Book: Дистопия М.



Дистопия М.

Дистопия М.

Серия «10 жизней. Шок-истории» #7

Алексей Ефимов

© Алексей Ефимов, 2016

© Алексей Ефимов, дизайн обложки, 2016


ISBN 978-5-4483-3983-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«Е. перевел взгляд на группу людей слева.

Шестеро.

Он знает, кто это. Тени в черных плащах до пят – уверенные, что никто не встанет у них на пути. Они у рва, у самого края, спиной к Е., и у одного из них длинные седые волосы. Это М. Что чувствует М.? Сожаление? Равнодушие? Облегчение? Видел ли он родителей Е.? Видел ли Мишу? М. смотрит на дом, а не в их сторону, их для него нет.

Е. двинулся к М. Ускоряя шаг, он прикидывал, успеет ли сбросить М. в ров, прежде чем люди М. сделают это с ним.

До М. двадцать метров.

Десять.

Пять.

Три.

Два…»


***

24 часа назад.

Е. лежал на диване и смотрел в потолок. Крашеный известью тридцать лет назад, тот облупился и посерел, и густо зарос грибком в темных сырых углах. Е. помнил, как его красили, мама и папа, красивые, ловкие, молодые. Они делали ремонт круглыми сутками, смеясь и подшучивая друг над другом, пока не валились с ног и не засыпали, по-детски улыбаясь во сне. Е. ложился рядом, обнимал мать и прижимался к ней худеньким тельцем, чтобы было теплей. Даже в самую темную ночь Е. чувствовал себя в безопасности. Днем Е. играл в комнате. Потолок был выше, здесь было светлей. Все дело в окнах и в потолке. От прежних двух окон осталось одно – такое пыльное, что с трудом пропускает свет и сквозь него ничего не видно – может, и к лучшему. Что там, снаружи? Их трехэтажный дом с дырами в черепичной крыше вот-вот снесут – никто не знает, когда, но точно снесут – а вокруг выросли многоэтажки, крепким плотным кольцом. Е. редко выходит на улицу – дважды в неделю, ночью – а пять дней сидит дома, в комнате с пыльным окном. Под дверь ставят еду три раза в день – может быть, мать – но в комнату не заходят, здесь его территория, Е. никого сюда не впускает и дверь запирает на ключ. Здесь мебель из темного дерева, пыльного и вонючего: платяной шкаф, книжный шкаф, стол, шесть стульев, комод, какая-то тумба – Е. не пользуется ничем и внутрь не заглядывает. Е. все равно, что там: детские фото или альбом с марками, или гербарий, собранный в школе, или вещи родителей – в общем, отходы прошлого, в которых Е. не копается. Незачем. Бессмысленно, скучно, тревожно. Откуда взялась тревога, маленькая и противная? Черт ее знает. Е все равно. Он лежит на диване, ему лень думать. Он привык ни о чем не думать, а раньше читал книги, мучил мозг глупыми мыслями и даже писал стихи.

Е. не любит вставать – на полу нет живого места, всегда на что-то наступишь. Одежда, объедки, тарелки, осколки, сдувшийся шарик, елочная гирлянда, нож с зазубренным лезвием, желтые листы рукописи, игрушечный дисковый телефон, которым играл в детстве, фото матери и отца в молодости, аптечка с просроченными лекарствами, сотни других вещей – от стены до стены, от дивана и до двери. На стенах висят зеркала, маленькие и большие, тоже под слоем пыли, но Е. не смотрится в них. Они искажают действительность: то расплющивают его, то сужают, то кладут набок. Королевство кривых зеркал. Е. выбросил бы их, если б не было лень.

Туалета здесь нет – есть ведро. Е. справляет в него нужду и выставляет за дверь, а мать несет в туалет. Может, не мать. Может, отец. Или дед – когда-то профессор, а ныне сгорбленный маразматик. Там, за дверью, своя жизнь, из года в год неизменная. Они верят в ложь, дурача самих себя. Где их любовь? Е. видел ее в детстве, он знает, как она выглядит, как она пахнет, ему есть с чем сравнить. Сквозь щели вокруг двери Е. чувствует запах быта, затхлый, невыносимый. Е. становится дурно, его рвет в ведро. Как они дышат? Чем? Как в этом живут, день за днем, год за годом? В редкие дни пахнет сносно – когда к ним приходит Миша, сын младшей сестры. Мише два с половиной года. Он единственный, кого Е. впускает в комнату. Мише тут нравится, он проводит здесь по полдня, но ему запрещают, запугивая и обманывая. Он не слушает их. Закатывая истерику, он бьется о дверь головой, до шишек и синяков, час бьется, два, и просится внутрь. Что они могут сделать? Они ему разрешают. Сценарий всегда один, им Мишу не жалко.

Миша входит и улыбается, трет заплаканные глаза и выглядит виноватым. Он обречен. Они испортят его, сделают из него себя, отравят ядом, научат жить правильно, по шаблону – дверь закроется для него, и он не захочет войти.

«Пливет, – говорит он. – Можно я поиглаю?» – Он улыбается робко, ждет разрешения – в нем есть уже червоточинка, маленький детский комплекс, который растет вместе с ним. Он знает – играть можно, но каждый раз спрашивает и ждет. Не дождавшись, начинает играть. Присаживаясь на корточки, он копается в мусоре, в сотне старых вещей, разглядывает, перебирает, что-то лопочет по-своему – и делает это часами. Он весь покрывается пылью, руки чернеют, но это его не волнует, он чист внутри, с маленькой червоточинкой, которую не отмыть. Он играет один. Он должен играть один. Он смотрится в зеркало и видит себя как есть, без искажений. Он улыбается.

За дверью сходят с ума. Наваливаясь на дверь, они слушают, нюхают, шепчутся, а через час начинают кричать. Кричат они громко, зовут Мишу, даже пинают дверь, так что сыплется штукатурка, но он не уходит. Он молчит, не отвечает, и это заводит их. Е. знает, что будет дальше. Скоро они выдохнутся, сядут на пол и станут его уговаривать, сулить сладости, мультики и игрушки, с гадкой сиропной фальшью. Бесполезно. Тогда снова начнут кричать. Будут кричать до тех пор, пока Миша не выйдет. Когда он уходит, он всегда плачет. Он не хочет туда. Он хочет остаться с Е., но должен вернуться к ним. Там его выпорют, тапком или ремнем – что попадет под руку – а сладости не дадут. Это их подлый трюк, к которому он готов. Он знает – конфет не будет, поэтому и не просит. Взрослым нельзя верить, взрослые лгут – все, кроме Е.

Выпоров Мишу, тащат его в ванну, трут хозяйственным мылом, моют шампунем от вшей. Он должен быть чистым для них, пахнуть как пахнут они, стать в конце концов ими. Е. тоже получит свое: его оставят без ужина в отместку за Мишу. Е. все равно, плевать он хотел на ужин. Странно, что его до сих пор кормят, пусть и хуже, чем раньше: порции – меньше, суп – жиже, хлеб с плесенью, чай пятой заварки. Могли бы и не кормить. Это совесть их мучает, не могут с ней справиться: Е. отдает им все заработанное – подсовывая деньги под дверь – и не спрашивает отчета. Не от доверия, нет – от безразличия. Е. не нужны деньги, ему не на что их тратить. Еда, крыша над головой, поношенная одежда – то ли отца, то ли из секонд-хенда – все у него есть, большего он не хочет.


***

Е. работает дважды в неделю, в ночь с пятницы на субботу и с субботы на воскресенье. Ночь его время: когда все засыпают, он открывает дверь и быстро выходит из комнаты, зажав пальцами нос, чтобы не чувствовать запах. Он хорошо знает дом, где родился и вырос, и может двигаться ощупью, стремительно и бесшумно, не задевая мебель и ноги спящих. Они вытягивают ноги в проход, надеясь, что Е. их заденет и неминуемо разбудит – тогда они включат свет и увидят его – но он не задевает. Он не видел их год, как и они – его. Каждый раз они крепятся, ждут, шепчутся в темноте до полуночи, строя свои планы, но в конце концов засыпают, так и не дождавшись его. Ночь не их время. Они боятся ее. Тьма наполнена мыслями о несбывшемся, запахом близкой смерти, ужасом умирания – они шепчутся и боятся, но лишь наступает полночь – вмиг засыпают. Когда Е. приходит под утро, они еще спят, крепко и сладко, и вновь не видят его.

Е. любит ночь. Ночью на улице тихо, нет толпищ людей с глупыми лицами, тысяч машин с выхлопами, а фонари и луна не слепят как солнце. В черно-белом ночном мире без красок и глянца больше правды, чем в яркой обертке дня, ночь обостряет инстинкты, сбрасывает шелуху, одних пугает, других успокаивает.

Спускаясь вниз по ступеням, с третьего на первый этаж, Е. их считает. В детстве было семьдесят две, в прошлом году – сорок семь, сейчас – сорок три. Принимая это как факт, Е. не думает о причинах, не хочет думать о них, есть, наверное, что-то, о чем лучше не знать. Мысль плавно съезжает в сторону. Так всякий раз, когда Е. спускается.

Е. вышел на улицу и чуть не упал в ров.

За пять дней дом обнесли рвом глубиной в несколько метров.

На дне черная жижа, края осыпаются, куски разрушенного асфальта падают вниз и тонут с влажным причмокиванием.

Е. не удивился. Он ждал чего-то такого, подлости от братьев О. Братья строят высотки на месте старого города, снесенного за одну ночь. Снесли, вывезли мусор на свалку и стали рыть котлованы, вбивать бетонные сваи, строить с невиданной скоростью сразу двенадцать домов. За месяц – двадцать три этажа, и стройка не останавливается, идет круглые сутки. Снесли все, сотню домов – кое-где вместе с жителями, и лишь один дом не тронули – дом Е. Его взяли в кольцо, а теперь обнесли рвом. У братьев нет разрешения. Подумать только – у главных людей в городе, близких к М., нет бумажки на снос ветхого дома с дырами в крыше, а все потому, что сто лет назад здесь жил поэт, чьи стихи нравятся М. Поэт жил в комнате, где живет Е., пил до белой горячки и писал стихи о любви. В двадцать семь он повесился, а может, ему помогли – те, кому он мешал, как это водится у поэтов. Следующие семьдесят лет его запрещали, а М. разрешил: М. любит искусство, так о нем говорят, а так оно или нет, никто точно не знает. Может, и братья не знают, хоть и близки к М. Нетрудно представить, как они злы. Впервые за много лет им кто-то мешал, какой-то мертвый поэт, которого сами бы вздернули, будь такая возможность – жаль, что он уже мертв.

Дом поэта и Е. – в центре круга, на месте дома тринадцать по замыслу братьев О. Они получат свое, можно не сомневаться. Снос последнего дома – мелкий вопрос, поэтому Е. удивлен, что дом еще цел, хоть и окопан рвом. Что-то пошло не так. М. все разрешает братьям, на все закрывает глаза, а тут какая-то мелочь, вопрос одной подписи или легкого кивка головой. Если бы М. хотел, он сделал бы тут музей, отреставрировал дом, воздал по заслугам поэту – но за минувшие тридцать лет дом ни разу не ремонтировали, никто не пришел от М., а самовольный ремонт был строго-настрого запрещен. Культурная ценность. Дыры в крыше, плесень в углах, сыплющаяся на голову штукатурка – люди ко всему привыкают, привыкли и к этому, выбора у них не было.

Е. обошел дом по кругу. Ров то сужается, то расширяется, от полутора метров до трех – страшная черная пасть ждет свою жертву, чтобы съесть ее, утопить в черной жиже, засыпать землей и асфальтом.

Е. подошел к краю рва у самого узкого места. Был бы Е. помоложе, поздоровей, прыгнул бы не разбегаясь, но он не молод и не здоров и не знает, сможет ли перепрыгнуть с разбегу. Он ослаб. Он ходит медленно и с одышкой, а ноги болят, стоит немного пройти. Он вынужден останавливаться и отдыхать. Боль появилась недавно, месяц назад, покалывание, которое он мог игнорировать, но с тех пор стало хуже. Боль мешает ходить. Она мешает работать. Чтобы успеть на смену, Е. рано выходит из дома, но все равно опаздывает, поэтому ему снижают зарплату, без разговоров. Е. все знает, все понимает. Он не сказал им о боли, чтоб не дать повод избавиться от него, но однажды они узнают и уволят его, что давно хотят сделать. В очереди сто кандидатов, готовых работать шесть смен в неделю за меньшие деньги, они ждут не дождутся, когда он умрет, сляжет или исчезнет – как многие здесь исчезают, в городе М. Люди в очереди не злы, нет, просто работы нет, а все хотят есть. Голодного нельзя обвинять в том, что человеческое в нем отмирает.

Е. опаздывает. Выбора у него нет.

Отступив назад и прижавшись спиной к замшелой стене дома, он набрал в легкие воздуха, выдохнул и побежал.

Рывок, толчок, прыжок – Е. на другой стороне. Не сумев сохранить равновесие, он упал на асфальт и разбил в кровь колени, но это мелочи. Главное, перепрыгнул.

Поднявшись на ноги и обернувшись, Е. посмотрел на дом. Жалкое зрелище. Е. понимает тех, кто хочет его снести. Скоро он сам развалится. Дряхлый, косой, врос в асфальт по окна первого этажа. Жители этого этажа, с которыми он не знаком, выходят на улицу через окна и так же заходят назад, им так удобней. Утром всех ждет сюрприз от братьев О. – хотел бы он видеть их лица, растерянные и испуганные, а, впрочем, нет – предсказуемое неинтересно. Кто-то умрет с голоду, кого-то сожрет ров, другие же выживут, приспособившись. Человек ко всему приспосабливается, а если нет, то – погибает.

Надо спешить.

Прихрамывая, Е. двинулся в путь. В плотном кольце высоток есть узкий проход, заваленный стройматериалами: бетонными плитами, сваями, кирпичами – единственный путь вовне. Странная планировка, но Е. не удивлен, он ко всему привык в городе, многое повидал. Здесь не следует спрашивать и удивляться, здесь просто живут, принимая как есть то что видят, слышат и чувствуют. Иначе не выживешь. Не сможешь жить в городе М., сгоришь в себе или медленно растворишься в желчи, бессильный что-либо изменить. Или просто исчезнешь. Е. до сих пор жив. Ему все равно, что происходит с ним и что творится вокруг. Раньше было не все равно, Е. многое принимал близко к сердцу – и чуть не залез в петлю как тот бедный поэт.

Е. у самых высоток.

Громадины обрушиваются на него, придавливают к земле, смыкаются перед ним черной сплошной стеной – путь, заваленный стройматериалами, кажется непроходимым. Ноги начинают болеть на несколько метров раньше, чем несколько дней назад. Е. останавливается. Задрав голову, смотрит вверх. Внизу тихо, ни огонька, полночь, а там кипит жизнь: огни, краны, тысячи муравьев в касках – но звуки еле слышны, громкие звуки стройки, к которым привык Е., когда они были ближе. Быстро, кстати, привык.

