Book: Ведьмин день



Ведьмин день

Эдуард Веркин

Ведьмин день

Ведьмин день

© Веркин Э., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Ведьмин день

Ведьмин день

1. Без белых кошек

Тогда я увидел.

По лестнице поднималась кошка. Та самая. Белая, как молоко.

Она поднималась медленно, припадая на правую переднюю лапу. Когти мелко цокали по ступеням.

Пропустил один глаз. Где? Спальни, холл, кухня, гараж, кладовки, чердак… Нет, вроде всё замазал. Всё. Но она проникла. Просочилась. А может, она всегда была здесь? Всегда была с нами.

Я шагнул назад.

Кошка увидела меня и улыбнулась. Зубов у неё не было, просто красная дыра.

Я шагнул ещё. Зацепился пяткой за ступеньку, больно шлёпнулся задницей. Кошка снова улыбнулась. Я попытался подняться, но воздух неожиданно стал плотным и вязким, воздух удерживал меня, не отпускал. Больше того, он потянул меня вниз, навстречу этой проклятой твари, навстречу её глазищам.

Раскинул руки, попытался схватиться за перила лестницы и подтянуться, не получилось – слишком далеко, лишь съехал ещё на ступеньку вниз.

Кошка приближалась. До неё уже было не больше десятка ступеней, я мог разглядеть каждую шерстинку на её загривке, разорванное ухо, непропорционально большие лапы и когти. Когти.

Я рванулся. Как только мог. Оттолкнулся ногами, оттолкнулся всем телом… Сгустившийся воздух уступил. Я оторвался от лестницы и перевалился на пол второго этажа.

Подняться не смог, воздух давил, прижимал к паркету, как змею, плющил, плющил… Поэтому я пополз. Проталкиваясь через плотную, густую воздушную массу.

Дверь комнаты. Она была почти в самом конце коридора, метров двадцать до неё.

Я полз. Полз, задыхаясь, выбиваясь из сил. Не оглядывался, боялся, что эта белёсая бестия подобралась уже слишком близко.

Перед дверью я упал лицом в дощечки и лежал секунд десять. В коридоре было тихо. Я так и не осмелился обернуться. Дотянулся до ручки двери, дернул и ввалился в комнату. Приткнулся спиной к двери. Закрыл замок.

Тишина. Тяжёлая, пыльная тишина, тишиною залит весь дом.

Но что это? Дверь царапают. Лёгкое такое поскрёбывание. Скрёб-скрёб, скрёб-скрёб. У меня на руках поднимаются волосы, рубашка прилипает к спине, я ясно ощущаю присутствие зла… Зло у меня за спиной.

Я подпрыгиваю, поворачиваюсь к двери…

Шорох. Шорох за спиной.

Я не могу обернуться. Страшно.

Она в комнате.

Белая кошка. Я знаю, что это она. Белая.

На этом месте я всегда просыпаюсь. В голове срабатывает переключатель, подсознание бережет меня от того, чего я не хочу видеть.

Больше не хочу никогда видеть.

Дверь открывается. В комнату проскальзывает Катька. В руках у неё книжка. Сказки. «Путешествие Нильса с дикими гусями» [1]. Закладка в виде золотой рыбки. Катька ставит книжку на тумбочку, садится на табуретку рядом с моей кроватью, берёт меня за руку.

– Опять? – спрашивает Катька.

Я киваю.

– Белая?

– Белая.

Катька достаёт из кармана пижамы теннисный мячик и начинает стучать им в стену. Снизу, с первого этажа, стучат по трубе родители.

– Проснулись, – вздыхает Катька. – Может, тебе к доктору сходить?

– К доктору сходишь – потом на учёт поставят, как дурачка, – клеймо на всю жизнь. Не, лучше уж я так…

Катька подбрасывает мячик в потолок. Роняет его, и мячик закатывается под кровать.

Катька смотрит на меня. Я отрицательно качаю головой.

– Ну, пожалуйста, – просит Катька.

Я плюю и лезу под кровать. Это довольно неприятно – ползти в темноту, но от Катьки ведь не отмажешься, будет до утра сидеть и канючить.

Мячик отыскался в углу. Я стукнулся головой о раму кровати и набил шишку.

– Ну что там? – спросила Катька.

Я не ответил. Лежал себе тихонечко.

– Ты чего? – в голосе Катьки послышалось волнение.

Я выпустил мячик, он выкатился из-под кровати. Сам я, затаив дыхание, ждал.

– Вылезай.

Катька не вытерпела и заглянула под свесившуюся простыню. Осторожно пощупала меня за ногу.

– Что с тобой? – всхлипнула Катька. – Вылезай давай…

Она взяла меня за ногу и попыталась вытащить. Не получилось.

Катька ойкнула и полезла ко мне. Затормошила, попробовала ущипнуть. Я рявкнул и схватил Катьку за плечо. Катька завизжала.

– Шучу! – Я отпустил Катьку, и она сразу же выскочила из-под кровати.

– Дурень, – сказала она. – Испугал. Я тебе говорила, чтобы ты меня не пугал! И мама тебе говорила. Ты же обещал!

Я тоже выбрался наружу.

– Извини. Больше не буду.

– Ты всегда так говоришь. А потом всё равно пугаешь.

Пугаю. Потому что самому страшно. А тут Катьку пуганёшь – и вроде не так уж и погано. Лучшее средство.

– А если она сбежала? – спросила шёпотом Катька и оглянулась на окно.

– Прекрати вертеться! – Я схватил Катьку за руку. – Что за глупая привычка завелась! Времени прошло сколько, а ты всё ещё трясёшься. Трусиха! Катька, ты настоящая трусиха!

Катька надулась.

– Если бы она сбежала, Рыся бы нам сообщил, – успокаивал я. – Позвонил бы или письмо написал. К тому же… К тому же всё то, что случилось… Это уже прошло. Прошло, и нечего это вспоминать. Ей не сбежать.

– А вдруг он не смог позвонить?

– Как это не смог? В честь чего это он не смог?

Катька снова зашептала:

– Всякое могло случиться. Номер не смог набрать. Потому что ему руки оторвали…

– Всё в порядке, – оборвал я. – Всё в полном порядке. Нечего об этом думать. Даже если с Рысей что-то случилось, она нас не найдёт. К тому же я ему на прошлой неделе посылал эсэмэску, и он мне ответил, что у них дожди…

– Покажи! – требует Катька.

– Чего тебе показать?

– Эсэмэску.

– Я её стёр сразу, чего память загружать. И в восьмисотый раз повторяю – она нас не найдёт…

– Ага, не найдёт, – подмигивает мне Катька. – А чего же ты тогда из папиного пистолета в кошку соседскую стрелял? Она не совсем, между прочим, белая, с рыжиной, а ты ей полхвоста отстрелил! Хорошо хоть промазал…

– Я не промазал, – сказал я. – Я отстрелил ей полхвоста. Если бы я хотел отстрелить голову…

– А зачем тогда вообще стрелял?

– Не люблю белых кошек. В белых кошках есть что-то ненормальное. Белые кошки гораздо страшнее чёрных… Эта кошка лазила здесь, лазила, лазила, лазила…

– Ладно, ладно, – Катька погладила меня по руке. – Не нервничай. Тебе же нельзя нервничать.

– Нельзя, – согласился я. – От этого руки трясутся.

Я взял с тумбочки стакан с лимонной водой, выпил.

– Ты знаешь… – Катька попыталась оглянуться. – Только ты не пугайся!

Но я пугаюсь. Я пугаюсь, теперь я пугливый, очень пугливый.

– Я видела…

– Иди спать, – говорю я Катьке. – Всё. Ничего ты не видела. Больше никаких белых кошек. Мы живём без белых кошек!

Катьке не хочется уходить.

– Знаешь, я слышал историю. Там про одну девочку, которая нашла в лесу почти мёртвую собаку…

Катька не хочет слушать историю про почти мёртвую собаку. Берёт своих диких гусей и уходит.

Я остаюсь один. Какое-то время я сижу просто так. Затем подхожу к двери, закрываю и для верности подпираю её гирей.

Опускаю жалюзи. Делаю шаг от подоконника. Стучу кулаком по паркету. Отыскиваю место со звонким звуком. Поднимаю пластинки. Под ними тайник. Я сам его оборудовал, тайник – вещь просто незаменимая.

Долго смотрю в треугольную дыру в полу, затем достаю из неё продолговатый полиэтиленовый свёрток.

2. Там живёт ведьма

Дорога пошла хорошая, и Катька сразу же достала из сумочки Кена и Барби и стала играть в школу.

Все эти «Кен, подойди к доске», «Барби, дай дневник» и «Кен, вымой руки» мне смертельно надоели уже через пятнадцать минут, я вынул из кармана записную книжку и сделал вид, что внимательно читаю.

– Чего это ты читаешь? – сразу же спросила Катька.

– А, так, история одна…

– Какая? – Катька бросила своих кукол и уставилась на меня. – Расскажи!

– Это такая история, – я напустил на себя задумчивости, – о ней лучше не рассказывать…

– Почему это? – спросила Катька.

– Девчонки от нее пугаются и спать не могут потом. Это история только для мальчишек. Так что лучше…

– Расскажи, расскажи, – заканючила Катька. – А если не расскажешь, то я папе расскажу, что ты математику не сам делал, а у Филиппова списывал.

– Ну, смотри, – я понизил голос. – Сама напросилась. Только никому больше не передавай, а то тебя найдут.

– Кто найдёт?

– Те, кому надо, найдут. Один парень рассказал эту историю своему брату, а на следующий день их нашли мёртвыми. Они оба задохнулись в сугробе, торчали там вниз головами.

– Знаешь, я чего-то боюсь…

– Если ты никому не расскажешь, то тебе нечего бояться. Ты ведь не расскажешь?

– Не… – Но в голосе Катьки уверенности я не услышал.

– Ну, смотри. В одной школе, в нашем городе, кстати, был новогодний карнавал. Но не простой карнавал, а тематический.

– Как это? – спросила Катька.

– Ну, это когда все в тему одеваются. Например, все одеваются древними римлянами, или космонавтами, или морскими пехотинцами. А на этот карнавал все решили нарядиться всякими чудовищами. Наступал Новый год, тридцать первое декабря, все пришли в школу, все приготовились. В семь часов вечера во всей школе собрались выключить свет, чтобы в темноте все переоделись каждый в свой костюм, а когда свет включится, все были бы уже одеты и не могли бы узнать друг друга. Так и произошло. Свет выключили, а когда через пятнадцать минут включили, народ был уже в костюмах. Вампиры, скелеты, зловещие мертвецы всякие. Но круче всех была маска оборотня. И маска, и костюм – всё как настоящее. Тут по связи объявили, что начинается праздник, и школьники рванули в спортзал. А там всё как водится – ёлка, музыка, танцы, конкурсы всякие дурацкие, красота, короче. Все наплясались, навеселились, а как пробило десять часов, так пришло время снимать маски – традиция такая. Ну, все и стали снимать костюмы. А когда сняли, оказалось, что оборотень остался в маске. Тут все засмеялись и стали требовать, чтобы он немедленно маску снял. Окружили его и давай дёргать. А костюм не снимается. Они стали сильнее дёргать. Ни в какую! Тогда подбежал физкультурник, он штангист – и как дёрнет!

Я сделал паузу.

– И что? – дрожащим голосом спросила Катька.

– И тогда оборотень зарычал и вцепился в горло учителю физкультуры. И вдруг свет погас и больше не загорался, в темноте были слышны крики и стоны…

Я замолчал.

– А потом? – спросила Катька.

– Утром насчитали восемнадцать трупов, – закончил я.

Катька молчала.

– Кать, – спросил я, – а ты знаешь, кто был тот оборотень?

– Кто? – Катька напряглась.

– Тот оборотень был… – Я начал смотреть Катьке за плечо. – Тот оборотень – это… Это… Я!!!

Я зарычал и щёлкнул зубами, Катька завопила и забарабанила по крыше кабины, чтобы её сняли из кузова. Машина остановилась, мать выглянула в окно и спросила, что происходит.

Катька немедленно на меня нажаловалась и сказала, что не собирается ехать со мной в кузове дальше. Мать забрала её в кабину. Я остался в блаженном одиночестве, расположился на мешках с вещами и стал смотреть в небо, где острой стрелкой шёл маленький ястреб.

Машина катилась, асфальт был лёгкий, свежеположенный, и уже в час дня мы въехали в Унжу. В Унже асфальта не было.

Вещей у нас было немного, всё вошло в один грузовик. Это потому, что мы переезжали ненадолго, всего на два года. Папашка у меня строитель, и его направили сюда строить то ли элеватор, то ли рефрижератор, а может, вообще какой-нибудь регенератор. Это было очень нужно ему по работе, после того как он построит тут регенератор, его должны сразу отправить в Москву на повышение. Я не был в восторге от ссылки в Унжу, но в Москву мне попасть очень хотелось. В Москве для меня полно возможностей – я ведь старый геймер, почти профессиональный. В смысле игрок в компьютерные игры. Даже в соревнованиях участвовал. А в Унже вряд ли есть компьютерный клуб, придётся с собой играть. Это скучно и тяжело. Но делать нечего. Я собрал волю в кулак, упаковал свой комп в коробку и собственноручно погрузил его в самый безопасный угол грузовика.

Впрочем, в поездке в деревню были и свои плюсы. Я узнал, что в здешней школе учится всего двадцать ребят. И это во всех классах. В моём седьмом классе всего три человека. Здорово – три человека и учитель. Такие занятия – всё равно что занятия с репетитором, только бесплатным. Большая экономия для семейного бюджета.

К тому же вряд ли в деревне ещё у кого-нибудь имеется по-настоящему мощный компьютер. Наличие же машины, думал я, обеспечит мне известный авторитет и уважение среди немногочисленных сверстников.

Но до занятий было ещё далеко, и мне предстояло почти месяц обживаться в новом жилище. Сначала нас хотели поселить в гостинице в районном центре, но от гостиницы до стройки было почти два часа езды, поэтому нас поселили в незанятом двухэтажном доме. Оттуда, как нам сказали, стройку видно в окно, можно на велосипеде доехать.

Деревня оказалась довольно большой, я бы даже сказал, что это не деревня, а село. Правда, народу что-то было не видать – грузовик протряс нас по улицам, а навстречу нам не попалось ни одного человека. Ни одной собаки. Я подумал, что, скорее всего, все ушли в поле возделывать какую-нибудь зябь. Ну и хорошо.

Грузовик переваливался по рытвинам и ухабам, я держался за борта и рассматривал своё будущее место жительства. Дома все были довольно хорошие, не кривые, не побитые градом и не перекособоченные разными ураганами, нормальные дома. Пару раз даже попались двухэтажные особнячки, наверное, обиталища агронома и председателя. Папахен сказал, что мы тоже будем жить в двухэтажном доме, и теперь я усиленно его искал, вертя головой. Но я увидел его не сразу. Оказалось, что за деревней начинался крутой и долгий спуск к реке, и дом было видно лишь с самого края села. С околицы, так это, кажется, называется. Мы подкатили к этой самой околице, грузовик снизил скорость и стал сползать вниз. Тогда-то я и увидел дом.

Он был построен из белого кирпича, крыша покрыта красной черепицей, а вокруг – внушительный кирпичный забор. Видимо, раньше здесь жил местный миллионер, хозяин хлебозавода или какой-нибудь заправки.

Мне дом понравился. Он выглядел вполне современно. В таких домах обычно имеются спортзал, сауна, может быть, даже маленький бассейн. Дом вселил в меня надежду на то, что моё пребывание тут не будет совсем уж мрачным. Стройку, где должен был инженерить мой папахен, и в самом деле видно – на другом берегу реки возвышались белые полукруглые строения, а через реку переброшен худосочный понтонный мостик. При желании можно и на велосипеде проехать.

Когда до дома осталось метров двести, дорога вильнула, и я увидел, что наш особняк на берегу не один. Совсем недалеко от него ещё дом. Если это строение можно было, конечно, назвать домом. Приземистое сооружение, вросшее в землю почти по окна. Некрашеные бревенчатые стены, посеревшие от старости. Крыша покрыта дранкой, на дранке давно поселился зелёный мох. Из трубы, несмотря на жару, ползёт дымок.

Метрах в десяти от мрачного дома торчали из бурьяна какие-то обугленные поленья, скорее всего, там была баня, а потом она по каким-то причинам сгорела.

Грузовик остановился. Кабина открылась, и на воздух вывалился водитель, потом вылезли маман и моя сестра Катерина. Папахена пока не было – он улаживал дела на своём старом объекте и собирался приехать к нам недели через две.

– Прибыли, – матушка постучала ладонью по железным воротам. – Тут сигнализация, говорят, даже есть. Крепость настоящая.

– Нормально, – сказала Катька. – Нормальненько…

– Супер. – Я спрыгнул из кузова на землю. – Хибара что надо. Я думал, будет болото какое-нибудь…

– Там и мебель есть, – кивнул шофёр. – Вы правильно сделали, что ничего с собой не взяли.

– Мы взяли, – матушка улыбнулась водителю и достала из кармана стольник. – И нужно бы разгрузить.

Водитель покривился, но стольник взял, легко запрыгнул в кузов и стал быстро сбрасывать узлы с одеждой, коробки с посудой и другую необходимую в жизни дребедень.

Мы с мамкой всё это ловили и складывали в аккуратную кучу. Комп я водителю не доверил и спустил на землю сам.

Машина была разгружена за десять минут. Водитель отряхнул руки и вернулся в кабину.

– Ну, вот и хорошо, – сказал он. – Всё, как надо, всё, как прораб велел. Вы тут располагайтесь, а я поеду…

– Спасибо, – Катька улыбнулась водителю. – Приезжайте ещё.

– Ага, – водитель поморщился, – приеду…

Он захлопнул дверцу.

– Эй, погодите, – мама помахала водителю рукой, – а там, в этой избушке, кто живёт?

Она указала пальцем на покосившийся дом по соседству.

– А, – водитель завёл мотор, – так, никто…

– Там живёт ведьма, – сказал кто-то.

Я обернулся.

Метрах в трёх от въездных ворот стоял мальчишка. Он был одет в длинную резиновую куртку болотно-зелёного цвета и в безразмерные кирзовые сапоги.

– Кто? – спросил я.

– Ведьма, – шёпотом повторил парень.

Водитель врубил передачу, прибавил газа, развернулся и покатил в гору.

– Ты кто? – спросил я у мальчишки.

Но парень ничего не сказал, побрёл к реке.

– Чего стоим? – бодро спросила мама. – А ну, узлы в зубы и в дом всё таскать!

Мы стали таскать вещи в дом. Я, правда, отнёс всего два узла, да и то лишь до крыльца, а на третьем сделал вид, что у меня есть неотложное дело, и быстренько слинял.



Я выскочил за ворота и огляделся. Парень дошёл уже почти до реки, только шагал он не напрямую, а в обход почерневшего деревянного дома, делая большой крюк по лугу. Сначала я хотел ему крикнуть, чтобы он меня подождал, но потом подумал, что парень может испугаться и вообще свалить. Поэтому я решил его просто догнать. Крюк делать мне не хотелось, и я двинул прямо через двор наших соседей. Хотя двором это можно было назвать лишь с большой натяжкой – забор давно сломался и зарос травой, а огорода не наблюдалось вовсе. Так что я смело рванул мимо соседского домовладения. Шёл себе прямо, иногда, конечно, поглядывал влево на окна домика. Но окна были такие замызганные, что ничего, кроме серой пелены, я не видел. Раз, правда, мне показалось, что что-то там промелькнуло в глубине, но вглядываться я не стал.

Мальчишку в резиновой куртке я догнал не скоро. Он как-то странно передвигался по берегу, то исчезал, то выныривал вновь, семафоря мне острым капюшоном своей куртки. Потом он вообще скрылся из виду, и мне пришлось даже немножко пробежаться.

Парень сидел на крутом песчаном берегу и жёг микроскопический костерок из плавника. Ни тепла, ни какой-то пользы от этого огня не было, видимо, он жёг его для своего удовольствия. Я подошёл и сел рядом.

– Тебя как зовут? – спросил я.

Парень не ответил.

– Чего молчишь? – снова спросил я. – Не хочешь со мной разговаривать?

– Я с мертвецами не разговариваю, – ответил парень.

3. Разговор с мертвецом

С реки потянуло холодом, я подобрал сухую коряжку и кинул в костёр. Огонь весело затрещал, но теплее не стало. Вообще здесь было довольно неуютно, на берегу этой реки. Я подумал, что для этого места на самом деле лучше всего подходят резиновые куртки, надо тоже себе завести такую.

– Так «Урановый край» начинается, – сказал я. – Один чувак выясняет, что он мёртв. Что он, типа, привидение. И ему надо знать, как это с ним случилось. Интересная игрушка, месяц играл… Но я, в отличие от того чувела, вроде жив.

– Это пока, – сказал парень. – И ненадолго.

– С чего это я вдруг буду помирать? – спросил я.

Парень промолчал. Я решил тоже помолчать. Всё равно не выдержит, расколется. Всегда раскалываются, все.

Так и случилось.

– Я Горох, – сказал он. – Моя фамилия Горохов, и меня зовут Горох. Я тебе ничего не скажу. Только так скажу – лучше вам отсюда уехать. И чем скорее, тем лучше.

– Почему?

– Потому, что кончается на «му»!

Парень снова замолчал. Тогда я развел его самым простецким способом.

– Да ты просто завидуешь, – сказал я. – Дом у нас классный, вот и хочешь пугануть. Чтобы жилось потяжелее.

– Дурак ты, – поморщился Горох. – Тут такое случилось в этом доме…

– Зловещее преступление на крыше! – перебил я. – Пришелец взорвал страусиный питомник!

– Да пошёл ты, – обиделся Горох и поплотнее закутался в куртку.

– Не обижайся, – я дружески ткнул его кулаком. – Леденец лазерный хочешь?

– Как это?

Я достал из кармана обычный ананасовый леденец.

– Берёшь леденец, суёшь в рот. Жуёшь. Потом останавливаешься и ждёшь. Через две минуты открываешь рот, а оттуда лазерный луч!

– Брешешь! – сказал Горох.

– Попробуй, – я предложил ему леденец.

Горох протянул было руку, но потом вдруг передумал.

– У меня кариес, – сказал он. – Покажи сам.

Я пожал плечами, развернул обёртку, сунул леденец в рот и стал жевать. Через две минуты я открыл рот, но никаких лазерных лучей оттуда, конечно, не выскочило.

Горох вопросительно на меня посмотрел.

– Влажность повышенная, – объяснил я. – Луч и коллапсирует. То есть распадается на фотоны.

– Тут теперь всегда влажно, – сказал Горох. – Как ведьма приехала, так погода сразу и испортилась.

– Какая ведьма-то? – спросил я.

– А та, что рядом с вами живёт, в кривулине.

– В какой кривулине?

– В избушке, что с домом вашим рядом стоит. Там ведьма живёт.

– Ведьм не бывает.

Горох только усмехнулся.

– Все так думали, – сказал он. – Что ведьм не бывает. А бывают…

– Расскажи.

Горох огляделся. На берегу никого не было.

– Ладно уж, расскажу, – Горох перешёл на шёпот. – Только ты эту историю никому не пересказывай. Об этом у нас молчат, никто…

– Знаю, знаю, – сказал я. – Не колотись, я буду нем, как осьминог.

– Ну, хорошо, – шёпот Гороха стал ещё глуше, – слушай. Но это длинная история…

– Я никуда не спешу, – я подкинул в костёр ещё корягу.

– Ну, значит, так. Это всё началось давно, лет десять назад. Сюда приехала ведьма. Но никто не знал тогда ещё, что она ведьма, все думали, просто старуха. Она купила вот этот старый дом и стала там жить. Живёт, ни к кому в гости не ходит, в магазин не ходит, сама по себе. Ну, не хочет человек общаться и не хочет. А потом случилось. На косогоре тётка одна с мужем жила, а у неё две коровы. И коровы паслись между её домом и рекой, там трава сочная. И как-то раз одна корова зашла к дому старухи и стала жевать траву. Хозяйка коровы увидела и стала загонять свою скотину обратно, на гору. А та не идёт, не хочет будто. Как прилипла. Хозяйка и кричит, и палкой её бьёт, всё бесполезно. И вдруг дверь в кривулине раскрылась, и на улицу вышла ведьма. Посмотрела на корову, подошла, положила руку на спину и сказала: «Домой пойдёт, в три дня на нет сойдёт». И в дом вернулась. Корова тут же побежала домой. На следующий день хозяйка пошла её доить, а корова кровью доится. И вся похудела и покрылась такими красными жилами. Тётка побежала к ветеринару. Он пришёл, посмотрел и сказал, что такой болезни ещё не видел, но, наверное, корова отравилась волчанкой. Назначил лекарство, но оно не помогло – сдохла корова, ровно на третий день. Стали мясо смотреть, а мяса и нет почти – всё мясо в жилы превратилось. Так эту корову даже закапывать не стали – сожгли в котельной.

А хозяин, муж тётки, разозлился. Пойду, говорит, к этой ведьме, разберусь – порчу на скотину мою навела, пусть деньги плотит. Пришёл, стал в окно стучать, денег требовать. Старуха вышла. Послушала его, послушала, а потом бах – достала откуда-то денег целую пачку и мужику дала. Хозяин схватил деньги и довольный домой побежал. А старуха ему вслед и сказала: «Деньги найдёшь, руки потеряешь». Он не послушал, а через две недели ему молотилкой обе руки и оторвало.

С тех пор с ведьмой никто не связывался. Конечно, от того, что она тут поселилась, сразу всё портиться стало. Река обмелела, ягоды и грибы перевелись, скотина болеть начала, а люди стали помирать чаще. А молоко – так вообще дольше одного дня не хранится. Хотели ведьму выселить, да побоялись – старуха сказала, что у первого, кто на порог к ней ступит, вся семья повыведется, не пройдёт и года. Никто и не решился. Так она здесь и осталась.

Горох покачал головой и ещё раз оглядел берег.

– А в милицию не жаловались? – спросил я.

– А на что жаловаться? На колдовство, что ли? За дураков примут…

– Это точно, – сказал я. – Дураки…

Горох снова задумчиво покачал головой.

– И это всё? – спросил я. – Вся страшная история?

– Не вся. Самое плохое дальше. Слушай. Только там ещё долго…

– А я не тороплюсь никуда.

– Тогда слушай.

Я стал слушать дальше. Я любил всяческие истории, даже на специальные сайты порою захаживал, чтобы прочитать про чудищ, вампиров и другую правдивую фигню.

Горох посмотрел на меня и продолжил рассказ:

– Земля эта, ну та, что возле реки, очень хорошая, жирная, почти чернозём, каждый год с реки илу наносит. Огород там развести многие хотели, но с ведьмой никто не хотел связываться, я уже говорил, боялись. А два года назад приехал один мужик из города. Он коммерсантом был, а потом отошёл от дел и захотел здесь поселиться на лоне природы, его родители тут когда-то жили, и он много об этом месте слышал. Ему место у реки сразу понравилось, и он сказал, что будет строиться здесь. Местные говорили, что нельзя тут дом ставить, лучше в трёхстах метрах построить на пригорке, но бизнесмен не отступал. Стал строить.

Дом поставили быстро. Техники много пригнали, бригада целая из города приехала, даже, кажется, турки. Бизнесмен привёз сюда свою семью. Жены и детей у него не было, только два брата, старший и младший. Стали они жить. Прожили два дня. На третий день утром они сидели за столом и ели яичницу. Вдруг двери открылись, и вошла соседка. Подошла к столу и говорит: построил, мол, дом, теперь уезжай отсюда, пока цел, я тут одна жила и дальше одна жить собираюсь. Бизнесмен усмехнулся и говорит: а если я не уеду, что будет? А старуха ему и отвечает: вас три брата, поэтому даю вам три месяца. Через три месяца не уедете, пеняйте на себя. А бизнесмен рассмеялся и сказал, чтобы старуха шла куда подальше, а то он сам её уедет. Старуха только хмыкнула. Время идёт, а бизнесмен не чешется, гуляет себе в своё удовольствие и жизни радуется. Три месяца прошло – ничего не случилось. Мужик веселится, старая дура, говорит, меня испугать просто хотела… А потом у старшего брата на руке пятнышко вскочило. Он решил, что прыщ, замазал зелёнкой, и всё. На следующий день пятнышко стало больше, с пятак размером. Сначала думали, что лишай, но это не лишай был – пятно сильно пекло. И вокруг него расползалась обожжённая кожа. И больно уже было. Бизнесмен повёл брата к местному доктору. Тот посмотрел и сказал, что тут надо не к доктору, а к знахарю идти, он как раз знает одного. Бизнесмен только посмеялся, а на следующий день в поликлинику в город поехали, но не доехали – дождём дорогу размыло, никак не пробраться, назад вернулись. На следующий день уже вся рука этим ожогом покрылась, он сам по себе появлялся, и боль от него была как от настоящего. Старший брат орал, а бизнесмен не знал, что делать. Стал по мобильнику в область звонить, чтобы вертолёт прислали, а там сказали, что вертолёт лишь через два дня отремонтируют, надо ждать. Бизнесмен опять по дороге поехал, а дорогу ещё никак починить не могут, тогда он взял лодку и по реке двинул. Опять не получилось – течение такое сильное, что мотор против не вытянул. Ещё через день ожог на половину туловища распространился, и брат уже в сознание не приходил, а следующим утром он умер. И как только он умер, у бизнесмена на руке появилось такое же пятнышко. Похоронили они брата, а бизнесмен с горя запил, а когда прочухался, у него уже на всю руку пятно распространилось. Он отрезвел сразу и в область рванул, дорогу к тому времени уже починили. Приехал в область, побежал в больницу, а там посмотрели и говорят: ничего не знаем пока, надо анализы сделать. Взяли и срезали кусочек кожи. Только срезали, как кровь брызнула, с трудом остановили. Сказали прийти через два дня. Бизнесмен домой поехал. Младшего брата схватил и давай его осматривать – нет ли у него где тоже такого пятна? Не было. Тогда он отправился к старухе. Хотел было в дом к ней зайти, а она его на пороге встретила. Он ей и говорит – останови это, а то убью. А она ему лишь под ноги плюнула и к себе вернулась. Он тоже к себе вернулся и напился опять – больно очень, а водка вроде бы помогает. Проснулся, а уже половина туловища ожогом покрыта и боль просто жуткая. Спустился по лестнице, смотрит, а внизу, в гостиной, его младший брат ждёт. И руку что-то трёт. Бизнесмен схватил его за руку, а на руке ожог. Бизнесмен тогда в подвал спустился, схватил канистру с бензином и побежал к старухе. Он думал, она будет сопротивляться, а ведьма не сопротивлялась, как только бизнесмен внутрь вошёл, она на пол села и стала чего-то бормотать. Он её сграбастал и потащил на улицу, она тяжёлая, как камень, и не шевелится, лишь бормочет что-то. А раньше недалеко от вашего дома баня была, он старуху в баню закинул, подпёр поленом, канистрой плеснул и поджёг. Сел на бревно, сидит, смотрит. А она не кричит, бормочет чего-то, бормочет. На бизнесмена смех напал, сидит, смеётся. И кажется ему, что он забыл что-то сделать, а что – никак не может вспомнить. Огонь разошёлся, вся баня уже горит, а старуха чего-то уже громко говорит, почти кричит, а что – непонятно. Когда огонь до крыши дошёл, тут бизнесмен и подумал, что трубу-то он забыл закрыть. Подобрал лестницу и к бане. Да только поздно уже было – из трубы сажа пыхнула – а за нею кошка. Зашипела и через огонь на землю шваркнулась. И удрала.

Бизнесмен в эту же ночь и помер. Остался только младший брат. Ему было десять лет всего. Он из дома этого ушёл в тот же день, его дядя двоюродный из соседней деревни забрал, через реку. Вот и всё.

Горох замолчал.

– А с ведьмой что? – спросил я. – С ведьмой-то что случилось?

– Ничего, – Горох пожал плечами. – Жива.

– И зачем ты мне всё это рассказал?

– Затем, что вы в этот дом переехали. А значит, она к вам придёт. Поэтому лучше уезжайте, пока ещё не поздно. Уезжайте.

Горох поднялся, пнул костёр. Головни полетели в воду и зашипели.

Горох снял сапоги, вошёл в воду и двинулся к противоположному берегу. Было мелко, река не доходила ему до колен.

– Эй, Горох, – позвал я, – а что с младшим-то братом сделалось? Жив остался?

– Жив, – остановился Горох. – В первую ночь, как он к дядьке переехал, случилось так. Он уснул, а потом вдруг проснулся. Открыл глаза, смотрит, а на тумбочке рядом с ним кошка белая сидит. Младший стал на эту кошку смотреть и никак понять не может, то ли кошка это, то ли старуха, то ли кошка, то ли старуха. И чем дольше он смотрел, тем больше ему казалось, что это всё-таки старуха. И вдруг это существо, что на тумбочке сидело, и говорит: живи пока. Но ко мне больше не суйся. А сунешься – всё сначала начнётся.

Горох двинулся дальше. Когда он дошёл до середины реки, я снова его окликнул.

– Горох, – позвал я. – А ты откуда всё это знаешь?

Горох улыбнулся и засучил правый рукав. Кожа на руке была сожжена и блестела. Это было видно даже издалека.

– Я третий брат, – сказал Горох. – Я остался жив.

4. Новоселье

Гостиная меня впечатлила. Она была выполнена в ультрасовременном стиле: пластик, стекло, металл какой-то блестящий, телевизор плоский из пола торчит. Кресла глубокие кожаные. Диван оранжево-голубой, немецкий, наверное. На стене гобелен – закованный в броню рыцарь поражает копьём языкастого дракона. Красота. И старинный, вероятно, дорогой. Видимо, сгоревший бизнесмен был человеком со вкусом. Я подумал, что вся эта история с проклятьем, превращениями и сжиганиями в бане никак не вяжется с этой гостиной и телевизором. Вполне может быть, что этот Горох просто местный дурачок. В каждой деревне должен быть дурачок, таков обычай. Возьми любую ролёвку – там и то в каждой деревне дурачок, сидит на углу, слухи распространяет, подорожником жёваным торгует, а тут настоящее село.

Правда, гостиную несколько портил пустой аквариум с высохшими рыбами, но это ничего, аквариум можно и перезапустить.

И ещё гостиную портили наши узлы с вещами. Они валялись в самом центре большого синего ковра и никак не вязались со всей обстановкой. Вообще-то это были ещё не все наши вещи, солидная часть барахла должна прибыть в конце недели, пока же мы собирались довольствоваться тем, что привезли на грузовике.

Я пнул ближайший мешок и свалился в кожаное кресло, решив немножко посидеть, подумать об услышанной истории, да и просто понежиться. И только я погрузился в пахнущие дорогой кожей глубины, как со второго этажа спустилась матушка. В руках у неё была карликовая сосна в деревянном корытце. Бонсай. Наш папахен сильно уважал бонсай. Мать оглядела гостиную, подошла к телевизору и поставила на него кадку с сосной.

– К этому дереву будут комары слетаться, – сказал я.

– Комариные укусы повышают иммунитет, – заметила мать. – Гриппом болеть не будешь.

– Я и так никогда не болею…

Матушка достала из аквариума сухую рыбку, понюхала.

– Где болтался? – спросила она. – Только приехали, как сразу куда-то убежал!

– Исследовал местность, – соврал я. – Тут интересно…

– Отец говорил, рыбалка здесь отличная, – сказала мать и бросила мумифицированную рыбку обратно. – Караси-рекордсмены…

– Караси – это хорошо, – произнёс я. – Слушай, ма, а кто тут раньше жил? Ну, в смысле в этом доме?

– А что? – матушка с удовольствием посмотрела вокруг. – Не нравится?

– Да не, нравится… Просто дом такой здоровенный, а никто не живёт. Странно…

– Не знаю, кто раньше тут жил, но сейчас тут живём мы. Значит, это наш дом. У тебя, кстати, будет своя комната. И у Катьки. Вон по той лестнице на второй этаж. Бери свой компьютер и тащи давай.

– У меня нога болит, – снова соврал я, сам не знаю почему. – Бурсит застарелый…

– У тебя всё время что-то болит, – сказала матушка, выбрала узел побольше и потащила вверх по лестнице.

Я вздохнул, проклял производителей громоздкой компьютерной техники и поволок коробки с железом наверх.

Моя комната была крайней по коридору. Рядом были небольшие комнаты для гостей, спальня родителей и комната Катьки. Я остановился перед дверью, опустил на пол коробки и достал из одной специально припасённую для такого случая штуку. Букву «М» (что означало «мужик») со специальной присоской. Я подышал на присоску и приладил её к полированной двери. Затем вошёл внутрь.

В комнате не было почти никакой мебели, только кровать и письменный стол у окна. Скорее всего, её просто не успели обставить. От прежнего хозяина остался лишь плакат на противоположной от кровати стене. Волк с красными глазами, с клыками, шерсть дыбом. Вообще у меня были другие пристрастия, но этот плакат я решил не снимать, плакат мне, пожалуй, понравился. Он, правда, немножко отклеился, я взял скотч, отрезал два кусочка и прилепил нижние углы. Порядок.



Сунул коробки с компьютером в угол, потянулся с хрустом и с разбегу грохнулся на койку. И тут произошла странная штука. В тишине я совершенно явственно услышал мяуканье.

Мяу.

Густой, низкий звук.

Я вскочил с кровати и огляделся. И сразу же увидел. За окном сидела кошка. Белая. Даже скорее не белая, а какая-то бесцветная.

Кошка открыла пасть и снова мяукнула. Меня как-то неприятно поразило то, что в пасти у кошки я не заметил зубов. Красное отверстие, и всё. Кошка положила лапу на стекло и повела ею вниз. Звук получился такой, как будто по стеклу провели гвоздем, от этого звука у меня заломило зубы, и я даже зажмурился, а когда открыл глаза, кошки за окном уже не было.

Я кинулся к окну. Кошки не было видно. Я поднял раму и выглянул вниз.

Стена была совершенно отвесная и гладкая. Отщёлкнув шпингалеты, я поднял раму до упора и высунулся наружу. Кошки не было. Зато я увидел дом соседки.

Сверху он выглядел совсем по-другому, сверху он выглядел как-то угрожающе. Дом будто тянулся в нашу сторону. Из стен его лезли какие-то длинные штуки, похожие на щупальца, сощурившись, я увидел, что это не щупальца, а просто засохшие ветки каких-то гибких деревьев вроде лиан.

Я задвинул окно, дёрнул за верёвочку и затянул жалюзи. И тут я подумал, что кошка была какая-то ненормальная. Какая-то слишком приземистая, с толстыми кривыми лапами и крупной головой. Такой головой кошка могла запросто пробить стекло вместе с жалюзи. Но не пробила. И как она удерживалась за окном?

– Поздравляю, – сказал я сам себе. – Сначала тебя посетил безумец, затем тебя навестила белая кошка-мутант. Следующим будет Годзилла.

Я засмеялся, но мне было совсем не смешно, от этого происшествия на душе остался какой-то мутный осадок, я хотел было заняться сборкой компьютера, но этот самый осадок мешал мне предаться любимому делу, поэтому я решил воспользоваться давно испытанным приёмом – сбросить этот осадок ещё на кого-нибудь. Кроме Катьки, никого подходящего под рукой не было, поэтому я сразу направился к ней.

Катькина комната мало чем отличалась от моей. Кровать, стул, стол у окна, комод. Стены выкрашены в цвет незрелого лимона. Над кроватью миленькая акварельная картинка. Горы, озеро, снежные вершины. Рамка из розоватого тёплого дерева. Красиво.

Катька занималась своей излюбленной деятельностью – собирала кукольный дом для своей тупой куклы Барби и её дурацкого приятеля. Я вошел в её комнату, пнул какую-то плюшевую розовую свинью и уселся на пол. Катька сразу же схватила свинью и стала её качать на руках и утешать. Мне же она сказала:

– Придурок.

Я проигнорировал её высказывание, схватил ближайшую пластиковую куклу, свернул ей башку и закинул под кровать.

– Чего тебе надо? – спросила сестра уже миролюбивее.

Этих девчонок надо держать в кулаке, дашь слабину – на шею сядут.

– Скажи мне, Катька, – спросил я. – Ты когда-нибудь с мальчиком целовалась?

– Нет… – растерянно протянула Катька.

– Это ты зря, – я мрачно улыбнулся. – Зря…

– Почему? – обиженно спросила Катька.

– Потому что ты скоро помрёшь, – совершенно спокойным голосом сказал я. – Коньки отбросишь в северном направлении.

– Как это? – испугалась Катька.

– Так. Умрёшь в расцвете лет. Ты кошку белую тут не видела?

– Видела… – прошептала сестра. – Она на крыше избушки сидела…

– Какой ещё избушки?

Катька указала пальцем в окно.

– Это не избушка, – покачал головой я. – Это не избушка, это обитель зла. Понимаешь, там живёт одна бабка. А она поклялась, что все девочки, которые будут жить в этом доме, умрут, не достигнув тринадцати лет…

– Врёшь…

– Когда она была маленькой, ей тринадцатилетняя девочка выбила камнем глаз. И теперь она мстит всем тринадцатилетним девочкам. Смотри, на ночь окно закрой, а то белая кошка придёт за тобой. Белые кошки гораздо страшнее…

Катька рванула в родительскую комнату. «Мама! – орала она по пути. – Мама!»

Через минуту в комнату вошли матушка и заплаканная Катька.

– Ты чего сестру пугаешь? – спросила матушка.

– Я? – удивился я.

– Ты, ты. Страшные истории ей какие-то рассказываешь…

– Страшные истории? Я ей просто сказал, что если она не избавится от прыщей, на неё ни один парень не посмотрит…

– У меня нет прыщей! – завизжала Катька. – Ты всё врёшь!

И она кинулась на меня, растопырив пальцы. Но я был ловчее, я увернулся от Катькиных когтей, проскользнул под рукой матери и укрылся в своей комнате.

Мне полегчало.

Через некоторое время мать принялась стучаться в дверь, но я не открыл, сделал вид, что меня вроде как нет. Мать сказала, что к ужину я могу и не спускаться, так как она не хочет меня видеть. Я не очень расстроился, я знал, что ко времени ужина мать отойдёт. А пока, чтобы скоротать время, принялся разбирать коробки.

Но очень скоро мне и это надоело, и я высыпал всё, что было в этих коробках, на пол и улёгся рядом отдохнуть. Я лежал, смотрел в потолок и снова думал о рассказе Гороха, и мне почему-то казалось, что старухин дом как-то подслушивает мои мысли. Я осторожно подкатился к окну и выглянул из-под нижней планки жалюзи.

Дом стоял на месте. В сумерках он превратился в большое мутное пятно и выглядел мёртвым.

Потом снизу потянуло чем-то жареным и вкусным, и я спустился к ужину.

Оказалось, что это не простой ужин, а праздничный, ужин по поводу новоселья. На столе красовались бутылка шампанского, две свечи и торт. Другой праздничной еды, правда, не наблюдалось, а из непраздничной была пицца с грибами шампиньонами и пицца с какими-то подозрительными каракатицами, которые Катька и мать называли морепродуктами. Нормальной пиццы, с ветчиной и сыром, не было, и поэтому мне пришлось ограничиться тортом и газировкой.

Матушка резала ножом каракатиц в тесте и запивала их шампанским, а Катька уничтожала торт со скоростью саранчи. Ужин продолжался довольно скучно. Не хватало папахена, он непременно рассказал бы парочку смешных историй из строительной практики, расшевелил бы это болото с морекаракатицами.

Так всё и шло. Стук в дверь раздался, когда всё интересное, в смысле торта, уже доедали и я собирался было вспомнить одно срочное дело…

Стук.

Все почему-то вздрогнули, даже я.

– Кто это? – тихо прошептала Катька.

– Это за тобой, – трагическим голосом сказал я. – Собирай манатки! В лунном свете страшной ночью за тобой крадётся он…

– Прекрати! – одёрнула меня мать.

Она даже треснула по столу кулаком, так, слегка. Затем встала и направилась к двери. И уже протянула руку к замку, как вдруг я вспомнил, что в этом нашем новом доме есть забор и есть ворота. Весьма крепкие и серьёзные. А чтобы пройти через ворота, если у тебя нет электронного ключа, надо позвонить в домофон. А в домофон никто не звонил.

– Стоп! – крикнул я. – Подожди! В домофон ведь не звонили!

– И действительно… – Мать остановилась. – Не звонили…

– Ты когда возвращался, дверь забыл закрыть, болван, – сказала Катька. – А доводчик, наверное, не сработал, вот и всё…

Я совершенно точно помнил, что дверь я закрывал и что доводчик сработал нормально. Но сказать об этом уже не успел – матушка щёлкнула замком, и дверь открылась.

За дверью никого не было. Мать отворила дверь пошире, выглянула, повертела головой.

– Никого… – растерянно сказала она. – Видимо, замыкание в звонке… Тут влажность повышенная.

– В дверь не звонили, – напомнил я. – В дверь стучали.

– Наверное, ветер. Выйду, посмотрю…

– Осторожнее, – предостерёг я. – А вдруг там кто прячется?

Мать ещё раз выглянула за дверь и пожала плечами – никого, мол.

– Я тоже хочу поглядеть! – Катька выскочила из-за стола.

– Сиди на месте! – рявкнула на неё мать.

Катька надулась и осталась на месте. Мать закрыла дверь и вернулась за стол.

– Ветер, – повторила она и положила себе на тарелку кусочек торта. – А ты, друг мой, – улыбнулась мне мать, – ты лишён недельных денег.

Я сделал вид, что это известие меня просто уничтожило, хотя на самом деле я не очень сильно расстроился – здесь всё равно эти деньги некуда было тратить. Единственное, что меня раздосадовало, так это то, что Катька сразу же стала корчить мне торжествующие рожи и показывать кукиши. Я хотел было покарать её, не вставая из-за стола, сделать ей хорошую сливу, но мать опередила меня предупреждающим подзатыльником.

Дальше ужин проходил в молчании, я по-быстрому развязался с последним кусочком торта и поднялся в свою комнату.

Комната всё больше начинала мне нравиться. Мало мебели, много места. На всякий случай я отодвинул кровать и посмотрел, не закатилось ли туда что от прежних хозяев. Там ничего не обнаружилось. Ни утыканных иголками кукол, ни похоронных венков, ни даже потайных люков с ножами, куда ночью должна проваливаться всякая нормальная кровать в доме с привидениями. Я посмеялся над своей мнительностью, расстелил постель и собрался уже уснуть, как вдруг мне в голову пришла прекрасная идея. Перед сном я решил отомстить Катьке за её скверное поведение и за отвешенный мне подзатыльник.

Катька валялась на кровати, читала девчоночью книжку и чего-то перерисовывала в альбомчик с собачками.

– Слышь, Кать, – спросил я, – вот у тебя по русскому языку всегда пять было, да?

– Чего надо? – злобно спросила сестра.

– Хочу с тобой проконсультироваться.

Катька сразу оттаяла – она обожала, когда кто-то просил у неё консультации, она сразу же казалась себе такой взрослой и умной.

– Чего тебе там? – спросила Катька уже миролюбиво.

– Спросить хочу – как правильно говорить, «останки» или «остатки»?

Катька задумалась на секунду, а потом сказала:

– Если, допустим, еды, то остатки. А если кто-нибудь умер, то останки. А тебе зачем?

– Да вот помнишь, в дверь за ужином постучали, а никого не было?

– Ну? – Катька насторожилась.

– Это за тобой ведьма приходила, – обречённым голосом сказал я. – Вот я и не хочу дурнем выглядеть, когда твои останки пойду опознавать…

– Свинья! – Катька кинула в меня своей книжкой.

Не попала.

5. Визит

Утром у меня болела голова. Видимо, ночь была слишком душной, а я забыл приоткрыть окно.

Я встал, почистил зубы, умылся и скатился вниз, в столовую.

Общего завтрака в нашей семье заведено не было, каждый завтракал в удобное ему время. Я, например, вообще не завтракал, съедал только сушёный банан для улучшения физической активности. Катька рубала перед школой мюсли, а родители готовили себе салат из питательной морской капусты и яичных белков.

В столовой я обнаружил матушку и Катьку, они разбирали коробки с посудой, осторожно, будто мины обезвреживали.

Я устроился в кресле рядом с холодильником и стал планировать сегодняшний день. Первым делом съем банан. Затем посижу немного, подумаю о жизни. Потом отправлюсь исследовать дом, вчера я успел познакомиться лишь со своей комнатой, гостиной и столовой, а оставались ещё спортзал, зимний сад, чердак и множество других помещений.

Женщины закончили со своей посудой и приступили к приготовлению пищи. Правда, фантазии у них хватило лишь на яичницу с ветчиной, как всегда, и, как всегда, я от неё отказался. Достал из сумки банан и сжевал. Мать посмотрела на меня с неодобрением, она всё боялась, что я этими бананами заработаю себе язву желудка и всю жизнь буду трудиться только на лекарства. Чтобы предотвратить нравоучительную антибанановую беседу, я тоже решил вложить свой вклад в домашнее хозяйство, взял из коробки нож и начал пилить им по точилу, это называлось «выполнять мужскую работу».

Мать и Катька доели глазунью и продолжили обустраивать столовую. Они притащили коробку с фамильным серебряным сервизом и стали его разбирать, разглядывая каждую тарелку и сопровождая всё это восхищёнными вздохами. Коробка быстро опустела, на дне остался лишь большой семейный кофейник. Мать протёрла руки, торжественно опустила их в коробку и осторожно извлекла на свет драгоценность. Мы привычно задержали дыхание, и в установившейся тишине я услышал, как хлопнула входная дверь.

Мать уронила кофейник и посмотрела через дверь кухни в сторону прихожей. Катька тоже.

Я первым оценил ситуацию, сорвался с места и дёрнул в гостиную. Конечно, надо было бы заглянуть к себе в комнату и прихватить бейсбольную биту, но наверх я уже не успел бы. К тому же наверх можно было попасть всё равно только через гостиную.

Дверь действительно была открыта. За порогом стояла женщина лет пятидесяти.

Я запомнил её и помню до сих пор. В самых душных кошмарах, когда я вскакиваю с постели, задыхаясь от ужаса, я вижу её. Костриху. Так её все звали. Дарья Кострова. Местные называли её Кострихой. И всегда произносили её имя шёпотом.

Она не была горбата. У неё не было крючковатого носа с бородавками и длинных пальцев с чёрными когтями. Она не хромала и не перевязывала живот колючей проволокой. И зубы у неё, на удивление белые, будто она чистила их самой современной и дорогой пастой, все были целы. Вообще она не была похожа на ведьм, как их обычно описывают в книжках или показывают в кино. Женщина как женщина, немного полная, с круглым лицом и сильными руками, одета в заурядный серый плащ, в руке потёртая кожаная сумка. Только вот глаза… Глаза были чёрными. И зрачок, и радужная оболочка были глубокого угольного цвета, отчего глаза казались двумя дырками в другое измерение. Такой эффект наблюдается у людей с тёмными глазами, я это и раньше замечал. Наверное, отсюда и идут истории про сглазы, порчу и другие страшности.

И волосы ещё. Волосы у женщины были белые. Нет, она не была ни блондинкой, ни седой. Ее волосы имели какое-то промежуточное состояние между сединой и белым цветом. Цвет её волос показался мне очень неприятным, каким-то тошнотворным, что ли…

Я стоял почти прямо перед ней, и в моей голове вертелась фраза из какого-то фильма ужасов, в нём мальчишка боролся с вампирами, убившими всю его семью, а произошло это потому, что его отец пустил в дом незнакомца, а тот оказался вампиром. «Никогда не приглашай чудовище в дом», – говорил этот парень.

Никогда не приглашай в дом чудовище.

– Входите, входите, – из-за моего плеча сказала мать. – У нас дверь плохо работает…

Как всегда, я ничего не успел.

Женщина кивнула и переступила порог.

Она остановилась посреди комнаты и смотрела мимо меня, просто стояла и молчала, даже не мигая.

– Здравствуйте, – сказала мать. – Вы, наверное, наша соседка? Это очень хорошо, что вы пришли познакомиться, мы соседям очень рады. Мы тут новенькие и никого не знаем…

И тут произошло то, чего я совсем не ожидал.

– Я тоже очень рада, – удивительно красивым голосом сказала женщина. – А то как прошлый сосед… уехал, так мне одной так скучно тут стало. Сюда ведь к берегу мало кто заходит, тут глухо…

– Да, – кивнула мать, – здесь хорошо. Тихо. Природа. Мы тут, правда, ненадолго, на пару лет всего, пока объект не закончим…

– Жаль, – вздохнула женщина. – Очень жаль. Без соседей плохо… Хотя мне почему-то кажется, что вы задержитесь тут надолго. Вам здесь понравится, и вы задержитесь надолго.

– Да? – улыбнулась мать дурацкой приветливой улыбкой.

– Да. Тут прекрасная природа, река, лес… Многие остаются тут надолго. Некоторые даже навсегда.

И она почему-то посмотрела на меня.

– А что? – мать подмигнула мне. – Давайте останемся здесь навсегда?! Будем с отцом на рыбалку ходить, за грибами…

– Не хочу тут навсегда, – сказала появившаяся из столовой Катька. – Хочу в Москву! Хочу в аквапарк!

Мать засмеялась. Женщина тоже улыбнулась.

– Дочь и сын. – Она посмотрела сначала на меня, затем на Катьку. – Это прекрасно. У вас настоящая семья…

– А вы ведьма? – неожиданно брякнула Катька.

– Катерина! – мать даже покраснела.

– С чего это ты подумала, что я ведьма? – соседка шагнула к Катьке.

– А мне он сказал, – и эта дура указала на меня пальцем.

Соседка впервые взглянула на меня. Вернее, мне в глаза.

– Он сказал, что вы ведьма, – сказала Катька.

– Дура, – попытался выкрутиться я, – я тебе просто хотел историю страшную рассказать, а ты ничего не поняла…

– Сам дурак! – Катька показала мне язык и юркнула в столовую.

– Ну, держись! – Я воспользовался ситуацией и побежал за Катькой.

Но в столовой я сразу остановился, развернулся и приблизился к двери в гостиную.

Мать и соседка беседовали о погоде и о том, как проще всего пройти к ягодным местам, о ценах за электроэнергию, ничего интересного.

Я был несколько разочарован. Я ожидал, что прямо с порога соседка обрушит на нас какое-нибудь жуткое проклятие, сверкнёт молния, ударит гром, и вот тут-то и начнётся самое интересное. Но никакого проклятия не последовало, молния не полыхнула, гром не прогремел, они с матерью просто стояли и разговаривали, как старые добрые подружки.

Потом соседка ушла.

В столовую заглянула матушка.

– Эта тётенька мне совсем не понравилась, – сказала Катька. – Какая-то она не такая…

– Обычная тётенька, – произнесла мама. – Скучно ей одной, вот она и ходит по соседям. В сельской местности такое распространено.

– Опять что-то с дверью, – я устроился в кресле и стал дышать на наш реликтовый кофейник и протирать его рукавом. – Ведь никакого звонка не было…

– Завтра вызову электрика со стройки отца, пусть всё посмотрит.

– Папа у нас сам электрик, – вставила Катька.

– Он главный инженер, а не электрик, – поправила мать. – К тому же он приедет только через две недели, а с дверью надо что-то решать…

– Лучше собаку завести, – посоветовал я. – Собака сразу чует, если в доме что неладно…

– А что неладного может быть в доме? – спросила матушка.

Я стал изучать потолок.

– Я тебя, кажется, спрашиваю, – мать грозно повысила голос.

– Говорят, что все предыдущие хозяева этого дома умерли страшной смертью…

Мать посмотрела на меня с усталой усмешкой.

– Прежние хозяева этого дома уехали в Испанию на постоянное место жительства и продали дом нашей строительной компании. Если уехать в Испанию – значит умереть страшной смертью, то…

– А ты их видела? – спросил я. – Хозяев-то?

– Друг мой, – матушка стала разговаривать со мной, как с маленьким ребёнком, – в каждой уважающей себя деревне есть дом с привидениями, о котором местные жители расскажут множество страшных историй. И в каждой деревне есть колдунья, которая во всём виновата. Или колдун, который наводит порчу на фермерских свиней. Или пруд с русалками. Так водится, это фольклор. Сказки, байки, легенды…

Я промолчал.

– Сын, – теперь мать обращалась ко мне тоном старого умудрённого жизнью товарища. – Ты просто не представляешь себе, что значит чем-то отличаться от других. Особенно в деревне. Если ты отличаешься от деревенских, то тебя будут травить. Эту несчастную женщину наверняка травят…

– Ну-ну, – сказал я. – Не похожа она на несчастную что-то… Пойду я погуляю. Посмотрю, что тут да как…

– Осторожнее с местными ребятами, – посоветовала мне мать. – Они чужих не любят…

– Не боись, ма, – ответил я. – Чужие здесь не ходят…

И я выскочил на улицу.

Дверь в воротах закрыта. Как попала к нам соседка, было непонятно. Скорее всего, где-то в заборе имелся лаз, по которому соседка и пробралась. Я подумал, что надо будет пройти вдоль забора и поискать прореху, но это потом. А сейчас хорошо бы сходить в село, купить болванок к компьютеру. Вообще-то мне, конечно, дисков не надо было, но хотелось посмотреть на эту деревню, оценить, так сказать, атмосферу. Конфликта с местной молодёжью я не опасался – я прекрасно помнил, что в местную школу ходило всего ничего учеников. Если учесть, что половина из них младше меня, а ещё половина из этой половины – девчонки, то какой-то реальной угрозы не существовало. А с оставшейся парой ребят я как-нибудь бы договорился. Или справился бы.

Я вышел за ворота, потянулся и медленно побежал вверх по холму, к селению. На полпути остановился и оглянулся назад, и мне снова показалось, что случилось нечто странное. Мне показалось, что наш новый дом чуть сдвинулся в сторону, а дом соседки, наоборот, чуть приблизился, будто подполз прямо к самому нашему забору. Я потёр глаза. Соседкин дом встал на своё место. Скорее всего, имела место иллюзия, вызванная изменением угла зрения, такое частенько бывает. Поэтому я решил не забивать себе голову всякими иллюзиями и поковылял дальше.

Село оказалось большое, но несколько однообразное, всё сплошняком двухквартирные одноэтажные дома, похожие на кирпичи, наверное, раньше здесь развивалось какое-то производство и дома строили централизованно. К тому же все эти дома оказались расставлены вдоль одной улицы, и до центра мне пришлось добираться долго.

Центр меня ничем не поразил. Один магазин «Продтовары», другой «Промтовары». Между ними кафе «Медведь-2». «Медведя-1» нигде видно не было. Сначала я направился в «Промтовары» и нашёл там много чего интересного, например совершенно новый аудиоплеер производства 1990 г. за сто двадцать рублей или детское оцинкованное ведро на двенадцать с половиной литров с выгравированным на нём Микки-Маусом. В «Промтоварах» было всё, кроме не очень нужных мне болванок.

«Продтовары» порадовали меня богатым ассортиментом соков, лимонадов и других фруктовых напитков, но пить мне сейчас не хотелось, мне хотелось шоколадки. Народу перед кассой было немного: две бабульки, мелкий паренёк, паренёк покрупнее и девчонка лет, наверное, двенадцати. Я встал в очередь и сделал себе лицо английского колонизатора, приехавшего на экскурсию в африканскую деревню и решившего немножечко освежиться кокосовым молоком. Очередь не обратила на меня никакого внимания, будто английские колонизаторы приезжали к ним ежедневно, и продолжила разговор.

– Ты лучше отдай мои перчатки, – говорила девчонка. – Я же знаю, ты их взял на своём драндулете кататься. Отдай, а?

– Да не брал я твои перчи, – отнекивался парень, – не брал. Они мне малы, посмотри на свои руки и на мои.

Парень продемонстрировал свои руки. Они и в самом деле были большие и в придачу перепачканные машинным маслом.

– Перчатки с обрезанными пальцами, а по запястью звёздочки серебристые. Мне родители из Новой Зеландии прислали…

– Мне что из Зеландии, что из Новой Гвинеи, разницы нет. Я их не брал.

Они замолчали и стали рассматривать полки с товарами. Потом паренёк постарше оглянулся, улыбнулся мне и сказал, видимо, чтобы не выглядеть глупо:

– Привет. Ты новенький?

– Угу, – усталым от жизни голосом сказал я.

– К бабушке приехал? На каникулы?

– Не. Жить тут буду.

– Дом купили?

Мне не очень нравились такие расспросы, но я решил, что это нормальное поведение в этой местности, и сказал:

– Не купили. Отец мой работу здесь получил, дом дали…

– Это какой это?

– А там, у реки, – ответил я.

– С красной крышей? – Глаза у паренька округлились.

– С черепичной крышей, – поправил я. – А что?

Паренёк шарахнулся от меня и громко шепнул мальчишке поменьше и девчонке:

– Он из того дома!

Мелкий паренёк и девчонка сразу же отошли в дальний угол магазина, а тот, что постарше, сказал мне шёпотом:

– Давай-ка выйдем, ты, цыбил…

– Куда? – глупо спросил я, хотя прекрасно понимал, куда мне предлагали выйти.

– На улицу, цыбил. Сказать тебе кое-что надо.

Я пожал плечами и двинулся к выходу. Оглянулся и заметил, что бабки смотрят мне в спину, а одна мелко-мелко крестится. Неприятно.

На улице тот высокий парень огляделся и спросил:

– Так, значит, вы в том доме живёте теперь?

– Ну, – сказал я, – допустим.

– А бабка эта? Старуха? Заходила к вам уже? – допытывался парень.

– Ну, заходила, и что?

Парень снова огляделся. Меня эта их привычка оглядываться уже начинала раздражать. Тут что, все оглядываются? Из магазина вышли мелкий мальчишка и девчонка. Парень поглядел на них и неожиданно схватил меня за лацканы куртки.

– Слушай ты, цыбил, – зашипел он. – Ты по нашей улице не ходи лучше! И в магазин не заходи, а то…

– А то что? – спросил я, после чего перехватил его руку за внешнюю сторону запястья и вывернул вбок и вверх. Парень взвизгнул. – А то что? – повторил я. – Что ты сделаешь?

– Дурак, – парень пытался вырваться. – Так для тебя же лучше будет… Скажи своим предкам, чтобы сваливали отсюда…

– Сейчас я тебя отпущу, – сказал я. – А ты дёргаться не будешь? Если будешь дёргаться, я тебе плечо вывихну, я на айкидо хожу, ты учти!

Это я соврал.

– Отпусти его, – попросила вдруг девочка. – Он не будет.

Я разжал захват. Парень выпрямился и теперь растирал руку и поглядывал на меня.

– Ты зря обиделся, – девчонка подошла поближе. – Рыся как лучше хотел, он тебя предупреждал…

– Предупреждал, предупреждал, да невыпредупредил, – ответил я.

Парень, которого, оказывается, звали Рыся, продолжал растирать свою руку, будто я её ему и в самом деле сломал.

– В деревне все думают, что тот, кто живёт в доме с красной крышей, проклят. И от него в разные стороны это проклятие распространяется. Так что с тобой никто не захочет быть рядом.

– И что, я теперь, типа, проклят? – ухмыльнулся я.

– Типа, да. – Девчонка взяла за руку младшего мальчишку, и они пошли вдоль по улице.

Старший парень потащился за ними. Я остался стоять возле магазина. Сначала я хотел вернуться и всё-таки купить шоколадку, но потом вспомнил кое-что и кинулся догонять эту троицу.

Девчонка услышала мои шаги первой и остановилась. И большой, и маленький мальчишки как-то укрылись у неё за спиной, это выглядело довольно смешно.

– Можно у тебя спросить… – Я остановился в метре от них, чтобы моё проклятие не очень на них воздействовало. – Вы знаете парня по имени Горох?

Троица переглянулась.

– Так знаете?

Тот, что хватал меня за грудки, побледнел. Маленький даже слегка всхлипнул.

– Чего молчите-то?

Девчонка шагнула ко мне и сказала:

– Горох сгорел два года назад.

6. Mertwezz.ru

– Я хочу тебя кое о чём спросить, – сказал я.

– Опять пугать будешь, – Катька надула губы.

– Не буду, – заверил я.

– Смотри. Если будешь меня пугать, я сначала в тебя кубиком кину, а потом маме всё расскажу…

Катька погрозила мне тяжёлым деревянным кубиком с глазом Серого Волка, который тоже являлся семейной реликвией. Таким кубиком можно было запросто голову расшибить при достаточно метком попадании.

– Это серьёзно, Кать, – мрачно сказал я. – Очень серьёзно.

– Дай слово рейнджера, что не будешь меня пугать, – заговорщически подмигнула мне Катька.

Я представил себя глупым космическим рейнджером из мультика, внутренне поморщился и сказал:

– Слово рейнджера.

– Ну, хорошо, спрашивай, – Катька положила кубик на кровать.

– Тут такое дело. – Я окончательно вошёл в комнату, закрыл дверь и выглянул на всякий случай в окно.

За окном никого не было.

– Ты помнишь, как мы сюда приехали?

– Ну, помню, – кивнула Катька. – Ты меня тогда как раз пугал…

– Да погоди ты! Помнишь, как из машины выгружались?

– Ну, помню.

– А там возле ворот ты никого не видела?

Катька задумалась и стала тереть щёки, она всегда так делала, когда что-нибудь вспоминала. Она даже глаза закрыла для сосредоточения памяти.

– Нет, – сказала Катька через пару минут. – Никого не было. Шофёр только был.

– А справа? Справа у ворот никто не стоял?

– Нет, – покачала головой Катька. – Справа никто не стоял. И слева тоже.

– Точно?

– Точно. А что?

– Ничего. Значит, мне показалось. Пойду. Дом хочу осмотреть.

– Можно я с тобой?! – Катька соскочила со своей постели. – Там, наверное, интересного много…

– Нет, – остановил её я, – тебе нельзя. Мало ли что тут есть? И вот ещё что. Ты одна здесь не очень-то ходи. Понятно?

– Ты же обещал меня не пугать! – крикнула Катька.

– Катерина! Я тебя не пугаю, я предупреждаю.

Я вышел в коридор. Надо было подумать. Посидеть где-нибудь в спокойном месте, почесать голову. В свою комнату идти не хотелось, и я решил обследовать дом. Подвал, чердак, двор вокруг. Для начала подвал.

Дверь в подвал располагалась в небольшом тамбуре сразу за кухней, тамбур был закрыт, но ключ висел тут же, на стене. Я открыл замок, включил свет и спустился в подвал. Ничего интересного в подвале не обнаружилось. Он был пуст. Ни мебели, ни старой рухляди, ни даже труб. Чисто. Ну, не чисто, весь пол был усыпан дохлыми сухими комарами. Комаров было так много, что они даже хрустели под ногами. Я обошёл весь подвал, ничего. В одном углу валялась латунная гильза от ружья. Я пнул её, и она со звоном закатилась в угол. Кто-то стрелял здесь, а может, просто гильзу выкинули.

Я поднялся наверх. Дома было тихо. Мать отправилась на стройку отца, чтобы уладить там за него кое-какие формальности. Мы с Катькой остались в доме одни. Мне неожиданно расхотелось продолжать осмотр дома. Я закрыл дверь в подвал и вышел во двор. Обошёл вокруг дома и обнаружил маленькую чугунную скамейку. Уселся и стал думать.

Судя по всему, первый раз в жизни я видел привидение. Это было забавно. И страшно. Привидение. Хотя всё произошло как-то буднично и даже скучно. Ни ночного завывания, ни теней на стенах, ни звона цепей. Ничего такого, что сопровождает появление всех классических привидений. Даже мороза по коже я и то не почувствовал. Если верить той девчонке, то этот самый Горох, с которым я беседовал на берегу, был мёртв уже давным-давно. Значит, всё-таки привидение…

Тут я вспомнил, что привидения всегда появляются ночью и никогда днём, во всяком случае, во всех книжках и фильмах они появлялись именно в это время суток. Это меня довольно сильно озадачило. Или Горох являлся каким-то необычным привидением, или не был привидением вовсе. Мне надо было с кем-то проконсультироваться. Рассчитывать на местное население, видимо, не приходилось, и я решил обратиться к помощи старого верного Интернета. Как всегда.

Через пять минут я уже подключал к компьютеру мобильник, а ещё через минуту вбивал в поле поисковой машины слово «привидение». Машина выдала мне больше тысячи ссылок, я выбрал наиболее популярный ресурс под названием Prizrak.ru.

Оформление сайта мне понравилось – чёрное поле, а на его фоне виселица с петлёй, весьма жизнеутверждающе. Я взглянул на счётчик – только за сегодняшний день сайт посетило полторы тысячи человек, удивительно, сколько людей интересуется всякой фигнёй. Сеть полна сумасшедшими. Я навёл курсор мышки на петлю и щёлкнул левой клавишей.

Внутри сайт был вполне обычный, и это меня разочаровало. Я изучил несколько классических случаев контактов с призраками в старинных английских замках, заглянул в «личный архив Конан Дойла» [2], прочитал пару современных историй про дурацких барабашек и других всяких чебурашек, посмотрел десяток мутных и явно поддельных фотографий каких-то чуваков в саванах и ватных комков на леске, почитал анекдоты. Ничего нужного мне на «призраке» не обнаружилось.

Интернет – помойка, подумал я, тормознулся и отправился по другим сайтам.

Но все остальные были приблизительно такими же: фотки, «достоверные» рассказы, свидетельства очевидцев… Нужной мне информации не находилось. Я уже совсем почти разочаровался в русской части Интернета и решил заглянуть на какой-нибудь англоязычный ресурс, но тут я набрёл на ссылку с названием Mertwezz.ru.

Я зашёл на «Мертвеца».

Выжженная солнцем каменистая пустыня плыла вдаль. Вниз уходила длинная тень, то ли от человека, то ли от кактуса, что-то страшное и непонятное, на это было неприятно смотреть. Рядом с тенью в пыли валялся белый скелет животного, я навёл на него курсор и надавил на кнопку мыши.

Дизайн «Мертвеца» был прост и незамысловат, как вокзальный зал ожидания: главная страница с меню и всё. Ни гостевой книги, ни форума, ни всех тех штук, которые бывают на обычных сайтах. Прямо на главной странице располагался текст, я прочитал его за десять минут.

То, что случилось со мной, называлось визитом. Если верить создателю сайта, я встретился не с беспокойным духом, а с настоящим мертвецом. В определённых ситуациях, рассказывал автор сайта, мёртвый может прийти к живым. Такое происходит, если человек умер не своей смертью и не в положенное ему время; такое происходит, если живому человеку угрожает опасность; и такое происходит в тех местах, где коренится настоящее зло.

Сайт рассказывал всего о четырёх случаях таких визитов, но мне запомнился один.

Охотник отправился в лес. Он охотился несколько дней, но так ничего и не подстрелил. И вот он набрёл в лесу на сторожку и решил в ней заночевать. Он так устал, что даже огня в печке не развёл, свалился и уснул. А под утро кто-то постучал в дверь. Охотник встал и открыл. На пороге стоял человек. Он весь продрог и попросился в сторожку. Охотник его пустил и накормил даже. И заметил, что у гостя нет левой руки. Гость лёг спать и проспал долго. А сам охотник в этот день на охоту больше не пошёл, потому что был дождь, он топил печку и лежал на скамейке.

Днём гость проснулся. Он выпил чаю и стал собираться. Охотник сказал, что дождь и лучше его переждать, но гость ответил, что ему надо уходить. И ещё гость сказал, чтобы и охотник тоже уходил из этой избушки до наступления темноты. Когда охотник спросил почему, гость повторил только, что нужно уходить. Охотник сказал, что если гость не расскажет, зачем надо уходить, то он не уйдёт. Тогда гость рассказал. Он сказал, что сегодня ночью в эту избушку придёт медведь. Охотник сказал, что он не боится медведя, у него ружьё. Однорукий улыбнулся и сказал, что ружьё-то у него есть, а вот патронов с пулями нет, одна дробь. И вышел.

Охотник проверил, и на самом деле – патроны только с дробью. Подумал-подумал, да и решил убраться от греха подальше. Собрался и ушёл. Вышел к какой-то деревне и давай мужиков расспрашивать – нет ли, спрашивает, в вашей деревне однорукого человека? А ему и отвечают: нету. Он тогда и остальные приметы описал. Мужики задумались, а потом и сказали, что когда-то был такой человек в их деревне, но однажды он пошёл в лес, и там его задрал медведь. А ещё медведь отгрыз ему руку. Охотник выслушал эту историю и уехал в город и больше на охоту никогда не ходил.

На этом рассказ заканчивался. Я распечатал его и решил перечитать ещё раз потом, а пока я занялся тем, что исследовал сайт в поисках рекомендаций относительно своих дальнейших действий. Никаких особых, правда, рекомендаций там не обнаружилось, пожалуй, единственное общее правило существовало – нельзя было пренебрегать такими визитами. И ещё. Все такие визиты обладают одной общей закономерностью: человек встречается с мертвецом, но не знает, что это мертвец. И лишь потом человек узнаёт, с кем на самом деле он разговаривал.

В самом подвале страницы я обнаружил электронный адрес. Всем желающим предлагалось связаться по этому адресу с Мертвецом – создателем сайта, изложить свои истории и задать вопросы. Если истории и вопросы понравятся Мертвецу, то он вам ответит.

Сначала мне не очень хотелось писать Мертвецу, если я напишу ему, он автоматически будет знать мой электронный адрес, а вдруг под именем «Мертвец» скрывается какое-нибудь похоронное агентство? Тогда в мой ящик без конца будут сыпаться рекламы гробов, венков, катафалков и мест на кладбище, а это мне совершенно ни к чему.

Но выбора у меня не было, мне надо с кем-нибудь посоветоваться, и я написал Мертвецу письмо. Про всё, что случилось. Потом выключил компьютер.

По небу ползли тучи, и было странно темно для летнего дня. Наверное, собирался дождь. Вдруг мне стало страшно. Я не знал, что мне делать. Позвонить и рассказать всё отцу? Отец скажет, что мне надо поменьше на компьютере играть. Если рассказать матери… Мать потащит к психиатру. Катька вообще завопит. Так что я сам с собой. И с этим Мертвецом. От этого и страшно. Но с другой стороны, пока ничего необычного не произошло. Никакого проклятия. Соседка нанесла нам визит вежливости, и всё. А я разволновался.

В дверь постучали.

– Входите! – разрешил я. – Я сейчас совершенно свободен…

Дверь открылась, и вошла матушка.

– Всё за компьютером сидишь? – спросила она.

– Изучаю языки программирования, – сказал я. – А это требует ежедневных тренировок…

– Зачем тебе языки программирования?

– Так. Хочу стать инженером по созданию программного обеспечения для тяжёлых экскаваторов.

– Понятно. Только ты долго за компьютером не засиживайся, а то с головой нелады случаются…

– Знаю, знаю, – ответил я. – В городе Бубуянске три подростка покончили с собой после сорока девяти часов беспрерывной игры в «Маркшейдеров Титана». Читал, читал.

– С тобой всё ясно, – улыбнулась матушка. – Я зашла сказать, что решила у отца на стройке поработать, я ведь тоже инженер…

– И что? – спросил я. – Ты предлагаешь и мне там поработать? Но я ещё не инженер по созданию программного обеспечения для тяжёлых экскаваторов…

– Хватит придуриваться, – покачала головой мать, – ты уже большой. Пока не начались занятия в школе, вы с сестрой будете в доме одни. Никому не открывайте дверь…

– Понятно, – перебил я. – Мы никому не откроем дверь, и серый волк не проберётся в наш хорошо укреплённый дом…

– Всё веселишься, – мать улыбнулась мне и вышла.

И сразу же заглянула обратно.

– Смотри у меня, – сказала она.

Мать погрозила мне кулаком, а потом спросила:

– Ты моё кольцо серебряное не видел?

– Не-а, – ответил я. – Катька, наверное, стащила.

– Не, я у неё уже спрашивала, – сказала матушка. – Это плохая примета.

– Предчувствиям не верю и примет я не боюсь, – важно сказал я.

– Ты меня удивляешь, – матушка заинтересованно посмотрела на меня. – С каких это пор ты стал любить стихи?

– Развиваюсь помаленьку, – ответил я. – Расту потихоньку.

– Ну-ну, – мать показала мне язык и вышла из комнаты окончательно.

Я ещё немного повалялся на кровати и посмотрел в потолок и на противоположную стену. Плакат с волком тоже смотрел на меня. Я хотел было его снять и передумал. Наверное, этот плакат повесил тот самый Горох, и мне не хотелось его снимать самому. Пусть висит. А я понаблюдаю за соседкой.

Я взял стул, придвинул его к подоконнику и стал смотреть из-под жалюзи на улицу. Не знаю, что я хотел там увидеть: как из трубы вылетит на метле косматая бабка или, наоборот, как она туда влетит…

Но я ничего так и не увидел. Постепенно стемнело, и соседний дом растворился в сумерках, мне надоело наблюдать, и я спустился к ужину. Но ужин уже закончился, и в столовой обнаружилась лишь Катька, она ковырялась ложкой в банке с мороженым, вся перемазалась. Когда появился я, Катька насторожилась, но у меня сейчас не было настроения её пугать. Я слопал банан и отправился спать.

Мне не спалось, меня мучило беспокойство и какое-то ожидание, какое-то предчувствие, что ли. Это предчувствие было так сильно, что я даже взял с собой в постель укороченную бейсбольную биту и пристроил её так, чтобы она при случае оказалась под рукой. А бейсбольная бита – вещь что надо, с ней можно в случае чего продержаться до прихода основных сил. Я продел правую руку в специальную петлю на рукоятке и попытался уснуть.

Проснулся я от крика. Из комнаты Катьки раздавался высокий дикий визг, будто там работал плохо смазанный и разболтанный сверлильный станок. Я выскочил из кровати, перехватил биту и выбежал в коридор. В коридоре уже горел свет, из своей комнаты выбралась мать и сонно осматривалась, не понимая, что происходит. Расстояние до Катькиной двери было совсем небольшое, метра два, я преодолел его в один скачок. Толкнул дверь.

Закрыто.

Из-за двери снова послышался визг.

– Открой! – крикнул я. – Дверь открывай!

Но Катька или не слышала меня, или не могла слышать.

Я примерился к двери. Слишком толстая, надёжно сделано, то ли бук, то ли сосна. Надо…

– Отойди! – мать отшвырнула меня в сторону. – Катерина! Открой дверь!

Катька ответила новым воплем.

Матушка разбежалась и врезалась плечом в дверь. Дверь даже не хрустнула, хрустнуло у матери плечо. Мать ойкнула.

Пришло время действовать мне. Я напустил на себя серьёзный вид и сказал:

– Ну-ка, быстро, в сторону!

Мать послушно отступила. Я примерился битой к дверной ручке, размахнулся и со всех сил ударил по большому никелированному шарику.

Мой расчёт оправдался – бывший хозяин не пожалел денег на хорошие двери, но, как это водится, сэкономил на замках. Замок оказался китайский и дешёвый – вылетел с первого удара. Я пнул дверь и ворвался внутрь.

Катька каталась по полу и вопила. Мимо меня проскочила мать и сразу же стала осматривать Катьку на предмет повреждений.

Я огляделся. Комната как комната. Окно закрыто, Катька его вообще не открывала. Тем временем Катька перестала выть и предъявила нам на обозрение ногу. По ноге шла длинная тонкая царапина, от коленки и наискосок почти до самой пятки. Судя по всему, царапина была довольно глубокой – кровь текла сильно, но лужи на полу пока не образовалось.

– Что случилось? – спросила мать.

Катька не ответила.

– Что тут случилось? – мать уже почти крикнула.

– К-к-ко-ко… – заикалась Катька.

– Что? – не поняла матушка.

– Ко-ко-ко… – снова пропела Катька.

– Не понимаю… – мать пожала плечами.

– Всё очень просто, – объяснил я. – Она хочет сказать, что сюда залетела ко-ко-корова-вампир…

– Прекрати! – рявкнула на меня мать. – Ничего смешного тут нет! А ты не икай, говори нормально!

Мать встряхнула Катьку так, что у той зубы щёлкнули. Однако это подействовало, Катька сразу же замолчала, только хныкала и тёрла ногу.

– А теперь говори, – приказала мать. – Безо всяких ко-ко-ко! Расскажи всё по порядку.

Она достала из кармана халата носовой платок и приложила его к Катькиной ноге.

– Она пришла… – прошептала Катька. – Я спала, а когда проснулась, она была уже здесь!

– Кто она? – спросила мама.

– Кошка! – ответила Катька. – Белая кошка, рот у неё красный. Она прыгнула и оцарапала…

Я вдруг почувствовал, как под коленками у меня что-то дрогнуло, и я покрепче взялся за свою биту. Но взялся незаметно, чтобы мать не увидела.

Матушка ещё раз осмотрела комнату.

– Тут нет никакой кошки, – сказала она. – И не было. Ты же знаешь, Кать, у меня на кошек аллергия. Если бы тут была кошка, я бы уже вовсю чихала.

– Она выпрыгнула… она выпрыгнула в окно…

– Катерина, – улыбнулась мать. – Окно закрыто.

Катька вытерла глаза и уставилась на окно.

– Тебе приснился страшный сон, – мать погладила Катьку по голове. – Кошмар, вот и всё…

– Она была здесь, – Катька стала оглядывать комнату. – Она куда-то убежала…

– Она тебе приснилась, вот и всё, – сказала матушка. – Никакой кошки тут нет.

– Она была… – уже неуверенно проговорила Катька. – Она была, она же меня оцарапала…

– Это всего лишь дурной сон, – мать погладила Катьку по голове. – А теперь давай прижжём твою царапину йодом.

– Не надо йодом! – захныкала Катька. – Давайте перекисью водорода!

Я подошёл к окну. Подёргал раму. Окно было плотно закрыто.

– Перекисью! – верещала Катька.

Мне уже нечего было тут делать, и я отправился к себе.

Больше я так и не смог уснуть. Луна устроилась прямо напротив моего окна и упорно светила в комнату, отчего глаза на плакате с волком горели огнём. Страшно.

Страхи живут в каждом, и в детях, и во взрослых. Я знал одного парня, который до семнадцати лет брал с собой в кровать пластиковую бутылку, чтобы писать в неё в случае, если ночью захочется. Он посмотрел фильм про старый отель, в котором пропадали люди, и не мог заставить себя выйти в темноте в туалет.

А другой парень не мог поворачиваться спиной к двери, с ним мгновенно случалась истерика, и он падал в обморок. Он тоже посмотрел фильм. Там маленький мальчик подходил к двери, стучал в неё, а дверь не открывалась. Он стучал, стучал, а дверь всё не открывалась. И когда он поворачивался к двери спиной, из двери выскакивали руки, хватали парня за плечи и втаскивали внутрь. После этого эпизода парень не мог повернуться спиной ни к одной двери, и его даже пришлось лечить у психиатра.

Ещё одному чуваку, наоборот, доктор даже прописал смотреть фильмы ужасов.

Этот парень был таким нервным, напряжённым, а как месяц посмотрел всякой фигни про вампиров и оборотней, так стал спокойным-спокойным, как баобаб.

Я тоже люблю фильмы ужасов, у меня в компьютере даже коллекция целая есть. Правда, редкий фильм можно смотреть два раза, но есть и настоящие шедевры.

Я люблю фильмы ужасов. Если только сам в них не участвую.

7. Газовая гангрена

К завтраку Катька не спустилась. В столовой я нашёл одну мать, она чистила бананы, резала их и складывала в блендер. Я спросил у матери, что с Катькой, мать ответила, что Катька сейчас спит, а она сама спустилась по-быстрому сделать себе питательный коктейль.

– А царапина? – спросил я.

– Какая царапина? На ноге, что ли?

Я кивнул.

– Так это ведь только царапина. Йодом смазали, вот и всё. Пройдёт через день.

– А кошка?

– Какая ещё кошка? – Матушка загрузила бананы в блендер, добавила ложку какао, ложку кофе, два яйца и пол-литра молока.

– Ну, та, что Катьку поцарапала.

Мать запустила блендер, тот вжикнул, бананы и молоко превратились в густую жёлтую массу. Матушка вылила её в стакан и стала пить.

– Катька говорит, что кошку видела, – сказал я. – Белую.

– Ты видел, какие у Катерины ногти? Ей приснился кошмар, может быть, ей приснилась белая кошка, Катерина испугалась и поцарапала себе ногу. Вот и всё.

Я согласно кивнул. Спорить бесполезно.

– Что-то отец не звонит, – мать выпила свой коктейль. – Должен был ещё вчера позвонить.

– Угу, – сказал я. – Только погода барахлит, грозы намечаются… Связь может плохо работать…

Мать неуверенно согласилась.

Она налила себе второй стакан своей бурды и выпила её залпом.

– Я не хотела говорить, – выдавила она. – Но скажу. В том, что случилось с Катериной, есть доля твоей вины…

Что может быть хуже утренних нравоучений? Только проверка дневника в конце полугодия.

– Это ты рассказывал ей истории про всякую чертовщину! Это ты её запугал! Это из-за тебя она не спала всю сегодняшнюю ночь!

Тогда я решился.

– Я вовсе Катьку не запугивал, – сказал я. – Всё, что я говорил, – правда. Я тоже видел белую кошку, она сидела у меня за окном. А ещё я видел мертвеца…

– Хватит! – оборвала меня мать довольно злобно. – Хватит этих историй, ты уже не маленький!

– Я говорю тебе правду… – попытался настоять я.

– Какая правда! – Мать брякнула блендером. – Какая кошка! Там стена отвесная, там никто не залезет!

– Это не простая кошка…

Но она уже кинула блендер в посудомоечную машину и отправилась наверх к Катьке.

Мне изрядно хотелось спать, но возвращаться в свою комнату совсем не улыбалось. Я прилёг на диван в гостиной, но на нём оказалось совершенно невозможно спать, поскольку диван скрипел как ненормальный при каждом движении. Тогда я разыскал в привезённых вещах незаменимый предмет – надувной матрас фирмы «Мягко стелешь» – и отправился на природу, решив, что самый лучший отдых – это отдых на свежем воздухе.

Да, биту я прихватил с собой.

Погода была подходящая – сухо и прохладно, я добрался до берега реки, отыскал ближайший сенокос, выбрал стог повыше и потолще, вырыл в нём пещеру, засунул туда надутый матрас и устроился спать. Лучший сон – сон в стогу.

Что-то зашелестело сверху. Я перевалился на бок и выглянул наружу. И увидел. Как по полю через ещё зелёную стерню идёт ко мне белая тварь. Она шла не спеша, медленно перебирая лапами и принюхиваясь к воздуху. Вдруг я увидел, что это не кошка, а пантера. Зверь с тяжёлыми лапами и челюстями, способными дробить кости. Пантера остановилась.

Что-то зажужжало у меня возле ноги, и я проснулся.

Это был телефон. Виброзвонок.

Я ответил:

– Да?

– Ты где? – спросила матушка. – Не могла тебе дозвониться.

– На речке. Дышу воздухом.

– Плохие новости.

У матери был излишне спокойный голос, такой голос у неё бывал всегда, когда случалось что-то нехорошее.

– Что-то с Катькой? – спросил я.

Я сел, и труха тут же насыпалась мне за шиворот, отчего я окончательно проснулся и выбрался из стога.

– С Катькой всё в порядке, – сказала мать. – С отцом… С ним вчера случился инфаркт.

– Что?! – не поверил я.

– Инфаркт, – повторила мать. – Вчера вечером случился, недавно из больницы звонили. Я как чувствовала… Ладно. Слушай. Он пролежит полмесяца. Я должна неделю пробыть с ним.

– А может, мы вместе…

– Не перебивай, – голос у матери стал твёрдым. – Слушай. Я уже вызвала со стройки машину, через десять минут уезжаю. Вы с Катериной остаётесь одни. Я не могу её взять, лучше ей отца в таком состоянии не видеть… Так что ты теперь за старшего. Никаких гуляний, никаких страшных историй. Пицца в холодильнике, там же салат замороженный. А яичницу ты умеешь… Я буду звонить…

Мать отключилась. Я поглядел на экран телефона. Абонент временно недоступен. Мать уехала.

Я сдул матрас и побежал домой.

Катька сидела перед телевизором и смотрела «Рейнджер возвращается». Я сел рядом с ней. По экрану скакали космические воины, они стреляли из бластеров в зелёных чудовищ и спасали красавиц от неминуемой гибели. Катька была грустная и телевизор смотрела одним глазом. Я не знал, что сказать, и спросил:

– Мегамакс побеждает?

– Ага. Только Чернота ему ловушку подстроил – подсыпал в управляющие контуры звездолёта рубиновый песок, и теперь при первом же запуске контуры расплавятся.

– Понятно, – сказал я. – А настроение как?

Катька сморщила нос и снова уставилась в экран.

Я больше не знал, что мне сказать, и принялся разглядывать гостиную. Я осмотрел её один раз, потом другой, затем третий. После третьего раза мне стало казаться, что в гостиной чего-то не хватает. Какое-то навязчивое чувство отсутствия чего-то важного. Я стал пытаться выяснить, чего не хватает. Довольно долго мне это не удавалось, а потом я вдруг понял, чего не хватало: на телевизоре отсутствовал папашин бонсай.

– А куда дерево делось? – спросил я. – Мать с собой, что ли, забрала?

– Не, – Катька покачала головой. – Она ничего не взяла…

– А куда оно тогда делось?

– Не знаю… С папой всё хорошо будет?

Я видел, что Катька сейчас заревёт, поэтому не стал усугублять и сказал:

– Не бойся. Инфаркт – это ерунда. Это как руку ломать. Помнишь, как руку ломала? То же самое. Папаша недельку полежит и будет как новенький. И сразу приедет.

– А мы что будем делать?

– А что? Олдов нету, свобода. Спи сколько хочешь, зубы можешь не чистить, хорошо ведь! А питаться будем пиццами – их в кладовке немерено.

– Да… – протянула Катька. – А одни как будем?

– Нормально. Переедешь ко мне в комнату, вместе не страшно.

– А кошка?

– Кошка не придёт, это я на себя беру… Ты лучше расскажи, как она появилась?

Катька потёрла глаза и огляделась. Забавно, у неё тоже начала вырабатываться эта местная привычка – оглядываться.

– Рассказывай, – повторил я.

– Я сидела в большом танцевальном зале, – рассказывала Катька. – Это был такой сон, но это я потом уже поняла, когда проснулась. Почти в таком же танцевальном зале, в каком я занималась раньше. Я одна в этом зале, и больше никого нет. И музыки нет, а пианино есть, только на другом конце зала оно стоит. А я сижу. И вдруг на пианино заскочила кошка. Морда у неё такая большая-большая, а зубов нет… И на меня смотрит.

– А дальше что? – спросил я.

– Я проснулась, – ответила Катька. – Ну, в первый раз проснулась. Смотрю, я не в танцзале, а в своей комнате. Тогда я снова спать легла. И сразу же опять в этом зале оказалась, только кошка уже не на пианино сидит, а ближе чуть-чуть. Я вновь проснулась. А как в третий раз заснула, так кошку увидела совсем рядом. Тогда я закричала, проснулась снова, а она уже в комнате! И царапнула меня за ногу.

Катька предъявила забинтованную ногу.

– Не болит? – спросил я.

Катька прислушалась к своим ощущениям и покачала головой.

– Чешется, – сказала она. – А почесать нельзя.

– Покажи ногу, – попросил я.

– Мама не велела развязывать.

– Мама уехала, – сказал я. – Теперь я тут главный. Давай ногу разбинтовывай, а то в лоб тресну!

– Не буду! – заупрямилась Катька. – Не буду!

Катька упёрлась, и я прибегнул к хитрости.

– А знаешь, почему ты не хочешь ногу развязывать? – спросил я. – Потому что у тебя там гангрена!

Слово «гангрена» я произнёс страшным голосом, чтобы Катька поняла, что с гангреной не шутят.

Катька скисла.

– Скажу тебе даже так, – продолжал я. – У тебя там не простая гангрена, у тебя там газовая гангрена!

– Хватит, – Катька начала гладить свою ногу. – Мне мама не велела разматывать.

– Ну, смотри, – сказал я равнодушно. – Тебе жить…

И вышел.

Я думал, что Катька сейчас же выскочит за мной и попросит, чтобы я с ней посидел, но Катька не выскочила.

Полчаса я бродил по второму этажу, а потом решил обследовать чердак. Пока родаков нету.

Лестница на чердак обнаружилась в гараже. Люк был закрыт на замок, а ключ, как водилось в нашей стране повсеместно, висел рядом на гвоздике. Я поднялся по лестнице, открыл люк и огляделся. Чердак был пуст, совсем как подвал. Отбросив крышку, я выбрался наверх.

Дохлых комаров на чердаке не обнаружилось. Из дохлятины я нашёл одну высохшую и почти мумифицированную летучую мышь, сначала я хотел взять её с собой на память и привесить в своей комнате или Катьке подбросить, но потом подумал, что мышь наверняка заразная. С каким-нибудь мышиным бешенством. Я обошёл весь чердак. Ничего интересного. Везде пыль в полпальца толщиной, если упасть, вполне можно задохнуться.

Я уже собрался спускаться вниз, как вдруг… Вдруг у меня возникло ощущение, что я на чердаке не один. Я хотел резко повернуться и посмотреть, но не стал. Мне вспомнился старый триллер, в котором один негр рассказывал другому, что если вам кажется, что у вас за спиной кто-то есть, – никогда не оборачивайтесь. Как только вы обернётесь, то, чего вы боялись, сразу же окажется перед вами. И нападёт.

Поэтому я не стал оборачиваться. Я замер и сделал вид, что внимательно разглядываю пыль на своих ботинках. Ощущение постороннего присутствия усилилось. Мне даже начало казаться, что я чувствую на затылке тёплое тяжёлое дыхание, будто у меня за спиной прятался большой и мощный зверь.

Руки у меня затряслись, и, чтобы успокоиться, я стал перевязывать шнурки и делал это медленно. Я перевязывал шнурки, а что-то дышало мне в шею.

Завязав шнурки косым бантиком, я стал медленно, не делая резких движений, подниматься. Выпрямившись во весь рост, я оглянулся. Никого. Показалось. Тогда я быстро прошёл к люку, спустился вниз и закрыл замок.

Я вышел на улицу и на всякий случай обошёл вокруг дома. Всё было в порядке. Мне хотелось взять да и свалить из дома в село или на речку, но я должен был караулить Катьку, пока не приедет мать.

Караулить Катьку мне не очень хотелось, но делать было нечего, я злобно плюнул и вернулся в дом.

Едва я вернулся в гостиную, как сразу увидел сестру. Она сидела на синем ковре, и вокруг неё вился бинт. Катька мелко тряслась и куталась в плед.

– Ну, что у тебя? – спросил я.

Катька не ответила.

– Что опять? – Я подошёл ближе. – Занозу посадила?

– Гангрена, – всхлипнула Катька.

– Чего? – усмехнулся я.

– Гангрена.

Катька приподняла плед.

Царапина на ноге побелела и вспухла. Теперь это была уже не царапина, а целый рубец. Будто Катьку полоснули ножом.

– Холодно, – сказала Катька. – Мне холодно…

Я взял телефон и позвонил в местную справочную. Узнал телефон фельдшерского пункта. Дежурная сказала, что сейчас врача нет, но я могу оставить координаты, и завтра с утра доктор зайдёт обязательно.

Я набрал по всему дому одеял и отнёс их в комнату Катьки. Сразу двумя накрыл сестру, а на остальных устроился сам.

Ночь прошла спокойно. Катьку перестала бить дрожь, и она проспала до утра.

Утром погода испортилась. В небе прохудились какие-то трубы, и полил сильный дождь. Иногда даже что-то сверкало, но грома слышно не было. Я сидел перед окном и ждал.

В десять часов приехал врач. Он вошёл в гостиную, сложил зонтик и снял галоши. Я в первый раз в жизни видел настоящие галоши, я даже не знал, что они ещё существуют, галоши привели меня в восхищение, и я решил рассмотреть их потом получше.

– Дождь… – сказал доктор и оглядел нашу гостиную, не удивлюсь, если он искал камин, чтобы погреть у него ноги. – Погода как взбесилась…

– Тут всегда так? – спросил я.

– Не всегда… – Доктор сунул мне в руки свой макинтош. – Не всегда…

Врач был старый, похожий на писателя Чехова, только не в пенсне, а в очках. Он вопросительно посмотрел на меня, я кивнул на второй этаж. Доктор вздохнул и стал подниматься по лестнице.

– Родители где? – спросил доктор.

– Нету, – сказал я. – Нас бросили ещё в младенчестве…

Доктор посмотрел на меня как на придурка.

– Да нет, – поправился я. – Это я шучу. Они вынуждены были отъехать по делам службы.

– Ясно, – равнодушно сказал доктор. – Бывает…

– Может, вы чаю хотите?

– Хочу.

Я проводил доктора до комнаты Катьки. Он вошёл, устало опустился на стул и стал мерить себе пульс. Я сбегал в кладовку, взял банку саморазогревающегося чая, сдёрнул клапан, вылил чай в чашку. Поднялся наверх.

Доктор всё ещё слушал пульс.

– Восемьдесят… – Он убрал руку с запястья, взял чашку. – Одышка, однако… Спасибо за чай… Ну-с, где наша молодая леди?

Я указал пальцем на Катьку. Доктор улыбнулся и подсел к ней на кровать.

– Что тут у вас? – доктор пощекотал Катьку за пятку.

Катька тихонечко хихикнула.

– Она ногу оцарапала, – стал объяснять я. – А руки никогда не моет, грязь под ногтями. Вот, видимо, инфекцию и занесла – воспалилось всё. Может, ей укол от столбняка сделать?

– Себе укол сделай! – огрызнулась Катька.

– Сделаем, если надо… – мурлыкал доктор. – Всё сделаем… И укол, и всё, что надо… А ну-ка, покажи ножку.

Катька выставила из-под пледа ногу. Нога была забинтована и походила на белый кокон.

– Давай посмотрим… – Доктор стал осторожно разматывать бинт.

Я обошёл доктора сбоку, чтобы видеть получше.

Он аккуратно сматывал бинт, и я подумал, что, вероятно, в сельской больнице дефицит всего, даже бинтов, и у доктора выработалась привычка экономить.

Бинт был снят.

Нога у Катьки ещё больше побелела, но припухлость не увеличилась. Доктор как-то нехорошо покривился и потрогал Катькину ногу пальцем.

– Болит? – спросил он. – Вот здесь болит?

– Нет, – помотала головой Катька.

– А здесь? – доктор потрогал чуть выше. – Тут болит?

Катька снова покачала головой.

Тогда доктор опять нажал. Он нажал сильнее, я видел, как пальцы его прямо впились в кожу, но Катька даже не поморщилась. Доктор отпустил Катькину ногу и стал чесать подбородок. Он покраснел, и на лбу у него выступил пот, доктор вытер его рукавом. Он жевал губы и потихоньку мычал.

– Вы сделаете укол? – спросил я.

– Что? – вздрогнул доктор.

– Укол, спрашиваю, будете делать?

– Конечно, конечно, – доктор засуетился. – Конечно, сделаю…

– Не хочу укол… – как-то неубедительно воспротивилась Катька.

Но доктор уже вынул из старомодного чемоданчика не менее старомодный шприц с длинной иглой, затем сломал какую-то ампулу, набрал в шприц прозрачную жидкость, выпустил в потолок струйку. Протёр ватой ногу и сделал укол. Катька, всегда боявшаяся уколов, даже не вздрогнула.

– Всё, – доктор подмигнул ей. – Теперь у тебя не будет столбняка. Можешь не бояться.

– Я смогу танцевать? – спросила Катька.

– Не раньше чем через неделю, – хмыкнул доктор и принялся собирать свои медицинские жестянки.

Я вопросительно на него посмотрел. Доктор кивнул и скосил глаза в сторону двери.

Мы вышли в коридор.

Доктор достал из кармана портсигар. Я думал, что он собирается закурить прямо в доме, но в портсигаре оказались лимонные леденцы. Доктор кинул в рот леденец.

– Спустимся вниз, – предложил он. – Внизу поговорим.

Мы сошли в гостиную. Доктор добавил в рот леденцов и бухнулся на диван. Я присел рядом.

– Вы уверены, что укола достаточно? – спросил я.

– Не уверен, – доктор хрустнул леденцом. – Не уверен и хотел об этом с вами поговорить…

Я кивнул.

– Я видел такое… – говорил доктор. – Два раза. Один раз давно, после войны. Второй раз… второй раз недавно. Я не могу помочь. Я не в состоянии ничего сделать, вы поймите меня…

– Как это не можете? Это не столбняк?

– Это не столбняк. Это вообще не болезнь, понимаете…

– Что вы имеете в виду? – спросил я, хотя догадывался, что он имеет в виду. – Что значит не болезнь? Если не болезнь, то что?

– Понимаете, это несколько… не сочтите меня…

Я молчал.

– Хорошо, хорошо, я скажу. Это не болезнь. Это… Это сглаз. Или порча. Проклятье. Можно называть как угодно.

Я барабанил пальцами по подлокотнику.

– Вы ещё молодой, вы можете мне не верить…

– Я вам верю, – перебил я. – Я вам верю…

– Это дико звучит, но это так, – быстро заговорил доктор и снова забросил в рот леденец. – Я уже давно живу на свете, кое-что повидал… Это не болезнь. Эта ваша соседка… Ладно… Слушай теперь внимательно…

Доктор плюнул на воздержание, достал из своего портсигара целую горсть леденцов и засыпал в рот.

– Это не болезнь, это гораздо хуже.

8. Водокачка

Доктор вышел за ворота. Он постоял, подышал, затем достал из кармана портсигар. Леденцов больше не было, он спрятал портсигар и сунул руку в другой карман. Я думал, он достанет из этого кармана плоскую фляжку с коньяком и сделает глоток, но доктор достал не фляжку, а початую бутылку водки. Вытащил зубами пробку, осушил ёмкость и швырнул её в сторону соседкиного дома.

– Я не могу ничего предложить тебе, – сказал он. – Тут такая история была… Лучше не вспоминать. Я знал одного человека, он мог помочь. Но он уехал. Я могу помочь тоже, но только чуть-чуть. Я дал твоей сестре успокаивающее, теперь она будет долго спать. А ты проводи меня до верху… до околицы…

Доктор мрачно хихикнул.

– А если она придёт? – я кивнул на дом соседки.

– Она вряд ли заявится, – покачал головой доктор. – Она по-другому действует… Пойдём.

Он взял меня под руку и поволок на холм. Доктор шагал быстро и широко, я вспоминал его, с трудом поднимающегося вверх по лестнице, и удивлялся.

– Я тут давно живу, – рассказывал доктор. – Чего только не насмотрелся… Раньше тут глухое место было, дикое… Особенно после войны. Там, за рекой, женщина одна жила. Как у всех, у неё муж на войну ушёл, а она его ждать стала…

Мы поднимались по дороге, доктор тащил меня вверх.

– Похоронка пришла, но она не перестала ждать. И вот война кончилась. А она ждёт и ждёт. Все ей говорят: чего ждёшь-то? А она ждёт. И вот однажды муж вернулся…

Вдруг доктор споткнулся и чуть было не упал.

– Чёрт! – ругнулся он. – Как жарко сегодня…

И попробовал растянуть пальцем галстук, которого у него не было. Да и жарко не было, хоть дождь и прошёл, солнце так и не появилось, и тучи продолжали висеть на небе.

– Давление… – доктор снова пощупал пульс. – Давление шалит… Как тогда… Ну, вот и пришли почти. Добро пожаловать…

Я оглянулся.

Наш дом был на месте, никуда не делся. И всё так же стоял дом соседки.

– Добро пожаловать, – повторил доктор. – В сказку с несчастливым концом…

Мы вошли в село. Захмелевший доктор долго искал нужную улицу, потом двинулся в какой-то неширокий, заросший крапивой проулок.

– Мы туда идём? – спросил я.

– Туда, – выдохнул доктор. – Крапивный переулок, родные соловьи…

В переулке не пахло крапивой, пахло грибами и плесенью.

– А вот ещё, – доктор вспомнил другую историю. – Тут есть одно болото…

– А вы Горохова знали? – Я решил остановить поток пьяного красноречия.

Доктор высвободил руку.

– Знали? – повторил я.

Доктор кивнул. И огляделся.

– Он жил в вашем доме. Ты слышал об этом?

– Слышал.

– Слышал…

Доктор углубился в переулок, я за ним.

– Хороший был парень… – сказал он. – С ним моя внучка дружила. И родителей его я раньше знал, а значит, он должен быть хорошим парнем… Он хорошо держался…

– А от чего он всё-таки… Ну, вы понимаете… Помер, короче.

– Ну, это долгая история. К тому же я не люблю всё это вспоминать…

Доктор снова свернул. Его качнуло, и он навалился на меня.

– Куда идти? – спросил я. – Тут два хода…

Доктор огляделся и указал нужную сторону.

Неожиданно доктора развезло совершенно, и мне его уже приходилось почти тащить. Через пару минут мы оказались в узеньком тупичке, в который выходило только три калитки, доктор направился к самой широкой. Он прислонился лбом к железным воротам и принялся искать в кармане ключ, что меня удивило – вот уж не думал, что в такой глуши запирают на ключ, да ещё и железные двери.

Доктор копался долго, на землю падали монеты, бумажки, ещё какая-то ерунда, наконец он достал ключ и открыл дверь.

Перед тем как войти, он оглянулся и сказал:

– Я тебе вот что скажу, мальчик… Ты поищи этого… знахаря. Чем скорее, тем лучше. И не пускайте к себе соседку! Ни в коем случае не пускайте!

– А она уже приходила, – сказал я.

– Приходила? – вздрогнул доктор.

– Ага.

– Приходила, значит… Понятно… Ладно. У меня есть кое-что для тебя, это поможет, но ненадолго… Ты подожди здесь, я внучку свою пришлю. Надо тебе поторопиться со знахарем, времени мало осталось… А я пойду лягу. Я плохо себя чувствую…

Доктор похлопал меня по плечу, толкнул дверь и исчез.

Я постоял, подождал. Потом пнул ворота, они ответили мне тяжёлым звоном.

– Зря пинаешься, – сказал за спиной знакомый мне голос. – Ноги тебе ещё пригодятся. Чтобы удирать.

За спиной засмеялись, по смеху я определил, что моих неприятелей трое. Я медленно повернулся. В переулке стоял уже знакомый мне Рыся, а вместе с ним длинный жилистый парень с могучими кулаками и глупым лицом и ещё один пацан, примерно такого же телосложения, как я. Ударная команда. Проследили.

– Я тебе говорил, чтобы ты по деревне не слонялся? – сказал Рыся. – Теперь не обижайся. Глиста, выдай ему по справедливости.

Глиста щёлкнул суставами и грозно мне подмигнул. Я шагнул к нему навстречу, собираясь напасть первым и сразу вывести его из строя, но Глиста неожиданно выхватил из-за спины толстый прут арматуры и крутанул им у меня перед носом.

Это немного осложняло дело, поскольку арматура свидетельствовала о том, что эти придурки настроены решительно и не собираются ограничиваться постановкой мне синяков и ссадин. Тут дело пахло, пожалуй, даже переломами.

Я приготовился драться по-настоящему и стал быстро прокручивать в голове последовательность предстоящего сражения. Сейчас дылда размахнётся своей арматурой, попробует ударить меня по голове, я уклонюсь под удар и толкну в плечо, он заедет своей дубиной в живот Рысе, и пока они будут возиться между собой, я разберусь с третьим остолопом.

Дылда размахнулся прутом, собираясь сокрушить меня, но вдруг откуда-то сверху сказали:

– Рыся, я же тебе говорила, чтобы ты не лез к нему!

Я быстро глянул через плечо. На заборе докторского дома сидела тогдашняя девчонка. Та, что сказала, что Горох умер.

– Ты, Лерка, сама не лезь лучше, – посоветовал ей Рыся. – Мы его немножко побьём и отпустим…

– Ты, Рыся, дурак и не лечишься, – девчонка спрыгнула с забора.

Она подошла к мальчишкам, презрительно их оглядела и сказала:

– Не маловато ли вас? Трое всего. Смотрите, не справитесь!

Дылда неуверенно улыбнулся и шагнул ко мне, покручивая железиной.

– Смотри, Глиста, будь осторожен! – задорно сказала девчонка. – Осенью санацию зубов в школе делать будут, так я деду шепну, пусть с тобой поработает особо. И без всякого обезболивания.

Дылда неуверенно посмотрел на Рысю, и тот, плюнув на землю, неохотно кивнул. Дылда опустил своё оружие.

– Валите отсюда! – девчонка прикрикнула на парней. – Валите по-быстрому!

Те пообещали, что обязательно меня поймают и устроят мне основательную трёпку. Дылда на прощание показал мне кулак.

Лерка подошла ко мне ближе.

– На, – она протянула мне небольшой газетный свёрток. – Это тебе дедушка передал.

– Спасибо, – поблагодарил я Лерку и спрятал сверток в карман. – Тебе воздастся за твою доброту.

– Ты ещё не уехал отсюда? – спросила она совершенно серьёзно. – Почему?

– А ты, я слышал, с Горохом дружила? – ответил я вопросом на вопрос.

– Мы за одной партой сидели, – ответила Лера. – Он в математике шарил, мне помогал.

– Тут такая ерунда, понимаешь, происходит… – начал было я, но она меня остановила, приложив к губам палец.

– Пойдём погуляем, – предложила она. – Я люблю просторы.

– Пойдём, – согласился я. – Только эти ваши герои – они подмогу не призовут? Группу поддержки?

– Не призовут, – успокоила меня Лера. – Они сами и есть вся подмога. Все, так сказать, способные держать оружие. Остальные либо девчонки, либо ещё пешком под стол ходят. Так что не бойся. Тут есть одно место, там можно спокойно посидеть.

– Отлично, – обрадовался я. – Чашка горячего шоколада нам не помешает. Тут можно найти горячий шоколад?

Лерка презрительно скривилась и кивнула в нужном направлении, где можно посидеть.

Мы пошли.

Я думал, что место, где можно спокойно посидеть, – это кафе с грилем или на крайний случай автомат с мороженым. Но местом, где можно посидеть, оказалась полуразрушенная водонапорная башня с проржавелым баком. Видимо, когда-то башня выглядела весьма внушительно – высотой чуть ли не с девятиэтажный дом, с широкой плоской крышей, на которую вполне мог сесть вертолёт, из белого кирпича, а на боку кирпичом красным выложена роза – строитель башни был большим романтиком. Но сейчас обшивка бака отстала и свисала вниз ржавыми лепестками, да и сама башня, как мне показалось, слегка скособочилась.

– Отличная башня, – сказал я. – Почти как Пизанская падающая. Как мы туда забираться будем? Лифт, надеюсь, функционирует?

– Ага, – кивнула Лерка. – Функционирует…

Лерка двинулась вокруг башни, я за ней. На другой стороне обнаружилась худосочная лестница, уходившая прямо в бак. Нижняя ступенька была довольно высоко от земли, я предложил Лерке её подсадить, но она моей помощи не приняла. Легко подпрыгнула, повисла на ступеньке, подтянулась и полезла вверх. Я за ней.

Видимо, Лерка частенько тут бывала – она лезла очень уверенно, это во-первых, а во-вторых, прямо посреди лестницы была протёрта руками и ногами лазающих блестящая тропинка.

Мы одолели полпути, и тут меня дёрнуло посмотреть вниз.

Земля оказалась неожиданно далеко, я даже не ожидал, что успел забраться так высоко, у меня мгновенно вспотели руки, и я чуть не соскользнул. Лерка посмотрела на меня и сказала:

– Делай так.

Она покрепче уцепилась одной рукой за перекладины лестницы, а другую приложила к кирпичной кладке и потёрла. Показала мне. Ладонь была перемазана в белой пыли.

Я сделал так же. Ладони перестали потеть, и лезть стало гораздо проще. Больше я старался под ноги не смотреть.

Мы добрались до бака, и тут выяснилось, что самое сложное ещё впереди. Лестница отошла от креплений в стене и от этого здорово сместилась влево, так что между её концом и люком в баке было расстояние метра в два.

– И что дальше? – спросил я, переводя дыхание. – Будем прыгать?

Лерка показала на прут, вмонтированный в стену. Прут шёл вокруг всей башни, и по нему можно было добраться до люка в баке. Теоретически. Если лезть на руках.

Мне сразу же захотелось плюнуть с высоты тридцати метров и спуститься вслед за плевком. Но обнаружить свой страх перед Леркой я не мог.

– Надо полагать, мы полезем по пруту? – бодро спросил я.

Лерка кивнула. Затем она повисла на последней перекладине, далеко засунула руку в щель между металлическими листами бака, пошарила там и вытащила две пары строительных перчаток.

– Это чтобы посторонние не лазили, – пояснила. – Прут острый, голыми руками взять нельзя, сразу оборвёшься.

Лерка натянула перчатки и легко повисла над пустотой. Повисела секунду и, быстро перебирая руками, поползла к люку. Через минуту Лерка уже забралась в бак.

Я тоже натянул перчатки.

Никому бы не посоветовал проделывать такие штуки. Едва я повис на этом пруте, как мне сразу показалось, что я вешу никак не меньше ста килограммов. Руки мгновенно одеревенели. Я собрал силы и сдвинулся сантиметров на двадцать. Заныли плечи. Я набрал воздуха и сдвинулся ещё. До люка оставалось меньше метра. Я почувствовал, что ещё немного, и я сорвусь. Надо было просить помощи.

– Лер, – позвал я.

Лерка высунулась из бака.

– Плохо? – спросила она.

– Ага, – выдавил я.

– Не двигайся, – велела Лерка. – Виси. Я сейчас.

Она исчезла.

Зачем-то я начал считать секунды. Было страшно и как-то тупо, не думалось ни о чём.

Из люка высунулась Лерка. В руке у неё была крепкая альпинистская верёвка. Лерка свесилась вниз и ловко завязала на моем правом запястье хитрый морской узел.

– Отпускай, – велела Лерка.

А я уже не мог больше держаться. Пальцы разжались, и я сорвался.

Пролетев метра полтора, я повис на верёвке.

– Ползи вверх, я тебя тянуть буду, – сказала Лерка.

Я схватился за верёвку обеими руками и стал карабкаться вверх. Лерка мне помогала, и общими усилиями я кое-как оказался в баке. Привалился спиной к холодной стене. Лерка сунула мне в руку бутылку минералки.

– Ты молодец, – похвалила меня она. – Не испугался. Горох тоже не испугался. Проходи.

Лерка толкнула какую-то картонку, и передо мной открылась настоящая небольшая комната. Тут был диван, сделанный из камер от грузовика. Два кресла, тоже сделанные из камер. Фанерный стол. На столе приёмник, на стене старая карта Советского Союза. Небольшое окошечко с оргстеклом. Мутное. Я встал и дополз до дивана. Открыл минералку.

– Хорошо у вас тут. Жить можно…

– Тут Горох жил, когда его братья уезжали, – сказала мне Лерка. – Он один дома боялся оставаться и ночевал тут.

– Как он умер?

– Ты же знаешь, – сказала Лерка. – Все знают. Дед мой знает, участковый наш знает, все знают. Но ничего не делают! Все боятся! Я тоже боюсь…

Лерка скрипнула зубами.

– А он это… Это… Ты его не видела потом?

Лерка посмотрела на меня как на ненормального.

– В каком это смысле потом? – спросила она.

– Ну, в прямом. В смысле, он тебе не являлся?

– Нет, – сказала она. – Не являлся. Я за ногу его подержалась.

– Как это?

– Когда он в гробу лежал, – объяснила Лерка. – Есть такой обычай – покойника нужно подержать за ноги, и он не будет тебе сниться… И приходить не будет… Ко мне не приходил. И на глаза пятаки.

– А если на могилу его сходить? – спросил я.

– Горох не здесь похоронен, – сказала Лерка. – Его родственники увезли. И братьев его тоже. Они вместе похоронены, а где, я не знаю. Я тебя спросить хочу – ты просто так всё это спрашиваешь или как?

И Лерка посмотрела прямо мне в глаза. Этак пристально посмотрела. Но не оглянулась. Видимо, на своей водокачке она чувствовала себя вполне уверенно.

Тогда я сказал:

– Моей сестре Катьке приснился сон. Ей приснилась белая кошка. Кошка подошла к ней и оцарапала ногу. А сейчас у неё на ноге белый рубец. И белизна распространяется и дальше…

– Почти то же самое было с Горохом. Только не белизна, а краснота. Когда он умер, его брат засунул ведьму в баню и сжёг. А она выскочила через трубу.

– Постой, – сказал я. – Как это? Горох же был последним.

Я пересказал историю, рассказанную мертвецом. Лерка слушала внимательно, а когда я закончил, сказала:

– Всё правильно. Только с Горохом не так. Он умер вторым. А его брат бизнесмен – третьим.

Наверно, те мёртвые, которые к живым являются, не знают, что они мёртвые. Считают, что они живы до сих пор. Вот и Горох думал, что он жив.

– Дед мой пытался помочь, – сказала Лерка. – Он предлагал брату Гороха адрес…

– И тот послал его подальше, – проговорил я.

– Да, послал. А теперь тот колдун уехал. Я не знаю, что тебе делать.

– Может, увезти Катьку? – предположил я.

Лерка ничего не ответила, достала из-под дивана банку с лимонадом и кинула мне. Наверное, ей было неприятно всё это слушать, и я не стал больше вспоминать о Горохе. Пить хотелось изрядно.

Лерка достала и себе банку, открыла, но пить не стала.

– А ты когда-нибудь видела белую кошку? – спросил я. – Эту?

Лерка снова выдержала паузу, а потом сказала:

– Видела. Она приходит ко всем. Все её видели. Главное – не открывать ей дверь.

– А если она уже открыта? – спросил я. – Если кошка появляется, когда хочет?

– Не знаю. По правилам нечисть может войти в дом, только если её кто-то пригласит.

– Но её никто не приглашал! Мы её не приглашали, я точно…

И тут я вспомнил…

«Входите, входите, – сказала мать. – У нас дверь плохо работает…»

Я прикусил губу.

Никогда не приглашай в дом чудовище.

– Мать разрешила ей войти, – сказал я. – Она предложила ей пройти в дом, у нас дверь толком не открывалась.

– Гостеприимная хозяйка… – прошептала Лерка.

Она отодвинула тяжёлый люк. В бак проникли свет и воздух.

– А если пойти в церковь? – предложил я.

– Во-первых, у нас в селе нет церкви. А во-вторых, сейчас не Средние века, церковь не верит в ведьм. И никого на костре не сжигает. Так что тут помощи не будет.

– Я тоже не верил в ведьм, – сказал я. – В ведьм, в дьявольских кошек, в костры, в проклятья. Такого ведь не бывает по-настоящему. Не бывает! А ты об этом говоришь так, будто это обычные вещи!

Лерка ответила не сразу. Она долго смотрела в окно и возила пальцем по стеклу.

– Необычное всегда рядом, – сказала наконец Лерка. – Ближе, чем ты думаешь.

Лерка сдвинула карту Союза на стене. За картой обнаружился небольшой, размером с канализационный, люк, лаз. Лерка пролезла в дыру. Я сунулся за ней.

Лаз вёл в довольно узкую, чуть изогнутую трубу. В трубе имелись довольно удобные ступеньки. Вернее, это были даже не ступеньки, а пазы, вырезанные в металле. Взбираться по ним было легко. Лерки уже не было видно, наверху брякнуло, и стало светло.

– Поднимайся, – позвала она.

Я дополз до конца трубы и выбрался на крышу. Лерка задвинула тяжёлый люк.

Крыша водокачки была похожа на сад железа. Два железных стула на больших пружинах, сваренная из стали ржавая пальма, цветы, несколько забавных скульптур из нержавейки. Мне понравился дракон, построенный из старых тракторных шестерёнок.

– Это я сделала, – похвасталась Лерка. – Как тебе?

– Классно, – сказал я. – Тебе надо в Москву ехать, там такую фигню любят. Сможешь много денег зарубить.

– Я в Новую Зеландию поеду. С предками. Там буду этим профессионально заниматься. Усаживайся.

Я сел в кресло. Несмотря на ржавый и страшный вид, кресло оказалось удобным и даже мягким.

– Хорошая работа, – сказал я.

– Хорошая, – хмыкнула Лерка. – Да это самое безопасное место в селе. Если закрыть люк – сюда никак не забраться.

Я встал с кресла и обошёл крышу водокачки по периметру. Ограждения никакого не было, и близко к краю я не решился подойти.

– Осторожно, – сказала Лерка. – Там железо гнилое, может и не выдержать. Грохнешься – потом не свинтить. Присядь лучше.

Я вернулся в кресло.

– Зачем мы сюда забрались? – спросил я.

– Просто так. Чтобы ты посмотрел и запомнил. Что есть место, где всегда можно укрыться. На крайний случай. И ещё. Тут есть одна штука.

Лерка наклонилась, открыла в крыше маленький лючок и достала старинную чёрную телефонную трубку.

– Прямая связь с Кремлём? – усмехнулся я.

– Прямая связь с дедушкой. Поворачиваешь рычажок, и пожалуйста – дед на проводе. Это тоже я придумала.

– Здорово. Но мне пора. Что в пакетике, не скажешь?

– Придёшь домой, узнаешь. Давай, иди. А я пока посижу, подумаю, как можно с этой чёртовой ведьмой разобраться…

9. В логове

Я вернулся домой.

Катьке стало хуже. Белизна распространялась по ноге. Катьке не было больно, наоборот, если надавить на белизну, ничего не чувствовалось.

В свёртке, который передала мне Лерка, был колокольчик. Маленький серебряный колокольчик. И записка с одним словом:

«Звоните».

Я прицепил колокольчик к лампе в Катькиной комнате и привязал к язычку верёвочку, а к верёвочке листок бумаги. Бумага колебалась от движений воздуха, и колокольчик потихоньку позвякивал.

Закрыл дверь, задёрнул жалюзи и вышел в Сеть. Попытался заглянуть на «Мертвец. ру», но сайт не работал. Тогда решил проверить почту. Запустил почтовый обозреватель и обнаружил, что мне пришло письмо. Открыл.

Письмо было такое:

«ТВОЁ ИМЯ – БРАТ. ВСТРЕТИМСЯ. МЕРТВЕЦ».

Дальше следовал адрес сайта. Я вбил его в адресную строку и нажал ввод. Сайт был совершенно левый, что-то для любителей собирания грибов. Я сразу же зашёл на чат и окунулся в тонкости собирания рыжиков, засолки груздей и охоты со свиньями за русскими трюфелями. Посетителей было немного, Мертвеца среди них не было. Я подождал, не появится ли он, он не появился. Тогда я вбил первую фразу:

ПРИВЕТ, МЕРТВЕЦ. ЭТО БРАТ.

Он ответил почти сразу:

КАК СЕСТРА?

Интересно, каким образом Мертвец узнал про Катьку? На «Мертвец. ру» я поместил только рассказ о визите Гороха, про Катьку я ничего не писал. Но я не стал об этом спрашивать, я ответил:

ПЛОХО. ОЧЕНЬ.

На экране высветился вопрос:

БЕЛОЕ ИЛИ КРАСНОЕ?

Сначала я не понял, потом догадался, что Мертвец спрашивает про Катькину болезнь, и настучал на клавиатуре:

БЕЛОЕ.

Мертвец ответил:

БЕЛОЕ ХУЖЕ. ОНО БЫСТРЕЕ.

Мне не оставалось ничего другого, как написать:

И ЧТО МНЕ ТЕПЕРЬ ДЕЛАТЬ?

Мертвец написал не сразу. Прошло минут пять. Потом на экране возникло:

ПЛОХО. ОСТАЛОСЬ МАЛО ВРЕМЕНИ. ДНЕЙ ПЯТЬ. ПОТОМ ОНО СОЖРЁТ ТВОЮ СЕСТРУ. ЛУЧШЕ ПОСПЕШИТЬ.

Я спросил:

КАК ПОСПЕШИТЬ-ТО? КАК СНЯТЬ ПРОКЛЯТЬЕ?

Ответ пришёл почти сразу:

ПРОКЛЯТЬЕ НЕ НОСКИ, СНЯТЬ НЕЛЬЗЯ.

Я не понял и повторил вопрос:

КАК СНЯТЬ?

Мертвец ответил:

ТЫ ДОЛЖЕН ЕЁ ГРОХНУТЬ.

Я вздрогнул. А Мертвец продолжал:

ОСИНОВЫЙ КОЛ – ЭТО НАВЕРНЯКА. МОЖНО СЖЕЧЬ, ЭТО ТОЖЕ НЕПЛОХО. ЕСЛИ У ТЕБЯ ЕСТЬ РУЖЬЁ…

Я перебил Мертвеца:

МНЕ ТРИНАДЦАТЬ ЛЕТ, Я НЕ МОГУ. НУЖНО ЧТО-ТО ДРУГОЕ.

Мертвец не отвечал долго. Любители свинушек продолжали болтать о способах приготовления деликатесной грибной икры и яиц, фаршированных тушёными боровиками. Я им позавидовал и даже подумал, что когда всё это кончится, я возьму и тоже запишусь в какое-нибудь общество, например в общество собирателей чугунных батарей или в клуб добровольных искателей Атлантиды.

И когда я уже принялся развивать в голове планы и способы отыскания этой самой Атлантиды, откликнулся Мертвец:

ЕСТЬ ЕЩЁ СПОСОБ. ОТЫЩИ КОЛДОВСКУЮ КНИГУ. У КАЖДОЙ ВЕДЬМЫ ЕСТЬ КНИГА, ЕСЛИ СЖЕЧЬ КНИГУ, ВЕДЬМА ПОГИБНЕТ. ЭТО ТВОЙ ЕДИНСТВЕННЫЙ ШАНС!!! ЖГИ, НЕ РАЗДУМЫВАЙ, НЕ ЖАЛЕЙ, ОНА ВАС НЕ ПОЖАЛЕЕТ!

Тогда я решил спросить:

МЕРТВЕЦ, ТЫ КТО?

Мертвец промолчал. Я повторил вопрос:

ТЫ КТО?

Мертвец не ответил. Вернее, не то ответил:

ЗАПОМНИ! КНИГУ БЕРЕЖЁТ ХРАНИТЕЛЬ!!!

Я спросил:

КТО ТАКОЙ ХРАНИТЕЛЬ?

Ответ:

СУЩЕСТВО. У КАЖДОЙ ВЕДЬМЫ ЕСТЬ СУЩЕСТВО.

Я хотел спросить, что за существо, но связь стала мерцать, и я успел вбить всего один вопрос:

КАК ОНА ПОПАДАЕТ В ДОМ, ЕСЛИ ДВЕРИ ЗАКРЫТЫ?

Через минуту по экрану побежала надпись:

ГЛАЗ… ПРИЕХАТЬ ПОПРОБУЮ ПОМОЧЬ. ЧЕРЕЗ…

Связь оборвалась. И тут же земля дрогнула от грома. Я выглянул в окно.

Над холмом повисла жирная чёрная туча, в её глубине прыгали острые жёлтые молнии, солнечные лучи ломались в туче и ползли по земле, точно прожектора.

Я посмотрел на мобильник. Сеть ушла. Видимо, гроза вызвала помехи в связи, и соединение с Интернетом стало невозможным. А стационарного телефона в доме не было.

Туча затягивала небо. Мать собиралась позвонить мне, теперь не позвонит. Я остался один.

Снова ударил гром, дом вздрогнул. Я разлёгся на полу и стал пережидать грозу.

До вечера ничего не произошло. В десять, когда гроза прошла, кончился дождь, и тучи уползли за холм, и горизонт очистился, позвонила Лерка.

– Кое-что тут придумала, – сказала она. – Завтра зайду в одиннадцать. Будь готов.

Я хотел спросить, к чему мне надо быть готовым, но Лерка не ответила и отключилась. Я попытался дозвониться отцу или матери, бесполезно, их трубки были отключены.

Какое-то время я ещё сидел в кресле и караулил у окна с бейсбольной битой наперевес, затем навалился сон…

Лерка зашла в одиннадцать, как обещала.

Она посмотрела на мою кривую и заспанную рожу, посмотрела на Катьку. Катька проснулась и теперь лежала на кровати, водя ногтем по цветочкам на обоях. Я спросил её, чего она хочет, Катька молча отвернулась к стенке.

Лерка хмыкнула и отправилась на кухню. Через двадцать минут она поднялась к нам с подносом. На подносе горячие бутерброды с сыром и зеленью, яйца всмятку, апельсиновый сок.

Катька есть не стала.

– Не хочешь есть, выпей сок, – велела Лерка. – Я тебе специальный приготовила – апельсин с мякотью киви. Это витаминная бомба, должно помочь.

Катька не ответила.

– Я туда ещё сахарного сиропа добавила, – уговаривала Лерка. – Очень вкусно.

Катька не выдержала и сок выпила. Я тоже перекусил. Бутерброды были вкусные, а яйца сварены как раз до нужной консистенции. Сок тоже был отличный, у Лерки явно имелись незаурядные кулинарные способности.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Было очень вкусно. Ты прирождённая хозяйка…

Лерка остановила меня, покачав головой.

Я хотел посмотреть, как там дела у Катьки, но Лерка сказала, что лучше этого не делать.

– У нас полно других дел, – добавила она. – Пойдём, надо поговорить.

Мы спустились в гостиную, уселись на диване, и Лерка изложила мне свой план.

– Я слышала одну вещь, – сказала Лерка. – Про колдовские книги. У каждого колдуна есть волшебная книга, в которую он записывает все свои колдовские рецепты. Чем толще эта книга, тем сильнее колдун…

– Мне тут один тип в чате почти…

– Не перебивай, – перебила меня сама Лерка. – А то у меня все мысли выскочат! Так вот. У Кострихи тоже должна быть такая книга. Без неё колдуны и волшебники бессильны. Надо книгу порвать или сжечь, уничтожить, короче.

– И как нам её уничтожить?

Забавно, подумал я. Мертвец предложил мне то же самое. Впрочем, это неудивительно, мысль-то лежит на поверхности. Я сам бы даже додумался до неё, если бы не был так напуган и задёрган.

– И как нам её уничтожить? – снова спросил я.

– Её сначала нужно найти. Книга, скорее всего, хранится в доме Кострихи. Значит, надо забраться туда, отыскать книгу, и всё. А я как раз тут кое-что придумала, слушай мой план…

Я выслушал. Потом пять минут думал и согласился. Обсудив детали, мы вернулись на второй этаж.

Устроившись возле окна, я стал ждать. Сначала я хотел взять папашин бинокль, но затем передумал – и так всё было прекрасно видно. Соседкин дом чернел среди зелени, мне не нравилось на него смотреть.

Лерка сидела за столом, грызла орешки и бродила по девчачьим сайтам Интернета. Каждые пять минут она спрашивала меня:

– Ну, как там?

Я не отвечал, поскольку мне нечего было ответить. Соседка не показывалась.

– Ещё рано, наверное, – говорил я. – Там этот твой… когда активизируется?

– С двух до пяти должен подойти. Обещал, во всяком случае.

– И как ты его заманила? – спросил я.

– Просто, – улыбнулась Лерка. – У него зрение – минус пять, его не то что в милицию, его в кладовщики не взяли бы! А дед мой его пристроил. Знаешь, в деревне доктор – второй человек после председателя. Так что я, типа, местная элита. А участковый обязан нашей семье.

– И что он сделает?

– У нее, у Кострихи, паспорт до сих пор не обменен, а участковый обязан об этом всём напоминать. Вот он придёт и вызовет её в отделение для составления объяснительной. И продержит часа два, я договорилась. Нам хватит.

– А ты никому не сказала, куда мы идём? – Я оторвался от наблюдения.

– Нет. А ты?

– Я тоже. Да и некому говорить, сама знаешь. Так что мы одни тут, во всём этом доме.

Лерка посмотрела на дверь.

– Она сюда не придёт?

– Вряд ли, – сказал я. – Чего ей тут делать? Она уже приходила. Один раз в натуре, а потом ещё в виде… нечеловеческом…

– Это ясно… Ладно… А то мне не по себе как-то…

Мне самому было не по себе. Мне было не по себе уже который день, с тех пор как всё это началось. С тех пор, как нас угораздило притащиться в эту дыру…

Посмотрел на часы. Половина первого. Когда я глядел на часы в прошлый раз, было двадцать минут первого. Время, что ли, остановилось?

Я подошёл к Лерке, и мы принялись сверять время, а поскольку разнобой в наших часах был весьма значительный, пришлось выходить на сайт института точного времени и синхронизироваться с самыми точными в мире атомными часами.

Когда я вернулся к окну, то обнаружил, что к дому соседки подошёл щуплый милиционер в выпуклых очках. Милиционер нервно озирался и машинально елозил рукой по кобуре. Наконец он взял себя в руки, оправил форму, натянул поглубже фуражку и постучал в окошко.

Стекло ответило неожиданно громким звоном, так что я даже вздрогнул. Лерка тоже сразу всё поняла, бросила компьютер и присоединилась ко мне.

Милиционер ещё раз постучал в окошко. Дверь не открылась.

– А вдруг она его это?.. – шёпотом спросил я. – Разразит… ну, громом, что ли?

– Не разразит, – сказала Лерка. – Он к ней уже пятый раз с этим паспортом заходит, а всё ещё жив. Правда, волнуется каждый раз одинаково. Да и невыгодно ей это – участкового разражать.

Милиционер прокашлялся и постучал уже в дверь. И уже не пальцем, а дубинкой. Неожиданно дверь отворилась, и на пороге возникла соседка. Она была в сером плаще и забавной разноцветной вязаной шапке, такие носят исполнители музыки рэгги. Из-под шапки выбивались белые космы.

Милиционер принялся что-то говорить и делать руками приглашающие жесты, соседка слушала. Потом милиционер достал из кармана какую-то бумагу и принялся её соседке зачитывать. Та слушала, а потом нехотя кивнула головой. И они пошли вверх по холму.

Дверь соседка не заперла.

Я тут же схватил рюкзачок со снаряжением, выскочил из комнаты и, перепрыгивая через ступеньки, побежал вниз. Лерка не отставала.

Осторожно открыл ведущую на улицу дверь и поглядел в бинокль. Соседка и милиционер медленно поднимались по холму.

Мы побежали к дому соседки.

Вблизи он не выглядел так угрожающе. Просто старый дом. Таких полно в брошенных сёлах по всей России. Когда в доме никто не живёт, дом умирает. Что тогда происходит в доме, в котором живёт ведьма?

Перед дверью я остановился. Снял с шеи бинокль и вручил его Лерке.

– Наблюдай за холмом, – распорядился я. – Если вдруг появится – сразу мне сообщишь!

– Я свистну, – сказала она.

– Мы не в каменном веке, – важно произнёс я и кинул Лерке мобильник. – Нажмёшь на кнопку «1» – и я отвечу. Если же я позвоню, нажмёшь вот эту кнопку, тут зелёная трубка телефонная нарисована. Всё просто.

– А ты?

– У меня есть ещё один, старый. Не беспокойся.

Лерка непривычливо повертела трубку в руках, повесила на шею.

– Если что – кричи, – сказал я.

– Ты тоже, – улыбнулась Лерка.

Я натянул перчатки, пнул дверь и шагнул внутрь.

В нос ударил запах сушёной травы и пыли. Небольшие сени были завешаны берёзовыми вениками в большом количестве. Зачем нужны были эти веники, я не знал, может, она пол ими мела. Я осторожно прошёл через сени и приблизился к двери непосредственно в дом.

Дверь была толстая, тяжёлая, с чёрными железными петлями, такие петли можно встретить в мультиках про Змея Горыныча.

Потянул за ручку. Дверь открылась, но не скрипнула. Смазана. Отлично смазана.

Я шагнул внутрь.

Окон в доме не было. Вернее, они были, но такие грязные, что свет сквозь них почти не пробивался. И тем не менее в царящем полумраке я вполне мог разглядеть всё, что находилось в комнате. Обстановка, правда, была бедноватой и заключалась лишь в длинном столе и полках от пола до потолка. Полки были заставлены баночками из-под майонеза. Сотни баночек, может быть, даже тысячи. Ни надписей, ни каких-либо указаний на то, что в них. Я взял ближайшую и снял бумажную крышку. Внутри была какая-то зелёная жижа, по запаху напоминавшая гнилые яблоки. Я поставил баночку обратно и продолжил обход комнаты.

Ничего, кроме баночек и стола, в комнате не было. Интересно, а где соседка спит? Ни койки, ни диванчика. Видимо, она спит на столе.

Я обошёл комнату три раза. Ничего. Я занервничал и двинулся в обход в четвёртый раз. И в этот четвёртый раз я увидел. В самом конце комнаты, прикрытая полками с баночками, пряталась дверь. Я быстро подошёл к двери, сдвинул вбок полки с баночками и потянул за ручку.

Я думал, что эта-то дверь, за которой наверняка хранятся самые важные ведьмовские тайны, будет закрыта. Но я ошибся. Дверь открылась легко.

За дверью не было ни комнаты, ни спуска в подвал, за дверью была гладкая белая стена.

На стене чёрным углем был нарисован человеческий глаз. Впрочем, не человеческий – зрачок был вертикальным, как у животного.

Глаз был нарисован так убедительно, что я не выдержал и захлопнул дверь. Полки пристроил на место.

Больше в доме ничего не было. Никакой колдовской книги я не нашёл. Достал мобильник и позвонил Лерке.

– Что случилось? – спросила она.

– Ничего. Я не нашёл никакой книги. Тут одни банки какие-то…

– В подвале смотрел?

– Нет. А где подвал-то?

– Попрыгай! Где скрипит сильнее – там и подвал.

– Наверху всё в порядке?

– Всё спокойно, – сказала Лерка и отключилась, давая мне понять, что на пустые разговоры время тратить не стоит.

Я спрятал телефон и принялся прыгать вокруг стола. И вправду, в одном месте пол скрипел сильнее. Мне пришлось опуститься на колени и долго шарить по полу. Потом моя рука неожиданно провалилась в небольшое квадратное отверстие, такие в деревнях прорезают для кошек, чтобы они по своим делишкам лазили. Я подцепил люк и откинул его к стене. Дохнуло прохладой и затхлостью, я снял с шеи спецфонарик и осторожно посветил вниз.

Первое, что я увидел, было дерево. То самое дерево, бонсай, мой отец трудился над ним пять лет. Дерево стояло на дубовой колоде чуть сбоку от лаза.

Я осторожно свесился и спрыгнул вниз. Обвёл фонариком подвал.

Подвал не очень отличался от комнаты наверху. Стены обиты досками, кажется, вагонка, только старомодная какая-то. Пахнет смолой. Колода. Я бы даже сказал, скорее плаха – вся серединка выщерблена, много били топором. Может, на самом деле это и была плаха, такой специальный ведьмовский источник силы, типа батарейки. Кто знает, сколько людей на этой штуке лишились рук, ног да и головы, мне не хотелось задумываться над всем этим.

Табуретка. Всё. Никакой колдовской книги. Видимо, соседка прятала её на чердаке. Или вообще где-то в другом месте.

Я подошёл к колоде и навёл фонарик на дерево – бонсай.

Деревце скисло без света, почернело, ствол высох. В развилку, там, где деревце расходилось на три ветки, была воткнута чёрная калёная иголка.

С такими штуками я был знаком. Заочно, конечно. Не раз в кино видал, да и в книжках про такие вещи пишут. Вуду. Колдун берёт какую-нибудь вещь у человека и делает с ней всякие гадости. Втыкает в неё булавки, бросает в горшок со змеями, зажимает в тиски. И у людей случаются инфаркты, кровоизлияния в мозг, разрывы органов. Чёрная магия.

Я перехватил фонарик в левую руку и собрался эту иголку из бонсая выдернуть, и уже протянул к ней пальцы, как вдруг за спиной зашуршало. Шорох, быстрый, будто пробежали по дереву маленькие когтистые лапки. Я обернулся.

Луч фонарика выхватил из темноты кусок стены.

В это мгновение что-то прыгнуло на меня сбоку и выбило фонарик, он стукнулся об пол, и я услышал, как хрустнуло стекло. А производители, между прочим, обещали, что такой фонарик можно безбоязненно ронять хоть с третьего этажа, хоть с Останкинской башни. Фонарик разбился, зато в нём заработало радио. Я стоял в полной темноте и слушал, как никчемная девчоночья группа поёт о любви и апельсинах. Лучше бы уж разбился этот приёмник – из-за этой фруктовой музыки я совершенно не слышал своего врага.

Вы когда-нибудь были в полной темноте, да ещё в незнакомом помещении? Это всё равно что быть слепым. Я присел и растопырил руки, ожидая нападения.

Но враг напал сзади. По моей ноге проскользнула тяжесть, спину царапнули игольчатые коготки, и тут же что-то холодное и сухое обвилось вокруг шеи.

Я попытался отцепить это, но существо было сильное и твёрдое. Сначала мне показалось, что больше всего оно походит на толстую змею, но потом я нащупал короткие лапки.

Значит, ящерица. Хранитель. Мертвец предупреждал, что должен быть хранитель.

Я стукнул существо кулаком в бок. Захват тут же усилился.

Девчоночья группа пела о том, как хорошо рассекать со своим возлюбленным изумрудные морские просторы на скутере, а эта тварь стягивала мою шею.

Я снова попытался отодрать эту дрянь, но бесполезно, она была крепкой, будто стальной трос, я до мяса сломал ноготь.

Воздуху становилось всё меньше и меньше, жуткая тварь удерживала меня уже целую минуту. А мой личный рекорд задержки дыхания всего минута сорок. Через сорок секунд я потеряю сознание и растекусь по полу.

Девушки пели, что нет ничего лучше, чем угощаться кокосовым сиропом в тени развесистых кокосовых же пальм. Я задыхался.

Меня начало тошнить.

Неожиданно заработал телефон. Экранчик зажёгся, и в его синем свете я увидел, что это на самом деле ящерица. Её голова была почти прямо передо мной, и я видел, как блестят её мелкие зубы, а глаза, наоборот, полны темноты.

Телефон продолжал звонить. Дело было совсем плохо – помимо того, что меня душила какая-то рептилия, так, видимо, ещё и Лерка предупреждала меня, что соседка спускается с холма.

И тут мне в голову пришла идея. Я упал на колени и пополз к краю колоды. Пока звонил телефон, я мог видеть. И мог ткнуться этим существом об острый край здоровенного дубового пня.

Когда до колоды осталось не больше метра, телефон замолчал. Свет погас.

Я рванул вперёд, под коленом хрустнул фонарик, и песня про счастливые летние каникулы прекратилась. Я ударился о колоду плечом и свалился на пол.

Я ещё пытался отодрать от себя хранителя, но уже вяло, перед глазами поплыли разноцветные круги. Разноцветные круги в темноте – это красиво. В голове мутилось, я чувствовал, как удушье окончательно расслабляет мышцы, ещё немного, и я перестану сопротивляться. Ещё немного, и эта тварь меня удавит…

Правая рука наткнулась на доску. Весь подвал, как я уже говорил, был обшит мелкой гладкой вагонкой, и моя рука наткнулась на немного отстающую от стены доску. Пальцы подлезли под неё, я напрягся и отодрал доску. Ладонь царапнул гвоздь.

Существо стянуло захват так, что у меня что-то хрустнуло в шее.

Я поудобнее перехватил доску и вогнал гвоздь в чешуйчатое тело.

Рептилия не издала ни звука, но я почувствовал, что захват немного ослаб. Тогда я воткнул гвоздь ещё раз, затем ещё и ещё. Существо перестало меня душить, но всё ещё держалось за мою шею. Я схватил его за лапу и со всего размаха шваркнул о колоду.

Тварь пискнула и перестала шевелиться. На меня брызнуло тёплым.

Я нащупал левой рукой телефон и включил подсветку. Подвал снова наполнился синим электронным светом, я смог оглядеться.

В правой руке я сжимал лапу моего врага. Она была оторвана с мясом, рукав моей куртки залило кровью. Саму тварь не было видно, скорее всего, она спряталась в своей норе. Под ногами валялась доска, которая так меня выручила. Я подобрал её на всякий случай и стал выбираться. Достать до люка с пола не получилось, пришлось поднатужиться и сдвинуть колоду. Затем я подпрыгнул и открыл головой люк.

Да, ещё, перед тем как убраться из подвала, я осторожно вытащил из дерева бонсай иглу.

10. Коктейль Молотова

Я проснулся.

Окно было закрыто, но жалюзи не опущены. Прямо напротив окна висела неприятно красная луна. Я пощупал рукой вокруг себя. Биты не было.

Я окончательно проснулся и, не поворачивая головы, одними глазами оглядел комнату. Бита валялась на полу возле двери в коридор. Между мной и битой на полу сидела белая кошка.

В этот раз я рассмотрел её получше. Кошка на самом деле была очень необычная. Кряжистая, с короткими лапами и тяжёлой массивной головой. Пустая беззубая пасть. Ушей я не разглядел. Кошка смотрела на меня.

Катька спала рядом. Спала крепко, сжимала в руке колокольчик, подаренный доктором, дедушкой Лерки.

Кошка сделала шаг. Тогда я оттолкнулся обеими ногами и прыгнул к двери. Кошка сместилась вправо, я проскользнул по полу, схватил биту и поднялся на колени. Кошка промелькнула надо мной. Я коротко взмахнул битой, кошка мяукнула и врезалась в стену. Тут же вскочила на ноги. Но передняя лапа у нее была подломлена, тварь сильно на неё припадала. Я замахнулся снова, но кошка подпрыгнула и будто растворилась в воздухе.

Катька продолжала спать. По моей правой руке от запястья до локтя шла тонкая глубокая царапина. Кошки в комнате не было.

Я не закричал.

Когда тебя кусает ядовитая змея, кровь из ранки надо высосать вместе с ядом. Когда тебя царапает колдовская кошка… фиг знает, что надо делать в таких случаях, я лично на руку подул.

А рука ныла, я уже чувствовал, как вверх по ней ползёт боль, я уже видел свою страшную и мучительную смерть, похороны, тяжёлый чёрный крест… Вдруг я заметил, что из паркета торчит маленькая щепка. Я сразу же свалился обратно на пол и внимательно щепку осмотрел. Кончик щепки был перепачкан кровью.

Мне сразу здорово полегчало. Кошка не смогла меня царапнуть, я поцарапался сам.

Я привалился к стене.

Как эта чёртова кошка оказалась в комнате?

– Что случилось?

Катька проснулась и приподнялась на локте.

– Ничего, – сказал я. – Спал себе спокойно, никого не трогал и вдруг совершенно случайно упал с кровати. Вот и все. Спи.

– Понятно, – сонно сказала Катька. – А мама не приехала?

– Она приедет, – соврал я. – Она завтра приедет. Я ей звонил.

– Ну хорошо.

Катька уснула почти сразу.

Но я не мог уснуть. Я лежал напротив Катькиной кровати, обнимался с битой и думал о том, как всё-таки эта чёртова кошка оказывается в комнате?

Около пяти, когда ночь закончилась и стало светать, я всё-таки вырубился.

Утром заглянула Лерка.

Она прошла в кладовку, достала пиццу, разогрела и разделила на две части. Одну сунула мне, другую сложила пополам и стала есть.

– Выглядишь как позавчера, – Лерка жевала пиццу и запивала вишнёвой газировкой. – Ты, мне кажется, сегодня не спал. А не ел толком дня два, не меньше. Не ел ведь?

– Не-а. – Мне совершенно не хотелось есть. – Говорят, что голод и недосыпание продлевают жизнь…

– Ерунда. Катька спит?

– Спит. Колокольчик вроде помогает, белизна медленней ползёт… Но ползёт.

– Ползёт. Что делать будем?

– Не знаю. Может, ещё раз попробуем слазить? К Кострихе?

Лерка хмыкнула.

– Тогда одно остаётся, – вздохнул я.

И посмотрел на длинную полку с ножами разного размера и длины.

– Ты с ней не справишься, – сразу же отмела эту идею Лерка. – Она сильная. Однажды на неё собака бросилась, так она ей шею свернула.

– А если со спины?

– И со спины не получится. – Лерка открыла ещё лимонаду. – У неё чутьё. Мне вчера участковый рассказывал. Он завёл её в кабинет, заставил писать объяснительную, затем заявление, потом показал закон о паспортах. И вдруг ни с того ни с сего она дёрнулась, голову наклонила, прислушалась и как рванёт из кабинета! Участковый её задержать побоялся даже. Она почуяла, что кто-то проник в её жилище, и сразу бросилась домой.

Я стукнул кулаком по столу, бутылки с лимонадом подпрыгнули.

– У твоего дедушки есть ружьё? – спросил я.

– Нет. А может, есть. Но он не даст.

– Почему?

– Потому что мы маленькие. И потому, что так нельзя.

Я ударил себя по колену.

– А если уехать…

Лерка покачала головой.

– Чего ты заладил – уехать, уехать. От неё не уедешь! От проклятья не скрыться!

Я промолчал. Лерка сорвалась. Я погладил её по плечу, мне не хотелось, чтобы Лерка на меня обижалась. Лерка была первым моим другом. Неожиданным другом. Вообще-то у меня и среди парней друзей было не очень много, а среди девчонок тем более.

– Как она сюда проникает? – спросила Лерка. – Она как-то ведь проникает в дом…

– Она в кошку превращается…

Лерка усмехнулась.

– Ты физику плохо учил. Нельзя превратиться в кошку, есть же физика. Нельзя превратиться в существо, меньшее по объёмам…

– Ага! – возразил я. – А как же она тогда в трубу выскочила?

Лерка согласилась.

– Даже если она в кошку превращаться умеет, как она в дом попадает? – спросила она. – По крыше, по стене?

– Не. Она сразу в доме как-то оказывается. Прямо в комнате. Как она к Катьке попала? Как ко мне? Всё было закрыто.

– Я не знаю… А ты иголку прихватил?

– Она новую воткнёт… – Я достал иголку пинцетом. – У неё этих иголок, наверное, килограмм…

– Не, – Лерка отобрала у меня пинцет, – такую иголку можно только один раз воткнуть. Если с первого раза не получилось – всё, больше не выйдет.

Лерка вставила иголку между паркетинами, надавила на неё каблуком и сломала.

– Теперь за отца можешь не волноваться.

– А ты откуда знаешь?

– Да у нас в селе эти сказки каждый сопляк знает. Нельзя сразу наложить на одного человека два проклятья…

Дверь вздрогнула. Стук. Вернее, даже не стук, а удар.

– Что это? – спросила Лерка.

– Она. Поднимись к Катьке. Бита там.

– Я…

– Поднимись! – шёпотом рявкнул я.

Лерка послушалась.

Мне не хотелось, чтобы Костриха выбила дверь. Я открыл.

В этот раз она не была похожа на ту милую бабушку, которая заходила к нам в первый раз. Она ворвалась в прихожую. Правая рука была примотана к шее грязной тряпкой и болталась безжизненно. Я подумал, что хорошо ей врезал, жаль, что по голове не попал.

Соседка обвела прихожую глазами, воткнулась в меня чёрно-красными зрачками и сказала:

– Нехорошо, мальчик. Нехорошо брать чужое.

Я осторожно скосился за плечо, так, на всякий случай. Убегать я не собирался, всё равно бесполезно. Да и некуда.

– Нехорошо заходить в чужие дома и брать чужие вещи, – повторила Костриха.

– Я ничего у вас не брал, – сказал я, стараясь, чтобы не дрожал голос.

– Брал! – рявкнула соседка.

Тут она зажмурилась и забормотала что-то непонятное, быстро-быстро. Потом открыла глаза и уставилась на меня.

– Отдай то, что взял. Или будет плохо.

– Хуже не бывает.

– Бывает, – ухмыльнулась соседка. – Бывает гораздо хуже. Ты просто не представляешь, до какой степени может быть хуже! У тебя есть… Тебе знакома эта вещица?

Она сунула руку куда-то в свои тряпки и вытащила серебряное кольцо. Я сразу его узнал. Это было кольцо моей матери.

– Вижу, что знакома, – соседка надела кольцо на палец. – Если ты не вернёшь то, что тебе не принадлежит, я брошу это кольцо в котелок с маслом и буду варить, и от этого кожа твоей матери покроется пузырями…

Она говорила, но я слушал плохо, меня уже мутило от всего этого.

Соседка остановилась.

– Ты не только взял чужую вещь. – Глаза соседки превратились в узкие щёлочки. – Ты лишил меня моего слуги.

Она вытянула из рукава длинное существо, похожее на чёрную ящерицу. Но это была не совсем ящерица, даже мгновенного взгляда мне хватило, чтобы увидеть, что ног у ящерицы не три (одну-то я оторвал), а пять. Значит, сначала ног у неё было шесть.

– С чего вы взяли, что это я? – нагло спросил я. – Может, его собака покусала? Такого уродца каждый покусать рад…

Соседка молча показала мне мой фонарик с радио. Я обронил его в подвале. Когда этот шестилап пытался меня задушить.

– Подумай, мальчик, – сказала она. – Я приду, и ты мне отдашь то, что моё. Не пытайся бежать, не пытайся прятаться. Я тебя найду. Передай привет своей сестре.

Едва за ней закрылась дверь, как я побежал наверх.

Катька спала. Дышала спокойно и ровно. Лерка с битой сидела рядом.

– Что? – спросила она.

– Она приходила.

– И что?

– Хотела, чтобы я ей вернул то, что забрал.

– А что ты забрал?

– Не знаю. Мне кажется, она просто с ума сошла.

– Не всё так просто…

– Проще не бывает. Ты пока тут побудь, а я это… пойду, посмотрю…

Я вышел в коридор. Заглянул в свою комнату, проверить почту. Подключился, вышел в Сеть. В боксе обнаружилось письмо. Странно, но письмо было без обратного адреса, обычно такого не бывает. Впрочем, вирусный сканер ничего не показал. Я открыл послание. Номер мобильника. Я позвонил по указанному телефону.

Соединили почти сразу.

– Привет, – ответил искажённый пространством и электроникой голос.

– Кто-то прислал мне ваш номер, – сказал я. – Вы кто?..

– Мы с тобой разговаривали.

– Мертвец?

Молчание. Видимо, знак согласия.

– Тебе нужна помощь. Я бы сказал, скорая. Даже очень скорая.

– Нужна, – ответил я. – И очень скорая.

– Отлично! – в голосе Мертвеца послышался восторг.

– Чего уж отличного…

В трубке замолчали. Потом голос в трубке произнёс:

– Такие случаи довольно редки, я не хочу его упускать. Настоящая ведьма, настоящее проклятие. И потом… Меня интересует одна вещь…

Пауза.

– Ты описал мне свою соседку, я навёл справки. Это очень сильная ведьма, мне с ней будет интересно побороться. Я разберусь с ней, попробую, затем… – В трубке засмеялись. – Затем посмотрим.

– Хорошо, – сказал я. – Мой дом найти…

Я хотел сказать, что найти нас легко, двухэтажный дом с красной крышей…

В трубке снова засмеялись.

– Ничего не помнишь. Ты же рассказал всю свою историю. Написал письмо. Село Унжа, новый дом, два этажа. Я найду. И скоро приеду. Постараюсь. Как можно скорей. Отбой.

В трубке запикало.

Царапина на руке неприятно зудела, и я решил её изолировать от внешней среды. За пластырем идти было лень, можно просто замотать руку скотчем. Где скотч? Последний раз скотч был нужен мне для того, чтоб подклеить плакат с волком. Я поглядел на плакат.

Нижние углы снова отклеились, скотч просох. Плакат надувался от лёгкого сквозняка. Я подумал, что забыл закрыть окно, обернулся. Окно было закрыто. Хорошее евроокно, такие окна не оставляют сквознякам шанса.

А плакат надувался.

Я приблизился к стене и осторожно, кончиками пальцев приподнял уголки плаката.

На стене под плакатом был глаз. Я сразу же его узнал. Нарисованный углём чёрный глаз с вертикальным, как у животного, зрачком. Размером… Размером с кошку.

Я приблизил к глазу руку. Из глаза заметно тянуло холодком.

Я отпрыгнул.

Глаз. Точно такой же, как в доме ведьмы, за дверью, которая никуда не ведёт. Глаз тут, глаз там. Тоннель. Проход.

В углу стоял мешок с моими вещами. С излюбленными вещами. Я вытряхнул его на пол и среди старых дисков, винчестеров, теннисных мячей для тренировки кисти, дыроколов и других сокровищ обнаружил баллончик с оранжевой эмалью. Поболтал. Краска булькала, баллончик не сдох. Я нажал на распылитель. По полу поползло апельсиновое пятно.

Я встал, подкрался к стене и закрасил чёрный глаз оранжевым. Густо, чтобы не было ни одного краешка. Затем вернул волка на своё место и понадёжнее закрепил плакат скотчем. Крест-накрест, как в войну заклеивали стёкла, чтобы не бились при бомбёжках. После чего я решил проверить дом, нет ли где-нибудь ещё таких глаз. Но для начала надо было вооружиться. На кухне я взял общие ключи от дома и отправился в спортзал.

Спортзал оказался ничего, нормальным. Стенка, груша, штанга, гантельный ряд. Даже беговая дорожка. И всё покрыто слоем пыли в полпальца толщиной. С удовольствием размялся бы в таком зале, но теперь у меня были другие заботы. Подошёл к гантелям, взял одну в качестве ударного орудия. Я перехватил её поудобнее и вмазал в стену. Штукатурка треснула, на пол посыпался растолчённый красный кирпич. Пойдёт.

Поднялся на второй этаж и начал осмотр с комнаты для гостей. Пнул дверь, вошёл. Кровать, комод, шкаф. Я навалился на шкаф и сдвинул его в сторону. Ничего. Голая стена. За комодом тоже.

Вторая комната для гостей также чистая.

От спальни родителей ключей у меня не было. Я размахнулся гантелей и ударил по замку, он вылетел внутрь комнаты.

В родительской спальне я был всего лишь раз. В углу стоял шкаф, он был забит одеждой матери, и я сдвинул его с трудом. Ничего. Чисто.

Я вошёл в комнату Катьки.

Лерка посмотрела на меня внимательно.

– Лер, – попросил я. – Сбегай вниз, а? Сделай мне соку. Витаминную бомбу. Апельсин и киви.

– Хорошо.

Лерка ушла.

В комнате беспорядок. Вещи разбросаны по полу. Комод. Стены чистые. Зелёный лимон.

И тут я вдруг обратил внимание на акварель над кроватью. Горы, озеро, снежные вершины. Картина покосилась. Из-за рамки выглядывал тёмный краешек. Я сдёрнул картину. Так и есть.

Глаз.

Я замазал его оранжевой краской. И прикрыл картиной.

Вернулась Лерка с соком. Она даже лёд в сок додумалась бросить. Вкусно. И сразу так освежает, в самом деле витаминная бомба.

– Спасибо, – сказал я. – Я ещё дом осмотрю, ты посидишь?

Лерка кивнула.

Вооружившись гантелью, я отправился обследовать дом. Заглянул всюду, отодвинул всё, что можно было отодвинуть.

Нашёл ещё два глаза. В гараже и в подвале. Замазал. В других местах, даже на чердаке, было чисто. Ещё раз попробовал дозвониться до матери, и снова бесполезно, абонент недоступен.

Вернулся в Катькину комнату.

Катька проснулась. Она здорово похудела, килограммов, наверное, на пять, не меньше, это было даже видно. Катька пила сок и жевала гигантскую шоколадку с орехами. Вид у неё был совершенно отсутствующий. Кожа отливала неприятным беловатым оттенком.

– Кстати, – спросил я. – А почему брат Гороха потащил её в баню, а не спалил прямо в доме?

– Окон много, – объяснила Лерка. – Пока будешь забивать одно, она из других выскочит. А зачем тебе?

– Её надо сжечь, – сказал я. – Спалить весь дом. Колдовская книга наверняка там, хоть я её и не нашёл. Если не сделать этого, Катька помрёт.

– А родителям звонить ты не пробовал?

– Мать не отвечает. А у отца инфаркт…

Про то, что мне обещал помочь Мертвец, я не стал рассказывать раньше времени, не хотел сглазить.

– Плохо, – Лерка прикусила губу.

– Ещё ведьма взяла кольцо у матери…

– Что?! – Лерка выпучила глаза.

– Утащила кольцо.

– Как?

– Наверное, это сделала кошка. Она сама, когда была кошкой… Теперь мать не отвечает.

– Это очень плохо. Кольцо – это очень плохо…

– Я знаю рецепт коктейля Молотова, – сказал вдруг я.

– Что это? – спросила Лерка.

– Бутылка из-под лимонада со специальным горючим составом, который нельзя потушить. Такими во время войны танки жгли. Если сделать несколько таких бутылок и забросать ими дом, он сгорит, как сухой стог.

– Она просто выскочит, и всё, – возразила Лерка. – Дом сгорит, а она спасётся. И экспертиза определит, что это поджог. Ты не боишься?

– Нет, – ответил я.

Лерка покачала головой.

На самом деле я боялся, мне не очень хотелось попасться на поджоге, и я прекрасно понимал, что любая, самая простая экспертиза определит, что дом подожгли. И тут мне в голову пришла одна идея.

– У тебя же дед медик! – сказал я.

– И что?

– У него есть спирт! Если сделать зажигательные бомбы из спирта, а спирт налить в воздушные шарики, то экспертиза ничего не обнаружит! Мы подопрём дверь бревном, забьём окна…

– Она не станет ждать, пока мы забьём окна. Она будет сопротивляться.

– У неё одна рука подбита, она не успеет выскочить, – сказал я.

– А если она превратится в кошку и выскочит с чердака? Чем ты её ловить будешь?

– У твоего дедушки есть ружьё? – спросил я.

– Нет, я же тебе уже говорила. Он выпивать в последнее время стал… вот и решил продать от греха подальше. Так что ружья нет. Ты что, решил настоящую войну затеять?

– Выбора другого нет, – огрызнулся я. – Так ружья достать негде?

– Я тебе ещё раньше сказала – не достать.

– Тогда я его сделаю.

– Из чего? – усмехнулась Лерка. – Из ножки от кровати?

– Посиди с Катькой.

– Мне надо домой идти!

– Немного. Теперь уже честно немного.

И я побежал в гараж.

Брат Гороха, бизнесмен, был запасливый человек, видимо, он собирался жить здесь долго, так что в гараже я нашёл всё, что мне нужно.

Мотоциклетный насос, полуметровую железную трубку сечением миллиметров пять, две покрышки с запасными камерами, толстую доску, стальную проволоку. Сложив всё это на верстаке, я приступил к изготовлению оружия.

Пришлось усилить конструкцию – что делать, я собирался не одуванчики в поле сбивать. Для приготовления обычной духовой винтовки, способной, к примеру, разбить простое оконное стекло, нужны велосипедные насосы, если же вы желаете изготовить что-нибудь посерьёзнее, надо использовать и насос посерьёзнее. Мотоциклетный насос подходил как нельзя лучше.

Через полтора часа ружьё было собрано.

Я сел, как китайский лучник, упёрся ногами в перекладину и натянул резиновые тяги. Курок взвёлся. Я достал из кармана жвачку, быстро прожевал и выплюнул в руку. Распотрошил отвёрткой подшипник и высыпал на ладонь мелкие маслянистые шарики. Закатал шарик в жевательную резинку и зарядил в трубку.

Всё.

Прицелился в стену и спустил курок.

Винтовка хлопнула. Шарик ударил в стену, толстый зелёный кафель разлетелся в острые осколки.

Я приделал к винтовке брезентовую лямку и побежал на второй этаж.

Катька и Лерка сидели в комнате на полу и играли в Барби. Колокольчик позвякивал. Катька выглядела вполне нормально, даже весёлая была.

– Что это у тебя? – Лерка вопросительно посмотрела на меня.

– Кошкобой, – ответил я.

– Им можно убить кошку?

– Можно. Если в глаз. Спасибо тебе, что помогла.

– Мне уже пора.

– Спирт принесёшь?

Лерка не ответила. Ушла.

Я обошёл дом. Проверил все двери и замки, осмотрел ещё раз глухие местечки. Дом вроде бы был чист. Я поднялся к себе в комнату, взял стул и сел к окну. Дом Кострихи был прекрасно виден. Положил духовую винтовку на подоконник. Прицелился. Нажал на курок. Оружие дёрнулось. Снаряд с хрустом врубился в доску. Шарик ушёл сантиметров на тридцать влево, я не попал. Следующий выстрел я сделал с учётом этих тридцати сантиметров. Шарик вошёл в стекло, но скорость была слишком велика – шарик пробил в нём дырку, но не расколол. Я ослабил тягу – и следующий шарик расколол стекло надвое.

Я раскурочил четырнадцать подшипников и выпустил их по дому соседки. Я взмок, взводя тяги. Целых стёкол на этой стороне дома Кострихи не осталось. Стены блестели пучеглазыми стальными шариками.

Но сама она так и не вышла на улицу.

Тяга лопнула и больно щёлкнула меня по щеке. Я бросил оружие в угол и набрал телефон Лерки. Она не отвечала.

Потом я спустился в гостиную. Посреди комнаты стояла жёлтая прозрачная канистра. В канистре был спирт.

11. Тварь в доме

Ночью было тихо. Катька спала, я дремал напротив двери с заряженной воздушкой. Под правой рукой у меня была гантель, под левой бита.

Ночь прошла.

К утру Катька побелела уже до пояса. Проснувшись, я снова пытался дозвониться до матери. Абонент не отвечал. Больше тянуть было нечего. Я не стал звонить Лерке, мне не хотелось в это впутывать ещё и её. Я спустился в кладовку, оделся в брезентовую робу и старые кирзовые сапоги. Одежда была велика, и мне пришлось подвернуть брюки, засучить рукава и обернуться ремнём чуть ли не два раза. Сапоги я вообще надел на кроссовки.

Затем взял пластмассовую канистру со спиртом и пачку охотничьих спичек. Замок. На плечо повесил воздушку. За пояс биту.

Экипировавшись подобным образом, я вышел на воздух.

День был солнечный и ясный, ни облачка на небе. Но довольно прохладно, я как раз любил такую погоду. Это был хороший знак, доброе предзнаменование.

Я пересёк двор, открыл ворота и вышел на улицу. Я немножечко волновался, это было первое злодеяние, которое я собирался совершить.

Ха-ха-ха.

На улице никого не было. Впрочем, здесь никогда никого не было, мало кому хотелось гулять в окрестностях ведьминого жилища. На горке тоже никакого движения не наблюдалось, утро, все отправились по своим делам, какой-нибудь там турнепс возделывать или морковку прореживать.

Я сделал шаг влево, но потом решил, что лучше всё-таки обойти дом справа. Идти налево перед таким серьёзным делом – нехорошая примета, за левым плечом чёрт, плюнь в него, плюнь. Я плюнул через левое плечо и пошагал направо.

Вдоль нашего кирпичного забора пробираться было трудно, чертополох разросся и образовал джунгли в рост человека. Когда я выбрался к дому соседки, на мне сидело не меньше десятка ярких красных бутонов. Красиво.

Вблизи я снова увидел, что дом серый, невзрачный и совсем не страшный. На секунду я даже раздумал, но потом собрался.

До дверей было метров десять, я преодолел их буквально в три прыжка. Привесил замок. Внутри дома было тихо. Я подумал сначала, что соседки нет дома, но потом услышал шаги. Медленные и тяжёлые. Шаги приблизились к двери, я напрягся и схватился левой рукой за биту. Мне представилось, что сейчас дверь, несмотря на замок, слетит с петель и на пороге объявится ведьма во всей своей красе.

Но шаги остановились. А потом из-за двери покатился смех.

Она смеялась. Смеялась как-то железно, что ли.

Я вздрогнул, отпрыгнул от двери, запнулся и упал. Вскочил на ноги и сорвал крышку с канистры. В воздухе резко запахло спиртом, у меня даже голова закружилась. Я размахнулся и плеснул спиртом на стену. Сделал несколько шагов вправо и снова плеснул. И снова. И снова.

Я обошёл вокруг дома и расплескал весь спирт. Отбросил пустую канистру и вытащил охотничьи спички.

Из дома продолжал раздаваться этот страшный смех, у меня от него дрожали руки, я никак не мог поудобнее ухватить спичку. Наконец мне это удалось сделать, я чиркнул о коробок. Спичка вспыхнула зелёным пламенем.

Смех стих. Вместо него из щелей между серыми брёвнами пошло бормотание.

Спичка упала. Огонь тут же побежал по брёвнам, спирт горел весело и быстро.

Бормотание стало громче. Разобрать, что именно говорит ведьма, я не мог, да и говорила она что-то совершенно нечеловеческое. Слова были мерзкие, будто липкие какие-то. Они словно несли угрозу, от них хотелось отойти подальше.

Я снял с плеча воздушку и стал ждать.

Огонь разгорался все сильнее, бревна соседкиного дома начали потрескивать. Ведьма уже не говорила – она уже кричала, выплевывала эти страшные слова…

Вдруг потемнело. Сначала я думал, что это у меня от жары в глазах потемнело, но потом, задрав голову, я увидел, как точно над моей головой наливается туча. Туча опускалась всё ниже и ниже, и, когда она повисла над самым домом, из её брюха полился дождь. Такой дождь обычно показывают в кино – мощный ливень из брандспойта, ни один огонь против такого не выстоит.

Мой огонь тоже не выстоял. Ливневые струи сбили языки пламени, брёвна прошипели, огонь погас. Ничего не получилось. Бормотание смолкло.

Я постоял секунду и побежал. В спину мне снова засмеялись.

Не помню, как добрался до дома, кажется, перелез через забор. Влетел к себе наверх. Катька спала. Я придвинул к двери тумбочку и устроился рядом с сестрой, на полу. И уснул.

И спал долго.

– От тебя пахнет водкой, – Катька тормошила меня за плечо. – Просыпайся, пьяница. К тебе твоя Валерия пришла.

– Кто? – не понял со сна я.

– Валерия. Она яичницу жарит внизу.

Катька выглядела нормально.

– Мама не звонила?

– Звонила, – соврал я. – Сказала, что ещё на два дня задержится. Зато вместе с папой приедет.

– Это хорошо… А то одним совсем плохо…

– Ау! – позвали снизу.

Я поискал оружие. Биту я потерял возле дома Кострихи, воздушка была не заряжена, гантель закатилась под кровать. В углу валялся кусок доски с гвоздём, им я заколол шестинога. Схватил деревяшку с гвоздём и направился в гостиную.

Это была Лерка. Я бросил деревяшку на диван.

– Ты чего? – спросила Лерка.

– Лечите нервы, господа, – сказал я. – Завтрак готов?

– Угу. Катерину я уже покормила варёной сгущёнкой, ты, если хочешь…

Я увидел, что к подставке аквариума прислонена бейсбольная бита. Видимо, лицо у меня здорово перекосилось, так что Лерка даже спросила:

– Что с тобой?

– Бита, – я указал пальцем. – Откуда?

– Это я принесла, – ответила Лерка. – Она за воротами валялась. У тебя теперь всегда ворота открыты?

– Всегда. Всё равно от них нет никакого толка.

– Ясно. Давай, завтракай. Я принесу.

Я плюхнулся на диван. Лерка вынесла из кухни поднос. Яичница с сухарями. Жареная колбаса. Листья салата. Я по-быстрому всё это съел, запил лимонадом и откинулся на спинку дивана. Настроение у меня неожиданно улучшилось.

– Вчера я здорово обломался, – сказал я. – Ты, наверное, знаешь.

– Догадываюсь, – Лерка расхаживала по гостиной, понюхала воздух.

– Эта тварь может управлять погодой. Сидела, бормотала что-то там себе, и дождь пошёл.

Лерка села на диван рядом со мной.

– А это что? – спросила она.

Я скосил глаза в её сторону. Лерка держала в руках принесённую мною деревяшку с гвоздём.

– Я тебя спрашиваю, что это?

«Это» Лерка сказала так, будто в руках она держала не обычный кусок дерева, а ядовитую змею.

– Это доска, – сказал я. – В ней гвоздь. Именно этой доской я эту штуку, ну, ящерицу, прибил. Я её в подвале от стены оторвал, а сюда, домой, наверное, машинально затащил. Она мне жизнь спасла…

Лерка разглядывала доску.

– Ты даже не удосужился посмотреть, что это за доска…

– Деревяшка как деревяшка…

– Это очень необычная деревяшка, – сказала Лерка. – Гляди.

Она сунула мне доску. По её обратной стороне шли мелкие убористые значки, выцарапанные в дереве и покрытые бурой краской. Значки были совершенно незнакомые, пожалуй, больше всего они походили на египетские иероглифы.

– Ты знаешь, чем обычно ведьмы пишут свои книги? – спросила Лерка.

– Кровью?

– Точно, кровью. Эти рыжие буковки написаны кровью. А значит, эта доска – часть её колдовской книги! Прикинь, какая она хитрая! Такую колдовскую книгу ищи – не найдёшь. Колдовская книга – весь дом! А ты у неё из книги страницу выдрал!

Я бросил доску на пол.

– И что теперь?

– Теперь она не может толком колдовать! И по поверьям, если один колдун украдёт книгу у другого, то тот, у кого книга пропала, может попасть в колдовское рабство.

– Но я ведь не колдун…

– Но ты можешь отдать эту доску настоящему колдуну! И тогда Кострихе каюк! Она испугалась. Вот что ей надо! Ты понимаешь?

– Не баран, – ответил я. – Въезжаю…

И как только я сразу не догадался? Впрочем, я не разглядывал эту доску, я даже точно не помню, как я её притащил домой.

– Теперь мы можем её шантажнуть, – сказала Лерка. – Она теперь у нас на задних лапках прыгать будет!

– Это надо сжечь, – сказал я.

– Ты что?! – Лерка сделала круглые глаза. – Это же наш единственный козырь! Ты что, забыл, что она взяла кольцо твоей матери? А про отца? А про Катьку? Мы можем всё это прекратить! Заключим договор! Мы отдаём ей эту деревяшку, а она снимает проклятие!

Я задумался.

– Я не хочу заключать с ней никаких договоров. И не хочу об этом разговаривать. Всё равно обманет.

Я взял деревяшку, отнёс её в свою комнату и спрятал за батареей.

Заглянул к Катьке.

Катька не спала.

– Эй, – позвала она меня. – Может, Валерия у нас на ночь останется? А то мне страшно.

– Я спрошу у неё.

Лерка осталась. Она позвонила дедушке и сказала, что переночует у подруги. Мне полегчало. Оставаться одному в этой домине не очень хотелось. Сестра смогла спуститься вниз, я устроил её на диване, и она почти сразу снова уснула.

Весь день мы просидели в гостиной. Постепенно темнело.

– Дождь начался, – Лерка выглянула в окно.

– Скоро ночь, – сказал я. – Хочу тебе кое-что показать.

Я взял биту, протянул Лерке.

– Всё очень просто, – сказал я. – Хватаешь покрепче обеими руками, размахиваешься коротко. Сильно размахиваться бессмысленно – нападающий, пока ты размахиваешься, успеет три раза отскочить. Бита и так тяжёлая, даже если коротко размахнёшься – удар получится очень сильным. Сокрушительным даже. Попробуй.

– Как?

– Разбей что-нибудь.

– Что?

– Телевизор. Я никогда не видел, как разбивают телевизор…

– Жалко. Такой большой, дорого стоит…

– Большой, говоришь?

Я отобрал у Лерки биту. Подошёл к телевизору. Немного повертел биту в руке, затем размахнулся и хряпнул прямо по экрану.

Экран лопнул. Затем я ударил по боковой панели. По другой. Телевизор стонал. Я громил его минуты три, с оттягом и упоением, пока от аппарата не осталась кучка пластикового и стеклянно-железного сора.

Немного полегчало. Катька не проснулась.

– Хорошо, – сказал я.

Лерка улыбнулась. Я протёр биту о ковёр. Лерка взяла её и сунула под мышку.

– Так я чувствую себя гораздо лучше, – сказала она с усмешкой. – Теперь я вооружена.

Дождь громко стучал по черепице, будто это был даже не дождь, а град. Мы с Леркой сидели в гостиной, пили чай и смотрели телевизор – я притащил маленький из комнаты родителей. Телевизор здорово успокаивает нервы, особенно кулинарные передачи. Показывали, как правильно приготовить морского чёрта. Морской чёрт грустно глядел на приготовления к собственной жарке из большого аквариума.

Катька дремала в кресле. Лерка рассказывала мне про ведьм:

– Всё то, что по телевизору показывают про колдунов, про магов всяких разноцветных, белых, чёрных, серых, потомственных, это всё чушь. И по наследству это не передаётся, всё это враньё. Только от учителя к ученику. И лишь после того, как учитель помирает. А «Школы магии» – это вообще курам на смех. Бред. И в газетах все эти объявления – тоже бред. Настоящие колдуны никогда не помещают в газетах никаких объявлений – «сниму порчу, сниму венец безбрачия, излечу чесотку, косоглазие и др. недуги». Мне дедушка говорил, что лечить очень тяжело, очень трудно. И порчу навести тоже тяжело. Это вообще единицы только могут. Настоящие колдуны, они мало кому известны.

Лерка хлебнула из кружки и продолжила:

– Мне бабушка одну историю рассказывала, ещё когда в больнице лежала. У них в деревне жил парень, а у того парня дед был колдун. Настоящий колдун. И вот когда парню хлопнуло десять лет, дед пришёл к нему и сказал: пойдём ко мне, буду тебя учить. Мать не хотела отпускать, но дед даже спрашивать не стал, увёл и всё. И стал его учить. Пять лет учил. Этот парень преуспел и уже сам мог преспокойненько наводить простенькую порчу, ну, или там, чтобы у коров молоко прямо в вымени скисало. Или смотреть глазами кошки, ну, такое обычное деревенское колдовство. И вот пришло время главного экзамена…

– Дед его живьём в землю закопал на три дня? – спросил я. – Я слыхал, в Китае такие штуки практиковались. Чувака закапывали в землю, его там начинали подземные черви глодать, и от этого у него открывался третий глаз…

– Не. Они пошли в лес.

– На лыжах?

– Зачем на лыжах? Дело летом было, никаких лыж не надо. Пошли, значит. Забрели далеко, в самую глубину. Ни тропинок, ни признака жилья, глухомань. Остановились под мёртвым высохшим дубом. Дед налил в стакан елового кваса, парень выпил. После этого дед дал ему в руки ружьё и сказал: иди в самую чащу и стреляй во всех, кого встретишь. Парень пошёл. Идёт-идёт, а навстречу ему волк. Парень выстрелил и убил волка. Зарядил ружьё, идёт дальше. Медведь. Он выстрелил, тоже убил. Снова перезарядил. Дальше идёт. Всё темнее и темнее, лес всё мрачнее, всё глуше. И вдруг смотрит, навстречу ему шагает женщина. Этот пацан прицелился, ждёт, когда та подойдёт поближе. Женщина подходит, и парень видит – это не просто женщина, а его мать. У него руки задрожали, он не смог выстрелить, уронил ружьё. И тут весь лес застонал, завыл, заворочался. Парень оказался вдруг дома. Мать сидит за столом, посмотрела на него так странно и говорит, что дедушка умирает. Пацан побежал к дедушке, а тот лежит на кровати, почернел весь. Ты не выдержал испытания, сказал дед, я не передам тебе свой главный секрет и силу тоже не передам. И стал умирать. И умирал шесть дней, и все шесть дней кричал. А на седьмой день парень полез на крышу и снёс топором конёк. Колдун завыл и тут же умер…

Наверху, видимо на чердаке, что-то хлопнуло, окно, наверное. Лерка вздрогнула.

– Не бойся, – сказал я, – я все лазы замазал. Не пройдёт.

– Чего замазал? – спросила Лерка.

– Лазы. В стенах были лазы. Такие чёрные… ладно, чёрт с ними. А это черепица стучит, она иногда сползает. Дом без хозяев не может жить.

– Понятно… – Лерка допила чай. – Тебе страшно?

– Страшно.

– И мне. Раньше ведьм на костре сжигали, а сейчас они везде. Называют себя ведьмами, ведунами, колдунами в седьмом поколении. Седьмой сын седьмого сына – обязательно колдун…

– А я тоже историю про ведьм знаю, – сказал я. – Только она настоящая.

– Моя история тоже настоящая! – возмутилась Лерка. – Все истории настоящие…

– Ладно, не дуйся.

– Я не дуюсь. Просто мальчишки все такие дураки, считают себя самыми умными, самыми сильными и настоящими, а сами на обычную водокачку не могут взобраться.

– Не обижайся, Лер, – сказал я. – Я так просто…

– Не обижаюсь, – улыбнулась Лерка. – Трави свою историю, бабай.

– Она короткая. Я её случайно слышал, за столом, родители рассказывали на дне рождения. У одной женщины, мать её, кажется, знала, ушёл муж. К другой женщине. Эта баба расстроилась и стала пить. Причем пила не вино, а водку. И здорово так пила, каждый день по две бутылки выпивала. Целый год она так вот жила. Пила, пила, пила и ненавидела своего мужа. Потом ей совсем невтерпёж уже стало, и она двинула к ведьме. Колдунья жила на самой окраине города, в двухэтажном деревянном доме. Эта женщина пришла, рассказала всю историю и говорит: наведи порчу, хочу, чтобы он сдох. Сдох как можно скорее. Ведьма не стала рассуждать, что это грех, ей было по барабану. Она поглядела на женщину и сказала: ты пьёшь? Пьёшь, по лицу вижу. Женщина отвечает: пью. Так вот, говорит ведьма, если уж пьёшь, то каждую стопку пей не просто так, а за упокой души своего мужа. Вот и всё. Женщина ушла и стала пить за смерть своего мужа. Не прошло и полгода, как муж вместе со своей новой подругой погиб в автокатастрофе. Их даже не могли толком из машины вытащить. А через месяц сама эта женщина умерла от цирроза печени. Когда вскрытие делали, обнаружили, что печень по структуре похожа на губку, только почерневшую. Вот и вся история.

– Хорошая история, – сказала Лерка. – Страшная.

– Да уж. Вообще всё довольно глупо выглядит – мы сидим в пустом доме, ждём чего-то страшного и рассказываем друг другу жуткие истории.

Лерка пожала плечами.

– Я читала, – сказала она, – что просмотр фильмов ужасов благотворно сказывается на нервной системе. Но только если хорошие фильмы, а не про то, как башки друг другу отрубают, и не про пластиковых чудовищ.

– А если эти фильмы ужасов начинают с тобой самим происходить? – спросил я. – Это тоже благотворно воздействует на нервную систему?

– Не знаю. Мне кажется, что нет. Хотя смотря у кого какая нервная система. Мне, к примеру, этой радости даром не надо.

Мы помолчали. Катька сопела и улыбалась во сне. В одной руке у неё был колокольчик, другой она прижимала к себе Барби.

Я вдруг совершенно неожиданно для себя понял, что очень люблю свою сестру. Хотя она и глупая, и вредная, и всё время меня достаёт.

– Ты ничего не придумала? – спросил я.

– Нет, – устало ответила Лерка. – Я совсем не знаю, что делать.

– Катьке всё хуже. Белизна ползёт.

– Я знаю. Ползёт. Но колокольчик всё-таки помогает.

– Помогает…

Я укрыл Катьку пледом.

– Надо куда-то пойти… – Я заглянул в аквариум. – Может, всё-таки в милицию…

– Они все её боятся, – отрезала Лерка. – Милиция, глава администрации, все. Все местные. Они не помогут. Для того чтобы они помогли, я не знаю, что должно случиться. Небо должно на землю обрушиться…

– Понятно. – Я вышел на кухню.

Судя по всему, небо не собиралось обрушиваться, сделать что-нибудь с небом я не мог. Это было мерзкое чувство – беспомощность. Я не мог ничего сделать. Ничего. Даже позвонить. Некому звонить. Мне вдруг подумалось, что первый раз я попадаю в ситуацию, когда некому позвонить. Когда ты должен справиться сам. Самостоятельно. Хотелось плакать. Но при этом мне очень не хотелось, чтобы Лерка видела, как мне хочется плакать.

Для успокоения я решил попить сладкого, от сладкого улучшается настроение и голова чётче работает.

В холодильнике не было ни сока, ни лимонада. Заглянул в кладовку. Снял с полки банку ананасового компота. Открывашки нигде не было видно, я сорвал со стены большой разделочный нож и просто отрубил крышку. Налил себе, Лерке и Катьке.

Лерка сидела рядом с Катькой закутанная в плед, в гостиной было холодно, у меня даже зачесался нос.

– Темнеет уже, – сказала Лерка. – Ты уверен, что все двери закрыты? Может, всё-таки пойти проверить?

– Всё в порядке. Я целый день проверял. Даже…

В дверь постучали.

– Кто это? – Лерка подняла биту.

– Не знаю. – Я положил руку на духовое ружьё.

– Ведьма?

– Нет, наверное. Нет. Зачем ей стучать? Она без стука явится.

Я подошёл к двери. Заглянул в глазок. Ничего не видно.

– Который час, Лер? – спросил я.

Лерка посмотрела на телефон.

– Шесть. Почти. Ты будешь открывать?

Я положил руку на замок.

– Кто там? – спросил я.

– Это я, – ответил неопределённый голос.

Чаще всего такие голоса встречались у продавцов в маленьких компьютерных магазинах и у менеджеров в салонах связи.

– «Я» это кто? – не торопился открывать я.

– Дэд.

– Не открывай! – крикнула мне Лерка. – Дэд – это по-английски мертвец!

– Мертвец? Мертвец…

Тут я понял, что это за мертвец.

– А как меня зовут? – спросил я через дверь.

– Тебя?

За дверью задумались. Потом голос компьютерного продавца произнёс:

– Тебя зовут… Тебя зовут Брат.

Я снял цепочку и открыл дверь.

На пороге стоял высокий лохматый парень, лет, наверное, тридцати. Парень был в чёрной кофте с капюшоном, на груди красовалась надпись «Ария», в ухе серьга, на морде прыщи. На самом деле типичный продавец компьютеров, я таких сотни встречал.

– Я Дэд, – сказал он.

И бесцеремонно вошёл внутрь.

– Где она? – спросил Дэд. – Твоя сестра?

Я указал на диван.

Дэд подошел к Катьке. Поставил на пол пластиковый чемоданчик.

– Кофе есть? – спросил Дэд.

– Я сварю, – Лерка отправилась на кухню.

Дэд открыл чемоданчик, запустил туда руку с грязными ногтями, поковырялся и извлёк овальную пластину с какими-то иероглифами.

– Как она? – Дэд подышал на пластину и приложил её к Катькиному лбу.

– Побелела до пояса, – сказал я. – Может, даже выше.

– Когда дойдёт до сердца – все, каюк, желудочки взорвутся.

Дэд убрал с Катькиного лба табличку и посмотрел на неё.

– Дня два осталось, – сказал он. – Потом кирдык. А что у неё в руке?

Дэд ткнул пальцем.

– Колокольчик, – ответил я. – Он помогает от порчи.

– Чушь! – Дэд отобрал колокольчик и швырнул его на пол. – Этот колокольчик только нервы расстраивает. От порчи помогает только одно – кол в лоб. Ладно, давай рассказывай, что тут и как…

– А как ты узнал, где я живу? – спросил я.

Мертвец секунду подумал, затем сказал:

– По электронному адресу. Это довольно легко, ты же знаешь. И найти дом с красной крышей легко. А потом ты сам мне написал…

– Понятно…

– Когда она придёт? – спросил Дэд.

– Трудно сказать. Но придёт.

Я зевнул и устроился на диване, поближе к Катьке.

Лерка нашла в кладовке пластиковую метлу и теперь не спеша подметала гостиную. Катька продолжала спать. Мертвец достал из своего чемоданчика моток потемневшей медной проволоки, расположился в кресле и принялся плести какой-то непонятный шар, размером с крупный грейпфрут.

– Что это он делает? – шёпотом спросила у меня Лерка, заметая в кучку стеклянную пыль и пластиковую крошку.

– Не знаю, – так же шёпотом ответил я. – Какую-то волшебную штуку.

– Она создаст вокруг дома кокон, – ответил Дэд. – И ведьме будет тяжело проникнуть через этот кокон.

– Кокон? – спросила Лерка.

– Угу. – Мертвец быстро работал пальцами.

Совсем как паук.

– Ещё надо будет кое-что предпринять. – Дэд закончил свой кокон.

Он приладил к медному шару длинный проволочный конец и закинул его на люстру. Шар повис метрах в двух от пола. Мертвец толкнул его пальцем, и шар принялся описывать широкие круги.

Я, как загипнотизированный, наблюдал за этим шаром.

– Не смотри, – Лерка ткнула меня ручкой от швабры. – Голова закружится.

Я отвёл взгляд.

– Надо ещё кое-что предпринять, – сказал Мертвец. – Кое-какие действия.

– Какие?

– Для начала продержаться до утра. – Мертвец оглядывал гостиную. – А как станет светло, мы ею займёмся. Плотно займёмся. Не переживайте, я с нею справлюсь. У меня есть кое-что. А вы уверены, что она придёт?

– Уверен, – ответил я.

– Почему?

– Потому что у меня есть то, что ей надо.

– Расскажи. – Дэд подошёл ко мне.

– Дело в том, что я залез к ней в хибару. Она там как раз какое-то зелье варила. А я ей как по башке битой бейсбольной закатил…

– Врёшь! – крикнул Дэд. – Врёшь, собака!

– Чего? – переспросил я.

– Врёшь ты, – сказал Дэд уже спокойнее. Через пару секунд, будто сверившись с какой-то внутренней памятью, добавил: – Лажу гонишь.

Я сделал обиженное лицо и стал смещаться, так, чтобы встать между гостем и диваном. Потом я сказал:

– Лер, отведи Катерину наверх, ей пора спать ложиться.

Лерка послушалась. Дэд наблюдал за всем этим с неудовольствием. Катька не сопротивлялась, молча отправилась к себе.

Я шагнул навстречу Мертвецу и сказал:

– Знаешь, Мертвец, а я не говорил, что живу в доме с красной крышей.

Дэд улыбнулся.

– Дэд, – повторил я, – я тебе никогда не говорил про красную крышу.

Что-то изменилось в облике Дэда. Буквально на секунду, даже меньше. Лохматый компьютерщик разъехался, и вместо него мне улыбнулся белый зверь.

– Как же не говорил? – Дэд шагнул ко мне.

– Так не говорил. И в письме не писал. Я сказал, что это новый дом, про крышу я не говорил…

– Говорил. И писал.

– Что происходит? – спросила сверху Лерка.

Я повернулся к ней.

– Старина прикалывается, – улыбнулся Дэд. – Он прикалывается. Совсем от страха крыша поехала…

Я подмигивал Лерке, почти всем лицом подмигивал.

– Чего? – непонимающе спросила Лерка. – Чего ты мне подмигиваешь?

Дэд улыбался. Из правого рукава его широкой кофты с металлическим шуршанием выползала блестящая стальная цепочка. На конце цепочки был железный шарик, утыканный короткими треугольными шипами.

Когда шарик стукнул по полу, Дэд взмахнул рукой. И тут же скривился, зашипел и погладил себя по предплечью. Перехватил цепь другой рукой.

– Болит? – ехидно спросил я. – Это хорошо…

Дэд снова зашипел, шарик с шипами прыгнул мне в лицо. Я успел присесть, но сталь пропорола кожу на голове. Глаза мне залило кровью, я пополз к дивану. Больно не было, только глаза щипало.

Дэд раскручивал над головой свою цепь – железо описывало в воздухе свистящие круги, всё быстрее и быстрее. Я сорвал с дивана плед и быстро свернул его в жгут.

– Что это? – Лерка закричала сверху.

– В комнату! – заорал я. – Беги в комнату!

Лерка смылась.

Кровь текла по лицу, мешала. Дэд ухмылялся и приближался ко мне.

Я смог подняться на ноги. Дэд сделал выпад. Цепь шла мне в голову, но я успел перехватить её покрывалом. Цепь запуталась, и Дэд её отбросил.

Под руку мне попалась моя винтовка, я быстро прицелился и выстрелил. Стрелял в глаза, но промазал, шарик попал Дэду в плечо. Тот даже не поморщился. Из левого рукава вывалилась точно такая же цепь с шипастым шариком на конце.

Я попытался перезарядить винтовку без помощи ног, но не получилось. Дэд снова вертанул цепью, но на этот раз целясь мне не в голову, а по ногам. Я подпрыгнул, а потом забрался на диван.

Дэд молча наступал на меня. Пледа не было, я выставил перед собой воздушку. Шарик разбил ложе винтовки и погнул трубу, Дэд вырвал у меня винтовку и отшвырнул её в сторону. Винтовка попала в аквариум и разбила его.

Я остался беззащитен – бита в противоположном конце гостиной… Дэд сделал выпад цепью. Я попытался увернуться и спрыгнуть с дивана, цепь прошлась мне по спине, шарик весьма болезненно стукнул по рёбрам и расколол мобильный телефон. Пластиковые осколки воткнулись в тело.

Это уже было больно. Кожа с рёбер была содрана и свисала длинным лоскутком, я чувствовал это под рубашкой. Я понимал, что если Дэд реально попадёт мне по голове, всё будет кончено.

Но Дэд неожиданно остановился. Цепь опустилась на пол.

– Сейчас я тебя убью, – сказал Дэд. – Я тебя убью. Если ты мне не отдашь то, что украл.

Я вытер лоб рукой и зажал бок.

– Отдай то, что взял, – произнёс Дэд. – Или я убью тебя. А потом прикончу твою подружку. А затем добью твою сестру. И мать. И отца. Где то, что ты взял?

– В надёжном месте. – Я зажимал рану на боку. – Тебе не найти.

– Значит, я возьму это после. – Дэд снова поднял свою цепь. – После того, как разберусь с вами.

Цепь стала раскручиваться. Я пятился вдоль стены к лестнице на второй этаж. Дэд ударил. Я отскочил вправо. Железо чиркнуло по стене. Левой рукой эта тварь работала не хуже, чем правой.

Он ударил ещё раз. Я отскочил. Кроссовки поползли по битому аквариумному стеклу. Я опять плюхнулся на пол, порезал руку. Наткнулся на коралловый грот. Грот был тяжёлым и корявым. Дэд приблизился ко мне на расстояние цепного удара. Я размахнулся и швырнул грот.

Дэд дёрнулся, но уклониться не успел, коралл попал ему в живот. Он согнулся пополам, затем завалился на спину и стукнулся затылком.

И сразу же перекатился по полу и встал на колени. Оттолкнувшись как следует от стены, я прыгнул и снова повалил его на пол, прижал. Но Дэд тут же сбросил меня и стал наворачивать цепь на левый кулак. Понятно было, что мне не справиться. До лестницы был метр, я подтянулся и пополз вверх.

Сначала медленно, затем быстрее. На второй этаж я влетел уже ветром.

Быстро поглядел вниз.

Дэд уже подбирался к первой ступени. Он слегка покачивался и болтал головой, будто пытался что-то из неё вытрясти. Я добежал до своей комнаты, влетел внутрь и тут же заставил дверь стулом.

– Что с тобой?! – Лерка подскочила ко мне.

– Потом. – Я её несильно оттолкнул. – Кровать! Двигай кровать!

Мы навалились на кровать и подвинули её к двери. Двери в нашем доме были крепкие, я уже говорил. А кровать была тяжёлой. Вход оказался надёжно закрыт.

12. Осада

– Что он с тобой сделал? – спросила Лерка. – У тебя везде кровь!

– Ерунда. – Я потрогал пальцами макушку. – На голове все раны быстро заживают.

– У тебя и рубашка в крови. Сбоку. Давай я посмотрю…

– Я сам!

Я стеснялся Лерки. Поэтому я расстегнул рубаху и, скосив глаза, принялся изучать свою рану. В боку торчали острые чёрные осколки. Я осторожно выковырнул их из-под кожи. Кровь почти не текла.

– Скотч, – попросил я. – Скотч где-то валяется, поищи.

– Надо продезинфицировать…

– Нечем.

Лерка подала мне моток скотча. Я оторвал от рубашки рукав, приложил его к ране и примотал скотчем. Обмотал порезанную руку. И на рану на голове тоже приложил полиэтиленовую заплату.

– Что ты делаешь? – спросила Лерка. – Так же нельзя…

– Ничего. Скотч на крайний случай годится. Всё равно ничего лучшего нет. Как Катька?

– Нормально. Спит опять.

Катька лежала на полу возле окна.

Я поднял гантель, немного сдвинул в сторону кровать. Затем со всего размаху стукнул гантелью по паркету. С двух ударов я пробил дыру. Вторую дыру в полутора метрах от первой. Вставил ножки кровати в дырки. Проверил. Дверь была заклинена намертво. Привалился к стене.

Лерка устроилась рядом.

– Что произошло?

– Троян, – сказал я.

– Что?

– Троянский конь. Вирус, проникающий внутрь обороны. Враг.

– Враг? – спросила Лерка. – Этот парень? Он вроде бы хотел нам помочь!

– Это не тот парень. – Я закрыл глаза. – Это она. Костриха.

– Как? – прошептала Лерка.

– Так. Она забрала лицо у Мертвеца. У настоящего. Каким-то образом. И ещё что-то… То ли память, то ли часть души…

– Как она его вычислила? Этого парня? Что-то слишком уж оперативно, только он приехал – и…

– Не знаю, – ответил я. – Не знаю как. Скорее всего, они, эти колдуны, экстрасенсы, друг друга чувствуют. Добро чувствует зло, а зло чувствует добро. Мертвец знал, где я живу, и направлялся сюда. Едва он приехал, она, Костриха, наверняка его сразу учуяла. Может, она его ещё издалека почуяла, пока он подъезжал. И приготовилась. Ждала его где-то неподалёку, а когда он шёл к нам – прикончила. Он вроде бы не очень опытный был, судя по разговору, ведьма, наверное, легко с ним справилась. И как-то стала им, не знаю… Бред какой-то. Наваждение.

– Она прикончила этого парня и выпила у него кровь! – неожиданно резко сказала Лерка. – Вот так!

Я промолчал. Не хотелось думать, что произошло с этим Мертвецом. И так тошно.

Лерка поглядела на дверь.

– Как ты догадался? Что он… не настоящий?

– Не знаю. Почувствовал. Он отобрал у Катьки колокольчик. Он допытывался, где я спрятал доску. У него не очень хорошо работает правая рука. Настоящему Мертвецу я не говорил про то, что дом с красной крышей…

– А ты спрятал доску?

– Угу.

– А где ты её спрятал? – спросила Лерка. – Здесь?

Я кивнул на батарею.

И тут свет погас.

Было тихо. Мы сидели в темноте. Вернее, сначала это была темнота, потом глаза стали потихоньку привыкать, очертания комнаты проступали, проступали…

Далеко, за холмом, полыхнула молния, село озарилось белым светом.

– Грома нет, – сказала Лерка.

– Далеко потому что, – объяснил я. – Вот грома и не слышно. Опять гроза…

– Не, – покачала головой Лерка. – Это гроза такая. При такой грозе молнии не в землю бьют, а по небу распространяются. Как зарницы. При такой грозе свету много, а грома вообще нет. И дождь может быть совсем мелкий.

Я посмотрел в окно. Молнии стали вспыхивать чаще, гроза приближалась.

– Где она? – спросила Лерка. – Почему не ломится?

– Не знаю. Может, готовится. А может, инструменты ищет. С голыми руками через эту дверь не пройти. Башку обломает.

Лерка взяла меня за руку.

– Я сказала дедушке, что до утра меня не будет, – вздохнула она. – Что пойду к тёте Вале, у них караоке. Будем петь, это здорово. Так что дед не станет меня искать. Не станет. Нам каюк… Нам каюк?

– Не знаю, – ответил я. – Может, всё и обойдётся. А может, нет. К утру станет ясно.

Я встал и на всякий случай проверил дверь ещё раз.

Закрыто. Надёжно, плотно. Кровать тоже хорошо держит. Через такую дверь пройти будет тяжеловато.

Но я не сомневался, что Костриха попробует пройти. Попробует.

– Она к нам полезет? – Лерка тоже посмотрела на дверь.

– Полезет. – Я снова уселся рядом с ней. – Я ей нужен.

– А как она до нас доберётся? Если ты говоришь, что дверь надёжна?

Я не ответил. В коридоре послышались шаги. Затем приятный женский голос сказал:

– Доберусь.

Лерка прижалась ко мне.

– Открывайте. От-кры-вай-те…

В темноте этот голос звучал жутко.

– Валерия, – позвали из-за двери. – Валерия, открой дверь! И я тебя не трону.

Лерка вздрогнула и прижалась ко мне.

– Валерия, я тебе ничего не сделаю, – продолжала Костриха. – Ты мне не нужна. Мне нужен он. Он. Открой…

– Замолчите! – крикнула Лерка. – Я не хочу вас слушать!

Костриха засмеялась.

– У тебя ведь есть родители, – зашептала Костриха. – Валерия, у тебя есть папа, у тебя есть мама. Они ещё очень молодые. И у тебя есть дедушка. Старый человек, но тоже хочет пожить. Открой, или я…

– Замолчи! – закричала Лерка. – Заткнись! Я не открою!

В дверь стукнули. Несильно. Затем шаги. Шаги удалялись от нашей комнаты к лестнице. Медленные шаги. После каждого шага пауза.

Потом снова тишина.

– Она ушла? – шёпотом спросила Лерка.

– Нет. Она вернётся. Подготовится и вернётся.

– Как подготовится?

– Не знаю… В гараж спустится, лом возьмёт. У тебя фонарика нет?

Лерка промолчала.

– Извини, что я…

Лерка махнула рукой.

Я сидел и пытался что-нибудь придумать.

Мы были заперты на втором этаже. Вокруг никого, до ближайшего дома на краю села километр. Кричи не кричи, никто не поможет. Ловушка. Конец.

Как я проворонил этого Мертвеца? Ведь что-то насторожило меня в нём, что-то напрягло, когда он переступил порог. Но я всё равно купился. Купился, как последний баран…

Лерка начала потихоньку молиться. Приложила руки к груди и шептала что-то.

Я молитв не знал, поэтому просто сидел и глядел в потолок. Завидовал. Если всё кончится хорошо, то я обязательно выучу молитвы. Лерка меня научит. Я буду хорошим учеником.

В книжках часто пишут, что герои, попав в сложную ситуацию, о чём-то думают – о прежней жизни, о судьбе, о других ненужных в подобных обстоятельствах вещах. Ни о чём таком я не думал. Я думал о пельменной. Да, да. Я думал о пельменной. Я не псих. Но такие вещи со мной случаются, иногда начинаешь вспоминать какую-нибудь страничку жизни и не можешь остановиться. Однажды, во время нашего очередного переезда в другой город, мы задержались пообедать на трассе. Маленькая деревушка. Там была пельменная. Старая, видимо, ещё с советских времён. Даже вывеска старая. И внутри тоже всё старое, ни пластика, ни металла. Дерево и какая-то медь почерневшая. Касса старая, столы старые… Еда вкусная, котлеты, чай с мятой. Лучшее воспоминание в моей жизни. И сейчас, сидя в забаррикадированной комнате и ожидая развития этой малоприятной ситуации, я вспоминал пельменную на краю дороги, в деревеньке, названия которой я даже не помнил.

– Если мы отсюда выберемся, то я… – сказала вдруг Лерка. – То я… я траву в огороде буду пропалывать каждую неделю.

Я рассмеялся.

– Чего смешного? – спросила Лерка.

– Смешная ты, – сказал я. – Нас скоро… побеспокоят. А ты про траву – выполю…

– Выполю. И жуков колорадских соберу. А ты что сделаешь? Если выберешься?

– На море поеду, – сказал я. – Зароюсь в песок и буду пить ананасовый сок. На море я никогда не был, хочу очень.

– Не, не так надо отвечать, – возразила Лерка. – Ты должен от чего-то отказаться, чтобы нас спасли! Вот если бы ты курил, то ты должен был бы бросить. А ты не куришь… Какой-нибудь порок у тебя есть?

Я подумал и решил, что один порок у меня всё-таки есть. Не очень серьёзный, но есть.

– Ну, хорошо, – сказал я. – Я откажусь. Даже больше, дам зарок. Если мы отсюда выберемся, я не буду целый год играть в компьютерные игры. Хотя нет, пожалуй, год – это слишком долго… Пусть будет полгода…

Лерка ткнула меня в бок.

– Нельзя торговаться в таких случаях.

Я подумал, что торгуйся не торгуйся, а всё равно ничего не изменится.

Со стороны гостиной послышался рёв. Долгий, протяжный, болезненный.

– Это кто? – спросила Лерка.

– Она. Превращается. Наверное, это очень больно – превращаться. Всё растягивается…

– В кого она превращается? В белую кошку?

– Нет, не в кошку. В кошку она легко превращается, быстро. Значит, сейчас она превращается во что-то другое…

– Во что?

Я не знал. И не очень-то хотел знать.

– Послушай, Лер, – сказал я, – если у нас часть её книги, она не может ни в кого превращаться.

Лерка промолчала. Она протянула руку и подкатила к себе гантель. Подняла и положила к себе на колено. Лерка была сильной.

– Если бы у нас была целая книга, – Лерка постучала по полу, – тогда бы всё… А так… Может быть, она только какую-то маленькую часть своих возможностей утратила? Но эта возможность ей важна, она хочет её вернуть…

Рёв повторился. Лерка приложила ладони к ушам.

– Лерка, а поедем на Чёрное море с нами?

– Да иди ты со своим Чёрным морем, – устало ответила Лерка. – Я в Новую Зеландию хочу. Там хорошо.

– Знаешь, Лерка, – улыбнулся я. – Не хочу тебя расстраивать, но в Новую Зеландию ты вряд ли попадёшь.

– Почему это? Потому что я отсюда не выберусь?

– Потому что у тебя денег не хватит. До Новой Зеландии на электричке не доедешь!

– У меня родители сейчас в Новой Зеландии, – сообщила Лерка. – Они там на маслозаводе опыт передают.

– Какой ещё опыт?

– Масло вологодское учат новозеландцев делать. Новозеландцам оно очень понравилось. Так что я там через месяц уже буду, – Лерка показала мне язык, но в темноте его было видно плохо.

Я позавидовал.

– А твой телефон нельзя починить? – спросила Лерка.

Я покопался в обломках трубки. Ничего. Даже батарея и та была расплющена.

– Мёртв. – Я забросил куски пластика в угол. – Восстановлению не подлежит. А другой? Я же тебе давал?

– Внизу забыла. А дверь крепкая?

– Крепкая. Долго будем мучиться.

– До утра, может, выдержит? А утром дедушка посмотрит, что меня нет, и станет меня искать…

– Опять же не хочу тебя расстраивать, – сказал я, – но мне кажется, что Костриха направилась прямиком в гараж. А в гараже отличные топоры. Против такого топора ни одна дверь не выстоит. Так что скоро…

В гостиной что-то громко хлопнуло. Потом тяжело заскрипела лестница. Будто по ней поднимался медведь. К нашей комнате приближались шаги.

– Что это? – насторожилась Лерка.

– Это она. Вернее, оно.

– Оно?

– Существо, в которое Костриха обернулась. Может, волк, но скорее всего пантера. Пантерой удобнее… Я, если бы мог в кого-нибудь превращаться, превращался бы именно в пантеру. Зубы, когти, может и бегать быстро, и лазать. Универсальная форма.

– А почему она раньше не превращалась в пантеру? – Лерка упиралась в кровать ногами. – Почему только в кошку?

– Тут всё ясно. Представь, что она по улицам стала расхаживать бы в виде настоящего зверя… Тут уж никто не смог бы терпеть. К тому же… Я читал книжку про оборотней. Чтобы стать зверем, им надо напиться человеческой крови. Причём свежей. И чтобы обратно – тоже. А кошка…

– Ты думаешь, что она попробовала крови?

– Наверное. Что касается кошки…

– С кошкой понятно, – перебила меня Лерка. – Говорят, что когда девушку посвящают в ведьму, то другие ведьмы смотрят ей в душу и узнают, какой зверь там живёт. Потому что в каждом человеке живёт зверь, в каждом свой. И этого зверя любая ведьма может выпускать, когда захочет. То есть если в душе кошка, то в любой момент ведьма может обернуться кошкой, если ворона, то вороной, а если собака, то собакой. В Кострихе, наверное, живёт белая кошка…

– Это её тотемный зверь, – сказал я по-научному.

– Тотемный?

– Угу. Знаешь, всякие дикие племена, те, что живут на Амазонке, они считают, что все люди произошли от разных животных. И эти животные проявляются в чертах характера, их нельзя убивать, оскорблять, ну и так далее. Значит, у Кострихи тотемный зверь – кошка…

Шаги остановились напротив нашей двери. Стало тихо-тихо. Потом бах, удар в дверь. Мощный, дверь выгнулась внутрь. Замок вылетел. Дешёвые петли из порошкового металла лопнули пополам.

Но дверь, укреплённая кроватью, выстояла.

Лерка взвизгнула.

– Пошла вон! – заорал я.

За дверью было тихо.

– Она… она ушла? – прошептала Лерка.

– Она там, – ответил я. – Она там, и она ждет.

В дверь снова ударили. На этот раз удар был не такой сильный. Но верхняя петля разошлась окончательно.

После удара наступила тишина.

Я встал рядом с кроватью и поднял гантель.

Из-за двери послышалось рычание.

– На чердак нам не выбраться? – спросила Лерка.

– Не-а… А даже если и выберемся – ничего не сможем сделать…

– Думай! – шептала Лерка. – Думай, ты же мальчик, в конце концов.

Дверь вздрогнула, в щель протиснулась лапа. Я схватил гантель и со всей силы долбанул ею по лапе. Коготь хрустнул и сломался с мерзким звуком. Кажется, это снова была правая лапа.

Тварь заревела и втянула конечность. Я прижал дверь, снова придвинув кровать, бросил гантель на пол.

За дверью опять зарычали. Я сел на кровать. И тут мне в голову пришла идея.

– Надо спускаться по стене, – сказал я. – Только так можно уйти. Прыгать высоко, да и Катька не спрыгнет. Сделаем верёвку.

Я сдёрнул с кровати покрывало. Ножика не было. У Лерки тоже. Я взял гантель, подошёл к окну. Залепил стекло скотчем, стукнул железякой. Стекло не разбилось.

– Органическое, – я ударил ещё, и снова бесполезно. – Не разбить.

Я оглядел комнату. Глаза окончательно привыкли к темноте, видно было хорошо. Ничего стеклянного или острого. Кроме…

Дверь опять дрогнула. Рама затрещала, из-под косяков посыпалась штукатурка.

Я подошёл к компьютеру.

– Ты что, собираешься… – начала Лерка.

Но по-другому было нельзя, я накрыл монитор одеялом и стукнул гантелью по экрану. Монитор звякнул. Я сдёрнул одеяло. Из экрана просыпалась мелкая стеклянная пыль, экранное стекло раскололось на разнокалиберные куски, армированные какими-то тонкими нитями, я выковырял самый длинный. Обмотал кусок скотчем. Получился острый, как бритва, кинжал.

– Держи покрывало, – попросил я Лерку.

Лерка растянула покрывало, я разрезал его самодельным ножом на несколько длинных полос. Затем мы разрезали простыню, пододеяльник и даже наволочки. Я свернул получившиеся полосы жгутами и связал их в длинную верёвку. Закинул конец на люстру, повис. Верёвка держала.

– Спустимся вниз. – Я поднял оконную раму. – Сначала ты. Потом я спущу Катьку. Затем слезу сам…

Удар в дверь.

Через окно в комнату ворвался ночной дождь, он приятно холодил. Я закрепил верёвку за батарею и выбросил наружу.

Ещё один удар в дверь. Рычание.

Лерка вдруг заплакала. Слава богу, Катька не просыпалась. Белизна вытянула из неё все силы.

– Не плачь, – сказал я. – Всё будет хорошо. Давай, лезь первая. Дверь скоро не выдержит…

– А если мы спустимся? – спросила Лерка. – Она догонит нас. Мы не уйдём далеко с Катей…

– И что? – Я совсем растерялся.

– Беги один, – Лерка села на пол рядом с моей сестрой. – Вместе нам не уйти. А мы ей не нужны. Даже если она сюда и ворвётся, она не будет тратить на нас время.

Я подумал, что если она сюда ворвётся, то на Катьку и Лерку она и не потратит много времени. Взмахнёт лапой, и всё. А потом скажут, что из цирка шапито убежал тигр и расправился с несколькими жителями небольшого села…

Но я не стал говорить это Лерке, не стал её пугать ещё больше.

– Беги к моему дедушке. Пусть поднимает народ… Хотя нет, к нему не беги, он не откроет. Да и не разбудить его ночью. К кому? К кому тогда бежать?

Лерка бешено зачесала голову, стараясь придумать, кто может нам помочь.

– Никто не откроет, – сказала Лерка, опустив руки. – Никто не поможет. И не поверят. Беги на водокачку.

– Зачем?! – не понял я.

– Забыл?! На крыше, где железная пальма и вся эта ерундистика, там телефон! Прямая связь с дедушкой. Повернёшь рычажок, у нас дома зазвонит специальный громкий телефон. Скажешь ему всё как есть. Он поможет. Так что беги. Беги, только так можно…

– Лер…

– Беги! – Лерка толкнула меня к окну. – Давай! И поспеши! Времени мало.

Косяк отвалился. Дверь отошла. В щель снова просунулась большая белая лапа. Похожа на лапу пантеры. Или тигра-альбиноса.

Я взглянул на Катьку и Лерку.

– Гантель не возьмёшь? – спросила Лерка.

– Не, – отказался я. – Слишком тяжело. Да и вам нужнее.

– Я буду с тобой разговаривать, так она решит, что ты здесь.

– Угу.

Я наклонился, достал из-под батареи колдовскую доску с гвоздём и заткнул её за пояс на спине. Свесил ноги с другой стороны окна, послал Лерке воздушный поцелуй, взялся покрепче за верёвку из простынь и нырнул в дождь и темноту.

– Ей не пройти! – громко сказала Лерка. – Я вижу. Пусть спит…

Лерка продолжала говорить. Я сполз по верёвке и упал на мокрую траву.

13. Под дождём

Под дождем на центральной площади стояла машина «Скорой помощи» и милицейский мотоцикл с коляской. Уже знакомый мне близорукий участковый бродил туда-сюда по площади, иногда останавливался и ковырял землю носком сапога. Двое санитаров курили, из «Скорой» валил дым. Фонарь на столбе раскачивался.

Я прислушался. Стоял, растопырив уши, хотя мне надо было бежать.

– Чертовщина какая-то… – сказал участковый.

Из машины вылез врач.

– Печень нашли? – спросил он.

– Нет, – ответил участковый.

– Плохо.

– Почему плохо?

– А чего же тут хорошего? Парень без печени. К тому же печень удалена очень интересно. С одной стороны, безупречно грамотно, так бы профессиональный хирург действовал. С другой стороны… Печень будто…

– Будто что? – спросил участковый.

– Её будто пальцами вынули, почти без крови. Так египетские мумификаторы работали, на Филиппинах такие техники есть. Хорошего, согласитесь, мало…

– А зачем ему, мёртвому, печень? – участковый пристально посмотрел на врача. – Он и без неё теперь обойдётся.

Врач как-то неприятно хмыкнул и хлопнул себя по коленкам.

– Некоторые народы… некоторые народы считают, что именно в печени заключена душа человека. И если… ну, съесть печень, то к тебе перейдут сила, знания, чувства… А если её сожрёт колдун… ну, со всевозможными ритуалами, то этот колдун сможет обращаться в того, чья печень…

– Хватит, – сказал участковый и как-то незаметно пристроил руку поближе к кобуре. – У нас тут и так…

Они замолчали, и я подумал, что пора мне двигать дальше.

– Знаете, что написано у него на руке? – сказал санитар и бросил окурок.

– «Маша, я тебя люблю»? – усмехнулся другой.

– Нет. У него на руке написано «Мертвец».

– Татуировка, – пояснил участковый. – Татуировка на руке.

Я оторвался от угла и направился к «Скорой».

Участковый заметил меня и дёрнулся. Увидел, что я маленький, но пистолет не отпустил.

Медработники поглядывали на меня с напряжением, будто я был живой бомбой.

Я подошёл ближе. Участковый узнал меня.

– Ты живёшь в доме с красной крышей? – спросил он.

– Мы там… – начал я и вдруг понял, что не знаю, что сказать дальше. – Там…

– Так ты из этого дома? – снова спросил участковый.

– Ага. Там Валерка… Надо позвонить или…

У участкового заработала рация, и он стал с кем-то по ней ругаться, требуя, чтоб прислали кинолога, а то дождь смоет последние следы.

Я заглянул в машину.

– Ничего интересного, – санитар почти сразу же меня вытолкал.

Второй санитар поспешно натянул на лицо покойника простыню. Но я успел разглядеть. Это был тот самый парень, который пришёл сегодня в наш дом.

– Там… – начал я.

Со стороны переулка раздался короткий звериный рык. Участковый поскользнулся, взбрыкнул ногами и шлёпнулся в лужу. Санитары и врач запрыгнули в «Скорую», двигатель фыркнул, и машина нырнула в темноту ближайшей улицы.

Участковый остался один на залитом дождём и освещённом качающимся фонарём пространстве. Он поднялся на ноги и достал пистолет.

– Это она, – сказал я.

– Кто она? – спросил участковый, но по дрогнувшему голосу было видно, что он понял кто.

Участковый снова попытался связаться с кем-то по рации, у него ничего не получилось, он бросил рацию и стал целиться.

Я не стал смотреть, куда он целится, я побежал.

Как-то раз я прочитал книжку про универсальную технику выживания в джунглях. Там рассказывалось, как можно, к примеру, победить ягуара. Победить ягуара легко – с ним надо просто не встречаться.

Я решил воспользоваться этим мудрым советом. Я удирал. Оскальзываясь на камнях и перепрыгивая через лужи, я удирал и слышал, как хлопают за моей спиной смазанные дождём выстрелы.

Странно, но, несмотря на темноту, я умудрился не заблудиться.

Водокачка была похожа на водопад. Именно на водопад – дождевая вода собиралась на крыше и стекала по стенам настоящими потоками, будто там, наверху, открылась целая река.

Я отыскал лестницу, подпрыгнул, подтянулся.

Видимо, в этот раз меня подгонял страх. Несмотря на то, что я изрядно выдохся, я лез легко. Сердце колотилось, мышцы налились бешенством, сухожилия стали крепче и как-то тягучее. И до бака я добрался гораздо быстрее, чем тогда, с Леркой. Раза два я, правда, соскальзывал с мокрых перекладин, но успевал уцепиться.

Добравшись до бака, я отыскал перчатки, натянул на руки. Посмотрел вниз.

Внизу была темнота. Села не было видно. Дождь прятал землю. Я дышал. Надо было прогнать через кровь побольше кислорода, вывести молочную кислоту. Пятьдесят процентов молочки выводится из крови за пятнадцать секунд. За минуту почти девяносто процентов. Я досчитал до шестидесяти.

Лестница вздрогнула и скосилась вправо. Что-то тяжёлое повисло на ней там, внизу, в темноте. Я не стал ждать, когда это тяжёлое доберётся до меня, я уцепился за прут и пополз.

Путь до дыры в баке дался мне нелегко. Прут был скользкий. Очень скользкий, плохо помогали даже прорезиненные перчатки. Но я скашивал глаза и видел, как дёргается лестница. Как раскачиваются вмонтированные в кирпичную кладку штыри.

Стрельнула молния. Вспышка осветила окрестности, и я увидел село. Дома, похожие на гробы, улицы, похожие на кладбищенские аллеи. Весело.

Но всё это было там, далеко внизу. А я был здесь, на высоте девятиэтажного дома. И оно было здесь. То, что поднималось по лестнице. Правда, что именно поднималось, я разглядеть не успел. Да и не хотел особо я это разглядывать.

Молния сверкнула ещё раз. Прямо напротив меня обнаружился ведущий в бак люк. Я повис на левой руке, ненадолго, всего на секунду. Правой рукой нащупал люк, откинул его, подтянулся, перевалился внутрь.

Внутри бака было темно и сухо. Темнота, пахнущая пылью, железом, мёртвыми сверчками и застарелой плесенью. Хотелось поваляться, подышать, но времени не оставалось – надо было найти лаз на крышу и добраться до телефона.

Карта. На стене должна быть старая карта Советского Союза. Лаз за ней. Я принялся обшаривать стены. Наткнулся на стул, сразу же свалился, разбив обо что-то коленку. Лязгнуло железо. Тварь долезла до бака и теперь пыталась пробраться через люк. Ко мне.

Я обыскивал убежище Лерки. Быстро, стараясь при этом не сорваться в панику. Паника – самое худшее, что можно придумать в такой ситуации. С другой стороны, оставаться хладнокровным, когда тебя пытается задрать какая-то невообразимая тварь, довольно тяжело. Руки, во всяком случае, у меня тряслись капитально.

Пальцы наткнулись на бумагу. Карта. Я сорвал её со стены и просунулся в ход. До люка, ведущего на крышу водокачки, я взлетел, наверное, за минуту. С люком вышла заминка. Люк был деревянный. Дерево от дождя размокло и не поддавалось.

Снизу ударила волна влажного воздуха, смешанного с явственным звериным запахом, я почувствовал, что лаз наполнился чем-то живым, мягким и злобным. Существо зарычало. Громко. От рыка задрожали стенки трубы, я ощутил вибрацию под пальцами.

Я скрючился, покрепче уперся в ступеньки ногами, выпрямился. Люк поддался. Просунул в щель кисть руки, затем плечо, потом уже весь вылез.

Выбравшись на крышу, я кинулся было к телефону, но тут мне в голову пришла другая идея. Я поднатужился и поднял люк.

Из трубы доносились мощная возня и царапанье когтей по железу. Звериный запах усилился. Потом, при очередной вспышке, я увидел это существо.

Первый раз я видел его вблизи. Внешне оно напоминало не то пантеру, не то ягуара. Что-то среднее. Но это было не животное, нет. Глаза у кошки, да и вообще у большинства животных светятся в темноте. Но у этой твари глаза не светились. Они были красные. Полностью. Ни белков, ни зрачков не было видно. Просто кровавые дыры. Длинные миндалевидные прорези на белой шерсти морды. Труба была узковата для твари, она заполнила своим туловищем всё пространство и поднималась с трудом, протискивалась.

Я ждал.

Голова зверя показалась над люком. Я со всей силы обрушил на неё тяжёлую деревянную крышку.

Зверюга рыкнула. Удар был мощный, такой удар раскроил бы голову любому существу. Этой тварюге было хоть бы что. Она потрясла своей башкой и просунула в люк лапы.

Я поднял крышку и ударил ещё раз. С таким же результатом. Даже хуже, доски на крышке треснули, тварь отбросила их в сторону лапой.

Всё. Я понял, что в трубе её мне не удержать.

Снова сверкнула молния. Построенные Леркой скульптуры из железа выглядели жутко. Изломанные кривые уродцы. Мне вдруг показалось, что это настоящие скелеты мёртвых сказочных существ, их нашли во время раскопок какого-нибудь там Китеж-града и зачем-то привезли сюда. Вряд ли Лерка видела свои творения при вспышках молний или при лунном свете, она бы серьёзно пересмотрела взгляд на собственное творчество.

Молнии вспыхивали ежесекундно, будто кто-то в небесах запустил гигантский стробоскоп [3]. Тварь выползла из трубы почти до половины. Когти царапали по металлу крыши, тварь извивалась и рычала.

Я отыскал лючок, где прятался телефон. Достал трубку. Нажал на рычажок.

Тишина.

Я пощёлкал рычажком ещё несколько раз. Бесполезно. Трубка молчала. Абонент отключён.

Всё.

Зверюга сделала резкое движение и выпрыгнула на крышу.

14. Смерть кругом

Зверюга сделала резкое движение и выпрыгнула на крышу. Я бы сказал, даже выплюнулась на крышу.

Я шагнул к краю. Тридцать метров. Когда-то я слыхал про одного мужика, он разработал целую технику прыжков с высоты. Надо как-то расслаблять связки и падать на бок, тогда можно свести повреждения к минимуму. Кажется, этот мужик даже собственную школу открыл. И он успешно прыгал с пятнадцати метров, с двадцати метров. А однажды он решил прыгнуть с тридцатки.

Не получилось. Два часа от асфальта отскребали.

А я никогда даже не тренировался. И под руками ничего, чем можно хотя бы попытаться защититься. Хотя нет. Я вытащил из-за пояса кусок доски с гвоздём, выставил перед собой.

Зверюга шагнула ко мне.

В эту секунду я понял, что такое страх. Настоящий страх, дикий, страх, который давит в тебе всё человеческое, связывает движения, не даёт сделать шагу.

– Пошла вон! – крикнул я. – Вон!

Но она, конечно, не пошла вон. Она сделала шаг мне навстречу.

Я почувствовал спиной пустоту, и это было изумительное чувство.

Смерть впереди, смерть позади. Кругом.

В голову мне пришла диковатая идея. Если уж мне придётся сдохнуть на водокачке и под дождём, то надо хотя бы попробовать утащить эту тварь за собой. Так всегда делали герои фильмов. В последний момент второстепенный герой решает пожертвовать собой и ценой собственной жизни выручить друзей. Глупо. Но именно об этом я думал, стоя спиной к пустоте.

Она прыгнет на меня, инерция утащит нас обоих. Тридцать метров. Тридцать метров не переживёт даже она. Всё равно ведь…

Лист металла под ногой пружинисто прогнулся. Зверюга подобрала лапы и приготовилась к прыжку.

Я зажмурился.

Я ждал удара, ждал зубов и когтей, боли…

Ничего этого не было. Секунду, другую, третью. Время остановилось. Через закрытые веки я видел вспышки молний, молнии лупили почти беспрерывно, и в голове моей стоял свет. Свет, свет, свет. Я слышал, как дождь бьёт по железу крыши. Чувствовал, как гнётся металл под тяжелыми лапами. Ощущал исходящую от неё вонь. Мир напрягся до предела.

Тварь не прыгала.

Я открыл глаза.

Она замерла в собранной для прыжка позе, перебирала мышцами, играла лопатками. Но не прыгала.

Она прислушивалась.

Вертела головой и нюхала воздух.

Потом она расслабила мускулы и села. Казалось, что про меня она совершенно забыла. Я осторожно шагнул в сторону.

Белая тварь не заметила. Она вообще повернулась ко мне спиной.

Вдруг я понял, что она смотрит в сторону нашего дома. Или в сторону своего дома. Не знаю.

Тварь стояла и смотрела так, наверное, целую минуту.

Потом она завыла. Яростно, бешено. И ещё… Ещё в её вое я услышал боль. Именно боль, что было удивительно.

Затем чудовище кинулось к лазу и нырнуло в него вниз головой. И всё. Я остался один на мокрой крыше. С этой дурацкой деревяшкой в руке.

Гроза уходила. Гроза всегда уходит быстро. Молнии вспыхивали всё реже и реже, тучи рассасывались, и в прорехи между ними были видны звёзды и иногда даже луна. Воздух пахнул озоном и чистотой. Дождь не прекратился, но стал не таким злым. Вода просто лениво лилась сверху. Я вдруг почувствовал, что совершенно промок и замёрз. Зубы у меня стучали, и вообще я весь трясся от холода. Дрожал так, будто меня включили в электросеть.

Я опустился на металлическую крышу.

Сначала я хотел просидеть на крыше до утра, боялся спускаться вниз. Но быстро холод стал просто нестерпим, я вытерпел на железе минут пять, потом пополз к трубе.

Вряд ли она ждала меня там, эта тварь. Что-то случилось. Что-то настолько серьёзное, что она утратила ко мне всякий интерес. Значит, внизу безопасно.

Я с омерзением протиснулся через лаз – внутри всё было перепачкано мокрой белой шерстью. Меня тошнило от её запаха и от того, что шерсть прилипала к моим рукам, шее, к лицу.

В комнатке Лерки я нашёл какую-то широкую длинную тряпку, что-то вроде половика, и обернулся ею целиком. Не помогло. Согреться не удавалось. Тогда я стал приседать. Пятьдесят раз, семьдесят, восемьдесят. Стало теплее. Надо было возвращаться на землю, чтобы помочь Лерке и Катьке.

Но спуститься вниз оказалось гораздо труднее, чем забраться наверх. Навалилась слабость, руки и ноги стали словно ватными. Я нащупал на полке зажигалку и свечку, чиркнул, стало светло. Отыскал верёвку, ту самую, которой меня Лерка тогда подстраховала. Обвязал верёвку вокруг пояса, конец закрепил на пруте, натянул перчатки и полез.

До лестницы добрался нормально, хотя руки и дрожали. Стал спускаться вниз и сорвался почти у самой земли. Верёвка задержала падение, впилась в пузо, я описал в воздухе широкую дугу и вернулся к лестнице. Узел вокруг пояса затянулся. Я попытался развязать его, не получилось. Я болтался в воздухе в трёх метрах от земли, ножа у меня не было, срезать верёвку я не мог. Кое-как я дотянулся до перекладины лестницы и нащупал ногами опору. Верёвка стянулась так, что я даже дышал с трудом. К счастью, я прихватил в баке зажигалку.

Минут за десять верёвку я пережёг. Нижние ступеньки лестницы были погнуты, а последние три и вовсе вырваны с корнем. Каким образом эта тварь их выломала?

Ладно, потом подумаем.

Я плюхнулся на землю. И тут вспомнил, что забыл кусок дерева наверху, в баке. Но подниматься уже не было никаких сил, и я выкинул это из головы.

Это было приятно. Чертовски приятно – снова ощутить под собой твёрдую почву. Рядом со стеной водокачки валялись выдранные из лестницы прутья, я схватил тот, что был попрямее, и дёрнул к дому.

Пожар я заметил, когда пробежал полсела. Из-под холма поднимался мерцающий оранжевый свет, отражавшийся даже на облаках, судя по всему, горело весело и задорно. Горело в нашей стороне. Мне стало нехорошо. Я вдруг представил, что эта тварь подожгла наш дом и Катька с Леркой очутились в огненной ловушке. Выбраться из дома по простыням они не могут, а весь первый этаж уже охвачен огнём…

Я попытался бежать быстрее, впрочем, у меня это не очень хорошо получилось, усталость сказывалась. Ноги дрожали и подгибались в коленях.

Странно, но пожар не вызвал в селе никакого движения. Покой. Тишина. Нигде не горит свет, никто не бьёт в набат, никто не бежит на помощь с вёдрами, не говоря уж о пожарных машинах. Только собаки жалобно воют. Всё село наполнено собачьим воем, даже не воем, а плачем каким-то.

Я добежал до края Унжи и увидел пожар. Настоящий пожар.

Ведьмин дом горел. Несмотря на дождь. Горел бешено, с треском, с искрами. Я выдохнул и стал спускаться по раскиcшей дороге. Теперь я не спешил.

Вокруг пожара стояли люди. Незнакомые. Немного, человек двадцать. Среди них я узнал только участкового и Леркиного дедушку. Подслеповатый страж порядка стоял с перевязанной головой и разговаривал с дедушкой Лерки.

– Вы говорите, молния? – спрашивал участковый.

– Молния, – кивал дедушка. – Сам видел. Я пошёл внучку искать, она у меня сегодня загулялась. Я испугался, конечно. Иду, иду, дождь тоже идёт, темнотища. Вдруг вижу – молния! Бац! И прямо в этот дом. У неё там, наверно, горючее какое-то хранилось – вспыхнуло всё мгновенно.

– Горючее? – недоверчиво спрашивал участковый.

– Сейчас многие горючее хранят, – пожимал плечами Леркин дедушка. – Бензин дорожает, да и вообще…

– А народ что тут делает? – спрашивал участковый.

– Народ?

Я подошёл поближе, в надежде услышать ещё что-нибудь интересное. И услышал. То есть почувствовал. От дедушки Лерки пахло керосином. Сильно пахло. Участковый плохо видел, но с обонянием у него было всё в порядке – я заметил, как участковый морщится. Впрочем, участковый предпочёл об этом забыть…

– Народ? Да он на пожар понабежал. Думали, это большой дом горит. Хотели помочь. Тушить, я имею в виду. Сюда новенькие вселились, хорошие люди, всем сразу понравились. Но это оказался не большой дом. Молния, понимаете ли…

– Ладно, – сказал участковый. – Молния так молния. Так и запишу. День сегодня дурацкий. Убийство, какой-то тигр по селу бегает…

– А кого убили? – посерьёзнел Леркин дедушка.

– А одного тут. Чужого. Парень какой-то приезжий… Завтра в область придётся катить, докладывать, что да как. Зачем я только сюда работать пошёл? Дурдом. Тигр ещё этот… Или пантера. Как выскочит из переулка! На меня напал, так я его даже застрелить не мог, хотя все семь патронов выпустил. Наверное, бешеный. А где эта? Старуха?

Он кивнул на пожарище.

– Где Кострова?

– А кто её знает, – развёл руками дедушка. – Мы за ней следить не обязаны.

– Да уж. Кто её знает…

Дед Лерки вытер руки о штаны.

– Странная вещь, – сказал он. – Я сегодня плохо спал. И сны какие-то снились… Мне мальчик снился, он всё время стоял ко мне спиной. Я тянулся к нему, хотел посмотреть ему в глаза. Но никак не мог дотянуться до его плеча, чтобы повернуть…

– Мальчик?

– Такой невысокий, – дед указал, какого примерно роста был мальчик. – В зелёной резиновой куртке. И мне казалось даже, что я его знаю, хотя со спины узнать было трудно, я никак не мог. Этот мальчик меня звал, а я не мог его повернуть. Тогда я проснулся и вдруг понял, что с Валеркой что-то случилось. Что-то нехорошее. Я позвонил в дом, где она собиралась ночевать, но оказалось, что её там и не было. Тогда я захватил кое-каких друзей, и мы отправились сюда.

Участковый увидел меня и поманил рукой.

Я подошёл.

– Ты куда-то бежал? – спросил участковый. – Тогда, ну, там, возле «Cкорой помощи»? Тебе надо было позвонить…

– Я уже позвонил, – ответил я.

– Как ты себя чувствуешь? – Дедушка Лерки автоматически пощупал мой лоб.

– Хорошо. А где Валерия?

– Мне кажется, там. Но тебе, наверное, лучше знать, где она.

Старик ткнул пальцем на окно в моём доме. Я поглядел в указанном направлении. В моей комнате горел свет.

– Иди, – сказал дедушка. – Иди. Они тебя ждут.

– А что с ведьмой? – спросил я. – Её кто-нибудь видел?

– Какой ведьмой? – дедушка посмотрел на меня непонимающе.

– Ну, этой… – Я указал пальцем в сторону догорающих стен, – которая там жила…

– Не, – покачал головой дедушка. – Не видел. Да и не было никакой ведьмы. Это всё детские выдумки. Начитаетесь всякой ерунды, кино понасмотритесь, а потом вам везде ведьмы мерещатся, вампиры, оборотни даже. Читали бы лучше какие-нибудь сказки…

– Обязательно, – сказал я. – Вот только отосплюсь и сразу возьмусь читать сказки. «Путешествие Нильса с дикими гусями». Это классная книжка.

– Иди, Нильс с дикими гусями…

И я пошёл.

Дверь в дом была открыта. В прихожей был настоящий разгром. Всё перевёрнуто, развалено, разодрано и разбито, будто в дом ворвался небольшой торнадо. Перила на лестнице выломаны. Лохмотья какой-то чёрной одежды на полу, скорее всего, одежда Мертвеца. Осколки и стеклянная пыль от телевизионного экрана распространились по всей комнате.

Плетённый из проволоки ведьмовской шар продолжал медленно описывать круги. Я сорвал его и выкинул на улицу. Покрепче сжал лестничную перекладину и отправился наверх.

Мне было немного страшно. Не оттого, что оттуда выскочит что-то вроде белой пантеры, а оттого, что я мог там увидеть.

Дверь в мою комнату была выломана. Но тварь в комнату не проникла. Кровать всё-таки выдержала, не зря я её пододвинул. На полу перед дверью размазана почерневшая и скатавшаяся в шарики кровь. Кругом клочья белой шерсти. Я отогнал шерсть в сторону ботинком, быстро протиснулся между дверью и косяком и ввалился в комнату.

Лерка и Катька спали возле окна. Обнявшись, укрывшись одеялом. Верёвка из простыни была втянута внутрь и бессмысленно вилась через всю комнату.

Я пересек комнату и устроился рядом с ними. Голова горела и наливалась тяжестью, по коже бежал озноб, суставы выворачивало и гнуло.

Лерка открыла глаза. Улыбнулась.

– Фигово выглядишь, – сказала Лерка. – Ты выглядишь так, как я себя чувствую. Весь в соплях.

– Грипп, – сказал я. – Кажется, у меня начинается грипп. Простыл…

– Грипп – это заразно. Очень заразно. Теперь мы все заразимся.

Лерка зевнула.

– Надо чеснок есть. Он все бактерии убивает…

Лерка вдруг подмигнула мне. Я посмотрел на Катьку.

Катька проснулась. Она терла кулачками глаза.

– Есть хочу, – неожиданно сказала Катька. – Валерия, может, ты мне сделаешь своих бутербродов с сыром?

15. Возвращение

Со времени этой истории прошло два года. Отцу после инфаркта уже не предлагали работу в Москве, его отправили на юг, строить электростанцию. Там климат стабильнее, а это лучше для здоровья. Мы переехали в небольшой дом из белых камней в одной из станиц Краснодарского края. Рядом была река, а до моря – всего пятьдесят километров, так что каждые выходные мы могли ездить на пикник. Мне там нравилось, матери тоже нравилось, и даже Катьке там нравилось, хотя ей приходилось ездить на учёбу каждый день за сорок километров. Через два года, когда отцу всё-таки подвернулась вакансия в Москве, мы не захотели переезжать, решив остаться здесь, у моря.

Отец выздоровел и уже почти не вспоминал о своём инфаркте, а о том, что произошло в его отсутствие, мы с Катькой не рассказывали ни ему, ни матери.

С матушкой, кстати, тоже всё было в порядке, только палец, тот самый, с которого ведьма утащила кольцо, почернел до середины и больше уже никогда не вернулся в нормальное состояние.

Катька тоже почти всё забыла. Она продолжает ходить на свои танцы, и в начале этого лета их ансамбль даже ездил в Германию на гастроли. Правда, она, как и я, иногда просыпается по ночам от кошмаров. Да ещё Катька боится кошек, особенно белых. Когда она видит белую кошку, то чуть в обморок не валится. Мечтает завести себе пса.

Я, к сожалению, ничего не забыл, я помню всё, в самых мелких подробностях. На стенах моей комнаты нет ни плакатов, ни картин, ни чего-либо такого, за чем можно укрыться. На окне у меня решётка, которую, впрочем, легко открыть с внутренней стороны. И ещё. Я записался в секцию стрельбы. Теперь я отлично стреляю, попадаю в копейку с пятидесяти метров. Ну и конечно, я никуда не хожу без своей любимой бейсбольной биты. Я её немного модифицировал – ещё больше укоротил и облегчил, чтобы можно было прятать в рукаве. Вот такие дела.

Два раза я писал Лерке, но оба раза она не ответила. Я уже решил, что её забрали к себе родители, но потом от Лерки пришло письмо. Лерка писала, что у неё всё хорошо, что приехали с заработков её родители, и они, без её ведома, купили тот самый дом с красной черепицей. Хотели сделать сюрприз. А ей не очень хочется туда переезжать.

Больше в письме ничего не было.

У меня похолодела спина. Нет, дом был чистый, я стёр со стен все глаза и перед отъездом проверил чердак. Но всё же…

Я написал Лерке ободряющее письмо со множеством советов и просил ответить, что она решила – переезжать в новый дом или нет.

Но Лерка опять не ответила.

Прошёл ещё год. Я продолжал ходить в секцию стрельбы и достиг успехов. И однажды, это было летом, через три года после описанных здесь событий, меня направили на зональные соревнования. Соревнования проходили как раз в тех местах.

Не знаю, совпадение это было или судьба.

В один из свободных дней я купил билет до Унжи. Там было недалеко, два часа езды.

И я вернулся.

Унжа совсем не изменилась, разве что ларьков стало побольше и «Продтовары» сменили вывеску на «Ассорти». Я прошёл по улице до конца села, до того места, откуда должен был быть виден дом.

Дом стоял на месте. Он ничуть не изменился за прошедшие три года. Так же сверкал красной крышей и белел кирпичами. И забор был цел, и ворота надёжно закрыты.

Я хотел спуститься вниз, постучать и узнать, кто в теремочке живёт, но потом передумал, достал из сумки маленькую подзорную трубу и стал смотреть.

В доме никто не жил. Это было сразу заметно. По стенам полз плющ, окна были грязные, а на двери висел замок, тяжёлый и чёрный. Вдоль дорожки, ведущей от ворот к дверям, разросся бурьян. Я пригляделся и обнаружил, что окно в моей комнате на втором этаже так и осталось открытым. Значит, можно надеяться, что Лерка убедила родителей не покупать дом, что худшее всё-таки не произошло.

Дом соседки исчез. На месте, где он когда-то стоял, росла сочная зелёная лебеда.

Я спрятал трубу обратно в сумку. Здесь больше нечего было делать. Я развернулся и двинул к дому дедушки Лерки.

Но Лерку я не встретил, в доме жили другие люди, они сказали, что Лерка вместе с родителями и дедушкой уехали в Новую Зеландию.

Она попала-таки в свою Новую Зеландию, волшебную страну на самом краю света, страну, где луга всегда зелены, а в ручьях течёт чистейшая вода.

С одной стороны, я обрадовался – с Леркой было всё хорошо. С другой стороны – мне стало грустно, я думал, что вряд ли когда-нибудь её увижу, шанс, что я попаду в Новую Зеландию, невелик. Может, правда, Лерка сама приедет.

Может…

Я было уже собрался вернуться на остановку, но вдруг вспомнил про водокачку. Мне захотелось на неё посмотреть.

Водокачка торчала на месте. Она ещё больше разрушилась, ещё больше листов железа отстало от бака, и он стал похож на огромный тюльпан.

Я обошёл вокруг водокачки и обнаружил, что лестница, ведущая наверх, сохранилась. Неожиданно в голову мне пришла озорная идея – я решил влезть в бак и посмотреть, сохранилась ли комната Лерки.

Перекинув сумку поудобнее, я подпрыгнул, ухватился за нижнюю перекладину и стал карабкаться вверх. За три года я изрядно окреп и одолел подъём без особых трудностей. И два метра на руках я пролез тоже легко. Подтянулся и оказался внутри бака.

К моему удивлению, комната Лерки сохранилась. Вот только изменилась, причём изрядно. По стенам висели плакаты с боксёрами и культуристами, диван был покрыт какой-то коричневой шкурой. На стене полка с коллекцией лимонадных банок. В углу стоял странный железный ящик с просверленными дырками. Рядом с ящиком расположились компактная печка-буржуйка и небольшая поленница дров, раньше их не было. Кто-то облюбовал Леркино убежище.

Мне здесь нечего было делать, и я уже собрался спускаться обратно на землю, как вдруг услышал, что кто-то взбирается по лестнице.

На всякий случай я вытащил из рукава свою дубинку и встал возле входа.

Лязганье вывернутой лестницы стихло, поднимающийся лез по пруту на руках. Я затаил дыхание.

Грохнул лист железа.

– Это я, – сказали снаружи.

Голос не был мне знаком.

– Это я, – повторил голос. – Осторожнее там…

– Кто это «я»? Я, как говорится, бывают разные…

– Рыся. Помнишь, мы тогда тебя ещё поколотить хотели?

– Помню, – сказал я.

– Тогда я захожу.

Фанерка отодвинулась, и в помещение проник Рыся.

Рыся подрос. Пожалуй, даже вырос. Лицо только осталось мальчишеским и задорным. И руки, вернее ладони, большие, были, как и раньше, перемазаны маслом.

– Приветик, – Рыся протянул мне свою лопату.

– Здравствуй, – рукопожатие у Рыси было по-взрослому мощным.

– А я гляжу, чужой какой-то пацан по селу ошивается, – Рыся похлопал меня по плечу. – Решил последить немного, потом смотрю, рожа вроде знакомая. А когда ты к водокачке двинулся, тут я окончательно и узнал.

– А я бы тебя не узнал, – сказал я. – Как мужик стал.

Рыся довольно засопел.

– Лерка мне всё рассказала, – проговорил он. – Про то, как ты, она и сеструха твоя от Кострихи спасались. Прямо фильм ужасов.

– Это точно…

– А у нас тут про тот случай историй столько уже понапридумывали, даже не поверишь! Рассказывают, что ты будто был агент какой-то специальной организации, которая с чудовищами борется. И будто ты к нам был специально заслан, чтобы с ведьмой расправиться. Что тебе потом сделали пластическую операцию, чтобы другие ведьмы и колдуны тебе не отомстили. Я им говорю: чего вы ерунду-то несёте? Он обычный пацан, как все, а они – нет, не обычный. Ну, мне надоело с ними спорить, и я им сказал, что да – ты на самом деле супербоец с нечистой силой. И вообще сказал, что ты сам наполовину колдун. Только тогда от меня отстали. А Лерка уехала, – сообщил Рыся без всякого перехода.

– Я знаю.

– А мы тут живём… Я вот думаю в техникум через пару лет поступать.

– Молодец. Может, на крышу вылезем? – предложил я.

– Давай, – Рыся гостеприимно указал мне на стену.

Я сдвинул в сторону постер с каким-то незнакомым мне качком, протиснулся (я стал несколько шире в плечах) через трубу и выбрался на крышу.

Рыся вылез за мной.

На крыше больше ничего не было. Ни кресел, ни пальмы, ни цветов. Дракона и других существ тоже. Крыша была пуста.

В башке всплыли малоприятные воспоминания. Ночь, гроза, дождь…

– Лерка всё разобрала, – сказал Рыся. – Все свои фиговины. Перед тем как уехать.

На листах металла была нарисована большая белая звезда. Пятиконечная.

– Что это? – спросил я.

– Пентаграмма, – ответил Рыся. – Она отпугивает нечистую силу.

Рыся хотел ещё что-то мне сказать, но на моём лице, видимо, нарисовалось слишком явное отвращение, и он промолчал.

– Чем занимаешься? – спросил он, чтобы не затягивать паузу.

– Ничем, – ответил я. – Стреляю. Первый взрослый разряд.

– Молодец, – похвалил Рыся. – Стрелять – это то, что нужно. Очень полезное занятие, очень.

Мы снова помолчали.

– А телефон? – спросил я. – Тут раньше телефон был.

– Теперь у нас мобильники. – Рыся с гордостью продемонстрировал мне свою трубку. – У всех есть. В любой момент мы можем собраться здесь и отразить угрозу.

– Здорово.

– Здорово. Техника не стоит на месте. Ты не мог бы нашим пацанам пару уроков стрельбы дать? Ружьё и патроны мы найдём…

– Я проездом, – сказал я. – Скоро уже автобус.

– Жаль. Ну тогда хоть номер мне свой дай.

Мы обменялись номерами. Рыся спрятал телефон в карман, затем немножко подумал и сказал:

– Я тебе хочу кое-что показать.

– Знаешь, мне уже пора…

Мне почему-то не очень хотелось общаться с Рысей. Рыся выглядел как-то чересчур боевито и уверенно.

– Тебе надо это увидеть, – сказал Рыся уже более настойчиво. – Тебе особенно надо это увидеть. Вниз.

Мы снова спустились в комнату.

Рыся напустил на себя загадочности, подошёл к железному ящику с дырками. Я тоже подошёл. Ящик был закрыт на амбарный замок, сбоку к ящику были приделаны крепкие железные ручки.

На шее у Рыси обнаружился тяжёлый толстый ключ на капроновом шнурке. Рыся снял ключ. Открыл замок.

– Только не пугайся, – сказал он. – Берись за ручку, поднимай.

Я потянул ручку вверх. Рыся со своей стороны. Железный куб поехал вверх. Мы аккуратно поставили его на пол. Под кожухом обнаружилась клетка, сваренная из толстых стальных прутьев. Клетка была сплошная, ни дверцы, ни какого-нибудь выхода. Решётка была очень частой, вряд ли между прутьями можно просунуть два пальца. Из клетки воняло.

– И что? – спросил я.

– Загляни.

Я заглянул. В клетке сидела кошка. Я мгновенно её узнал. Это была она. Та самая белая тварь. Правда, сейчас она была не совсем белая, а скорее грязно-серая, но в том, что это именно она, я не сомневался.

Голова у меня закружилась, под коленками стало неприятно, я не удержался и сел на табуретку.

– Не бойся, – усмехнулся Рыся. – Ей не выбраться. Тут всё крепко.

– Как? Как ты её…

Рыся вытащил из угла длинный стальной прут. Он просунул прут в клетку и стал там шурудить. Кошка заурчала. Рыся ткнул прутом посильнее. Тварь заорала от боли. Клетка затряслась. Я с опаской отодвинулся вместе со стулом.

– Не выберется, – успокоил меня Рыся. – Знаешь, после того, как тот чёртов дом сгорел, так ведьму никто не видел. Она исчезла. Сначала думали, что она вместе с домом сгорела. Тогда ведь ночка-то была ого-го! Парня сначала какого-то из города убили, потом на участкового напали, затем этот пожар. А утром ещё одного человека нашли, там, где коровники. Тоже ранен. Люди пошли по следу и в овраге наткнулись на странную вещь. Они нашли…

– Шерсть, – сказал я. – Они нашли белую шерсть.

– Точно. – Рыся щёлкнул пальцами. – Целую кучу белой шерсти. Мужики залили всё это место керосином и сожгли. Но это я уже потом узнал, один дядька по пьяному делу проговорился. А на следующий день милиция из области приехала, стала в обломках сгоревшего дома кости искать, а там ничего. Ничего не нашла, одни горшки какие-то битые.

– Да уж знаю.

– Там так ничего и не нашли. Вот и всё. Костриха кончилась, так нам всем казалось. И стали мы жить дальше. Без Кострихи хорошо было, всё как-то налаживаться стало, рыба даже в реку вернулась. А год назад я пошёл на рыбалку с намётом, река тогда как раз здорово разлилась, дождей опять много было. Иду себе по берегу, вдруг гляжу, куртка зелёная среди кустов. Человек. Спиной ко мне стоит, не оборачивается. А я где-то эту куртку уже видел, только где, припомнить не могу никак. Вспоминал-вспоминал и вдруг вспомнил. Точно такая же куртка у Гороха была. Мне немножечко страшно стало, но, думаю, мало ли у кого куртка какая. А потом этот человек обернулся, и я его узнал. Это в самом деле был Горох. Он совсем не изменился. Я, правда, его не очень хорошо знал, но он не изменился совершенно. Даже не вырос.

Кошка заурчала в своей клетке.

Рыся достал с полки бутылку с колой, свинтил пробку, прижал горлышко большим пальцем, хорошенько взболтал и выпустил в клетку пенную струю. Кошка зашипела и заметалась.

– Это моё любимое, – признался Рыся. – Она над нами сколько лет издевалась, теперь я над ней глумиться буду. Нечисть поганая.

Рыся выпустил в кошку ещё одну струю. Затем достал из кармана завернутую в целлофановый пакетик селедочную голову. Просунул в клетку.

– Я её на голодном пайке держу, – сообщил Рыся. – Чтобы сил не набралась. Кормлю три раза в неделю, даю по селедочной голове. И водой иногда поливаю. Она сама себя облизывает и пьёт. У, тварюга!

– Ты рассказывал…

– Ну да, – вспомнил Рыся. – Я сначала испугался, а потом думаю, ну что мне может призрак сделать? Хотя в фильмах призраки бывают страшные, но этот парень вроде ничего был, нормальным. Лерка с ним раньше дружила. Я взял да и спросил его: чего, мол, нужно? Он не ответил, повернулся и пошёл. Прямо через кусты. Я за ним. Так мы через эти кусты пробирались, пробирались, долго, короче, пробирались. А потом я его упустил из виду, как будто растворился он. Ну, думаю, призрак надо мной приколоться слегонца решил. Подшутить, типа. Я уже хотел обратно двигать, как вдруг слышу – мяучит кто-то. Двинул на этот мяв. Смотрю, яма. Как уж там, в кустах, яма оказалась – не знаю, но яма была. Видно даже, что выкопана недавно. А в яме…

– В яме белая кошка.

– Снова точняк! Вот эта самая! Я знаешь что думаю?

– Что?

– Ведьма, когда пантерой была, решила обратно в бабу оборотиться. А дом её сгорел. И книга её колдовская в этом доме тоже сгорела. Человека у коровника она поцарапала, но в бабу переделаться без книги не смогла. И превратилась в кошку. Она ведь кошкой была до пантеры. А из кошки в человека она уже не могла превратиться. Во.

Рыся заглянул в клетку и показал кошке язык.

– Я как её увидел, так и понял всё. Ну, думаю, сейчас ты у меня огребёшь. Хотел её камнями закидать, но камни надо было таскать. Яма глубокая, не выбраться, не знаю уж, кто там эту яму вырыл и как она в неё свалилась. Но свалилась. И тут мне в башку и пришла мысль – я взял намёт и поймал эту тварюгу намётом. Подцепил, замотал и вытащил наружу. А потом отволок на водокачку. И посадил в печку, на время. Печку цепями обмотал, толстенными, в руку толщиной. И осторожно всё делал, в толстых резиновых крагах, чтобы не поцарапала. Потом к папаше побежал. Мой отец в кузнице работает, он мне клетку эту и сделал – я ему сказал, что собираюсь бобров ловить. А ему плевать. Он взял да и сделал. Я этого кошака в клетку и вставил, а прутья сам заварил, я немножко умею. Вот теперь она тут и сидит.

– Ясно, – сказал я. – А дальше что ты с нею делать собираешься?

– Не знаю, – ответил Рыся.

Я присел перед клеткой. Белая тварь приблизилась к прутьям, и я смог рассмотреть её лучше. Она похудела. Шерсть кое-где выпала, а кое-где торчала неопрятными клоками. Не изменились глаза. Глаза у неё были те. Я помню их. Вряд ли забуду.

Красные, будто залитые вишнёвым соком. Зрачков не видно, один вишнёвый сок. А у самой Кострихи были чёрные…

– Надо бы её, конечно, прикончить, – сказал Рыся. – Но что-то не хочу пока… Пусть живет. Пусть. Пока.

Я был противоположного мнения. Но спорить с Рысей мне не хотелось.

– Отсюда не убежит, – сказал Рыся. – Не убежит…

– А зачем всё-таки звезда на крыше? – не удержался и спросил я.

– Понимаешь, – Рыся взялся за ручку ящика для клетки. – Помоги-ка.

Я помог.

– Понимаешь, – сказал Рыся. – В последнее время что-то стало происходить…

– Что?

– Я поэтому и просил тебя, чтобы ты стрелять ребят поучил. На прошлой неделе один мужик, он охотник, в лес пошёл и какие-то странные следы видел. Он их даже опознать толком не мог, хотя охотник настоящий. Говорит, то ли медвежьи, то ли волчьи, а может, и вообще рысь. Но только уж какая-то очень большая, таких не бывает. А потом эти следы всё ближе и ближе к селу стали находить, так что я думаю, что с этим делом не всё чисто. Что-то тут намечается…

Рыся осушил бутылку с лимонадом и выбросил её в окно.

– И эта тоже, – Рыся пнул клетку. – Беспокойная стала. Раньше, бывало, месяцами лежит и лежит, а сейчас вон шипит, мечется. Чует будто что-то. Но ничего, никуда она не денется. Если уж прижмёт, я её всегда прибью.

Кошка зашипела.

– Я тебе сейчас пошиплю! – Рыся снова взялся за свою пырялку. – Мне на твоё шипение плевать…

– Мне пора, – перебил я. – Автобус уже скоро. Опоздаю.

– Да? – Рыся посмотрел на меня. – А может…

– Не, – покачал головой я. – У меня соревнования скоро, надо отоспаться.

– Ну, тогда ладно, – Рыся улыбнулся. – Если что, я позвоню. Если что случится.

– Звони.

Я уже выбрался на лестницу, как из люка высунулся Рыся.

– Эй, – позвал он. – А у тебя нет адреса Лерки?

– В самых общих чертах, – ответил я. – Новая Зеландия, Веллингтон, Валерии. До востребования. Не забудь наклеить специальную международную марку.

– Спасибо. Марку я наклею.

– На здоровье.

И я полез вниз.

Я спустился по лестнице и спрыгнул на землю.

– Эй! – снова позвал сверху Рыся. – Я забыл совсем. Лерка тебе кое-что оставила.

Рыся кинул мне продолговатый предмет, плотно упакованный в коричневую обёрточную бумагу.

Свёрток упал на землю с деревянным стуком.

16. Тишина

Катька уходит.

Я остаюсь один. Какое-то время я сижу просто так. Затем подхожу к двери, закрываю и для верности подпираю её гирей.

Опускаю жалюзи. Делаю шаг от подоконника. Стучу кулаком по паркету. Отыскиваю место со звонким звуком. Поднимаю пластинки. Под ними тайник. Я сам его оборудовал, тайник – вещь просто незаменимая, в последнее время я это прекрасно понял.

Долго смотрю в треугольную дыру, затем достаю из неё продолговатый полиэтиленовый свёрток. Распускаю бечёвку. На пол вытряхивается доска с гвоздём. На кончике гвоздя словно чёрные капли. И сама доска почернела, будто умерла. И даже как-то сжалась, ссохлась, словно рыба на солнце. Пахнет горелой древесиной. Букв, вернее, значков на доске уже не видно. Они ушли вглубь дерева, и различить их можно разве что на ощупь.

Я провожу пальцем по дереву. Ничего. Обычные шероховатости на гладкой структуре сосны.

Когда-то я прибил этой доской напавшую на меня в подвале шестиногую тваринку. Хранителя чёрной книги.

Мне неприятно держать доску в руках. Я заворачиваю её в полиэтилен и прячу обратно в тайник.

Сижу, дышу воздухом, пропитанным странным горелым запахом.

Затем иду проверить Катьку.

Дверь в её комнату открыта, к косяку приставлен стул. Катька не любит спать с закрытой дверью. Теперь не любит.

Я переступаю стул и проникаю в комнату. На цыпочках.

Катька спит, повернувшись лицом к стене. Это хороший знак. Если человек спит лицом к стене – значит, у него всё в порядке. Более или менее.

Возле окна висит трубчатый железный ветродуй, его отцу прислали из Китая. Сейчас ветра нет, и ветродуй молчит, кусок полированной яшмы медленно поворачивается вокруг своей оси.

Я достаю из кармана колокольчик, который когда-то подарил мне дедушка Лерки. Привешиваю его к язычку ветродуя.

Теперь, когда поднимется ветер, колокольчик будет звенеть. Но пока ветра нет, погода спокойная.

Я возвращаюсь к себе. Сажусь в кресло. Беру телефон. Трубка у меня новая, с плеером и фотоаппаратом. Это чтобы фиксировать окружающую действительность. Захожу в справочник. Открываю нужный номер. Звоню.

Потом ещё раз. И ещё раз.

Тишина.

Я не посылал Рысе никаких эсэмэсок. Потому что…

Потому что телефон Рыси молчит. Уже три недели.

Абонент отключён.

Пятно кровавой луны

Ведьмин день

Первый вечер

Тайваньские часы Корзуна пропищали одиннадцать ночи, и пришло время рассказывать Малине. Малина прокашлялся, выдержал паузу и затянул зловещим голосом:

– Однажды, ещё во время войны с немцами, один наш отряд отбился от своих. Сначала они пробирались через лес, дня два пробирались, а лес всё не кончался. А потом вдруг вышли в поле. Поле было огромное и всё засеянное пшеницей, а посреди поля стояла…

– Это что, опять про белую церковь, что ли? – насмешливо спросил из соседнего гамака Борев. – Так ты нам это уже два раза рассказывал. Белая церковь с чёрными куполами. Слыхали…

– Ну, больше не знаю, – разозлился Малина. – Я все истории рассказал. Больше ни одной не помню… Ты, Борев, сам рассказывай…

Борев промолчал. В тряпичное палаточное окошко виднелся кусок реки, высокий берег, а на берегу старый монастырь с высоченной сахарной колокольней. В первый день Малина со своей белой церковью сильно всех напугал, особенно Борева. Всякий раз, когда Борев просыпался, он видел в окошке эту самую белую церковь. С чёрными куполами. Конечно, на самом деле эти купола были медными, но от времени медь почернела, и теперь купола казались чёрными и зловещими. Борев, чтобы отогнать зло, прикусывал язык и потихоньку сплевывал на пол. Но сейчас белая церковь уже почти не пугала. Малина зевнул и сказал:

– Это история про гроб на колёсиках…

– Хватит, Малина, – перебил Борев. – Мы не в детском саду. К тому же мы договорились – никаких гробов с колёсиками, никаких красных рук. И чтобы бантиков в котлетах тоже не было! Только по-настоящему страшные истории…

– Да по-настоящему страшных историй уже нет, – огрызнулся Малина. – Все они уже рассказаны. И даже записаны. Даже книжки такие выпускают…

– Да там тоже ничего страшного не пишут, – вмешался Корзун. – Всё одно и то же. Скелеты какие-то дурацкие, какие-то чурбаны с прищепками… У меня брат, ему восемь лет, кстати, от такого уже не пугается, а только смеётся. Даже он такие книжки не читает…

– Вот я и говорю, – сказал Малина. – Нет настоящих страшных историй. Их уже все придумали и рассказали…

– А пусть новенький рассказывает, – предложил неожиданно Корзун.

Новенький появился два дня назад. Он был низеньким худым парнем, таким худым, что было даже трудно определить, сколько ему лет. Бореву, например, казалось, что ему лет десять, не больше. За два вечера, что новенький провёл в палатке, он не сказал ни слова, так что Корзун всем рассказывал, что новенький немой. И даже придумал новенькому кличку – Муму. Вообще-то Корзун собирался дать новенькому в рог, так, в профилактических целях, но пока почему-то этого не делал. Что-то было в новеньком такое, что настораживало и не позволяло сразу дать в рог. А теперь вот Корзун повторил:

– Пусть рассказывает. Мы все рассказывали, а он что? Давай.

Борев повернулся на бок и стал прислушиваться. Корзун не вытерпит и всё-таки даст ему в рог, подумал он. Но внезапно новенький ответил:

– Хорошо. – Голос у него оказался неожиданно глухой. – Хорошо, я расскажу. Только это длинная история, в один день не уместится.

– Лады, – сказал Корзун. – Нам здесь всё равно ещё две недели торчать. Рассказывай.

– И ещё. – Новенький сел в гамаке. – Это не сказка, это настоящая история. Она на самом деле случилась в нашем городе.

– Ну, конечно, – подмигнул всем Корзун. – Охотно верим. Такие истории как раз всегда случаются в вашем городе…

– Это вроде повести, – сказал новенький. – Её написала одна девочка. Я буду её читать.

– Читай-читай, – хмыкнул Малина. – Я люблю, когда читают…

– Но только одно условие, – сказал новенький.

– Какое это? – насторожился Корзун.

– Вы должны прослушать историю до конца.

– А что будет в конце? – спросил Борев.

– Не знаю, – сказал новенький. – С некоторыми только бывает. И то по-разному…

Стало тихо. За рекой завыла какая-то птица, Борев вздрогнул: кто-то ему говорил, что так кричит по ночам козодой, предвещающий смерть. Все молчали, даже Корзун.

– Что бывает? – спросил Малина.

– Нехорошее, – сказал новенький.

Парни грохнули. Громче всех смеялся Корзун.

– Нехорошее, говоришь? – хихикал Корзун. – Это нам как раз то, что нужно. Лучше уж твоё нехорошее, чем тоска эта зелёная. Каждый день эти игры дурацкие…

– А я вообще бессмертен, – заявил Малина. – Почти. Мне не страшно. Мне цыганка нагадала, что я буду восемьдесят лет жить. Мне ещё долго осталось… К тому же всё нехорошее со мной уже произошло.

– Ну так что, рассказывать? – снова спросил новенький.

– Валяй, – кивнул Корзун.

Новенький вылез из гамака, вытащил из своей тумбочки толстую чёрную тетрадь и начал читать.


«В самом конце октября, вечером, тёмным и дождливым, мы сидели в небольшой комнате древней пятиэтажки. Я, Жук и Дэн.

– Ну и что? – спросил меня Дэн.

Дэн – это потому что Денис. Но Денис слишком длинно. Дэн и короче, и красивее. И современно. По-другому его никто и не называет. Да и похож он на Дэна. Его даже мама так зовет: «Дэн, слетай за хлебом, а?»

– Не нашли, – вздохнула я.

Меня зовут Валя, и я не люблю, когда меня называют как-то по-другому. Особенно не люблю, когда зовут Валькой, Валюхой, Валентой. Лучше и не пытайтесь. Потому что я уже второй год хожу на рукопашный бой, отжимаюсь сто раз просто и шестьдесят раз на кулаках и, если что, могу и приложить запросто. Вон, Дэн попробовал Валихой меня назвать, так два дня к носу лёд прикладывал. Да, сразу расскажу, чтобы потом понятно было. Почему я пошла на рукопашку. Не потому, что я некрасивая, или толстая, или там ещё чего, комплексов со внешностью у меня никаких. Не потому. У меня другая проблема. Я ничего не слышу. Пять лет назад у меня случился грипп, а после гриппа начались серьёзные осложнения, и из-за этих осложнений что-то там произошло с моими ушами. С какими-то там наковальнями и молоточками, они воспалились, и всё – тишина. Я лечилась довольно долго, два года, но так и не вылечилась. Зато за эти два года я научилась здорово читать по губам, улавливать колебания воздуха и вибрацию предметов, так что особых проблем с окружающим миром у меня нет. Ориентируюсь я вполне свободно.

А читать по губам вообще забавно – люди беззвучно открывают рты, как рыбы, ты их не слышишь, но понимаешь. Весело.

Впрочем, кое-какие звуки я слышу, например звон бьющегося стекла. Врачи говорят, что такие звуки, высокие, некоторые люди воспринимают не ушами, а сразу на особые кости в голове или даже на зубы. И поэтому я, например, слышу звонок в школе или удар гонга в своей рукопашной секции.

Смех я тоже слышу. Когда рядом кто-то смеётся, от него исходят вполне определённые колебания воздуха, смех ни с чем не спутаешь. Тут возникает интересный эффект – если кто-нибудь смеётся достаточно далеко, то я сначала вижу, как он смеётся, и лишь потом до меня доходят эти самые воздушные колебания. С запозданием. Как будто говоришь по телефону с Америкой.

Ну и вибрация. Если ко мне кто-нибудь приближается со спины, я ощущаю его шагов за десять, не меньше.

А то, что я не слышу, я допридумываю, я ведь не всегда была глухая. Я знаю, что двери скрипят, рассыпающиеся монеты звенят, вода журчит, кошка, если ей на хвост наступить, орёт и так далее. Поэтому, если я вижу дверь, я сразу воспроизвожу в голове её скрип. И таким образом тоже слышу.

Кстати, слово «глухая» я очень не люблю. «Плохо слышащая» мне тоже не нравится. Я вообще не знаю, как нормально описать мое состояние. Сама про себя я говорю «тихая». А друзья уже привыкли, что я читаю по губам, и всегда беседуют, повернувшись ко мне лицом. Друзья у меня воспитанные.

Так вот, именно из-за своего слуха я и пошла в секцию рукопашного боя и научилась, как правильно вывести из строя противника весом до шестидесяти килограмм. Больше мне пока не удаётся, потому что я сама ещё маленькая.

Итак, я «тихая». В этом есть и некоторые преимущества – не слышишь целую кучу разной ерунды, которую говорят вокруг и по радио. С телевизором, правда, тоже проблема – не все передачи я могу нормально смотреть, многого просто не понимаю. Особенно зарубежные фильмы не понимаю, только если с субтитрами идут, тогда ничего. Зато я книжек много читаю. Я прочитала уже почти всю нашу домашнюю библиотеку, кроме совсем уж взрослых книжек. Из-за того, что я много читаю, я хорошо учусь…

Но я увлеклась, всё о себе да о себе, а мне ещё надо много чего рассказать.

– Плохо. – Жук почесал ногу, хотя чесаться ему совсем не хотелось, это же было видно. – Плохо. Мне тут сон приснился…

Жук стал Жуком уже давно, с детского сада. Низенький, сам круглый и плотный, голова тоже круглая, на жука и в самом деле похож. Но прозвали из-за другого – в старшей группе детсада Жук на Новый год нарядился мушкетёром и нарисовал себе гуталином усы. Как у настоящего жука-носорога получилось. Так и стали звать, все привыкли, а потом и Жук привык. Иногда ещё Жучилой называют, но это редко. А как его зовут по-настоящему, уже никто и не помнит.

– Собаку сегодня запускали, – сказала я. – Пять часов искали.

– Ну? – спросили Жук с Дэном одновременно и переглянулись, решая, загадывать желание или нет. Дураки, так желания всё равно не исполняются.

– Баранки гну. – Я показала им язык. – Не нашли. Милиция считает, что в записке он неправду написал. Что он не в школу пошёл, а просто из дому сбежал. У него ведь отец сами знаете какой. Я сама слышала, один милиционер сказал другому, что будто бы Вовка сбежал на юг и его надо искать на поездах…

– На каких поездах! – возмутился Жук. – Вот дураки-то! Он в школу ушёл…

– Это мы знаем, что он в школу ушёл, а милиция думает, что на юг сбежал! И мама его считает, что он на юг убежал.

– И что делать? – Дэн хрустнул суставами, он научился этому неделю назад и теперь хрустел при каждом удобном случае, такая гадкая привычка, должна вам сказать. Я лично, когда слышу, как кто-то хрустит суставами, всегда вспоминаю про Ивана Грозного, он, я читала, тоже любил суставами похрустеть.

– И что делать? – повторил Дэн.

Я не знала, что делать, я пожала плечами и прикусила губу.

Мы сидели в комнате Дэна уже третий час, скучно пили вишнёвую колу и думали, что нам предпринять. Я в промежутках между колой жевала бутерброды, Дэн кусал воротник, а Жук вот ногу чесал. Думать, что нам делать дальше, было страшно, поэтому мы и не спешили и думали медленно. Хотя, наверное, надо было спешить. Иногда в комнату заглядывала мама Дэна и спрашивала, не надо ли нам чего-нибудь. Мороженого? Чипсов? Мороженого и чипсов не хотелось. Нет, Жук не отказался бы от чипсов, но одному ему было их стеснительно жевать. Разговаривали мы почему-то шёпотом. Нет, я этого не слышала, конечно, но видела. И сама тоже шёпотом разговаривала.

– Зря мы это всё, – сказал Дэн. – Зря мы с ним поспорили. Никто ведь не считал его трусом, да?

– Нет, конечно, – сразу же сказала я. – Я совсем не считала.

Это было немного неправдой.

– Ну, если только чуть-чуть… – начал Жук, но я сразу на него свирепо посмотрела, и Жук замолчал и снова стал чесать ногу.

– Не считала, а сама ему и говоришь: «Слабо тебе в подвале переночевать?» – сказал Дэн. – Ты виновата.

Я и в самом деле была виновата, поэтому я ничего не ответила и отвернулась, стала смотреть на аквариум. Тогда Дэн встал из-за стола и стал кормить рыбок. А Жук стал обчёсывать ногу с другой стороны, он делал это чересчур старательно, опасаясь вмешиваться в спор, чтобы не попало ни от меня, ни от Дэна. Жук по природе миролюбив, хотя и походит здорово на хулигана. Правда, иногда и на него накатывает, а на кого, скажите, не накатывает?

Вообще-то мы дружим уже давно, почти с детского сада. У нас получается, как у трёх мушкетёров: Дэн – Атос, Жук – Портос, Володька – Арамис, а я вроде как Д’Артаньян. А теперь вот наша четвёрка неожиданно распалась.

Дэн накормил рыбок и сразу успокоился.

– А Петрушка когда… ну, это? – сказал он, устанавливая перемирие. – Сами знаете что.

– Год назад… – Я сразу же с его перемирием согласилась, не время нам ссориться. – Как раз год назад. Из-за этого-то всё и началось, я ему говорю, в школе привидение Петрушки живёт, он как раз год назад… ну, это… помер… А Вовка мне говорит, никаких привидений не бывает. А я ему говорю, как не бывает, бывает. Многие слышали, оно воет по ночам. А он мне говорит…

Я сама не очень-то в привидения верю, просто понесло тогда, что теперь поделаешь? Бывает. Со мной тоже бывает. Начнёшь спорить и споришь, споришь, иногда даже забудешь, из-за чего споришь, а всё равно споришь. Как пишут в книжках, «таков человек».

– А он мне говорит… – громко шептала я.

– Давай помедленнее, – сказал Жук. – А то я ничего не понимаю.

– Ладно-ладно, помедленнее. – Я продолжила: – А Володька мне говорит: это не Петрушка воет, это ветер в трубах воет. А я ему – никакой это не ветер… А он рассмеялся и чуть меня дурой не назвал. Я и сказала: если там никого нет, слабо тебе ночь в подвале просидеть? А он говорит: не слабо. Только если я просижу, ты мне свой пейджер подаришь. А мне что, мне на день рождения мобильник обещались купить… Хорошо, говорю, тогда, если там нет никакого привидения, ты мне будешь целый год в магазин ходить. Ну и поспорили.

Вот и поспорили, а я теперь мучаюсь угрызениями совести…

– Вот так и поспорили… – протянул Дэн. – А записка?

– А. – Я махнула рукой. – Это на всякий случай. Вовка придумал. Напишу, говорит, записку: «В моем исчезновении прошу никого не винить. Иду в подвал в гости к Петрушке». Написал и сунул в книгу.

– В какую? – спросил Жук. – В какую книгу?

– Да какая разница, в какую книгу! – громко сказала я, крикнуть бы, но чего родителей волновать. – В зелёную. Вот всё тебе надо знать…

– Да я так… – Жук сделал примирительное движение. – Я просто…

– В «Приключения капитана Врунгеля», если это так важно…

– Ладно, – сказал Дэн. – Вовка, он сам тоже виноват. Никто его туда не тащил, сам попёрся. Сам виноват. Вернее, никто не виноват… Но надо что-то делать…

Я стала внимательно изучать рыбок, а Жук вернулся к своей ноге. Правда, он забыл, что раньше чесал левую, и стал чесать правую. Дэн стучал ногтями по крышке стола.

– Да что ты там всё чешешься? – Я не вытерпела и ткнула Жука локтем в бок. – Клещ там в тебе, что ли?

– Да не, – покраснел Жук. – Это… нервное это. Мне сон приснился…

– Надо идти, – решительно сказал Дэн. – Тут по-другому никак нельзя.

И он стукнул ногтями особенно решительно, так что даже рыбки в аквариуме подскочили и булькнули. А мы все вздрогнули.

– Куда идти? – промямлил Жук.

– Жук, не прикидывайся давай. – Я ущипнула его за руку. – Ясно же, куда идти.

– Куда? – упорно прикидывался Жук.

– Куда-куда, туда! – Я указала пальцем в пол, специально так указала, будто мы собираемся идти в подземное царство.

Мы снова замолчали. Дэн захрустел суставами особенно громко, мне даже показалось, что я слышу этот неприятный костяной хруст. А Жук смотрел в ковёр, будто бы ему вот прямо сейчас надо было начинать продираться сквозь этот пол, сквозь бетонные плиты, сквозь квартиры, а потом и дальше в подвал, а в подвале сами знаете, чего только быть не может. Всё в подвале может быть. От представления этой мрачной картины Жук, видимо, сильно страдал и, чтобы не было так страшно, робко оглядывался по сторонам. Искал поддержки у Дэна и у меня. Самой бы тут найти какой-нибудь поддержки, от этих ведь не дождёшься.

– Туда? – прошептал Жук тише, чем обычно, и осторожно кивнул вниз.

– Туда-туда, – подтвердила я. – Вот именно туда, под ковёр…

– А какой день завтра, вы помните? – прошептал Жук и сделал большие глаза.

– Какой день? – Дэн хрустнул уже шеей. – День обычный, пятница. В субботу выходной, кстати.

– Не, не пятница, – теперь Жук шептал уже зловеще. – Во-первых, завтра как раз тот день, когда повесился Петрушка! А во-вторых, завтра Хеллоуин! А в-третьих-то, сон мне очень плохой приснился, очень…

– Ах ты! – сказала я безо всякой иронии. – Ах как неудачно-то!

И все мы посмотрели на календарь и обнаружили, что и в самом деле завтра как раз Хеллоуин, День Всех Святых. Дэн поморщился, а мне даже показалось, что в комнате стало как-то прохладно. Дэн взглянул на окно, но оно было закрыто. Я стянула с кресла плед и закуталась. Хеллоуин – это плохо. В такие дни всякое случается. По-настоящему случается.

– Мертвецы завтра выходят из могил, – продолжал нас пугать Жук. – И ходят по миру, охотясь на живых. Они выгрызают у них глаза…

– Хватит! – Мне это уже не нравилось. – Никого там в подвале нет!

– А сама говорила, что есть, – ухмыльнулся Дэн. – Сама говорила, что там Петрушка мёртвый живёт!

– А он там и живёт… – Жук страшно зашевелил пальцами. – Об этом все знают…

Бзыньк. Что-то ударило в стекло, и звук прорвался сквозь мою глухую тишину и ужалил мне нервы. Я даже ойкнула, если бы не мальчишки, я бы ойкнула гораздо громче.

Дэн тоже дёрнулся, а Жук, тот вообще подскочил на диване. И сразу стало тихо, я это почувствовала. Очень тихо, только с кухни, наверное, слышался звон посуды и разговор родителей Дэна.

– Это знак, – сказал Жук. – Знак…

Тогда Дэн потихоньку подошёл к окну, отдёрнул штору и выглянул. Он смотрел долго и всё молчал. Я покрепче заворачивалась в плед, а Жук ёрзал на диване. Я даже огляделась в поисках чего-нибудь тяжёлого и обнаружила в углу под кроватью гантелю Дэна. Так обнаружила, на всякий случай. Дэн всё смотрел в темноту.

– Не знак это. – Дэн наконец задёрнул штору. – Это берёза просто. Растёт под окном.

– Берёза… – протянул Жук. – Ага… Из берёзы надо делать колья, их в грудь мертвецам забивают…

– Дура я. – Тут я вдруг чуть не расплакалась. – Из-за меня Вовка пропал…

Мне и в самом деле хотелось плакать, я не кривлялась. Дэн сунул руку в карман и протянул мне платок, но у меня был свой, с вышитой розой, перекрещенной с револьвером. Мой любимый платок, я его сама полгода вышивала. Я стала тереть глаза, и они у меня, кажется, покраснели.

– А как вы думаете, почему он пропал? – Жук снова зачесался, но теперь по-настоящему. – Почему не вышел? Потому что его забрал Петрушка. Вот почему.

– Ерунда. – Дэн шагал по комнате. – Это всё ерунда. Там, под школой, целый лабиринт, мы однажды туда ходили. Недалеко, конечно… Там заблудиться легче лёгкого. Говорят, там раньше убежища строили, на случай столкновения с метеоритом, так там аж до аэродрома подземные ходы идут. Он просто заблудился.

– Заблудился?! – фыркнул Жук. – Ага, заблудился… С овчаркой ведь искали!

– Овчарка! – Дэн презрительно скривился. – Они эту овчарку неделю не кормили, она просто работать не хотела. Надо Дика взять, он всё равно ничейный. А нюх у него – ого-го! Я как-то раз ключи от дома потерял, так он их за пять минут нашёл. Дик Володьку сразу найдёт.

– Классная идея! – одобрила я. – Дик классный.

Дик мне тоже однажды помог. Мой прошлый котёнок сбежал, а Дик его тоже нашёл. Правда, потом собирался котёнка сожрать, еле отбили. Хорошая собака.

– Вы что, на самом деле решили идти? – испугался Жук. – Совсем…

– А ты что, нет, что ли? – Дэн посмотрел на Жука с неодобрением. – Отколоться решил? Забыл, что ли? Если ты плюнешь в коллектив, коллектив утрётся, если коллектив плюнет в тебя…

– Нет, – вздохнул Жук. – Чего уж. Я тоже. Если никак нельзя…

Откалываться от Дэна и меня Жуку было нельзя. Я делала за Жука математику, а Дэн писал сочинения. Сам Жук не отличался способностями к учёбе. К тому же, кроме меня и Дэна, с Жуком никто не дружил. Из-за того, что Жук был вот такой вот круглый. Дружил ещё вот Володька, но Володька теперь пропал. Володьку теперь надо было идти искать в школьный подвал, который тянется аж до самого аэродрома и в котором бродит дух военрука Петрушки, повесившегося ровно год назад как раз на праздник Хеллоуин. Поэтому Жук вздохнул ещё раз и подтвердил:

– Ладно. Я с вами тоже.

Дэн выставил вперёд кулак с оттопыренным большим пальцем, я придвинула к нему свой кулак, последним присоединился со своим круглым кулаком Жук. Не хватало четвёртого кулака – Володькиного. Без четвёртого кулака наш знак – тайный знак нашей компании – был неполным.

– А родителям что скажем? – спросила я. – Меня никуда не отпустят… Особенно теперь, после Вовки…

– Никого не отпустят, – сказал Жук. – По-глупому никого не отпустят. Надо по-умному. Скажем, что пойдём в поход.

– В какой поход? – Дэн повертел пальцем у виска. – Конец октября. Снег скоро выпадет.

– На турбазу, – ответил Жук. – Идём в поход на турбазу «Белый Бор». В прошлом году ведь ходили с классом? Ходили. И никто ничего не сказал. И сейчас никто ничего не скажет. Идём, значит, в поход.

– Тогда надо приготовиться. – Дэн достал из стола листок бумаги и карандаш. – Валя, записывай. Что нам понадобится? Жук, диктуй…»

Второй вечер

– Больно хорошо написано, – сказал во второй вечер Корзун. – Ей, этой девчонке, лет сколько?

– Тринадцать стукнуло, – ответил новенький. – Но она умная была. У неё отец был профессор, а сама она в литературный кружок ходила. Её стихи даже в газетах печатались. А потом вот…

– Ну и дурни они, – сказал Борев. – Попёрлись ночью в подвал. Кто же так делает?

– Да уж, – хихикнул Корзун. – Ты ночью даже в туалет один не пойдёшь, только с охраной…

– А ты вообще в туалет не ходишь, – огрызнулся Борев. – А ещё боксёр…

– Нормальная история, – сказал Малина из своего гамака. – Интересная. Могу поспорить, что в конце их убьют.

– Как их убьют-то, если она сама всё и рассказывает? – возразил Корзун. – Её не убьют, а этих убьют. Точняк. Могу тоже поспорить.

Борев хотел было поспорить на три йогурта, но не стал. Может быть, и в самом деле их там всех убьют. А если не убьют, то история не страшная будет. Так что выбора нет. В любой страшной истории кого-нибудь должны убить.

Было уже темно. Вход в палатку был плотно зашнурован и даже завязан узлом, Бореву стало смешно – он видел, как Корзун в обед на всякий случай припрятал за тумбочкой тяжёлый сосновый сук. Для уверенности.

– А вы хорошо себя чувствуете? – неожиданно спросил новенький.

– Я плохо, – ответил Корзун. – После супа из рыбьих кишок я всегда чувствую себя плохо. Даже отвратительно…

– А я чувствую себя ещё хуже, – сказал Малина. – В компании с такими придурками будешь чувствовать себя только плохо.

– Я не о том, – тихо сказал новенький.

– А я о том, – икнул вдруг Малина. – В прошлую смену в лагере со мной жили такие прекрасные люди! Сын директора фабрики сгущённого молока – вот это парень! Он рассказывал, как рабочие на фабрике все время тонут в сгущёнке…

– Малина, хватит пургу нести, – сказал Борев. – Пусть новенький рассказывает…

– Ты давай лучше дальше читай. – Корзун стукнул кулаком подушку. – Время-то уже подошло – почти одиннадцать.

Новенький раскрыл чёрную тетрадь. Борев укрылся одеялом поплотнее и стал слушать.

«В пятницу, 31 октября, в самый канун Хеллоуина, мы вошли в магазин «Супертовары». Там в вестибюле были такие большие зеркала, и мы в них отразились сразу все трое. Один высокий, худой и белобрысый, другой круглый, похожий на шар. И я. Я как я, среднего роста, в потёртом джинсовом комбинезоне. У круглого за спиной болтался длинный, до пояса, рюкзак. У меня в руках – сумочка. У Дэна – пластиковый пакет.

Лица у нас были какие-то уж очень уверенные, что как раз свидетельствовало о том, что мы весьма и весьма напуганы.

Мы постояли у зеркала минуты две, а потом пошли в туристический отдел выбирать амуницию. Мы остановились у витрины со всякими рыболовными и походными товарами, и Жук стал выгребать из карманов мелочь.

– Копилка? – улыбнулся Дэн.

– Не. В носке собирал.

Жук достал последнюю пятёрку и демонстративно вывернул карманы.

– А у тебя? – Жук посмотрел на Дэна с алчным интересом.

Дэн сунул руку в карман и достал тоненькую пачку бумажных денег.

– Тут не только мои, – пояснил он. – Тут ещё и Валькины. Она на кроссовки копила, а я – на велик. С чего начнём?

На самом деле я копила не на кроссовки, а на чучело птеродактиля, но об этом я не стала говорить, а то эти два типа наверняка стали бы надо мной смеяться.

– С лески начнём, – сказал Жук.

И мы принялись изучать леску. Точнее, изучали леску как раз они, я ничего в лесках не понимала. Жук считал, что нужно брать никак не меньше миллиметровки, Дэн возражал, что и четвёрки за глаза хватит. Жук говорил, что миллиметровка выдерживает шестнадцать килограмм, Дэн отвечал, что столько им не понадобится. В конце концов они сошлись на шестёрке. Жук отправился к кассе и пробил шесть мотков зелёной лески, на такой иногда бельё сушат. Дэн аккуратно уложил их в рюкзак.

– Теперь свистки. – Дэн заглянул в составленный накануне список.

– А свистки зачем? – спросил Жук.

Дэн кивнул на меня.

– Чтобы Валя слышала, если мы разойдёмся, – пояснил он.

И мы купили три синих тренерских свистка. Жук свистнул в каждый, проверяя их профпригодность. Свистки были хорошие, громкие, я их слышала, даже если дуть не в полную мощь. Жук раздал их нам и велел повесить на шею.

– Фонарики, – сказал Жук. – Нужны четыре фонарика.

– Почему не три? – спросила я.

– Один – запасной, – пояснил Жук. – И батареек по два комплекта. А вдруг отсыреют.

Мы купили фонарики и батарейки. И конечно же, Жук проверил каждый фонарик и каждую батарейку. Фонарики были тяжёлые и большие, даже в главный карман комбинезона такой влезал с трудом.

– Теперь баллон. – И Жук потащил нас в лакокрасочный отдел.

Баллончик оказалось купить нелегко. Жук долго выбирал и остался недоволен. Он заставил продавщицу показать почти тридцать ёмкостей, и ни одна его не удовлетворила.

– Молодой человек, – спросила запыхавшаяся продавщица. – Что же вам надо?

– Надо, чтобы краска светилась в темноте.

– Вам флуоресцентную краску?

Слово «флуоресцентная» я сразу не поняла, потом уже прочитала на этикетке.

– Ага. Вот такую как раз. Светящуюся.

Дэн стоял за спиной Жука и держал рюкзак. В хозяйственных вопросах Жук разбирался гораздо лучше, чем мы, отец у Жука был строителем, автомехаником и ещё кем-то там и умел практически всё. Жук пошёл в него. А я, наверное, ни в кого не пошла, потому что толком делать ничего не умела. Хотя мои родители в молодости тоже были строителями.

– А деньги у вас есть, молодые люди? – осведомилась продавщица.

– Вестимо, – ответил Жук с достоинством и кивнул в сторону Дэна.

Он подтвердил нашу платёжеспособность. На баллончик со светящейся краской ушла почти половина собранной суммы. Жук завернул его в двойную газету и спрятал в рюкзак.

– Компас теперь, – сверился со списком Дэн. – Вон там.

– Классно бы компас-нож, как у Рэмбо, – начал мечтать Жук. – Чтобы и пила там была, и кошка…

– Вон хороший компас. – Дэн указал на самый дешёвенький компас из белой пластмассы.

– Это для девчонок, – презрительно сказал Жук. – Вон классный…

И Жук указал на дорогой компас, с рамкой для определения положения по звёздам, с азимутом, противомагнитный и влагонепроницаемый.

– Там звёзд не будет, – рассудил Дэн и купил дешёвую модель.

Жук скептически промолчал, а я с Дэном была вполне согласна.

Потом они ещё купили: охотничьих спичек, непромокаемую планшетку и зачем-то Жук купил ещё подводные очки. Зачем, он не стал объяснять.

– Надо бы еще амулетов купить, – заныл неожиданно Жук. – Амулеты нам пригодятся. Я одно место знаю, там по дешёвке есть…

– Деньги кончились, – оборвал его Дэн.

После чего мы отправились домой к Дэну, и тут случилась одна забавная штука. Возле самого подъезда с тополя прямо перед нами упала кошка. Она была чёрная и какая-то ободранная, кажется, даже одноглазая. Жук цыкнул на неё, но она не побежала, а встала напротив нас и принялась шипеть. И ещё одну странную деталь я заметила в этой кошке – она шипела и разевала пасть, а пасть у неё была не красная, как у всех кошек, а белёсая какая-то. И единственный глаз у неё был тоже с бельмом. Кошка пошипела-пошипела и ушла.

– Чёрная, – сказал Жук. – Это плохо. Очень плохо. В моём сне…

– Брось, Жучило. – Дэн треснул Жука по плечу. – Не верь приметам, не бойся, я с тобой.

– Плохо всё будет. – Жук сплюнул два раза через левое плечо. – Плохо.

– Да она и не чёрная вовсе, – успокоил его Дэн. – У неё на груди белое пятно в виде звёздочки.

– Не врёшь? – обнадёжился Жук. – Не врёшь?

Дэн врал: никакого белого пятна на кошке я не заметила. Мы поднялись в квартиру Дэна.

Его мама позвала нас ужинать, но Дэн отказался.

– Ма, ты нам лучше с собой заверни, – сказал он. – Мы же в поход идём.

– Ах да. – Мама достала из холодильника пакет. – Это вам перекусить… Отец звонил, сказал, чтобы ты к понедельнику вернулся, он тебя в стереокино сводит.

– Да мы в субботу уже вернёмся, – заверил Дэн. – Туда, на лыжах покатаемся и обратно.

– Ага, – подтвердил Жук. – Покатаемся и всё.

– Валю там не обижайте, – сказала мама и улыбнулась мне.

– Ну конечно, мама, – заверил Дэн.

– Я сама кого хочешь обижу, – в ответ улыбнулась я.

– Ладно. – Мать поцеловала Дэна в лоб, пожала руку Жуку и кивнула мне: – Присмотришь там за ними. Ну, идите.

Мы вышли на улицу и отправились к Жуку.

– Я ей сказал, что мы на лыжах будем кататься, а она даже не заметила, – вздохнул Дэн. – Они вообще меня не замечают.

– Меня бы так не замечали, – буркнул Жук.

– Бывает, – сказала я.

Такое и в самом деле бывает.

– Собаку где возьмём? – спросил Жук, когда мы дошли до угла дома. – Где этого Дика ты найдёшь?

– Найду, – уверил Дэн. – Легко найду.

Он сунул руку в пакет и достал сосиску. Сосиску он размозжил в пальцах и понюхал.

– Нормально, – сказал. – Учует.

Дэн бросил сосиску на асфальт, сложил ладони рупором и позвал:

– Ди-ик! Ко мне!

И сразу откуда-то выскочил лохматый рыжий пёс, в котором при желании можно было угадать некоторые аристократические черты. Эрдельтерьера, в частности. И даже чуточку бедлингтона. Пёс подбежал к нам, подобрал с земли сосиску и вопросительно задрал морду.

– Дай ему что-нибудь, – сказал Дэн.

– А у меня ничего нет, – зажался Жук.

– Давай, давай, я знаю, у тебя там хачапури припрятано.

Жук разозлился, но хачапури отдал. Дик заглотил хачапури в один приём и проскулил о добавке.

– Остальное потом, – сказал Дэн. – Пойдёшь с нами? Пойдёшь, куда ты денешься. У него нюх фантастический.

Дэн достал из кармана верёвку и привязал Дика за шею. Я почесала Дика между ушами, он лизнул мне руку. Ну а дружба начинается с улыбки.

– Теперь идём ко мне, – сказал Жук. – У меня тоже кое-что припасено.

Мы отправились к Жуку. Своей комнаты у Жука не было. В единственной большой комнате его квартиры был отделён угол, где и жил Жук. В другой половине жили родители. Сейчас они смотрели телевизор.

– Ма, па, – позвал Жук. – Мы в поход идём. Завтра вечером вернёмся.

– Давай, сынок. – Отец не оторвался от экрана. – Завтра вечером?

– Завтра вечером, – подтвердил Жук.

Жук заглянул на кухню и прихватил батон, после чего мы вышли на лестничную площадку.

– А летом я вообще в подвале живу, – сказал Жук. – Там у меня всё и приготовлено.

Мы спустились в подвал. Тут и была настоящая комната Жука – железная койка, приёмник, плакаты, завалы мусора, милые сердцу. На стене настоящая фашистская каска – у нас тут война была. Жук опустился на колени и достал из-под койки пластиковую бутылку с бензином. Дик поморщил нос.

– Пригодится, – пояснил Жук.

– Зачем? – спросила я.

– Они огня боятся, – подмигнул Жук.

– Кто они? – тоже подмигнул Дэн.

– Мертвецы, – зашептал Жук. – Мертвецы. Их сжечь можно.

Дэн промолчал. Я подумала, что Жук слишком часто смотрел фильмы ужасов.

– И ещё.

Жук снова нырнул под койку и извлек длинный предмет, замотанный в масленую дерюгу и перемотанный проволокой.

– Сам сделал, – пояснил Жук и раскрутил проволоку. – По чертежам из журнала «Пионер», между прочим.

Это был самострел. Как я поняла, самострел Жук сделал из ружья для подводной охоты – длинное дюралевое ложе, пистолетная рукоятка и тугие резиновые тяги. К ложу был приспособлен ремень, чтобы носить через плечо, кажется, от школьной сумки. Самострел выглядел достаточно грозно, только вместо трезубца он пулялся короткими стальными штырями – Жук хранил их на поясе в патронташе.

– Пригодится, – сказал Жук. – Там крыс полно.

– Круто, – оценила я оружие.

В третий раз Жук нырнул под койку и выволок объёмистый вещевой мешок.

– Что там? – спросил Дэн.

– Вещи разные, – уклончиво ответил Жук. – Потом покажу. Пригодится.

Напоследок Жук снял со стены железную цацку в виде розы ветров.

– Пригодится, – снова сказал Жук.

– Зря ты это. – Дэн указал на цацку. – Такие штуки как раз мертвецов и приманивают.

– Да? – засомневался Жук.

– Ага, – подтвердила я. – Это же языческий знак, а все мертвецы сплошные язычники. Так что смотри.

Жук вздохнул и повесил розу ветров обратно.

После чего мы отправились к школе. А со своими родителями я договорилась ещё раньше. Меня отпустили безо всяких проблем. По пути мы купили в ларьке пятилитровую пластиковую бутылку с водой и заставили её нести собаку Дика. За это Дик потребовал сосиску. Сожрав сосиску, он захватил бутылку зубами за ручку и легко потащил её в сторону школы.

К школе мы подошли в половине шестого. Вторая смена как раз заканчивала занятия, на четвёртом этаже горел свет, в кабинете истории мелькали тени расходящихся учеников. Кабинет истории подходил больше всего – у Жука по случаю имелся ключ от кабинета истории, его отец в прошлом году выточил ключи для всего четвёртого этажа, и Жук спёр несколько из природной жадности. Наш план был прост: пробраться на этаж, спрятаться в туалете, подождать, пока историчка уйдёт, и залезть в кабинет. В кабинете же дождаться, покуда школа опустеет, потом спуститься в подвал. Просто. Была, правда, одна загвоздка в виде вахтёрши Зули, но Зулю я брала на себя».

Третий вечер

– Что-то не страшно вчера было, – сказал Малина. – Какие-то приготовления всё…

– Так надо, балбесина, – объяснил Корзун. – Если сразу мясорубка пойдёт, то и неинтересно. Хорошую девчонка книжку сочинила. Я бы даже купил. Я люблю, чтобы всяких приготовлений много было. А то в самый важный момент то одного не хватает, то другого.

В этот вечер шёл дождь, Борев завязал покрепче окно, и церковь не было видно. Иногда только с того берега долетали редкие и равномерные удары колокола, Борев знал откуда-то, что это звонят по покойнику. Во всяком случае, ему так казалось.

– А вы ничего не замечаете? – спросил новенький, как и вчера.

– Ничего, – ответил Малина.

– Ничего, – сказал Корзун.

– А что мы должны были заметить? – спросил Малина.

– Погодите. – Корзун вдруг схватился за грудь и засипел. – Погодите-ка! У меня что-то внутри!

И Корзун вывалился из гамака и принялся кататься по полу и изображать конвульсии.

– Держите его! – кричал Корзун. – Оно вылезает! Мама, больно как! Ой, я вижу, это же гомункулюс!

Корзун брякнул ногами последний раз и замер на полу. Малина смеялся.

– Ну и хорошо. – Новенький раскрыл тетрадь и прокашлялся. – Если вы ничего не чувствуете, то я буду читать дальше.

Борев ничего не сказал. Днём он ушиб колено, и сейчас синяк болел, мешая состредоточиться на рассказе. Новенький продолжил чтение.

«Дэн стукнул фонариком по ноге. Фонарик не загорелся. Дэн стукнул ещё раз, посильнее. Стало светло.

– Ну что, пришли? – злорадно и явно с надеждой, что мы пойдём на попятный, сказал Жук. – Что теперь?

Мы стояли на лестнице, ведущей в подвал, и путь нам преграждала тяжёлая железная дверь. На двери красовалась табличка: «Не влезай – убьёт» – и соответствующий череп с костями. Почему-то, когда я вижу такой череп, мне всегда хочется «влезать», «стоять под стрелой», «заплывать за буйки» и делать другие запрещённые вещи. Ходить по газонам, собирать грибы, ягоды, выгуливать собак, крупный и мелкий рогатый скот.

– И зачем тут такая дверь? – Я потрогала железо, оно было неожиданно холодное. – Я только в зоопарке такие видела, там за ними слонов держат. Кто за такую дверь полезет?

– Это не чтобы туда не лезли, это чтобы оттуда не вылезали, – объяснил Жук. – «Резидент Эвил» помнишь? Красная Мать закрыла выходы, чтобы мертвецы не вышли наружу… И череп соответствующий…

– Какая ещё Красная Мать? – не поняла я.

– Это как Красная Смерть…

Про Красную Смерть я помнила, Красная Смерть – это у Эдгара По, я читала его книжки.

– Дверь здесь для того, чтобы не расхищали цветные металлы, – поставил всё на свои места Дэн. – Там трансформаторы и медь. Если бы не дверь, давно бы всё бомжи растащили. Так что никаких мертвецов. Всё просто. А череп, чтобы такие, как ты, Жук, не лазили. Вовка вчера туда днём пролез, пока ещё не закрыли, на ночь дверь закрывают. Посидел он под дверью, посидел, да и пошел гулять по подвалу – и заблудился. Дверь тут для того, чтобы не лазили…

– А я бы и за деньги сюда не полез, – сказал Жук. – Я не спидолог какой-нибудь…

– Спелеолог, – автоматически поправила я. – В пещеры лазают спелеологи.

– Слушайте, – сказал Жук. – А давайте просто пойдём в милицию и объясним ещё раз…

– Отец Вовки сказал, если ты, сынок, не придёшь к завтрашнему дню сам, я тебе башку оторву, – напомнила я. – И выпорю.

– Колючей проволокой, – добавил Дэн.

Все представили Вовку с оторванной башкой и выпоротого колючей проволокой. Да, такое ему совсем не идёт.

– Я считаю, – сказал Дэн, – что Вовка тут недалеко. Мы откроем дверь, углубимся в подвал метров на двести, найдём его и быстро вернёмся, ещё до двенадцати часов.

– А зачем тогда вы столько припасов набрали? – поинтересовалась я.

– На всякий случай, – уклончиво ответил Дэн. – Лучше как следует подстраховаться. Знаешь стихи: каждый раз навек прощайтесь, когда прощаетесь на миг. Идёшь на прогулку на день, припасов бери на неделю. Это закон джунглей.

Дэн поставил рюкзак на пол и посветил фонариком под дверь. Там ничего не было видно, темнота.

– Всё в порядке, – сказал Дэн. – Жук, приступай.

Жук достал из своего вещмешка связку ключей, очень похожих на отмычки, и стал ковыряться в замке. Видимо, отец Жука делал ключи и для этой двери.

Ковырялся он недолго, у Жука были большие механические и другие слесарные способности, я уже об этом говорила. Замок дзинькнул, и дверь слегка отошла в сторону, сантиметров на пять. Из подвала сразу же потянуло сквозняком и какой-то затхлостью. И ещё холодом. Я вдруг вспомнила про приключения Тома Сойера – там индеец Джо умер как раз возле железной двери, так и не дождавшись, пока за ним кто-то придёт. Он там ещё летучую мышь умудрился съесть. Я слегка от двери отодвинулась.

Но в щель не вывалилась мёртвая Вовкина рука, дохлая летучая мышь тоже не вывалилась – вообще ничего не вывалилось. Дик просунул в щель морду и стал принюхиваться.

– Готово. – Жук спрятал свои отмычки.

– Давай, дальше открывай, – сказал Дэн.

Жук взялся за ручку, потянул. Дверь пронзительно скрипнула, так что даже я услышала, и открылась ещё немного.

– Не идёт, – выдохнул Жук. – Заклинило.

– Мозги у тебя заклинило, – сказал Дэн.

Он присоединился к Жуку, и они потянули за ручку уже вдвоём. Вдвоём они открыли дверь ещё на ширину ладони. Я хотела им помочь, но Дэн сказал, что моя помощь не потребуется, что мужики и сами справятся.

Они напрягались у двери ещё минуты две, но дверь шире не открылась. Их совместных мужских усилий явно не хватало.

– Как будто тут сто лет никто не ходил… – Жук осмотрел дверные петли. – Как Вовка туда попал-то?

– Я же говорю. – Дэн отряхивал руки. – Он прошёл днём, когда открыто было…

– Ладно, – не стал спорить Жук. – Ладно… Тут всё равно не пролезть. Давайте возвращаться.

Дэн пожал плечами.

– Что делать будем? – спросила я. – Стоять болтать?

Дэн снова пожал плечами, он думал.

– Что это? – вдруг дёрнулся Жук.

– Ничего. – Дэн всё ещё пробовал открыть дверь. – Ветер.

– Это не ветер! – Голос Жука дрожал, это было видно по его лицу. – Я что, ветра, что ли, не знаю?

– Жук, кончай, – сказала я. – И так страшно…

Жук всегда любил такие шутки – расскажет чего-нибудь страшное, а потом как заорёт! Чтобы все вздрогнули.

– Ну вот, теперь шаги! – Жук показал пальцем вверх. – Сами слушайте!

Мы прислушались. Я тоже прислушалась, скорее по инерции, навряд ли я что-нибудь почувствовала бы на таком расстоянии. Сначала было тихо, так тихо, как может быть лишь только в школе ночью, затем что-то стало происходить – я поняла это по лицам мальчишек: у Дэна задёргалось под глазом, а у Жука поехала вниз челюсть. Видимо, Жук не обманывал и там и в самом деле слышались шаги.

– Как детские, – сказал Жук. – Топ-топ-топ… Только смеха не хватает…

И по тому, как снова изменились их лица, я поняла, что они услышали и смех. Смешок.

Дик взъерошил загривок и оскалился. Да и у меня по спине мурашки побежали, крупные такие мурашки, с горошину, наверное. Не понравился мне этот смешок. Когда ты что-то слышишь, то воспринимаешь это как есть, а вот когда не слышишь, можешь навыдумывать целую кучу всяких страшностей. Я, например, сразу придумала, что этот смех был сухой, покашливающий такой и немножечко хищный.

– Пойдёмте-ка отсюда, а? – сказала я тогда. – Пойдёмте…

– Куда?! – На лице Жука был уже не страх – ужас. – Куда? Выход-то через второй этаж! Всё! Мы в ловушке!

«Всё» сказал Жук слишком громко, по стенам запрыгало эхо, я ощутила его отражение от стен на своей щеке. А затем шаги направились к нам. Мелкими перебежками. Топ-топ-топ. Тишина. Топ-топ-топ. Всё это я понимала по физиономиям Жука и Дэна, по их растерянным глазам.

Мне, конечно, было страшно, но я всё-таки никак не могла по-настоящему въехать в эту ситуацию – мы стоим на лестнице в подвал, а кто-то мелкими шагами приближается к нам по второму этажу. И ещё посмеивается.

– Всё! – зашипел Жук. – Идёт к нам! Всё! Труба!

Дик рванулся с поводка, Дэн удержал собаку с трудом, только схватившись другой рукой за дверь. Ситуация начинала осложняться паникой.

– Дэн? – Я посмотрела на него, и он проснулся. Правильно проснулся, пусть сделает что-нибудь. А то болтать только горазд.

– Спокойно, – сказал проснувшийся Дэн. – Вверх идти нельзя. Значит, надо идти вниз. Там обычный подвал, всего-то навсего. Не бойтесь.

Шаги приблизились, об этом мне сигнализировал Жук.

– Надо вниз, – сказал Дэн.

– Какое вниз?! – задыхался Жук. – Тут же дверь!

Дэн присел и просунул в щель рюкзак.

– Туда, – указал он. – Идём туда.

Я посмотрела на дверь. Щель была сантиметров в тридцать. Взрослый человек не пройдёт. Но мы-то не взрослые.

– Я тут не пролезу! – сказал Жук. – Ни фига не пролезу!

В коридоре снова засмеялись. Звонко, но как-то уже по-крысиному. В этот раз смех почувствовала и я, я уже говорила, я могу слышать смех. Мурашки по моей спине забегали быстрее. Дэн выдохнул из лёгких воздух и протиснулся в щель.

– Валя, следующая ты, – сказал он уже с той стороны двери. – Жук пусть остаётся, если хочет.

– Я не хочу! – взвизгнул Жук.

– Пусть Жук лезет, я его подтолкну как раз, – сказала я.

Я оценила размеры щели. Пустяки, пролезу в две секунды.

– Пускай сам пролезает, ты давай скорее…

– А я? – плакал Жук. – Меня бросаете?

Смех был совсем рядом, из пасти Дика закапала слюна.

– Дик! – позвал Дэн. – Ко мне!

Дик нырнул в темноту.

– Тащите меня! – крикнул Жук, кинул в щель свой вещмешок и стал просовываться. – Тащите же!

Дэн схватил Жука за руку, а я принялась толкать его в бок.

– Скорее! – стонал Жук. – Ой!

Голова его не пролезала. Одно ухо плотно прижалось к двери, другое к косяку, уши не пускали Жука. Если бы всё не было так страшно, я бы смеялась, честное слово.

– А-а-а! – верещал Жук. – Не пролезаю!

– Уши втяни! – Дэн тянул изо всех сил, уши Жука хрустели, но не сдавались. – Собери уши, я тебе говорю!

– Не могу! – рыдал Жук. – Не могу…

Тогда я придумала.

– Сейчас. – Я достала из своей сумочки тюбик с кокосовым кремом. – Вот!

И я выдавила на одно, а потом на другое жуковское ухо по солидной порции вязкого белого желе.

– Дёрнули! – Дэн перехватил руку Жука покрепче и потянул так, что щёлкнули суставы, правда, я не поняла чьи.

Уши булькнули кремом и прошли. За ушами протиснулась голова. Жук прошёл уже до половины. Оставался живот.

– Вот! Вот она! – неожиданно заверещал Дэн, указывая пальцем на вход на лестницу. – Идёт! Идёт!

У меня зашевелились волосы.

– У-р! – Жук напрягся, втянул живот и самостоятельно протиснулся в щель. И сразу высунул в неё самострел.

Я оглянулась. Никого.

– Валька!

Дэн протянул руку и втащил меня за дверь. Я зацепилась рубашкой за какую-то проволоку, порвала рукав и оцарапала руку.

– Уходим! – заорал Дэн, и мы рванули по коридору. Сам с фонариком впереди, за ним Жук с самострелом, за ним я. Довольно неприятно знать, что за тобой кто-то гонится. Кто-то с таким крысиным смехом и мелкими шажками.

Дик бежал рядом с Дэном, и шерсть на его загривке не опускалась.

– Стоп! – резко тормознул Дэн. – Дверь! Дверь не закрыли! Он пролезет!

Он сунул мне верёвку с Диком, оттолкнул Жука и побежал назад. Мы остались в темноте. По стенам тянуло сквозняком и ещё каким-то запахом. Запахом зоопарка, я вспомнила.

По колыхнувшемуся воздуху я поняла, что Жук заорал Дэну что-то вслед, но что, неизвестно. Тогда я взяла свой фонарик, зажгла и направила его Жуку в лицо.

– Ты куда? – орал Жук. – Стой! Потом ведь не откроем!

Дик рычал и пытался вырваться, одной рукой я удерживала его с большим трудом.

– Попали, – сказал Жук. – Аллес капут…

Лязгнуло железо, Дэн закрыл дверь. Сквозняк прекратился.

– Баран. – Жук зажёг свой фонарик. – Баран. Теперь мы в ловушке.

Дик дёрнулся ещё несколько раз и успокоился.

Вернулся Дэн. Он быстро дышал и опять хрустел пальцами.

– Ещё раз назовёшь меня Валькой – зуб выверну! – сказала я ему.

Дэн ничего не сказал.

– Теперь мы в ловушке, – повторил Жук. – Теперь нам отсюда до понедельника не выбраться. Зачем ты дверь закрыл?

– Не боись, – сказал Дэн. – Тут есть ещё один выход. Я знаю. Правда, далеко.

– Ну, времени у нас теперь много. – Жук плюнул на пол. – По крайней мере до понедельника.

Дэн прислонился к стене и отдыхал.

– Кто? Кто она? Кто там был? – Жук стал заряжать самострел. Пальцы у него тряслись, и стрела то и дело выскакивала из захвата.

– Не знаю, – ответил Дэн. – Я не видел. Может быть, кошка. Чёрная.

– А что ты орал тогда? – Жук наконец пристроил стрелу. – Когда я застрял, ты заорал: «Вот она!»

Было тихо. Ни шагов, ни смеха. Тишина.

– Орал, чтобы ты пролез побыстрее.

– Придурок. – Жук поставил самострел на предохранитель. – Теперь нам тут два дня загорать. По твоей милости.

– Не ругайтесь, – сказала я. – Пойдёмте лучше к рубильнику. Тут далеко?

– Не. Рядом. За углом.

Дэн посветил себе на лицо снизу. Черты неприятно исказились: зубы выдвинулись вперёд, уши заострились, а глаза спрятались в чёрных впадинах.

– Не делай так! – сказал Жук. – Это не к добру.

– Отвали.

– Я тут руку поцарапала. – Я продемонстрировала руку. Между пальцами сочилась кровь, было довольно больно. Так можно и заражение схлопотать. Сепсис по-научному.

– Я же говорил – это кошак этот чёртов! – Жук отодвинулся от меня подальше. – Чёртов чёрный кошак – примета плохая. Видите, всё как началось – плохо всё началось. И сон мне очень плохой приснился…

– Предлагаешь вернуться? – усмехнулся Дэн.

– У неё кровь идёт. – Жук указал пальцем на меня.

– Просто царапина. – Дэн расшнуровал рюкзак, достал аптечку. – Сейчас вылечим.

Он взял пузырёк с зелёнкой и кусочек ваты. Притянул мою руку, прижёг, я скривилась. Не люблю зелёнку. Ходишь потом как чесоточная.

– Вот и всё. – Дэн приложил к ранке ватку, я прижала её пальцем.

– Вы что, опять не понимаете? – начал Жук. – Они же кровь за километр чуют.

– Кто они? – Дэн посмотрел на Жука злобно. – Мертвецы?

Жук промолчал.

Тогда Дэн набрал в грудь побольше воздуху и что было сил крикнул:

– Мертвецы! Алё-ё-ё!

Я бы не стала так делать.

Я почувствовала, как коридоры наполнились криком. По вибрациям казалось, что одновременно кричат сразу несколько человек, причём с разных сторон. Жук снова выставил перед собой оружие, а недоэрдельтерьер Дик поджал коротко обрубленный хвост.

С потолка посыпалась мелкая белая крошка.

– Ты что делаешь! – Жук даже стукнул Дэна в плечо. – Ты что!

Эхо всё ещё прыгало по длинным коридорам, поднимало пыль, качало холодные, невидимые пока лампы. Я чувствовала это.

– Никого тут нет, – сказал Дэн. – Кричи не кричи – ничего. А там, в коридоре, просто гиенёнок.

– Кто? – Я прижимала к ладошке вату, зелёнка щипала.

– Гиенёнок, – повторил Дэн. – Сан Пал же ездил в Египет, к пирамидам. Вот, привёз гиенёнка. Ну, маленькую пятнистую гиену. Она в живом уголке живёт.

– Александр Павлович привёз гиену? – Я бросила ватку на пол.

– Ага, – кивул Дэн. – Вот такую маленькую. Смешная. Смешной, вернее. Башка вот такая здоровая, а сам смешной. Мелкий совсем. Поэтому и смех, и шаги мелкие. Гиены ведь так смеются. Вот поэтому Дик и испугался – звериный запах просто почуял, просто-напросто. А на ночь его выпускают, гиенёнка этого, чтобы он школу сторожил. Сторожа-то не очень хотят тут работать.

– Не слышал я ни про какого гиенёнка, – бурчал Жук, играя самострелом. – Откуда у нас гиенёнок? Нету тут никакого гигиенёнка…

– Если бы я не закрыл дверь, он бы нас всех покусал, – сказал Дэн. – А он ещё карантина не прошёл. По сорок уколов в пузо от бешенства – не слабо?

Дэн закинул рюкзак за плечи и двинулся в темноту первым.

– Теперь буду называть тебя не Жук, – сказал он не оборачиваясь. – Буду называть тебя Ухо.

– А я тебя треплосом, – не остался в долгу Жук.

Мы зашагали по коридору. Жук чуть подотстал и потихоньку, чтобы никто не видел, спрятал ватку с кровью в карман. На всякий случай. Я видела. Всё думает, что моя кровь приманит стаи мертвецов.

Мы передвигались в коротком световом пространстве, создаваемом фонариком Дэна. Идти было страшно и интересно тоже. Хотя ничего необычного, в общем-то, вокруг не было – самые простые стены, наполовину выкрашенные зелёной краской, наполовину выбеленные штукатуркой. По штукатурке шли тоже вполне мирные надписи: «Спартак» – чемпион», «З-й район – дураки», «Люблю Колю». Жук читал надписи вслух, но негромко, чтобы, не дай бог, не прослушать шаги за спиной. Самострел он держал наготове. Лишь иногда отпускал для того, чтобы потрогать искорёженные уши. Уши распухли и болели, но ушами Жук готов был пожертвовать. Уши сейчас не главное, наверное, думал он, главное – самострел. Палец лежал на курке. Зря он вообще-то эту штуку взял. Пристрелит ещё, чего доброго, кого-нибудь из нас. Жук был настороже, и даже лицо у него было настороже. Я пыталась вспомнить, кого мне такое лицо напоминает, и вспомнила Шварценеггера в фильме «Хищник». У Шварценеггера там весь фильм такое лицо. Шварц – любимый актёр Жука.

Впрочем, судя по поведению недоэрдельтерьера Дика, никого ни впереди, ни позади не было, Дик шагал спокойно, нюхал стены и иногда задирал по-собачьи лапку. Так что зря Жук делал насторожённое лицо.

– Гиенёнок… – всё никак не мог он успокоиться. – Знаю я таких гигиенёнков, потом только кости остаются…

Я тоже не очень поверила в историю про гиенёнка, но убеждала себя, что по школьным коридорам и в самом деле бродит маленькая гиена, а не что-то там ещё. Так было проще.

– …И даже костей не остаётся… – бухтел Жук. – Одни подошвы от ботинок остаются…

Щит вынырнул из темноты большим чёрным пятном. Он был снабжён всеми атрибутами подобных устройств – проводами, рубильниками, счётчиками и другими дросселями и, конечно же, рисунком – черепом с костями. Жук, видимо, хотел снова сказать про плохую примету, но решил не усугублять ситуацию.

Дэн подошёл к рубильнику, встал на цыпочки и с трудом перевалил его в верхнее положение. Проскочила искра, запахло электричеством, и вдоль коридора одна за одной стали загораться жёлтые лампы.

– Да будет свет, – сказал Дэн.

– Смотрите. – Я указала пальцем в сторону щита.

Под самым нарисованным черепом на стене красовалась намалёванная чёрным маркером стрелка. Стрелка указывала дальше по коридору. Над ней была аккуратно выведена английская буква «W».

– Это от слова «Wowa», – сказала я».

Четвёртый вечер

– Что это? – испуганно спросил Борев.

Никто ему не ответил.

– Что это? – повторил Борев.

– Будто ты не знаешь, – так же зловеще, как и в первый вечер, сказал Малина.

– Откуда это? – продолжал допрос Борев.

– Бродячая, – сказал Корзун, но и в его голосе не было обычной уверенности. – К столовке пришла.

– А почему она воет? – не успокаивался Борев.

И снова никто ему не ответил. Корзун подождал, послушал и сказал:

– Зараза… Борев, ты же знаешь, почему она воет… Зачем тогда спрашивать?

– Я отсюда в два дня слиняю! – воскликнул Борев. – Завтра же соберу вещички и слиняю… Знаю я эти дела, сначала вой вот такой начинается, а потом…

– Никуда ты не слиняешь, Борев, – вздохнул Корзун. – Пароход придёт только через двадцать дней. Так что мы попали.

– Мне читать дальше? – спросил новенький.

Борев хотел сказать, что читать не надо, но собака снова завыла, долго и протяжно, и Борев подумал, что лучше уж слушать рассказ, чем вот так просто лежать и размышлять о всякой ерунде. Остальные, видимо, подумали точно так же.

«История – это хорошо», – сказал себе Борев. К тому же синяк его сегодня не беспокоил.

«– Володька так всегда подписывался. – Я указала на стрелку. – У него даже на тетради такое было нарисовано.

– Дорисовался. – Жук зачем-то понюхал рисунок. – Художник выискался. К тому же так ещё пять тысяч человек подписываются. И даже хуже. Это ни о чём не говорит. Такое любой мог нарисовать.

– Всё равно. – Дэн зафиксировал рубильник скобкой. – Всё равно идти туда.

– Это его почерк, – сказала я. – Я знаю.

Жук пожал плечами. Дэн погасил фонарик.

– Со светом веселее, – сказал он. – Идём?

– Сейчас. – Жук извлёк из своего вещмешка навесной замок и приладил его к щиту, а ключ на капроновом шнурке повесил себе на шею.

– Зачем это? – Я указала на замок.

– Это чтобы свет никто не выключил, – пояснил Дэн. – Кстати, идея неплохая. Молодец, Жук.

– А то, – загордился Жук. – Предусмотрительность – это самое главное. Леску привязывать будем?

– Зачем ещё леску? – удивилась я. – Вы что, рыбу ловить тут собрались?

Жук подмигнул Дэну.

– Валя, – спросил тот, – ты про нить Ариадны чего-нибудь слышала?

– Не дура уж, читала.

– Ну вот. – Дэн достал из рюкзака катушку и протянул её Жуку. – Это на всякий случай. Для того, чтобы не заблудиться.

Я вспомнила про целую кучу лески, которую мы купили.

– Куда привязывать-то? – Жук стоял с мотком и осматривал окрестности.

– Потом привяжем. Я тут дорогу немного знаю. Чего раньше времени колотиться? Успеем ещё.

Жук согласно кивнул.

– А дальше куда идём? – спросила я.

За электрощитом коридор разделялся на три ответвления. Куда дальше мы идём, никто мне не ответил. Я сказала:

– Направо пойдёшь – коня потеряешь, налево пойдёшь – казну потеряешь, прямо пойдёшь – себя потеряешь…

– Это тоже плохая примета, – вздохнул Жук. – С богатырями в таких случаях всегда какая-нибудь гадость случается. И вообще, не надо про это говорить…

Дэн подтянул рюкзак и сказал:

– Всё проще, друзья. Направо пойдёшь – котельная, налево пойдёшь – кладовки, прямо пойдёшь – бассейн. Нам надо к бассейну.

Дэн указал пальцем в средний проход.

– Я и говорю, – повторился Жук, – давай леску привяжем. До бассейна тут недалеко. Туда-обратно – всего и делов.

– Леска нам ещё пригодится, – заметил Дэн. – А до бассейна тут и в самом деле недалеко, а дорогу я хорошо помню. Так что нам леска пока не нужна.

И Дэн решительно двинулся прямо. Мы с Жуком за ним. Дик бежал рядом, высунув от жары язык.

– Тут пятнадцать лет назад такая же история произошла, мне братан рассказывал, – говорил Жук. – Здесь во время войны тайный город строили, для правительства. Со всякими ловушками, чтобы диверсанты немецкие не могли проникнуть. Потом город строить бросили, а ловушки все остались. Потом школу нашу стали строить прямо на этом месте. А в земле осциллографами всякими полости обнаружили. Братан говорит, что сначала хотели под землю бетон жидкий залить, но на цемзаводе вдруг ни с того ни с сего что-то сломалось. Так и не стали закачивать, некоторые ходы заложили кирпичами, а некоторые просто так бросили. А однажды один строитель случайно нашёл подземный ход. Смотрит – в земле дыра. Он туда спустился и не вернулся. Тогда пожарных вызвали. Туда двое спустились и тоже не вернулись. Тогда взяли видеокамеру, привязали к тросу и вниз опустили. А трос вниз и потянуло. Они давай вверх тащить, а сил нет, ну они взяли, не дураки были, и на пожарную машину трос закинули. Потянули. Ну, некоторое время машина боролась, а потом и её в дыру потянуло…

– Брехня, – махнула рукой я.

– Почему брехня? – возмутился Жук. – Мне братан рассказывал, он мелкий был, но сам всё это видел…

– Тогда видеокамер не было, – напомнила я.

На это Жук не нашелся чего возразить. Он помолчал, а потом сказал:

– Всё равно. Тут нехорошее место. И до понедельника тут никаких людей не будет. А кто его знает…

Историю про дыру в земле я слышала в программе «Этот загадочный мир». Один в один.

– Знаете, почему Володьку не нашли? – неожиданно сказал Дэн.

– Потому что вообще найти нельзя, – буркнул Жук.

– Потому что не там искали, – возразил Дэн.

– Как это? – спросила я у него из-за спины.

– Просто. Вы поспорили, что Володька проведёт ночь там, где повесился Петрушка. Он пошёл в подвал на это самое место. Милиция его там и искала. Просто Петрушка повесился в другом месте…

– Он под бассейном повесился, – вставил Жук. – Там такие трубы есть – он на них петлю и накинул. Тоже пятница была. А нашли только в понедельник, он уже почернел весь. Ну, и крысы немного его обглодали. Ноги в основном. А что самое страшное…

– Это просто так говорят, – перебил его Дэн. – На самом деле он повесился дальше, не под бассейном. И никакого города тут подземного не строили, брехня это всё. Просто тут подвалов всяких много. Остались с войны, это правда. А потом их ещё все соединили, чтобы под землёй можно было свободно перемещаться. И столько ходов, что не сосчитать даже. А Петрушка взял и ушёл почти в самый конец и там повесился, никто только не знает почему. Мы туда и пойдём. Дальше. Дальше-дальше. А собака милицейская искала не там, а как раз возле бассейна. Вот и не нашла ничего.

Жук промолчал. Он старался держаться поближе ко мне, потому что испугался собственного рассказа. Но потом Жук не вытерпел и всё-таки сказал:

– А самое страшное вот что. Когда его нашли, он пальцем вот так вот указывал.

Жук остановился, вытянул вперёд палец, высунул язык и сделал окаменевшее лицо. Дэн остановился и стал смотреть на Жука, потом вздрогнул и стал смотреть куда-то за его плечо. Глаза у Дэна расширялись и расширялись, в глазах его прыгали мрак и паника. Жук смотрел на него, потом испугался и рывком обернулся. Никого за спиной не было. Я засмеялась. Здорово Дэн его напугал.

– Я же говорю, Дэн, ты придурок, – констатировал Жук. – И шутки у тебя тоже дурацкие.

– Так куда палец-то указывал? – Я смеялась и никак не могла остановиться.

– Ну, хватит, – отрезал Дэн. – Давайте серьёзно. Надо идти.

Мы пошли. Коридор не менялся. Белый верх, зелёный низ, через равные промежутки времени под потолком жестяные абажуры ламп. Только вынырнули откуда-то сверху толстые резиновые кабели. И новая стрелка по правой стене.

– Правильно идём, – сказала я.

Тут коридор неожиданно оборвался, и мы вышли в широкий приземистый зал с квадратными колоннами, подпирающими потолок. Вдоль стен стояли длинные картонные коробки, на полу валялось много битых и полубитых ламп дневного света.

– Бассейн, кажется, – я огляделась. – Что дальше делаем?

– А пусть Дик след возьмёт. – Жук посмотрел на собаку. – Зря я ему, что ли, хачапури скормил?

– Ладушки. – Дэн стал ковыряться в рюкзаке. – Сейчас, Дик, мы немного поработаем, да? Сейчас мы немного поищем, да?

Дик завилял хвостом и изобразил на морде готовность помогать всегда и при каких угодно обстоятельствах. Особенно если ему дадут, к примеру, сосиску.

Дэн копался и копался, и Жук не вытерпел и спросил:

– Ну?

– Рубанки гну, – ругнулся Дэн и плюнул. – У нас проблемы.

– Я так и знал. – Жук хлопнул в ладоши. – Я так и знал. У нас всегда проблемы.

Дик смотрел на Дэна с ожиданием приказаний.

– Что ещё случилось? – У меня снова пошла кровь, и я стала дуть на ранку.

– Дик нам не помощник. – Дэн отряхнул ладони. – У нас нет ни одной Володькиной вещи.

– Отлично, – рассмеялся Жук. – С таким же успехом сюда можно было тащить с собой не собаку, а баобаб.

– А кто список составлял? – Дэн посмотрел на Жука. – Может, кто-нибудь тут вспомнит, кто составлял список?

– А что ты на меня сваливаешь сразу! – вспыхнул Жук. – Сам такой.

– Чурбан какой-то…

– Сам полено…

Я закрыла глаза и перестала их слышать.

– Один плюс в Дике всё-таки есть, – остановила их я, когда мне надоело стоять с закрытыми глазами.

– Какой это? – осведомился Жук. – Он умеет танцевать на задних лапах?

– Даже два плюса, – сказала я. – Во-первых, Дик чует, во-вторых, собака всегда найдёт дорогу назад.

С этим Жук был согласен. Он немного успокоился, но, чтобы выпустить на волю свою злобность, пнул ближайшую картонную коробку. Коробка, кажется, звякнула. Жук её немедленно распотрошил и вытащил на свет пучок белых блестящих ламп. Мальчишки посмотрели на лампы с восхищением.

– Чур, я буду Люком, – сразу же сказал Жук.

– Тогда я Вейдер, – заявил Дэн.

Дэн бросил на пол рюкзак, Жук бросил самострел и вещмешок, они схватили лампы и встали в самурайские позы.

Вжих-х-х! Лампы сошлись и лопнули с треском, на пол посыпалось стекло и блестящий люминофор. От вибраций воздуха у меня заныли зубы. Затем бойцы схватили новые лампы, стали ими махать и тоже их разбили. И третью пару ламп разбили вдребезги. Они разбили бы и по четвёртой лампе, но тут мне всё это надоело и я сказала:

– Мальчики, хватит! Надо Дика на ту сторону перенести, а то он себе все лапы изрежет. И самим идти.

– Это пусть Жук тащит, – сказал Дэн. – Он здоровый. А ты тут не командуй.

Это он мне сказал. Если человек тебе нравится, он обязательно начинает говорить тебе всякие гадости. Это аксиома.

– А ты давай тащи собаку. – Это он уже Жуку сказал.

Жук вздохнул. Он подошёл к Дику, приподнял его на руках, закинул за шею и потащил через зал. Под ботинками Жука скрипело стекло, Дик опасливо поглядывал вниз.

– Я же говорю, – Жук отпинывал по сторонам половинки ламп. – Тут всё, как в «Обители»… И бассейн над нами, если сейчас провалится – труба. А Петрушка как раз на той стороне повесился…

– А почему под бассейном такой зал? – спросила я.

– Это традиция такая. – Дэн взял самострел и стал целиться в ближайший ящик. – Традиция…

Я пошагала за Жуком. Дэн целился в ящик. Потом спустил курок. Стрела взорвала коробку, лампы разлетелись в порошок.

Жук шагал через зал, я за ним. Я слегка обиделась на Дэна и не предложила Жуку его подождать. Дэн отстал, и его уже не было видно за колоннами.

– Ты что делаешь? – крикнул ему Жук.

Через секунду Жук перевёл мне:

– Бронеубойность проверяет. Говорит, что реально молотит. Ещё бы! Мертвеца пробьёт только так.

Зал оказался неожиданно длинным, хотя сам бассейн был всего двадцать пять метров. Зал же был, наверное, метров пятьдесят. Жук рассказывал мне очередную историю.

– Сейчас мы увидим пятак пионеров, – говорил он, перехватывая поудобнее собаку. – Раньше так делали. Когда человеку исполнялось десять лет, он вступал в пионеры…

Зал закончился переплетением толстых водопроводных труб. За трубами виднелись две железные двери. На самих трубах висело множество бурых тряпок.

– И каждый должен был принести особую клятву. – Жук опустил Дика на пол и привязал его к трубе. – Они брали кусок белой материи, разрезали руку и красили материю кровью. И так они становились пионерами. А кто боялся порезать руку, того все презирали как труса и слабака. А у некоторых кровь не могла остановиться, и они умирали. И тогда их галстуки приносили сюда. Считалось, что это такая жертва…

– А почему сюда? – спросила я.

Жук не смог ответить. Я видела, как он пытается что-то придумать, но у него ничего не получалось, с придумыванием у Жука всегда были проблемы.

Дэна всё не было. Прошло минуты, наверное, уже три, а его всё не было.

– Каждый пионер мог голыми руками справиться с волком… – врал Жук.

– Дэн! – позвала я. – Ты где?

Я поглядела на Жука.

– Тишина, – сказал он растерянно. – Не отвечает. Прикалывается, наверное…

Зал выглядел пустынно, никакого Дэна в этом зале не было. Зал проглотил его, засосал внутрь своих колонн и стен и теперь где-то в своих кирпичных глубинах перемалывал его кости…

– Дэ-эн! – позвала я уже немного громче.

Зал не ответил.

И тут я увидела.

Дик оскалил пасть. Я никогда не видела, чтобы собаки ТАК оскаливали пасть, так, чтобы от морды остались одни только зубы, частокол зубов, дергающийся нос и бешено бьющийся красный язык. Дик смотрел назад, туда, где остался Дэн. Дик не рычал, и это было ещё хуже.

А потом под ногами собаки потекла лужа.

Я схватила Жука за руку.

– Чего? – Жук посмотрел на меня.

– Дэн! – заорала я во всю силу своих лёгких.

– Чёрт! – Жук тоже увидел Дика. – Чёрт!

– Догоняй! – крикнула я Жуку и побежала назад, к Дэну.

У меня не было никакого оружия, но я об этом даже не подумала. Жук поспевал за мной. Бежала я быстро, наверное, я даже установила свой личный скоростной рекорд.

Дэн лежал на полу возле разбитого ящика. Он был без сознания. Рядом валялся самострел. Я двинулась было к нему, но Жук меня остановил.

– Не подходи! – зашипел он. – Не подходи!

Он подобрал самострел, зарядил его новой стрелой и направил на Дэна.

– Теперь можно. Но только ногой. Осторожно.

И я осторожно ткнула Дэна ботинком в бок. Он открыл глаза и посмотрел на нас непонимающе.

– Что случилось? – спросила я.

Дэн сел, прислонившись спиной к колонне.

– Пятно, – сказал он.

Жук быстро огляделся по сторонам. Я тоже. Никакого пятна не было.

– Вы запах слышите? – спросил Дэн.

– Как тут не слышать, – съязвил Жук. – Этот запах я ещё издали учуял. Я понимаю – испугался, понимаю, страшно, но штаны тут стирать некому…

– Запах… – Дэн попытался встать, но у него не получилось.

– Что произошло? – Я попыталась ему помочь, но Жук отодвинул меня локтем.

– Не помню… – Дэн снова закрыл глаза. – Стрела в стену вошла, стал вытаскивать… Потом вдруг… Потом вижу, не прямо, а так, краем зрения…

– Что ты увидел? – допрашивал Жук.

– Как будто пятно… Как будто пятно какое-то поползло… по стене… с потолка на стену… И запах…

– Какое ещё пятно? – спросила я.

Дэн не ответил. А потом он стал рассказывать быстро-быстро, будто его прорвало:

– Вытаскиваю я эту стрелу, а она не вытаскивается. И вдруг тихо так стало, будто в погребе. А я ещё внимания не обратил, тяну и тяну эту фигню… И вдруг запах… Такой… Страшный запах, тоже будто со стены сползает… Вы понимаете, это был страшный запах, какой-то морской… А потом пятно… Я, короче, выдернул эту стрелу, зарядил и выстрелил, а оно завизжало…

– Ладно. – Жук опустил самострел. – Вставай.

Я подивилась такой перемене в Жуке. Всё трусил, трусил, а тут вот. А может, это он, наоборот, от страха стал таким смелым?

– А вы что, ничего не слышали? – Дэн медленно, держась за колонну, вставал.

– Ничего. – Я ещё раз огляделась. – Ничего не слышали. Особенно я ничего не слышала.

– Ну хорошо. – Жук изучал стены. – Так ты говоришь, в это пятно стрельнул?

– Вот тут. – Дэн похлопал по стене. – Вот тут оно было.

Жук всмотрелся в место, указанное Дэном.

– Нет тут ничего. Никаких следов.

– Может, отскочило… – Дэн тоже осмотрел стену. – А Дик где?

И мы рванули назад, в конец зала.

Дика не было. Лужа, которую он напустил, была, а самого пса не было. Верёвка болталась на трубе. Верёвка не была перерезана, не была перегрызена, как Дэн завязал её на шее Дика, так она и болталась. Дика просто вынули из верёвки.

– Вот, – только и сказал Жук. – Вот так.

Я хотела было спросить, что случилось, но потом поняла, что спрашивать бесполезно, незачем.

– Первый негритёнок пошёл погулять, больше нам его не видать, – сказал Жук».

Пятый вечер

– А знаете, почему оно собаку первым делом утащило? – спросил всех Корзун.

– У него на собак аллергия, – предположил Малина.

– Потому что собака его чуяла, – объяснил Корзун. – Чтобы она больше ему не мешала, оно убрало собаку. Такие твари всех собак первым делом истребляют. Они ненавидят собак… Помните, как в «Твари»?

– Что ты этим хочешь сказать? – Борев заворочался в гамаке.

– А вот что я хочу сказать. – Корзун достал из-за тумбочки сосновый сук. – Как только такое пятно где-нибудь появляется, так в округе начинают собаки пропадать. Сначала собаки…

– Ерунда, – хмыкнул Борев.

Новенький молчал.

– У нас в спортзале на стене такое пятно, – сказал Малина. – Там один парень с каната сорвался, а по пути о стену стукнулся, так там с тех пор пятно и осталось. Можем завтра посмотреть.

– Мало ли где какие пятна… – протянул Борев.

Он вспомнил про пятно в своём подъезде. Пятно было чернильное и в форме сердца. Считалось, что если поцеловать это пятно и назвать имя человека, который тебе нравится, то человек этот непременно в тебя влюбится. Пятно было зацеловано так, что сквозь чернила просвечивала синяя краска стены.

– Всё-таки самым первым делом оно утащило собаку… – Корзун задумчиво поставил свою дубину на пол. – Ладно, новенький, давай дальше. Читай свою чёрную повесть.

«– Кстати, сколько времени? – спросила я.

– Полдвенадцатого. – Дэн посмотрел на часы.

Мы всё ещё стояли там, на пятачке пионеров, там, где исчез Дик. Я сначала хотела позвать его, но Дэн сказал, что лучше не надо. Он уже пришёл в себя.

– Через полчаса… – начал было Жук, но Дэн его перебил.

– Нечего тут оставаться, – сказал он. – Через полчаса полночь. Чёрт его знает, что может быть тут ночью.

– И в какую нам дверь?

Я уже говорила, кажется, из бассейнового зала вели две железные двери. Они были точно такие же, как та, что открывал Жук. Довольно новые. Кто-то тут везде понаставил новых железных дверей.

– Не видишь?

Я пригляделась и увидела, что на правой двери тоже нарисована стрелка.

– А давайте пойдём в другую дверь, – предложила я.

– А вдруг оно так специально задумало. – Жук переложил самострел из одной руки в другую. – А вдруг оно этого как раз и хотело? Испугало нас, чтобы мы пошли как раз в ту дверь, где нет стрелки. А?

– Жук. – Дэн достал свой нож, отрезал эту жуткую верёвочную петлю и забросил её за трубы. – Я всё-таки предлагаю считать, что стрелки нарисовал Володька.

– Считать можно что угодно. – Недавняя храбрость уходила из Жука. – Можно считать, можно. Давайте будем считать, что Дика утащил гиенёнок! А? Давайте считать, что мы пошли в луна-парк, в комнату страха! А комната страха – бац! – и оказалась настоящей! А Володьку утащил гиенёнок…

– Прекрати истерику, – спокойно сказал Дэн.

– А может, это он прикололся так просто? – спросила я. – Володька. Взял и прикололся.

– Так не прикалываются, – серьёзно возразил Дэн.

Он подошёл к правой двери и потянул за ручку. Дверь отворилась с ожидаемым железным скрежетом. За дверью был небольшой предбанник, а за предбанником ещё один предбанник, и уже этот предбанник выходил в какое-то круглое помещение.

– Там, – указал пальцем Дэн. – Нам туда.

Предбанники ничего собой не представляли, а круглая комната была вся завалена ржавыми вентилями с круглыми кранами. Мы пробрались через эти вентили, причём я заметила одну интересную особенность – Жук теперь старался держаться так, чтобы Дэн был всегда в поле зрения. Жук не доверял Дэну. Это плохо. Интересно, если он поведёт себя как-то не так – Жук выстрелит или нет? Ситуация. День назад мы были нормальными обычными ребятами, а теперь вот один готов пристрелить другого. Как быстро всё меняется. Я вспомнила фильм «Яма». Там они начали убивать друг друга только через три дня. Забавно – я совсем забыла про Володьку, наш поход очень быстро превратился в поход сам по себе. Зачем мы идём? Мы идём к выходу.

Из круглой комнаты можно было выбраться двумя путями – по широкой железной трубе или дальше по коридору. Нам почему-то надо было идти по трубе.

– Так короче, – объяснил Дэн. – А если прямо идти, то там завалы скоро начнутся. Туда всё школьное барахло сваливали несколько лет. Там не пробраться, настоящая свалка. Глушь. А по трубе быстро доберёмся.

– Не хочу по трубе, – сказала я.

– И я не хочу, – согласился со мной Жук. – А вдруг это твоё пятно на нас в трубе нападёт?

– Назад идти, что ли?

– А может, обойти? – сказала я. – Вернуться и обойти?

Но стрелка упорно указывала, что идти надо именно по трубе.

И вдруг что-то произошло. Что-то изменилось в воздухе подвала. Он наполнился каким-то не слышимым мне звуком. Воздух подрагивал, тонко и медленно, будто где-то недалеко кто-то играл на ксилофоне.

– Ладно, – вдруг ни с того ни с сего сказал Жук. – Можно и по трубе.

– Жук, давай первым. – Дэн кивнул в сторону трубы. – Я прикрою.

– С чего это ты вдруг прикроешь? Я всегда прикрываю.

– Жук, не спорь.

– Я первым не пойду, – сказал твёрдо Жук.

Мелодия в воздухе продолжала звучать, она даже становилась громче, я чувствовала это.

Дэн плюнул и полез в трубу первым. Я хотела полезть за ним, но Жук подмигнул мне и нырнул в трубу сразу за Дэном. Я оказалась последней.

Лезть по трубе было можно, хотя и неудобно, приходилось ползти почти что на четвереньках и всё время стукаться о какие-то выступы. А мальчишки лезли быстро. Вернее, это Дэн лез быстро, а Жук боялся его отпускать одного и тоже спешил. И я от них отстала. Немного, но отстала. Я чувствовала по железу, как они гремят впереди ботинками и как скребёт и гремит по железным бокам трубы самострел Жука, но самих их уже не видела. Потом я зацепилась своей ранкой на пальце за какой-то дурацкий штырь. Запахло кровью. Наступать на пораненную руку было больно, и мне пришлось опираться на одну левую. Скорость моя совсем снизилась. Я уже собиралась плюнуть на гордость и крикнуть, чтобы меня подождали, но тут по трубе потянуло влажным сквозняком, и я поняла, что труба уже скоро кончится. Я попыталась прибавить скорости, но у меня ничего не получалось. Впрочем, ползти было уже недолго – самострел Жука гремел всё сильнее и сильнее.

И вдруг я поняла, что самострел Жука гремит не от меня, а ко мне. Я остановилась и прислушалась. Прислонилась лбом к трубе. Так и есть. Звук приближался. Из-за поворота трубы показался Жук. Он полз задом наперёд и очень спешил. За ним спешил Дэн. Ползти таким вот способом было неудобно, но они очень старались. Будто за ними гнался… Ну, не знаю, кто там за ними гнался, шуршик какой-нибудь.

Жук обернулся, и я прочитала по губам:

– Назад! – кричал Жук. – Назад!

– Что случилось? – спросила я.

– Валька! – показался Дэн. – Беги! Беги назад!

Бежать по трубе задом наперёд было затруднительно, но я побежала. Потому что по трубе вдруг пошёл какой-то необычный запах, такой сладковатый, с горчинкой и солью. Запах был не похож ни на один из запахов, что я слышала до сих пор. Хотя…

– Валька! Скорее! – кричал Дэн. – Блин! Скорее!

Я выскочила из трубы. Почти сразу же из неё высыпались Жук с Дэном. Они были взъерошенные и красные и сразу же принялись закидывать трубу этими самыми вентилями. Вдвоём брали и, размахнувшись, кидали в трубу. Штук семь кинули. Потом стояли и вытирали со лба пот и пили воду.

На другом конце трубы что-то грохнуло, так что со стен посыпалась краска.

Они ничего не рассказывали, только воду пили. Отдыхали.

Тогда действовать стала я. Первым делом я как следует размахнулась и въехала Дэну по физиономии. Это чтобы больше не называл меня Валькой. Он, кажется, не возражал. Потом я попыталась хоть что-нибудь выведать.

– Что там? – спрашивала я.

Они молчали. Тогда я разозлилась и заорала:

– Отвечайте же!

– Понимаешь… – начал было Жук, но Дэн его оборвал:

– Замолчи! Ничего там нет.

– Отвечайте! Там Вовка?

Глаза у Дэна были пустые-пустые. Он посмотрел на меня этими глазами и сказал:

– Там нет Володьки. И дороги там нет.

Жук стоял и смотрел в сторону трубы.

– Что ты там видел? – Я как следует тряхнула Дэна.

Он достал нож и стал чистить ногти.

– Что?! – Я уже собралась ещё раз его хорошенечко стукнуть, но меня остановил Жук:

– Он, Валя, ничего там не увидел. Ничего такого. Ему показалось, что там был Дик, и ещё ему показалось, что там было это пятно.

– А ты сам пятно это видел?

– Как сказать… Своими глазами – нет… Это Дэн сказал… Я что-то чувствовал…

Мне всё это надоело, и я сказала:

– Так, господа, давайте-ка разберёмся. У меня тут накопился ряд вопросов. Я их буду задавать, вы на них будете отвечать.

– Хорошо, – очнулся Дэн. – Давайте выясним, что тут происходит.

– Ненормальное тут происходит, – буркнул Жук. – Сваливать надо отсюда…

– Вопросы я задаю, – напомнила я. – Значит, так. Вопрос первый к тебе, Дэн. Откуда ты знаешь, как надо идти?

Дэн помолчал, потом стукнул кулаком по стене и сказал:

– Хорошо. Я расскажу, почему мы идём именно так. И почему я закрыл дверь. Так. Весной мы с Володькой хотели купить Sony PS. Один пацан продавал как раз недорого. Не хватало триста рублей. А все говорили, что тут барахла всякого навалом. Мы сказали, что на рыбалку идём, а сами сюда двинули. Там дальше склады, на них действительно трансформаторы, другое имущество. А в трансформаторах серебросодержащие детали. Мы и решили – пойдём, наберём, а потом сдадим. И пошли. Вот так точно и пробирались. И по трубе тоже. Труба почти к самым складам выходит. А от складов до места, где Петрушка повесился, – всего ничего. Только там никаких деталей не оказалось, их уже до нас сняли. Зато мы план нашли, а на плане второй выход. Так что отсюда второй выход есть, и, что я дверь закрыл, не страшно. И Володька, кстати, тоже эту дорогу знал. Поэтому я думаю, что он там. Всё.

– Вопрос второй, – сказала я. – Что это за пятна? Ты их на самом деле видел?

– Да, кажется… Я их… чувствовал… И видел… Не могу сказать… Оно как бы есть и как бы одновременно нет… они быстрые…

С пятнами непонятно. Может быть, пятна Дэну просто привиделись. Он человек впечатлительный. Хотя запах я вроде сама слышала. Неприятный запах, мертвецкий какой-то. Я однажды была на похоронах, так вот, там у них так же пахло. Но запах ни о чем не говорит, может, тут где-нибудь кошка сдохла.

– Вопрос третий, – сказала я. – История с гиеной – правда?

– Правда, – ответил Дэн. – Сан Пал…

– Давайте-ка разберёмся! – встрял Жук. – А можем ли мы ему доверять?

– Что ты хочешь сказать? – набычился Дэн.

– А вот что! Наш доблестный друг Дэн для начала запер нас в этом дурацком подвале. Затем выясняется, что он знает подвал как свои пять пальцев. Затем появляются какие-то пятна. А может, казачок-то…

– Вопрос четвёртый, – перебила я. – Что случилось с Диком?

– Не знаю. Может быть, он сбежал. Он мог сбежать. Собаки чувствуют лучше.

Ситуация не прояснилась.

– У меня вопрос пятый, – ехидно произнёс Жук. – Что нам теперь делать?

– Я думаю вот что, – сказала я. – Надо идти дальше. К выходу. И по пути искать Вовку. Тут далеко?

Дэн помотал головой. Недалеко.

– Будто у нас есть выбор, – прошипел Жук. – Всё лучше, чем ждать.

Тут я была с Жуком совершенно согласна. И мы двинулись дальше.

Коридор и правда был завален мусором, причём самым разнообразным. Старые глобусы, парты, стулья, бутылки, шифер, ещё чего-то. Иногда мусор доходил почти до плеч, и пробираться было нелегко.

– Тут прежний завхоз это всё накидал. – Дэн разгребал по сторонам рухлядь. – Трансформаторы должны в целости храниться, а он с директором с них всё серебро сплавили. И чтобы комиссии добраться тяжело было, стали мусор сваливать…

По обе стороны коридора шли комнаты, Жук объяснил, что это на случай войны, чтобы можно было пережидать. Двери в них были открыты, и было видно, что комнаты тоже забиты такой же ненужной рухлядью.

– Знаете, что тут ещё странно? – сказал Дэн. – Тут крыс нет. Тепло, вода есть, мусор есть, а крыс нету. Когда мы с Вовкой ходили, крыс тут было полно, а сейчас нет.

Это была правда. Я ещё ни одной крысы не видела. Хотя иногда они забегали даже в школу.

– Крыс нет, – подтвердил Жук. – Это верный признак.

– Признак чего?

– Признак того, что нечисто тут. Крысы всегда первыми уходят. Они чуют. Потому что крысы – спутники человека, его друзья…

Жук продолжал нести околесицу, но это было даже хорошо – отвлекало от мыслей. А потом по правую сторону коридора обнаружилась закрытая комната. И возле неё совсем не было мусора. Мы остановились.

– Интересно, – сказал Дэн. – Давайте посмотрим?

– Стоит ли? – Мне не хотелось терять время. – Там наверняка тоже барахло…

– А вдруг там Володька?

Я представила себе связанного, с заклеенным скотчем ртом Володьку и согласилась с Дэном.

Жук достал из мешка свои отмычки и стал их по одной совать в замок. На восьмой замок открылся.

– Готово. – Жук отошёл от двери и снял с предохранителя самострел.

Дэн приготовил свой нож и толкнул дверь ногой. За дверью оказалась такая же дверь, только некрашеная. Жук снова принялся за работу. Вторая дверь оказалась несговорчивее, и Жуку пришлось повозиться минуты четыре. Едва он справился с замком, как дверь стала открываться, и на нас дохнуло сухим пыльным воздухом. Дэн пнул дверь и вошёл внутрь.

Он сразу же выскочил назад.

Жук сунулся за ним и тоже выскочил. И по лицам обоих я сразу же поняла, что меня они не собираются туда пускать. И тогда я всё решила сама, мне надоело пребывать в дурацком неведении. Я оттолкнула их обоих и заглянула в комнату.

Крысы. В комнате было много крыс. Мёртвых крыс. Но не просто мёртвых.

Некоторые крысы висели на тонких стальных крючках. Другие были прибиты к длинным широким доскам. Некоторые были вцементированы в стену, от пола до потолка. Я подумала, что они были вмурованы в стену ещё живьём – некоторые крысы смогли объесть вокруг себя в других крысах свободные пространства. Были и другие интересные вещи: крысы, сшитые с пластиковыми бутылками, крысы, размолотые в блендере, зажаренные на специальных прутьях…

На полу их тоже валялось много, но крысы на полу были в основном не целые, а по частям. Лапы, хвосты, головы…

Все крысы были старые и высохшие.

Я увидела всё это за секунду, а потом меня затошнило, в глазах поплыло, и я бы свалилась, наверное, во всё это крысиное царство мёртвых, но тут Дэн схватил меня за руку и выволок в коридор. Коридор плыл, меня качало, в горле стоял душный крысиный запах.

– Спокойно. – Дэн хлопнул меня сначала по левой щеке, затем по правой. – Спокойно!

Это мне помогло. Коленки перестали дрожать.

– Идём. – Дэн встряхнул меня. – Нечего тут стоять.

Пошли дальше.

– Интересно всё-таки, кто крыс-то почикал? – рассуждал вслух Жук. – Их ведь ещё наловить надо было… Попробуй-ка столько налови… Хотя… Знаете, есть такие приборчики – они этих крыс приманивают целыми толпами…

– Надо вспомнить, кто в школе новый, – сказала я. – Из учителей.

– Да до фига новых, – сказал Дэн. – Я слышал, пятнадцать человек взяли…

– Я не то хотел спросить. – Жук доел бутерброд. – Я хотел спросить: кто этот тип? Человек? Или это пятно твоё?

– Человек, – уверил Дэн. – Просто псих. Ненавидит крыс…

– Такое бывает, – перебил Жук. – Я про одного типа читал – у него крысы дочку загрызли. Так он с ума сошёл. Он покупал белых крыс и дома их замучивал. А из шкур шил шатёр зачем-то. А потом однажды крысы пришли и его самого сожрали.

– Бывает, – хмыкнул Дэн. – Сколько хочешь бывает. Всё-таки давайте пойдём. Тут почти за углом.

За углом обнаружился ещё один зал. Чуть поменьше, чем зал под бассейном, но всё-таки довольно большой. Под потолком тянулись толстые чёрные трубы, со стыков труб капала вода. Возле стен лежали пропитанные мазутом брёвна, и вообще мазутом пахло довольно сильно. В конце зала начинался очередной коридор, слева от него имелись две железные двери.

– Вот тут повесился Петрушка. – Дэн указал на трубу. – Володька должен был ждать здесь.

Володьки нигде не было. Я не очень-то ожидала его увидеть, но всё равно было нехорошо. Зря шли. Где теперь искать?

– А тут… – Дэн кивнул в сторону коридора. – Тут раньше никакого коридора не было».

Шестой вечер

– Это называется нестабильная топология, – сказал Малина. – Я слышал о таком.

Они покачивались в гамаках и грызли антоновские яблоки. Яблоки были похищены из колхозного сада. Вернее, это так говорилось, что похищены, на самом деле сад был уже давно заброшен, и яблоки оттуда похищались всеми кому не лень. Но всё равно лазить в сад было интересно. Борев за яблоками не ходил, сказал, что плохо себя чувствует. Он весь вечер пролежал в палатке, покачиваясь и поглядывая иногда в окошко. Борев и новенький не разговаривали. Новенький тоже не ходил за яблоками.

– Я читал про такое. Есть дома, где коридоры и лестницы появляются сами собой. Вчера не было, а сегодня есть. Это значит, что в доме нечисто.

– Лапша, – сказал Корзун. – Целые коридоры не могут появляться. И что значит нечисто?

– А вот так. – Малина бросил на пол огрызок. – Есть дома, где много людей убили, и от этого там нечисто. Или родители детей, к примеру, съели. Это можно исправить – надо просто, чтобы в этом доме родилось столько же, сколько погибло. И тогда дом исправляется. А есть такие дома, которые сами по себе плохие, прямо с самого начала. Их на кладбище или ещё где построили… И эти дома начинают убивать…

– Как убивать? – спросил Борев.

– Ну, по-разному. У некоторых в таких домах сердечные приступы случаются. Другие подавляются: ест чувак мороженое – бац – и подавился. Или идёт мужик – раз – поскользнулся, головой о косяк ударился – и все мозги наружу. А некоторые вообще исчезают.

– Как это?

– Ну, приходит в гости пять человек. А как собираются уходить, их уже не пять, а четыре. Одного нету. И вроде бы все его видели, как он ел, воду пил, а когда он пропал, никто не может вспомнить. Находят только какую-нибудь его вещь, ну, бумажник, к примеру. И всё в крови.

– Я слыхал, – сказал Корзун, – что в нашем лагере во время войны был госпиталь. А там, где сейчас медчасть, там операционная была. И там, короче, была такая траншея, куда все отрезанные части сбрасывали: руки, ноги, головы…

– Хватит ерунду-то молоть. – Малина бросил в Корзуна огрызком. – Надо историю в школе хоть чуть-чуть изучать, Корзун! Отсюда фронт был в двух тысячах километров. Откуда тут госпиталь?!

– Был-был! – уверил Корзун. – Мне парень один из старой смены рассказывал. Поэтому тут все коридоры и меняются… Будто бы те, кому тут что-нибудь отрезали, приходят потом и ищут свои части…

– Какие коридоры, Корзун! – засмеялся Малина. – Бредишь, что ли? Это в истории коридоры!

– Тьфу. – Корзун тоже засмеялся. – И в самом деле. Ладно, поздно уже. Скоро полночь. Эй, новенький! Давай продолжай! А то спать уже охота.

«– Когда мы с Володькой ходили, тут была стена. – Дэн указал ножом в открывшийся коридор. – Мы проходили вот в эту дверь, справа, а тут, на этом месте, была стена. И никакого прохода тут не было.

– Вот туда Петрушка пальцем и показывал, – торжественно провозгласил Жук. – Вон туда! Он повесился, а пока он висел и вовсю помирал, он вышел и забрал его…

– Раньше ты говорил «они», – напомнил Дэн.

Жук промолчал.

– Значит, всё-таки он? – размышлял Дэн. – Крысолов?

Мне сразу привиделся Крысолов. Крысолов был низкоросл, сутул, с длинными руками и почему-то в красном шутовском колпаке. На плече у Крысолова был топор. Я помотала головой, чтобы вытрясти из головы этого дурацкого Крысолова, но он не особо хотел вытряхиваться.

– Милиция досюда и не доходила… – вздохнул Жук.

– Поэтому милиция сюда и не доходила, – сказала я. – Тут всё то закрывается, то открывается. Это, наверное, ловушки…

– Это не обычные ловушки, – начал было Жук. – Это… а, ладно… Я слышал кое-что…

Мы повернулись к Жуку.

– Только мне это Куча рассказывал. – Жук почесал голову. – А Куча, сами знаете, какое брехло. Ещё больше, чем ты, Дэн. А ему ещё какое-то трепло рассказывало. Так что вот, достоверности мало. Был тут раньше один Крысолов. Ну, не совсем здесь, а там, на свалке возле реки. Это уже довольно давно было, лет пятнадцать назад. Этот тип был бомжом и деньги зарабатывал тем, что рыбу ловил. Ну, ловил, продавал, а деньги потом пропивал, всё как обычно. Почему-то у него рыба ловилась особенно хорошо, он мог в самое бесклёвье наловить, даже в июле. Поэтому все его звали Рыбак, а как настоящее его имя было, все давно забыли уже. И как-то раз весной в городе стали дети пропадать, лет восьми все. Те, кто по вечерам гулял. Гуляют, гуляют, а потом домой не возвращаются. И найти их не могут. Ни в городе, ни в лесу даже. И как раз тогда Рыбак стал на базар рыбу приносить. Но не простую рыбу, а такую, какой здесь никогда и не видели, – у нее вместо плавников такие отростки были. Помните, раньше марка была – кистепёрая рыба латимерия, вот таких латимерий он на базар и носил. Ну, народ попробовал, рыба понравилась. Мясо у неё вкусное было, красное такое, хорошо жарилось. Рыбак стал богатеть, с водки на коньяк перешёл. А потом одна тётка купила рыбину, стала её потрошить, а в желудке палец детский. Она в милицию. Поехали к нему на свалку, ну и нашли всё. Вернее, он сам показал. Бочку целую. Рыбак признался, что такая рыба клюёт лишь на… ну, на мясо… У него прямо в мусоре были такие ходы подземные прорыты, туда милиция было сунулась, но оказалось, что свалка под землёй горит, два милиционера провалились… А как этот тип детей подманивал, так никто и не догадался. Он, кстати, и сам…

– А почему тогда Крысолов? – спросил Дэн.

– А чёрт его знает. – Жук оглядывал зал. – Понятия не имею…

– Легенда такая есть, – сказала я. – Про Гаммельнского Крысолова. Ты, Дэн, видимо, совсем тёмный.

Это я ему за нить Ариадны отомстила, чтобы не думал, что он такой крутой.

– Ну, так вот почему Крысолов, – продолжила я. – Только это ещё в Средние века было. У Крысолова была такая дудка, она приманивала крыс. Он приходил в город и говорил жителям, что выведет всех крыс и мышей из всей округи, чтобы они зерно не ели. А за это ему платили коровой. Однажды в одном городе, в Гаммельне, он вывел всех мышей и крыс, а жители пожалели ему корову отдать, сказали, чтобы он валил отсюда подальше. И выгнали за ворота. А ночью он загудел в свою дудочку, и к нему вышли все маленькие дети Гаммельна. И потом их больше никто никогда не видел.

– Крысолов и есть, – кивнул Жук. – Так в газете статья называлась, это мне Куча рассказывал. Тогда всю эту свалку разваляли… Этого Рыбака-Крысолова отправили в психушку на экспертизу, а он в тот же вечер сожрал… А на теле у него, кстати, были…

Жук замолчал.

– А, черт… – Лицо у Жука стало вдруг жалким-жалким, будто бы он собирался заплакать, а потом я увидела, как короткие волосы у него на голове зашевелились. В прямом смысле. Я никогда такого не видела. Я отступила на шаг от Жука, стоять рядом с ним было страшно.

– Что?! – Дэн схватил Жука за плечи и принялся трясти. – Что там было?

Я уже поняла, что там было.

– Пятна, – выдавил из себя Жук. – Синие пятна. Холодные, как лёд.

Дэн отпустил его.

– Что дальше? – спросил он. – Его убили?

– Не знаю. – Жук помотал головой. – Не знаю. Его увезли, а больше его никто не видел. Говорили, что его какие-то спецслужбы к себе забрали… Будто бы эти пятна могли сползать с Рыбака и сами по себе… Будто бы эти пятна ему как-то прислуживали…

– Все такие спецслужбы уже давно развалились, – сказал Дэн. – Их распустили.

И тут я тоже вспомнила.

– Знаете, почему отец у Володьки пьёт? – сказала я. – Потому что у него был брат. Я видела у него в фотоальбоме. А потом этот брат исчез. Пропал. И его не нашли. А теперь и Володька пропал.

Жук присел на одно колено и стал целиться в коридор.

– Не трать, – посоветовал ему Дэн.

– Хочу. – Жук нажал на курок.

Стрела улетела в проём. Жук перезарядил самострел.

На меня опять навалилась усталость, причём так резко, что я просто сползла по стене. Я уже не думала ни о чём, в голове был сплошной кирпич. Не было в моей голове никаких крысоловов, никаких пятен, никаких рыбаков, ни даже Володьки там не было. Хотелось спать. Хотелось домой. Жук сунул мне в руку какие-то таблетки.

– Кофеин, – пояснил он. – У меня папаша как переберёт, горстями его глотает.

Я взяла две таблетки, проглотила и запила водой. Вода была уже тёплая.

– Мне тоже дай, – протянул руку Дэн.

Жук одарил его тремя таблетками. Сам Жук проглотил сразу четыре штуки.

– Склады и выход за этой дверью. Жук, может, попробуешь?

– Попробую, – сказал Жук безнадёжно и завозился у замка.

Потом Жук пнул дверь и выругался.

– Отмычку сломал, – сказал он. – Замок другой, сложный.

– А петли?

– Петли не поломать. – Жук собирал инструменты. – Эту дверь из гранатомёта не пробьёшь. Тут выхода нет.

– Значит, остаётся коридор.

Этот коридор был, как все предыдущие, – под потолком кабели, лампы через равные промежутки. На правой стене стрелка с буквой «W».

– А там есть выход? – спросила я.

– Не знаю, – ответил Дэн. – Выход всегда должен быть. Ты хочешь сидеть тут до понедельника?

До понедельника сидеть в подвале я не хотела. Я представляла, что там, над головой живут как ни в чём не бывало люди, а мы сидим тут и не знаем, что делать. Жук тоже не хотел тут сидеть. Значит, надо было идти. Идти так идти. Мысли в голове почти не двигались, думать удавалось с трудом.

– А если тут закроется назад? – спросила я. – Мы отойдём на сто метров, а тут всё затянется?

– Не закроется, – заверил меня Жук. – Ну-ка, Дэн, помоги.

Жук подошёл к ближайшему бревну и с трудом поднял конец. Дэн взялся за другой, и они перетащили бревно к проёму. За пятнадцать минут, кряхтя и отдыхая, они перетащили к проёму четыре бревна. Я, вооружившись самострелом, караулила. Всё было спокойно, лишь где-то далеко дребезжала светом лампа.

– Теперь не закроется, – вытер пот Жук. – Если будет закрываться, то в брёвна упрётся. Так всегда в кино делают. Можно идти.

– Уверены? – спросил Дэн.

Мы дружно кивнули.

– К тому же тут стрелка есть, – добавила я.

– Володька был левша, – заметил скептический Жук. – А нарисовано на правой стене.

Дэн не нашёлся, как это объяснить, а я про себя подумала, что такие стрелки можно рисовать любой рукой. Левой рисовать, а правой держать нож. А зачем он вообще, интересно, туда пошёл? Сидел бы себе тут, спор выигрывал. Так нет, взял и пошёл. Ах да, дверь-то закрыта… Но сегодня её бы открыли… А может, это и не Володька…

– Вперёд. – Мне надоело думать, я встала и шагнула в коридор первой.

– Нас, конечно, заманивают, – провозгласил Жук громко, чтобы те, кто заманивает, знали, что он, Жук, знает, что его заманивают, и не очень на этот случай обольщались. – Но я с коллективом.

Дэн проверил рукой крепость брёвен и тоже шагнул за мной.

Мы брели по этому дурацкому коридору, Жук бухтел, а Дэн рассказывал, как в случае чего можно выбраться из лабиринта.

– Любой лабиринт можно пройти по правилу левой руки, – говорил Дэн. – Достаточно всё время поворачивать влево. Влево и влево. И выйдешь из любого лабиринта.

– И будешь ходить по кругу, – возражал Жук. – Знаю я. Есть такие лабиринты, из которых по такому правилу не выйдешь. Направо, налево, прямо… Налево, конечно… Там коня потеряешь. Конём у нас будет, конечно, Дэн…

– Нам выход надо искать… – начал было Дэн.

– Я видел одно кино, – перебил Жук. – Про расхитителей могил. Там один мужик в пирамиду полез, и ему надо было тоже по лабиринту пройти. Он, короче, заблудился…

Свет погас. Он погас разом. Обычно начинает гаснуть одна лампа, потом другая, потом они начинают гаснуть по очереди, и постепенно становится темно. Тут свет погас по-другому. Разом. Только что было светло – и вот уже темно. Так темно, как только бывает. Как в поговорке про чёрную кошку в тёмной комнате.

– За руки, – сразу же сказала я. – Возьмёмся за руки, а то потеряемся. И я вас не слышу…

Я протянула в стороны руки и нащупала Дэна и Жука. У Жука рука была совсем холодная.

Щёлкнула зажигалка и осветила лицо Дэна.

– Предохранители полетели, – объяснил он темноту. – Нагрузка большая. Помните, на физике рассказывали? Сейчас зажгу фонарик.

Зажигалка погасла.

Дэн копался в рюкзаке. Я определила это по колыханию воздуха. Потом он снова запалил зажигалку и показал нам фонарик. Щёлкнул выключателем. Свет не зажёгся. Дэн потряс фонарик и постучал им о колено.

– Мой не горит, – сказал он. – Жук, попробуй свой.

Жук тоже застучал фонариком, но света так и не появилось.

– Валь, ты давай. Ай, чёрт!

Зажигалка накалилась и обожгла Дэну пальцы. Снова стало темно.

Я сняла с шеи фонарик и тоже пощёлкала выключателем. Бесполезно. Тогда я по примеру своих друзей ещё и потрясла его, впрочем, тоже бесполезно, только батарейки запрыгали.

– Кто батарейки выбирал? – спросила я.

– Батарейки нормальные! – Теперь запалил зажигалку Жук. – С батарейками всё тип-топ, я специально каждую проверил. Тут не в батарейках дело… Видите, тут вообще свет пропал. Везде пропал. Это территория тьмы…

Зажигалка погасла. Темнота была плотная, я первый раз поняла, что значит пощупать темноту. Её и в самом деле можно было пощупать. Как вата. Густая темнота похожа на вату.

– Что будем делать? – спросила я. – Ждать Крысолова?

– Никакой паники. – Дэн зажёг маленький огонёк. – Я помню дорогу. Два поворота налево, один направо… Мы выйдем.

Мне казалось, что повороты распределялись несколько не так, но я не стала спорить.

– Погодите, – позвал Дэн. – А вы помните, откуда мы пришли?

– Отлично! – задёргался Жук. – Отлично! Правда, я лично не помню.

Я тоже не помнила, откуда мы пришли. В темноте направление теряется мгновенно. В темноте я заблуждаюсь в собственной квартире. И стукаюсь лбом о каждый косяк. Тут можно стукнуться лбом о что-нибудь другое. А можно напороться на что-нибудь. На штырь.

– Мы разворачивались или нет? – спросил Дэн. – Валя, ты разворачивалась?

– Не помню, – призналась я. – Может, и разворачивалась…

Зажигалка Дэна опять погасла, и Жук запалил свою.

– Я тоже не помню, – сказал он. – Мне кажется, нам не надо двигаться с места. Надо ждать. Или… Или у меня есть бензин. Можно сделать факелы. Как в «Рэмбо»…

– Что это нам даст? – Я старалась покрепче держаться за Дэна и Жука.

– А знаете, я видел фильм, – захихикал Жук. – Так вот там тоже свет выключился, а когда он назад зажёгся, то один из парней превратился уже в демона…

– Погоди. – Дэн потряс Жука. – У тебя нормальная зажигалка ведь есть? Не пластиковая?

– Точно! – Жук порылся в карманах. – Точно ведь. «Зиппо», у папаши свистнул, специально для такого случая.

Жук чиркнул колёсиком. Искры. Жук крутанул ещё. Снова искры.

– Не зажигается. Сейчас по-другому сделаю.

Почувствовалась возня. Запахло бензином.

– Разойдитесь немного, – попросил Жук.

Я отступила на шаг вправо. Жук снова чиркнул колёсиком. Бензин вспыхнул.

Светлее не стало. Только страшнее стало. Мы стояли около маленького горящего озерца, а вокруг был мрак. И от огня этот мрак делался ещё непроницаемее, уплотнялся. Он запускал в светлое пространство длинные щупальца темноты.

– Ну и что? – сказала я. – Так ещё хуже.

– Как знаете. – Жук затоптал огонь.

Перед глазами плыли синие бензиновые круги. Я проморгалась и снова принялась рассматривать темноту. Жук зажёг свою «Зиппо».

– Вам ничего не показалось? – спросил Дэн. – Ничего не видели?

– Кроме ваших глупых рож, ничего, – сказала я. – А что?

– Да так… – уклонился от ответа Дэн, но я-то почувствовала, как он снова вытянул свой ножик.

– Может, ещё зажечь? – Жук снова забулькал своим бензином. – А то…

И тут загорелся свет. Так же, безо всякого перехода – раз – и уже светло.

– Да будет свет-два, – съехидничал Жук. – Крысолов плохо видит в темноте.

Всё вроде бы было в порядке. Я уж хотела вздохнуть спокойно, но тут Жук ткнул своим самострелом вдоль правой стены и сказал:

– А мне кажется, тут никакого поворота не было. И вот этой стрелки тоже.

Дэн посмотрел на меня. Я не помнила, был ли тут поворот и была ли тут стрелка.

– Мультик про Минотавра помните? – зашептал Жук. – Они там отвернутся, а стена и исчезнет… А Минотавр как прыгнет…

– Туда не пойдём, – сказал Дэн. – Пойдём прямо.

Метров через двадцать ситуация повторилась, и свет снова погас. И снова Жук поджёг «Зиппо».

– Опять коридоры меняет, – сказал он. – Сейчас я ему…

Жук забулькал своим бензином, и я решила, что он собирается снова зажечь свет, но Жук придумал другое. Мы не успели его остановить. Он чиркнул колёсиком отцовской зажигалки, и, когда бензин вспыхнул, я увидела, что огонь горит на конце длинной, обмотанной ватой стрелы. И увидела злорадную улыбку Жука.

– Не надо… – Но Дэн не успел его остановить.

Жук нажал на курок. Стрела рванулась вдоль стены. А потом случилось вот что – стрела погасла, как провалилась куда-то. Исчезла на половине пути, растворилась во тьме. Сначала была тишина.

А потом стены завизжали».

Седьмой вечер

– Я тоже арбалет однажды сделал, – сообщил Корзун. – Одному парню ухо прострелил, у меня сразу отобрали. Хорошая была машина, с тридцати шагов… Что это? Опять звонят… Каждый день звонить принялись…

– Звон отгоняет нечистую силу, – заметил Малина. – Раньше, если в деревне упырь появлялся, его звоном отваживали.

– А я сказку читал, – сказал Борев, – про то, как в одной деревне появился вампир. И давай людишек чикать. Что ни день – то труп. А они давай в колокола по ночам звонить, чтобы отпугнуть. Но не помогает – сколько ни звонят, а трупы всё равно появляются. Так и шло. И два человека всего осталось – звонарь и его напарник. И вот в последнюю ночь напарник всё равно полез на колокольню звонить. Звонит и звонит, а потом и видит – стоит под колокольней звонарь, вверх смотрит и губы утирает.

– А почему же он звона не испугался? – спросил Корзун.

– Он же звонарь был, – ответил Борев. – Глухой, как полено. Как эта девчонка. Для него все эти звоны – звони не звони, всё равно ничего не слышит.

– Ну и что, сожрал он своего напарника? – поинтересовался Малина.

– Сожрал, – вздохнул Борев.

На колокольне звонили и звонили.

– А я вот один ужастик видел, – подал голос Малина. – Страшный, до жути. Так там весь страх наводится вообще очень просто – там через равные промежутки времени слышится удар колокола. Сначала ничего, а потом страшнее, страшнее и в конце уже вообще ужас какой-то…

Звон стал громче. Бореву начало казаться, что этот звон вызывает в его голове мелкие болезненные вздрагивания.

– А почему они назад не вернулись? – спросил Борев, чтобы отвлечься от головных болей. – К двери? Подождали бы там. Два дня не так уж и долго…

Новенький ничего не ответил.

– Тут вот ещё что. – Борев цокнул языком. – Эта девчонка всё описывает так спокойно, будто это не с ней всё происходило.

– Балда, – возразил Корзун. – Она ведь всё потом уже записала, когда уже всё кончилось. А если бы она всё прямо так описывала, как чувствовала, то тут бы один вопль был. Рёв, как в тех коридорах. Правильно я говорю?

Новенький пожал плечами. Он лежал в своём гамаке, положив тетрадь на лицо, отчего лица не было видно, одно чёрное пятно. Казалось, что тетрадь облепила его голову своими лапами.

– Знаете, – сказал Борев. – Я сегодня эту собаку видел. Ту, что выла тогда. Она сдохла. Возле мусорных ящиков валяется.

– Вот потому и сдохла, что выла. – Корзун стал поудобнее устраиваться в гамаке. – Это она сама на себя выла… Тут вообще собак много бродячих. Там, на севере…

– И откуда ты всё это знаешь-то? – недоверчиво перебил Малина. – Всякой фигни про эти места?

– С пацанами здешними общаться надо, – гордо сказал Корзун. – Они много чего могут порассказать… Тут, на севере, в лесу раньше была база военная, они там собак каких-то выращивали особых. Овчарок Кауфмана. Так вот, там была база, а потом, когда начались перемены, эти овчарки разбежались и вырезали две деревни. Их перестреляли с вертолётов, но не всех… Так до сих пор тут и бродят… Иногда и сюда заходят… Но это уже не совсем те собаки, какие раньше, другие…

Звон оборвался, и Корзун замолчал.

– Загрызли звонаря-то, – вздохнул Борев.

– Новенький, – позвал Корзун. – Давай продолжай.

– Хорошо, – ответил новенький. – Хорошо.

«Стены орали. Громко. В вопле слышалась боль, ярость, будто попала в пресс огромная, размером с собаку, крыса. Этот вопль чувствовала даже я. Не ушами, а как бы кожей. Мы стояли у стены. Я ждала, что сейчас из коридора выскочит что-нибудь зубастое и примется за нас серьёзно, но вопль неожиданно оборвался. Свет зажёгся.

– Эту тварь можно прибить… – сказал Жук и перезарядил самострел. – Может, она сдохла, а?

Коридор не изменился. Возле стены валялась сломанная стрела, она дымилась и пахла палёной пластмассой.

– Можно привязать к ней леску… – рассуждал Жук. – И подтянуть… Если оно, конечно, небольшого размера…

Где-то впереди, так далеко, что даже видно не было, лопнула лампа.

– У меня есть ещё разрывная одна… – начал было Жук.

Дэн молча, не размахиваясь, ударил его в живот. Если бы я могла слышать, то я бы сказала, что раздался странный, какой-то железный звук, Дэн ойкнул и затряс кулаком.

– Я так и знал! – говорил Жук. – Это всё он придумал! Потащил нас в эту дыру! Он там сначала, прямо у двери подсадил на себя это пятно… Вот свинья-то!

– Что у тебя там? – Дэн дул на руку.

Но Жук не ответил, а треснул Дэна по носу. Попал. Нос Дэна хлюпнул и потёк красным.

Я подумала, что не стоит мне в этот раз вмешиваться, пусть подерутся как следует, успокоятся, нервы разрядят. Я просто осторожно подобрала самострел и отошла в сторонку.

– Дурак! Ты мог нас убить! – крикнул Дэн.

– Это ты можешь нас убить! – крикнул в ответ Жук.

И они прыгнули друг на друга и покатились по полу.

Жук был тяжелей и сильней, но Дэн был вынослив и изворотлив. Жук был незнаком с тактикой. Самая лучшая тактика у него должна была быть такая – не напрягаться и не тратить силы, занимать выжидательную позицию, заставлять Дэна таскать свою массу и терять энергию. Жук же, наоборот, действовал суетливо и быстро, ловкий Дэн уворачивался и связывал Жуковы движения, Дэн когда-то занимался борьбой. И когда Жук всё-таки устал и выдохся, Дэн нанёс удар согнутыми пальцами в место между губой и носом.

Жук отвалился вбок.

– У него там на пузе пластина какая-то, – пожаловался мне Дэн. – Весь кулак отбил. Чуть руку не сломал.

Он встал и продемонстрировал мне разбитые костяшки на правом кулаке.

– Хитрый, зараза. – Дэн залил кулак зелёнкой. – Может всё испортить…

Жук валялся под стеной и потирал ушибленное место, из глаз у него бежали слёзы.

– Ты мне зуб почти выбил, – прошепелявил Жук. – Клык.

– Сам виноват.

Жук тоже встал и отряхнулся. Он задрал рубашку и вытащил из-за пояса полукруглую пластину, выпиленную, наверное, из какой-то водопроводной трубы. Бросил пластину на пол.

– В следующий раз, однако, не лезь, – посоветовал Жук. – Чревато.

И Жук неожиданно продемонстрировал привязанный скотчем к предплечью зажим с длинным стилетом. Стилет был явно самодельный, скорее всего, Жук выточил его из плоского напильника. Жук ловко перекинул стилет в руку, а затем обратно в зажим. Быстро, наверное, меньше чем за секунду. И я подумала, что следующая драка, если будет, то будет уже на ножах. А на ножах Жук может вполне одолеть Дэна, потому что Жук знает золотое правило – всегда бей снизу.

– Не лезь, – повторил Жук.

– Точи нож, старичок, – так же злобно ответил Дэн и тоже продемонстрировал свой клинок. – Отрежу уши.

– Ладно.

Жук подошёл ко мне, отобрал самострел, проверил его сохранность и боеспособность и вдруг направил оружие на Дэна.

– Эй, Жук, что ты делаешь? – оторопела я.

– У него на плече пятно, – сказал Жук. – Я видел, пока мы дрались.

– Кончай врать, – сказал Дэн. – Ничего у меня нет…

– А ты покажи! – настаивал Жук. – Чего ты стесняешься?

Дэн застегнул куртку.

– Боится! – торжествовал Жук. – Боится! Если ты сейчас не снимешь эту чертову куртку – я выстрелю!

– Жук, – позвала я. – Жук…

– Я выстрелю. – Жук поднял самострел.

Он целился Дэну прямо в лицо. Сейчас он нажмёт на курок, и изо лба у Дэна вырастет стрела, как в настоящем кино. Это будет первый человек, которого я увижу мёртвым. Которого убьют на моих глазах.

– Дэн, – попросила я. – Сними ты эту куртку. Чего ты?

– Хорошо.

Дэн скинул куртку и остался в клетчатой рубашке канадских лесорубов.

– Давай-давай! – подгонял его самострелом Жук. – Шевелись, человек-леопард!

– Я, конечно, сниму, – пригрозил Дэн. – Но тебе припомню. Нечего мне в морду свою харкалку тыкать!

Дэн снял рубашку. На плече у него обнаружилось большое чёрное пятно.

– Вот! – торжествующе указал Жук. – Вот оно!

– Ну и баран же ты! – сказал Дэн. – Жук, ты исключительный баран! Это же обычный синяк!

И засмеялся. Как-то не так засмеялся.

– Что? – спросил Дэн. – Что вы так на меня смотрите? Валя, ты что, тоже думаешь, что я…

Я не ответила ему, я думала, что нам дальше делать.

– Ну, хорошо, Жук, – решительно сказал Дэн. – Хорошо. Ты меня подозреваешь, да?

– Точно, Дэн. – Жук продолжал целиться Дэну в лоб. – Подозреваю. На синяк это не очень похоже. Синяки синие, а у тебя какой-то чёрный…

Дэн задумался, а потом сказал:

– Есть способ проверить.

– Как это? – усмехнулся Жук. – Взять у тебя кровь и пульнуть в неё из огнемёта? Если побежит – то, значит, ты чудовище, да? А может, в карантин тебя поместить? Подождать месячишко? Пока щупальца не вырастут?

– Проще. Ты говорил, что те пятна были холодные, как лёд. Правильно?

– Ну да, – согласился Жук и опустил самострел. – Вроде как холодные…

– Давай!

– Что давай? – опасливо спросил Жук. – Что тебе давать?

– Потрогай. – Дэн выставил плечо вперёд.

Жук отскочил и снова прицелился. На лице его проявились брезгливость и страх – страх, наш спутник в этот день. Они стояли друг напротив друга, скучные, готовые снова вступить в драку. Надоели.

– Сам себя трогай, – повторил Жук. – Я не дурак. Вдруг это заразно?

– Повторяю для даунов, – сказал Дэн. – Это синяк. Обычный синяк, ничего более. Синяки не бывают заразными.

– Это смотря какие синяки. Я лично твои синяки и за деньги даже не буду трогать…

– Я могу потрогать, – сказала я.

Я, конечно, не полная трусиха, но зря рисковать никогда не буду. Никогда я не бегала на спор по осеннему льду, не забиралась доверху на тонкие берёзы, не прыгала с вышки в мелкую воду. И когда парни брались играть в русскую рулетку незаряженным пневматическим пистолетом, я тоже не участвовала. Конечно, риск – благородное дело, но я считаю, что он должен быть оправдан. Всегда. Сейчас риск был вполне оправдан.

– Я могу, – сказала я.

– Голыми руками эту штуку лучше не трогать… – стал мне советовать Жук, но об этом я и сама знала.

Я достала из сумочки резиновые перчатки. Я же собиралась в поход. И конечно же мать сунула мне с собой медицинские перчатки. Медицинские перчатки в походе просто незаменимы. Они могут выполнять целую кучу функций. Во-первых, сугубо медицинскую. А вдруг кто-нибудь получит открытый перелом ноги? И тогда ты, не опасаясь никакого заражения, сможешь наложить шину. Во-вторых, в лесу вас будут безжалостно кусать комары, особенно в руки. Тогда вы сможете надеть на руки эти перчатки и будете избавлены от мук. В-третьих, в таких резиновых перчатках очень хорошо переносить холод, они греют. Моя мама – старая любительница походов, резиновые перчатки у меня всегда с собой.

– Хорошая мысль, – одобрил Жук. – Ты его щупай, а если он вдруг дёрнется, я его сразу прострелю. Безжалостнейше.

Я со щелчком натянула перчатку и потрогала плечо Дэна.

Плечо было как плечо. Тёплое, не холодное, не твёрдое. Обычное плечо. Я надавила пальцем на синеву, и Дэн поморщился.

– Когда падал, долбанулся. – Он надевал рубашку. – Там, под бассейном…

– Нормальное плечо, – сделала я заключение. – Плечо как плечо.

– Ты убедился? – спросил Дэн. – Убедился, баран?

– Убедился, – пробурчал Жук. – Ещё как убедился.

Но я подумала, что Жук не убедился, я подумала, что Жука убедит лишь полномасштабное вскрытие. Совсем как в «Чужом-3». С рассечением грудной клетки, с наматыванием кишок и разбрызгиванием чёрной свернувшейся крови.

Дэн натянул куртку и попрыгал, проверяя, не брякает ли что-нибудь. Затем он глубоко вздохнул, вентилируя лёгкие, прогоняя по венам кровь.

– Ты всё-таки зря выстрелил, – сказал Дэн. – Теперь оно, может быть, ранено…

– Значит, его можно убить. – Жук потряс самострелом. – Значит, оно человек. Во всяком случае, существо… Это маленькая победа – коридор не изменился…

– Жук! Дэн! Давайте всё-таки пойдём!

– Но пусть он всё равно идёт первым. – И Жук сделал приглашающий жест.

Дэн двинулся вперёд. Жук, как всегда, шагал последним. Дэн подобрал сломанную стрелу, понюхал её и бросил на пол. Рядом с обломками стрелы на полу было разлито что-то чёрное.

– Тварь! – крикнул Жук в коридор. – Жди, мы идём!

И мы…

…по лесной дороге. Дорога была вся в колдобинах, в колдобинах стояла вода, плавали чёрные лапчатые жуки, пахло тиной. Я знала, что скоро должна была быть река, но реки всё не было и не было, река лишь угадывалась там, за вершинами угрюмых лапчатых елей. Лес был захламлён и весь зарос тёмным бурьяном, лес окружал меня звуконепроницаемой стеной, но я слышала, что там, у реки, кричат чайки, делящие рыбу.

А потом я почувствовала, что кто-то идёт за мной.

Я оглянулась. Дорога была пуста. Но этот кто-то шёл, я чувствовала это.

Потом на дорогу выбежал Дик. Это был не простой Дик, это не была простая добродушная собака непонятной породы. У этого Дика не было головы. У этого Дика не было головы, но он смотрел на меня и скалил зубы. Как это могло совмещаться, я не знала, но это совмещалось. Шея вертелась туда-сюда, и хвостом он тоже вилял.

Безголовый Дик меня почему-то совсем не испугал. Дик постоял на дороге, а потом убежал в лес. И как только Дик убежал в лес, из-за деревьев сразу же вышел Володька. Он смотрел в мою сторону.

А Володька меня испугал. Он стоял и смотрел, и что-то там у него было с глазами, я не могла увидеть издали. Володька улыбался и махал мне рукой. Звал.

– Иди ко мне, – сказал Володька и снова поманил меня рукой.

Я пошла ему навстречу. Володька махал и махал рукой. И я уже побежала ему навстречу. Потому что Володька звал меня. Это ведь я втравила его в эту историю. Это ведь я сказала ему: «Слабо тебе в школьном подвале переночевать?» Мне было стыдно, я чувствовала себя виноватой.

И я почти уже подошла к нему, как вдруг увидела: Володька стоял и махал мне рукой, а глаз у него не было. Вместо глаз была пустота.

Я остановилась.

– Иди ко мне, – улыбнулся Володька. – Тут хорошо.

Я шагнула назад.

Улыбка сползла с лица Володьки, а глаза потекли чернотою.

– Иди сюда! – уже приказал Володька.

– Ты не он! – крикнула я ему. – Ты не Володька!

Володька улыбнулся, и улыбка у него была зубастой.

– Я лучше, – сказало существо. – Я лучше.

Я побежала. За спиной у меня засмеялись. Тяжёлым сухим смехом, таким не смеются люди.

Я бежала. Бежать было почему-то тяжело, будто я бежала через мёд. Оглядывалась. Володька не отставал. Но он не бежал. Когда я оглядывалась, он просто был за спиной, всё время на одном и том же расстоянии. Я пробовала ускорить свой бег, но ничего не получалось – Володька не отставал. И вдруг лес кончился и я выскочила в поле, огромное пшеничное поле, от края до края горизонта. Я оглянулась. Леса больше не было. Володька стоял в двух шагах от меня, в глазах у него крутилась темнота с красными искрами.

– Иди ко мне, – позвал он.

На меня пахнуло сухой шерстяной гнилью, Володька протянул ко мне руки, я закричала.

Проснулась.

– Чего кричишь? – спросил Жук. – Сон плохой?

– Наоборот, – ответила я. – Самый что ни на есть роскошный.

– О-па! – Жук перевесился через перила и плюнул вниз.

И Дэн тоже перевесился через перила и тоже плюнул вниз. Потом они плюнули вместе, соревнуясь, чей плевок долетит до полу первым. Победил вроде бы Жук, его плевок оказался более тяжёлым. У всех мальчишек есть одна общая черта – они очень любят плеваться. Стоит им оказаться хоть на какой-нибудь высоте, как сразу начинают плевать вниз.

– Я круче, – сказал Жук. – Я даже плююсь круче.

– Зато ты толстый, – ответил беспощадный Дэн.

– Я плотный, – возразил Жук. – Что, теперь вниз попрёмся? Тут этажей восемь…»

Восьмой вечер

– Мне ещё не такое снится, – сказал Корзун. – Вот как только приехали в лагерь, так такая дрянь приснилась, чуть язык во сне не проглотил!

– Там в тексте несостыковка, – заметил Малина. – Вот этот, Жук, стреляет горящей стрелой – и тут же ей, девчонке этой, снится сон. И на лестнице они какой-то уже… Как это получается?

– Там пропуск. – Новенький открыл тетрадь. – Невозможно прочитать. В некоторых местах записи закрашены тушью. А кое-где целые страницы вырваны.

– Почему это? – спросил Малина.

– Я уже говорил – она в кружок литературный ходила. Как в голову придёт, так и писала. Лишние места, наверное, были, вот и сокращала. А переписывать ей нельзя было. Негде. Да и некогда. Поэтому и пропуски. Я хотел переписать, но у меня не получилось ничего.

– Читай так, – сказал Малина. – Чего уж…

– Я вам говорю, – напомнил Корзун. – Мне тут странные сны стали сниться…

– Ничего страшного, это тебя раздатчица в столовой сглазила, – успокоил Малина. – У неё глаз дурной, я сразу заметил. Чёрный такой глаз. Я даже специальный брелок таскаю…

Малина продемонстрировал брелок.

– Этот брелок берёт на себя все сглазы. Его надо носить неделю, а потом сжигать в костре из осиновых веток. Эта раздатчица как брелок увидела, так сразу так улыбнулась и на меня посмотрела…

– Да ты ей просто понравился, – усмехнулся Корзун. – Она на тебя глаз положила…

– Это не смешно, – стал злиться Малина.

В этот вечер снова шёл дождь. Палатка промокла, и кое-где с крыши капала вода. Чтобы всё кругом не залило, вожатые выдали по два ведра на каждое звено. Вода капала в вёдра, и от этого хотелось спать. Чтобы не тянуло в сон, жевали кофе, у Корзуна оказалось с собой много жареных зёрен.

– Это не смешно, – злился Малина. – В этом чёртовом лагере чего только не бывает! В прошлом году двое пошли в лес за земляникой и провалились в яму с плавленым гудроном. Одного так и не успели вытащить – живьём засосало.

– Это потому, что тут раньше госпиталь был. – Корзун хрустел кофе. – А ещё раньше тут тюрьма была. Смертники жили, а там в лесу их расстреливали. Привязывали к деревьям и бах – в голову. Место поганое…

– Кончай врать-то, Корзун. – Малина кинул в Корзуна зерном. – Не было тут ничего такого…

– Я-то знаю, – ухал Корзун. – Я-то знаю…

– Не, еда тут вообще-то какая-то странная… – Малина вертел на пальце брелок. – Я такого мяса никогда не видал…

– Дурила. – Корзун постучал по голове. – Это крольчатина.

– Ага, – усмехнулся Борев. – Крольчатина… Как же…

В тишине слышался лишь хруст разжёвываемых кофейных зёрен. Борев тоже жевал, перемалывал во рту кофейную кашицу, слушал дождь. Погода, похоже, испортилась надолго.

– А что ещё? – спросил всех Корзун. – Крольчатина, конечно.

– Такое красноватое мясо, – дразнил Борев. – И рыбой отдаёт…

– Конечно, отдаёт, – спорил Корзун. – Кроликов же рыбной мукой откармливают…

– Из красной рыбы… – продолжал Борев. – Не волнуйся, Корзун, всё будет как надо. Всё будет хорошо, ты поедешь домой, приедешь, а там все твои предки умерли. Сидят перед включённым телевизором, а сами мёртвые. И мухи в воздухе висят. Всё как водится…

– Пасть завали! – крикнул Корзун. – Ещё что-нибудь такое вякнешь, я тебе всю морду попорчу!

– Послушайте, – спросил из своего угла Малина. – А раньше это мясо в столовых было?

Все переглянулись.

– Я не помню, – признался Корзун. – Не помню, когда его начали давать… Может, неделю назад…

Глухим страшным голосом Борев произнёс:

– А вы знаете, что недавно целый автобус пропал?

– Как это? – Корзун снова взялся за свою дубинку. – Как это пропал?

– Просто, – ответил Борев. – Вы что, не слышали? Пять дней назад. Их повезли на автобусе на санацию зубов, и автобус больше не вернулся. Вот так, между прочим…

– Что ты этим хочешь сказать? – Корзун перехватил дубинку покрепче.

– Я? Да ничего. Пропал автобус, а теперь в столовой красное мясо. Вот и думай. Скоро домой, Корзун, домой приедешь, а там все мёртвые по лавкам сидят.

– Заткнись, Борев! – Корзун кинул дубинку в Борева, но попал в ведро, ведро опрокинулось и покатилось с громом по полу. – А то я тебе сейчас всю…

– Помните историю про рыбака? – вмешался Малина. – Как он на озере попал в туман и долго не мог из него выбраться? А потом раз – и весло в берег уткнулось. Он на берег выскочил – и к дому. Дверь открывает – а там такая фигня: все сидят и не шевелятся, живые, но будто мёртвые. Сначала он думал, что они и вправду померли, а потом смотрит – кот со стула прыгнул и в воздухе завис. Тогда он понял, что это не они померли, а он.

– Вот и ты, Корзун, – злил Корзуна Борев. – Приедешь домой, а там твоя сестра сидит как деревянная…

– Она и так деревянная, – смеялся Малина.

– Надоел, – простонал Корзун. – Завтра я тебе устрою жёлтые качели…

– Давайте я вам лучше рассказывать буду, – позвал из темноты новенький. – А то вы передерётесь все.

Никто не возразил.

– Только там и дальше пропуски есть, – предупредил новенький. – Вы учтите.

– Учтём, учтём, – нетерпеливо сказал Малина. – Продолжай, а то поздно уже. И дождь. В сон тянет.

Новенький достал тетрадку и начал читать.


«Я увидела, как исказилось лицо Жука. Оно поплыло и стало бесформенным, задёргалось в истерическом тике.

– А-А-А! – орал Жук. – А-А-А!

Жук бился на своей надувной подушке. Он махал и руками и ногами сразу, по подбородку у него текла слюна, губа была прокушена. Дэн открыл глаза и смотрел на него непонимающе, он ещё не вывалился полностью из сна и пребывал в невменяемом состоянии. Я приставила самострел к стене и принялась будить Жука. Жук проснулся и схватил меня за волосы.

– Проснись! – Я треснула Жука по голове. – Это сон!

Какое-то время Жук ещё держал меня за волосы, потом в его глазах проснулся разум, и он меня отпустил.

– Сон, – прошептал он. – Сон мне приснился…

Я сунула ему бутылку с водой, Жук начал пить.

– А тебе? – Он завинтил крышку. – Тебе что приснилось?

– То же, что и тебе. Тебе ведь приснился Володька?

– А ты откуда знаешь? – Жук посмотрел на меня с удивлением.

Я не стала отвечать.

– Ты шагал по дороге, а потом тебе встретился Володька. Он пошёл за тобой…

– Он догнал меня! – с ужасом прошептал Жук. – И положил мне руку на плечо. Она была холодная…

Жук огляделся и сразу же схватил свой самострел и стал его любовно осматривать и качать на руках, как мать младенца. Самострел придавал ему уверенности и силы.

– У меня нож пропал, – вдруг сказал Дэн. – Нож. Я ложился спать с ножом, а теперь его у меня нет…

И Дэн уставился на меня.

– А что ты на меня смотришь? – Мне совсем не понравилось, как он меня разглядывал. – Я, что ли, твой нож взяла?

Жук тоже принялся смотреть на меня. А этот-то чего? Его-то самострел остался! Никуда не пропал.

– Когда я ложился спать, нож у меня был. – Дэн оглядывался по сторонам. – Это не мой нож, папашкин, он в милиции зарегистрирован… Если я этот нож потеряю, он мне голову оторвёт…

– А тебе и так голову оторвут, – «успокоил» его Жук. – Так что ты за нож не волнуйся.

– Где мой нож? – Дэн принялся бегать вокруг, ругаться и искать свой резак. – Где мой нож?

Он очень быстро обыскал всё, что можно было обыскать, ощупал себя, заглянул в пролёт, плюнул туда и снова пристал ко мне.

– Где нож?

– А я откуда знаю?

– Так. – Дэн забарабанил пальцами по перилам. – Караулила ты?

– Я.

– Ты стояла на часах. Пока ты стояла на часах, у меня исчез нож.

– А может, ты его раньше потерял? – бросился меня защищать Жук. – Посеял…

– Я тебе говорю, – рявкнул Дэн. – Я лёг спать, и нож был при мне! Куда он делся?

И они оба уставились на меня. Будто я знала, куда делся его нож.

– Я не знаю, – ответила я. – Не знаю…

– Теперь я безоружен! – психовал Дэн. – У меня даже ножа нет!

Дэн принялся перетряхивать свой рюкзак, на пол вывалились все собранные припасы: леска, фонарики, бутерброды, другая дребедень. Ножа среди всего этого не было. Дэн злился.

– Я понял! – сказал Жук. – Я всё понял! Он нож выкинул, а сам теперь изображает!

– Опять… – простонал Дэн. – Как ты мне надоел, Жук! У тебя паранойя!

– У тебя самого… паранойя! – с трудом выговорил Жук. – Заманил нас!

И они снова покатились к драке, и я заметила, как Жук приготовился отщёлкнуть свой стилет – сделал специфическое движение рукой и заводил глазами, сбивая с толку противника.

– Нет, это я понял! – рыкнул Дэн. – Это вы! Вы оба! Сговорились! Пока я спал, вытащили нож! Вы думаете, что я заразился! Валя! Жук! Что же вы делаете?! Хотите меня угробить!

Дэн орал и наступал на нас, размахивая руками. Жук сразу же поднял самострел и уткнул его Дэну в живот.

– Что? – спросил Дэн. – Стрелять будешь?!

Дэн остановился, стрела упёрлась в рубашку. Жук поглаживал курок.

– Знаете, господа, – сказал Дэн. – Я от вас устал. Вы тут сидите, воруйте ножи, а я лучше пойду. Вы мне надоели. Видеть вас не могу…

– Что и требовалось доказать, – заключил Жук. – Он нас сюда заманил, а теперь решил бросить. Он договорился с Крысоловом.

– Ты, Жук, дурак. – Дэн закинул рюкзак за плечи. – А ты, Валька, с ним поосторожнее будь. Он глуп и опасен.

– Ты сам опасен, – огрызнулся Жук.

Дэн сделал нам ручкой и пошагал вниз по ступеням. На лестнице он зацепился за натянутую Жуком леску, и колокольчик зазвонил. Я подошла к перилам и посмотрела вниз.

Дэн весело спускался по лестнице, я видела, как скользит по перилам его рука. Жук ругнулся и стал собирать свои ловушки, сматывать леску и прятать колокольчики.

– Жук, – спросила я. – Жук, скажи, а Крысолова можно как-нибудь убить?

Жук ответил после некоторого раздумья.

– Если Крысолов существует, то, значит, он существо. Любое существо можно убить. С другой стороны, если он может менять коридоры, то он не совсем обычное существо. И его нельзя убить обычными средствами.

– А чем можно?

– По-разному. Осиновый кол. Хотя это больше для вампиров… Огонь. Это вообще универсальное средство – всё сжигает. Но тут сложности, сама понимаешь. Надо сначала полить Крысолова, потом его надо поджечь… А он на месте тоже стоять не будет. С огнём тяжело. Если только огнемёт использовать. А огнемёта у нас нет. Я знал одного парня, он из насоса огнемёт сделал, да не успел вот только у него перенять. С огнемётом нам было бы гораздо легче… У меня тут есть кое-что…

Жук достал из вещмешка прямоугольный чёрный футляр и протянул мне. Футляр был тяжёлый и крепкий. Я отодвинула защёлку и откинула крышку. На гладкой чёрной материи лежала короткая толстая серебристая стрела.

– Сам сделал, – похвастался Жук. – Тонкая работа. Порох, смешанный со свинцовой крошкой. Разнесёт любого. Перья из хвоста фазана. Вот тут спусковой механизм, когда стрела попадает в цель, боёк бьёт по капсюлю – и взрыв. Только тяжеловатая получилась, надо почти в упор стрелять, а то не долетит.

– А почему со свинцом? – спросила я.

– Для тяжести, – пояснил Жук. – Свинец вообще всё разорвёт. Я на всякий случай прихватил, мало ли кого тут встретим. Пригодится. Заряжается как обычно. Встретишь Крысолова – стреляй ему в пузо. Я хотел ещё соляную стрелу сделать, да не успел…

– А соль при чём? – удивилась я.

– Соль убивает всё нечистое. Раньше, когда сжигали ведьму, пепелище посыпали солью, чтобы она назад не возродилась. А колдунам в рот лили расплавленную соль… Я же говорю, хотел соляную стрелу сделать, не успел. А этой стрелой надо стрелять почти в упор…

– Сам стреляй. – Я отдала Жуку его стрелу. – Не хочу я ни в кого стрелять.

– Это я так, на всякий случай. Что делать-то будем?

Я поглядела за перила. Дэн спустился уже почти до самого низа.

– Надо за ним идти, – сказала я. – Чего разделяться-то?

– Он сам начал… – Жук кивнул за перила. – Ножик свой потерял, а теперь на нас сваливает… Надо идти. А вдруг он выход знает и от нас просто оторваться хочет?

Я была с Жуком совершенно согласна.

И мы стали спускаться по лестнице вслед за Дэном. Когда мы спустились на два пролёта, по перилам застучали.

– Зовет нас! – перевёл мне Жук. – Говорит, идите сюда. Говорит, скорее!

…бежать по лестнице… в левом углу… ботинок был весь… может, мне показалось…

…Дэн подвернул ногу. Кажется, это серьёзно…

…В его руке был кроссовок. Белый с синим кроссовок.

– Ну и что? – Жук отобрал у Дэна кроссовок. – Ботинок как ботинок.

– Это Володьки ботинок, – сказала я. – У него такие были.

– Отлично! – обрадовался Жук. – Давайте устроим праздник! Мы попали чёрт знает куда и нашли ботинок! Это здорово! Это великолепно! Я всю жизнь мечтал обнаружить ботинок в лабиринте этих дурацких коридоров! С детского сада! Верной дорогой идёте, товарищи рецидивисты!

Я засмеялась. Дэн понюхал кроссовок.

– Мои не хочешь понюхать? – предложил Жук. – У меня тоже ничего, всего неделю назад менял… Ты что, решил вместо Дика поработать?

– Понюхай! – Дэн сунул кроссовок под нос Жуку.

– Сам нюхай свои потники! – Жук оттолкнул руку с ботинком.

– Валь. – Дэн протянул мне кроссовок.

Но я и так услышала, издалека. С нюхом у меня было всё в порядке.

– Чувствуешь? – спросил Дэн. – Чувствуешь?

– Рыба, – ответила я.

Пахло и в самом деле рыбой, и притом весьма сильно. Рыбой и каким-то морем, что ли.

– Воняет рыбой, – сказал Жук. – Мы попали чёрт-те куда и нашли ботинок, пахнущий рыбой! Великолепно!

– Это ботинок Володьки. – Дэн спрятал ботинок в рюкзак.

– А ножа ты тут не нашёл? – ехидно осведомился Жук. – В кроссовке?

– Пошёл ты! – сказал Дэн.

Дэн сел на пол и стал расшнуровывать ботинок. Он морщился от боли.

И тогда Жук сказал:

– Американский неженка.

Хуже американского неженки оскорбить можно было лишь по матери и про мать. Вроде не были ли твои родители братом и сестрой, или ещё что-нибудь вроде того.

И Дэн взбесился.

Но в этот раз преимущество было на стороне Жука. И терять это преимущество Жук не хотел. Он отбросил самострел, подскочил к Дэну и ударил его сверху вниз по носу. Увернуться в этот раз Дэну не удалось – помешала подвёрнутая нога. Дэн дрыгнул головой и выплюнул на пол зуб. Затем он предпринял попытку подняться, но Жук его сразу предупредил.

– Сидеть! – рявкнул он. – Сидеть, а то добавлю!

Дэн послушно остался сидеть и разглядывать утерянный клык.

– Теперь, старина Дэн, у тебя симметрия, – удовлетворённо сказал Жук. – И глаз подбит, и синяк на плече. Красота!

Дэн злобно промолчал.

– Ладно, – сказала я. – Вы ещё подеритесь по-настоящему, горячие финские парни. Пора идти.

– А что мне теперь с ним драться, – запетушился Жук. – Он мне не соперник. Я вообще почти никого не боюсь, а уж этого…

– А Крысолова? – спросила я.

– В гробу я видел всех этих крысоловов, – сказал Жук. – Крысоловов, рыбаков, собирателей орехов, все пятна, какие только есть на свете…

– Кстати, – вспомнила я. – Что-то я давно…

Свет вспыхнул особенно ярко и погас в третий раз».

Девятый вечер

– Рано вчера легли, – сказал Малина. – Можно было ещё послушать. С полчасика…

– Дождь, – лениво ответил Борев. – Спать хотелось…

И в этот вечер тоже шёл дождь. И каждые полчаса приходилось выносить вёдра с водой, мальчишки делали это по очереди. А утром Корзун заставил всех взять лопаты и выкопать вокруг палатки канавку, чтобы вода не затекала.

– Ты ещё меловой круг тут проведи, – издевался Малина. – И молоток поставь вверх рукояткой. О, поднимите мне веки!

Но Корзун не реагировал, а упорно рубил лопатой корни, углублял канаву.

Вечером, в темноте, Корзун вышел на улицу, сам споткнулся о свою канавку и упал в грязь. Поэтому он был зол. Он болтался в своём гамаке и ни с кем не разговаривал. Разговаривал сегодня Малина.

– Затащил меня, значит, за угол, сунул под дых свой поганый кулачище и говорит: что это вы, мол, мясо не едите, все едят, а вы нет?

– А ты ему что? – спрашивал Борев.

– А я ему говорю, что мы типа поспорили, что можно и без мяса жить. Что кто последний мясо съест, тот выиграет пятьдесят баксов. Ну вот мы и держимся…

– А он?

– А он мне ещё раз под дых. И говорит, если завтра вы не будете жрать это мясо, он нам всем наличности набок свернёт… Что начальство все пороги пооббивало, добывая это мясо, а мы его жрать не хочем!

– И что теперь делать будем? – очнулся Корзун.

– А вот что ты будешь делать, – сказал Борев. – Будешь кушать это мясо и добавки ещё просить! А то они всё просекут!

– Кто они? – спросил Корзун.

– Они.

Борев громко вздохнул.

– Вот-вот. – Голос у Малины дрожал. – Сами-то они это мясо жрут – аж за ушами трещит! И нас заставляют. Чтобы мы такими же стали…

– Какими? – прошептал Корзун.

– Такими, – ответил Борев. – Такими, кто ест красное мясо…

В тишине стало слышно, как Корзун стучит ногтями по крышке тумбочки.

– Забавно, – задумчиво проговорил Малина. – Сегодня мне физрук сказал, что у него болонка в лес убежала.

– И та тоже. – Корзун перестал стучать ногтями и стал вертеть палку.

– Что тоже? – спросил Борев.

– Та собака тоже сдохла. Ну, та, что выла. Кто-то из вас говорил.

Корзун нервно захихикал, а потом сказал:

– Господа, а не завелась ли у нас тут пятнистая тварь?

– До города далеко, – сказал Малина задумчиво. – А я уже где-то слышал эту историю. Ну, ту, про Крысолова… Как он детей на помойку заманивал…

Борев замотался плотнее в одеяло.

– Да её в каждом лагере рассказывают, – сказал он лениво. – Только по-разному. Я, например, слышал, что он рыбу на пальцы ловил…

– Рыбу на глаза хорошо ловить, – сказал Малина. – Берёшь глаз, насаживаешь на донку и в воду. Налим хорошо идёт.

– Шилишпер тоже, – добавил Борев. – Шилишпер берёт на глаз…

Он помолчал. Потом посмотрел на новенького.

– А ты давай продолжай, – сказал Борев. – Я как раз…

– Две страницы вырваны, – перебил новенький.

– Надо посмотреть на следующих страницах, – посоветовал Малина. – Если пишут шариковой ручкой, то бумага продавливается и на нижних листах всё видно. Так шпаргалки делают, «белый медведь» называется. Надо посыпать бумагу тёртым грифелем, тогда…

– Я пробовал, – сказал новенький. – Но мне кажется, что она писала на чём-то твердом, на стекле, наверное. Никаких отпечатков на нижних листах нет… Лакуны…

– Читать давай! – рявкнул Корзун. – А то я усну скоро…

«…зажигалка.

– Не зови его. – Жук схватил мою руку. – Не зови.

– Почему?

Жук не ответил.

– Идёт, кажется… – пробормотал Жук. – Точно идёт!

– Дэн! – снова позвала я.

– Это не Дэн! – В этот раз Жук уже стиснул мою руку, почти до слёз стиснул, гад.

Огонёк зажигалки запрыгал.

– С чего ты решил, что это не Дэн? – спросила я шёпотом. – А может, это как раз он?

– Не он, – так же шёпотом ответил Жук. – Это не он.

– Почему?

– Дэн же ногу подвернул, хромает сильно. А этот не хромает. Идёт твёрдо, как моряк.

Я прислушалась.

– Эй ты, – предупредил Жук. – Ты! Тебе говорю! Тормози-ка лучше! Уверенно как идёт! Как моряк…

Я прислушалась ещё сильнее, но, конечно, ничего не услышала.

– Ещё три шага, и я выстрелю! – Жук сунул мне свой неожиданно тяжёлый вещмешок и горячую зажигалку. – Будь спок – выстрелю!

Я вертела головой, пытаясь сориентироваться. Бесполезно. Единственным источником информации для меня оставался Жук.

– Остановился, – сообщил он. – Смеётся…

Тут я даже порадовалась, что ничего не слышу.

– Эта тварь за нами охотится, – сказал мне Жук. – А Дэн нас будто специально ему подставляет, как нарочно. Я тебе говорю – казачок-то засланный. Нельзя Дэну доверять. А если эта хихикающая крыса снова сунется – я снова выстрелю. Только уже взрывной стрелой.

Вдруг Жук вздрогнул и развернулся в другую сторону.

– Дэн? – позвал он.

Я тоже повернулась, но ничего не увидела. Зажигалка начинала постепенно выгорать.

– Ага, заблудился он, говорит, – фыркнул Жук. – Так мы и поверили… Ах ты…

– Жук, – попросила я. – Жук, хватит ругаться!

Жук неожиданно смилостивился.

– Здесь мы, Дэн! – крикнул он. – Давай, греби сюда, полено.

Он угрожающе перещёлкнул предохранитель самострела, это получилось у него весьма эффектно.

– Жук, брось, – прошептала я. – Не стреляй. Вдруг попадёшь!

– Непременно попаду, – упрямо сказал Жук. – Я по меткости во дворе вообще самый первый. Глаз – алмаз.

В темноте, шагах в пятнадцати, вспыхнул огонёк, и мы увидели Дэна.

– Эй, Жук, опять ты там со своим мухобоем забавляешься? – насмешливо спросил Дэн.

– Иди сюда! – приказал Жук.

– Сейчас, иду, – усмехнулся Дэн. – Только зубы сниму.

– Снимай-снимай, – ответил Жук.

– Темно, не видно, – смеялся Дэн. – Страшно…

– Сейчас я бензин подожгу, и сразу нестрашно будет, – пообещал Жук. – Вообще всё подожгу. И гранату брошу к тебе. У меня «Ф-1», между прочим. А после «Ф-1» ты свои зубы и не сосчитаешь.

Я чуть не подавилась воздухом. Оказывается, у Жука ещё и граната. Интересно, врёт или нет?

– Откуда у тебя «Ф-1»? – Дэн перестал веселиться. – Гонишь ведь.

– Ага, гоню. Весной на пороховуху ходили, ты ещё не пошёл тогда. Так там этих гранат, как грязи. Я сам пять штук нашёл. Две «эфы» и три «эргэдэ». Одну вот с собой прихватил. Хочешь попробовать?

В голосе Жука была сплошная уверенность.

– Тип-топ, – сказал Дэн. – Шутки в сторону.

– Сейчас свет зажжётся, – шепнул мне Жук. – Вот увидишь.

Свет и в самом деле зажёгся. Дэн внезапно оказался совсем близко, стоял буквально в трёх метрах от нас. Видимо, темнота искажает восприятие расстояния. На щеке у Дэна расплывался лиловый фонарь.

– Я же говорил, – засмеялся Жук. – Настоящий Чингачгук!

– Тебе лишь бы ржать, – сказал Дэн. – А я, между прочим, выход нашёл.

– Какой выход? – тупо спросил Жук.

– Выход, мой милый, это такая штука для прохода сквозь стены.

– Это правда? – не поверила я.

– Кажется. Во всяком случае, сквозняк там достаточно мощный. Даже волосы раздуваются. И воздух свежий, как в парке. Только ведь темно было, ничего не видно. Надо посмотреть…

– Ну так идём туда! – сразу оживился Жук. – Чего мы стоим-то?!

– Идём.

И мы пошли за Дэном.

И мы почти что спаслись.

Потом я вспоминала. И думала. Я думала, что тогда мы могли бы спастись.

И не произошло бы того, что произошло потом.

Через две минуты мы вошли в помещение восьмиугольной, как дорожный знак «STOP», формы.

– Бойлерная. – Жук огляделся. – Если сквозняк, то выход где-то здесь. Надо искать.

Мальчишки принялись искать, а я забралась на какую-то бочку и вела на всякий случай наблюдение.

Они ходили вдоль стен и заглядывали во все щели, переворачивали листы металла, катали ржавые бочки.

– Не пойму… – бубнил Дэн. – Куда это ветер долбаный дует… Вроде как отовсюду дует сразу…

– Подожди. – Жук остановился и вернулся к своему великолепному мешку. – Сейчас всё сделаем…

Жук вынул бутылку с бензином, нашёл на полу какую-то драную ветошь, нашёл арматурину, обмотал арматурину ветошью и полил бензином. Слава Рэмбо многим не даёт покоя, что уж тут поделать. На свет появилась зажигалка «Зиппо». Жук поджёг свой факел и пошёл с ним вдоль стен. Пламя не колыхалось. Жук обошёл бойлерную два раза и нигде не обнаружил сквозняка, кроме того места, где мы вошли в помещение.

– Да, – скептически заметил Дэн. – Следопыт из тебя не получился.

– Без пены, – сказал Жук. – Сейчас всё будет в шоколаде.

– Это уж точно, – хмыкнул Дэн. – В шоколаде мы окажемся – это точно.

Жук ещё раз осмотрел котельную, а затем направился к центру зала. Огонь заколыхался сильнее. Когда же Жук оказался посередине комнаты, пламя забилось и потянулось куда-то вверх. И мы тоже все посмотрели вверх.

В потолке был люк.

– Тарарабумбия. – Жук потушил факел. – Сижу на тумбе я. Готово.

Из люка метра на полтора над потолком высовывалась железная лестница. Как мы этот люк сразу не заметили?

– Ну-ка. – Жук отобрал у меня мешок и из глубин его достал ту вещь, которую в путешествие по подвалам я бы взяла в последнюю очередь. Жук достал бинокль. Не большой бинокль, а маленький такой, театральный, как будто из слоновой кости сделанный. К биноклю была даже приделана специальная деревянная ручка. Но Жук за неё не взялся, а стал смотреть в бинокль как обычно.

– Нормально. – Он передал бинокль мне. – Взгляни, Валь.

Я взяла бинокль. Сначала ничего не было видно, а потом, постепенно, когда глаза стали привыкать, я увидела звёзды. Звёзды плыли далеко-далеко в чёрном небе, гораздо дальше, чем это видно с поверхности земли. И именно поэтому звёзды показались мне особенно близкими и родными.

– Дай мне. – Дэн довольно по-хамски отобрал у меня бинокль и стал смотреть на звёзды из-под земли.

Забавно, но при этом Дэн пользовался как раз этой самой деревянной ручкой. Дэн смотрел довольно долго, а потом сказал:

– Старый слив. А в сливе лестница. Можно пролезть. Проблема в другом.

– Это решаемо. – И Жук явил на свет ту самую верёвку с «кошкой» на конце.

Я в двадцать второй раз подивилась проницательности и предусмотрительности Жука. Жук по-ковбойски раскрутил верёвку, кинул её вверх и подцепил «кошкой» нижнюю ступеньку лестницы. Подёргал, проверяя крепость, повисел. Верёвка держала. Жук подтянулся на руках и влез метра на полтора, покачался и спрыгнул на пол.

– Кто первый? – спросил он и сразу же посмотрел на Дэна.

– Хорошо, – согласился тот. – Я буду первым. Потом втяну вас по очереди.

Он ухватился за верёвку и стал карабкаться вверх, пыхтя и дрыгая ногами, как молодой страус.

– Эй, Дэн, – позвал Жук.

– Ну? – Дэн остановился, повис на одной руке.

– Ты это… если вздумаешь удрать – смотри, втянешь верёвку или ещё чего сделаешь – так я сразу в трубу взрывной стрелой запущу. На звёзды как из пушки полетишь.

Дэн не удостоил его ответом и продолжал карабкаться вверх, совсем как в игре «Карабкайся за долларами».

– Хорошо идёт, – сказал Жук. – Тренированный.

Дэн почти долез, до нижней ступеньки лестницы оставалось, наверное, меньше метра, как вдруг верёвка дёрнулась и стала расплетаться на одиночные волокна. Происходило это медленно, и Дэн не упал. Он ещё висел несколько секунд, глядя, как раскручиваются тонкие капроновые нити, он ещё попробовал дотянуться до такой, казалось бы, близкой перекладины, но потом он осознал безнадёжность ситуации и разжал пальцы. Оказавшись на полу, Дэн поплевал на руки и сразу же повернулся к Жуку.

– Ну что, скалолаз, верёвочку-то гниловатую подсунул, а? Хотел, чтобы я темечко расшиб, да? Свинья круглощёкая…

– Посмотри на него, Валь. – Жук указал самострелом на Дэна. – Я нашёл выход, а он специально верёвку подрезал, чтобы мы тут остались…

– Это ты сам её подрезал, жучило навозный! Сам подрезал, а на меня сваливает! Зачем ты меня первым отправил?..

– Я на тебя Вальку ни на минуту не оставлю…

В этот раз они ругались как-то вяло и без искры, видимо, сказывалась усталость, и я подумала, что до драки они в этот раз не доругаются. Так и получилось, им надоело ругаться, и они занялись каждый своим делом: Жук пытался заплести обратно свой капроновый шнур, а Дэн подбирал с полу всякие железки и кидал их в лестницу, пытаясь сбить «кошку». Получалось у него плохо.

– Жук, дай, пожалуйста, бинокль, – попросила я.

Жук сунул мне бинокль, и я снова посмотрела вверх. То, что я обнаружила, мне совсем не понравилось – круг звёздного неба уменьшился на треть и продолжал уменьшаться дальше – люк постепенно закрывался.

– Люк закрывается, – сказала я.

Жук подскочил ко мне и выхватил бинокль.

– А, чёрт! – Жук сунул мне бинокль обратно и стал целиться вверх.

И было мне видение.

Двое усталых дорожных рабочих, у которых есть семьи, у которых есть дети, после тяжёлого трудового дня задвигают люк. И тут из-под земли вылетает молодецкая калёная стрела и весело втыкается пожилому рабочему в глаз. Видение это было скоротечно, но я успела стукнуть Жука по руке. Выстрелить он ухитрился, но вот только не в люк. Стрела шоркнула по стене и упала на пол.

– Ты чего это? – спросил Жук. – Ты чего это делаешь?

– А вдруг там люди люк двигают? – сказала я. – А ты бы кого-нибудь сейчас застрелил бы. Отца троих детей.

– Или мать-героиню, – добавил Дэн.

На это Жук не нашёл чего возразить.

– Хоть кто-то умный остался, – сказал Дэн. – Валя, тебе мой поклон и поцелуй в диафрагму.

Я сделала шутливый книксен, как принцессы в старых фильмах. Жук подобрал стрелу, попробовал на ногте её остроту и спрятал в патронташ.

– Теперь я буду выбирать, в какой коридор идти, – сказал Жук. – Я знаю правильный путь.

– То же самое говорил в своё время Сусанин, – заметил Дэн.

На это ироническое замечание Жук не обратил никакого внимания.

Из бойлерной было несколько выходов. Жук их тщательно осмотрел и сказал:

– В этот.

Сусанин был крут…

…стал рассказывать свою очередную страшную историю:

– Им всего двадцать дней в этом лагере осталось прожить, а потом домой ехать. И тут как раз им подселили новенького. А они каждый вечер страшилки друг другу рассказывали. Ну, как обычно в лагерях. А все истории такие паршивенькие были, про кладбища всякие, про чудовищ. Ну, конечно, про красное знамя, чушь, короче. А потом пришла очередь новенькому рассказывать. И он стал рассказывать одну историю. Он её рассказывал, и все постепенно помирали. А в палатке по восемь человек жили.

– И что в конце произошло? – спросила я.

– Он один остался, все умерли. Он рассказал свою историю и ушёл в лес. Потому что он был не человек, а…

Дэн резко остановился, и я, как всегда, на него наскочила.

– Что это? – спросил Жук.

– Ты что, не слышишь? – усмехнулся Дэн.

– С чего бы? – забеспокоился Жук. – Я-то слышу, а вы слышите?

– Слышим. Во всяком случае, я слышу. Ты, Валь… ну да…

Я покачала головой.

– Володька, – объяснил мне Дэн. – Зовёт на помощь… Сильно зовёт… Вон оттуда…

– Голос похож, в общем-то… – сомневался Жук. – Похож…

– Его голос, – поставил точку Дэн.

– Надо идти, – сразу же сказала я. – Идти. Он ведь зовёт…

– А если это не он? – предположил скептический Жук. – Давайте подождём…

– Ага, – стал сердиться Дэн. – Валь, ты послушай, что он предлагает! Подождать! Если пять часов проорёт – значит, не Володька! Если через полчасика замолчит – Володька. Только поздно уже будет, если замолчит. Вдруг он на самом деле в яму какую-нибудь провалился?

– Я пойду, – сразу сказала я. – Я не боюсь…

– О чём спорим? – вмешался Жук. – Идём вместе. Вместе как-то надёжнее…

– Вместе нельзя. – Дэн достал из рюкзака леску и стал привязывать к поясу. – Вместе нельзя. А вдруг там и в самом деле ловушка?

Дэн достал ещё один моток лески.

– Здесь двести метров. Должно хватить. Знак, что всё нормально, – один раз. Если что пойдёт не так – дёрну два раза.

Дэн скинул куртку.

– Погоди. – Жук засучил рукав на правой руке и выщелкнул стилет. – На, возьми.

– Какая щедрость с твоей стороны, – усмехнулся Дэн, но стилет взял, примерил его в руке, проверил балансировку. – Хороший ножик.

Я подумала, может, сказать Дэну что-то вроде «будь осторожен» или «возвращайся», но не сказала. Дэн посмотрел на меня, он тоже ожидал чего-нибудь ободряющего. Но ничего ободряющего я ему не сказала. Он хмыкнул и шагнул в коридор.

Я подняла с пола леску и стала пропускать сквозь пальцы.

– Типичная ошибка всех. – Жук насторожённо осматривался по сторонам. – Все её допускают – расходятся. Нельзя расходиться, нельзя, ни в коем случае… Господи, да что же он так орёт-то?

У меня в голове сразу возник образ: Володька, провалившийся в трясину, взывает о помощи, а эта трясина постепенно заполняется живыми тараканами, и Вовка захлёбывается в них, захлёбывается и тонет. Или крысами. Тут ведь Крысолов. Он может заполнить крысами любую ёмкость. Крысами и рыбой с красным мясом.

Или пятнами.

Леска уходила через мои руки, моток, лежащий на полу, разворачивался. Судя по скорости, Дэн не спешил. Правильно делал, в таких случаях не стоит спешить. Я слегка прижала леску большим пальцем, леска остановилась. С той стороны дёрнули раз. Всё в порядке. Я дёрнула раз в ответ. Леска снова поплыла.

– Всё нормально, – сказала я Жуку. – Идёт.

– Всё идёт по плану. – Жук плюнул на стену.

Леска смоталась уже наполовину, Дэн ушёл в глубину коридоров примерно на пятьдесят метров.

Леска остановилась снова. И снова Дэн дёрнул один раз, и я ему ответила.

– Хорошо идёт, – сказал Жук. – Так никакой лески не напасёшься. А кричат-то вроде недалеко даже… Орёт… Чёрт, хорошо, что ты не слышишь!

Леска на первой катушке кончилась, Дэн дёрнул, что всё в порядке, и я привязала вторую катушку. Леска не двигалась.

– Эй, – позвал меня Жук. – Что там?

– Стоит, – ответила я. – Не двигается.

– На рыбалку похоже, – ухмыльнулся Жук. – А Дэн вроде как наживка…

– Дурак, сплюнь.

Жук второй раз плюнул на стену, только на сей раз через левое плечо.

– Если бы я каждый раз плевал… – начал Жук.

Леска резко дёрнулась и рассекла мне ладонь. Затем пришёл сигнал – два рывка, затем ещё один – два рывка, затем рывки зачастили, леска дёргалась, как ненормальная, а потом леску потянули.

Я сдуру попыталась её прихватить и только ухудшила положение – леска разрезала мне руку ещё глубже, почти до кости. Но я всё равно почему-то её не отпускала, я пребывала в каком-то дурацком ступоре.

– Ах ты! – крикнул Жук. – Бросай же!

Я отпустила леску.

Леска разматывалась с космической скоростью, катушка подпрыгивала на полу, я попробовала придавить катушку ногой, но Жук меня оттолкнул. Он подскочил к катушке и прижал её своим мощным ботинком. Катушка остановилась. Леска натянулась и зазвенела. Жук не отпускал. Я почувствовала, что крики о помощи стихли и в коридоре установилась какая-то враждебная тишина.

Леска натянулась до предела, запела на самой высокой ноте и вдруг резко ослабла. Жук убрал башмак.

– Всё. – Он начал сматывать леску.

Он сматывал леску и одновременно целился в коридор.

– Что всё? – глупо спросила я.

– Шишел-мышел, – сказал Жук. – Плюнул-вышел. В безвоздушное пространство.

– Как это? – не понимала я.

– Так вот.

Жук продолжал сматывать леску.

– А что с Дэном? – спросила я.

Жук не ответил. Он бросил леску и вытряхнул из рюкзака Дэна бинт, сунул мне его. Я стала автоматически заматывать руку. Жук снова принялся за леску.

– Что с Дэном? – повторила я.

– Уходить отсюда надо, – только и сказал Жук. – Скорее.

– А Дэн? – Я мотала и мотала бинт.

– Всё! – заорал неожиданно Жук. – Нету его больше! Смотри!

И он показал мне размочаленный конец лески. Размочаленный конец лески впечатлял. Я смотрела на леску и мотала, рука у меня получилась, как кокон, а я продолжала и продолжала наворачивать эти бинты. До тех пор, пока Жук не остановил меня, не отобрал бинт, не срезал половину и не сделал мне перевязку, как надо.

– Его нет, – повторил Жук. – Чёрт!

Жук уронил бинт.

– Что? – заорала я. – Что там?

– Теперь Дэн зовет, – ответил мне Жук. – Так же, как Володька.

– Идём! – Я рванулась было в коридор, но Жук схватил меня за шиворот.

– Стой, – спокойно сказал он. – Не спеши. Говорит, что провалился в яму.

Я снова рванулась вперёд, но Жук снова остановил меня. Я хотела сделать ему подсечку, но он придавил меня к стене и держал, не отпускал. Уткнул свой локоть почти в горло, а в другой руке держал самострел.

– Погоди! – шипел он. – Погоди!

– Что? Что опять? – орала я.

– Послушай! Послушай! Володька замолчал – Дэн раскричался!

– Ну и что? – орала я.

– Ты что, не понимаешь? – тоже стал орать Жук. – Это не они! Давай проверим!

– Что проверим? – отбивалась я. – Что ты так любишь всё проверять…

– Погоди! – Зрачки у Жука расползлись на все глаза, это от злобы. – Погоди! Погоди минуту, хорошо? А потом пойдёшь. Ладно?

Я согласилась. Жук отпустил меня. Но он был напряжён, я это видела. Он готов был схватить меня каждую секунду.

– Не убегу, – сказала я.

Жук расслабился.

– Зовёт, – говорил Жук. – Ребята, говорит, помогите! Сейчас я его… – Жук подмигивал мне. – Сейчас я его сделаю…

Он крикнул:

– Эй, ты! Слышишь меня? Слышишь? Как меня зовут? Эй, Дэн, как меня зовут?

– Жук, – сказала я. – Хватит дурака валять!

– Погоди, Валь… Я тебя спрашиваю, Дэн, как меня зовут? Моё настоящее имя? Жук – это прозвище.

Хитрый. Жук был хитрый. И совсем не такой глупый, как нам всегда казалось.

– Отвечай!

Жук прислушался к коридору.

– Это не Дэн, – сказал Жук. – Оно не знает, как меня зовут на самом деле.

– А как твоё настоящее имя? – спросила я.

– Георгий, – улыбнулся Жук. – Жора. Дэн знал, как меня зовут. Настоящий Дэн.

Тогда я повернулась в сторону коридора и громко закричала:

– Заткнись, тварь! Заткнись!

– Тишина, – сказал Жук. – Оно замолчало.

Колыхавшийся воздух остановился. А потом оттуда, куда ушёл Дэн, послышался смех. Хищный жадный смех. Смех я определяю, я вам уже говорила. Я бы не сказала, что человек может так смеяться. Похоже на то, как смеялся гиенёнок, если это только был гиенёнок. Видимо, Дэн всё-таки врал. Насчет гиенёнка. Зачем только? Чтобы нас успокоить? А может, Жук прав? Может, он с самого начала хотел нас сюда затащить? Что там с ним случилось в зале под бассейном? Ну, когда он потерял сознание? Когда он увидел пятно. Когда заманил нас сюда. Значит, никому нельзя доверять. А Жук? Жука я не теряла из виду? Вроде нет. Он всегда был перед глазами. Бред. Бред. Бред.

Коридоры смеялись всё громче. Смех тряс стены, лампы раскачивались от этого смеха, я не знаю, какое существо могло так смеяться. Над нашей головой лопнула лампочка, потом другая. Лампочки лопались, ослепительно вспыхивая и разлетаясь тысячами мелких колючих осколков.

Жук выставил перед собой самострел, и мы стали отступать, медленно, шаг за шагом. Рёв раздавался ещё какое-то время, потом начал стихать и скоро сошёл на нет. Лампочки перестали биться.

Жук тащил меня за руку. Он сворачивал то влево, то вправо, то бежал прямо, пытаясь как можно сильнее запутать наши следы. Жук бежал и кричал, чтобы я не оборачивалась, не оборачивалась ни в коем случае, оборачиваться никогда нельзя…

Но я обернулась, да. И увидела, да.

Из-за угла по стене, медленно-медленно, выползло тёмное, похожее на синяк пятно».

Десятый вечер

– И тогда цыганка ему и сказала – завтра ночью к тебе придёт смерть. А он её спросил, что ему делать. А она ему и сказала – тут уже ничего не сделать, ты должен просто ждать. Мужик говорит: давай я тебе все деньги отдам, всё отдам, а ты смерть куда-нибудь отведёшь. Она ему отвечает, что, мол, как ни старайся, а даже за все деньги, что ни есть, ничего не сделаешь. Если только кто добровольно, без денег, за тебя согласится смерть встретить. Ну, мужик подумал и пошёл искать, кто за него смерть согласится принять. Пошёл сначала в больницу, к смертельным больным. К одному подходит, к другому подходит – никто не соглашается за него помирать. Говорят, что хоть и смертельно больные, а надежда всегда есть. А вдруг чудо? Мужик говорит: какое чудо, чудес не бывает. А они всё равно не хотят. Тогда он пошёл к старикам старым. А те ему – ни дня, говорят, не уступим, сами всё до конца доживём, до крошки, до последней капельки. Мужик тогда расстроился, пошёл в кабак, в ресторан то есть. Вина выпил и спрашивает у официанта: скажи, друг, кому больше всего жизнь не мила? Официант ему и порекомендовал одного самоубийцу. Отправился тогда мужик к самоубийце. Давай, говорит, тебе ведь уже всё равно, а я ещё пожить хочу. А самоубийца ему и отвечает: каждый умирает сам за себя, я за тебя умирать не собираюсь. Пришёл мужик домой, ничего своим домашним не сказал, а сам лёг спать. А уснуть не может, боится. Ну, как полночь наступила, он вообще затрясся. Ждёт смерть. А никто не приходит. А он ждёт и ждёт. Ничего, тишина. А потом вдруг в час ночи слышит: в окно скребётся будто кто-то, как коготками по стеклу – скры-скры. Он весь потом холодным покрылся даже. А потом в дверь звонить начали. Позвонят – и тишина на минуту. Позвонят – и тишина. И звонят, и звонят, как робот будто звонит или кто неживой. А мужик терпеливый попался, лежит и не встаёт. Около часа, наверное, звонили, а потом перестали. Мужик решил, что всё, смерть ушла. Пошёл на кухню, воды выпил, спать лёг. А потом на следующее утро глядь в детскую, а сын его и помер. Смерть разозлилась, что он её не впустил, и забрала кто под руку попался.

– Ну и что? – спросил Корзун.

– Ничего, – зевнул Малина. – Он пожил неделю, пожил другую, а потом взял и повесился.

– Нормальная история, – протянул Борев. – Забавная…

– К нам кто-то вчера стучался ночью, – сказал Корзун.

– Куда стучался? – присвистнул Борев. – У нас ведь даже двери-то нет!

– Двери нет, а стучались, – гнул своё Корзун. – Такие вот дела.

– Не открывали? – насторожился Малина.

– Открыл, а под дверью крыса дохлая валяется, – вздохнул Борев.

– И что?! – воскликнул Корзун.

– Ничего. Я её тебе, старина Корзун, под гамак положил…

Корзун перевалился из гамака и стал ползать по полу, искать крысу.

– Нету ничего. – Он выпрямился и с угрозой поглядел на Борева. – Сейчас я тебе, Борев, в глаз дам…

Но идею дать в глаз Бореву никто не поддержал, все остались холодны и равнодушны к кровожадным корзунским замыслам. Корзун постоял посреди палатки, подумал, а потом вернулся в гамак.

– Я тебе, Борев, завтра в глаз дам, – сказал он. – С утра. Завтра мне лучше видно будет.

– Зря, – сказал Борев. – Зря. А то смотри, Корзун, до завтра не доживёшь ещё… Крысу-то тебе не зря, наверное, подкинули…

– А может, Борев, это её тебе подкинули, а? – Корзун бил правым кулаком в левую ладонь. – А может, Борев, на тебе уже тоже пятно? Ты чего сегодня купаться не ходил?

Борев не ответил.

– Я знаю, почему он не ходил, – хихикнул Малина. – Вчера в реке кость нашли. Перец из третьего отряда купался и наступил на что-то. Сунул руку в воду и вытащил кость с остатками мяса. Он решил, что человеческая, и как заорёт! А кость оказалась коровьей…

– Дурак ты, – покачал головой Борев. – Это вам всем сказали, что кость коровья. Чтобы вы, дурни, не перепугались и не поразбегались. А на самом деле она совсем не коровья. Ты думаешь, эту кость просто так в реке нашли? Нет. Это потому, что в реке рыба такая завелась, она всё мясо до костей только так объедает.

Борев отвязал окошко и принюхался к ночному воздуху. Пахло лесом, болотом и почему-то канифолью.

– А я к этому мясу уже привык, – вдруг сказал Малина. – Оно даже вкусное. На говядину похоже.

– Вот так, – вздохнул Борев. – Сначала начинают есть такое мясо, потом на теле пятна всякие появляются…

– Мы же договаривались! – возмутился Корзун. – Договаривались это мясо не есть! Ты же зуб давал!

Малина лёжа пожал плечами.

– Ну ты, Малина, гад, – ругался Корзун. – Свинопис зелёный. Все договаривались, а ты всех кинул.

– Отстань, Корзун. Жрать-то хочется.

– Так всегда происходит, – сказал Борев. – Сначала один начинает, потом другой… А потом ночью они друг друга все убивают и превращаются в волков…

– Я к этому мясу близко не подойду! – пообещал Корзун. – Мамой клянусь.

– Много не выиграешь, – сказал Малина.

– Эти, которых зубы повезли лечить, они ведь не вернулись! – продолжал Корзун.

– Они в городе лежат, Корзун, – смеялся Малина. – У них коклюш обнаружили.

– Скоро и у нас коклюш обнаружат, – сгущал краски Борев. – Обнаружат коклюш и повезут в город на анализы. А потом следующему отряду тоже такое же мясо подадут…

Новенький ждал, раскрыв чёрную тетрадь.

«– «Мы теряем друг друга снова в бесконечности переходов», – сказал Жук. – Это песня такая есть. Есть такая песня у соловушки…

Жук выглядел устало и как-то болезненно. По левой стороне лица расплывалась нездоровая краснота, глаза тоже были красные и воспалённые, с прожилками.

– Что стало с Дэном?

– Я же сказал. Шишел-мышел, плюнул-вышел.

Мы сидели в комнате с белённым извёсткой потолком. Жук заставил двери старым шкафом. Он был спокоен, только руки у него тряслись. Жук сел прямо на пол и принялся глотать свои кофеиновые таблетки. Таблетки он рассыпал на пол, собирал трясущимися пальцами и снова ронял.

– Шмелик укусил… – бормотал он. – Негритёнка укусил шмелик…

Надо было что-то сделать, вывести его из этого дурацкого ступора, и я спросила:

– Жук, а у тебя что, действительно граната есть?

Жук посмотрел на меня непонимающе, потом смысл вопроса дошёл до него, и Жук ответил:

– Есть. Две.

Жук сунул руку за пазуху и вытащил две зелёные, похожие на лимон гранаты. До этого я гранаты видела только в кино. Эти были похожи на настоящие. Жук протянул мне одну. Она оказалась тяжёлой и тёплой, сразу чувствовалось, что внутри у неё спит злая, готовая вырваться сила. От гранат исходила угроза.

– Только взрыватели не вкручены, – пояснил Жук. – Если вкрутить, всё в порядке будет.

И Жук достал из другого внутреннего кармана два блестящих стержня с кольцами и какими-то ручками.

– Я их тоже там нашёл. Там, на пороховухе, даже снаряды целые валяются, можно настоящий фугас сделать… Только что автоматов нет. Эх, сюда бы фугас, всё бы тут на фиг разлетелось…

Жук стал вкручивать взрыватели. Вкрутил и протянул мне одну гранату.

– Зачем? – спросила я.

– На всякий случай. – Жук пожал плечами. – Запоминай. Первое, что надо делать. Вот эту ручку надо прижать и держать плотнее. Затем надо вытащить вот это кольцо, а ручку не отпускать. Потом ручку отпускаешь – и кидаешь. Всё просто. Повтори.

Я повторила очерёдность. Жук остался доволен. Я не знала, смогу ли я вовремя бросить гранату – правая, повреждённая леской рука была замотана бинтом почти полностью.

– Это «Ф-1», – объяснял Жук. – Оборонительная. Разлёт осколков от четырёхсот до шестисот метров. Посечёт всё. Ни один Крысолов не устоит. Главное – спрятаться.

– Немного отдохнём и дальше пойдём. – Жук закрыл глаза. – Надо идти.

Я спрятала гранату в сумку и сразу почувствовала какую-то уверенность и подумала, что это, наверное, гранаты придавали Жуку такую силу. Жук прислонился к старому шкафу и заснул, вернее, закрыл глаза. Потом он их открыл и сказал:

– А хочешь ещё одну историю?

– Страшную?

– Конечно. Это будет последняя страшная история, которую я расскажу.

– Почему последняя?

– Потому что я больше не знаю. Потом я буду рассказывать только весёлые истории. Про Незнайку на Луне, про Муми Тролля. А сейчас я расскажу страшную историю. Я буду её рассказывать, и мы будем отдыхать.

Жук стал перекидывать гранату из руки в руку.

– Вот эта история. Однажды одни парни отправились на рыбалку. На реку, на два дня с ночёвкой. Их было четверо, а до реки надо было довольно далеко идти. А идти надо было по лесу. Поэтому они вышли с утречка и пошагали по лесной тропинке. А где-то часа через два они услышали, что в лесу кто-то стонет. Они пошли в этом направлении и нашли пацана. Он попал в капкан. Этот пацан сказал, что он сидит тут уже целый день и целую ночь и что ночью по лесу всё время кто-то ходит. И они его стали вытаскивать из капкана. А был среди них один мальчик, и он всем говорил, что не надо этого пацана выпускать, ни в коем случае. Но они его выпустили. Домой дороги он не знал, и они взяли его с собой. И тот, кто просил не выпускать этого парня из капкана, в тот же вечер упал в реку и утонул. И они его даже не нашли в реке. И на следующий день они тоже его искали. Пока они его искали, исчез ещё один парень. Осталось трое. Они решили идти домой. Но было уже поздно, и они остались ночевать у костра и взялись сторожить. Первым стал сторожить тот, кого они спасли ночью, а двое других легли спать. А проснулся только один. И когда он проснулся, спасённый сидел у костра и улыбался. Тогда парень спросил, где его друг, и этот пацан сказал, что он отошёл в кусты.

Жук отдышался и поставил гранату на пол.

– Тогда они стали ждать и ждали до утра. Но никто не пришёл. Спать они не могли и всё смотрели друг на друга, а когда взошло солнце, они отправились домой. Тот, кого спасли из капкана, шёл последним, и, когда они прошли два километра, он загрыз впередиидущего.

– И какой смысл в этой истории? – спросила я.

Жук не знал, какой в этой истории смысл. В этой истории нет никакого смысла. Просто нельзя никого подбирать. А со спасёнными надо быть особенно осторожными, потому что они побывали между двумя мирами. И нельзя слушать, когда кто-то зовёт тебя из темноты.

И нельзя, чтобы кто-нибудь был у тебя за спиной.

– Это моя последняя история, – сказал Жук. – Дальше темнота.

– Почему темнота?

– Потому что нам пора идти. – Жук встал. – Нам пора идти.

Он отряхнулся. Он отодвинул шкаф и вышел в коридор. Потянулся и посмотрел по сторонам.

– Я не знаю, куда надо идти, но идти надо. Мы пойдём… налево.

Мы пошли налево. Жук шагал впереди и пел всякие дурацкие песенки. Про то, как на одной ноге он пришёл с войны, про то, как идёт смерть по улице, про то, как, пока я ходить умею, я буду идти вперёд. Про то, что заправлены в планшеты космические карты. Иногда Жук сбивался с песен на прозу и начинал говорить, что ему очень жаль, что он отдал Дэну стилет, что он следующим летом собирается с отцом в горы. Мне казалось, что Жук сошёл с ума или, во всяком случае, близок к этому. И ещё. Жук зарядил в самострел разрывную стрелу.

– Я сразу понял, что Дэн не вернётся, – говорил Жук. – Он с самого начала был таким. А я хочу вернуться.

Жук замолчал, а потом вдруг громко крикнул:

– Эй, Крысолов! Выходи! Выходи! Я тебе кишки выпущу!

Но коридоры не отвечали. Я не останавливала Жука. Мы шагали вперёд.

– Знаешь, Валь, – говорил Жук. – Я не хочу помирать…

– С чего ты вдруг собрался помирать, Жук? – спрашивала я. – Брось.

– Я предчувствовал всё это, Валь. Помнишь, я ещё с самого начала не хотел идти? Не хотел ведь… А мне на прошлой неделе снился сон. Причём три раза подряд снился, ты же знаешь, что это такой сон, вещий. Ко мне три раза тётка моя приходила, а она, между прочим, год назад померла. Отравилась газом. Приходит и говорит: пойдём со мной, пойдём, там хорошо… А я не хочу идти, а она меня за руку берёт и тянет за собой…

– Это всё чушь, – успокаивала я Жука. – Чушь. Сны – это просто сны: им нельзя верить.

– Этот сон плохой, – продолжал Жук. – Знаешь, я хочу всё оставить…

И Жук стал рассказывать, какое имущество кому он завещает:

– А тот мопед, который я начал собирать, отдайте Семёнову из восьмого дома, а подшипники – Пеке…

Я слушала это завещание, и мне становилось не по себе – Жук явно собирался умереть здесь, в подвале.

– Идёт смерть по улице… – бормотал Жук. – И эту смерть зовут Я… Крысолов, выходи на честный бой…

Находиться в компании с безумцем мне не хотелось, но другого выбора не было, и я шагала за ним.

– В таких ситуациях такие, как я, всегда погибают, – говорил Жук. – Потому что я впал в панику, а в панику впадать нельзя… Тех, кто впадает в панику, первыми утаскивают… К тому же сегодня Хеллоуин, а в Хеллоуин всегда что-нибудь происходит… Мужики с ножами… Стой!

Жук остановился и прижался к стене.

– Слышишь? – Жук схватил мою руку и приложил к стене.

Я почувствовала, как далеко, метрах, наверное, в двухстах от нас, гремят коридоры. Будто кто-то сворачивает их в трубку, пытаясь выжать из этих коридоров особый коридорный сок. Пытаясь выжать из них нас.

– Коридоры сдвигаются, – сказал Жук. – Теперь только вперёд… Пока я ходить умею…

– Жук…

– Идёт смерть по стенам… – бормотал Жук. – Несёт всем по оладье…

Мы шагали достаточно медленно, но очень скоро я стала замечать, что и без того низкий темп нашего передвижения снизился ещё больше. Жук всё чаще останавливался. На секунду, на две. Стоял, хватая ртом воздух, и прислонялся лбом к холодной стене. Постепенно эти остановки становились всё продолжительней, а потом Жук остановился вовсе.

– Что с тобой? – спросила я.

– Ничего, – ответил Жук. – Всё в порядке. Устал немножко…

Я сунула ему бутылку с водой, и он выпил остатки.

– Голова кружится, – сказал Жук. – И жарко. И кости что-то болят.

Я приложила ко лбу Жука локоть. Лоб был горячий. Тогда я схватила Жука за руку и попыталась померить пульс. Пульс был заоблачный – где-то сто двадцать ударов. Пульс просто выпрыгивал из руки.

– Я в норме, – сказал Жук.

И сел на пол.

Слишком быстро его как-то сломало. Где-то за час свернуло. Больше всего это было похоже на грипп. Скоротечный грипп. Такое я однажды видела. Тут где-то в пыли таился вирус, этот вирус напрыгнул на Жука, и стал наш Жук совсем больной. А Дэн пропал. А Володька я не знаю где. При таком гриппе ходить нельзя, сердце может остановиться. Сколько времени мы тут вообще находимся?

– Жук! – позвала я. – Вставай!

Он посмотрел на меня и не увидел.

– Вставай, говорю! Надо найти другое место. В коридоре сидеть нельзя!

– Почему? – спросил Жук.

Он ещё держался за самострел и за свой мешок.

– Тебе надо отдохнуть, – сказала я. – А тут ты не отдохнёшь. Тут опасно. Надо найти комнату…

– А не то мертвецы нас всех найдут, – подхватил Жук. – Найдут и скажут: «А чего это вы, ребятки, тут делаете без нашего разрешения?»

Он собрался и стал медленно подниматься, перехватываясь по стене. Я ему помогала. Жук просто горел. У него было градусов сорок, не меньше.

Если приступ лихорадки не оборвать хинином, то пациент скорее мёртв, чем жив.

– Идём, Жук, надо найти, где можно остановиться.

Я отобрала у него мешок и запихала в рюкзак Дэна. Самострел я повесила на левое плечо. На правом плече повис Жук. Он был нелёгкий, ой какой нелёгкий.

– Соберись ещё, – попросила я. – Надо найти чистое место.

Можно было вернуться в ту комнату, где Жук показывал мне гранату, но я подумала, что возвращаться – плохая примета. Я потащила Жука вперёд.

Так мы передвигались гораздо медленнее. У Жука переплетались ноги, он запинался и врезался в стены. Я держала его с трудом, мешала разрезанная леской рука, да и вообще.

Жук был очень тяжёлый и задыхался.

Скоро он упал совсем. Свалился, стукнувшись головой и ободрав о неровную бетонную крошку кожу с лица. Я не удержала его. Жук потерял сознание. Я напряглась и посадила Жука к стене, хотела сначала подпереть его для надёжности самострелом, но потом передумала и оставила самострел себе.

Оставаться вот так в коридоре было опасно. Я достала из рюкзака леску, привязала один конец за ногу Жука, другой себе на руку, насторожила самострел, проверила гранату и, вооружившись таким образом, отправилась на разведку.

– Никуда не уходи, – сказала я Жуку. Герои всех фильмов всегда мужественно шутят в таких ситуациях.

Я разматывала катушку и шагала по коридору. Когда первая катушка кончилась, я привязала вторую, это означало, что я отошла уже больше чем на сто метров. К тому времени я уже не видела Жука, он скрылся в мелькании тусклых ламп. Иногда для того, чтобы проверить, на месте ли Жук, я натягивала леску и ощущала на конце тяжесть. Жук сидел и не шевелился.

Коридор не менялся. Больше всего я почему-то боялась, что леска дёрнется и потащит меня назад, а я не успею даже отвязаться. А ножа, чтобы её перерезать, у меня с собой не было. У нас больше вообще не было ножа. Жук отдал свой стилет Дэну, Дэн пропал. Мне вдруг пришло в голову, что, может быть, всё это как раз для того и придумано, чтобы я вот так оказалась посередине этого подземного царства одна и привязанная леской неизвестно к чему. Сколько килограмм эта леска там выдерживает? Меня утащить хватит. Легко. Особенно если…

Тут я увидела то, что хотела, – по правую руку в стене были вырезаны глубокие узкие ниши, предназначавшиеся… Не знаю, для чего они там предназначались, но они были. В нише были двери, двери были открыты, за дверями можно было отсидеться какое-то время.

Я остановилась и стала отвязывать леску от руки. Получалось плохо, потому что леска успела уже затянуться почти намертво. Я попробовала её перекусить, но мои зубы явно уступали в разгрызательной силе зубам щук, на которых эта леска была рассчитана. Тогда я сделала так – вынула из уха серёжку и попробовала растянуть узел с её помощью.

Но леска была крепкая, вообще казалось, что она не завязалась в узел, а почти сплавилась в него. Я ковыряла эту леску и проклинала всех рыбаков на свете. Когда я уже почти подцепила самый кончик, леска неожиданно натянулась и потащила меня назад. Я пробовала упираться – бесполезно, леска тянула меня за собой. Единственное, что я смогла предпринять, – это сесть на пол. Рука моя болталась на натянутой струне, и я уже стала думать, что сейчас и вторая моя конечность будет искалечена, с неё попросту слезет чулком кожа, но леска неожиданно ослабла. Я перехватила леску другой рукой и стала быстро наматывать её на катушку. Тяжести на другом конце не было, леска шла легко и свободно. Жук оторвался. Я осталась одна.

Впервые за всю эту безумнейшую ночь мне захотелось плакать. И я заплакала. Меня ведь всё равно никто не видел. А если тебя никто не видит, плакать можно.

Я проплакала, наверное, минуты три. А потом слёзы кончились. Моих слёз всегда хватает лишь на три минуты, а потом всё. Потом я успокоилась, вытерла платком нос и решила действовать дальше. Рассчитывать мне было не на кого…

На стену легла тень. Я обернулась. Это был Жук. Вроде бы.

– Валь? – позвал он. – Валь, это ты?

Я направила на Жука самострел. Правда, я не знала, как снимать это чёртово ружьё с предохранителя, но так всё равно было спокойнее.

– Какая кличка у нашей математички? – спросила я. – Отвечай! Быстро!

– Глаз, – сразу же ответил Жук. – Глаз у неё кликуха. Она косая потому что. Не стреляй, это я.

Жук шёл, покачиваясь и сматывая на рукав леску.

– А я открываю глаза, а тебя нет. А к ноге леска примотана. Ну, я так и решил, что ты пошла вперёд посмотреть… Вроде бы на разведку… Что-то мне уж совсем хреново…

Жук подошёл поближе. Лицо его от падения покраснело ещё больше. Да и вообще он выглядел довольно страшно, но мути в глазах убавилось.

– Тебе надо отдохнуть, – сказала я и протянула ему его ненаглядный самострел. – Здесь недалеко ниша есть, мы можем там подождать. Тебе надо отдохнуть хоть часок.

– Да, – согласился Жук. – Надо отдохнуть… А потом надо идти… Мы ещё успеем спасти Володьку…

Ага, подумала я. Успеем. Нас начнут искать не раньше, чем через полтора дня. Они даже не знают, где нас искать…

Жук вздрогнул и снова свалился на пол. Там, откуда мы пришли, звякнула жестью лампа. Дзинь – прямо по зубам. Я схватила Жука за шиворот и поволокла по полу. Звякнула ещё одна лампа. Я втащила Жука в нишу, пинком открыла дверь. За дверью имелся маленький коридорчик, который заканчивался такой же дверью. Я кинулась к той двери – она оказалась заперта.

Жук открыл глаза. Он всё понял и пополз. Он вполз в этот маленький тамбур, а я закрыла дверь на засов. Мы были в безопасности. Во всяком случае, на какое-то время.

Жук по-турецки сидел на полу и покачивался. С ним опять началось что-то ненормальное.

– Горит, – лепетал Жук. – Вот тут горит… На спине…

Жук показывал куда-то себе за плечо. Я решила посмотреть, что у него там. Я стащила с него куртку и попыталась стащить рубашку. Но не успела – Жук отвалился к стене, и моя рука оказалась зажатой между его лопаткой и бетонной плитой. Спина Жука была холоднее бетона. Раза в три».

Одиннадцатый вечер

– Я всё-таки не понял, – сказал Корзун. – Что это там в начале?

– А что такого? – спросил Борев.

– А то, что он, этот Жук, нашу историю рассказывает.

– А у нас уже есть история?

В этот день они снова обкапывали палатку рвом. Ров стал глубже, и палатка напоминала теперь настоящую крепость. Кроме этого, Корзун отправился после обеда в деревню и вернулся с пригоршней маленьких оловянных крестиков. Сказал, что купил у одной бабки.

– Бабка эта непростая. – Корзун заговорщически всем подмигнул. – Божественная бабка. Может всё. И порчу навести, и приворотное зелье состряпать. Я ей пятьдесят рублей дал, а она мне вот эти крестики. Один сказала на шею повесить, а остальные вокруг разместить. И тогда ничего не проникнет.

После этого Корзун сходил к завхозу и выпросил у него молоток и гвозди. И целых два часа прибивал к окрестным соснам крестики, выстраивая защищённое пространство в виде пентаграммы. При этом он два раза угодил себе по пальцам и один раз уронил молоток себе на ногу. Очень ругался, но к вечеру создал всё-таки закрытое для вторжения пространство. Ребята из других палаток смотрели на Корзуна с улыбкой и вертели пальцем у виска.

Вечером, как только протрубили отбой, Корзун сразу же принялся обсуждать историю из чёрной тетради.

– Этот парень… – начал он. – Этот парень, ну, Жук, он же про нас рассказывает.

– Про что?

– Ну, сами смотрите – мы сидим, рассказываем друг другу страшные, а на самом деле не страшные истории. И тут появляется новенький. И начинается!

– Что начинается? – спросил Борев.

– События!

– Корзун, да какие вообще события-то? – Борев жевал большой кусок сосновой смолы и ковырялся в зубах хвоинкой.

– Как это какие? Да тут чёрт-те что происходит! Одно мясо это…

– Корзун, ты надоел уже, – сказал Малина.

– А сам-то ты чего амулет от сглаза повесил? – огрызнулся Корзун.

– Какой амулет? – Малина похлопал себя по карманам. – Нет у меня никакого амулета.

– Нет? – выдохнул Корзун.

– Нет. И никогда не было. Тебе приснилось, Корзун. Ты не болен случайно?

– А мне казалось… – Корзун был озадачен. – А мне казалось, что у тебя амулет…

– Корзун, ты давай успокойся лучше, – посоветовал Малина. – И давай слушать будем. Самое интересное начинается. Правда, Борев?

– Это точно. – Борев выплюнул в окошко комок сжёванной коры. – Самое интересное у нас впереди. Новенький, давай читай. А этого Корзуна ты не бойся. У него у самого холодные пятна на спине скоро пойдут.

– А я и не боюсь. – Новенький достал тетрадь и продолжил чтение:

«Пятно было ледяным. Цвета скорее не фиолетового, а сизого. Цвета голубя. Пятно спало под кожей и чуть-чуть выделялось над её поверхностью, как будто там было спрятано плоское блюдечко от китайской лапши. И формой пятно тоже напоминало блюдечко, только слегка удлинённое по краям. Это пятно было совсем не похоже на тот синяк, который я трогала у Дэна. Тот был нормальным. Обычным синяком. Долбаните себя как следует по коленке чем-нибудь корявым, и вы сразу же обнаружите у себя такой же. Синяк у Жука – ненормальный. Это не синяк.

Я натянула перчатки и попробовала пощупать пятно посильнее. Пятно вдруг зашевелилось, и кожа над ним сразу покрылась напряжёнными красными венами. Я отдёрнула руку и еле сдержалась, чтобы не закричать.

Жук застонал и открыл глаза.

– Что там? – спросил он. – Что?

– Ничего, – сказала я. – Просто синяк. Ты ушибся сильно, вот и синяк.

– Это там, – прошептал Жук. – В трубе. Когда мы задом наперёд лезли, стукнулся. Больно. И жжёт…

– А Дэн? – спросила я. – Дэн стукался?

– Не знаю… Я на него не смотрел… Может…

Пятно успокоилось.

– Может, зелёнкой помажем? – предложил Жук. – А ещё свинцовая примочка здорово помогает…

– Да чего там мазать-то? И так всё пройдёт…

Конечно, пройдёт. Час-другой, и всё это пройдёт. Эта дрянь…

Пятно зашевелилось. Жук застонал. Правой рукой, осторожно, чтобы Жук не видел, я придвинула к себе самострел. Пятно явно беспокоилось. Оно сместилось от лопатки вниз, замерло и стало мелко дёргаться. Жук завизжал и укусил себя за руку. Смотреть на это было жутко, но закрыть глаза я не могла. И отворачиваться я не могла, я должна была смотреть, ничего другого мне не оставалось. Пятно рванулось к плечу, снова замерло, а потом стало медленно, сантиметр за сантиметром разрываться на две части. Оно расходилось в стороны. Превратилось в восьмерку, а потом разделилось вовсе.

Сначала Жук сипел, потом потерял сознание, и я подумала, что ему очень повезло, ну, что он свалился в обморок. Я сама чуть не грохнулась в обморок от всего этого. Я хотела бежать, бежать, бежать.

Новое пятно успокоилось. В месте разделения наливался красным разрыв, кожа тут потрескалась, и из этих мелких трещин сочилась прозрачная жидкость.

Я надела на Жука рубашку, Жук был без сознания.

Он очнулся минут через пятнадцать. Все пятнадцать минут я сидела и сторожила. Кажется, ему стало лучше. Во всяком случае, безумия во взгляде больше не было. И температура вроде бы спала. Только пот по лбу катился.

– Чёрт, – сказал Жук. – Как-то я вырубился… Что со мной?

– Скорее всего, грипп, – сказала я. – Тебе стало плохо, и мы пришли вот сюда. Теперь ты отдохнул.

– Ага. – Жук увидел свой самострел и сразу потянулся к нему. – Я так и подумал.

Я не решилась ему помешать. Я лишь вспомнила, что надо делать с гранатой. Прижать ручку, выдернуть кольцо, отпустить ручку, кинуть. Получи, фашист, гранату.

Жук проверил самострел, остался доволен.

– Что мы сидим? – спросил он и бодро, как-то даже рывком вскочил на ноги. – По-моему, пора двигать.

– Пора, – согласилась я.

– Могу поспорить, что вон там, за углом, есть указательная стрелка. – Жук взял рюкзак, открыл дверь, и мы вышли в коридор.

Стрелка и в самом деле была, но я на неё не смотрела. Я смотрела на Жука.

– Отлично! – сказал Жук. – Нам туда.

И неутомимым шагом спортсмена-марафонца двинулся в указываемом стрелкой направлении. Я за ним еле поспевала.

– Володька заблудился, – рассуждал Жук. – И Дэн заблудился. Тут уж ничего не поделаешь. Но наша задача теперь заключается в том, чтобы найти выход и позвать на помощь людей. Мы баллончиком отмечали все повороты, так что их быстро найдут. И окажут первую медицинскую помощь, если нужно.

Да, думала я. Окажут. А у меня даже никакого оружия. Хотя нет, есть граната. Интересно, он о ней помнит?

– Кстати, Валя. – Жук обернулся. – Я там тебе гранату давал. Тебе её не тяжело тащить?

Он о ней помнил.

– Тяжело, – сказала я.

– Правильно. – Жук забрал гранату. – И рука болит. Гранаты девушкам не игрушка.

Он забрал у меня гранату.

– К тому же она не настоящая. – Жук захихикал. – Учебная. Я вас наколол. Ею и кошку не убьёшь.

Это уж точно, подумала я.

Мы вышли к мосту. Мост, вернее мостик, был перекинут над провалом. В этом месте коридор как бы расширялся и образовывалось пустое пространство, над которым был переброшен мостик. Жук зашёл на мост и сразу же, как водится, плюнул вниз. Я осторожно перевесилась через перила.

Ничего видно не было. Наверное, внизу был ручей. Или река. Запах снизу поднимался соответствующий – водяной. Но не только водяной. То ли нефтью, то ли ещё чем пахло от этой воды.

– Это река, – объяснил мне Жук. – Она течёт в подземное море. В это море впадают все подземные реки этой стороны… И не только этой… Это очень необычное место…

Интересно, откуда он про всё это знает? Впрочем, я догадывалась. Жук сел на мостик и свесил ноги. Он поглядел на меня и стал рассказывать.

Быстро, как будто слова вырывались из него сами, против воли.

– Но там есть не только море, там есть ещё… Я не знаю, как это можно назвать. Но оно существует гораздо дольше, чем существуют люди. Может, это алтарь, может, это храм. Его построили те, первые существа. Они жили в те времена, когда люди ещё бегали по зелёным равнинам в виде мерзких полосатых сумчатых крыс! Первые существа были великой расой! Да, моя милая Валя, да! Они владели планетой, и всё, что могло двигаться, все древние твари, обитавшие в том мире, подчинялись Их воле. Даже больше. Они могли управлять камнями, Они могли управлять водой. Они могли управлять ветром. А потом случилась катастрофа, никто не знает, что это была за катастрофа, но первые существа почти все погибли из-за яда, разлившегося в воздухе. Выжило совсем мало. Те, кто выжил, спустились под землю и стали жить там в светящихся каменных лабиринтах…

Жук замолчал, прислушиваясь к своим ощущениям. Он пошевелил плечами, будто старался нащупать что-то там, у себя за спиной.

– Пятна… – сказал он. – Дэн дурак. Это не пятна. Это не пятна… Это слуги… ЕГО слуги! Он их кормит… кормит их…

По подбородку Жука потекла белая струйка. И я увидела, как под рубашкой задвигались эти твари.

– Крысолов кормит их… Они служат ему, они Его глаза, они Его уши… Если бы ты знала, как это больно…

Не знаю, что тогда случилось, скорее всего, Жук прикусил язык – на губах у него проступила красная пена. А может, это пятна стали рвать его изнутри…

Жук согнулся пополам и сидел так, наверное, с минуту. Потом он выпрямился и продолжил как ни в чём не бывало:

– Первые существа спаслись под землёй. Но яд всё равно уже отравил Их. Они умирали, медленно умирали, по одному. А потом, через много тысяч лет или даже через много миллионов лет, появились первые люди.

Жук сделал паузу и посмотрел мне прямо в глаза.

– Первые люди были Их пищей, – сказал он.

Жук сидел на мосту и рассказывал. Я его слушала. Читала по губам.

– Они выходили по ночам и заманивали своими песнями людей в пещеры. И люди боялись Их и по ночам сидели вокруг костров и заводили ручных волков, чтобы те предупреждали об опасности. Ненавижу ваших волков!

Жук стукнул кулаком по перилам.

– Но древних существ становилось всё меньше и меньше, и люди отвыкли от Них. Они стали считать Их демонами. И придумали средства, чтобы бороться с Ними. И люди убили почти всех. Последние оставшиеся вынуждены были уйти в самые глубины земли и ждать там.

Жук снова плюнул вниз. Я подумала, что вот лишь эта привычка осталась от того Жука. Забавно: самое устойчивое, что было в Жуке, – это привычка плевать с высоты. Плевать с высоты в первобытное чернеющее море.

Жук продолжал рассказ:

– Последние теперь очень редко выходили на поверхность, только когда Им очень сильно хотелось есть. Или когда хотели есть Их слуги. Или когда надо было принести жертву на алтаре… И Они не утратили искусство заманивать людей и других тварей и пользовались им. Теперь пользоваться своим искусством Им было даже проще, чем раньше, потому что люди перестали в Них верить. Древние существа могли наслать какой угодно фантом, могли свести человека с ума. И это было очень легко сделать, потому что люди в Них теперь не верили. В Них верили лишь старики и дети. А когда кто-нибудь пропадал без вести, всегда считали, что человек или утонул, или уехал куда-нибудь. А это Они. Они живут под вашими городами, под заводами, под реками. Они прокапывают туннели вверх и ждут, ждут.

Жук никогда не говорил так много, долго и складно. Жук никогда так не говорил. Потому что это был не Жук.

– Они ненавидят людей, захвативших Их землю. Сейчас Их совсем мало, и Они почти всё время спят. Но иногда Они просыпаются. Они просыпаются, просыпаются в те дни, когда ядро Земли начинает волноваться и приближаться к поверхности. В дни, когда лунатики выходят на свои прогулки, когда живым тварям не спится, когда живые твари чувствуют тоску и печаль, когда луна становится кровавой и большой! Сегодня такой день.

Он посмотрел мне в глаза.

– Иногда мы просыпаемся, Валя, – сказал Крысолов.

Я вздрогнула.

– Если встать лицом к востоку, то ты увидишь, как постепенно, минута за минутой вода начинает краснеть и наливаться силой…

Он ещё что-то рассказывал про это море и про храм, существующий под городом в самой глубине, про пятна, но я не слушала, я боялась, что его рассказы взорвут мне голову. Я боялась, что умру от страха или не вытерплю и прыгну туда, в эту реку. Хотя я и боюсь высоты.

– Чёрные камни выстраиваются в круг, и жертва сама восходит на древний алтарь… Когда-нибудь придёт день, и Они вернутся. Потому что Они умеют ждать.

Я зажмурилась, и Жук замолчал.

– У нас, кстати, леска имеется, – улыбнулся он, когда я снова открыла глаза. – Можем рыбу половить… Есть-то хочется.

Я заметила, что Жук даже как-то изменился, он похудел, щёки впали, а глаза блестели неожиданным блеском.

Видимо, в этот раз я не смогла справиться с лицом. Жук посмотрел на меня с подозрением, а потом сказал:

– Не хочешь – как хочешь. Пойдём дальше. Я думаю, недалеко уже осталось. Зря не хочешь рыбку половить. Зря.

Он легко вскочил и пересёк мостик. Я ещё раз посмотрела вниз. Мне показалось, что внизу переливается какая-то колдовская дымка. Впрочем, может, это был просто обычный туман, не знаю.

– Тот, кто увидел берега этого моря, уже не возвращается, – сказал Жук и направился дальше, в коридор. – Тот, кто взошёл на алтарь…

Если бы у меня была сейчас граната, то я бы не выдержала и наверняка бы взорвала к чёрту этот мостик, чтобы не быть с этой тварью на одном берегу. Он будто подслушал мои мысли, обернулся и поманил меня пальцем. И я послушно пошагала за ним.

Не знаю, чем бы всё это кончилось. Но Жука вдруг снова качнуло, повело в сторону, и он снова упал и застонал. Я осторожно подошла поближе. Жук смотрел в потолок.

– Валя, – сказал он, – зачем ты меня обманула?

– Я тебя не обманывала, Жук.

– Обманула… – Жук облизал губы. – Это ведь не синяк…

– Синяк, – уверила я его. – Это синяк.

– Я не помню, что я делал в последнее время. Не помню… Мы сидели перед какой-то дверью, а затем я оказался тут… Как?

– Мы пришли сюда.

– Я не помню… Скажи мне, только говори правду… Это пятно?

Я улыбнулась.

– Ну, какое пятно? Это не пятно…

– Не ври мне! – неожиданно рявкнул Жук. – Не ври! Это он!

Я заплакала. Во второй раз за последний час. Я становилась сентиментальной, это плохо.

– Значит, пятно, – заключил Жук. – Я же чувствую, что не всё в порядке… То холодно, то жарко. И шевелится что-то… А то ещё какие-то провалы… Как дырки в голове… Значит, пятно.

Жук замолчал и задумался.

– Оно залезло на меня где-то… И может слезть тоже… и может залезть и на тебя. Я подумаю.

Мне хотелось сказать ему, чтобы он думал быстрей, пока из него опять не появился тот, другой, но я не стала его торопить. Жук думал минут пять.

– Хорошо, – сказал он. – Я придумал. Только ты должна дать мне слово, что ты всё сделаешь, как я скажу.

– Я не могу…

– Обещай! – рявкнул Жук. – Обещай мне!

Я пообещала. А что мне было делать? Жук снял куртку и стал отстёгивать с пояса патронташ.

– Ты чего делаешь? – не поняла я.

– Ты обещала! – напомнил Жук.

Я кивнула. Жук снял патронташ и протянул его мне.

– Надевай! – приказал он.

Я взяла пояс. Жук показал, как его надо закрепить.

– Теперь самострел. – Жук протянул мне оружие. – Ты сейчас его возьмёшь и больше мне не возвращай… Даже если я буду просить… Предохранитель здесь. Прицел чуть сбит, поэтому надо целиться влево на пол-ладони. Бьёт уверенно на сто метров. В мешке… В мешке сама посмотришь, что там. Возьми одну гранату. Другую я оставлю… Да, оставлю.

– Ты чего это?

– Слушай меня!

Жук взял себе гранату.

– Я знаю, чем можно его убить, – сказал он. – Откуда-то знаю…

– Чем? – спросила я.

– Его можно убить…

Жук замолчал. Лицо его скривилось от боли, я заметила, как Они зашевелились под кожей. Будто волны под рубашкой заходили.

– Его можно убить… – снова попробовал сказать Жук, но пятна не давали ему говорить.

Жук извивался, рычал, пытаясь остановить Их, но не мог. Одно из Них выползло из-под воротника рубашки и стало обхватывать шею. Я сделала шаг назад.

– Беги! – заорал Жук. – Беги!

Я стала пятиться.

Пятно сползло из рукава и стало медленно перемещаться на стену.

– Это есть в мешке… – шептал Жук. – То, что может его убить… Это есть в мешке… Беги!

Я побежала.

Я бежала, размазывая слёзы и спотыкаясь, поворачивая направо, поворачивая налево. Потом в спину ударил горячий воздух, бумкнуло, уши сдавило волной, стены вздрогнули, по коридору прошла пыль. Лампа над моей головой разбилась и осыпала меня мелким стеклом.

«Ф-1». Разлёт осколков…»

Двенадцатый вечер

– Интересно, чем его можно убить? – спросил Корзун. – Эй, новенький, чем его можно убить?

Новенький не ответил, лишь пожал плечами.

– Не забегай вперёд, – сказал Борев. – А то потом неинтересно будет.

– Владыкина из третьего отряда положили в изолятор, – сообщил Малина.

– Чего? – встрепенулся Корзун.

– Говорят, корь.

Корзун скрипнул зубами.

– Ага, корь! Два дня назад пацаны решили отсюда соскочить и пошли прямо, через лес. Тут тридцать километров и железная дорога. У них компас был. Шли они по лесу, шли, наверное, полпути уже прошли, и вдруг раз – из-за деревьев выскакивают мужики. С автоматами и в ОЗК. Куда, говорят, вы идёте, пацаны, тут никуда пройти нельзя, потому что карантин – на железной дороге состав перевернулся со фтором. Этих пацанов в грузовик закинули и назад привезли. А потом у всех в лагере компасы отобрали. А родителям говорят, что мы ушли в поход и вне зоны досягаемости…

– А что такое ОЗК? – спросил Корзун.

– ОЗК, дурило, – это общевойсковой защитный костюм, – пояснил Малина. – От радиации, газов и микробов разных.

– Решили сбежать? – пожал плечами Борев. – Ну и придурки. Я бы никогда отсюда не сбежал.

– Почему это? – Корзун повернулся к Бореву.

– Потому что тут начинается самое главное. Правильно, что у них компасы отобрали, а то бы в лесу все позаблужались бы. Все бы разбегаться стали. А я говорю – тут всё самое интересное начинается.

– Как это главное? – допытывался Корзун. – Что это интересное?

– Увидишь, – загадочно ответил Борев.

Вмешался Малина.

– А я вспомнил, – сказал он. – Я однажды на чердаке журнал нашёл, там вот тоже такое было.

– Какое такое? – Корзун развернулся уже к Малине.

Малина загадочно улыбался.

– Там всё так и описано, – стал рассказывать он. – Земной спутник был захвачен инопланетянами, и все, кто смотрел передачу со спутника, сами превратились в инопланетян и поубивали всех вокруг. Всех в подвале центра управления. И с ними никак нельзя было справиться, разве что бомбу сбросить. Потому что каждый, кто видел этих существ, сам сразу же становился инопланетянином.

– На нас тоже сбросят бомбу, – сказал Корзун. – Хотя почему? Я лично никаких инопланетян не видел…

– И тогда, – продолжал Малина, – перед тем как сбросить бомбу, решили, что надо послать в подвал одного чувака. Он был слепой от рождения, но у него было отличное чувство пространства и он очень хорошо слышал. Его вооружили автоматом, и он должен был перебить их на слух. Этот чувак спустился в подвал и перестрелял всех, кроме одного. А последний пришелец включил запись, какой-то набор звуков. Слепой выстрелил на щелчок тумблера и убил последнего. А эти звуки всё раздавались и раздавались, и вдруг слепой почувствовал жуткий холод на правой руке, а потом на груди, а потом он вдруг почувствовал, что его руки начинают превращаться в когтистые лапы. Эти звуки превращали его в инопланетянина. Слепой понял, что если он станет инопланетянином, то на весь город придётся сбросить бомбу. Тогда он засунул ствол автомата себе в рот и застрелился. И перед тем, как застрелиться, он первый раз в жизни увидел мир своими глазами. Глазами инопланетянина.

– И к чему ты всё это рассказал? – спросил Корзун. – При чём тут мы?

– При том, что звуки и слова – они тоже могут изменять людей. Вот мы слушаем этот рассказ уже который день и сами постепенно изменяемся, превращаемся…

– Ни в кого я не превращаюсь! – злобно сказал Корзун.

– Ну-ну, – хмыкнул Борев. – Все так думают…

– Это только кажется, что ты не изменяешься, – объяснял Малина. – А на самом деле ты изменяешься очень быстро. Вот ты, Корзун, прислушайся к себе.

Корзун замолчал и стал прислушиваться к себе. Он прислушивался довольно долго, и вдруг Борев понял, что Корзун вовсе не прислушивается к себе, а молится.

– Корзун, ты что делаешь? – спросил Борев.

– Отстань.

– Народ, слушайте, Корзун молится! – крикнул Борев.

– Болваны, – тоже крикнул Корзун. – Надо прекратить читать эту чёрную тетрадь! Надо завязывать! А то у нас крыша совсем спрыгнет. Мы тут друг друга поубиваем просто…

– Поздно, Корзун, поздно, – хихикал Борев. – Процесс уже пошёл… Скоро ты покроешься сизыми пятнами…

Корзун отвернулся к стене палатки. Борев перестал смеяться и решил по обыкновению посмотреть в окно. Церковь светлела в наступающих сумерках, и от этих сумерек чудилось, что церковь не белая, а розовая. И ещё что-то произошло с вечерним светом, и Бореву показалось, что чернота стала сползать с куполов и растекаться по розовой извёстке.

– Кстати, видели, сегодня физрук в помойке крыс жёг? – сказал Малина. – Целую кучу крыс.

– Видели, – кивнул Борев. – И правильно делал. Давайте лучше слушать историю. Новенький, сколько там у тебя ещё осталось?

– Скоро кончится, – сказал новенький.

Чёрная тетрадь была уже приготовлена. Она лежала у новенького на груди и ждала своего часа.

– Скоро кончится, – повторил новенький.

«Сначала я хотела вернуться назад, туда, где остался Жук. Но потом поняла, что это бесполезно. Что надо идти в эту сторону. Что выход, если он даже и есть, находится там. Я отошла ещё на некоторое расстояние и увидела конец коридора. Коридор обрывался и без всякого перехода превращался в пещеру. Место перехода выглядело не очень приятно – гладкие бетонные стены переплавлялись в неровный красноватый камень, будто что-то живое врастало в неживую бетонную плоть. Я вспомнила, что говорил Жук. Что эти существа могут управлять водой, ветром и камнями. И светом. Ламп в этом коридоре больше не было, а свет был – стены светились как бы сами по себе.

Я стояла на пути в мир, где обитали существа, для которых люди были едой…

…скоро всё кончится, я буду думать, вспоминая события этой ночи, думать и решать для себя: почему я тогда не боялась? И умные доктора в одноразовых зелёных халатах объяснят мне, что у меня был сильный нервный шок – в этом всё дело. Что мой мозг как бы отстранился от всего, что со мной произошло, и выстроил защитные барьеры.

И ещё они объяснят мне, почему я не боялась: потому что на самом деле всего того, что со мной случилось, в реальности не происходило, что всё это, весь этот поход в подземелье, было моим бредом. Что будто бы мы спустились в подвал, а туда прорвался какой-то газ и этот газ вызвал галлюцинации. И чтобы доказать свою правоту, они предъявят мне Дэна и Жука, обоих целыми и невредимыми. Но я-то знаю, почему они целы и невредимы – потому что их спасла я.

Но они убедят меня, эти взрослые дяди, что ничего этого не было, и я сделаю вид, что верю им. Хотя всегда буду знать – то, что случилось тогда в День Всех Святых, случилось на самом деле…

…подводные очки. Зачем Дэн взял подводные очки? Впрочем, очки весили немного, и я их решила оставить. А вдруг придётся плыть? Тут везде какие-то реки обнаруживаются.

Свисток на шее. Забавно, но я совсем забыла про этот свисток. И Жук забыл, и Дэн забыл. Хотя куда тут можно свистеть? Свисток я не стала выкидывать, а вдруг пригодится?

Последней вещью в рюкзаке Дэна был кроссовок Володьки. Кроссовок Володьки мне был не нужен.

Я вывернула мешок Жука. В мешке Жука нашлись: тёплые носки, два шоколадных батончика, пачка соли, серебряная вилка. Зачем Жуку понадобилась тут соль? Непонятно. А вилка? Серебряная… Ясно. Серебряной вилкой и можно убить Крысолова. Как только? В глаз ему, что ли, воткнуть?

Ещё в мешке обнаружилась бутылка с бензином, наполовину пустая. Её я тоже решила прихватить. Ну и, конечно, надувная подушка. Надувную подушку я тоже прихватила.

Граната. Граната хранилась в моей сумочке, но теперь я достала её и поместила в специальный кармашек на патронташе.

В результате ревизии припасов в моём инвентаре остались: свисток, очки, вилка, бензин, подушка, баллончик, компас, леска, граната. Кажется, всё. Остальное осталось лежать на полу, забыто.

Да, вот ещё. Я свинтила с баллончика колпачок и написала на стене: «Валя, Дэн и Жук были здесь». Потом ещё добавила: «И Володька тоже».

Затем я перебинтовала себе руку. Забавно, но раны на руке почти затянулись. Я даже испугалась, что на мне тоже завелось пятно, и на всякий случай ощупала себя. Нигде не было этого холода, видимо, порезы затянулись просто от страха. Такое иногда бывает. Моему двоюродному брату в драке откусили палец, а он заметил это только через десять минут.

Всё. Закинула рюкзак за плечи и шагнула в пещеру.

В пещере оказалось гораздо теплее, чем в коридоре. Я потрогала стены – они были почти горячие. Тепло, наверное, исходило из самой земли. Я слышала, что шахтёры уже на глубине в триста метров работают раздетыми. Потому что жарко. Интересно, на какой глубине я сейчас нахожусь?

Я шагала довольно уверенно – в правой руке через плечо самострел, в левой зажата вилка. Для борьбы с мировым злом вполне достаточно. Наверное.

Очень скоро пещеры стали разветвляться, но я на это никакого внимания не обращала – всегда шагала в средний проход. И через каждые двадцать шагов ставила на стене пещеры метку из баллончика, так, чтобы от одной метки было видно другую.

Постепенно пещеры всё меньше напоминали коридоры и всё больше походили на сказочное подземное царство – потолок стал выше, стены окончательно утратили гладкость и стали совершенно кривыми, а с потолка свисали сосульки, которые называются как-то по-научному, но я напрочь забыла как.

Эти сосульки были красивыми и разноцветными, мне даже захотелось сорвать одну на память. Я протянула к сосульке руку и потянула за холодный конус, как вдруг из-за сосульки высунулось пятно.

Это пятно слегка отличалось от тех, что поселились на Жуке. Наверное, это было взрослое, самостоятельное пятно: по нижней его стороне струились многочисленные мелкие ножки, спинка была покрыта чешуёй, а на передней части имелись маленькие красные глазки и зубастая пасть. Пятно заметило меня и засуетилось, оно то ли спало, то ли занималось какими-нибудь своими пятнистыми делами, то ли просто не ожидало меня увидеть. Так или иначе, пятно растерялось и раскрыло рот, я же, завизжав и совсем не думая о последствиях, ткнула его серебряной вилкой.

Ткнула от души. Вилка вошла прямо между глаз, пробила с хрустом чешую и воткнулась в сосульку. Пятно дёрнулось и повисло на вилке, как старая стелька. Сороконожьи ножки растопырились и безжизненно опали, из пасти потекла красная слюна.

– Так вот, – сказала я. – Получи!

А потом произошло непонятное. Пятно вдруг шевельнулось. Сначала я думала, что это остаточные рефлексы, последние вздохи, пробегание всяких там нервных импульсов и тому подобная ерундистика. Но потом пятно зашевелилось как-то более осмысленно. Я протянула руку и осторожно дотронулась до вилки. Пятно скосило на вилку глаза и затряслось. Я отдёрнула руку. Пятно оживало на глазах. Оно шевелилось уже более активно и даже начинало грызть вилку. Я не могла понять, почему это всё происходит, – вилка-то была серебряная! Она должна была убить это пятно, а оно ничего – постепенно приходило в себя, очухивалось и, судя по красным искоркам в глазах, собиралось преподать мне урок надлежащего поведения.

– Ты чего? – спросила я у пятна.

Пятно напружинилось, упёрлось ножками в сосульку, отлепилось от неё и упало на пол. Упало пятно на спинку, тут же зашевелилось и стало вытаскивать из себя вилку. Я смотрела на всё это и не знала, что мне делать. Пятно семенило ножками всё быстрей и быстрей, вилка выдвигалась всё дальше и дальше, пока не упала. Пятно перевернулось на живот и зашипело. Я ничего лучшего не придумала, как попытаться раздавить пятно ботинком, но пятно ловко увернулось, взобралось на стену и скрылось в неизвестном направлении.

Я подобрала вилку. Почему вилка не сработала? Жук сказал, что в мешке у него есть то, что может убить Крысолова. В мешке были шерстяные носки, шоколадные батончики, соль и серебряная вилка. Из всего этого колющими и режущими свойствами обладала лишь вилка. К тому же вилка была серебряной, а значит, обладала бактерицидными и другими полезными свойствами. Всем ведь известно, что именно серебром, серебряной пулей с особыми знаками, можно убить вампира и оборотня, что если капнуть расплавленным серебром на любую зарвавшуюся нечисть, то она сплавится и помрёт. Несомненно, что именно вилку имел в виду Жук, когда говорил, что у него есть чем убить Крысолова. Почему же вилка тогда не сработала? Может, серебро не совсем чистое?

Я стала разглядывать вилку. Было довольно темно, и видно было плохо, я даже пожалела, что выкинула фонарики. Сейчас бы эти фонарики мне очень пригодились. Тут мне в голову пришла мысль – я взяла баллончик и распылила на стену довольно много краски. Краска легла большим кругом, который очень хорошо освещал всё вокруг в радиусе метра. Я поднесла вилку к этому светящемуся кругу и разглядела на ручке две буквы.

NS. Что такое NS? Должно быть, материал, из которого сделана вилка. Я прислонилась спиной к какому-то камню и стала быстро думать. Вспоминала уроки химии, вспоминала, что может означать NS. И вдруг вспомнила. NS означало нейзильбер. Черт! Нейзильбер! Сплав меди, никеля и цинка. Ах ты! В этой вилке нет ни грамма серебра! Этой вилкой нельзя никого убить, даже самого завалященького вампира! Зачем же Жук взял её с собой?

С химией у Жука было плохо, вот зачем!

Я огляделась. Без вилки я чувствовала себя какой-то безоружной. Я оглядела ещё раз вилку, уже скептически, и спрятала её в свободное отделение патронташа. Воткну кому-нибудь потом в глаз. Ха-ха. Становлюсь циничной. На меня вдруг накатилась какая-то дурная весёлость, я взяла и крикнула:

– Эй, Крысолов! Ты полный придурок! Я оторву тебе твою грязную бороду! Ты у меня сожрёшь свои пятна без уксуса!

Мне почему-то казалось, что у Крысолова есть борода. Борода, зубы, когти. А как ещё могло выглядеть существо, появившееся на свет тогда, когда не было даже людей? Только так.

Пещеры ответили далёким, еле слышным сухим смехом, который я почему-то вполне расслышала.

Я вскинула самострел.

– Давай…

И тут я поняла, что имел в виду Жук, когда говорил, как можно убить Крысолова.

Соль.

Я вспомнила. Жук поморщился и рассказал мне:

– Соль убивает всё нечистое. Раньше, когда сжигали ведьму, пепелище посыпали солью, чтобы она назад не возродилась. А колдунам в рот лили расплавленную соль… Я же говорю, хотел соляную стрелу сделать, не успел. А этой стрелой надо стрелять почти в упор…

Соль. Соль! Я оставила соль там, в коридоре. А вместо соли взяла эту дурацкую вилку!

Я развернулась и побежала назад. Хорошо хоть, что я додумалась отмечать свой путь из этого баллончика – бежать по сияющим меткам было легко. А бегала я хорошо.

На двадцать второй метке я увидела начало коридора. На полу лежало всё, что я оставила: фонарики, носки, пустой вещмешок… Соли не было. Соль исчезла! Я приказала себе успокоиться, глубоко продышала лёгкие, помассировала переносицу. Немножечко помогло. Я огляделась ещё раз, уже повнимательнее. Вдоль стены тянулась маленькая слизистая дорожка. Скорее всего, это пятно. Пятно пришло и утащило соль.

Почему пятно не полезло по стене? Потому что соль довольно тяжёлая и у пятна не было сил волочь его по стене. Крысолов послал пятно, чтобы оно украло соль.

Почему он не вышел сам и не забрал соль? Потому, что он не может взять соль в руки. В лапы.

Почему он не послал несколько пятен? Неизвестно. Скорее всего, у него просто нет достаточного количества этих существ. А вдруг эти пятна тоже живут по тысяче лет? А вдруг они тоже вымирают? Хотя тут дело в другом – пятну для размножения необходима почва. То есть люди. А сколько пятен могут размножиться на одном человеке? Штук пять от силы. А людей у Крысолова мало. Значит, и пятен мало. И скорее всего, он послал заняться проблемой с солью одну тварь, а не несколько.

Соль тяжёлая. Навряд ли пятно смогло далеко утащить пачку соли весом в килограмм. Значит, его можно догнать.

И я пошла по следу пятна. Я торопилась – кто мог гарантировать, что Крысолову не придёт в голову свернуть сейчас коридоры, или напустить в них воды, или запустить живых крокодилов или там пираний. Мало ли что могло прийти в эту голову? На этого Крысолова никак нельзя положиться.

Но то, что с пятнами можно справиться, я уже знала. Во всяком случае, их можно на какое-то время остановить.

Я догнала пятно метров через пятьдесят. Пятно старалось. Оно взвалило пачку себе на спинку и, быстро перебирая ножками, тащило соль вдоль стены. Иногда оно замирало и давало себе отдых.

Я остановилась метрах в пяти. Сняла с самострела разрывную стрелу и приладила на её место обычную. Прицелилась. Жук говорил, что надо брать на пол-ладони влево. Я взяла на пол-ладони влево и надавила на курок. Стрела ударила в бетон в полуметре от пятна. Пятно остановилось и развернулось в мою сторону. Оно ощерилось, но соль не бросило. Я с трудом натянула резиновые тяги, зарядила новую стрелу, прицелилась и нажала на курок. Снова мимо.

Пятно развернулось и побежало. С пачкой соли на спине оно было похоже на ёжика. На ёжика, который тащит соль. На упорного ёжика, который будет тащить соль до самого конца. Я пошла за пятном, на ходу перезаряжая самострел. Когда пятно остановилось, выбившись из сил, я прицелилась тщательнее, не торопясь, задержала дыхание и выстрелила между ударами сердца.

В этот раз я попала. Стрела угодила пятну в бок, пробила его насквозь и пришпилила к полу. Пачка соли свалилась на пол. Я снова зарядила самострел и приблизилась к пятну.

Пятно отчаянно корчилось, пытаясь слезть со стрелы. Из-под брюшка растекалась красноватая юшка. Глазки его быстро вращались, пытаясь оценить обстановку. Я подгребла самострелом пачку с солью.

– Ну что? – сказала я пятну. – Доигрался?

Я оторвала кусочек картона сверху пачки, набрала пригоршню соли. Пятно замерло и насторожённо посмотрело на меня. Тогда я подошла ближе и высыпала всю соль прямо на пятно. Пятно завизжало, завертелось, от него пошёл дым, и оно умерло. Скукожилось, почернело и рассыпалось в пыль. Стрела торчала из бетонного пола.

– Вот так, – сказала я. – И так будет с каждым.

Я подобрала соль, развернулась и пошла назад, к пещерам. На границе между коридором и пещерами я остановилась. Достала подушку Жука, надула и устроилась на ней поудобнее. Мне нужна была спокойная обстановка, несколько минут спокойной обстановки.

Я приставила самострел к стене справа от себя, слева от себя положила гранату, растянула на коленях рюкзак. Потом достала разрывную стрелу, изготовленную умельцем Жуком, и осторожно свинтила с неё боевой колпачок. Оторвала от пачки с солью длинный и широкий бумажный лоскут и высыпала на него содержимое стрелы. Чёрный порошок, видимо порох, и мелкие блестящие стружки свинца. Я свернула лоскут в трубочку, завернула по обоим концам и стала трясти. И в соответствии с законами физики тяжёлый свинец переместился на дно бумажной трубки, а порох остался сверху. Я оторвала бумагу сверху и высыпала на другой лист. Порох очистился от свинца. Я добавила к пороху столько же соли и тщательно смешала. После чего засыпала получившуюся смесь назад в стрелу, завинтила колпачок и зарядила её в самострел. Я была готова продолжать путь. И была готова встретиться с Крысоловом.

Пачку соли я взяла с собой.

Я вернулась в пещеры, прошла по меткам до сосульки, где мною было ранено пятно, набрала в левый кулак соли и двинулась дальше. Я слышала, что раньше такой приём дети применяли против волков: идут по лесу – навстречу волк, а они ему в глаза соли – и всё, нету волка, бежит к ближайшему водоёму промывать зрительные анализаторы проточной водой. Конечно, правой рукой я кидала более метко, чем левой, но правая рука у меня была вся изрезана, и к тому же в правой руке у меня был самострел.

Я продвигалась не спеша, внимательно смотря под ноги и даже принюхиваясь. Не знаю зачем, мне казалось, что Крысолов должен пахнуть рыбой. Но рыбного запаха я пока не ощущала. В таких условиях по запаху ориентироваться легче всего.

Становилось всё жарче и жарче, а сосульки становились всё толще и толще. И росли они не только с потолка, но и с полу. Сосулек было много, и, когда все они превратились в настоящий лес, я, к своему удивлению, услышала голоса.

– Валя, привет, – говорил Дэн. – Как дела?

– Валя, присоединяйся к нам, – говорил Жук. – Нам тут скучно. И холодно.

– Э, Валь, зачем ты меня сюда послала? – спрашивал меня Володька. – Мне здесь плохо. У меня здесь нету глаз.

– Скоро, Валь, и у тебя не будет глаз, – добавлял Дэн. – Как у нас всех…

– Глаза – это самое вкусное, – хихикал Жук. – Если долго не ел, надо всегда начинать с глаз…

Они смеялись, смеялись сразу со всех сторон, так что я даже не могла понять, кто где. Я старалась не слушать и шагала вперёд между сосульками. Два раза из-за сосулек высовывались пятна, но я грозила им пригоршней соли, и пятна отступали. И тогда голоса наглели и начинали звать меня особенно настойчиво.

– Валя, иди к нам! – звал Жук. – У нас хорошо!

– А помнишь, как мы ходили в поход? – спрашивал Дэн. – Тогда было хорошо! И у нас здесь очень хорошо!

– Я тебя простил, – уверял Володька. – Но если ты не придёшь, я рассержусь!

– Мы все рассердимся! – грозился Дэн. – Очень рассердимся!

– И тогда тебе не поздоровится! – рычал Жук. – Очень не поздоровится!

Пространство между сосульками заполнялось рыком и смехом. Наверное, Дэн всё-таки не зря сказал про гиенёнка. Тут явно был какой-то гиенёнок, во всяком случае, существо из этой породы. Вы скажете, что я тут немного вру – как я могла их слышать, если я на самом деле ничего не слышу и их губ я тоже не вижу. Но я их слышала, их голоса будто звучали у меня в голове.

Потом врачи мне рассказали, потом врачи мне объяснили.

– Очень не поздоровится! – рычали стены. – Тебе очень не поздоровится, маленькая дрянь! Очень!

Они пугали меня, но мне уже было не страшно. Я стискивала зубы и шагала дальше, рисуя на стенах и сосульках круглые знаки. Хотя зачем, я, в общем-то, уже не знала зачем – вряд ли можно было возвратиться этим же путём. Потом у меня кончилась краска в баллончике, и я выбросила его.

А потом лес внезапно оборвался. Я стояла на самом краю огромной пропасти. Не знаю даже, с чем можно было сравнить эту пропасть. Размерами с несколько футбольных полей и глубиной с девятиэтажный дом. Пропасть была заполнена красноватым призрачным светом и от этого выглядела весьма мрачно. Через пропасть текла река, и там, в глубине этой пропасти, впадала в море. Видимо, это было то самое море, о котором говорил тогда на мосту Жук. Вода в нём казалась чёрной, а на берегу возвышалось построенное из чёрных камней сооружение, описать которое я не могу даже сейчас. Пожалуй, больше всего это строение было похоже на огромную, закрученную против часовой стрелки спираль. В центре спирали возвышалось нечто, похожее на сложенный из высоких камней конус.

Такие спирали, сложенные из камней, я видела в книжке «Загадки Гипербореи». Там рассказывалось про исчезнувшую древнюю цивилизацию, обитавшую на берегу Северного моря и проникшую во все тайны мира. Так вот, эти гипербореи, они тоже выкладывали по берегам водоёмов спирали из камней, знали секрет полёта и могли менять маршруты китовых стад.

Я стала спускаться вниз, к спирали. Потому что Крысолов ждал меня там.

Я думала, что никто не знает, что под городом существует такая вот дыра. Что, если вдруг случится землетрясение, сюда, в эту дыру, запросто провалится цементный завод со стадионом. И тогда Крысолов выйдет наружу, он выйдет в мир. А может, он, напротив, погибнет от солнечного света.

Я шагала по грубо вырезанным в камне ступеням и весело насвистывала. Насвистывала я как раз ту самую песенку, которую бормотал Жук: «Идёт смерть по улице». Песенка эта почему-то действовала на меня ободряюще.

И вдруг я услышала. Вернее, почувствовала. Лёгкие колебания воздуха, совсем как тогда, когда Дэн и Жук полезли в эту трубу. Воздух подрагивал, тонко и медленно, будто где-то недалеко кто-то играл на ксилофоне.

Я вспомнила, как тогда Дэн и Жук быстро нырнули в эту самую трубу, совершенно меня не слушая, и я поняла, что эти вот зубодробительные колебания воздуха и есть песня Крысолова. Песня, которой он приманивал детей…

…Доктор потом мне объяснил, почему я слышала голоса, которыми Крысолов разговаривал со мной. Я всего не поняла, но то, что поняла, расскажу. Эти голоса, сказал доктор, он мог посылать прямо в мозг, а те звуки, которыми он заманивал людей в свои пещеры, мозг не мог воспринять. Их надо было слышать именно ушами.

Тут доктор проговорился, а я сделала вид, что не поняла.

– Именно такими модуляциями сирена парализует волю своей жертвы, – сказал он задумчиво, как бы сам себе. – А ещё считается, что они могут этими звуками изменять пространство…

И грустно так вздохнул.

А я ведь много книжек читала, «Мифы Древней Греции» тоже читала. А там сирены присутствуют, часто встречаются. И я догадалась, что доктор и вся эта его компания уже давно ищут этих самых сирен. Может, убить хотят, а скорее всего, поймать и использовать. В качестве оружия. Ведь если сделать такие передатчики, вот с этими самыми модуляциями, то можно всем мозги накрутить ой-ей-ей как! А если ещё и пространство можно изменять!

Я сразу вспомнила, что говорил Жук, когда на него набросились эти пятна. Что эти древние существа могли управлять водой, ветром и даже камнями.

– Да-да, – сказала я, изображая дурочку. – Там этими самыми модуляциями все стены исписаны, места свободного нет.

Доктор улыбнулся и добавил, что это он просто так мне всё объясняет, а на самом деле ничего этого ни со мной, ни с Жуком, ни с Дэном не происходило, и я должна это запомнить раз и навсегда. Я сказала, что обязательно это запомню. Ещё доктор сказал, что я не должна никому ничего рассказывать, а то меня надолго поместят в сумасшедший дом. Я сказала, чтобы доктор не волновался, я себе не враг. Доктор засмеялся и сказал, что я очень умная и взрослая девочка, и тут же попросил меня, чтобы я зарисовала, как выглядит пятно и как выглядит Крысолов.

Я спросила, зачем ему это надо, а он ответил: чтобы быстрее меня вылечить. Если хочешь избавиться от страха, посмотри ему в глаза, сказал доктор. Я нарисовала, как смогла. Доктор пригласил художника, и он кое-что добавил. Только я видела, что художник хочет специально превратить это в игру. Он, чтобы развеселить меня и показать всю несерьёзность ситуации, всё время добавлял к моим рисункам какие-нибудь забавные штрихи. То пятно в крапинку нарисует, то глаза у него на таких антеннах изобразит, а Крысолову так и вообще прицепил такой здоровый нос, как у пьяницы. И даже хвост пририсовал. Но я-то понимала, что он всё это специально делает, а сам запоминает, как они на самом деле выглядят. Я ему даже подыгрывала и сказала, что пятно похоже на ёжика, а Крысолов – на Дуремара из «Золотого ключика». Художник очень смеялся.

А потом доктор попросил меня нарисовать тот камень.

Тем же вечером я начала потихоньку записывать эти свои приключения в тетрадь. Тетрадь я утащила у одной медсестры, и она, эта тетрадь, была в чёрной обложке. А потом оказалось, что в эту тетрадь на самом деле должны были вписывать всех, кто умер в больнице».

Тринадцатый вечер

– Я кино такое видел, – сказал Малина. – Они там тоже идут по лесу, идут и постепенно пропадают. А потом находят в лесу дом, и уже там последних двух убивают.

– Кто убивает? – спросил Борев. – Привидение?

– Не, там вообще непонятно кто. Кто-то их там убивает – и всё.

Корзун молчал весь день. Он и сейчас лежал в гамаке и молчал.

– Забавно, – сказал Борев. – Сегодня одна девчонка ногу сломала.

Борев чувствовал себя не очень хорошо. Ушиб на коленке не проходил, напротив, даже потихоньку увеличивался. Сегодня с утра Борев привязал к ноге лист подорожника, но не помогло. Опухоль не спадала, и колено ныло, отчего Борев пребывал в меланхолическом настроении.

– Что же тут забавного? – спросил Корзун.

– Так, – улыбнулся Борев. – Забавно…

– Вы тут психи все, – сказал Корзун. – Видели, кстати, вчера? Целый грузовик увезли.

– Видели, – нехотя сказали все. Почти все.

Один только Борев ничего не сказал. Ему весь день хотелось спать, и после обеда он не пошёл смотреть кино, потихоньку смылся и всю вторую половину дня дремал в палатке один. Думал.

– Говорят, эпидемия, – сказал Корзун.

– Эпизоотия, – поправил Малина, собиравшийся стать врачом. – Эпидемия – это когда люди помирают. А когда крысы дохнут, это эпизоотия.

– А у нас и люди помирают, – зашептал Корзун. – С Фогелем-то что? Подавился пчелой?

– Такое бывает иногда, – сказал Малина. – Бывает. От пчёл каждый год куча народу гибнет. А Фогель сладкое любил и жадный был, всегда себе сиропа по полстакана наливал. Вот туда оса и залетела. А он по жадности не увидел.

– Негритёнка укусил шмелик, он лежит, совсем не дышит, – загадочно сказал новенький.

– Это ты о чём? – подозрительно спросил Корзун.

Новенький промолчал.

– Ну, хорошо, – согласился Корзун. – Пусть пчела. А тот, из третьего отряда, ну пусть у него корь… А крыс-то что, тоже пчёлы перекусали? Целый грузовик, да? Или у них корь?

– Это тоже вполне объясняется, – сказал Малина. – С крысами. Обожрались чего-нибудь, вот и передохли. Тут другое плохо…

– Чего это плохо? – проснулся Борев.

– Плохо вот что, – объяснил Малина. – Нас тут могут на карантин задержать. На пару недель.

– О-па! – выдохнул Корзун. – Ещё две недели тут торчать?

Борев зевнул.

– У меня через неделю тренировки начинаются… – вздохнул Корзун.

– Вот тут и потренируешься, – захихикал Малина.

– Заткнись! – крикнул Корзун.

Малина замолчал. Какое-то время было тихо.

– Это всё из-за этой книжки, – сказал Корзун. – Она во всём виновата…

– Фигня, – снова зевнул Борев. – Чего вы так напрягаетесь? Всё в порядке. А история интересная. Я таких раньше никогда и не слышал…

– А давайте со всей этой дрянью покончим, а? – Корзун выскочил из гамака. – Спалим – и всё тут! Вон там во дворе, в бочке!

И он двинулся к новенькому, растопыривая руки. Корзун был выше его почти на голову и шире, гораздо шире в плечах, Корзун мог вбить его по пояс в землю. Но новенький не испугался, он стоял и смотрел на приближающегося Корзуна. Смотрел спокойно. Все напряглись и стали ждать, что будет дальше. Когда Корзун стал над ним уже нависать, новенький улыбнулся и сказал:

– Лучше тебе этого не делать.

– Почему это? – вдруг остановился Корзун, наверное, поражённый наглостью новенького.

– Потому что каждая история должна быть закончена. – Новенький прижал к груди свою чёрную тетрадку. – Это как волшебство – надо произносить все заклинания до конца. А если ты не произносишь заклинание до конца, обрываешь его, то всякое может получиться. Говорят, что если история не закончена, то она начинает жить с нами. Со мной. С вами тоже. Ты ведь не хочешь, чтобы это жило с тобой? Чтобы оно каждый день ждало, ждало…

– Чёрт! – Корзун пнул подпирающий палатку столб. – Чёрт!

Палатка вздрогнула, и с крыши что-то сорвалось, заскрипело крыльями и потянуло в сторону леса.

– Что это было? – испугался Корзун. – Что это полетело?

– Это козодой, – сказал Борев. – Он предвещает смерть.

– Придурок! – заорал Корзун. – Ты тоже, видно, свихнулся! Вы тут все свихнулись от этой чёртовой книжки!

– Кто пойдёт по следу одинокому? – со смехом сказал Борев.

Козодой прокричал уже где-то за рекой.

– Что тогда делать? – неожиданно жалобным голосом спросил Корзун.

– Корзун, – сказал Малина. – Ты «Джуманджи» смотрел?

– Ну?

– Игра должна быть закончена, Корзун. А то будет ещё хуже.

– Стойте! – Корзун вдруг подпрыгнул. – Стойте!

– Ну, что ещё? – раздражённо спросил Борев.

– Вы что, ничего не заметили? – Голос у Корзуна дрожал. – Ничего?

– Чего ещё? – процедил Малина.

– Он же читал нам её двенадцать вечеров почти в ТЕМНОТЕ! – крикнул Корзун.

Все засмеялись.

– У него ночное зрение, дурак, – сказал Малина. – Как у козодоя. К тому же тут не так уж и темно…

И снова все засмеялись.

– Осталась последняя глава, – сказал новенький. – Я буду читать.

«Песня Крысолова звучала всё громче и громче. Пустота была заполнена нервными колебаниями, я чувствовала это, но не слышала. Я шагала вниз по каменным ступеням и напевала песенку про смерть. Справа от меня, в нескольких метрах, текла чёрная река, впадающая в такое же чёрное море. Её вода была похожа на нефть. В голове у меня звучали голоса. Жук, Дэн, Володька, они говорили, спорили, стонали, ругали меня, звали… Звали…

Когда до конца лестницы осталось двенадцать ступеней, под ноги мне кинулось пятно. Я наступила на него и почувствовала, как булькнули у него внутренности, нога моя поехала по сырому, словно это была банановая кожура, я потеряла равновесие, упала и покатилась по ступеням.

Это было довольно больно, на четвёртой ступени я ударилась головой об острый каменный край и потеряла сознание.

Не знаю, что меня спасло. Может, я падала не слишком быстро, может, ступени были не очень высокие, но голову я разбила не сильно. Мне самой кажется, что я попала головой на пятно: прежде чем потерять сознание, я почувствовала под затылком что-то мягкое. Так или иначе, я выключилась. И какое-то время провалялась без сознания. Вернее, сознание-то во мне присутствовало, но находилось оно в каком-то растрёпанном состоянии, мне виделось, будто я сижу на бесконечном зелёном лугу и воюю с назойливым слепнем. Совсем как в книгах, где герои вырубаются от ударов по голове рукояткой меча, от удара скамейкой или от попадания в ту же голову шрапнели на излёте.

Когда слепень начал побеждать, я очнулась. Надо мной, метрах в двух, висела похожая на грязную тряпку тень. Рваные края этой тени колыхались и были похожи на какие-то длинные отростки. Я села, попыталась вглядеться в эту тень по-хорошему, но тень резко метнулась в темноту, оставив после себя отчётливый рыбный запах.

Я потрогала голову. Чуть ниже затылка наливалась продолговатым бугром шишка, но крови вроде бы не было. Череп я не проломила, но сотрясение мозга вполне могло быть. Во рту к тому же чувствовался неприятный железистый привкус, будто всю ночь я проспала с медным пятаком за щекой. Или прикусила язык.

Я осторожно встала.

Ноги держали плохо, к тому же меня тошнило. Кажется, есть сотрясение. Даже наверняка. Это очень плохо – можно в любой момент упасть и отключиться. К тому же мозг при сотрясении болтается в голове сам по себе, и ничто его не удерживает. Придётся быть осторожнее.

Смешно – я грохнулась с приличной высоты, пересчитала себе все кости, чуть не сломала голову, а соль из руки так и не просыпала. И ремень самострела тоже – был намотан на кисть правой руки. Всё на месте. Рюкзак…

Рюкзака не было! Пачка с солью была в рюкзаке!

Я огляделась. Рюкзак обнаружился метрах в десяти. Три крупных пятна, изо всех сил работая ножками, тащили рюкзак к реке.

– Стоять! – крикнула я и шагнула к ним.

Меня здорово повело вправо, но я сумела сделать ещё один шаг. Пятна задвигались быстрее. До реки оставалось метра два.

Я сделала ещё шаг, и тут наперерез мне выскочило другое пятно. Наверное, это было то самое пятно, на которое я наступила, – оно было сильно скособочено и двигалось с трудом. Пятно разинуло пасть и подобрало ножки, собираясь прыгнуть. Я слышала, что крысы, если их загнать в угол и поставить в безвыходное положение, утрачивают всякий страх и в ярости кидаются прямо в горло, так вот это пятно очень сильно походило на такую загнанную крысу. Автоматически я стала поднимать самострел, но пятно меня опередило и прыгнуло первым. Я сумела отбить его прикладом и, когда оно шлёпнулось на камни, щедро осыпала его солью. Пятно задымилось и рассыпалось в чёрную пыль.

Другие пятна старались вовсю – до реки оставался метр. Я поспешила к ним, но тут передо мной снова повисла похожая на грязную тряпку тень.

В этот раз я разглядела её хорошо.

Это был Крысолов.

Никто никогда не видел Крысолова. Это я знаю точно. Потому что если бы кто-нибудь его видел, то обязательно попытался бы нарисовать, а я никогда ничего подобного не встречала. Нигде. Хотя нет, однажды я наткнулась на что-то подобное. Как-то раз в книжном магазине мне попался альбом с рисунками старого испанского художника Гойи. Рисунки мне не понравились, но на одном из них среди стаи разных мерзких чудовищ было что-то похожее на Крысолова. Чудища разоряли небольшой красивый город, а Крысолов висел над ними, держась щупальцем за звезду. Гойя видел Крысолова. А может, и другие художники тоже его видели, но побоялись рисовать? Я бы побоялась, это точно. Тот, кто рисует Крысолова, может с ним встретиться.

Крысолов висел прямо передо мной.

И пока я стояла, заворожённая переливами его черноты, заворожённая его глазами, заворожённая шевелением гладких щупалец, пока я стояла, пятна доволокли рюкзак до реки. Потом они собрались в кулак и столкнули рюкзак в реку. Чёрная вода поглотила его, легко, без всплеска, без кругов по воде. Рюкзак исчез.

Крысолов растворился. Пятна быстро расползались по камням. Соли, главного оружия борьбы с нечистью, больше не было.

Кроме соли, смешанной с порохом, которой была заправлена боеголовка стрелы.

Я двинулась дальше. Через сорок шагов я вошла в спираль.

Камни, из которых была сложена спираль, были очень необычными камнями. Они были пористые, нет, они были даже не пористые, а как бы состояли из множества маленьких ячеек, которые, в свою очередь, тоже состояли из ячеек, и так до бесконечности. Случайно я приложила к камню порезанную руку и с ужасом увидела, как камень стал втягивать в себя пропитанную кровью материю. Я еле-еле успела стащить бинт с ладони, он исчез в камне.

Спираль закручивалась к центру. Кольца сжимались, и идти становилось всё труднее и труднее. В некоторых местах мне приходилось идти боком, а в некоторых даже протискиваться. Клаустрофобия давила очень сильно. Я прекрасно понимала, что убежать из логова Крысолова мне не удастся, я понимала, что постепенно загоняю себя в ловушку, но отступать я не собиралась.

– Идет смерть по улице… – напевала я песенку Жука.

Ход расширился, и я оказалась в круглом высоком помещении, образованном вытянутыми кверху плоскими каменными глыбами. В помещении никого не было, лишь посередине стоял круглый камень с высверленными по бокам дырками. Алтарь.

Я обошла вокруг камня, а потом позвала:

– Эй, Крысоед! Или как там тебя… Ты здесь?

– Ненавижу людей, – сказал голос. – Люди воняют и никуда не годятся! Люди – это паразиты. И рядом с людьми всегда крысы! Ненавижу крыс! Ненавижу людей!

Я потрясла головой. Я слышала! Слышала впервые за пять лет!

– Я долго не мог понять, – голос зазвучал прямо у меня в голове, – почему ты меня не слышишь. А теперь понимаю. Ты глухая?

Я не ответила. Терпеть не могу, когда меня называют глухой.

– Твои друзья – они у меня, – сказал голос. – И пока живые.

– Очень хорошо. – Я осторожно, одними глазами, оглядывалась, стараясь увидеть Крысолова.

– Пока они живые, – повторил голос. – Пока. А ты меня очень разозлила…

– Что тебе от меня нужно? – перебила я.

Я поняла. Поняла, что если Крысолов меня ещё не убил, то это означает, что ему что-то нужно. Что он не зря заманивал нас сюда, начиная почти с первого нашего шага. Значит, у него есть какая-то цель…

– Мне от тебя ничего не нужно, – усмехнулся голос, он будто читал мои мысли.

– Врёшь, – сказала я. – Нужно.

Красноватый свет, пробивающийся через щели в стенах, вдруг потускнел. Крысолов стал медленно опускаться к алтарю.

– Ты умная, – говорил Крысолов. – И это хорошо. Ваш друг, тот, который угодил ко мне первым, оказался не очень умным. Но даже его я смог использовать – он заманил сюда вас.

– Мы сами пришли, – сказала я.

– Все так говорят, – засмеялся Крысолов. – Все так говорят уже тысячи и тысячи лет. Но на самом деле это не так.

– Ты врёшь! – крикнула я. – Врёшь!

– Я не вру. Я пообещал его выпустить, если он приведёт трёх человек. Он привёл вас.

– Врёшь, – повторила я. – Врёшь…

– Я одинок, – говорил Крысолов. – У меня мало помощников. Тот, кто повесился год назад, был хорошим помощником. Но он был старый, долго не выдержал. Мне нужно больше помощников. И мне незачем врать. Ваш друг привёл трёх человек. Я его отпустил. Он никому не скажет. А когда придёт время, я смогу позвать его обратно. Всегда. Я всегда могу позвать своих слуг.

Крысолов загудел. И тут же по стенам заметались тени, потом они задвигались медленнее, и становилось видно, что это пятна. Они собирались вокруг алтаря. Их было немного, не больше десятка. Они шевелились и омерзительно шуршали, словно огромные тараканы.

– Их мало, девочка. Они хотят есть, девочка. Думай, девочка.

Крысолов устроился на алтаре, он обхватил его своим телом и просунул в высверленные отверстия щупальца. Он был похож на большой комок темноты, оседлавший камень. Затем Крысолов повёл щупальцем и нарисовал в воздухе красным огнём стрелку и букву «W».

– А ты мне не веришь, – сказал он. – Ваш друг предал вас.

Если выстрелить сейчас, то можно попасть. Но он успеет. Успеет увернуться. Эта тварь успеет увернуться. А пятна кинутся на меня. У них зубы, острые зубы.

– Что тебе от меня надо? – спросила я. – Я должна привести тебе людей?

– Сначала я думал так. Сначала я думал, что ты приведёшь мне ещё несколько человек. Кого-нибудь взрослого, кого-нибудь большого… Чтобы вырастить много новых помощников, новых слуг… Но потом я передумал… Ты слишком хитрая…

– Что тебе надо? – Я направила на него самострел.

– Будешь стрелять? – усмехнулся Крысолов. – Не попадёшь. Лучше подумай. Подумай. С тобой, без тебя, но скоро всё изменится. Смотри сюда. Этот камень упал на землю, когда она была молода. Он высек первый огонь, он связал первые молекулы жизни в цепочки. Это талисман создания. Да он и есть создатель. С его помощью можно творить что угодно. Мой народ правил с ним миром. Миллионы лет. И это время придёт.

– Что тебе надо от меня? – спросила я.

– Я верну тебя наверх. Тебя и твоих друзей. И вы будете жить дальше. Но ты будешь помнить, что с тобой произошло. Ещё я хочу вот что. Ты будешь рассказывать о том, что с тобой произошло, всем, кто захочет услышать.

– Зачем?

– Пусть начинают в меня верить, – ответил Крысолов. – Ведь всё начинается с веры. Сначала они будут смеяться, потом поверят, потом станут искать. А потом они найдут. И тогда…

Крысолов засмеялся. Сухим громким смехом.

– И тогда мы вернёмся!

Я нащупала в патронташе гранату и стала большим пальцем вытаскивать кольцо. Не забывая при этом прижимать рычаг к ребристому боку. Всё, как учил Жук. Сломала ноготь. Кольцо выскочило, и я почувствовала, как рычаг стал разжимать мне пальцы. Я надавила на него сильнее. Крысолов перестал смеяться.

– Что это? – спросил он.

– То, о чём ты забыл, – сказала я.

– Меня этим не убьёшь. – Крысолов оторвался от своего камня и повис в воздухе. – Себя убьёшь.

Пятна зашуршали и стали подступать ко мне мелкими шажками.

– Тебя не убью. – Я шагнула вперёд, гранату я держала в вытянутой руке. – Но осколки разлетаются на полкилометра. От твоего камня ничего не останется. Тут вообще ничего не останется…

Крысолов зашипел и поплыл на меня, разворачиваясь в огромный чёрный парус. Пятна двинулись на меня. Забавно, в какую-то долю секунды я заметила, что пятна суетятся – стремятся обогнать друг друга, каждое пятно пыталось добраться до меня первым…

Тогда я разжала пальцы. Граната упала на пол, отскочила и подкатилась под алтарь. Крысолов метнулся вниз. Пятна шарахнулись в стороны.

Взрыва я не помню.


Я не знаю, как я осталась жива. Я упала на мягкий мелкий песок, а каменная плита закрыла меня от падающих камней. Ни один осколок в меня не попал. Это было чудо. Именно так я думаю. Тот, кому очень не нравится Крысолов, защитил меня от осколков и не позволил, чтобы меня зашибло камнями. По-другому я это объяснить не могу. Я осталась жива.

Я вылезла из-под камней. Верхушка конуса была разворочена, и острые осколки валялись повсюду. Алтарный камень был расколот на несколько частей. Из его сердцевины сочилась красная влага и уходила в песок. Рядом с самым крупным куском камня лежал Крысолов. Длинный кусок купола пробил его мантию и пришпилил к земле. Самострел лежал рядом.

Я подошла к Крысолову почти вплотную, прицелилась в извивающуюся щупальцами морду.

– Соль, смешанная с порохом, – сказала я.

И нажала на курок.


Доктора мне объясняют, что произошло там, в подвале, но я им не верю. Что мы спустились вниз, попали в облако газа и потеряли сознание, а я, когда падала, ударилась головой. И от этого у меня тяжёлый стресс и шок, и что это немножечко повлияло на мою психику, так что я запомнила то, чего со мной не происходило.

Ещё ко мне приходили Жук и Дэн. Они весёлые и всё время шутят и смеются. Из того, что случилось, они ничего не помнят. Но я заметила, что Дэн чуть-чуть прихрамывает, а кожа у Жука вместо слегка смуглой стала совсем белой. Я помнила, что Дэн вывернул ногу, а рядом с Жуком разорвалась граната. Я думаю, что хромота и белая кожа как раз от этого. Да и у меня самой на ладони остался шрам от лески. Его-то никуда не денешь.

Кстати, о гранатах. Когда меня нашли, я сидела и сжимала в руке гранату, так рассказал доктор. А потом какой-то военный долго допытывался у меня, где я эту самую гранату раздобыла. Я ему соврала, что нашла её там, в подвале. Он отстал. Ко мне вообще относятся странно. Берегут, что ли. Думают, что Крысолов придёт за мной, а они его тут как раз за жабры и схватят.

А теперь самое плохое. Я стала слышать. Врачи говорят, что это от шока и от сильного удара головой. Что там, в моих ушах, всё очень удачно сместилось, и теперь я могу слышать. Но я думаю, что это не от удара по голове. Я стала слышать из-за другого. Это сделал со мной Крысолов. Или эта самая сирена. Он вернул мне слух, чтобы я услышала его, когда он меня позовёт. Вот так.

И ещё. На правой руке, чуть выше локтя, у меня появилась родинка. Большая, размером с пятак. Но я не отчаиваюсь. Я знаю, как с ними бороться. Куда бы я ни шла, где бы я ни находилась, дома, на улице, в поезде, со мной всегда шприц с концентрированным раствором натрия. То есть с солью. Когда родинка зашевелится, я воткну в нее иглу и нажму на поршень. У меня хватит решимости. Теперь хватит. А тот, кто не любит Крысолова, поможет мне. Я в этом уверена.

А вчера приходил Володька. Он принёс мне апельсины и сказал, что нашу школу закрыли на карантин. Кто-то рассыпал по коридорам полкилограмма ртути. А ещё Володька сказал, что скоро он уезжает…»

Четырнадцатый вечер

– Ну и как всё это объяснить? – спросил Корзун.

Новенький промолчал.

– Давай, давай, рассказывай, – настаивал Корзун. – Что там с ними стало со всеми. Откуда у тебя этот дневник?

– Хорошо, – согласился новенький. – Я расскажу. Эта история на самом деле произошла. Два мальчика и одна девочка пошли искать третьего мальчика в школьный подвал. Они заблудились, хотя там и заблуждаться-то было негде. А потом что-то случилось.

– А ты откуда всё это знаешь?

– Меня зовут Владимир, – ответил новенький.

– Володька? – не поверил Корзун.

– Да. Это меня они там искали. Вернее, им казалось, что искали. Я тогда в самом деле поссорился с родителями и сбежал к бабушке. А Валя решила, что я застрял в подвале. А я в подвал вообще не ходил. И брата у меня никогда не было. А они на самом деле пошли меня искать. Их нашли на следующий же день, они спали на лестнице в подвал. Дэн и Жук вообще ничего не могли рассказать, орали только про пятна. А потом, как очухались, так вообще говорили, что не помнят ничего. Их, правда, в психушке немного продержали, одного – месяц, другого – полтора. Потом выпустили. А с Валей вышло хуже. Она молчала. И рука у неё почти отсохла, потом всё-таки восстановилась. Но в психушке почти год лежала, её какие-то доктора особые смотрели, искали чего-то. Там, в психушке, она и написала это. И мне подарила, когда я приходил её навещать. Сказала, что врачи хотели эту тетрадку заполучить, с ней, с тетрадкой, будто что-то не в порядке. Чтобы я её сохранил. Я её и сохранил.

– А что дальше с ними сталось? – спросил Малина.

– Не знаю. – Володька пожал плечами. – Я из того города уехал.

– А собака? – снова спросил Малина.

– Собаку не нашли. Мне кажется, её вообще не было. В нашем дворе не было собаки по кличке Дик.

Новенький замолчал. Молчали и остальные. Потом Корзун спросил:

– А что с тетрадкой ненормального?

– Есть такое, – кивнул новенький. – Наверное, из-за этого врачи и хотели её заполучить. Помните, они всё время пятна какие-то видят? А Валя даже одно трогает? Оно ещё холодное такое?

– Ну.

– Тут странная штука, – вздохнул новенький. – У некоторых, кто читал это, тоже появлялись такие пятна. Они растут, растут, а потом…

– Ну хватит! – Корзун вывалился из гамака. – Хватит эту фигню молоть! А то в рог дам!

– Как скажешь. – Новенький свернул тетрадь в трубочку и спрятал в карман.

Новенький забрался в свой гамак, закутался в одеяло и стал смотреть в потолок, которого в темноте не было видно.

– А мне история понравилась, – сказал Борев.

– Мне тоже, – согласился Малина. – Нормальная история. А Корзун просто испугался. Слушай, Вов, а можно я эту историю тоже кому-нибудь расскажу?

– Рассказывай. – Володя пожал плечами. – Мне всё равно.

Борев отвязал лямки окошка и посмотрел за реку. Церковь с чёрными куполами была на месте. Борев пощупал ногу. Нога была холодная.

Уже выше колена.

Примечания

1

«Путешествие Нильса с дикими гусями» – полное название «Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями». Повесть-сказка, книга шведской писательницы Сельмы Лагерлёф.

2

Артур Конан Дойл – английский писатель, автор рассказов о Шерлоке Холмсе. Увлекался вызыванием духов и контактами с потусторонними силами.

3

Стробоскоп – здесь: импульсный источник света, выдающий быстрые, яркие вспышки. Часто используется на дискотеках.


home | my bookshelf | | Ведьмин день |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу