в темноту трюма, скованные люди были слишком напуганы, чтобы разговаривать. Кунта слышал, как в тишине потрескивают доски корабля, как шипит вода под килем, как топают по палубе над головой ноги тубобов.

И вдруг кто-то из мандинго стал выкрикивать хвалу Аллаху. Вскоре к нему присоединились все остальные. В трюме поднялся гвалт – молитвы, звон цепей, крики. Из-за шума Кунта не услышал, как открылся люк, но яркий свет заметили все. Кунта умолк и повернулся к люку. Моргая, чтобы избавиться от слизи, он смотрел на появившихся тубобов. Те с необычной быстротой стали выводить скованных людей на палубу. Орудуя щетками на длинных ручках, тубобы стали сдирать с измученных тел присохшую грязь. Люди кричали от боли, но их никто не слышал. Главный тубоб снова прошел вдоль рядов, осыпая тела желтым порошком. Но теперь, увидев особо глубокие раны, он заставлял своего напарника-громилу мазать их черным веществом. Когда вещество это коснулось израненных ягодиц Кунты, его пронзила такая боль, что он рухнул на палубу.

Все тело Кунты горело. Он слышал, как от ужаса воют мужчины. Подняв голову, он увидел нескольких тубобов за странным занятием – они явно готовили мужчин к съедению. Двое заставляли скованных людей одного за другим опуститься на колени и удерживали в этом положении. Третий тубоб покрывал их голову какой-то белой пеной, а потом узким блестящим лезвием соскребал все волосы, оставляя на скальпе узкие порезы, сочащиеся кровью.

Когда тубобы подошли к Кунте и схватили его, он закричал и принялся бороться изо всех сил, но получил тяжелый удар под ребра и задохнулся. Голову его быстро покрыли белой пеной и принялись скрести. Потом тела скованных людей смазали маслом, чтобы они блестели. После этого их заставили надеть странную набедренную повязку с двумя дырками для ног, которая прикрыла их интимные места. Под конец под пристальным наблюдением главного тубоба им велели лечь на палубу и приковали к поручням. Солнце уже стояло в зените.

Кунта неподвижно лежал в полном оцепенении. Он думал: когда будут есть его плоть и высасывать мозг из костей, дух его уже улетит к Аллаху. Он беззвучно молился, когда раздались громкие крики главного тубоба и его помощника-громилы. Открыв глаза, он увидел, как подчиненные тубобы карабкаются по высоким шестам. Но на этот раз они не ругались и не ворчали, а восторженно кричали и хохотали. Через мгновение большие белые полотнища свернулись и поползли вниз.

Кунта почувствовал новый запах, даже смесь запахов, но большинство из них были ему незнакомы. Потом ему показалось, что он слышит вдали, на воде, новые звуки. Лежа на палубе и полуприкрыв глаза, он пытался понять, откуда идут эти звуки, но вскоре они приблизились – и к ним присоединились стоны и крики его напуганных товарищей. Звуки становились все громче и громче – и громче становились молитвы и мольбы скованных людей. Наконец легкий ветерок донес до Кунты запах тел множества незнакомых тубобов. Большое каноэ стукнулось обо что-то твердое и неподвижное и осело, слегка покачиваясь. Впервые за четыре с половиной луны, прошедшие с того момента, как они отплыли из Африки, судно закрепили канатами, и оно остановилось.

Скованные люди дрожали от ужаса. Кунта обхватил колени, но не мог открыть глаза. Ему казалось, что его парализовало от страха. Он пытался задержать дыхание, чтобы не задохнуться от волны незнакомых запахов. Но когда кто-то тяжело ступил на палубу, он приоткрыл глаза и увидел двух новых тубобов. Они шагали по палубе, прижав к носу кусок белой ткани. Они подошли к главному тубобу, обменялись с ним рукопожатием. Беловолосый подобострастно улыбался, явно стараясь им угодить. Кунта беззвучно просил у Аллаха милости и прощения. Тубобы пошли вдоль поручней, расковывая чернокожих и криками заставляя их подняться. Когда Кунта и его товарищи вцепились в цепи, не желая расставаться с тем, что уже стало почти что частью их тел, засвистели кнуты – сначала над головами, а потом по спинам. Раздались крики, цепи упали на палубу, люди стали неловко подниматься на ноги.

Через борт большого каноэ на земле Кунта увидел десятки тубобов. Они топали, хохотали, указывали на них пальцами. Десятки других бежали со всех сторон. Ударами кнутов людей выстроили в цепочку и по шаткой наклонной доске погнали навстречу ожидающей толпе. Когда Кунта ступил на землю тубобов, колени у него подкосились, но удар кнута заставил его зашагать навстречу веселящейся толпе. Запах этих людей ударил Кунте в нос, словно кулаком. Когда один из чернокожих упал и начал молиться Аллаху, упали и те, кто был скован с ним. Кнуты засвистели в воздухе, а толпа тубобов закричала от возбуждения.

Кунте хотелось рвануться и бежать, но под ударами кнутов цепочка чернокожих медленно брела вперед. Они проходили мимо тубобов, которые ехали на странных двух- и четырехколесных повозках. Повозки эти тянули огромные животные, немного напоминавшие ослов. Потом Кунта увидел толпу тубобов, собравшихся на рыночной площади. Прилавки притягивали глаз яркими красками, на них громоздились кучи чего-то похожего на фрукты и овощи. Красиво одетые тубобы смотрели на них с отвращением, а оборванцы тыкали в них пальцами и радостно свистели. Среди оборванцев он разглядел женщину-тубоба с жесткими волосами цвета соломы. Глядя, как жадно тубобы на большом каноэ набрасываются на черных пленниц, Кунта думал, что у них вообще нет женщин. Но, увидев первую белую женщину, он сразу же понял, почему они предпочитали африканок.

Кунта украдкой посматривал по сторонам. Они проходили мимо группы тубобов, которые с громкими криками наблюдали за боем двух петухов. Как только они миновали загон с петухами, на них налетела кричащая толпа. Люди разбегались в разные стороны, потому что на них неслась грязная, визжащая свинья, за которой мчались трое мальчишек-тубобов. Кунта глазам своим не верил.

А потом Кунту словно молнией ударило. Он увидел двух чернокожих, которых не было с ними на большом каноэ. Один был мандинго, другой серер – несомненно! Кунта обернулся и увидел, как они спокойно идут за тубобом. Значит, он сам и его товарищи – не единственные чернокожие в этой ужасной стране! А если этим людям позволено жить, то, может быть, им тоже удастся избежать котла? Кунте хотелось броситься к ним и обнять, но он заметил их бесстрастные лица и страх в опущенных глазах. А еще он почувствовал их запах – с ними что-то было не так. Голова у него кружилась; он не мог понять, как чернокожие могут покорно следовать за тубобом, который на них даже не смотрит и у которого нет оружия. Почему они не пытаются убежать – или убить его?

Впрочем, думать было некогда. Их подвели к дверям большого квадратного дома из обожженных кирпичей продолговатой формы. Несколько отверстий в стенах были забраны железными решетками. Скованных людей кнутами загнали в широкие двери, потом провели в большую комнату. Ногами Кунта ощущал холод плотно утрамбованной земли. Свет проникал сюда только через зарешеченные окна, поэтому в комнате было сумрачно. Проморгавшись, Кунта разглядел у стены пятерых чернокожих. Они даже головы не подняли, когда тубобы приковали Кунту и его товарищей за руки и ноги к коротким цепям, вделанным в стены.

Как и все, Кунта сел, уткнувшись подбородком в колени. Голова у него кружилась от всего увиденного, услышанного и унюханного за то время, что они провели вне большого каноэ. Через какое-то время вошел еще один черный. Ни на кого не глядя, он поставил перед каждым миски с водой и едой и быстро ушел. Кунта не был голоден, но горло у него пересохло. Он не удержался и выпил немного – вкус у воды был странный. А после он уставился в окно, забранное решеткой. День уже клонился к вечеру.

Чем дольше они сидели в этой комнате, тем сильнее их охватывал ужас. Кунта чувствовал, что предпочел бы снова оказаться в темном и зловонном трюме большого каноэ – там он хотя бы знал, что ждет его впереди. Когда ночью в комнату заходили тубобы, он съеживался. Он сразу чуял их странный, сильный запах. Но он уже привык к другим запахам – пота, мочи, грязных тел, вони от испражнений скованных людей. Кунта слышал звуки молитв, проклятий и стонов, смешивающихся со звоном цепей.

Неожиданно все звуки стихли. В комнату вошел тубоб с фонарем. За ним в мягком желтоватом свете Кунта увидел другого тубоба, который кнутом гнал еще одного чернокожего. Черный кричал что-то на языке, напоминавшем язык тубобов. Этого тоже приковали к стене, и тубобы ушли. Кунта и его товарищи молчали, слушая жалобные стоны новичка.

Кунта почувствовал, что рассвет близок. И тут в его голове отчетливо прозвучал высокий, резкий голос кинтанго: «Мудрый человек учится у животных». Кунте показалось, что кинтанго сказал это прямо у него над ухом. Он был так потрясен, что мгновенно выпрямился. Не это ли послание от Аллаха? В чем смысл учиться у животных – здесь и сейчас? Он сам подобен животному, попавшему в ловушку. Мысленно он вспомнил животных, которых когда-то видел в ловушке. Иногда им удавалось сбегать. Кому же?

И вдруг ответ стал ему ясен. Из ловушки удавалось сбежать тем животным, которые не метались до изнеможения. Те, кто сбежал, спокойно ждали удобного момента. Они берегли силы до появления охотников, а потом пользовались их легкомыслием, чтобы всем своим существом метнуться навстречу свободе.

Кунта насторожился. Впервые с того времени, когда они сговаривались убить тубобов на большом каноэ, у него появилась какая-то надежда. Разум его кипел: бежать, бежать. Он должен ввести тубобов в заблуждение. Он не должен метаться или драться. Они должны решить, что он лишился последней надежды. Но если ему удастся сбежать, то куда идти? Где спрятаться в этой странной местности? Он знал окрестности Джуффуре, как собственную хижину. Здесь он не знал ничего. Он не знал даже, есть ли у тубобов леса, а если есть, сможет ли он найти в них те знаки, по которым ориентируются охотники. Но Кунта твердил себе, что со всеми трудностями можно будет разобраться потом.

Когда сквозь решетку проникли первые лучи солнца, Кунта наконец-то задремал. Но стоило ему закрыть глаза, как его разбудили – или так ему показалось. Необычные чернокожие принесли емкости с водой и едой. Желудок Кунты скрутило от голода, но пища пахла отвратительно, и он отодвинул миску. Язык у него распух, изо рта воняло. Он попытался сглотнуть слизь, скопившуюся во рту, и сделал это с большим трудом.

Он отрешенно смотрел на своих товарищей с большого каноэ. Все они сидели с оцепеневшим видом, уйдя в себя. Кунта повернул голову и посмотрел на тех пятерых, которые уже находились здесь, когда они пришли. На них была рваная одежда тубобов. Кожа двоих имела светло-коричневый цвет сассо борро. Старейшины говорили, что такие дети рождаются у черных женщин, когда их насилует тубоб. Потом Кунта уставился на новичка, которого притащили ночью. Тот сидел, наклонившись вперед, в его волосах запеклась кровь. Кровью была запачкана и надетая на нем одежда тубобов. Одна рука его была повернута под странным углом, и Кунта понял, что она сломана.

Прошло еще какое-то время, и Кунта наконец заснул – и его снова разбудили, но уже позже. Им снова принесли еду, что-то вроде жидкой каши, которая пахла еще отвратительнее, чем то, что приносили утром. Кунта закрыл глаза, чтобы не видеть этого, но когда почти все его товарищи схватили миски и начали жадно пожирать кашу, он решил, что, может, она не так уж плоха на вкус. Если он хочет сбежать отсюда, ему понадобятся силы. Он должен заставить себя поесть – хотя бы немного. Схватив миску, он поднес ее ко рту, сделал глоток, а потом жадно глотал все, пока каша не кончилась. Преисполненный отвращения к самому себе, он отбросил миску. Его затошнило, но усилием воли он сдержался. Он должен удержать пищу в себе, если хочет выжить.

С того дня Кунта по три раза в день заставлял себя есть ненавистную пищу. Однажды черный, который приносил еду, появился с ведром, щеткой и лопатой, чтобы убраться в комнате. А как-то раз пришли два тубоба со жгучей черной жидкостью, которой они прижигали самые страшные раны на теле чернокожих. Раны поменьше присыпали желтым порошком. Кунта презирал себя за слабость, но не мог не дергаться и не стонать от боли, как все остальные.

Глядя на зарешеченное окно, Кунта насчитал шесть дней и пять ночей. Первые четыре ночи он слышал где-то неподалеку крики женщин. Он узнал голоса женщин с большого каноэ. Ему и его товарищам пришлось сидеть, сгорая от стыда за свою беспомощность – они не могли даже защитить своих женщин, не говоря уж о самих себе. Какие еще ужасы их ожидают?

Почти каждый день в комнату вталкивали странных чернокожих в одежде тубобов и приковывали их к стенам. Скорчившись у стены или свернувшись на полу, они стонали от боли. Их явно только что избивали, и они не знали, где находятся и что будет с ними дальше. На следующий день обычно появлялся какой-то важный тубоб, прижимая кусок ткани к носу. Кто-то из новичков начинал выть от ужаса. Тубоб пинал его и кричал, а потом черного уводили.

Доедая принесенную еду, Кунта старался перестать думать, чтобы заснуть. Даже несколько минут отдыха позволяли вырваться из этого бесконечного ужаса, свалившегося на него по божественной воле Аллаха. Когда же Кунта не спал – а так было почти всегда, – он пытался заставить себя думать о чем-то другом, но не о семье и не о своей деревне, потому что стоило ему о них подумать, и к глазам подступали слезы.

Глава 41

На седьмой день после утренней каши в комнату с зарешеченными окнами пришли два тубоба с охапкой вещей. Мужчин с большого каноэ одного за другим поднимали и показывали, как нужно одеваться. Одни вещи прикрывали тело от пояса по ступни, другие – торс и руки. Когда Кунта оделся, его язвы, уже начавшие подживать, тут же стали зудеть и чесаться.

Через какое-то время он услышал снаружи голоса. Они становились все громче и громче. Там собралось много тубобов. Они болтали и смеялись – совсем рядом с зарешеченным окном. Кунта и его товарищи, все в одежде тубобов, сидели, замерев от ужаса перед тем, что должно было произойти – что бы это ни было.

Вернувшись, два тубоба быстро освободили и вывели из комнаты трех из пяти чернокожих, находившихся здесь с самого начала. Черные вели себя так, словно такое с ними уже случалось много раз и больше их не интересует. Через мгновение звуки за окном изменились. Сначала стало тихо, потом закричал один тубоб. Тщетно пытаясь понять, что происходит, Кунта прислушивался к странным крикам:

– Стройный как свирель! Сильный дух в этом силаче!

Через какое-то время стали кричать другие тубобы:

– Триста пятьдесят!

– Четыреста!

– Пятьсот!

Первый тубоб выкрикнул:

– Кто предложит шестьсот? Посмотрите на него! Он работает как мул!

Кунта содрогнулся от страха, лицо его покрылось потом, дыхание перехватило. Когда в комнату вошли четыре тубоба – два прежних и два новых, – Кунту буквально парализовало. Новые тубобы стояли в дверях. В одной руке у них были короткие дубинки, а в другой небольшие металлические предметы. Двое других пошли вдоль стены, к которой был прикован Кунта. Они расковывали чернокожих. Когда кто-то кричал или дергался, его хлестали короткой и толстой кожаной полосой. И все же, ощутив прикосновение рук тубобов, Кунта заворчал от ярости и ужаса. И тут же получил удар по голове, от которого чуть не лишился сознания. Он почувствовал, что его куда-то тянут за цепь, которой скованы его руки. Когда в голове у него прояснилось, он увидел, что стоит первым в цепочке из шести скованных людей. Через широкие двери их вывели на солнечный свет.

– Только что с деревьев слезли!

Выкрикнувший это человек стоял на невысокой деревянной платформе вместе с сотнями других тубобов. Все они орали и жестикулировали. От невыносимой вони тубобов нос у Кунты заложило, но сами они, казалось, ничего не чувствуют. Двое из них держали за цепи чернокожих, которых вывели из комнаты с решетками первыми. Кричавший тубоб быстро пошел рядом с Кунтой и его товарищами, осматривая их с головы до ног. Потом повернулся и двинулся обратно, тыча концом своего хлыста им в грудь и живот и издавая странные крики:

– Сообразительные, как мартышки! Их можно научить всему!

Дойдя до конца цепочки, он грубо толкнул Кунту к возвышенной платформе. Но Кунта не двигался – только дрожал. Казалось, он сейчас лишится чувств. Хлыст ожег его покрытые язвами ягодицы. Чуть не рухнув от боли, Кунта шагнул вперед, и тубоб закрепил свободный конец его цепи в железном кольце.

– Первый сорт – молодой и крепкий! – прокричал тубоб.

Кунта уже был так напуган, что почти не замечал, как тубобы столпились вокруг него. Короткими палками и рукоятками хлыстов они развели его сжатые губы, чтобы увидеть стиснутые зубы. Голыми руками они ощупывали его всего – лезли под мышки, трогали спину, грудь, гениталии. Потом некоторые из тех, кто ощупывал Кунту, отступили и стали издавать странные крики:

– Триста долларов!

– Триста пятьдесят!

Тубоб, стоявший в центре, мрачно усмехался.

– Пятьсот!

– Шестьсот!

Тубоб возмущенно закричал:

– Это отличный молодой ниггер! Кто даст семьсот пятьдесят?

– Семьсот пятьдесят! – раздался крик.

Тубоб несколько раз повторил сказанное, потом выкрикнул:

– Восемьсот!

Он повторял, пока кто-то в толпе не произнес это следом за ним. А потом, прежде чем он успел что-то сказать, в толпе кто-то выкрикнул:

– Восемьсот пятьдесят!

Больше никто не кричал. Тогда тубоб отцепил цепь Кунты и толкнул его к другому тубобу, который выступил вперед. Кунте хотелось рвануться в сторону, но он знал, что не сможет сделать этого – ноги его не слушались.

Он увидел, что за спиной тубоба, которому передали его цепь, движется чернокожий. Кунта вперился в него взглядом. Судя по чертам лица, это был волоф. Брат мой, ты пришел из моей страны… Но черный даже не посмотрел на Кунту. Он резко дернул за цепь, и Кунта, спотыкаясь, пошел за ним через толпу. Молодые тубобы хохотали, кричали, тыкали в Кунту палками. Но в конце концов они остались позади. Черный остановился перед большим ящиком на четырех колесах. Перед ящиком стояло одно из тех огромных животных, которые показались Кунте похожими на ослов.

Черный с сердитым ворчанием обхватил Кунту вокруг бедер, перевалил его через борт ящика и швырнул на пол. Кунта съежился, услышав, как свободный конец его цепи пристегнули к чему-то металлическому под поднятым сиденьем в передней части ящика, сразу за животным. Рядом с Кунтой лежали два мешка – по запаху ему показалось, что это зерно. Кунта крепко зажмурился. Он чувствовал, что ему не хочется больше ничего видеть – особенно этого ненавистного черного предателя.

Они ждали довольно долго. Потом по запаху Кунта почувствовал, что тубоб вернулся. Тубоб что-то сказал, потом они вместе с черным сели на переднее сиденье – оно скрипнуло под их весом. Черный издал короткий звук и хлестнул кожаной полосой по спине животного. Оно сразу же потащило ящик вперед, и он покатился.

Кунта был так изумлен, что какое-то время даже не слышал, как бьется о пол ящика его цепь. Он не представлял, как далеко они уехали. В себя он пришел гораздо позже. Он приоткрыл глаза и смог рассмотреть цепь, закрепленную на его щиколотке. Да, она была тоньше, чем та, которой он был прикован на большом каноэ. Может быть, если собрать все силы и рвануться, можно будет и освободиться?

Кунта осторожно поднял глаза и увидел спины тех, кто сидел на переднем сиденье. С одной стороны, выпрямив спину, сидел тубоб. Черный ссутулился на другом конце. Оба смотрели перед собой, словно не замечая, что сидят на одном и том же сиденье. Под сиденьем, в тени, была надежно закреплена цепь. Кунта решил, что прыгать еще не время.

Запах зерна из лежавших рядом мешков был очень сильным, но он все же чувствовал запах тубоба и его черного кучера. Вскоре он почувствовал запах других черных людей – совсем рядом. Очень тихо Кунта приподнялся, опираясь на жесткий борт ящика, но высовывать голову он боялся, поэтому людей не увидел.

Когда он опустился на дно ящика, тубоб повернул голову и их взгляды встретились. Кунта замер и ослабел от страха. Но тубоб ничего не сказал и сразу же отвернулся. Вдохновленный безразличием тубоба, Кунта снова сел, на этот раз повыше. Пение, доносившееся издали, постепенно становилось все громче. Впереди он увидел тубоба, сидевшего на спине такого же животного, как то, что тащило ящик на колесах. Тубоб держал в руках свернутый кольцом хлыст. К узде животного была прикреплена цепь, соединяющая ручные кандалы около двадцати черных – большинство из них были черными, но встречались и коричневые. Черные цепочкой шли перед ним.

Кунта моргнул и прищурился, чтобы видеть лучше. Среди чернокожих он разглядел лишь двух женщин, полностью одетых. Мужчины были обнажены до пояса. Черные пели унылую, мрачную песню. Кунта прислушался, чтобы разобрать слова, но ничего не понял. Ящик на колесах медленно проехал мимо. Ни черные, ни тубоб не посмотрели на них, хотя были так рядом, что можно было прикоснуться. На спинах черных Кунта заметил множество шрамов от кнута, некоторые были совсем свежими. Присмотревшись, он обнаружил среди них фула, йоруба, мавританцев, волофов, мандинго. Но были там и те, кому не повезло – они родились от тубобов.

За этой процессией Кунта увидел, насколько позволяли ему слезящиеся глаза, огромные разноцветные поля. Прямо у дороги находилось маисовое поле. Точно так же как в Джуффуре после уборки урожая, из земли торчали почерневшие сухие стебли.

Вскоре тубоб наклонился, достал из-под сиденья мешок, а из него хлеб и кусок мяса. Он разломил хлеб и мясо и положил на сиденье между собой и черным. Черный поднял их кончиком своей шляпы и начал есть. Через несколько минут черный повернулся, посмотрел на Кунту и предложил ему кусок хлеба. Кунта остро чувствовал запах свежего хлеба, и рот его наполнился слюной, но он все же отвернулся. Черный пожал плечами и с аппетитом доел хлеб.

Стараясь не думать о голоде, Кунта осматривался по сторонам. В дальнем конце поля он увидел небольшую группу людей, занятых какой-то работой. Он решил, что это черные, но они были слишком далеко, чтобы знать наверняка. Кунта принюхался, пытаясь уловить их запах, но ничего не почувствовал.

Когда солнце уже садилось, ящик проехал мимо другого такого же, движущегося в обратном направлении. Управлял ящиком тубоб, а позади него сидели трое черных детей первого кафо. В ящике находилось семеро взрослых черных в цепях: четверо мужчин в драной одежде и трое женщин в грубых платьях. Кунта удивился, почему они не поют, но потом заметил отчаяние, написанное на их лицах. Куда же везет их тубоб?

Солнце садилось. Над головой начали кричать и носиться мелкие черные летучие мыши, в точности такие же, как в Африке. Кунта услышал, как тубоб что-то сказал черному, и вскоре ящик свернул на узкую дорожку. Кунта сел. В отдалении он увидел большой белый дом, окруженный деревьями. Сердце у Кунты сжалось. Что, во имя Аллаха, сейчас случится? Неужели здесь его съедят? Он съежился на дне ящика и лежал как мертвый.

Глава 42

Ящик на колесах приближался к дому, и Кунта почувствовал запах, а потом услышал черных людей. Приподнявшись на локтях, он разглядел три фигуры в лучах заката. Они приближались к повозке. Самый крупный из них размахивал небольшим факелом – Кунта видел такие на большом каноэ, с ними тубобы спускались в трюм. Но у этого черного факел был заключен во что-то прозрачное и блестящее, а не в металл. Кунта никогда не видел ничего подобного. Материал казался твердым, но сквозь него можно было смотреть, словно его не было вовсе. Впрочем, рассмотреть получше не удалось. Трое черных быстро подбежали к ящику, еще один тубоб прошел мимо них. И ящик на колесах внезапно остановился рядом с ним. Тубобы поздоровались. Потом один из черных поднял факел, чтобы тубобу было удобнее вылезать из ящика. Тубобы пожали друг другу руки и вместе направились к дому. В душе Кунты зародилась надежда. Может быть, теперь черные его освободят? Впрочем, надежда тут же умерла. Пламя факела осветило их лица: они смотрели на него и смеялись. Что же это за черные, которые презирают своих собратьев и, словно козы, работают на тубоба? Откуда они? Они были похожи на африканцев, но явно были не из Африки.

Тот, кто управлял ящиком на колесах, прикрикнул на животное, щелкнул поводьями, и они покатились дальше. Черные по-шли вслед за ними, продолжая смеяться, пока ящик не остановился. Черный слез, осветил ящик факелом и резко дернул за цепь Кунты. Он завозился под сиденьем, открепляя цепь и сердито ворча. Потом жестом показал, чтобы Кунта вылезал.

Кунта с трудом сдержался, чтобы не вцепиться в горло четырем черным. Сейчас не его время – его время придет позже. Все мышцы его тела ныли, когда он поднимался на колени и пытался выбраться из ящика. Он слишком замешкался, и двое черных схватили его, перевалили через борт и швырнули на землю. Через мгновение черный, который управлял ящиком, накинул свободный конец цепи на толстый столб.

Кунта сидел у столба, полный боли, страха и ненависти. Один из черных поставил перед ним две миски. В свете факела Кунта увидел, что одна наполнена водой, а в другой лежит какая-то странная на вид и запах еда. Голод скрутил живот Кунты, рот наполнился слюной. Но он не позволил себе даже посмотреть в эту сторону. Черные, наблюдавшие за ним, покатились со смеху.

Подняв факел повыше, черный, который привез его, подошел к толстому столбу и сильно дернул за цепь, показывая Кунте, что сломать его не удастся. Потом ногой указал на воду и еду, издавая угрожающие звуки. После этого все черные со смехом ушли.

Кунта лежал на земле в полной темноте, ожидая, когда придет сон. Мысленно он видел, как снова и снова рвется на цепи, прикладывая всю свою силу, и цепь рвется, а он оказывается на свободе… В этот момент он почувствовал, что к нему приближается собака. Собака с любопытством принюхивалась. Кунта почему-то чувствовал, что собака ему не враг. Но потом собака подошла ближе, он услышал чавканье, собачьи зубы щелкнули по оловянной миске. Хотя Кунта не собирался есть, он яростно прыгнул вперед, рыча, как леопард. Собака бросилась бежать, потом остановилась и начала лаять. Через минуту со скрипом распахнулась дверь, и кто-то побежал к нему с факелом. Это был кучер. Кунта с холодной яростью наблюдал, как кучер проверяет цепь вокруг столба и то место, где она соединялась с железным кольцом на щиколотке Кунты. В тусклом желтом свете Кунта увидел, что кучер довольно посмотрел на пустую миску. Хрипло ворча, он зашагал к своей хижине, оставив Кунту в темноте. Кунте хотелось придушить собаку.

Через какое-то время он нащупал миску с водой и отпил немного. Но лучше ему не стало. Ему казалось, что силы покинули его тело, оставив пустую оболочку. Расставшись с мыслью порвать цепь (по крайней мере, пока), Кунта почувствовал, что Аллах отвернулся от него. Но за что? Что такого ужасного он совершил? Кунта попытался припомнить все свои поступки – и правильные, и неправильные – до того злосчастного утра, когда он отправился за деревом для барабана и слишком поздно услышал хруст сучка под ногами тубобов. Он подумал, что его всегда наказывали только за легкомыслие и невнимательность.

Кунта лежал, слушал треск сверчков, щебет ночных птиц, далекий лай собак – и жалкий писк мыши, когда косточки ее хрупнули в зубах хищника. Он мечтал бежать, но знал, что, даже если ему удастся ослабить цепь, звон ее непременно разбудит кого-нибудь в соседних хижинах.

Так он лежал без сна и мыслей до самого рассвета. Потянувшись и вздрогнув от боли в мышцах, он опустился на колени и стал читать молитву суба. Но, прижимаясь лбом к земле, потерял равновесие и упал на бок. Это привело его в ярость – только сейчас он понял, насколько ослабел.

Когда небо на востоке стало светлеть, Кунта потянулся за миской с водой и допил ее. Только он поставил миску на место, как раздались приближающиеся шаги. К нему подошли четверо черных. Они быстро забросили Кунту обратно в ящик на колесах. Ящик подъехал к большому белому дому, где уже поджидал тубоб. Тубоб уселся на сиденье. Кунта опомниться не успел, как они уже выехали на дорогу и покатили в том же направлении.

День был ясным. Какое-то время Кунта просто лежал, глядя на цепь, которая тянулась по дну ящика куда-то под сиденье. Потом он с ненавистью уставился на спины тубоба и черного кучера. Ему хотелось убить их. Он с трудом заставил себя вспомнить, что если уж он пережил так много, то теперь, чтобы выжить, ему нужно держать себя в руках, выжидать, накапливать силы, искать удобное время.

День близился к полудню, когда Кунта услышал звуки кузницы – кто-то стучал молотом по металлу. Подняв голову, Кунта напряг зрение, чтобы рассмотреть окрестности. В конце концов он понял, что звук исходит из густых зарослей деревьев. Многие деревья в лесу были вырублены, ящик на колесах катил мимо пеньков. Сероватый дым поднимался равниной, где выжигали сухой кустарник. Кунта сразу же почувствовал знакомый запах. Неужели тубобы удобряют землю для следующего урожая так же, как это делали в Джуффуре?

Далеко впереди у дороги Кунта разглядел небольшую квадратную хижину. Похоже, она была сделана из бревен. Перед хижиной находился расчищенный участок земли, который обрабатывал тубоб, бредущий за коричневым волом. Тубоб держался за изогнутые ручки какого-то громоздкого орудия и сильно нажимал на него. А само орудие тянул вол. Когда они подъехали ближе, Кунта увидел еще двух тубобов, бледных и худых. Они на корточках сидели под деревом. Вокруг них бродили три такие же худые свиньи и несколько куриц. В дверях хижины стояла женщина-тубоб с красными волосами. Из-за нее выбежали трое маленьких тубобов – они кричали и махали, приветствуя катящийся ящик на колесах. Увидев Кунту, они захохотали и стали указывать на него пальцем. Кунта смотрел на них, как на детенышей гиены. Дети бежали за повозкой довольно долго, а потом повернули назад. Только сейчас Кунта понял, что собственными глазами видел настоящую семью тубобов.

По дороге Кунта еще дважды видел большие белые дома, как тот, перед которым повозка остановилась прошлым вечером. Каждое такое строение было высотой в два дома – словно их поставили один на другой. Перед каждым стояли в ряд три-четыре огромных белых столба, по высоте и обхвату напоминающие деревья. Рядом с каждым таким домом Кунта видел несколько небольших темных хижин – он решил, что там живут черные. И повсюду тянулись бескрайние хлопковые поля, с которых недавно убрали урожай. Лишь кое-где мелькали несобранные белые головки.

На полпути между двумя большими домами повозка догнала пару странных людей, бредущих по обочине дороги. Поначалу Кунта принял их за черных, но когда повозка подъехала ближе, он увидел, что кожа их имеет красновато-коричневый цвет, а длинные черные волосы заплетены в косу и свисают вдоль спины, как канат. Люди эти шагали быстро. Их обувь и набедренные повязки были сделаны из шкуры. А еще Кунта увидел у этих людей лук и стрелы. Это были не тубобы, но и не африканцы. Они даже пахли по-другому. Что же это за люди? Ни тубоб, ни черный кучер не обратили на них внимания и прокатили мимо, окутав их облаком пыли.

Когда солнце стало клониться к закату, Кунта повернулся на восток. Когда он закончил свою безмолвную вечернюю молитву, солнце село. Кунта очень ослабел. Он два дня ничего не ел, отказываясь от пищи, которую ему предлагали, и теперь обессиленно лежал на дне катящегося ящика, не интересуясь ничем, что происходило вокруг него.

Но когда повозка остановилась, он все же приподнялся и огляделся вокруг. Кучер слез, повесил на борт повозки необычный фонарь, снова залез на сиденье и покатил дальше. Через какое-то время тубоб что-то сказал, а черный ему ответил. Впервые за целый день они обменялись хоть словом. Повозка снова остановилась, кучер сошел и набросил на Кунту какое-то покрывало, но тот сбросил его. Кучер залез на сиденье, они с тубобом укутались накидками, и повозка поехала дальше.

Хотя Кунта уже дрожал от холода, укрываться накидкой тубобов он не собирался. Он не доставит им такого удовольствия. Они предложили мне тепло, думал он, но держат меня в цепях, а люди из моего народа не только терпят это, но еще и выполняют грязную работу для тубобов. Кунта знал только одно: он должен бежать из этого ужасного места – или погибнуть при попытке бегства. Он больше не мечтал когда-нибудь увидеть Джуффуре, но если это каким-то чудом свершится, то вся Гамбия узнает, какова на самом деле страна тубобов.

Когда повозка неожиданно свернула с дороги и покатила по ухабистому проселку, Кунта из последних сил подтянулся и прищурился, всматриваясь в темноту. В отдалении он увидел призрачно белеющий большой дом. Как и в прошлую ночь, его охватил страх: что будет с ним, когда они приедут. Но он не чувствовал запаха тубобов или черных людей, которые должны были бы их встретить.

Когда повозка остановилась, тубоб сам спрыгнул на землю. Он заворчал, несколько раз наклонился и присел на корточки, чтобы размять мышцы. Потом что-то быстро сказал кучеру, указав на Кунту, и пошел к большому дому.

Другие черные не появились. Повозка, поскрипывая, покатила к соседним хижинам. Кунта лежал на спине, демонстрируя полное безразличие. Но каждая мышца его тела была напряжена. Он даже про боль позабыл. Он чувствовал запах других черных людей, но никто не вышел им навстречу. Надежда Кунты нарастала с каждой минутой. Остановив повозку, черный кучер тяжело и неуклюже спрыгнул на землю и пошел к ближайшей хижине с фонарем в руках. Он открыл дверь. Кунта наблюдал за ним. Он ждал, когда кучер войдет внутрь, чтобы рвануться и кинуться навстречу свободе. Но кучер вернулся назад к повозке. Сунув руку под сиденье, он отстегнул цепь Кунты и, держа ее в руках, обошел повозку сзади. Что-то заставляло Кунту пока лежать спокойно. Черный резко дернул цепь и что-то хрипло рявкнул, обращаясь к Кунте и пристально глядя на него. Кунта с трудом встал на четвереньки, стараясь казаться более слабым, чем на самом деле. Потом медленно и неуклюже пополз к борту. Как он и рассчитывал, черный потерял терпение, наклонился, мощной рукой вздернул Кунту вверх и перевалил через борт повозки, подняв колено, чтобы тот не грохнулся на землю.

И в тот же момент Кунта рванулся вверх – руки его сомкнулись на горле кучера, как мощные челюсти гиены. Фонарь упал на землю, черный с хриплым криком отшатнулся, но тут же пришел в себя. Могучими кулаками он принялся колотить Кунту по рукам и лицу. Но Кунта собрал последние силы и еще сильнее сжал горло кучера. Он извивался, чтобы увернуться от тяжелых ударов кулаков и коленей черного. Он не разжал руки, пока черный не осел со странным булькающим звуком, а потом не рухнул на землю.

Опасаясь собак, Кунта, как тень, скользнул в сторону от лежащего на земле кучера и опрокинутого фонаря. Он побежал по подмерзшему хлопковому полю. Давно не тренированные мышцы болели, но холодный воздух приятно освежал кожу. Кунта с трудом сдержался, чтобы не закричать от радостного ощущения полной свободы.

Глава 43

Острые шипы кустарников на опушке леса в клочья рвали ноги Кунты. Раздвигая ветки руками, он, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, стремился забраться как можно глубже в лес. Ему казалось, что он идет в чащу, но деревья неожиданно начали редеть, и вскоре он снова оказался в кустарнике. Перед ним тянулось очередное хлопковое поле, а за ним виднелся еще один большой белый дом, окруженный низкими темными хижинами. Потрясенный Кунта, охваченный паникой, метнулся назад в лес, осознав, что он всего лишь пересек узкую полоску леса, разделявшую два больших хозяйства тубобов. Скорчившись за деревом, он слушал, как колотится его сердце и кровь стучит в висках. Жгучая боль в руках и ногах чуть не свалила его с ног. Рассмотрев ступни и ладони в лунном свете, он увидел, что весь изрезался шипами. Но гораздо больше встревожило его то, что луна начала клониться – скоро наступит рассвет. Он знал: что бы он ни решил сделать, времени у него совсем мало.

Кунта снова побежал, спотыкаясь, но сразу же понял, что далеко не уйдет. Ему нужно вернуться в самую густую часть леса и спрятаться там. И он зашагал назад, порой опускаясь на четвереньки. Шипы впивались в руки и ноги. Наконец он оказался в густой роще. Легкие, казалось, сейчас взорвутся. Кунта решил залезть на дерево, но крона была совсем редкой, а толстый ковер листьев под ногами говорил о том, что листья с деревьев опали. Его сразу же увидят, поэтому прятаться лучше на земле.

Крадучись, он наконец-то нашел себе место в густых кустах. Небо уже начало светлеть. Вокруг было очень тихо. Кунта слышал только собственное дыхание. Это напомнило ему долгие одинокие бдения на полях земляных орехов с верной собакой-вуоло. И тут вдалеке он услышал низкий вой собаки. Он подумал, что ему кажется, но прислушался лучше. И звук повторился – только теперь выли уже две собаки. Времени у него не осталось.

Встав на колени и обратившись лицом к востоку, Кунта молился Аллаху о спасении. Закончив молиться, он услышал громкий лай, причем гораздо ближе. Он решил, что лучше всего будет остаться на месте, но когда лай и вой раздались снова, они звучали совсем близко. Казалось, собаки точно знают, где он, и Кунта не смог остаться на месте. По густому кустарнику он крался в поисках более тайного и надежного укрытия. Каждый шаг причинял ему страшные муки, шипы раздирали руки и колени. Но собачий лай звучал все ближе, и Кунта полз все быстрее. Лай приближался. Кунта был уверен, что слышит не только лай, но и крики тубобов.

Он движется слишком медленно! Вскочив, Кунта бросился бежать, спотыкаясь о кочки и колючие ветки. Он бежал так быстро, как только позволяло ему измученное тело. И почти сразу же раздался громкий треск, колени его подкосились, и он рухнул в заросли шиповника.

Собаки лаяли уже у самых кустов. Дрожа от ужаса, Кунта чувствовал их запах. А через мгновение псы бросились в кустарник, разыскивая его. Кунта успел лишь упасть на колени, когда две собаки, продравшись сквозь кусты, прыгнули на него с воем и рычанием. Они повалили его, а потом отпрыгнули, чтобы кинуться снова. Кунта зарычал и стал отбиваться, выставив руки, как когти, и одновременно отползая в кусты. Тут он услышал мужские крики и очередной громкий треск, на этот раз прозвучавший гораздо ближе. Собаки замерли, оставив его в покое. Кунта слышал, как к нему приближаются мужчины. Они с ругательствами прорубали себе путь через кусты.

За рычащими псами он увидел черного, того, которого душил. Черный держал в одной руке огромный нож, в другой – короткую дубинку и веревку. Вид у него был зловещий. Кунта лежал на спине, истекая кровью. Он изо всех сил стиснул зубы, ожидая, что сейчас его изрежут на куски. Потом за черным появился тубоб, который привез его сюда. Лицо его покраснело, он обливался потом. Второй тубоб, которого он раньше не видел, наставил на него огненную палку. Кунта ждал вспышки и громкого треска – так было на большом каноэ. Но вперед со злобой кинулся черный. Он уже занес над Кунтой дубинку, но тут раздался предостерегающий крик главного тубоба.

Черный остановился. Тубоб подозвал собак. Потом что-то сказал черному, и тот двинулся вперед, разворачивая веревку. От тяжелого удара по голове Кунта почти лишился чувств. Он словно в тумане видел, как его связывают – так туго, что веревка впилась в и без того кровоточащую кожу. А потом его вздернули вверх и заставили идти. Когда он терял равновесие и падал, его били кнутом. Они вышли на опушку леса, и Кунта увидел трех животных, похожих на ослов. Они были привязаны к деревьям.

Когда они подходили к животным, Кунта попытался рвануться в сторону, но второй тубоб дернул за свободный конец веревки, и он рухнул – и тут же заслужил пинок по ребрам. Второй тубоб пошел вперед. Он тянул Кунту за собой к тем деревьям, где были привязаны животные. Свободный конец веревки перекинули через нижнюю ветку, и черный подтянул ее так, что ноги Кунты едва касались земли.

Главный тубоб принялся хлестать кнутом по спине Кунты. Кунта корчился от боли, стараясь не издавать ни звука, но каждый удар становился все мучительнее. Ему казалось, что его тело разрывается пополам. В конце концов он закричал, но избиение продолжалось. Когда тубоб наконец остановился, Кунта почти лишился чувств. Он смутно чувствовал, что его отвязывают и швыряют на землю. Потом его подняли и перебросили через спину огромного животного. А потом он почувствовал, что животное пошло вперед.

Кунта не знал, сколько времени прошло. Очнулся он в какой-то хижине, лежа на спине. На руках и ногах его были кандалы. Четыре цепи были закреплены на четырех столбах в углах хижины. Даже самое слабое движение причиняло мучительную боль. Кунта лежал неподвижно, лицо его было покрыто потом, дыхание стало коротким и поверхностным. Над ним было небольшое квадратное отверстие, через которое поступал дневной свет. Боковым зрением он разглядел углубление в стене, где валялись головешки и лежала зола. С другой стороны на полу находилось широкое плоское полотнище. Сквозь дыры в нем виднелась кукурузная шелуха. Наверное, это кровать, подумал Кунта.

Судя по свету, поступавшему через отверстие, близился закат. Неподалеку раздался странный звук рога. Прошло еще какое-то время, и Кунта услышал голоса и почуял запах множества черных людей. Они проходили совсем рядом. А потом донесся запах пищи. Голод стал невыносимым, кровь стучала в висках, спину жгло огнем, растянутые руки и ноги мучительно ныли. Кунта проклинал себя за то, что не выждал более подходящего времени для бегства, как сделал бы зверь, попавший в ловушку. Сначала нужно было осмотреться, больше узнать об этом странном месте и населяющих его язычниках.

Кунта лежал с закрытыми глазами, когда скрипнула дверь хижины. По запаху было понятно, что пришел черный, которого он пытался задушить. Он помогал тубобам ловить его. Кунта притворился спящим, но сильный удар по ребрам заставил его открыть глаза. С ругательствами черный поставил что-то прямо перед лицом Кунты, набросил на него какую-то тряпку и ушел, громко хлопнув дверью.

От запаха еды желудок Кунты заболел еще сильнее, чем спина. Он открыл глаза. На плоской круглой железке лежало какое-то месиво и кусок мяса. Рядом стояла низкая круглая фляга с водой. Скованными руками он не мог дотянуться до еды, но тарелка и фляга стояли достаточно близко, чтобы достать их ртом. Как только Кунта добрался до еды, по запаху он почувствовал, что мясо – это грязная свинина. Горькая желчь поднялась из желудка, и он судорожно выплюнул первый же кусок.

Всю ночь Кунта то засыпал, то просыпался. Он постоянно думал о черных, которые похожи на африканцев, но едят свинину. Значит, все они чужие – или предатели – в глазах Аллаха. Безмолвно он молил Аллаха о прощении – ведь губы его могут коснуться свинины ненамеренно. И в будущем, возможно, ему придется есть с тарелки, на которой лежала свинина.

Когда в отверстие проникли первые лучи рассвета, снова раздался звук странного рога. Потом Кунта почувствовал запах еды и услышал голоса черных людей, которые перемещались туда и сюда. Потом вернулся тот, кого он презирал и ненавидел. Он принес новую еду и воду. Но, увидев, что Кунту вырвало на нетронутую тарелку, черный наклонился и с проклятиями вывалил ее содержимое прямо на лицо прикованного раба. Он поставил еду и воду рядом с Кунтой и ушел.

Кунта твердил себе, что избавиться от еды можно будет позже. Сейчас он был слишком слаб и голоден, чтобы даже думать об этом. Через какое-то время он снова услышал скрип открывающейся двери и почуял вонь тубоба. Глаза Кунты были плотно зажмурены, но когда тубоб что-то сердито проворчал, он испугался, что сейчас последует новый удар, и открыл глаза. Он смотрел прямо в лицо ненавистного тубоба, который привез его сюда. Лицо это пылало яростью. Тубоб явно ругался. Угрожающими жестами он показал: если Кунта не съест принесенную еду, его снова выпорют. Потом тубоб ушел.

Кунта с трудом пошевелил левой рукой. Ногтями он соскреб немного земли с того места, где стояла нога тубоба. Подтянув землю к себе, Кунта крепко зажмурился и обратился к злым духам, чтобы они навечно прокляли тубоба и всю его семью.

Глава 44

В этой хижине Кунта провел четыре дня и три ночи. Каждую ночь он слышал пение, доносившееся из соседних хижин, – и чувствовал себя еще большим африканцем, чем в собственной деревне. Что же это за черные, думал он, если они поют на земле тубобов? Кунта гадал, сколько же на земле тубобов этих странных черных, которым нет дела до того, кто они и откуда.

Каждый раз, когда всходило солнце, Кунта ощущал особую близость с родными. Он вспомнил, как во мраке трюма большого каноэ старый алькала говорил: «Каждый день солнце будет напоминать нам о том, что оно светит над нашей Африкой, которая суть центр земли».

Хотя Кунта по-прежнему был растянут на четырех цепях, он приспособился немного сдвигаться вперед и назад на спине и ягодицах. Ему хотелось лучше рассмотреть небольшие, но толстые железные кольца, которые, как браслеты, скрепляли цепи с четырьмя столбами в углах хижины. Шесты были толщиной с его щиколотку. Кунта понял, что ему не удастся сломать их или как-то выдернуть из плотного земляного пола, потому что верхние их концы проходили сквозь крышу хижины. Сначала глазами, а потом пальцами Кунта тщательно изучил небольшие отверстия в толстых железных кольцах. Он видел, как его мучители вставляли в эти отверстия тонкие железные штуки и поворачивали их со скрежещущим звуком. Когда он тряхнул одно кольцо, цепь зазвенела – довольно громко. Он понял, что его могут услышать, и оставил свои попытки. Кунта попытался подтянуть кольцо ко рту и укусить его изо всех сил, но только сломал себе зуб, от чего голова заболела еще сильнее.

Выискивая на полу землю, из которой можно было бы сделать фетиш духам, Кунта наскреб пальцами немного красноватой, твердой глины между бревнами. В грязи он заметил короткую и толстую черную щетину. Присмотревшись, он понял, что это волосы грязной свиньи, и с отвращением отбросил землю прочь, а потом изо всех сил принялся тереть руку, которая ее касалась.

На пятый день черный пришел сразу после утреннего рога. Увидев, что он держит в руках короткую плоскую дубинку, Кунта напрягся. Но черный принес еще и два толстых железных кольца. Наклонившись, он замкнул кольца, соединенные тяжелой цепью, на щиколотках Кунты. Только после этого он поочередно отпер четыре цепи, которые удерживали Кунту на спине. Освободившись, Кунта не удержался и сразу же рванулся вверх – и тут же получил тяжелый удар кулаком. Кунта продолжал рваться вверх, но черный сильно ударил его по ребрам ногой в тяжелом ботинке. Но и это не остановило Кунту – он рвался вверх от ярости и боли и тут же получал новые удары. Кунта не понимал, насколько ослабел после стольких дней, проведенных прикованным к столбам. В конце концов он рухнул на земляной пол, глотая ртом воздух, а черный стоял над ним, и по выражению его лица Кунта понял, что его будут бить до тех пор, пока он не поймет, кто здесь хозяин.

Когда он перестал сопротивляться, черный сделал ему жест подниматься. Кунта не смог подняться даже на четвереньки. Тогда черный с ругательствами вздернул его за цепь и поволок за собой. Идти со скованными ногами было неудобно, Кунта мог лишь неловко семенить.

Солнечный свет ослепил его, но через мгновение он увидел черных людей, быстро идущих цепочкой. Следом за ними ехал тубоб на том странном животном. Кунта слышал, что животное называли «хосс»[20]. По запаху Кунта понял, что это тот самый тубоб, который тащил его на веревке, когда его выследили собаки. Черных было десять-двенадцать человек. Головы женщин были повязаны красными или белыми тряпками. Большинство мужчин и детей были в потрепанных соломенных шляпах. Некоторые шли с непокрытой головой. Ни на одном из черных Кунта не увидел амулетов – ни на шее, ни на руках. Но некоторые мужчины несли странные длинные ножи. Цепочка направлялась к большим полям. Кунта решил, что это те самые черные, пение которых он слышал по ночам. Они вызвали у него лишь презрение. Моргая, Кунта повернулся и сосчитал хижины, откуда они вышли. Хижин было десять, включая и ту, где эти дни лежал он. Хижины были маленькими и шаткими, они ничем не напоминали основательные, обмазанные глиной постройки его деревни с крышами, крытыми душистой соломой. Хижины стояли двумя рядами по пять в каждом. Кунта заметил, что располагались они таким образом, чтобы из большого белого дома было хорошо видно все, что происходит у черных.

Тут черный стал тыкать в грудь Кунты пальцем, повторяя:

– Ты – Тоби!

Кунта не понял, и непонимание отразилось на его лице. Черный продолжал тыкать его пальцем в грудь, снова и снова повторяя эти слова. Постепенно Кунте стало ясно, что черный пытается заставить его понять то, что он говорит на языке тубобов.

Кунта непонимающе смотрел на черного, который теперь стал тыкать в свою грудь:

– Я – Самсон! Самсон!

Потом черный снова ткнул пальцем в грудь Кунты:

– Ты – То-би! То-би! Масса сказал, что тебя зовут Тоби!

Смысл сказанного постепенно стал доходить до Кунты, но он с трудом взял себя в руки, чтобы не дать воли ярости, которая захлестнула его с новой силой. Кунте хотелось кричать во все горло: «Я – Кунта Кинте, первый сын Оморо, сына святого Каирабы Кунты Кинте!»

Явная глупость Кунты вывела черного из себя. Он выругался, пожал плечами и повел его в другую хижину. Там он знаками показал, что Кунта должен вымыться в большой, широкой железной емкости с водой. Черный кинул в воду тряпку и коричневый брусок. По запаху Кунта определил, что это мыло – женщины Джуффуре варили мыло из растопленного жира, смешанного со щелоком из древесной золы. Черный хмуро смотрел, как Кунта моется. Когда он закончил, черный дал ему одежду тубобов, чтобы прикрыть ноги и грудь, и широкополую шляпу из желтоватой соломы – такую же, как у других мужчин. Каково было бы этим язычникам под жарким африканским солнцем, подумал Кунта.

Потом черный повел его в другую хижину. Сидевшая там старуха раздраженно швырнула Кунте плоскую железную миску с едой. Он стал глотать густую кашу. Хлеб напоминал печенье мунко. В кружку ему плеснули горячий коричневый бульон с мясным вкусом. Потом они пришли в узкую, тесную хижину – по запаху Кунте сразу стало ясно ее предназначение. Сделав вид, что он снимает нижнюю одежду, черный присел над большой дырой, прорезанной в широкой доске, и с кряхтением натужился, словно облегчаясь. В углу лежала небольшая кучка кукурузных початков. Кунта не понял, что с ними делать. Но он решил, что черный показывает ему, как живут у тубобов, а ему нужно всему научиться, чтобы легче было сбежать.

Черный провел его мимо нескольких хижин. Кунта увидел старика на каком-то странном стуле. Стул медленно раскачивался назад и вперед, а старик плел из сухих кукурузных стеблей что-то вроде щетки. Старик с сочувствием посмотрел на Кунту, но тот холодно отвернулся.

Черный взял странный длинный нож, с какими другие мужчины отправились со двора, и указал головой на далекое поле, что-то ворча и жестикулируя, чтобы Кунта следовал за ним. Семеня в железных кандалах, сковывавших его щиколотки, Кунта увидел, что на поле женщины и дети наклоняются и выпрямляются, собирая сухие кукурузные стебли, а перед ними идут мужчины и срезают стебли ударами этих длинных ножей.

Голые спины мужчин блестели от пота. Кунта выискивал ожоги, как на его спине, но видел только шрамы, оставленные кнутом. Подъехал тубоб на своем «хоссе». Он перекинулся парой слов с черным, потом угрожающе уставился на Кунту. Черный снова дернул Кунту, привлекая его внимание.

Срезав десяток стеблей, черный повернулся, наклонился и сделал Кунте знак собирать и складывать их, как это делали другие. Тубоб подъехал поближе к Кунте, щелкая кнутом. По хмурому выражению его лица Кунта отлично понял, что произойдет, если он не подчинится. Разъяренный собственной беспомощностью, Кунта нагнулся и поднял два стебля. Замешкавшись, он услышал, как нож черного свистит впереди. Он снова наклонился, поднял два стебля, потом еще два. Он чувствовал, как другие черные смотрят на него из соседних рядов, слышал топот копыт лошади тубоба. Кунта ощутил облегчение черных. В конце концов тубоб отъехал подальше.

Не поднимая головы, Кунта видел, что тубоб подъезжает к тем, кто, по его мнению, работает недостаточно быстро. С громким криком он безжалостно хлестал черных по спинам.

Вдалеке Кунта увидел дорогу. Черные трудились под палящим солнцем не покладая рук. Пот заливал глаза Кунты, но он все же успел разглядеть на дороге одинокого всадника на лошади да две повозки. Повернувшись в другую сторону, он увидел опушку леса, в котором пытался спрятаться. Оттуда, где он складывал стебли кукурузы, ему было видно, насколько узка лесная полоса. Неудивительно, что его поймали – он просто не сознавал, что это лишь перелесок. Через какое-то время Кунта буквально силой заставил себя отвернуться – желание бежать к лесу становилось почти непреодолимым. Но каждый шаг напоминал ему, что в этих кандалах не сделать по полю и пяти шагов. В тот день Кунта решил, что, прежде чем бежать, нужно найти какое-то оружие, чтобы сражаться с собаками и людьми. Слуга Аллаха должен сражаться, если на него нападают, напоминал он себе. Собака это или человек, раненый буйвол или голодный лев – сын Оморо Кинте никогда не сдастся.

После заката снова прозвучал рог – на этот раз в отдалении. Кунта смотрел, как черные выстраиваются в цепочку. Ему хотелось, чтобы они не принадлежали к тем племенам, на которые походили, потому что были всего лишь язычниками, не достойными сравнения с теми, кто прибыл с ним на большом каноэ.

Но до чего же глупы тубобы, если заставляют фулани – даже самых недостойных членов этого племени – собирать кукурузные стебли. Они должны заботиться о скоте. Всем известно, что фулани рождены для этой работы, они умеют разговаривать со скотом. Мысль эта мелькнула и исчезла, когда тубоб на «хоссе» щелкнул кнутом, направляя Кунту в конец цепочки. Он подчинился. Толстая, нескладная женщина в конце цепочки быстро сделала несколько шагов вперед, чтобы оказаться как можно дальше от Кунты. Ему захотелось плюнуть на нее. Черные зашагали вперед – каждый небольшой шаг в кандалах давался Кунте нелегко. Ноги уже были растерты в кровь. Кунта услышал вдали собачий лай. Он вздрогнул, вспомнив тех псов, что выследили и набросились на него. Он сразу подумал о своем вуоло – верный пес погиб, защищая его, в Африке.

Вернувшись в свою хижину, Кунта преклонил колени и коснулся лбом земляного пола, обратившись в сторону, где восходит солнце. Он молился долго, не забыв и о тех двух молитвах, которые не смог прочитать в поле, – тубоб на «хоссе» наверняка не дал бы ему это сделать, вытянув его по спине кнутом.

Закончив молитву, Кунта выпрямился и тихо заговорил на тайном языке сира канго. Просил предков дать ему силы, чтобы выдержать это испытание. Потом он сжал в пальцах два петушиных пера – ему удалось подобрать их незаметно для Самсона – и задумался, сможет ли он раздобыть свежее яйцо. Из этих перьев и молотой яичной скорлупы он сможет сделать мощный фетиш духам, которых попросит благословить пыль на том месте, где в деревне остались его последние следы. Если он получит благословение, его следы когда-нибудь снова появятся в Джуффуре. Жители деревни знают следы каждого, и тогда они возрадуются, узнав, что Кунта Кинте еще жив и вернется в свою деревню. Когда-нибудь.

В тысячный раз он вспоминал кошмар того дня. Если бы сучок треснул под ногой тубоба на миг раньше, он успел бы прыгнуть и схватить копье. Слезы ярости сами собой потекли из глаз Кунты. Ему казалось: все, что он знал, исчезло навсегда, когда его выследили, схватили, избили и заковали в цепи.

Нет! Он не должен вести себя как мальчишка. Он же мужчина, ему семнадцать дождей, он слишком взрослый, чтобы плакать и жалеть себя. Кунта вытер слезы, улегся на свой тонкий клочковатый матрас из сухих стеблей кукурузы и попытался заснуть. Но в голове его крутилось имя «Тоби», которое ему дали. И ярость вскипала с новой силой. От злости он пнул ногой воздух, но от этого движения железные браслеты впились в его плоть, и он снова застонал.

Станет ли он когда-нибудь таким, как Оморо? Думает ли сейчас о нем отец? Подарит ли мать Ламину, Суваду и Мади ту любовь, которую украли у нее вместе с ним? Кунта думал о Джуффуре. Он и не осознавал, как сильно любит свою деревню. Как это часто бывало на большом каноэ, Кунта полночи вспоминал Джуффуре, но потом сон смежил его глаза, и он наконец-то заснул.

Глава 45

С каждым днем ходить в кандалах становилось все труднее. Боль была невыносимой. Но Кунта продолжал твердить себе, что обрести свободу можно только одним способом – нужно заставить себя делать все, что от него требуют, демонстрируя полное непонимание и тупость. Он так и поступал, но его глаза, уши и нос не упускали ничего – он замечал и оружие, и слабость тубобов, которой можно будет воспользоваться. В конце концов они снимут кандалы – и тогда он снова убежит.

Каждое утро звучал рог, созывающий черных на работу. Кунта, хромая, выбирался из своей хижины и видел, как странные черные выходят на улицу, вялые и сонные, и принимаются плескать себе в лицо воду, принесенную из колодца. Кунта безумно тосковал по стуку пестиков в ступках – так готовили завтрак в его родной деревне. Он входил в хижину старой поварихи и съедал все, что она ему давала – конечно, кроме грязной свинины. За едой его глаза обшаривали хижину в поисках оружия, которым можно было бы завладеть незаметно. Но кроме закопченной кухонной утвари, висевшей над очагом, в хижине были только круглые, плоские железные миски, в которых повариха давала ему еду, которую он ел руками. Он видел, как сама она ест с помощью тонкого металлического предмета с тремя или четырьмя близко расположенными штырьками, на которые накалывалась еда. Предмет его заинтересовал. Хотя он был очень мал, но мог быть полезен – если бы только удалось чем-то отвлечь повариху, когда блестящий предмет будет в пределах досягаемости.

Как-то утром он ел свою кашу, наблюдая, как повариха режет кусок мяса ножом. Раньше он ножа не видел. Кунта уже представлял, что можно было бы с ним сделать, если бы он оказался в его руках. И тут с улицы донесся пронзительный визг боли. Крик этот настолько совпал с мыслями Кунты, что он буквально подскочил на месте. Ковыляя в своих кандалах, он выбрался на улицу и увидел, что остальные черные уже выстроились в цепочку, чтобы идти на работу. Многие еще дожевывали последние куски завтрака, чтобы не получить трепки за опоздание. Позади на земле лежала свинья. Из ее перерезанного горла хлестала кровь. Двое черных подняли ее и опустили в огромный котел с кипящей водой, потом вытащили и принялись соскребать щетину. Кожа свиньи по цвету была такой же, как у тубобов – Кунта обратил на это внимание, когда свинью подвесили за ноги на крюках, распороли ей живот и выпустили внутренности. Кунта сморщился от зловония свиных кишок. Шагая вместе с остальными на поле, он с трудом сдерживал дрожь отвращения при мысли о том, что ему приходится жить среди язычников, пожирающих мясо этого нечистого животного.

Каждое утро на стеблях кукурузы появлялся иней, а над полями висела дымка, пока ее не разгоняло поднимающееся солнце. Сила Аллаха не переставала поражать Кунту – даже в таких далеких местах, как эта земля тубобов за большой водой, солнце и луна Аллаха тоже вставали и пересекали небо, хотя солнце не было таким жарким, а луна – такой прекрасной, как в Джуффуре. Только люди в этом проклятом месте никак не могли быть творением Аллаха. Тубобы вообще не походили на людей, а понять поведение черных Кунта не мог, как ни пытался.

Когда солнце достигало центра неба, звучал низкий рог, сообщая о прибытии деревянной повозки, которую тянуло животное, похожее на лошадь, но еще больше на огромного осла. Кунта слышал, как этих животных называли мулами. За повозкой шла старая повариха. Черные выстраивались в очередь, и она выдавала каждому плоские лепешки и тыквенную миску какого-то варева. Черные съедали это стоя или сидя, а потом запивали водой, которую разливали из бочки, стоявшей на той же повозке. Каждый день Кунта подозрительно обнюхивал варево, прежде чем попробовать – вдруг там окажется свинина. Но обычно это были одни лишь тушеные овощи. Никакого мяса он не видел и не чуял. Легче было с хлебом, потому что он сам видел, как черные женщины перемалывают кукурузу в муку в ступках каменными пестиками – почти так же, как в Африке, только пестик у Бинты был деревянный.

Иногда еда была знакома Кунте – земляные орехи и каньо, которое здесь называли «окра», а еще со-со – по-местному «коровий горох». Здешние черные очень любили большой фрукт – они называли его арбузом. Но Аллах лишил этих людей манго, пальмовой сердцевины, плодов хлебного дерева и других восхитительных фруктов, которые почти повсеместно росли на кустах и деревьях в Африке.

Тубоб, который привез Кунту в это место – черные называли его «масса», – каждый день выезжал на поля, где они работали. Кунта сразу замечал его светлую соломенную шляпу. Масса о чем-то говорил с тубобом, следившим за работой. Он указывал в разные стороны длинной плетеной кожаной плетью. Кунта видел, как тубоб-«надсмотрщик», завидев массу, усмехается и кривится, почти так же, как черные.

Много странного происходило каждый день. По вечерам Кунта обдумывал все произошедшее у себя в хижине, когда сон к нему не шел. Судя по всему, черных ничего не беспокоило – они стремились лишь угодить тубобу с его жалящим кнутом. Кунте было отвратительно видеть, как черные судорожно принимаются за работу, только завидев вдали тубоба, а если тот отдавал им какой-то приказ, они сломя голову бросались его исполнять. Кунта представить не мог, что должно было случиться с этими людьми, чтобы они превратились в покорных коз и обезьян. Может быть, все дело в том, что они родились здесь, а не в Африке, и единственный известный им дом – это хижины тубобов, сложенные из бревен, соединенных между собой землей со свиной щетиной? Эти черные никогда не знали, каково это – потеть под солнцем не для хозяев-тубобов, а для самих себя и своего народа.

Но Кунта поклялся себе: сколько бы времени ни пришлось ему провести среди этих людей, он никогда не станет таким, как они. Каждую ночь он снова и снова обдумывал план бегства из этой презренной страны. И почти каждую ночь проклинал себя за неудачную попытку. Вспоминая, каково ему было среди колючих кустов в окружении злобных псов, он точно знал, что следующий его план будет лучше. Сначала он сделает амулет, который обеспечит ему безопасность и успех. Потом нужно разыскать или соорудить какое-то оружие. Даже заостренной палкой можно проткнуть животы собакам, тогда удастся уйти подальше и тубобы с черными не отрежут ему путь через кусты, где поймали его в прошлый раз. А еще нужно как следует изучить окрестности, чтобы найти надежное укрытие.

Хотя Кунта часто полночи лежал без сна, обдумывая свои планы, он всегда просыпался с первыми петухами, будившими остальную дичь. Он заметил, что в этом месте птицы просто щебечут и поют – никаких оглушительных криков зеленых попугаев, поднимавших всех в Джуффуре. Здесь вообще не было ни попугаев, ни обезьян – а ведь дома они вечно сердито пререкались на ветках деревьев и швырялись в проходивших внизу людей палками. Не видел здесь Кунта и коз – впрочем, самым невероятным ему казалось то, что местные держали в загонах свиней и даже кормили этих нечистых животных.

Но даже визг свиней не казался Кунте таким отвратительным, как язык тубобов. Они и сами разговаривали как свиньи. Кунта не слышал ни слова на мандинго или другом африканском языке. Он тосковал по своим товарищам с большого каноэ, даже по язычникам. Что с ними случилось? Куда их увезли? На другие фермы тубобов, такие же, как эта? Где бы они ни были, тоскуют ли они так же, как он, по сладости родного языка? Чувствуют ли себя одинокими и загнанными в угол, не понимая языка тубобов? Кунта знал, что, если он хочет бежать от тубобов, ему нужно научиться этой странной речи. Не подавая виду, он начал учить отдельные слова – «свинья», «кабан», «арбуз», «коровий горох», «надсмотрщик», «масса»… И главное выражение – «да, сэр, масса». Ничего другого черные главному тубобу никогда не говорили. Он слышал, как черные называли женщину-тубоба, которая жила с «массой» в большом белом доме, «миссус». Как-то раз Кунта видел ее – костлявая особа цвета жабьего брюшка. Она ходила среди кустов и лиан вокруг большого дома и срезала цветы.

А вот другие тубобские слова, которые Кунта слышал, все еще озадачивали его. Сохраняя бесстрастное выражение лица, он изо всех сил старался понять их смысл. Постепено он научился связывать отдельные звуки с определенными предметами и действиями. Но одно слово вечно ставило Кунту в тупик, хотя его постоянно повторяли и тубобы, и сами черные. Что же это такое – «ниггер»?

Глава 46

Когда уборка сухих стеблей кукурузы наконец закончилась, надсмотрщик начал поручать черным разные задания. Это происходило после звучания утреннего рога. Как-то утром Кунте поручили срывать с толстых лиан и складывать в «повозку» (так тубобы называли ящик на колесах, Кунта выучил это слово) большие, тяжелые овощи цвета перезрелого манго. Чем-то они напоминали крупные тыквы, которые женщины в Джуффуре сушили и резали пополам для домашних мисок. Черные называли их «панкин»[21].

Сложив «панкины» в повозку, Кунта поехал к большому строению, «амбару». Он видел, что другие черные распиливают толстое бревно на поленья, а потом колют их топорами на дрова, которые дети складывают длинными рядами. Дрова громоздились выше их роста. В другом месте двое мужчин развешивали на высоких тонких шестах большие листья – по запаху Кунта определил, что это нечестивый языческий табак. Он чувствовал этот запах однажды, во время путешествия с отцом.

По дороге с поля в амбар и обратно Кунта видел, что, как и в Джуффуре, многое здесь сушат для дальнейшего использования. Некоторые женщины собирали темно-коричневый «шалфей» (так они его называли) и связывали в пучки. Некоторые садовые овощи раскладывали для просушки на ткани. Здесь сушили даже мох – дети собирали его и кидали в кипящую воду. Кунта не представлял, зачем это нужно.

Его буквально выворачивало, когда он проезжал мимо загона, где забивали свиней. Невыносимо было это видеть – и слышать. Кунта знал, что свиную щетину тоже сушат и хранят. Но отвратительнее всего было то, что тубобы извлекали у свиней мочевые пузыри, надували их, завязывали на концах и подвешивали сушиться на изгороди; одному Аллаху было известно, для какой нечестивой цели.

Когда Кунта закончил собирать и складывать «панкины», его вместе с несколькими другими черными отправили в рощу трясти деревья, чтобы растущие на них орехи падали на землю. С земли орехи подбирали дети первого кафо и складывали в корзины. Кунта подобрал один орех и спрятал в одежде, решив его попробовать, когда останется один. На вкус орех оказался неплох.

Когда все дела были переделаны, мужчин отправили чинить то, что нуждалось в починке. Кунта помогал другому черному чинить изгородь. Женщины были заняты генеральной уборкой в большом белом доме и собственных хижинах. Он видел, как они занимались стиркой – сначала кипятили одежду в большом черном котле, а потом терли о ребристую железную доску в мыльной воде. Он удивлялся: неужели ни одна из них не знает, как правильно стирать белье – его нужно бить о камни.

Кунта заметил, что теперь кнут надсмотрщика гуляет по спинам черных намного реже, чем раньше. Он чувствовал, что атмосфера на ферме стала такой же, как и в Джуффуре, когда весь урожай благополучно перекочевал с полей в кладовые. Еще до вечернего рога, знаменующего окончание дневных трудов, некоторые черные начинали болтать, развлекаться и даже петь. Надсмотрщик порой подъезжал и грозил им кнутом, но Кунта понимал, что это не всерьез. И вскоре к пению присоединялись другие мужчины, а потом и женщины. Слова этих песен ничего не значили для Кунты. Он настолько презирал их всех, что был рад, когда вечерний рог наконец-то позволял им расходиться по хижинам.

По вечерам Кунта сидел у порога своей хижины, поставив ноги на земляной пол, чтобы боль от соприкосновения с кандалами была не такой мучительной. Когда дул легкий ветерок, он наслаждался его свежестью и думал о ковре из золотистых и багровых листьев, который будет ждать его завтра под деревьями. В такие моменты он вспоминал вечера после уборки урожая в Джуффуре. Москиты и другие насекомые терзали людей, когда те усаживались вокруг дымящих ночных костров и начинали долгие беседы, прерываемые далеким ревом леопардов и визгом гиен.

Кунта понял, что ни разу с момента отплытия из Африки не слышал голосов барабанов. Наверное, тубобы не позволяли черным иметь барабаны, и тому должна была быть причина. Но почему? Может быть, тубобы знали, что звук барабана способен воспламенить кровь жителей деревни так, что даже маленькие дети и беззубые старики пускаются в безумную пляску? Может, они знали, что ритм барабанов пробуждает в борцах величайшую силу? Может, они знали, что гипнотический бой посылает воинов в сражение с врагами? Знали и боялись? А может быть, тубобы просто боялись дать черным средство общения, которого они не понимали: ведь бой барабанов мог разноситься между фермами?

Но здешние презренные черные не понимали голоса барабанов – и в этом ничем не отличались от тубобов. Как бы горько это ни было Кунте, но пришлось признать, что черные язычники не так уж безнадежны. Хотя они и были невежественны, но многое делали по-африкански, хотя сами этого не понимали. Он всю свою жизнь слышал те же самые восклицания, видел те же жесты и те же выражения на лицах. Да и двигались эти черные так же, как у них в деревне. И так же смеялись – всем телом.

Кунта тотчас вспоминал об Африке, когда видел, как черные женщины заплетают волосы в тугие косички – хотя африканки всегда украшали свои косы яркими бусинами. Здешние женщины наматывали на голову тюрбаны из ткани, хотя и не умели завязывать их правильно. Кунта видел, что даже некоторые мужчины заплетают волосы в короткие косички, как это делают в Африке.

Кунта видел Африку и в воспитании детей: черные учили их относиться к старшим с вежливостью и почтением. Он видел Африку в том, как женщины носят своих малышей и их пухлые маленькие ножки колотят по материнскому телу. Он замечал даже сущие мелочи – как черные старики сидят по вечерам, растирая десны и зубы измочаленным концом ветки. В Джуффуре для этой цели использовали стебли лимонного сорго. Хотя ему было трудно понять, как они могут делать это здесь, в стране тубобов, Кунта вынужден был признать, что огромная любовь черных к пению и танцам была абсолютно африканской.

Но окончательно смягчило его отношение к этим странным людям то, что в прошлую луну они проявляли неприязнь к нему лишь в те моменты, когда рядом находился надсмотрщик или масса. Когда Кунта оказывался в окружении одних лишь черных, они быстро кивали ему, и на их лицах он видел беспокойство из-за ухудшающегося состояния его левой щиколотки. Хотя он никогда не обращал на них внимания и ковылял мимо, порой ему страшно хотелось ответить на их приветствие.

Как-то вечером, когда Кунта заснул, но потом, как это случалось часто, проснулся и погрузился в размышления, он долго лежал, глядя в темноту. Кунта чувствовал, что Аллах по какой-то причине желал, чтобы он оказался здесь, среди заблудшего черного племени, которое оторвалось от корней древних предков. Эти черные люди, в отличие от него, не представляли, кто они и откуда пришли.

Ему показалось, что его святой дед каким-то странным образом оказался рядом с ним. Кунта потянулся в темноту. Он ничего не почувствовал, но все же заговорил вслух с алькораном Каирабой Кунтой Кинте. Он просил объяснить ему смысл порученной миссии – если смысл этот есть. Было странно слышать звук собственного голоса. До этого момента он ни разу не произносил ни слова, обращенного к кому-то, кроме Аллаха. Он издавал лишь крики мучительной боли, когда больше не мог терпеть.

На следующий день, присоединяясь к черным по пути на работу, Кунта еле сдержался, чтобы не сказать: «Монин»[22] – так черные приветствовали друг друга каждое утро. К этому времени он знал уже достаточно тубобских слов, чтобы понимать, что ему говорят. Он вполне мог бы и объясниться, но что-то заставляло его утаивать свои знания.

Кунте стало ясно, что эти черные скрывают свое истинное отношение к тубобам так же тщательно, как он скрывал свое изменившееся отношение к ним. Он много раз видел, как улыбки черных мгновенно сменялись горечью, стоило лишь тубобу отвернуться. Он видел, как они сознательно ломали свои орудия, а потом делали вид, что не представляют, как это могло случиться, когда надсмотрщик начинал ругать их за неловкость. Он видел, что на полях черные тратили на любую работу времени вдвое больше, чем требовалось – и это несмотря на то, что в присутствии тубоба все изображали огромное трудолюбие.

Он начал понимать, что и у этих черных есть свой язык общения, который, как сира канго у мандинго, был понятен только им. Иногда в поле Кунта замечал короткие, быстрые жесты или движения головы. Кто-то неожиданно издавал странные, короткие восклицания через непредсказуемые интервалы – раз, другой, еще раз. Обычно восклицания эти слышались, когда верхом на лошади приближался надсмотрщик. Порой, когда Кунта находился среди них, черные начинали петь что-то, передавая информацию друг другу. Кунта не понимал смысла, но чувствовал, что люди делают то же самое, что делали на большом каноэ женщины.

Когда на хижины опускалась темнота и в окнах большого дома гасли огни, острый слух Кунты улавливал легкие шаги. Один-двое черных покидали «рабский ряд» и через несколько часов возвращались. Он гадал, куда они уходят и зачем – и почему возвращаются, неужели они сошли с ума? На следующее утро в поле он пытался угадать, кто были эти люди. Кто бы это ни был, Кунта чувствовал, что нужно учиться доверять им.

За две хижины от Кунты находилась кухня. После ужина черные каждый вечер усаживались вокруг маленького очага старой поварихи, и это будило в душе Кунты печальные воспоминания о Джуффуре. Но здесь женщины сидели рядом с мужчинами, а еще и мужчины, и женщины попыхивали языческими трубками, которые мерцали в сгущающейся темноте. Кунта сидел в дверях своей хижины и внимательно прислушивался. За стрекотом сверчков и далеким уханьем совы в лесу он различал голоса. Хотя он и не понимал слов, но горечь их чувствовал.

В темноте Кунта представлял себе лицо каждого из говоривших. Его разум сохранил голоса всех взрослых и присвоил им названия племен, на представителей которых они больше всего походили. Он знал, кто из них ведет себя более легкомысленно, а кто редко улыбается – даже в присутствии тубобов.

Вечерние посиделки имели определенный ритуал, и Кунта хорошо его выучил. Обычно первой говорила повариха из большого дома. Она имитировала голоса хозяев, говорила за массу и за миссус. Потом вступал крупный черный, который когда-то поймал его. Он подражал надсмотрщику. Кунта с изумлением слушал, как остальные изо всех сил стараются подавить смех, чтобы их не услышали из большого белого дома.

Но потом смех стихал, и черные сидели, разговаривая между собой. Кунта слышал нотки беспомощности у одних и нескрываемый гнев у других, хотя почти не понимал, о чем они говорят. Ему казалось, что они вспоминают свою прежнюю жизнь. Некоторые, особенно женщины, порой разражались слезами прямо во время разговора. В конце концов разговоры стихали. Кто-то из женщин начинал петь, остальные присоединялись. Кунта не понимал слов: «Никто не знает, как мне тяжело», – но чувствовал печаль в голосе поющих.

А в конце раздавался голос, принадлежавший самому старшему среди черных, тому, кто сидел на качающемся стуле и плел щетки из стеблей кукурузы. Он же каждый день дул в рог. Другие склоняли головы, и старший начинал говорить медленно и размеренно. Кунта понимал, что это своеобразная молитва, хотя и не Аллаху. Но он помнил слова старого алькалы на большом каноэ: «Аллах знает все языки». Молитва продолжалась, и Кунта слышал повторяющиеся странные восклицания – эти слова произносил и старик, и все остальные: «О Господь!» Кунта решил, что этот самый «О Господь» и есть их Аллах.

Через несколько дней ночные ветры стали такими холодными, что Кунта поверить этому не мог. Однажды он проснулся и увидел, что на деревьях совсем не осталось листьев. Дрожа, он стоял вместе с другими черными, чтобы отправиться на поле, но, к его удивлению, надсмотрщик направил всех к амбару. Появились даже масса и миссус, а с ними еще четверо красиво одетых тубобов. Они с улыбками смотрели, как черные разделились на две группы и расселись лицом к лицу за столами. Проход был засыпан побелевшими, высохшими стеблями кукурузы из собранного урожая.

Тубобы и черные принялись есть и пить. Старый черный, который молился по вечерам, взял какой-то музыкальный инструмент со струнами – он напомнил Кунте старинную кору с его родины – и начал играть очень странную музыку, водя какой-то палочкой туда и сюда по струнам. Другие черные поднялись и начали танцевать (на взгляд Кунты, просто дико), а тубобы и даже надсмотрщик весело хлопали в ладоши и криками подбадривали танцоров. Лица их раскраснелись от возбуждения. Потом все тубобы неожиданно поднялись, а черные отступили в сторону. Тубобы вышли в центр и стали танцевать, очень неуклюже, а старик играл, словно безумный. Все черные прыгали на месте, хлопали в ладоши и кричали, словно им показывали самое замечательное представление в жизни.

Кунта вспомнил сказку, которую рассказывала ему любимая бабушка Ньо Бото, когда он был в первом кафо. Царь деревни созвал всех музыкантов и приказал им сыграть свою лучшую музыку, чтобы он танцевал для своего народа – и даже для рабов. Люди были довольны, они громко пели и танцевали. И не было на свете другого такого царя, как этот.

Вернувшись в свою хижину в тот вечер, Кунта размышлял над тем, что видел. Кунте показалось, что черные и тубобы испытывали какую-то сильную, странную и очень глубокую нужду друг в друге. Не только в тот вечер, но и в другое время, ему казалось, что тубобы счастливее всего, когда находятся рядом с черными – даже когда избивают их.

Глава 47

Левая щиколотка Кунты так разболелась, что из раны стал течь гной, покрывавший весь железный браслет вонючей желтой слизью. Усилившаяся хромота привлекла внимание надсмотрщика. Осмотрев ногу, он приказал Самсону снять кандалы.

Мучительно было даже шевелить ногой, но Кунта был так счастлив, когда его расковали, что забыл о боли. Тем вечером, когда все разошлись по хижинам и наступила тишина, Кунта, хромая, вышел из хижины и снова бросился бежать. Теперь он пересек поле в направлении, противоположном тому, куда бежал в первый раз. Он направился к широкому и густому лесу с другой стороны. Он добрался до оврага и заполз на другую сторону на животе. И тут он засек вдали первые признаки движения. Он лежал очень тихо, сердце у него колотилось. Раздался хриплый голос Самсона:

– Тоби! Тоби!

Сжимая в руках толстую палку, которую ему удалось за-острить, превратив в некое подобие копья, Кунта спокойно ждал. Его взгляд с холодной расчетливостью следил за приближением массивного силуэта. Самсон с шумом продирался сквозь кусты. Что-то подсказывало Кунте, что Самсон боится за себя – ему придется отвечать, если Кунта сбежит. Самсон приближался – Кунта напрягся, но оставался неподвижным, как камень. И вот момент настал. Он изо всех сил сжал копье и заворчал от неожиданной боли. Самсон, услышав его, метнулся в сторону. Копье просвистело буквально у него над ухом.

Кунта пытался бежать, но щиколотки так болели, что он не мог выпрямиться. И тогда он решил бороться. Самсон навалился на него, блокируя своим весом каждый удар. В конце концов Кунта упал. Вздернув его вверх, Самсон продолжал молотить его кулаками, целясь только в грудь и живот. Кунта пытался увернуться, кусался и царапался. Потом могучий удар окончательно свалил его с ног. На сей раз подняться он не смог. Он не мог даже защищаться от ударов.

Хватая ртом воздух, Самсон туго связал Кунте руки, а потом поволок назад к ферме, пиная его, когда тот спотыкался или падал. Всю дорогу он ругал его последними словами.

Кунта мог лишь, спотыкаясь, плестись за Самсоном. Голова у него кружилась от боли и усталости – и от отвращения к самому себе. Он был готов к избиению, ждущему его возле хижины. Но когда они добрались – прямо перед рассветом, – Самсон лишь пнул его пару раз и оставил валяться на полу.

Кунта был совершенно опустошен. Его била дрожь. И все же он начал зубами рвать волокна веревки, стягивавшей его руки. В конце концов зубы его стали гореть, словно огнем. Но когда прозвучал утренний рог, веревка наконец поддалась. Кунта лежал и плакал. У него снова ничего не получилось. Он начал молиться Аллаху.

После этого стало казаться, что Кунта и Самсон заключили какой-то тайный пакт ненависти. Кунта знал, как пристально за ним следят. Он знал, что Самсон ждет любого удобного момента, чтобы наказать его так, как может понравиться тубобам. Кунта же выполнял любую порученную ему работу так, словно ничего не случилось – но гораздо быстрее и лучше, чем раньше. Он заметил, что надсмотрщик не обращает внимания на тех, кто работает усерднее и кто больше всех улыбается. Заставить себя улыбаться Кунта не мог, но с мрачным удовлетворением замечал, что чем сильнее он потеет, тем меньше ударов кнута ему достается.

Как-то вечером после работы Кунта проходил мимо амбара и увидел тонкий железный клин, почти незаметный среди поленьев – по приказу надсмотрщика двое мужчин пилили здесь дрова. Быстро оглянувшись и никого не заметив, Кунта схватил клин и, спрятав его под рубашкой, поспешил в свою хижину. Клином он вырыл яму в земляном полу, положил его туда, присыпал землей и тщательно утрамбовал ее камнем, чтобы никаких следов не осталось.

Ночью он совсем не спал, опасаясь, что из-за пропажи клина тубобы решат обыскать хижины. Когда на следующий день никто не поднял тревоги, Кунта немного успокоился, но пока еще не знал, как использовать клин для бегства, когда наступит удобный момент.

Больше всего ему хотелось завладеть одним из тех длинных ножей, которые надсмотрщик каждое утро вручал нескольким мужчинам. Но каждый вечер ножи собирались и тщательно пересчитывались. С таким ножом будет легче прокладывать путь в лесу, а если придется, то и собаку можно будет убить – или человека.

Спустя почти луну холодным утром Кунта направлялся на поле, чтобы помочь одному из черных чинить изгородь. Было пасмурно и серо. И вдруг с неба стало падать что-то напоминающее соль. Сначала это что-то сыпалось почти незаметно, потом повалило большими хлопьями. Он услышал возглас:

– Снег!

Кунта решил, что так это странное явление и называется. Он наклонился и потрогал снег – он был холодный. Кунта взял снег в руку и лизнул его – он оказался еще холоднее. Снег обжигал холодом и не имел никакого вкуса. Да и запаха, как оказалось, он никакого не имел – просто исчез в ладони, превратившись в воду. Куда бы Кунта ни бросил взгляд, все было занесено белым снегом.

Но когда он добрался до другой стороны поля, снег перестал идти и даже начал таять. Не показывая своего удивления, Кунта подошел и молча кивнул своему черному напарнику, ожидавшему его у сломанной изгороди. Они начали работать. Кунта помогал напарнику закреплять изгородь металлической нитью, которую тот называл «проволокой». Через какое-то время они добрались до участка, почти полностью заросшего высокой травой. Черный начал рубить траву длинным ножом. Кунта присмотрелся, чтобы оценить расстояние между собой и ближайшим лесом. Он знал, что Самсона поблизости нет, а надсмотрщик сегодня следит за другим полем. Кунта работал энергично, чтобы черный ничего не заподозрил. Но дыхание его замедлилось, когда он стоял с проволокой в руках и смотрел на голову черного, занятого работой. Нож остался в нескольких шагах от них, где напарник прекратил рубить сухую траву.

Безмолвно помолившись Аллаху, Кунта сложил руки, высоко их поднял и обрушил на основание шеи черного со всей силой, на какую только был способен. Черный рухнул, не издав ни звука. Кунта мгновенно спутал щиколотки и запястья черного проволокой. Схватив нож, он с трудом удержался, чтобы не убить его – но это же был не ненавистный Самсон. Согнувшись почти пополам, Кунта бросился бежать к лесу. Он ощущал поразительную легкость, словно бежал во сне, словно ничего этого с ним и не было.

А через несколько минут он очнулся – когда услышал, как черный, которого он оставил в живых, орет во все горло. Следовало убить его, подумал Кунта, злясь на самого себя. Он прибавил ходу. На этот раз, добравшись до леса, он не стал прорубаться сквозь кустарник, а решил его обогнуть. Он знал, что сначала нужно уйти подальше, потом спрятаться. Если ему удастся достаточно быстро оказаться далеко, у него будет время, чтобы спрятаться и отдохнуть, прежде чем двинуться дальше под покровом ночи.

Кунта был готов жить в лесу, как звери. Он уже многое знал о земле тубобов. Да и знания, приобретенные в Африке, тоже пригодятся. Он сможет силками ловить кроликов и других грызунов, а потом готовить их на бездымном костре. Убегая, он держался там, где кустарник скрывал его, но при этом не был слишком густым, чтобы замедлить продвижение.

К ночи Кунта понял, что ушел достаточно далеко. И все же продолжал идти, преодолевая балки и овраги. Наткнувшись на мелкий ручей, долго шел по нему. Остановиться он решился, лишь когда совсем стемнело. Спрятался там, где кустарник был достаточной густой, но откуда было легко убежать в случае необходимости. Лежа в темноте, он внимательно прислушивался, не раздастся ли собачий лай. Но его окружала мертвая тишина. Возможно ли это? Неужели на этот раз ему удалось?

А потом он почувствовал что-то холодное на лице и коснулся его рукой. Снег снова падал? Вскоре все вокруг – и он сам – было засыпано снегом. Снег падал бесшумно, слой его на земле становился все глубже. Кунта стал бояться, что утонет в нем. Кроме того, он начал замерзать. В конце концов решил подняться и поискать лучшее укрытие.

Кунта убежал довольно далеко, но споткнулся и упал. Больно ему не было, но, оглянувшись назад, он замер от ужаса: ноги оставили такие глубокие следы на снегу, что найти его смог бы даже слепой. Он знал, что скрыть следы не удастся, а утро вот-вот настанет. Единственное спасение – это расстояние. Кунта попытался бежать быстрее, но усталость взяла свое – он бежал всю ночь и теперь начал задыхаться. Длинный нож стал казаться тяжелым. Им можно было рубить кусты, но он не мог растопить снег. Небо на востоке стало светлеть, когда он услышал далеко впереди приглушенный звук утреннего рога. Кунта сменил направление, но его уже охватило отчаяние: он понимал, что ему не спрятаться среди этой бескрайней белизны.

Услышав далекий собачий лай, Кунта пришел в ярость, какой раньше не испытывал. Он бежал как загнанный леопард, но лай становился все громче и громче. Оглянувшись в десятый раз, он увидел, что собаки его догоняют. А за ними придут и люди. Он услышал выстрел, и это заставило его бежать еще быстрее. Но собаки все равно его догнали. Когда они были совсем рядом, Кунта зарычал и опустился на четвереньки. Они стали бросаться на него, оскалив клыки. Кунта тоже оскалился и одним быстрым движением ножа располосовал живот первой собаки. Когда другая вцепилась ему в руку, он всадил лезвие ей между глаз.

Кунта снова побежал, но вскоре услышал за спиной топот лошадей. Он нырнул в густой кустарник, где лошади пройти не смогли бы. Прозвучал выстрел, еще один… Кунта почувствовал обжигающую боль в ноге и рухнул на землю, но потом поднялся и бросился дальше, когда тубобы закричали и снова начали стрелять. Он слышал, как пули впиваются в деревья над его головой. «Пусть меня убьют, – думал Кунта. – Тогда я умру, как подобает мужчине». Но тут пуля впилась ему в ту же ногу. Кунте показалось, что его ударили гигантским кулаком. Он с рычанием упал на землю и увидел, как к нему идут надсмотрщик и другой тубоб. Они держали ружья на изготовку. Кунта попытался вскочить, чтобы они снова выстрелили в него – и покончили с этим. Но раненая нога не дала ему подняться.

Другой тубоб приставил ружье к голове Кунты, а надсмотрщик стал срывать с него одежду, пока он не остался совсем голым. Кровь текла из его ноги, окрашивая снег. С ругательствами надсмотрщик избивал Кунту кулаками, потом его привязали к большому дереву.

Кнут впивался в плечи и спину Кунты. Надсмотрщик рычал и ругался, Кунта вздрагивал от каждого удара. Через какое-то время он больше не смог сдерживаться и закричал от боли. Но избиение продолжалось, пока он не потерял сознания. Плечи и спина его были покрыты длинными и глубокими рубцами. В некоторых местах кнут даже прорезал мышцы. В следующий момент Кунта почувствовал, что он падает. Он ощутил холод снега, а потом все вокруг почернело.

Кунта очнулся в своей хижине, и вместе с чувствами вернулась боль – мучительная и нестерпимая. Малейшее движение доставляло ему страдание. Он снова был в цепях. Но было нечто еще более страшное – обоняние подсказало ему, что он с головы до ног закутан в ткань, пропитанную свиным жиром. Когда старая повариха принесла ему еду, он попытался плюнуть в нее, но лишь подавился. Ему показалось, что она смотрит на него с сочувствием.

Через два дня Кунта проснулся рано утром от звуков, доносившихся с улицы. Ему показалось, что там какой-то праздник. Он слышал, как черные, собравшиеся возле большого дома, кричат: «Рождественский подарок, масса!» Кунта не знал, что они празднуют. Ему хотелось умереть, чтобы душа его соединилась с предками. Он хотел навсегда покончить с бесконечными страданиями в земле тубобов, где царит такая жестокость и зловоние, что здесь невозможно дышать. Он кипел от ярости: ведь тубоб не стал драться с ним как с мужчиной, а выпорол его голым. Когда поправится, он отомстит – и снова сбежит. Или умрет.

Глава 48

Когда Кунта наконец-то выбрался из своей хижины, на ногах его снова звенели кандалы. Черные стали его избегать. Они отводили глаза, старались не находиться рядом с ним, быстро уходили, словно он был каким-то диким животным. Только повариха и старик, который дул в рог, смотрели ему прямо в глаза.

Самсона нигде не было видно. Кунта не представлял, куда он делся, но был рад его отсутствию. Через несколько дней он увидел ненавистного черного. Вся спина его была исполосована кнутом – от этого Кунта обрадовался еще больше. Но теперь кнут надсмотрщика обрушивался на его собственную спину при каждом мельчайшем промахе.

Кунта знал, что за ним пристально наблюдают. Он стал работать, как остальные – быстрее и энергичнее, когда тубоб находился рядом, и медленнее, когда его не было. Кунта беспрекословно выполнял все, что ему поручали. Когда день заканчивался, он нес печаль, скрытую глубоко в душе, с полей в свою крохотную хижину.

От одиночества Кунта начал разговаривать сам с собой. Чаще всего мысленно, но иногда и вслух.

– Отец, – говорил он, – эти черные не похожи на нас. Их кости, их кровь, их сухожилия, их руки и ноги не такие, как у нас. Они живут и дышат не для себя, а для тубобов. У них вообще ничего нет – даже дети им не принадлежат. Они кормят и воспитывают их для других.

– Мама, – говорил он, – эти женщины наматывают ткань на голову, но не умеют правильно завязать тюрбан. Они не умеют готовить – почти во всей их еде есть мясо или жир нечистой свиньи. Многие из них спят с тубобами – я видел их детей, проклятых сассо борро, полукровок.

Кунта разговаривал со своими братьями – Ламином, Суваду и Мади. Он рассказывал им, что даже мудрейшим старейшинам не известно, насколько опасны тубобы. Самые свирепые звери не так страшны, как они.

Так проходила луна за луной. Вскоре острые иглы льда стали падать и таять, превращаясь в воду. А потом сквозь темную красноватую почву стала пробиваться зеленая трава, на деревьях набухли почки и снова запели птицы. Затем настало время пахоты и посадки семян в бесконечные борозды. И вот солнечные лучи настолько раскалили землю, что Кунта стал шагать очень быстро, а если нужно было остановиться, приходилось переступать с ноги на ногу, чтобы не обжечься.

Кунта по-прежнему выжидал подходящего момента и продумывал план, надеясь, что тубобы проявят легкомыслие и забудут о нем. Но ему казалось, что теперь за ним следят и черные, даже когда надсмотрщика и других тубобов нет поблизости. Нужно было найти способ избавиться от этого пристального внимания. Возможно, удастся воспользоваться тем, что тубобы воспринимают черных не как людей, а как вещи. Поскольку реакция тубобов на черные вещи зависела от того, как эти вещи действовали, он решил вести себя максимально пристойно, чтобы не вызывать подозрений.

Преисполненный презрения к самому себе, Кунта начал вести себя так, как это делали другие черные, когда тубоб находился рядом. Как бы он ни старался, ему не удавалось заставить себя улыбаться и лебезить, но он старался демонстрировать готовность помочь – пусть даже и не дружелюбие. А еще он изо всех сил старался показывать свое трудолюбие и занятость. К этому времени Кунта уже выучил много тубобских слов – он всегда очень внимательно прислушивался к тому, что говорили вокруг него – и на полях, и в хижинах по вечерам. Хотя сам по-прежнему не разговаривал, но стал показывать, что понимает.

Хлопок – одна из главных культур фермы – в земле тубобов рос очень быстро. Вскоре цветки его превратились в твердые зеленые шарики, а потом раскрылись, обнажив белый пух. Все окрестные поля побелели. Рядом с ними наделы Джуффуре казались просто крохотными. Настало время сбора урожая, и утренний рог стал звучать все раньше – по крайней мере, так казалось Кунте. Хлыст надсмотрщика начинал щелкать еще до того, как рабы поднимались с постелей.

Наблюдая за черными в поле, Кунта быстро понял, что в согнутом положении тащить за собой длинный холщовый мешок, куда складывали собранный хлопок, становится легче. Потом мешок тащили к повозке, которая ожидала сборщиков в конце поля, и высыпали. Кунта наполнял свой мешок дважды в день – средний показатель. Впрочем, были и такие, которые собирали хлопок так быстро, что руки их буквально мелькали над растениями. Другие ненавидели их и завидовали. Такие умельцы выкладывались на поле целиком и полностью, чтобы понравиться тубобам. К закату они успевали наполнить и высыпать свои мешки не меньше трех раз.

Когда повозка заполнялась, ее отправляли в амбар на ферму, но Кунта заметил, что нагруженные повозки с табаком, который собирали на больших полях рядом с хлопковыми, отправляются по дороге куда-то в другое место. Проходило четыре дня, прежде чем они возвращались пустыми – как раз в тот момент, когда отправлялась следующая нагруженная повозка. Кунта начал замечать и другие груженные табаком повозки – по-видимому, с соседних ферм. Они катили по главной дороге в отдалении, и порой их тащили сразу четыре мула. Кунта не знал, куда направляются повозки, но понимал, что едут они далеко, потому что на лице Самсона и других кучеров по возвращении читалась страшная усталость.

Может быть, они уезжают достаточно далеко, чтобы вместе с ними вырваться на свободу? Кунте было нелегко пережить несколько дней – настолько захватила его эта идея. Мысль о том, чтобы спрятаться в здешней повозке с табаком, он отверг сразу же – рядом с ним всегда кто-то был, и пробраться к ней незаметно не удалось бы. Нужна была повозка с другой фермы, движущаяся по большой дороге. Под предлогом необходимости побывать в амбаре тем вечером Кунта вышел из хижины, убедился, что рядом никого нет, а потом отправился туда, откуда была видна дорога, залитая лунным светом. И точно – повозки с табаком ездили и по ночам. Он увидел мерцающие фонари на повозках и следил за ними, пока они не исчезли вдали.

Кунта распланировал и продумал каждую минуту. Никакие мелочи в перемещении повозок с табаком не ускользнули от него. Собирая хлопок в поле, он трудился изо всех сил. Он даже заставлял себя улыбаться, когда рядом оказывался надсмотрщик. Но думал он только об одном: как запрыгнуть на груженую повозку ночью и зарыться в табак так, чтобы кучер не услышал. Стук колес на ухабистой дороге должен был заглушить любой шум, а темнота скрыла бы его. Кроме того, табак был навален в повозку высокой горой, и кучер наверняка его не заметил бы. Конечно, касаться языческого растения и ощущать его запах было отвратительно. Ведь он поклялся воздерживаться от него всю жизнь. Но если это единственный путь к свободе, Аллах простит его. Кунта был уверен в этом.

Глава 49

Как-то вечером Кунта сидел за «уборной» – так рабы называли хижину, куда ходили облегчаться. Ему удалось камнем убить кролика, которых было полно в соседнем лесу. Он тщательно нарезал мясо тонкими ломтиками и высушил его, как их учили, когда они становились мужчинами. На пути к свободе ему понадобится пища. Затем он принялся за ржавое и погнутое лезвие ножа, которое нашел недавно. С помощью гладкого камня он выпрямил и заострил его. Проволокой примотал лезвие к деревянной рукоятке, которую вырезал сам. Но важнее пищи и ножа был амулет-сафи: петушиное перо, чтобы привлечь духов, конский волос для силы, птичья ключица на успех. Все это он тщательно перевязал и зашил в маленький квадратик мешковины – иголку он сделал из шипа. Он понимал, что ему не найти святого человека, чтобы благословить амулет, но любой сафи лучше, чем никакого.

Всю ночь Кунта не спал, но усталости не было. Ему приходилось прикладывать усилия, чтобы не выдать своего возбуждения. Нужно было скрывать свои эмоции и чувства. Весь день он изо всех сил держал себя в руках. Все должно было решиться ночью. После ужина он вернулся в хижину. Когда засовывал в карманы нож и кусочки сухого мяса, руки у него дрожали. Потом он привязал амулет-сафи к предплечью. Кунта не мог дождаться, когда черные заснут. Каждая минута казалась ему вечностью – в любой момент могло случиться что-то такое, что нарушило бы его планы. Но вскоре заунывные песни и молитвы закончились. Кунта выждал еще немного, чтобы все заснули.

А потом, сжимая в руке самодельный нож, он вышел в темную ночь. Почувствовав, что рядом никого нет, пригнулся и побежал изо всех сил к невысокому густому кустарнику в том месте, где большая дорога делала поворот. Он затаился в кустах, тяжело дыша. А что, если сегодня повозок не будет? Эта мысль буквально пронзила его. Потом пришел еще более мучительный страх: а что, если на повозке окажется помощник кучера? Но отступать было некуда.

Приближение повозки он услышал за пару минут, прежде чем увидел мерцающий свет фонаря. Стиснув зубы и напрягшись всем телом, Кунта был готов к рывку. Повозка ползла еле-еле. Но наконец она оказалась перед ним и медленно покатила дальше. На переднем сиденье сидели двое. Кунта осторожно выбрался из кустов. Каждый шорох казался ему громом. Он медленно затрусил за поскрипывающей, раскачивающейся повозкой, выжидая следующего ухаба. Там он ухватился за задний борт повозки, рванулся вверх и рухнул на кучу табачных листьев. Он был в повозке!

Кунта сразу же принялся зарываться в листья. Листья были упакованы плотнее, чем он ожидал, но все же ему удалось закопаться целиком. Хотя он оставил отверстие, чтобы дышать свободнее, от запаха нечестивого растения его буквально мутило. Под весом тяжелых связок ему приходилось слегка поворачиваться то так, то сяк, но в конце концов он нашел удобное положение. Повозка мерно покачивалась, и Кунта постепенно задремал на мягких и теплых листьях.

Громкий удар разбудил его. От ужаса Кунту замутило. Неужели его обнаружили? Где находится повозка? Как долго она ехала? Удастся ли ему скрыться незамеченным, когда она доберется до места? Или он снова окажется в ловушке – и в лапах преследователей? Почему он не подумал об этом раньше? Кунта сразу же представил себе собак, Самсона, тубобов с ружьями – и содрогнулся. Вспомнив, что сделали с ним в последний раз, Кунта понял, что на этот раз от успеха зависит сама его жизнь.

Чем больше он думал об этом, тем сильнее ему хотелось спрыгнуть с повозки немедленно. Он раздвинул листья так, чтобы высунуть голову. В лунном свете простирались бескрайние поля. Спрыгивать сейчас было нельзя. В лунном свете преследователи сразу же увидят его. Чем дальше он уедет, тем меньше вероятность, что собаки его выследят. Кунта снова закопался в листья и попытался успокоиться. Но каждый раз, когда повозка притормаживала, ему казалось, что все кончено. Сердце его было готово вырваться из груди.

Спустя какое-то время Кунта снова выглянул и увидел, что приближается рассвет. Нужно решаться. Ему нужно спрыгнуть с повозки сейчас, пока окончательно не рассвело. Помолившись Аллаху, он взялся за свой нож и начал расширять отверстие. Освободившись от листьев, дождался очередного ухаба – казалось, прошла вечность. В конце концов он осторожно спрыгнул с повозки и оказался на дороге и через мгновение скрылся в кустах.

Кунте пришлось огибать две фермы тубобов – он издали увидел знакомые большие дома, окруженные маленькими темными хижинами. В тихом воздухе до него донеслись звуки утреннего рога. Кунта продирался через кустарник все дальше и дальше в лес. В густом лесу было прохладно. Осыпающаяся с веток роса приятно холодила кожу. Нож казался ему невесомым, он крутил его и ворчал от удовольствия. Днем он подошел к небольшому ручью. Камни вокруг поросли мхом, лягушки бросились во все стороны, когда он остановился напиться из сложенных рук. Оглядевшись и почувствовав себя в безопасности, Кунта решил немного передохнуть. Он уселся на берегу и полез в карман. Вытащив кусок сушеного кроличьего мяса, он размочил его в ручье, положил в рот и принялся жевать. Он сидел на мягкой, пружинистой земле. Вокруг раздавалось только кваканье жаб, стрекот насекомых и птичий щебет. Он ел и слушал, и следил, как солнечные лучи пробиваются сквозь густые кроны деревьев, отбрасывая золотые отблески на зеленый мох. Он твердил себе, что правильно поступил, что не стал бежать так долго и упорно, как раньше, потому что усталость делает его легкой добычей.

Потом Кунта бежал весь день, остановился для молитвы на закате и побежал дальше, пока не спустилась ночь. Темнота и усталость заставили его остановиться на ночлег. Лежа на постели из листьев и травы, он решил, что позже обязательно устроит себе шалаш из веток, как в ююо в Африке. Заснул он быстро, но несколько раз за ночь его будили москиты, а вдали раздавалось звериное рычание – хищники и здесь находили свою добычу.

С первыми лучами солнца Кунта, быстро поточив нож, двинулся дальше. Спустя какое-то время вышел к тропе, где явно ходили люди. Хотя было видно, что тропой давно не пользовались, он все же нырнул в лес. Кунта забирался все глубже и глубже в чащу, прорубая дорогу ножом. Несколько раз видел змей, но на ферме тубобов он узнал, что они не нападают, если их не напугать и не загнать в угол, поэтому просто давал им уползать. Иногда ему казалось, что он слышит собачий лай, и содрогался от ужаса. Собачьего нюха Кунта опасался больше, чем людей.

Несколько раз в течение дня Кунта забирался в такие заросли, что кое-где не мог проложить себе путь даже ножом, и тогда приходилось возвращаться и искать другую дорогу. Дважды он останавливался, чтобы поточить нож – лезвие тупилось очень быстро. Когда нож не стал лучше и после заточки, Кунта понял, что толстые ветки и прочный кустарник стали для него слишком тяжелым испытанием. Он снова остановился на отдых, съел немного кролика и ежевики, выпил воды с листьев растений. Ночь он провел у другого ручья, провалившись в сон, стоило ему лишь преклонить голову. Он не слышал криков животных и ночных птиц, не обращал внимания даже на зудение москитов, которые так и слетелись на его потное тело.

На следующее утро Кунта стал размышлять, куда идти дальше. Раньше он об этом не думал. Поскольку он не знал, куда шел, то не представлял, где находится. В конце концов решил, что нужно держаться подальше от любых людей – хоть черных, хоть тубобов – и двигаться на восход. В детстве он видел карты Африки. Большая вода располагалась с запада, поэтому он понимал, что дойдет до океана, если будет двигаться на восток. Но теперь он задумался, что может произойти, даже если его не поймают. Как пересечь большую воду, даже если удастся сделать лодку? Как добраться до другого берега? Даже если знать путь, это будет слишком тяжело. Кунта всерьез испугался. Между молитвами он постоянно касался пальцами амулета-сафи – даже на бегу.

Той ночью, когда он лежал под кустами, Кунта думал о величайшем герое мандинго, воине Сундиате. Он тоже был хромым рабом, и африканский хозяин обращался с ним очень жестоко. Сундиата сбежал и прятался на болотах. Там он собрал вокруг себя других беглецов, и их армия сумела победить всех врагов и создать огромную империю мандинго. Проснувшись на четвертый день, Кунта подумал, что, может быть, ему тоже удастся встретить других беглых африканцев в землях тубобов. Может быть, им так же, как ему, хочется снова коснуться ногами родной земли. Может быть, их окажется достаточно много, чтобы построить или украсть большое каноэ. И тогда…

Мечты Кунты прервал ужасный звук. Он замер на месте. Нет, это невозможно! Но ошибки не было: он слышал собачий лай. Он метнулся в кусты, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь. Скоро он так устал, что рухнул без сил. Кунта сидел очень тихо, сжимая в руках свой нож и прислушиваясь. Но вокруг царила тишина – только пение птиц и стрекот насекомых.

Неужели он действительно слышал собак? Мысль эта мучила его. Он не понимал, кто его худший враг – тубобы или собственное воображение. Он не мог позволить себе верить, что собак не было, поэтому снова принялся бежать. Безопасность сулило только движение. Но вскоре ему пришлось снова отдыхать – он был измучен не только безумной гонкой, но и страхом. Он на мгновение закроет глаза, а потом двинется дальше.

Кунта очнулся в поту и судорожно поднялся. Вокруг было темно! Он проспал целый день! Кунта потряс головой, пытаясь понять, что его так сморило. И тут он услышал это снова: лай собак раздавался гораздо ближе, чем раньше. Вскочил и бросился бежать так стремительно, что лишь через несколько минут вспомнил, что забыл свой длинный нож. Он метнулся назад, но заблудился в густом кустарнике. Чувствовал, что нож где-то совсем рядом, но сколько бы ни шарил вокруг, нож ему не попадался.

Лай становился все громче. Желудок у Кунты свело от страха. Если он не найдет нож, его снова схватят – или убьют. Продолжая ощупывать землю вокруг себя, он схватил большой камень размером примерно с кулак. С отчаянным стоном отшвырнул его в сторону и кинулся в густой кустарник.

Всю ночь как одержимый Кунта бежал в глубь леса. Спотыкался, падал, запутывался в лианах, но останавливался лишь для того, чтобы перевести дух. Но собаки не отставали. Их лай раздавался все ближе и ближе. И вот после рассвета он увидел их за спиной. Кошмар снова повторился. Он не мог больше бежать. На небольшой поляне Кунта прижался спиной к дереву и приготовился к схватке – правой рукой он сжимал толстый сук, который отломил еще на бегу, в левой крепко держал камень.

Собаки бросились на Кунту, но он обрушил на них свою дубинку с такой яростью, что они отступили и спрятались, продолжая лаять и рычать. И тут появились двое тубобов на лошадях.

Кунта никогда не видел этих людей. Молодой тубоб держал ружье. Старший остановил его, сошел с лошади и направился к Кунте, спокойно раскручивая длинный черный хлыст.

Кунта стоял с диким видом. Он весь дрожал, в памяти мелькали лица тубобов в роще, на большом каноэ, в тюрьме, там, где его продали, на ферме, в лесу, где его ловили, избивали, пороли и трижды ранили. Когда тубоб отвел руку с кнутом назад, готовясь к удару, рука Кунты метнулась вперед с такой силой, что сам он пошатнулся. Камень вылетел из пальцев.

Кунта услышал крик тубоба. Потом пуля просвистела над ухом, и собаки бросились на него. Он катался по земле, отбиваясь от них. Краем глаза видел, как лицо тубоба заливает кровь. Кунта рычал, как дикий зверь. Тубобы отозвали собак и пошли к нему, держа его на прицеле. По их лицам он понял, что сейчас умрет, но ему не было до этого дела. Один из тубобов кинулся вперед и схватил его, а другой стал бить его прикладом. Но, чтобы удержать Кунту, потребовалась вся их сила. Он извивался, боролся, стонал и кричал на арабском и мандинго, но в конце концов его скрутили. Тубобы прижали его к дереву, сорвали с него одежду, разорвали ее и крепко привязали его за пояс. Кунта напрягся, готовясь к тому, что сейчас его забьют до смерти.

Но вдруг тубоб с окровавленным лицом остановился. Губы его странно скривились, почти в улыбке. Он что-то хрипло сказал молодому. Молодой усмехнулся и кивнул. Он вернулся к своей лошади и достал охотничий топор с короткой ручкой, который был пристегнут к седлу. Тубоб срубил сухое дерево и ткнул им в Кунту.

Тубоб с окровавленным лицом стал жестикулировать. Он указал на фото Кунты, потом на свой охотничий нож, потом на ногу Кунты, а потом на топор. Кунта понял. Он завыл и забился, но получил еще один удар по голове. Внутренний голос кричал ему, что у настоящего мужчины должны быть сыновья. Руки Кунты метнулись к фото, прикрывая его. Тубобы злобно усмехались.

Один из них подсунул ствол сухого дерева под правую ступню Кунты. Второй привязал ее так туго, что, как Кунта ни бился, освободиться ему не удалось. Тубоб с окровавленным лицом поднял топор. Кунта закричал и забился, когда топор взлетел вверх и опустился, разрубая кожу, сухожилия, мышцы и кости. Кунта слышал, как топор врезался в дерево. Вспышка боли была безумной. Он дернулся вперед, руки его опустились, словно пытаясь схватить часть ступни, которая падала на землю. Из обрубка красным фонтаном забила кровь. И настала чернота.

Глава 50

Весь день Кунта то приходил в себя, то снова терял сознание. Глаза его были закрыты, мышцы на лице обвисли, из уголка приоткрытого рта стекала слюна. Постепенно пришло осознание, что он жив, и тут же мучительная боль пронзила его тело – она стучала в висках, окутывала тело огнем, жгла правую ногу. Поняв, что глаза открыть не удается, он попытался вспомнить, что произошло. И тут же вспомнил – покрасневшее, искаженное злобой лицо тубоба, поднимающийся и опускающийся топор, глухой удар, падающая ступня… Тут боль стала настолько непереносимой, что он снова потерял сознание.

Придя в себя и открыв глаза, Кунта увидел паутину на потолке. Через какое-то время пошевелился и понял, что грудь, руки и ноги у него связаны, но правая ступня и затылок лежат на чем-то мягком. Его во что-то одели. Сквозь боль он почувствовал запах дегтя. Раньше он думал, что знает о страданиях все, но сейчас ему было гораздо хуже.

Кунта молился Аллаху, когда дверь хижины открылась. Он тут же смолк. Вошел высокий тубоб, которого он не видел прежде. В руках тубоб держал небольшой черный чемоданчик. Он явно был зол, хотя вроде бы и не на Кунту. Отогнав жужжащих мух, тубоб склонился над ним. Кунта видел только его спину. Потом тубоб что-то сделал с его ногой. Это было так больно, что Кунта взвизгнул, как женщина, и дернулся вверх, но его удержали веревки. Тубоб повернулся к нему, положил руку на лоб, потом сжал его запястье и какое-то время держал. Потом выпрямился и, глядя на искаженное болью лицо Кунты, позвал:

– Белл!

Вошла чернокожая женщина, невысокая и плотная, с суровым, но не злым лицом. Она принесла в миске воды. Кунта уже видел ее – он видел ее во сне: она ухаживала за ним и смачивала его губы водой. Тубоб что-то мягко ей говорил. Потом достал бутылку из чемоданчика и влил жидкость в чашку с водой. Чернокожая женщина опустилась на колени, одной рукой приподняла голову Кунты, а другой поднесла чашку к его губам. Кунта выпил – он был слишком слаб, чтобы сопротивляться.

Мельком взглянув вниз, он увидел, что правая ступня перевязана пухлой повязкой. Она вся пропиталась кровью и засохла. Кунта вздрогнул. Попытался подняться, но мышцы его оказались такими же бесполезными, как та отвратительная жидкость, которой он позволил просочиться в свое горло. Черная женщина опустила его голову, тубоб что-то ей сказал, она ответила, и они оба вышли.

Кунта провалился в глубокий сон, когда за ними еще не закрылась дверь. В следующий раз он открыл глаза ночью и не смог вспомнить, где находится. Правую ступню жгло как огнем. Попытался поднять ее, но боль стала такой невыносимой, что он закричал. В мозгу его, расплываясь, чередовались образы и мысли, но каждая ускользала, прежде чем он успевал за нее зацепиться. Видел Бинту, говорил, что ранен, но ей не следует беспокоиться, он вернется домой сразу же, как только сможет. Потом он увидел стаю птиц высоко в небе, и тут копье сбило одну из них. Он почувствовал, как падает, кричит, проваливается в черное ничто.

Проснувшись снова, Кунта преисполнился уверенности, что с его ногой случилось что-то ужасное. Или это был просто кошмар? Он точно знал, что болен. Вся правая половина его тела онемела, в горле пересохло, сухие губы растрескались от лихорадки, он весь был покрыт потом – зловонным потом. Разве человек может отрубить другому ногу? Потом он вспомнил, что тубоб указывал не только на ногу, но и на фото, вспомнил его зловещую ухмылку. Ярость вскипела в душе, и Кунта попытался ослабить связывавшую его веревку. Вспышка боли была ослепительной. Он откинулся назад, ожидая, когда боль стихнет, но она не стихала. Боль была невыносимой – вот только ему как-то удавалось ее терпеть. Он ненавидел себя за то, что хотел, чтобы тубоб вернулся и дал ему ту воду, которая приносила хоть какое-то облегчение.

Кунта снова и снова пытался высвободить руки, но безрезультатно. Он лежал связанный и стонал от ярости. И тут дверь открылась. Вошла черная женщина. Желтоватый свет фонаря освещал ее лицо. Улыбнувшись, она стала что-то говорить. Чтобы Кунта ее понял, она делала жесты и гримасы. Указав на дверь хижины, она изобразила, как входит высокий человек, дает что-то выпить стонущему Кунте, а тот широко улыбается, потому что чувствует себя намного лучше. Кунта никак не показал, что понимает ее: высокий тубоб был лекарем.

Пожав плечами, женщина присела и стала прижимать ко лбу Кунты холодную влажную тряпку. Но от этого он не стал меньше ее ненавидеть. Потом она показала, что собирается приподнять его голову, чтобы он выпил немного супа – она принесла суп для него. Глотая суп, Кунта испытывал жгучий гнев при виде ее довольного лица. Потом она сделала отверстие в земляном полу, воткнула туда длинную восковую палочку и зажгла на ее конце огонек. Жестами и гримасами она спросила, не хочет ли он чего-то еще. Кунта мрачно смотрел на нее, и она в конце концов ушла.

Кунта смотрел на пламя, пытаясь о чем-то думать. Палочка догорела до земли. В темноте он вспомнил планы убийства тубобов, которые они строили на большом каноэ. Ему хотелось быть воином великой черной армии, которая убивала тубобов в мгновение ока. Но потом он содрогнулся, испугавшись, что умирает. Страх был странным – ведь тогда он навечно соединится с Аллахом. От Аллаха никто не возвращался, чтобы рассказать, каково это – быть с Ним. Но никто не возвращался и из земли тубобов и не рассказывал, каково это – быть здесь.

Снова пришла Белл. Она с тревогой смотрела на его налившиеся кровью, пожелтевшие, запавшие глаза на разгоряченном лихорадкой лице. Кунта лежал ровно, дрожал и стонал. Он сильно похудел за эту неделю. Белл вышла. Но через час она вернулась с чистыми тряпками, двумя дымящимися горшками и парой сложенных лоскутных одеял. Быстро и почему-то очень осторожно женщина нанесла на обнаженную грудь Кунты толстый слой припарки из заваренных листьев, смешанных с чем-то едким. Припарка оказалась настолько обжигающе горячей, что Кунта застонал и попытался ее стряхнуть, но Белл с силой уложила его обратно. Она смочила тряпки в другом дымящемся горшке, отжала их и положила поверх припарки, а еще укрыла Кунту двумя одеялами.

Она сидела и смотрела, как пот льется с него прямо на земляной пол. Уголком фартука она вытирала пот, чтобы он не заливал закрытые глаза Кунты. В конце концов он совершенно ослабел. Только тогда Белл потрогала тряпки на его груди и, обнаружив, что они чуть теплые, сняла их. Потом она стерла с его груди остатки припарки, укрыла его одеялом и ушла.

Проснувшись в очередной раз, Кунта был слишком слаб, чтобы двигаться. Под тяжелыми одеялами он стал задыхаться. Но понял, что лихорадка прошла – впрочем, никакой благодарности к Белл не испытал.

Он лежал, гадая, где эта женщина научилась тому, что сделала. Это напомнило ему лекарства Бинты из его детства, травы земли Аллаха, умению обращаться с которыми их научили предки. Когда Кунта обрел способность размышлять, он понял по осторожному поведению черной женщины, что ее лекарства не были лекарствами тубобов. Он был абсолютно уверен, что тубоб об этом не знает. И еще точнее он знал, что тубобы никогда не должны об этом узнать. Кунта стал вспоминать лицо черной женщины. Как ее назвал тубоб? Белл?

Как бы неприятно это ни было, но Кунта понял, что Белл больше всего напоминает женщин его племени. Он попытался представить ее в Джуффуре – как она толчет кускус для завтрака, плывет в долбленом каноэ по болонгу, пропалывает и растит рис, несет связки риса на голове, сохраняя равновесие. И тут же Кунта принялся ругать себя за то, что позволил даже мысленно связать родную деревню с этими язычниками, презренными черными, живущими в землях тубобов.

Теперь боль не мучила Кунту постоянно. Боль стихла. Она просыпалась, когда он пытался ослабить веревки и пошевелиться. Больше всего его изводили мухи. Они вились вокруг его перевязанной ступни – или того, что от нее осталось. Он постоянно подергивал этой ногой, чтобы стряхнуть мух, но они все равно возвращались.

Кунта гадал, где он находится. Это была не его хижина. По звукам, голосам черных и запахам он понимал, что находится на какой-то другой ферме. Лежа в хижине, он чувствовал запах еды черных, слышал их вечерние разговоры, пение и молитвы, слышал, как по утрам и вечерам звучит рог.

Каждый день к нему приходил высокий тубоб. Он менял повязку, причиняя Кунте страшную боль. И три раза в день приходила Белл – она приносила еду и воду, улыбалась и клала теплую руку ему на лоб. Он заставлял себя вспоминать, что эти черные ничем не лучше тубобов. Эта черная и этот тубоб не хотят ему ничего плохого (хотя еще слишком рано думать так), но черный Самсон избил его чуть не до смерти, другие тубобы пороли его, стреляли в него и отсекли ему часть ступни. Чем крепче он становился, тем больше усиливалась его ярость на то, что он лежит здесь беспомощный, неспособный даже ходить – ведь все свои семнадцать дождей он мог бегать, прыгать и забираться куда только заблагорассудится. Он не мог осознать всей чудовищности того, что произошло с ним.

Когда высокий тубоб отвязал его от коротких колышков, Кунта несколько часов изо всех сил пытался поднять руки – но безуспешно. Они казались слишком тяжелыми. Кунта не сдавался. Он с мрачным видом возвращал рукам чувствительность, сначала сгибая палец за пальцем, потом сжимая кулаки. И в конце концов смог поднять руки. Потом он начал приподниматься на локтях. Когда ему это удалось, он часами оставался в таком положении, глядя на повязку на своей стопе. Нога была здоровенной, как «панкин», но повязки были не такими окровавленными, как раньше. Но когда он попытался приподнять колено покалеченной ноги, оказалось, что терпеть такую боль невозможно.

Свою ярость и обиду Кунта выплеснул на Белл, когда она пришла к нему в следующий раз. Он кричал на нее на мандинго и, выпив воду, швырнул оловянную кружку на землю. Только потом он понял, что впервые с момента прибытия в землю тубобов заговорил с кем-то вслух. И это привело его в еще большую ярость. Он вспоминал добрые глаза Белл – она совершенно не обратила внимания на его грубость.

Однажды, когда Кунта пробыл в этой хижине почти три недели, тубоб заставил его сесть и начал разматывать повязки. Нижние слои были покрыты густым желтоватым веществом. Когда тубоб снимал последний слой, Кунта изо всех сил сжал челюсти. Но, увидев свою распухшую ступню, от которой осталась одна пятка, покрытая толстой коричневой коркой, он не смог сдержать крика. Побрызгав чем-то на рану, тубоб перевязал ее легкой повязкой, взял свой черный чемоданчик и быстро ушел.

Два дня Белл делала то же самое, что и тубоб. Она мягко что-то приговаривала, а Кунта морщился и отворачивался. На третий день тубоб вернулся. Сердце Кунты воспряло, когда он увидел, что тубоб принес с собой две крепкие прямые палки с перекладинами наверху. Он видел, как в Джуффуре с такими ходили раненые. Зажав палки под мышками, тубоб показал ему, как нужно ходить, не наступая на больную ногу.

Кунта не двигался, пока тубоб и Белл не ушли. Потом он заставил себя подняться, опираясь о стену хижины. Он долго стоял, пока не убедился, что нога держит его. Кунта попытался зажать палки под мышками, но прежде чем ему это удалось, он уже весь взмок от пота. Покачиваясь и не отходя от стены для поддержки, он сделал несколько неловких прыжков с опорой на палки. Из-за перевязанной ноги он постоянно терял равновесие.

Когда на следующее утро Белл принесла ему завтрак, Кунта заметил на ее лице довольное выражение – она увидела следы от палок на земляном полу. Кунта нахмурился, ругая себя за то, что забыл стереть эти следы. Он не притронулся к еде, пока женщина не ушла, а потом быстро все съел, зная, что теперь ему потребуются силы. Через несколько дней он уже свободно перемещался по хижине.

Глава 51

Ферма, на которой оказался Кунта, сильно отличалась от той, где он жил раньше. И Кунта заметил это в первый же день, когда смог на костылях выбраться из своей хижины и оглядеться. Низкие хижины черных были аккуратно побелены и находились в гораздо лучшем состоянии, чем на прежней ферме. В его хижине был небольшой стол, на стене висела полка с железной тарелкой, флягой и тубобскими приборами для еды, названия которых он наконец выучил: «ложка», «вилка» и «нож». Кунте казалось очень глупым, что тубобы оставили ему эти предметы. Матрас на полу был толще, чем раньше, стеблей кукурузы на него не пожалели. Возле некоторых хижин были даже небольшие огородики, а рядом с той, что располагалась ближе всего к большому дому тубобов, был устроен яркий круглый цветник. Из дверей своей хижины Кунта мог видеть всех, кто куда-то шел. Когда его кто-то замечал, он сразу же ковылял обратно в хижину и оставался там какое-то время, прежде чем снова выбраться наружу.

По запаху Кунта вычислил уборную. Каждый день он терпел, пока большинство черных не отправится на работу, и лишь тогда, убедившись, что рядом никого нет, быстро ковылял к уборной, а потом так же быстро возвращался обратно.

Через пару недель Кунта начал добираться чуть дальше, до хижины поварихи, которая готовила для рабов. К его удивлению, это была не Белл. Как только он смог выходить из хижины, Белл перестала приносить ему еду – и даже заходить к нему. Он гадал, что с ней случилось, а однажды увидел, как она выходит из большого дома. Но она либо его не заметила, либо притворилась, что не заметила, и просто прошла мимо, направляясь в уборную. Значит, и она оказалась такой же, как все – он всегда это знал. Кунта реже стал видеть высокого тубоба. Обычно он приезжал на повозке с черным верхом, запряженной двумя лошадьми, которыми правил черный кучер.

Через несколько дней Кунта стал оставаться на улице, даже когда по вечерам уставшие черные возвращались с полей. Вспоминая первую ферму, Кунта удивлялся, почему за ними не следует тубоб с хлыстом верхом на лошади. Черные проходили рядом с ним, не обращая на него никакого внимания, и скрывались в своих хижинах. Но через какое-то время они выбирались на улицу и принимались за домашние дела. Мужчины что-то делали возле амбара, женщины доили коров и кормили кур. А дети таскали ведра с водой и дрова, сколько могли унести. Они явно не знали, что можно связать дрова и нести их на голове – и тогда они унесли бы вдвое больше.

Дни шли, и Кунта стал замечать, что хотя здесь черные жили лучше, чем на прежней ферме тубобов, они точно так же не осознавали, что являются потерянным племенем. Черные не испытывали никакого уважения к самим себе, и им казалось, что они живут совершенно нормальной жизнью. Более всего их заботило, как бы не получить трепку, ну и еще чтобы была еда и кров. Много ночей Кунта не мог заснуть от ярости при виде несчастий своего народа. Но черные даже не сознавали, что несчастны. Тогда какой смысл переживать за них, если они совершенно удовлетворены своим жалким положением? Кунта чувствовал, что каждый день в нем что-то умирает. И пока в нем хоть что-то живо, он должен пытаться бежать снова и снова, невзирая на последствия и шансы. Какая ему разница, будет он жить или умрет? За двенадцать лун, прошедших с того дня, как его увезли из Джуффуре, он стал гораздо старше своих дождей.

Еще тяжелее ему было из-за того, что никто не давал ему никакой полезной работы, хотя он уже довольно сносно перемещался на костылях. Он старался делать вид, что занят исключительно собой и не имеет ни желания, ни потребности в общении с кем-то. Но Кунта понимал, что другие черные доверяют ему не больше, чем он им. По ночам он терзался от чувства одиночества и подавленности. Он часами всматривался в темноту и ощущал, что медленно погружается во мрак. В нем жила и крепла какая-то болезнь. Кунта с изумлением и стыдом осознал, что нуждается в любви.

Однажды он был на улице, когда во двор въехала повозка тубобов. Рядом с кучером сидел мужчина цвета сассо борро. Когда тубоб сошел и направился в большой дом, повозка подъехала к хижинам черных и остановилась. Кунта видел, как кучер подхватил своего спутника под руки, чтобы помочь ему спуститься. Рука этого человека была покрыта чем-то напоминающим застывшую белую глину. Кунта не представлял, что это, но, похоже, рука как-то пострадала. Потянувшись в повозку здоровой рукой, сассо борро вытащил странной формы темную коробку, а потом зашагал вслед за кучером вдоль ряда хижин. Они направлялись к последней – Кунта знал, что она пустовала.

Кунте было так любопытно, что утром он заковылял к той хижине. Он не ожидал, что сассо борро будет сидеть прямо у дверей. Они просто смотрели друг на друга. Ни лицо, ни взгляд мужчины ничего не выражали. Таким же безразличным был его голос:

– Что тебе нужно?

Кунта понятия не имел, что тот сказал.

– Ты один из тех африканских ниггеров.

Кунта узнал слово, которое слышал довольно часто, но все остальное осталось для него загадкой. Он по-прежнему стоял на месте.

– Тогда шагай отсюда!

По резкому тону Кунта почувствовал, что его прогоняют. Он, спотыкаясь, развернулся и заковылял обратно в свою хижину, терзаемый невыразимым стыдом.

Каждый раз, когда Кунта думал об этом сассо борро, он приходил в ярость. Ему хотелось знать язык тубобов, чтобы подойти к нему и крикнуть:

– Я хотя бы черный, а не коричневый, как ты!

С того дня Кунта, выходя на улицу, даже не смотрел в том направлении. Но его мучило любопытство: ведь после ужина большинство черных собирались возле последней хижины. Внимательно прислушиваясь со своего места, Кунта слышал, как ровно и уверенно говорит сассо борро. Иногда черные начинали хохотать, а потом сассо борро спрашивал их о чем-то. Кунте страшно хотелось узнать, что это за человек.

Примерно через две недели среди дня сассо борро вышел из уборной в тот самый момент, когда к ней приближался Кунта. Белую глину с его руки уже сняли, и теперь он разминал в ладонях два кукурузных стебля. Раздраженный Кунта быстро проковылял мимо. Сидя внутри, он придумывал оскорбления, какими ему хотелось осыпать этого странного человека. Когда он вышел, сассо борро спокойно стоял на месте с таким лицом, словно между ними ничего и не произошло. Продолжая крутить в пальцах кукурузные стебли, он сделал Кунте знак головой, чтобы тот следовал за ним.

Это было совершенно неожиданно. Растерявшийся Кунта, не говоря ни слова, заковылял за сассо борро к его хижине. Коричневый указал ему на стул, и Кунта покорно сел. Хозяин хижины устроился на другом стуле, продолжая сплетать кукурузные стебли. Кунта подумал, знает ли он, что плетет точно так же, как это делают африканцы. Они молчали. Потом коричневый заговорил:

– Я слышал, что ты страшно зол. Тебе повезло, что они не убили тебя. Они могли, потому что таков закон. Точно так же белый человек сломал мне руку, потому что мне надоело играть на скрипке. Закон гласит, что любой, кто поймает беглого, может убить его – и никакого наказания за это не будет. Этот закон каждые шесть месяцев оглашают в церквях белых людей. Не злись на меня из-за законов белых людей. Когда они создают новые поселения, то сразу строят суд, чтобы принимать новые законы. А потом строят церковь, чтобы доказать, что они – христиане. Я уверен, что палата представителей Вирджинии занята только тем, чтобы принимать все больше законов против ниггеров. По закону ниггеры не могут носить оружие – даже палки, которые похожи на дубинки. Если тебя поймают без подорожной, ты получишь двадцать плетей. Если посмотришь белым прямо в глаза – десять плетей. Если поднимешь руку на белого христианина – тридцать. Закон гласит, что ниггер не может проповедовать, если рядом белый. Закон гласит, что ниггеру нельзя устраивать похороны, если белые решат, что это собрание. По закону тебе могут отрезать ухо, если белые скажут, что ты лжешь; оба уха, если скажут, что ты солгал дважды. Закон гласит, что, если ты убьешь белого, тебя повесят. Если – убьешь другого ниггера, тебя выпорют. Если индеец поймает беглого ниггера, он получит награду – столько табака, сколько сможет унести. Закон запрещает учить ниггеров читать или писать и давать им книги. У них есть даже закон, который запрещает ниггерам бить в барабаны – ну вся эта африканская чепуха…

Кунта чувствовал: коричневый знает, что он не понимает, но ему нравилось слушать. Ему казалось, что так он постепенно приближается к пониманию. Глядя прямо в лицо коричневому и слушая его голос, Кунта чувствовал, что он почти понимает его. Ему хотелось и смеяться и плакать одновременно. Наконец-то кто-то заговорил с ним как человек с человеком.

– И твоя нога, – продолжал коричневый, – подумай об этом: они не только рубят руки и ноги, но и отрезают члены. Я видел массу раздавленных ниггеров, которые продолжают работать. Видел, как ниггеров порют, пока мясо не сходит с костей. Беременных женщин-ниггеров порют, укладывая на лавки с отверстием для живота. А если кто-то услышит, как ниггеры говорят о бунте, их заставляют плясать на горячих углях. Пока они не падают. Даже если ниггеры умирают из-за того, что с ними сделали белые, это не преступление, если они принадлежали тем, кто это сделал или позволил сделать. Потому что таков закон. И если тебе кажется, что это плохо, ты должен услышать, что рассказывают люди о тех ниггерах, которых рабские корабли отвозят на сахарные плантации Вест-Индии.

Кунта сидел, слушал и пытался понять. Но тут появился мальчик из первого кафо – принес коричневому ужин. Увидев Кунту, он выскочил и вскоре вернулся с тарелкой для него. Кунта и коричневый молча ужинали вместе. Потом Кунта резко поднялся, чтобы уйти. Он знал, что скоро появятся другие. Но коричневый жестом предложил ему остаться.

Через несколько минут стали появляться другие черные. Все были изумлены, увидев Кунту – особенно Белл. Она пришла последней. Как и все остальные, она просто кивнула, но Кунте показалось, что на лице ее промелькнула улыбка. В спускающихся сумерках коричневый стал говорить для людей так же, как говорил для Кунты. Кунта решил, что тот рассказывает им какие-то истории. Он чувствовал, когда история заканчивалась – черные начинали смеяться или задавать вопросы. Кунта постоянно слышал слова, которые уже были знакомы ему.

Вернувшись в свою хижину, Кунта был охвачен странными чувствами. Он впервые общался с другими черными. Всю ночь не мог заснуть из-за противоречивых чувств. Кунта вспомнил, что сказал ему Оморо, когда он отказался отдать свой манго Ламину, который выпрашивал хотя бы кусочек: «Когда сжимаешь кулак, никто не сможет ничего положить в твою руку. И ты сам не сможешь ничего взять».

Но Кунта знал, что отец был бы согласен с ним: он никогда не должен становиться таким, как эти черные. И все же каждый вечер его почему-то тянуло к ним, в хижину странного коричневого человека. Он сопротивлялся соблазну, но почти каждый день ковылял к коричневому, когда тот был один.

– Скоро мои пальцы снова смогут играть на скрипке, – однажды сказал коричневый, продолжая плести кукурузные стебли. – Если повезет, здешний масса купит меня и отпустит. Я играл по всей Вирджинии и зарабатывал хорошие деньги – и для себя тоже. Я много повидал и сделал, хотя ты и не понимаешь, о чем я говорю. Белые люди говорят, что африканцы знают только травяные хижины, они просто бегают друг за другом, убивают и поедают себе подобных.

Он остановился, словно ожидая какой-то реакции, но Кунта лишь сидел и слушал его, поглаживая пальцами свой амулет-сафи.

– Знаешь, что я думаю? Тебе нужно от этого избавиться, – сказал коричневый, указывая на амулет. – Выброси его. Тебе никуда не деться, так что смирись и начни приспосабливаться. Тоби, ты слышишь меня?

Лицо Кунты вспыхнуло от гнева.

– Кунта Кинте! – пробормотал он, изумленный своими словами.

Коричневый был изумлен не меньше.

– Смотрите-ка, он может говорить! Но я скажу тебе, парень, забудь весь этот африканский язык. Заставь белых людей злиться и бояться негров. Твое имя Тоби. Они зовут меня Скрипачом. – Он указал на себя. – Повтори. Скрипач!

Кунта молча смотрел на него, хотя понял все, что он сказал.

– Скрипач! Я – скрипач. Понимаешь, скрипач?

Правой рукой он сделал странное движение, словно что-то пилит. На этот раз Кунте не пришлось притворяться, что он ничего не понял.

Отчаявшись добиться понимания, коричневый поднялся и достал из угла коробку странной формы – Кунта видел, что он привез ее с собой. Открыв коробку, он достал еще более странный светло-коричневый предмет с тонким черным грифом и четырьмя струнами, натянутыми по всей длине. На таком же музыкальном инструменте играл старик на старой ферме.

– Скрипка! – воскликнул коричневый.

Поскольку они были одни, Кунта решил повторить:

– Скрипка.

Коричневый явно был доволен. Он положил скрипку в футляр и закрыл его. Оглянувшись вокруг, он указал пальцем:

– Ведро!

Кунта повторил, запоминая, что значит это слово.

– А это вода!

Кунта повторил и это слово.

Когда они выучили несколько новых слов, коричневый молча указал на скрипку, потом на ведро, воду, стул, кукурузные стебли и другие предметы. При этом он вопросительно смотрел на Кунту, ожидая ответа. Несколько слов Кунта повторил быстро, в других сделал ошибки, и коричневый его поправил. Некоторые слова он вообще не смог произнести. Коричневый напомнил их, а потом снова стал спрашивать все слова по очереди.

– Ты не так глуп, как кажешься, – проворчал он за ужином.

Уроки продолжались и на следующий день – и так несколько недель. К изумлению Кунты, он начал не только понимать, но и объясняться с коричневым – пусть даже на самом примитивном уровне. Больше всего Кунте хотелось объяснить, почему он не может отказаться от своего имени, своего наследия, почему он лучше умрет свободным во время побега, чем будет вести жизнь раба. Ему не хватало слов, чтобы все это выразить, но он чувствовал, что его понимают, потому коричневый хмурился и качал головой.

Как-то днем, придя к хижине коричневого, Кунта обнаружил там еще одного гостя. Это был старик, которого он часто видел в цветочном саду возле большого дома. Коричневый приветливо кивнул, и Кунта сел.

Старик заговорил, обращаясь к нему:

– Скрипач сказал мне, что ты уже четыре раза пытался сбежать. И видишь, к чему это привело. Надеюсь, ты усвоил урок, как в свое время и я. Ты не сделал ничего нового. В молодости я так часто сбегал, что меня чуть не убили, пока я не понял, что бежать некуда. Даже если убежать за два штата, они сообщат в своих газетах о твоем побеге, и раньше или позже тебя схватят – и вернут туда, откуда ты бежал. Поэтому никто и не думает о побеге. Ниггерам некуда бежать. Никому еще не удалось сбежать отсюда. Тебе нужно смириться и принять все таким, каково оно есть. Не трать даром свою молодость, как когда-то я, пытаясь сделать то, чего сделать нельзя. Я стар и теперь все понимаю. Веди себя как дурной, ленивый, глупый ниггер – белые люди всех нас считают такими. Масса держит меня здесь, потому что не может продать, а в саду от меня может быть польза. Но Белл сказала, что завтра масса поставит тебя на работу вместе со мной.

Зная, что Кунта понял далеко не все, о чем говорил садовник, Скрипач полчаса объяснял смысл его речей – только медленно и просто, теми словами, которые Кунта уже знал. Слова садовника вызвали у Кунты смешанные чувства. Старик желал ему только добра – да он и сам стал понимать, что сбежать отсюда невозможно. Но даже если ему не удастся сбежать, он никогда не откажется от самого себя, просто чтобы избежать очередной порки. Мысль о том, что он всю жизнь проведет, как хромой садовник, была унизительной и наполняла его яростью. Но, может быть, это лишь на время, пока его сила не вернется. Может быть, когда он снова начнет работать на земле, пусть даже и не на собственной, ему станет легче.

На следующий день старый садовник показал Кунте, что делать. Он пропалывал сорняки, которые каждый день вылезали среди овощей. Кунта занимался тем же. Садовник собирал червяков и жуков и давил их ногами, то же самое делал и Кунта. Они хорошо поладили, но лишь работали вместе, совершенно не общаясь. Старик показывал, что нужно делать, ворчанием и жестами, а Кунта, не отвечая, просто делал то, что ему велели. Тишина его не угнетала. Его ушам требовалось несколько часов отдыха между беседами со Скрипачом, который не давал ему ни минуты покоя, когда они были вместе.

Вечером после ужина Кунта сидел на пороге своей хижины, когда к нему подошел черный по имени Гилдон. Он делал хомуты для лошадей и мулов, а еще обувь для черных. Гилдон поставил перед ним пару ботинок. Масса велел сделать их специально для Кунты. Кунта взял ботинки, кивнул в знак благодарности и принялся крутить их в руках, прежде чем решился примерить. Странно было чувствовать что-то на ногах, но ботинки подошли идеально – правда, переднюю часть правого пришлось набить хлопком. Сапожник наклонился, чтобы завязать шнурки, потом предложил Кунте подняться и походить немного, чтобы понять, как они сели. Левая нога чувствовала себя прекрасно, но правую пронзило болью, когда Кунта неловко ковылял по своей хижине без костылей. Почувствовав это, сапожник сказал, что во всем виновата нога, а не ботинок, и со временем он привыкнет.

В тот же день Кунта решил испробовать новую обувь. Он ходил и ходил, но правой ноге все еще было неудобно. Он вытащил немного хлопка и снова надел ботинок. Стало получше. В конце концов он смог переносить на правую ногу весь свой вес – и боли не было. Хотя фантомные боли в отсутствующих пальцах сохранялись – и он часто смотрел на свою ногу, каждый раз с изумлением обнаруживая, что никаких пальцев там нет. Кунта усердно тренировался, ходил все больше и больше. И чувствовал себя лучше, чем позволял себе показать. Ему было так страшно, что всю оставшуюся жизнь придется проходить на костылях.

На той же неделе повозка массы вернулась в поместье. Черный кучер Лютер пришел к Кунте и отвел его к Скрипачу. Широко улыбаясь, Лютер о чем-то рассказывал. Потом Скрипач, указывая на большой дом и тщательно подбирая слова, объяснил, что масса Уильям Уоллер, тубоб из большого дома, купил Кунту.

– Лютер говорит, что он выкупил тебя у своего брата. Теперь ты принадлежишь ему.

Как всегда, Кунта не выдал своих чувств. Ему было больно и стыдно, что он кому-то «принадлежит», но в то же время он испытал глубокое облегчение. Кунта боялся, что ему придется вернуться на прежнюю «плантацию» – теперь он знал, что фермы тубобов называются именно так. Скрипач дождался, когда Лютер уйдет, и заговорил, обращаясь к Кунте, но словно для себя:

– Ниггеры говорят, что масса Уильям – хороший хозяин. Действительно, я видел хуже. Но хороших хозяев нет. Они все живут за наш счет. Ниггеры – это самые ценные их вещи.

Глава 52

Теперь почти каждый день после работы Кунта возвращался в свою хижину, произносил вечернюю молитву, расчищал небольшой квадрат на полу и палочкой писал на нем арабские буквы, а потом долго смотрел на них – зачастую до ужина. Потом стирал написанное, выходил и сидел с другими, пока Скрипач говорил. Молитвы и учеба не мешали ему общаться с черными. Он понял, что может оставаться собой, не отрываясь от других. Будь они в Африке, и там пошли бы к такому же человеку, как Скрипач. Только там он был бы странствующим музыкантом и сказителем. Он бы переходил из одной деревни в другую, играл на коре или балафоне и рассказывал о своих удивительных приключениях.

Как в Африке, Кунта начал вести счет времени, каждую новую луну кидая в тыквенную флягу камешек. Сначала он опустил во флягу двенадцать круглых разноцветных камешков за те двенадцать лун, что он, по его подсчетам, провел на первой ферме. Потом бросил еще шесть за время, проведенное на новой ферме. А потом тщательно отсчитал двести четыре камня за семнадцать дождей, прожитых в Джуффуре, и тоже бросил их во флягу. Сложив все, он понял, что идет его девятнадцатый дождь.

Каким бы старым он себя ни считал, Кунта был молодым человеком. Неужели ему суждено провести здесь всю оставшуюся жизнь, как старику садовнику? Неужели надежда и гордость угаснут и не останется ничего, ради чего стоило бы жить? Такие мысли наполняли Кунту ужасом – и твердой решимостью не жить так, как этот старик, копающийся в своем саду. Старик терял силы задолго до обеда. Днем он лишь делал вид, что работает, и Кунте приходилось выполнять почти все.

Каждое утро, когда Кунта склонялся над грядками, приходила Белл. Кунта знал, что она – повариха в большом доме и поутру приходит за овощами, чтобы готовить тубобам. Но Белл старалась не смотреть на него, даже когда проходила совсем рядом. Это его удивляло и раздражало. Кунта вспоминал, как она ухаживала за ним, когда он боролся за жизнь, как кивала ему во время вечерних посиделок у Скрипача. Он решил, что ненавистен ей, а ухаживала она за ним, потому что масса приказал это сделать. Кунте хотелось узнать, что обо всем этом думает Скрипач, но ограниченный запас слов не позволял выразиться правильно – кроме того, разговаривать на эту тему было стыдно.

Однажды утром старик не появился в саду. Кунта решил, что он заболел. В последние дни он казался еще более слабым, чем всегда. Но Кунта не пошел к нему в хижину, а принялся поливать и пропалывать грядки – он знал, что Белл вот-вот появится, и не хотел, чтобы она увидела, что в огороде никого нет.

Белл появилась через несколько минут. Как всегда, она не смотрела на Кунту, а занималась собственными делами. Она срывала овощи и складывала их в корзину, а Кунта стоял, опираясь на мотыгу, и смотрел на нее. Собираясь уходить, Белл замешкалась, поставила корзину на землю, а потом, бросив быстрый взгляд на Кунту, пошла прочь. Он понял, что должен донести ее корзину до черного хода большого дома, как это всегда делал старик. Кунта буквально взорвался от ярости. Он вспомнил женщин из Джуффуре, которые носили на голове свой груз мимо баобаба, где всегда отдыхали мужчины. Отшвырнув мотыгу, он уже собирался уйти прочь, но потом вспомнил, что Белл очень близка к массе. Скрипнув зубами, нагнулся, взял корзину и молча зашагал вслед за ней. У двери Белл повернулась и забрала корзину, словно не замечая его. Он вернулся в сад страшно обозленным.

С того дня Кунта стал настоящим садовником. Старик окончательно разболелся. Он появлялся лишь тогда, когда у него были силы выйти на улицу. Делал он очень мало, а потом снова ковылял в свою хижину. Он напоминал Кунте стариков из Джуффуре: они тоже стыдились своей слабости и пытались хоть как-то работать, пока у них оставались силы подниматься на ноги. Потом они целыми днями лежали дома, и их почти никто не видел.

Единственной новой обязанностью, раздражавшей Кунту, была необходимость каждый день носить корзину Белл. Недовольно бормоча себе под нос, он шел за ней до двери, грубо совал корзину ей в руки, разворачивался и возвращался к работе так быстро, как только мог. И хотя она была ему противна, рот его наполнялся слюной, когда ветер доносил до огорода соблазнительные запахи ее готовки.

Кунта бросил двадцать второй камешек в свою флягу-календарь, когда как-то утром Белл поманила его в дом – хотя, казалось, ничего не изменилось. Немного помешкав, он пошел за ней и поставил корзину на стол. Стараясь не подавать виду, насколько он изумлен странными вещами, которые в этой комнате (ее называли «кухней») окружали его со всех сторон, Кунта повернулся, чтобы уйти. И тут Белл коснулась его руки и протянула ему какую-то еду – холодное мясо между двумя кусками хлеба. Он удивленно смотрел на нее, а она сказала:

– Ты что, никогда прежде не видел сэндвича? Он тебя не укусит. Это ты должен кусать его. А теперь иди отсюда.

Со временем Белл стала давать ему еды больше, чем он мог унести в руках. Обычно она клала на железную тарелку кукурузный хлеб (Кунта никогда раньше его не пробовал) и тушеную зелень горчицы в восхитительной подливе. Кунта сам сеял крохотные семена горчицы в землю, удобренную коровьим навозом, и с удовольствием наблюдал, как появляются нежные зеленые ростки. Еще больше ему нравилось, как Белл готовит длинные тонкие стручки горошка, который сажали вместе с кукурузой, и вьющиеся усики поднимались по крепким стеблям. Белл никогда не давала ему свинины, хотя он не понимал, откуда она знает о его религии. Но что бы она ему ни давала, он всегда тщательно вытирал тарелку тряпкой, прежде чем вернуть ее на кухню. Чаще всего он заставал ее у «печи» – железной штуковины, в которой горел огонь. Но иногда она на коленях скребла пол кухни жесткой щеткой, посыпая его дубовой золой. Иногда ему хотелось что-нибудь ей сказать, но он никогда не находил нужных слов и ограничивался одобрительным ворчанием – она отвечала ему тем же.

Как-то в воскресенье после ужина Кунта решил размять ноги и бродил вокруг хижины Скрипача, похлопывая себя по животу. И вдруг коричневый, который за ужином непрерывно говорил, остановился и воскликнул:

– Посмотри-ка, ты стал поправляться!

И он был прав. Кунта никогда еще не выглядел и не чувствовал себя лучше с того момента, как покинул Джуффуре.

Скрипач тоже чувствовал себя гораздо лучше. Он постоянно сплетал кукурузные стебли, чтобы размять пальцы сломанной руки. Тем вечером он попробовал сыграть на своем инструменте. Взяв скрипку за гриф и зажав ее корпус подбородком, он стал водить по струнам своей палочкой. На палочку были натянуты длинные, тонкие волосы. Собравшиеся вокруг черные кричали и хлопали после каждой песни.

– Ничего не выходит! – с отвращением вздыхал Скрипач. – Пальцы все еще не гнутся.

Когда они остались одни, Кунта нерешительно спросил:

– Что такое «гнутся»?

Скрипач согнул и разогнул пальцы:

– Гнутся! Гнутся! Понял?

Кунта кивнул.

– Повезло тебе, ниггер, – сказал Скрипач. – Ты целыми днями работаешь в саду. Мало кому достается такая легкая работа – только на плантациях, которые намного больше этой.

Кунта подумал, что понял Скрипача, и это ему не понравилось.

– Работа тяжелая, – сказал он. И, указывая на Скрипача, сидевшего на стуле, добавил: – Тяжелее этой.

Скрипач усмехнулся:

– Ты прав, Африканец!

Глава 53

«Месяцы» (так здесь называли луны) потекли гораздо быстрее. Вскоре жаркий сезон («лето») закончился, и начался период уборки урожая. Работы у всех, включая Кунту, заметно прибавилось. Все черные, даже Белл, работали на поле, а Кунта, кроме своего сада, следил еще за курами и свиньями. В разгар уборки хлопка ему поручили ходить с повозкой вдоль рядов. Кунта не возражал против дополнительной работы – вот только необходимость кормить грязных свиней сводила его с ума. Он редко возвращался в хижину до темноты. Порой так уставал, что даже забывал об ужине. Сняв соломенную шляпу и ботинки (чтобы облегчить ноющую боль в обрубке ступни), он падал на кукурузный матрас, натягивал набитое хлопком лоскутное одеяло и мгновенно засыпал прямо в одежде, пропитанной потом.

Вскоре потянулись повозки, доверху заполненные хлопком, потом пришла очередь кукурузы, а потом повсюду стали развешивать на просушку золотистые листья табака. Кабанов забивали, мясо подвешивали над дымными кострами из дерева гикори. Становилось все холоднее. И вот вся плантация уже готовилась к «танцу урожая». Это событие было таким важным, что на нем обычно присутствовал сам масса. Всеобщее возбуждение было так велико, что Кунта решил прийти на праздник, хотя все еще питал презрение к черным, не знающим Аллаха. Впрочем, участвовать он не собирался – только смотреть.

К тому времени, когда он набрался смелости присоединиться к празднику, веселье было в полном разгаре. Скрипач, пальцы которого наконец-то обрели гибкость, весело пиликал по струнам. Другой черный отстукивал ритм двумя скрепленными коровьими костями.

– Кэкуок! – выкрикнул кто-то.

Танцующие разбились на пары и выстроились перед Скрипачом. Женщины ставили ноги на колени мужчинам, и те завязывали им шнурки. Потом Скрипач выкрикнул:

– Смена партнеров!

Когда пары поменялись партнерами, Скрипач заиграл что-то быстрое и веселое. Движения танцующих имитировали посадку культур, рубку дерева, сбор хлопка, работу косами, сбор початков кукурузы и погрузку сена в повозки. Это было настолько похоже на танцы урожая в Джуффуре, что Кунта и сам не понял, как здоровой ногой стал отстукивать ритм. Осознав это, он смущенно огляделся, надеясь, что никто не заметил.

Но никому не было до него дела. В тот момент почти все смотрели на стройную девочку четвертого кафо, которая кружилась в танце, легкая, как перышко. Голову она запрокинула, глаза прикрыла, руки ее совершали грациозные движения. Вскоре остальные утомленные танцоры разошлись в стороны, чтобы перевести дух и полюбоваться девочкой. Даже партнеру трудно было успеть за ней.

Когда партнер, задохнувшись, сдался и сама девочка начала спотыкаться, зрители стали подбадривать ее громкими криками и хлопаньем в ладоши. Крики стали еще громче, когда масса Уоллер наградил девочку пятидесятицентовиком. Широко улыбнувшись Скрипачу (тот тоже улыбнулся и поклонился в ответ), масса покинул черных. Но кэкуок еще не закончился. Другие пары, немного отдохнув, снова вышли в круг, готовые плясать хоть до утра.

Кунта лежал в своей хижине, размышляя о том, что увидел и услышал, когда в его дверь неожиданно постучали.

– Кто там? – с удивлением спросил он.

За все время, что он тут прожил, к нему приходили лишь два раза.

– Открой дверь, ниггер!

Кунта открыл дверь. Перед ним стоял Скрипач. От него сильно пахло спиртным. Хотя это было неприятно Кунте, он ничего не сказал. Скрипачу хотелось поговорить, и было бы нехорошо прогонять его только за то, что он пьян.

– Ты видел массу! – возбужденно заговорил Скрипач. – Он не знал, что я играю так хорошо! Вот увидишь, теперь он позовет меня играть для белых, а потом выкупит!

Вне себя от счастья, Скрипач уселся на трехногий стул Кунты, держа скрипку на коленях, и продолжил:

– Вот увидишь, я буду играть с лучшими! Ты когда-нибудь слышал о Сае Гиллиате из Ричмонда? – Скрипач помолчал, потом махнул рукой. – Да нет, конечно, ты не слышал! Это лучший раб-скрипач в мире! И я играл с ним! Теперь его место только на больших балах белых людей – на бале в честь скачек и все такое. Видел бы ты его: позолоченная скрипка, красивая одежда, русый парик – и, боже, какие манеры! Ниггер по имени Лондон Бриггс играет на флейте и кларнете! Менуэты, рилы, конги, хорнпайпы, джиги – не важно, что мы играем, но мы играем, а белые пляшут как черти!

Скрипач говорил целый час, пока алкоголь не выветрился. Он рассказал Кунте о знаменитых рабах-певцах, работавших на табачных фабриках в Ричмонде, о рабах-музыкантах, игравших на «клавесине», «фортепиано» и «лютне» (Кунта не понимал, что это такое, но кивал). Все они научились играть, слушая белых музыкантов из какого-то места, называемого «Европой». Этих музыкантов приглашали на плантации, чтобы они учили детей массы.

На следующее утро все получили новые задания. Кунта видел, как женщины смешивают горячее растопленное сало со щелоком из древесной золы и водой, потом варят и охлаждают в деревянных корытах, оставляя на три дня и четыре ночи. После застывшую массу нарезали продолговатыми брусками – так получалось твердое коричневое мыло. Кунта с отвращением смотрел, как мужчины заквашивали яблоки, персики и хурму, превращая их в жидкость с противным запахом, «бренди». Жидкость эту разливали по бутылкам и бочкам. Другие смешивали липкую красную глину, воду и сухую кабанью щетину и заделывали этой смесью щели в своих хижинах. Женщины набивали матрасы кукурузными стеблями. В ход шел и просушенный мох. Новый матрас для массы набили гусиными перьями. Раб-деревщик вырезал новые корыта, где в мыльной воде замачивали одежду, прежде чем прокипятить ее и развесить на деревянной решетке. Раб-кожевник, прежде делавший хомуты, упряжь и ботинки, теперь занимался выделкой коровьих шкур. А женщины красили хлопковую ткань, купленную массой для шитья, в разные цвета. На всех кустах и изгородях, как в Джуффуре, теперь висели красные, желтые и синие ткани.

С каждым днем воздух становился все холоднее, на небе собирались тучи. И вот земля снова покрылась снегом и льдом. Кунта не переставал этому удивляться, хотя холод ему и не нравился. А вскоре черные с радостью заговорили о «Рождестве» – Кунта и раньше слышал это слово. Рождество было связано с песнями, танцами, вкусной едой и подарками. Это было здорово, но ведь праздник был посвящен их Аллаху. Хотя Кунте нравились посиделки у Скрипача, он решил, что ему лучше держаться в стороне, пока языческие праздники не закончатся. Когда он наконец появился у Скрипача, тот с любопытством посмотрел на него, но ничего не сказал.

А потом как-то быстро пришла следующая весна. Стоя на коленях среди грядок, Кунта вспоминал, какими пышными были поля в Джуффуре в это время года. Он думал о том, каким был счастливым, когда вместе с другими мальчишками из второго кафо пас голодных коз. В земле тубобов черные мальчишки помогали пасти блеющих бестолковых «овец» – так называли этих животных. А потом мальчишки дрались за право сидеть на голове отчаянно сопротивлявшейся овцы, пока мужчины большими ножницами состригали толстую грязную шерсть. Скрипач объяснил Кунте, что шерсть заберут, чтобы очистить и спрессовать, а потом женщины будут прясть шерстяные нитки, из которых соткут ткань для зимней одежды.

Вскапывание огорода, посадка и уход за растениями занимали все время Кунты от рассвета до заката. В начале летнего месяца, который называли «июль», работавшие на поле возвращались домой совершенно без сил – они заканчивали прополку хлопка, поднявшегося почти до пояса, и кукурузы с уже налившимися початками. Работа была тяжелой, но еды в кладовых, заполненных еще прошлой осенью, хватало. В Джуффуре, как помнил Кунта, в это время у людей сводило животы. Они варили суп из кореньев, личинок, травы и всего, что попадется, потому что ни зерно, ни фрукты еще не созрели.

Работы следовало закончить ко второму «воскресенью» июля. Кунта узнал, что в это время черным с разных плантаций «округа Спотсильвания» (так называли эту местность) разрешали отправляться в путь на какие-то «собрания». Поскольку все это было связано с их Аллахом, никто не предлагал Кунте отправиться с ними. Ранним воскресным утром более двадцати черных погрузились в повозку, предоставленную массой Уоллером.

Несколько дней на плантации почти никого не было. Мало кто заметил бы, если бы Кунта снова попытался сбежать. Но он знал, что ему никогда не уйти далеко. Ловец рабов сразу же поймает его и вернет хозяину. Как бы стыдно ни было это признавать, но он уже начал предпочитать жизнь на этой плантации смертельной опасности бегства. Он знал, что его обязательно поймают и, возможно, даже убьют. В глубине души Кунта понимал, что никогда больше не увидит родной дом. Он чувствовал, как в нем навсегда умерло что-то драгоценное и невозвратимое. Но надежда все же оставалась. Хотя он больше никогда не увидит семью, но, может быть, когда-нибудь сможет создать собственную.

Глава 54

Прошел еще год – так быстро, что Кунта даже не заметил. По камням в своей фляге он понял, что достиг двадцатого дождя. Снова стало холодно, приближалось Рождество. Хотя отношение Кунты к Аллаху этих черных не изменилось, им было так здорово, что он подумал: может быть, его Аллах не будет возражать, если он просто посмотрит на праздник.

Двое мужчин, получив недельную подорожную от массы Уоллера, отправились навестить своих жен на других плантациях. Одному предстояло впервые увидеть своего новорожденного сына. А во всех остальных хижинах кипела подготовка. Женщины расшивали праздничную одежду кружевом и бусами и вытаскивали из своих кладовок орехи и яблоки.

В большом доме все кастрюли и сковородки Белл шипели и шкворчали. Она готовила ямс, запекала кроликов и свинину. А еще готовила множество блюд из животных, о которых Кунта и знать не знал, пока не оказался в земле тубобов: индейки, еноты, опоссумы… Поначалу он относился к этой еде настороженно, но восхитительные запахи из кухни Белл убедили его попробовать все – кроме свинины, разумеется. Не пожелал он пробовать и спиртное, хотя масса Уоллер выставил черным две бочки крепкого сидра, бочку вина и бочонок виски, который откуда-то привез на повозке.

Кунта чувствовал, что черные уже приложились к спиртному – и Скрипач был среди них. Пьяницы вели себя странно. Черные дети бегали вокруг, держа на палках высушенные кабаньи пузыри. Они подносили их к кострам все ближе и ближе, пока какой-нибудь не лопался с громким звуком – под общий смех и крики. Кунта счел все это страшно глупым и отвратительным.

Когда день праздника наконец настал, выпивка и обжорство достигли апогея. От дверей своей хижины Кунта смотрел, как к массе Уоллеру съезжаются гости. Потом рабы собрались у большого дома и по команде Белл начали петь. Он увидел, как масса с улыбкой открыл окно. Потом он и другие белые вышли на улицу, чтобы послушать пение черных. Им это явно нравилось. Потом масса послал Белл, чтобы она позвала Скрипача поиграть им. Он пришел и стал играть.

Кунта понимал, что черные всегда делают то, что им говорят. Но почему им это так нравится? А если белые так любят своих рабов, что даже делают им подарки, то почему бы не сделать их абсолютно счастливыми – и не дать им свободу? Но потом он подумал, что эти черные, как домашние животные, не смогут выжить, если белые не будут о них заботиться.

А чем он лучше их? Отличается ли он от них? Постепенно Кунте становилось ясно, что он уже привык к такой жизни. Больше всего его тревожила дружба со Скрипачом. Его пьянство глубоко оскорбляло Кунту, но разве язычник не имеет права быть язычником? Похвальба Скрипача тоже тревожила Кунту, но он принимал все его слова за чистую правду. А вот его грубость и непочтительность выводили Кунту из себя. Ему все больше не нравилось, что Скрипач называет его ниггером – ведь именно так черных называли белые. Но ведь только Скрипач решился учить его языку тубобов! Разве их дружба не помогла Кунте перестать быть чужим для других черных? Кунта решил, что нужно узнать Скрипача получше.

Улучив удобный момент в самой подходящей обстановке, он задаст Скрипачу вопросы, которые давно мучают его. Но в его фляге прибавились два камня, прежде чем как-то в воскресенье, когда никто не работал, Кунта подошел к последней хижине в ряду и обнаружил Скрипача непривычно притихишим.

Они поздоровались и какое-то время сидели молча. Потом, чтобы начать разговор, Кунта сказал, что слышал от кучера массы, Лютера, что белые люди говорили о каких-то «налогах». И ему интересно, что такое «налоги».

– Налоги – это деньги, которые почти за все, что покупают белые, нужно платить сверх цены, – ответил Скрипач. – Король собирает налоги, чтобы быть богатым.

Кунта удивился столь краткому ответу. Он решил, что Скрипач в плохом настроении. Обескураженный, он замолчал, но потом все же решился задать самый важный для себя вопрос:

– Откуда ты сюда пришел?

Скрипач долго смотрел на него и молчал. Когда он заговорил, голос у него дрожал:

– Я знаю, что каждый ниггер здесь сплетничает обо мне! И я бы никому ничего не сказал! Но ты другой. – Он посмотрел на Кунту: – Знаешь, почему ты другой? Потому что ты ничего не знаешь! Тебя забросили сюда, отрубили тебе ногу, и ты думаешь, что уже пережил все самое страшное! Но не одному тебе плохо. – Скрипач почти кричал. – А если ты кому-нибудь передашь мои слова, я оторву тебе голову!

– Я не скажу, – поклялся Кунта.

Скрипач наклонился вперед и заговорил очень тихо, почти неслышно:

– Масса, у которого я жил в Северной Каролине, утонул. А у него никого не было, ни жены, ни детей, кто получил бы меня по наследству. И я сбежал. Я прятался у индейцев, пока не решил, что могу перебраться в Вирджинию и играть здесь на скрипке.

– Что такое «Вирджиния»? – спросил Кунта.

– Слушай, ну ты и правда ничего не знаешь! Вирджиния – это колония, где ты живешь, если это можно назвать жизнью.

– Что такое колония?

– Ты еще тупее, чем кажешься. Эта страна состоит из тринадцати колоний. На юге – Каролины, на севере – Мэриленд, Пенсильвания, Нью-Йорк и еще куча других. Я никогда там не был, да и никто из ниггеров. Я слышал, там белые люди не признают рабства и освобождают нас. Сам я наполовину свободный ниггер. Мне нужно быть с каким-нибудь массой, чтобы меня не поймали патрульные.

Кунта не понял, но сделал вид, что понимает, чтобы не нарваться на оскорбления.

– Ты когда-нибудь видел индейцев? – спросил Скрипач.

– Видел, – помешкав, ответил Кунта.

– Они были здесь до белых людей. Белые люди говорят, что эту землю открыл один из них по имени Колумб. Но если Колумб нашел здесь индейцев, значит, не он открыл ее? Белые считают: все, что было до них, – это неважно. Они называют индейцев дикарями.

Скрипач помолчал, чтобы насладиться собственным остроумием, потом продолжил:

– Ты видел типи индейцев?

Кунта отрицательно покачал головой. Скрипач обмотал тряпкой три растопыренных пальца.

– Эти пальцы – шесты, а тряпка – шкуры. Они живут в типи. – Он улыбнулся. – Ты из Африки и думаешь, что все знаешь про охоту. Но никто в мире не охотится и не кочует лучше индейцев. Когда индеец куда-то идет, у него в голове настоящая карта. А мамми индейцев – они называют их «скво» – несут детей на спинах, как делают все мамми в Африке.

Кунта был поражен, что Скрипачу это известно. Глядя на его удивленное лицо, Скрипач улыбнулся и продолжил свой урок:

– Некоторые индейцы ненавидят ниггеров, другие любят. Ниггеры такие же, как индейцы, и нам всем тяжело. Белые хотят отобрать у индейцев землю. И ненавидят индейцев за то, что они прячут ниггеров!

Помолчав, Скрипач посмотрел прямо в глаза Кунты:

– Африканцы и индейцы совершили одну ошибку – пустили белых людей на свою землю. Предложили еду и кров, а потом белые вышвырнули их из собственных домов или заковали!

Скрипач опять замолчал, а потом чуть ли не закричал:

– Что меня бесит в вас, африканских ниггерах? Я видел пять или шесть таких, как ты! Не знаю, как мне удалось поладить с тобой здесь! Вам кажется, что все здешние ниггеры должны быть такими, как вы! Ты думаешь, мы не знаем про Африку? Мы никогда там не были и не собираемся! – закончив, Скрипач уставился на Кунту.

Боясь вызвать новый прилив гнева, Кунта вышел, не говоря ни слова. Он долго думал о том, что рассказал ему Скрипач. И чем больше он думал об этом, тем лучше ему становилось. Скрипач сбросил маску, а это означало, что он начинает доверять Кунте. Впервые за целых три дождя Кунта почувствовал, что начинает узнавать другого человека.

Глава 55

После этого разговора, работая в саду, Кунта думал о том, как мало он знал о Скрипаче и сколь многое ему еще предстоит узнать о других. Он был почти уверен, что и старый садовник носит маску, хотя они видятся изо дня в день.

И Белл он знает ничуть не лучше, хотя они каждый день разговаривают – точнее, говорит Белл, а Кунта слушает и ест ее угощения. Но все их разговоры были поверхностными и не касались личного. Только сейчас Кунта стал понимать, что Белл и садовник иногда начинают на что-то намекать, но никогда не говорят откровенно. Оба остерегались людей в целом, а его в особенности. Кунта решил получше узнать обоих. В следующий раз увидев старого садовника, он начал издалека, как это всегда делали мандинго. Кунта сказал, что слышал о «патрульных», но не понял, кто это такие.

– Это белые отбросы! – с жаром ответил старый садовник. – У них самих никогда в жизни не было ни единого ниггера! В Вирджинии есть закон о патрулировании дорог и других мест, где могут быть ниггеры. Поймав ниггера без подписанной массой подорожной, они бросают его в тюрьму и порют. А идут на эту работу белые, которым нравится ловить и избивать чужих ниггеров, потому что собственных у них нет. Понимаешь, все белые до смерти боятся, что любой свободный ниггер замышляет бунт. А патрульные – им больше всего нравится хватать ниггеров и обыскивать, раздевая догола перед женой и детьми, а потом избивать до крови.

Видя, что Кунта сосредоточенно слушает, старик, польщенный вниманием, продолжил:

– Наш масса этого не одобряет. У него даже нет надсмотрщика. Он говорит, что не хочет, чтобы кто-то избивал его ниггеров. Он говорит, что его ниггеры следят друг за другом. Они хорошо работают и никогда не нарушают правил. Он говорит, что если найдется ниггер, который нарушит его правила, то солнце не взойдет.

Кунте стало интересно, что же это за правила, но садовник продолжал говорить:

– Масса такой, потому что его семья была богата еще до того, как он приплыл сюда из Англии через большую воду. Уоллеры всегда были такими, какими стараются стать другие массы. Потому что эти массы всего лишь охотники на енотов: они получили клочок земли, купили пару ниггеров и заставляют их работать до полусмерти, чтобы хоть что-то получить.

Мало плантаций, где работает много рабов. Чаще всего у массы пять-шесть ниггеров. Нас здесь двадцать, у нас большая плантация. У двух из каждых трех белых вообще нет рабов – я так слышал. На очень больших плантациях работают пятьдесят-сто рабов. Это там, где черная земля, где низовья рек – в Луизиане, Миссисипи, Алабаме. А еще на побережьях в Джорджии и Южной Каролине, где растет рис.

– Сколько тебе лет? – резко спросил Кунта.

Садовник посмотрел на него:

– Я старше, чем ты и вы все думаете. – Он замолчал, потом добавил: – Я слышал боевой клич индейцев, когда был еще ребенком.

Садовник опустил голову. Спустя время он посмотрел прямо на Кунту и запел:

– Ай-я, тай умбам буува ки лей з идей ник олай, ман лун ди ник о лай а ва ни… – Он снова замолчал, потом поднял глаза на Кунту: – Моя мамми пела мне это. Она говорила, что слышала песню от своей мамми, которую привезли из Африки, как тебя. Ты знаешь, откуда она была?

– Похоже на язык серер, – ответил Кунта. – Но я не знаю их слов. Я слышал, как серер разговаривали на корабле, который меня привез.

Старый садовник с опаской огляделся:

– Никогда не пой эту песню. Ниггеры могут услышать и сказать массе. Белые не хотят, чтобы ниггеры говорили на африканских языках.

Кунта и раньше думал, что старик – выходец из Гамбии. В нем чувствовалась кровь джолофов – высокий нос, плоские губы, абсолютно черная кожа, чернее, чем у всех остальных. Но когда садовник рассказал все это, Кунта решил, что о подобном лучше не говорить. Он сменил тему, спросил, откуда старик и как он оказался на этой плантации. Старик ответил не сразу, но в конце концов решился:

– Ниггер, страдавший, подобно мне, многому научился. – Он пристально посмотрел на Кунту, словно решая, стоит ли продолжать. – Когда-то я был настоящим мужчиной. Я мог согнуть железный лом на колене. Я мог нести набитый мешок, что по силам только мулу. Я мог вытянутой рукой поднять взрослого мужчину за ремень. Но я работал чуть не до смерти, и били меня смертным боем, пока не отдали этому массе в уплату долга. – Старик замолчал. – Теперь я слаб. И хочу лишь спокойно дожить те дни, что мне остались.

Он впился глазами в Кунту:

– Сам не знаю, почему тебе все это рассказываю. На самом деле мне не так плохо, как кажется. Но масса не продаст меня, пока думает, что мне плохо. И вижу, ты уже научился садоводству. – Старик снова замолчал. – Я могу вернуться в сад и помогать, если хочешь – но не слишком много. Я как-то ослабел.

Кунта поблагодарил старика за предложение, но сказал, что и сам хорошо справляется. Через несколько минут он извинился и направился в свою хижину, ругая себя за то, что не выразил достойного сочувствия старому человеку. Он уже жалел, что узнал так много, но не мог не испытывать презрения к тому, кто опустил руки и сдался.

На следующий день Кунта решил разговорить Белл. Он знал, что больше всего она любит говорить про массу Уоллера, и решил спросить, почему тот не женат.

– Он был женат – на мисс Присцилле. Он женился в тот год, когда меня сюда привезли. Она была хорошенькая, словно колибри. И такая же маленькая. Поэтому она и умерла, рожая их первого ребенка. Маленькая была девочка – она тоже умерла. Это было самое ужасное время здесь. С тех пор масса никогда не был таким, как раньше. Только работа, работа, работа – он словно пытается загнать себя. Он не выносит, когда кто-то болеет или ранен. Масса даже к больной кошке зовет доктора – и к любому заболевшему ниггеру тоже. Вот к Скрипачу, о котором ты всегда говоришь, или к тебе, когда тебя привезли. Он так злился, когда узнал, что с тобой сделали, что даже выкупил тебя у собственного брата Джона. Он не имел к этому отношения – Джон нанял чертовых ловцов ниггеров, а они сказали, что ты пытался их убить…

Кунта слушал, понимая, что ему открываются глубины душ не только черных людей. Ему и в голову не приходило, что белым тоже не чужды страдания, хотя это не оправдывало их поведения. Ему захотелось говорить на языке белых так хорошо, чтобы высказать все это Белл – и рассказать ей сказку старой Ньо Бото про мальчика, который помог попавшему в ловушку крокодилу. Ньо Бото всегда заканчивала ее словами: «В этом мире за добро часто платят злом».

Подумав о доме, Кунта вспомнил о том, о чем давно уже хотел сказать Белл. Момент показался ему подходящим. И он с гордостью произнес, что, если бы не ее коричневая кожа, она была бы так же красива, как самая красивая женщина мандинго.

Но самый большой его комплимент натолкнулся на полное непонимание.

– Что за ерунду ты говоришь? – раздраженно ответила Белл. – Не понимаю, зачем белым привозить из Африки таких глупых ниггеров!

Глава 56

Целый месяц Белл не разговаривала с Кунтой – даже свою корзину с овощами в большой дом носила сама. Но как-то в понедельник она прибежала в сад с широко распахнутыми глазами и затараторила:

– Только что у нас был шериф! Он сказал массе, что на Севере, в каком-то Бостоне, произошла заварушка! Белые люди словно взбесились из-за налогов короля, что за большой водой. Масса велел Лютеру закладывать повозку. Он едет в округ. Он очень зол!

После ужина все собрались у хижины Скрипача, желая узнать, что думает об этом он и садовник. Садовник был самым старым из рабов, а Скрипач часто путешествовал и много знал.

– Когда это произошло? – спросил кто-то.

– Ну все, что доходит до нас с Севера, – ответил садовник, – случается довольно давно.

– Я слышал, – добавил Скрипач, – что из Бостона до Вирджинии десять дней пути на самых быстрых лошадях.

Повозка массы вернулась уже на закате. Лютер поспешил к рабам, чтобы сообщить обо всем, что ему стало известно.

– В Бостоне так разозлились из-за налогов, что набросились на солдат короля, – рассказывал он. – Солдаты начали стрелять и убили одного ниггера по имени Криспус Аттукс. Они называют это «Бостонской резней»!

В следующие дни об этом говорили очень мало. Кунта не понимал, что происходит и почему белые – и даже черные – волнуются из-за того, что случилось так далеко. Не проходило дня, чтобы на большой дороге не появился кто-нибудь с новыми слухами. Лютер регулярно приносил новости от домашних рабов или с конюшни от других кучеров, с которыми он общался, когда масса ездил навещать больных или обсуждать новости из Новой Англии с другими массами в их больших домах.

– Белые люди не умеют хранить секреты, – сказал Кунте Скрипач. – Они не обращают внимания на ниггеров. Куда бы они ни пошли и что бы ни делали, ниггеры все слышат. Белые разговаривают за столом и не думают, что ниггерские девушки, подающие им еду, все запоминают. Они считают нас глупыми. Даже когда они так напуганы, как сейчас, и говорят непонятно, мы все равно запоминаем слова по буквам, а потом находится кто-то, кто их разберет. Ниггеры не заснут, пока не узнают, о чем говорят белые люди.

Известия с Севера продолжали поступать все лето и осень. Потом Лютер стал рассказывать, что белых волнуют не только налоги.

– Они говорят, что в некоторых округах черных вдвое больше, чем белых. Они боятся, что король из-за воды начнет освобождать нас, ниггеров, чтобы мы сражались против белых.

При таком известии все ахнули. Лютер немного выждал и добавил:

– Многие белые так напуганы, что начали запирать двери по ночам и даже перестали разговаривать в присутствии ниггеров.

Кунта много ночей лежал без сна, размышляя о «свободе». Насколько он понимал, это означало, что не будет никакого массы, можно будет делать то, что захочется, и идти куда угодно. В конце концов он решил, что вряд ли белые везли черных через большую воду, сделав своими рабами, чтобы потом вот так вдруг их отпустить. Такого просто быть не могло.

Незадолго до Рождества к массе Уоллеру приехали родственники. Их черного кучера кормила на кухне Белл, а он рассказывал ей последние новости.

– Дон слышал, что в Джорджии ниггер по имени Джордж Лейли, баптист, получил разрешение проповедовать среди черных по всей реке Саванна. Говорят, он даже создал африканскую баптистскую церковь в Саванне. Я первый раз слышу о церкви ниггеров…

– Рассказывают, что такая есть в Петербурге, прямо здесь, в Вирджинии. А ты слышал что-нибудь о беспорядках на Севере?

– Говорят, много важных белых людей собралось в Филадельфии. Они называют это Первым Континентальным конгрессом.

Белл тоже об этом слышала. На самом деле она, с трудом разбирая буквы, прочитала об этом в газете массы Уоллера, а потом рассказала все старому садовнику и Скрипачу. Только они знали, что Белл немного умеет читать. Садовник и Скрипач сошлись во мнении, что Кунте об этом ее умении говорить не стоит. Да, он умел держать рот на замке и стал многое понимать и выражаться яснее, но они чувствовали, что он еще не до конца осознает всей серьезности последствий – никто не знал, что случится, если масса хотя бы заподозрит, что Белл умеет читать. Ее могут продать в тот же день.

В начале следующего, 1775 года практически все новости были связаны с событиями в Филадельфии. Даже из того немногого, что Кунта слышал и мог понять, становилось ясно, что у белых людей назревает конфликт с королем за большой водой в месте, называемом Англией. Много говорили о каком-то массе Патрике Генри, который воскликнул: «Дайте мне свободу или смерть!» Кунте это понравилось, но он не мог понять, как подобное мог сказать белый. Ведь белые люди и без того казались ему совершенно свободными.

Через месяц пришло известие о том, что двое белых по имени Уильям Доус и Пол Ревир загнали лошадей, спеша предупредить «ополченцев» (минитменов) о приближении солдат короля к месту, которое называли Конкорд, чтобы уничтожить хранившиеся там ружья и пули. А вскоре после этого на плантации узнали, что в жестокой битве при Лексингтоне ополченцы потеряли лишь несколько человек, убив более двухсот солдат короля. Через два дня сообщили, что еще тысяча солдат погибла в кровопролитном сражении в Банкер-Хилл.

– Белые в совете округа хохотали, – рассказывал Лютер. – Они говорят, что солдаты короля носят красные мундиры, чтобы не было видно крови. Я слышал, что немало крови пролили и ниггеры, сражавшиеся рядом с белыми.

Куда бы Кунта ни пошел, он повсюду слышал, что массы Вирджинии все меньше доверяют своим рабам – «даже самым старым домашним ниггерам!».

Преисполненный чувства собственной значимости Лютер в июне, вернувшись из очередной поездки, пришел к напряженно ожидавшим известий рабам.

– Какой-то масса Джордж Вашингтон собрал армию. Ниггер говорил мне, что у него большая плантация, где работают много рабов.

Лютер слышал, что в Новой Англии рабов освободили, чтобы они помогали белым сражаться с солдатами короля.

– Известное дело! – воскликнул Скрипач. – Ниггеры будут помогать им, как французам во время войны с индейцами. Но как только все кончится, белые снова начнут стегать ниггеров кнутами!

– Может быть, и нет, – возразил Лютер. – Я слышал, что есть белые – они называют себя квакерами. Они создали в Филадельфии общество противников рабства. Есть белые люди, которые не считают ниггеров рабами.

Скрипач лишь головой покачал.

Обрывки новостей, которые пр