На стройке нет местных жителей, братья их не берут: они не хотят работать и вообще ничего не хотят, а тот, кто чего-то хочет, в городе не задерживается. Трудятся негры – сильные и надежные, но бедные и голодные. Трудятся круглыми сутками и спят прямо на стройке – вздремнув пару часов, вновь берутся за дело, словно не уставали. На улицу не выходят, здесь их не любят, пусть и привыкли к ним. «Негры отняли у нас работу, работают за гроши, а мы кое-как сводим концы с концами, живем впроголодь», – еще несколько лет назад Е. слышал это везде, на улицах и площадях, но сейчас, когда стало хуже, в городе М. молчат. Не принято говорить. Работы нет, зачах золотой прииск, закрылся винный завод, которым славился город, закрылись заводы поменьше, и только у братьев О. дела идут в гору: сносят и строят без остановки, сотни многоэтажек. В них никто не живет. Квартиры местным не по карману, но братьев это не беспокоит. Их цель – строить и зарабатывать, а не давать людям крышу над головой. Строят на деньги М., из казны, которая опустела. Школ не осталось, дети учатся по домам, а врач на город один и запись к нему на два года вперед. Е. встал в очередь с болью в ногах, но, когда подойдет срок, врач ему не понадобится. На это все и рассчитано. Врач есть – врача нет. Никто не жалуется, жаловаться не принято, здоровье лучше не станет. Берут, сколько дают. Если ничего не дают – ничего не берут.

Передохнув, Е. продолжил свой путь.

Впереди самый трудный участок.


***

Е. работал на складе, огромном, гулком, пустом.

Он опоздал на восемь минут. Начальник, тощий и злой К., отметил это в журнале – молча, с усмешкой. Может, и не было ее, этой усмешки, но Е. ее видел и понял: «еще несколько опозданий, и мы уволим тебя, а пока снизим оклад на десять процентов». Е. не знал, кто такой К. и кто начальник у К. За год, что Е. здесь, они и слова не сказали друг другу, общаясь записками, отчетами и инструкциями. Работа простая, слова не нужны. Принял, пересчитал, выдал. Контроль, точность, контроль. Напарник за тобой проверяет, на случай, если вдруг ошибешься, чего никогда не было. Он каждый раз новый, и Е. не удивлен: значит, так надо, есть в этом смысл, а если нет, то и не надо.

Кто в этот раз? Лысый толстяк с бегающими глазками. Он не понравился Е. с первого взгляда, а Е. в людях не ошибался, поэтому и сидел дома, запершись в комнате, чтобы реже их видеть.

Не поздоровавшись, лысый спрятал за спину руки, давая понять, что здороваться не намерен. Переступая с ноги на ногу, он исподлобья смотрел на Е., а Е. было все равно: шесть часов вместе, в первый и единственный раз, не привыкать. Сколько их было, лысых и волосатых, толстых, худых – всех объединяло одно: они не здоровались с Е., не улыбались, не разговаривали. Словно знали что-то о нем, что их отталкивало и, может, даже пугало. Е. не похож на них, он сам по себе, он запирается в комнате, чтобы не стать ими, не пить яд, не замусорить мозг увиденным и услышанным. Они жалки, мелочны и трусливы, но в то же время опасны. Толстяк – хороший пример. Жди от него пакости. Возможно, он в сговоре с К., что-то задумали вместе. Впрочем, Е. все равно. Он не боится К., а толстяка и подавно.



Приехала первая партия. Сотня больших коробок, метр на метр на метр, но странно легких, точно набитых пухом. Они такие всегда. Что в них, Е. не знал и знать не хотел. Ему не сказали, а сам не спросил, чтобы спокойней спать и меньше о чем-то думать.

Выгрузив их, Е. тщательно их сосчитал. Толстый следил за ним, К. – тоже. Е. написал цифру в ведомости – «106» – и отдал К.

Пересчитав, толстый вывел свою цифру во второй ведомости.

Сверив цифры, К. сделал то, чего никогда не делал – пискнул и подпрыгнул на левой ноге, радостно и возбужденно. Приплясывая, он приблизился к Е. и ткнул в нос бумажкой.

«108».

Толстый ошибся, вне всяких сомнений. Е. не мог ошибиться. За год, что он здесь, он не ошибся ни разу.

К., Е. и толстый стали считать вместе. К. приплясывал от восторга, а толстый лишь ухмылялся, гаденько и спокойно, поглаживая пухлые ручки.

Сто восемь штук.

Пересчитали еще раз.

Сто восемь.

Е. посмотрел в глаза К., впервые за этот год, и увидел ответ в них: это подстроил К. с помощью толстяка, К. заодно с ним. К. не скрывал радость, он танцевал. Толстый тоже пустился в пляс: хлопнув себя по ляжкам, хрюкнул и грузно подпрыгнул на месте.

К. сел за стол и стал быстро писать, размазывая чернила и дрыгая тощими ножками.

Вскоре К. закончил, шлепнул печать, встал и пошел к Е., чинно, с высоко поднятым подбородком, держа прямо спину. Остановившись в метре от Е. и глядя поверх него, он протянул лист бумаги, исписанный мелким почерком.

Е. взял лист. С трудом разбирая почерк, он стал читать. К. описал опоздания Е. с точностью до минуты, выставил Е. лентяем, работающим без сверхурочных, указал на сегодняшнюю ошибку и на пункт в трудовом договоре, который гласил: если Е. ошибется, К. может уволить его без выплаты выходного пособия.

Е. такого не помнил. Этого нет в контракте.

Предупреждая вопрос Е., К. дал ему договор и ткнул длинным пальцем вниз последней страницы. Там был текст, набранный столь мелким шрифтом, что Е. поднес его к самым глазам, чтобы прочесть. Немудрено, что Е. пропустил этот пункт, подписывая контракт. К. обманул Е. К. смухлевал. Толстый займет место Е. Встав у Е. за спиной, он кряхтит и сопит, давая тому понять – проваливай подобру-поздорову, пока я тебе не помог.

Е. не спешил. Он искал взгляд К., но тот не смотрел на Е.

Терпение толстого кончилось. Он обхватил Е. сзади и, с легкостью его приподняв, понес к выходу. Е. дрыгал ногами, дергался, бил толстого по рукам, но тот не ослабил хватку и донес Е. до двери.

Тут Е. изловчился и ударил его головой, затылком в лицо.

Вскрикнув, толстый выпустил Е. и схватился за нос, из которого хлынула кровь. Он завизжал и стал волчком крутиться на месте. Кровь залила грудь и живот, текла между пальцев, ее было много.

Е. смотрел на него и не двигался. Е. не дрался ни разу в жизни и столько крови не видел.

К. пришел в ужас.

Отступая назад, К. съеживался и бледнел, губы тряслись, силясь что-то сказать – вдруг ноги его подломились, и он без чувств рухнул на пол, выронив договор.

Толстый не останавливался. Он истекал кровью, визжал и крутился.

Поколебавшись с минуту, Е. подошел к К., взял договор, сунул в карман и пошел к выходу. По пути он пнул коробку. Описав дугу, та упала на пол и —

– развалилась.

Внутри было пусто.

Пустые коробки. Большие пустые коробки. Их возили в грузовиках, черных, огромных, мощных, складывали и считали, а в них не было ничего, кроме воздуха города М. Е. догадывался об этом, стараясь поменьше думать, и вот убедился воочию. Знал ли К.? Зачем их возят, складывают и считают в собранном виде? В этом нет смысла, глупость – как и все в городе М. – но только на первый взгляд. Дома, где никто не живет, пустые коробки – если не знаешь смысл, он, тем не менее, есть, просто не для тебя.


***

Е. вышел из склада.

Тихая ночь встретила его за порогом. С холма, где стоял склад, город был виден как на ладони, темный, спящий, чужой. Вдыхая чистый ночной воздух, Е. думал, что делать дальше. Работы нет – значит, не будет денег. Не будет денег – не будет еды. Родители его не прокормят, если станут кормить бесплатно, пусть даже раз в день. Станут ли? Они злы на него из-за Миши, и вообще на него злы. Е. не похож на них, он отдельно от них, он сам по себе в своей комнате, невидимый, презирающий и презираемый. Если Е. умрет с голоду, всем будет легче. Но Е. не умрет. Голод вынудит что-то сделать – как в прошлый раз, когда Е. пришел к К., слабый, кашляющий, задыхающийся, и подписал контракт. Возненавидев день, он полюбил ночь. Сегодня, впервые за год, он выйдет на улицу днем, при свете жгучего солнца, под шум глупой толпы – и город встретит его тысячью пыток.

Прием начинается в восемь, через пять с половиной часов. Нет смысла идти домой и затем возвращаться в центр, через завалы и ров, с его-то ногами. Он будет ждать тут, под мостом через реку. Ночью в городе не опасно, гораздо опасней днем.

До Е. донеслись вопли толстого. У толстого сломан нос, но в полицию он не пойдет, К. ему запретит: с полицией шутки плохи, придут с обысками и допросами, мало ли что найдут и в чем признается К. после двух бессонных ночей и вежливых разговоров. У них есть план, спущенный сверху от М., по раскрытию преступлений – чтобы выполнить план, берут случайных людей и те себя оговаривают. К. правильно их боится. Кто не боится их? М. не может об этом не знать, но не вмешивается. Город сам себя балансирует, сам собой управляет, он силен и устойчив. Вмешайся М., уволь кого-нибудь за провинность – кто знает, что будет? Будет ли лучше? Е. не уверен. Он ко всему привык, кроме голода, его все устраивает, кроме мысли о том, что дом скоро снесут. Он ничего не изменит, только зря думает. Когда дом снесут и дома не будет, вот тогда и подумает.

Спустившись с холма, Е. вошел в лес из высоток. Он шел к реке. Он отлично знал город в прошлом, но с тех пор многое изменилось. Где он бегал ребенком? Где улочки, вымощенные брусчаткой, домики с черепицей, лавки старьевщиков, книжные магазины, скверы и парки? Все разрушили, все снесли. Высотки, проспекты, широкие тротуары – облик города М., нового и чужого. Ночью на улицах ни души, даже полиция спит, днем – сущий ад. Люди приезжают с окраин, где живут кое-как – выселенные из домов, вытесненные высотками, привыкшие ко всему, даже к себе. Они трудятся и плодятся. Их миллион. Им нет друг до друга дела, а Е. нет дела до них, слипшихся в плотную массу.

Звуки шагов Е., многократно отраженные эхом, возвращались к нему.

Е. казалось, что он не один, он оглядывался по сторонам, но не было никого на длинном пустом проспекте. В окнах – ни огонька, там никто не живет. На цокольных этажах зданий – государственные конторы, офисы братьев О., их магазины, выше – ничего нет, лишь стекло и бетон, за которыми пусто. Уличные фонари не горят. Зачем освещение ночью? Здесь никого нет, и Е. не должно быть здесь, при свете звезд и луны, на улицах спящего города. Тук-тук-тук – стучат сердце и каблуки. Е. идет медленно. Ноги болят. Он останавливается и отдыхает.

Вот и река.

Мост.

Пахнет канализацией. Из сотни вонючих труб в реку течет грязь, вода скрылась под мусором. Мусорная река. В детстве Е. плавал в ней, в чистой прозрачной воде, лежал на песке с родителями, глядя в небо и по-детски мечтая, смотрел на яхты, плывшие из океана – вся жизнь была впереди, и вот что сейчас. Вместо мечты – грязь. Боль. Привычка ко всему привыкать.

Спустившись к мосту по склизкой покатой набережной, Е. сел под ним, вытянул ноги и стал привыкать к вони. Мост построили братья. Денег М. не жалел. Старый каменный мост, украшенный древними статуями, взорвали всем на потеху в день открытия нового. Люди радовались как дети, прыгали от восторга, когда он взлетел на воздух. Выбора у них не было – в городе выбора нет. Е. плакал в тот день, спрятавшись в спальне, но вскоре привык к новому – к стали, в которой нет жизни.

Радовались люди недолго. За проезд и проход по мосту стали брать деньги. Братья выгоду не упустят – Е. их понимает. Будь он на их месте, он делал бы так же, но он им не брат. Он платит. Ночью проход свободный – сборщики спят, лежа в стеклянных будках на дальнем конце моста, и так громко храпят, что их слышно отсюда.


***

Е. заснул, сидя у опоры моста.

Ему снился сон – как кто-то сел рядом и закурил. В городе М. не курят, но это ведь сон, во сне все возможно.

Е. закашлялся и проснулся.

Человек из сна не исчез. Он сидел рядом с Е., странный, длинноволосый, и курил самокрутку, странную и вонючую. Сладкий дым раздражал ноздри, и Е. громко чихнул.

– Привет, – сказал человек. – Я посижу? Не против?

– Нет, – сказал Е.

– Спасибо. Я Карл. А ты?

Е. назвал свое имя. Он вдохнул дым, и голова закружилась. Он покрепче оперся о землю, качнувшуюся под ним.

– Будешь?

Карл протягивал Е. самокрутку.

Е. испуганно отшатнулся – нет – и отсел подальше от Карла.

Карл усмехнулся:

– Первый сорт. Без курева жить скучно, я бы не выжил. Чертовы братья. Что они сделали с городом? Что сделал М.? Не бойся, я свой. Можешь мне доверять. Любишь ночь и не любишь день? Угадал? Выкури сигаретку, брат, жить станет легче. Не думай, что я смирился. Не надо судить по тем, кого видишь вокруг. Я другой. Как и ты. Я чувствую. Ты можешь больше, чем хочешь. Ты можешь им показать, что значит быть человеком.

Глаза Карла блестели, он смотрел Е. в глаза.

«Сумасшедший», – решил Е.

– Я здесь каждую ночь, – сказал Карл, – но тебя не встречал. Где ты был?

– На складе. Я был на складе.

Карл усмехнулся:

– Дай-ка я угадаю. Большие пустые коробки?

– Да. – Е. удивился.

Откинув с лица длинные грязные волосы, Карл сказал:

– Работы на всех не хватает, и М. придумал коробки, чтоб нас чем-то занять. Город принадлежит братьям, а через них – М., в том числе и коробки. М. не хочет волнений, не хочет безделья и дает людям работу: одни собирают коробки, другие их возят, третьи складывают и считают. Братья платят им из казны, треть забирая себе. Деньги скоро закончатся. Хочешь пЫхнуть? Я вижу – ты хочешь.

Е. взял самокрутку, с опаской поднес к губам и втянул в легкие дым.

Все вокруг поплыло. Е. закашлялся.

– Откуда вы… – спросил Е., откашлявшись, – знаете?

– Кто хочет, тот знает. Стоит лишь захотеть. Ты тоже знал, но не мог в этом признаться – страшно.

Карл прав. Е. знал, но старался об этом не думать и вопросов не задавал. Его все устраивало: он получал деньги, а был ли смысл в том, что он делал, его не заботило. Он думал – так живут все. Получается – нет. Кто этот Карл? Откуда он взялся?

Голова кружилась. Мост раскачивался, гигантские стальные конструкции грозили рухнуть и раздавить.

Карл – первый длинноволосый мужчина, которого встретил Е. В городе все мужчины от мала и до велика стригут волосы ежиком в три миллиметра. Так принято. Е. не знал, что может быть по-другому. Может. Карл тому подтверждение.

– Спросишь, кто я такой и на что я живу? – Карл прочел его мысли.

Е. кивнул. Он не мог говорить, язык не слушался.

– Я живу на свалке за городом. Был там?

Е. покачал головой – нет.

– Там много еды, много ржавых машин и совсем нет людей. Я живу в старом фургоне. Хочешь – приходи в гости, буду рад тебя видеть. Деньги там не нужны, все есть, даже больше, чем надо. Не представляешь, какого размера свалка – она окружает город, она бесконечна, я пробовал дойти до конца, шел несколько дней, но не дошел. Попробуй. Вдруг у тебя получится? Я всегда хотел знать, что там – есть ли что-то, ради чего стоит жить. Я уверен, что есть, но М. не хочет, чтобы мы это знали, иначе кто останется здесь?

– Все, – сказал Е., с трудом ворочая языком. – Здесь останутся все. Им хорошо.

– Может, и нет. Откуда ты знаешь? Им нужен кто-кто, кто сможет их повести. Кто-то, кому поверят.

– Ты.

– Я не могу, я слишком слаб, а люди слишком сильны, так как их много.

– Мне все равно, пусть остаются.

Е. сделал затяжку. Он парил над землей в облаке сладкого дыма, расслабленный и свободный. Он никогда не был свободным, вплоть до этой минуты. Он не знал, как это, он был как все – жителем города М., привыкшим к ежику в три миллиметра, к коробкам, высоткам и к мысли о том, что жизнь не изменится. Карл освободил Е., и, странное дело, – Е. это нравится. Он не хочет назад, не хочет быть прежним Е., жить в запертой комнате, считать коробки и – умирать.

– Куда пойдешь утром? – спросил Карл снизу, издалека, из-под ног Е.

– На прием.

– Зачем? – удивился Карл. – Снова хочешь на склад?

– Нет.

– Чего же ты хочешь? Знаешь?

– Нет.

– Всматривайся в себя, чувствуй себя – и узнаешь. Я буду ждать тебя у фургона, на свалке. Но если пойдешь к ним, то не вставай в общую очередь. Если встанешь со всеми, то будешь работать на складе. Тебе надо к Д., на тридцать третий этаж. Это твой шанс. Он сын одного из братьев, так говорят, а может, сын М. М. ему разрешил, единственному из всех, брать подарки от жителей. Никто не берет, кроме Д., не предлагай – впрочем, ты это знаешь.

Е. знал. Теперь он знает о Д. Он должен попасть к Д., чего бы это не стоило. Он полетит к Д. прямо отмда, из-под моста, на тридцать третий этаж, и скажет, что не хочет на склад. Что угодно, только не склад. У Е. нет подарка для Д. Как быть? Что думает Карл?

Где он?

Карл!


***

Е. проснулся.

Светало.

Плотный липкий туман стлался по руслу реки, скрывая опоры моста, и мост висел призраком в сером утреннем небе.

Рядом никого не было.

Карл остался во сне, в длинном чуднОм сне, где Е. парил над землей и хотел лететь к Д., на тридцать третий этаж, с просьбой о помощи. Глупый наивный сон. Е. не умел летать. Он не мог быть свободным. Проснувшись на влажном склизком бетоне, у грязной реки, продрогший, промокший, голодный, он был собой. Он возвращался в явь. Правая нога затекла, штаны промокли, желудок был пуст. Надежда осталась во сне, с Карлом и самокруткой – ей не место здесь, в городе М., где надеяться не на что.

Е. кое-как встал, с болью в ногах. Сон растворился в вони, и Е. стало легче: проще жить без надежды, чем надеяться и страдать.

Что-то прилипло к ноге, к штанине у щиколотки.

Е. наклонился и —

– обомлел.

Это была самокрутка, мокрая и размякшая, недокуренная, с высыпавшимся табаком.

Е. поднес ее к носу.

Сладкий табачный запах. Запах из сна.

Из сна, которого не было.

Значит, есть Карл? Значит, есть Д.?

Потрясенный, Е. сунул самокрутку в карман и взглянул на часы. Шесть пятьдесят две. В семь просыпаются сборщики: они будут требовать деньги, протирая спросонья глаза, а денег у Е. нет.

Е. стоял в задумчивости, но времени думать не было. Карл ждал Е. на южной свалке – где было все, что нужно для жизни, а на севере, за мостом, ждал Д., еще не зная о Е. Если Е. не пойдет к Д., то останется без работы. Второй попытки не будет: слух об истории с К. расползется по городу, и кто возьмет Е., будь он хоть тысячу раз прав? Е. здесь никто. К. тоже никто, но он ближе к тем, кто выше, а значит, доверия больше. Поверят К., а не Е.

Е. разрывался в сомнениях первый раз в жизни – даже поташнивало. Стрелки наручных часов быстро бежали по кругу, время стремительно уходило, а Е. не шевелился, обездвиженный внутренней схваткой. Сборщики платы храпели, но все тише и реже – вот-вот проснутся и выйдут из будок на мост, навстречу утренним путникам, заспанные и злые.

Е. бросился вверх по набережной.

Ноги скользили по камню, Е. падал, вставал, часть пути прополз на коленях, обдирая их о бетон – вскоре он был наверху, потный и задыхающийся.

Сборщики перестали храпеть. Шесть пятьдесят семь, три минуты на путь через мост, на триста метров без остановки, хоть сил уже нет и ноги подкашиваются.

Стиснув зубы, Е. пошел по мосту сквозь плотный туман.

Шесть пятьдесят восемь.

Он ничего не видел на расстоянии вытянутой руки, но знал, что сборщики вышли из будок и открывают глаза, слипшиеся от гноя. У реки все гниет, даже мост. Мост не продержится долго, он весь покрыт ржавчиной, но это никого не волнует. Некому волноваться.

Поскользнувшись, Е. упал и поднялся не сразу. Он все равно не успеет, а раз так, то какой смысл вставать? Лучше вернуться назад, медленно, без боли в ногах и груди, без одышки и тщетной надежды. Сборщики не пропустят Е., схватят и бросят в реку, так гласят правила – но поскольку все платят, то никого еще не бросили, Е. будет первым.

Шесть пятьдесят девять.

Е. встал.

Ноги сами пошли вперед. Туман приглушал шаги. Сколько еще? Пятьдесят метров? Сто? Потерявшись в пространстве-времени, Е. каждый миг ждал, что сборщики кинутся на него, но их не было.

Внезапно он их увидел – в двух шагах от себя, слева и справа, толстых и низких, на пухлых коротких ножках. Они проявились в тумане как фотографии на бумаге.

Раскрыв рты, они смотрели на Е.

Е. не сбавил шаг.

Боль куда-то ушла. У Е. словно выросли крылья – он летел между ними, а те как в замедленной съемке двигались наперерез, опешив от неожиданности. На их толстых лицах шок сменялся испугом, гноящиеся глаза округлялись, а рты не закрывались, не издавая при этом ни звука.



Е. прошел между ними, в нескольких сантиметрах – и оставил их за спиной, стукнувшихся лбами.

Они не бросились вслед, а Е. не оглянулся. Он улетал прочь. Прочь от гнилого моста. Прочь от сборщиков, от которых вонь хуже, чем от реки. Они его не догонят, даже не побегут, Е. это знал, он почувствовал это, вылетев из тумана, клубящегося над рекой.

Здесь силы оставили Е., и он рухнул на землю.

Утреннее красное солнце вставало между высоток, а Е. лежал у моста на черном асфальте и умирал. В глазах у него потемнело. Он не мог дышать.

Ночь возвращалась к Е., черная как асфальт.


***

Е. не умер.

Он очнулся от громких звуков.

Сотни машин и тысячи ног были близко, асфальт гудел и дрожал – это проснулся город. Волна катилась с окраин, и Е. лежал у нее на пути, в лучах красного солнца, между жизнью и смертью, в настоящем без будущего. Жизнь вот-вот закончится – стоит лишь захотеть. Стоит остаться здесь – и город убьет Е., раздавит, затопчет, не заметив его, распластанного на асфальте в грязной серой одежде.

Е. умирать не хотел. Почему – сам не знал. Он отполз в сторону, на тротуар, и там сел, поджав колени к груди и уткнув в них лицо. Голова кружилась. Е. вырвало желчью, черной и горькой, но легче не стало.

Е. посмотрел на мост.

Оттуда выкатилась волна. Люди шли вперемешку с машинами, медленными и коптившими – словно змея выползла из тумана, длинная, толстая и бездушная. Тысячи слиплись в массу, чтобы стать в ней сильней – так они думали, а Е. было все равно, он был сам по себе.

Он встал.

Когда змея подползла, он пошел впереди, в двух шагах от нее, дивясь своей смелости. Что случилось с ним после встречи с Карлом? Он не может стать прежним – как все. В голове у него прояснилось. У него самокрутка в кармане, что является преступлением. Почему он не выбросил ее у реки? Зачем взял с собой? Чего он боялся раньше? Ничего. Он просто жил, ему было все равно, а теперь он идет впереди и многотысячная стриженая толпа дышит ему в спину. Они не видят его. Они не видят себя. Пешие смотрят вниз. Водители едут в толпе, сонные от духоты. Машины – сплошь ржавая рухлядь, ровесники лучших времен – когда не было М. и город был жив. Сегодня он мертв. Змея ползет от квартала к кварталу между высотками как между памятниками на кладбище, где похоронено прошлое.

Сам того не заметив, Е. обогнал всех на несколько метров. С каждым шагом он чувствовал себя лучше, боли в ногах не было, он шел легко и размашисто. Вспоминая ночь под мостом, он размышлял о том, не повернуть ли назад, к Карлу, на южную свалку, где есть все, что нужно для жизни – но шел вперед, подталкиваемый толпой. Развернись он, пойди против течения – раздавят, проглотят и переварят. Нет возможности повернуть – так думал Е., так хотел думать.

Вот и Приемная. Самое высокое здание в городе, тридцать три этажа, и на самом верху – Д.

Змея подползла к башне. От змеи отделился поток, длинная очередь из страждущих. Вытесненные на окраины, они вернулись, чтобы просить работу – какую угодно, даже на складе, бессмысленную, как вся жизнь.

Е. шел первым и первым встал у дверей.


***

Двери были закрыты.

Огромные, дубовые, в два человеческих роста, с медными ручками в форме колец размером с голову Е., они строились не для людей, а для гигантов, которых не существует. Никто не войдет в них без внутренней дрожи и осознания силы М., поставившего их здесь.

Семь пятьдесят пять.

Еще пять минут ожидания.

Толпа за спиной росла. Не издавая ни звука, она наваливалась на Е. и вдавливала его в двери силой тысячи тел. Тщетно сопротивляясь, Е. задыхался. Он не продержится пять минут, он совершил ошибку, встав в очередь, и расплатится за нее жизнью. Он хочет быть с Карлом. Что он делает здесь? Зачем умирает, второй раз за утро? Толпа пахнет гнилью. Она убивает медленно и бесшумно, выдавливает из него жизнь, сама того не желая. Люди в толпе не убийцы, они хотят быть ближе к дверям, к началу очереди за счастьем.

Теряя сознание, Е. повис на кольце всей тяжестью тела – и вдруг

– кольцо пошло вниз и двери открылись.

Не устояв на ногах, Е. упал в гулкую пустоту здания.

Еще несколько человек ввались внутрь с Е., но тут же выскочили назад, в ужасе от содеянного, в семь пятьдесят девять.

Двери закрылись за Е., и он остался один в большом пустом зале, среди мрамора и гранита, в прохладе и полумраке. Что теперь? Как попасть к Д.? Странное дело – Е. не боялся, он был спокоен и рассудителен. Где-то должен быть лифт. Е. ни разу не ездил на лифте – в старом городе не было лифтов – но знал, как им пользоваться. Времени на раздумья нет – вот-вот откроются двери и внутрь заползет змея, чуть не убившая Е. Он должен найти лифт.

Е. побежал через холл в дальний темный угол. Интуиция подсказывала ему, что лифт там, но – подвела. Лифта в углу не было, зато там, в толще стены, была узкая винтовая лестница с истертыми каменными ступенями – как в древних храмах и замках. Едва освещенная, она круто взмывала вверх, слишком круто для Е. Он не сможет. Не то что тридцать три этажа – он и двух не пройдет и свалится там, наверху, без сил на обратный путь. Змея будет жалить его, впрыскивать яд отчаяния, давить его тысячью тел, карабкающихся вверх. Е. презирает их слабость, глупость и способность ко всему привыкать.

Е. забыл, что ноги у него не болят, а вспомнив, кинулся к лестнице.

Восемь ноль-ноль.

Двери начали открываться – медленно, тяжело, впуская солнечный свет, а не людей. Никто не входил. Все стояли снаружи в оцепенении. Кто сделает первый шаг? Кто первым войдет в холл из мрамора и гранита, где встретится с неизвестным? Нет смельчаков. Нет вожака. Как сказал Карл, им нужен кто-то, кто сможет их повести. Они простоят так весь день и не войдут – как только Е. это понял, он улыбнулся, впервые за много лет. Непривычные ощущения. Е. даже Мише не улыбался, хоть и был Мише рад. Он по Мише скучает – вот что он чувствует, он снова умеет чувствовать, учится быть живым.

Е. пошел вверх по стершимся гладким ступеням, которым не пять веков, а пять лет. Когда люди были смелей, они день за днем стаптывали их, надеясь дойти до счастья, но не дошли и смогли убедить себя в том, что могло быть и хуже. Сейчас, когда стало хуже, они снова здесь. Е. хотел бы их презирать, но, к своему удивлению, не смог найти это чувство в душе, оттаявшей и ожившей. Несчастные люди без будущего, обманутые и разрушенные, слипшиеся в толпу – он их жалел.

На втором этаже Е. опешил.

Из просторного холла, свежего и прохладного, он угодил в ад.

Он смотрел на служащих в мятых серых костюмах, маленьких, щуплых, потных, с грязными лицами и руками – сколько их тут? Несколько сотен в душной тесной комнате под давящим потолком. Таская кипы бумаг, сталкиваясь в проходах между башнями из бумаг высотой в человеческий рост, падая и роняя, ползая на четвереньках – как муравьи в муравейнике они спешили и суетились, а Е., глядя на них, не мог взять в толк, в чем смысл их деятельности. Кажется, смысла не было. Предоставленные сами себе, они создавали хаос, но этого не замечали. Серьезные, строгие и усталые, в одинаковых серых костюмах, они не общались друг с другом и мешали друг другу. Один из них встретился взглядом с Е. и тут же опустил взгляд. Он побежал дальше, как будто Е. не было. Е. понял, что он испугался: вдруг Е. обратится к нему и что-нибудь спросит или попросит?

Е. пошел выше, на третий этаж.

Открывшаяся картина была в целом той же, но, присмотревшись, он заметил отличия: служащих было меньше, они не бегали, а ходили – правда, так быстро, что Е. не был уверен, не бегают ли они. Порядка здесь было больше. Таская кипы бумаг меньших размеров, служащие реже сталкивались друг с другом и реже падали, они были чище, чем служащие на втором – но смысл их действий по-прежнему оставался загадкой. Кстати, здесь легче дышалось, воздуха было больше, пот не катился с Е. градом.

Не задерживаясь, он продолжил свой путь.

На каждом следующем этаже уменьшалось количество служащих, они становились чище, спокойней и толще, таяли кипы бумаг, а на тринадцатом появилась мебель – тумбы, столы, стулья. Служащие сидели, что-то писали в бумагах, не отрывая от них глаз, с важными лицами – а Е. шел мимо. Они не помогут Е., не стоит к ним обращаться. Е. нужен Д.

Даже ступени менялись: стертые внизу, здесь они были как новенькие. Не каждый сюда дойдет, у большинства нет сил, смелости и желания идти так высоко. Они остаются там, где бегают служащие – и ждут, пока кто-нибудь их заметит, бросив случайный взгляд в их сторону. Горе тому служащему. Глядя на него тысячью глаз, они станут просить его – щуплого, потного, недовольного, даже растерянного – дать им работу. Чтобы от них отделаться, он схватит бумаги из стопки, бросит не глядя им, в ждущую счастья толпу – и побежит, вновь опустив взгляд. До встречи с Карлом Е. был одним из них. Он не поднялся бы выше третьего этажа, сославшись на боль в ногах, а сейчас он на двадцать седьмом. Здесь семь служащих, толстых и неподвижных, думающих и не пишущих, в новых костюмах, конечно же одинаковых. Глядя сквозь Е., они не видят его – его не должно быть здесь, на двадцать седьмом, они привыкли к тому, что тут никого нет. Возможно, Е. первый. Здесь новая мебель из дуба, совсем нет бумаг, и воздух кристально чист – такого нет в городе даже ночью. Е. дышал и не мог надышаться, человек-невидимка, человек с самокруткой в кармане.

Что-то было не так со служащими. Вглядываясь в них, Е. не мог понять, что. Наконец понял. У них не было ежиков, их волосы были длинней трех миллиметров – значит, правила не для всех? Семеро их нарушают, Карл нарушает, а у входа в здание мнется стриженая толпа, правила соблюдающая.

Подталкиваемый любопытством, Е. пошел вверх, шагая через ступеньку.

На двадцать восьмом было шесть служащих, на двадцать девятом – пять, и Е. знал, что будет дальше. Не останавливаясь, он проскочил два этажа, а перед тридцать вторым невольно замедлил шаг, услышав странные звуки – стоны и крики женщины. Что делают с ней? Откуда здесь женщина? Среди служащих нет женщин, их не должно быть. Кто она?

Е. выглянул из-за угла.

Он увидел молочную комнату: стены и пол – из мрамора, а посреди комнаты – кресло, обшитое красным бархатом.

Спустив штаны до колен и закатив глаза, туша служащего сидела в кресле, а женская двигалась сверху, медленно и с одышкой, время от времени вскрикивая. Е. видел ее со спины. Это была служащая в форменном пиджаке, но без юбки. Ее рыхлые ягодицы терлись о бедра служащего – как жернова – и кресло под ними скрипело.

– Катрэн… – шумно дышал служащий, откинувшись в кресле. – Катрэн…

Они не заметили Е.

Шокированный, Е. не двигался с места, не отрывая от них глаз. У них длинные волосы, в несколько сантиметров, и такие тела, каких Е. в жизни не видывал. Люди в городе щуплые, их ветром сдувает – а каждый из этих в кресле впятеро толще. С них капает жир, а не пот, пол мокрый и скользкий, вонь страшная. Пахнет тухлым и кислым.

– Катрэн… Ка…

Служащий дернулся и затих.

Умер?

Нет. Захрапел. Уснула и женщина – как была, с голыми ягодицами, рыхлыми и студенистыми: легла служащему на грудь, выпятив зад, и стала храпеть в унисон.

Переведя дух, Е. двинулся дальше, на тридцать третий этаж.


***

Здесь другой мир. Такого Е. раньше не видел. Окна от пола до потолка, стеклянный потолок – все залито светом. Тихо и пусто. Никого нет.

Оглядываясь по сторонам, Е. вышел в центр стеклянной комнаты. Постоял. Подошел к окну. Город виден как на ладони. Высотки, проспекты, высотки; где-то там, вдали, дом Е. с осыпавшейся черепицей, а у подножия здания и до самого горизонта – ниточка из людей, ждущих чего-то и заранее смирившихся с тем, что ничего не получат. Отсюда, с тридцать третьего этажа, все кажется мелким и не заслуживающим внимания, особенно муравьи-люди, ни один из которых не сможет подняться сюда и увидеть мир сверху – как его видит Д.

Где Д.? Существует ли он?

– Я мыслю, следовательно, существую, – послышался голос за спиной Е. – Как и вы.

Е. обернулся.

Первое, что он увидел – глаза: жесткие, острые, голубые, пронзающие насквозь.

У Д. длинные волосы – как у Карла, и бледная кожа.

– Вы первый, кто поднялся сюда, – сказал Д. – Взгляните вниз. Они рождаются и умирают, и жалуются на жизнь, но не делают ничего, чтобы что-то в ней изменить. Они привыкают. Они не способны на революцию – они вообще ни на что не способны. Поэтому мы спокойны. Вы видели Карла?

– Да.

– Так и знал. Он мой брат. Он выбрал свой путь, и я не видел его много лет. Зачем вы здесь?

– Карл сказал, что вы поможете мне с работой, если я принесу подарок.

– Карл известный шутник, – Д. усмехнулся. – Где же подарок?

– Вот. – Сунув руку в карман, Е. вытащил самокрутку.

Д. вновь усмехнулся.

– Узнаю Карла. Вы это пробовали?

– Да.

– Если б не Карл, вы стояли бы там, внизу, со всеми, и мечтали бы о работе на складе. Но дело не только в Карле. Он многих встречает, со многими разговаривает, но ни один сюда не пришел. Вы первый. Значит, в вас что-то есть. Хотите работать здесь? На двадцать седьмом? – Д. смотрел на Е. испытующе. – Видели толстяков? Несколько лет назад они были худенькими и умными, но год за годом толстели и мозг заплывал жиром. Им платят независимо от того, думают они или нет, делают что-то или просто сидят в креслах. Кого-то из них мы спустим вниз, а вы сядете там.

– Стану толстым и глупым?

– Вам будет все равно. Единственное, что будет вас волновать – размер кошелька. Не правда ли, это лучше, чем быть голодным и думать о революции?

– На тридцать втором… Двое голых…

– Эд и Катрэн. Они любят друг друга, никого не стыдясь. Эд родственник братьев и этим пользуется.

– Как же М. терпит?

– Мы не ссоримся с братьями, а они – с нами. Я не могу вам все рассказать, пока вы не здесь, но поверьте – все не так просто. Политика штука тонкая.

– Где сейчас М.? – спросил Е., смелея с каждой минутой.

– Он поехал на снос дома, последнего в старом городе. Там жил поэт, который нравится М. Он зайдет в комнату, где тот жил, постоит, выйдет, и братья снесут дом. Они бы давно это сделали, если б не М. Он хочет проститься с домом.

– Это мой дом, – тихо сказал Е. – Моя комната.

– Что ж, я мог бы вам посочувствовать, но не буду. В этом нет смысла.

– М. не может им запретить?

– Многого не понимая, вы живете в мире, который далек от реальности. М. мог бы, но не станет этого делать.

– Почему?

– Такова жизнь. Деньги и власть – все ради них. Они не средства, они – цель.

– Однажды деньги закончатся.

– Они закончатся в городе, а не у братьев и М. Может быть, не закончатся. Не надо думать о том, чего еще нет.

– Не боитесь?

– Кого? Их? – Д. показал вниз. – Вас? Я похож на того, кто боится?

– Да. Поэтому вы хотите, чтобы я был здесь, на двадцать седьмом, жирел и тупел.

Д. побледнел.

– У вас выбора нет, – сказал Д. – В ином случае мы сбросим вас в ров. И всех ваших близких. Нам революция не нужна. Лучше идите к Карлу на свалку. Помните, как сказал поэт, который жил в вашем доме? – выдержав паузу, Д. процитировал:

Я в игры не играю,

Я не строчу донос,

Я тихо умираю,

По самой кромке рая

Шагая на допрос.

– Я не боюсь, – сказал Е. – И у меня нет близких.

– Пока вы сюда поднимались, мы все узнали о вас. Как насчет Миши? Вам и его не жаль?

– Когда он вырастет, то будет как все, так что бросьте его в ров, пока он не вырос.

Д. побледнел еще больше.

Е. прошел мимо Д. к лестнице.


***

На тридцать втором проснулись.

Рыхлые ягодицы Катрэн двигались как жернова. Жир капал на пол. Откинувшись в кресле, Эд смотрел в потолок красными кабаньими глазками и всхрюкивал от удовольствия.

Воняло невыносимо.

Е. вырвало.

Выплеснувшись изо рта, желчь растеклась по жиру, покрывшему мраморный пол – черная вязкая желчь, лужица чувств Е., яд, впитанный в детстве.

Е. пошел к креслу, стараясь не поскользнуться.

Занятые своим делом, Эд и Катрэн не видели Е. – а он, задыхаясь от вони, смотрел на них с отвращением.

Он шлепнул служащую по спине.

Вышло сильно, но глухо.

Остановились жернова. Голова повернулась на шее, толстой, в частых глубоких складках.

Е. увидел глазки, сонные и удивленные.

– Советую вам одеться, – сказал Е., – и уйти, пока не поздно.

В глазках появился испуг.

Эд не шевелился. Он, кажется, ничего не заметил и все так же смотрел вверх.

Е. поднял голову.

Потолок был расписан красками. Чудовища, демоны, голые женщины и мужчины, все с длинными волосами, в невероятных позах и сочленениях, толстые и худые, все некрасивые – вот что увидел Е.

В следующее мгновение он побежал вниз, прыгая через ступеньку.


***

Смеркалось.

Выбежав из дверей в сумерки, Е. удивился. Он не провел в башне и часа, а тем временем здесь, внизу, прошел целый день. Впрочем, думать об этом некогда. Глаза тысяч коротко стриженых смотрят на Е. – с завистью, безразличием, восхищением, злостью – а он бежит мимо, вдоль змеи без воли и головы.

Река.

Мост.

Сборщики платы.

Они стоят на мосту, взявшись за руки, готовые встретить Е., а он бежит прямо на них. Он видит страх в их глазах. Пот на их лицах. Дрожь в пухлых ногах.

Столкновение неизбежно.

В последний миг сборщики расцепились и отпрыгнули в стороны.

Е. пролетел мост. Он снова умеет летать. Страха нет. Нет боли. Есть силы. Сердце бьется в груди – там, где от спички Карла вспыхнуло пламя и разгорается с каждой минутой, жаркое и опасное.

Впереди, за плотным кольцом высоток, дом Е. с осыпавшейся черепицей.


***

Е. не успел.

Экскаваторы сравнивали дом с землей – захватывая стены клешнями, отламывали куски и сбрасывали их вниз, с грохотом и клубами пыли. Третий этаж, где жил Е., был наполовину разрушен. Клешни хватали, крушили, тащили, выплевывали. Вместе с кусками стен летели предметы мебели, осколки зеркал и тысячи мелких вещей – как праздничное конфетти. Рушились деревянные перекрытия. Проломив пол на втором этаже, диван Е. с грохотом приземлился на первом и развалился на части.

Дом был освещен прожекторами, а за чертой светового круга, по эту сторону рва, стояли люди – силуэты на фоне руин.

Е. увидел родителей. Они стояли справа, поодаль от остальных, старые, ссохшиеся, сгорбленные. Отец поддерживал мать, но сам был слаб и едва стоял на ногах. Оба сильно сдали за год – дряхлые старики. Миша стоял с ними. Обняв ногу деда, он плакал и растирал по лицу слезы. Комнаты Е. больше нет. Негде играть. Но и не за что Мишу наказывать.

Где же дед Е. – в прошлом философ и академик? Может, он там, где ничего нет и нельзя быть несчастным? Смерть – выход для слабых, но Е. не таков. Он поборется здесь, а умереть он всегда успеет. Не надо бояться смерти, и вообще не надо бояться. Е. не боится. Пламя в груди ищет выход. Внутренний голос крепнет.

Е. перевел взгляд на группу людей слева.

Шестеро.

Он знает, кто это. Тени в черных плащах до пят – уверенные, что никто не встанет у них на пути. Они у рва, у самого края, спиной к Е., и у одного из них длинные седые волосы. Это М. Что чувствует М.? Сожаление? Равнодушие? Облегчение? Видел ли он родителей Е.? Видел ли Мишу? М. смотрит на дом, а не в их сторону, их для него нет.

Е. сунул руку в карман. Самокрутка. Он не отдал ее Д. Зачем она Д.? Она ему ни к чему – запертый в башне, он думает, что свободен, считая, что деньги и власть – это и есть свобода. Д. родился свободным, а умрет взаперти – как и М. Они сносят дом, где жил поэт – чтобы строить высотки, где никто не живет. Деньги и власть. Все ради них. Вся жизнь. Что им слезы Миши? Что им люди?

Пламя в груди разгоралось.

Е. двинулся к М. Ускоряя шаг, он прикидывал, успеет ли сбросить М. в ров, прежде чем люди М. сделают это с ним.

До М. двадцать метров.

Десять.

Пять.

Три.

Два.

Ничто не остановит Е., никто, никогда.

М. оборачивается – удивление в черных глазах —

– поздно.

Е. прыгает на него.


***

– Папа, папочка! – четырехлетний Миша бился в истерике, вырываясь из рук матери, крепко прижавшей его к себе.

– Миша, к папе нельзя, папа болеет, – слезы катились у нее по щекам. – Папе надо в больницу. Ему плохо.

– Папа, папочка! – кричал Миша. – Отпустите его! Папа!

Повалив отца Миши на пол, полицейские надели на него наручники. Окровавленный, с разбитой головой, в порванной майке, он скрежетал зубами и извивался под ними. Рядом с Мишей и матерью, в дальнем углу комнаты, стояли врач и фельдшер скорой помощи. Буйный больной. Острое психическое расстройство.

– Вы разрушили дом! – плевался кровью мужчина. – Вы все разрушаете!

– Его заберут в психбольницу? – сквозь слезы спросила жена.

– Я, к сожалению или к счастью, не психиатр, – сказал врач. – Я из линейной бригады. Сейчас подъедут коллеги из скорой психиатрической помощи, а мы пока обработаем раны на голове и остановим кровотечение.

– Он сломал кухонный гарнитур и мебель в детской. Где-то разбил голову.

– Такое с ним в первый раз?

– Все началось месяц назад, одно за другим. Черная полоса. – Женщина всхлипнула. – Уволили с работы, умер отец, порвал мениск, заморозили стройку квартиры. Вчера он разбил телевизор, когда смотрел новости, а сейчас, – она прикоснулась к глазам, смахивая слезы, – стал сам с собой разговаривать. Какой-то бред про М. и Д.

– Дать вам воды с валерианой? – спросил врач.

– Спасибо, не надо, я справлюсь. У меня сын, выбора у меня нет. – Мама чмокнула мальчика в щеку, мокрую от слез. Он затих и лишь всхлипывал, вздрагивая всем телом.

– У меня тоже сын Миша, – сказал врач.

Рывком подняв мужчину с заломленными как на дыбе руками, стражи порядка выругались:

– Сильный, блин! Голову гляньте – а то кровью тут истечет.

– Если продолжите держать его вниз головой – да, – сухо сказал врач.

Полицейские промолчали, но хватку ослабили.

– Всё разрушили, всё! Отпустите меня к Карлу! – брызги красной слюны падали на пол из раскрытого рта. Седеющий ежик волос был залит кровью.

Миша снова заплакал, а врачи принялись за дело.


home | my bookshelf | | Дистопия М. |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу