Book: Гоби – маленькая собака с очень большим сердцем



Гоби – маленькая собака с очень большим сердцем

Дион Леонард

Гоби – маленькая собака с очень большим сердцем

Моей жене Лусии.

Без твоей бесконечной поддержки, преданности и любви

эта книга никогда не была бы написана


Пролог

Съемочная группа закончила работу вчера вечером. Завтра приезжает представитель издательства. Я все еще чувствую усталость во всем теле от смены часовых поясов и другие последствия перелета, продолжавшегося сорок один час. Итак, мы с Лусией решили, что этот забег, наш первый забег в нынешнем году, будет легким. Кроме того, нам нужно думать не только о себе. Теперь нужно принимать во внимание Гоби.

Отложив этот вопрос на потом, мы прошли мимо паба, спустились мимо Холирудского дворца, и ясное голубое небо на горизонте сменилось покрытым травой холмом, возвышающимся над Эдинбургом. Артурс Сит. Я даже не могу вспомнить, сколько раз я пробегал здесь, и знаю, что это место может быть очень суровым. Иногда из-за ветра, дующего в лицо, просто невозможно двигаться дальше. Иногда град жалит кожу острыми лезвиями. В такие дни я скучаю по 50-градусной жаре пустыни.

Но сегодня нет ни ветра, ни дождя. Когда мы поднимаемся, в воздухе нет этой суровости, как будто гора хочет показать себя во всем своем безоблачном величии.

Как только мы садимся на траву, Гоби меняется. Эта собака, такая маленькая, что я несу ее в одной руке, превращается в яростного льва, карабкаясь вверх по склону.

«Ого! – говорит Лусия. – Посмотри, сколько в ней энергии!»

Прежде чем я успеваю ответить, Гоби поворачивается: язык высунут, глаза горят, грудь колесом. Как будто понимает, о чем говорит Лусия.

«Ты еще не видела всего, – говорю я, немного ускоряясь, чтобы ослабить натянутый поводок. – Тогда в горах она выглядела точно так же».

Мы поднимаемся дальше, приближаясь к вершине. Я думаю о том, как впервые увидел Гоби на холодных, скалистых склонах горы Тянь-Шаня (хотя и назвал ее в честь пустыни). Она настоящий скалолаз, и с каждым шагом все больше и больше оживает. Вскоре она уже так быстро машет хвостом, что за его движением невозможно уследить, а все ее тело подрагивает, излучая чистую радость. Когда она оглядывается, я готов поклясться, что она улыбается. Давай! – говорит она. – Пойдем!

Наверху я наслаждаюсь всеми знакомыми видами. Под нами расстилается весь Эдинбург, а за ним – Форт-Бридж, холмы Ломонда и тропа Вест-Хайленд, по которой я пробежал все девяносто шесть миль. Еще я вижу Норт-Бервик на расстоянии полной марафонский дистанции. Я люблю бегать по пляжу, даже в очень ненастные дни, когда ветер валит с ног, и каждая пройденная миля – как маленькая битва.

Последний раз я был здесь более четырех месяцев назад. И хотя здесь все мне знакомо, в этот есть кое-что новое.

Гоби.

Она решает, что пора спускаться, и тянет меня вниз. Не по тропе, а просто вниз. Я перескакиваю через поросшие травой кочки и камни размером с хороший чемодан, Лусия не отстает. Гоби со знанием дела лавирует среди камней. Мы с Лусией переглядываемся и смеемся, наслаждаясь долгожданным моментом, когда мы  – одна семья и наконец-то можем бежать вместе.

Обычно бег – это не так весело. На самом деле, для меня бег – это вообще не весело. Возможно, это приносит чувство гордости и удовлетворения, но это не безудержное веселье. Не так, как сейчас.

Гоби хочет бежать дальше, и мы позволяем ей выбирать дорогу. Она ведет нас туда, куда ей хочется, то снова в гору, то вниз. У нас нет плана тренировок и нет заранее составленного маршрута. А также нет забот. Нет проблем. Это беззаботный момент, и за это я ей тем более благодарен.

Я чувствую, что после последних шести месяцев мне это нужно.

Мне пришлось пережить то, что я никогда не мог себе представить, и все из-за этого маленького комочка меха, который сейчас тянет меня с такой силой, что рука, кажется, вот-вот вырвется из сустава. Я пережил такой страх, какого не знал никогда раньше. Я также пережил отчаяние, такое, при котором весь мир вокруг становится бессмысленным и безжизненным. Я видел смерть.

Но это еще не все. Это гораздо более длинная история.

Правда в том, что эта собака изменила меня, и только сейчас я начинаю понимать, насколько. А может быть, и никогда не пойму до конца.

Однако я знаю одно: поиск Гоби был одним из сложнейших дел, которые мне пришлось делать в жизни.

Но то, что она нашла меня – это одно из самых счастливых событий в моей жизни.

Часть 1

1

Я вышел из здания аэропорта и оказался в Китае. Я остановился, и хаос проник во все мои органы чувств. Тысячи ревущих моторов на парковке не могли заглушить тысяч голосов людей, громко говорящих по телефону.

Все знаки были на китайском языке и на каком-то еще, который напоминал мне арабский. Я не понимал ни тот, ни другой, поэтому присоединился к толпе тел, которые, как я догадался, ждали такси. Я был на фут выше большинства людей, однако для них я был невидимым.

Я находился в Урумчи, широко разбросанном городе в провинции Синьцзян, в левом верхнем углу Китая. Ни один другой город мира не находится так далеко от океана, как Урумчи, и когда мы летели сюда из Пекина, я наблюдал, как меняется рельеф от покрытых снегом острых, как бритва, гор до обширного участка пустыни. Где-то внизу команда организаторов проложила маршрут длиной 250 километров, включающий в себя и замерзшие вершины, и бесконечный ветер, и эту безлюдную, безжизненную область, известную под названием пустыня Гоби. Я собирался пересечь ее, пробегая чуть меньше марафонского расстояния в течение первых четырех дней, затем почти два марафонских расстояния в пятый день, завершив забег часовым спринтом на последнем участке длиной в десять километров.

Такие мероприятия называются многодневными ультразабегами, и трудно представить себе более изнурительное испытание психической и физической выносливости. Такие, как я, платят тысячи долларов за право пройти настоящую пытку, потеряв в процессе до 10 процентов массы тела, но это того стоит. Мы начинаем забег в каком-нибудь удаленном и крайне живописном месте, нашу безопасность обеспечивает специальная команда поддержки и команда высококвалифицированных медиков. Такое испытание может оказаться просто невыносимым, однако оно же способно полностью изменить тебя, и, пересекая финишную прямую, ты испытываешь одно из самых восхитительных ощущений в жизни.

Но не всегда все складывается хорошо. Например, в прошлый раз я попытался пробежать шесть марафонов за одну неделю, но вынужден был остановиться на середине, испытывая невыносимые мучения. Тогда мне казалось, что это конец, что я больше никогда не вернусь к соревнованиям. Однако я достаточно восстановился для еще одной попытки. Если мне удастся хорошо пробежать забег в Гоби, может быть, бег для меня еще не потерян. В конце концов, после трех лет серьезных занятий бегом я вошел во вкус восхождений на пьедестал. Мысль о том, что придется распрощаться с бегом, вызывала у меня невыносимую тоску.

С другой стороны, со мной могло произойти то, что несколько лет назад произошло с одним из участников того же забега: я мог просто умереть.

Если верить интернету, дорога от аэропорта до отеля занимает от двадцати до тридцати минут. Но по мере того как наша поездка затягивалась, и время в пути приближалось к часовой отметке, водитель все сильнее нервничал. Он начал недовольно ворчать, когда понял, что я – англоговорящий турист, и запросил цену в три раза выше, чем я ожидал. Дальше все пошло еще хуже.

К тому времени как мы остановились у здания из красного кирпича, он вовсю махал руками и пытался заставить меня выйти из такси. Я выглянул в окно, затем снова посмотрел на не очень четкий снимок, который показал ему в начале поездки. Конечно, если прищуриться, то здание на снимке было чем-то похоже, но было очевидно, что он не привез меня к отелю.

«Дружище, похоже, тебе нужны очки!» – сказал я, пытаясь разрядить обстановку и показать ему смешную сторону ситуации. Не помогло.

Он все же с неохотой взял свой телефон и начал что-то кричать собеседнику. Когда мы через двадцать минут наконец попали на место, он бы все себя от ярости, потрясал кулаками и резко рванул с места, высадив меня.

Не то чтобы меня это сильно расстроило. Ультразабеги изнуряют тело, а также разрушают психику. Ты достаточно быстро учишься абстрагироваться от незначительных неприятностей, таких как отвалившийся ноготь на ноге или растертые соски. Стресс от общения с разгневанным водителем такси не относился к вещам, которые меня всерьез расстраивали.


Следующий день принес новые приключения.

Мне нужно было проехать несколько сотен километров на сверхскоростном поезде, так называемой пуле, чтобы попасть к месту организации забега в крупном городе под названием Хами. С той самой минуты, как я приехал на вокзал Урумчи, я понял, что эта поездка станет испытанием моего терпения.

Я никогда не видел такой охраны на вокзале. Повсюду были военные машины, временные металлические заграждения направляли пешеходов и машины к блокпостам, на которых их проверяли вооруженные охранники. Мне сказали, что, чтобы попасть на поезд, нужно выйти за два часа, но, глядя на море людей впереди меня, я не верил, что успею вовремя. Если история с поездкой на такси накануне и научила меня чему-то, то только тому, что, пропустив поезд, я вряд ли смогу преодолеть языковой барьер и купить новый билет. А если я в этот день не попаду на сборы перед забегом, кто знает, удастся ли мне стартовать вообще?

Паника не поможет мне добраться до нужного места. Я начал следить за дыханием, велел себе успокоиться и побрел к первому пропускному пункту. К тому времени как я прошел его и разобрался, куда нужно идти, чтобы забрать билет, я обнаружил, что стою не в той очереди. Я встал в нужную очередь, но к этому времени уже начинал опаздывать. Если бы это был забег,  – подумал я,  – я бы уже был позади всех. А я никогда не бежал позади всех.

После того как я забрал билет, у меня оставалось менее пяти минут, чтобы пройти второй пропускной пункт, подождать, пока престарелый полицейский проверит мой паспорт на причастность к криминальным событиям, пробиться вперед очереди из пятидесяти человек, ждущих регистрации, и остановиться, открыв рот, запыхавшись и бессмысленно глядя на знаки и указатели, которые я не могу прочесть, и пытаясь понять, куда, черт побери, мне нужно идти, чтобы попасть на нужную платформу.

К счастью, мое поведение не осталось незамеченным, и парнишка-китаец, который учился в Англии, похлопал меня по плечу.

«Вам помочь?» – спросил он.

Я был готов расцеловать его.


Я только успел сесть в зале ожидания, как люди вокруг меня обернулись, чтобы посмотреть, как мимо нас проходит экипаж поезда. Это напоминало изображение аэропорта 1950-х годов: машинисты в безупречной униформе, в белых перчатках и с видом полного контроля над ситуацией, уверенные и идеальные проводницы.

Я прошел следом за ними в поезд и, обессиленный, погрузился в кресло. Почти тридцать шесть часов пролетело с тех пор, как я вышел из дому в Эдинбурге, и я попытался освободить мысли и тело от накопившегося за это время напряжения. Я выглянул в окно в надежде увидеть что-то интересное, но в течение нескольких часов поезд только мчался сквозь безликий пейзаж – недостаточно обработанный, чтобы быть похожим на фермы, и недостаточно пустой, чтобы быть пустыней. Это была просто земля, и она простиралась на сотни и сотни миль.

Измученный и подавленный. Не так мне хотелось чувствовать себя накануне самого длительного забега в моей недолгой карьере бегуна.

Я принимал участие в более престижных мероприятиях, например, во всемирно известном Марафоне в песках в Марокко, признанном во всем мире самым жестким соревнованием на земле. Я дважды вместе с полутора тысячами других бегунов пересекал пустыню Сахару при температуре, поднимавшейся выше 50 градусов днем и опускавшейся до 5 градусов ночью. Я даже занял почетное тридцать второе место во второй раз. Но с тех пор прошло пятнадцать месяцев, и многое изменилось.

Я начал замечать изменения во время второго 250-километрового забега по пустыне Калахари в Южной Америке. Я слишком, даже чрезмерно усердствовал, чтобы прийти к финишу вторым, впервые в жизни заняв призовое место в многодневном забеге. Я пил недостаточно жидкости, в результате чего моя моча приобрела цвет кока-колы. Когда я приехал домой, врач сказал мне, что из-за недостатка жидкости мои почки сморщились, а тряска при беге привела к их ушибам и вызвала появление крови в моче.

Через несколько месяцев я стартовал в другом забеге с учащенным сердцебиением. Я почувствовал, что сердце дико колотится, и буквально свалился с ног от приступа тошноты и головокружения.

Обе эти проблемы вернулись почти сразу, когда я начал забег в Марафоне в песках. Естественно, я не обращал внимания на боль и бежал, игнорируя ее, до самого финиша, куда я попал среди первых пятидесяти участников. Но проблема состояла в том, что я так усердствовал, что, после возвращения домой у меня каждый раз при ходьбе, не говоря уже о беге, начинались дикие мучительные спазмы подколенного сухожилия.

Сначала я отдыхал несколько месяцев. Затем еще несколько месяцев я обходил физиотерапевтов, каждый из которых говорил мне одно и то же, одно и то же: вам нужно попробовать новый комплекс силовых и общеукрепляющих упражнений. Я перепробовал все упражнения, и ничего не помогало мне снова вернуться к бегу.

Мне потребовалось больше полугода, чтобы найти физиотерапевта и тренера, имевших опыт работы с бегунами, которые поняли, в чем причина проблемы: я неправильно бегал. Из-за своего роста – во мне более ста восьмидесяти сантиметров – длинный, равномерный размашистый шаг давался мне легко и естественно, но при этом я не использовал все мышцы, которые должны использоваться во время бега, что и приводило к резким, болезненным спазмам.

Забег в Китае был моей первой возможностью испытать новый, быстрый, короткий шаг в жестоком соревновании. В целом, я чувствовал себя прекрасно. Дома я мог часами непрерывно бегать, не чувствуя боли, и в этот раз я более серьезно соблюдал специальную диету перед соревнованием. В течение предыдущих трех месяцев я совсем не употреблял алкоголь и вредные продукты, питаясь, главным образом, курятиной с овощами. Я даже стал пить меньше кофе в надежде, что это поможет избавиться от учащенного сердцебиения.

Если бы все мои усилия увенчались успехом, и мне бы удалось добиться в Китае тех результатов, на которые я считал себя способным, я бы поучаствовал в следующем престижном забеге, который организаторы запланировали на этот год – по соляным равнинам Атакамы в Чили. Если бы я победил и здесь, это означало бы, что я в отличной форме и могу вернуться к Марафону в песках в следующем году и всерьез заявить о себе.


Я был первым пассажиром, сошедшим с поезда в Хами, и оказался впереди толпы, хлынувшей к выходу. Вот это уже лучше, – подумал я.

Охранник на контрольно-пропускном пункте быстро положил конец моему радостному настрою.

«Что вы здесь делаете?»

Я видел на улице длинную очередь из такси, ждущих у тротуара пассажиров моего самолета, которые сейчас разберут их. Я пытался рассказать охраннику о забеге и объяснить, что мне нужно поймать такси, но осознавал, что все это бесполезно. Он непонимающе переводил взгляд с моего лица на паспорт, а затем знаком показал мне пройти за ним в трейлер, служивший ему офисом.

Я полчаса объяснял, для чего нужны все пакетики с энергетическими гелями и сублимированными продуктами, и не уверен, что даже после этого он поверил мне. Я думаю, он отпустил меня главным образом потому, что просто устал от меня.

К тому времени как я вышел и подошел к месту стоянки такси, толпа уже исчезла. И такси тоже.

Великолепно.

Я стоял один у дороги и ждал. Я устал и хотел, чтобы это абсурдное путешествие закончилось.

Через несколько минут подъехало такси. Перед отъездом из Урумчи я напечатал адрес своего отеля на китайском, и, показав его девушке-водителю, с удовольствием отметил, что она поняла, где это. Я забрался на заднее сиденье, вжался коленями в металлическую решетку и закрыл глаза, когда машина тронулась.

Проехав всего пару сотен футов, машина остановилась. К нам подсаживался еще один пассажир. Просто плыви по течению, Дион. Я не видел смысла жаловаться. По крайней мере, до тех пор, пока она не повернулась ко мне, показав на дверь и ясно дав понять, что второй пассажир – гораздо более желанный клиент, и меня в такси больше не хотят видеть.

Я побрел назад, потратил еще двадцать минут на неизбежные проверки, и еще раз, один, занял очередь на пустынной стоянке такси.

Наконец приехало еще одно такси. Водитель был улыбчив и вежлив, и точно знал, куда ехать. На самом деле, он вел себя настолько уверенно, что, когда спустя десять минут мы подъехали к большому серому зданию, я даже не подумал проверить, то ли это место. Я просто отдал деньги, вынул свою сумку, и он уехал.



И только войдя в здание, я понял, что это абсолютно не то место. Это был не отель, а офисный центр. Офисный центр, в котором никто не говорил по-английски.

В течение сорока минут я пытался объясниться с работниками офиса, они пытались объясниться со мной, и их телефонные звонки непонятно кому абсолютно не помогали нам добиться взаимопонимания. Затем я случайно увидел, как мимо здания медленно проезжает такси, схватил свою сумку, выбежал на улицу и начал умолять таксиста отвезти меня к нужному месту.

Через полчаса, стоя и глядя на пустую кровать бюджетного отеля, который заказали для нас организаторы забега, я громко произнес торжественную клятву.

«Никогда больше ноги моей не будет в Китае».


Не то чтобы я был расстроен из-за невозможности нормально общаться. Не то чтобы меня беспокоила боль в мышцах и серьезная усталость. Весь день я всячески старался побороть беспокойство, но из-за этой череды неудач я в конце концов начал нервничать. В этом не было логики и не было смысла. Я снова и снова напоминал себе, что у меня было достаточно времени, чтобы добраться из Пекина к месту начала забега, и понимал, что даже если бы я пропустил поезд, то все равно нашел бы способ все уладить. И в глубине души я знал, что все переживания предыдущих нескольких дней будут забыты, как только я начну бег.

Но, несмотря на это, приехав в отель возле штаба организаторов, я нервничал больше, чем когда-либо перед забегом. И не поездка была причиной моего беспокойства, и не мысли о предстоящих физических испытаниях. Это было нечто гораздо, гораздо более глубокое.

Это был страх, что это окажется моим последним забегом, и страх, что, может быть, мне никогда не удастся выиграть забег – победа была для меня единственной мотивацией к бегу.


Вторник, 3 января 1984 года. День после моего девятого дня рождения. В этот день я впервые понял, насколько быстро может меняться жизнь. Стоял великолепный летний день, пронизанный прекрасным солнечным светом, из тех дней, что бывают только в Австралии. Утром я тренировался прыгать на велосипеде через какие-то препятствия, которые построил для этого, мама с папой читали газеты, а моя трехлетняя сестра играла во дворе возле бабушкиной квартиры на первом этаже в дальнем конце дома. Мне наконец-то удалось идеально сделать сальто на трамплине, а после обеда мы с папой пошли играть в крикет, захватив биты и несколько старых мячей. Он только что выздоровел после бронхита, и наконец, впервые за долгое время, смог выйти из дому, чтобы поиграть со мной. Он учил меня, как правильно держать биту, чтобы ударить по мячу достаточно сильно и послать его так высоко, чтобы он пролетел над травой и вылетел за дальнюю границу нашего участка.

Когда в тот вечер я наконец зашел в дом, он был наполнен ароматами еды, которую готовила мама. Она долго выдерживала на пару шоколадный пудинг, а соус болоньезе получался у нее таким насыщенным, что я открывал кастрюлю и вдыхал аромат, пока лицу не становилось нестерпимо горячо.

Это был замечательный день.

Как все дети в этом возрасте, когда пришло время ложиться спать, я говорил, что совсем не устал, но вскоре уже клевал носом и сквозь сон слышал, что мама уходит на занятие по аэробике, как всегда по вторникам, а папа смотрит крикет по телевизору, убавив звук.

«Дион!»

Мне не хотелось просыпаться. Было темно, и я никак не мог вырваться из увлекательного сна.

«Дион!» – снова услышал я голос отца. В доме не было никаких других звуков, не было слышно ни телевизора, ни маминого голоса.

Я не знал, почему он так звал меня, и позволил себе снова уснуть.

Не знаю, сколько еще времени папа продолжал звать меня, пока, наконец, я не понял, что нужно встать и узнать, что ему нужно.

Он лежал на кровати, под простыней. Когда я вошел, он не смотрел на меня, и мне не хотелось проходить в комнату. Его дыхание звучало так, словно ему приходилось использовать все оставшиеся силы, чтобы глотнуть хоть немного воздуха. Что-то подсказывало мне, что ему действительно плохо.

«Быстро иди позови бабушку, Дион».

Я побежал вниз и постучал в бабушкину дверь.

«Бабушка, выйди, – сказал я. – Папа просит, чтобы ты пришла. Ему плохо».

Она тут же вышла, и я пошел по лестнице следом за ней. Помню, что думал, что она работала раньше медсестрой, значит, с папой будет все хорошо. Когда мне или моей сестре Кристи случалось пораниться, бабушка всегда занималась нашими ранами и смешила нас рассказами о своей работе в госпитале для ветеранов войны, где она была старшей медсестрой. Это была решительная женщина, настоящий боец, и мне казалось, что в ее руках сосредоточена сила, способная унять любую боль и прогнать все болезни.

Увидев папу, она пошла вызывать «Скорую». Пока она звонила, я оставался с ним, но, вернувшись, она велела мне выйти из комнаты.

Кристи спала в соседней комнате. Я стоял и смотрел на нее, вслушиваясь в затрудненное дыхание отца. Я никогда не слышал, чтобы бабушка говорила таким голосом. «Гарри, – говорила она чуть громче, чем обычно. – «Скорая» едет. У тебя приступ астмы. Спокойно, Гарри. Оставайся со мной».

От шума Кристи проснулась и расплакалась. «Папе плохо, Кристи, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно, как у бабушки. – Но врачи уже едут».

Услышав, что «Скорая» подъезжает, я помчался через прихожую, чтобы открыть дверь. Я увидел, как парамедики понесли носилки и дыхательный аппарат наверх по лестнице. Потом, через несколько минут, я молча смотрел, как мама вбежала в дом. Я вслушивался в мамины рыдания, доносящиеся из спальни, не понимая, что это значит. Когда через несколько минут они вывозили папу из дому, мне не хотелось смотреть на него. Он все еще пытался дышать, его голова тряслась. Я слышал, как скрипело одно из колес, когда мимо меня провозили носилки.

Вместе со всеми я вышел на улицу, где фонари, фары и мигающие аварийные огни придавали улице абсолютно сюрреалистичный вид. Когда папу укладывали в «Скорую», он сказал маме, что любит ее. Я стоял радом с бабушкой, босым ногам было холодно от влажной травы. «Все будет хорошо», – сказала бабушка. Я не понял, с кем она разговаривает.

Я, Кристи и бабушка остались дома, а мама поехала с отцом на «Скорой». Я не знаю, сколько времени мы были одни и что мы делали. Но помню, что около полуночи дверь наконец открылась. Вошла мама с доктором. Им не пришлось ничего говорить, мы с бабушкой и так знали, что случилось. Мы с мамой и бабушкой заплакали. Вскоре начал звонить телефон. На звонки отвечала бабушка, очень тихо, все разговоры длились не более пары минут. Затем раздался звонок в дверь, пришли первые соседи и крепко обняли маму. Я исчез в своей комнате.

В день похорон я увидел, как гроб с телом отца подвезли к катафалку. Я сбросил мамину руку со своего плеча и бросился туда, чтобы остановить его. Я изо всех сил старался обнять деревянный ящик, но бесполезно. Мне не удавалось обхватить его. Когда я начал всхлипывать так сильно, что стало больно в груди, кто-то оттащил меня.

2

Вскоре после папиной смерти мама переехала на первый этаж, где за нами всеми ухаживала бабушка. Казалось, что мама снова превратилась в ребенка и больше не могла быть нам матерью.

Хотя мне было всего девять лет, я не мог не заметить, что с ней что-то не так. Когда я зашел в ванную следом за ней, слезы на ее щеках выдавали признаки того, что она не справляется с ситуацией.

Это было через несколько недель после папиной смерти. Мне понадобилось несколько месяцев, чтобы понять, что ее слезы вызваны не только горем утраты. Однажды вечером мы с ней были в кухне. Она была занята уборкой – с недавних пор она с одержимостью предавалась этому занятию, – я сидел за столом и читал.

«Дион, – сказала она. – Гарри не твой отец».

Не помню, чтобы я заплакал или убежал, чтобы спрятаться. Не помню, чтобы я кричал или просил маму рассказать дальше. У меня не осталось в памяти, что я делал дальше. У меня нет воспоминаний о том, как я себя чувствовал. Там, где должно храниться столько воспоминаний, у меня осталась пустота. Могу просто представить себе, насколько болезненной была эта новость, что из моей памяти стерлись все следы этих событий.

Но я точно знаю, что рана, образовавшаяся в моем сердце после смерти отца – Гарри, – стала настолько глубокой, что все в моей жизни изменилось.

Даже сейчас мама начинает плакать, когда мы с ней заговариваем о смерти Гарри. Она говорит, что все в нашей жизни изменилось за те двадцать минут, что ехала «Скорая». С одной стороны она права, с другой – нет. Возможно, наша жизнь превратилась в хаос всего за считанные минуты, но мое страдающее сердце разорвалось на части всего от четырех слов.


Я надежно хранил свой секрет. В течение одного или двух лет, пока я выяснял правду о себе, я стыдился своего прошлого: мало того что у меня не было отца, – я был еще и единственным ребенком, у которого, насколько мне было известно, только один родитель. Постоянный поток посетителей, хлынувший к нам после похорон, уже давно прекратился, и наши тающие финансы вынудили маму пойти на работу. Когда же она была дома, она часами занималась уборкой и слушала включенный на всю громкость магнитофон с песнями Лайонела Ричи в до блеска вымытой гостиной.

Насколько я помню, мне казалось, что все мои друзья происходят из идеальных семей, и, так как они все ходили в церковь, я тоже начал ходить туда по воскресеньям. Я хотел чувствовать свою принадлежность к чему-то, а еще мне нравилось, что я могу взять горсть печенья после службы. Я не особо возражал против проповедей – иногда они даже приносили облегчение. Но то, как люди реагировали, когда я крутился возле чайного столика в конце службы, давало мне понять, что они видели меня не таким, как остальных детей. Я слышал, как они перешептываются за моей спиной. Когда я оборачивался, наступала неловкая тишина, и на лицах людей появлялись фальшивые улыбки.

Кроме того, маме начали звонить. Я пытался прокрасться в прихожую и смотрел, как она стояла, поникшая, повернувшись к стене. Она говорила отрывисто, быстро заканчивая разговор, и иногда, положив трубку, она оборачивалась и видела, что я смотрю на нее, и рассказывала мне о последних слухах, которые люди распространяли о нас по городу.

Довольно скоро я столкнулся с остракизмом в отношении себя. Однажды в субботу я пошел навестить своего друга. Его велосипед стоял на траве перед крыльцом, и я знал, что он дома. Однако его мать сказала, что он не может выйти поиграть со мной.

«Нет, Дену нельзя выйти», – сказала она, не открывая решетчатую дверь между нами.

«Почему нельзя, миссис Каррутерс?»

«Ты плохо на него влияешь, Дион. Мы не хотим, чтобы ты приходил».

Я шел домой абсолютно подавленный. Я не пил, не ругался, не вел себя плохо в школе и не имел проблем с полицией. Ну ладно, я довольно жадно загребал печенье в церкви, но в остальном я всегда был вежлив и старался быть добрым.

Она могла иметь в виду только одно.

В то время я не знал, как это называется, но у меня быстро развилось прочное отвращение к этому вынужденному чувству исключения. К тому времени как мне исполнилось четырнадцать, я уже хорошо знал, кем я был в жизни: посторонним.


Как всегда, я сидел один, поодаль от других участников, когда организаторы забега поприветствовали бегунов и начали инструктаж по технике безопасности. Забег организовывала группа, с которой я раньше не бегал, но я присутствовал на многих подобных собраниях и знал, чего ждать.

Самой главной опасностью для участников многодневных ультразабегов по жаркой пустыне является тепловое истощение – стандартный набор из обезвоживания, судорог, головокружения и учащенного сердцебиения, – переходящее в тепловой удар. Это когда появляются более серьезные симптомы, в том числе спутанность сознания, дезориентация и конвульсии. При этом ты сам не понимаешь, что происходит, ты сам не можешь распознать признаки. Это когда тебя находят лежащим, свернувшись калачиком, в канаве, или когда ты принимаешь неправильные решения в то время, когда должен выбираться из жаркой местности, восстанавливать водно-солевой баланс и срочно снижать температуру тела. Иначе ты можешь впасть в кому и умереть.

Организаторы забега сказали, что каждый, кого они посчитают находящимся на грани теплового истощения, будет немедленно отстранен от забега. При этом они умолчали о том, что шесть лет назад один из участников аналогичного забега умер от теплового удара.

Микрофон перешел к американке. Я узнал в ней основательницу забега. «В этом году в нашем соревновании принимают участие несколько великолепных бегунов,  – сказала она, – включая единственного и неповторимого Томми Чэня». За этими словами последовал раунд аплодисментов, и около сотни участников забега повернулись в сторону молодого тайванца, прибывшего со своей собственной командой операторов, готовых запечатлеть моменты славы. Затем мы выслушали героическую историю о том, как Томми шел к победе и каких великолепных результатов он уже достиг.

Дома я собрал информацию о бегунах, которые считались главными претендентами на победу, поэтому я знал, что был Томми одним из лучших. Я знал, что он настоящая суперзвезда многодневных забегов, и победить его будет сложно.

Перед отъездом из Шотландии я получил письмо от организаторов, содержащее список лучших бегунов, от которых ожидали высоких результатов. Меня в этом списке не было, несмотря на то, что некоторых из них я раньше неоднократно побеждал.

Где-то в глубине души я был раздражен, но не потому, что мое эго пострадало. У них не было оснований ожидать от меня хороших результатов. Последний раз я участвовал в 132-мильном забеге в Камбодже восемь месяцев назад, и понимал, что сейчас я никто, меня уже не помнят, и винить в этом некого.

Я досадовал на себя. Я занимался бегом только три года, но уже успел завоевать несколько призовых мест. Я поздно пришел в спорт, и теперь у меня оставалось совсем немного времени, чтобы добиться чего-то, поэтому восьмимесячный перерыв для восстановления сил казался мне непростительной потерей драгоценного времени.

Перед брифингом у нас была проверка снаряжения, чтобы убедиться, что у каждого есть все обязательные принадлежности для бега. При том, что мы несем на себе продукты, постельные принадлежности и одежду, необходимую для всего шестиэтапного семидневного забега, вес рюкзаков должен быть уменьшен до минимума. Для меня это означало никакой сменной одежды, никаких ковриков, а также никаких книг и смартфонов, чтобы отвлечься по окончании забега. Все, что я несу с собой, это спальный мешок, один комплект одежды и самый минимум продуктов. Я рассчитывал на 2000 калорий в день, хотя знал, что буду сжигать почти 5000. Я возвращаюсь домой худой, как скелет, но легкий рюкзак того стоит.

Позже, в этот же день, мы погрузились в автобусы и отправились к месту начала забега, в паре часов езды от Хами. Я немного пообщался с парнем на соседнем сиденье, но в основном сидел молча, стараясь отгородиться от шума болтовни трех участников из Макао, сидевших на заднем сиденье, которые всю дорогу громко смеялись и болтали. Я несколько раз оборачивался к ним, вежливо улыбаясь, в надежде, что они поймут мой тонкий намек и замолчат. Они только ухмылялись в ответ и продолжали веселье. К тому времени как мы остановились, я был уже сыт по горло этим шумом и надеялся выйти и подыскать себе место, где можно в тишине и покое начать мысленно готовиться к предстоящему забегу.

Встречающая сторона подготовила прекрасное шоу с участием местных танцоров и наездников и с демонстрацией игры, напоминающей поло, только вместо мяча использовалась мертвая овца. Я постарался улизнуть, чтобы найти палатку, в которой буду ночевать, и выбрать себе место. В многодневных забегах участников распределяют по палаткам, и в течение всего мероприятия у вас остаются постоянные соседи. Никогда не знаешь, какой сосед тебе попадется, но, по крайней мере, ты можешь быть уверен, что не привязан к ужасному спальному месту.

Стоя в старой списанной армейской палатке, я размышлял, куда бы пристроиться. Мне никогда не нравилось спать возле двери из-за сквозняка, и в задней части палатки тоже часто бывало прохладно. Я решил воспользоваться возможностью и занять место посередине, в надежде, что мои соседи по палатке не будут мешать мне спать своим храпом или возней.

Я отдал свой рюкзак на финальную проверку, когда пришли три первых соседа по палатке. Они выглядели достаточно адекватными и не создавали суматохи, выбирая места.

Мое сердце сжалось, когда я услышал смех. Я поднял глаза и увидел, как в палатку входят трое ребят из Макао.


Несмотря на то что стояло лето, с закатом температура воздуха значительно понизилась. Местный мэр произнес речь, которую я не понял, но монгольские танцы и шоу со скачками помогли убить немного времени. Некоторые участники уже расселись, чтобы перекусить, но я еще ходил по лагерю. Меня немного отвлекло наблюдение за командой операторов Томми Чэня, но вскоре я начал подумывать о том, чтобы вернуться в палатку. И когда вокруг пошли разговоры о том, кто в какой обуви бежит, сколько весят сумки и кто сколько несет припасов, я понял, что пора уходить. Участие в таких беседах накануне начала забега – плохая идея. Когда тебе попадается человек, поступающий в этих вопросах не так, как ты, ты в итоге начинаешь сомневаться в себе.



Я посмотрел на часы – шесть тридцать. Вечером накануне соревнований я всегда придерживаюсь правильного времени питания, как бы сложно это ни было, когда уже темно и нервы на пределе. Нельзя есть слишком рано, чтобы организм не успел употребить калории раньше, чем ты начнешь бежать.

Я достал еду, забрался в спальный мешок и поел, наслаждаясь тишиной в палатке.

Я постарался уснуть до того, как в палатку вернулись соседи.

3

В первый день таких соревнований участники всегда встают рано. Нервы сдают даже у самых сильных, и за два-три часа до старта лагерь наполнен шумом людей, упаковывающих и переупаковывающих вещи, поедающих завтрак, болтающих, беспокоящихся из-за неправильно сложенной сумки или недостаточно плотного завтрака в неправильное время.

Мне это понятно. Я тоже был таким. Но больше я так не делаю. У меня есть проверенная и испытанная схема действий.

Девяносто минут до старта – я просыпаюсь, одеваюсь, иду в туалет.

Шестьдесят минут до старта – я возвращаюсь в теплую палатку, ем высококалорийный завтрак.

Пятнадцать минут до старта – я упаковываю спальный мешок и надувной матрас, выхожу из палатки и подхожу к линии старта.

Однако для тех, кто видит это, последний час моих сборов выглядит немного странно. Я остаюсь в спальном мешке до самого выхода, даже когда поедаю консервы для завтрака «All Day Breakfast». Пока другие снуют туда-сюда, перекусив сублимированными продуктами, я сижу, поджав ноги, в спальном мешке, натянув на голову вязаную шапку, и поглощаю холодные консервы, состоящие из бобов, сосисок, бекона и грибов. На меня бросают удивленные взгляды, потому что ни один бегун в здравом уме не будет брать в многодневный забег консервированную пищу; она попросту не стоит того, чтобы тащить такой вес. Но я беру только одну банку, съедаю ее перед началом забега, и 450 калорий более чем стоят тех изумленных взглядов, которые я ловлю на себе, когда люди недоумевают, что здесь делает этот дилетант.

Консервы кажутся особенно вкусными, когда знаешь, что следующие несколько дней тебе предстоит есть только холодное регидратированное мясо, по вкусу напоминающее лосося или пасту с соусом болоньезе, когда нет времени – полоску билтонга – высушенного и провяленного мяса, приготовленного по южноафриканскому рецепту, – несколько орехов и дюжину энергетических гелей. К концу недели мне все это чертовски надоест, но это легкие и питательные продукты, которые позволят снизить вес моего рюкзака.

Я смаковал каждую ложку холодных консервов. Ту троицу из Макао не было видно нигде, но остальные мои соседи по палате – двое англичан и американец – смотрели на меня, как на чудака, не понимающего, где он находится. Они, конечно, ничего не говорили. Поев, я снова лег и свернулся калачиком в своем спальном мешке, стараясь сжаться как можно плотнее. Думаю, они смотрели еще более сочувственно.

Когда до старта оставалось пятнадцать минут, я выбрался из мешка, сложил вещи в рюкзак и направился к линии старта. Люди смотрели на меня так, как всегда смотрят в первый день соревнований. Я ношу обтягивающую футболку ярко-желтого цвета с логотипом моего спонсора, и из-за высокого роста и худобы похож в таком виде на банан. Поэтому, несмотря на уверенность во время подготовки и тренировок, перед стартом я начинаю сомневаться в себе. И сколько бы я ни пытался избавиться от этой привычки, в итоге мне все равно кажется, что другие участники выглядят лучше, чем я. Кажется, что они находятся в лучшей форме, что они сильнее и выносливее, а я при этом начинаю снова чувствовать себя любителем. И единственный способ справиться с сомнениями – это сжать зубы, спрятаться за темными очками и сказать себе, что пора заняться делом.

Многие бегуны находят радость в самом ритуале завязывания шнурков, выходе на старт и ощущении того, что легкие и ноги начинают работать в оптимальном для бега ритме, когда они бегут, наслаждаясь видами дикой природы. Их переполняет ощущение свободы, умиротворения, когда, кажется, само время останавливается, и развеивается накопившийся стресс.

Я не отношусь к таким бегунам. А моя жена – да. Лусия занимается бегом, потому что ей нравится бег. Она участвует в забегах, потому что любит этот дух товарищества и чувство общности. Я – нет. Я не люблю бег. Я не получаю от него удовольствия. Но я люблю забеги. Я люблю соревноваться.

Мне понадобилось тридцать семь лет, чтобы понять, что бег – это мое. Начиная с десяти лет я большую часть жизни играл в крикет и хоккей, участвовал в соревнованиях. С самого начала я был влюблен в полет удачно поданного мяча, идеальный кавер-драйв, и вертикальный бросок, направляющий мяч в верхний правый угол ворот. На мой взгляд, эти два вида спорта способны наполнить меня тем чувством умиротворения и счастья, которое Лусия испытывает при беге. Но, овладев техническими аспектами бросков и подач, я так и не смог справиться с динамикой командной игры. Я столько раз ловил себя на том, что меня приводит в ярость плохая игра моих товарищей, что стало понятно, что я больше гожусь для одиночных видов спорта.

Некоторое время я играл в гольф и тоже добился неплохих результатов – достаточно неплохих, чтобы, проведя выходные за игрой с новичками в западной части Сиднея, заработать столько, что нам с Лусией хватало на жизнь до конца недели. Однако меня не устраивал прессинг и необходимость следовать всем этим правилам этикета, которые раздражали меня. Слишком часто во время игры меня охватывали вспышки гнева, слишком много клюшек было сломано, и в итоге стало понятно, что гольф – это тоже не мое.

Когда дело дошло до бега, я совершенно случайно обнаружил, что ко мне вернулся дух состязания. В то время мы переехали из Лондона и жили в Манчестере. Дело было накануне Нового года; я снова и снова слушал рассказ товарища по игре в крикет о том, как он собирается поучаствовать в полумарафоне следующей весной. Дэн рассказывал о том, как улучшил свой результат до 1 часа 45 минут. Благодаря Лусии я достаточно знал о беге, чтобы понимать, что это неплохое время – не ах какое, но лучше, чем может продемонстрировать большинство людей. Дэн также был в хорошей форме, и я подумал, что он, наверное, не зря уверен в том, что сможет пробежать немного быстрее.

Но он так самодовольно рассказывал об этом, что я отставил пиво и сказал:

«Уверен, что я смогу сделать тебя».

Дэн засмеялся. Музыка играла слишком громко, и ему пришлось наклониться, чтобы уточнить, правильно ли он расслышал: «Ты… что?»

«Я обойду тебя. Легко»

«Но ты не бегун, Дион. Совсем»

«Дэн, я настолько уверен, что даже дам тебе пять минут»

После этого разговор сделался совершенно сумбурным. Люди вокруг смеялись и кричали, и вскоре сделка состоялась. Если я не обойду Дэна на пять минут, я поведу его с женой и Лусией на обед. Если я выиграю, он будет платить за все.

Лусия бросила на меня взгляд, в котором читалось: Ну вот, опять. Я лишь улыбнулся в ответ и поднял руки. Насколько я понимал, я только что выиграл бесплатный роскошный ужин для нас двоих.

Забег должен был состояться в конце марта, и я знал, что мне предстоит решить двойную задачу. К тому времени я уже бегал пару лет, но не более трех-пяти километров за один раз. Если больше, мне начинало становиться скучно и надоедало. Я всегда ненавидел бег по холодной или дождливой погоде – а в Манчестере в январе-феврале только такая погода и бывает. Поэтому прошло еще несколько недель, а мои тренировки едва начались.

Дэн из тех бегунов, которые не могут не прийти с пробежки и не запостить свое время в Твиттере. Его чрезмерная самоуверенность начала проявляться не так давно, и когда я читал, сколько он пробежал и за какое время, у меня появлялась вся необходимая мотивация, чтобы встать с дивана и помчаться на улицу. Я знал, что если буду заставлять себя бегать дальше и быстрее, чем Дэн, я смогу победить его.

На старте я встал рядом с Дэном и Лусией. Видно было, что Дэн в отличной форме и готов к забегу. Лусия любила эту суету перед началом соревнований, ей нравилось, как ведущий, работа которого состояла в подготовке спортсменов и зрителей к гонке, разогревает публику. Я же чувствовал себя не в своей тарелке среди тысяч других бегунов, каждый из которых казался лучше экипированным, чем я.

«Знаешь, Дион, я люблю очень дорогое вино, – сказал Дэн. – Тебе понадобится второй раз брать ипотеку, чтобы оплатить сегодняшний ужин».

Я ничего не сказал в ответ. Только улыбнулся.

«Нет, я серьезно. – На его лице было написано искреннее участие. – Ты еще не передумал? Становится жарковато. Главное, не переусердствуй».

Я начинал нервничать. Во рту пересохло, и все, что мне оставалось – это набрать полные легкие воздуха.

Раздался сигнал, и мы побежали. Дэн бежал рядом со мной, и мы шли довольно неплохо. Лусия отстала, и мы продолжали бежать вместе. Он казался достаточно сильным и уверенным в себе. Мне было легко идти с ним наравне, и я был рад, что мы наконец-то стартовали.

Когда мы прошли отметку, обозначающую первую милю, мне пришло в голову, что в моем распоряжении есть еще только двенадцать таких миль, чтобы обойти Дэна на пять минут. Поэтому я сделал единственное, что пришло мне в голову. Я решил выложиться максимально и бежать настолько быстро и интенсивно, насколько мог. Вскоре легкие просто горели огнем, и было такое чувство, что во всем мире недостаточно воздуха, чтобы я мог бежать дальше. Мне хотелось хоть немного замедлиться и передохнуть, но я заставлял себя бежать, не сбавляя скорости. Эти пять минут достанутся мне, только если я и дальше буду уходить вперед от Дэна.

Я ни разу не оглянулся. Что-то подсказывало мне, что это не поможет. Если я увижу, что он приближается, я наверняка запаникую, а если он уже слишком отстал, я могу сбавить скорость. Я знал, что победа или проигрыш произойдет в моей голове. Если я сосредоточусь на своей цели и буду двигаться вперед, то не буду отвлекаться.

Дэн был прав, становилось жарковато. Мне никогда прежде не было так жарко в Манчестере в это время года, и все утро гул толпы время от времени заглушал шум сирен «Скорой помощи», спешащей на помощь обессилевшим бегунам.

Хотя лично для меня жара не была мучительной. Это было скорее дружественное тепло. Оно напоминало мне о детстве в Австралии. Тогда я часами играл летом в крикет или катался на велосипеде при температуре, достигавшей почти 50 градусов. Во время забега и близко не было такой температуры, но при этом я чувствовал, что с каждым градусом и с каждой пройденной милей я становлюсь все сильнее.

Наконец я дошел до одиннадцатой мили. Я тут я начал чувствовать, что теряю скорость. Ноги онемели и ослабли, как будто с них содрали половину мышц. Но я продолжал бежать, прикладывая максимальные усилия и постоянно напоминая себе, что на кону стоит моя гордость.

Я пересек финишную прямую через 1 час 34 минуты – достойный результат для первого в жизни марафона, – на 9 минут превзойдя предыдущий лучший результат Дэна. Достаточно ли мне этого? Он начал бег достаточно быстро, и его подготовка позволяла ему превзойти этот результат. Все, что мне оставалось, это сидеть, скрючившись, на финише, пока легкие не начали приходить в норму, следить за временем и надеяться не встретиться с Дэном. Лусия отстала от меня чуть больше, чем на пять минут. Я шлепнул ее по открытой ладони, и мы, улыбаясь, ждали Дэна еще почти десять минут.

«Как так вышло? – спросил он, немного передохнув. – Ты просто ускорился. Ты наверняка тренировался больше, чем рассказываешь».

Я улыбнулся и похлопал его по спине: «Тебе пора завязывать с Твиттером, дружище».


Старт ничем не отличался от любого другого старта любого другого забега. Каждый по-своему старался справиться с нервами. Я находился сбоку, во втором или третьем ряду от линии, пытаясь отвлечься, разглядывая других участников. Томми Чэнь был там же, сосредоточенный и в чертовски хорошей форме. У него была своя команда операторов и толпа фанатов среди зрителей. «Удачи, Томми, – выкрикнул кто-то. – Надеюсь, ты сделаешь их!»

«Да, спасибо, – ответил он, переминаясь с пятки на носок. Я заметил, что улыбка быстро сползла с его лица. Он нервничал не меньше, чем все мы. А может, даже больше. Я знал, что он является восходящей звездой многодневных забегов, но он приходил вторым в первых пяти забегах прошлого года. На него возлагались большие надежды, и он должен был их оправдать.

Чтобы занять себя еще на пару минут, я снова проверил свое снаряжение, убедившись, что лямки на груди достаточно затянуты, еда, которая мне понадобится в этот день, лежит в нужных карманах, и ярко-желтые гамаши надежно закрывают обувь. Я знал, что довольно скоро в этот день мы будем бежать через песчаные дюны, и меньше всего мне хотелось, чтобы следующие четыре-пять часов песок в кроссовках растирал мне ноги, вызывая волдыри и другие неприятности.

Раздался сигнал к старту, и негромкий гул толпы перестал существовать для меня. Забег начался на широком участке, поросшем травой, и сразу после начала основная масса участников устремилась к центру дорожки. В этот первый день все желают вырваться вперед, и я ничего не имею против этого. В том-то и состоит прелесть таких забегов – атлеты мирового класса стоят рядом с радостными новичками, и всяческая иерархия и ранги теряют смысл. Хочешь и можешь бежать впереди – добро пожаловать!

Я догадывался, что старт будет несколько скомканным, бегуны будут, как всегда, сбиваться в кучки, поэтому постарался достаточно отдалиться от других. Я не хотел, чтобы меня оттеснили с тропы, и если я смогу бежать достаточно быстро, мне удастся оторваться от более медленных бегунов до того, как трасса начнет сужаться и спускаться в скалистый каньон.

Мой план сработал, и довольно скоро, пробежав первые 100 метров, я оказался рядом с Томми. Ночью дождя не было, но камни были скользкими из-за утренней росы. Я старался удерживать равновесие, что было нелегко, и не слишком торопиться, как и Томми. Думаю, мы оба знали, что стоит неправильно поставить ногу и подвернуть лодыжку, и тогда следующие 200 километров придется испытывать сильнейшую боль, или, что еще хуже, вообще Не Добежать До Финиша.

Я услышал какое-то движение за спиной, и увидел, как мимо проносится парень из Румынии. Он перепрыгивал через камни, как будто это были мини-трамплины. Когда Томми увидел, что его обогнали, он начал отрываться от меня вслед за румынцем. Не торопись,  – сказал я себе. – Не переживай. Перед отъездом из Шотландии мы с тренером разработали детальный поэтапный план. Мы проанализировали мои предыдущие забеги и заметили, что я все время совершал одну и ту же ошибку.

Я обычно медленно стартовал, наверстывая упущенное в течение недели, как правило, в тот день, когда совершались дальние переходы, и в дни, когда предусматривались длительные переходы в восемьдесят километров и более, это давало мне преимущества. Дело в том, что я абсолютно не жаворонок, и первое утро для меня всегда оказывается сильнейшим стрессом. Я часто отставал от лидеров забегов в первый день, что почти невозможно наверстать.

Даже на тренировках я стараюсь, я очень стараюсь, и первую милю или две я всегда задаю себе вопрос, точно ли мне хочется продолжать. В первые минуты мне кажется, что я с удовольствием делал бы сейчас что угодно, только не бежал. Но если мне удается преодолеть это чувство, дальше все идет хорошо, и вторую половину дистанции я просто пролетаю.

Я верил, что пока Томми и тот парень из Румынии находятся в пределах моей видимости, все в порядке. Если в конце первого этапа мне удастся сохранить темп, но не переусердствовать, я обеспечу себе максимально выгодное положение до конца недели.

Примерно в середине дня, когда румынец начал уставать и остался так далеко позади, что я уже не мог его слышать, я поднял глаза и увидел песчаную дюну, возвышающуюся впереди. Дюна была широкой и крутой, достигая, наверное, девяносто метров в высоту. В Марокко мне попадались такие дюны, но эта выглядела по-другому. Песок на ее склонах казался более жестким и плотным, но тропа, по которой предстояло бежать, была мягкой и практически совершенно не устойчивой.

Существует один секрет преодоления песчаных дюн, я узнал его на собственном опыте во время моего первого забега в Марафоне в песках. Я не знал, что нужно стараться делать по возможности мелкие шаги, но с большой частотой, чтобы песок под ногой не успевал разрушаться, и нога не соскальзывала. Я не знал, что иногда более длинный путь легче пройти, чем короткий. В результате я сильно отстал и пришел в конце первого дня так поздно, что всерьез подумывал о том, чтобы вообще сойти с дистанции.

Томми первым штурмовал дюну, но буквально после пары шагов стало очевидно, что песок в пустыне Гоби отличается от песка Сахары. Должно быть, ночью прошёл дождь, и песок был более темным и слежавшимся. Он сдвигался при малейшем давлении на него, осыпаясь, как мягкая глина, и мне постоянно приходилось задействовать руки, чтобы удерживаться на тропе. Мы не взбегали на дюну, мы карабкались на нее.

Оказавшись на вершине, я наконец-то смог более ясно рассмотреть дюну. Единственной возможностью было бежать вдоль узкого гребня, протянувшегося почти на милю. По обеим сторонам дюна круто уходила вниз, и достаточно было неправильно поставить ногу, чтобы начать падать вниз до самого ее подножия. Затем потребовалась бы целая вечность, чтобы взобраться обратно, теряя драгоценное время и драгоценные силы.

А Томми это нравилось. «Посмотри, какой вид! – крикнул он. – Великолепно, правда?»

Я ничего не ответил. Я боюсь высоты, и мне было страшно упасть. Я двигался вперед с максимальной осторожностью. Не раз у меня скользила нога, и я вытягивал руки в отчаянной попытке восстановить баланс. В тот момент меня не особенно заботило, насколько сокращается расстояние между мною и Томми. Все, на что я был способен, это смотреть, куда я ставлю ногу, и надеяться, что песок выдержит.

Насколько отвратительно я чувствовал себя на вершине дюны, настолько я блаженствовал, когда пришло время бежать вниз. Я быстрее заработал ногами и максимально разогнался. Ближе к подножию дюны я обогнал Томми. Я чувствовал, что он был удивлен, и слышал его дыхание совсем близко за спиной.

Некоторое время мы бежали бок о бок, пока парень из Румынии не догнал нас, а затем все трое по очереди время от времени вырывались вперед. Трасса шла по глинистым полям и мостам, вдоль гигантского водохранилища. Пара дней отдаляла нас от обширных песков и жестокой жары пустыни Гоби. Мы пробегали по глухим деревушкам, которые словно принадлежали другому столетию. Ветхие здания были разбросаны по земле, как заброшенные декорации после съемок. Иногда нам попадались местные жители, равнодушно провожавшие нас взглядом. Они никогда ничего не говорили, но не было и ощущения, что мы им мешаем. В любом случае, мне было все равно. В то время я бежал, окрыленный и полный надежд, что, возможно, забег в пустыне Гоби не обязательно будет моим последним забегом.

4

Я родился В Сиднее, Новый Южный Уэльс, но вырос в провинциальном австралийском городке Уорик в штате Квинсленд. Это такой городок, в котором никогда не был никто из моих знакомый, но его жителей сложно не узнать. Это сельскохозяйственный район, сохранивший приверженность традиционным ценностям, среди которых на первом месте стоит семья. Сейчас ситуация изменилась, и Уорик превратился в маленький красочный городок, но во времена моего детства Уорик был одним из тех мест, которые оживают в пятницу вечером. В это время пабы наполнялись работягами, которые выходили, чтобы отдохнуть, выпить пива, – иногда чуть больше, чем следовало,  – возможно, помериться силами, и прогуляться на заправку, которую любой уважающий себя австралиец называет servo за мясным пирогом, целый день пролежавшим в микроволновке и к концу дня ставшим твердым, как камень.

Они были неплохими ребятами, но в то время это был весьма замкнутый городишко, где все всё обо всех знали. И я знал, что я не такой, как они.

Не только скандал, связанный с моим не совсем нормальным детством и обстановкой в семье, заставлял людей относиться ко мне недоброжелательно. Дело было в моем поведении, в том, каким я стал. Из вежливого, милого ребенка я превратился в нескладного подростка, постоянно заявляющего вслух вещи, которые люди предпочли бы умолчать. К четырнадцати годам я стал школьным шутом, которого терпеть не могли учителя за привычку комментировать их слова на потеху одноклассникам. Я бахвалился тем, что меня регулярно выгоняли с уроков, и когда это происходило, демонстративно шагал на заправку за пирогом, пока остальные неудачники были вынуждены сидеть на занятиях.

В конце учебного года, когда директор на выпускном на прощание пожимал каждому из нас руку и говорил напутственное слово, все, чего я был удостоен, это: «А тебя я приду проведать в тюрьму».


Конечно, мое поведение было небеспричинным, и объяснялось оно не только болью от потери отца, через которую я прошел дважды.

Мне казалось, я рассыпаюсь на части, потому что и дома все рассыпалось на части.

Очевидно, что смерть мужа сильно подкосила мать. Очень сильно. Ее отец вернулся со Второй мировой калекой и, как многие мужчины, пытался заглушить боль с помощью алкоголя. Мама с детства усвоила, что когда родители дерутся, дома лучше не находиться.

Поэтому, оказавшись вдовой с двумя детьми в тридцать с небольшим, мама справлялась с ситуацией единственным известным ей способом. Она замкнулась в себе. Шли дни, она все также сидела, запершись в своей спальне. Я готовил себе на обед яйца на хлебе или консервированные спагетти, или мы шли к бабушке, к каким-нибудь соседям или, если было воскресенье, в церковь.

По моим наблюдениями, мама проходила тот этап, когда люди зацикливаются на наведении безупречного порядка в доме. Она бесконечно наводила порядок, и в те редчайшие случаи, когда она готовила что-то для себя, она неистово вычищала кухню не менее двух часов. Я и моя младшая сестра Кристи делали все не так. Дети есть дети, но если мы оставляли после себя крошки, следы пальцев на стекле или находились в душе больше трех минут, это выводило ее из себя.

У нас было полакра земли, засаженные деревьями и цветами. Раньше родители любили вместе работать в саду, но после смерти отца поддерживать в нем порядок пришлось мне. Если бы не эта работа, я чувствовал, моя жизнь не имела бы смысла.

Все началось с того, что мама стала придираться ко мне, но уже вскоре она позволяла себе кричать на меня и ругаться. «От тебя никакого толку», – говорила она. Я кричал на нее и ругался в ответ, и вскоре мы оба стали позволять себе оскорбления в адрес друг друга. Мама никогда не извинялась. Я тоже. Но мы оба говорили то, о чем впоследствии жалели.

Мы бесконечно, днем и ночью, спорили. Вернувшись из школы, я должен был ходить по дому на цыпочках. Если я шумел или как-то мешал ей, снова начинался скандал.

Когда мне исполнилось четырнадцать, ее терпение лопнуло. «Убирайся, – однажды заявила она после шквала взаимных оскорблений, вынимая из шкафа принадлежности для уборки. – У нас слишком много скандалов, и ты ничего не можешь сделать нормально. Ты переезжаешь вниз».

В доме было два этажа, но вся жизнь проходила на втором этаже. На первый этаж дома никто никогда не ходил. Мы с Кристи играли там, когда были помладше, но с тех пор комната, где мы играли, превратилась в кладовую для хлама. Внизу был туалет, но очень мало солнечного света, и большая часть этажа до сих пор была завалена строительными материалами. И, что было важнее всего для мамы, внизу была запирающаяся дверь. Оказавшись там, я попадал в ловушку, больше не принадлежал к семье, которая оставалась наверху.

Я не стал спорить. Какая-то часть меня хотела уйти от нее.

Поэтому я взял матрас и одежду и начал новую жизнь – жизнь, в которой мама открывала дверь, когда наступало время подняться и поесть, или когда мне нужно было идти в школу. В остальное время, находясь дома, я был вынужден сидеть в подвале.

Что я больше всего ненавидел в этой ситуации, так это не то, что я превратился в какого-то узника. Больше всего я ненавидел темноту.

Вскоре после смерти Гарри у меня начался лунатизм. С переездом вниз он обострился, и я иногда просыпался в куче битой плитки. Вокруг стояла непроглядная темень; я был перепуган и не мог понять, с какой стороны включается свет. Меня пугало все; мои сны были наполнены кошмарами о том, как Фредди Крюгер поджидает меня за дверью.

Почти каждый день, услышав, что ключ поворачивается в замке, я падал на кровать и плакал, обняв плюшевого Коржика, любимую игрушку моего детства.

Как правило, я не брал матрас на забеги, но в этот раз я беспокоился, что при переходе через Гоби может дать о себе знать моя травмированная нога, поэтому я специально взял его с собой. В конце первого дня я надул его и постарался устроиться поудобнее. У меня с собой был маленький iPod, но я даже не включал его. Мне было приятно просто лежать и думать о прошедшем дне. Меня радовало мое третье место, особенно с учетом того, что между мною, Томми и парнем из Румынии, которого, как я позже узнал, звали Жулиан, был разрыв всего в минуту или две.

Вместо списанной армейской палатки в ту ночь мы спали в юрте, и я рассчитывал, что в ней будет уютно и хорошо, когда температура упадет. А пока мне надо было, наверное, дождаться, когда вернуться мои товарищи по палатке. Я съел немного билтонга и свернулся в спальном мешке.

Прошло около часа, прежде чем прибежали первые двое моих соседей. Я дремал, когда сквозь сон до меня донесся их разговор, и я услышал, как один из моих соседей, американец по имени Ричард, воскликнул: «Ого! Дион уже вернулся!». Я поднял на него глаза, улыбнулся, поздоровался и поздравил их с завершением первого этапа.

Ричард продолжил свою мысль, обращаясь уже к троим из Макао, когда они вошли. Я проспал всю первую ночь, а они, по словам Ричарда, допоздна копались в рюкзаках и до утра без умолку болтали.

Я не слишком переживал, и, думая о Лусии и о том, как она втянула меня в соревнование за первое место, снова погрузился в сон.


Я впервые начал бегать, когда мы жили в Новой Зеландии. Лусия была управляющей эко-отеля, а я работал в фирме, экспортирующей вино. Жилось нам хорошо, те дни, когда мне приходилось разводить игроков на поле для гольфа, чтобы заработать на еду, остались позади. Более того, у обоих работа приносила дополнительные бонусы в виде бесплатных ящиков вина или великолепных обедов в ресторане. Каждый вечер мы припасали пару бутылочек вина, а по выходным выбирались куда-нибудь поесть. Мы брали Кертли, нашего сенбернара (названного в честь легендарного Кертли Амброза, игрока в крикет из Вест-Индии) на утреннюю прогулку, заходя по пути в кафе, чтобы поесть лепешек из кукурузы и сладкого картофеля или полный завтрак из яиц, бекона, сосисок, бобов, грибов, томатов и тостов. По пути домой мы могли купить чего-то сладкого, открыть бутылочку вина на ланч, затем вечером съесть где-нибудь ужин из трех блюд и снова вино. Потом мы еще раз прогуливали Кертли и покупали мороженое.

По словам окружающих, я был крупным, и это более чем правильное описание. Я весил почти 110 килограммов, больше, чем когда-либо в жизни. Я не занимался спортом, то бросал, то снова начинал курить, и продавил диван, постоянно лежа на нем перед телевизором, просматривая спортивные передачи. Мне было двадцать шесть, и я обжирался до смерти.

Перемены начались, когда у Лусии появились новые друзья, которые увлекались бегом и фитнесом. Она тоже начала следить за здоровьем и стала худеть. Она говорила, что хочет хорошо смотреться в купальнике, а я – как любой парень из тех мест, где я вырос, – твердил ей, что это смешно.

Но она не верила мне. Я знал, что она – крепкий орешек, и, поставив себе цель, будет идти до конца.

Лусия быстро освоила бег и поняла, что проходит пятикилометровую дистанцию все быстрее и быстрее.

«Ты в такой плохой форме, такой слабый, Бубба, – говорила она, обращаясь по имени, которое уже начинало меня раздражать. – Я сделаю тебя».

В это время я лежал на диване и смотрел крикет. «Не говори ерунду. Я легко обойду тебя. Ты только шесть недель занимаешься этим».

В моем понимании, я все еще оставался спортсменом. Я был все тем же ребенком, который мог весь день играть в крикет или носиться с друзьями. Кроме того, у меня было то, чего не было у Лусии, – безграничное стремление к первенству. В подростковом возрасте я столько раз участвовал в соревнованиях и выиграл столько матчей, что был уверен, что смогу победить ее, какой бы вызов она ни бросила мне.

Я нашел какие-то шорты и теннисные туфли, переступил через Кертли, спящего на верхней ступеньке, и присоединился к Лусии на улице.

«Бубба, ты уверен, что ты готов?»

Я недоверчиво фыркнул: «Шутишь? У тебя нет шансов на победу».

«Ну, тогда ладно. Побежали».

Мы шли вровень. Первые пятнадцать метров. После этого Лусия начала вырываться вперед. Мой мозг требовал, чтобы я догнал ее, но это было невозможно. У меня не было ресурсов для этого. Все больше отставая, я был похож на старый паровой каток, внутри которого погас огонь.

Преодолев еще тридцать метров, я совсем остановился. Впереди был небольшой поворот, затем дорога начинала подниматься вверх. Я очень тяжело переживал поражение.

Я стоял, согнувшись, уперев руки в колени, хрипел, кашлял и ловил ртом воздух. Я поднял глаза, чтобы увидеть, где Лусия. Она оглянулась на мгновение, а затем побежала дальше вверх по склону холма.

Я был в ярости. Как получилось, что я проиграл? Я развернулся и пошел назад к дому. С каждым шагом к злости добавлялось другое чувство. Паника.

Чем здоровее она становилась и чем больше ей удавалось похудеть, тем большим был риск, что я ее потеряю. В тот день, когда мы бежали, я знал, что она не остановится, что это был не просто период в жизни или недолгое увлечение. Она была целеустремленным человеком, и я знал, что она будет продолжать бегать, пока ей это будет приносить удовольствие. И, добившись успехов, зачем она будет оставаться с таким жирным увальнем, как я?


Я снова проснулся, в этот раз от того, что ребята из Макао вернулись в палатку. Они все были полны энтузиазма от завершения первого этапа, и теперь копались в своих рюкзаках в поисках продуктов на ужин. И тут Ричард вынул наушники и заговорил с ними на языке, который для меня звучал как идеальный классический китайский.

Судя по их реакции, они поняли каждое сказанное им слово, и восприняли все серьезно. Они были похожи на школьников, которых отчитывает учитель, и не знали, куда прятать глаза. Закончив, Ричард указал на меня. Они постояли молча, затем схватили продукты из рюкзаков и выскользнули из палаток.

«Что ты им сказал?» – спросил Аллен, один из англичан, ночевавших в палатке.

«Я сказал им, что вечером им нужно было вести себя тише и лучше подготовиться. Им следовало все приготовить до ужина, вернуться и лечь отдыхать. Этот парень здесь, чтобы победить».

Все повернулись и посмотрели на меня.

«Это правда? – спросил Аллен. – Ты здесь, чтобы победить?»

«Ну, да, – ответил я. – Не для развлечения точно, если ты об этом».

Ричард засмеялся: «У нас сложилось такое впечатление. Ты не особо общителен, да?»

Я тоже засмеялся. Он мне нравился.

«Да. Частично потому что мне холодно, а частично потому что это мне всегда помогает на марафонах. – Я задумался. – Но спасибо за то, что поговорил с ними».

Было полседьмого вечера, когда я выполз из спального мешка и вышел из юрты с пакетом чего-то дегидратированного, что мне предстояло съесть этим вечером. На многодневных забегах мы должны тащить с собой все продукты, спальные принадлежности и одежду на себе, но по крайней мере воду нам дают на местах. Я отыскал костер, на котором кипела вода, и приготовил себе еду со вкусом мяса с чили. Она была достаточно безвкусной, впрочем, как всегда, но я напомнил себе, что я здесь не для развлечения. В ней содержался самый минимум калорий, необходимый, чтобы бежать дальше, и мне нужно было съесть ее до последнего кусочка.

Все сидели вокруг костра и разговаривали. Мне тоже захотелось посидеть, наслаждаясь его теплом и впитывая его в себя, но все места были заняты, поэтому я скрючился на неудобном камне и ел. Выбрав последние остатки пищи из пакета, я направился к юрте. День прошел очень хорошо – на самом деле хорошо, – но мне понадобится крепкий ночной сон и не менее хороший день завтра, чтобы удержать свое третье место. Я начал день никем. Но я надеялся, что начиная с сегодняшнего дня на этом забеге меня будут узнавать. И это может усложнить ситуацию.

Поднявшись, я увидел эту собаку. Сантиметров тридцать в высоту, песочного окраса, с большими темными глазами и смешными усами и бородой. Она ходила между сиденьями, вставал на задние лапки, пытаясь очаровать людей, чтобы получить от них кусочки пищи. Чтобы заставить бегунов расстаться даже с небольшим количеством пищи, требуется немалое мастерство.

Умный песик, – подумал я. – Я-то уж точно не буду кормить его.

Часть 2

5

В юрте было так жарко, что мне едва удалось поспать, но выйдя на улицу утром, я поежился от холода. Земля была мокрой, и вершины Тянь-Шаня были покрыты низкими темными облаками, из которых снова собирался пролиться дождь.

За несколько минут до старта, запланированного на восемь часов, я занял свое место на линии старта перед другими участниками. Придя накануне третьим, я чувствовал, что имею право на это место.

Участники нервничали намного меньше, чем раньше. Иногда до меня даже доносился смех, хотя я старался отгородиться от всего, что отвлекает, и сконцентрироваться на предстоящей задаче. Я знал, что нам придется милю за милей подниматься вверх в горы, а затем спускаться по весьма опасным тропам. Мы уже находились на высоте семи тысяч футов, и, думаю, некоторые участники уже страдали от недостатка кислорода. Сегодня ситуация должна была еще более усложниться, так как предстоял подъем на высоту почти три тысячи метров.

Мои попытки сконцентрироваться были прерваны усилившимся смехом и возгласами за моей спиной.

«О, собака!»

«Милая»

Я оглянулся и увидел ту же собаку, что и накануне вечером. Она стояла у моих ног, глядя на ярко-желтые гамаши, закрывающие мои кроссовки. Какое-то время она стояла на месте, не переставая вилять хвостом. Затем она сделала кое-что странное. Она подняла глаза, сначала осмотрев мои ноги, затем тело, обтянутое желтой футболкой, и, наконец, лицо. Она смотрела мне прямо в глаза, и я не мог отвести взгляд.

«Ты милая, – сказал я тихонько, – но тебе лучше бежать очень быстро, если не хочешь, чтобы тебя растоптала сотня бегунов, которые будут гнаться сзади».

Я огляделся в поисках кого-то, кто бы подошел, заявил, что это его собака, и забрал ее до того, как бегуны сорвутся с места. Несколько человек перехватили мой взгляд, улыбнулись, кивнули ей, но никто из местных или из организаторов, казалось, не заметил ее.

«Кто-нибудь знает, чья это собака? – спросил я, но никто не ответил. Все были сконцентрированы на обратном десятисекундном отсчете перед началом забега.

«Девять… восемь… семь…»

Я опустил глаза. Собака все еще стояла у моих ног, только теперь она не смотрела на меня, а обнюхивала мои гетры.

«Тебе лучше уйти, песик, тебя же раздавят».

«Пять… четыре…»

«Иди», – сказал я, пытаясь сдвинуть ее с места. Бесполезно. Она, играя, куснула гетры, затем отскочила назад и прижалась к земле, чтобы снова вскочить, и, фыркая, еще раз ухватить ткань.

Забег начался. Я вырвался вперед, и собака бежала со мной. Теперь, когда гетры двигались, играть с ними было еще веселее, и собака плясала у моих ног, как будто это было самое веселое занятие на свете.

Мне казалось, что минуты умиления могут перерасти в досаду, если затянутся слишком надолго. Последнее, чего бы мне хотелось, это споткнуться об эту собачонку и травмировать ее или себя. Кроме того, я знал, что впереди предстоял долгий подъем, на котором будет сложно обойти более медленных бегунов, поэтому мне хотелось ускориться и не отставать от бегущих впереди.

Поэтому я был очень благодарен ей, когда, оглянувшись метров через четыреста, я не увидел ее возле себя. Наверное, вернулась к своему хозяину в лагерь, – подумалось мне.

Дорога начала сужаться, и мы попали в лесистый участок длиной в несколько миль. Я был вторым, на несколько футов отставая от китайского парня, которого я раньше не видел. Он постоянно пропускал указатель – розовый квадратик бумаги размером с конверт от компакт-диска, прикрепленный к тонкому металлическому стержню, воткнутому в землю. Их было сложно пропустить, а на лесных участках они встречались каждые три-пять метров.

«Эй!» – пару раз мне приходилось окликать его, когда он сворачивал не в ту сторону и направлялся в глубь леса. Я дожидался, пока он вернется, и снова занимал свое место за ним. Думаю, я мог бы не возвращать его на трассу или окликнуть, а затем продолжать бег, но в многодневных забегах существует определенный кодекс поведения. Если мы хотим кого-то обойти, то должны это сделать благодаря своей быстроте и силе, а не потому, что нам удалось обхитрить кого-то или не протянуть руку помощи, когда могли это сделать. В конце концов, при том напряжении, которое мы переживаем, все могут время от времени ошибаться. Никогда не знаешь, когда тебе может потребоваться чья-то помощь.

Лес остался позади, и дорога начала подниматься в гору. Я придерживался темпа тысяча шестьсот метров за шесть минут, концентрируясь на том, чтобы делать короткие шаги и быстро переставлять ноги. Мое тело помнило часы, проведенные с тренером перед беговой дорожкой, отбивая ритм, в котором он хотел научить меня бежать. Его окрики «раз-два-три-раз-два-три» сначала казались пыткой, затем, после нескольких подходов по часу бега в таком темпе, три минуты выкладываясь и одну минуту отдыхая, мои ноги наконец усвоили урок. Если я хотел бежать быстро и больше не чувствовать невыносимую боль, у меня не было другого выхода, кроме как научиться бегать в таком темпе.

Краем глаза я заметил какое-то движение и заставил себя на долю секунды опустить взгляд. Это снова была собака. В этот раз ее не интересовали мои гамаши. Вместо этого, казалось, она чувствовала себя счастливой оттого, что просто бежит радом со мной.

Ненормальная, – подумал я. – Что она здесь делает?

Я ускорился и штурмовал подъем. Цзэн, китаец, идущий впереди, был превосходным бегуном, и немного оторвался от меня. Позади себя я никого не слышал. Мы бежали вдвоем: только я и собака, стремительно преодолевая крутые повороты. Внезапно на дороге возник искусственный канал. Он был не более метра в ширину, и я не задумываясь перепрыгнул стремительный поток, не снижая скорость.

Я догадывался, что собака осталась позади. Она начала лаять, затем издала странный всхлипывающий звук. Я не оглянулся, чтобы посмотреть, что с ней. Я никогда не оглядываюсь. Наоборот, я смотрю только вперед, так думал я и решил еще поднажать. Насколько я понял, хозяин собаки был где-то в лагере. Сегодня у нее выдалась неплохая тренировка, ей удалось выклянчить высококалорийную еду у каких-то бегунов, а теперь ей пора домой.

Мне было пятнадцать, когда я сообщил матери, что ухожу из своего пыльного подвала и переезжаю к другу. Она едва отреагировала. Мне показалось, что ей все равно. К тому времени я уже оставался у друзей всякий раз, когда выпадала такая возможность, и с учетом того, что, когда нам случалось находиться вместе, мы с ней бесконечно ссорились, обмениваясь взаимными оскорблениями, как боксеры перед боем, мой отъезд не стал для нее сюрпризом. На самом деле, это было облегчением для всех.

Я поселился у парня по имени Деон. «Дион и Деон? – спросила женщина, работавшая в общежитии, когда Деон представил меня ей. – Вы шутите, да?»

«Нет, – ответил Деон. – Честное слово!»

Она фыркнула и отвернулась, приговаривая: «Теперь я слышала все».

Деон был на год старше меня, он уже окончил школу и теперь был учеником каменщика. У него тоже были проблемы в семье.

Хотя мы оба наконец освободились от семейных конфликтов, жизнь в общежитии нас особо не прельщала. Стены были тонкими, как картон; все остальные жильцы были старше нас, и с ними было очень тяжело уживаться. Общежитие было населено бездомными, путешественниками и алкоголиками. Из кухни постоянно пропадала пища, и редкая ночь проходила без того, чтобы все общежитие было разбужено звуками драки.

Еще во время учебы в школе я подрабатывал заправщиком. Это приносило мне немного денег, но явно недостаточно, и мне приходилось пользоваться помощью Деона, чтобы протянуть до конца недели.

Мне как-то удавалось справляться с учебой, но никто из моих учителей не проявлял ни малейшего интереса к тому, где я живу или как мне удается выживать вне дома. На самом деле, не думаю, что кто-то из них знал о моих жилищных условиях, и я хотел, чтобы так оставалось и дальше. Я стеснялся своего общежития и старался скрывать правду от одноклассников, у которых были идеальные любящие семьи и дома.

Деон относился к тем людям, которые могут очаровать кого угодно. В пятницу или субботу вечером мы иногда выбирались в паб выпить пива и поболтать с девушками. Я предоставлял Деону возможность вести разговор, как, впрочем, и танцевать. В те дни среди мужчин из таких маленьких австралийских городов, как наш, было не принято танцевать, и почти всякий раз, сойдя с танцпола, Деон получал порцию оскорблений и пара тумаков. Но он просто смеялся над этим.

Как-то днем в воскресенье мы валялись на койках, убивая время, когда услышали чей-то крик в коридоре. Кто-то звал Деона, заявляя, что сейчас убьет его за то, что тот спит с его девушкой.

Мы замерли. Я посмотрел на Деона, который впервые в жизни выглядел по-настоящему перепуганным. Живя в общежитии, мы оба пытались строить из себя крутых ребят, но на самом деле были просто детьми, которые в тот момент до смерти перепугались из-за того, что кто-то намеревался избить их. К счастью, те, кто нас искал, не знали, в какой мы комнате, и бродили туда-сюда по коридору, пока наконец не ушли. Нам хватило пережитого, чтобы как можно скорее переехать из общежития.

«Гранд Отель» был на одну ступень выше, чем общежитие, но все равно имел мало общего с отелем. Это был, скорее, паб, над которым сдавались в аренду несколько комнат. Вместо наркоманов, пьяниц и бездомных, здесь жили работники железной дороги или местного мясокомбината. Один из жильцов в прошлом был игроком в бильярд и даже однажды обыграл чемпиона страны, но пропил весь свой талант. Еще здесь жил путешественник, растративший все деньги и решивший поселиться в Уорике. Мне нравилось слушать его. «Любой город подойдет, – говорил он, – пока ты готов принимать его недостатки».

В «Гранде» я чувствовал себя намного счастливее, чем в общежитии. Мне нравилось находиться в компании людей, выбравших свою судьбу и довольных ею, даже если в ней не было идеальной жены, идеального дома и идеальной семьи. Среди них я чувствовал себя свободно, и впервые за долгие горы мне показалось, что слова матери, из-за которых я чувствовал себя никчемным и ненужным, нелюбимым неудачником и сплошным разочарованием для семьи, возможно, не следует принимать всерьез. Возможно, я все-таки как-то выкарабкаюсь.

Пробежав еще футов двадцать после канала, я продолжал слышать лай и скуление позади. Затем наступила тишина. На минуту меня посетила надежда, что собака не прыгнула в воду, но не успел я задуматься об этом, как увидел сбоку знакомый рыжий силуэт. Собака снова была возле меня.

А ты упрямая штучка, да?

Вскоре тропа сделалась еще круче, а температура начала падать. Лицо и пальцы немели от холодного воздуха, но тело было покрыто потом. Из-за набора высоты дышать становилось труднее, голова начинала кружиться. Я знал, что, если придется все время без остановки бежать в гору, работать потребуется еще усерднее, чем обычно.

Ненавижу бег по горам. Хотя я живу в Эдинбурге, в окружении Шотландского нагорья, я стараюсь по возможности избегать бега на улице, а тем более в горах. Особенно при сырой, холодной и ветреной погоде. Но отправьте меня в пустыню, прокаленную на 45-градусной жаре, и я буду счастлив, в отличие от других бегунов.

Меня часто спрашивают, почему я так люблю бегать по жаре. Ответ прост: я всегда ощущал наибольшую свободу, бегая под палящим солнцем.

Это началось еще в детстве. После смерти Гарри я занялся спортом в надежде найти в нем спасение от домашних проблем. Я часами оставался на улице, играя в крикет или хоккей. Когда я был на улице, казалось, время останавливалось, и чем больше я бегал и уставал, чем тяжелее было дыхание и громче билось сердце, тем тише становилась грусть и тоска внутри.

Возможно, бег по жаре был формой побега. Но я точно знаю, что, когда я бежал по пустыне Гоби, я больше не убегал от своего прошлого. Я бежал навстречу будущему. Я бежал с надеждой, не с тоской.


Я сбавил темп, потому что каждый шаг давался с усилием. Вокруг лежал снег, а в одном месте тропа пролегала вдоль ледника. В других местах склон горы резко обрывался. Думаю, с этой высоты открывались весьма впечатляющие виды, но, к моему счастью, из-за низких облаков не было видно ничего, кроме плотной стены тумана. Ощущения были сюрреалистичными, и я не мог дождаться, когда они закончатся.

Наконец, впереди показался контрольный пункт, я слышал, как люди выкрикивают обычные приветствия. Увидев собаку, они начали кричать еще громче.

«Снова эта собака!»

Я почти забыл о собачонке рядом со мной. Все то время, что я с трудом поднимался в гору, она шла наравне со мной, как будто бежать на высоте 750 метров было самым естественным делом на свете.

На контрольном пункте на меня обрушился стандартный поток вопросов, как я себя чувствую и пил ли я воду. Контрольные пункты предназначены, чтобы дать возможность бегунам набрать воду в бутылки, а еще они дают организаторам возможность проверить нас и убедиться, что мы все можем бежать дальше.

Однако на этот раз собаке досталось гораздо больше внимания, чем мне. Несколько волонтеров начали фотографировать, как она обнюхивает палатку. Когда мои бутылки были наполнены, и я был готов бежать, я вышел, в глубине души надеясь, что в этой точке она решит покинуть меня ради лучшего кормильца.

Но когда я побежал в своих желтых гамашах, собака тут же присоединилась ко мне.

Подниматься на гору было сложно, но спуск тоже принес свои неповторимые страдания. Более восьми километров трасса шла вниз по тропе, покрытой гравием и шатающимися камнями. Это была ужасная нагрузка на суставы, но, как любой бегун, я знал, что если буду выкладываться меньше, чем на 100 процентов, то тот, кто идет сзади, обязательно догонит меня.

Именно так и случилось. Я чувствовал, что замедляюсь, и пытался хоть чуть-чуть приблизиться к своему максимальному шагу на спуске, и довольно скоро мимо меня проскользнул Томми, преследуемый Жулианом.

Я злился на себя за то, что слишком много сил потратил на подъеме. Я совершил главную ошибку, такую, какую лучше не совершать.

Я старался сдерживаться. Злость могла привести к еще одной основной ошибке. Раньше я иногда зацикливался на совершенной ошибке. Миля за милей огорчение нарастало, пока я не терял всякий интерес к забегу и не сходил с дистанции.

Я пытался отвлечься, концентрируясь на окружающем пейзаже. В одном месте, спускаясь с горы, я решил, что вижу впереди огромное озеро, темное и дикое, протянувшееся под серыми небесами. Но по мере приближения становилось ясно, что это не озеро, а огромное пространство, покрытое темным песком и гравием.

Дорога становилась ровнее, мне удалось вернуться к постоянному шагу в ритме тысяча шестьсот метров за шесть с половиной минут, и я пробежал последний контрольный пункт, не останавливаясь, чтобы не терять время на набор воды. Я увидел впереди Томми, Цзэна и Жулиана и понял, что им не удалось оторваться от меня так далеко, как я боялся. Они старались обогнать друг друга, и хотя расстояние между нами составляло меньше мили, у меня не было никаких шансов догнать их. Но меня это не слишком расстраивало. Меня радовало, что я пришел на финиш полный сил без малейшей боли в ноге. Я слышал, как бьют барабаны каждый раз, когда очередной участник пересекает финишную прямую, и знал, что, придя четвертым с небольшим отрывом от первой тройки, я могу надеяться попасть в тройку победителей в общем зачете.

Как и на каждом контрольном пункте в течение дня, на финише собака тоже была в центре внимания. Эту мелкую рыжую собачонку фотографировали, снимали на видео, шумно приветствовали, когда она пересекла финишную прямую. Казалось, ей нравится внимание, и я был готов поклясться, что она заигрывала с публикой, все быстрее виляя хвостом.

Томми опередил меня на пару минут, он тоже присоединился к аплодисментам. «Ну и собака, слушай! Весь день не отстает от тебя!»

«Она пила воду?» – спросил один из волонтеров.

«Понятия не имею, – ответил я. – Может, пила где-то в ручье по пути». Меня это мало волновало. Мне не нравилась мысль, что она может хотеть есть или пить.

Кто-то нашел маленькое ведерко и дал собаке воды. Она начала лакать ее, очевидно мучимая жаждой.

Я отошел назад, планируя оставить собаку и немного удалиться от толпы. И снова мне пришла в голову мысль, что она могла бы отстать от меня и увязаться за кем-то еще. Но этого не произошло. Закончив пить, она подняла глаза, ее взгляд упал на мои желтые гамаши, и с этого момента она все время находилась у моих ног, следуя за мной повсюду.

В лагере было жарко, и меня радовало, что весь этот ужасный альпийский холод остался в горах позади. С этого момента во время забега нам предстояло переносить жару, а не бороться с холодом. Начиная с завтрашнего дня, мы будем бежать по пустыне Гоби. Я не мог дождаться этого.

Я уселся в палатке, а собака скрутилась у моих ног, и мне в голову начали приходить мысли о микробах и болезнях. Во время недельного забега очень важно оставаться в чистоте, потому что без доступа к душу или умывальнику легко заразиться от любого предмета, которого ты касаешься. Собака смотрела мне прямо в глаза, как накануне утром. До ужина в шесть тридцать оставалось еще несколько часов, поэтому я вынул один из пакетиков с орехами и билтонгом. Собака неотрывно смотрела на меня.

Поднеся кусок мяса ко рту, я вдруг вспомнил, что не видел, чтобы собака за весь день что-то съела. Она пробежала добрую часть марафона, но все же не пыталась выклянчить или украсть еду, которую я поедал прямо перед ней.

«На вот», – сказал я, насыпав половину мяса на брезент перед собакой, инстинктивно понимая, что кормить ее из рук – это ненужный для меня риск. Она прожевала мясо, проглотила, немного покрутилась и улеглась. Через секунду она уже храпела, подергиваясь во сне и поскуливая, все глубже и глубже погружаясь в сон.

Я проснулся от того, что взрослые мужики сюсюкали, как дети.

«Скажи, милая, да?»

«Это та собака, что вчера появилась? Ты слышал, она за ним весь день бежала?»

Она. Собака пробежала за мной весь день, и мне ни разу не пришло в голову узнать, какого она пола.

Я открыл глаза. Собака смотрела прямо на меня, заглядывая в глаза глубже, чем мне когда-либо представлялось возможным. Я проверил: все правильно. Это девочка.

«Да,  – сказал я Ричарду и остальным ребятам. – Она бегает за мной весь день. У нее внутри хороший моторчик».

Кто-то из ребят дал ей поесть, и она снова брала все, что ей предлагают, но аккуратно. Это выглядело так, как будто она знала, что попала в очень выгодную ситуацию, и ей нужно показать себя в лучшем свете.

Я сказал ребятам, что думал, откуда она взялась, и считал, что это собака хозяев юрты, в которой мы останавливались прошлой ночью.

«Я думаю, нет, – сказал Ричард. – Я слышал, как другие участники рассказывали, что она присоединилась к ним вчера в дюнах».

Это означало, что она за два дня сделала почти восемьдесят километров. Я был потрясен.

Это также означало, что она не принадлежала людям из предыдущего лагеря или кому-то из организаторов забега.

«Знаешь, что тебе нужно сейчас сделать?» – спросил Ричард.

«Что?»

«Придумать ей имя».

6

Меньше чем через милю я остановился, проклиная собственную бестолковость.

За последние сутки мы сталкивались со всевозможной погодой, от снега с дождем в горах до сухого тепла, встретившего нас в лагере. Всю ночь сильные ветры трепали стенки палатки, и когда я проснулся, было самое холодное утро за весь период забега.

Холод донимал меня. Я ждал этого дня, зная, что он пройдет по более ровной и теплой местности, но вместо этого стоял на старте, ежась от холода. Пока другие бегуны занимались обычной подготовкой к старту, я сбросил рюкзак, начал в нем копаться и вытащил легкую куртку, чем полностью нарушил обычную точно отработанную подготовку к началу забега.

И теперь я снова ее снимал. Через несколько минут вышло солнце, и температура начала подниматься. Это должно было порадовать меня, но я чувствовал, что начинаю перегреваться в одежде, предназначенной для влажной погоды. Впереди было пять часов бега в тяжелых условиях, и у меня не было другого выхода, кроме как остановиться.

Расстёгивая молнии и пластиковые кнопки и стягивая с себя куртку, я увидел, как мимо меня, обгоняя друг друга, пробежали Томми, Жулиан и два других участника.

Подбежал еще один участник, и я улыбнулся.

«Привет, Гоби, – назвал я ее по имени, которое придумал накануне вечером. – Ты передумала, да?»

Она провела ночь, свернувшись калачиком у меня под боком, но когда в то утро я пришел на линию старта, она исчезла в толпе других бегунов. Я слишком зациклился на погоде, чтобы беспокоиться о ней. Кроме того, если предыдущие сутки научили меня чему-то, так это тому, что она была настойчивая штучка. Если у нее другие планы на день, то кто я такой, чтобы мешать ей?

Но Гоби была тут, гладя, как я пристегиваю рюкзак, затем переведя взгляд на мои гамаши. Она была готова бежать. Я тоже.

Я поднажал, чтобы догнать лидеров, и вскоре оказался среди них. Я знал, что длинный участок трассы будет проходить среди больших валунов, и помнил, насколько легко бежал Жулиан, когда мы попали на такую же тропу в первый день. Мне не нравилась мысль, что я буду наблюдать, как он снова будет удаляться от меня, поэтому я ускорился, обгоняя третьего и четвертого бегуна, а затем обошел Жулиана и Томми.

Снова оказаться впереди было отличным ощущением. Я чувствовал силу в ногах и ясность в голове. Я слышал, что расстояние между мной и другими бегунами увеличивается с каждой минутой. Я мог бежать быстро, а когда начинал уставать, все, что мне нужно было, это бросить взгляд на Гоби. Она ничего не знала о технике бега или стратегии забега. Она даже не знала, на какое расстояние я планировал бежать в этот день. Она бежала свободно, бежала, потому что была создана для этого.

Я следовал розовым указателям курса по пути к каменистому участку. Плоская тропа, по которой я бежал, сворачивала вправо, а указатели показывали направление прямо, через камни, которые казались большими, неустойчивыми, создавалось впечатление, что сохранить хоть какой-нибудь темп на них будет невозможно. Но их нельзя было обойти, и я начал карабкаться, чувствуя, как мелкие камни качаются и сдвигаются у меня под ногами. Я надеялся, что мне удастся не вывихнуть лодыжку, и завидовал способности Гоби без усилий проходить по ним.

Я знал, что на этом участке Жулиан будет быстрее меня, и, приближаясь к вершине, я слышал, что он уже догоняет меня. Но, добравшись до вершины, вместо того, чтобы ускориться и стараться как можно дольше держать его на расстоянии, я замер.

Отсюда было видно все. Вдали располагался контрольный пункт, перед ним – деревушка, через которую мы должны были пробежать. Я видел, что впереди нас каменистый участок протянулся еще на триста метров, и розовые указатели отмечали трассу, переходившую в плоскую тропу, ведущую к деревне, к контрольному пункту и дальше.

Но не на это я смотрел.

Мой взгляд, так же как и Жулиана и двух других бегунов, идущих наравне с ним, был прикован к одинокой фигуре, убегающей вправо.

Это был Томми.

«Ого, – сказал Жулиан. – Этого не может быть».

Томми как-то обошел весь каменистый участок и выиграл кучу времени. По моим расчетам, он опередил нас на десять минут.

Мы трое были в ярости, но Томми был слишком далеко впереди, чтобы слышать нас, даже если бы мы закричали. Поэтому мы все с новым азартом сорвались с места, твердо намереваясь догнать его.


Пробегая по деревне, мы видели Томми впереди на контрольном пункте, но к тому времени, как мы сами туда попали, он исчез за гребнем горы в нескольких сотнях метров от нас.

Я решил задержаться достаточно надолго, чтобы поднять шум и убедиться, что кто-то зафиксировал произошедшее. Женщина из команды организаторов посмотрела на меня как на идиота, когда я в первый раз попытался объяснить ситуацию.

«Еще раз, пожалуйста», – сказала она.

«Томми Чэнь пропустил целый каменистый участок там, сзади. Я не знаю, намеренно ли он это сделал, но это нечестно».

«Мы позже разберемся», – сказала она, чтобы отделаться от меня.

«Томми срезал угол, – сказал Цзэн, который тоже был с нами и все видел. – Так не годится».

И опять, казалось, она совершенно не озаботилась этим. Вскоре мы снова покинули контрольный пункт, стараясь догнать Томми. Он обогнал нас почти на милю твердой трассы, но мною двигала ярость. Я ускорился, делая тысячу шестьсот метров за шесть с половиной минут и прикладывая все усилия, чтобы догнать его. Жулиан и остальные немного отстали, но я не возражал. Передо мной стояла особая задача.

Дорога шла то вверх, то вниз, и мне только пару раз удавалось хорошо рассмотреть Томми. В одном месте между нами оставалось не более восьмисот метров, когда он оглянулся, увидел, что я бегу к нему, и рванул вперед изо всех сил.

Я не мог поверить своим глазам.

На таких забегах существуют определенные правила этикета. Если ты осознаешь, что получил незаслуженное преимущество над другими бегунами, ты замедляешься, позволяешь догнать себя и восстановить надлежащий порядок. На предыдущей гонке я сам совершил такую ошибку. Это зачастую случается, когда идет борьба за лидерство, но лучше уладить все на трассе, чем после окончания забега.

Я ускорился еще больше, чтобы догнать его, но после таких усилий, направленных на сокращение дистанции между нами, и позволив себе так сильно разозлиться, я вскоре почувствовал усталость. Я услышал шаги позади, и меня обогнал Жулиан. Жара начала усиливаться, трасса шла по длинной, ровной дороге, тянущейся на многие мили. Я начал чувствовать скуку, а затем недовольство собой.

Из предыдущего опыта я знал, что это отравляющее чувство. Но я также научился справляться с ним.

Во время моего первого ультразабега – это был полный марафон с десятикилометровой петлей в конце – я начал чувствовать усталость примерно с тридцати двух километров. К тому времени как я дошел до этой отметки, я выдохся. Я не получал удовольствие от бега и мне надоело, что меня обгоняют мужчины и женщины намного старше меня. Я пошел на это, только чтобы составить компанию Лусии, и хотя я должен был завершить 42-километровую дистанцию с достойным результатом 3:30, в душе я сдался. Я сошел с дистанции, вернулся к машине и ждал, когда Лусия присоединится ко мне.

Ждать пришлось долго.

Сидя в машине и наблюдая, как остальные участники бегут, прилагая усилия, к которым я сам был не готов, я начал чувствовать, что разочаровываюсь в себе.

Толпа начала редеть, и на дистанции остались бегуны, для которых, судя по их виду, это событие стало единоразовым достижением в их жизни. Лусия была подготовленнее, быстрее и сильнее их всех, и я начал недоумевать, что же произошло. В конце концов я вышел из машины и прошел последнюю милю трассы, пытаясь найти ее. Я нашел ее довольно быстро: она медленно бежала рядом с парнем, у которого была серьезная травма ноги. К концу забега Лусия едва справлялась с усталостью, но держалась до конца.

Я смотрел, как она пересекла финишную линию, и к горлу подступал ком. Сила духа и умение сопереживать, которые в тот день продемонстрировала Лусия, навсегда запомнились мне. Часто во время забегов я стараюсь действовать, как она, и, сжав зубы, превозмогать любую боль и дискомфорт. Но бывают дни, когда голос, призывающий меня все бросить, звучит громче, чем голос, призывающий не сдаваться. И это самые трудные дни.

Глядя, как Жулиан удаляется от меня все дальше, и стараясь не думать о том, как далеко уже добрался Томми, я понимал, что мне не хватает Лусии. Но быстрого взгляда вниз, на Гоби, было достаточно, чтобы я снова собрался и отвлекся от мыслей о Томми. Она все еще со мной, все еще скачет рядом. Одним своим присутствием Гоби вернула мне желание бороться дальше.

Длинный ровный участок закончился, уступив место зарослям кустарника. Еще в начале сегодняшнего этапа я заметил, что, увидев ручей или озерцо, Гоби сворачивала с пути, чтобы напиться. После каменистого участка нам вообще не попадалась вода, и я задумывался, не дать ли ей своей воды. Мне не хотелось останавливаться, но я начинал чувствовать ответственность за ее состояние. Она была небольшого размера, ее лапки были чуть больше моих ладоней. Этот бег, должно быть, нелегко ей давался.

Поэтому, по крайней мере, в первую минуту, я почувствовал облегчение, увидев впереди ручьи. Гобби побежала к одному из них и начала пить, но если бы она могла видеть то, что видел я, она бы не очень обрадовалась.

За ручьем я увидел Жулиана, на дальнем берегу речки шириной около 50 метров. Я вспомнил, что организаторы говорили об этом несколько часов назад, пока я ежился от холода на старте. Она была примерно по колено глубиной, но перейти вброд ее было возможно.

Вид Жулиана, бегущего впереди, подстегнул меня, и я без колебаний вошел в воду, проверив, что лямки рюкзака надежно затянуты, а сам рюкзак достаточно высоко висит на спине. Вода оказалась холоднее, чем я ожидал, но меня обрадовала возможность немного охладиться.

Вскоре стало ясно, что вода точно доходит мне до колен, а местами даже выше. Течение было достаточно быстрым, что, вместе со скользкими камнями под ногами, лишало меня устойчивости. Я мог продолжать бег в мокрых кроссовках, потому что они вскоре высохнут. Но если я поскользнусь, упаду и намочу рюкзак, мне будет не просто тяжело и неудобно – большая часть еды, рассчитанной до конца недели, будет уничтожена. Один неверный шаг, всего одно падение – и мое участие в забеге подойдет к концу.

Я был так сосредоточен на переходе через реку, что не переставал думать о Гоби. Наверное, я полагал, что она как-то сама переберется, как накануне перебралась через канал.

Однако в этот раз ее лай и скуление не прекращалось и становилось все отчаяннее с каждым моим шагом.

Я прошел уже четвертую часть реки, когда решился сделать то, чего не делал никогда до этого во время забега. Я повернул назад.

Она бегала туда-сюда по берегу, глядя на меня. Я знал, что Жулиан опережал меня на несколько минут, но неизвестно, как скоро появится кто-то сзади. Если я вернусь, потеряю ли я свое место, так же как эти несколько драгоценных минут?

Я помчался назад изо всех сил, подхватил ее в левую руку и снова вошел в холодную воду. До этого я не брал ее в руки, и она оказалась легче, чем я мог себе представить. Но даже несмотря на это, идти с ней было намного сложнее. Балансируя только правой рукой, я двинулся вперед.

Я не раз поскальзывался, один раз сильно наклонившись влево, окунув в воду Гоби и – как мне показалось – нижнюю часть рюкзака. Но Гоби не жаловалась, не дергалась и не пыталась убежать. Она сохраняла спокойствие, позволив мне действовать на мое усмотрение и заботиться о ее безопасности.

Добравшись до небольшого островка на середине реки, я опустил ее, и она тут же начала прыгать, как будто все это было великолепным приключением. Убедившись, что рюкзак не сильно промок, и что он висит на спине максимально высоко, я позвал Гоби, и она немедленно прибежала ко мне. Я подхватил ее и продолжил путь.

На другом берегу она вскарабкалась на склон гораздо быстрее, чем я, и к тому времени как я очистил с себя грязь и ил, Гоби уже отряхнулась и смотрела на меня, как всегда, готовая продолжать бег.

Грунтовая дорога вскоре привела нас к еще одному искусственному каналу, гораздо большему, чем тот, который Гоби перепрыгнула раньше. В этот раз я не останавливался, сразу поднял и перенес ее.

В какой-то момент, когда я держал ее перед собой, ее глаза оказались на одном уровне с моими, и готов поклясться, что в ее глазах я увидел самую искреннюю любовь и благодарность.

«Ты готова, малыш? – спросил я, не в силах сдержать улыбку, когда я опустил ее на землю, и она снова запрыгала у моих ног. – Тогда побежали».

Подняв глаза, я увидел старика верхом на осле. Он наблюдал за нами без всякого выражения на лице.

Интересно, как я выгляжу? – подумал я.

7

Организаторы забега любят помучить участников, и последний участок этого дня протянулся на долгие километры. Мои часы с gps-навигатором подсказывали, что мы недалеко от финиша, но я нигде не видел признаков лагеря. Все, что я видел, это тропа, идущая вверх и вниз по череде холмов и исчезающая вдали.

Мне оставалось еще несколько миль, и, по моим подсчетам, я потерял столько времени, сначала сбавив скорость, а потом помогая Гоби перебраться через реку, что Томми и, наверное, Жулиан, уже добрались до финиша. Поэтому я был очень удивлен, добравшись до вершины холма и увидев их обоих примерно в миле впереди себя. Казалось, ни один из них не шел с достойной скоростью. Наоборот, создавалось впечатление, что они прогуливаются. Я подумал, может, Томми намеренно задерживается, чтобы позволить другим догнать его и загладить свою вину за утренние события. Или, может быть, он просто страдает от жары и не может бежать быстрее.

Как бы то ни было, я решил, что могу попытаться сократить дистанцию между нами, но мне не хотелось, чтобы они об этом догадались. Я не хотел, чтобы они поняли, что я пытаюсь догнать их и занять их место. Просто у меня еще оставалась энергия, чтобы наверстать упущенное за день. Когда дорога уходила вниз, скрывая меня от их взглядов, я выкладывался максимально. Снова взобравшись на вершину, где меня было видно, я замедлял шаг. Гоби все это казалось забавной игрой, и на участках, где мы выкладывались по максимуму, она старалась заставить меня бежать быстрее.

Я потерял Томми и Жулиана из виду за первой парой холмов, но взобравшись на третий, я увидел, что расстояние между нами сократилось наполовину. Они определенно перешли на ходьбу, и это заставило меня еще больше ускориться в двух следующих ложбинах.

Я знал, что с каждым рывком сокращаю расстояние между нами, и после пятого спринтерского участка, когда мои легкие горели огнем, меня отделяло от них менее шестидесяти метров. Вот уже они должны исчезнуть у меня из виду в последний раз, спустившись в ложбину, а впереди уже виднеется финиш.

У меня оставалось время для одного последнего спринтерского рывка, когда я сменил тактику и постарался бежать, оставаясь незамеченным ими. Последнее, чего бы мне хотелось, это спугнуть их, показав, что стремлюсь догнать их, поэтому я перешел от максимально быстрого бега к максимально тихому бегу.書

Я бежал на цыпочках, стараясь избегать сыпучих камней. Вскоре шестьдесят метров превратились в тридцать. Затем в двадцать пять. Затем в восемнадцать. Меня удивляло, что никто из них не слышал меня и не оборачивался.

Когда расстояние между нами сократилось до девяти, и финиш был в тридцати метрах от них, я решил, что подобрался достаточно близко, и перешел на максимально возможный спринт. Я приблизился еще на несколько шагов, когда Жулиан обернулся и увидел меня, но, хотя Томми и ускорился, я уже слишком далеко вырвался, чтобы кто-то из них мог догнать меня.

Я первым пересек линию, через секунду после меня финишировала Гоби, просто наступая мне на пятки. Приветственный звук барабанов не мог заглушить крики и приветствия небольшой группы организаторов и волонтеров.

Я знал, что те несколько секунд, на которые я опередил Томми, не будут иметь никакого значения к концу семидневного забега, но это был отличный ответ на утреннее событие. Я хотел, чтобы он знал, что, несмотря на все уважение к нему и всему, что он достиг в забеге, я не собираюсь уступать и позволять ему делать все по-своему. Если он собирается выиграть, ему придется честно побороться со мной на трассе.

«Это было великолепно, – сказала одна из организаторов. – Просто суперзабег».

«Спасибо», – ответил я. Но я не хотел тешить свое самолюбие. Мне хотелось увидеть, как она будет решать ситуацию с Томми. «Можно попозже подойти к вам и поговорить о том, как Томми Чэнь срезал путь перед первым контрольным пунктом? Сейчас я не в том расположении духа, но вы должны знать о том, что произошло сегодня утром».

Большая часть гнева улетучилась, но я знал, что должен осторожно подбирать слова. В конце концов, Томми был звездой этого шоу.

Я закончил излагать свою версию событий и ожидал окончания расследования в палатке; Гоби лежала, свернувшись, у моих ног. Женщина, которая задавала вопросы, также поговорила с другими участниками, персоналом контрольного пункта и с Томми. Я сказал, что считаю, что будет честным скорректировать результат на пятнадцать минут, но в итоге к сегодняшним результатам Томми добавили только пять минут.

Я был несколько разочарован и, возможно, обеспокоен тем, как Томми воспримет это. Я пошел на поиски Томми и обнаружил его в палатке. Я застал его в слезах.

«Есть минутка поговорить, Томми?»

«Я не видел указатели», – сказал он, когда мы вышли. Мне это казалось неправдоподобным. Эти розовые квадратики было сложно пропустить, и каждый опытный бегун, находящийся впереди других участников, быстро начинает понимать, насколько важно постоянно контролировать трассу перед собой и придерживаться курса. Кроме того, в то время он находился позади меня, а мою ярко-желтую футболку сложно не заметить.

«Ладно, – сказа я. – Я не хочу, чтобы у нас остались плохие воспоминания о сегодняшнем дне. Все уже позади. Давай не будем злиться друг на друга, давай?».

Он взглянул на меня. На лице было жесткое выражение, слезы давно высохли. «Я это сделал ненамеренно. Я не заметил указатели».

Я решил остановиться на этом. Нам было нечего добавить.

Вернувшись в палатку, я получил свою долю поздравлений с победой от Ричарда и Майка, но им хотелось поговорить об инциденте с Томми. Я был не так уж и настроен обсуждать это, хотелось оставить все позади.

«Снимаю шляпу перед тобой, Дион, – сказал Ричард. – Сегодня тебе удалось кое-чего добиться».

«Это чего же?»

«Мы, все, кто бежал сзади, очень ценим то, что ты занял такую жесткую позицию. Все должны выполнять одинаковые правила. Кроме того, ты правильно сделал, что поговорил с Томми и зарыл топор войны».

«Ладно. Завтра посмотрим, на что способен Томми, – сказал я. – Может, я только открыл этот ящик Пандоры для себя».

В эту ночь мне опять не удалось выспаться. В палатке было жарко, и у меня в голове роилось слишком много разных мыслей. В один прекрасный момент Ричард отлучился из палатки, а когда он вернулся, Гоби зарычала на него. Мне понравилось чувство, что она охраняет меня.

На следующий день предстоял забег через пустыню, по каменистому плотному грунту под палящим солнцем. Накануне вечером мы почти договорились, что это будет чересчур для Гоби, поэтому она поедет к следующему лагерю в машине волонтеров. Я встал рано и вышел из палатки раньше чем за пятнадцать минут до старта, чтобы найти того, кто заберет ее, и убедиться, что этот человек позаботится, чтобы она не перегревалась, и вовремя поил ее.

Когда пришло время прощаться, я внезапно почувствовал легкий холодок беспокойства за нее. Она так очевидно привязалась ко мне, но что будет, если оставить ее на целый день с незнакомыми людьми? Увидимся ли мы снова, или она отправится на поиски других приключений?

Этап, который нам предстояло пробежать в этот день, был тяжелым с самого начала, частично из-за изменения рельефа. Накануне трасса состояла из чередующихся между собой холмов, рек и каменистых участков, и это разнообразие помогало бегунам не ослаблять внимание, несмотря на монотонность бега, в то время как в четвертый день забег проходил по бесконечным равнинам между контрольными пунктами, которые терялись за горизонтом, разделенные многими километрами.

Под ногами были все те же камни, о которые многие участники уже порядком поцарапали ноги, но вместо поросших кустарником равнин или пыльных тропок сейчас трасса пролегала по спрессованному щебню, составляющему черную часть пустыни Гоби.

Весь день я бежал против ветра, напряженно всматриваясь в камни и пытаясь не отвлекаться на чавкающие звуки, раздающиеся за моей спиной.

Это был Томми.

Почти с самого начала он занял позицию за моей спиной. Не в нескольких метрах и не на несколько метров в сторону. Прямо за мной, след в след. Благодаря тому, что его тело было защищено от ветра, он успешно применяя тактику слипстрима, как водитель на гоночной трассе или птица во время перелета. Только в случае Томми было очевидно, что он совершенно не намеревался дать мне отдых или хоть ненадолго вырваться вперед.

Он бежал за моей спиной, предоставив мне следить за дорогой и глотать жестокий встречный ветер, и при этом подкреплялся.

Орехи. Гель. Вода.

Весь день он ел и пил в абсолютной тишине. Даже когда Цзэн обошел нас обоих, Томми не изменил положения. Он стал моей тенью, и я абсолютно ничего не мог с этим поделать.

Я начал задумываться о мотивах Томми. Что он намеревается делать? Планирует задержать меня? Планирует резко вырваться вперед и обогнать меня таким образом? Я знал, что он захочет поквитаться за вчерашнее поражение и сделает все, чтобы выиграть этап, но почему он держится позади меня? Затем я вернулся мыслями к Гоби. Она иногда помогала мне ускориться, хватая на бегу мои развевающиеся гамаши.

На самом деле, большую часть дня я неплохо справлялся и не позволял Томми выбить меня из колеи своим присутствием. Более того, оно придавало мне сил для сопротивления встречному ветру, нарушало однообразие бега и помогало развить равномерный постоянный шаг.

По крайней мере, так было, пока мы не приблизились к последнему контрольному пункту. Я знал, что от него до финиша чуть больше шести километров, но из-за палящего солнца, которое в это время находилось в самом зените, и температуры воздуха, приближающейся к 50-градусной отметке, я начал чувствовать головокружение.

Оказавшись, наконец, в тени контрольного пункта, я решил ненадолго задержаться, чтобы насладиться отсутствием жары и отдыхом. С другой стороны, Томми даже не остановился. Он кивнул кому-то из своей команды, перекинулся с ним парой слов и помчался дальше. Я думаю, он даже не изменил темп.

Я решил наполнить бутылки водой, чтобы иметь в запасе все полтора литра. Когда я наконец снова побежал, Томми опережал меня метров на двести. Казалось, он полон сил и отлично контролирует ситуацию. Было понятно, что идет к намеченной цели, и вскоре я осознал, что у меня нет шансов догнать его.

Жулиан и Цзэн вскоре догнали меня и не стали задерживаться сзади. Они шли в паре, преследуя Томми, а я чувствовал себя так, как будто у меня спустило шины.

Я не мог двигаться дальше. Как бы я ни пытался, как бы ни уговаривал себя не замедляться, мне казалось, что мои ноги отлиты из бетона.

Это было не то же, что накануне, когда скука и усталость не позволяли мне разогнаться. Сейчас это была чистая физиология. Я три часа по жаре боролся со жгучим встречным ветром. У меня просто не осталось сил.


Со мной уже случалось такое.

Еще в 2013 году. Хотя к этому времени я уже сбросил вес со 110 до 77 килограммов, я продолжал увлекаться вкусной едой и хорошим вином. Поэтому, когда пришло время выбирать, куда поехать на первый в моей жизни марафон, я выбрал Францию, центр виноделия. Через каждую милю стояли пункты питания, где предлагались местные вина или местные деликатесы. И поскольку в этом забеге имело значение хорошее настроение, а не время, все участники должны были одеться в костюмы животных.

Я надел костюм свиньи.

Некоторые участники пропускали некоторые пункты питания, но не я. К тому времени как я добежал до середины дистанции, мною было съедено огромное количество мяса, вина и устриц и выпито полдюжины стаканов вина. Пробежав примерно три четверти пути, я почувствовал боль в растертой ноге, а на 33-м километре появилась боль в голени и в нижней части спины.

Солнце пекло все сильнее, и несмотря на то, что Лусия танцевала вокруг меня, как боксер, нокаутировавший соперника в первом раунде, я начал сбавлять темп. Меня начало тошнить; стало трудно концентрироваться и фокусировать внимание на дороге, а сильная острая боль в спине вызывала серьезное беспокойство.

В тот день Лусия была со мной до конца, хотя я с трудом помню последние километры. Она помогла мне добраться до отеля, заставила выпить много воды и шептала, что все будет хорошо, пока я трясся под одеялом на кровати.

Это было всего за несколько месяцев до нашего первого многодневного забега на 250 километров – мероприятия, на котором мы должны будем частично пересечь негостеприимную, немилосердную пустыню Калахари в Южной Африке. Лусия хорошо справлялась с подготовкой, и мы оба знали, что у нее все будет в порядке. А я? Кого я пытаюсь обмануть?

«Я не справлюсь, Лусия. Я не такой сильный, как ты».

«Сейчас просто поспи, Дион. Подумаем об это завтра».


Томми ушел слишком далеко вперед, и я потерял его из виду. Жулиан и Цзэн тоже почти за пределами видимости. Я был сломлен. У меня не оставалось шансов. Ноги стали для меня словно чужие, я абсолютно не контролировал свои мысли.

Возможно, это будет мой последний забег.

Возможно, мое время прошло.

Возможно, мой приезд сюда был одной большой ошибкой.

Я услышал стук барабанов задолго до того, как увидел финишную линию. На последнем километре меня обогнал четвертый участник, но меня это уже не волновало. Все, чего я хотел – это чтобы день наконец-то закончился. Чтобы все закончилось. Я представлял, как Лусия говорит мне, что с этим нужно переспать, что поев и поспав, я почувствую себя лучше, но другой голос в моей голове внушал мне бросать это все.

Когда я вышел на финишную прямую, и стал виден конец дистанции, Гоби уже была там. Она сидела на камне в тени и всматривалась в горизонт.

В первую секунду она сидела неподвижно, и я не понял, узнала ли она меня.

Затем она сорвалась с места рыжим вихрем. Спрыгнув с камня, она бросилась ко мне, виляя хвостом, высунув язык.

Впервые за день я улыбался.

Это был самый жаркий день за все время, солнце было опасно палящим. Лагерь находился около старой овцеводческой фермы, и я пытался отдохнуть в одном из сараев, но нагретые солнцем металлические стены превратили его в духовку. Мне пришлось довольствоваться палаткой, в которой неподвижный воздух нагрелся до 45 градусов. Я то засыпал, то просыпался; Гоби свернулась калачиком у меня под боком. Какая-то часть меня стремилась просто лежать на спине, восстанавливая силы; но при этом были минуты, когда больше всего на свете я тосковал по Лусии.

Еще до приезда в Китай я знал, что бежать без нее будет сложно. Из-за работы она не могла присоединиться ко мне, это был второй забег, в котором мы не участвовали вместе. И хотя мы не бежали бок о бок с того первого марафона во Франции, где я был одет в костюм свиньи, а она – шмеля, я постоянно полагался на нее, особенно в конце каждого дня. Она выходила из палатки и общалась с другими участниками, и всегда, когда я был расстроен или уставал, она помогала справиться с этой ситуацией. Не раз она отговаривала меня покинуть забег. Она была нужна мне, особенно когда появлялись неожиданные проблемы, как в этот раз с Томми.

Но сегодняшний день показал мне кое-что еще. Мне не хватало Гоби. Она была лучшим средством от скуки во время бесконечных часов бега по однообразному ландшафту. То, как она бежала – решительно, упорно, увлеченно, – вдохновляло и меня. Она была борцом, не желающим сдаваться. Ни голод, ни жажда, ни усталость не могли заставить ее сбавить темп. Она просто бежала вперед.

Это был сладко-горький момент, потому что я знал, что будет завтра.

В пятый день предстоял долгий этап. Почти восемьдесят при еще более высокой температуре. Я уже договорился, что организаторы снова присмотрят за Гоби, и знал, что она будет в надежных руках.

Длительные забеги всегда были моим коньком, особенно при усиливающейся жаре. Но после двух дней бега вместе с Гоби что-то изменилось. Я начал получать удовольствие от бега рядом с ней, глядя, как ее маленькие лапки целый день семенят по дороге. Я знал, что мне снова будет не хватать ее.

В ту ночь мне не удалось хорошо выспаться. Воздух был слишком горячим и неподвижным, чтобы чувствовать себя комфортно, и после четырех дней без душа и даже без возможности сменить одежду моя кожа была покрыта толстым слоем сухого пота и грязи. Гоби тоже не могла найти себе места. Она несколько раз просыпалась и выходила из палатки, чтобы прогуляться и полаять на овец. Я не возражал против этого, и никто больше в палатке не жаловался. Думаю, мы все были слишком заняты, стараясь подготовить себя к следующему дню.

8

Хотя я и вырос В Австралии, мне все же нужно готовиться к жаре. Жить в Эдинбурге – значит привыкнуть к тому, что температура не поднимается выше 15 градусов в течение нескольких месяцев, и если бы я не взял ситуацию в свои руки, я бы не смог преодолеть пустыню.

Мы нашли решение – превратить свободную спальню в доме в миниатюрную жаровую камеру. Я купил два промышленных обогревателя – таких, как используются для высушивания помещений после наводнений, – а также два маленьких переносных. Я купил тяжелые шторы на окно и обнаружил, что если в комнате нахожусь я один, температура поднимается выше 38 градусов. Если мне удастся убедить Лусию присоединиться ко мне, температура повысится еще больше.

Это были жесткие тренировки. Я надевал зимние тренировочные штаны, шапку и перчатки и устанавливал максимальный уклон на беговой дорожке. Влажность была очень высокой, и даже когда я не надевал рюкзак, груженный шестью-семью килограммами (тринадцать-четырнадцать фунтов) сахара или риса, мне с трудом удавалось выдержать второй и третий час тренировок.

При подготовке к забегу в пустыне Гоби я устраивал больше таких тренировок, чем перед любым другим забегом. А когда мне хотелось что-то изменить и побегать в условиях невыносимо горячего сухого воздуха, я платил сто долларов за часовую тренировку в жаровой камере местного университета. Лусия говорила, что никогда не видела меня таким решительным и целеустремленным, а я знал, что у меня нет выбора. К тому времени я уже дважды пробежал Марафон в песках, где жара время от времени достигала 55 градусов, но тогда у меня не было такой решимости добиться высоких результатов. Но я знал, что в Гоби все будет по-другому. На подиум взойдут те, кто научился справляться с жарой.


В пятый день забег начался на час раньше, в семь утра, и стоя на старте, я в сотый раз прокручивал в голове план действий. Быстро пробежать участок дороги на старте, спокойно и уверенно пройти пустынный участок, а затем, в зависимости от интенсивности жары, поднажать и бежать к лагерю, выкладываясь по максимуму. Я все еще был на третьем месте в общем зачете, но номер один от номера четыре отделяло лишь двадцать минут. Мне нужно хорошо завершить день. Я просто не могу позволить себе что-нибудь испортить.

В начале дня я бежал так, как планировал. Я был впереди, иногда лидируя, иногда пропуская кого-нибудь вперед, позволяя другим нести бремя первооткрывателя. Я был очень сосредоточен на своем шаге, поэтому в одном месте пропустил указатель. С минуту я вел всю группу в неправильном направлении, пока кто-то не окликнул нас. Мы вернулись, все еще вместе, туда, где окликнувший нас участник ждал, пока мы восстановим последовательность. Не было необходимости в погоне за незаслуженным преимуществом. Трасса и жара сами по себе были достаточным испытанием.

Ландшафт был менее благоприятным. Первые шесть миль проходили по плотным кочкам, поросшим травой цимбопогона, перемежающимися с небольшими участками неровного асфальта. После этого мы попали в пески «Черной Гоби». Было еще достаточно рано, но казалось, что температура поднялась за пятьдесят градусов. Было очевидно, что жара предстоит жесточайшая, и я позволил себе немного расслабиться, замедлив шаг. Меня перегнала пара человек, но я не возражал против этого. У меня был план, и я его придерживался, рассчитывая, что через несколько часов, когда солнце начнет по-настоящему пригревать, я буду обгонять всех, кто чересчур много усилий приложил на этом среднем участке.

Я позволил себе перенестись мыслями к Гоби. Интересно, что она делает в то время, как я бегу? Я также решил, что важно обращать внимание на окружающий пейзаж, зная, что я вряд ли еще раз увижу его, и надеясь занять этим сознание, утомленное однообразием. Как только мы попали в черные пески, все признаки жизни человека исчезли. В предыдущие дни мы пробегали по заброшенным деревням, где удивленные местные жители наблюдали за нами, стоя в тени одноэтажных домиков. Порой дорога проходила вдоль высохших русел рек шириной с футбольное поле, где люди останавливались, чтобы посмотреть на нас, или по открытым равнинам с землей цвета пламени. Однако чем дальше мы углублялись в пустыню Гоби, тем меньше становилось признаков человека. В таких ужасных местах люди не жили.

Попав на пятый контрольный пункт, я, как обычно, наполнил бутылки водой, принял солевую таблетку и поинтересовался, какая сейчас температура.

«Сорок шесть градусов, – ответил врач. – Но довольно скоро будет пятьдесят. Хотите?» – он протянул мне бутылку горячей пепси. Это был единственный раз, когда организаторы предложили нам что-то, кроме воды. Несмотря на то, что она почти обожгла мне горло, я проглотил ее залпом.

«Спасибо, – сказал я. – У вас есть регидратирующий раствор?». Я весь день глотал солевые таблетки, но сейчас, на середине пути, мне хотелось убедиться, что у меня их достаточно до конца дня. Он взял одну из моих бутылок и сделал солено-сладкий напиток.

«Вы уверены, что чувствуете себя нормально? – спросил он, всматриваясь в моё лицо, когда передавал мне бутылку.

«Нормально. Просто меры предосторожности».

Перед уходом я проверил время участников, бегущих впереди. Среди них были Томми, Цзэн и Жулиан, но они опережали меня всего на четверть часа. Я был удивлен, узнав, что они недалеко ушли вперед, и решил немного ускориться. В конце концов, я употребил гиратирующий раствор, только что получил дополнительные 150 калорий из пепси, кроме того, становилось все жарче. Я был готов к атаке и знал, что если сохраню силы, мне, возможно, удастся настичь их в пределах одного-двух контрольных пунктов.

Я догнал Жулиана на следующем, пятом контрольном пункте. Он выглядел нехорошо, но и окончательно изнуренным тоже не казался. Что меня заинтересовало, так это тот факт, что Томми и Цзэн убежали всего за несколько минут до моего появления. Я быстро открыл рюкзак и вынул секретное оружие, которое держал в резерве в течение всего забега. Мой миниатюрный iPod.

Я прицепил его, вставил наушники и включил музыку, снова выходя на жару. Я знал, что срок службы у этой штуки составляет только несколько часов, поэтому ни разу не включал его в те долгие вечера, что я провел в палатке или в другом месте во время забега. Я хотел придержать его до того момента, когда мне понадобится дополнительный импульс, и это была прекрасная возможность.

Я прослушивал плейлист, тщательно составленный в предыдущие месяцы. В списке было несколько известных песен, пара вдохновляющих гимнов, которые, я знал, заставят меня живее переставлять ноги. Но реальным ракетным топливом был Джонни Кэш. Когда я слышал его баритон в песнях об аутсайдерах и людях, которых обычно списывают со счетов, я чувствовал необычайный душевный подъем. Он пел именно для меня, призывая меня приложить больше усилий, бежать быстрее и доказать, что сомневающиеся во мне ошибаются.

Когда я наконец увидел Томми на седьмом контрольном пункте, он выглядел ужасно. Он обмяк в кресле, а два или три волонтера отчаянно пытались охладить его, брызгая на него водой и обмахивая его планшетами. Он посмотрел на меня, и в его взгляде я прочел, что я сделал его.

Я отвернулся из соображений деликатности, наполнил бутылки и проглотил еще одну солевую таблетку. Цзэн только что покинул контрольный пункт, впереди него бежал парень, которого мы все звали Бретт, бегун из Новой Зеландии, у которого выдался отличный день, и американка по имени Джекс. Я знал, что могу выиграть этот этап, но также знал, что мне это не нужно. Я не переживал, что Бретт и Джекс финишируют раньше меня, потому что в общем зачете они на несколько часов отставали от меня.

Имело значение только то, что я пропустил Цзэна, который в этом этапе опережал меня уже минут на пять; если так пойдет и дальше, то мой двадцатиминутный отрыв от него, имеющийся на начало дня, останется за мной. В последний день нам предстоял всего лишь десятикилометровый забег, поэтому я точно не потеряю общее время, и медаль победителя останется за мной. Нам осталось пробежать два контрольных пункта, всего шестнадцать или девятнадцать миль. Если я и дальше буду бежать, как сейчас, я это сделаю.

Поливая голову водой, я услышал, что врач говорил Томми.

«Ты слишком перегрелся, Томми, тебе лучше бежать вместе с Дионом, чем одному. Согласен?»

Я крутил в руках наушники и делал вид, что не слышу этого. Я не хотел бросать парня в беде, но я бежал, чтобы победить. Если он не может бежать, я не собираюсь нести его.

Когда я проверял лямки от рюкзака и готовился бежать, Томми оторвался от кресла и встал рядом со мной.

«Ты уверен, что ты в порядке, Томми?»

«Да, – сказал он хриплым слабым голосом. – Просто немного трудновато. Слишком жарко».

Мы побежали. За те несколько минут, что я пробыл в тени контрольного пункта, кто-то повысил температуру еще на пару градусов. Это было похоже на бег в духовке с принудительной вентиляцией, лучи солнца иглами врезались в кожу рук. Я наслаждался этим. И хотя я подумывал о том, чтобы снова намазаться солнцезащитным средством, которое наносил с утра, ничего не могло стереть улыбку с моего лица.

Не было ни ветерка, ни тени. Все было раскаленным – воздух, камни, даже пластиковая кромка и металлические молнии на моем рюкзаке. Не было ничего, кроме жары.

Но я знал, то хочу догнать Цзэна. Я не знал, сколько у него осталось сил и как он себя чувствовал, но знал, что мне было хорошо – настолько хорошо, насколько позволяют обстоятельства. Это был мой шанс, и я должен был им воспользоваться.

Нам оставалось всего пара сотен метров до контрольного пункта, когда Томми стало трудно бежать. Но он был упорным бегуном и не собирался в ближайшее время сдаваться.

Мы были на ровном участке, покрытом гравием, где розовые указатели были расставлены через каждые пятнадцать метров. «Давай, Томми, – сказал я, пытаясь подбодрить его не снижать скорость. – Давай добежим до флажков».

Мы добежали до первого указателя, затем просто шли до следующего, прежде чем снова побежать. Так продолжалось почти с полмили, и вскоре гравий сменился песком, а вокруг открылась широкая равнина. Вокруг нас, насколько мог видеть глаз, были песчаные каньоны, стены из спрессованной пыли и песка высотой шесть метров. Это было похоже на поверхность Марса, и если бы это было возможно, я готов был поклясться, что здесь было даже меньше воздуха и выше температура.

Томми больше не бежал рядом. Я знал, что он в какой-то момент отстал. Сейчас, подумал я. Пора.

Я пробежал четыре или пять флажков, чувствуя, что дыхание остается равномерным, а шаг уверенным. Мне нравилось снова свободно бежать, приятно было осознавать, что с каждым шагом я догоняю парня впереди меня.

Но что-то мучило меня. Я не мог перестать думать о Томми. Как он там? Он все еще со мной? Доберется ли он сам?

Я замедлили шаг.

Я остановился.

Затем оглянулся.

Томми шатался, как пьяный. Он размахивал руками, не в силах удержать равновесие. Казалось, будто он попал в землетрясение и при каждом шаге боролся с невидимыми силами. Я смотрел на него, желая, чтобы он стряхнул это с себя и побежал ко мне.

Давай, Томми. Не бросай меня сейчас.

Это были тщетные мечты, и через несколько секунд я вернулся на сто метров назад, где он стоял на месте, качаясь и шатаясь.

«Томми, скажи, что происходит?»

«Слишком жарко». У него заплетался язык, и мне пришлось схватить его, чтобы он не упал. Было начало второго, солнце стояло прямо над нами. Я знал, что дальше будет еще жарче, и огляделся в поисках тени, но ее нигде не было, только ряд обветренных камней в стороне.

Я посмотрел на часы. Мы прошли всего одну милю сектора, до следующего контрольного пункта оставалось еще три. Я подумал было предложить ему вернуться, но он был не в состоянии идти куда-то самостоятельно. Все зависело от меня.

Возвращаться или бежать вперед? – думал я.

Томми поискал свою воду. Одна бутылка была абсолютно пустая, и он осушил вторую за пару глотков. Я посчитал, что мы покинули контрольный пункт двадцать или тридцать минут назад, и тогда у Томми наверняка были полные бутылки. Это значит, что он выпил два литра почти моментально.

«Мне нужно в туалет», – сказал он, стягивая штаны. Его моча была черного цвета.

Он свалился в песок, на самом солнцепёке. «Нужно посидеть, – сказал он. – Мне нужно посидеть. Ты можешь подождать?».

«Здесь нельзя сидеть, Томми. Тебе нужно уйти куда-то в тень». Я оглянулся в надежде, что где-то есть незамеченная мною тень, но поблизости не было никакого укрытия от солнца. Я также надеялся увидеть других участников, но нигде никого не было.

Я присмотрелся. Мне показалось, что я вижу полоску тени от нагромождения камней примерно на расстоянии мили. Она казалось достаточно большой, чтобы защитить Томми от солнца, и мне показалось, что это наша единственная надежда.

Нам понадобилось еще двадцать минут, чтобы дойти туда. Мне пришлось тащить Томми по песку одной рукой, а во второй нести его рюкзак и при этом поить его своей водой. Я пытался заставить его разговаривать, но мне не пришло в голову ничего, кроме: «Идем, идем, дружище. Мы почти пришли». Он почти ни слова не сказал в ответ.

Я понимал, насколько серьезно состояние Томми. У него кружилась голова, он был дезориентирован и сильно потел. Это было очевидное тепловое истощение, и я знал, что если его не охладить в ближайшее время, это перейдет в тепловой удар. После этого он рискует впасть в кому примерно через тридцать минут. После этого потребуется специальное медицинское оборудование, чтобы поддерживать его жизнь.

Мне наконец удалось дотащить его до песчаника и усадить его в маленьком треугольнике его тени. Я расстегнул его рубашку в надежде максимально охладить его. Меня шокировала бледность его кожи. Он уже выглядел полумертвым.

Томми завалился на бок и снова помочился. В этот раз его моча была еще темнее.

Что делать? Я чувствовал, что близок к панике, но прикладывал максимальные усилия, чтобы контролировать свои эмоции. Я полагал, что мы находимся на середине этапа. Я взбежал на небольшой холм в надежде рассмотреть поблизости признаки пребывания людей, но вокруг не было ничего и никого.

«Послушай, Томми, – сказал я, присев рядом с ним. – Тебе нужна помощь. Я собираюсь дойти до следующего контрольного пункта и попросить их прислать за тобой машину, ладно?»

«Я больше не хочу бежать», – произнес он.

«Знаю, дружище. Ну и не надо. Просто оставайся здесь и дождись их. Не двигайся».

Я отдал ему последнюю воду, подтянул его ноги в тень и побежал.

У меня в голове крутились цифры. Я просчитал, что потерял сорок пять минут. Я отдал последний литр воды, и мне оставалось пробежать меньше пяти километров, чтобы раздобыть еще воды. Температура составляет пятьдесят градусов, и в течение часа наверняка поднимется еще. Если бы я не оглянулся тогда, Томми бы уже полчаса назад получил тепловой удар. Если бы я не оглянулся, он бы уже впал в кому.

Я бежал, всматриваясь в указатели, а также пытаясь рассмотреть вдали машину или кого-то еще, к кому можно обратиться за помощью. Ничего.

После цифр появились вопросы. Что в первую очередь заставило меня оглянуться? Почувствовал ли я что-то? Что-то или кто-то направил меня на помощь Томми? И правильным ли было решение бежать вперед? Не мог ли Томми получить помощь раньше, если бы я вернулся назад?

Чтобы сэкономить время, я попытался срезать путь. На некоторое время я потерял из виду указатели и запаниковал. Я был в безвыходной ситуации и чувствовал себя совершенно беспомощным. Сердце выскакивало из груди, и я впервые испугался, что совершил ужасную ошибку.

Я перебрался через ряд холмов и понял, что вернулся на трассу. Вдали, примерно в полутора километрах, я увидел контрольный пункт. Он едва виднелся, как мираж, и как бы я ни ускорялся, казалось, все не становился ближе.

Примерно через полмили подъехал автомобиль команды организаторов. Я махнул им, чтобы они остановились, и рассказал им о Томми и том, где его найти.

«Вам нужно поторопиться, – сказал я. – У него серьезные проблемы. И у меня самого закончилась вода. У вас нет воды?»

Того небольшого количества, что у них было, хватило мне, чтобы добраться до контрольного пункта. Попав туда, я сел и еще раз пересказал историю с Томми. Я набрал как можно больше воды и проверил все свои симптомы. Из-за того, что я пил слишком мало воды, а давление поднялось до критического уровня, я слишком перенапрягся. Я испытывал тошноту и слабость. Но, по крайней мере, я осознавал свои симптомы. Это означало, что я вполне неплохо соображал. У меня еще не было теплового истощения.

Я спросил, как дела у Цзэна, и с удивлением услышал, что он обогнал меня только на двадцать минут. Двадцать минут? Это значит, что общий результат выровнялся. Цзэн справился с преимуществом, которое у меня было в начале дня, но у меня еще был шанс.

Оказалось, что сложно не думать о смерти во время бега. Я задумался, приблизились ли мы уже к месту, где в 2010 году от теплового удара умер участник забега. Я также думал о Томми. Мне было грустно осознавать, что в этот момент он может находиться в коме. Хотелось надеяться, что нет. Хотелось надеяться, что я сделал достаточно. Внезапно вся злость на него из-за того, что он обошел нас на пять минут на каменистом участке, показалось глупой.


Спустя полмили после контрольного пункта началось странное ощущение в груди. Было такое чувство, что сердце неправильно работает, как будто легкие плотно сдавливает обруч. После каждого глотка казалось, что вода закипает во мне. Я начал постепенно замедляться. Мне было плохо. Вскоре я с трудом переставлял ноги, шаркая и спотыкаясь, как будто спал на ходу.

Меня пугал только один физический синдром: учащенное сердцебиение. Со мной такое случалось раньше пару раз. Было такое чувство, что грудь разрывается, с меня лил пот, я чувствовал тошноту и слабость. Врачи связали это с тем, что я пью слишком много кофе, и с тех пор я уменьшил количество кофеина при подготовке к забегу. Но воспоминания об этом все еще беспокоили меня, и здесь, в зной пустыне Гоби, я снова почувствовал, как проявляются все эти симптомы. И если сердце у меня снова начало сильно биться, я понимал, что в этот раз дело не в кофе. Если здесь у меня началось сердцебиение, это могло означать только то, что происходит что-то серьезное.

Я заметил, что передо мной остановилась машина волонтеров. Я знал, что их задача – обеспечивать неотложную помощь, и, должно быть, со своей шатающейся походкой я выглядел как кандидат на эту помощь. Когда я подошел достаточно близко, чтобы слышать звук мотора, из машины выскочили волонтеры.

«У вас все нормально? Хотите воды?»

«Мне нужно сесть в машину, – сказал я. – Мне нехорошо».

Я не знал, допускалось ли это правилами, но мне было все равно. Мне нужно было немедленно охладиться.

Я дернул на себя заднюю дверь и бросился вместе с рюкзаком на заднее сиденье. Кондиционер работал на полную мощность, и было такое ощущение, что я вошел в холодильник. Это было великолепно. Я закрыл глаза и наслаждался холодным воздухом.

Когда я снова открыл глаза, мне пришлось моргнуть и протереть глаза, чтобы убедиться, что я правильно различаю черточки на приборе. «Он что, правда показывает 55 градусов?» – спросил я.

«Да», – ответил парень за рулем. Ни он, ни второй волонтер не сказали больше ни слова, но я видел, что он пристально рассматривает меня в зеркале заднего вида.

«Можно воды?» – спросил я, показывая на бутылку, внутри которой находился замороженный цилиндр льда. Я был убежден, что это лучший напиток за всю мою жизнь.

Я вытащил гель из сумки на поясе. Было сложно заставить руки правильно работать, и часть липкого вещества осталась у меня на подбородке, на груди и на сидениях автомобиля. Я решил, что подожду десять минут, пока начнет действовать гель, а затем побегу. Но время шло, а мне становилось все хуже.

Голова кружилась, и было почти невозможно зафиксировать взгляд в одной точке более чем на несколько секунд. Обруч на груди сжимался все сильнее при каждом вздохе, и я чувствовал, как легкие внутри меня тяжелеют.

«Ну же», – сказал я себе, дождавшись, когда гель должен был подействовать. Я пытался собраться с силами, чтобы взять рюкзак и двигаться, пытаясь заставить себя выйти и продолжать бег, но ничего не получалось.

Холодный воздух не подействовал так, как я надеялся, но мысль о том, чтобы открыть дверь и выйти на жару наполняла меня ужасом. Даже если я заставлю тело повиноваться себе и выйду из машины, смогу ли я дойти до следующего контрольного пункта, не говоря уже о финише?

И в это момент грудь как будто разорвалась. Сердце начало бешено биться, я начал задыхаться, не в силах вдохнуть воздух.

Я поднял глаза и встретился взглядом с водителем, всматривающимся в меня в зеркале. В его глазах я увидел страх. Страх и панику.

Внутри меня раздался второй взрыв. Только в этот раз не сердце начало бешено биться, а разум. Впервые в жизни я действительно испугался за свою безопасность. Впервые в жизни я подумал, что умираю.

9

Вставай! сейчас же, Дион, вставай!

Это было бесполезно. Как бы я ни закрывал глаза и ни сжимал зубы, я не мог заставить себя сдвинуться с кресла. Все, что я мог, это вдыхать холодный воздух и надеяться, что что-то изменится.

Проходили минуты. Я попробовал еще один гель. Я пытался потянуться, чтобы ослабить давление в груди. Я пытался вспомнить план забега. Ничего не помогало.

Я задумался, что же произошло с Томми. Я надеялся, что машина подоспела вовремя, и волонтеры смогли оказать ему необходимую помощь. Скорее всего, для него забег закончился.

Я несколько минут смотрел в окно, когда до меня дошло, что уже очень-очень долго я не видел других участников. Я подумал о потраченном времени, которое мне нужно было наверстать.

«Как выглядел Цзэн, когда пробегал мимо вас?»

«Не очень. Ему было очень тяжело, он просто шел».

Это было все, что мне нужно было услышать. Я потратил пятнадцать минут в машине, значит, мне нужно было наверстать тридцать пять минут. Если ему до сих пор нехорошо, значит, есть шанс, что я это сделаю. А если я это сделаю, я войду в число лидеров забега.

Я вышел из машины с некоторой тревогой, но горя желанием восполнить потерянное время. Мне было жарко, и потребовалось время, чтобы восстановить дыхание и вновь обрести устойчивость. Но вскоре я снова побежал. Не быстро, но уверенно.

В таком темпе мне не удалось бежать долго. Мне хватило сил только на пару сотен метров, затем я снова перешел на шаг. Наконец сердце прекратило так бешено биться, и я смог думать более ясно. Я смог пробежать оставшиеся километры, спотыкаясь, ничего не видя перед собой, кроме розовых указателей и не думая ни о чем, кроме того, как переставлять ноги одну за другой.

Наконец мне стали попадаться группы высоких, изрезанных ветром скал. Я поднялся на песчаную дюну и увидел перед собой финишную линию.

Как и накануне, Гоби ждала меня в тени. Она бросилась мне навстречу и пробежала со мной последние метров пятьдесят, но как только мы пересекли финишную линию, она, тяжело дыша, бросилась назад и снова растянулась в тени.

«Есть новости от Томми?» – спросил я одного из волонтеров.

Он улыбнулся и поднял брови. «Поразительно, – ответил он. – Ему помогли охладиться, и он снова пошел. С ним Филиппо, у них все в порядке».

Я знал Филиппо Росси, бегуна из Швейцарии, у которого выдался хороший день. Я испытал в равной мере радость и облегчение, услышав, что он вместе с Томми.

Еще два участника – Бретт и Цзэн – были на месте уже некоторое время, и увидев, что расстояние между мной и Цзэном составляет сорок минут, я понял, что он закрепил успех. Нам осталось пробежать один этап, всего несколько миль, и поэтому я никогда не успею наверстать это время за такое короткое расстояние.

Когда Томми наконец пересек финишную прямую рядом с Филиппо, весь лагерь гудел. К тому времени все уже знали о случившемся, и замечательное выздоровление и выносливость Томми получили заслуженную славу. Кажется, никто ничего не знал о том, что изначально я помогал ему, но я не возражал. Что на самом деле имело значение, так это то, что Томми обнял меня при встрече. Он плакал, и мне тоже на глаза навернулись слезы. Не было необходимости что-либо говорить.

Я ждал в палатке, как делал это каждый день, то засыпая, то просыпаясь, с Гоби под боком. Я надеялся, что никто больше из участников не столкнулся с серьезными проблемами так близко, как Томми, и беспокоился, как там Ричард, Майк, Аллен и ребята из Макао. Несмотря на неидеальное знакомство, мне начали нравиться ребята из Макао. Они искренне заботились друг о друге и каждый вечер делали друг другу массаж. Они были хорошие ребята, и я буду немного скучать по ним.

Мне пришло в голову, что я бы мог выиграть забег, если бы не остановился помочь Томми. Но это была не та цена, которую стоило платить, чтобы на финише подняться на одну ступень пьедестала выше, даже если это будет моей первой победой в многоэтапном забеге и огромным прорывом в мой беговой карьере. Остановка ради того, чтобы помочь Томми, дорого мне стоила, но я рад тому, как все обернулось. Если предположить, что все пойдет хорошо на последнем шестимильном этапе в последний день, мое второе место было мне гарантировано. Я был не готов праздновать, но был достаточно счастлив. Я уже доказал себе, что у моей карьеры бегуна еще есть будущее.

К тому времени как вернулись Ричард, Майк и Аллен, наступила темнота. Они весь день были на солнце и чувствовали себя ужасно. Они выглядели как ходячие мертвецы, бродящие вокруг палатки, с лицами в равной степени красными от ожогов и бледными от изнеможения. Но все было позади, и к тому времени как вернулся последний участник, настроение в палатке было уже другое. Все расслабились больше, чем обычно, радуясь приближающемуся окончанию забега.


Я проснулся от звука падающей палатки. Ребят из Макао не было видно нигде, и Майк кричал, чтобы мы вставали. Я подхватил Гоби и выбрался наружу. Ветер налетел из ниоткуда и принес с собой песок. Он больно жалил, но мы с Гоби присоединились к другим и легли сверху на палатку, чтобы она не улетела, пока Ричард пошел за помощью.

Ночь была наполнена треском раций, звуками хлопающих палаток и голосов, перекликающихся то тут, то там на китайском языке. В свете десятков фонариков я видел, как волонтеры бегают по лагерю, отчаянно пытаясь снова установить палатки.

Ветер усиливался, превращаясь в полноценную песчаную бурю. Было невозможно рассмотреть что-либо в нескольких десятках метров, и мы слышали, как последних участников, задержавшихся на дистанции, забирали на контрольных пунктах и привозили в лагерь.

Прождав час, чтобы кто-то пришел и помог нам с палаткой, я позвал Гоби с собой и пошел на поиски женщины по имени Нурали. Нам представили ее, когда мы приехали в первый лагерь. Я видел, как она выкрикивает приказы, все больше сердясь на свою команду, по мере того как усиливается ветер.

«Вы не могли бы сказать своим ребятам, чтобы поставили нам палатку?» – обратился я к ней.

«Да, но нам сначала нужно поставить много других палаток».

«Я знаю, – ответил я, – но мы просили еще час назад, и ничего не изменилось».

«Это не мои проблемы», – рявкнул она.

Я знал, что она работает в условиях сильного стресса, и мог только посочувствовать тому, как она сражается со стихией, но мне такое отношение казалось немного пренебрежительным. «Нет, – сказал я, – мы все заплатили по тридцать семь сотен долларов, чтобы попасть сюда. Это ваши проблемы».

Она неразборчиво что-то пробормотала, повернулась и ушла.

Ветер усиливался, и среди суетящихся вокруг людей усиливалось чувство паники. Такой ветер бывает и у нас в Шотландии, может быть, поэтому я не переживал. Песок меня также не беспокоил. Все, что мне оставалось, это последовать примеру Гоби и свернуться клубочком, спрятав голову от ветра, и оказалось, что при этом я чувствую себя неплохо.

После полуночи мы услышали, как буря усиливается. Никто не спал; после восьмидесяти километров изнурительного бега нам всем нужно было восстановить силы, поэтому организаторы решили покинуть лагерь на ночь. Мы присоединились к другим участникам, сбившимся возле одного из многих крупных валунов, ожидая, пока приедут автобусы. Казалось, что чем дольше мы стоим, тем больше нарастает уровень страха в воздухе, и вскоре еще и пыль и песок набились в рот, уши и глаза. Но я знал, что это просто еще один набор неприятных ощущений, которые нам приходится испытать. В предыдущие сутки нам пришлось пережить гораздо более ужасные вещи, но неизвестное всегда пугает больше известного.

На заре автобус привез нас к невысокому зданию у входа в национальный парк в двадцати минутах от лагеря. Это был странный маленький музей, в котором были выставлены ископаемые, возраст которых составлял миллионы лет, и диорамы, показывающие обширную беспорядочную коллекцию природных зон. Естественно, Гоби чувствовала себя как дома, особенно в отделе дождевых лесов, где было полно искусственных деревьев и искусственных растений. Я не мог удержаться от смеха, когда она сходила в туалет под одним из них.

За несколько минут мы замусорили все помещение, превратив его в лагерь для беженцев для сотни пропахших потом бегунов и одной не совсем приученной к туалету собаки. Сотрудники музея не особо возражали, потому что магазинчик в дальнем конце музея распродал напитки и закуски с рекордной скоростью.

В этот день решено было устроить отдых ввиду изнурительности предыдущего длительного этапа, и мы провели день, отсыпаясь, поедая снеки и запивая их газированными напитками и общаясь между собой.

Я не прятался в спальный мешок или куда-нибудь еще. Наоборот, я остался пообщаться с Ричардом, Майком и Алленом.

«Что ты собираешься делать с этой подружкой?» – спросил под вечер Майк, показывая на Гоби.

Это был хороший вопрос, я задавал его себе не раз во время длительного этапа забега. Я знал, что в те два дня, что я бежал без Гоби, мне было сложно, и что я, как ни крути, привязался к ней. Я не хотел бросать ее здесь на произвол судьбы.

Более того. Гоби выбрала меня. Не знаю почему, но знаю, что это правда. Она могла выбрать любого другого из сотни участников, любого волонтера или организатора, но с тех пор как я впервые увидел ее, когда она вцепилась в мои гамаши, она почти никогда не отходила от меня.

Кроме того, Гоби была крепким орешком. Она пробежала более ста километров за три этапа забега, ничего не съев в течение дня, и я уверен, что при необходимости она бы выдержала гораздо больше. Несомненно, она боялась воды, но она шла вперед и доверилась мне, когда я переносил ее. Она шла на все, чтобы оставаться со мной. Как я могу бросить ее, закончив забег?

На каждый мой аргумент в пользу того, чтобы помочь Гоби, находились не менее убедительные аргументы отказаться от этой мысли. Я не имел понятия, какие заболевания она переносит, есть ли у нее хозяин, и как вообще действовать, чтобы помочь ей. В конце концов, это Китай. Я был убежден, что, обратись я к волонтерам с просьбой помочь мне найти дом для бродячей собаки неизвестного происхождения, люди вряд ли выстроились бы в очередь за ней. Если то, что говорят, правда, не закончила бы она свою жизнь в качестве чьего-то ужина?

Поэтому я не сделал ничего для того, чтобы найти ей постоянный дом здесь, в Китае. Я не обращался ни к кому из организаторов, многим из которых полюбилась Гоби, и даже не обсуждал это ни с кем из соседей по палатке.

Я не обращался, потому что хотел рассмотреть другой вариант.

У меня был лучший план.

«Знаешь что, Майк? Я решил. Я хочу разузнать, как забрать ее с собой».

Я впервые произнес это вслух, а сказав, я уже знал, что это правильное решение. Я не представлял, возможно ли это вообще, но знал, что должен попытаться.

«Прекрасно, – сказал Майк. – Я подкину немного денег, чтобы помочь тебе, если ты не против».

«Правда?»

«Я тоже», – сказал Ричард.

Я был удивлен и растроган одновременно. До сих пор мне казалось, что все общение Гоби с моими товарищами по палатке состояло в том, что она рычала на них, когда они возвращались в палатку ночью, не давала им спать, облаивая овец, и выпрашивала остатки пищи, когда заставала их за едой. Но я ошибался. Гоби вдохновляла их почти так же, как и меня.

«За такую настойчивость, – сказал Ричард, – она заслуживает хеппи-энда».


К тому времени как мы выстроились на старте в последний день, песчаная буря закончилась. Во всех многодневных забегах в последний день бегут короткую дистанцию, от десяти до шестнадцати километров. И, как во всех многодневных забегах, в которых я участвовал, мысль о том, что до финала осталась всего пара часов, заставляла участников проявить все их способности. И хотя весь день отдыха в музее они бродили, как ходячие мертвецы, в последний день на старте они выглядели как перед пробежкой в парке воскресным утром.

Гоби была радом со мной, казалось, она знала, что намечается что-то особенное. Когда мы побежали, она не кусала меня за гамаши. Она отлично бежала наравне со мной, время от времени поднимая на меня свои большие темные глаза.

Когда мы бежали, стояла прохладная погода, накрапывал мелкий дождик, и меня радовало, что Гоби не перегреется. Последний этап был очень короткий, и контрольных пунктов не было, поэтому каждые пару миль я останавливался, чтобы напоить ее из рук. Она никогда не отказывалась, и меня поражало, как она научилась доверять мне всего лишь за пару дней.

Во время отдыха в музее я потратил время на изучение результатов забега. Как я и думал, у меня не было шансов догнать Цзэна, и попытка Томми сойти с дистанции дорого ему стоила. Его обогнал Бретт, новозеландец, неожиданно вырвавший победу на длительном этапе. Тем не менее я на двадцать минут опережал Бретта, и если я и дальше буду опережать его, мое второе место на финише мне обеспечено.

Все время так и получалось, но, остановившись на середине этапа на вершине песчаного холма, чтобы напоить Гоби, я увидел, что сзади ко мне приближается Бретт. Он остановился позади меня. Должно быть, мой взгляд выражал недоумение, потому что он улыбнулся и пожал плечами.

«Как я мог обойти тебя, пока ты поишь ее?»

Я улыбнулся в ответ: «Спасибо».

Я убрал бутылку в специальное отделение на плечевой лямке рюкзака, кивнут Бретту, и мы побежали дальше, как будто ничего не произошло.

Так мы и бежали до конца этапа. Я пришел к финишу пятым, Бретт шестым, между нами Гоби. Немедленно были вручены медали и сделаны фотографии, и вскоре началось празднование с пивом, традиционным барбекю, кебабами и хлебом размером с пиццу с начинкой из пряностей и мяса и всякими другими вкусностями. Я набил рот вкуснейшей бараниной и дал Гоби слизать жир с моих пальцев. Вокруг было много смеха, объятий и улыбок, которые бывают, только когда ты знаешь, что вокруг тебя отличные люди, и наслаждаешься моментом, который запомнится на всю жизнь.

Я начал забег, как всегда, держать в стороне от других, сконцентрировавшись на беге и ни на чем больше. Я закончил этот забег, как и все предыдущие, в окружении друзей.

Но забег по пустыне Гоби был не таким. Падения были ниже, а взлеты выше. Этот опыт изменил мою жизнь. Поэтому будет правильным, если я, в свою очередь, сделаю все возможное, чтобы изменить судьбу Гоби.

Часть 3

10

Я наблюдал за Гоби из окна автобуса. Она была занята поеданием остатков кебаба, оставшегося от барбекю. Нурали организовывала отдых для волонтеров, только что посадивших оставшихся участников в автобусы. Гоби замерла. Подняла глаза. Это только мне кажется, или она поняла, что что-то не так? Двигатель автобуса ожил. Гоби, немного встревожившись, начала бегать туда-сюда. Она выглядела так, как тогда, когда я вернулся к ней на реке. Она искала что-то. Кого-то. Меня. Хвост опущен, уши прижаты. Я почувствовал почти непреодолимое желание поднять свое ноющее тело из кресла, выбраться из автобуса, пойти и снова подхватить ее на руки.

Это смешно, подумал я про себя. Я чувствовал себя, словно отец, наблюдающий, как его ребенок проходит через школьные ворота в первый день учебы.

Когда автобус начал отъезжать, я увидел, как Нурали позвала Гоби к себе, дала ей кусок мяса и взъерошила рыжую пушистую шерсть, торчащую как птичье гнездо у нее на макушке.

Я снова сел и попытался думать о чем-то другом. Хоть о чем-нибудь.


Поездка на автобусе назад в Хами кардинально отличалась от поездки сюда неделю назад. Тогда я едва ли перебросился парой слов со своим соседом. Меня все больше расстраивал шум болтовни ребят из Макао на заднем сиденье, и я неоднократно поворачивался в надежде, что они поймут намек и замолчат.

По пути в Хами я бы заплатил любые деньги за возможность сидеть рядом с ребятами из Макао и слышать их смех и болтовню. Мне нужно было отвлечься. К сожалению, эти трое сидели в другом автобусе, и в сонной тишине, установившейся после забега, после барбекю и после пива, я чувствовал себя одиноким наедине со своими мыслями.

Почему это так тяжело? Я не думал, что буду так это переживать. И это еще не прощание. Я увижусь с Гоби через пару часов.

План был не менее прост, чем любой другой. Нурали, которая вела себя немного пренебрежительно во время песчаной бури, привезет Гоби назад в Хами, где у нас будет ужин в честь награждения, и я смогу нормально попрощаться с собакой. После этого Нурали привезет Гоби к себе домой в Урумчи, пока я полечу в Эдинбург. Затем я собирался подготовить все, чтобы привезти Гоби, и она начала новую жизнь со мной, Лусией и кошкой Ларой в Великобритании.

Сколько времени это займет? Я не знал.

Сколько это будет стоить? Без понятия.

Будет ли Нурали присматривать за ней? Однозначно. Это было единственное, в чем я был уверен. Возможно, Нурали немного повздорила со мной, когда лагерь сдувало ветром, но я видел, как она распоряжалась людьми и организовывала всех вокруг. Она мастерски решала все вопросы, и могу сказать, что без нее весь забег в Гоби не мог состояться. Она была именно тем человеком, который был мне нужен, чтобы выполнить намеченное. Кроме того, я видел, как она всю неделю подсовывает Гоби разные вкусности, и понял, что Нурали питает слабость к собаке. Гоби будет хорошо с ней. Я был уверен в этом – как был уверен в том, что привезу Гоби домой, даже если это будет стоить мне тысячу фунтов и займет несколько месяцев.


Соберите вместе группу бегунов, которые не мылись, не умывались и не переодевались, и при этом неделю потели, бегая по пустыне, и вы почувствуете, что от них плохо пахнет. Посадите их всех в горячий автобус на два часа, и воздух в нем будет невообразимо спертым и вонючим.

Приехав в Хами, я отчаянно хотел принять душ. Я вымылся и немного отдохнул, рассчитывая, что мы с Нурали и Гоби встретимся вечером за ужином.

К тому времени как я приехал в ресторан, мне уже немного не хватало Гоби, хотя прошло всего несколько часов. Кроме того, я видел ее только под открытым небом или в палатке. Как она поведет себя, оказавшись в городе, полном машин, пешеходов, отелей и ресторанов?

Я понял, что много не знал о ней. Где она жила до того, как присоединилась к забегу? Она когда-нибудь раньше была в помещении? Как она отреагирует на то, что время от времени ей придется сидеть взаперти? Сколько ей лет? И, наверное, самое главное, любит ли она котов?

За одну неделю забега произошло так много событий, но месяцы, а может, и годы жизни Гоби до забега навсегда останутся для меня тайной. Я наблюдал, как она играла, когда не знала, что на нее смотрят, и был почти уверен, что ей не больше года или двух. А что с ней происходило раньше, мне было абсолютно неизвестно. Даже если с ней плохо обращались, на ней не было никаких шрамов или травм, которые бы помешали ей пробежать 125 километров. Так почему же она убежала? Она потерялась? Может быть, где-то в песчаных дюнах на краю пустыни Гоби ее хозяин не находит себе места из-за пропавшей собачки?

Все, с кем я разговаривал, соглашались, что это маловероятно. Гоби была не единственной собакой, которые встретились мне во время забега, и даже за те несколько часов, что я провел в Урумчи и Хами, я увидел тысячи собак на улицах этих городов. Бродячие собаки были всюду, и все китайцы, с которыми я разговаривал, говорили мне, что Гоби, должно быть, одна из них.

В ресторане я высматривал Нурали и Гоби, но их не было видно. Из ее команды тоже никого не было, только организаторы забега. Я нашел одну из организаторов и спросил о Нурали.

«Я думал, что она придет сюда и приведет с собой Гоби», – сказал я.

Она выглядела смущенной. «Нет, Нурали вообще не собиралась приходить сюда. У нее много дел на финише».

«А она вообще приедет сюда до того, как мы завтра разъедемся?»

«Вряд ли, зачем?»

После этого я немного пал духом.

Меня расстраивало, что я не увижу Гоби, чтобы как следует попрощаться с ней. Кроме того, меня расстраивало, что она не придерживалась разработанного нами плана. Было ли что-то упущено во время перевода? Или что-то уже пошло не так? И все ли нормально с Гоби?

Что меня больше всего расстраивало, так это то, что из-за этого у меня начинался стресс. Какая-то часть меня мечтала о том, что я обычно делал после забега, то есть, на несколько недель отключиться от всего – от диеты, от бега, от необходимости принуждать себя так прицельно концентрироваться на стоящей передо мной цели. Мне хотелось расслабиться и ни о чем не думать.

Но такой вариант даже не рассматривался. Конечно же, я думал. Потребность защищать Гоби невозможно было отключить одним щелчком.

Большую часть вечера я провел в тревожных мыслях, но я внимательно слушал Бретта, который произнес мощную, но короткую речь, когда ему вручали медаль за третье место. «Что мне хотелось бы сказать? Все, кто пожертвовал своим местом в забеге ради того, чтобы помочь другим, – я снимаю шляпу перед вами. Это значит, что в этом мире есть еще прекрасные люди».

Я бы не мог выразиться лучше. Мне удалось сделать что-то, чтобы помочь Томми, но я был далеко не единственным. Филиппо тоже останавливался, и было еще множество примеров то, как люди забывали о собственных интересах, чтобы сначала помочь другим. Начиная с ребят из Макао, которые заботились друг о друге, и заканчивая людьми, которые, будучи совершенно посторонними в начале недели, постоянно подбадривали друг друга. И это мне больше всего нравилось в этих мероприятиях – что, подвергая свою физическую выносливость предельным испытаниям, ты завоевываешь лучших друзей в своей жизни.

Конечно, ничего этого я не знал, когда записывался на первый в своей жизни многодневный забег. На самом деле, я даже не был уверен, что дойду до старта, не говоря уже о финише.

Наша поездка на ультрамарафон началась перед Рождеством 2012 года. У Лусии день рождения 23 декабря, и примерно за месяц она начала говорить, что хочет попробовать что-то посерьезнее марафона. Тогда я купил ей подарочную книгу «Самые сложные гонки на выносливость». Перед тем как упаковать книгу, я просмотрел ее и был поражен такими соревнованиями, как Марафон в песках, Арктический марафон Юкона, Yak Attack в Непале, заявленный как самый высокогорный велозабег в мире.

Это было еще до того, как я принял участие в полумарафоне, где я максимально выложился, чтобы выиграть бесплатный ужин, поэтому был совершенно убежден, что ни одно из описанных в книге событий мне не по плечу. Хотя мне казалось забавным время от времени мечтать о том, чтобы поучаствовать в одном из них когда-нибудь, лет через десять или больше. И в праздничной атмосфере, после выпитой бутылки шампанского, я чувствовал себя довольным жизнью и, глядя на то, как Лусия открывает книгу, сказал эти роковые слова: «На чем ты откроешь книгу – туда мы и поедем вместе».

Я откинулся, глотнул шампанского, и наблюдал, как Лусия с изумлением рассматривает обложку.

«Вау, – сказала она, рассматривая ее со всех сторон. – Это интересно».

Она закрыла глаза, открыла книгу на случайной странице и посмотрела.

Тишина. Я наблюдал, как она изучает книгу, вчитываясь в каждую деталь.

«Ну, Дион, похоже, мы участвуем в Экстремальном марафоне Ка-ла-ха-ри».

«А что это, черт побери?» – спросил я.

Она, не отрываясь, смотрела на страницу, называя жестокие факты: «На северо-западе ЮАР, у границ Намибии… 250 километров… шесть этапов за семь дней… температура около 50 градусов… нести с собой еду… получать только воду в определенное время… и это все в пустыне».

Я тщательно раздумывал над ответом. В конце концов, это был ее день рождения, и мне хотелось, чтобы подарок был приятным.

«Без вариантов».

«Что? – спросила она, глядя на меня. – Я уверена, это звучит отлично».

«Послушай, Лусия, не может быть и речи о том, чтобы мы пошли на это. А что если с одним из нас что-то случится? И что значит, нужно нести с собой еду? Они что, совсем ничего не выдают? Как такое вообще возможно?»

Она снова посмотрела в книгу, перелистала пару страниц, затем подвинула ее мне и вынула свой iPad. Я глядел на страницы и чувствовал, как внутри меня нарастает ужас.

«Здесь, на сайте, полно блогов с прошлогоднего забега, – сказала Лусия. – И есть страница на Фейсбуке… и форма для обратной связи».

Я прервал ее: «Лусия, здесь написано, пару тысяч фунтов в участника. И это не считая перелетов».

«Ну и что?»

«Ну и то, что могли бы хорошо отдохнуть где-то на солнышке. Почему мы должны делать какую-нибудь глупость, например, бежать по пустыне?»

Лусия жестко посмотрела на меня. Этот был тот же взгляд, что и тогда, когда я лежал на диване в Новой Зеландии, и она сомневалась, что я побегу. Я знал, что это один из переломных моментов в жизни.

«Ты сказал, что мы едем, Дион. Поэтом мы едем».

Я попытался отказаться от своих слов, понимая, что сказать нет – значит еще больше усилить ее решимость. Я перестал говорить об этом и решил, что после Рождества она забудет об этом.

Я ошибался. После Рождества Лусия была настроена более решительно, чем когда-либо, и когда до марафона оставалось менее десяти месяцев, она поняла, что нужно действовать быстрее. Она связалась с представителями организаторов забега, отправила заявку и сообщила мне, что готова.

Это был мой последний шанс остановить ее, и я выдвинул самый убедительный аргумент против нее.

«А как ты проживешь без душа? А как твои волосы? А ногти?»

«Мне все равно. Меня это не волнует. На одном из этапов нам попадется Оранжевая река, и в этот день я смогу помыть голову».

Я попытался зайти с другой стороны: «Йоханнесбург – это одна из столиц с самым высоким уровнем убийств в мире. Ты правда хочешь лететь в этот город и из него?»

«Дион, я поеду туда. Ты собираешься ехать со мной?»

Я подумал немного.

«Нам нужно будет сбросить весь жир, что мы наели за Рождество».

Она молча смотрела на меня.

Снова повторялось то, что было в Новой Зеландии. Я знал, что мне ее не остановить, и не хотел этого. Мне всегда нравились смелость и энтузиазм Лусии, и знал, насколько счастливее стала моя жизнь после встречи с ней. Кроме того, мне хотелось быть уверенным, что с ней там будет все в порядке, даже если это означало делать что-то нелепое, например, бежать через пустыню Калахари.

«Ладно, – сказал я. – Я с тобой».

Я не разговаривал с Лусией с того вечера, когда останавливался в Урумчи. Некоторые участники заплатили по пятьдесят долларов, чтобы иметь возможность отправлять сообщения и писать в блогах во время забега, но я нет. Мне не хотелось отвлекаться, и я знал, что Лусия сможет ежедневно смотреть мое время и место на сайте организаторов. Поэтому только в Хами, по окончании праздничного ужина, я добрался до телефона, чтобы позвонить ей после более чем недели разлуки.

На самом деле, я немного нервничал. Мне нужно было найти способ сообщить ей, что собираюсь привезти дворняжку, которая будет жить с нами. После сенбернара Кертли у нас не было собак. Мы оба тяжело перенесли его смерть, и между нами было молчаливое согласие, что ни один из нас не хочет еще раз пройти через эту боль.

Готовясь набрать номер, я снова обдумывал свою речь. «Прекрасно, правда, что я пришел вторым? Но тут случилось еще кое-что странное. За мной увязалась собачонка, и я начинаю подумывать, может, привезти ее домой, чтобы она жила с нами».

Если Лусия будет на моей стороне, я знал, что так и случится. Если же нет, то привезти Гоби домой будет намного сложнее, чем я думал.

Зазвонил телефон, и я набрал воздуха в легкие.

Еще до того, как я успел поздороваться, Лусия заговорила.

«Как Гоби?»

Я был ошеломлен. «Ты знаешь о Гоби?»

«Ну да. Многие участники упомянули ее в своих блогах, и она даже вошла в несколько официальных сообщений на сайте. Она же симпатичная, да?»

«Да… И я хотел тебе кое-что сказать…»

«Ты привезешь ее домой? Как только я услышала о ней, я так и поняла».

После недели, проведенной вдали от городов и цивилизации, переезд от железнодорожного вокзала в Урумчи до аэропорта вызывал у меня головокружение. Я забыл, какой это людный город и как сложно добиться, чтобы тебя понимали. Даже такое простое действие, как регистрация на рейс домой с двумя пересадками, заняло в три раза больше времени, чем должно было. Куда бы я ни шел, всюду были толпы людей, и каждый чиновник смотрел на меня с плохо скрываемым подозрением.

Я вспомнил, почему зарекался когда-либо возвращаться в Китай.

Изменила ли встреча с Гоби мои ощущения? Наверное, да. Забег соответствовал моему предыдущему лучшему результату – второму месту в Экстремальном марафоне Калахари, – кроме того, он принес Гоби в мою жизнь. Но мне все еще сложно было представить, чтобы я вернулся. Совершенно не зная языка, очень сложно было что-либо сделать.

Подходя к выходу на рейс в Пекин, я увидел организаторов забега, ожидающих посадки.

Я знал, что руководитель интересуется Гоби, и хотел убедиться, что она не забыла о ней, вернувшись после окончания забега. Я поблагодарил ее за то, что Нурали будет присматривать за Гоби, пока я поеду домой заниматься организационными вопросами.

Она вручила мне визитную карточку. «Это просто фантастика – наблюдать, как разворачивается ваша с Гоби история. Если мы можем поспособствовать этому, мы это сделаем».

Только уже в самолете я подумал, почему же не спросил руководителя, почему Нурали не было на ужине в честь награждения в Хами. Я решил, что не хотел показаться назойливым или чтобы они решили, что со мной неприятно иметь дело. Но когда самолет начал выруливать, а я стал засыпать, я подумал, а может быть, было что-то еще? Я верил, что Нурали будет хорошо заботиться о Гоби, но достаточно ли я ее знал? Почему она не приехала в Хами? Это просто ошибка в коммуникации или признак того, что что-то могло пойти не так?

Не будь параноиком, – сказал я себе. – Переспи с этой мыслью. Такие вещи с утра выглядят лучше.

11

Лусия встречала меня в аэропорту Эдинбурга плохими новостями. Пока я летел, она изучила процесс ввоза собак в Великобританию.

«Это будет нелегко, – сказала она. – Казалось бы, самое сложное – это вывезти Гоби из Китая, но судя по тому, что я узнала, именно ввезти ее в Великобританию будет сложно. Здесь больше бюрократических процедур, чем ты можешь себе представить».

Скучая по Гоби и ожидая встречи с Лусией, я напредставлял себе много пугающих картин. Я представил, что Гоби будут держать на карантине, а нам придется оплачивать астрономические счета ветеринарам, и все это в итоге затянется на месяцы.

Оказалось, что я во многом прав.

Ей потребуется провести четыре месяца на карантине, и это будет недешево. Но самая плохая новость заключалась в том, что ей придется просидеть взаперти.

«Хитроу, – сказала Лусия. – Это единственный вариант».

По китайским или американским меркам, четыреста миль, отделяющие наш дом в Эдинбурге от главного аэропорта Лондона, это совсем не много. Но в Великобритании это эпичное путешествие, при котором на бензин или на билеты на самолет придется потратить сотни долларов, плюс проживание в отеле и проезд в такси. Жизнь в Лондоне стоит недешево, даже для собак.

Чем больше мы изучали этот вопрос, тем понятнее становилось, что Лусия была права в том, что привезти собаку в Великобританию будет дорого и сложно, но мы еще не поняли, насколько сложно будет вывезти Гоби. В конкурсе на страну, способную наиболее изощренно преподнести любую проблему, первое место досталось бы Китаю.

От всех служб по перевозке животных, с которыми мы связывались, приходил один ответ: нет. Некоторые из них не утруждали себя разъяснением подробностей, но из ответов других мы начали понимать всю глубину проблемы.

Для того чтобы Гоби смогла покинуть Китай, ей необходимо будет сдать анализ крови; затем потребуется ждать тридцать дней, прежде чем ей дадут разрешение на вылет из Пекина или Шанхая. Наверное, на первый взгляд это просто, но чтобы посадить ее на самолет из Урумчи, ей сначала нужно будет пройти ветеринарный осмотр, микрочипирование, получить официальное разрешение от кого-то где-то в правительстве Китая. Да, и еще одно: в полете из Урумчи в Пекин или Шанхай Гоби должен будет сопровождать человек, который будет вывозить ее из страны.

«Что, совсем никаких шансов, что Нурали может все это сделать?» – спросила Лусия.

«Я не мог заставить ее установить мою палатку во время песчаной бури. Не может быть и речи о том, чтобы она все это сделала».

«А мы можем нанять кого-нибудь, чтобы ее привезли в Пекин на машине?»

Несколько минут в Гугле принесли нам однозначный ответ. Тридцать пять часов, три тысячи миль через горы, пустыни и бог знает что еще оставляло мало шансов для плана Б.

Спустя неделю бесконечных отказов от компаний, занимающихся транспортировкой животных, замаячил свет надежды. Лусии ответила женщина по имени Кики и сообщила, что ее компания, WorldCare Pet, сможет нам помочь, но только если нам удастся убедить Нурали провести некоторую работу по медицинской части. В надежде на положительный ответ я тут же спросил ее об этом.

К моему удивлению и огромной благодарности, Нурали тут же ответила. Да, она может отвести Гоби к ветеринару, и да, она может заняться анализами, которые требуются для компании Кики. Более того, она даже купит контейнер, чтобы отправить Гоби в багажном отсеке.

Это был оптимальный результат.

Но перевозка Гоби обойдется недешево. Кики просчитала, что, чтобы она привезла Гоби в Великобританию, потребуется не менее 6500 долларов, кроме того, мы выяснили, что в итоге мы потратим еще 2000 долларов на карантин и еще гораздо больше на поездки в Лондон и назад, чтобы навещать Гоби.

Привезти Гоби к нам домой будет стоить очень дорого, и нам нужно хорошенько подумать, сможем ли мы это сделать. Какая-то часть меня хотела, чтобы мы заплатили за все сами, не из гордости или чего-то в этом роде, но просто потому что я – а теперь и Лусия – хотели привезти Гоби ради нее, а также ради нас самих. Мы собирались привезти ее не из благотворительности и не в качестве демонстрации нашего милосердия. Мы хотели привезти ее, как ни странно это прозвучит, потому что она уже стала частью семьи. А когда речь идет о семье, деньги не считаешь.

Но, наряду с этим, мне хотелось реально оценивать ситуацию. Если на каком-то этапе что-то пойдет не так, мы оба знали, что общие расходы могут запросто превысить 10 000 долларов. Когда в конце забега я рассказал, что хочу привезти Гоби домой, Аллен, Ричард и довольно много других участников сказали, что хотят помочь, и предложили сделать взносы. Вернувшись домой, я получил немало писем от участников забега с вопросами, как они могут передать деньги в фонд Гоби. Я знал, что мужество и целеустремленность Гоби тронули многих людей, поэтому неудивительно, что они хотят передать пару долларов, чтобы обеспечить для нее счастливую жизнь в безопасности.

Поэтому мы с Лусией сели за компьютер и создали страничку для сбора средств. Когда дело дошло до написания необходимой суммы, мы оба задумались.

«Как ты думаешь?» – спросила она.

«Может, так?» – произнес я, набирая в поле «6200 долларов». «Мы никогда столько не соберем, но это, неверное, самая реалистичная оценка расходов по ее доставке».

«Даже если мы соберем только несколько сотен долларов, они все равно пригодятся».

В течение следующих суток мой телефон несколько раз пропищал, извещая меня о том, что пришло какое-то количество взносов. Я был благодарен за каждое пожертвование от моих товарищей по соревнованиям, зная, что даже поступающие время от времени несколько долларов понемногу упрощают задачу, стоящую перед нами. Однако больше, чем деньги, меня радовали комментарии, которые писали люди. Для них было радостью помогать Гоби. Я даже не ожидал этого.

Я также не ожидал телефонного звонка на телефон Лусии во второй день существования страницы для сбора средств. Молодой человек представился журналистом и сообщил, что не видел страницы для сбора средств, но хочет поговорить со мной. Он объяснил, как нашел номер Лусии на ее сайте, где она рекламирует себя в качестве тренера по бегу. Для меня было немного диким услышать, что незнакомый человек смог отыскать нас таким образом, но когда он объяснил, зачем звонил, я был заинтригован.

Он хотел взять у меня интервью и написать эксклюзивную статью о Гоби для своей газеты, национального британского таблоида под названием Daily Mirror.

Журналисты из таких изданий, как правило, пользуются нехорошей репутацией. За несколько лет до этого Daily Mirror, вместе с несколькими другими газетами, была уличена в скандале с незаконным прослушиванием телефонов, и с тех пор уровень доверия упал еще больше. Однако молодой человек казался довольно искренним, поэтому я решил согласиться и посмотреть, что будет дальше. По крайней мере, будет забавно разместить эту статью на Фейсбуке и заставить еще нескольких человек потянуться за бумажниками.

Перед тем как попрощаться, журналист напомнил мне, что это эксклюзивное интервью, и он беспокоится, что я могу связаться с другими журналистами и рассказать им эту историю до того, как у него появится возможность опубликовать ее.

«О-о-о, – сказал я, засмеявшись, – вы можете делать с этой историей что пожелаете; никто больше ею не интересуется».

Мы дали интервью по телефону на следующий день. Он хотел знать все о забеге, о том, как я встретил Гоби, сколько она пробежала со мной и как я надеюсь привезти ее. Я ответил на все вопросы, и хотя сначала я немного нервничал, мне понравилось, как проходило интервью.

Я не знал, беспокоиться мне или волноваться, когда на следующий день пошел за газетой. Я пробежал глазами страницы, пытаясь представить, что же я там обнаружу.

Чего я не ожидал, так это статьи на всю страницу с великолепными фотографиями с забега и действительно хорошим изложением материала. Но под заголовком, выделенным жирным шрифтом, я обнаружил фразу: «Я не брошу своего друга по марафону». Журналист правильно изложил факты и даже процитировал основателя забега, сказавшего: «Гоби стала настоящим талисманом забега – она обладает тем же боевым духом, что и участники». Мне это понравилось.

Обо мне и раньше писали в газете, когда я шестым пришел в своем первом ультразабеге, и пару раз меня упоминали в блогах и в нескольких журналах о беге, но это был совершенно другой уровень. Это было дико для меня, но в хорошем смысле слова, и я быстро выложил сообщения на сайте для сбора средств, в Фейсбуке и в других источниках, о которых смог вспомнить. Я подумал, что это неплохо воодушевит всех, кто уже сделал взносы.


Утром, когда я шел за газетой, я проверил страницу для сбора средств. Уже было собрано 1000 долларов, взносы сделало шесть или семь человек. Спустя час после того как я отложил газету и пошел делать себе третью чашку кофе, произошло кое-что удивительное.

Мой телефон сошел с ума.

Все началось с единичного сообщения. Человек, о котором я никогда не слышал, перевел двадцать пять долларов. Через несколько минут пришло еще одно сообщение, извещающее о том, что еще кто-то незнакомый мне перечислил ту же сумму. Спустя еще несколько минут пришло еще сообщение. Потом еще. Потом кто-то дал сто долларов.

Я был изумлен, даже немного обескуражен. Неужели это правда?

Спустя еще несколько телефонных сигналов и несколько минут я заглянул в интернет, чтобы проверить, выложена ли статья из газеты на сайте Daily Mirror. Она была по-прежнему там, и спустя несколько часов после ее появления ею поделились сотни людей.

Я даже не мог представить, что произойдет что-то в этом роде.

В онлайн-версии статьи эта история описывалась как «Трогательная связь между участником многодневного марафона и бездомной собакой, которую он не бросил»[1]. Когда я прочел эти слова, во мне что-то перевернулось. Я всегда знал, что Гоби тронула мое сердце, и что я ее не бросил, но я не использовал таких выражений в разговоре с журналистом. Это было его изложение, и тот факт, что он увидел важность моей встречи с Гоби так же как и я, очень воодушевлял.

Может, именно поэтому люди делают взносы, – подумал я. – Может, они видят то же самое.

Спустя сутки после появления статьи в газете на странице для сбора средств появилась информация, что необходимые 6 200 долларов собраны. Но на этом пожертвования не закончились. Люди продолжали перечислять средства – никого из них мы Лусией не знали, но все они были так или иначе тронуты историей этой собачки, которая по непонятной причине выбрала меня и не сдавалась.


Помимо постоянных сообщения о взносах, мой телефон разрывался от сообщений от других журналистов. Одни писали мне через сайт для сбора средств, другие – через социальные сети или LinkedIn. Было сложно уследить за всеми, но мне хотелось ответить каждому из них.

Сначала со мной связывались английские газеты – еще один таблоид, затем пара передовых изданий. Я догадывался, что в разных газетах будут применяться разные подходы, что они наверняка захотят узнать о разных аспектах истории. Но все они с удовольствием задавали одни и те же вопросы: Почему вы участвовали в забеге в Китае? Как вы встретились с Гоби? Сколько пробежала Гоби? Когда вы решили забрать Гоби домой? Вы будете еще бежать с ней?

Когда я впервые услышал последний вопрос, он заставил меня задуматься. Я осознал, что среди всей суеты и организационных мероприятий я никогда не думал о том, как буду жить, когда Гоби приедет в Эдинбург. Будет ли она рассчитывать на ежедневные сорокакилометровые прогулки? Как она справится с жизнью в городе? И если я еще раз побегу с ней, будет ли она бежать рядом со мной, как раньше, или захочет сама вырваться в этот странный новый мир со всеми его соблазнами?

Я многого не знал о прошлом Гоби, так же как и о нашем совместном будущем. Полагаю, именно это и делает начало отношений таким волнующим – даже если речь идет о лохматой дворняжке.

После нескольких интервью с разными газетами я получил сообщение от BBC. В тот вечер Фил Вильямс хотел взять у меня интервью для своего шоу на Radio 5 Live, и хотя я уже начинал уставать от всех этих разговоров, я ни в коем случае не собирался ему отказывать.

Интервью оказалось лучшим из всех, что у меня были за это время. Продюсеры скомбинировали аудиозапись моего интервью с видеосъемками, полученными с забега. Небольшое видео длиной в минуту оказалось, наверно, более популярным, чем они представляли себе. За короткое время его просмотрели 14 миллионов раз, таким образом, оно заняло второе месте по популярности на сайте ВВС.

После этого события наконец начали набирать обороты.

Я давал интервью для других шоу и станций ВВС; затем мне начали звонить с телевидения. Я общался с другими каналами в Великобритании, затем в Германии, России и Австралии. По скайпу со мной связались и взяли интервью CNN, ESPN (где история Гоби вошла в десятку самых популярных сюжетов дня), Fox News, ABC, Washington Post, USA Today, Huffington Post, Reuters, New York Times и подкасты, в том числе «Шоу Эрика Зейна», что, в свою очередь, подняло историю на совершенно другой уровень.

Все это время общая сумма сборов на странице продолжала расти. Люди со всего мира – из Австралии, Индии, Венесуэлы, Бразилии, Таиланда, Южной Африки, Ганы, Камбоджи и даже из Северной Кореи – делали посильные взносы, чтобы помочь нашему делу. Их щедрость вызывала уважение и вдохновляла. Я бывал в некоторых из этих мест и знал, как там жило большинство людей.


За несколько дней для нас с Лусией все изменилось. Мы были не совсем уверены, стоит ли начинать сбор средств, и просто осознавали, какой грандиозной задачей будет возвращение Гоби домой. За одни только сутки почти все эти проблемы разрешились. При поддержке Кики и благодаря стольким взносам людей мы точно поняли, что самые большие препятствия устранены: мы знали, как привезти ее, и у нас были средства для этого. Казалось, что все становится на свои места.

Почти все.

Нурали не отвечала ни на одно из наших писем.

12

«Я просто не понимаю Лусия. Я не понимаю, как это сделать»

Мы лежали в кровати, ожидая звонка будильника; это был наш первый разговор в этот день, но слова звучали пугающе знакомо. Я постоянно говорил одно и то же в течение недели, прошедшей после выхода статьи в Daily Mirror. При том, что страница для сбора средств набрала уже до 20 000 долларов, все, что мы получили от Нурали, это молчание.

Каждый раз, когда мы с Лусией говорили об этом, я всячески старался рассказать все, что знал о Нурали и Урумчи. Я рассказывал ей, какое это сумасшедшее, оживленное место, где все куда-то несутся по своим делам. «Нурали с большим успехом справляется с множеством дел, поэтому я просто не могу представить, чтобы она сидела дома, расслабившись. У нее в работе, наверное, сотня других проектов, поэтому она никак не может выкроить время, чтобы помочь нам. Забота о собачонке переместилась вниз в ее списке приоритетов».

«Поэтому нужно напомнить ей об этих делах. Нам же нужно, чтобы она вспомнила, как это важно, правда же?» – сказала Лусия.

Я вспомнил ночь, когда произошла песчаная буря. «Нурали из тех людей, которые не будут помогать, если думают, что ты доставляешь ей неудобства. Если мы будем ее напрягать, я уверен, она будет делать все еще медленнее, просто назло нам».

Мы опять замолчали.

«Как ты думаешь, она видела все это на Фейсбуке?»

Это было маловероятно. При том, что в Китае не было ни Фейсбука, ни Твиттера, и почти не было западных новостных телеканалов, мне трудно было представить себе, как все то движение, что мы создаем, может получить известность там.

«Так что делаем?»

В комнате опять воцарилась тишина. Разговор всегда прерывался на этом месте. Мы застряли и не могли идти дальше. Мы были бессильны сделать что-либо. Нам не оставалось ничего, только ждать.

И хотя Нурали молчала, не молчали все остальные. Кроме писем от Кики, в которых она интересовалась, нужна ли нам еще ее помощь, в Фейсбуке стало появляться все больше комментариев с просьбой сообщить последние новости. Люди, вполне справедливо, спрашивали, что происходит. Они хотели знать, как продвигается процесс подготовки Гоби к переезду и когда она будет дома. Им нужны были фотографии, видео и новости.

Их нельзя было винить. Если бы я давал деньги на подобные цели, я бы чувствовал то же самое. Мне бы хотелось знать, что за собакой присматривают и что ее хозяева действуют честно и ответственно. Мне бы были нужны доказательства того, что дело продвигается. Я бы хотел знать, что вся эта затея – не мошенничество.

И хотя мы с Лусией отчаянно искали способ дать людям нужную им информацию, у нас ничего не получалось. Все, что мы могли сделать, это выкладывать неубедительные сообщения о том, что все под контролем и мы делаем первые шаги на нашем долгом-долгом пути. Мы выдавали новости и фотографии маленькими дозами, как продукты на длинном пустынном участке.

Прошло еще несколько дней, а у нас все еще не было ответа от Нурали. Было очевидно, что Кики несколько расстраивает все это ожидание, но она отлично понимала уникальный характер стоящей перед нами задачи. Она сама предложила написать Нурали, и мы с удовольствием согласились. Мы надеялись, что тот факт, что Кики сама китаянка, сможет решить все языковые и культурные проблемы.

С другой стороны, наши жертвователи становились все настойчивее, к нам поступало все больше и больше просьб предоставить информацию. Я начал беспокоиться, что если мы в ближайшее время не дадим каких-то конкретных новостей, огромная волна позитивной поддержки уйдет от нас. Хуже того, люди могут выступить против нас. Поэтому я решил позвонить одной из организаторов забега.

«Сейчас это уже серьезное дело, – сказал я.  – Сейчас уже не только я обеспокоен тем, как забрать Гоби; это уже приобрело глобальный масштаб. Такое ощущение, что тысячи и тысячи людей смотрят на нас и хотят узнать, что происходит. Те, кто делал взносы, – они как акционеры, и им нужны ответы».

Она выслушала меня и сказала, что все поняла: «Я займусь этим».

После этого разговора я почувствовал, что гора свалилась с моих плеч. Если за это берутся организаторы забега, то все будет хорошо. Они разработали ряд забегов на четырех разных континентах; без сомнения, они помогут маленькой собачке воссоединиться с хозяином.

Как и предполагалось, спустя неделю Кики получила письмо от Нурали. Все было хорошо, хотя Нурали и соглашалась, что сделать нужно гораздо больше, чем она раньше предполагала. Они с Кики договорились, что Нурали продолжит присматривать за Гоби, но Кики направит кого-нибудь в Урумчи, чтобы организовать все необходимое для перевозки Гоби в Пекин.

Это были хорошие новости. Но процесс затянулся намного дольше, чем мы с Лусией надеялись. Но важнее всего было то, что Гоби в безопасности, Нурали до сих пор заботится о ней, и Кики скоро отправит кого-то в Урумчи, чтобы начать приводить план в действие.

Нурали даже прислала несколько фотографий, и мы смогли предоставить нашим жертвователям полную информацию о ходе событий. Это порадовало людей и принесло ответы на большинство их вопросов. К нам продолжали поступать приглашения от прессы, и я впервые общался с представителями журналов, а также радиостанций.

Впервые после возвращения из Китая у меня появилось чувство полной уверенности, что все получится.

Однако на следующей неделе я начал нервничать. Нурали снова замолчала. Нас это расстраивало. Прошло уже две недели с тех пор как мы запустили сайт по сбору средств, но мы нисколько не приблизились к тому, чтобы отправить Гоби на медицинское обследование и анализы, которые ей нужны были, чтобы начать процесс ее отправки домой.

Я еще раз написал организатору забега с просьбой о помощи, но вместо ответа от нее я получил ответ из ее офиса. Мне сообщили, что она в Америке, так же как Нурали. Они написали, что за Гоби хорошо ухаживают, что Нурали вернется в Китай через несколько дней и что все в порядке. Они передали сообщение, в котором говорилось, что организатор планирует обсудить все с Нурали, когда они встретятся.

Мы с Лусией не знали, что и думать. Нас немного раздражало то, что пройдет еще неделя, прежде чем Кики отправит кого-то еще на встречу с Нурали, и дело сдвинется с места, но мы знали, что по ходу дела постоянно будут возникать непредвиденные задержки. И кто знает, может, во время пребывания в Америке, до Нурали дойдет информация об этой истории из прессы, и она сама лучше поймет, сколько внимания привлекает Гоби.

Нурали сдержала свое слово. Вернувшись в Китай через несколько дней, она написала Кики и пообещала все сделать быстро.


Отлично, – подумал я. – Теперь уже недолго осталось.

На следующий день я связался с Кики: Слышно что-нибудь от Нурали насчет того, когда вы сможете направить своего представителя в Урумчи?

Ответ пришел быстро.

Дион, Нурали мне не отвечает. Кики.

Еще один день ожидания.

Есть новости, Кики?

Кики снова ответила немедленно.

Нет.

Я снова написал организатору забега: Почему все так затягивается? Только не говорите, что что-то случилось.

На следующий день Кики было нечего сказать, и от организаторов в моем почтовом ящике не было ничего.

Прошел еще один день, и, проснувшись утром, я понял, что что-то не так. Сидя на кровати в ожидании звонка будильника, я был уже бодр, как после третьей чашки кофе. Я не мог точно описать Лусии, почему мне кажется, что что-то не так. «Но там какая-то проблема, – произнес я. – Я точно знаю».

Я встал и взял в руки телефон, зная, что в Китае уже вторая половина дня. Среди нескольких сообщений от журналистов и кучи уведомлений со страницы по сбору средств выделялось одно письмо:

Кому: Дион Леонард

От: **** ****

Дата: 15 августа 2016 г.

Тема: Гоби

Дион, мне нужно созвониться с вами


И поэтому, разговаривая этим утром с организатором забега, где-то в глубине души я уже не удивлялся тому, что услышал. Она рассказала мне, что пока Нурали была в США, за Гоби присматривал ее свекор. Она убегала на пару дней, но возвращалась, чтобы поесть. Затем она снова пропала и уже не вернулась. Гоби не было уже несколько дней.

«Это что, шутка? – сказал я, стараясь сохранять спокойствие и не разразиться ругательствами. Я был чертовски зол. – А что они делают для того, чтобы найти ее?»

«Нурали послала людей искать ее. Они делают все возможное, чтобы найти ее».

Делают все возможное? Я очень сильно сомневался в этом, и очень расстроился, что Гоби смогла убежать. Я столько думал о Гоби, сейчас у меня в голове возникали все возможные сценарии. Во мне нарастала паранойя. Та картина событий, которую попытались представить организаторы, казалась мне не вполне правдивой. Нурали молчала так долго, что я задумался, что Гоби пропала намного раньше, но они не рассказывали об этом, потому что надеялись найти ее. Если мое предположение было правильным, Гоби была в бегах уже десять дней, если не больше.

У меня в голове промелькнули все возможные варианты развития событий. Ни один из них не был благоприятным, и я делал все возможное, чтобы развеять их. Сейчас не время для паники. Нужно действовать.

«Что мы можем сделать?» – спросил я, не имея понятия о том, что должно случиться дальше.

«Нурали делает все возможное».

Однако создавалось впечатление, что этого недостаточно.

Я позвонил Лусии на работу и рассказал ей, что Гоби пропала и что я всерьез сомневаюсь, что Нурали ищет ее, как они пытаются это представить. Тогда я позвонил Кики и еще раз пересказал эту историю.

«Позвольте мне поговорить с Нурали», – сказала она. Это было первое предложение за утро, в котором был хоть какой-то смысл.

Перезвонив мне позже, Кики сказала, что у нее тоже есть сомнения во всей этой истории. События просто не складывались в единую картину.

«Ладно, – сказал я, стараясь ненадолго забыть о своих подозрениях. – Но что дальше?»

«Нам нужно, чтобы в поиске участвовало больше людей».

«А как нам это сделать? Нурали – единственный человек, которого я знаю в Урумчи».

«Я знаю человека здесь, в Пекине, у которого есть опыт в поиске собак. У него приют для собак в Пекине. Может, он сможет помочь нам».

Мне не пришлось долго ждать второго звонка от Кики. Она поговорила со своим знакомым по имени Крис Барден из Маленького приюта в Пекине, и, слушая рекомендации от него, я понимал, что он – подходящий человек для этой работы.

«Прежде всего, нужно объявление. На нем должны быть недавние фотографии Гоби, ее подробное описание и место, где она пропала. Необходимо указать контактный номер, и, самое главное, вознаграждение».

«Сколько?» – спросил я.

«Он говорит, для начала пять тысяч юаней».

Я подсчитал в уме. Семьсот долларов. Я бы с радостью заплатил в десять раз больше, если бы понадобилось. Подумав немного, я установил сумму 1500 долларов в качестве вознаграждения.

«Нужно размещать объявление всюду, особенно в электронной форме. У вас есть WeChat?»

Я даже не слышал о таком, но Кики просветила меня, сообщив, что это нечто среднее между WhatsApp и Twitter, которое не блокируют китайские власти.

«Нужно, чтобы кто-то создал группу в WeChat, чтобы распространять новости. Кроме того, нам потребуются люди, которые будут раздавать объявления на улице. Крис говорит, что большинство собак находятся в двух-трех милях от того места, где они потерялись. Именно здесь нам нужно будет сконцентрировать внимание».

От мысли о том, чтобы привести этот план в действие и ожидать, когда он сработает, у меня кругом шла голова. По опыту я знал, что Гоби запросто пробежит две-три мили за двадцать минут, поэтому она может быть далеко за пределами территории, названной Крисом. Но даже если отложить этот вопрос, я не мог представить себе, где может быть Гоби, потому что не имел понятия о том, в каком районе города живет Нурали. Но мне было точно известно, что Урумчи населен так же плотно, как и любой другой азиатский город, в котором мне довелось побывать. В радиусе двух-трех миль могут жить десятки, если не сотни тысяч человек. Нурали была моей единственной надеждой распространить информацию на улице, но я не знал, как она может это сделать.

К счастью, самые приятные новости Кики оставила на потом.

Кики сказала, что у Криса есть знакомая в Урумчи – женщина по имени Лу Синь. Когда пропала ее собака, Крис помогал найти ее. Он уже обратился к ней, и она обещала помочь, хотя никогда раньше не занималась поиском собак.

Наконец я смог выдохнуть и сказал с благодарностью:

«Это великолепно, Кики. Большое вам спасибо». На меня произвела огромное впечатление доброта людей, которых я никогда раньше не видел и которые немедленно взялись за дело. Я не молился с детства, но в этот раз произнес несколько слов благодарности.

Я снова стал ждать новостей. В Шотландии был обед, а в Китае – уже конец рабочего дня. Я знал, что не услышу ничего от Кики до следующего утра.

Я приехал из Китая уже почти четыре недели назад и почти немедленно вернулся к работе, оставляя для интервью и переписки раннее утро, поздний вечер, и выходные. Несколько дней в неделю я работаю дома, в остальные дни езжу в офис на юге Англии. В тот день, когда я узнал, что Гоби потерялась, я был в квартире, но когда наступил вечер, пожалел, что не нахожусь где-нибудь в другом месте. Было тяжело оставаться дома в одиночестве. Тяжелее, чем бежать по Черной Гоби. Я не мог думать ни о чем, кроме Гоби.

Когда Лусия вернулась домой после работы, мы обсудили с ней, что делать дальше. Мы оба знали, что должны сообщить людям о том, что Гоби пропала, но подобрать правильные слова было тяжело. Мы знали очень мало, но не хотели, чтобы люди сами дополняли недостающую информацию.

После нескольких неудачных попыток, поздно ночью, я наконец-то нашел слова, которые, я надеялся, привлекут внимание людей и помогут вернуть Гоби в целости и сохранности:

Вчера нам по телефону сообщили, что Гоби потерялась в городе Урумчи, Китай, несколько дней назад, и ее до сих пор не нашли. Мы просто потрясены и шокированы тем, что сейчас она бегает по улицам города, и наши планы привезти ее в Великобританию находятся в подвешенном состоянии. Это были в буквальном смысле самые тяжелые сутки, и я знаю, что вы все разделяете мою боль и печаль. Пожалуйста, поймите, что в Урумчи о Гоби хорошо заботились и присматривали за ней, это просто был несчастный случай.

Сегодня мы распространили информацию, которую вы видите ниже, в китайском приложении WeChat. Приют для животный в Урумчи также любезно оказывает нам помощь, выделив группу людей на поиски Гоби, и мы также пытаемся нанять местных жителей для поисков Гоби по улицам и паркам города.

Если кто-то может дать информацию о местонахождении Гоби, пожалуйста, свяжитесь с нами как можно скорее. Мы надеемся, что Гоби скоро найдется, и молимся об этом. Мы будем сообщать вам все новости.

Еще мне бы хотелось сказать, что мы очень благодарны вам за все взносы и поддержку, которую вы оказываете Гоби. Я подтверждаю, что на странице по сбору средств у нас осталось 33 дня, и если за это время Гоби не найдется, мы не сможем забрать деньги из пожертвований.

Дион


Через минуту на телефон стали поступать сообщения об ответах. Сначала они приходили медленно, затем все быстрее и быстрее, бег трусцой перешел в полноценный спринт.

Сначала я не смотрел ответы. Мне не хотелось читать, что пишут люди. Не то чтобы мне было неважно, что они думают. Мне было важно. Мне было очень важно. Но у меня не было больше для них новостей, и я не мог сделать ничего больше.

Все, что я мог сделать, – это сидеть и ждать. Надеясь, что с Гоби до сих пор все в порядке. Надеясь, что эта женщина – Лу Синь, – о которой я не слышал до сегодняшнего утра, сотворит чудеса и организует достаточно большую поисковую команду, чтобы наводнить район объявлениями и чтобы, если кто-то где-то видел Гоби и не поленится сообщить об этом, взял телефон и потребовал свое вознаграждение.

Но кого я пытаюсь обмануть? Надежды на успех не было.

По мере того как последние лучи летнего вечера прятались за горизонт, мои мысли становились все мрачнее. Я вспомнил, что еще Кики сказала мне во время нашего последнего разговора в этот день. Она сказала, что Крис познакомился с Лу Синь, когда пропала ее собственная собака. И он консультировал ее во время поисков.

Но собаку Лу Синь так и не нашли.

Часть 4

13

Едва ли найдется хоть один австралиец, который бы никогда не слышал об ультрамарафонце Клиффе Янге. Этот человек является примером для всех нас, не только для тех атлетов, которые регулярно участвуют в забегах на выносливость. Для всех, кто когда-либо связывался с невыполнимыми задачами, в осуществление которых никто не верит, история Клиффа несет надежду.

В среду, 27 апреля 1983 года, Клифф Янг появился в торговом центре Westfield, в западном пригороде Сиднея, в поисках старта необычного забега. Дорога привела его к другому торговому центру Westfield, на расстоянии 875 км, в Мельбурне.

Забег общепризнанно считался самым тяжелым соревнованием такого рода, на него собрались лучшие в своей области участники со всего мира, мужчины в расцвете сил, которые много месяцев тренировались, чтобы к соревнованию достичь оптимального физического состояния.

Клифф выделялся среди толпы бегунов, собравшихся на этот жесткий забег. Шестидесятиоднолетний мужчина, одетый в рабочий комбинезон и рабочие ботинки, и снявший зубной протез, потому что ему не нравилось, как он тарахтит во время бега.

Большинство людей принимали его за зрителя или обслуживающий персонал, а Клифф получил свой номер и присоединился к остальным бегунам.

«Приятель, – обратился к нему один из журналистов, увидев Клиффа на старте, – ты считаешь, что сможешь добежать до конца гонки?»

«Смогу, – ответил Клифф. – Слушай, я вырос на ферме, где мы не могли позволить себе купить лошадей или трактор, и пока я рос, когда надвигался шторм, мне приходилось выходить загонять овец. У нас было две тысячи овец и две тысячи акров земли. Иногда мне приходилось бегать за овцами два-три дня. Это очень долго, но мне всегда удавалось поймать их. Я думаю, что смогу пробежать этот забег».

Начался забег, и Клифф остался позади. Он даже бежал неправильно – нелепо шаркал, едва отрывая ноги от земли. К концу первого дня, когда все участники решили остановиться, чтобы немного поспать, Клифф отставал от них на многие мили.

Профессиональные спортсмены знали, каким должен быть график забега, и все придерживались единого плана: бежать по восемнадцать часов в сутки и спать по шесть. Таким образом, самые быстрые надеялись достичь финиша примерно за семь дней.

Клифф действовал по другому плану. Когда все возобновили бег на следующее утро, они с удивлением услышали, что Клифф все еще бежит. Он не спал и продолжал бежать своей шаркающей походкой всю ночь.

Во вторую, а потом и в третью ночь все повторилось. Каждое утро поступали свежие новости о том, как Клифф бежал всю ночь, нарушая порядок, который бегуны вдвое моложе него пытались установить в течение дня.

В итоге Клифф обошел их всех, и через пять дней, пятнадцать часов и четыре минуты он пересек финишную прямую. Он побил рекорд почти на два полных дня, обогнав пятерых остальных бегунов, финишировавших в забеге.

К удивлению Клиффа, ему вручили чек на 10 000 долларов за победу. Он сказал, что не знал о том, что есть приз, и настаивал на том, что участвовал в забеге не ради денег. Он не взял себе ни цента, вместо этого разделили всю сумму поровну среди остальных пяти дошедших до финиша участников.

Клифф стал самой настоящей легендой. Сложно сказать, какой сюжет о нем больше нравился зрителям: снимки Клиффа, шаркающего по шоссе в широких штанах и обычной футболке, или его фотографии, когда он ловит овец на пастбище, в резиновых сапогах и исполненного решимости.

Я был еще ребенком, когда историю Клиффа показали в новостях агентства Aussie. Он был знаменитостью, единственным в своем роде, его удивительный поступок был известен каждому в стране. Но пока я не повзрослел, я не мог оценить, насколько невероятным было его достижение. И когда Гоби потерялась, и я летел на самолете обратно в Китай, я вспомнил его историю и вдохновился ею.

На следующий день после публикации новости о пропаже Гоби нас засыпали сообщения от людей по всему миру. Некоторые сообщения были позитивными, наполненными сочувствием, молитвами и добрыми пожеланиями. В других люди выражали опасения, что Гоби в итоге съедят. Тогда я впервые подумал о такой возможности, но она не показалась мне вероятной. И хотя я пробыл в Китае только десять дней, мне показалось, что слухи о том, что китайцы едят собак, скорее всего, лишены основания. Конечно, я видел по городу бродячих собак, но точно так же я видел их в Марокко, в Индии и даже в Испании. Все китайцы, которые проявляли интерес к Гоби, не выказывали никакой жестокости, наоборот, они обращались с ней заботливо и ласково, никак не иначе.

Я благодарил людей за их теплые пожелания и старался унять их панику; но был и третий тип сообщений, с которыми я не знал, что делать.

Как, черт побери, это случилось?! Вы серьезно???

Я знал, что случится что-нибудь в этом роде… Как ужасно для собаки потеряться в таком месте. Как отвратительно все было организовано.

Как вообще собаке удалось убежать????

У этих «смотрителей» была одна задача – обеспечивать безопасность этого милого песика, и эти [так называемые] охранники не справились с ней!.. Как вы умудрились потерять собаку, за которой должны были присматривать, пока ее не смогут ЗАБРАТЬ!

Я чувствовал себя не очень. По правде говоря, я чувствовал себя ужасно. Столько людей отдали столько денег – более 20 000 долларов к тому времени как она потерялась, – а теперь Гоби пропала. Я знал, что в глазах общественности нес полную ответственность за Гоби. Я был согласен с этим и знал, что вина лежит на мне.

Если бы я все организовал по-другому, Гоби бы не потерялась. С другой стороны, что еще я мог сделать? Закончив забег и оставив Гоби с Нурали, я предполагал, что мы встретимся в Великобритании всего через несколько недель, и потом Гоби направится на карантин. Если бы я мог представить, что так сложно будет перевозить ее по Китаю, а затем вывозить из страны, я бы нанял водителя и сам отвез Гоби в Пекин. Но все, что мне было известно после окончания забега, это что Нурали – которая казалась мне наиболее подходящим человеком для этой работы – была рада помочь. В тот момент этого казалось достаточно.

Я испытывал соблазн ответить на каждое сообщение, но они приходили даже быстрее, чем после появления той знаменитой статьи в Daily Mirror. Каждые несколько минут появлялся новый комментарий, и я знал, что лучше всего дать людям возможность выпустить пар. Не было смысла вступать в эти споры.

Кроме того, мое внимание начали привлекать другие комментарии.

Интересно, вся эта ситуация с похищением связана с популярностью этой истории?

Хотя меня иногда раздражают люди, которые совершают ошибки, в целом я очень доверчивый человек. Я никогда не думал, что побег Гоби может быть чем-то, кроме случайности. Однако, чем больше я читал эти сообщения, тем больше я начинал задумываться.

Надеюсь, это было сделано не специально и за этим никто не стоит. Простите мне мою подозрительность, но я не понимаю, как это могло случиться! История Гоби облетела весь мир, мне хочется верить, что кто-то (я не имею в виду Диона) не пытается заработать денег, украв ее. Ее нет уже несколько дней, и вы только об этом узнали?

Комментарии действительно имели смысл. За этой историей следят тысячи людей по всему миру, и сумма собранных средств тоже видна всем. Разве не возникнет подозрение, что кто-то пытается заработать легкие деньги, украв Гоби в надежде, что мы заплатим вознаграждение за нее?

Мне нужно было работать, и я старался успевать писать все необходимые сообщения, но процесс продвигался медленно. В течение всего дня я отвлекался на эти мысли и вопросы. Я чувствовал себя, как лист на ветру: беспомощным и во власти сил, намного более могущественных, чем я. К тому времени как Лусия возвращалась домой, я чувствовал себя опустошенным.

Она следила за ответами в течение дня, и пока я отвлекался на посты, в которых авторы искали виновных, она обратила внимание на одно сообщение, в котором предлагалось решение:

А вы не хотите поехать и поискать ее сами? Она вас почувствует и найдется. Пожалуйста, воспользуйтесь собранными деньгами, чтобы обеспечить ей безопасность, до тех пор пока она не поедет домой с вами. Это все ужасно.

Она ищет вас. В отчаянии. Я молюсь за то, чтобы она нашлась, целая и невредимая. Я сомневаюсь, что кто-то будет против, если вы возьмете часть собранных средств, чтобы предложить вознаграждение за ее возвращение. Вы не обращались в прессу, чтобы они распространили эту информацию?

Я пробыл дома шесть недель, и примерно столько же времени у меня оставалось до вылета на следующий 250-километровый забег в пустыне Атакама, Чили, в октябре. В Китае со мной не произошло никаких травм, и я смог вернуться к тренировками почти сразу же после возвращения домой. Я был уверен, что нахожусь в оптимальной форме, чтобы поехать и победить в забеге в Атакаме, особенно сейчас, когда я знал нескольких бегунов, с которыми мне придется соревноваться, например, Томми и Жулиана. И если я выиграю в Атакаме, я поеду на Марафон в песках в 2017 году, подготовленный к тоу, чтобы войти в первую двадцатку. Во всей истории забега ни один австралиец не завоевывал более высокого места.

Незапланированная поездка в Китай на поиски пропавшей собаки не входила в мой план тренировок. За шесть недель до Атакамы я должен отрабатывать сто шестьдесят километров в неделю на тренажере в моей импровизированной домашней сауне. Вместо этого я ничего не делал. Все мои тренировки пошли коту под хвост, когда поиски Гоби заполнили мою жизнь.

Помимо Атакамы, у меня была еще одна веская причина не ехать в Китай. За последние несколько недель я был на работе не в лучшей форме, и просить еще один отпуск, не предупредив руководство, означает подвергать их доброжелательное отношение максимальному испытанию. Я точно знаю, что ответил бы, будь я на их месте.

А если я и поеду, то на что, положа руку на сердце, мне можно надеяться? Я не знаю языка, не могу читать на китайском или на той непонятной разновидности арабского языка, что встречалась мне в Урумчи, и обладаю еще меньшим опытом в поиске потерявшихся собак, чем та женщина, что возглавляет поиски. Если я и поеду, то только потеряю время – и их, и мое.

В итоге мое мнение изменилось за очень короткий срок. Не то чтобы я внезапно нашел ответы на все мучавшие меня вопросы или у меня вдруг появилось чувство, что, поехав туда, я найду Гоби. Я решил ехать по одной простой, но убедительной причине, которую я сообщил Лусии во второй вечер после того как узнал, что Гоби пропала: «Если я не поеду, и мы не найдем ее, мне кажется, я не смогу жить потом с этим».


Вот так и получилось, что я оказался у выхода на посадку в аэропорту Эдинбурга, готовый взойти на борт самолета, чтобы совершить перелет в Урумчи длиной более тридцати часов с двумя пересадками. Я сфотографировал план своего перелета и выложил его в интернете. Столько людей проявили к нам доброту и щедрость, что мне хотелось показать им, что я делаю все возможное для Гоби.

Прошло только четыре дня после звонка, но я летел, понимая, что люди, так щедро жертвующие средства на возвращение Гоби домой, хотели, чтобы я поехал и нашел ее. Мы создали второй сайт по сбору средств и назвали его «В поисках Гоби», чтобы оплатить мой перелет, а также расходы, которые уже несла поисковая команда – на распечатку, бензин, наем водителей и сотрудников и питание. Как и в случае с сайтом «Гоби едет домой», щедрость людей просто поражала нас с Лусией. Мы превысили стоящую перед нами цель – 6200 долларов – в первые пару дней.

Кроме того, я поехал с благословения своего начальника. Когда я начал рассказывать ему о том, что Гоби потерялась, он не дал мне договорить. «Езжай, – сказал он. – Найди собаку. Реши этот вопрос. Бери столько времени, сколько тебе нужно».

Что касается Атакамы, то это была та проблема, которую я не мог решить. Я знал, что поездка в Китай займет все допустимое время моего отсутствия на работе, и это будет означать отмену моих планов на забег в Чили, но я решил, что бесполезно переживать из-за этого. Если я потеряю Атакаму и найду Гоби, это будет стоить того.

Я сел на самолет и в последний раз проверил Facebook. Мы получили десятки сообщений, наполненных поддержкой, позитивом и верой в лучшее. Во многих комментариях говорилось одно: эти люди молятся, чтобы случилось чудо.

Я был согласен. Именно в этом мы нуждались. Меньшее нам не поможет.

В бессонной мгле ночного перелета мне снова вспомнилась история Клиффа Янга.

Как и я, он не предполагал, что вызовет такой ажиотаж, когда неторопливо подошел к старту в 1983 году. Подозреваю, он также не предполагал, что выиграет. Но знал, что преодолеет дистанцию. Опыт, вера в себя и некоторое непонимание того, с чем он сталкивается, придали ему уверенности, в которой он нуждался.

Найду ли я Гоби? Я не знал. Смогу ли я сделать то, что предлагали люди, и добиться того, чтобы моя история появилась в местной прессе? Этого я тоже не знал. Был ли у меня опыт в подобных мероприятиях? Тоже нет.

Но я знал, что готов к борьбе. Я знал, что мое желание найти Гоби было сильным как никогда. Чего бы это ни стоило, я знал, что не успокоюсь, пока не обыщу все на свете.

14

Спустя десять минут после того как мы выехали из аэропорта, я наконец-то понял, что мне не нравится в Урумчи. Проезжая по городу перед забегом и после него, я был слишком занят своими мыслями, чтобы обратить на это внимание, но, сидя на заднем сиденье автомобиля Лу Синь рядом с переводчицей, я слушал ее объяснения, почему на каждом светофоре и мосту установлена телевизионная камера замкнутой системы. Я наконец-то понял. В Урумчи была угнетающая атмосфера. В нем чувствовалась опасность. Как ни странно, это напомнило мне жизнь в общежитии в Уорике, когда мне было пятнадцать. Повсюду чувствовалась угроза насилия, и я был бессилен защитить себя.

По словам переводчицы, Урумчи представляет собой образец того, как китайское государство справляется с политическим волнениями и этнической напряженностью. Существует давняя вражда между местной народностью уйгур, исповедующей ислам и не относящей себя к основному Китаю, и ханьцами, которых правительство Китая стимулировало заселять эту местность с помощью налоговых льгот.

В 2009 году уйгуры и ханьцы вышли на улицы и устроили бой, вооружившись кусками железных труб и топоров. Более ста человек погибло, почти две тысячи было ранено.

«Видите это место?» – спросила переводчица, которую я прозвал Лил. Это была местная девушка, которая изучала английский в Шанхайском университете. Узнав о Гоби, она подписалась на наши новости, и мы общались с ней с самого начала.

Мы попали в пробку и медленно ползли мимо большого участка незастроенной земли, огороженной колючей проволокой и охраняемой солдатами с автоматами на входе. Солдаты внимательно всматривались в людей, выстроившихся, чтобы пройти через сканер аэропорта. Мне это напоминало военный объект.

«Это парк, – сообщила Лил. – Вы были на местном вокзале?»

«О да, – усмехнулся я. – Было забавно пробираться по нему. А что там, нужно пройти два уровня безопасности?»

«Три, – ответила Лил. – Два года назад уйгурские сепаратисты осуществили нападение. Они использовали ножи и взрывали бомбы. Они убили троих и покалечили семьдесят девять человек. Затем, еще через неделю, они убили тридцать одного человека и ранили девятерых на рынке».

После беспорядков 2009 года власти Китая установили тысячи видеокамер замкнутой системы высокого разрешения. А через несколько лет, после повторной вспышки нападений с применением холодного оружия и бомб и уличных волнений, установили еще больше камер, а также сканеры и километры колючей проволоки и наводнили улицы тяжеловооруженными солдатами.

Лил указала на новый полицейский участок, построенный на небольшом клочке земли, а затем на второй такой же, строящийся ниже по дороге. «С этого месяца у нас новый Секретарь Коммунистической партии. Он был руководителем высокого ранга в Тибете, поэтому он знает, как справляться с этнической напряженностью. Все эти новые полицейские участки и досмотры появились благодаря ему».

Не думаю, что Лили говорила с сарказмом, но точно сказать не могу. Из ее дальнейшего рассказа я понял, что она не очень высокого мнения об уйгурах.

«Когда в Синцзянский район шестьдесят лет назад пришли коммунисты, Председатель Мао навсегда перевел вперед часы. Он хотел, чтобы все регионы жили по пекинскому времени. Но уйгуры сопротивлялись, и до сих пор их рестораны и мечети работают с запозданием на два часа. Когда ханьцы просыпаются и приступают к работе, большинство уйгуров еще спят. Мы – как две разные семьи, живущие под одной крышей».

Это все было очень интересно, но я не спал во время перелетов. Все, чего мне хотелось – это попасть в отель и впасть в спячку на несколько часов.

Лил сказала, что у нас нет времени на отель.

«Лу Синь хочет, чтобы вы присоединились к команде. После обеда они ходят по улицам в том районе, где потерялась Гоби, и раздают объявления. Мы позже отвезем вас в отель».

Узнав об исчезновении Гоби, я постоянно расстраивался из-за того, что казалось мне бездействием, поэтому сейчас мне нельзя было жаловаться.

«Ладно, – сказал я, когда мы тронулись на светофоре рядом с бронированным автомобилем, набитым таким количеством оружия, что хватило бы для ограбления банка. – Давайте так».

Когда мы припарковались в верхней части жилого квартала, и я наконец увидел район, в котором потерялась Гоби, мое сердце упало. Вдоль улиц стояли восьми- и десятиэтажные многоквартирные дома. Позади нас, на главной улице, происходило очень оживленное уличное движение, а впереди, довольно близко, виднелась лесополоса, за которой вдали тянулась горная гряда. Мало того, что город был полон людьми и транспортными средствами, – если Гоби решила направиться в знакомую ей местность в сторону гор, сейчас она наверняка была уже за десятки километров отсюда. Но если она осталась в радиусе от трех до пяти миль, как предполагал Крис, нам придется стучаться в тысячи и тысячи домов.

В машине мы мало разговаривали с Лу Синь, но пока я осматривался, она стояла рядом и улыбалась. Затем она заговорила, и я взглянул на Лил в поисках помощи.

«Она рассказывает о том, как потеряла свою собаку. Она говорит, что чувствовала себя так же, как вы сейчас. Она говорит, что Гоби тут. Она знает это и говорит, что вместе мы найдем ее».

Я поблагодарил ее за любезность, хотя не мог разделить ее оптимизм. Город оказался даже больше, чем я его запомнил, и одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что в районе, где живет Нурали, полно мест, куда может убежать собака. Если Гоби ранена и нашла безопасное укрытие, или если ее удерживают против ее воли, мы никогда не найдем ее.

Лу Синь и Лил были увлечены разговором, идя по улице. Я шел позади с остальными членами поисковой команды: группы людей моего возраста, состоящей преимущественно из женщин, вцепившихся в объявления и нетерпеливо посматривающих на меня. Я кивнул в ответ и несколько раз сказал «ни-хау», этим наша беседа и ограничилась. Я не особенно возражал. Как бы то ни было, возможность наконец идти по улице и развешивать объявления – на самом деле хоть что-то делать – радовала меня.

Мы повернули за угол, и я увидел первую бродячую собаку за день. Она была больше Гоби и скорее была похожа на лабрадора, чем на терьера, ее молочные железы свисали до земли, как вымя.

«Гоби?» – спросила одна из дам рядом со мной. Она была одета в белый халат и тащила кипу объявлений; она улыбалась и нетерпеливо кивала, когда я посмотрел на нее. «Гоби?» – переспросила она.

«Что? О, нет. Не Гоби, – сказал я. Я показал на фотографию Гоби на объявлении. – Гоби маленькая. Не большая».

Женщина улыбнулась в ответ и закивала с еще большим энтузиазмом.

Я почувствовал, как последние капли надежды улетучиваются, как пар.

Оставшуюся часть дня мы ходили, расклеивая объявления и пытаясь успокоить женщину в белом халате – Лил сказала, что она доктор китайской медицины, – каждый раз, когда та видела какую-нибудь собаку.

Мы, должно быть, выглядели как странное сборище фриков, идя позади Лу Синь и Лил – имеющих нормальный, здравый вид. Среди них был я, единственный человек некитайской национальности, встреченный мною после выхода из аэропорта, на фут выше остальных, с обеспокоенным и печальным видом. Рядом со мной шла Маэ-Линь, особенно гламурная женщина (очевидно, парикмахер), которая несла себя как кинозвезда 50-х, в сопровождении пуделя с голубой краской на ушах и в летней юбочке. Затем шла женщина, которую я прозвал «доктор» с неизменной улыбкой и настойчивыми вскриками: «Гоби? Гоби?», которые она издавала, пробегая по случайным аллеям и вокруг многоквартирных домов. Когда бродячие собаки оказывались поблизости, она засовывала руку в карман и доставала какое-то лакомство.

Было очевидно, что они все любили собак, и из разговора с Лиля понял, почему.

«Бродячие собаки – это проблема в Китае, – говорила она, переводя Лу Синь. – В некоторых городах на них устраивают облавы и убивают. Так они попадают на мясной рынок. Но здесь такого не бывает – по крайней мере, не на людях. Большинство уйгуров считают собак нечистыми, и они бы никогда не стали держать их дома в качестве домашних животных, не говоря уже о том, чтобы есть их».

«Поэтому собаки бродят по улицам. Иногда они бывают опасными, поэтому их убивают. Это мы и пытаемся изменить. Мы хотим заботиться о бродячих собаках, но также мы хотим показать людям, что им не нужно бояться собак и что им тоже следует заботиться о них».

Я был уверен, что Нурали была уйгуркой, и еще не понял, как воспринимать новости, рассказанные Лу Синь.

«Как вы думаете, Нурали хорошо заботилась о Гоби?»

У Лу Синь было странное выражение лица.

«Что такое?» – спросил я.

«Мы поговорили с людьми и считаем, что Гоби пропала раньше, чем думает Нурали. Мы считаем, что Гоби убежала раньше».

«Насколько раньше?»

Она пожала плечами. «Может быть, на неделю. Может быть, на десять дней».

Я тоже именно так и подозревал, но это было больно слышать. Если Гоби действительно отсутствовала так долго, расстояние, которое она могла пройти, было огромным. Сейчас она может быть очень-очень далеко от города. В таком случае мне никогда ее не найти.

Весь день нам попадались собаки, но они все время были по одной. Они избегали главных дорог и бегали по более спокойным улицам. Похоже, они старались не привлекать к себе внимание.

Только через несколько часов мы увидели первую стаю бездомных собак. Они обнюхивали участок голой земли в нескольких сотнях метров от нас, и я, устав от ходьбы и желая немного отвлечься и пробежаться, сказал своим спутникам, что собираюсь обойти их и взглянуть на них.

Бежать было приятно.

Когда я добрался до того места, где была стая собак, они уже разбрелись. Участок земли был совершенно пуст, но в одном углу располагалась недостроенное сооружение из шлакобетона. Вместо того чтобы развернуться и пойти назад к остальным, я решил посмотреть, что там.


В августе было намного жарче, чем в конце июня, а в этот день еще и беспощадно палило солнце. Думаю, именно этим объяснялось отсутствие людей вокруг и менее оживленное движение. Я стоял в тени недостроенного здания, наслаждаясь покоем.

Вдруг что-то привлекло мое внимание. Звук был очень знакомым, он заставил меня вернуться мыслями в тот день, когда мы с Лусией пошли забирать Кертли, нашего сенбернара.

Я вошел за здание в поисках источника этого звука.

И довольно быстро нашел его.

Щенки. Выводок щенков в возрасте двух, а может, и четырех-пяти недель. Некоторое время я рассматривал их. Поблизости не было признаков присутствия их матери, но они выглядели неплохо. Даже при том, что Урумчи мало напоминал собачий рай, плотная застройка района означала, что здесь должно быть достаточно возможностей для собак найти себе что-то съестное среди мусора.

Щенки, неуклюжие, с огромными глазами, были не просто милыми; они были очаровательными. Но, как у всех млекопитающих, этот этап беспомощности и миловидности пройдет. Я подумал о том, как скоро они будут вынуждены добывать себе пищу. Я подумал о том, удастся ли им это.

Подходя к своим спутникам, я услышал, что они зовут меня по имени. Они были явно взволнованы, и доктор, подбежав, схватила меня за руку и подтащила к Лил.

«Там кто-то видел собаку, они думают, это Гоби. Нужно идти».

Я не знал, что и думать, но в воздухе витало оживление. Даже Лу Синь выглядела воодушевленной, и, пока мы ехали к нужному месту примерно с полмили, разговор в машине становился все оживленнее.

К тому времени как мы приехали на место, я и сам начал верить. Наверное, в тот момент я был готов поверить во что угодно; я не спал нормально последние тридцать шесть часов и не помню, когда ел в последний раз.

Когда мы припарковались, с Лил поздоровался пожилой мужчина с объявлением в руках. У них завязался разговор; при этом мужчина показывал на фотографию Гоби в объявлении и объяснял, что видел ее ниже по дороге, которая вела за многоквартирный дом.

Мы пошли туда, куда он предложил. Я пытался объяснить спутникам, что их привычка постоянно выкрикивать: «Гоби! Гоби!» не имела смысла с учетом того, что Гоби знала свое имя только несколько дней. Она, конечно, была сообразительной, но не настолько.

Никто не внял моему совету, и крики: «Го-би! Гооооо-би!» продолжались. Спустя тридцать минут блужданий я начал уставать. Прилив адреналина, который я ощутил, когда услышал новости о том, что ее обнаружили, уже прошел, и я был готов заявить, что на сегодня хватит, и собираться в отель.

Комок рыжей шерсти, промелькнувший в тридцати метрах от нас, заставил нас всех замереть на месте. На мгновение наступила тишина. Затем начался хаос.

Я бросился к собаке, оставив своих далеко позади своих кричащих спутников. Неужели это и вправду Гоби? Цвет был такой же, и размер вроде бы тоже. Но не может же быть, что это она! Не может быть все так просто!

Когда я добежал до места, собаки нигде не было. Я продолжал поиски, бегая по аллеям и покрытым грязью тропинкам между домами.

«Гоби? Гоби! Дион! Дион!»

Крики раздавались позади меня, где-то возле главной аллеи.

Я побежал назад. Поисковая группа столпилась, окружив что-то. Когда я подошел, они расступились, и моему взгляду предстал терьер песочного цвета. Черные глаза. Пушистый хвост. Все совпадало. Но это была не Гоби. Я понял это с трех метров. Слишком длинные лапы и слишком короткий хвост, и, посмотрев на собаку, я понял, что в ней нет характера Гоби. Она обнюхивала ноги людей, как стволы деревьев. Гоби бы подняла глаза, всматриваясь в лицо того, кто окажется с ней рядом.

Остальные попытались было переубедить меня, но вскоре им пришлось принять правду.

Придется продолжать поиски.


Вернувшись в отель, прежде чем как мое тело уступило глубокой усталости, которая накапливалась весь день, я вернулся мыслями к сегодняшним событиями.

Члены поисковой команды были прекрасными людьми – преданные и полные энтузиазма, готовые пожертвовать своим временем без какого-либо финансового вознаграждения, – но они не имели понятия о Гоби. Они обыскали весь город, полный бродячих животных, ради одной-единственной собаки, и все, что у них было – это распечатанное на домашнем принтере объявление с парой фотографий плохого качества.

Они никогда не видели ее лично, не слышали ее голоса и не видели, как колышется ее хвост, когда она бежит. Каковы шансы на то, что они узнают ее в таком городе?

Поиск Гоби начал напоминать поиск иголки в стоге сена – а может, даже сложнее. Я был идиотом, когда думал, что мне это удастся.

15

Можно считать меня наркоманом. То чувство, которое возникает у меня, когда я впереди, – это мощный наркотик. На некоторых забегах, таких как Марафон в песках, если вы бежите впереди всех, перед вами едет автомобиль, с воздуха за вами следит вертолет, а куча дронов и кинооператоров фиксируют момент вашей славы в высоком разрешении. Это приятно, но настоящий восторг приносят не эти мощные машины и высокие технологии. Что по-настоящему воодушевляет меня, так это знание, что позади меня толпа в тысячу человек – и все они бегут чуть-чуть медленнее, чем я.

Я провёл пару таких дней в Марокко, и мне посчастливилось соревноваться в нескольких других забегах. Каждый раз, когда я оказываюсь среди лидеров – стрекочет ли надо мной вертолет или только продрогшие волонтеры в поле зрения пытаются укрыться от шотландской непогоды, – эта эйфория остается со мной еще много дней.

На самом деле, мне не обязательно быть впереди, чтобы получить свою дозу кайфа от победы. Я еще и реалист, и понимаю, что мне никогда не выиграть такой забег, как Марафон в песках. Первая десятка принадлежит наиболее одаренным бегунам на выносливость на планете. Для меня бег – это только хобби, я пришел в спорт поздно, после десяти лет жизни, проведенных не отрываясь от дивана, наедая жир на боках. По сравнению с профессиональными атлетами, которые тренировались всю жизнь, преимущество явно не в мою пользу.

Это значит, что мне нужно осторожно подходить к выбору целей. На соревнованиях, где участвуют лучшие в мире бегуны, победить для меня означает финишировать в первой двадцатке. Удовольствие, которое я получаю, занимая такой результат в финишной таблице Марафона в песках, не уступает удовольствию от завоевания золота в Атакаме.

Я благодарен за то, что несколько лет занятий бегом я познал взлеты в этом виде спорта. Мне также знакомы падения, но больше всего мне ненавистна невозможность участвовать в соревновании. Травмы, мешающие мне двигаться так быстро, как, по моему мнению, я должен, убивают меня. То чувство, когда меня обходят люди, которых, я точно знаю, я превосхожу в скорости, без ножа ранит мое сердце. Когда я настолько злюсь на себя, что предпочитаю остановиться и полностью бросить забег, как это произошло на моем первом сверхмарафоне, я чувствую себя хуже некуда.

Это ощущение изнуряет меня и вгоняет в депрессию. Я злюсь на себя и расстраиваюсь так, что мне хочется все бросить. В такие минуты со мной не очень приятно находиться рядом.

Бегая в поисках Гоби по жарким летним улицам Урумчи, я чувствовал, что близится срыв. И я чувствовал, что он будет очень неприятным.

Я пребывал в состоянии восторга с того самого момента, когда вторым пришел в забеге в пустыне Гоби. Частично я был обязан этой победой успешному бегу, частично – моим непрерывным тренировкам, и очень большой частью – восторгу от того, что я заберу Гоби домой. Когда она пропала, я перешел в активный режим – сначала выяснял, как искать ее, затем – как сообщить об этом нашим поклонниками, а после этого – как выбраться в Урумчи, чтобы присоединиться к поиску. Жизнь стала безумно насыщенной после того ужасного телефонного звонка, и у меня не было шансов остановиться.

Все изменилось с тех пор, как я приехал в Урумчи. Когда я впервые проснулся в отеле, реальность ситуации наконец-то дошла до меня. Я был уверен, что все пропало.

Я знал, что мне нужно делать вид, будто все хорошо перед остальными участниками поисковой команды, поэтому, когда вскоре после завтрака Лу Синь приехала за мной, я надел солнечные очки и свою самую широкую улыбку и постарался сделать вид, что все хорошо.

Утром мы возобновили кампанию по распространению объявлений, систематически прочесывая улицы и цепляя объявления на лобовые стекла всех припаркованных автомобилей, которые встречались на нашем пути. Чаще всего, вернувшись на ту же улицу через час или два, мы обнаруживали, что объявления сняты и выброшены в мусорную корзину.

У нас произошла пара стычек с ребятами, работа которых состояла в поддержании чистоты на улице. В первый раз пожилой рабочий не стал выслушивать попытки Лу Синь объяснить ситуацию. Во второй раз вперед выступила доктор. Она вступила в бой с другим пожилым рабочим, который всю душу вложил в яростный спор. Он метал громы и молнии, разрывая в клочья пачку объявлений, собранных им с первых нескольких машин. Доктор встала лицом к лицу с ним, крича почти так же громко. Они оба тараторили так быстро, что я не утруждал Лил просьбами о переводе, но было очевидно, что доктор отказывается отступать.

В итоге она победила. Старик бросил на меня тяжелый взгляд, всплеснул руками и отошел. Способности доктора удивили остальных не меньше, чем меня, и мы все стояли, застыв от изумления, когда она возвращалась к нам.

Это был практически единственный удачный момент за день. Оставшуюся часть дня я провел, пытаясь удержать мысли, которые уносились прочь. Это было практически нереально. Все, о чем я мог думать, это очертания гор на расстоянии, и я переживал, что Гоби решила вернуться в ту местность, которая была для нее знакомой.

Ближе к вечеру произошел очередной всплеск активности, когда поступили новости о том, что, возможно, кто-то обнаружил Гоби. На этот раз кто-то прислал фотографию, и мне было ясно, что собака на фото не имела ничего общего с Гоби. Я был за то, чтобы пропустить это сообщение, но оставшаяся часть команды хотела проверить его. После разочарования вчерашнего дня меня удивило, что команда еще сохранила позитивный настрой.

Конечно же, собака не имела ничего общего с Гоби, и я при первой же возможности вернулся в машину. Наверное, было похоже, что я отчаялся продолжать поиски, и в некотором роде так и было. Но что мне требовалось на самом деле, это небольшая передышка. Необходимость поддерживать фальшивую улыбку на лице убивала меня.

Когда Лу Синь вернула меня в отель, был уже поздний вечер. Мы избавились от тысяч объявлений, обойдя километры припаркованных автомобилей. Мы ругались с уборщиками улиц, умоляли владельцев магазинов, наблюдали, как множество водителей возвращались к своим машинам и бросали объявления на землю, даже не взглянув на них. Я не ел после завтрака, все еще страдал от перемены часовых поясов, и мне сказали, что ресторан в отеле уже закрылся на ночь.

Я заказал еду в номер, взял напиток из мини-бара и попытался дозвониться Лусии. Она не отвечала. Я подождал еще и взял вторую бутылку. Потом третью.

Когда Лусия перезвонила мне, переполнявшая меня грусть нашла выход в слезах, которые полились из меня, как вода из ванной, из которой вынули пробку. Больше минуты я не мог говорить. Я мог только плакать.

Когда я наконец восстановил дыхание и вытер лицо, Лусия сообщила мне новости. Она списывалась с Кики после того, как я уехал из Эдинбурга, и они обе пришли к выводу, что пока я в Урумчи, нам нужно приложить все усилия, чтобы наша история появилась в местной прессе. Она потратила большую часть дня на то, чтобы связаться с местными средствами массовой информации, и после ряда сложностей с коммуникацией, она договорилась, что одно из них на следующий день приедет, чтобы взять у меня интервью.

«Это просто местное телешоу, – добавила она. – Не слишком много, но для начала подойдет. Может быть, это запустит процесс, как статья Daily Mirror».

«Надеюсь», – сказал я. Мы оба знали, что я не испытывал особого энтузиазма.

«А, еще, – добавила она. – Кто-то на Фейсбуке написал, что нужно проконтролировать, чтобы объявления были не только на китайском, но и на том языке, который понимают уйгуры. Ты же проконтролировал, да?»

«Нет, – вздохнул я, присматриваясь к очередной бутылке. – Лусия, это все невозможно. Если она пошла дальше в город, там такое движение и огромные стаи бродячих собак, которые наверняка разорвали ее на части. Если Гоби пошла в горы, сейчас она может быть за сотни километров отсюда, и если бы мы даже как-то узнали, в каком она направлении пошла, там нет дорог, по которым можно пройти. Все, что мы делаем, это раздаем объявления, и мы видим, что никто из местных их не читает. Мы до сих пор не сдвинулись с мертвой точки».

Лусия знает меня достаточно хорошо, поэтому дала мне немного выговориться. Только когда я наконец умолк, она снова заговорила. «Ты знаешь, что я хочу сказать, да?»

Я знал. Но в любом случае хотел это услышать.

«Переспи с этим. Завтра утром все будет выглядеть по-другому».

В кои-то веки Лусия ошиблась. Утро не добавило мне оптимизма, и, продолжив поиски, мы нисколько не продвинулись вперед. Мы продолжили, как обычно, раздавать объявления, спорить и бороться с депрессией от вида гор на горизонте.

Кое-что, правда, изменилось: теперь поисковая команда стала значительно больше. Кроме Лу Синь, Лил, парикмахера и доктора, к нашей команде присоединилось еще много народу. В определенный момент, во время поисков, я насчитал пятьдесят человек, двадцать из которых продолжали поиски всю ночь, пока я спал. Это замечательные люди, и я никогда не смогу отблагодарить их как следует.

Дать интервью в отеле оказалось хорошей идеей. Это напомнило мне о том всплеске интереса, который произошел, когда мы начали сбор средств. С тех пор как Гоби исчезла, я не дал ни одного интервью, главным образом, по собственному решению. Когда нет новостей, в интервью не видится смысла.

С местной телестанцией дело обстояло по-другому. Репортер хотел знать, зачем человеку проделывать такой путь из Шотландии в этот город ради поисков собаки, и, казалось, он был доволен тем, что поиски возглавляли местные.

Как бы телестанция не распорядилась этой историей, она сработала. На следующий день к нашим поискам присоединилось два новых волонтера и пришло более десяти приглашений на интервью от китайских телестанций и газет. Как и в случае с репортажами в Daily Mirror и BBC, первое интервью на китайском телеканале пользовалось популярностью и вызвало интерес во всех уголках страны. Один телеканал даже прислал съемочную группу, которая сопровождала меня во время поисков и вела прямой репортаж с улиц города.

Однако не все ответы были положительными. Лу Синь позвонила женщина, заявившая, что Гоби явилась ей в видении, она бежала по заснеженным горам. Я с ходу исключил эту идею, но могу сказать, что кое-кого из поисковой команды она заинтересовала.

Я ответил: «Скажите ей, что если она специалист по этим видениям, пусть посмотрит его более подробно. Нам нужно точно знать, на какой горе находится Гоби».

Я знал, что шутку не понял никто.

На следующий день подвезли новые объявления с текстом на китайском и на той разновидности арабского языка, которой пользуются уйгуры. Это по-прежнему не вызвало никакого отклика у людей, но, по крайней мере, интерес в прессе продолжал расти.

На улице ко мне начали подходить люди, желающие сфотографироваться со мной. Тот факт, что я не знал китайского, а они – английского, не позволял нам нормально общаться, но создавалось впечатление, что все они слышали о Гоби и хотели забрать с собой пару объявлений. Каждый раз, когда это происходило, я напоминал себе, что, если бы это сработало, потребовалось бы только одно объявление.

Наряду с китайскими СМИ, нами снова стали интересоваться международные издания. Дома Лусия серьезно поработала в телефонном режиме, и после целого дня поисков на улице я вернулся в отель и пообщался с журналистами и продюсерами в Великобритании и США. Из-за этого я поздно лег и не выспался, но это было куда лучше, чем сидеть, ничего не делая и погружаясь в депрессию.

С тех пор как я приехал в Урумчи, я полагался на Лу Синь и ее команду. Ни власти, ни другие официальные организации не предлагали нам помощь. Мы были предоставлены сами себе, это было более чем понятно.

В течение многих лет люди говорят мне, что, зная, каким несладким было мое детство, просто удивительно, что я не сбился с пути. Я отвечаю, что в детстве мне пришлось пережить сложности, но они же дали мне средства для выживания. Все та боль и утраты придали мне определенную жесткость, а бег дал мне шанс найти этому качеству хорошее применение. Боль, сомнения, страх. Я обнаружил, что мне хорошо удается блокировать их во время бега. Как будто у меня есть выключатель, которым я могу по собственному желанию включать и отключать их.

На работе я тоже применяю эту способность отключаться. Я не сдаюсь, когда кажется, будто все потеряно, и никогда не принимаю отказ. Эта психологическая устойчивость, которую я развил в себе еще в детстве, неоднократно помогала мне. Я благодарен за нее. Однако потеря Гоби стала для меня шоком. Она показала мне, что я не такой уж и устойчивый, как мне казалось.

После всего, что она сделала, чтобы быть со мной, я не мог так просто забыть ее. Я не мог щелкнуть выключателем и жить дальше. Я не мог перестать опасаться самого худшего, сомневаться в наших возможностях или чувствовать ужасную боль, зная, что день за днем я все больше теряю ее.

16

Четвертый день В Урумчи почти ничем не отличался от остальных. Я проснулся в шесть часов, вместе с остальными членами команды поел пельменей в кафе, переделанном из грузового контейнера. Мы говорили о том, как давно пропала Гоби: официально – десять дней назад, но никто из волонтеров не верил в это. Все считали, что ее нет уже в два раза дольше.

К нам присоединилась новая девушка, Малан, в результате чего в это утро наша команда насчитывала десять человек. Малан сказала, что накануне вечером видела меня по телевизору, и ее так тронула эта история, что она связалась с Лу Синь и спросила, можно ли ей тоже прийти на помощь. С самого начала она показала себя достойным членом команды, предложив раздавать объявления на уйгурском языке в районе, где живут уйгуры.

Здесь были преимущественно одноэтажные дома, с вываливающимися кирпичами и проржавелыми металлическими крышами. Все остальные улицы, по которым мы ходили, были широкими, чистыми, с припаркованными на обочине автомобилями. Этот уйгурский район состоял из узких кривых проулков, нам встретилось мало автомобилей, зато много коз, запертых на участке размером не намного больше душевой в номере отеля.

Я поинтересовался у ханьцев, входящих в нашу поисковую группу, впервые ли они оказались в уйгурской части города. Если и так, они не показали этого. Они просто продолжали свою работу, раздавая объявления как можно большему числу людей.

Единственное отличие этого дня состояло в том, что днем Лу Синь оставила меня в отеле, где я давал очередное интервью, а сама поехала в аэропорт встречать Ричарда, моего соседа по палатке из забега в Гоби. После забега мы поддерживали общение, и он был щедрым жертвователем во время кампании по сбору средств для возвращения Гоби домой. Когда я прилетел в Урумчи, он узнал, что я рядом, и предложил приехать на несколько дней и помочь с поисками.

Я был в восторге от того, что ко мне собирается присоединиться мой друг; кроме того, его знание мандаринского диалекта было дополнительным преимуществом. Мне также очень хотелось побегать. Приехав в Урумчи, я вынужден был перемещаться по улицам тем же черепашьим шагом, что и оставшаяся часть поисковой команды. Я пытался уговорить их немного ускориться, но это было бесполезно.

Когда Ричард приехал из аэропорта, мы выбрались на пробежку в парк неподалеку от отеля. Я все время всматривался в горы и увидел несколько деревень среди зарослей кустарника, отделявших город от холмов. Я хотел, чтобы Ричард прошел со мной несколько километров и помог мне раздать объявления местным жителям.

У Ричарда были другие планы. Тогда я не знал об этом, но Лусия уже связалась с ним и попросила присмотреть за мной, потому что понимала, что я расстроен и не питаюсь нормально.

После пробежки мы встретились с нашей командой. Лу Синь казалась взволнованной, и Лил рассказала о том, что ей кто-то позвонил. В этом не было ничего нового. Чем больше объявлений мы раздаем, тем больше нам звонят. Большинство звонков оказываются ложной тревогой, но иногда люди звонят нам и спрашивают, не увеличим ли мы вознаграждение, если они принесут Гоби. Это пустая трата времени, и после нескольких звонков Лу Синь перестала мне о них рассказывать.

В этот раз речь шла о других звонках. Я видел, что она что-то скрывает. Я настаивал, чтобы она рассказала мне, что происходит.

«Что-то плохое», – сказала она. Но меня это не удовлетворило.

«Расскажите. Мне нужно знать».

«Сегодня днем Лу Синь кто-то позвонил. Сказали, что собираются убить Гоби».

Сначала я не осознал этого, но когда новость дошла до меня, у меня внутри все похолодело. Если это шутка, то очень отвратительная. Если это правда, то это ужасно.

К тому времени как я вернулся в отель, мне удалось немного успокоиться, но интервью для BBC Radio в тот же вечер стало катастрофой. Я чувствовал себя отчаявшимся и подавленным, и, хотя и осознавал, насколько важно казаться бодрым и позитивным, чтобы показать, что дело не безнадежное, мне это не удавалось. Я был измучен, взволнован и не видел, как мы можем найти Гоби. Это был далеко не самый приятный мой час в эфире.

Но, несмотря на это чувство подавленности, мне хотелось дать это интервью из-за статьи, появившейся в Huffington Post двумя днями ранее. В статье под заголовком «Пропавшая участница марафона Гоби, возможно, находится в руках торговцев собачьим мясом» приводилась цитата сотрудника организации Humane Society International о том, что «вызывает большое беспокойство, что Гоби пропала в Китае, где ежегодно от 10 до 20 миллионов собак гибнут от рук торговцев собачим мясом»[2]. По словам Лу Синь, торговля собачьим мясом не распространена в том регионе, где мы находимся, особенно с учетом большого количества проживающих здесь мусульман-уйгуров. Маловероятно, чтобы они могли съесть собачатину, которую считают такой же непригодной в пищу, как и свинина.

Статья была не только неточной, но и бесполезной. У нас была небольшая группа любителей собак, объединившихся для поисков, но нам нужно было, чтобы местные и национальные китайские издания освещали нашу историю и способствовали тому, чтобы больше горожан озаботилось судьбой Гоби. Крис и Кики уже рекомендовали мне оставаться позитивным и никогда никоим образом не критиковать государство во время интервью, и я знал, что если власти посчитают, что эту историю используют западные СМИ, чтобы выставить китайцев варварами, поедающими собак, я потеряю последнюю надежду когда-либо получить от них помощь.

Правда состояла в том, что местная поисковая команда была великолепна. Мне хотелось рассказать ВВС и всем нашим сторонникам, какую чудесную поддержку мы получаем от простых людей, а также от местных властей. Мне хотелось уточнить, что все, кого я встречал, были отзывчивыми, добрыми и щедрыми. Я не мог ожидать большего от нашей команды, китайской прессы и Кики, которая находилась в Пекине. Даже если мы никогда не найдем Гоби, их поддержка просто нереальна.

Вот что мне хотелось сказать ВВС в этот вечер. Но вместо этого я говорил так, как будто готов сдаться.


Ричард спас ситуацию парой стаканов пива и хорошим ужином. Мы говорили на темы, не касающиеся Гоби или поисков, и Ричард рассказал, что раньше служил во флоте США. Больше ничего он не рассказывал, но когда разговор снова зашел о Гоби, он выдвинул несколько интересных теорий о том, что могло с ней случиться.

«Картинка не складывается, – говорил он. – Даже без этих звонков мне кажется, что здесь что-то не так. Я думаю, дело не в том, что Нурали была в США или ее свекор случайно упустил ее. Я думаю, в том момент, когда история Гоби набрала популярность и начался сбор средств, кто-то увидел в этом шанс подзаработать. Все дело в этом, Дион, – в деньгах. Это развод на деньги. Тебе еще позвонят».

Я не был так уверен в этом. Какая-то часть меня не верила ему, потому что я не мог представить себе, что кто-то зайдет так далеко ради нескольких тысяч долларов. Еще часть меня не верила ему просто потому, что мне не хотелось верить. Я не мог вынести мысли, что Ричард может быть прав, и жизнь Гоби зависит от того, что какой-то идиот считает, что сможет получить от нас достаточно денег, чтобы пойти на такое. Что, если похититель Гоби изменит мнение? Что, если он струсит? Вернет ли он ее осторожно Нурали или посчитает это неудачной попыткой заработать денег и избавится от нее при первой же возможности?

На телефон пришел сигнал о сообщении от Лу Синь.

Взгляните на это фото. Гоби?

Я не был уверен. Качество фотографии было плохим, но на первый взгляд это была совсем не она. Кроме того, на голове у собаки виднелся глубокий шрам, которого у Гоби не было во время забега.

Я быстро отправил ответ, что это не Гоби, но Ричард не был так уверен.

«Ты не думаешь, что нам стоит поехать посмотреть?» – спросил он.

Я устал и пытался отмахнуться от него. «Дружище, у нас почти тридцать штук таких, и они всегда одинаковые. Туда ехать только полтора часа, потом пока посмотрим собаку, пока поговорим, пока вернемся. Уже поздно, а нам завтра рано вставать».

Ричард снова посмотрел на фотографию: «А мне кажется, немного похожа на Гоби».

Через полчаса Лу Синь прислала еще одно сообщение. В этот раз качество снимка было лучше, и кто-то увеличил глаза и разместил их изображение возле снимка Гоби из объявления о вознаграждении. Может, они с Ричардом и правы.

Когда я передал телефон Ричарду, он уже не сомневался. «Нужно ехать», – сказал он.

Мы заехали в закрытый коттеджный поселок и припарковались между сияющим лексусом и парой BMW. На многих машинах к одному из зеркал заднего вида была привязана красная лента длиной сантиметров тридцать – признак того, что автомобиль куплен совсем недавно. Тщательно ухоженные сады и белые домики говорили о богатстве. Это была та часть Урумчи, которую я точно не видел.

Идя за Лу Синь, я говорил Ричарду, что мы зря тратим время. И когда открылась входная дверь, и моим глазам предстали все члены поисковой команды плюс еще около десяти неизвестных мне людей, я не смог сдержать вздоха. Все надежды быстренько вырваться оттуда и лечь спать рушились.

Из-за столпотворения людей ничего не было видно; к тому же стоял сильный шум. Сначала я вообще не понял, где находится эта похожая на Гоби собака, однако стоило мне пробраться в центр комнаты, как люди сзади расступились, и комок песочно-желтой шести промчался через комнату и запрыгнул ко мне на колени.

«Это она!» – воскликнул я, подхватив ее и на минуту усомнившись в реальности происходящего. Она тут же начала издавать те же тявкающие и поскуливающие от волнения звуки, что я каждый раз слышал от нее при встрече в конце дня, когда бежал без нее. «Это Гоби! Это она!»

Я сел на диван и всмотрелся в Гоби. Ее голова была не такой, как я ее запомнил. На ней сейчас был большой шрам, толщиной с мой палец, от правого глаза через затылок и до левого уха. Я знал, что она не понимала своего имени, но каждый раз, когда мы бежали или находились в лагере, стоило мне издать причмокивающий звук, как она тут же появлялась. Поэтому я поставил ее на пол, отошел в другой конец комнаты и позвал ее причмокиванием.

Она пулей примчалась ко мне. Это была точно она. У меня больше не оставалось сомнений. Я был точно уверен.

Шум в комнате нарастал. Люди кричали и звали Гоби, но мне хотелось рассмотреть ее и убедиться, что с ней все в порядке. Я присел на диван и еще раз осмотрел ее, ощупав спину и лапы. Когда я дотрагивался до ее правого бедра, она вздрагивала, очевидно, от боли. Она нормально стояла и могла переносить некоторый вес на эту лапу, но по состоянию ее бедра и шраму я видел, что ей чудом удалось остаться в живых. Что бы с ней ни произошло, это было еще то приключение.

Гоби тыкалась носом в мои колени, как новорожденный щенок; народ толпился вокруг нас, стремясь сделать побольше фотографий. Я понимал их волнение и был им очень благодарен за помощь, но мне хотелось насладиться этим мгновением наедине в собой. Наедине с Гоби.

Доктор была несколько перевозбуждена и все время порывалась сделать селфи с Гоби. Она взяла ее на руки и, видимо, задела ее бедро, потому что Гоби громко взвыла от боли и спрыгнула с ее рук ко мне на колени. После этого я не позволял никому приближаться к ней. Гоби нужно было защищать, даже от тех, кто любит ее.

Примерно через час истерика улеглась, и нам удалось услышать всю историю полностью. Ричард переводил рассказ господина Ма, хозяина дома, о том, как он нашел ее.

В начале вечера он был в ресторане со своим сыном. Сын рассказывал ему о девушке, которую он видел этим утром – самой новой участнице поисковой команды, Малан. Она расклеивала объявления, на которых от руки дописала, чтобы люди не выбрасывали объявления, потому что очень жаль, что пропала собака, и человек аж из Великобритании приехал, чтобы найти ее. Сын господина Ма считал, что это был очень добрый поступок с ее стороны.

Возвращаясь домой после ужина, они увидели собаку, по виду очень голодную и уставшую, которая лежала у дороги, свернувшись калачиком.

«Это та самая собака, пап, – сказал он, – я уверен». Он попросил отца подождать, а сам побежал назад, где они проходили мимо нескольких объявлений на одной из соседних улиц.

Когда они позвали Гоби, она прошла за ними к дому, который находился неподалеку, а там они позвонили по номеру, указанному в объявлении, и отправили фотографию Лу Синь. И хотя она поверила мне, когда я написал в сообщении, что не думаю, что там есть сходство, именно сын господина Ма сканировал объявление, сделал фотографию лучшего качества и показал, насколько похожи глаза. Он был уверен, в отличие от меня.

«Что мы делаем дальше? Забираем ее в отель, да?»

Ричард перевел. Затем он и Лу Синь покачали головами.

«Вас не пустят. Ни один отель в городе никогда не впустит собаку».

«Правда? – Я был шокирован. – И после всего этого? После всего, через что она прошла?»

«Они правы, – сказал Ричард. – Ты можешь попробовать поговорить с менеджером, может, он тебя и впустит, но я в этом сомневаюсь. Я постоянно останавливаюсь в отелях, и ни в одном еще не видел собаки».

Было уже больше одиннадцати часов, и я слишком устал, чтобы спорить, – и с друзьями, и с администратором гостиницы.

«Нужно попросить господина Ма оставить ее здесь на ночь, – сказала Лу Синь. – Тогда вы сможете купить все необходимое для нее – поводок с ошейником, еду, миски и подстилку, а потом завтра заберете ее».

Лу Синь была права. Я так долго считал, что Гоби потерялась, что ни разу не обдумал, что мы будем делать, когда наконец найдем ее. Я был абсолютно не подготовлен и не хотел даже думать о том, чтобы попрощаться с Гоби и поехать обратно в отель. Но они были правы. Это был единственный разумный вариант.

Я взглянул на Гоби, которая свернулась возле меня на диване. Она так же подергивалась и похрапывала, как и в первую ночь, когда спала рядом со мной в палатке.

«Извини, девочка, – сказал я. – Мне нужно столько узнать о том, как быть твоим папой, да?»

По пути в отель я позвонил Лусии. «Черт побери, мы нашли ее!» – сообщил я, как только она подняла трубку. Потом мы долго не могли ничего сказать. Мы плакали.

Часть 5

17

Менеджер отеля был странным человеком.

Я достаточно много поездил по городу, чтобы понять, что отель был одним из лучших в Урумчи. Здесь нам позволили пользоваться одним из залов для совещаний на первом этаже во время наших многочисленных интервью, и наша история обошла все национальные телеканалы. Поэтому я был уверен, что если хорошо попрошу, то он пойдет нам на уступки. Я думал, что если понадобится, то он немного отступит от правил и позволит Гоби остаться в отеле. Конечно же, парень поймет, какие возможности для его бизнеса принесет эта уступка.

«Нет», – сказал он.

Он говорил по-английски лучше, чем большинство людей, с которым я здесь встречался, но решил повторить вопрос помедленнее.

«Можно поселить собаку в моей комнате? Она очень маленькая. Для вас это будет хорошей рекламой».

«Нет», – снова повторил он. Он отлично понял, о чем я прошу. «Мы никогда не позволяем собакам оставаться в отеле. – Он помолчал с минуту, затем снова заговорил, понизив голос. – Но мне бы хотелось помочь вам».

Я мысленно поздравил себя с победой. Даже если это будет стоить мне несколько сотен долларов, я знал, что безопасность Гоби стоит того.

«Возможно, собака может пожить в одной из комнат, которые мы используем для обучения персонала».

Это был не идеальный вариант, но выбор был невелик. «Можно посмотреть на нее?».

«Конечно, – сказал он. – Сюда, пожалуйста, мистер Леонард». Вместо того чтобы пройти в глубь отеля, он провел меня через вращающиеся входные двери, мимо охранника в стандартном пуленепробиваемом жилете и с винтовкой, по переполненной парковке и через ряд дверей, которые, казалось, вообще не запирались и качались на ветру, как двери салуна в старом вестерне.

Но это было еще не самое худшее. Сама комната имела катастрофический вид.

Это была не столько учебная комната, сколько свалка. Комната была заполнена бутылками с чистящим средством и сломанной мебелью. Похоже, что дверь вообще не закрывалась. Менеджер увидел, что я смотрю на нее, и попытался плечом надавить на нее, чтобы закрыть, насколько это возможно, но, тем не менее, внизу еще оставалась щель размером с Гоби, через которую она могла легко выбраться.

«Я не могу поселить ее здесь, – сказал я. – Она убежит».

«Так что?» – спросил он, повернувшись и направившись к выходу на парковку.

Как я уже сказал, это был странный человек.

Мы с Ричардом вышли и первым делом купили набор самых необходимых для Гоби вещей на стихийном рынке за парковкой отеля. Выбор был небольшой, но нам удалось купить поводок и ошейник, пару мисок и немного еды. Идя по улице, мы набросали план действий на случай, если менеджер отеля откажет нам. Похоже, нам придется прибегнуть к плану Б.

Когда мы утром вернулись к господину Ма, Гоби была так же рада видеть меня, как и накануне вечером. Меня это очень обрадовало, как и тот факт, что господин Ма безусловно хорошо заботился о ней. В хаосе предыдущего вечера я не забывал о вчерашнем подозрении, что это какое-то мошенничество. Но чем больше я разговаривал с господином Ма и видел, что это обычный парень, одетый так, как будто собирается в спортзал, а не планирует какое-то вымогательство, тем больше проникался к нему доверием. А когда я узнал, что он торгует нефритом, мне стало все окончательно понятно. Он точно не нуждался в деньгах. Здесь точно нет никакого шантажа.

Я сказал господину Ма, что хочу отдать ему вознаграждение на специальном ужине, который мы хотим устроить для поисковой команды следующим вечером. Он согласился прийти, но настаивал на том, что не хочет брать деньги в качестве вознаграждения. И когда Ричард, Лу Синь, Гоби и я собирались уходить, вошел какой-то человек, на лице у которого играла, как мне показалось, натянутая улыбка. Мы не были знакомы, но его лицо я где-то видел.

«Я муж Нурали» – сказал он, вцепившись мне в руку мертвой хваткой. Я понял, что он настроен решительно.

Я вспомнил, где видел его раньше. Это был один из водителей на забеге. Гоби стояла на полу, и он встал на колени, чтобы поднять ее.

«Да, – сказал он, поворачивая ее перед собой, как будто это была древняя ваза, которую он собирался купить – Это точно Гоби».

Он вернул ее мне. «Мы делали все возможное, чтобы сохранить ее для вас, но она сбежала. Ей понадобится хороший забор, когда вы привезете ее домой».

Наш план по проникновению Гоби в отель был прост. Мы решили посадить ее в сумку и пронести. Проблема состояла в том, что, как и во всех отелях и общественных зданиях в Урумчи, безопасность здесь обеспечивал не только парень в бронежилете с АК-47. Здесь приходилось иметь дело еще и с рентгеновским аппаратом и металлодетектором.

Мне предстояло разыгрывать сцену и создавать отвлекающий маневр. Я нес незастегнутую сумку, набитую объявлениями и снэками, которую уронил на пол возле сканера. Я шумно суетился и бесконечно извинялся, ползая по полу и собирая их. В это время Ричард с Гоби, которая тихо сидела в джинсовой сумке, издали немного напоминающей пальто, прошли сквозь металлодетектор, надеясь, что мы не забыли вынуть оттуда ничего, на что детектор может отреагировать.

В комнате наконец настало время осмотреть Гоби. Шрам у нее на голове свидетельствовал о страшной ране, и было неизвестно, нанесла ли ее другая собака или человек. Шрам был толстым, но уже хорошо затянувшимся, и, на мой взгляд, беспокоиться было не из-за чего.

А вот с бедром у нее были проблемы. Ей было несомненно больно, когда доктор неосторожно подняла ее вчера вечером, и при малейшем надавливании она вздрагивала. Но когда я отпустил ее на землю, проблема оказалась еще более очевидной. Она едва могла выдерживать малейшую нагрузку на лапу.

Я снова и снова задавал себе вопрос, что же могло с ней случиться.

Утром я поговорил с Кики о том, что делать дальше. Мы знали, что Нурали не занималась абсолютно никакими осмотрами, которые были необходимы Гоби для перелета, поэтому прежде всего ее нужно было вести к врачу. После это оставалось ждать завершения всех бюрократических процедур и ехать в Пекин за разрешением.

«Сколько на это понадобится времени?» – спросил я.

«Может быть, неделя, может быть, месяц».

Вчерашняя депрессия снова напомнила о себе. «Вы уверены, что нужно лететь? А почему мы не можем поехать на машине?»

«Дорога займет тридцать четыре часа, и вас не впустят ни в один отель. Вы точно захотите оставить ее в машине?»

Я не хотел. Мы согласились, что поездка на машине останется запасным планом.

«Кроме того, – добавила она, – я связалась с авиакомпанией, в которой мне пообещали пронести Гоби на самолет без всяких отметок об этом».

Оставшуюся часть дня мне оставалось только присматривать за Гоби. Я кормил ее, когда она хотела есть, позволял ей играть с моими носками, когда ей было скучно, и втихаря спускал ее на лифте к подземной парковке, когда ей нужно было сделать свои дела. Это была мечта, а не собака; она не лаяла в комнате и не возражала, когда я в сумке выносил ее из комнаты.

Как ни странно, этот день напомнил мне об одном периоде в моем подростковом возрасте, когда я был в хороших отношениях с мамой. Я болел, и мне нужен был уход, и на некоторое время агрессия в отношениях между нами испарилась.

Болезнь проявилась, когда мне было тринадцать, я лежал дома на ковре и смотрел по телевизору самое значительное событие в моей жизни. Красотка и крутой парень в популярной австралийской мыльной опере «Соседи» собирались пожениться. Об этом говорили все – даже больше, чем когда Клифф Янг выиграл забег от Сиднея до Мельбурна. Я был влюблен в красотку Шарлин, и занял место в первом ряду на ковре, когда заиграла музыка в начале фильма. «Neighbors, everybody needs good neighbors…» («Соседи, нам всем нужны хорошие соседи…»).

Как раз перед тем как Скотт и Шарлин собрались сказать «Да», я отключился. Это все, что я помню.

Я очнулся в больнице. Я чувствовал себя ужасно, как будто все органы внутри меня перемешались. Врачи говорили непонятными мне словами, и я не мог уловить ни единую мысль. Ужасное чувство тошноты нарастало. Несколько часов я чувствовал себя так, как будто сейчас взорвусь, пока наконец мне не удалось уснуть, чтобы проснуться через двенадцать часов.

Со мной случился приступ эпилепсии, и маме пришлось объяснять мне, что такое эпилепсия.

Припадки случались со мной еще несколько раз, и после каждого раза наступал период – день или два – когда я чувствовал себя ужасно. Я не ходил в школу, меня водили к специалистам, и я свыкался с мыслью, что этот нежданный гость будет постоянно возвращаться в мою жизнь, принося с собою хаос.

Затем, меньше чем через год после первого приступа, я начал понимать, что после последнего приступа прошло уже несколько месяцев. Визиты к врачу стали все реже и реже, и жизнь вернулась в нормальную колею.

Как ни смешно это звучит, я почти скучал по эпилепсии. Не по самим приступам, а по тому, как они возвращали маму к обычной жизни. Каждый приступ приносил смягчение отношений с ней, новую оттепель. Резкие слова пропадали, она готовила мою любимую еду и даже обнимала меня. После того как она так потеряла Гарри, видеть меня бьющимся в эпилептическом припадке наверняка было для нее особенно тяжело, но я получал от нее только любовь и заботу. Это было бесценное время. Наконец-то ко мне вернулась моя мама. Жаль только, что ненадолго.

Я пытался ухаживать за Гоби так, как за мной ухаживала мама. Я пытался забыть стресс, пережитый в предыдущие недели, и просто наслаждаться временем, проведенным с ней. И я, и она были до крайности уставшими, и провели большую часть времени, дремая рядом.

На следующее утро начались проблемы. В комнате была вся еда, которая требовалась для Гоби, но мне на завтрак нужно было что-то еще, кроме собачьих галет и консервов. Гоби спала, поэтому я решил потихоньку выйти из комнаты и спуститься на первый этаж, чтобы быстро перекусить.

Я быстро закрыл дверь, стараясь не шуметь, повесил на дверь табличку «Не беспокоить», и тихонько пошел по коридору к лифту. Наблюдая, как передо мною закрывается дверь, я надеялся, что не услышу лай собаки.

Меньше чем через пятнадцать минут я поднялся на свой этаж. Выходя из лифта, я пропустил официанта с тележкой, свернул за угол и тут же увидел, что дверь в мой номер открыта. Я вбежал в комнату. Гоби не было нигде – ни под кроватью, ни в шкафу, ни за шторами.

«Гоби!» – звал ее я, стараясь сдержать панику в голосе.

В голове прокручивались возможные сценарии. Наверное, администратор велел забрать ее. Я бросился к двери и уже собирался забежать в лифт, когда заметил, что дверь в ванную комнату закрыта. Я открыл дверь, и увидел ее там, сидящую в ванне, с любопытством наблюдая за тем, как горничная протирает столешницу. Гоби бросила на меня быстрый взгляд, в котором было написано «Что такое, пап?».

Казалось, горничная была не слишком обеспокоена, она сказала несколько слов и продолжила работу. Я сделал первое, что пришло мне в голову: достал из бумажника банкноту в 100 юаней – примерно пятнадцать долларов – и вручил ей. Я попытался знаками объяснить ей, чтобы она ничего не говорила о Гоби. Она кивнула, убрала деньги в карман и вернулась к уборке.

Может быть, она и не удивилась, увидев там собаку, может быть, решила, что чаевые ей дали за то, чтобы она получше вымыла ванную. Я так и не узнал об этом. Она провела там много времени, вычищая все, что попадалось ей на глаза. Я не хотел выходить из комнаты, потому что дверь в холл оставалась открытой, поэтому оставался там, пытаясь не стоять на пути уборщицы, с Гоби на руках. Каждый раз, когда она переходила в другую часть комнаты, нам с Гоби приходилось искать новое место.

«Спасибо, – говорил я каждый раз, когда мы перемещались, в надежде, что она поймет намек. – До свидания. Вы можете идти».

Она не понимала намека. Вместо этого она кивала и показывала, чтобы мы с Гоби отошли от края ванны к туалету или от туалета в угол за дверью, по мере того, как продвигалась ее уборка.

Гоби находила все это чрезвычайно веселым. Она сидела радостная, виляя хвостом и переводя взгляд от меня на уборщицу и обратно.

Это самая странная ситуация в моей жизни, – подумал я.

18

Я сложил одеяла и подушки у двери, надеясь, что если Гоби начнет шуметь, ее не будет слышно в коридоре. Я старался совсем не покидать комнату, пока в этом не возникла крайняя необходимость.

Оставшуюся часть утра я провел на телефоне. Я рассылал сообщения Ричарду, рассказывая об инциденте с уборщицей, и Лу Синь, с просьбой подумать о других вариантах жилья. Я общался с Полом де Суза, литературным агентом и продюсером из Калифорнии. Он впервые услышал эту историю от своей дочери, и помогал мне обсуждать возможность написания книги. Меня поразило, сколько издательств связалось со мной, но мудрость и знания Пола в этой области не имели себе равных. В промежутках между этими делами я давал интервью по скайпу американским и британским агентствам.

Интервью были интересными. С самого начала кампании по сбору средств я знал, что люди захотят услышать эту историю, потому что у нее неизбежно должен был наступить счастливый конец. Во время интервью после пропажи Гоби я тщательно обдумывал, как реагировать на новые вопросы: Как она пропала? Где, по моему мнению, она была? Опасался ли я самого страшного? Я не мог говорить слишком оптимистично, потому что у меня не было в запасе жизнеутверждающей истории. И, что еще важнее, я знал, что исчезновение Гоби выглядит весьма подозрительно. Я был убежден, что случилось что-то странное, хотя точно не был уверен, кто украл ее. Но я предпочел не раскрывать этих мыслей на интервью. У меня было недостаточно фактов, и было слишком рано обвинять людей.

Таким образом, там, в отеле, сидя с Гоби на руках и общаясь с журналистами из Washington Post и CBS, я чувствовал, что дела налаживаются. Я мог расслабиться и, улыбаясь, говорить, что наконец смогу отплатить Гоби за любовь и верность, навсегда забрав ее домой в Шотландию.

Ближе к обеду Гоби проснулась и стала настойчиво проситься вывести ее по делам. И хотя я знал, что когда-нибудь это случится, я все еще страшился того момента, когда мне придется открыть дверь и выглянуть в коридор, проверяя, свободен ли путь.

К счастью, лифт был в нашем распоряжении, и мы опустились на нижний этаж. Гоби побежала к тем же кустам на выезде из парковки, а я отвернулся, чтобы не мешать ей, и огляделся вокруг.

Я не увидел ничего, кроме двух мужчин в темных костюмах, выходивших из лифта и направляющихся к серому седану, припаркованному неподалеку.

Меня обрадовало, что Гоби, сделав свои дела, забросала кучу землей, но как только она закончила, открылись двери лифта, и еще один человек вышел на нижний этаж. На этот раз это был охранник.

Мне стоило еще пятнадцать долларов убедить его впустить нас. Интересно, подумал я, достаточно ли этого, чтобы убедить его или горничную молчать.

Спустя два часа я узнал ответ.

Услышав стук в дверь, Гоби начала лаять. В глазок я увидел двух человек. Одного из них я немедленно узнал – это был муж Нурали.

Я замер. Что делать? Я не мог притворяться, что меня нет – Гоби позаботилась об этом, – но как они меня отыскали? Видимо, кто-то из сотрудников отеля сообщил им, в какой я комнате, но как они попали на мой этаж? Единственным способом привести в движение лифт было провести ключом от нужной комнаты. Но мне показалось, что им пришлось приложить для этого слишком большие усилия, и это не облегчило мою паранойю.

Я отправил Ричарду сообщение: «Немедленно приходи в мою комнату».

«Привет», – сказал я, открывая дверь и пытаясь выдавить из себя улыбку, чтобы выглядеть спокойным и неиспуганным. Муж Нурали смотрел безучастно, в то время как его друг пытался заглянуть в комнату через мое плечо.

«Можно войти?» – спросил муж Нурали.

Я был удивлен, но заинтересован, поэтому пробормотал «О’кей» и отошел от двери, пропуская их.

Закрыв за собою дверь, я оглянулся и увидел, что они стоят над Гоби, рассматривая ее сверху вниз. Она не выглядела слишком обеспокоенной, но я сомневался, что они пришли просто навестить ее. Они пришли забрать ее? Зачем они пришли?

Я собирался подойти и взять Гоби, когда снова раздался стук в дверь. Я увидел, что в коридоре стоит Ричард, поэтому открыл дверь и выдохнул с облегчением.

«Дружище, что ты хотел?»

«Эээ, да, вот», – я чувствовал себя ужасно от того, что приходилось нести такую чушь, но мне было все равно. Ричард раньше служил во флоте, и с ним в комнате я чувствовал себя в безопасности. Более того, он говорил по-китайски и мог помочь мне разобраться во всем этом. «Ты же хотел зайти взять несколько объявлений домой на память?»

Ричард стоял у двери, а я взял на руки Гоби и ждал, пока муж Нурали заговорит. Он разразился потоком китайской речи и подождал, пока Ричард переведет.

Нурали и ее муж видели всю шумиху вокруг Гоби в прессе и беспокоились, что я буду обвинять их в ее побеге.

«Все, что мне нужно, это забрать Гоби отсюда и отвезти ее домой. Мне не интересно выяснять, как она убежала, и мне не интересно искать виноватых. Насколько я понимаю, это произошло случайно, и сейчас уже все нормально. В наших интересах оставить все как есть, да?»

Муж Нурали кивнул. Больше сказать было нечего.

В тот же вечер, после того как я вывел Гоби на еще одну пятнадцатидолларовую прогулку в туалет, я проконтролировал, чтобы она уснула, а затем на цыпочках вышел из комнаты, тихо закрыв за собой дверь. Я снова повесил табличку «Не беспокоить» и надеялся, что, вернувшись через несколько часов, найду ее там же.

Пришло время идти в ресторан отеля на благодарственный ужин. Я знал, что мне было за что благодарить этих людей, и в следующие несколько часов мне почти удалось забыть о событиях этого дня.

Поисковая команда работала старательнее, чем я мог надеяться. Они провели долгие часы на невыносимой жаре, и прошли многие мили, расклеивая тысячи объявлений. На них кричали, их игнорировали, высмеивали, и все это они терпели ради собаки, которую никогда не видели. Их самопожертвование, выдержка и любовь вызвали у меня слезы, и для меня было честью встать, произнести тост и рассказать им, как сильно я им благодарен.

Господин Ма тоже пришел с женой и сыном. Я вручил ему вознаграждение, и несмотря на то, что сначала он сопротивлялся и казался смущенным, после того, как я настоял, он наконец принял 1500 долларов.

Ближе к середине вечера я осознал, что несмотря на то, что я прожил в Урумчи почти неделю и провел десять дней в Китае во время забега, сейчас мне впервые пришлось общаться с китайцами. Многие жители Запада считают китайцев серьезными людьми, не склонными к спонтанным поступкам. Сидя в ресторане и глядя на моих новых китайских друзей, которые смеялись, пели, делали селфи и дурачились, я не видел никого, кто бы попадал под этот стереотип.

Доктор смеялась громче всех, Малан была в центре внимания, а Маэ-Линь, парикмахер, преобразилась в настоящую тигрицу и всячески пыталась – правда, безуспешно, – соблазнить Ричарда. Я заметил, что Лил и Лу Синь наблюдают за ними, и мы вместе засмеялись еще сильнее.

«Помню, как я впервые услышала о Гоби», – сказала Лу Синь.

«Когда вам позвонил Крис?» – спросил я.

«Нет. Во время вашего забега. В прессе появляется не так уж много историй о собаках, и когда они появляются, я всегда слежу за ними. Уже тогда я понимала, что Гоби – особенная собака, но никогда не думала, что мне доведется встретиться с ней».

«Вы не просто встретились с ней, Лу Синь. Без вас мы бы никогда не нашли ее. Благодаря вам нам сегодня есть что праздновать».

Мои слова заставили ее покраснеть, но каждое из них было сказано от души.

Она подняла глаза и указала на доктора, Маэ-Линь и остальных. «До Гоби мы пытались заботиться о бездомных собаках, но нас никто не слушал. Мы боролись, но у нас не было ни сил, ни влияния. Но поиски Гоби все изменили. Мы приобрели голос. Вы помогли нам показать, что это правильно, когда люди заботятся о животных».

Мне не хотелось уходить, но чем дальше, тем больше я возвращался мыслями к Гоби. Я надеялся, что у нее все в порядке, пока она одна сидит в номере отеля. В конце концов меня охватило беспокойство, и я поднялся наверх. С Гоби было все в порядке, и я дал небольшое интервью лондонскому Times перед тем как ненадолго выйти к Ричарду, который собирался уезжать рано утром.

Я знал, что будет полезно, если он присоединится к поиску, но не представлял, насколько сильно буду зависеть от него. Он не только поддержал меня, когда я был готов сдаться; он разработал план по проникновению Гоби в отель и сам оказался весьма убедительным аргументом, когда мне казалось, что ее хотят забрать.

По характеру я одиночка – это неизбежно для человека, которому приходится пробегать сотни километров в неделю во время тренировок. Но, по иронии судьбы, самая крепкая дружба в моей жизни завязывалась с людьми, с которыми мне приходилось соревноваться во время ультрамарафонов. Там каждый из нас сам по себе ежедневно проходил через ад, но связь, возникшая между нами там, необыкновенно сильна.

Вылетая в Урумчи, я предполагал, что поиски будут похожи на очередной ультрамарафон. Я думал, что мне придется прилагать над собой значительные усилия, и ожидал того же от других. Но из поисков Гоби я вынес несколько ценных уроков для себя.

Я понял, что работать в команде – а не каждый сам по себе – далеко не так плохо, как мне казалось раньше. Я обнаружил, что мои слабые стороны компенсировались за счет сильных сторон других. Мне не приходилось тащить на себе всю работу. Я мог положиться на других, и они были готовы к этому. Они не подвели меня. И я тоже не разочаровал их.

19

Каждая радиостанция и каждый телеканал, с которыми я общался во время поисков, просили о новом интервью, после того как Гоби нашлась. За несколько дней после возвращения Гоби я дал всего пятьдесят интервью – лично, по телефону и по скайпу. Такой плотный график устраивал меня. Он позволял мне отвлечься от страхов, которые усиливались с каждым часом.

Я переживал не только из-за визита мужа Нурали или встречи с горничной. После интервью для Times, в баре отеля, Ричард делился со мной своими теориями заговора, и всю ночь после этого мне виделись темные личности, притаившиеся во мраке.

Впрочем, нельзя не признать, что логика Ричарда была убедительной. Он считал, что Гоби не убегала, по крайней мере, не так, как думала Нурали. Он сказал, что, когда история Гоби получала всемирную известность, кто-то мог вычислить, что на этой собаке можно заработать неплохие деньги, и воспользоваться первой же возможностью. Наверняка они так долго держали ее у себя, потому что интерес к ней возрастал, а с ним и возможность получить большее вознаграждение. Но мой приезд в Урумчи все изменил. Внезапно местная пресса заинтересовалась этой историей, а вместе с ней и местные власти начали проявлять интерес, и городские чиновники присоединились к группе в WeChat. После этого дело начало становиться опасным.

«Поэтому Лу Синь столько раз звонили и сообщали, что Гоби уже нет в живых или что ее убьют, если сумму вознаграждения не увеличить».

«Подожди, – сказал я, – что значит, столько раз звонили? Я думал, звонили только один раз. И никто мне не говорил, что они просили денег».

«Да, – отвел Ричард. – Тысячу раз. Они просто не хотели беспокоить тебя».

Я не знал, что и думать. С одной стороны, я был благодарен им за заботу. Если бы я знал всю эту историю, я бы не смог ничем помочь и беспокоился бы еще больше. Но мне не нравилась мысль, что меня обманывали.

Я пытался осмыслить все это, но Ричард еще не закончил.

«А тебе не кажется странным, что Гоби в конечном итоге оказалась у того, кто знал Нурали?»

«Так ты думаешь, что ее украло семейство Ма?»

«Нет. Они не нуждались в деньгах и не были заинтересованы в краже собаки. Но очень странное совпадение, что Гоби оставили там, где ее могли найти люди, знающие ее историю. И вообще, рядом с городом полно гор и открытых мест, а как вышло так, что Гоби решила спрятаться у дороги возле самого дорогого в районе закрытого коттеджного поселка? Она же еще не привыкла к жилью первого класса, а?». Вероятнее всего, что ее подбросили похитители.

На следующее утро, между интервью, я написал Лу Синь, что, мне кажется, будет лучше, если мы с Гоби, найдем себе другое жилище. Помимо того, что я чувствовал себя уязвимым один в номере отеля, тот факт, что я не могу свободно впускать и выпускать Гоби, означал, что я до сих пор не отвел ее к ветеринару на осмотр. Если у нее проблемы с бедром, несправедливо, что ей приходится ждать. Кики продолжала работать над перевозкой Гоби в Пекин, и меня все больше беспокоило, что кто-то еще может попытаться украсть Гоби в надежде на выплату вознаграждения. Кроме того, каждый потраченный день был еще одним днем ожидания ее возвращения домой.

Только я закончил писать сообщение Лу Синь, как в дверь постучали. Гоби крепко спала и совсем не пошевелилась, но я все же на цыпочках подошел к двери, чувствуя, что сердце выпрыгивает из груди, и голова идет кругом.

Подойдя к глазку, я был почти уверен, что увижу там администратора отеля или горничную, проигнорировавшую знак «Не беспокоить». Я надеялся, что это не будет муж Нурали.

Но оба предположения не оправдались.

Это были двое в темных костюмах. Я сразу же узнал их. Это были те же люди, которых я накануне увидел на нижнем этаже.

Я отошел от двери, вжимаясь в стену. Перед глазами промелькнула сцена из фильма, где с иголочки одетый убийца застрелил ничего не подозревающего постояльца через глазок. Я сказал себе, что становлюсь смешон, и еще раз взглянул украдкой.

Они были там же, безучастно глядя на меня.

Дверь была заперта на замок и на засов, цепочка наброшена, как всегда, когда я останавливаюсь в отеле. Может быть, мне следует открыть и узнать, что им нужно? Наверное, их послали местные власти, чтобы убедиться, что Гоби в безопасности. В таком случае я ничем не рискую, если поговорю с ними. Но что если они пришли забрать Гоби, вышвырнуть нас из отеля или отмстить от имени того, кто сначала украл ее? Если одна из этих догадок верна, то открывать дверь – это последнее, что мне стоит делать.

Я принял решение и попятился назад, стараясь держаться ближе к стене на случай, если мои страхи, навеянные голливудскими фильмами о вооруженных бандитах, имеют под собой основание. Я спрятался за стеной возле кровати и надеялся, что Гоби не проснется.

Снова раздался стук.

Он был не громким и не настойчивым, но я задержал дыхание и замер. Что я буду делать, если они выбьют дверь? Притворяться сонным и пытаться договориться о том, чтобы меня отпустили? Или использую эффект неожиданности, бросившись им навстречу с Гоби под мышкой и пытаясь прорваться к пожарному выходу?

Секунды длились бесконечно долго. Стук больше не повторился, они не дергали ручку, чтобы проверить, не открыта ли дверь. Через пять минут я прокрался к двери и выглянул в глазок – коридор был пуст. Я всматривался в обе стороны, стараясь понять, не притаились ли они внизу, вне поля зрения, но через десять минут убедился, что они точно ушли. Я осторожно оттянул одеяло, подоткнутое внизу двери, и открыл дверь. Ни слева, ни справа никого не было. Я быстро закрыл дверь, запер ее на замок и на засов.

Я нашел телефон и отправил сообщение Лу Синь: Пожалуйста, заберите нас отсюда. Я действительно беспокоюсь, что кто-то заберет Гоби. Я не спал всю ночь и действительно опасаюсь за нашу безопасность.

Я хотел нанять машину и ехать в Пекин в этот же день, но Кики, Крис и Лу Синь предложили другой план. Женщина, с которой связывалась Кики, сказала, что сможет помочь получить разрешение на перелет для Гоби, и все, что нам нужно, это результаты общего ветеринарного осмотра. Как только мы его пройдем, мы сможем быть в Пекине через четыре-пять дней.

Лу Синь подыскала квартиру, которую я смог арендовать, и заверила меня, что о ней никто не знал. Я не хотел оставлять ни малейшего шанса. Поэтому на следующее утро я отнес Гоби на улицу и передал ее Лу Синь – единственному человеку во всем Урумчи, которому я полностью доверял. Я был взвинчен до предела, выискивая на парковке серый седан с людьми в черных костюмах. Я его не видел, но это мало меня успокаивало.

Я помчался в вестибюль, оплатил счет и выписался.

Расположение квартиры было именно таким, как мне его описала Лу Синь. Раньше я не был в этой части города, и обрадовался, увидев, что на улицах и в магазинах достаточно оживленно, чтобы мы с Гоби были не так заметны, но не чересчур многолюдно, чтобы мы затерялись в толпе.

Сама квартира была чистая и просто обставленная, и я выдохнул с облегчением, попрощавшись с Лу Синь и закрыв за ней дверь.

После того как Гоби хорошенько все обнюхала, она села передо мной, глядя мне в глаза, так же как на второе утро забега. Как будто она хотела мне сказать, что понимает, что что-то изменилось, но ее это устраивает.

«Вот так приключения у нас с тобой, Гоби, да?»

В ответ она взглянула на меня, быстро обнюхала мои ноги, затем подошла к дивану, запрыгнула на него, покрутилась и свернулась в маленький комочек песочно-желтого пуха.

На следующий день, когда я отвез Гоби к ветеринару, она уже не была так счастлива. Кики организовала для нее осмотр у одного из лучших врачей города, и я волновался. Впервые с начала нашей истории мы с Гоби, кажется, начали продвигаться вперед в деле возвращения домой.

Гоби была не согласна.

С той минуты как мы вышли из машины Лу Синь и прошли в кабинет ветеринара, Гоби сильно нервничала. Сначала она спряталась позади меня; затем, когда мы прошли в смотровую, она уселась на пол и отказалась двигаться.

Сначала меня это забавляло, но когда ветеринар взял ее на руки и начал осматривать, я задумался, а не чувствует ли она в отношении этого места – или самого врача – ничего такого, чего я не улавливаю. Он был почти таким же грубым и небрежным, как и все ветеринары, встреченные мною ранее. Он мял и тянул ее, и в его движениях не чувствовалось ни малейшей любви к собакам.

Он сказал, что у нее вывих бедра, и потребуется сделать рентгеновский снимок, чтобы выяснить, насколько серьезна проблема.

«Придержите ее», – сказал он двум своим ассистентам, прикатив передвижной аппарат. Они стали по обе стороны стола, схватили ее за передние и задние лапы и потянули назад. Гоби взвизгнула, закатила глаза и сильно прижала уши. Она была перепугана и явно испытывала боль. Я пытался протестовать, но ветеринар проигнорировал меня и продолжал процедуру.

Через час, когда я внес Гоби в квартиру, она продолжала дрожать. Я злился на ветеринара, особенно после того как он показал мне полученный снимок. Было понятно, почему она хромала; ее левая бедренная кость входила в бедро, а правая под углом вышла из впадины, как будто ее отогнули с большой силой. Ветеринар не потрудился объяснить, что могло вызвать такой вывих, но сообщил, что Гоби потребуется операция, чтобы исправить его. О том, чтобы он снова прикасался к Гоби, и речи быть не могло.

Поспав немного, Гоби встала и снова начала ходить. Я снова, в тысячный раз, задумался о том, что произошло с ней, пока меня не было рядом. Сбила ли ее машина, или ее травмировала рука (или нога) человека? Ответ знала только она.

Ее страх полностью прошел, и она снова была готова веселиться. Гладя, как она скачет, я не мог не удивляться. Должно быть, она испытывает серьёзный дискомфорт, но предпочитает не жаловаться и не позволяет этому помешать ей радоваться жизни.

В награду за это я решил организовать для нее небольшую прогулку по улице.

Стоял прекрасный летний вечер, и она нашла какие-то кусты, которые с интересом обнюхивала. Мне хотелось обследовать местность и разузнать, где я потом смогу перекусить, поэтому я взял ее на руки и пошел в сторону магазинов.

Через несколько метров меня остановила пара девушек двадцати-с-чем-то лет.

«Гоби?» – спросили они.

Я сказал «да» и позволил им сфотографироваться с нами. Гоби, как профессионал, смотрела прямо в камеру.

Через несколько шагов кто-то еще попросил сфотографироваться. Я не возражал, и если Гоби не нервничала, я позволял людям сколько угодно суетиться вокруг нее. Было великолепно снова почувствовать себя на свободе.

Но в шести метрах от дома я бросил взгляд через дорогу и увидел его – серый седан. Мне понадобилось мгновение, чтобы осознать происходящее, но, увидев очертания людей в черных костюмах на переднем сиденье, я понял, что люди из отела следят за мной.

Я повернул в сторону дома. Я подумал было о том, чтобы пройти мимо своего дома и попытаться сбить их со следа, но это было бессмысленно. Должно быть, они наблюдали, как я вышел из дома за несколько минут до этого. Должно быть, они наблюдали за мной весь день. Может, даже следовали за мной из отеля.

Поднимаясь на лифте на седьмой этаж, я понял, что квартира больше не кажется мне такой безопасной, как раньше. Когда лифт остановился на пятом этаже, и в него вошел мужчина, я насторожился. Я также не знал, стоит ли доверять женщине, которая возилась с замком в другом конце коридора. Они все в этом участвуют? Или я просто придумываю это?

Как только я вошел в квартиру, зазвонил телефон, и этот звук заставил меня подпрыгнуть. Это была Венди, международный журналист-фрилансер из Гонконга, но мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, кто это.

«У вас все в порядке? – спросила она. – У вас странный голос».

Я рассказал ей о людях в машине и о том, как все это выбивает меня из колеи.

«Я как раз поэтому и звоню, – сказала Венди. – Это не просто люди в машине. За всем этим наблюдают достаточно большие люди, Дион».

«Что вы имеете в виду?» – спросил я.

«Только то, что вам нужно быть осторожным в том, что вы говорите. Я разговаривала кое с кем из коллег – они слышали, что есть какие-то местные консультанты, наблюдающие за этой историей и слушающие все, что вы говорите. Их устраивает все, что вы до сих пор делали, но если вы будете хоть каким-то образом критиковать государство, они прикроют все это мероприятие. Просто нужно следить за тем, чтобы все, что вы говорите о Китае, говорилось в позитивном ключе».

«Вы с кем-то говорили об этом? Вы хотите сказать, кто-то рассказал вам об этом? Как такое могло случиться?»

«Не беспокойтесь об этом, Дион. Я просто хотела убедиться, что вы поняли намек».

«Так вы думаете, что этих ребят в костюмах направило правительство?»

«В любом случае, они не собираются украсть Гоби, правда?»

Я думал об этом. Венди была права. Если бы в их намерение входило похищение Гоби, они бы могли сделать это в любое время, и наверняка приложили бы больше усилий, чтобы спрятаться от меня.

«Они здесь, чтобы защищать меня?»

«В некотором роде. Пока вы делаете то, что нужно, у вас будет все в порядке. Просто больше не общайтесь с CNN».

«CNN? Как вы узнали о CNN?» – Я уже дал одно интервью этому новостному агентству и находился в процессе переговоров о втором.

«Между CNN и властями напряженные отношения. Просто держитесь от них подальше, хорошо?»

Закончив разговор, я сидел на полу, потрясенный. Я чувствовал себя как в плохом шпионском фильме. Я не знал, то ли мне забаррикадироваться и обыскать квартиру на предмет подслушивающих устройств, то ли упаковать Гоби в сумку и спускаться вниз по пожарной лестнице. Из разговора с Венди было понятно, что ничего страшного не происходит, но мне было сложно расслабиться, зная, что за мной так пристально наблюдают.

Я отправил письмо CNN, постаравшись как можно более расплывчато объяснить им, что хочу отказаться от интервью. Затем я отказался от всех приглашений на интервью от иностранных изданий в моем почтовом ящике, и сообщил Лу Синь, что не хочу разговаривать с китайскими изданиями тоже. Если был хоть один шанс, что я скажу что-то не то и окажусь выброшенным из страны – и наверняка потеряю Гоби навсегда – мне хотелось исключить такой риск полностью.

Я спросил Венди, не могла бы она помочь мне узнать, кем именно были ребята в костюмах. Я знал, что глупо задавать такие вопросы, но мне нужно было знать это не ради собственной безопасности, а ради Гоби. Если была такая возможность, что меня отправят домой следующим рейсом, мне нужно было, чтобы кто-то забрал ее.

Остаток дня я провел в квартире. Солнце село, и комнату наполнили тени и свет уличных фонарей, но я не включал свет. Так я чувствовал себя в большей безопасности.

Я обдумал все возможные сценарии, и ни один из них меня не успокоил. Если кто-то ворвется, чтобы забрать Гоби, я даже не имею представления, как вызывать полицию. Если люди в костюмах решат забрать меня, тогда мне останется только сдаться и надеяться, что Лу Синь хорошо позаботится о Гоби.

Я был бессилен. Хотя единственное, что изменилось в нашей команде, это отъезд Ричарда, я внезапно снова почувствовал себя в одиночестве. Я снова нес всю ситуацию на своих плечах, и впервые в жизни мне это не нравилось. Мне казалось, что это слишком большой груз для меня.

20

Почти на каждом соревновании я в какой-то момент спрашиваю себя, зачем я это делаю. Иногда это происходит на первых километрах, когда я замерз, устал и просто не в настроении, потому что кто-то в палатке не давал мне спать своим храпом. Иногда – когда я мысленно уже на финише, до которого осталось еще семь или восемь часов. Иногда – когда мне нужно глотнуть воды или принять еще одну солевую таблетку.

Но каждый раз, когда я спрашиваю себя, стоит ли забег всего этого дискомфорта, стресса или страха, наступает момент, когда я знаю, что ответ – да. Иногда для этого нужно всего лишь продержаться еще несколько миль, чтобы тело освоилось с бегом. В других случаях мне нужно отгородиться от ненужных мыслей. А иногда мне нужно проглотить солевую таблетку. В каждой ситуации решение намного проще, чем проблема.

Вечером накануне нашего с Гоби отъезда из Урумчи я оглянулся вокруг себя и улыбнулся. Меня окружали друзья, хотя еще два дня назад ни с кем из них я не был знаком. Вечер был в разгаре, смех становился все громче, и я понимал, насколько благодарен всем этим людям за то, как просто они вошли в мою жизнь как раз тогда, когда мне это было необходимо.

Наша дружба началась после моей второй ночи в квартире. Большую часть утра я провел, сидя с Гоби и надеясь, что дверь не распахнется, и к нам внезапно не ворвутся люди, чтобы схватить одного из нас. Наконец Гоби пришлось спуститься на улицу, чтобы сходить в туалет, и мы вышли. Стоя возле ее любимых кустов у входа, я наблюдал за людьми, входящими и выходящими из ресторана. Перед дверью парень жарил барбекю, и от него шел непередаваемый запах. К тому времени я уже пресытился лапшой моментального приготовления в пластиковых стаканчиках, которую я заваривал в квартире, поэтому я решил отнести Гоби наверх, убедиться, что она нормально устроилась, а затем вернуться и быстро перекусить.

Это было одно из лучших решений в моей жизни. В последний день гонки я ел барбекю по-синьцзянски, но этот был даже лучше. Официант принес большие куски пропитанной специями баранины на длинных шампурах. Я слизал жир с пальцев, откинулся и вздохнул.

Подняв глаза, я увидел, что с улицы за мной наблюдает несколько человек, ухмыляясь до ушей. Я улыбнулся и помахал им рукой, затем показал жестом, что наелся до сыта, и они засмеялись. Это было забавно; вскоре они вернулись и привели с собой еще десяток человек. Все они были примерно моего возраста или немного моложе. Они поздоровались со мной, сказали что-то о Гоби и пригласили меня выпить и еще перекусить с ними.

Они были знакомы с сотрудниками ресторана, и пока мы пытались общаться на ломанном английском и с помощью телефонных приложений, они угостили меня невыносимо острой лапшой, сунули мне в руку стакан с прозрачной жидкостью и пригласили чокнуться с ними. Не знаю, что это было, но, проглотив ее, я на несколько секунд потерял дар речи. Снова раздался взрыв смеха, и вечером я покидал ресторан, объевшись вкусной едой, слегка перебрав и споткнувшись на пороге, и в ушах стоял смех моих новых друзей.

Следующая ночь была нашей последней ночью в Урумчи. Кики сотворила чудо и организовала для нас с Гоби перелет в Пекин на следующий день. Она даже сама прилетела в Урумчи, чтобы убедиться, что все идет гладко. Она знала, насколько это важно, и понимала все предстоящие риски. Устроив дома Гоби и упаковав свои немногочисленные вещи, я вернулся в ресторан в надежде снова встретиться со своими новыми друзьями.

Мы снова отлично провели вечер. Пара рюмок задали тон вечеру; затем, не успел я еще ничего понять, как стол уже был заполнен шампурами, лапшой, и, наконец, уникальной конструкцией из чугуна, по форме напоминающей торшер с торчащими из нее шипами сантиметра два длиной, на которые была нанизана потрясающе вкусная ягнятина. Я не могу вспомнить, над чем мы смеялись и о чем болтали, но когда пришло время оплачивать счет, они настояли на том, чтобы я убрал деньги.

«Будешь чай?» – спросил парень, который знал несколько слов по-английски.

Я вообще предпочитаю кофе, но почти двадцать лет жизни среди англичан научили меня говорить да, когда мне предлагают чай. Не потому что я научился любить этот напиток, но потому что я знаю, что это обычно означает предложение провести время вместе.

Поэтому я ответил да и последовал за ними; мы прошли по дороге и вошли в низкую деревянную дверь в глубине улицы. Я думал, мы шли домой к кому-то из них, но, оказавшись внутри, понял, что это не дом. Это больше напоминало дорогой ювелирный магазин, только вместо витрин с кольцами и ожерельями там находились шкафы со стеклянными дверцами, в которых стояли металлические коробочки размером с пиццу, но в четыре раза глубже.

«Я продаю чай» – сказал мой новый друг. Затем, проведя меня за стол из красного дерева почти во всю длину комнаты, он сказал: «Садись!»

Я наблюдал, как он сел на стул напротив и расставил перед собой набор чайничков глиняного цвета и изящных пиалок, ножик с деревянной ручкой и набор циновок. В комнате наступила тишина, все наблюдали, как его руки порхают над приборами, сначала открывая одну из металлических баночек, затем вынимая из нее крупинки чая. Он влил воду в пиалки и покрутил ее с изяществом фокусника за карточным столом. И когда через несколько минут он налил мне чашку янтарно-желтого чая и предложил выпить, я понял, что никогда не пил ничего прекраснее.

За этим последовали новые порции, все они готовились и выпивались почти в полной тишине. Ощущения были не то чтобы странные или необычные; они были особые. Я никогда ничего подобного не испытывал.

Постепенно разговоры и смех возобновились. Они доставали телефоны и показывали мне видео, где они танцуют в квартире, празднуя чей-то день рождения. Они показывали мне фотографии с прогулок в парке и с подготовки к какому-то важному мероприятию. Они были забавными, и в компании с ними я вспоминал поисковую команду, где все тоже умели смеяться вместе. Никто не пытался быть лучше других, никто не пытался исключить кого-то из группы.

Эта атмосфера кардинально отличалась от той, в которой я жил в Уорике, будучи подростком. Не знаю, благодаря чему – чаю или компании, или тому, что наконец, спустя столько времени, мы с Гоби собирались сделать огромный шаг в сторону дома, я начал ощущать глубокое умиротворение в отношении всего происходящего.

Наконец пришло время прощаться. Мы обнялись перед дверями магазина, и я пошел домой с двумя пакетами чая, который они подарили мне. Поднимаясь на лифте, я осознал, что они снова оплатили счет в ресторане. Они ни разу не попросили меня показать им Гоби, несмотря на то, что, когда я показывал им группу в WeChat и новости в прессе о ней, у них загорались глаза. Им не нужно было ничего от меня. Они просто предлагали дружбу, абсолютно бескорыстно.

Я нервничал, прощаясь с Гоби у стойки регистрации в аэропорту, но Кики объяснила, что перевозить ее в салоне вместе со мной было абсолютно невозможно. «Держись там!» – сказал я, глядя на решетку контейнера, который мы для нее купили. Я положил туда для Гоби свою старую футболку, – самую роскошную для нее подстилку. Несмотря на это, было видно, что она понимает, что происходит что-то странное.

В течение всего трехчасового перелета я почти не переставал переживать из-за Гоби. Могу ли быть уверен, что она попала в самолет? За это время слишком много раз что-то шло не так, чтобы я начал беспокоиться из-за такой возможности. Затем пребывание в багажном отсеке. Я знал, что она справится с холодом – ее поведение в горах Тянь-Шаня показало, что она выносливая собака – но как она переживет все эти странные шумы? Последний раз ее держали взаперти у Нурали, и она убежала оттуда. Я не мог себе представить, каким стрессом для нее будет снова оказаться взаперти.

Я надеялся, что Гоби спокойно перенесет полет, и с волнением ожидал ее появления у багажной ленты. Когда контейнер с ней наконец подъехал ко мне, чувство облегчения было гораздо больше, чем я мог себе представить. Но недолго. С первого взгляда я понял, что Гоби во время перелета отчаянно боролась: она сгрызла поводок, раздавила бутылку с водой и выглядела как после десяти раундов бокса. Было очевидно, что во время перелета она была в панике, и увидев ее в таком состоянии, я осознал, что дорога в Великобританию станет для нее настоящим стрессом.

Кики сразу повезла нас в свою гостиницу для собак и по пути рассказала план. После того как Гоби проведет тридцать дней в заведении Кики, ей разрешат лететь в Англию, где она пробудет четыре месяца на карантине. Мне не нравилась мысль о том, что Гоби проведет без меня столько времени, но это был оптимальный вариант. У меня были обязательства на работе, к которым я должен был возвращаться, и Кики обещала присылать много фотографий и видео нашей девочки, постоянно держа меня в курсе событий. Было видно, что Кики любит животных, и мне показалось, что она сразу же привязалась к Гоби. Это чувство было взаимным, и я знал, что весь тот месяц, что они проведут вместе, будет наполнен объятиями и поцелуями.

Несмотря на это, прощаться с Гоби на следующее утро было намного тяжелее, чем я думал. После всего, через что мы прошли, особенно в отеле, я знал, что она полностью доверяет мне. Я оставлял ее в отеле или в квартире, но только на пару часов. Когда я возвращался, она всегда встречала меня шквалом любви и восторга. Но что она подумает, когда до нее дойдет, что я не вернусь через несколько минут? Как это будет выглядеть, если, спустя месяц, я наконец увижу ее снова, и опять оставлю в незнакомом месте с кучей других животных? Я боялся, что это может ранить ее глубже, чем то, что нанесло ей рану на голове или повредило бедро.

Я перестал общаться с журналистами и телепродюсерами почти сразу же после того, как переехал в квартиру, но это не значит, что я перестал общаться с другими людьми о том, как история с Гоби помогла осознать важность заботы о бродячих собаках. Пол де Суза не только помог нам найти великолепное издательство, но и познакомил с Джеем Крамером, юристом, представляющим нескольких крупнейших писателей в мире. Джей досконально знал свою работу и помог нам придумать несколько дополнительных способов рассказать историю Гоби.

Мы с Джеем общались примерно неделю. Когда он позвонил мне в тот вечер, я думал, он хочет ввести меня в курс своих последних переговоров с партнерами. Вместо этого он принес неожиданные – и неприятные – новости.

«Вы планируете создать какой-нибудь официальный сайт?»

«Нет, – сказал я. Я мельком думал об этом, но ничего не делал в этом направлении. – А что?»

«Кто-то только что зарегистрировал как минимум два доменных имени в связи с Гоби. Они также зарегистрировали торговые знаки».

Когда Джей сообщил мне, кто это сделал, я был ошеломлен, и я понял, что знаю людей, ответственных за это. Внезапно я почувствовал слабость и тошноту, как в тот день, когда помогал Томми. Я пытался переварить эту новую информацию, и все, что приходило мне в голову, это вопрос: «Почему?».

«Кто бы это ни сделал, это попытка заработать деньги. Они знают, что Гоби нашлась и едет домой, поэтому эта история будет продолжаться».

«Но никто больше никогда не заботился о Гоби. Она не принадлежит никому больше».

«Еще нет».

Мой страх усиливался, как будто я был в кошмарном сне. Я думал, что все угрозы остались позади, в Урумчи, так неужели Гоби все еще была в опасности? Если кто-то пытается заявить права на Гоби в интернете, не будет ли логично для них заполучить Гоби вживую? Если у них будет собака, они смогут контролировать всю историю.

Это поэтому меня преследовали люди в костюмах в сером седане? Я все время думал, что они были из правительства, но не может ли быть, что они на самом деле подчиняются кому-то другому?

Эти мысли не оставляли меня в покое, как комариный укус. Я еще долго не мог не возвращаться к ним после разговора с Джеем. А чем больше я об этом думал, тем ярче и болезненнее становились эти темные страхи.

По пути домой у меня в голове крутились одни и те же мысли. Мне виделась Гоби, украденная из гостиницы Кики. Теории заговора в разных сценариях омрачали мое существование. А отчаянное желание обеспечить безопасность Гоби опустошало изнутри.

Кроме того, я думал о работе.

Меня не было там почти две недели, и я переживал, что перешел все границы терпения моей компании. До сих пор все были готовы мне помогать, и никто не давил на меня, чтобы я возвращался из Урумчи, но я знал, что моим коллегам пришлось брать на себя мои обязанности в мое отсутствие. Я не хотел злоупотреблять их добротой или пользоваться ею.

Но я знал, что мне опять нужно будем делать выбор.

Я мог придерживаться плана и оставить Гоби на попечение Кики на следующие двадцать девять дней, пока мы будем ждать результатов ее анализа крови на бешенство. Я мог продолжать работу, вернуться и хорошо проводить время с Лусией, и ждать, пока Гоби прилетит в Великобританию, где она проведет четыре месяца на карантине в безопасной собачьей гостинице. Мы сможем навещать ее, если захотим, но это не рекомендуется, потому что животных часто травмирует такое непонимание происходящего. Поэтому, если она останется на карантине в Великобритании, она должна будет пережить его одна.

Второй вариант состоял в том, чтобы Гоби дождалась результатов анализов на бешенство, а затем провела девяносто дней в Пекине, живя нормальной жизнью, а не четыре месяца, запертая в Великобритании в специальном заведении. Если по истечении девяноста дней с ее анализами и документами будет все в порядке, она сможет лететь в Великобританию, не заходя на карантинную базу.

Я знал, что могу доверять Кики. Она отлично проявила себя с самого начала нашей переписки. Но честно ли будет переложить на нее ношу заботы о собаке в течение такого долгого времени, притом, что – может быть – кто-то планирует украсть ее? Могу ли я быть уверен, что каждый посетитель ее гостиницы имеет честные намерения? Можно ли требовать, чтобы Кики обеспечила такой уровень бдительности и при этом продолжала вести дела?

Я чувствовал себя виноватым, покидая Гоби, и если с ней снова что-то случится, как тогда, когда я впервые оставил ее, я сомневался, что у меня хватит сил преодолеть это. Мне казалось, я достиг предела своих возможностей. Все, чего я хотел – это чтобы эти проблемы исчезли, опасность миновала, а мы с Лусией снова могли заниматься доставкой Гоби домой.

Я точно знал, что должен делать. Часами обдумывая это во время своего последнего полета в Великобританию, я составил план – единственное более-менее разумное решение.

Проблема состояла в том, что я не имел ни малейшего понятия о том, как буду объяснять это Лусии или своему руководству. Они решат, что я совершенно сошел с ума.

Часть 6

21

Прощаться С Лусией было тяжело. Я Пробыл дома всего неделю, после чего, второй раз меньше чем за месяц, в последнюю минуту купил билет на самолет и совершил двенадцатичасовой перелет в Китай. В последние годы мне приходилось много путешествовать по работе, но сейчас все было по-другому. В этот раз я уезжал на четыре месяца.

Я все обдумал, и все получалось очень логично. Я должен был ехать обратно в Пекин и оставаться с Гоби до тех пор, пока не придут результаты ее анализов на бешенство. Я решил, что после этого могу остаться еще на три месяца и жить там с ней. Альтернативный вариант – оставить ее на четыре месяца одну на карантин возле аэропорта Хитроу – просто не рассматривался. Я не мог снова оставить ее одну. 120-дневное заключение могло совершенно изменить ее.

Как и Лусия, мое начальство все поняло и поддержало меня. Вернувшись из Пекина, я сразу же позвонил им и сказал, что беспокоюсь о Гоби, даже несмотря на то, что мы наконец нашли ее. Я отметил, что за моей спиной происходят таинственные вещи и что мне нужно вернуться в Китай и провести период карантина с Гоби. Я предложил написать заявление об увольнении, но они не согласились. Наоборот, они быстро оформили мне шестимесячный творческий отпуск. Это позволило мне уехать из Великобритании, зная, что я могу полностью сконцентрироваться на Гоби, и, как только все уладится, вернуться домой и приступить к своей работе. За те одиннадцать лет, что я работаю у них, я не слышал, чтобы кто-то еще брал творческий отпуск для подобных целей, и был поражен их добротой.

Есть такая поговорка: чтобы вырастить ребенка, нужны усилия всей деревни. Мне кажется, что, чтобы спасти одну собаку, потребовались усилия всей планеты. По крайней мере, кажется, что с Гоби все именно так. Нам в этом помогало столько людей – от тысяч жертвователей, перечисливших деньги онлайн, до участников поисковой команды, которые, не зная ни сна, ни отдыха, прочесывали улицы Урумчи. Мои коллеги с работы подменяли меня, а начальник великодушно дал отпуск. Кики и ее команда сделали больше, чем я мог даже пожелать, а Лусия – вокруг которой всегда была целая армия заботливых, готовых прийти на помощь друзей – ни разу не отказала мне в поддержке на протяжении всей моей безумной миссии. Все, что я сделал, я смог сделать только благодаря помощи всех этих людей.


Я с нетерпением ждал возвращения в Пекин и встречи с Гоби. Я знал, что Кики прекрасно позаботится о ней, но в подсознании таилась мысль, что всякое может случиться. Временами мне казалось, что каждое сообщение, полученное мною в Фейсбуке, содержит предупреждение никому не доверять и не выпускать Гоби из виду.

Кики встретила меня в аэропорту. Я залез на заднее сиденье вэна, и мое лицо тут же было покрыто собачьими поцелуями – Гоби запрыгнула мне на руки, ее хвост двигался со скоростью миллион миль в час. Встреча был такой же яркой, как в ту ночь, когда мы увиделись с ней в доме семьи Ма. Радость Гоби была заразительной, и вскоре вэн заполнили слезы и смех.

Когда она наконец успокоилась, и я смог говорить, я обхватил ее руками и сказал: «Надеюсь, теперь мы с тобой начнем новую жизнь вместе». Она пристально всмотрелась своими большими глазами в мои, как делала это во время забега. Умом я осознавал, что она не понимает, что я говорю, но сердце подсказывало другое. Эта собачка точно знала, что я имею в виду. И я был убежден, что по-своему она давала мне понять, что, каким бы ни был следующий этап нашего приключения, она была только за.

Кики нашла место, где мы остановимся в первую ночь, но на следующий день нужно было подыскать подходящее жилье для нас с Гоби. В соответствии со строгими британскими требованиями нам предстояло ждать четыре месяца, и я хотел найти для нас дом, где она будет себя чувствовать комфортно и безопасно.

Поэтому, как пара выпускников колледжа, которые только что переехали в новый город, мы отправились на поиски жилья.

Первый дом принадлежал собаководу – одному из клиентов Кики. Его семья временно переехала в Мексику, и он великодушно предложил нам бесплатно остановиться у него, пока мы будем находиться в Пекине.

Это был прекрасный дом в закрытом квартале. По безупречно чистым улицам проезжали роскошные автомобили и парковались перед идеально выстриженными газонами. Хозяин и его две собаки тепло приветствовали нас, и я был рад, когда Гоби подошла и дружелюбно обнюхалась с обоими лабрадорами, а затем пошла за ними вокруг дома.

«Позвольте показать вам дом», – сказал хозяин, перешагнув через невысокий заборчик внизу лестницы.

Я инстинктивно взял Гоби на руки и поднял ее.

«О, – сказал он. – Собакам наверх нельзя. Они остаются внизу».

О господи, – подумал я. «Хорошо», – сказал я, опуская Гоби на пол по ту сторону заборчика.

Прежде чем я сделал еще шаг, Гоби заскулила. К тому времени как я поднялся до середины лестницы, она перебралась через заборчик и оказалась рядом со мной. Я взял ее на руки и последовал за хозяином в безупречного вида гостиную, которую, казалось, приготовили для фотосессии в журнале Vogue.

Гоби пыталась слезть с рук, бешено дергая хвостом. «Думаю, ничего не выйдет, – сказал я. – У вас такой красивый дом. Если мы останемся здесь, это плохо закончится».

Хозяин улыбнулся в ответ. «Думаю, вы правы».

Прошло только два месяца с тех пор, как я встретил Гоби, и несмотря на то, что мы провели вместе всего несколько дней во время забега и неделю в Урумчи, между нами установилась прочная связь. Сейчас, когда мы второй раз снова встретились, казалось, она решила не выпускать меня из виду.

Квартира, которую мы посмотрели следующей, обладала всем, чего не было в предыдущем доме: она был маленькая, слегка облезлая, в ней почти не было мебели. Это было идеально.

Мне особенно нравилось, что она находилась на двенадцатом этаже. Хотя я и не знал, как Гоби сбежала из дома Нурали, или, может, ее украли, мне не хотелось давать ей ни единого шанса. Как-никак, ей потребовалось всего пару секунд, чтобы прорваться через заграждение для собак, которое сдерживало лабрадоров. Если она умудрится выбраться из квартиры, лифт ей точно не одолеть.

Ребята Кики отвезли нас в местный аналог магазина Walmart – WuMart – и мы вернулись в квартиру со всем необходимым на следующие четыре месяца: постельным бельем, тостером, сковородкой и огромным пакетом собачьего корма.

Думаю, я никогда не забуду момента, когда я попрощался с нашими помощниками и закрыл за ними дверь. Я взглянул на Гоби, которая, как всегда в такие моменты, смотрела прямо на меня.

«Ну вот, – сказал я. – Только ты и я». Я был взволнован и слегка обескуражен. Я достаточно знал о Китае, чтобы понимать, что оказался беспомощным. Я знал не более четырех слов и не мог прочесть ни единой буквы.

Если это было вообще возможно, взгляд Гоби стал еще глубже. Она склонила голову набок, прошла в глубь комнаты, запрыгнула на диван, свернулась клубочком, сделала два глубоких вздоха и закрыла глаза.

«Довольно разумно, – сказал я, опускаясь на диван возле нее. – Если тебя это не угнетает, то и меня тоже не будет, наверное».

В следующие дни я гораздо больше узнал Гоби. Со времен забега и нашей жизни в Урумчи я знал, что она любит спать возле меня, используя меня вместо подушки, но в Пекине ее нежность и любовь к тактильному общению вышли на совершенно новый уровень.

Как только я вышел из душа на следующее утро, она бросилась облизывать мои ноги и ступни, как будто они были смазаны салом. Я только смеялся и не противился ей. Полная противоположность тому, как я пытался избегать прикосновений к ней, когда впервые увидел ее в пустыне. И несмотря на то, что у меня все еще не было никакого медицинского подтверждения того, что у нее нет бешенства, она нашла пусть к моему сердцу. Я не мог сопротивляться.

Остаток дня прошел в бездействии, мы выходили на разведку территории. На первом этаже дома я видел несколько магазинчиков, а в полумиле от дома – большой торговый центр. Стоял прекрасный летний день, в воздухе не было заметно загрязнения, и я решил устроить прогулку вдоль канала по соседству и выпить хорошую чашечку кофе.

С прогулкой все было достаточно просто. А выпить кофе, к сожалению, оказалось невозможно.

Я встал в очередь в первый попавшийся мне Starbucks и ждал.

Я придвинулся к прилавку и уже было собирался сделать заказ, когда официантка посмотрела на Гоби у меня на руках и указала на дверь.

«С собаками нельзя!»

«О, хорошо, – сказал я. – Я только закажу еду с собой».

«Нет. Вынесите собаку». – Она замахала на меня руками, как будто пытаясь смахнуть что-то неприятное с запястий.

Я вышел из магазина и пошел дальше. Я ни в коем случае не собирался привязывать Гоби и оставлять ее на улице.

Практически такую же реакцию мы наблюдали в следующей кофейне, а потом еще в одной, где мы остановились и присели на стульях перед входом. Я поил Гоби с рук, как во время забега, когда из дверей выскочил парень и велел нам уходить.

«Это только вода!» – сказал я, к этому времени немного раздраженный.

«Нет, – закричал он. – Нельзя делать. Уходи».

Мы шли домой весьма удрученные. Я понемногу начал понимать, каково пришлось Гоби, как и бесчисленному множеству других бродячих собак в Китае. Совсем невесело, когда с тобой обращаются как с отбросами. Больно, когда тебя так презирают и отвергают.

Если Гоби и задевало это, то она этого не показывала. На самом деле, она выглядела счастливее чем когда-либо. Когда мы шли, она держала голову высоко поднятой, а ее глаза ярко сияли. Было невозможно представить, что еще пару недель назад она была дворняжкой, блуждающей по улицам города, и даже глубокий шрам на макушке понемногу заживал. Но по тому, как она задирала правую заднюю ногу, избегая переносить на нее вес, было очевидно, что нам нужно ускорить ее операцию.

Однако перед этим мне предстояла еще одна задача. Причем гораздо более срочная. Мне нужно было зарегистрировать право собственности на Гоби на свое имя. По китайским законам, каждый владелец собаки обязан носить с собой лицензию, появляясь с собакой в общественном месте. Я слышал, что если меня поймают без нее, у меня тут же отберут Гоби.

Кики помогла мне оформить бумаги, и, решив этот вопрос и опустив регистрационное свидетельство на собаку в бумажник, я почувствовал, как гора свалилась с моих плеч. Теперь я не только узаконил свое положение, но и получил новую линию защиты на случай, если кто-то еще попытается предъявить право собственности на Гоби.


Чем больше времени я проводил с Гоби, тем больше я узнавал о ней. Чем больше я узнавал о ней, тем больше она меня изумляла и удивляла.

Каждый раз, когда мы проходили мимо какого-то мусора на обочине, она натягивала поводок и тащила меня туда, намереваясь найти в нем что-нибудь съедобное. Это подсказывало мне, что дни, проведенные на улицах Урумчи, видимо, были не единственным периодом, когда ей приходилось самой добывать себе пропитание. Мне часто приходилось наблюдать за тем, как она вылизывает обертки от продуктов, и оставалось только гадать, сколько еще секретов скрыто в ее прошлом.

Однако, несмотря на любовь к уличной пище, она еще в Урумчи доказала мне, что может легко принять более утонченный образ жизни. Я считаю, что не каждая собака пригодна к жизни в квартире, однако Гоби с легкостью приспособилась к ней. Было очевидно, что она никогда не чувствовала себя счастливее, чем в те моменты, когда лежала возле меня на диване, свернувшись клубочком и глядя мне в глаза. Она не лаяла, когда я был рядом с ней, не трогала те немногие предметы мебели, что были в нашем распоряжении, и в тех редких случаях, когда она не смогла дотерпеть, пока мы выйдем на улицу, я видел, что она чувствует себя виноватой.

Впервые такой инцидент случился вскоре после нашего переезда. В то утро я решил приготовить кофе в квартире, и не смог распознать знаки, подаваемые ею. Я подумал, что Гоби крутится и нюхает пол, потому что слышит, как в соседней квартире лает собака.

И только после того как она на минуту исчезла в ванной, а потом снова появилась, опустив голову и боком подходя ко мне, я понял, что что-то не так. Плотно прижав уши и опустив голову, она представляла собой воплощение угрызений совести.

Я пошел в ванную и обнаружил небольшую лужицу на полу. Бедняжка. Я рассыпался в извинениях, и, вымыв пол, тут же повел ее на улицу, к ее любимому месту туалета в кустах у входа.

Единственное, что Гоби не нравилось, – это оставаться в квартире в одиночестве. Я старался как можно меньше оставлять ее, но бывали случаи, когда другого выбора просто не было. Если мне нужно было сходить в спортзал, чтобы побегать на беговой дорожке, или если у нас заканчивались продукты, и мне нужно было выйти в супермаркет, ей приходилось оставаться одной. Почти всегда, когда мы выходили вместе, нас пару раз узнавали и просили сфотографироваться с нами. История Гоби получила большую известность в Китае, и, привязав ее у входа в супермаркет или Starbucks, когда мне нужно было зайти внутрь, я уже не так сильно рисковал, как мне представлялось раньше.

Однако оставлять ее было трудно. Я старался выскользнуть за дверь как можно быстрее, и зачастую мне приходилось удерживать ее, чтобы не дать ей выскочить следом. Уходя, я всегда тщательно проверял и перепроверял, заперты ли двери, и всегда слышал тот же звук, что и в тот раз, когда она переходила через реку. Этот полный боли, пронзительный плач каждый раз рвал мне сердце.

Так же глубоко, как и расставание, она переживала радость при моем возвращении: восторг переполнял ее, как и в тот день, когда мы снова встретились в доме Ма. Она крутилась, носилась по комнате и радостно лаяла от восторга и избытка адреналина. Наконец она успокаивалась настолько, что я мог взять ее в руки, и ее охватывало чувство глубокого спокойствия, как после перехода через реку. И сегодня я наблюдаю ту же картину: когда я держу Гоби на руках, я убежден, что ничто в этом мире ее не беспокоит.

Это великое чувство – когда живое существо тебе доверяет так сильно, особенно если знаешь, что в любой момент оно может уйти. Но Гоби никогда не выказывала ни малейшего признака того, что хотела бы быть где-то в другом месте, кроме как рядом со мной.

Каждое утро, проснувшись, я обнаруживал, что она наблюдает за мной, так близко подвинувшись ко мне, что я чувствовал ее дыхание на своей щеке. Чаще всего, если я не начинал сразу же играть с ней, она бросалась вылизывать мне лицо. Это было единственное проявление собачьей любви, которое в то время не казалось мне милым, и я тут же вскакивал с постели.

Мы быстро спускались вниз, чтобы она смогла сделать свои дела, однако для меня было очевидно, что больше всего Гоби хотелось вернуться в квартиру и броситься обниматься со мной.

Для меня быть объектом такой любви и преданности было особым чувством. Возможность заботиться о ней, давать ей внимание и нежность, в которых она нуждалась, пробуждала во мне чувства, спрятанные где-то глубоко в сердце.

Любовь. Преданность. Внимание. Нежность. Все это практически полностью исчезло из моей жизни, когда мне исполнилось десять. Прошло десять лет, пока я не встретил Лусию и не почувствовал, что все эти прекрасные вещи снова начинают наполнять мою жизнь.

Появление в моей жизни Гоби стало для меня шансом дать юному и ранимому существу то, что хотелось получать мне тогда, когда моя жизнь вышла из-под контроля. Я был нужен Гоби. И хотя я все еще не уверен, что могу правильно подобрать слова, чтобы передать свои чувства, я знаю, что ее спасение помогло мне исцелить раны, о которых я даже не подозревал.


Конечно, далеко не все было идеальным. Например, телевидение было ужасным.

Я ожидал, что у меня будет, по крайней мере, основной диапазон каналов. Возможно, ВВС или Fox News время от времени. Без вариантов. Все, что мне было доступно, это китайский новостной канал, который по кругу передавал часовую сводку новостей за предыдущие сутки, и канал с фильмами, показывавший случайные голливудские фильмы с китайскими субтитрами. Обнаружив этот второй канал, я почувствовал некоторую надежду, но оказалось, что большинство любимых второстепенных кинозвезд имеет просто огромный список настолько плохих фильмов, что они никогда не оказывались на западных экранах. В те далекие дни я просмотрел несколько действительно кошмарных фильмов. Наконец мне это надоело, и я перестал даже пытаться. Ничегонеделание просто приводило меня в отчаяние.

С интернетом тоже были проблемы. Мне потребовалась неделя, чтобы понять, как обойти те многочисленные фильтры, которые китайское правительство установило в сети, но даже после этого передача любого видеоконтента была практически невозможна.

Я пытался проводить как можно больше времени с Гоби на улице. Тропинка вдоль канала длиною в полтора километра была хорошим местом для прогулок, особенно в то время, когда строители уходили на перерыв. Они не обращали на нас внимания, столпившись вокруг уличных торговцев, которые имели от них хорошую выручку. Вскоре мы с Гоби узнали, что самая вкусная еда, продаваемая на улице, – это цзяньбины, я называл их китайскими буррито. Представьте себе тонкий блин, внутри которого жарится яйцо, а потом в него заворачивается хрустящий жареный вонтон, вкуснейшие специи и чили. Мы с Гоби не могли этим наесться.

Нас выгоняли почти из всех кофеен, куда мы пытались попасть, но, к счастью, мы нашли Starbucks, в котором с радостью нарушили правила и впустили нас. Но самым лучшим местом было небольшое частное кафе, где персонал не только разрешал нам войти, но и закрывал глаза на то, что я сажаю Гоби на стул и угощаю своей выпечкой.

Для города, в котором не разрешается перевозка собак в такси или автобусах, и где только недавно был принят закон, позволяющий собакам-поводырям ездить в метро, это большой прогресс. Мы постарались хорошо поддерживать их во время нашего пребывания в их краях.

Несмотря на приятные стороны этой новой жизни с Гоби, одна вещь постоянно беспокоила меня – ее травма бедра. Она старалась скрывать ее и научилась не слишком его нагружать. Но стоило мне неправильно поднять ее или держать ее слева, а не справа, она тут же вскрикивала от боли.

Кроме того, рана у нее на голове заживала не так быстро, как надеялись мы с Кики.

Поэтому, после недели жизни в квартире, я принес Гоби плохие новости.

«Сегодня никаких кафе у нас с тобой, малыш. Мы идем к ветеринару».

22

Я не мог вынести этот шум. Я Стоял в коридоре и старался отгородиться от воплей, которые издавала Гоби, охваченная болью и страхом, но это было бесполезно. Ее визг и плач был самым ужасным звуком, который мне приходилось слышать в жизни.

Я где-то читал, что, чтобы у собаки сильная боль и страх не ассоциировалась с хозяевами, нельзя находиться с ними в одной комнате во время инъекций. Даже без этого совета не могу себе представить, как бы я смог оставаться с ней в одной комнате.

Когда начало действовать обезболивающее, и она наконец затихла, вышла одна из медсестер и подошла ко мне.

«С ней все в порядке. Хотите войти?»

Благодаря Кики Гоби должны были оперировать в одной из лучших ветеринарных клиник города. А благодаря китайским средствам массовой информации все медсестры и врачи уже слышали о Гоби. Это (а также словечко, которое замолвила Кики) означало, что Гоби досталась самая опытная команда хирургов, а нам с Кики разрешили помыться, надеть голубые халаты и присоединиться к команде хирургов в операционной.

После многочисленных обследований и обширных консультаций сотрудники клиники единогласно подтвердили то, что мне сказали в Урумчи, – что причина боли и странной походки Гоби заключалась в травме правого бедра. Невозможно было определить, сбила ли ее машина или избил человек, но во время ее скитаний по Урумчи она получила травму, в результате которой бедро выскочило из вертлужной впадины.

Врачи порекомендовали провести Гоби остэктомию головки бедра: разновидность операции на бедре, когда верхняя часть бедренной кости срезается, но не заменяется ничем, чтобы организм заживал сам, а сустав заново сформировался из рубцовой ткани.

Меня десятки раз убеждали в том, что это стандартная процедура, которая может привести к отличным результатам. Я был уверен в команде врачей, как и в том, что мы находимся в надежных руках. Но, стоя там и наблюдая за подготовкой к часовой операции, я ужасно изнервничался.

И снова меня выводил из себя шум, хотя в этот раз Гоби находилась под слишком сильным воздействием лекарств, чтобы издавать какие-то звуки. Язык свисал у нее изо рта, как старый носок, она равномерно дышала под маской, надетой на нос, пока медсестра выбривала всю шерсть с ее правого бедра. В этот раз меня беспокоил звук приборов, контролирующих ее сердечный ритм и уровень кислорода. После смерти Гарри я всегда ненавидел звуки этих приборов по телевизору. Они напоминали мне о той ночи, когда я стоял в комнате сестры и слушал, как медики пытаются спасти его, и каждый раз, когда я слышу непрерывный звук монитора, я задаю себе один и тот же простой вопрос: Если бы я раньше встал с постели, удалось бы мне его спасти?

Врачи начали разговаривать между собой, слегка повысив голос. Должно быть, Кики уловила мое беспокойство, и, похлопав меня по плечу, мягко объяснила ситуацию. Она сказала, что они пытаются решить, какое количество препарата вводить ей для предотвращения сердечного приступа, чтобы не зайти слишком далеко и не спровоцировать его.

«Надеюсь, они знают, что делают», – пробормотал я. Я чувствовал, что мне физически нехорошо.

Наконец, когда в комнате все затихло и началась операция, я сказал Кики, что мне нужно выйти. «Позовите меня, когда все закончится, – сказал я. – Я не могу здесь оставаться».

Час длился как целый месяц, но когда все закончилось, старший хирург вышел, чтобы заверить меня, что операция прошла хорошо, и Гоби скоро начнет приходить в себя. Я сидел рядом с ней в послеоперационной комнате и наблюдал за тем, как она постепенно просыпается.

Наступил момент, когда она посмотрела на меня, и все было как каждое утро – ее большие глаза следят за мной. Но через секунду, вероятно, боль охватила ее, и снова началось ее пронзительное скуление. Глядя на нее, слушая ее, я ясно понимал, что она находится в мире боли. И казалось, что я не могу ей ничем помочь.

Не прошло и дня, как подлинный дух Гоби снова проявился в ней. Ей было больно после операции, и я знал, что уйдут недели, пока ее бедро полностью восстановится, но к тому времени как я принес ее в квартиру, она снова вовсю виляла хвостом и пыталась вылизывать мне лицо.

С другой стороны, я чувствовал себя неспокойно. Не могу точно сказать, то ли меня беспокоила боль Гоби, то ли воспоминания о смерти Гарри, но точно знаю, что в последующие дни и недели я все еще беспокоился о безопасности Гоби.

С самого начала нашего пребывания в Пекине меня немного беспокоило, что многие узнают. Но, проводя все больше времени в квартире в период ее восстановления, я чувствовал, что становлюсь параноиком. Если я ждал лифта в фойе и ко мне присоединялся кто-то еще – особенно если это был человек не китайской внешности, – я обязательно выходил на одиннадцатом или на тринадцатом этаже и шел на двенадцатый по лестнице, при этом постоянно оглядываясь. Я знал, что это глупо, и знал, что если кто-то действительно захочет выкрасть Гоби, нам понадобится нечто большее, чем моя любительская шпионская постановка, чтобы избежать этого. Но я не мог бороться с инстинктивной подозрительностью по отношению к посторонним.

Ситуация усугублялась тем, что остальные квартиры на моем этаже также сдавались в аренду на короткий срок. Это значит, что люди постоянно сменялись. В моей памяти еще были живы воспоминания о визите людей в костюмах в Урумчи, заставляя меня подозрительно осматривать всех жильцов.

«Выходить и жить обычной жизнью – это нормально», – сказала Кики, когда я однажды поделился с ней своими страхами.

Нормальной жизнью? Я даже не был уверен, что еще знаю, что это. Четыре месяца назад я работал по шестьдесят часов в неделю, выбирался из дому три вечера из семи, устраивая тренировки в девять-десять вечера, в то время как остальные смотрели телевизор. Я заполнял время работой, тренировкой, стремясь прожить жизнь с Лусией в нашем доме в Эдинбурге. Сейчас я в длительном отпуске, в тысячах километров от дома, изредка бегаю и стараюсь обеспечить безопасность собачки, которая иногда кажется мне самым знаменитым животным в мире. От нормального меня отделяла целая жизнь.

Меня также беспокоили многочисленные просьбы сфотографироваться с Гоби, когда мы выходили на прогулку. В большинстве своем это были прекрасные люди, и я был рад, что Гоби делает их счастливыми, но понимал, что для некоторых из них она была просто прекрасным поводом сфотографироваться.

Часть проблем с бродячими собаками в Китае происходит из-за того, что люди покупают породистых собак, приносят их к себе домой, а затем их расстраивает, когда собаки гадят на полу или портят мебель. В не слишком богатой стране с собаками обращаются как с модным аксессуаром, который можно недолго использовать и выбросить.

Гоби заслуживала лучшего.

Через месяц после моего приезда в Пекин тест на бешенство был готов.

Все те двадцать девять дней, что мы провели в ожидании, внутренний голос подсказывал мне, что с Гоби будет все в порядке. Я знал, что результат будет отрицательным, и мы сможем перейти к новому этапу ожидания следующего раунда тестов в течение девяноста дней. Но, как бы я ни верил в это, какая-то часть меня начинала задаваться вопросами. А что, если в итоге у Гоби обнаружится бешенство? Что тогда? А если мы не сможем привезти Гоби в Великобританию, переедем ли мы в Китай, чтобы жить с ней вместе? Если мы не сможем перевезти Гоби домой, перевезем ли мы дом к Гоби?

Результат был таким, как мы и ожидали. У Гоби не было бешенства. Я наконец-то вздохнул с облегчением, поделился этой новостью с Лусией, а затем сообщил ее всему миру через наши многочисленные странички в социальных сетях. Реакция вызвала слезы на моих глазах.

Столько незнакомых людей всерьез интересовались историей Гоби, и я не переставал изумляться, читая, как она затронула жизни людей. Например, одна женщина, больная раком, написала мне, что она каждый день просматривает наши страницы в Фейсбуке, Твиттере и Инстаграм, чтобы узнать, как продвигается ситуация с нами. «Я с вами с самого начала», – сказала она.

Мне очень нравится, что это история не только о нас с Гоби и о том, как мы пытаемся попасть домой. Кто-то потерял работу, кто-то страдал от депрессии, у кого-то были проблемы в семье, но эта собачка неизменно вызывала улыбку на лицах стольких людей.


И наконец, у меня был бег, помогающий развеять мои страхи. Вскоре после операции Гоби один мой знакомый по Урумчи пригласил меня поучаствовать в однодневном забеге в другой части пустыни Гоби. Организаторы собрали пятьдесят лучших в мире бегунов на дистанцию 100 километров на забеге в провинции Ганьсу, неподалеку от Синьцзяна. Это не та дистанция, на которую я обычно бегаю, – по крайней мере, не в однодневном забеге от одного пункта к другому, – тем не менее я все еще находился в хорошей форме после тренировок перед забегом в Атакаме, на который я не попал.

Но в этот раз организаторы забега в Ганьсу предлагали бесплатное проживание и бесплатные билеты в Эдинбург и обратно в обмен на мое участие в стокилометровом забеге и поддержку их рекламной кампании в общении с журналистами. Я получал довольно много приглашений на интервью и фотосесии, они поступали от журналистов, интересующихся новостями о Гоби, которые хотели снять меня в действии. Мысль о том, что я смогу воспользоваться билетом, чтобы полететь домой и встретиться с Лусией, была слишком заманчивой, чтобы от нее отказаться.

За четыре дня до забега я получил от организаторов еще более приятные новости. У них еще осталось несколько мест, и они желали оплатить перелет другим бегунам высокого класса, которые пожелают соревноваться. Я тут же позвонил Лусии. Это была сумасшедшая идея – в последний момент приехать аж в Китай и бежать на такую большую дистанцию, особенно с учетом того, что за шесть недель до этого она завершила жесткий пятидневный забег по Голландии длиною в 480 километров. Но, будучи бегуном мирового класса и заняв тринадцатое место среди женщин на Марафоне в песках в 2016 году, Лусия еще и очень жесткая леди, любящая приключения. Она тут же согласилась. Спустя сорок восемь часов она уже была в самолете, летящем на восток.

Я немного переживал из-за Гоби. Но Кики пообещала хорошо заботиться о ней, и ей можно было доверять. Кроме того, у меня было такое чувство, что Гоби не против несколько дней понежиться в лечебном бассейне и груминг-салоне Кики.

Узнав, что приезжает Лусия, я весь оживился. Бег играет особую роль в наших отношениях, а этот забег совпал с нашей одиннадцатой годовщиной свадьбы. Я не мог даже представить лучшего способы отпраздновать такой большой путь, который мы проделали вместе.

Одно из моих самых любимых воспоминаний о беге с Лусией – это первый Марафон в песках, в котором мы участвовали вместе. Как и в большинстве многодневных ультрамарафонов, медаль за финиш дается в конце длинного этапа (как правило, это предпоследний этап забега). Я сам удивлялся тому, как хорошо я иду, и когда длинный этап подходил к концу, я знал, что гарантированно занимаю место как раз за пределами первой сотни. Для человека, который бежит этот марафон впервые – и который почти сошел с дистанции в первый день, – среди тысячи трехсот других бегунов, это был неплохой результат.

Я преодолел последнюю линию холмов, закрывающую финишную линию, и увидел впереди толпу, приветствующую бегунов. И там, за пару сотен метров до финиша, была Лусия. Она стартовала раньше меня в тот день, и я не ожидал увидеть ее на трассе. Но она была там, прикрывая глаза рукой от солнца и глядя в мою сторону.

«Что ты тут делаешь? – спросил я, наконец поравнявшись с ней. – Я думал, ты пришла еще час назад».

«Да, я могла, – ответила она. – Но мне хотелось прийти вместе с тобой, поэтому я ждала».

Мы пересекли линию финиша, держась за руки. Она могла финишировать гораздо раньше, но предпочла подождать меня.

Сегодня, когда я бегаю, я все еще думаю об этом.

Хорошо было вернуться в пустыню, хорошо было бежать вдали от уличного движения и загрязненного воздуха, и, прежде всего, великолепно было увидеть Лусию. Мы были вдали друг от друга почти шесть недель, и мне хотелось провести с ней каждую минуту. Поэтому, несмотря на то, что я считал, что смогу занять довольно хорошее место, для меня было гораздо приятнее сбавить скорость и пробежать забег вместе с ней.

Трасса состояла из двух кругов по пятьдесят километров. День был жаркий, температура значительно превышала сорок градусов, и, пройдя первый круг, мы увидели, что медицинская палатка пользуется большим спросом. А некоторые участники вообще решили признать поражение и сойти с дистанции. Они начали бежать слишком быстро, прилагали слишком большие усилия, с трудом выдержали эти условия и не хотели стараться идти на второй круг. Я сходил с дистанции на очень многих тренировочных забегах, но никогда не из-за жары. Меня заставляли вернуться в машину слякоть, ветер и дождь Шотландии.

Первые пятьдесят километров мы пробежали немного медленнее, чем я планировал, но я видел, что у нас есть еще добрые восемь часов, чтобы пробежать остаток трассы до завершения четырнадцатичасового лимита времени.

Когда мы зашли на второй круг, Лусия тоже засомневалась.

«Ты беги, Дион. Я не смогу», – сказала она.

Мы с Лусией пробежали достаточно много забегов, чтобы понимать, когда пора сойти с дистанции, а когда стоит еще побороться. Я пристально посмотрел на нее. Она устала, но все еще боролась. Еще не пришла пора сдаваться.

«Мы сможем, – сказал я. – За мною идет команда телевизионщиков, а организаторы действительно искали нас; мы в долгу перед ними. Я помогу тебе дойти. Ты просто беги рядом со мной».

Она сделал то, что у нее хорошо получается, – поднажала. Мы бежали вперед, продвигаясь от отметки к отметке, отмечая милю за милей.

Ситуация ухудшилась за тридцать километров до финиша, когда началась песчаная буря. Видимость снизилась менее чем до тридцати метров, и становилось трудно видеть отметки. Я мысленно вернулся к страшной песчаной буре в конце того длинного дня, когда Томми чуть не умер. Мне не нужно было присматривать за Гоби, но нужно было защищать Лусию. Не видя поблизости никого из представителей организаторов, я начал составлять аварийный план на случай, если буря усилится или Лусия начнет сдавать.

Она не начала, и буря наконец рассеялась, но ветер оставался сильным. Он сдул с нас шапки; глаза пекли от песка. Повсюду летал мусор. Мы поднажали, хотя мы медленно передвигались между отметками, по мере того как они попадались нам. Лусия пыталась съесть геля, чтобы немного зарядиться энергией, но каждый раз выплевывала его.

Когда мы добрались до следующего контрольного пункта, там царила суматоха, все сдувало, и волонтеры казались шокированными. Мы ускорились, несмотря на то, что бежали медленнее, чем когда-либо. Мне показалось странным, что никто не обходит нас, но я направил все свои усилия на то, чтобы уговаривать Лусию отгородиться от боли и продолжать бежать.

Мы прошли еще один полуразрушенный контрольный пункт и двигались дальше, зная, что нам осталось еще тринадцать километров.

К этому времени уже стемнело, и к нам подъехал автомобиль с включенными фарами, освещающими небо. «Что вы делаете?» – спросил водитель.

«Бежим», – ответил я, слишком уставший, чтобы стараться быть остроумным.

«Но многих уже сняли с дистанции из-за бури».

«На контрольном пункте нам никто ничего не сказал. Нам осталось всего пару километров, мы уже не будем останавливаться».

«Ну ладно», – сказал он, прежде чем отъехать.

Эти последние несколько километров были одними из самых тяжелых, которые Лусии приходилось преодолевать. Несмотря на слезы, вскрики и сильную боль, в ней присутствовало непоколебимое желание дойти до конца.

Когда мы пересекли финишную линию, я протянул ей руку.

«С годовщиной, – сказал я. – Я так тобой горжусь».

У нас оставалась одна ночь в Пекине до возвращения Лусии домой, на работу. Кики встретила нас возле аэропорта, и снова Гоби продемонстрировала ураган эмоций на заднем сиденье вэна. Но в этот раз не только мне достались ее поцелуи. Казалось, Гоби немедленно поняла, что Лусия – особый человек, и показала ей всю свою доброжелательность.

Гоби всю ночь демонстрировала Лусии свою привязанность. Вскоре после того как мы вернулись в квартиру, я отключился, но Лусии совершенно не удалось поспать, потому что Гоби решила, что в этом случае ей требуется еще более долгий сеанс общения. К тому времени как я проснулся, они были уже неразлучны.

После забега я принял одно важное решение.

Прежде всего, я решил сказать нет всем приглашениям на интервью до конца своего пребывания в Пекине. Несколько журналистов связывались со мной во время забега, говорили, что им нужна фотография Гоби, и спрашивали, можно ли им навестить Гоби у Кики, пока меня нет в городе. Они даже пошли на то, чтобы напрямую связаться с Кики, но она, конечно же, отказала им. Мне это не нравилось, потому что я тщательно старался скрывать наше местоположение.

В период, когда мы были с Лусией, я много думал о том, какой будет наша жизнь, когда мы с Гоби наконец попадем домой. Я был уверен, что интерес со стороны прессы продлится еще пару недель, но точно знал, что захочу нормальной жизни, какой бы она, нормальная жизнь, ни была. Поэтому я сделал выбор отказаться от интервью. Пришла пора нам с Гоби уходить в тень.

Второе мое решение касалось бега.

Стокилометровый ультрамарафон оказался для меня простой задачей. Я просмотрел результаты других участников и выяснил, что мог войти в первую десятку победителей – у меня могли быть неплохие результаты с учетом того, что среди участников элит-класса были бегуны из Кении, пробежавшие марафон за 2 часа 5 минут. Спустя пару недель я общался с организаторами предстоящего ультрамарафона на 160 километров Гаолигун Ультра. Обсуждая их приглашение, мы говорили о том, что я дам несколько интервью английским журналам, посвященным бегу. Возможность поехать в другую часть Китая, город Тэнчун в провинции Юннань, возле границы с Мьянмой, была для меня самым заманчивым аргументом. Я никогда раньше не бежал 160 километров без остановок, поэтому я точно не подписывался на победу в этом забеге.

Это был изнурительный забег в горах. Поднимаясь на высоту почти 9000 метров, я был на пределе и один раз оказался близок к тому, чтобы сняться с соревнований. Я был не в такой хорошей форме, как прежде, но, увидев финишную линию после тридцати двух часов непрерывного бега, с новыми силами устремился к ней. Я получил медаль – стилизованную в форме тронки, колокольчика, который вешают на шею овцам, на память о местных пастухах, мимо которых мы пробегали в горах, – заняв почетное четырнадцатое место среди тридцати семи лучших атлетов, соревнующихся на выносливость.

23

Мы с  Гоби дрожали от холода, пытаясь укутаться от ледяного ветра, проникающего сквозь старые окна квартиры; на следующий день мы не могли спать, задыхаясь от недостатка кислорода, а изнурительная жара, казалось, высасывала из нас жизнь.

15 ноября по всей стране включалось отопление. С этого началось самое тяжелое для нас с Гоби время в Пекине.

Почти сразу же после включения отопления уровень загрязнения повысился. Как все жители Пекина, я научился контролировать качество воздуха и соответственно планировать свой день. Если индекс загрязнения опускался ниже 100, я абсолютно спокойно выводил Гоби на улицу. При уровне выше 200 я старался ограничиваться короткими прогулками. При уровне более 400 даже пройдя пятнадцать метров от нашего дома до моего любимого японского ресторана, я чувствовал, как у меня начинали печь глаза.

Я слышал, что находиться на улице при индексе загрязнения от 100 до 200 равносильно выкуриванию одной пачки сигарет в день. Двести – это две пачки, триста – это три, а все, что больше, равносильно целому блоку сигарет.

Из-за угольных электростанций, выбрасывающих тяжелый дым, небо было настолько наполнено токсичными веществами, что я просто не решался открыть окно в квартире.

Попытки избегать загрязненного воздуха привели к тому, что наша свобода оказалась резко ограничена. Мы не могли выходить на прогулку или в кафе. Все замерло. Мы чувствовали себя отрезанными от мира.

Эти изменения не пошли на пользу Гоби. После нескольких дней взаперти, я понял, что она страдает. Она перестала есть, мало пила и лежала с таким грустным выражением лица, какого я у нее раньше не видел. Практически единственным занятием, которое я придумал, чтобы заставить ее подняться и двигаться, была игра с теннисным мячиком в коридоре, который я бросал, а она ловила и приносила. В эту игру она могла часами играть, когда мы гуляли возле канала, но в многоэтажном доме, где сенсорные светильники постоянно гасли, повергая нас в темноту, она не хотела бегать больше получаса.

Решив, что проблема коридора состоит в том, что в нем слишком много отвлекающих запахов, доносящихся из-за дверей соседей, я однажды вынес Гоби на подземную парковку. Я знал, что днем там обычно пусто, поэтому у нее будет достаточно места, чтобы побегать и поохотиться за мячиком, как она это делала раньше.

Но когда двери лифта открылись в пещероподобном помещении, Гоби уперлась лапами в землю, как столетний дуб, и отказалась двигаться.

«Что, правда? – спросил я. – Ты точно не будешь выходить?»

Она уставилась в темноту. И не двигалась с места.

Как-то раз, придя домой после вечерней порции суши, я обнаружил, что она не вышла меня встречать. Тогда я понял, что у нас проблемы.

На следующий день ветеринар тщательно осмотрел ее и поставил диагноз: питомниковый кашель. Для лечения требовался курс медикаментов и неделя без прогулок.

Лусия не собиралась приезжать в Пекин до Рождества, никаких дел, связанных с прессой, у меня не было, как и возможности выйти, и дни тянулись ужасно медленно. Дважды в день мы играли с теннисным мячиком в коридоре, и каждый вечер я, прищурив глаза из-за грязного воздуха, спешил в японский ресторан. В квартире было душно, как в печке, но я не осмеливался открывать окна, чтобы не впускать грязный воздух. Поэтому каждое утро я просыпался, как будто в похмелье, неважно, выпил ли я накануне три бокала пива или не пил вообще.

Время от времени я ходил в спортзал, но мог скачивать видео не больше часа, а потом интернет-соединение обрывалось. Не отвлекаясь на экран, я вскоре потерял интерес.

Я пытался делать упражнения на силу и выносливость в квартире, но это было безнадежно. Загрязненный воздух проникал повсюду. Несмотря на то, что я регулярно мыл пол и протирал пыль, каждый раз после отжиманий руки оказывались покрытыми черной сажей, проникавшей сквозь невидимые щели в окнах.

Как раз когда я начал погружаться во тьму, Гоби выздоровела. Ее чувство времени было идеальным. Я просыпался и обнаруживал, что она смотрит на меня, получал обычную порцию поцелуев, и заканчивался мой день так же приятно, как и начинался. Какая может быть депрессия, когда у меня есть моя Гоби?

К Гоби с каждым днем возвращалась ее самоуверенность. Как только она восстановилась после питомникового кашля, к ней вернулись ее прежние повадки. Даже когда мы выходили, чтобы она могла сходить в туалет, она вышагивала, гордо подняв голову, ступая легко, и глаза ее сияли. Мне нравилось, когда она выглядела так самоуверенно и смело.

И снова Гоби помогла мне справиться с трудностями. Я думал о том, как она прошла через столько испытаний, от забега до скитаний по улицам Урумчи, и в итоге ей удалось найти дом и людей, которые любят и заботятся о ней. Если она смогла вынести это, смогу и я.


В эти долгие дни у меня было много времени, чтобы подумать, и много тем для размышления.

Я думал о возвращении домой и о том, что, хотя я соревнуюсь под флагом Австралии и никогда не буду выступать в спорте ни за какое другое государство, теперь мой дом – это Великобритания. Я прожил здесь пятнадцать лет, и здесь в моей жизни произошло столько прекрасных событий. Мой бег, моя карьера, мой брак – все это произошло в Великобритании. Я не мог представить себе другое место, куда бы можно было привезти Гоби.

Я также думал о своем отце. Мой настоящий отец связался со мной и вошел в мою жизнь, когда мне уже исполнилось двадцать. Все было сложно, и нам не удалось долго поддерживать отношения.

Но, несмотря на то, что у меня никогда не было таких отношений с отцом, как были у многих моих друзей, я благодарен ему за одну вещь. Он родился в Бирмингеме, в Англии, но еще в детстве вместе с семьей переехал в Австралию. Отец не помогал мне деньгами и не оказывал мне никакой поддержки тогда, когда я больше всего в ней нуждался. Но когда я уже повзрослел и был готов начать жизнь сначала за тысячи километров от дома, гражданство отца означало, что я имею право на получение паспорта Великобритании.

Я также думал о маме. Примерно в тот период, когда в моей жизни появился отец, мама заболела. Однажды, до нашего знакомства с Лусией, она позвонила мне. Я удивился, услышав ее голос, с учетом того, что в предыдущие годы мы общались только на Рождество.

Когда она сообщила мне, что серьезно больна, я был потрясен. Присматривая за ней во время лечения и видя, что она находится на волосок от смерти, я стал ближе к ней, а она – ко мне. Она хотела наладить отношения, и мы пообещали себе, что сделаем это. Тогда мы начали все сначала. Очень медленно мы начали делать шаги навстречу друг другу, но спустя годы нам, по крайней мере, удалось стать друзьями.

Сидя в ожидании в нашей квартире и считая дни до новой встречи с Лусией, я также думал о том, почему мне было так важно найти Гоби. Это было несложно понять.

Дело было в обещании.

Я пообещал привезти Гоби, чего бы это ни стоило. Найти ее, обеспечить ее безопасность и обеспечить ее приезд домой означало, что я сдержал слово. После всех взлетов и падений мне удалось спасти ее. Я обеспечил ей безопасность и защиту, в которых сам так отчаянно нуждался в детстве, когда моя жизнь пошла под откос.

В тот день, когда Гоби стояла возле меня, рассматривая мои желтые гамаши и пристально всматриваясь в глаза, у нее было такое выражение, какого я никогда до этого не видел. Она доверяла мне с самого начала. Она даже доверила мне свою жизнь. Когда к тебе так относится кто-то незнакомый, даже если это всего лишь дворняжка, – это очень, очень мощное чувство.

Спасла ли меня Гоби? Не думаю, что я был потерян, но точно знаю, что она изменила меня. Я стал терпеливее, и мне пришлось бороться с демонами из моего прошлого. Она пополнила список счастливых событий в моей жизни, которые начались со встречи с Лусией и продолжились, когда я открыл для себя бег. Может быть, мне больше не понадобиться бежать на длинные дистанции, чтобы решить проблемы из своего прошлого. В какой-то степени, найдя Гоби, я нашел себя.

Когда до Рождества наконец оставалось несколько дней, и я стоял в аэропорту, глядя, как Лусия проходит через двери для прилетевших пассажиров, я не мог сдержать слез. Все было как в тот день, когда она ждала меня после Марафона в песках: самая длинная, тяжелая, самая изматывающая часть испытания была позади. Мы сделали это. Скоро мы поедем домой.

24

Иногда, если я закрою глаза и достаточно сильно сконцентрируюсь, мне удается вспомнить все те случаи, когда мне говорили, что у меня ничего не выйдет. У меня перед глазами до сих пор стоит директор моей школы, протягивающий мне руку и с фальшивой улыбочкой сообщающий, что однажды я окажусь в тюрьме.

Я вижу многочисленных тренеров, учителей и родителей ребят, которых я считал своими друзьями, – все они смотрят на меня с неодобрением или разочарованием и сообщают, что я растерял свои последние способности, и все, чего от меня можно ожидать, – это дурное влияние.

Помню маму в самые тяжелые минуты ее скорби, ощущение своей беспомощности.

Долгое время я пытался отгородиться от этих воспоминаний. И вполне преуспел в этом. Так было нужно, потому что, стоило мне убрать эту защиту и позволить этим темным воспоминаниям хоть немного ближе подобраться ко мне, я тут же начинал жалеть об этом.

Так было, когда я впервые бежал ультрамарафон. Я очень нервничал с самого старта, но по мере того как медленно сменяли друг друга километры и тянулись часы, росло мое сомнение в себе.

Кто я такой, чтобы бежать рядом со всеми этими спортсменами, знающими, что они делают?

О чем я думал, когда решил попытаться бежать больше сорока километров, не имея почти никакой подготовки?

Неужели я настолько глуп, чтобы решить, что у меня получится?

По мере того как эти вопросы становились все отчётливее, стали приходить ответы.

Ты ничего из себя не представляешь.

Ты неудачник.

Ты никогда не дойдешь до финиша.

За шесть километров до финиша я доказал, что эти голоса говорили правду. Я сошел с дистанции.

Это было за несколько недель до моего первого многодневного ультрамарафона, 250-километрового экстремального марафона в Калахари, на который Лусия попала в книге, купленной мною на ее день рождения. Когда я ушел с первого ультрамарафона в моей жизни, голоса сомнения в моей голове зазвучали все громче. Когда друзья спрашивали, действительно ли я считаю, что смогу пробежать так далеко, при том что я не справился с какими-то несчастными пятьюдесятью километрами, я был почти уверен, что они правы.

Кто я такой, чтобы думать, что справлюсь?

Я ничего из себя не представляю.

Я неудачник.

Я никогда не добьюсь успеха.

Но между тем, как я сошел с пятидесяти километров, и началом забега в Калахари кое-что произошло. Хотелось бы мне сказать, что это было озарение или серия серьезных тренировок, как в моем самом любимом в жизни фильме «Роки».

Но это неправда.

Я просто решил стараться не обращать внимания на голоса, шептавшие мне, что я неудачник.

Когда во мне начинали зарождаться эти злобные голоса, я рассказывал себе другую историю.

Я могу.

Я не неудачник.

Я докажу, что все ошибаются.

Наш вылет из Пекина был назначен на поздний новогодний вечер. Я провел день, убирая в квартире, гуляя с Гоби и прощаясь с ребятами в японском ресторане, которые почти ежедневно радовали нас жарким с кимчи, суши, салатом и своей дружбой. Они даже дали мне с собой бутылочку секретной приправы к салату, которая мне так нравилась.

Мы ожидали, что Кики вечером заберет нас из квартиры, и Гоби знала, что что-то готовится. Она бегала по пустой квартире, взволнованная как никогда. Когда мы наконец в последний раз вышли из дома, Гоби стрелой бросилась к машине Кики.

Я был немного спокойнее.

Я сидел и смотрел, как мимо проплывают фонари, думая о людях и местах, ставших для нас такими важными за последние четыре месяца и четыре дня, прожитые нами в Пекине.

Мы проехали мимо спортзала в отеле, где я так старательно тренировался. Я думал о том, как часто отключался интернет, и мне приходилось уходить, поработав на беговой дорожке не больше часа. Мне было грустно, но не более того. То, что я смог так легко отпустить это все, показывало, насколько изменилась моя жизнь.

Мы проехали мимо Маленького приюта, где работал Крис и которому мы пожертвовали 10 000 долларов из остатка Фонда по возвращению Гоби. Без Криса и его любезного совета Лу Синь о том, как вести себя во время поисков Гоби, я точно знаю, мы бы никогда не нашли ее. Кто знает, где была бы сейчас Гоби без Криса?

Я думал обо всех других людях, с которыми я познакомился в Пекине, а также в Урумчи. Было трудно оставлять столько прекрасных людей, особенно ввиду того, что время, проведенное в Китае, полностью изменило мои взгляды на страну и ее народ.

Честно говоря, когда я приехал в Китай на забег в Гоби, мое мнение о китайцах было несколько стереотипным. Я считал их замкнутыми и серьезными, грубыми и равнодушными. Во время первой поездки из Урумчи к месту начала забега я видел людей только такими, какими ожидал их увидеть. Неудивительно, что я был невысокого мнения об этом месте.

Но все, что произошло с Гоби, изменило мои представления. Теперь я знаю, что китайцы – милые, искренние, гостеприимные люди. Впустив вас в свои сердца и дома, они становятся невероятно щедрыми и неизменно добрыми. Одна семья, с которой я никогда не встречался, но которая следила за нашей историей, позаимствовала мне электрический велосипед стоимостью 1000 долларов на весь период моего пребывания. Они ничего не просили взамен, даже селфи с Гоби.

В Урумчи люди были такими же. Возможно, сам город и напичкан видеокамерами замкнутой системы и охранниками на входе в общественные места, но здесь живут одни из самых дружелюбных, самых щедрых и самых добросердечных людей, которых я когда-либо встречал. Я рад, что у меня есть связь с ними, и знаю, что довольно скоро я вернусь.

А кроме того, есть Кики. Она согласилась помочь нам, когда все остальные сказали нет. Она приехала в Урумчи, чтобы убедиться, что Гоби в безопасности, и провела все четыре месяца, что мы пробыли в Пекине, в состоянии нервного напряжения, чувствуя ответственность не только за самочувствие Гоби, но и за мое состояние. Я прозвал ее «круглосуточная поддержка по всем вопросам». (Как платить за дополнительный расход электричества? Гоби плохо. Что делать? Где продаются маски от загрязненного воздуха?) Она никогда не была слишком занятой или уставшей, чтобы помочь, и ни разу не пожаловалась, когда я просил ее забрать Гоби, пока меня не было в городе. Она даже каждые несколько часов присылала мне видео, поэтому я был полностью в курсе того, как ее сотрудники нянчились с Гоби. Кики также предоставила мне свою команду. Ее водители всюду возили нас, доставляли мне в квартиру продукты, занимались бумагами и решали бесчисленные вопросы. Они делали гораздо больше того, о чем я когда-либо просил.

Мы подъехали к аэропорту, разгрузили сумки и в последний раз вывели ее в туалет, прежде чем запереть ее в специальную собачью переноску, где она проведет большую часть поездки.

Законы Великобритании запрещают перевозку животных в салоне во время любых полетов, внутренних или международных. После того, как она перенесла такую травму после поездки в грузовом отсеке, когда мы летели из Урумчи, я пообещал себе никогда больше не отправлять ее туда. Это означало, что наш перелет домой будет длинным и сложным: десятичасовой перелет в Париж, пятичасовой переезд в Амстердам, двадцатичасовая ночная переправа на пароме в Ньюкасл на севере Англии, и два с половиной часа езды домой в Эдинбург. С учетом всех ожиданий, все должно было занять сорок один час.

Мы специально переплатили за перелет бизнес-классом, чтобы Гоби было комфортно, и она могла находиться рядом со мной в салоне. В приподнятом настроении я подошел стойке, где меня сразу приняли. Я вручил паспорт женщине за столом, отошел назад и подумал о том, как сильно изменилась жизнь для Гоби. Полгода назад она жила на краю пустыни Гоби и в отчаянной попытке выжить пробежала три марафонские дистанции рядом с человеком, которого совершенно не знала. Сейчас она собиралась лететь бизнес-классом в шикарный город Париж, кто бы мог подумать!

Мои мечты прервал голос Кики, которая все громче спорила с китаянкой за стойкой регистрации. За время своего пребывания в Китае я начал понимать, что, если при разговоре повышается голос, это значит, что назревают неприятности. Я закрыл глаза, слушая, как проблема, которую решала Кики, становится все больше.

«Что происходит, Кики?»

«Вы зарегистрировали Гоби на рейс?»

Такое чувство, что воздух вокруг меня внезапно застыл.

«Я – нет, – ответил я. – Я думал, вы этим занимались».

Кики покачала головой. «Это должна была сделать Лусия».

Кики повернулась к сотруднице аэропорта и продолжила разговор. Я набрал Лусию.

«Ты зарегистрировала Гоби?»

«Нет, – ответила она. – Это должна была сделать Кики».

Было ясно, что между ними произошло простое недоразумение. Они обе были настолько заняты организацией в  двух разных концах мира, что выпустили эту маленькую деталь из виду. И я был уверен, что решить этот вопрос будет относительно просто. Возможно, немного дорого, но довольно просто.

«Кики, – сказал я, похлопав ее по плечу. – Пусть они просто скажут мне, сколько это будет стоить, и мы разберемся с этим».

Она покачала головой. «Она говорит, что не может. Нельзя добавить Гоби в систему сейчас. Это невозможно».

Я закрыл глаза и попытался восстановить контроль над дыханием. Спокойно вдохнул, спокойно выдохнул. Спокойно, Дион. Спокойно.

Подошла вторая сотрудница, занимающаяся регистрацией, и присоединилась к разговору, повысив уровень звука еще на пару уровней. Но Кики тоже уже разошлась, поочередно указывая на меня и на Гоби. Мне ничего не оставалось, только стоять и тихо паниковать.

Все документы, необходимые, чтобы Гоби въехала в Великобританию, были подготовлены под наше путешествие. Это означает, что если мы приедем в Ньюкасл хоть на день позже, чем 12 часов ночи 2 января, они будут недействительны, мне придется показывать Гоби другому ветеринару и заново подписывать у него документы. В лучшем случае моя поездка затянется еще на пару дней. В худшем случае – на неделю.

К представителям аэропорта за столом подошел третий, и после этого атмосфера разговора изменилась. Уровень шума снизился, и он выслушал Кики.

После ответа босса Кики повернулась ко мне. «Гоби не зарегистрирована на этот рейс», – сказала она. Я знал, что за этим последует: нам нужно будет зарегистрировать ее на следующий рейс, но нам придется доплачивать.

«Пройдите к той стойке, – сказала Кики, показав на другую стойку компании Air France неподалеку, – заплатите двести долларов, и он говорит, они возьмут ее в самолет».

Я был поражен. «В самолет на этот рейс?»

«Да».

Я не стал больше тратить время. Я заплатил сбор за следующей стойкой и вернулся, чтобы получить посадочный талон.

«Я сказала им, что Гоби – знаменитая собака, – сказала Кики и улыбнулась; я ждал продолжения. – Они знают эту историю и хотят помочь вам с этим».

Положив паспорт и посадочный талон в карман, я отблагодарил сотрудников за стойкой регистрации улыбками и селфи с Гоби.

Наконец я попрощался с Кики возле зоны паспортного контроля, затем прошел проверку безопасности, чувствуя, как с моих плеч свалится многотонный груз стресса.

«Подождите минутку, – сказала женщина, когда я начал обуваться. – Пройдите с ним».

Оглянувшись, я увидел, что со стороны сканеров меня пристально рассматривает человек весьма серьезного вида. Я схватил Гоби, которая все еще сидела в переноске, и свой багаж и последовал за ним по узкому коридору. Он указал мне на пустую комнату без окон, в которой стояли только стол, два стула и большая мусорная корзина, заполненная зажигалками сложной конструкции и бутылками с водой.

Спокойно, Дион. Спокойно.

Парень посмотрел на мой паспорт и посадочный талон и начал печатать что-то на клавиатуре. Проходили минуты, а он так и не сказал ни слова. Я думал, что я такого сделал или сказал, что навлек на себя проблемы. Я знал, что не просрочил визу, и со времени моего последнего интервью прошло уже несколько недель. Возможно, дело в таблетках, которые дала мне Лусия, чтобы Гоби оставалась спокойной во время полета?

Печатает. Молчит. Затем внезапно заговорил. «Мы проверим собаку».

У меня упало сердце. Я знал, что двести долларов – слишком небольшая цена за решение вопроса. И я знал, что сейчас Кики уже уехала, и, хотя у меня целая папка документов от ветеринара, включая подтверждение того, что Гоби вовремя прошла вакцинацию и выдержала девяностодневную проверку, необходимую для ввоза в Великобританию, у меня нет абсолютно никакой возможности что-то кому-то объяснить. Без Кики мне остается сдаться на милость китайской бюрократии.

Парень перестал печатать, взял телефон и с кем-то переговорил.

«Подождите минуту», – сказал он, закончив разговор и вернувшись к клавиатуре.

Гоби все это время сидела у меня на коленях в переноске, в которую я вцепился руками. Сквозь решетку я видел, что она смотрит на меня. Мне хотелось сказать ей, что все будет хорошо, вынуть ее и прижать к себе, чтобы успокоить ее – да и себя тоже, – но не стоило так рисковать.

Поэтому я ждал. Это была самая долгая минута в моей жизни.

Зазвонил телефон. Я прослушал половину разговора, не имея понятия о том, о чем он и каков будет результат.

«О’кей, – наконец произнес он. – Собаке разрешено лететь. Идите».

«Куда?» – спросил я.

«На вылет».

Я помчался назад по коридору, мимо сканеров, и наконец, к терминалу. Я нашел пустой выход и вынул Гоби, чтобы она попила. Я слышал, как неподалеку какие-то французы ведут обратный отсчет и разражаются аплодисментами. Я посмотрел на часы. Полночь. Закончился самый замечательный год в моей жизни. Скоро начнется следующее приключение.

«Послушай, Гоби, – сказал я ей. – Слышишь? Это значит, что мы, черт побери, сделали это! Мы сделали это здесь, и скоро уедем. Путешествие будет долгим, но, поверь мне, оно будет того стоить. Когда мы попадем в Эдинбург, ты увидишь; жизнь будет просто невероятной».

Компания Air France позаботилась о том, чтобы кресло возле меня оставалось пустым, поэтому, хоть Гоби и пришлось все время оставаться в переноске, мы летели просто шикарно. Когда мы взлетали, она немного волновалась, но, как только я смог поставить ее переноску к себе на колени, она снова успокоилась.

Я смотрел на бортовую карту полета, и ждал, когда мы полетим над пустыней Гоби. Увидев, как замигала лампочка, обозначающая Урумчи, я улыбнулся и подумал, что город, о котором я ни разу не слышал еще год назад, стал настолько важным для меня.

Лампочки в салоне приглушили, и пассажиры начали ложиться спать. Я перевел сиденье в лежачее положение и тихонько вынул Гоби из сумки. Сначала она забеспокоилась, но потом, свернувшись клубочком у меня на руках, заснула крепким-крепким сном.

Я закрыл глаза и вспомнил, каково это бежать целый долгий день. Я снова почувствовал жару вокруг, когда воздух настолько горячий, что, кажется, вот-вот обожжет легкие. Я видел, как Томми отчаянно пытается устоять на ногах, и вспомнил отчаянный поиск тени. Я также вспомнил, что, несмотря на полуобморочное состояние и тошноту и опасение, что не выберусь отсюда живым, я знал, что если выберусь, то сделаю все возможное, чтобы мы с Гоби смогли провести остаток жизни вместе.

Я не мог сдержать слез, увидев Лусию в аэропорту Шарль де Голль. С другой стороны, Гоби тоже не могла сдержаться, потому что ее маленький мочевой пузырь уже четырнадцать часов удерживал в себе жидкость. Я брал с собой пеленки для собак и пытался уговорить ее сделать свои дела в самолете, но она отказалась. И только став на гладко отполированный пол посреди зала аэропорта, она наконец почувствовала, что готова это сделать.

Я был уверен, что остаток пути домой будет очень простым делом, и мы даже заехали в город, чтобы показать Гоби Эйфелеву башню и Триумфальную арку. После этого мы сначала направились на север, в Бельгию, а затем в Амстердам и в гости к дяде с тетей и двоюродным братьям Лусии.

Увидев их восторг при первой встрече с Гоби, я вспомнил, как люди отреагировали на историю Гоби в 2016 году. Этот год был полон грустных новостей, от смерти знаменитостей до террористических атак. Большая часть мира была разделена по политическим взглядам, но я читал множество комментариев от людей, считавших, что история Гоби – это одна из немногих по-настоящему хороших новостей, вернувших им веру в природу человека. В год, отмеченный горем и страхом, история Гоби стала лучом света во тьме.

Приняв душ и отдохнув, Лусия, Гоби и я попрощались с семьей и направились к паромному терминалу, который находился практически за углом. Лусия неделями убеждала паромную компанию пойти против правил, требующих, чтобы владельцы собак оставляли животных в клетках или держали их в будках, предусмотренных на борту. Это ни в коем случае не подходило Гоби, и компания наконец согласилась, чтобы мы взяли ее с собой в каюту.

Поэтому я думал, что погрузка на борт пройдет просто, и у нас все будет хорошо. Разве что-то может пойти не так?

Конечно может. И пошло. Почти.

В тот момент, когда мы передали паспорт Гоби на стойке регистрации, обстановка изменилась. Женщина за стойкой начала крайне нервно перелистывать страницы с выражением полнейшего замешательства на лице.

«Вам помочь? – спросила Лусия по-голландски. – Что вы ищете?»

«Я не могу это прочесть, – ответила та. – Здесь все по-китайски. Если я не смогу прочесть, я не пропущу вас».

Она позвала старшего, и они оба начали заново перелистывать страницы.

«Мы не можем это прочесть, – сказал начальник. – Вы не можете пройти на борт».

Лусия неделями изучала различные требования к перевозке собак через границу, и знала правила вдоль и поперек. Она аккуратно и спокойно показала им обоим, какая печать относилась к какой вакцине, но это было бесполезно. Они не соглашались изменить свое решение, и пока этого не произойдет, Гоби придется остаться в Голландии.

Затем я вспомнил о стопке бумаг, которую Кики дала мне для предъявления при пересечении границы с Великобританией. Там была та же информация, но на английском. Я вручил им ее, наблюдая за тем, как они тщательно просматривают ее, и слушая, как они, наконец, произносят что-то обнадеживающее.

И вот, буквально за несколько минут до отправления, мы дождались улыбки и печати в ветеринарном паспорте Гоби. Нам дали добро на проезд.

На следующее утро, спускаясь с парома, мы с Лусией нервно переглядывались. Остановит ли нас пограничный контроль в Великобритании? Не обнаружат ли они какой-нибудь дефект в документах и не направят ли Гоби в Лондон на дополнительный карантин? Мы подошли к кабинке, взялись за руки, и, к нашему удивлению, нам дали знак проходить. Никаких проверок. Никаких проблем. Никаких задержек. Гоби уже в Великобритании.

Дорога в Шотландию была медленной и легкой, и, проезжая мимо невысоких холмов и обширных торфяников, я позволил себе мысленно перенестись в прошлое. Я думал об обещании, данном Гоби, и о том, что на его выполнение ушло полгода. Я вернулся мыслями к тем людям, которые жертвовали деньги, чтобы помочь нам, о волонтерах, которые день и ночь занимались поисками, и о людях по всему миру, присылавших письма в нашу поддержку и молившихся за нас. Не только я осуществил это; это сделано общими силами щедрых, любящих людей.

От этих мыслей на мои глаза навернулись слезы. Мир все еще был полон любви и доброты.

Когда долгий путь домой подходил к концу, мы въехали на холм и залюбовались открывшимся видом. Перед нами лежал весь Эдинбург: Артурс Сит – гора, нависающая над городом и защищающая его, – на востоке пляж, на западе Пентландские холмы. Это был прекрасный день, и не только из-за ясного неба и чистого воздуха, и даже не из-за того, что это мой сорок второй день рождения.

День был отличный по одной-единственной причине.

Мы были вместе.

Мы въехали в город в тишине, но мысли и сердца переполняли эмоции. Заворачивая на улицу, я понял, что никогда не думал о том, каково это – входить в дом с этой замечательной собакой под мышкой.

Я никогда не думал об этом, потому что никогда не позволял себе поверить, что это случится. Вся ложь, страх и все тревоги тяжким грузом давили на меня. Я никогда не позволял себе роскошь поверить, что мы наконец сделаем это.

Но, когда открылась дверь и я увидел за ней друзей и родных, услышал звук открывающего шампанского и приветствия людей, которые пришли, чтобы праздновать вместе с нами, я узнал, каково это.

Это было похоже на начало нового приключения.

Последующие часы и дни были заняты почти тем же, что в Урумчи. Телевизионная команда прилетела аж из Австралии, чтобы заснять наш приезд домой и взять у меня интервью. Мы получали звонки от журналистов по всему миру – с некоторыми из них я был хорошо знаком, с другими никогда раньше не общался. Они все хотели узнать, как Гоби перенесла путешествие и что теперь готовила жизнь для нее.

Я рассказал им о том, как быстро она приспосабливается к этой новой жизни, и о том, как они с кошкой Ларой уже объединились и совместно завладели диваном в гостиной. Я сказал, что Гоби вдохновляет нас, потому что она справилась с поездкой так же, как справлялась со всеми встающими перед ней задачами с первого дня нашего знакомства. Я рассказал им, что горжусь ею.

Но это была только часть истории. Чтобы сказать все, что я хотел сказать о Гоби, потребуется больше чем несколько ответов. А рассказ о том, как поиски Гоби изменили меня, потребует гораздо больше времени – особенно с учетом того, что я знал, что эта новая жизнь только начинается.

Только Гоби знает ответ на множество вопросов: почему она бродила по Тянь-Шаню? Почему она выбрала меня? Что случилось, когда она пропала?

Но что имело самое большое значение и что имеет самое большое значение до сих пор, это то, что с того момента, как я сказал да Гоби, моя жизнь стала другой. Гоби добавила яркости. Она пополнила список счастливых событий в моей жизни и принесла исцеление от плохого.

Ее бедро зажило, и шерсть заросла там, где ее пришлось выбрить для операции. Она не скулила от боли при случайном прикосновении к этому месту. Гуляя по мягкому грунту, она иногда слегка поднимала лапку. Ветеринар в Эдинбурге сказал, что это привычка, оставшаяся в ее памяти, потому что раньше перенос веса на это бедро вызывал болезненные ощущения. Когда мы с Гоби бежим по холмам и пересеченной местности, у нее отличный шаг, и идти вровень с ней так же трудно, как это было в пустыне Гоби.

В ту ночь, когда мы наконец впервые были все вместе, Гоби и Лара расположились в ногах кровати, я снова услышал знакомую тишину в доме. Лусия повернулась ко мне и тихо спросила, что я буду делать утром. Мы ничего не планировали, и первые несколько часов следующего утра были в нашем распоряжении.

Я точно знал, чего я хотел. Я посмотрел на Гоби, а затем снова на Лусию.

«Побежим все вместе».

Благодарности

Китай принес столько хорошего в мою жизнь, и я благодарен за то, что провел там столько времени. В стране с населением более одного миллиарда душ мне повстречались одни из самых великодушных, чутких и добрых людей, которых я только мог мечтать встретить.

Кики Чен была тем самым человеком, который был с нами с самого начала и способствовал тому, чтобы нам действительно удалось вывезти Гоби из Китая. Крис Барден был настоящим «заклинателем собак», основавшим нашу поисковую команду и сыгравшим решающую роль в поисках Гоби. Я многим обязан Лу Синь. Она никогда не прекращала поиски Гоби и показала мне, что такое подлинное великодушие. Цзюен (Лил) была больше чем переводчиком, и ее слова ежедневно помогали мне в самых тяжелых обстоятельствах. Я очень признателен всем волонтерам, днем и ночью искавшим собаку, которую они никогда не видели, чтобы помочь человеку, которого они ни разу не встречали. Я никогда не смогу в достаточной мере отблагодарить их, но надеюсь, что они знают, насколько они важны для этой истории.

К семейству Ма я испытываю особую благодарность за то, что они нашли Гоби. Поддержка и рекомендации компании WorldCare Pet были для нас просто бесценными, и сотрудники WorldCare Pet круглосуточно демонстрировали безмерную любовь, заботу и преданность Гоби.

Я не могу сдержать улыбку при мысли о времени, проведенном с ребятами из ресторана Lvbaihui Tribes Barbecue в Урумчи (особенно вспоминая огненную воду, которой они угощали меня. Ganbei Maotai!)

Я скучаю по своим пекинским братьям из Ebisu Sushi и горжусь тем, что могу назвать город Урумчи своим родным китайским городом. Я не знаю ни одного такого же приветливого, доброго и щедрого города на земле.

Китайские средства массовой информации продемонстрировали поддержку и преданность нашей истории и любовь к ней.

Дома, в Великобритании, наше воссоединение с Гоби не могло бы произойти без помощи Лизы Андерсон, присматривавшей за Ларой и поддерживающей очаг в нашем доме. Иона, Крис, Тони и Джил – это лишь немногие из тех прекрасных людей, которые поддерживали Лусию в течение всей этой истории. И, Росс Лори, я хочу сказать тебе лишь одно: Бобби Дэзла![3]

Средства массовой информации сыграли огромную роль в этой истории. Джонатан Браун из Daily Mirror был первым журналистом, открывшим эту историю для прессы, Джуди Тейт способствовала появлению этой истории на BBC Radio 5 Live, а ведущий Фил Вильямс поддерживал нас с самого начала. Они увидели эту историю в том свете, в каком ее не увидел я, и они сделали первый шаг для того, чтобы эта история стала известна другим.

Бесценную поддержку оказали нам BBC Великобритания и ВВС World Services, Кристиан ДюШато из CNN, Эми Ван из Washington Post, Дебора Хастингс из Inside Edition, Оливер Тринг из Times, Виктор Феррейра из Canadian Post, Ник Фарроу и Стив Пеннеллс из Channel 7 Australia, Пип Томсон из передачи «Доброе утро, Британия!» на ITV и подкасту «Шоу Эрика Зейна».

Множеству других журналистов и телерадиоведущих, отслеживающих нашу историю, я благодарен за помощь в освещении нашего путешествия.

Столько людей пожертвовали деньги, прислали сообщения со словами любви и поддержки или ежедневно молились за нас. Они не просто верили в нас – они сделали возможным все это.

Я также хочу поблагодарить Уинстона Чао; Марка Уэббера за твит (Aussie Grit![4]) и доктора Криса Брауна за его помощь, знания и рекомендации. Ричарда Хенсона, абсолютную легенду, проделавшего долгий путь в Урумчи, чтобы помочь нам. Томми Чэня, отличного соперника и посланца Тайваня. Тренера по бегу Донни Кемпбела, «раз-два-три-раз-два-три»; WAA Ultra Equipment за то, что были рядом со мной, и компанию «Уильям Грант и сыновья», самых добрых работодателей, о которых только можно мечтать. Также выражаю благодарность компании DFDS Seaways и Air China.

И наконец, я благодарен за «Команду Диона и Гоби». Благодаря своей дочери Пол де Суза реализовал это все. Джей Крамер оказал нам бесценную помощь, поделившись советами и опытом. Мэтт Бауэр поддерживал нас и верил в нас, и мы выражаем ему и всей команде W Publishing, Thomas Nelson и HarperCollins огромную благодарность за такую усердную работу в условиях такого жесткого дедлайна. Замысел, руководство и терпение Крейга Борласа при создании этой книги неоценимы.

Об авторе

Дион Леонард, австралиец, проживает со своей женой Лусией в Эдинбурге (Шотландия). Дион участвовал в нескольких сложных сверхмарафонах (ультра марафонах) по самым негостеприимным местам планеты: по пустыне Сахаре в Мароккко – дважды участвовал в Сахарском марафоне на дистанции 250 километров; по южноафриканской пустыне Калахари – также дважды принимал участие в 250-километровом марафоне.

Во время 250-километрового ультра марафона по пустыне Гоби в Китае Дион подружился с бездомной собачкой (получившей имя Гоби), которая всю неделю бежала следом за ним и навсегда изменила и свою, и его жизнь. Хотя Дион не пересек финишную черту первым, он понял, что выиграл нечто большее – новый взгляд на мир и нового друга.

1

Jonathan Brown, “Heartwarming Bond Between Ultra-Marathon Man and the Stray Dog He Refuses to Leave Behind,” Mirror, July 27, 2016, updated July 28, 2016, www.mirror.co.uk/news/real-life-stories/heartwarming-bond-between-ultra-marathon-8507261.

2

Kathryn Snowdon, “Missing Marathon Dog Gobi May Have Been Snatched by Dog Meat Thieves, Humane Society International Warns,” Huffington Post, 22 августа 2016 г., http://www.huffingtonpost.co.uk/entry/gobi-missing-marathon-dog-may-have-been-snatched-by-dog-meat-thieves-humane-society-international-warns_uk_57baf263e4b0f78b2b4ae988.

3

Бобби Дэзла (австрал. слэнг) – прекрасная вещь или человек.

4

Название автобиографического произведения Марка Алана Уэббера, автогонщика австралийского происхождения.


home | my bookshelf | | Гоби – маленькая собака с очень большим сердцем |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу