Book: Мы, домовые



Мы, домовые

Далия Трускиновская

Мы, домовые

Сборник

Сумочный

рассказ

– Я, вот… По объявлению.

– Ах, по объявлению. Ну-ну…

– Ты здешний дед, что ли?

– Дедушка. А ты, стало быть, по объявлению. Ну, заходи…

Краткий этот разговор состоялся на антресолях прекрасной четырехкомнатной квартиры, как раз там, где, задвинутое чемоданами, имелось в стене отверстие для проводов от распределительного щита, а также телефонного и кабельного.

Надо сказать, что антресоли всякой обжитой квартиры немало поразили бы хозяев, ежели бы те вздумали однажды разобраться, какая такая старая рухлядь загромождает отверстие. И тут бы обнаружилось, что ненужное, казалось бы, имущество, преобразилось. Из запертого чемодана, к примеру, изъята старая декоративная наволочка, шерстяная, в фольклорном стиле, и сложена так, что стала диваном с подлокотниками. Маленькая банка с остатками краски, забытая пять лет назад после того еще ремонта, накрыта чистой бумажкой и сделалась столом. Равным образом брезентовая рукавица, от того самого ремонта, прилажена к отверстию на манер шторы, чтобы не сквозило, и стоит наготове другая банка с краской – загородиться, если вдруг пожалуют незваные гости.

Хозяин, домовой дедушка Феоктист Степаныч, впустил посетителя, но, так сказать, без излишнего энтузиазма.

А чему тут было радоваться? Тот, кто пришел по объявлению, меньше всего походил на сумочного хозяина. Был он худ, взъерошен, неопрятен, неухожен, и смотрел как-то угрюмо. Нехорошо смотрел.

– Молочка? – спросил Феоктист Степаныч. – Хозяйка добрая, наливает. Кошачий корм вот есть. Рюмочку тоже для меня на секции держит. Я вот в скляночку перелил. Винцо знатное, кагор.

Был он сам из себя упитан и мохнат, как полагается домовому дедушке в богатом хозяйстве, и предлагал с некоторым хвастовством – вот, мол, сколь сытно живем, можем подкормить.

– Сыт, – отрубил гость, хотя и по рожице было видно – ой, голоден…

Сел он не на хозяйский диван, а на корточки, прислонившись спиной к чемоданной стенке.

– Тебе виднее. В сумочные, стало быть?

– Ну…

– А ты уже работал сумочным?

– Ну… работал.

Феоктист Степаныч врунишек не любил. За вранье и выставить мог – единожды и навеки. Но этот растрепа вроде бы как и не врал.

– Су-моч-ным! – весомо уточнил дедушка. – В дамской деловой сумке. Служил?

– В дамской – нет. А что? Такое уж сложное дело? Сколь там добра-то поместится, в той сумке? – вопрос был одновременно риторическим и презрительным. – Вся она – с гулькин нос!

– Добро-то, братец, этакое… С одними тенями для глаз намаешься, – предупредил Феоктист Степаныч. – Коробок раскрывается, а они – как мука, в ком сбитая, рассыпаются, вся подкладка в пыли. Еще вот пилка для ногтей. Хозяйка ее, пилку, на место не кладет, прямо так бросает, и пилка подкладку рвет. Еще вот, скажем, блокнот – тут смотреть нужно, чтобы страницы не загибались.

– Смотреть могу, – согласился гость. – Так что – место еще не занято?

– Да ты уж третий приходишь, – сообщил дедушка. – Бабушка из пятой квартиры просилась, они там с дедом не поладили, разводиться собрались. Как в ту сумку посмотрела – ой, мамочки, говорит, тут же одной приборки не оберешься! И бумажек-то, бумажек! Начнешь выбрасывать – а вдруг дельную выбросишь? Потом еще портфельный хозяин заглядывал. У него такое горе – парнишка школу окончил, портфельчик уже без надобности, снесли на помойку. Тоже я ему сумку показал, а он чихать принялся. Аллергия у него на духи…

– А бабушка – не вернется? – решил уточнить гость.

– Не-е, не вернется. Ей там за дедом хорошо. Только телевизор смотреть не велит. А она уж пристрастилась. И сам посуди: там она – домовиха-госпожа, особа почтенная, а тут кто? Сумочная! То есть – у меня в подчинении.

– Ну так берешь, что ли?

– С испытательным сроком разве взять? – сам себя спросил дедушка. – Две недели. Идет?

– Идет.

– Тогда – располагайся. Прямо тебе скажу – кабы не припекло, не взял бы. Но она, хозяйка наша, уже из-за сумки в буйство впадать стала. Прямо голосом кричит – ничего, мол, кричит, сыскать невозможно! А сумка французская, помещений в ней шесть, больших и маленьких, и еще с другой стороны потайной карман, за ним тоже глаз за глаз нужен. Она там часто деньги носит – ну, сам понимаешь.

Феоктист Степаныч шумно вздохнул.

– Коли хозяйка буянит – весь дом вверх дном, – пожаловался он. – Впору уходить, другого дома искать. А так она хозяйка добрая. Труженица! На дом денег не жалеет. Это у нас только хозяин неудачный выдался… Ну, сам сообразишь…

– Пьет, что ли? – догадался гость.

– Хуже. Ну, бездельник. Дармоед. Ты его в расчет не бери. Все по-хозяйкиному делать надо. Вот еще что! Ты кота гонять не моги! Кот у нас серьезный, персидский. Она мне его с понятием препоручила! Принесла котеночком, и так прямо, по старинке, и сказала: вот тебе, дедушка, на богатый двор мохнатый зверь, береги его, холь да лелей!

– С котом поладим, – хмуро сказал пришелец.

– Две недели тебе сроку, стало быть. А зовут как?

– Прохором.

– Располагайся, Проша. Документ имеется? Давай сюда – впишу, что взят в сумочные с испытательным сроком…

– Незачем, – отказался новоявленный сумочный. – Обойдется. Мне до пенсии еще далеко.

– Как знаешь…

* * *

Ночью, когда семья угомонилась, Феоктист Степаныч повел Прохора в должность вступать.

Сумка стояла в гостиной на кресле. Рядом спал большой рыжий кот.

– Вот твое место прохождения службы, – строго сообщил дедушка. – Ты запоминай! Вот этим она личико красит. Это все должно в косметичке лежать. Вот карточки – это визитки. Их в боковой кармашек складывай. Это важно! За жевательными резиночками особо смотри! Она пакетик откроет да не глядя в сумку бросит – а ты этим белым штучкам разбежаться не давай, бумажку зажми… Во! Вот это – самое неприятное. Ну да уж ты потрудись.

– Что за дрянь такая? – удивился Прохор.

– Ну, жует она резиночку, а тут вдруг кто заявился и жевать уж неприлично, а мусорной корзины рядышком нет. Так она скоренько – в сумку! К подкладке прилипнет – зубами не отдерешь! Или дельные бумажки между собой склеятся. Ты как увидишь – держи какую бумажку наготове и сразу в нее лови.

– Она плюет, выходит, а я – лови? – уточнил Прохор.

– А тебя, между прочим, сюда веником не гнали, – напомнил Феоктист Степаныч. – Я знаю – внизу за батареей и другие объявления имеются. Вот сорок пятой квартире холодильный нужен.

– Дед, ты их холодильник видел? – Прохор до того возмутился, что прямо заорал. – Это, дед, целый город, и туда троих холодильных нужно, чтобы мало-мальский порядок держать! А они все норовят на одного навесить!

– Да, хозяин у них строгий, Поликарп Федотыч, – согласился дедушка. – Вроде меня – бездельников страсть не любит. Вот еще тридцатая квартира в холодный шкаф смотрителя зачем-то искала…

– Был.

– Ну и что же там за шкаф такой, что ему отдельный хозяин нужен? – заинтересовался Феоктист Степаныч. – Я-то спрашивал – тамошний дедушка отмалчивается.

– От того шкафа он уже слезами плачет! – почему-то с весельем, чуть-чуть не со смехом поведал Прохор. – У них хозяйский сын железками балуется. У него в комнате на столе не помещаются, так он у родителей полку в шкафу выпросил. И вся эта железная дребедень по шкафу распространилась! Порядку – никакого!

– Да, железки – это опасно, – согласился Фооктист Степаныч. – А ты чего это, Прохор, скалишься?

– Тамошний дед рассказывал – брожу, мол, по этим завалам, разгрести пытаюсь, вдруг за дверцей слышу: так-перетак, мамка сдохла! И дверцу – нараспашку! Он аж за сердце взялся, еле затаиться успел, сидит, охает, слезы утирает. Хозяйка-то у них добрая, душевная. Это что же за паршивец в семье вырос, плачется, матери лишился – и такие слова выговаривает! Как же теперь в дому без хозяйки-то? А парень полез в железки свои, вытянул одну и кому-то там, в комнате сидящему, так орет: что сдохла – это ерунда, мы ее сейчас спокойно в мусор выкинем, я вот тут другую отыскал, малость похуже, но сойдет! И уволок свою железку. И точно, сказал тогда тот дед из тридцатой, железки ему заместо мамки, батьки, теток, дядек и даже, прости Господи, баб. Так пусть и дальше живет, тьфу!

– Заклял, значит. А нехорошо домового дедушку злобить… По его слову и выйдет. Ну, удачи тебе, Прохор! Обживайся. Вот дырочка за подкладку ведет – тесновато, ну да привыкнешь.

– Привыкну. Спасибо, дедушка.

– То-то.

До утра Прохор знакомился с сумочным хозяйством. Порядка наводить пока не стал – пыль разве что прибрал и выкинул, да еще новую, но пыльную жевательную резинку. Посчитал деньги в потайном кармане. Отыскал завалявшийся колпачок от авторучки, самой авторучки не приметил, решил подождать – авось объявится. Мелкие монетки собрал и положил в кармашек, где визитные карточки.

Утром, услышав голоса, затаился.

Хозяева завтракали на кухне. Командовала она – хозяйка. Мужской голос лишь бубнил. Потом цепкая ручка подхватила сумку – и начался день!

Сумка открывалась раз этак двести. Наманикюренные пальцы так и врезались в нагромождение жизненно важных мелочей. Первым делом хозяйка сунула в самое большое отделение мобильный телефон. Прохор такую штуковину видел впервые – но вещица была крупная, гладкая, аккуратная, и, очевидно, большой заботы с его стороны не потребовала бы. Футляр с очками тоже показался ему безопасным. Ждал Прохор ключей от квартиры – но так и не дождался. Хозяйка держала их на одной цепочке с ключом зажигания.

Должность сумочного оказалась суетливой. Только успевай в свой закуток нырять. К концу дня Прохор умаялся – словно мешки с перловкой и гречкой таскал. Одних жвачек шесть штук поймал.

Вечером, когда хозяйка, оставив сумку в гостиной на кресле, где по ночам и было ее постоянное место, пошла на кухню с мужем, нанес визит Феоктист Степаныч.

– Ну, с первым тебя деньком! – поприветствовал. – Наша-то в духе! День у нее заладился. А сам – ох, и говорить неохота…

– Что – сам? – полюбопытствовал Прохор.

– Что-что! Наказывала ему – мусорное ведро вынеси, в магазин сходи, непременно стирального порошка прикупи…

Дедушка, зажимая корявые пальцы, насчитал полторы дюжины поручений.

– А он про порошок забыл, сантехника не вызвал, сам кран чинить пытался, а кран заморский, работа тонкая, ну и сорвал резьбу, теперь уж не струйка бежит, а хлещет! Не хозяин это, Прошенька! Ох, не хозяин! С оглоблю вырос, а ума не вынес! На-ка, паек получай. Сыр голландский, колбаска полукопченая, еще сухарики. Заработал!

– Да ничего вроде и не делал… – смутился Прохор, в последний раз видевший колбаску полтора года назад.

– Хозяйкино настроение соблюл! – строго, подняв перст, объяснил дедушка. – Это многого стоит.

И, видать, не от души похвалил.

Сглазил, нечисть антресольная!

* * *

Прохору бы исхитриться и закрыть на ночь сумку. Но там приторно пахло всякими бабьими притираниями. Он и вздумал проветрить. А того не учел, что полуоткрытая сумка держится на мягком неустойчиво. Обнаружилось это, когда на кресло прыгнул и шлепнулся набок рыжий кот Персик.

Сумка завалилась набок. Прохора мотнуло и тоже уложило.

– Ах ты, окаянная! – проворчал он, весь растопырившись, чтобы не позволить мелочевке выскочить наружу. Собирай ее потом!

Однако тюбик губной помады, который он поленился переложить из бокового тряпочного кармашка в косметичку, перелетел через его голову и шлепнулся на кресло. Прочее уцелело.

Закатить тюбик было бы несложно. Это не пузырь толстого стекла, который хозяйка называет «дезиком». У того пузыря есть углы, хотя и сглаженные, его кантовать нужно, а помада – что? Ногой пихнул – и покатилась. Однако рано Прохор радовался. Высунувшись из сумки, он увидел рыжую усатую рожу.

Персику стало скучно. Он соблаговолил проснуться и заинтересоваться. Он изволил приоткрыть медный глаз и потрогать помаду лапой. И она покатилась прочь от сумки.

Прохор решительным броском метнулся в кульбит, проскочил прямо под кошачьей мордой, но промахнулся – патрончик с помадой неотвратимо двигался к краю кресла. Чтобы поднять его с пола, потребовалась бы помощь Феоктиста Степаныча, или холодильного Ерофея, или даже секционного Герасима пришлось бы звать, хотя его из секции выманить – свистеть умаешься. Прохор покатился следом за помадой и у самого края поймал ее в объятия. Если бы ему предложили служить домовым дедушкой в почтенном доме, где непременное условие – завести домовиху, то именно так бы он прижимал к груди молодую пригожую домовиху.

Он боялся шевельнуться, чтобы не грохнуться на пол вместе с помадой. Персик смотрел на это объятие, держа наготове когтистую лапу. И очень осторожненько подтолкнул… без злого намерения, просто потрогать хотел…

На лету Прохор брыкнул помаду, чтобы хоть приземлиться безопасно. Она ударилась о ножку стола, и тут же Персик кинулся на нее, делая вид, что наконец-то домой забрела жирная мышь. И погнал, погнал! Прохору оставалось лишь следить за диковинными прыжками и выкрутасами.

Как все персы, Персик был безмерно ленив. Ему вполне хватило полутора минут игры. И он растянулся на ковре, всем видом показывая – месячная норма активности выполнена и перевыполнена, жаль, что хозяйка не видела и не похвалила.

– Ты куда ж ее девал? – забеспокоился Прохор. Звать помощников, как выяснилось, было еще полбеды. Хотелось бы еще найти помаду – а треклятый кот на пятачке в квадратный метр умудрился ее бесследно спрятать.

Прохор заглянул под всю мебель – ну нет, хоть тресни! Был бы он человеком – взмолился бы: «Дедушка домовой, поиграй да и отдай!» Но Прохор происходил из близкого домовым и спокон веку бывшего у них в подчинении рода овинников. Овинники, банники, дворовые, подпечники, подпольники, хлевники – все они с повальным бегством в города оказались не у дел и стали искать себе хлебных мест и приработков. Домовой – он и самой столице домовой, потому как без дома человек не обходится. А иной банник с банницей и внучатами намаялся, едва не околел, пока не повадились люди ставить в городах финские баньки-сауны. А иной хлевник годами мыкался, по закоулкам побирался, пока родня не сыскала сытного местечка в зоомагазине…

Так что звать на помощь Прохору было некого.

Он полагал, что наутро хозяйка поднимет шум. Но у нее всяких бабьих притираний было довольно и без походного боезапаса в сумочной косметичке. Шум был – да по другому поводу. Хозяйка мужа школила, задания ему на день давала.

Тут Прохор и увидел хозяина впервые.

Здоровенный мужик это был, в плечищах – косая сажень, а на крупной физиономии – тоска. Хозяйка рядом с ним на тоненьких своих каблучках казалась вовсе невесомой. Позавтракав, она пришла в гостиную, и он за ней следом приперся. Стоял и смотрел, как она собирает в прозрачную папку какие-то бумажки.

Прохор не стал маячить из сумки, но и в убежище свое не спрятался, а присел поудобнее и стал слушать.

– Ну, что же я могу сделать? – спрашивала хозяйка. – Всем уже звонила – нигде не нужны инструментальщики восьмого разряда. Давай я тебе автослесарные курсы оплачу. В автосервисе теперь хорошая перспектива. Начнешь, поработаешь, если хорошо пойдет…

– Это чтобы всякая пьяная рожа надо мной измывалась? – хмуро спросил муж.

– Почему обязательно пьяная?

– Ну, какие еще в джипах ездят? Чтобы мне заблеванный мерс пригнали – эй, мужик, помой, вот тебе десятка сверху?!?

– Ты, Лешка, ахинею несешь. Если человек достаточно богат, чтобы купить хорошую машину, – значит, он уже и скотина?

– Скотина, – согласился муж.

– А если я мерс куплю?

– Светка! Ты на мои руки посмотри! Они же такое умеют, что всем этим купи-продаям и не снилось! – судя по отчаянию в голосе, хозяин даже потряс своими огромными, крепкими ручищами. – Вот почему ты можешь своими махинациями на мерс заработать, а я своими руками – не могу?

– Лешка, теперь такое время, что нужно зарабатывать не руками, а головой!

Тут у Прохора под задницей зажужжало, задрожало, подбросило его и еще запищало противным голосом, причем не просто так, а песенку. Он схватился за сердце – ну, страсти!

– Мобилка! – вскрикнула хозяйка, кинулась к сумке, вытащила мобильный телефон и заговорила торопливо:

– Я! Да! Бегу! Вылетаю! Пока!

Схватив сумку, она унеслась.

Прохор вздохнул с облегчением: если она и обнаружит отсутствие помады, то хоть дедушка Феоктист Степаныч про это не услышит. А то еще, чего доброго, из жалования вычтет.

Хозяйку в этот день мотало по всему городу. И принесло ближе к вечеру на какое-то сборище. Сумку она оставила там же, где повесила свой плащик, на деревянной приступочке, впритык к другой такой же богатой сумке из натуральной кожи со всякими штучками.

Прохор уж собрался было в ожидании вздремнуть, но в стенку сумки постучали.

– Извиняюсь, тут кто-то служит? – спросил молодой вежливый голосок.

– Служит! – обрадовался Прохор. – Сейчас выберусь!

И открыл сумку изнутри.

– Позвольте представиться, Гаврила Романович, сумочный.

– Прохор Терентьевич, – безмерно довольный, что отыскался собрат по ремеслу, отвечал Прохор.



Собрат был в меру мохнат, гладенько причесан и даже с выложенными по шерстке завитками.

– А вы на сумочного мало похожи, – сказал Гаврила Романыч. – Вы такой большой, плечистый, сильный! Заходите ко мне! Угощение найдется! О хозяюшках наших побеседуем!

– Охотно, – согласился Прохор. – Да что это вдруг на вы? Давай по-простому, на ты!

– Я сам хотел предложить! – Гаврила Романыч разулыбался трогательно. – Пойдем! Посидим! Музыку послушаем!

Музыка и впрямь имелась – новый приятель умел обращаться с мобильником, где было записано штук сорок мелодий.

– Это – Моцарт! – со значением говорил он. – А это – Бах! Правда, мы очень мило сидим?

– Ты сам из которых будешь? – спросил Прохор. – По виду вроде из подпечников.

– Ах, какое это имеет значение! – воскликнул Гаврила Романыч. – Я ощущаю себя именно сумочным! Это – мое признание! Согласись, в хорошей дамской сумочке с дорогой косметикой, с французскими духами, со всеми этими милыми пустячками не служишь, а прямо наслаждаешься! Когда я попал в сумочные – то прямо ожил. И столько контактов с другими сумочными! Вот мы с тобой встретились – а разве мы бы встретились, если бы ты служил холодильным? Выпьем за встречу!

– Чего выпьем-то? – удивился, но и оживился Прохор.

– А вот! – Гаврила Романыч выволок сувенирную бутылочку коньяка и отвинтил пробку. – Пособи-ка! Хозяйка у меня – умница, всегда с собой фуфтик имеет.

– Чего имеет? – с изумлением глядя на бутылочку, осведомился Прохор.

– Пятьдесят грамм!

Прохор пожал плечами – до сих пор самой мелкой тарой, какую ему доводилось видеть, была поллитровка.

Они налили коньяка в крышку от бутылочки и поочередно выпили.

– На брудершафт! На брудершафт! – возрадовался Гаврила Романыч. – Мы, сумочные, должны дружить! Прошенька, теперь зови меня Гаврюшей!

И положил лапку на колено Прохору.

– Да что ты ко мне жмешься? Я те не подпечница, не домовиха! – всего лишь удивляясь пока, но еще не чуя подвоха, Прохор отпихнул захмелевшего сумочного.

– Ах, какое это имеет значение!

Гаврюша вдруг полез в косметичку своей хозяйки, что-то там нашарил и быстренько мазнул себя лапой за ушами.

– Правда, так лучше? – томно спросил он и, не успел Прохор опомниться, как и его шерстка была смочена хозяйскими духами.

– Да ты что? Ополоумел? – грозно спросил Прохор, вскакивая.

– Прошенька, душка! Ты что? Сядь, успокойся!

Видя, что слова не действуют, Гаврюша встал, приобнял Прохора за плечи, как бы усаживая, и не удержался – весь прижался к его могучей спине.

Тут лишь до Прохора дошла подоплека происходящего.

– Ах ты сукин сын! – рявкнул он и с разворота заехал Гаврюше в ухо. Тот ахнул и повалился, а Прохор, ругаясь последними словами, кинулся прочь из гостеприимной сумки.

– Мы, сумочные!.. – ворчал он. – Ни хрена себе! Куда же это я попал? Во что же это я влип?!?

И понемногу до него стало доходить, почему на объявление, повешенное Феоктистом Степанычем на лестничной клетке за батареей парового отопления, было так мало откликов…

* * *

– За-яв-ка… – Прохор вывел на оборотной стороне визитки крупные буквы. – От сумочного Прохора Терентьевича…

Оказалось, что в ванной комнате Феоктист Степаныч посадил бывшего банника Фалалея. И тот даже холодильного Ерофея пускать не хочет – совсем озверел. А помыться Прохору было страх как необходимо. С этим душным бабьим запахом, Гаврюшиным подарочком, он сам себе был противен. Даже людям сгоряча позавидовал – у них волосня так запах не принимает, как Прохорова шерстка…

Фалалей согласился пустить Прохора, только если на заявке Феоктист Степаныч пропишет «дозволяю». Но домовой дедушка увидел визитку и расшумелся.

– Дельная бумага, Прохор! – восклицал он. – Хозяйка ж ее искать будет! Ахти мне! Скажет – недосмотрел!

– Да у нее этих бумажек!.. – возмутился Прохор. – Кучей валяются! Если все пропадут – она, может, и заметит!

В общем, конфуз и неприятности. Феоктист Степаныч даже понесся смотреть Прохорово сумочное хозяйство – не сотворил ли новичок еще какой шкоды. Пока хозяева ужинали, они забрались на кресло, залезли в сумку – и следующий нагоняй был за то, что зеркальце, что держалось при боковинке на кнопке, отвалилось и пыльцой подернулось.

Мало того – пока с зеркалом разбирались, пока платочком его протирали, хозяева в гостиную пришли, большой телевизор смотреть. Пришлось домовому дедушке затаиться – чтобы, когда увлекутся, проскользнуть и незримо вернуться на антресоли.

Сквозь голоса Прохор явственно услышал – хрумкнуло.

– Это что такое? – спросила хозяйка. – Леш, на что это я наступила?

– Ты что-то такое под ковром раздавила, – сказал хозяин. – Погоди, я достану…

– Моя помада!

Тут только Прохор понял, куда загнал патрончик зловредный Персик. А вот как коту удалось приподнять край ковра – это он даже не пытался уразуметь.

– Помада – из сумки? – зловеще прошептал Феоктист Степаныч. Догадался!

– Ну!.. – огрызнулся расстроенный Прохор.

– Говорил же – за котом следи!

– Да кто ж его, кота, разберет?!.

– Прохор! – строго сказал Феоктист Степаныч. – Ежели тебе должность не по нраву – пути-дороженьки открыты!

– Да по нраву, по нраву! – Прохор немедленно опомнился. Дураком непроходимым нужно было сделаться, чтобы от такого хлебного места отказаться… с одной, то есть, стороны… А с другой – вот еще проведает Феоктист Степаныч про разборку с образцовым сумочным Гаврюшей, черти б его драли, и окончательно уразумеет, что не того на службу принял…

При одной мысли о Гаврюше Прохору тошно делалось. И он понимал, что таких знакомцев среди сумочных встретит немало.

Мысль о Гаврюше так преобразила физиономию Прохора, что Феоктист Степаныч принял ее выражение за полное и безупречное раскаяние.

– Смотри у меня! – пригрозил домовой дедушка.

Но раз уж пошла служба наперекосяк, то должно случиться и что-то совсем дикое. Прохор не то что нюхом – задницей чуял, что главная неприятность еще впереди. И понимал, что лучше бы прямо сейчас раскланяться с Феоктистом Степанычем, честно признав, что в сумочные не годится, а тот бы ему, глядишь, и рекомендацию хорошую написал на радостях, что от такого подарка избавился.

Но Прохор оголодал.

Он всего-навсего хотел подкормиться. Если бы ему вместо колбасы и кошачьего корма предложили работать за пшенную кашу с растительным маслом, слегка лишь приправленную лучком, он бы согласился, он был непривередлив! Каша, это он знал твердо, еда мужская – так что и капризничать нельзя.

В общем, остался он в сумочных и безнадежно старался соответствовать занимаемой должности до вечера следующего дня – когда хозяйская ручка кинула в сумку полдюжины пестрых квадратных пакетиков и исчезла. Поспешила на кухню, где ждал с горячим ужином хозяин.

Прохор, ворча, вылез и стал их складывать стопочкой. Но не надо было ему читать, что написано на квадратиках. Но вот прочел и уже готовую стопку гневно и яростно брыкнул ногой.

Это оказались дамские гигиенические пакеты.

Большего унижения Прохор и вообразить не мог. Прикасаться руками к этакой дряни!?!

Он не был женоненавистником. Но, как всякий нормальный мужик, полагал, что незачем ему знать все эти бабьи секреты. Будь он человеком и смотри он рекламу разнообразных интимных штучек по телевизору – выкинул бы телевизор из окошка, не иначе. Но он был Прохор Терентьевич из рода овинников, простая душа, да еще с нервишками на взводе от бездомного и голодного своего житья.

Прохор схватил пакетик и неожиданно легко разодрал его пополам.

Если бы хоть пришлось над ним потрудиться!.. Прохор взмок бы и одумался. А так – на него накатило, он радостно изодрал в клочья другой пакет, схватил что подвернулось под лапу – и вдруг оказалось, что он дерет уже ни в чем не повинную упаковку гигиенических салфеток. Их запах показался Прохору таким омерзительным, что он стал выкидывать ошметки из сумки, вскочил на косметичку, слабый замочек крякнул – и Прохор по колено провалился во всякую дребедень. Хрустнула прозрачная коробочка с тенями…

– Ты что это творишь?!? – раздался откуда-то сверху визг Феоктиста Степаныча.

Прохор хряснул об колено круглую щеточку, которой тушь на ресницы мажут, и опомнился. Бешество схлынуло – разгром остался…

Феоктист Степаныч, причитая, спешил на помощь хозяйской сумочке. Прохор, понимая, что карьера кончена, вылез оттуда, утер вспотевший лоб и сел, как ему было привычно, на корточки, прислонившись спиной к черной кожаной стенке. И отключился.

Все ему вдруг сделалось безразлично – в том числе и завтрашний голод.

– Ну и что же это ты тут учинил? – строго, наистрожайше прямо, допрашивал Феоктист Степаныч, пытаясь хоть как-то уменьшить ущерб. – Отколь ты только на мою голову взялся, нескладный?!? Тени! Тени «Эсте Лаудер» топтал! Да как у тебя, ирода, нога-то поднялась?!? Все! Сил моих нет! Убирайся!

– Да я и сам хотел! – огрызнулся Прохор. – Моих сил тоже уж не стало!

– Сумочным, говоришь, служил? – вспомнил Феоктист Степаныч. – Ох, стар я стал, врунишку не раскусил! Ты не сумочным – ты мусорным служил! На городской свалке! Да разве у тебя есть о порядке понятие?

– О порядке – есть… – проворчал Прохор. Да что толку оправдываться… Домовой дедушка пожалел, что не забрал у него документа, куда теперь можно было честно вписать – к работе негоден, разоритель и погубитель, а не сумочный. Велел собрать скромное имущество и подниматься на антресоли – чтобы и минутки лишней не задерживаться в приличном доме.

Он бы много чего еще наговорил – да голоса на кухне что-то крепчать стали.

– Я не шучу и шутить не собираюсь! – звенела хозяйка. – Я тебе в последний раз предлагаю работать у меня шофером! Больше я тебя никуда пристроить не могу!

– И зарплату положишь? – глумливо поинтересовался хозяин.

– Сколько все шоферам платят – столько я и тебе!

– И ждать за рулем, пока ты не нагуляешься со своими хахалями?

– Ты что? Совсем сдурел? Какие тебе хахали? Ты еще следить за мной попробуй! Ты полагаешь, что у меня есть время и силы на хахалей? Два я домой прихожу – с ног валюсь! Мне уже даже ты не нужен!

– Это я вижу! – прогудел хозяин.

– И что же? Я должна построить для тебя завод? Привезти станки? Обеспечить госзаказ? И тогда ты соблаговолишь надеть грязную спецовку? И вкалывать? Лешенька! Время другое! Проснись!

Хозяйка звенела почище всякого будильника, но хозяин, как Прохор уж понял, просыпаться не желал.

Он не хотел шоферить у хозяйкиных подруг, он не хотел учиться на балансоспособного бухгалтера, он не хотел сидеть охранником на складе, он не хотел даже в грузчики, а твердил о том, что руки просят работы, но хозяйке это было совершенно непонятно.

Феоктист Степаныч поспешил на кухню – ему как домовому дедушке, получающему хорошие подарки, надлежало блюсти мир в семье. И что-то он там наколдовал – стало тихо. Через гостиную в спальню пробежала хозяйка. Сунулась в сумку за мобильным телефоном – ахнула!

– Батюшки! Крыса, что ли, завелась?…

Поняв, что иначе не получится, она перевернула сумку вверх дном и стала вытряхать все непотребство над креслом. Прохор еле успел уцепиться.

– Лешка! Ты посмотри!

Вошел хозяин. Хмыкнул.

– Полна квартира крыс – хоть бы ты что сделал! Мужик в доме, называется!

Хозяйкина логика была Прохору непонятна. Крысы вот ни с того ни с сего размножились… Но хозяин не возражал, что-то он в этих глупых словах услышал такое, такое…

Хозяйка с мобильником поспешила в спальню и закрылаь там, чтобы без помех поговорить. Будь Прохор мужиком, спросил бы – с кем у нее, голубушки, завелись секреты? А вот хозяин не спросил.

Он просто сел в низкое кресло, так тяжко сел, что кресло простонало.

– Доигрался, Лешенька… – сказал он сам себе.

Пасмурный Прохор, не имея возможности выбраться, сидел со своим узелком в сумке и подглядывал в щелку. Пасмурный Лешка – в кресле. И длилось это невесть сколько. Наконец хозяин поднял крупную голову, обозрел все квартирное великолепие, тягостно вздохнул.

– Тошно… – проворчал.

Ох, как Прохор его понимал!

Хозяин уставился на свои крепкие, тяжелые ручищи. И Прохор на них уставился с уважением. Такими лапами топор держать сподручно, пни корчевать, быка за рога наземь валить…

– А!.. – литой кулак треснул по журнальному столику, по самому углу, и треснул от души. Посуда взлетела в воздух и рухнула на ковер, стол встал на дыбы, Прохор втянул голову в плечи.

Хозяин встал. Посмотрел сверху на все безобразие.

– К черту! – только и сказал. Без всякого кривого слова, коротко и вполне пристойно послал он к черту этот журнальный столик, и ковер, на котором столик стоял, и паркетный пол, покрытый этим ковром, и двадцать шесть квадратных метров гостиной, выложенные паркетом.

В воздухе явственно повеяло надеждой!

Прохор высунулся из сумки по пояс. И увидел хозяйскую спину. В прихожей началась суета. Хозяин что-то сволакивал с антресолей. Прохор съехал по крутому боку кресла и понесся на шум.

То, что он увидел, заставило его прям-таки застонать от восторга.

– Мой… – без голоса прошептал Прохор. – Мой!.. Мой!..

А прочие слова уж и ни к чему были.

Хозяин сбросил с антресолей старый рюкзак, литров на сотню, запустил в хлам ручищу по самое плечо и, поднатужившись, вытянул свернутый спальник.

Он уходил.

Уходил!

– Хозяин! Слышь, хозяин! – заорал Прохор. – С собой-то возьми!

– Это что еще за нечистая сила? – Хозяин вроде удивился, но не испугался. – Дедушка домовой, ты, что ли?

– Не домовой я! Сумочный!

– Какой?…

– Сумочный! – вдруг заново ощутив позор своей карьеры и покраснев под шерсткой до ушей, выкрикнул Прохор.

– Вот те на! По сумкам, что ли, промышляешь?

Это уже было превыше всяких сил.

– Ну, промышляю! – заголосил Прохор. – Станешь тут промыслителем, когда жрать нечего! Хозяин кинул! В холодильные не берут! Домовым дедушкой – рекомендаций требуют! А у вас в дамской сумке вакантное место открылось!

– Ты, что ль, у моей там бардак устроил? – Лешка расхохотался. – Ну, силен! Так выдь, покажись! Авось поладим!

По голосу было ясно – здоровенный мужик не против, чтобы при нем кормился еще кто-то, не сильно беспокоясь о сиюминутной пользе от постояльца.

– Чего на меня смотреть? На меня вам смотреть не положено! – отвечал Прохор. – Ты отвернись – я к тебе в рюкзак шмыгну. Я ж на самом-то деле – рюкзачный! Я сколько при рюкзаках служил! При настоящих – при «ермаках»!

– Точно?

– Точно! И спички у меня всегда сухие были, и крупа не рассыпалась, и шнуры не путались! Рюкзачное дело я туго знаю! Ночью костер стерегу! До рассвета разбужу, если на рыбалку! Троих хозяев мой лучший рюкзак сменил – вот последний-то меня и кинул… Другой приличный рюкзак в наше время поди найди… – Прохору вдруг показалось, что больно уж расхныкался, и это не придется Лешке по нраву, он ужаснулся собственной дури и выпалил первое, что пришло на ум, чтобы спасти положение: – А чтобы сигареты отсырели – да сам утоплюсь, а сигареты сберегу!

– Ну, ты мужик деловой, – одобрил хозяин. – Ладно, шмыгай, рюкзачный. Авось поладим. Есть же еще гда-то заводы, там люди работают! Есть же еще стройки! Хватит с меня этих калькуляторов!

– Не пропадем! – поддержал Прохор. – Ты если тушенку брать хочешь – сейчас банки клади, хозяин. Хватит с меня этой помады! А я баночку к баночке уставлю, ты их и не почувствуешь.

Но тушенку Лешка брать отказался. Не в лес ведь идет – поездом, скорее всего, поедет. Он набивал рюкзак не охотничьим и не туристическим припасом, от чего Прохор морщился, однако так боялся утратить долгожданную и исконную свою должность, что и словечка кривого не вымолвил, лишь через слово называл Лешку хозяином.

– На-ка, пристрой в карман, – попросил хозяин. – И запомни, где лежат.

На плечи Прохору свалилось полдюжины легоньких пестрых квадратов.

– Что-о-о?!? – зарычал он, пихая эту мерзость ногой.

– Не что, а в кроссовки класть. Лучше всяких стелек! – объяснил Лешка.

Ну, раз так…

– Мужики мы или не мужики? – сам себя спросил Прохор, сам же и ответил: – Мужики! Не пропадем, хозяин?

– Ну! А звать-то тебя как?

Прохор не впервые говорил с хозяином, хозяев-то у него в славные рюкзачные времена перебывало порядком. Но именно сейчас он понял, что уже нельзя отвечать по-старому: «А Прошкой!»

Именно сейчас, когда со всех сторон светили одни неприятности, а былым благополучием и не пахло, следовало гордо выпрямить спину и потребовать от жизни уважения к себе.

– Прохором Терентьевичем! А тебя?

Хозяину по возрасту вполне можно было назвать себя, знакомясь, просто Лешей. Но каким-то образом ему передалось Прохорово понимание важности момента.

– Алексеем Павловичем.

Тут бы мужикам впору друг дружке руки пожать. Но и без того было ясно – есть уважение. А прочее – приложится.

Феоктист Степаныч, глядя на сборы с антресолей, казал Прохору мохнатый кулачишко. Если по уму – ему, домовому дедушке, всеми силенками следовало удержать хозяина. Однако мудрый Феоктист Степаныч видел и другое – в дому без Лешки больше порядка будет. Прекратится ор по ночам, не станет грязюки от кроссовок, опять же, чем хозяйке деньги на дармоеда переводить, пусть лучше давно обещанный ремонт в ванной произведет. Тогда можно будет бездельника Фалалея турнуть и толкового ванного нанять. В ванные-то после ремонта всякий охотно пойдет!



Представив, что придется снова искать по объявлению сумочного, Феоктист Степаныч прям-таки застонал и зажмурился. А тут еще дверь хлопнула, антресоли сотряслись, с чемодана сползла стопка газет и пришлепнула дедушку.

– Ох ты… – проворчал он, выбираясь. – Ну и скатертью дорога!..

Халява

– Какая ж это сволочь камень в вентиляцию сбросила? – ворчала Матрена Даниловна. – Это ж до чего дожиться нужно, чтобы камни в вентиляцию спускать?! Вот теперь трубочиста вызывай, деньги ему плати, чужого человека в квартиру впускай… Непорядок, ой, непорядок…

Она положила у ног узелок, встала, как положено, руки в боки, глаза в потолоки, и заговорила нараспев:

– А чтоб у тебя, у ирода, руки, которыми ты оный камень в оную вентиляцию сбросил, болели да не переставали, сохли, да не отсыхали, ногтееда их крушила, сухотка их сушила! Замок моим словам, венец моим делам! Но…

Она выждала время, необходимое для того, чтобы внутренняя сущность ирода поймала посыл, оценила его силы и перепугалась, и заговорила снова:

– А коли сам придешь, оный камень возьмешь, из вентиляции вынешь да с оным камнем сгинешь, унесешь его на болото – так и сойдет с твоих рук сухота! Замок моим словам, венец моим делам! Сказано – по стенке не размазано, тугим узлом завязано, слово крепко, к ироду лепко!

Камень, собственно, был комом засохшего бетона, однако для заговора это было неважно. Матрена Даниловна и тяжесть на сердце могла не менее весомо назвать камнем – ирод, подвесивший к сердцу эту тяжесть, точно так бы попал под сильный удар и мучался, пока не исправит содеянное.

А лазейку иродам она всегда оставляла.

Кроме того, она подозревала, что ироды – всего-навсего мальчишки, лазившие на крышу многоэтажки, воспользовавшись раздолбайством ремонтников, оставивших люк открытым. У мальчишек же внутренняя сущность еще не зачерствела, так что виновник, пришлепнутый заговором, довольно скоро осознает содеянное и предпримет какие-то меры. Тем более, что живет он, скорее всего, в этом же доме…

Но меры он предпримет не раньше понедельника, когда можно позвонить в ЖЭК и вызвать человека, прочищающего вентиляцию. А камень – он лежит сегодня и сейчас, загораживая дорогу. Конечно, можно пройти иным путем, но Матрена Даниловна привыкла бегать к своему Евсею Карповичу именно таким манером – и быстро, и незаметно, и, если к нужному месту ухо приложить, слышно, что дома делается.

А делаться могло много разного…

Прежде всего, законный супруг Матрены Даниловны, домовой дедушка Лукьян Пафнутьевич, мог взять да и проснуться. Затем – бывшие в его подчинении Акимка и Якушка, еще не освоившись в богатой квартире, могли учинить какую-нибудь шкоду. Да и хозяева – те еще хозяева! От них тоже можно много глупостей ожидать.

Квартира, куда переехали два года назад хозяева, сперва ошарашила Матрену Даниловну с Лукьяном Пафнутьевичем стерильной чистотой, им даже нехорошо сделалось – как же тут порядок соблюдать? Прежде хозяева с дочкой Анечкой жили в простой двухкомнатной – ну, тут с домовых и спрос был невелик. Потом хозяин наконец начал получать прибыль и пользу от своего дела, которое сперва казалось безнадежным. Уж на чем он деньги зарабатывал – Лукьян Пафнутьевич ни понять не мог, ни, тем более, объяснить супруге. Хозяйка тоже сложа руки не сидела. Анечка вовсю училась. И настал день, когда двухкомнатная квартирка сделалась не то чтобы совсем мала – много ли человеку, в сущности, надо? – а неприлично мала и в какой-то мере неудобна. Хозяйка хотела больше времени проводить дома – ей требовался рабочий кабинетик. К тому же, она и дорогими вещицами обросла, которые в шкафу не помещались, желательно было при спальне иметь гардеробную. Хозяин принимал солидных людей – тоже, поди, не на кухне это следует делать! Анечка приглашала в гости подружек, однокурсников, сидели и слушали музыку до пяти часов утра – и лучше бы ее комната, где звучит эта жуткая музыка, отделялась от родительской не стенкой в газетный лист толщиной, а многоми толстыми стенками.

Все это в новой квартире имелось – и приемная, и кабинетик, и спальня родителей, и дочкина комната, причем действительно в удачном месте, чуть ли не за версту от спальни. И еще одно страшно обрадовало Матрену Даниловну с Лукьяном Пафнутьевичем – хозяева, посовещавшись, решили покупать новую квартиру не в старом солидном, а в почти новом доме. То есть – ничего трухлявого, прогнившего, жучком источенного, грибком зараженного, плесенью вековой покрытого они за свои деньги брать не хотели.

– Там незнамо сколько в ремонт вложишь, и то неизвестно, какие сюрпризы полгода спустя вылезут! – полностью копируя хозяйку, объясняла Матрена Даниловна подружкам, когда вопрос о переезде почти решился и домовые на всякий случай собрали пожитки. – А новый дом – чистенький, лес неподалеку, тишина кругом, и гараж не через шесть кварталов, а тут же, во дворе.

Но не знала, ох, не знала бедная Матренушка, что встретит ее этот новый дом великими волнениями и душевными страданиями!

Хозяева, учинив там ремонт, а потом уж въехав, сами испугались содеянного и попытались отвыкнуть от прежнего своего раздолбайства. Получилось, что главный в доме – ремонт, а они вроде как сбоку припека. Всякое пятнышко на стене уже вызывало угрызения совести, тяжелее всех приходилось Анечке, привыкшей лепить на стенку возле постели все, что казалось необходимым, от фотографии голого зверообразного дядьки с микрофоном до расписания лекций. Теперь и она, бедняжечка, смотрела на безупречные стенки, не осмеливаясь ничем их стерильность потревожить…

Матрена Даниловна с Лукьяном Пафнутьевичем тоже растерялись – тут за каждой пылинкой набегаешься… Пришлось взять помощников. А некоторое время спустя, когда быт наладился и знакомства с соседями завелись, шарахнуло Матрену Даниловку камушком по темечку – обнаружила она, что в однокомнатной квартире, что через подъезд, живет очень гордый и независимый домовой Евсей Карпович.

Хозяйствишко у него было, сказать прямо, нищее, но тем выше задирал он нос и тем отчаяннее пытался содержать дом достойно. Тем, кто давал советы, отвечал кратко и решительно, а главное – однозначно. Матрена Даниловна заинтересовалась – и выяснила, что норовистый сосед сильно привязался к хозяину, совсем еще молодому парню Дениске. Дениска эту квартирешку снимал, сам был из глубинки, работал где-то охранником, сутки через трое, а вообще – учился в институте на юриста. Матрена Даниловна пригляделась к этому студенту – и он ей понравился, потому что непьющий и почти некурящий, девок не водит, жуткой музыки по ночам не слушает. Потом, правда, выяснилось, что слушает – но через наушники, чтобы соседей не беспокоить, и это ей тоже легло на душу. А через студента Матренушке и Евсей Карпович полюбился…

Не было бы счастья, да несчастье помогло – Дениска свалился с жесточайшим гриппом, а лекарств в хозяйстве не водилось. Евсей Карпович в аптеку пойти не мог, сунулся к соседям с вопросом: как подручными средствами больного выхаживать. А всех подручных средств – вода из-под крана! Матрена Даниловна уверенно заявилась в гости и с таблетками, и с клюковкой для морса, взятыми в долг без отдачи у собственных хозяев. Евсей Карпович при всей своей гордости отказать не сумел – вот и пошло-поехало…

И если своему Лукьяну Пафнутьевичу Матренушка могла при нужде дать укорот, прикрикнуть, едким словцом обжечь, то своего Евсея Карповича и случайно обидеть боялась. Так и жила – в одном доме полновластной хозяйкой, в другом милой и бесправной гостьей. В одном доме пускалась на хитрости, чтобы спроворить гостинец, в другом же – чтобы этот гостинец по-умному вручить и не быть с ним выставленной обратно в вентиляцию.

Вот почему домовая бабушка Матрена Даниловна не поспешила за своим законным супругом с помощниками, чтобы окаянную каменюку с места сдвинуть, а пошла в обход, по межэтажным перекрытиям, вздрагивая от каждого шороха и даже вжимаясь в трещины на блоках – как оно, кстати говоря, и положено при хождении налево…

* * *

А меж тем хозяева сидели в гостиной принаряженные и смотрели на часы.

– Нет же еще семи, – сказала хозяйка. – Что ты дергаешься?

– Надо же! – ответил хозяин. – Давно ли сам вот так знакомиться шел! Вот – сижу, зятя поджидаю! Кошмар!

– Ну, еще неизвестно, зятя или не зятя, – разумно возразила хозяйка. – Анька про это ничего не говорила.

– Если экстраполировать нашу молодость на теперешнее время, то этот товарищ сегодня останется у нас ночевать.

В какой-то мере хозяин был прав. Сами они с хозяйкой перед тем, как пожениться, около года сожительствовали потайным образом в студенческом общежитии, и лишь потом поставили родителей обеих сторон перед двумя фактами разом – беременностью и будущей свадьбой. Анечка, если не хочет отстать от времени, будет жить со своим другом без всякого законного брака вполне открыто и даже в родительской квартире. С одной стороны – куда мы катимся? А с другой – оно как-то и спокойнее, когда все на виду.

– Ну, останется – значит, останется, – обреченно заметила хозяйка. – В конце концов, ей уже двадцать лет. Ты хочешь иметь дома вторую тетю Надю?

Хозяин даже руками замахал. Тетя Надя была совершенно классической старой девой, одновременно интеллигентной до жути и сварливой. Одного такого экземпляра на две семьи вполне хватало, второй не требовался.

– Ровно семь, – сказал хозяин. – Поторопилась ты, мать, все там у тебя пересохнет.

Имелось в виду жаркое, стряпанное правильно, а не в микроволновке.

Тут в дверях заскрежетало.

– Ну, наконец-то! – родители разом встали и вышли в прихожую.

Тот, кого Анечка привела знакомить, был внешности обыкновенной, в меру высок, в меру плечист, национальность по роже совершенно не определялась, поздоровался вполне вежливо, смутился в пределах разумного. Хозяйка тут же пошла на кухню, а хозяин стал усаживать дочку с возможным зятем за накрытый стол.

– Не стесняйся, Алексей, у нас по-простому, – сказал он. – Я сам не из профессорской семьи, моя Марина Игнатьевна тоже рабоче-крестьянского происхождения, вот Анька у нас – аристократка в первом поколении, да и то…

Хозяин лукавил – не будучи профессорским сыном, он тем не менее получил полтора высших образования, сперва – половину, причем учил что-то совершенно бесполезное и с радостью бросил эту тягомотину по случаю рождения дочки; потом – уже то, без которого было не обойтись, серьезное экономическое.

Хозяйка, Марина Игнатьевна, действительно была рабоче-крестьянского происхождения: с одной стороны прадед-слесарь и дед, директор завода, с другой – прадед-агроном и дед, председатель колхоза. Семья даже при прежней власти накопила имущества и даже недвижимости, которую теперь благополучно приватизировали. Дача у хозяина с хозяйкой была – загляденье, тремя поколениями возлелеяна. И без машины никогда не сидели, тем более теперь – хозяин ездил на «ауди», хозяйка на «гольфике», но временно – пока не научится как следует.

За столом говорили о перспективах. Алексей рассказал, что вот учиться надумал, к экзаменам готовится, пока у дяди на складе работает, зарабатывает немного, зато время, чтобы над учебниками сидеть, имеется в избытке. А почему сразу после школы не поступил? А непруха пошла – перед самыми экзаменами аппендицит схлопотал, и не простой, а гнойный, три недели в больнице прожил.

Поев, посидев около часа, гость засобирался. Анечка с мамой принялись удерживать. Ну, удержали. Потом дочка повела будущего зятя к себе, а родители остались в гостиной.

– Как тебе? – спросил хозяин. – Вроде парень с головой.

– Да ничего, лишь бы Аньке нравился, – ответила хозяйка. – Только, знаешь, двух студентов содержать…

– Так у него же семья, дядя вон склад имеет. Помогут!

– На словах все помогут. Ты вон посмотри, какие у него штаны. Этими штанами уже полы на вокзале мыть пора, – хозяйка, понятно, примечала то, что хозяину в глаза не бросалось. – Если он у дяди своего на новые штаны не заработал, то что же это за родня?

– Хм… – хозяин очесал в затылке.

– И штаны эти у него единственные! Иначе для такого знакомства другие бы надел!

– Да что ты все про штаны?! Думаешь, он замечает, какие на нем штаны?! Человек учится, ему не до того.

– Ну разве что учится…

В общем, отношение к будущему зятю было какое-то смутное.

Хозяйка пошла на кухню загружать посудомоечную машину. И то ли задумчивость подвела, то ли нога не туда ступила – ахнула хозяйка и уронила на пол большую тарелку. Тарелка раскололась ровнехонько на две половины.

– Будь ты неладна! – воскликнула было хозяйка, и тут услышала прямо в ухе быстренький такой шепоток:

– К счастью, к счастью, к счастью…

– К счастью… – растерянно повторила хозяйка и вдруг широко улыбнулась – а ведь в самом деле!

Две половинки лежали у ее ног такие миленькие, что прямо жаль их в мусорник выкидывать. Хозяйка вздохнула – похоже, дело пахнет свадьбой…

* * *

Матрена Даниловна приоткрыла вентиляционную решетку, высунулась, прислушалась – тихо вроде. Лукьян Пафнутьевич, надо думать, дремлет в укромном местечке на антресолях, Акимка и Якушка в ванной сидят, играют, кости кидают, то Акимка Якушке проиграет и за него прибирается, то наоборот.

Но жестоко ошиблась Матренушка!

Заглянула она, ублаготворенная милым Евсеем Карповичем за ванну, где обитали подручные, и сразу шум услышала, и за сердечко взялась: ахти мне, старый проснулся, жены не нашел, молодых допрашивает! А они ведь и пронюхать могли!

Не сразу и разобрала, что из трех голосов два – сердито-плаксивых, а один – наглый, бабий.

За ванной был закоулок, нарочно оставленный на случай, если будет какая каверза с трубами, так чтоб сантехники могли до всех мест добраться. Человек туда мог заглянуть только стоя на четвереньках и извернувшись, и хозяйка такой акробатикой не занималась. А в закоулке стояли две из пластмассовых коробков изготовленные постели подручных, стол для еды и игры, а еще красивая баночка из-под хозяйкиного крема – для дизайна, как объяснил Якушка. Постели были покрыты чистенькими лоскутами.

Войдя, Матрена Даниловна увидела две знакомые спины. Подручные стояли рядком и честили кого-то отборными словами. Взяв их за шиворот обоих, Матренушка чуть приподняла Акимку с Якушкой и поставила врозь, сама же оказалась промеж них. И тут лишь увидела, что на Акимкиной постели сидит девка.

– Здра-а-асьте вам! – воскликнула Матренушка. – Ты еще откуда взялась на наши головы?

Нет, не надо думать про Матренушку плохо, она понимала, что подручные ребята молодые, им и положено за девками бегать, а совсем в возраст войдут – будут бить Лукьяну Пафнутьевичу челом, просить дозволения жениться. Матренушка была готова идти на смотрины, придирчивым оком исследовать невесту и, вернувшись, доложить: девка и собой хороша, и из семьи почтенной, и скромница, и рукодельница, и старших уважает, и порядок знает. Увидев такую девицу, пусть даже сидящую на холостяцкой постели, Матрена Даниловна обратилась бы к ней по-хозяйски любезно.

А перед ней развалилась, даже не подумав встать, такая красотка, что оторви да выбрось. Прежде всего увидела Матренушка голые коленки, да что коленки – и ляжки тоже были голыми! Длинные мосластые ноги, закинутые одна на другую, были в грязных пятнах и полосах, как будто гостья нарочно в луже извалялась.

Сразу над коленками маячила рожа, именно что рожа, с приплюснутым носом, с широченным губастым ртом, с крошечными глазками, впридачу лопоухая. Коротенькие желтые волосенки, из той породы, что именуется «пять волос в три ряда», торчали дыбом.

Коленки да рожа – этого Матренушке вполне хватило.

– А взялась вот! Жить у вас буду! – сообщила рожа.

– Ах ты, раскудрить тебя! Акимка! Якушка! Кто это диво привел?!

– Само приперлось! – чуть ли не хором ответили подручные. – Гоним, гоним – не уходит!

– А впустил кто? Дверь-то на запоре, поди! Хозяин деньги тратил, замки покупал!

– Да за женихом она увязалсь! С ним притащилась, окаянная! Он – в дверь, и она – сзади, на штанине! И затихарилась! – загомонили Якушка с Акимкой, премного довольные, что наконец вернулась домой хозяйка и выставит рожу за дверь.

– Та-ак… – протянула Матренушка. – Ну, погостила – пора и честь знать. Выметайся отселева!

– А не выметусь, я теперь тут жить буду, – сообщила рожа. – Хозяин мой тут, и я при нем. Мой-то скоро здесь все под себя подгребет! И я вам всем укорот дам. А пока укажите мне, где спать, да паек дневной выдавать не забывайте.

– Ого! – удивилась Матрена Даниловна. – Акимка, ты постарше и поумнее. Кто это нашего хозяина под себя подгребать собрался?

– Да хозяйская Анютка жениха привела, – сказал понурый Акимка. – Совсем захудалый жених попался, а наших словно кто обморочил – он соловьем разливается, а они и не понимают, что врет!

– Ты еще, Матрена Даниловна, в мусорник загляни, – посоветовал Якушка. – Хозяйка из-за нее, стервы, большую тарелку от сервиза разбила. Хозяйка – ах! А это ей нашептывает: к счастью, к счастью, к счастью…

– Работа моя такая, – снисходительно объяснила рожа. – Потому как мой-то меня вымолил, я ему в награду за веру дадена и должна теперь о нем заботиться. Вот – пристрою на хлебное местечко, чтобы все его тут любили, а он лежал на ливанчике да в потолок поплевывал. Дочка хозяйская мне приглянулись, сами – работящие, моего до старости прокормят! Дача-то у вас где?

– Акимка, беги, буди Лукьяна Пафнутьевича! Скажи – беда! – велела Матрена Даниловна. – В три шеи гнать надо!

– А поди выгони! – рожа оскалилась. – Сказала – здесь буду жить, так, значит, и буду!

Она поднялась с постели и оказалась тощей плечистой девкой, на голову выше и Матренушки, и подручных. Короткое платьишко едва прикрывало срам, а голые руки были мускулисты, как у грузчика, да еще и с длинными грязными когтями.

– Что таращишься? – спросила рожа. – Без когтей мне нельзя, нужно же цепляться-то! Да, чтоб не забыть! Ты вот еще не счпросила, как меня звать-величать. Запомни – звать меня Халява!

* * *

Лукьян Пафнутьевич оказался в этом деле не помощник. Увидев высокую тощую девку, он даже облизнулся.

– А что ноги грязные – так это и помыть можно!

И распорядился:

– Якушка, научишь, как краном пользуются. А ты, Матрена, цыц!

Вот и получилось, что Халява заняла в доме почти законное место.

Матренушка пробовала растолковать Лукьяну Пафнутьевичу, какую нечисть приволок за собой жених Алексей, но домовой дедушка оказался непробиваем. Даже гаркнул сгоряча:

– Уймись, Матрена, пока за косу не оттаскал! Девка здоровая, я ее к хозяйству приставлю, а дармоеда Якушку – вон!

– Это она на вид здоровая! Работать ты ее не заставишь!

– А заставлю! Нешто я не домовой дед?

– Домовой-то домовой, да ведь она – не нашего племени, и слушаться тебя ей, может, вовсе не положено!

Лукьян Пафнутьевич пошел приказать Халяве, чтобы повытаскивала из ковра мелкие бусинки, которыми была расшита театральная сумочка хозяйки. Сумка, лишившись своей красы, была до лучших времен закинута на антресоли, и очень Лукьян Пафнутьевич по этому поводу ругался – за вещь деньги плачены, вот ее попортили, а чинить не желают.

– А со мной – где сядешь, там и слезешь, – отрубила Халява. – Сам свои бусины ищи, а мне они ни к чему.

Дед хотел было усмирить ее оплеухой, но здоровая девка увернулась и больно заломила ему руку.

– В другой раз выпорю при всех! – пообещала. – Ишь! Раскомандовался! Пошел бы вот да принес мне ужинать!

При этом случились Акимка с Якушкой – так рты и разинули.

Оскорбленный и униженный Лукьян Пафнутьевич от сознания своего бессилия решительно полез на антресоли – ладить петлю. Подручные в панике понеслись звать хозяйку, вовремя успели – плача и причитая, Матренушка своего законного супруга из петли вынимала.

Наказав подручным следить за ним в четыре глаза, ночью Матрена Даниловна ускользнула просить совета у Евсея Карповича.

Евсей Карпович был делом занят – расхаживал по клавиатуре включенного компьютера, да не просто так, а со смыслом: где притопнет просто так, а где – дважды.

– Тише, Матрена, – прошептал. – Мой-то совсем отрубился…

Дениска спал, свернувшись калачиком, на диване.

– Ты бы одеяльце-то ему подоткнул, – укорила Матренушка.

– Не малое дитя, не простудится. Я вот ему работу правлю. У него семинар на носу…

– И что же?

– А то! Слово «крименальный» через «е» вон настучал. И слово «привентивные» – видишь?

– И что?

– А надо – «превентивные».

Евсей Карпович топнул посередке клавиатуры.

– Ловко это у тебя выходит. А скажи, Евсеюшка, ты знаешь, кто такая Халява?

– Халява… – домовой призадумался. – А слыхал. Ее на зачетку приманивают. К моему гости приходили, рассказывали.

– Как это – на зачетку? И нельзя ли ее на ту зачетку обратно выманить?

– Куда это – обратно?

– Из дому то есть…

– Темнишь ты что-то, – строго сказал Евсей Карпович. – Ну-ка, говори толком.

– Халява у нас завелась! – воскликнула Матренушка. – Житья от нее никому не стало!

И разревелась в три ручья.

– Вот не было печали, – пробурчал домовой.

Матренушка рыдала прямо на столе, присев на коробку для дискет, и он устроился рядом, приобнял, по плечику хлопал и глупые ласковые слова на ушко шептал – те самые, успокоительные. Наконец она хлюплула носом в последний раз. Но, по бабьей своей хитрости, высвобождаться из объятий не стала, а даже еще теснее прижалась.

– Ну так вот, откуда эта Халява берется на самом деле – не знаю, не скажу. А, говорят, ее можно вымолить. Уродится, скажем, такой бездельник, что хоть его за деньги показывай. И велят тому бездельнику родители учиться в институте. А ему учеба хуже каторги. Вот он весь семестр бездельничает…

Слово «семестр» Матренушка знала – все-таки Анечка тоже была студенткой. Поэтому сказала «ага», но как сказала! С восхищением перед тем, какой у нее Евсей Карпович образованный.

– Бездельничает, а сессия возьми да и начнись. И вот экзамен сдавать, а у него в дурной башке и конь не валялся. Значит, ночью, как часы бьют, нужно руку с раскрытой зачеткой за окно выставить и трижды взмолиться: Халява, ловись, Халява, ловись, Халява, ловись! Бывает, что и ловится.

– Еще как бывает!..

И Матрена Даниловна рассказала Евсею Карповичу, какое дома стряслось несчастье.

– Дармоед, стало быть, – подытожил домовой. – Ну, как я понимаю, главная во всей этой истории – Анечка. Нужно так сделать, чтобы она того дармоеда выгнала. Если не она – так больше некому, только она вправе. А вмеате с ним и Халява уберется.

– Да как же, Евсеюшка?… Они и пожениться сговорились!..

Должно быть, слишком громко восклицала Матренушка – Дениска пошевелился. Домовые тут же, присев на корточки, спрятались за дискетной коробкой.

– Нишкни ты… – прошипел Евсей Карпович. – Разбудишь мне парня, а ему с утра на дежурство заступать. Работа да учеба, работа да учеба – и выспаться-то ему толком некогда.

– Да, этот – не дармоед…

И Матренушка внимательно посмотрела на светлые Денискины волосы, на пряменький, чуть вздернутый нос, на упрямый подбородок. Вот только глаз было не разглядеть – потому как закрыты. Но ей и профиля вполне хватило…

* * *

Как и следовало ожидать, избалованная Анечка поселила Алексея в своей комнате. А Халява целыми днями тем и занималась, что нашептывала хозяевам, какое ценное приобретение этот самый Алешенька.

Приобретение ходило на работу, но не слишком часто, а дома обожало валяться на диване в обнимку с Анечкой и строить планы на будущее.

Лукьян Пафнутьевич еще раза два сцепился с Халявой, но без толку. Зловредная девка давала ему отпор, да такой – мало не показалось. Привыкший к повиновению домовой дедушка впал в депрессию, так что Акимка с Якушкой умаялись у него веревки отннимать. Матренушка же искренне и горестно недоумевала: за этого ли слюнтяя она замуж шла? До той поры только и был силен, пока не встречал противодействия…

Среди подручных тоже разлад пошел – Акимка сообразил, что Халява тут теперь за главную, и начал всяко к ней ластиться. Как-то ночью Матренушка, уливленная журчанием воды в ванной, заглянула проверить – закрыл ли разлюбезный зятек кран да не выйдет ли потопа? Обнаружила она там сущую семейную идиллию – Акимка купал Халяву и трогательно надраивал ей спинку.

Той же ночью Матрена Даниловна поспешила к Евсею Карповичу, и он ей дал дискету, растолковав, куда встромлять и на что нажимать. Сам же идти в чужую квартиру наотрез отказался. Пришлось ей, бедолаге, одной этим делом заниматься.

Проста душой была Матренушка и несложным вещам обучена. Тараканов и моль гонять, за порядком следить, заговорам кое-каким тоже – но вот компьютерному делу невест у домовых сроду не обучали. Семь потов с нее сошло, пока установила в Анечкином компьютере новый скринсейвер. А когда увидела на экране жуткую картинку – побелела, бедненькая, и руками за щеки схватилась, и – ах, ах, ах!

Выключив машину, прямо среди бела дня поспешила она к Евсею Карповичу. Тот, к счастью, домовничал один – Дениска ушел на лекции.

– Ты что ж это, ирод, мне подсунул?…

– Я, Матренушка, все Сети перетряс, пока эту мерзость сыскал, а ты же еще и ругаешься, – укоризненно сказал домовой, который повадился в хозяйское отсутствие шариться по Интернету. – Тут просто голых девок ставить – проку бы не было, посмеялась бы твоя Анечка, и только.

И под страхом смертной казни не рассказала бы Матренушка, что за кошмар увидела она на мониторе. Конечно, знала она, что и между мужиками всякое бывает, но не такое же!

– А ты мое задание выполнила? – спросил Евсей Карпович.

– Да не до того было!

– Ну, гляди…

Когда Матрена Карповна явилась домой, в комнате у молодых был скандальчик. А и как ему не быть, когда Анечка, вернувшись и включив машину, такую срамотищу обнаружила? Родители ее поставить не могли, значит – Алешка!

И тут Евсей Карпович правильно рассчитал. Жениху бы покаяться да посмеяться – я, мол, дурака валял, сейчас сотру. Все бы щуточками и кончилось. А он оправдываться принялся. Но если умом рассудить – не с луны же поганый скринсейвер свалился! Анечка так прямо и сказала нареченному – либо ты его поставил, либо я, а мне такая похабщина не нужна!

Тем не менее к ночи они помирились.

Матрена Даниловна же собралась в экспедицию.

Была у нее подружка Агафья Тихоновна, вдовая домовая бабушка, проживавшая уже на пенсии. Поскольку жить в квартире или в частном доме она могла только при муже, то родня пристроила ее на хорошее местечко – в ресторан. Там она могла и спиртным заодно приторговывать. В ресторане Агафья Тихоновна прижилась и даже открыла что-то вроде закладной лавочки, беря в залог за свой товар явно украденные от хозяев вещи. Иную выкупали, иная так и оставалась на вечное хранение.

Зная, что разносолами подружку не удивишь, Матрена Даниловна понесла ей главное свое сокровище – простенькое золотое колечко с александритом. Колечко она много лет назад получила в приданое и очень им гордилась, хотя носить и не могла. Но не до жиру – быть бы живу. В обмен на колечко она притащила в заплечном мешке много всякого подозрительного добра и спрятала его у Евсея Карповича, да там до утра и осталась, благо у Дениски было дежурство.

Вернувшись к утру, она обнаружила, что в ее кроватке спит Халява, нахально выставив босые лапищи невероятного для девки размера. А кроватку не так давно сам Лукьян Пафнутьевич смастерил из большой нарядной коробки от Анечкиных дорогих духов, и пахла она почти как райский сад, навевая смутные, но прекрасные соблазны.

Погрозив нахалке кулачком, Матрена Даниловна пошла будить Якушку.

– Пошли, Яков! – строго сказала она. И повела шалого со сна подручного прямиком в Анечкину комнату.

Там они залезли на тахту к молодым, и достала Матренушка кусок широкой черной резинки.

Встав на подушку справа от Алексеевой головы, она велела Якушке встать справа и перекинула ему край резинки. Затем домовые наложили ее на горло жениху и потянули – каждый в свою сторону и еще чуточку вниз.

Несколько секунд спустя Алешка стал задыхаться и сквозь сон шарить руками по шее. Резинку ослабили, потом опять натянули, и так – раз семь или восемь. Наконец Матренушка решила – хватит баловаться, пора душить всерьез.

Дико заорал, почуяв свой смертный час, Алешка. Домовые выпустили из рук резинку и скрылись: Матрена Даниловна – за валиком тахты, а Якушка вообше по простыне на пол съехал. Резинка же улетела туда, где ее не так-то просто было заметить.

– Ты что, сдурел? – возмутилась Анечка. – Глюки, да?!

Алексей пробовал было объяснить, что его чуть насмерть не удавили, но логики в рассуждениях не наблюдалось – раз тебя давили во сне, то чего же ты наяву за шею держишься?

Матрена Даниловна уже почти торжествовала победу, как из-за валика заметила встревоженную рожу Халявы.

– Ах ты мой бедненький, дай я тебя приласкаю… – зашептала Халява. – Испугался, солнышко? Целый день на работе, уморился, вот кошмарики и мерещатся… А я вот с мамой поговорю, с папой поговорю – чего тебе на тот склад ходить? Все равно ты там больших денег не заработаешь… Будешь дома сидеть, к институту готовиться…

– Ах ты мой бедненькай, – вмиг остыв, повторила Анечка. – Испугался, солнышко?…

Матрена Даниловна и руки опустила.

* * *

Услышав про очередной Халявин подвиг, Евсей Карпович призадумался.

– Сколько живу, ни разу этой Халявы не встречал, – сказал он. – И повадок ее не знаю. А у кого спрашивать – непонятно. Мы, домовые, у бездельников не заживаемся, хороших хозяев ищем. А Халява к бездельнику льнет. Вот и не пересекаемся.

– По старинке дармоеда выжить не получается, но, может, какие иные способы есть? – с надеждой спросила Матрена Карповна. – Мы, домовые, всегда нежеланного жильца выжить умели!

– Так то – жилец, а то – Халява…

Евсей Карпович почесал в затылке.

– Совсем она семейство обморочила! Евсеюшка, голубчик, выручай! Уж если ты не догадаешься – так и никто не догадается! Анечка ведь ему все прощает – и то, что я на дискете притащила, тоже простила! А я бы за такое в волосенки-то вцепилась бы, да пинками, да пинками!..

– Уймись, Матрена, – приказал Евсей Карпович. – Ты от Агафьи чего принесла?

– Трусики, – несколько смутившись, ответила Матренушка. – Дамские. Такие, совсем никакие… Чтобы он их из кармана словно бы нечаянно вынул.

– Трусики – это хорошо, – одобрил домовой. – Еще?

– Помаду губную. Евсеюшка, дома две хозяйки, обе красятся, а такого цвета я у них не видала. Я придумала его рубашку вымазать, которую он в грязное для стирки кладет.

– Это ладно. Еще?

– Духов пузырек, каких у нас дома нет. Буду его чужими духами поливать, а Анечка пусть принюхивается.

– Трусики не в карман совать нужно. Если твой дармоед вовсе с работы уйдет и дома засядет, то ты их в постель подбрось. Пусть будет видимость, будто он, один оставаясь, кого-то к себе водит.

– Ой, стыдоба-то какая… – прошептала Матренушка, напрочь забыв, что сама от живого мужа к соседу бегает. Но раз уж у домовых развода не бывает, а какого мужа тебе дали, с тем и живи, то некоторое оправдание у нее все же имелось.

– Мало, – подумав, решил Евсей Карпович. – Ты – духами, а она – шепотком своим, так на так и получится. Иначе надобно. Как бы нам понять, откуда эта Халява взялась?

– Сам же говорил – с неба!

– Да не с неба…

– Ее на зачетку ловят! У Дениски-то твоего зачетка есть?

– Как не быть! Так это что же получается? Соврал, выходит, твой Алешка? Ты говорила – в институт потому не поступил, что аппендицит его прошиб. А зачетка откуда?

– Ой! И верно!

– Ох, Матрена, Матрена… И сама бы заметить могла…

Но умен был Евсей Карпович – увидев, как огорчилась подруга, тут же ее и приласкал.

– Я вот что надумал, – сказал он потом. – Сами не справимся. Буду с Дениской говорить.

– Да ты что? Когда ж это домовые у людей помощи просили? Наоборот – это мы им помогаем!

– Выходит, настало время, когда и они нам помочь должны. Якушка, говоришь, на твоей стороне?

– А Акимка, подлец, к Халяве переметнулся! Больно умный!

– Хорошо. Ты теперь, Матрена, ступай и с Якушкой переговори. Чтоб вдругорядь его привела и со мной познакомила.

– Ну, ты, Евсей Карпович, не то говоришь. Хочешь, чтобы он все про нас понял?

– Невелика беда. Ты ведь все равно с Лукьяном жить не станешь.

Матренушка хотела было спросить «с чего ты взял?», да вовремя рот захлопнула. Когда такое говорят – лучше всего молчать да кивать, чтобы удачу свою не спугнуть!

Опять же – видела она, что у Евсея Карповича что-то мудрое на уме. И, привыкнув к тому, что ее всегда одергивают словами «у бабы волос долог, да ум короток», Матрена Карповна вопросов задавать не стала.

В конце концов, гонять из дому непрошеных гостей – мужская забота.

* * *

А Евсей Карпович и впрямь обратился к Дениске.

Зная, когда парню возвращаться с дежурства, он закипятил в джезве воду и заварил крепкий чай, изготовил также бутерброд с колбасой.

– Ни фига себе! – удивился Дениска, войдя на кухню. – Кто же это тут без меня хозяйничает?!

– А я и хозяйничаю, – отозвался из-за холодильника Евсей Карпович. – Домовой я твой. Третий год совместно проживаем. Показаться не проси – этого нам не положено. А разговор у меня к тебе есть.

– Неловко как-то, – заметил Дениска. – Я сижу, чай пью, бутерброд ем, а ты там, не знаю где, слюнки глотаешь? Может, я бутерброд разделю и спиной к тебе сяду?

Он не то чтобы совсем не испугался – и удивление, и легкий испуг имели место. Да только Дениска на самом деле уже не только знал о существовании Евсея Карповича, но даже мельком его видел – когда валялся с высокой температурой, а домовой его из ложечки морсом поил. Опять же, потеряв нужную вещь, Дениска обращался вслух:

– Домовой, домовой, поиграй и отдай!

Вещь довольно скоро находилась.

И, если с другой стороны посмотреть, стыдно охраннику в серьезной фирме, будущему юристу, от ужаса визжать. Что бы дома ни завелось – разбираться нужно спокойно, без суеты и воплей, по-мужски.

– Нет, я не голоден. А вот разговор имеется. Ты ешь, я говорить буду, – распорядился Евсей Карпович. И рассказал про соседскую Халяву.

– Не подскажешь ли чего? – спросил напоследок.

– Как ее на зачетку ловят – это ты правильно описал… – Дениска задумался. – Говоришь, у соседей дочка красавица?

– Сам не видал, а слухи ходят. Ну так как же? Не бредет тебе на ум, откуда эта Халява взялась?

– Мне другое на ум забрело. Она ведь не одна такая. Их, Халяв, по-моему, много… Сам посуди, дедушка, перед сессией знаешь сколько зачеток в окнах торчит? А на халяву знаешь сколько народу сдает? Да только у нас в институте, на моем куосе, не меньше десяти Халяв трудится!

– Так ведь этот Алешка не студент даже.

– Ну, это он Халяву на чужую зачетку подманил.

– А что, бывает такое?

– Все бывает, – хмуро сказал будущий юрист. – Нужна ему была Халява, а другого способа не знал. Ну, дедушка, задал ты мне задачу. Если подумать – то где-то должен быть всемирный халявный центр, оттуда они и летят.

– Ишь ты! Так погоди, Денис Андреевич! Если их, Халяв, много, то не словить ли нам одну и не допросить ли ее хорошенько? Должен же быть способ обратно их туда, в халявный центр, отправлять?

– Тоже верно! У меня коллоквиум завтра, если не сдам – к экзамену не допустят. Так что давай-ка ночью и попробуем!

– А давай. Но я своих приведу – тебе ее, Халяву, ловить несподручно, ты ее, поди, своими человечьими глазами и не увидишь, а мы втроем навалимся – и она будет наша. Тебе останется только допросить.

– Надо же, практика! – обрадовался Дениска.

Но Евсей Карпович вдруг сообразил, как он сам себя озадачил, и промолчал.

Был он изрядно самолюбив, и хотя Матрена Даниловна пришлась ему по душе, из гордости даже близко к ее жилищу не подходил. Все-таки она была из богатого житья, Лукьян Пафнутьевич держал двоих подручных, а он, Евсей Карпович, – из бедного житья, и это мешало открытому проявлению добрых чувств.

Подумав хорошенько, Евсей Карпович обратился к Дениске с таким неожиданным вопросом:

– А что, Денис Андреевич, ты навсегда курить бросил, или какая сигаретка в загашнике осталась?

– Загашник-то был, коробка за книгами, да только с ней чудеса творятся. Я думал – там еще штучек пять осталось, хотел Сашку угостить, гляжу – стоит пустая. Не твоя ли работа, дедушка?

Евсей Карпович хлопнул себя по лбу. И точно – он сам потаскал сигареты, вместе с Матреной Даниловной разложили их в шкафу, потому что Матрену кто-то научил табачным запахом от моли избавляться.

Отыскав одну, не шибко помятую, он дал ее Дениске и научил, чего с ней делать.

Парень, встав на табуретку, закурил и стал пускать дым в вентиляцию, а домовой в это время бормотал зазыв: мышь идет норой, дым идет горой, и так далее.

– А теперь, Денис Андреевич, поскольку ты с дежурства усталый, ложись-ка спать. Я же буду встречать гостей, – распорядился Евсей Карпович.

– Есть, командир! – весело отвечал Дениска и рухнул на диван.

* * *

Ночью бригада по захвату Халявы заняла места согласно плану: Дениска с зачеткой – у открытого окна, а Евсей Карпович, Матрена Даниловна и Якушка – за пачкой «геркулеса» на подоконнике.

У домовых были припасены веревки и даже сетка – вязать Халяву. Сетку изготовила Матренушка из Анечкиных колготок в крупную дырку.

Дождались полуночи.

Дениска выставил за окно руку с раскрытой зачеткой.

– Халява, ловись! Халява, ловись! Халява, ловись! – довольно громко произнес он.

Наступила тишина. Сперва наступила, а потом и затянулась.

– Ну, как? – шепотом поинтересовался Дениска.

– Да никак! – с досадой отвечал Евсей Карпович. – Вдругорядь давай.

Дениска повторил процедуру. И с тем же успехом.

– Может, не говорить, а кричать надо? – предположила Матрена Карповна.

– Соседи переполошатся, – возразил Евсей Карпович, но тем не менее уточнил у Дениски подробности ритуала.

Оказалось, что в студенческих общагах, где эту халявную магию практикуют, не только что орут благим матом, а даже и в нетрезвом виде халяву ловят.

Пить Дениска сперва отказался наотрез. Потом сгоняли Якушку к Агафье Тихоновне, и он приволок целый пузырек шотландского виски, грамм двадцать пять, а то и все тридцать!

Выпив и колбасой закусив, Дениска раздухарился и проделал ритуал почти так, как полагается. Но проклятая Халява как сидела в своем всемирном центре, так там и осталась.

– Что же ей, дуре, не понравилось? – Евсей Карпович склонил голову набок и под иным углом зрения стал рассматривать хозяина. – Парень справный…

Якушка же, высунувшись из-за его спины, уставился в раскрытую зачетку.

– Так, дядя Евсей! Зачетка же неправильная!

– Это как?

– Там по всем предметам «хорошо» и «отлично»! А Халява к бездельникам идет!

– Ты думаешь? – попросив Дениску отвернуться, Евсей Карпович перелистал зачетку и с большим удовлетворением отметил, что не бездельника воспитал.

Но сейчас от этого радости было мало.

– К бездельникам, стало быть, идет, а тружеников не любит… – здумчиво уточнил Евсей Карпович.

– Да какой же я труженик? Вон, реферат которую неделю сдать не могу… – пожаловался Дениска.

– Цыц! – совсем по-свойски прикрикнул на него домовой. – Труд, значит, для нее хуже горькой редьки?

– Может их, в том всемирном центре, к труженикам просто не пускают? Она к нему рвется, а ей: цыц? – предположил Якушка.

– А может, их там не больно много, и начальники стараются, чтобы всем бездельникам хватило? – это уже была версия Матрены Даниловны.

– У нас на курсе бездельников хватает, но халявщиков не так чтобы много, – Дениска, увлекшись, стал загибать пальцы. – И на работе. Вон Гончаренко был халявщик – выперли со свистом.

– Ну так его Халява ему другую работу сыщет… – тут Евсей Карпович осознал логическую ошибку. – Нет! Не станет ему Халява работу искать! Она его на непыльное место пристраивать возьмется!

– И что же, так всю жизнь и будет пристраивать? А когда он помрет – она куда денется? Во всемирный центр вернется? – Дениска ставил вопросы правильно, вот только ответов на них пока никто не знал.

– Да пусть бы вместе с ним и околела… – буркнула Матрена Даниловна.

– Помрет? А это мысль… – пробормотал Евсей Карпович. – А что? Очень даже хорошая мысль! Ну-ка, Матрена, рассказывай. Да из-за коробки не вылазь! И подол подбери, его же видно.

– А чего рассказывать, Евсей Карпович?

– Как этот твой дармоед живет, чем занимается, часто ли из дому выходит.

– Да ты что это выдумал? – изумилась Матренушка. – Да ведь коли его до смерти убить – кто отвечать-то будет? Ты ж хозяев под удар ставишь! А у них бизнес!

– Если дармоедов кормить-поить, бизнеса ненадолго станет! – отрубил домовой.

Выяснилось: дармоед Алешка целыми днями сидит дома, врет, что готовится в институт, сам же играет в компьютерные игрушки. Вечером приходит из института Анечка, приезжают родители, и все дружно кидаются его ублажать. Халява же, пока он играет, отсыпается, а как семья в сборе – так и она на боевом посту.

– Вот скотина! – искренне высказался Дениска, имея в виду, очевидно, ровесника, а не посланницу всемирного халявного центра.

– А на улицу выходит? Или так и сидит дома?

– Ой, и не скажу…

Евсей Карпович недовольно фыркнул.

– Ты, дедушка, что-то не то затеял, – тихо сказал Дениска.

– То, то…Мне бы его, подлеца, на улицу выманить.

– Чтобы и Халява за ним увязалась?

– Мне бы хоть на пару минут.

– А тогда?

Домовой почесал в затылке.

– Ты, Денис Андреевич, служебный пистолет без спросу взять можешь?

– Ахти мне! – закричала Матренушка. – Ты что ж это удумал?!

– Взять-то могу.

– А какой у тебя график дежурств на неделю?

Дениска закрыл наконец окно и полез в блокнот.

Евсей Карпович ознакомился с графиком и поинтересовался, уплатил ли Дениска за сотовый, а то будет, как в прошлый раз: техника работает лишь на прием, а самому никуда и не позвонить.

– Дед, если ты с моего телефона ему звонить будешь, он номер засечет, да и вообще этот номер в телефоне навсегда останется, – припугнул Дениска.

Но Евсей Карпович завелся – и в конце концов убедил всю честную компанию следовать своим советам.

* * *

Дармоед Алешка носился на виртуальном вертолете под высоченными арками и шмалял из виртуального огнемета по несуществующим врагам. Он как раз пришиб последнего, имея в запасе еще немало зарядов, когда зазвонил телефон. На экране высветился родной номер.

– Лешенька, солнышко, встреть меня, пожалуйста, с остановки! – попросил Анечкин голос. – Я на акции пылесос выиграла, тащу домой, прямо руки отваливаются!

– Какая акция? – заинтересовался дармоед.

– Я в магазин за батарейками зашла, а там рекламная акция, каждая покупка участвует в лотерее. Я взяла батареек на тридцать два рубля, а мне пылесос! – объяснила невеста.

На самом деле, конечно, никакая не Анечка, а Матрена Даниловна вызвала Алешку из дома, Якушка же в это время изображал помехи на линии. Крошечный телефончик они еще с утра вытащили из Анечкиной сумки.

Умом понимая, что время от времени в семейной жизни следует совершать подвиги, Алешка вылез из-за компьютера, оделся и пошел встречать невесту. Было уже довольно темно, он спрямил дорогу и между домами направился к автобусной остановке. Тут и услышал тихое «стоять!»

Одновременно между лопаток он ощутил жесткий тычок.

Насмотревшись фильмов, Алешка развернулся, чтобы с разворота выбить рукой оружие у нападающего. И таки выбил – длинную тонкую палку. А пистолет, нацеленный прямо в грудь, как был у незнакомого парня в правой руке, так и остался. И не простой, а с глушителем, от чего сделалось вдвое страшнее.

– Пошли, – спокойным, даже чуть усталым голосом велел парень. – Шаг влево, шаг вправо – стреляю. Заорешь – тем более.

– Да ты чего? Ты меня с кем-то спутал!

– Не ори. Ни с кем я тебя не спутал. Пошел, живо. Снимаю с предохранителя…

Скрежетнуло так громко, что человек, знакомый с оружием не по кино, пожалуй, и удивился бы: что же это за предохранитель такой несмазанный? Но Алешке было не до удивления.

Незнакомый парень, приказав держать руки на затылке, завел его в соседний лесок. Дом, куда при Халявиной помощи внедрился Алешка, был из всех новостроек крайним, так что шагать пришлось недалеко, опять же – территорию городские власти еще толком не привели в порядок, и довольно близко от дома начинался дикий кустарник.

Доставив Алешку к нужному месту, парень показал на продолговатый сверток, похожий на срулоненный ковер.

– Бери на плечо, пошли.

– Что это?

– Не твое дело.

– Труп?!?

– Бери и пошли.

Алешка попытался взвалить сверток на плечо, стоя на корточках, и шлепнулся на задницу. Тут же получил основательный пинок.

– Не придуривайся, – сурово сказал незнакомый парень. – А то сам таким станешь.

Кое-как Алешка взвалил замотанный в тряпки труп на правое плечо.

– А теперь пошли, – распорядился парень.

Они шли долго, очень долго, и примерно через полчала Алешка сообразил, что его с трупом на плече гоняют по кругу.

– Далеко еще? – осведомился он.

– От забора до обеда, – был стандартный ответ.

Алешка, у которого уже ноги подкашивались, встал как вкопанный.

– Послушай! – проникновенно начал он. – Я не могу больше! Я рухну сейчас!

– Пошел. Ну?

Труп, понятное дело, становился все тяжелее.

– Что? Надоело? – спросил парень за спиной.

– А то!

– Повторяй за мной.

– Что? – спросил совсем одуревший Алешка.

– Я работаю, я работаю, я работаю…

И дальше Алешка под диктовку огласил лес таким монологом:

– Я работаю, я работаю, я тружусь, я честно зарабатываю свой ужин, и завтрак, и обед, я работаю, а не ваньку валяю, я работаю и ни у кого на шее не сижу, я работаю, я работаю, мне нравится моя работа, гори, гори, моя звезда!

Это Дениска не вовремя вспомнил классику рока – неувядаемого и бессмертного Бэ-Ге.

* * *

А в это время за ванной корчилась и брыкалась Халява.

– Ой, не могу, ой, помираю! – скулила она.

– Тише, дура! – Якушка стоял наготове с кляпом и в паузах между воплями излагал Халяве все, что он о ней думал в это нелегкое время.

– Гляди ты, она вроде поменьше сделалась, – заметила Матрена Даниловна.

– Не околела бы… – проворчал Лукьян Пафнутьевич.

В углу, под трубами, барахтался тщательно им спеленутый Акимка.

– А и околеет – невелика беда.

– Ой, сил моих нет, помогите! Ой, Лешенька, брось ты эту тяжесть, брось, а то помру ведь!

Тут Халява схлопотала-таки прямо в глотку прочный кляп. Но, кажется, того даже не заметила.

– Куда ее девать? – спросил Якушка.

– Сперва подождем, – распорядился Лукьян Пафнутьевич.

Ждали минут десять. Немые судороги Халявы делались все отчаяннее.

– А ну как из всемирного центра ей на помощь прилетят? – осторожненько спросил Якушка.

– Прилетят – пусть сами и вызволяют. Ну-ка, откидывай крышку!

– И точно – уменьшается! Теперь она уже с меня ростом будет! – воскликнула Матрена Даниловна.

– А ты помолчи. Если чего – не видела, не слышала, не знаю.

Якушка уже лез на унитаз – откидывать мягкую крышку, Матренушка, поняв, что в одиночку он этой громадины не осилит, полезла следом, помогать. Потом они сверху спустили веревку, и Лукьян Пафнутьевич надел петлю на талию Халяве.

Якушка забрался на бачок и в нужную минуту всем весом прыгнул на кнопку.

– Ахти мне, веревка! – вскрикнула Матренушка. – Веревку упустили!

– Ну и шут с ней, – проворчал Лукьян Пафнутьевич. – Полезли вниз, чего тут торчать. Закрывай крышку, Якушка. А ты, дура, смотри мне! Проболтаешься подружкам – без косы останешься.

– Это ты мне грозишься? – удивилась Матренушка. – Я же его научила, как Халяву избыть, и он же на меня лается! Слышал, Якушка?

– Слышал, – подтвердил подручный.

– Ты дома своего защитить не умел? Ты от Халявы в петлю лезть собрался? Ты потом, как побитый пес, по углам жался? А теперь осмелел? Грозишься? – Матрена Даниловна уперлась руками в бока. – Хватит!

– Нишкни! – вдруг приказал супруг. – Что-то наши там расшумелись…

Домовые тихонько выбрались из ванной и вдоль стеночки поспешили в гостиную.

– И сколько же он тут будет обитать? А? – спрашивал хозяин у Анечки. – Ест, пьет, посуды за собой не помоет! К экзаменам, говоришь, готовится? Я сейчас заглянул, хотел его учебники посмотреть! Это, Анька, не учебники! По ним еще при Хрущеве арифметику проходили!

– Говоришь, на складе пахал как лошадь? Я сегодня на этом складе была – так заодно и про него спросила, – сообщила хозяйка. – Лишний раз пальцем не пошевелил! И не сам ушел – а уволили! За патологическое безделье! Так и в трудовую книжку директор хотел записать – жаль, отговорили!

– Да я же вижу, вижу! И вот, смотрите, что я у него нашла! Я вам говорить не хотела! Все равно – смотрите! – это уже был Анечкин голос.

Матрена Даниловна поняла – сработали крошечные дамские трусики. А может, помада, которой была тщательно вымазана рубашка.

– Опомнились, – удовлетворенно сказал Лукьян Пафнутьевич.

– Проснулись, – добавил Якушка. – Вот теперь заживем!

– Акимку, подлеца, выпорю, – пообещал Лукьян Пафнутьевич. – А тебе за верность будет награда.

– Да я не за награду… – смутился подручный и стал озираться в поисках Матрены Даниловны. Все-таки это она вытащила супруга с антресолей, где он от бессильной злости совсем поселился, она немало потрудилась для избавления от Халявы.

Но не было нигде Матренушки – и сообразительный подручный понял, куда она поспешила.

Но говорить об этом законному супругу не стал. Порядочность – она и у домовых порядочность, другой покамест не придумано.

* * *

Евсей Карпович с нетерпением ждал результатов своей затеи.

Первой прибежала Матренушка – сказала, что дармоедовы вещи уложены в сумку, а сумка выставлена на лестницу. Потом пришел Дениска.

– Посмотреть бы хоть, ради кого старался! – с такими словами он шлепнулся на диван. – Красавица, красавица, а может, я ради какой-то уродины полночи этого дурака по лесу гонял!

– Дураку полезно, – поучительно произнес Евсей Карпович. – Теперь и будет Халяву с небес вымаливать – а второй ему уже не полагается.

– Ты уверен, дедушка?

– Ну… не совсем… Но хотелось бы верить.

– Ничего! Я туда заглядывать буду! Придумаю, как тебя с нашей Анечкой познакомить! – пообещала из стенного шкафа Матренушка. – Ты мне, Дениска, полюбился. А коли кто домовым полюбится – тому будет удача. И не какая-нибудь халявная, а самая настоящая! Евсей Карпович, ступай сюда, держи простынку за края, натягивай!

Она впервые стелила в новом своем жилище настоящую, правильную двуспальную постель.

Рига 2003

Молчок

– На сходку пойду, – сказал домовой дедушка Мартын Фомич. – Слышь, Тришка? Тришка! Куда ты подевался?

И в очередной раз помянул Мартын Фомич внука Трифона ядреным, крепкого засола словцом, от какого иному мужику бы и не поздоровилось, однако домовые выносливы, их мало чем проймешь.

Тришка обитал на книжных полках.

Дом был старый, население в нем – почтенное и постоянное. Домовой дедушка Мартын Фомич сперва радовался, глядя, как в хозяйстве прибавляется книг. Ему нравилось, когда глава семейства не шастал вне дома, а сидел чинненько в кабинете, книжки читал, записи делал. Однако настал день, когда, глядя на эти сокровища, Мартын Фомич крепко поскреб в затылке. Они громоздились уже и на полу – не то что на шкафах и подоконниках. Сам он был немолод, за хозяйством досматривать привык, но эти залежи освоить и содержать в порядке уже не мог. Пришлось искать помощника.

Младшая из дочек была отдана замуж в хороший дом, но далеко, так что раз в год, может, и присылала весточку. Мартын Фомич получил от нее словесный привет – живы-де, здоровы, только старшего сынка пристраивать пора, он же уродился неудачный, за порядком смотреть не хочет, а все в хозяйских книжках пасется. Мартын Фомич сдуру и обрадовался.

Когда внук Тришка перебрался на новое местожительство, когда увидел кабинет с библиотекой, восторгу не было предела. И действительно – первое время он книжки холил, пыль с них сдувал, норовил деду угодить. Потом же обнаружилось, что неудачное отродье взялось учить английский язык.

– Эмигрировать хочу, – объяснил он. – Чего я тут забыл? Тут мне перспективы нетути!

За непонятные слова Тришка схлопотал крепкий подзатыльник, но не поумнел, а продолжал долбить заморскую речь. До того деда довел – тот полез на самую верхнюю полку смотреть по старому глобусу, где эта самая Америка завалялась. Америка деду не понравилась – была похожа на горбатую бабу-кикимору, туго подпоясанную. А поскольку Мартын Фомич уже непонятно который год вдовел, то все, связанное с бабами, его огорчало безмерно.

Стало быть, и теперь несуразный внучонок сидел, весь в пыли, над заморской грамматикой.

– Тришка, убью! – заорал Мартын Фомич. – Со двора сгоню!

Это уже было серьезной угрозой. Убивать родного внука домовой дедушка не станет – не так уж много их, домовых, и осталось. А со двора согнать – может. Бездомный же и бесхозный домовой хуже подвальной крысы. Но крыса – та хоть всякую дрянь сгрызет и сыта будет, домовому же подавай на стол вкусненько да чистенько. Иди, значит, нанимайся подручным, в ванные иди, в холодильные! А смотреть за порядком в холодильнике – это как? А так – каждый день шарься там, треща зубами от холода! Спецодежды же не полагается – есть своя шерстка, у которого бурая, у которого рыжеватая, той и довольствуйся.

– Ща, деда, ща! – отозвался из неведомых книжных закоулков Тришка.

Вскоре он стоял перед Мартыном Фомичем, а изумленный дед слова не мог сказать – только шипел от возмущения.

– Ты чего это, ирод, убоище, понаделал?!?

– А чего? Все так делают.

– Так то – люди!

– Ну и что? Им от этого вреда нет.

– Как же тебя эта зараза проняла-то?…

– Откуда я знаю?

Тришка всего-навсего попробовал на своей шкуре красящий шампунь хозяйской дочки. Стал в итоге каким-то тускло-красноватым, но не слишком огорчался – инструкция на флаконе обещала, что оттенок после неоднократного мытья непременно сойдет.

– Да-а… – протянул дед. – Ну, все, лопнуло мое терпение. Пойдешь со мной на сходку. Лучше пусть я в одиночку буду книги обихаживать! А тебя сдам в подручные кому построже! Лучше от пыли чихать, чем тебя, дурака, нянчить! Все! Собирайся! Пошли!

* * *

Сходку назначили на чердаке. От нее многого ожидали – нужно было принять решение по ночному клубу «Марокко».

Клуб не давал спать всему кварталу.

То есть, четыре ночи в неделю были еще так себе – мирные. А в остальные три грохотало, как на войне. Война длилась с одиннадцати вечера до пяти утра. Чтобы такое выносить, совсем нужно было оглохнуть. Люди жаловались, звонили в газеты и на телевидение, но хозяева клуба имели где-то в городской думе, а то и повыше, мохнатую лапу, и прекрасно знали, сколько следует этой лапе отстегнуть, чтобы жить безмятежно. Клуб продолжал греметь и приносить доходы – дискотека в «Марокко» считалась в городе самой крутой.

Домовым же писать и звонить было некуда, они и такого утешения не имели. Но, в отличие от людей, они не были скованы цепями уголовного кодекса. И что бы они против клуба ни предприняли – никакое разбирательство им не угрожало.

Они в тихое время, утром, неоднократно лазили в клуб, но не могли понять – что и как нужно повредить, чтобы вся эта техника раз и навсегда заткнулась. Брали с собой и Тришку – его водили вдоль высоких железных коробок, велели читать надписи на железных же табличках, поскольку его страсть к Америке уже сделалась общеизвестной. Но по названиям трудно было догадаться, в чем суть. Бабы-домовихи пробовали было читать на эти названия наговоры, но ничего не получилось.

Особенно они старались над высокой, выше человеческого роста, алюминиевой пирамидой с обрубленным верхом. Удалось выяснить, что она-то и была той утробой, где рождался неимоверный шум. Но пирамиду даже ржа – и то не взяла.

Когда Мартын Фомич с Тришкой, перекинувшись котами, перебежали наискосок через квартал и забрались на чердак, там уже вовсю галдело общество. Председательствовал домовой дедушка Анисим Клавдиевич, но толку было мало – каждый норовил перекричать прочих.

Если кто не знает, почему домовые ведут уединенный образ жизни, не всякий обзаводится семейством, так все очень просто – друг с дружкой они не ладят. То есть, коли безместный домовой прибился к зажиточному хозяйству и пошел в подручные, то домовой дедушка, считая его уже своим, с ним из-за чепухи ссориться не станет. Опять же, когда кому приспичит жениться, то при переговорах тоже стараются обходиться без склоки. Но домовые дедушки даже в двух соседних квартирах всегда сыщут, в чем друг дружку упрекнуть. А тут такое дело – сходка! Про «Марокко» и забыли – каждый вываливал свои обиды, мало беспокоясь, слышат ли его соседи.

Чердак был невелик, захламлен чрезвычайно, но именно поэтому очень даже подходил для сходки. Во-первых, тут не имелось своего хозяина, а во-вторых, каждый домовой дедушка мог выбрать закоулок по вкусу и сидеть там, оставаясь для соседей незримым и лишь подавая голос.

Анисим Клавдиевич постоял на старом чемодане, послушал визг и вопли, да и плюнул.

– Ну вас! – сказал. – Хуже людишек.

И полез с чемодана.

– Стой, куды?! – возмутилось общество. И тогда только стало потише.

Анисим Клавдиевич поставил вопрос жестко: ежели кто помнит дедовское средство для наведения тишины, пусть выскажется, потому как впору уже мхом уши конопатить.

– Заговор читать надо! – выкрикнул Евкарпий Трофимович, самый буйный из соседей, умудрившийся своими проказами выжить из квартиры три подряд семейства. Первое завело собаку не в масть – он хотел вороную с подпалиными, ему же привели белую болонку. Второе не понимало намеков – домовому, чай, угощение ставить полагается, а хозяйка жмотничала. Третье затеяло затяжной ремонт, а у Евкарпия Трофимовича обнаружился канонадный чих на все эти краски с растворителями.

– А ты его знаешь, заговор? – осведомился целый хор.

– Узнать-то можно! Только он должен быть кладбищенский!

– Тьфу на тебя! – махнул лапой Анисим Клавдиевич, а самый молодой и малограмотный из домовых дедушек, недавно женившийся Никифор Авдеевич завопил:

– Это как?!?

– А так – как-де покойник молчит, так и вы-де молчали бы, ну, и прочие слова с действиями, – объяснил Евкарпий Трофимович. – Кладбищенской землицей с семи гробов порог посыпать, ну, еще чего натворить!

– Порог и обмести нетрудно, – вставил свое слово Мартын Фомич. – А коли мастера найдут и обратку сделают? Тому, кто землицу сыпал, мало не покажется. Тут железки ихние повредить нужно раз и навсегда!

– А ты в железках разбираешься? Знаешь, чего вредить, чтобы раз и навсегда? Мы повредим – а они починят! – возразило общество.

И таким макаром препирались довольно долго. Наконец устали вопить, и вдруг наступила тишина.

В этой тишине из большой винной бутыли, пыльный бок которой треснул и выпал большим треугольным куском, раздался голос совсем уж древнего домового дедушки Феодула Мардарьевича.

– Молчок нужен.

– Кто нужен? – спросил Анисим Клавдиевич.

– Молчок.

– Это кто еще?

– Кабы я ведал! Может, вовсе не «кто», а «что»… – старичок развел крепко тронутыми сединой лапками.

– И я про то слыхал! – подал голос Мартын Фомич. – Молчка подсаживают, чтобы тихо было. Роток на замок – и молчок!

– Подсаживают – значит, живой, что ли? – шепотом осведомился внук.

– Или подкладывают, я почем знаю! Раньше вон умели, теперь уже не умеют.

Общество заспорило. Выяснилось, что это явление многим известно, способ доподлинно дедовский, но приглашают ли Молчка на новое местожительство, как принято приглашать домовых, приносят ли в лукошке, или молчок вообще – вроде камня с дыркой, который принято вешать в курятнике, никто рассказать не смог.

– От корней оторвались и засыхаем! – подытожил Анисим Клавдиевич. – Как в город перебрались, так и засыхать стали. Знания-то не нужны были – вот и выдохлись. А как потребовались – так в башке и пусто!

– Так чего же думать-то? Нужно снарядить гонца к деревенским домовым! – предложил Мартын Фомич. – Пусть подскажут, как быть!

– Ты, что ли, на деревню побежишь? – встрял склочник Евкарпий Трофимович. – Ты, поди, и не знаешь, в какой она стороне, деревня!

– Ти-ха! – пресек ссору в самом зародыше Анисим Клавдиевич. – Деревня – она со всех сторон. Если по любой улице идти все прямо да прямо – рано или поздно выберешься из города. А там уж и она!

Общество загалдело. Вот как раз тут председатель оказался неправ. Потому что в одну сторону идти – будет долгий лес, а в другую – свекольные поля величиной с какую-нибудь Голландию или Бельгию.

Мартын Фомич толкнул Тришку, чтобы спросить, что это за края такие, ближе или дальше Америки. Но внук понял вопрос без слов.

– Это еще Европа, – шепнул он. – Я тебе потом на глобусе покажу.

Дед несколько обиделся – он хотел, чтобы растолковали на словах и немедленно. Хотя вряд ли нашелся бы такой знаток географии, чтобы растолковать на словах мало что разумеющему за пределами своего жилья домовому дедушке, что еще за Бельгия такая.

– Никифор Авдеевич, тебе жену на окраине сосватали, ты сам ее перевозил, – сказал Анисим Клавдиевич. – Далеко ли оттуда до деревни?

– Там уже огороды начинаются, а есть ли за ними деревня – того не знаю, – честно отвечал молодожен. – А слыхал, хозяева говорили, что когда по грибы в лес ездили, то за лесом на шоссейке, у заправки, бабы с лукошками сидели, торговали, которая картошкой, которая яблоками, иные – грибами. Значит, где-то и деревня неподалеку.

– За долгим лесом? – переспросил председатель. – Ну, братцы, припоминайте, не осталось ли у кого там родни.

– Какая уж родня… – вздохнул чей-то хрипловатый басок.

И общество призадумалось.

– Стало быть, наугад пошлем гонца? – полюбопытствовал склочник Евкарпий Трофимович. Ему, видать, до смерти хотелось побаловаться с кладбищенской землицей.

– Наугад! – рявкнул председатель. – Выберем кого помоложе – и снарядим!

– У меня жена! – завопил Никифор Авдеевич. – Семейных гонцами не шлют!

– И помоложе тебя имеются… – Анисим Клавдиевич, смешно шевеля широкими ноздрями, повернулся прямехонько туда, где меж увязанными стопками старых журналов примостились Мартын Фомич и Тришка. – Мартын Фомич, давай-ка, яви обществу подручного!

– Нет у меня подручного, нет более! Со двора согнал! – заталкивая Тришку поглубже в щель, возразил дед.

– Да вон же он, я чую! Чего ты врешь?!

Делать нечего – Тришку вывели на всеобщее обозрение.

– Крепок, – одобрило общество. – Дойдет!

– Молчок нам всем нужен, без него хоть узлы увязывай да из дому беги, – сказал председатель. – Доставишь – наградим. В хорошую квартиру домовым дедушкой внедрим. Будешь с нами на равных.

Тришка только голову повесил – вот те и Америка…

– Припасов в дорогу соберем, слышите, братцы? Чтоб скряжничать не могли! – прикрикнул Анисим Клавдиевич. Чего греха таить – домовые дедушки скуповаты и прижимисты, это у них от избыточного усердия идет.

– Анисим Клавдиевич, он бы ежа моего прихватил, что ли? – проскрипел Феодул Мардарьевич. – Сил моих не стало!..

– Какого еще ежа?!

Старенький домовой дедушка являлся в обществе редко, все больше дремал и отмалчивался, соседи даже полагали, что совсем хозяйство запустил. И надо же – еж у него завелся!

Оказалось – хозяева дурака валяют. Притащили скотинку из лесу, решили – пусть будет заместо кошки. А ежу в спячку укладываться пора. Дома тепло, он никак не поймет, чего делать, то под ванной в тряпках заляжет, то опять вылезет. Так надо бы отогнать бедолагу в лес, чтобы устроил себе логово по всем законам природы. Тем более, что идти гонцу – как раз лесной дорогой, вот бы и доброе дело заодно сотворил…

– Вот не было печали! – воскликнул Мартын Фомич. – Мы так не договаривались! Гонцом на деревню – это одно дело, а ежей гонять – совсем другое!

Евкарпий Трофимович обрадовался скандалу – и понеслось!

Тришка только уши поджал и головой вертел – надо же, сколько из-за него шуму, куда там ночному клубу до сходки домовых!

Деду не удалось отстоять внука. Общество приговорило: идти бы Тришке гонцом, прихватив с собой ежа, и без Молчка не возвращаться.

В ту же ночь он и отправился.

Провизии ему собрали – недели на три, Тришка даже крякнул, как мешок на спину взгромоздили. Часть ее предназначалась на представительские цели – чтобы тем, кому вопросы придется задавать, были городские гостинцы. Вручили лоскуток бумаги с адресом – чтоб на обратном пути не заблудился. Выдали также хворостинку – ежа подгонять. Вывели на улицу, туда же Феодул Мардарьевич с помощью соседей доставил заспанного и совсем бестолкового ежа. Еж щетинился и все норовил свернуться клубком.

– Ступай, чадо! – торжественно послал Мартын Фомич, указывая направление. – Ступай, ступай, авось в дороге поумнеешь! Американец!

Тришка подхлестнул ежа и зашагал вдоль кирпичной стены магазина.

И ни разу не обернулся.

* * *

Город был по человеческим понятиям невелик, но Тишка не сразу выбрался на окраину, а должен был устроить дневку в каком-то подвале. Возник у него соблазн оставить там ежа – не все ли равно, где скотинке зимовать? Сбыли с рук – и ладно. Однако не удалось. Не успел Тришка на цыпочках отойти от сонной зверюги на сотню шагов, как был ухвачен за шиворот.

– Мне подкидышей не надобно! Своей скотины хватает!

Тришка сплюнул. В ином квартале вообще ни домового, ни дворового, ни какого иного жителя, а тут в первую дыру сунулся и на подвального напоролся! Хорошо еще, не сразу его подвальный заметил, а только на выходе.

– Да ладно тебе, ладно! – заверещал Тришка. – Заберу, только пусти!

Подвальный, судя по железной хватке лап – из бывших овинников, привычных ворочать мешки с зерном, встряхнул Тришку и отбросил в сторону.

Надо полагать, он шел на запах и на звук, а глазами незваного гостя увидел, только когда тот гость, выронив мешок, приложился к стене и сполз на пол.

– Ого! – сказал подвальный. – Кто ж ты таков? Я и не разберу!

– Из домовых мы, – тряся башкой, чтобы выгнать из нее гул, отвечал Тришка.

– А мастью в кого уродился?!

– Да смою я эту масть, она у меня временная!

– Скрываешься от кого, что ли? – тут подвальный поскреб лапой в затылке, осознавая ситуацию. – Ежа угнал, что ли?

– Да на кой он мне?… – Тришка вздохнул. – Хочешь – забирай его насовсем. Или подари кому. Ежи мастера мышей ловить, когда не спят.

– Нет, ежа не надобно. Куда же ты, домовой, собрался?

– В лес его, дурака, отогнать велели.

– Кто велел?

– Да старшие.

– А потом?

– Потом – еще дельце есть.

– А потом?

– А потом – домой. Коли жив останусь.

– С ежом я тебе пособлю. У нас тут автомобильный служит, я с ним уговорюсь. А ты оставайся. Подкормим тебя, а то, гляжу, совсем хилый.

Тришка хотел было возразить, что общество назвало его крепким и для трудного пути пригодным, но посмотрел на подвального и понял, что возражать тому следует как можно реже.

– А что за автомобильный? – спросил он, чтобы поддержать беседу.

В доме, где служил Мартын Фомич, жило немало владельцев личного транспорта. Это были мужчины серьезные, и свои машины так лелеяли, что куда там домовому! Поэтому и не приходило никому в голову нанимать особую обслугу для транспорта. Однако в богатом хозяйстве могли держать автомобильного просто чтобы выделиться и заставить о себе говорить.

– На третьем этаже у нас Панкратий Дорофеевич служит. Там богато живут, и домовиха есть, и подручных четверо, хозяин рес-то-ран держит. А рес-то-рану постоянно провизия требуется. Вот у них хозяйская машина есть, хозяйкина, сыну купили, а еще колымага – картошку с капустой возить. Там задние сиденья сняли, много чего загрузить можно. И она, колымага, оттого грязная, да еше вечно какую картофелину забудут, или луковицу, или еще чего, вонь потом стоит. Панкратий Дорофеевич подумал и взял безместного Никишку в автомобильные. Так вот – хозяин на деревне с кем-то уговорился и туда за провизией раза два-три в неделю непременно сам съездит, отберет самое лучшее, никому более не доверяет. Можно твоего ежа в багажник загнать, а потом Никишка его втихомолку выгонит. А на деревне еж сам сообразит, куда деваться.

– И то верно, – согласился Тришка. – Не знаю, как тебя и благодарить, дяденька, прости – имени-отчества не ведаю.

Он радости, что удалось без лишних хлопот избавиться от ежа, он пустился в стародавние любезности, до сих пор принятые у пожилого поколения домовых.

– Я батька Досифей.

– А по отчеству?

– И так сойдет.

Тришка побоялся даже плечиками пожать. Батька Досифей, при всем при том, что заговорил ласково, вид имел грозный. Одна густая и жесткая волосня чего стоила.

– Стало быть, спешить тебе некуда, – решил подвальный. – Я до Панкратия Дорофеевича дойду, потолкуем. Может, даже прямо завтра ежа твоего отправим. А ты жди меня тут. Вернусь – ужином тебя покормлю, на ночлег устрою.

И пошлепал прочь.

* * *

Молчок может и подождать немного – так решил Тришка, когда батька Досифей привел его в свои хоромы.

Подвал был поделен на клетушки, где жильцы раньше хранили дрова, а теперь – всякую дребедень. В одной подвальный нашел ящик с детскими игрушками, совсем древними, и там оказалась мебель – кровать, шкаф, стол со стульями, да все – не на тощих теперешних кукол, а на старинных, основательных. Все было покрыто чистыми лоскутками, на столе стояли плошечки с едой, Тришка еще мешок развязал – прямо хоть пир устраивай!

Пока разложили припасы – заявился и Панкратий Дорофеевич с домовой бабушкой.

– А что? – сказал он, охлопывая Тришку по спине и по плечам. – Малый справный. Такому не помочь – грех. Никишка завтра в дорогу спозаранку отправляется, я ему велел ежа в багажник загнать.

– Я помогу! – вызвался Тришка. – Багажник высоко открывается, ежу придется досточку положить, иначе не залезет, да как бы еще с нее не свалился.

– Сам справится, – отрубил Панкратий Дорофеевич.

Тришка понял – завидовать бедному Никишке не приходится.

Матерый домовой меж тем продолжал его изучать.

– Ты из которых будешь? – спросил наконец.

Тришка растерялся. Конечно же, батя учил его отвечать на этот вопрос, да только задали его впервые в жизни. До сих пор Тришка встречался только с теми, кто и без вопросов знал всю его родню.

– Я из Новых Рудков, – сказал он, имея в виду городской район, где родился.

– Выходит, и Старые есть? – удивился Панкратий Дорофеевич. – Нет, ты мне про род. Кто батя, кто дед, кто прадед. Когда пришли, чем занимаются.

– Батя, Орентий Фирсович, в Новых Рудках домовым в девятиэтажке, мамка при нем. Дед – Мартын Фомич…

– Дед – Фирс, а по отчеству? – перебила его супруга, Акулина Христофоровна, весьма почтенная домовая бабушка.

Тришка смутился – дед Фирс, женив сына, перебрался куда-то на покой, так что внук его почитай что и не знал.

– Да ладно тебе, – вмешался батька Досифей. – Видно же – из домовых.

– Не встревай! Нам род хороший надобен! Чтобы старших много! – прикрикнул на него Панкратий Дорофеевич. – А Мартын Фомич – кто?

– Мамкин батя. Я при нем подручным.

– Где служит? – не унималась домовиха.

Тришка, как умел, описал квартал в центре города.

– Место приличное, – согласился Панкратий Дорофеевич. – Теперь про соседей давай.

Тришка умаялся языком молотить. Когда добрался до старенького Феодула Мардарьевича, собеседник обрадовался:

– Этого я знаю1 Этот – наш! Почтенный! А ты, стало быть, Трифон Орентьевич?

– Так я ж еще не женатый! – удивился Тришка. И точно – молод он был, чтобы зваться по имени с отчеством, не заматерел. Хотя многие безместные молодые домовые сами себя с отчеством величают, и ничего.

– Ешь давай, Трифон Орентьевич, – велел дядька Досифей.

Тришка, обрадовавшись, что можно помолчать, и занялся делом.

Поужинали, проводили гостей, и тогда батька Досифей указал Тришке место для ночлега.

После дневки сон не шел. Тришка ворочался, улаживался то так, то сяк, и все ему было плохо. Вдруг он услышал осторожный голосок.

– Эй! Как там тебя! Спишь, что ли?

– Не-е, не сплю, – шепотом отвечал Тришка, потому как в двух шагах похрапывал на постели грозный дядька Досифей.

– Иди сюда живо…

– Ты кто?

– Никита я, автомобильный… Давай живее!..

Первое, что пришло на ум, – автомобильный не может управиться с ежом. И то – поди заставь такую здоровую скотину подняться наверх по тонкой и узкой досточке.

Тришка на цыпочках покинул уютное жилье подвального.

Никита ждал за углом.

– За мной! – приказал он. И повел вон из подвала, на двор, где стояла вверенная его попечению колымага.

Еж действительно торчал у приоткрытого багажника, вот только ни досточки, ни чего иного Тришка не заметил – а ведь зрение у домовых острое, они впотьмах видят не хуже, чем днем.

– Ты, дурень, гляжу, никак не поймешь, во что вляпался, – хмуро сказал автомобильный. – Бежать тебе нужно отседова! Бежать без оглядки. Пока не оженили!

* * *

Домовой не сам придумывает, что жениться пора, а за него это старшие решают.

Коли видят, что не ленив, хозяйством занимается в охотку, в меру строг, в меру ласков, дурью башки ни себе, ни соседям не забивает – то и начинают невесту присматривать.

Невест мало. За хорошей через весь город сватов посылают. Так вот отец Тришкин женился – потом ночей пять приданое перетаскивали. И вот Никифор Авдеевич аж на окраину жениться ездил. Тришку как раз к деду переселили, и он свадьбу видел, потом помогал приданое таскать. Позавидовал, но в меру. Он уже тогда решил, что всеми правдами и неправдами доберется до Америки. А там уж невеста найдется!

Про свой умысел он только одному холодильному Ермилу и рассказал. Ермил в целом одобрил – он и сам, притерпевшись к холоду, хотел уйти в рефрижераторные, чтобы уехать отсюда подальше. Но внес поправку.

– Жену лучше везти с собой. Там еще неизвестно, сыщешь или нет, а так – она завсегда под боком. И семейного везде лучше примут. Видят – домовой основательный, на хорошее место определят.

Проповедовать о пользе жены Ермил мог долго – а толку что? Все равно дед Мартын Фомич о внуковой семейной жизни и слышать бы не пожелал…

Поэтому Тришка, услыхав странное Никишкино сообщение, первым делом обрадовался.

– Вот и ладно! – воскликнул он. – Я-то не против, была бы невеста согласна.

– Да ты ее хоть раз видел?

– А что, нужно?

Тришкина мать суженого только за свадебным столом увидала – и ничего, живут дружно. Ей перед свадьбой нарочно посланные родственники донесли, каково у него хозяйство, как содержит, сколько добра и припасов. Она еще покапризничала – кровать хотела с мягкой перинкой, да еще дома к черносливу пристрастилась – так чтобы на новом месте запас чернослива ее ожидал. Сделали по ее слову – она и пошла замуж довольная.

Тришкиному отцу тоже хватило того, что про невесту рассказали. Хозяйственная, не крикливая, и роспись приданого длинная, пока сваха наизусть выпалила – взмокла. Он только желал, чтобы супруга была в масть, чуть с рыжинкой. Ну так на то есть порошок из травы, хной называется. Была ему к свадьбе эта самая рыжинка! Ну а потом как-то обтерпелся и с естественной супругиной мастью.

– Ох, ну ты и дурень…

Тришка застыл с разинутым ртом.

– А чего на нее смотреть? – неуверенно сказал, когда очухался. – Домовиха – она домовиха и есть… Мой батя женился не глядя – так что же, и он – дурень?

– Он на твоей мамке женился, а ты на ком собрался?

Никишкина логика заставила Тришку вдругорядь разинуть рот. Автомобильный вроде и был прав – но на ум не брело, как же ему, поганцу, возразить?

– Так домовиха же… – другого довода у Тришки не нашлось.

– Домовиха! Как же! Во-первых, не домовиха, а подвальная. Батьки Досифея дочка. Во-вторых, девка она порченая.

– Это как?

– А так. Гуляет. Вот ты у батьки Досифея ночевать укладывался – она дома была?

– Не было, – согласился Тришка.

– Только к утру заявится, – авторитетно заявил автомобильный. – И, думаешь, трезвая?

– Кто, домовиха – нетрезвая? – это в Тришкиной башке никак не совмещалось.

– Подвальная! И курит к тому же. Ее тут все уже знают, ей жениха не найти. Свахи этот подвал за три версты обходят. Даже если какая дурочка придет принюхаться – соседи ее просветят. А тут ты заявился! Вот он я – берите меня голыми руками! Конечно, батька Досифей и не чает, как за тебя свое сокровище сбыть. И Панкратий Дорофеевич ему помогать собрался. Они сообразили, что ты хорошего рода, только простоват, вот и взялись за работу!

– Так что же теперь? – спросил потрясенный таком предательством Тришка.

– А что пожелаешь! Хочешь – возвращайся к Досифею, жди, пока суженая с гулянок прибредет. Но я бы на твоем месте…

Тут автомобильный прислушался.

– Замок лязгнул! – сообщил он. – А у нас еж еще не усажен! Живо!

Они вдвоем подтащили дощечку, установили ее краем на входе в багажник и погнали ежа вверх. Он идти не захотел, а свернулся клубком – хоть кати его, подлеца!

– Хозяин по лестнице спускается… – тыча в ежа палкой, шептал Никишка. – Ну, пропали мы! Заболтались!

Тришка взбежал по досточке и изучил внутренность соединенного с салоном багажника. Кроме пустых ящиков, увидел он еще несколько прочных мешков, в том числе один небольшой. Схватив его и выбросив, сам выпрыгнул следом.

– Ты чего? – удивился Никишка.

– Я мешок придержу, а ты его туда закатывай!

Пользуясь длинной щепкой как рычагом, Никишка закатил колючий шар в развестое чрево мешка, и тут же Тришка захлестнул его веревкой. Потом они подтащили мешок к досточке, забрались повыше и поволокли его вверх. Еж сопел, пыхтел и фыркал, но воспротивиться не мог.

– Ахти, а у меня и не подметено! – тихонько восклицал Никишка. – И луковой шелухи гора! Ахти мне, зазевался!

Когда хозяин, зевая, подошел к машине и откворил дверцу, все было готово – и даже мешок развязан, чтобы еж, покочевряжившись, вылез и ехал с удобствами.

– Он всегда спозаранку выезжает, а к обеду уже обратно с грузом, – шепотом объяснял автомобильный Тришке. – Там и теплица есть, он помидоры берет. Знаешь, какие помидоры? Ни в магазине, ни на рынке таких нет! Всякие заморские сорта, они уже и на помидоры не похожи. Их в ресторане за большие деньги подают. И картошка разных сортов. «Адрета» – она для картофельного пюре хороша, а на драники эту, как ее, нужно… Тьфу, забыл. И морковка желтая! Красная – она в салаты, а желтая – в плов, вот. А как выбирает! Пятнышко – с мушиный глаз, а он его видит и тотчас морковину бракует!

Машина двинулась.

– Ох ты! А как же я?! – Тришка метнулся к дверце.

– Прыгай, прыгай! – посоветовал Никишка. – Как раз и суженая, того гляди, заявится! Опохмелять свою гулену будешь!

– Да не женят же меня против воли! – возопил Тришка.

– Тихо ты! Не женят, думаешь? Еще как женят! В тычки жениться поведут! Батька Досифей – он такой.

Хозяин слышал возню в багажнике, но о том, что Панкратий Дорофеевич нанял автомобильного, не знал, а полагал, что там поселилась мышь. И очень даже просто – когда берут картошку из буртов, вместе с ней можно и целое мышиное семейство прихватить.

Машина выехала со двора, завернула за угол и по пустой утренней улице резво понеслась к окраине – туда, где улица перерастала в междугородное шоссе.

Прыгать было поздно…

* * *

Полтора часа спустя Никишка сообщил, что уже немного осталось. И точно – машина, сойдя с шоссе, протряслась по большаку, еще куда-то свернула и остановилась посреди большого двора, где порядок, возможно, был, но для городского взгляда какой-то непонятный.

Хозяин вылез и пошел в дом. По дороге он успел позвонить по сотовому, сказал, что подъезжает, и его уже ждали с горячим чаем.

– Первым делом ежа выгоняем, – распорядился автомобильный. – Еще диво, что не обгадился.

Еж от дороги совсем обалдел, опять свернулся и признаков жизни не подавал.

– Ну, сверху вниз-то полегче будет, чем снизу вверх, – заметил Тришка. – Отворяй багажник.

Но тут-то он и дал маху.

Вредный еж забрался в щель между ящиками, и никакими щепками невозможно было его оттуда выковырять.

– Ну, не скотина ли? – пожаловался автомобильный.

– Скотина, – согласился Тришка. – Знаешь, что он у Феодула Мардарьевича учудил? Хозяйские носки воровать повадился. Люди разуваются на ночь, носки же никто не прячет. А он на шубу их наколет – и под ванну, гнездо вить.

– Умный, – неожиданно одобрил шкодника Никишка.

– Умный – а Феодулу Мардарьевичу каково? Ему и так за порядком уследить трудно, а тут еще этот вредитель!

– Шел бы на пенсию, – заметил автомобильный.

– На пенсии теперь долго не протянешь. Раньше всем миром за стариками смотрели, теперь каждый в одиночку выкарабкивается. Хорошо, если у кого дети. А если нет? Вот в Америке – другое дело…

Никишка посмотрел на Тришку с большим подозрением.

– Ты там был, что ли?

– Не был, а по телевизору видел. Там богато живут! У каждого свой дом, в доме по восемь комнат, по десять! Значит, команда домовых нужна! Значит, домовые в почете и тоже живут богато! Вот ты тут – автомобильный, на гнилой картошке спишь, а там будешь домовым дедушкой. Поехали вместе, а? Я уж английский язык учить начал!

Ответить автомобильный не успел – из кустов раздался тихий свист, который подействовал на ежа как будильник. Зверь вскочил на ноги, которые тому, кто с ежами незнаком, могут выпрямленные показаться непропорционально длинными, и поспешил из багажника прочь. На самом краю остановился – но свист раздасля снова, да такой требовательный! И еж, соскочив вниз, понесся к кустам. Там и пропал.

– Ахти мне! – воскликнул Никишка. – Это же хозяин здешний! Ну, доигрались!

И полез за ящики.

– Ты куда? – изумился Тришка.

– Лезь за мной, дурак! Может, отсидимся! А то так отбиваться будем! У-у, деревня сиволапая!

Действительно, в кустах показался некто сивый и тут же сгинул.

– Америка, Америка! – передразнил Тришку автомобильный. – Тут тебе сейчас такое кино будет – хуже всякой Америки!

– Да чего ты с ними не поделил? – совсем растерялся Тришка, послушно втискиваясь в какие-то занозистые щели.

– А ничего я с ними не делил! Просто мы – городские, они – деревенские! Вот они нас и не любят. В ящик лезь… вот сюда… и бумагой накройся…

– Они что же – на приступ пойдут?

– Чш-ш-ш!

– Так ты мне хоть палку, что ли, дай…

– Палку ему!.. Их и дрыном не проймешь!..

Но не деревенские жители пошли штурмовать багажник – из дому вышел хозяин автомобильного с другим хозяином – тем, что продавал ему овощи.

Как выяснилось, это дело было у них отработано. Товар уже ждал покупателя в ящиках – оставалось только убедиться в качестве. Мужчины повыставили на жухлую осеннюю траву пустые ящики из машины, загрузили ее полными, попрощались, и хозяин автомобильного уехал.

Тришка же, сжавшись в комочек, трепетал и прислушивался. Ящики колыхались и гремели. Когда же шум и движение прекратились, он выглянул в щель и ахнул.

Овощевод отнес пустые ящики под навес и составил их многоэтажной стенкой. И таково было Тришкино везенье, что он окахался на самом верхнем этаже.

– Никиша! Автомобильный! – позвал Тришка.

Никто не откликнулся. И даже когда стало понятно, что автомобильный ухитрился остаться в машине, Тришка звал еще некоторое время. А потом замолчал и крепко затосковал…

Все его имущество осталось в подвале. Ни крошки продовольствия он не имел. Правда, судьба избавила его от ежа. Но ничего хорошего взамен не дала. Тришка даже не представлял, куда его завезли и в какой стороне город.

Одно он знал твердо – уж английский-то язык тут точно не понадобится…

* * *

Голод, страх и одиночество – горести, плохо переносимые домовыми. Настоящего голода они, кстати, и не знают – всегда сыщут, чего бы пожевать. Бояться же не привыкли – наоборот, это их всегда побаиваются. С одиночеством вообще забавно – домовой считает себя выше неразумного хозяина, однако хозяин с семейством его, домового, забавляют, и, живя в доме, приримая участие в деятельности человеческого семейства, он даже не задумывается о нехватке собеседников своего роду-племени.

Тришка целый день просидел голодный и одинокий. Страха в конце концов не стало – скорее всего. местные домовые даже и не знали, что вместе с автомобильным приезжал еще кто-то. А если и слушали шум, поднятый вокруг ежа, то решили, что горожане как приехали вдвоем, так и уехали. Правда, до таких умных вещей Тришка досоображался не сразу.

В конце концов он осторожно слез с ящиков и пошел вдоль стенки, натыкаясь на неизвестные и совсем ему непонятные вещи. Он был городским домовым уже в четвертом, чтоб не соврать, поколении, и отродясь не видывал простых граблей.

Хозяйство у овощевода было просторное, за навесом была теплица, за теплицей стоял длинный сарай с огромными воротами, туда Тришка и шмыгнул на всякий случай.

Он увидел каких-то железных уродов, вовсе не похожих на известные ему автомобили. Обходя один, на высоченных колесах, он обнаружил у стенки кое-что знакомое. Хозяева называли это «иномарка». Нарядная желтенькая иномарка была словно со зла запихана между грязнобокими чудищами. Тришка подошел поближе – и тут в него угодил камушек, пущенный чьей-то меткой лапой. Ойкнув, Тришка шлепнулся на задницу и потрогал бедро. Тут же пролетел другой камушек, но на сей раз незримый враг промахнулся. Поняв, что подлец спрятался за колесом иномарки, Тришка кинулся прочь. За порогом сарая он споткнулся, шлепнулся и тут же услышал человечьи шаги. Перекинувшись на всякий случай котом, он сел ждать – не прозвучат ли какие-нибудь умные слова.

Слова прозвучали.

– Ну и долго Сашка собирается держать тут эту дрянь? – спросил женский голос. – Из-за нее не повернуться! Значит, его драндулет под крышей, а ты свой под открытым небом ставь? Что, и зимой тоже так будет?

– Не под небом, а под навесом, – отвечал мужской голос. – Дурак я был, что тебя послушался. Гараж нужно было весной ставить, нормальный, с ямой, а ты – семена, семена, органика, торф! И много дала твоя теплица?

– Моя теплица нас всю зиму кормить будет, – возразила женщина. – И органика у нас не купленная. А Сашке я сама позвоню. Смотреть же надо, что покупаешь! За цвет он, что ли, этого кабысдоха взял? Сколько он на этой тачке наездил? Два километра? Полтора?

– Перестань, не надо звонить. Он мне обещал, что продаст машину на детали. Уже почти нашел покупателя. Приедет и заберет.

– Вечно ты его выгораживаешь!

Мужчина и женщина пересекла двор и вошла в хлев, голоса тут же как отрубило.

Тришка не то чтобы разбирался в машинах – скорее, он разбирался в Америке. Он знал, что там можно всю жизнь прожить без паспорта – были бы автоводительские права. Кроме того, хозяин имел то, что вся семья называла тачкой. Тришка видел тачку из окна, но слова «зажигание», «сцепление» и «карбюратор» оставались для него пустыми, он только знал, что они имеют склонность барахлить, капризничать и даже издыхать, отчего предположил как-то, что в автомобиле, как и в доме, есть свое население. Но Ермил, который готовил себя в рефрижераторные, его разубедил.

И вот теперь возникло подозрение, что Ермил – не такой всезнайка, каким хотел казаться перед Тришкой. Но кто там швырялся камнями, карбюратор или иной деятель, Тришка догадаться не мог.

На всякий случай он выскочил из сарая.

Если хозяева ходят по двору, возможно, в доме никого нет – так он подумал, потому что очень хотелось есть. Конечно, тут городских не любят – но удалось бы хоть сухую корочку стянуть, и то ладно! А потом выйти на дорогу и попытаться понять, в какой стороне город.

Тришка крадучись добрался до порога, где и был подхвачен за шиворот чьей-то не в меру сильной лапой.

– Куда?! – прогремел бас.

Вспомнив, как автомобильный боялся нападенья, Тришка забился и тихонько завизжал.

– Кто таков?! Чего по чужим дворам слоняешься?

– Й-и!.. Й-и-й-а-а… – собрался было отвечать Тришка, но тут порог перед глазами поехал.

Тришку несли, не дозволяя ему коснуться подошвами земли, и донесли до черной дырки, и сунули в эту дырку, так что он наконец ощутил твордое и невольно пробежал несколько шагов по довольно широкому лазу. Тут же наступил полный мрак – тот, кто Тришку сюда закинул, загородил собой дыру.

– Ну?! Будешь ты говорить, вражина?!

– Ай! – вскрикнул Тришка, споткнувшись о большой железный болт.

– Ай, а дальше?

– Ай, – ощутив некое озарение повторил Тришка. – Ай эм. Эм ай. Гуд монинг, сэр.

– А ни хрена ж себе! – изумился косматый громила, что растопырился в дырке. – Это по-каковски?

– Хэллоу, – ответил ему Тришка. – Хау ду ю ду?

И на всякий случай добавил «сэр».

Мудрая мысль заполнила собой всю голову: пока говоришь по-английски, бить не будут.

* * *

Городские домовые произошли от деревенских, это всем известно. А вот причин, по которым они плохо ладят с родней, может быть несколько. Допустим, нос задрали. Или своим налаженным бытом зависть вызвали. Или еще что-то этакое произошло, о чем все уже давно позабыли.

Если бы они встречались более регулярно, что ли, то вражда бы обозначилась не только как тягостное чувство, но и словесно, прозвучали обвинения, тогда и разбираться было бы легче. Но беда в том, что они почти не встречаются – кто где поселился, тот там и обитает, иной домовой из своего дома за сто лет шагу не ступит. И деревенский кузен для него столь же реален, сколь пришельцы из космоса, которых он, затаясь в углу, смотрит по хозяйскому телевизору.

Таким вот образом Тришка знал изначально, что деревенские его заранее недолюбливают. И то, что старшие послали за Молчком наугад, на том основании, что молод и сложением крепок, ему сразу не понравилось. Но общество приговорило – изволь подчиняться.

Доподчинялся! Полетят сейчас клочки по закоулочкам…

Будь при нем мешок с продовольствием – мог бы поклониться городскими лакомствами, ублажить, расположить к себе. Но мешок-то – в подвале у батьки Досифея, а Тришка-то – здесь!

А где – здесь, и понять невозможно. Нора какая-то, ведет под дом, если все отступать да отступать – неизвестно, куда провалишься. Но как посмотришь на громилу, который, стоя вполоборота, отдает распоряжения незримым подчиненным, так ноги сами перебирать принимаются, унося от злодея подальше.

А злодей меж тем собирал против Тришки многочисленное войско. Были там Пров Иакинфович, Ефимий Тихонович, Игнашка, Никодимка, Маркушка, Тимошка и еще баба Анисья Гордеевна. Громила, надо думать, был здешний домовой дедушка, а прочие – кто дворовым, кто сарайным, кто – овинником (об овинах Тришка имел темное понятие, но слыхивал, что овинники мощны и мускулисты), кто – хлевником, кто – запечником.

Совсем бы погиб Тришка в этой норе, но за спиной услышал фырканье и тихое сопенье. Его обнюхивали!

Повернувшись, Тришка увидел огромную кошачью рожу.

Нора, куда его запихнули, была всего-навсего кошачьим лазом в погреб, вещь очень удобная, потому что кошка в деревне отнюдь не диванное украшение, а труженица, и разлеживаться в тепле ей не позволят: попила молочка, да и ступай-ка, матушка, мышей ловить.

Нельзя сказать, что Тришка так уж боялся кошек. Он сам при нужде перекидывался крепеньким дымчатым котиком, как дед выучил, но близкого знакомства с этими животными не имел. Хозяева четвероногих тварей не жаловали, так что Тришка их лишь издали видел. Но знал, с домовым дедушкой своего дома кошка ладит, если, конечно, ее выбирали дедушке под масть, а чужого может и когтями зацепить.

С отчаянным воплем Тришка помчался, пригибаясь, по норе, боднул громилу башкой в живот и вылетел во двор. Далее понесся, не разбирая дороги, а громила, ругаясь на чем свет стоит, – за ним.

– Сюда! – услышал Тришка. – Ну?! Живо! Свои!

И увидел, как из щели в стене кто-то качнулся ему навстречу.

Разбираться было некогда. Тришка с разгону чуть ли не в объятия угодил и был впихнут в темное и сырое пространство.

– Только сунься, Елпидифорка! Только сунься! Рад не будешь! – пригрозил громиле неожиданный спаситель.

– А вот я тя дрыном! – пообещал громила.

– Елпидифор Паисьич! Назад! Зашибет! – загомонили незримые соратники громилы, и все голоса перекрыл один, пронзительный, бабий:

– Елпидифорушка, не пущу!!!

– Ну вас! – сказал спаситель. – Горазды вы всемером на комара ходить. Тьфу и еще раз тьфу.

С тем и забрался обратно в щель.

Тришка за свою недолгую жизнь видел довольно мало народу из своего роду-племени. Но все, с кем встречался, за внешностью следили. Даже кто порос густой и непрошибаемой волосней – тоже как-то умудрялся приглаживать. Домовихи – так те вечно прихорашивались, вроде балованных домашних кошечек. Обитатель щели же если когда и расчесывал шерстку – так разве что в раннем детстве, чтобы от мамки не влетело. Чего только не висело и не болталось на нем! Соломинки, сенная труха, даже истлевший березовый листочек Тришка приметил.

– Я – Корней Третьякович, – сурово представился нечесанный спаситель. – При теплице служу. Из полевых. Оформлен тепличным. Документы в порядке. Так что, гражданин инспектор, я в своем праве. А они бесчинствуют и меня гнобят.

Тришка открыл рот – да и закрыть позабыл.

– Не думал, что моя жалоба докуда следует дойдет. Я с полевым Викентием Ерофеевичем посылал, он обещался с заправки с кем-нито из автомобильных отправить. Добро пожаловать, вот, глядите, как живу, чем питаюсь. Гнилые зернышки, гражданин инспектор! Хозяйских помидоров не трогаю – уговор был не трогать. Корочки заплесневелой два года не видел! Хорошо, с кошкой Фроськой сговорился, я летом за котятами смотрел, она мне с хозяйского стола то сосиски кусок, то колбаски кружок принесет. Хлеба-то ей не давали! Что дадут – тем со мной и поделится. Теперь котят раздали, и опять я на гнилом пайке.

Тришка молча подивился тому, что тепличный сговорился с кошкой. Городские домовые с котами еще кое-как могли столковаться, а кошка – непонятлива, да и беспамятна, кстати говоря. Коли есть котята – так они одни на уме, на иное ума уже недостает. Нет котят – думает, как бы новых завести, других мыслей не держит, вот и все.

– Хозяйство показать? – спросил Корней Третьякович.

– Покажи, – дозволил Тришка.

– Да! Главное! Как тебя, гражданин инспектор, звать-величать?

– А Трифоном Орентьевичем.

– Будь так. И что, всех вас, инспекторов, так наряжают?

– Как наряжают? – удивился Тришка.

– Масть меняют, – уточнил тепличный.

Тут только Тришка вспомнил, что недавно пользовался хозяйским шампунем и сделал себе шерстку ненатурального красноватого цвета.

– Не всех, – туманно ответил он.

– Главных, что ли? – тепличный посмотрел на него с некоторым недоверием к его молодости, вздохнул и крякнул – время пришло безумное, к старости почтения, видать, вовсе не осталось, и домовой-молокосос уже может оказаться значительной шишкой.

– Не совсем.

– Ну-ну… Так вот, живу я убого. А они там, на усадьбе, барствуют! С хозяйского стола и сам Елпидифорка питается, и его баба, и весь штат – Провка, Ефимка, Игнашка, Никодимка, Маркушка, Тимошка!

– Куда столько? – удивился Тришка.

– Вот и я спрашиваю – куда? Провка, скажем, у них запечный. А Маркушка? Сарайным был, а в сарае жить не желает, ему дом подавай! Никодимку опять же, когда подрос, чтобы безместным не остался, в хозяйские автомобильные определили. Ну и что, занимается он техникой? Тоже все за печку норовит! Срамные картинки смотреть!

– Срамные картинки-то откуда? – строго спросил Тришка, предчувствуя и любопытную историю, и что тепличный сгорает от желания ее рассказать.

– А к хозяину из города за овощами приезжают, и автомобильный, Игнашка, их привозит. Продовольствием не берет, только деньгами, так Елпидифорка наладился у хозяина деньги воровать! Где рубль, а где и десять! А тот автомобильный и берет ворованное! Тьфу! Глаза б не глядели!

– Ишь, шустрый…

– А ты его знаешь? – догадался Корней Третьякович.

– Он меня сюда завез…

– Что завез – правильно сделал! И вообще Никишка далеко пойдет, потому что на верном пути! – тут же, без заминки, перешел от ругани к похвале тепличный. – Он деньги копит, чтобы жениться. Совсем еще недавно безместным был, теперь в автомобильные взяли, так он на этом не остановится! Он у подвального дочку сватать хочет! А как войдет через женитьбу в хорошую семью – так и выше поднимется! Он еще, увидишь, в хорошем доме домовым дедушкой станет!

– Дочку, у подвального? Так она же гуляет и выпивает!

– Кто тебе наплел? Девка смирная. Подвальный для нее хорошего жениха ищет, а она с Никишкой поладила. Я знаю, Никишка при мне с Тимошкой разговаривал, пока ящики грузили.

– Надо же… – пробормотал огорошенный Тришка.

Теперь его паническое бегство в багажнике явилось в совершенно ином свете…

* * *

Много чего любопытного нарассказал тепличный Тришке про своих недругов. Как нанимали тепличным – так сулили златые горы. Как приступил к работе – так кукиш под нос! А уходить обратно в полевые некуда… И безместным быть в такие годы – стыд и срам…

– Живут не хуже городских! – возмущался Корней Третьякович. – В тепле, сыты, при всех удобствах! Мне дважды в год чарка вина полагается – где та чарка? Сами выпивают! А я за место тепличного двадцать рублей дал! Сколько лет копил!.. По копеечке деньги у автозаправки подбирал!

Когда же он всерьез потребовал от Тришки решительных мер, вплоть до выселения Елпидифорки со двора, Тришка уже знал, как быть.

– Я ведь не по жалобе, – склонившись к мохнатому, с кисточкой, уху прошептал он. – Я по государственному делу.

– Ого?!?

Они сидели в теплице, в щели между деревянным столом для ящиков с зеленью и стеной, на щепках, под перевернутым ведром, сверху которого стояла картонная коробка с белым порошком. И тепличный взгромоздил щепки для гостя повыше, являя таким образом почтительность. Угощение же выставил нарочно жалкое – пусть гражданин инспектор попробует, потом не отплюется. Рядом с угощением лежала очередная жалоба – мелким почерком, на криво оторванном от края газеты квадрате.

– Мне нужен Молчок.

– Молчок? А кто таков?

– Чш-ш-ш…

История с женитьбой Никишки настолько Тришку обидела, что в нем проснулась совершенно неожиданная для выросшего на книжных полках домового хитрость.

– Вражина? – без голоса спросил тепличный.

– Вражина, – подтвердил Тришка.

– Так что же, Трифон Орентьевич, ты сюда только за тем Молчком и забрался?

– Мы его по всем закоулкам ищем, – как бы нехотя признался Тришка. – Коли чего знаешьо – говори.

– Он хотел было добавить, что старые сельские жители наверняка помнят, как Молчка подсаживать, и хорошо, что не успел.

– Беглый? Из острога?

Такого домысла Тришка не ожидал. Но кто его, Молчка, разберет! Может, и впрямь Молчки ныне только в острогах водятся?

– Он самый, – согласился Тришка.

– Стало быть, ловите, чтобы обратно возвернуть?

– Он много дел понаделать может, – туманно намекнул Тришка.

– А если кто покажет того Молчка – тому что?

Вопрос был разумный – жаль только, что ответа на него Тришка не имел.

– Награда будет? – допытывался тепличный.

– Ну… Это в зависимости…

– А какая?

– Соответственная! – неожиданно для себя заорал Тришка. И испугался – тепличный с ним бы одной левой управился.

Однако красноватая масть, недоступная сельскому жителю, внушила Корнею Третьяковичу несокрушимое и при необходимости перерастающее в страх почтение.

– Ну все, все, все, больше не спрашиваю! Я же понимаю! – зачастил он. – Мне бы, конечно, больше продовольствием получить хотелось, но я и на повышение тоже согласен!

– А что? Ты знаешь, где найти Молчка?

– Знаю… – даже не прошептал, а прошелестел тепличный. – Он у нас в сарае живет…

– В сарае? – тут Тришка вспомнил, как в него незримый враг камнями швырялся.

– Ну да, потому сарайный и перебрался в дом! А домовиха его, Молчка, жалеет, еду ему таскает!

– Погоди, погоди! С чего ты взял, будто это – Молчок?

– Так молчит же!

– Молчит, а что еще?

– А ничего боле! Сидит там, как сыч в дупле и носу не кажет! Вот такие дела, гражданин следователь. Молчка они тут, оказывается, прикормили!

Неожиданно пожалованный в следователи Тришка не возражал. Он уже начал понимать, какого нрава здешний тепличный.

Тришкина задумчивость длилась столько, что Корней Третьякович пришел на помощь.

– Мы вот что, Трифон Орентьевич, мы его оттуда выведем и тут спрячем, а когда за тобой Никишка приедет, свяжем и в багажник сунем. Так ты его до города и довезешь.

– Здорово придумано, – одобрил Тришка. Ему страх как хотелось надавать Никишке по шее. И вдруг он вспомнил про ежа.

– Послушай, Корней Третьякович, я в багажнике не один был, там Никишка еще ежа вез. Ему велели вывезти за город и выпустить в лесу. А он до леса не довез – кто-то из здешних ежу посвистел, еж у нас и сбежал. Прямо из багажника.

Вранье получилось чудо какое складное.

– Свистел ему, поди, Тимошка, он умеет. Его тоже из полевых взяли, только давно. Он теплицы и не нюхал! Тимошка, должно, для лешего старался. Еж – это лешего скотинка. Коты, псы – сам понимаешь, наша. Куры еще, вся хлевная живность, кони. А ежи, ужи, жабы, хори – они хоть к дому и прибиваются, а ведает ими леший.

– Так что он ежа к лешему отогнал?

– А кто его знает… Должен был бы, если по правилам. Ну так что? Идем Молчка брать?

Тришка насупился, всем видом являя решимость. Ему не очень-то хотелось шастать по чужому двору в сопровождении тепличного, которому врагами были все, кроме кошки Фроськи. Но и показывать слабость он не мог. Вон Никишка уловил, что повстречал лопоухого – и что вышло?

– Идем! – сказал Тришка. – Веревка-то у тебя найдется?

* * *

Сарай был изнутри страшен – столько всяких железных лап, рогов и закорючек тут имелось.

– Ты не бойся, это культиватор, – сказал тепличный, проводя Тришку под многими железными зубьями. – Сейчас оттуда подкрадемся, откуда он нас и не ждет.

И точно – они зашли в тыл желтой иномарке. А там тепличный погремел кулаком о крашеный бок и отскочил.

Изнутри послышались дребезг и ворчание. Кто-то пробирался по машинным потрохам, лязгнуло, скрипучий голос разразился неразборчивой, но явно гневной речью.

– Гляди ты! Заговорил! – удивился Корней Третьякович.

– Может, и не Молчок вовсе? – предположил Тришка.

– Проверить надобно, – сказал не желавший упускать награду тепличный. – Давай так – я его выманивать стану, ты схоронись. А как он на меня кинется – так и ты на него кидайся! Вдвоем повяжем!

Тришка оценил отвагу тепличного – не совсем бескорыстную, ну да ладно, какая есть.

– Давай, – согласился он и снял с плеча смотанную в кольцо веревку.

Тепличный же снова брязнул кулаком по машине

– Эх, хорош бы день, да некого бить! – заголосил он. – Вылезай, я те язык ниже пяток пришью! Я из тебя блох повыбью, ядрена копалка!

Тришка подивился странной деревенской ругани. Но еще более изумился, услышав ответ.

Отвечено было по-английски, обещано с той же степенью лаконичности, с какой совершить известное действие грозятся по-русски.

– Погоди, Корней Третьякович, – удержал Тришка тепличного от дальнейшего охальства, а сам завопил во всю глотку:

– Хау ду ю ду-у-у!!!

И воцарилось в сарае полнейшее и безупречное молчание.

– Кам аут! – крикнул Тришка. – Не бойся – бить не будем! Ви а фрэндс!

Прежняя угроза прозвучала, но уже не свирепо, а скорее сварливо – засевший в иномарке незнакомец пообещал кое-что сотворить и с «фрэндс».

Тришка некоторое время конструировал в голове ответную фразу. Английских слов до боли не хватало. То есть, он их учил, но они все куда-то подевались.

– Ви кам ту хелп ю! Ту хелп! – заорал он.

Оказалось, что и с «хелп» незнакомец хочет поступить все тем же испытанным способом.

– Чего это ты ему? – спросил тепличный.

– Я ему – друзья мы, мол, не бойся. Он меня – по матери. Я ему – пришли, мол, помочь. Он опять по матери.

– Погоди! А на каком это ты с ним наречии?…

– На английском.

– Так твой Молчок – кто? Шпион?!?

Тришка вздохнул – теперь он уже вообще ничего не понимал.

– Трифон Орентьевич! – воззвал к нему тепличный. – Так ты – кто? Кому служишь?!

– Известно кому служу, – буркнул Тришка. – Инспекторы мы…

– Инспекторы! Кому же ты, лягушка тебя забодай, продался? – проникновенно заговорил Корней Третьякович. – Я думал – ты и впрямь инспектор по жалобам от населения! А ты? Потом думал – следователь по особо опасным! А ты? И что же выясняется? Ну нет! Долго я молчал, а теперь все выскажу!

– Опомнись, Корней Третьякович, – попросил Тришка. – И так башка от мыслей трещит, а тут ты еще со своими дуростями.

– Не отдам Молчка! – вдруг заявил тепличный. – Пошел прочь отсюда! Не отдам – и точка.

– Да тебе-то он на кой сдался? – удивился Тришка.

– Пошел! Кыш!

Подхватилв с утоптанной земли железку, Корней Третьякович погнал Тришку по сараю. Но Тришка оказался провернее тепличного – шмыгнул так и сяк, запутал след, а потом возьми да и подкрадись обратно к желтой иномарке.

И услышал он там такую речь.

– Мистер! Сэр! Как вас там! Выйдите, покажитесь! Дело у меня к вам! Тут демократию гнобят и уже вконец загнобили! Могу жалобу в письменном виде передать! Там все подробно про Елпидифорку, Ефимку, Игнашку, Никодимку, Маркушку, Тимошку и еще домовиху Анисью Гордеевну будет изложено! По-английски я не умею, ну да у вас переведут! И пусть ваши демократы нашим демократам по шее-то надают!

Для пущей доходчивости Корней Третьякович еще стучал по дверцк иномарки жестким от черной работы кулаком.

– Опомнись, дядя! – воскликнул, выходя из укрытия, Тришка. – Кому там в Америке твоя жалоба нужна? У них своих забот хватает.

И на всякий случай обратился еще и к незримому ругателю:

– Донт лисн ту хим, хи из э фул!

В ответ из машинных недр раздался громкий хохот.

– Ну наконец-то! – обрадовался Тришка. – Эй! Сэр! Кам хиэ!

В ответ была длинная и очень быстрая фраза, в которой Тришка ни черта не разобрал. Но признаваться в этом тепличному не пожелал.

Вдруг дверца приоткрылась. Оттуда протянулась рука. Тришка, не будь дурак, за эту руку ухватился и был втянут внутрь, успев крепко лягнуть дурака Корнея Третьяковича, вздумавшего было его за ноги обратно вытаскивать.

Дверца захлопнулась.

Тришка утвердился на ногах и наконец-то увидел своего Молчка.

* * *

Когда живешь на книжных полках и постигаешь мир по разнообразным черненьким значкам на белой бумаге, этот мир получается, как правило, лишенным цвета, запаха, а также многих важных деталей. Следует также учесть, что в библиотеке, присматривать за которой определили Тришку, были книги в основном научные. И он какие-то вещи знал неплохо, на иные набрел случайно, а прочих и вовсе не ведал.

Так, он вычитал в словаре, что английских и, видимо, американских домовых называют брауни и сделал разумный вывод – мастью они все коричневатые. Но прочие подробности их жизни оставались покрыты мраком.

А между тем, прибыв в Америку, он тут же и обнаружил бы, что не только между городскими и сельскими брауни имеется противостояние, но и внутри каждого клана – свои давние склоки, и есть такие ответвления у старинных почтенных родов, что ни в сказке сказать, ни пером описать. И влип бы в местные разборки куда хуже, чем сейчас – тут он все-таки был пока среди своих, и даже врун Никишка воспринимался как свой, и даже кляузник Корней Третьякович.

Тот, кто стоял сейчас перед Тришкой, был откровенно чужой, хотя и держал улыбку от уха до уха. Его нездешнее происхождение чудилось Тришке решительно во всем. Во-первых – оно явственно проступало в зеленых штанах. Уважающий себя домовой яркого не носит – он должен быть неприметен, и даже домовихи наряжаются только в домашней обстановке, за ванной или на антресолях. Во-вторых, ступни оказались подозрительно похожими на утиные, под хилой шерсткой – перепончатыми. В-третьих, рожа. Рот на ней был знатный, зато носа – почти никакого.

– Хай! – сказал этот чужак и потряс в воздухе мохнатым кулаком.

– Хай! – ответил Тришка. – Ай эм Трифон Орентьевич. Вотс йор нэйм?

– Олд Расти!

И начался довольно странный разговор. Незнакомец частил и трещал, Тришка понимал даже не с пятого на десятое, а с десятого на двадцатое. Как воспитанный домовой, он хотел прежде всего определиться насчет рода-племени, но Олд Расти долбил лишь одно «бизнес-бизнес-бизнес». И до того допек Тришку, что тот решил убираться подобру-поздорову. В Молчки этот тип не годился – молчанием тут и не пахло.

– Гуд бай, дарлинг! – выбрав подходящий, как ему показалось, момент, выкрикнул Тришка и кинулся наутек. Олд Расти что-то завопил вслед, но Тришка уже выметнулся из желтой иномарки.

– Ну? Как? Будем брать? – зашипел из-за тракторного колеса Корней Третьякович. Он, видать, уже забыл, что сгоряча и Тришку посчитал шпионом.

– Не сейчас, – ответил Тришка и крепко задумался.

Он пытался понять, какой у этого брауни может быть бизнес в деревенском сарае.

Это слово в его понятии означало прежде всего торговлю. У хозяина бизнеса не было, у хозяйки был, у хозяйских детей недавно завелся свой. С бизнесом владельцев «Марокко» дело было темное – домовые не пришли к единому мнению. Одни считали, что там продается втихомолку дурь, и с того много народу кормится – кстати говоря, это было чистой правдой. Другие полагали, что основной упор делается на алкоголь. Третьи даже до такой теории возвысились, что «Марокко» торгует производимым в нем шумом. Тришка сделал вывод, что бизнес возможен только там, где много народу. Что мог продавать или же покупать Олд Расти – было пока уму непостижимо.

– Так он шпион или не шпион? – допытывался тепличный.

– Шпион, но жалоб не принимает.

– Это почему же?

– Не велено.

– А-а… А будет?

– Когда велят.

Тепличный еще чего-то хотел узнат, но замер с открытым ртом.

– Аниська… – прошептал он. – Во, гляди… А мешать не моги…

Домовиха Анисья Гордеевна, озираясь, спешила с узелком к желтой иномарке.

Вообще домовые к женам и дочкам строги, требуют порядка. Но есть одна область, куда они носу не суют. Эта область именуется «жалость». Если домовихе взбрело на ум кого-то пожалеть и оказать ему покровительство, мужья и сыновья даже не ворчат – молча терпят. Такое ее право.

Судя по всему, Анисья Гордеевна пожалела брауни.

Она постучала в дверцу иномарки, дверца приоткрылась, и Олд Расти соскочил вниз, заговорил с большим достоинством, только вот домовиха, судя по личику, ровно ничего не понимала.

– Ешь, горе мое, – только и сказала, развязывая узелок. – Ешь, непутевый…

Олд Расти набросился на еду так, словно его три года не кормили.

– Ехал бы ты домой, что ли, – сказала Анисья Гордеевна. – Пропадешь тут с нами.

– Бизнес, – набитым ртом отвечал Олд Расти.

– Нет тебе тут никакого бизнеса. Ну, что ты умеешь? Есть да девок портить, поди? Невелика наука. Ешь, ешь… колбаски вон возьми, да с хлебушком, так сытнее выйдет…

Тришка и тепличный следили из-за колеса, как расстеленная тряпица все пустеет и пустеет.

– Пойду я. А ты подумай хорошенько. Надумаешься – на дорогу выведу.

Домовиха говорила так, как если бы Олд Расти был способен ее понять. Но он только ел и ел. Когда ни крошки не осталось, утер рот ладонью и произнес по-английски нечто благодарственное.

– Ну, полезай обратно, – дозволила домовиха и, свернув тряпицу, пошла прочь.

Стоило ей завернуть за культиватор – тут и заступил дорогу Тришка.

– Здравствуй, матушка Анисья Гордеевна! – с тем он поклонился. – Я Трифон Орентьевич, из городских. Пожалей меня, Анисья Гордеевна!

– Пожалела, – несколько подумав, сообщила домовиха. – Какое у тебя ко мне дело?

– Молчок мне нужен. Меня наши за Молчком снарядили – чтобы узнал, как его подсаживать. В городе уже разучились, а на деревне, наверно, еще умеют.

– Молчка подсаживать? – Анисья Гордеевна хмыкнула. – А что? Это мы можем. Я тебя к бабке сведу, она еще и не то умеет. Молчок – это ей запросто!

– Пойдем, пойдем скорее! – заторопил домовиху Тришка.

Ему совершено не хотелось объясняться по поводу молчка с тепличным. И хотя он был уверен, что окажется включен в очередную жалобу, но решительно последовал за Анисьей Гордеевной туда, куда ей угодно было повести.

* * *

По дороге выяснилось много любопытного.

Никишка, понятно, ни с кем не ссорился – а ему хотелось вконец заморочить голову простофиле Тришке, чтобы навеки избавиться от соперника. На мешке с провизией, оставленном у подвального, Анисья Гордеевна советовала поставить крест – нет более мешка, и точка. А насчет бабки Ждановны понарассказала чудес. У бабки-де полка есть, длинная, в два роста, и на ней пузырьков несметно. В ином червяк, который по ветру пускается, когда нужно хворь наслать, в ином любовное зелье, а в тех, что с левого края – Молчки, один другого краше. Можно хозяину подсадить – будет тих и кроток. Можно – хозяйке, или детям, или даже в скрипучую калитку, чтобы более не смазывать.

Бабка Ждановна жила далековато – по человеческим понятиям не так чтобы слишком, а домовому – топать и топать. Добирались долго. Но Тришка заранее радовался – возвращение с победой всегда приятно.

По дороге толковали о разном. И очень Тришке было любопытно – как Анисья Гордеевна с обитателем желтой иномарки договаривается. Но она и сама этого не знала. Так как-то получалось – и ладно. Не обязательно понимать слова, чтобы покормить голодного.

– А чем он занимается – поняла? – допытывался Тришка

– Да ничем. Ничего он не умеет.

– А ты откуда знаешь? – удивился Тришка. – Ты же по-английски не понимаешь!

– Аль я не баба? – ответно удивилась домовиха. – Я и без английского тебе скажу, который мужик дельный, а который – одно звание. Этот работы не любит и не понимает. Сюда же приперся бездельничать, да не вышло.

– Еще как вышло, – возразил Тришка. – Вон, сидит в иномарке, бездельничает, а ты его из жалости кормишь – чем ему плохо?

– А и верно! – воскликнула домовиха. – А я-то думаю, чего он бубнит «бизнес, бизнес»! Вон у него, оказывается, что за бизнес! Ну, все, кончилась моя жалость!

Тришка ахнул. Сам того не желая, он обрек Олд Расти на голодную смерть.

Когда дошли до поселка, где проживала бабка Ждановна, Анисья Гордеевна сказала дворовому псу «цыц, свои», велела подождать снаружи, а сама пошла к бабке кошачьим лазом. Пробыла недолго, вскоре выглянула и поманила Тришку.

Бабка Ждановна вдовела. Но супруг под старость лет сильно болел, и она уж так наловчилась исполнять его обязанности, что смерти одряхлевшего домового никто из хозяев и не заметил, все продолжало идти своим чередом. Вот только молодой кот Барсик затосковал и ушел из дому, но во двор наведывался, и домовиха не теряла надежды его вернуть.

Анисья Гордеевна привела Тришку в ладное подполье, где всякого добра хватало, и солений, и мочений. Там имелся закуток, куда в незапамятные времена сложили инструмент хозяйского прадеда, потому что пожалели выбрасывать, да и не заглядывали больше ни разу. В этом закутке расположилась бабка Ждановна со своим знахарским хозяйством.

– Молчок, стало быть, надобен? – уточнила она. – Имею такого и научу, как подсадить. Вот он, в жестяночке заперт.

Это был древний металлический патрончик от валокордина, с навинчивающейся крышкой. Бабка Ждановна взяла его с полки и тряхнула.

– Слышишь? Молчит!

И точно – в патрончике было совсем тихо.

– А подсаживать как? – спросил Тришка.

– А плати – научу.

– Сколько платить-то?

– Молчок у меня хороший, нашего производства, не чета заграничным, – повела торг бабка Ждановна, а Анисья Гордеевна стояла рядом и кивала. – Он пьяного шума – и то не допускает. Дерутся, скажем, при нем пьяные, кулаками машут, друг дружке морды кровенят, а – беззвучно! Такой Молчок много стоить может, но, раз уж тебя кума Гордеевна привела, чересчур не запрошу. А дай мне за него сто рублей! Дашь – научу, как подсаживать.

Ста рублей у Тришки, понятное дело, не было. У него даже рубля – и то не было. И он прямо-таки изумился – как расценкам, так и тому, что деревенские домовые стали падки на деньги.

Как ни странно, в городе расчеты все еще велись натурой. Возможно, потому, что все жили за своими хозяевами неплохо, если кто и оказывался безместным – место скоренько находилось, и в монетах с бумажками просто не было нужды. На деревне же, оказывается, все складывалось иначе.

Потом уже Тришка узнал, что было время – люди уезжали в города, и из безместных домовых примерно четверть подалась следом, а прочие выжили с большим трудом, тогда и стали все мерить деньгами.

– Помилуй, бабушка! – воскликнул Тришка. – Откуда у меня сто рублей?!

– А то нет?

– Точно – нет!

– Чтобы у городского – да ста рублей не нашлось? Я знаю, вы там богато живете!

– Ни один Молчок ста рублей не стоит! – убежденно сказал Тришка и вдруг вспомнил цифры. – Вот у Анисьи Гордеевны тепличный за место двадцать рублей дал, так то же – место! На всю жизнь!

– И Молчок – на всю жизнь!

Долго они препирались, старая домовиха уже сбавила цену до восьмидесяти, но проку было мало.

– Ну, вот иной Молчок, подешевле, за семьдесят отдам! – она указала на пузырек с пробкой. – Этот попроще будет, постарше, не такой ядреный!

Тришка хмыкнул.

– Нам простой Молчок нужен, без всяких там прибамбасов, – объяснил он.

– Ну, вот еще подешевле, за полсотни отдам.

Анисья Гордеевна была права – на полка имелась целая коллекция Молчков, один другого краше.

Наконец сошлись на самом простеньком и невзрачном, всего за тридцатку. И Тришка объяснил, что вообще-то его послали разведать, что да как. Значит, теперь нужно возвращаться в город за деньгами. никто же не знал, что за Молчка платить нужно.

– Экие вы! – буркнула бабка Ждановна.

Тришка только вздохнул – даже если он благополучно вернется, где домовым деньги взять? Воровать у хозяев всегда считалось недопустимым, даже ради такого доброго дела, как избавление от ночного клуба «Марокко». А вот сельские домовые, похоже, воровать уже привыкли – что там Никишка рассказывал про срамные картинки?…

Решили так – Анисья Гордеевна и Тришка переночуют у бабки Ждановны, а потом Тришку выведут на дорогу, туда, где бабы продают шоферне пирожки, соленые огурцы и картошку. Там окликнут знакомого автомобильного, и Тришка будет доставлен в город. По дороге же он сговорится с автомобильным, и тот научит, как из города опять к бабке Ждановне попасть. Вот таким сложным делом оказалось приобретение Молчка.

Договариваясь, Тришка словно бы раздвоился: один Тришка торговался, как умел, а другой слушал его вранье и ужасался. Тридцать рублей – за хорошего Молчка деньги небольшие, так сказала Анисья Гордеевна, вскладчину городские домовые эхто потянут, однако сходка может встать на дыбы. Всегда в обществе найдется бешеный домовой, готовый костьми лечь за нравственность.

А потом Тришку уложили спать в противоположном углу подполья, на стопках старых журналов. Выдали драную брезентовую рукавицу – хоть ею накрывайся, хоть в нее заползай. А вот покормить забыли…

* * *

На голодный желудок не сразу засыпаешь. Даже если убегаешься, уходишься и умотаешься до того, что конечности гудят. В этом домовые совершенно не отличаются от людей.

Лежа в рукавице, Тришка ворочался и барахтался. Возможно, ему и удалось бы заснуть, но сквозь дырку он увидел буквы.

Это было его горе и сладкое проклятье – не мог спокойно смотреть на черные значки. Знакомые домовые, видя, как он решительно хватается за каждый газетный клочок, уже наладились дразниться: «Буквы! Буквы!» И если бы значки перед его носом сложились во что-то непонятное, в какой-нибудь ультрасингулярный креациоморфизм, – еще куды ни шло. Однако они образовали слово «брауни»!

Тришка тут же выполз из рукавицы и стал развязывать бечевку. Тут он несколько погорячился – стопка журналов, прихваченная этой бечевкой, накренилась, и, стоило узлу разойтись, все поехало, Тришка полетел на пол. Уже на полу он, почесываясь, стал разбираться. Любопытное слово было напечатано на журнальной обложке, и не просто так, а обещало целое расследование: «Английские брауни – легенды, факты, гипотезы». Тришка тут же вспомнил обитателя желтой иномарки, которого ему пытались выдать за Молчка.

Но недолго наслаждался он историей английских домовых. Послышались голоса и невесомые, похожие на прикосновения кошачьих лап, шаги.

– Спит? – еле слышно спросила бабка Ждановна.

– Спит, поди… – отвечала Анисья Гордеевна. – Ну, не может же быть, чтоб совсем безденежный…

– А коли в рукавице?

– Тогда хуже…

Тришка в этот миг добрался до самого захватывающего места, и странное появление домових вытряхнуло его из блаженного состояния чтения, как из мешка в ледяную воду. Он замер.

– Гляди ты, нашкодил…

– Что ж это у тебя бечевки сами развязываются?

– Недоглядела…

– Спит вроде… Давай-ка мне, а то сослепу порежешься…

Тришка так никогда и не узнал, хотели домовихи вытащить у него несуществующие деньги, и только, или же замыслили кое-что пострашнее. Книжные премудрости в его лохматой башке не были еще разложены по ровненьким полочкам, валялись внатруску, но иногда вспоминались очень вовремя. Вот и сейчас нарисовалась красными буковками неведомо чья мысль: лучший способ защиты – это нападение.

Взвизгнув, Тришка вскочил на ноги и, оттолкнув домових, понесся через весь погреб наугад. Он помнил, что неподалеку от закутка бабки Ждановны должен быть кошачий лаз.

Где-то вдали вопили и ругались домовихи. Тришка вертелся, принюхиваясь, пытаясь уловить движение воздуха, и вдруг обнаружил, что стоит у самой полки с пузырьками. В азарте он схватил самый главный, валокординовый, со сторублевым Молчком, и тут же догадался, где лаз.

Опомнился он даже не на дворе, а на дороге, совершенно не понимая, как удалось проскочить сквозь забор. Вслед лаял дворовый пес.

Тришка ударился бежать…

За поворотом шоссейки он перешел на шаг. Даже если домовихи и погнались за ним, то наверняка безнадежно отстали – куда старым дурам гоняться за молодым! Обозвав их совершенно незаслуженно старыми дурами, Тришка сел и поставил промеж колен железный патрончик.

Он знал, что Молчка следует выпускать в нужное время и с определенным наговором. Но стало страшно любопытно – каков этот, сторублевый? Тришка чуть отвернул крышечку, понюхал – тоненько пахло лекарством и ничем более. Он потряс патрончик – никакого шума. Тогда он отвернул крышку до конца, так что образовалась щель, и подул туда. Молчок должен был хоть как-то обнаружить свое присутствие, но не обнаружил. С нехорошим предчувствием Тришка перевернул патрончик вверх дном. Ничего не вывалилось, ни телесное, ни эфемерное.

Патрончик был совершенно пуст.

Тришка в ужасе еще постучал по металлическим бокам – и звонкий стук стал единственной его добычей.

Мир был исполнен вранья, наглого вранья, бесстыжего вранья!

Сидя в пожухлой траве, на обочине ночной неведомой дороги, Тришка ревел в три ручья, как маленький, хуже маленького, как девка-домовиха, которую свахи обходят, и вот она жалуется на горькую свою долю, забравшись в печную трубу и отказываясь вылезать ныне, и присно, и во веки веков. И от ее тихих тоскливых стонов и причитаний люди крестятся, всуе поминая нечистую силу.

Отстрадав и отжаловавшись незримой во мраке ночной живности, Тришка встал и утер сопли.

Да, мир за пределами квартиры оказался гнусен и скверен, мерзок и гадок. Но иного мира у Тришки попросту не было.

Следовало как-то устраиваться в этом…

* * *

Нюх у домовых не такой острый, как у собак, но все же внушает уважение. Тришка несколько попортил свой книжной пылью, однако вернуться назад по собственному следу вполне мог – что он и сделал.

Он даже до такой степени успокоился, что не зашвырнул со зла железный патрончик в канаву, а по-хозяйски прихватил с собой.

Шел Тришка долго, хотя и быстрее, чем с упитанной Анисьей Гордеевной. А по дороге думал, вспоминал, сопоставлял и увязывал новые сведения об английских брауни с теми, которые уже имелись в голове.

Все-таки кое-что любопытное он в том журнале вычитал…

Добравшись до сарая с сельскохозяйственной техникой, Тришка спокойно туда вошел, отыскал желтую иномарку и треснул кулаком в порожек.

– Хай! – приветствовал он незримого обитателя. – Кам аут, сэр гремлин!

Олд Расти ни черта не ответил. Слышал зов – но затаился.

Это Тришку не смутило. Теперь он знал, почему Олд Расти оказался на чужбине, и знал также, какую пользу из него извлечь.

Английские брауни, эмигрировав в Америку, сохранили прежние привычки. Поскольку принадлежали они к той же расе, что и наши домовые, то и за океаном пристроились в хозяйства к фермерам и стали следить за порядком, такое у них в жизни было назначение.

Но там, где сто брауни что-то создают, непременно найдется один, который вздумает все разрушить.

У домовых наметилось было появление таких уродов, но земля, где они жили, стала терпеть одно бедствие за другим, то войну, то голод, а то опять войну. Это не позволило заразе распространиться вширь, и она заглохла. Ведь и человек, и домовой дурью начинают маяться, когда чересчур хорошо жтвется, а коли не до жиру – быть бы живу, то и всякие умствования сами собой отпадают.

Английским и американским брауни, видать, очень уж хорошо у фермеров жилось (Тришка даже позавидовал, читая статью, что им каждый вечер ставили блюдце сливок), и очень много лет назад объявились первые разрушители. Сперва их действия подпадали под обычное баловство – брауни любят почудить. Потом старики забеспокоились, и уродов отовсюду погнали прочь.

Само собой получилось, что повышение благосостояния людей, породившее в итоге такое извращение среди брауни, объяснялось еще и техническим прогрессом. Пароходы были уже давно, а потом появились велосипеды, автобобили и разнообразные летательные аппараты. Вот их-то и оккупировали изгнанники.

Они уже из принципа не желали ничего делать, а только портить и коверкать. Летчики, столкнувшись с этой бедой, сообразили, что проще откупиться, и стали их подкармливать, только бы не безобразничали. Бывшие брауни, которых кто-то додумался звать гремлинами, плодились и размножались на аэродромах, думали, что так будет всегда, но нашлась и на них управа.

После нескольких крупных аварий, когда вместе с самолетами кануло на дно морское немало гремлинов, кто-то умный сообразил обратиться за помощью к магам. Эпоха материализма была на излете, возвращалось время суеверий – вот и нашелся мастер, в одночасье изгнавший с аэродрома гремлинов, как тараканов.

Дальняя родня отказалась помогать потомственным бездельникам, они кинулись осваивать иную технику, кто-то нашел себе уютное местечко, а кто-то оказался безместным. Хуже того – гремлины не сообразили, что летчик будет всеми силами спасать свой самолет, а хозяин автомашины, в которой поселился вредитель, не станет ставить в углу гаража выпивку с закуской, а просто машину продаст и купит новую.

Настали тяжкие времена.

Дармоеды пытались выжить как только могли, и многие эмигрировали обратно в Европу. Но там их с распростертыми объятиями не ждали.

Просочились слухи, что есть-де на востоке земли, где живет простой народ, не шибко ученый, готовый оказать приют и покровительство всякому жулику, объявившему, что у него-де бизнес. Запахло удачей!

Домовые еще не сообразили, какой десант приземлился, но нашлись умные люди и принялись писать об этом статьи в гапзетах и журналах. Таких ненормальных любителей букв, да еще изучающих английский язык, как Тришка, среди городских домовых, пожалуй, больше и не нашлось бы, вот они и блаженствовали в неведении.

Тришка же, сложив два и два, наконец догадался в чем суть, кто такой Олд Расти и почему он оказался в желтой иномарке. Иномарку эту ему стоило бы хоть чуточку поберечь – пока хозяин не сообразит, что к чему, и не начнет откупаться сливками. Но гремлин на радостях испортил все, что подвернулось под шаловливую лапу, и иномарка стала на вечный прикол у хозяйского родственника в деревенском сарае. До лучших времен, понятно, пока найдется олух, согласный взять ее хоть на детали.

Надо сказать, что, пролив слезы на обочине и нажалев себя на сорок лет вперед, Тришка решил действовать сурово. Он уже и тепличному явил всю строгость официального лица – но это случилось скорее с перепугу. Теперь же он был готов двигаться напролом – и даже не верить встречнему-поперечнему, развесив уши, тоже был готов. А это для любителя букв очень трудная обязанность.

– Кам аут, олд феллоу! – еще раз позвал он. – Итс ми, Трифон Орентьевич!

Гремлин отмалчивался. И Тишка прекрасно понимал, в чем дело: разрушитель крепко не поладил со здешними домовыми, увидевшими в нем врага. Только тепличный, состоящий в оппозиции к домовому дедушке и его свите, не выступал против блудного гремлина, да еще Анисья Гордеевна не вовремя принялась его жалеть. И ведь раскусила баба заморского гостя, не способного ни к какому труду! А все равно жалела – впрочем, понимание бабьей души Тришка отложил на потом.

– Кам аут! – рявкнул он. – Айл гив ю ту газл!

Обещание дать пожрать вызвало у гремлина интерес, и он приоткрыл дверцу – хотел увидеть, чего ему это вдруг принесли. Тришка же был наготове – подпрыгнув, вцепился в гремлина, повис на нем, и оба грохнулись наземь. После чего друг от дружки отпрыгнули, и Олд Расти встал в боксерскую стойку. Но Тришка решил соблюсти давние правила вежества.

– Я к тебе с поклоном, – он размашисто поклонился гремлину. – У вас товар, у нас купец! Ай хэв эни бизнес фо ю! Бизнес, слышишь? Бизнес энд ту газл!

* * *

Врун Никишка для того и был нанят автомобильным, чтобы держать обе хозяйские машины в порядке и сопровождать хозяина в поездках, а отнюдь не для того, чтобы совращать дочку подвального.

Выполняя свои обязанности, он два дня спустя отправился за товаром – картофелем, морковкой, помидорами заковыристых сортов из теплицы, свеженькой зеленью.

Но ждали его в деревне сплошные неприятности.

Он подозревал, что обманутый Тришка бродит где-то поблизости, и лишний раз из багажника не высовывался, но ждала его крепкая разборка не с Тришкой, а с Елпидифором Паисьевичем.

А когда пришли к соглашению, когда до отъезда оставалось несколько минут, а хозяин зашел еще за чем-то в дом, машина сама собой тронулась.

– Эй! Эй! – завопил Никишка, карабкаясь из багажника в салон, где ради ящиков были убраны задние сиденья. – Эй!

Он знал, что такое ручник, и хотел, повиснув на нем, остановить машину. Однако был схвачен невесть откуда взявшимся Тришкой.

– Я те дам останавливать! – Тришка облапил врага и заорал: – Форвардс, Олд Расти, форвардс!

– О-кей! – откликнулся откуда-то из мотора гремлин.

Едва не снеся ворота, машина вылетела на шоссе. Тришка бросился на руль, повис, карабкаясь по баранке, как обезьяна, и заставляя ее поворачиваться. Машина сделала размашистый разворот и понеслась прямиком к городу.

– Форвардс, Олд Расти! – вопил Тришка, лягая Никишку изо всех сил.

– Да что ты, умом тронулся?! – взвыл Никишка, наконец схлопотав пяткой по зубам. – Слыханное ли дело – хозяйскую машину угонять?!

– Слыханное, слыханное… – Тришка соскочил на переднее сиденье. – Ну, теперь только прямо да прямо, это я помню. И попробуй пикни! Я ведь тут не один. У меня в моторе знаешь сколько народу сидит?

– В моторе?!

– Ага. Олд Расти, хау а ю?

– Сплендид! – отозвался гремлин.

– Слышал?

– Ага… – потерянно произнес Никишка. – Ну, будет мне…

– Сам виноват, – резонно заметил Тришка. – А теперь давай корми меня. Я из-за тебя мешок с провизией утратил? Утратил! Пошли, я знаю, где ты свои припасы прячешь.

Он столкнул Никишку на пол и сам прыгнул следом. На в щели между стенкой и ящиком оказался не только спичечный коробок с дневным пайком. Там еще лежал сильно недовольный путешествием еж…

– Это что еще такое? – грозно спросил Тришка.

– Что-что! Обратно везти велели! – плаксиво отвечал Никишка. – Его здешнему лешему показали, леший говорит: не мой, да и порченый, везите, откуда взяли! А лешего ослушаться – раскаешься! Елпидифор Паисьич с ребятами его обратно сюда загнал… А я что?… Разве это мой еж?… А они не слушают!..

– Ну и куда повезешь?

– В лес велели!

– Ну, вези! – дозволил Тришка. – Как мы до места доедем – так и вези.

– Да как же я?! – взвыл Никишка.

– А как знаешь. Не моя печаль.

И точно – это лишь домовихам положено святую жалость проявлять, а домовой при нужде может быть очень даже безжалостным. Поэтому Тришка пригрозил врагу, что в случае нытья не ежа, а его самого выкинет на обочине – и иди потом братайся с лешим!

Конечно, можно было остановить машину и наконец избавиться от ежа – но Тришка не хотел сбивать гремлина с настроения. В кои-то веки бездельник пустил в ход знания – а в технике он разбирался лучше всякого шофера и наловчился так ее портить, что никакой автосервис концов сыскать не мог.

Поэтому он хмуро молчал, держа на физиономии очень нехорошее выражение, чтобы Никишка с глупостями не лез.

А потом на помощь пришел гремлин – попросил сесть на руль, потому что скоро, похоже, начнутся повороты. Уж как он догадался – Тришка не понял, да и понимать не желал. Однако Олд Расти оказался прав – машина въехала в город. Тут уж обстановка была такова, что домовой за рулем просто бы не управился.

– Стоп, Олд Расти, стоп, стоп! – закричал Тришка. – Летс гоу он фут! Пока в какой-нибудь мэрс не впилились!

До Тришкиного дома было, может, еще очень даже далеко. Но машина уже шла по городской улице, вокруг стояли дома, в них жили домовые – значит, было у кого спросить дорогу.

Машина встала, Тришка выкатился из багажника и понесся к капоту, откуда должен был выскочить Олд Расти.

– Трифон Орентьевич! Не погуби! – раздалось вслед.

– Ничего с тобой не сделается! – бросил через плечо Тришка. И добавил глумливо: – Вопишь, как баба, а еще жениться собрался! Тоже мне жених!

– Хай! – крикнул, выпрыгивая на асфальт, гремлин.

– Хай! – весело отвечал Тришка. – Фоллоу ми! Форвардс!

* * *

Проблукав сколько положено, потыкав бумажку с адресом в нос пяти домовым, двум чердачным, четверым подвальным и незнамо скольки автомобильным, Тришка довел-таки гремлина до своего дома. Тут и призадумался.

Показывать Олд Расти старикам было опасно. Его иностранный вид и неумение говорить внятно могли сослужить дурную службу – старики поперли бы находку прочь со двора. Поэтому Тришка вразумил гремлина посидеть до темноты в дыре кирпичной стенки, что огораживала мусорные контейнеры. Сам же пошел докладывать о возвращении.

Прямо у контейнеров он же и снарядился – открыл железный патрончик, запустил туда маленького, но очень шустрого таракана, все это увязал в тряпицу, закинул узелок за спину, приобретя вид странника, несущего ценную добычу.

Он осознавал, что умение врать – не лучшее из всех возможных приобретений, но иного выхода не было – не возвращаться же гремлину обратно в деревню, где запас жалости Анисьи Гордеевны был исчерпан навсегда, и не помирать же ему голодной смертью.

Дедушка Мартын Фомич молча кинулся обнимать и целовать внука.

– Ну, как? – наконец дражащим голоском спросил он.

– Ну, принес. Вот он. Гляди, не открывай. Мне старые домовые с наговором дали – пока не заглядываешь, Молчок там сидит, заглянешь – а его уже и нет.

– Ищь ты! – восхитился дед. – А каков он из себя?

– Мне не показали.

Видя дедово огорчение, Тришка добавил:

– Но я уж исхитрился, краем глаза глянул.

– Ну и как?

– Да показалось, вроде таракана.

Все-таки хоть какую-то правду он в это дело вплел…

Дел усадил внука обедать, сам поспешил с радостной новостью к соседям. И в квартиру потянулись гости. Всем Тришка давал послушать, как шебуршит в патрончике мнимый Молчок. А потом объявил, что велено ему-де подсаживать Молчка в полном одиночестве, чтобы никто наговора не подслушал, А то Молчок не сработает.

Ни у кого, впрочем, и не было особого желания лазить в «Марокко».

Дождавшись рассвета, когда последний пьяный гость убрался и обслуга тоже разбрелась, Тришка и Олд Расти пошли на дело.

– Фоллоу ми, – велел Тришка. – Кип сайленс!

– Йез, сэр! – отвечал Молчок.

Они через вентиляционную трубу выбрались в туалет ночного клуба, оттуда проникли в коридор, из коридора – в опустевший зал, причем Тришка всю дорогу повторял как заклинание «фоллоу ми», а гремлин шепотом соглашался.

– Хиэ ю а! – Тришка показал на большую алюминиевую пирамиду, главный источник воплей и грохота. – Гуд машина! Вот – как и было обещано!

И добавил по русски:

– Будет тебе чего портить! Надолго станет!

– Оу! Й-е-е-е-ез-з-з-з!!! – вскрикнул Олд Расти, кинулся к пирамиде, нашел какую-то незримую для Тришкиного взгляда щель и – фьюить! – только его и видели.

Тришка усмехнулся да и пошел прочь.

* * *

Тем и кончился кратковременный триумф ночного клуба «Марокко». Никакие специалисты не могли управиться со взбунтовавшейся техникой. Хитрый гремлин приноровился прятаться по закоулкам. Онемевшую аппаратуру увозили, новую привозили – тут он и внедрялся.

Тришка бегал к нему в гости, кормил, совершенствовал свой английский. Кроме того, он уговорился с домовой бабушкой Неонилой Терентьевной, и она раззвонила по окрестным дворам, что есть-де знающий домовой Трифон Орентьевич, коли где от техники шумно, может Молчка подсадить. Поэтому, когда клуб закрыли, гремлина ожидало другое рабочее место. Безместным не остался!

А к Тришке повадились свахи. И спасу от них нет! Женись да женись! Оно и понятно – всякому хочется заполучить зятя, который умеет Молчка подсаживать. Зять при бизнесе – это основательно.

Через свах Тришка осторожно пытался выяснить судьбу вруна Никишки. Узнал странные вещи: призрак-де в городе завелся. По ночам-де является на улицах, гоня перед собой ежа, и у всех спрашивает, как бы к лесу выйти. Коли молча пробежишь мимо – то и спасся. А коли вздумаешь отвечать – еж разинет пышущую жаром пасть, и тебя более не станет.

Так-то…

Рига

2003

Пустоброд

Сваху Неонилу Игнатьевну принимали достойно – угощение выставили с хозяйского стола. По негласному и очень древнему уговору домовые для таких случаев могли пользоваться хозяйской провизией. Сам домовой дедушка, и впрямь приходившийся невесте дедушкой, Матвей Некрасович, за круглым столом из красивой заморской банки посидел недолго, сам ушел и сына, Гаврилу Матвеевича, увел. Все эти заботы о приданом – бабье дело.

Однако еще накануне, перед приходом свахи, наказал невестке Степаниде непременно посетить местожительство жениха и убедиться, что любимица Маланья Гавриловна будет там как сыр в масле кататься.

Неонила же Игнатьевна заварила такую кашу, что и сама уж была не рада. Она поспорила с другими свахами, что уж ей-то удастся оженить одного из наилучших в городе молодцов, Трифона Орентьевича. А он вступать в супружество что-то не больно желал, да еще его дед от нашествия свах крепко зазнался, одних гонял, других привечал и вообще потерял последнюю совесть.

Заклад был хороший, можно сказать, знаменитый заклад: соперницы-свахи поставили на кон восемнадцать наилучших городских кварталов вместе с обитавшими там невестами и женихами. Выиграй Неонила Игнатьевна – и все эти богатые дома будут ей принадлежать отныне и до веку, век же у домовых долгий, вчетверо, а то и поболее, против человечьего.

А рисковала она не более не менее как своим пребыванием в городе. Если дело кончится крахом – собирай, голубушка, пожитки и ступай куда глаза глядят.

Было над чем поломать голову…

Уже и безместный домовой – печальное зрелище. Он, конечно, может приткнуться и к кому попало, но большинство людей настроено против загадочного подселенца, будут травить и выживать. Того, что домовой принесет удачу и поможет в хозяйстве, они не разумеют. А безместная домовиха, при том, что среди домовых именно по части женского пола недостаток, – совсем уж жалкая картина. Уважения к ней никакого – это до чего же нужно дожиться бабе, чтобы в безместные попасть? Уходить из города, в котором почитай что вся жизнь прошла, скитаться по проселочным дорогам, по заброшенным деревням с заколоченными домами, побираться у автозаправок – тьфу!

Так что погорячилась Неонила Игнатьевна – и теперь сильно беспокоилась о своем дельце. С одной стороны, дед Трифона Орентьевича не говорил ни да, ни нет, а самого жениха она только раза два и сумела сманить с книижных полок, где он пропадал денно и нощно. С другой – Степанида Ермиловна, наученная Матвеем Некрасовичем, а, может, и свахами-соперницами, говорила кислым голоском и хвалилась, что-де дочка у нее нарасхват, и охота отдать замуж поскорее, потому что тогда можно женить сынка, Лукьяна Гаврилыча.

И к решающей встрече Неонила Игнатьевна приготовилась так, что лучше не бывает. И заговоры на удачу прочитала, и заветную ладанку надела, вот только отворить дверь ногой не удалось – не дверь там была, а молния.

Семейству Матвея Некрасовича хозяевами была предоставлена большая дорожная сумка в кладовой, ровесница хозяина, не иначе, с двумя широкими боковыми карманами, которые занимали дети, Маланья и Лукьян. Внутри Степанида Ермиловна обустроилась так, что любо-дорого посмотреть. Да еще к приходу свахи порядок навела. Хозяйская квартира тоже блестела-сверкала – домовиха умела подсказать хозяйке, когда отложить все дела и взяться за уборку, и сама на зубок пробовала все новомодные чистильные средства. Не стыдно было, набивая цену невесте, хоть дюжине свах показать!

То ли заговоры, то ли ладанка – что-то сработало. Старшие, покряхтев, сообщили, что они не против, и тогда Неонила Игнатьевна спросила девицу Маланью Гавриловну. Маланья Гавриловна отвечала, что из родительской воли не выйдет, а только хочет сперва вместе с матерью поглядеть, где ей жить придется.

Тут Неонила Игнатьевна и ахнула беззвучно.

Такого подвоха она не ожидала.

Конечно, у Трифона Орентьевича с хозяйством все в порядке. И можно в любой час гостям его показывать. Но как привести туда двух домових, когда жених еще своего согласия не давал? Это же что получится? Это же получится разборка с криком и визгом!

А визжать домовихи умеют. Этому искусству они с малолетства обучаются. А если допустить, что соперницы следят теперь за каждым шагом Неонилы Игнатьевны, то тут же кто-нибудь и объявится с любопытной рожей и наставленным ухом.

Пообещав, что вот этой же ночью и будет показан женихов дом, Неонила Игнатьевна убралась с миром, но далеко не ушла – тут же, в межэтажных перекрытиях, села и задумалась.

Думала она долго – и так, и сяк, и наперекосяк, а выходило одно – скандал.

Там, в перекрытиях, ее и обнаружил безместный домовой Аникей Киприянович.

Внизу, под лестницей, за батареей парового отопления был угол, куда нога человека не ступала, поди, лет сорок. И у самого пола на стене висели объявления: вон домовой дедушка из сорок пятой квартиры банного искал, сорок пятая была изумительно велика и хозяин додумался установить там сауну. Или вон в семнадцатую квартиру подручный требовался. Аникей Киприянович лишился хорошего хозяина, уехавшего из этого самого дома за границу, с новым не поладил, но дома покидать не стал – знал, что рано или поздно он кому-нибудь пригодится, жил под самой крышей, кормился доброхотством соседей, а занимался исключительно объявлениями: то в ближних домах развешивал, то здешние проверял, то ходил знакомиться.

– Ты что же это, кумушка? – изумился он. – Да этак об тебя споткнешься и ноги переломаешь!

– Ахти мне! – отвечала домовиха. – Ввязалась я сдуру в это дельце, а теперь вижу, что и костей не соберу!..

Аникей Киприянович сваху знал – и знал ее склонность к рискованным затеям.

– Кого с кем на сей раз сосватала, кума? Давай, винись!

Это он имел в виду давнее дельце – прослышала Неонила Игнатьевна, что на окраине-де семейство деревенских домовых обосновалось, а у них на выданье Ульянка. И, не спросясь броду, да бух в воду. Поспешила, полетела предлагать девице Ульянке в женихи Сидора Кузьмича. А как охнула Ульянкина мать, да как взрычал Ульянкин батя, да как вышел к старшим дородный добрый молодец Ульян Панкратьевич – так и вылетела пулей, и неслась наскипидаренным котом среди бела дня по улице!

– Ох, Аникеюшка…

– Ну, ну?

– Ох, Аникеюшка!..

Долго бился безместный домовой, пока вытянул из свахи правду. А как вытянул – поскреб в затылке.

– Хочешь, кума, я тебя научу?

Неонила Игнатьевна уставилась на него с невыразимой надеждой.

– Но с условием, – продолжал Аникей Киприянович. – Я тебе извернуться помогу, а ты мне место хорошее приищи.

– Да слыханное ли дело, чтобы сваха место искала? – удивилась домовиха.

– А коли неслыханное, так тоскуй дальше, я пошел.

Словом, сговорились.

* * *

Первым делом поспешили эти заговорщики к дому, где жил Трифон Орентьевич с дедом.

По дороге сваха обстоятельно расписала помощнику, в которой квартире кто из домовых прописался. Эти квартиры им были без надобности – а следовало очень быстро изучить другие, еще домовыми не освоенные. И желательно на том же этаже, лучше всего через стенку от Трифона Орентьевича.

Такая квартира сыскалась. Забравшись туда, Неонила Игнатьевна и Аникей Киприянович прямо онемели. Судя по всему, здешний хозяин зарабатывал бешеные деньги. На стенках пустого места не было – ковры, да картины, да всякие диковины, да горка с фарфором и хрусталем, да шторы оконные чуть ли не из церковной парчи!

– Ну, вот сюда и приведешь, – решил Аникей Киприянович. – Давай, разглядывай, что тут и как, а то опростоволосишься.

– А потом?

– А потом девка будет уже замужем, – резонно отвечал советчик. И то верно – развода у домовых нет.

В назначенную ночь сваха повела невесту с ее матерью смотреть новое местожительство. Вела с трепетом – накануне она опять уламывала Трифона Орентьевича, пока он не сбежал в книжки, а дедушка Мартын Фомич на сей раз был помягче и даже изъявил желание ознакомиться с росписью приданого. Если бы он случайно наткнулся в своем доме на Степаниду Ермиловну и Маланью Гавриловну, если бы понял, что сваха плетет козни, – хрупкое согласие разлетелось бы в мелкие ошметочки.

Шли межэтажными перекрытиями, а сзади на всякий случай крался Аникей Киприянович – мало ли что…

И прав оказался безместный домовой – его помощь-таки потребовалась.

На самых подступах к богатому жилью сваха услышала шаги и замерла. Не могло ж такого быть, чтобы они вдвоем не учуяли в той квартире присутствия домового! И, тем не менее, тот, кто брел навстречу, был именно домовой.

– Кто это? – прошептала Степанида Ермиловна. – Уж не вор ли?

Воровство среди домовых встречается крайне редко, однако бывают недоразумения. Решают их сходкой, и виновник торжества, если только действительно виновник, получает по первое число – могут и ухо откусить. Не сгоряча или со зла, а чтобы все видели, с кем имеют дело.

– Ахти мне! – шепотом же отвечала сваха. – Нишкни, кума, сейчас увидим…

Три домовихи прижались друг к дружке, готовые разразиться бешеным визгом.

Тот, кто вышел им навстречу, вид имел до крайности унылый и жалкий. Так обыкновенно выглядит безместный домовой, пришедший в город издалека, оголодавший, нечесаный и еле волочащий ноги. Сходство усугублялось палкой, о которую он опирался, и не палкой даже, а целым посохом. Да еще тощим узелком за спиной.

Увидев домових, этот странник вздохнул, покачал головой и еще раз вздохнул, хотя полагалось бы какое-никакое приветственное словцо молвить. А тут и Аникей Киприянович подоспел.

– Ты кто таков? – строго спросил безместный домовой бродячего домового.

– Твое какое дело? – уныло огрызнулся тот. – Брожу вот, места себе ищу, да повымерли людишки, все повымерли…

– Как это – людишки повымерли? – чуть ли не хором спросили сваха и ее помощник.

– А кто их разберет? Куда ни глянешь – нет хозяев, дома пустые стоят, в квартирах – один сор, а раньше-то и столы, и стулья, и кровати водились! Куда ни пойду – всюду одно, так и странствую… И вы ступайте, ничего более в мире хорошего нет…

– В своем ли ты уме, дядя? – удивился Аникей Киприянович.

– В своем, в своем! – обнадежил странник. – Вот за версту слышно было, тут квартира знатная (он мотнул башкой, показывая себе за спину, и сваха с ужасом поняла, о которой квартире речь). Сунулся туда, думал, с хозяином полажу. Какое! Ни тебе хозяина, ни обстановки! Как словно перед моим приходом все вынесли!

– А… а жених?… – спросила изумленная Степанида Ермиловна.

– И с женихом вместе.

– Ахти мне… – прошептала потрясенная сваха и села, потому что ноги больше не держали.

– Ты ври, да не завирайся! – прикрикнул Аникей Киприянович. – Я сам здешний домовой дедушка, знаю, кто приехал, кто уехал! Вон домовихи пришли женихово жилье смотреть, а ты их пугаешь!

– Кабы врал… – тоскливо произнес странник. – Не домовой ты дедушка, а самозванец. Не знаешь, кто в доме живет, а кто съехал. Пусти, побреду далее…

– А ну, пошли вместе! – закричал Аникей Киприянович. – Хочу своими глазами увидеть, как это в богатой квартире вдруг все пропало! Она хоть и не моя, хоть пока и без домового, а твердо знаю – никто оттуда не съезжал! А вы, красавицы, погодите тут.

И поспешил по перекрытиям к вентиляции, а странник, в очередной раз вздохнув, поплелся за ним. И в знатную квартиру они заглянули одновременно.

– Что за притча! – воскликнул безместный домовой.

– Пойдем, я тебе другие комнаты покажу, всюду одно и то же, – предложил странник.

И точно – квартира была пуста, один сор на полу.

– Как же оно стряслось? – сам себя спросил потрясенный Аникей Киприянович. – Не собирались же отсюда съезжать!

– Не собирались, а съехали. И давно. Гляди, и паук вон сдох.

– Как – давно? Что ты врешь? Двух дней не прошло, как я сюда заглядывал!

– Каких тебе двух дней? Тут уж долгие годы никто не жил! А сказывали, квартира богатая, добра много! Врут! Неладное с этим городом творится! Я отсюда прочь пойду, да и ты уходи.

Странник подумал и значительно добавил:

– Пока жив.

– Тьфу на тебя… – совсем растерявшись, сказал Аникей Киприянович. И вслед за тяжко вздыхающим странником побрел к вентиляции.

То, что случилось, никак у него в голове не укладывалось. Сам же видел!..

– Сам же видел… – пробормотал он.

– А трогал? – осведомился странник.

– Не-е…

– Трогать надо. Это тебе отвод глаз был – будто тут богатое житье.

– Кто ж его, отвод глаз, сделал?

– А ты не понял?

– Не-е… – Аникей Киприянович совсем присмирел.

– А кикимора.

– Кто, кикимора? Они ж на деревне!

– В город, видать, подались. Глаза отвести – это они мастерицы. Кроме кикиморы – некому…

Когда домовихи увидели унылую рожу странника и растерянную – Аникея Киприяновича, сваха тоненько взвизгнула «ой!»

– Вот те и ой, – буркнул безместный домовой. – Убираться отсюда надобно. Кикимора завелась, и…

Увидев приоткрывшиеся рты, он решительно заткнул уши, и правильно сделал – домовихи так завизжали в три глотки, что весь дом вздрогнул.

А потом пустились наутек.

Ни о каком осмотре жилья уже не было и речи.

* * *

Вражда между кикиморами и домовыми не то чтобы совсем из области преданий, но, скажем так, имеет исторические корни.

Домовые сжились с людьми, называют их хозяевами, блюдут их интересы. Кикиморы же, наоборот, вредят. Все они – старые девки, никому не нужные, и коли одной из десятка посчастливилось, набредя в лесу на холостого и не шибко умного лешего, стать лешачихой, то прочие девять, маясь своим девическим состоянием, копят злобу и пакостят, где только могут. Особенно от них достается молодым хозяйкам – раньше пряжу путали, ткацкий стан разлаживали, молоко заставляли киснуть буквально на глазах, а также метили домашний скот, выстригая шерсть на боках. Иная вредная кикимора могла и девичью косу серпом отхватить, за что изгонялась знающим человеком в лес, на сухую осину, там и висела лет по десять и более, до полного отощания, скуля и воя на ужас всему лесному населению.

Теперь, когда бабы не прядут, не ткут, коров не доят, скота не держат, кикиморы заскучали. Они, устроив себе жилище в печной трубе, хнычут там целыми ночами. Задобрить их сложно – им бы мужика справного, а где его взять? Домовые этих красавиц, понятное дело, гоняют, и даже успешно гоняют. Но попадется кикимора поумнее – может и домового из дому выжить вместе с хозяином…

А, главное, искать в их поступках хоть какую-то логику – безнадежное дело.

Вот поэтому ни Аникей Киприянович, ни Неонила Игнатьевна, ни невестина мать с невестой даже не задумались, какой прок кикиморе в этом отводе глаз. Шкодит – и точка.

И Неонила Игнатьевна даже вздохнула с облегчением – свахи-соперницы, узнав про вмешательство кикиморы, наверняка отнесутся к делу с пониманием и отменят битье об заклад. Даже с определенной бабьей радостью отменят – все они обломали зубы об Трифона Орентьевича с его дедом, так что проказы кикиморы были бы неплохим наказанием для несговорчивого жениха! И даже слушок пустить можно – что жених-де уже кикиморой попорченный! Недоглядел деде – а они и того!

А вот Маланья Гавриловна, которую мать чуть ли не в охапке вытащила из заколдованного дома, призадумалась.

Она была девицей на выданье, а ничего домовихе так не хочется, как замуж. Опять же, девок у домовых мало, выбор женихов препорядочный, за кого попало девку не отдадут, и Малаша уже настроилась на лучшего в городе жениха.

Она еще не любила его – должна была полюбить при встрече. Однако уже видела в нем мужа. И то, что Трифон Орентьевич попал в беду, ее огорчило.

Пока сваха со Степанидой Ермиловной ахали, охали, причитали да клялись, что ноги их в этом доме больше не будет, а Аникей Киприянович благоразумно смылся, Малаша тихонько подошла к страннику. Тому, видать, было все равно, куда направить стопы, раз он без всякого движения стоял неподалеку от галдящих домових.

– А что, дедушка, – почтительно обратилась она, – кикимора только глаза домовым отводит, или чего похуже может натворить?

– Домовым? – уточнил унылый странник.

– Домовым.

– А не ведаю. Сейчас нам вот глаза отвела, а потом, может, дымоход заткнет, с нее станется.

Даже не задумавшись, откуда бы в доме с центральным отоплением взяться дымоходу, юная домовиха продолжала расспросы.

– Что же этот Мартын Фомич от кикиморы избавиться не может? Ведь к ним ни одна невеста не пойдет, коли там кикимора угнездилась.

– А кто его разберет…

– А ты не слыхал ли, дедушка, как ее извести? Может, наговор прочитать надо? Или можжевеловым дымом покурить?

– Почем я знаю!

Малаша задумалась.

– Послушай, дедушка! А какая она из себя? Большая, маленькая?

Странник поскреб в затылке.

– Разные, поди, бывают, – уклончиво отвечал он. – Я вот одну видывал – так с тебя ростом, пожалуй, была. Такая неприбранная, простоволосая.

– С меня? – и тут Малашенька, невольно поправив на голове платочек, крепко задумалась.

О том, что все кикиморы – старые девки, она знала. Так не пакостит ли здешняя, чтобы хорошую невесту от Трифона Орентьевича отвадить да самой за него замуж пойти?

– А лицом какова?

– Уймись, девка. Я на ее рожу не смотрел, – уже не очень вежливо отвечал странник.

И Малаша поняла, что кикимора, возможно, даже попригляднее домовихи будет. А что старая девка – так это потому, что их много развелось.

О том, кто и для чего рожает кикимор в таком количестве, вмиг ставшая ревнивицей Малаша даже не задумалась.

Она вспомнила, как нахваливала жениха Неонила Игнатьевна, и увидела его перед собой как живого – красавчика писаного, собой крепенького и нравом приятного.

Такого жениха нельзя было уступать приблудной кикиморе! Он, бедненький, поди, и не понимает, кто вокруг него петли вьет!..

То, что пришло Малаше на ум, было для домовихи отчаянной смелостью. Она вдруг решила отыскать жениха и открыть ему глаза на разлучницу. И пусть этот Трифон Орентьевич после попробует на ней не жениться!

Время было ночное, однако совсем немного оставалось до рассвета. Понимая, что мать вот-вот возьмет ее за руку и поведет из женихова дома прочь, Малаша бочком-бочком, да в щелку, да подвалом, да в неизвестно куда ведущую трубу – так и скрылась.

И не слышала, как сваха с матерью заголосили наперебой:

– Ахти мне! Кикимора невесту унесла!..

* * *

Аникей Киприянович хотел немного отсидеться в подвале, а потом уж пробираться в тот дом, где имел местожительство на чердаке. Он порядком испугался кикимориных шкод и затаился тихо, как мышка. Так бы и сидел, думая о своем, но вдруг услышал легкие бабьи шаги.

Аникей Киприянович стал отступать, но шаги его преследовали и по межэтажным перекрытиям, и по вентиляционной шахте. Это оказалось настолько страшно, что он тихонечко заскулил. Злая и голодная кикимора шла по его следу – а ростом эти твари бывают даже с человека, так ему рассказывала давным-давно бабушка. Схрумкает – и не подавится!

Стоило заскулить – шаги стихли. Очевидно, кикимора сообразила, где прячется домовой, и изготовилась к прыжку.

– Ты меня не тронь! – негромко, но по возможности внушительно предупредил домовой. – Я вот наговор скажу – и тебя отсюда ветром вынесет!

Никакого наговора он, понятное дело, не знал.

– А ты не грозись, тетенька! – отвечал дрожащий девичий голосок. – Я тебе за жениха глазенки-то повыцарапаю! Ишь, ловкая нашлась – чужих женихов отбивать!

– Какая я тебе тетенька?!?

Тут воцарилось молчание. Оба собеседника боялись пошевелиться.

– Это ты, Аникей Киприянович, что ли? – первой догадалась Малаша.

– Маланья Гавриловна?

Они поспешили друг к дружке.

– Как же ты, Аникей Киприянович, не заметил, что к тебе в дом кикимора забралась? – укоризненно спросила Малаша. – Она, поди, на моего жениха глаз положила и всех, кто свататься затеет, будет пугать.

Тут только безместный домовой вспомнил, что корчил из себя одного из здешних домовых дедушек.

– Так она же след путать умеет, – выкрутился он. – И может голодная хоть полгода, хоть год сидеть.

– Так что же – она тут у тебя уже год сидит? Так за год же она с моим женихом спутаться могла! – закричала Малаша. – А дуре-свахе и невдомек!

– Тихо ты, девка! – прикрикнул Аникей Киприянович. – Откуда я знаю, что у кикиморы на уме? Коли она уже старая, ей, может, женихов дед, Мартын Фомич, полюбился?

– Пошли разбираться, – решительно сказала Малаша. – Вдвоем не так страшно.

И оказалось, что домовиха прекрасно запомнила дорогу в богатую квартиру, которая внезапно оказалась самой что ни на есть разоренной.

– Трифон Орентьевич! – позвала Малаша и выглянула из вентиляции.

Зарешеченная дырка выходила на кухню, и сперва Малаша, а за ней и Аникей Киприянович увидели: вся мебель на месте и даже оконные занавесочки сверкают белизной.

Они спустились так, как умеют спускаться по стенам только домовые, используя вместе ступеньки любую трещинку и даже завиток узора на обоях.

– Что за диво! Все, как было! И ковер вон! И ваза! – приговаривал Аникей Киприянович, ступая по паркету из натурального дуба.

– Ты их позови, – велела Малаша. – Сперва Мартына Фомича, а потом Трифона Орентьевича.

Безместный домовой прекрасно знал, что никто ему не отзовется, но исправно голосил, пока не стало ясно – хозяева в отсутствии.

– А не похитила ли их кикимора? – предположила Малаша.

– Для чего бы? – удивился было Аникей Киприянович, но вдруг вспомнил всю суету со сватовством, вспомнил Неонилу Игнатьевну, и решил, что лучшего способа помочь ей просто на свете нет. – А что? Очень даже может быть! Я слыхивал, что кикимора со злости и выкрасть домового может.

– А потом?

– Потом мучает. Щиплет, теребит, шерсть ему дерет, – страшным голосом врал Аникей Киприянович.

– Ахти мне! Так спасать же надобно!

– Уже не спасешь. Пойдем-ка лучше, мать твою отыщем со свахой, да всех предупредим, что в доме кикимора шалит.

Аникей Киприянович рассчитал разумно – чем больше тумана теперь напустить вокруг этого сватовства, тем больше надежды, что свахи-соперницы расторгнут договор, и Неонила Игнатьевна не пострадает. А, кстати, если свахи испугаются и какое-то время не станут сюда более соваться, глядишь, разборчивый жених и одумается. Тут-то Неонила Игнатьевна его и сцапает!

Он только не мог понять – что же происходит на самом деле в этой странной квартире. Если кикимора – чего она тут забыла? Ведь коли она принялась бы отводить глаза здешним хозяевам – они бы давно съехали. А вот живут же, из спальни хозяйский храп доносится, в детской тоже кто-то сопит…

Выведя утирающую слезки Малашу, сдав ее с рук на руки перепуганной матери, Аникей Киприянович тихонько дернул Неонилу Игнатьевну.

– Доведешь их до дому – и жди меня под лестницей, – приказал беззвучно, однако внушительно.

Сам он хотел подождать, пока домовихи отойдут подалее, и тогда уж пуститься в дорогу. Кроме того, что следовало оправдывать свое вранье, домовой просто не хотел слушать бабьи причитания. Иная домовиха так расхнычется, что хуже всякой кикиморы…

Он неторопливо двинулся вдоль стенки, соображая, с кем бы из стариков посоветоваться о странном деле. И споткнулся о вытянутые ноги.

Привалившись к стене и закрыв глаза, сидел странник и тяжко дышал.

– Да ты никак помираешь! – схватился Аникей Киприянович и уложил страдальца плашмя.

– Тяжко… – прошептал странник. – Пусто… Никого не вижу…

– А слышишь?

– Слышу…

– Ты продержись немного! Сейчас я позову кого-нибудь, в тепло тебя отнесем, вылечим! – пообещал Аникей Киприянович и понесся через асфальтовую дорожку и газон в магазин-стекляшку, где вполне мог жить кто-то из своих. Магазин – такое место, где простые женщины работают, которые еще понимают необходимость домовых и угадывают их присутствие, там и еды на тарелке в углу оставят, и по праздникам – рюмочку…

Магазинный домовой был ему незнаком. Обнаружил его Аникей Киприянович занятого делом – дохлую мышь на двор выволакивал.

– Развелись, спасу нет! – пожаловался магазинный. – Их ядом травят, а яд неправильный попался, они от него только толстеют.

– А эта от обжорства, что ли, померла?

– А эта в ловушку попала. Я на них ловушки ставлю там, где не видно.

Аникей Киприянович растолковал, что на дворе, у стенки, того гляди, покойник образуется.

– Может, его просто-напросто покормить следует? – предположил весьма упитанный и кругломордый магазинный. – Сейчас ко мне заведем, у меня тут всякого добра – прорва!

Подхватив странника с двух сторон, они через щель, образовавшуюся между квадратными бетонными блоками, дорожкой выложенными вокруг магазина, и магазинной стеной, втащили его на склад.

– Ну, выбирай, чего душеньке угодно! – щедро распорядился магазинный.

– А чего выбирать? Пустота одна… – прошептал странник. – Стенки голые, пыль на полах… одни запахи остались…

– Какие еще голые стенки? – магазинный обвел взглядом свое хозяйство и вдруг дико заорал:

– Обокрали!!!

* * *

Впоследствии, вспоминая эту диковинную историю, Аникей Киприянович очень удачно изображал в лицах, как вопил магазинный и как сам он, увидев взамен ящиков и стеллажей с товаром полнейшую пустоту, тряс башкой и протирал глаза. А с особым удовольствием и успехом – что было потом.

– Бежать, бежать скорее, искать воров, ловить, хватить! – голосил магазинный. – Может, еще недалеко утащили! Телефон у заведующей! В милицию звонить!

Подвал был длинный, в конце имелась дверь, очевидно, открытая, потому что именно к ней понесся магазинный и вдруг его что-то отбросило. Башка его мотнулась, он шлепнулся на мохнатый зад и схватился рукой за лоб.

Аникей Киприянович поспешил на помощь.

– Тут кто-то есть, – заплетающимся языком сообщил магазинный. – К двери меня не пускает. Ступай ты, может, тебя пропустит…

– Ага, и меня по лбу благословит! – огрызнулся Аникей Киприянович и стал мелкими шажками продвигаться к двери, и не просто так, а в стойке кулачного бойца – левым боком вперед, левая согнутая прикрывает грудь, правая готова сверху нанести крутой и стремительный удар, при удаче стесывающий вражий нос вровень со щеками.

Именно потому, что он двигался медленно, то и не пострадал, а уперся плечом в нечто плотное, хотя и незримое. Тут только до него дошло, что в дело опять вмешалась кикимора и отвела всем глаза. Ощупав незримое, он установил, что это край железного стеллажа, на котором стоят пакеты и банки.

– Эй! Ты того, не волнуйся! Ничего не украдено! – сообщил Аникей Киприянович магазинному. – Это нам кикимора глаза отвела…

Сказал он это – и задумался.

Выходит, кикимора за незваными гостями следом поплелась?

И на кой ей это все нужно?

– Отродясь у меня тут кикимор не бывало, – обиженно отозвался магазинный. – Я за порядком круто слежу! Кабы завелась бы – я бы всех на помощь позвал, а ее выставил!

– Кого это – всех?

– А тут у нас общество, – сообщил магазинный. – В соседних домах довольно много домовых завелось, мы на чердаке собираемся, это зовется сходка. Кикимора никому не нужна, мы бы ее всем миром выперли!

Аникей Киприянович знал, что у домовых нет такой привычки – что-то делать всем миром. Впрочем, кикимора – такой подарок, что ради нее, пожалуй, и самые сварливые домовые дедушки объединят усилия.

– Иди к старшим, собирай сходку, – сказал Аникей Киприянович. – А пока хоть наощупь нужно чего-то сыскать и найденыша покормить, пока не помер. Где тут у тебя ну хоть печенье в пакетах?

Растирая правой лапой пострадавший лоб, а левой ведя вдоль края стеллажа, магазинный пошел искать печенье.

– Морок это, – вдруг сообщил странник. – Нет тут печенья и не будет.

– Точно, нет печенья… – удивленно подтвердил магазинный. – Это что же делается?!

Аникей Киприянович опустился рядом с ним на корточки и крепко встряхнул за плечи.

– Будешь под лапу говорить – пасть порву, – тихо, но увесисто пообещал он. – Ишь, разболтался, покойник!

– Ты меня не трожь… – прошипел странник. – Меня обижать не велено…

– Кем это не велено?

– А не помню, – основательно подумав, произнес странник, и по роже было видно – прекрасно помнит, но скрытничает.

– Ну, ладно… – Аникей Киприянович выпрямился. – Ну-ка, брат магазинный, помоги мне найденыша обратно на двор вытащить! Обижать его не велено! Ну так и кормить тоже не велено!

– Погоди… – магазинный обшаривал полки. – Тут у меня шпроты, тут сардины…

– Потом банки сочтешь. Бери его слева, а я справа.

Через ту же щель они выволокли странника и уложили на травку.

– Пусто, сыро… – пробормотал тот.

– На кой хрен ты с ним связался? – безнадежно спросил магазинный. Но Аникей Киприянович, не отвечая, полез обратно в щель.

Как он и думал, магазинный склад был виден во всех подробностях.

– Ступай сюда! – крикнул он. – И гляди внимательно, все ли на месте!

Магазинный ворвался на склад и ахнул.

– Как это у т-т-тебя получилось? – спросил, теряя и вновь обретая дыхание.

– Беги, собирай своих, – велел Аникей Киприянович. – А я этого постерегу. Близко подходить уже не стану. Кто это диво разберет – вроде помирает, а никак не помрет и вон что творит…

– Да что ж это за диво такое? – уже предчувствуя ответ, без голоса произнес магазинный.

– Сдается мне, что это мы с тобой кикимору изловили…

* * *

Деревенские домовые хотя и плохо знают повадки нежелательной соседки, однако ни разу ее на превращении в мужской пол не ловили. А городские домовые уже не знают, какой пакости ожидать, и потому ожидают всех пакостей разом. С другой стороны, вот вычитал Трифон Орентьевич в книгах не шибко длинное, но ученое слово «мутация». И как сели разбираться – так и обнаружили, что городской домовой от деревенского уже заметно отличается – шерстка шелковая, особенно у домових, у которого растут усы – так длинные и упругие, как у холеного кота, и уши как-то иначе торчат.

Сказалось, видимо, и то, что городским очень хотелось чем-то отличаться от деревенских родственников.

А раз с домовыми приключилась эта самая мутация, то почему бы ей не приключиться с кикиморой? Раньше не умела мужиком перекидываться, а теперь вот выучилась. И ведь ее, заразу, от домового не отличить! Правда, домового тощего и изможденного, а такие встречаются очень редко. Но на то, чтобы упитанность изобразить, у проклятой кикиморы, надо думать, сил уже недостало.

Так рассуждало высыпавшее из квартир на улицу незримое для человека население.

К тяжко дышащему страннику близко подойти боялись – следили за ним из углов и щелей, строили домыслы и догадки, иной домовой помоложе кидал в него камушком и получал за это от старших подзатыльник.

– Кто эту дрянь сюда приволок – тот пусть и уволакивает! – распорядился домовой дедушка Анисим Клавдиевич. – Эй, ты, безместный! Твоя ведь работа!

– Так я ж ее из дома выманил, на двор доставил! – отбивался Аникей Киприянович. – Кабы не я – она так бы и шкодила в доме!

– Пришибить ее, и точка! – перебегая с места на место, убеждал каждого поодиночке сварливый Евкарпий Трофимович. – Раз уж попалась нам в лапы – беспременно пришибить. А как дух испустит – сразу к ней ее натуральный облик вернется!

Почтенный домовой дедушка Мартын Фомич не столько вопил, сколько поглядывал по сторонам – вот-вот должны были появиться люди.

Дом, из которого Анисим Клавдиевич с риском для жизни, как ему теперь уже казалось, вытащил кикимору, уже был разбужен до срока совместным визгом трех домових. Мартын Фомич знал, что люди с утра что-то больно суетились, нервничали, и очень не хотел, чтобы такой вот нервный и недоспавший человек случайно вмешался в сходку. Заметить домового в кустах и в траве мудрено, и даже на куче гравия мудрено, и с асфальтом он уже научился сливаться, но голоса-то не спрячешь!

– Ступал бы ты прочь, – посоветовал он Аникею Киприяновичу. – Как ты смоешься, так и они угомонятся.

– А кикимора?

– Жалеть ты ее, что ли, вздумал? Все одно помирает.

– А коли притворяется?

– Хм… Ну, ты все равно ступай. Сами разберемся. Где живешь-то?

– За Матвеевским рынком.

– Ого… Ишь откуда забежал… А чего у нас в доме ночью искал?

– Да вот мимо пробегал, как-то оно вышло… притомился… – забормотал безместный домовой, но Мартын Фомич был сметлив.

– Невесту нам сватали из-за Матвеевского рынка. Уж не по этому ли дельцу ты приходил? – он задумался, почесал в затылке, и тут его осенило. – Понял! Раскусил! Это ты нарочно все затеял, чтобы нашего жениха опорочить! Да ведь как станет известно, что мы из дому кикимору изжить не можем, так ни одна девка за него не пойдет!

И кинулся домовой дедушка с кулаками на Аникея Киприяновича.

Домовые нередко схватываются драться, но там, где никто их забаве не помешает. Правила драки у них довольно расплывчаты. Давным-давно, еще в пору деревенского житья, они были более определенными: одно дело, когда домовой дедушка защищает свое жилье, и совсем другое – когда пришлый домовой на это жилье покушается. Но один закон соблюдается свято: людей в свои разборки не путать!

Так что побоище на обочине асфальтовой дорожке можно объяснить только временным помешательством умов от вторжения кикиморы.

Прочие домовые сразу не сообразили, из-за чего лай и склока, потому с изумлением наблюдали за дракой, не решаясь вмешаться и развести буянов по углам.

И тут явился наконец виновник всей этой катавасии – тот, из-за кого сваха Неонила Игнатьевна билась об заклад с соперницами и затеяла свой хитросплетенный обман. Явился молодой домовой, ходивший пока в подручных у родного деда, – сам Трифон Орентьевич, наизавиднейший жених во всей округе.

– Дед, ты сбрендил? – с тем Трифон Орентьевич решительно отпихнул Аникея Киприяновича, а Мартына Фомича поймал в охапку.

– Пусти! Пусти, крысиный выкормыш! – верещал дед. – Я ему все кости переломаю! Ишь, чего удумал! Кикимору в наш дом подсадил!

Вот как преобразилось событие в голове у шибко взволнованного домового дедушки.

– Кикимор не бывает, – строго отвечал внук. – Это одни предрассудки деревенские.

– Ни хрена себе предрассудки! Вон же она лежит, кикимора!

– Где?

– Вон, на травке!

– Не вижу никакой кикиморы.

И точно, пока домовые дрались, помирающий странник подхватился и убрел куда-то.

– Морок! – воскликнул Анисим Клавдиевич. – Я ж ее своими глазами видел! Вот тут лежала и кряхтела!

– Кто? Кикимора? – уточнил Трифон Орентьевич. – И как же она выглядела?

– Да вроде… – Мартые Фомич задумался. – Вроде нашего дедушки Феодула Мардарьевича. Такая же ветхая. Только вся в клочьях…

– То есть, кикимора была с лица как мы, домовые? – продолжал следствие Трифон Орентьевич.

В отличие от прочих городских домовых, редких домоседов, он за недолгую свою жизнь успел постранствовать, побывал в деревне и даже ездил дважды на автомобиле, потому с его жизненным опытом считались и старики.

– С лица – да. Это она так перекинулась! – сообразил магазинный.

– А ты, дядя, когда-либо кикимору видел? Не перекинутую?

Оказалось, что нет, и никто из присутствующих тоже не встречал.

– Так, может, это и был домовой?

– А глаза кто тогда отводит?!

Услышав, как на складе исчез и снова возник товар, Трифон Орентьевич крепко задумался.

– Значит, безместный домовой из-за Матвеевского рынка при вашей кикиморе состоял? – уточнил он. – И где же тот домовой?

Но Аникея Киприяновича, понятное дело, уже не догнали…

* * *

Матвеевский рынок был по человеческим понятиям далеко – сперва на трамвае до вокзала, потом оттуда на другом трамвае. Но если у кого ноги здоровы и нет нужды тащить кошелку с дешевыми продуктами, то можно и пешком напрямик. Домовые транспортом не пользовались, разве что у кого брат-сват пошел с горя в автомобильные. Да и то – скорее ради баловства. Куда домовому путешествовать? На какие курорты?

Трифон Орентьевич прикинул – кто из знакомцев обитает за Матвеевским рынком. Очень его заинтересовала вся эта история с беглой кикиморой. То все в книжках про диковины вычитывал, а то – вон она, диковина, сама в гости пожаловала. И, потолковав еще с молодым домовым дедушкой Никифором Авдеевичем, обнаружил: знают они оба из тамошнего населения только сваху Неонилу Игнатьевну.

Женатому Никифору Авдеевичу сваха была уже не страшна. А вот Трифон Орентьевич призадумался – уж больно настырно она его домогалась, девку какую-то ему на шею пыталась навязать. А что за девка может жить за Матвеевским рынком? Безграмотная какая-нибудь, с кем разумного разговора не заведешь, а только приставить ее мертвую паутину обчищать и подгоревшие сковородки по ночам надраивать…

Однако любопытство оказалось сильнее неприязни к свахе и ее девке. Трифон Орентьевич собрался в дорогу.

Возня с книжками принесла ему ту пользу, что он немного освоил географию и выучился читать планы городов. У хозяев были хорошие автомобильные атласы, был и отдельный план, изданный для туристов и очень подробный. Трифон Орентьевич ночью расстелил его в кабинете, поползал по нему, сколько требовалось, и срисовал на бумажку маршрут до Матвеевского рынка. А на следующую ночь и отправился.

Домовые, как кошки, умеют перемещаться очень быстро, но на небольшое расстояние – дыхание у них короткое. Трифон Орентьевич был еще слишком молод, чтобы от быстрого шага за сердечко хвататься, но берег себя, двигался где – шажком, где – короткими перебежками. Рынок обошел чуть ли не за три версты – ходили слухи, что там обосновалась колония совсем уж одичавших безместных домовых, зовущих себя рыночными, и питаются они всякой дрянью, а говорят так, что не сразу и поймешь. Нравы, сказывали, у них мордобойные.

За рынком было уже попроще – начинались деревянные дома с печками, а там чуть ли не за каждой печкой свой брат домовой проживает. На первом же дворе Трифон Орентьевич переполошил сторожевого барбоса, вылез готовый к труду и обороне местный домовой дедушка, а дальше, слово за слово да от двора ко двору, к рассвету Трифон Орентьевич добрался до свахиной квартиры.

Неонила Игнатьевна обитала у доброй старушки. Старушка, впрочем, была убеждена, что подкармливает домового дедушку, а не домовиху-сваху. Правда, казалось ей странным, что не ведется никакой войны ни с тараканами, ни даже с пауками, о чем она особо просила, выставляя в особый уголок в чулане блюдечко с молоком. Откуда старушке было знать, что гонять тараканов – мужское занятие! А пауков Неонила Игнатьевна откровенно побаивалась.

Жила эта наивная старушка на втором этаже, третьего не было, а только чердак. Оттуда можно было попасть в чулан – так Трифону Орентьевичу и растолковали. И он спокойно двигался по указанному маршруту, когда из-за чердачной рухляди услышал приятный голосок:

– Неонила Игнатьевна! А я тебя заждалась!

Он остановился.

– Я это, Малаша, не бойся! – продолжал голосок. – Что же ты? Разведала? Узнала?

Трифон Орентьевич чуть вслух не охнул – девку из-за Матвеевского рынка, которую ему сватали, тоже звали Маланьей!

– Что ж ты встала в пень, Неонила Игнатьевна? Я одна пришла, без мамки! Не бойся!

Трифон Орентьевич понял, что сваха чем-то против невестиных родителей согрешила.

– Кхм… – он насколько мог тоненько прокашлялся.

– Неонила Игнатьевна! – девка Маланья полезла из своей засады навстречу. – Просквозило тебя, что ли? Так сейчас пойдем к тебе в чуланчик, травками полечимся! И все мне расскажешь! Судьба мне или не судьба быть за Тришенькой?

Трифон Орентьевич понял – она! Она самая!

И ведь как ласково выговорила «Тришенька»!

Хотя до свадьбы таращиться на невесту не полагается, но, во-первых, еще неведомо, будет та свадьба или нет, а во-вторых, дело такое, что не до старинного вежества. И Трифон Орентьевич решительно шагнул навстречу девке.

– Ахти мне! – воскликнула Малаша. – Ты кто еще таков? Откуда взялся?

– К свахе по своему дельцу пришел, – честно отвечал Трифон Орентьевич. – А свахи, как я погляжу, и нет.

– Вот и я ее жду. Она как к бабке Бахтеяровне убрела, так и пропала.

– А что за бабка Бахтеяровна? – очень удивленный странным восточным прозванием, полюбопытствовал Трифон Орентьевич, во все глаза пялясь на Малашу.

Девка была как раз такая, что хоть сию минуту женись. Росточком маленькая, ладненькая, кругленькая, с виду – настоящая домовитая домовиха, и глазки этак живенько поблескивают.

– А умная бабка. Она уж совсем ветхая, у правнуков на покое живет и по важным делам гадает, – объяснила Малаша.

– Откуда ж у нее отчество такое нездешнее?

– А кабы не сама себе придумала… Знаешь, молодец, коли гадалка – Терентьевна или там Федотовна, то к ней уважение одно, а коли Бахтеяровна или еще вот Рудольфовна – то уважение совсем другое!

– Что, и Рудольфовна тоже есть?

– Есть, только далеко, она за банным замужем, а баня у нас через… через восемь кварталов наискосок!

Ишь ты, обрадовался Трифон Орентьевич, и счету обучена!

Они еще потолковали об отсутствующей свахе и вздумали, что с ней могла стрястись неведомая беда. Так что следовало обоим немедленно спешить к гадалке Бахтеяровне, а оттуда – по следу незадачливой свахи.

* * *

Бабка Бахтеяровна жилище имела в одном месте, в подполье хорошего дома, настоящего стародавнего сруба-пятистенка, а прием вела совсем в другом месте, в сарае при огороде. Правнук, молодой, но старательный домовой дедушка, очень не одобрял нашествия клиентов. А гадалкой бабка, судя по всему, была хорошей.

Едва увидев на пороге сарая парочку, она прищурилась и сходу заявила:

– Будет прок! Только рановато вы вместе-то ходите! Не положено!

– Какой прок, бабушка? – спросил Трифон Орентьевич и вдруг все понял. Малаша же сперва уставилась на бабку Бахтеяровну в полнейшем недоумении, а потом возмутилась.

– Потому и вместе, что мне этот молодец – никто! А жених мой – Трифон Орентьевич, что за Матвеевским рынком живет!

Жених чуть было не брякнул: «Да сама же ты, девка, живешь за Матвеевским рынком!»

Бабка Бахтеяровна посмотрела на него из-под ладошки.

– Про рынок не скажу, а прок вот с ним будет.

Малаша повернулась к своему спутнику.

– Пойдем, молодец, что-то нам бабушка не то говорит. Я ради тебя от своего жениха не отступлюсь, так и знай.

– Так вот он и есть, твой жених! – воскликнула бабка. – Ты спроси, как его звать-то! Да пусть не врет!

Малаша уставилась на незнакомца во все глаза. И вдруг сообразила!

Ахнув, она вылетела из сарая и опрометью понеслась по грядкам.

– А ты стой, как стоишь! – велела гадалка. – Нечего до свадьбы с невестой ходить. Неприлично!

– Я по другому дельцу, – сказал Трифон Орентьевич. – Сваха у нас пропала, Неонила Игнатьевна. Пошла к тебе, да и не вернулась.

– За сваху не беспокойся, оснований нет.

– Есть основания. У нас тут кикимора пропала…

– Кто пропал?!

– Кикимора, – тут Трифон Орентьевич понял, как нелепо прозвучали его совершенно правдивые слова.

– И у вас?!

– А что, еще у кого-то?!.

– Ну-ка, выкладывай все, как есть! – приказала бабка.

Трифон Орентьевич вкратце рассказал про переполох в своем доме, про домового-странника, который, возможно, на самом деле – перекинувшаяся кикимора, про безместного домового из-за Матвеевского рынка, которого он полагал сыскать с помощью свахи, и еще про то, что, коли кикимора увязалась за тем домовым и оказалась в здешних краях, то беспокойства от нее может быть много. Тут и выяснилось, что они имеют в виду одну и ту же кикимору.

Сам он не очень-то верил в эту загадочную особу, но кто ее разберет – вдруг окажется, что она есть и шкодит на полную катушку? И, вопреки всем древним правилам, перекидывается домовым?

– Говоришь, ободранный весь, облезлый, морда жалобная, мослы торчат? – вдруг принялась уточнять бабка Бахтеяровна.

– Как будто десять лет не ел, не пил, – подтвердил Трифон Орентьевич.

Бабка хмыкнула.

– Насчет свахи не бойся, я ее как раз за тем безместным домовым и послала, который с этой вашей кикиморой возился, – утешила она. – Им бы вдвоем прийти следовало, ну да ладно. Сдается мне, знаю я эту кикимору, ох, знаю, ох, знаю…

И замолчала. Крепко замолчала. Надолго. Трифон Орентьевич отродясь не видывал такого тяжкого, увесистого молчания. Он сперва ждал, чтобы старая домовиха еще чего-нибудь изрекла, а потом вдруг понял, что и дышать боится.

Тут на пороге сарая появились Неонила Игнатьевна с Аникеем Киприяновичем.

Увидев жениха, Неонила Игнатьевна, до смерти напуганная последними событиями, сперва глазам не поверила – она же шла к гадалке, чтобы просмотреть будущее с учетом появления кикиморы: сладится или не сладится эта свадьба? И сперва ей показалось, что бабка Бахтеяровна, слава о которой шла великая, колдовским путем перенесла сюда Трифона Орентьевича. Решив, что вот сейчас начнется разборка и выплывет правда о хождении в чужую квартиру, она метнулась было прочь, но Аникей Кипрриянович вовремя словил ее за шиворот.

– Умом тронулась, кума?!

– Сюда ступай, – велела гадалка. – Садись в угол, жди. А я с вами, молодцами, побеседую. Ты у нас – безместный Аникей Киприянович, что ли?

– Он самый.

– Место будет. И недели не пройдет, как будет. А теперь рассказывай, какие такие чудеса творила кикимора? Как именно отвод глаз делала? И каковыми побочными явлениями сие сопровождалось?

Трифон Орентьевич прямо в восторг пришел – до чего же складно гадалка выразилась! А безместный домовой уже в который раз принялся докладывать про опустевшую квартиру и опустевший магазинный склад.

– Довольно, – сказала бабка. – Погоди-ка…

Она полезла в свои колдовские припасы, вынула травку сушеную, побормотала над ней, искрошила ее в прах и упаковала в фунтик из газетной бумаги.

– Поджечь да покурить в том доме, где отвод глаз делался, – велела она. – Более кикимора там носу не покажет. Неси скорее (это уже относилось отдельно к Трифону Орентьевичу) да при всем обществе курение произведи. Чтобы все видели и поняли – кикимора не вернется!

С тем оба домовых и были выставлены из сарая.

– Выходит, кикиморы все же есть? – удивленно спросил Трифон Орентьевич.

– Есть, выходит, коли от них курение помогает, – ответил Аникей Киприянович. – Пойдем, провожу. И до свадьбы тут носу не кажи. Бабы правы – непорядок.

Трифон Орентьевич вспомнил тут, что ни на какую свадьбу согласия не давал, но возражать не стал. Но безместному домовому не следовало напоминать о брачных делах – тут же Трифон Орентьевич вспомнил, что за всей суетой так и не спросил безместного, какая нелегкая понесла его вместо со свахой в жениховский дом?

Сказать правду об этом деле Аникей Киприянович никак не мог – правда бы единым махом разрушила все это многострадальное сватовство! Впридачу подсовывание фальшивого местожительства испортило бы свахе репутацию навеки, да и тому, кто выдумал эту пакость, не поздоровилось бы, поэтому Аникей Киприянович забормотал несуразицу – он-де по объявлению, а сваха просто так следом увязалась.

Трифон Орентьевич не так давно сильно пострадал из-за вранья, чуть было родного дома навеки не лишился, и с того времени стал чуять вранье примерно так же, как пес чует след. Он, возмутившись, гаркнул на Аникея Карповича, тот сперва огрызнулся, а потом дал деру. Здешние места были ему родные – главное было успеть пересечь огород, а потом уж он успешно затярелся в закоулках. Трифон Орентьевич гнал его, гнал, упустил да и плюнул.

Не все ли равно? Врет, не врет – какая разница? Зато невеста хорошая оказалась, с правильным понятием о бабьей верности, и счету обучена.

Может, и не стоит больше гордость разводить, нос задирать, на свах фыркать?

* * *

Когда домовихи остались одни, сваха долго ждала, чтобы бабка Бахтеяровна умное словцо изронила. Но та опять замолчала.

Вдруг гадалка горестно вздохнула.

– Хоть тебе покаюсь… – пробормотала она.

– А что, бабушка, а что?

– Натворила я дел…

– С кикиморой?

– Какая кикимора?… Нет никакой кикиморы…

– А кто же в жениховом доме шалил?

– То-то и оно…

Старая домовиха взяла горстку мелких камушков, раскинула на дощечке, получилось что-то нехорошее. Она смахнула камушки обратно в мешок из мышьей шкуры.

– Думаешь, почему я так зажилась? – спросила вдруг. – Вот уж и правнуков вынянчила, и скоро праправнука обещались мне принести?

– Здоровье у тебя такое оказалось, – предположила Неонила Игнатьевна.

– Ну, и здоровье тоже, я все то и дело поправляю. Средство у меня такое имеется. Поправим, что ли?

Средство оказалось ядреной настойкой, от которой во рту – огонь, а в башке – сперва блаженная пустота, потом мысли, похожие на разноцветный птичий пух.

Возможно, бабка Бахтеяровна просто хотела самом себе развязать наконец язык.

– И когда же это было? А, поди, при государе императоре… – неожиданно сказала она. – Хозяева лошадей держали, хозяйский сынок в каваре… кавареле… ка-ва-лер-гардах служил! Да ты пей, пей, оно не вредное. И посватали мне домового дедушку из хорошего, богатого дома. А я девкой была норовистая – нет и нет! Другой мне полюбился…

– Как это? Так не бывает, чтобы девке кто-то полюбился! – убежденно воскликнула уже пьяненькая сваха.

– Не галди! Бывает! И я к нему самовольно ушла.

– Ахти мне!

Действительно – дело было неслыханное, и для теперешнего шалопутного времени отчаянное, а при государе императоре – и вовсе невозможное.

– Вот те и ахти… Недолго я с ним прожила – он счастья своего не умел понять! – грозно произнесла бабка. – Другую ему сватать стали. Гляжу – он к свадьбе готовится! Три дня и три ночи ревела я не переставая – слышишь, девка? Теперь так уже не ревут!

Неонила Игнатьевна на «девку» не обиделась – понимала, что для бабки Бахтеяровны она еще – несмышленыш.

– И от этого рева в меня сила вошла…

– Какая сила, бабушка? – удивилась сваха.

– Сама не пойму. Я даже и не заметила, как это сделалось. Вот я его перед собой поставила и спрашиваю: ну, так с кем из нас жить будешь? Он жался, изворачивался, наконец брякнул: к той пойду! И я ему в ответ: пойдешь, да не дойдешь! Помяни мое слово!

– Ахти мне! – в который уже раз ужаснулась сваха.

– Кабы он мне не перечил – может, и обошлось бы. Так нет же! И чего такого сказал – не помню, только взбеленилась я до крайности! Ступай, кричу, и чтоб те пусто было, крысиный выкормыш, чтоб те было пусто! И кто слова-то подсказал – до сих пор не ведаю. Он и пошел…

– Куда, бабушка?

– А не ведаю. Знаю только, что до той невесты так и не дошел. Искали его, искали, да и бросили. Пропал. Я потом опомнилась, поумнела, скромненько жила, замуж меня взяли. Но только после того крику стала я гадать. И как-то на него камушки бросила. Знать хотела – жив или уж нет? А ему все дорога да дорога выпадает, идет он и идет, все никак до своей невесты не дойдет, поганец! И всюду ему – пусто…

– Вон оно что! – догадалась сваха. – Так погоди, бабушка! Неужто та пустота – заразная? Вот ведь и Аникею Киприяновичу она померещилась! И потом – магазинному…

– Выходит, заразная… – старая домовиха вздохнула. – Или же пустота в нем самом до того разрослась, что ее уже на все окрестности с лихвой хватает… Столько по миру бездомно шастать – и впрямь пустой сделаешься, ну как пакет из-под картошки…

– Да-а… – пробормотала Неонила Игнатьевна, с трудом осознавая, какую горестную судьбу устроила своему изменщику бабка Бахтеяровна. – Это. значит, куда бы он ни сунулся – всюду ничего, окромя пустоты, не находит?

– Что сам в себе несет – то и вокруг находит. Это я уж потом поняла. А как теперь быть – ума не приложу! Освободить бы его пора – а как?

– Ну, скажи: чтоб те полно было! – предложила сваха.

– Пробовала. Не выходит.

– Может, сперва вдругорядь три дня и три ночи реветь надо?

– Может, и надо. Да только стара я стала и так, как тогда, реветь уж не умею.

– Крепко ты его припечатала! – с неожиданным для самой себя восхищением воскликнула сваха.

– Ага, крепко. Да и себя заодно. Чем дальше – тем хуже. И его я этим отчаянным словом по миру гоняю, и себя обременила…

– Тебе-то что? Детей родила, внуков вырастила, правнуков, вот полезным делом занимаешься, – стала разбираться сваха. – Все тебя уважают, подношения тащат.

– Дочку с зятем пережила, сына с невесткой пережила. Для домовихи что главное? Семья! А ведь я свою семью пережила…

И пригорюнилась бабка Бахтеяровна, повязанная чересчур сильным словом, не имеющим супротивного слова, и, глядя на нее, пригорюнилась сваха Неонила Игнатьевна.

А в щель между дверью и порогом уже блестели молодые глаза – это Малаша, уняв свой девичий испуг, принеслась выспрашивать о знатном женихе Трифоне Орентьевиче. И ей хотелось знать сию же минуту – понравилась она или не понравилась. Раз уж в этом сватовстве все не по правилам, не по прежнему разумному порядку, раз уж они до свадьбы встретились – то ведь очень важно понравиться. А то, глядишь, и никакой свадьбы не будет…

А коли свадьбы не будет – так будет рев в три ручья, и будут всякие злые и глупые слова, и много всяких неприятностей.

Довольно уже и того, что бредет не-разбери-поймешь куда позабывший свое имя дряхлый домовой, бредет от пустоты к пустоте и остановиться не может. Лишь изредка вспоминает – вроде бы к невесте шел. И тут же забывает обратно.

Рига 2003

Вихри враждебные

Двое подручных домового дедушки Лукьяна Пафнутьича, Акимка и Якушка, пробирались домой в великом трепете. Домовые и так-то ходят бесшумно, а эта блудная парочка – и вовсе по воздуху плыла, едва касаясь шершавого бетона.

– А вот, сказывали, раньше были часы с боем, – прошептал Акимка. – Прозвонят – и сразу ясно, который час.

А час был немалый. Глубокий ночной час, ближе к рассвету, чем к полуночи.

– Разбудишь деда – будет тебе бой! – огрызнулся Якушка. – Мало не покажется…

Они вышли к вентиляционной шахте и встали, как вкопанные.

– Вот ведь сволочи…

– Ага…

По шахте снизу вверх шел ядовитый черный дым.

– Как же мы теперь?!.

– Мышьим лазом?

– Так его ж заделали.

– А вдруг какая щелка осталась?

Акимка и Якушка разом засопели. Шариться среди ночи по дому, искать тот лаз! Но и спускаться сквозь дым с риском наглотаться, обалдеть и свалиться непонятно куда – сомнительное удовольствие.

– Снизу надо, – вдруг сообразил Якушка. – Постучимся к соседу Игнатьичу, он пустит, а от него – уже по вентиляции. Камин-то выше! Ты чего это творишь?!

Акимка подобрал полоску жести и старательно пихал ее в щель, пытаясь преградить дорогу вонючему дыму.

– И что они только жгут, какую дрянь? – ворчал домовой. – Ладно бы дрова! А то – химию! Пусть сами своей химией дышат!

– Отныне и до веку, – подтвердил Якушка. – И в глотке бы у них скребло, и в глазыньках пекло, и по нутру – когтями, а из нутра – слезами! Ключ, замок, язык!

Наворачивать такие вредные наговоры он выучился у хозяйки, домовой бабушки Матрены Даниловны. Но если хозяйкины слова выстраивались так, что имели обратную силу, то Якушкины лепились чуть ли не навек. И требовалось вмешательство знатока, чтобы снять их опасное воздействие. Впрочем, сам Якушка об этом еще не знал.

Он знал только, что мерзавцы, поставившие у себя камин вопреки всем правилам пожарной безопасности и выведшие трубу в вентиляцию, заслуживают немалой кары. Их не извиняло даже то, что жили они на верхнем, девятом этаже дома и никому из людей своим дымом досадить не могли. Людям – да, а домовым?

Эти любители погреться у камина знать не знали, ведать не ведали, что низкий чердак аккурат над их головами ночью волшебно преображается…

Новый дом, куда перебрались с хозяевами из городского центра Акимка и Якушка, стоял на окраине, в трех шагах от замечательного леса, и люди там поселились в общем солидные, несуетные, при машинах, при добротном имуществе. Так что и неудивительно, что в восьми квартирах обнаружились соседи-домовые.

Человеческой молодежи там было негусто – и та сидела тихо, кроме одного оболтуса, пятнадцатилетнего Игорехи, который повадился по ночам слушать громкую музыку. Он, как и каминовладельцы, жил на девятом этаже, что и навело юных домовых на неожиданную мысль.

Всем известно, что обычаи сватовства и обручения у домовых соблюдаются свято. Встречаться с будущим мужем или будущей женой, проводить с ними время – нехорошо, не по-дедовски. Лучше всего, конечно, когда молодые знакомятся уже за свадебным столом. Ведь что в семье важно? Желание вести совместное хозяйство. А прочее – от лукавого.

В новом доме оказалось три девки на выданье. А достойных женихов им не находилось. Ведь девке кто нужен? Домовой из богатого житья ей нужен, чтобы из одного крепкого хозяйства в другое пташкой перепорхнуть. А Акимка с Якушкой – пока всего лишь подручные. Ни одна сваха не согласится им невест искать. С другой стороны, девкам скучно, да и телевизора тайком от старших насмотрелись. И вот надумали они впятером устраивать на чердаке под Игорехину музыку дискотеки. Старшие заснут – а молодежь наверх!

Но и дискотека бесконечной не бывает. Попрыгали – и по домам.

Если бы почтенный домовой дедушка Лукьян Пафнутьевич проведал, чем его подручные по ночам балуются, – ой! И подумать страшно, чего бы он натворил. Места лишил бы сразу. И рекомендации не дал. А быть безместным без рекомендации…

И ладно бы они и впрямь отведали девичьей сласти! Тогда – не так обидно. Юные домовихи себя блюли и кроме плясок ничего не дозволяли. Тем более, пляски не те, что прежде, не в обнимушку, а каждый сам по себе дергается.

Так что сильно огорчили Акимку с Якушкой каминовладельцы, вздумавшие погреться в третьем часу ночи.

Они полезли по щелям в перекрытиях и добрались до квартиры, где проживал домовой дедушка Тимофей Игнатьевич. Но тот, набегавшись за день, дрых без задних ног. Тимофей Игнатьевич, если по уму, давно должен был бы жениться, чтобы было с кем хлопоты делить. Но он сильно дорожил свободой, и ни одной свахе по сей день не удавалось вправить ему мозги.

Домовые спустились еще ниже, и еще, н оказались в конце концов в подвале.

Конечно, они могли и без спросу войти в чужое хозяйство, прокрасться на цыпочках, не дыша. Но если домовой застукает непрошенного гостя – быть драке. Сосед, не сосед – разборка будет уже потом.

– Ну и что дальше делать будем? – спросил Якушка.

– По стенке, – подумав, отвечал Акимка.

Домовые – мастера лазить, а стенка – неровная, есть за что зацепиться, и до кухонной лоджии гуляки добрались бы без затруднений. Вот только изначально домовые побаиваются высоты. Полтора человеческих роста – и то для них высота изрядная, а семь этажей?

Акимка с Якушкой присели на краю газона и загрустили.

Тут надо сказать, что с места, которое они выбрали для своих горестных размышлений, была видна шоссейка, отделявшая микрорайон от лесопарка. Домовые сидели как бы в торце асфальтированной дорожки между домом и шоссейкой. А зрение у них – кошка позавидует. Потому и увидели странную суету.

Сперва вроде бы шарик на шоссейку выкатился, за ним – другой, третий. И пропали из виду. А за ними – серый столб, опасно накренившийся, как если бы собрался грохнуться. Столб этот, основанием почти касаясь шоссейки, пролетел по воздуху, тоже исчез, и тут же домовые услышали крик.

– Ахти мне, – прошептал Акимка, а Якушка, который был норовом побойчее, сорвался и поспешил на голос.

– Ты куда это? – и трусоватый Акимка пронесся следом, чтобы удержать товарища.

– Куда-куда! Наших бьют!

И точно, если судить по голосу, верещал какой-то домовой. Возможно, сосед.

Не докапываясь, чего этот сосед забыл в ночном лесу, Якушка поспешил на помощь. Не помочь в беде – опасно. Узнают свои – и окажешься хуже безместного.

Они выбежали на шоссейку и завертелись, отыскивая пострадавшего. Но пострадавший забился в кусты и там время от времени всхлипывал. Когда позвали – выходить не пожелал. И с большим трудом Акимка с Якушкой догадались, что это – смертельно напуганная баба.

К домовихам у домовых отношение особое. В основном – свысока. Хотя иная домовая бабушка трех домовых дедушек за пояс заткнет. Акимка с Якушкой даже не рассердились на глупое бабье поведение – какого от нее еще ожидать? Они обшарили кусты и извлекли совсем еще молодую домовиху с маленьким.

– Ты не бойся, дурочка, свои мы! – принялся успокаивать Якушка. – Не обидим! Мужик-то твой где?

Того, что домовиха с младенцем может и вовсе не иметь мужа, они и в страшном сне бы представить не могли.

Но ответом на вопрос был громкий и отчаянный рев. Да еще маленький запищал. Акимка с Якушкой переглянулись – ой, плохо дело…

– Ты как сюда попала? Чья ты? – продолжал допытываться Якушка. – С кем живешь?

– Погоди, – остановил его Акимка. – Ты глянь, откуда она бежала. Там же ни одного дома нет. Город, считай, кончился.

– Так ты что, деревенская? – удивленно спросил Якушка.

Старые домовые еще помнили времена великого переселения из деревни в город. Домовые среднего возраста – те знали, что есть где-то там, за горизонтом, деревенская родня. А для младших эта родня была вроде бабы-кикиморы – говорят, водится в сельской местности, виснет на осинах и воет в печной трубе, но видеть ее никто не видел.

Домовиха закивала, не в силах молвить сквозь рев внятное словечко.

– Надо же… К родне, что ли, пробираешься? – продолжал допрос Якушка. – Одна, без мужика?

– Яков Поликарпыч! Их же там трое бежало! – вдруг вспомнил Акимка.

Даже домовой дедушка старался обращаться к подручным уважительно. «Якушкой» и «Акимкой» кликал, осердясь, или же – подгоняя, чтобы работу выполнили в срок. Между собой подручные обходились без церемоний, но при посторонних соблюдали старый обычай вежества. И трудно, что ли, назвать Якушку Яковом Поликарповичем?

– Точно, трое. Баба, дитенок и… Кто еще с вами был?

– Ермолай Гаврилыч мой!.. – выкрикнула домовиха и снова залилась слезами.

– Ого! Всей семьей в город собрались, – заметил Якушка. – Скоро от вас, приблудных, коренному домовому и житья не станет…

– И где же он, твой Ермолай Гаврилыч? – вмешался Акимка.

Кроме рева, ответа не было. Тогда Акимка потрогал пальцем бурую шерстку младенца.

Младенец был мелкой породы, но коли умел бегать – надо думать, и говорить выучился.

– Батьку где потеряли?

– Та-ам… – пропищал младенец, тыча локотком в ту сторону, откуда прибежало семейство.

– Она что, от мужа сбежала? – растерянно предположил Акимка. Это уж вообще не лезло ни в какие ворота.

– Кончай реветь и говори живо – от кого бежала! – рявкнул Якушка.

Домовиха от изумления и реветь перестала.

– От вихоря…

– Какого еще вихоря?

– Большого, страшного!.. Как подхватит, как ударит!..

– Кого подхватит, кого ударит? – допытывался Якушка, и вдруг получил исполненный ненависти ответ:

– Тебя!

– К ней с добром, а она всякие страсти сулит! – возмутился Якушка.

– Что-то мне все это не нравится… – с тем Акимка отошел в сторонку и, нагнувшись, стал изучать асфальт.

Уж что он там высмотрел – человеку не понять. Домовые оставляют след, только если под ногами ровная пыль, рассыпанная мука или приглаженный ветром песочек. Запах, правда, у следа имеется, и его не всякая собака учует. Сами же домовые друг дружку не выслеживают и по запаху не различают, потому что им это ни к чему. Однако Акимка помотался по шоссейке взад-вперед и решительно направился туда, куда бежала, да не добежала домовиха.

Минуты две спустя Якушка услышал его крик.

– Ахти мне! Беда! Якушка, буди народ! Матрену Даниловну сюда веди!

Оставив рыдающую домовиху с маленьким под развесистым подорожником, Якушка понесся к товарищу.

Акимка стоял на коленках, ощупывая некий темный неподвижный куль. Подбежав, Якушка вгляделся и ахнул.

Это был довольно крупный и взъерошенный домовой.

Кажется, мертвый…

* * *

Со старостью к домовым обычно приходит некая хрупкая ветхость. Они не страдают, не маются, только мысли делаются проще, тельце – легче, словно бы вся жизнь, что за долгие годы скопилась в домовом, начинает понемножку усыхать. Наконец тихонькое и кроткое существо, ростом уже не более младенца, живущее на покое при детках и внучках, засыпает и не встает более.

Тогда приходят домовые бабушки, помогают обрядить тельце, а мужики, посовещавшись, придумывают ему место последнего упокоения. Посколько состояние ветхого старца считается долгим, прочным, но отнюдь не беспробудным сном, тельце устраивают так, чтобы при необходимости оно могло благополучно выбраться и найти дорогу к своим. Раньше, когда на дворе полно было деревянных построек, можно было примостить прадедушку под конюшенным углом, снаружи или изнутри, под овином, в погребе. На деревне, наверно, так до сих пор и делалось. А в городе чего придумаешь?

Насилу разбуженный Акимкой и Якушкой матерый домовой дедушка Тимофей Игнатьевич долго скреб в кудлатом затылке.

– Ты уж нас Лукьяну Пафнутьичу не выдавай! – попросили подручные.

– Да уж не выдам. Мне-то хоть растолкуйте – чего вы ночью в лесу искали? Чего вам дома не спалось?

– Ну…

Сказать, что с девками плясали, – как раз и огребешь по оплеухе на брата. За баловство. А оплеуха от такой лапищи будет тяжкая…

– Любим-траву искали, – догадался ответить Якушка.

– Чтобы девки любили? Так вам же еще рано жениться, – удивился Тимофей Игнатьевич. – Чего удумали! Это вы телевизора насмотрелись, молодцы. Скажу Лукьяну Пафнутьевичу – пусть последит за вами.

– Ты лучше скажи – что теперь с мертвым телом делать! Тело на дороге лежит, скоро машины побегут, раздавят! – напомнил суть дела Якушка.

– И домовиха с маленьким под кустом сидит, ее куда девать? – добавил Акимка.

– О-хо-хо… Не было хлопот…

Тимофею Игнатьевичу совершенно не хотелось покидать уютную постельку, тащиться непонятно куда, однако дело выходило серьезное – погублен хоть и деревенский, однако ж – исконный домовой, может, даже родня.

Рассудив, что шустрые подручные, не добившись проку тут, побегут будить еще кого-то из старших и разнесут весть про его лень на весь дом, Тимофей Игнатьевич встал и снарядился в дорогу.

Он, как все домовые, был припаслив. Когда хозяева только-только переехали на новую квартиру, он прибрал великое множество веревочек и проволочек. Хранил же все это имущество в туалетной дырке. Была там в стене дырка, откуда тянуло холодом. Обнаружив ее прежде хозяев, Тимофей Игнатьевич заделал ее так, что снаружи не видно, а попасть в пронизанную сквозняком пещеру – легко. Жить в ней было невозможно, и он устроил там склад всякого добра, натянув веревки между трубами с горячей и холодной водой на манер гамаков.

Из этой дырки Тимофей Игнатьевич добыл большой кусок плотной полиэтиленовой пленки и моток шнура. Нести пришлось Акимке с Якушкой, и они не жаловались: слово старшего – закон.

На шоссейке они сразу нашли мертвое тело.

Оно уже как будто малость съежилось, но Акимке все казалось – случилась ошибка, этот бесталанный Ермолай Гаврилыч сейчас закряхтит, протрет глаза мохнатыми кулаками и сядет. А Якушка даже обошел его, надеясь уловить признаки жизни.

Но их-то как раз и не было.

– Бабу сюда ведите, – распорядился Тимофей Игнатьевич. – Пусть повоет.

– А что, нужно? – удивился Якушка.

Тимофей Игнатьевич задумался. Сколько он себя помнил, над престарелыми и крепко заснувшими домовыми никто не выл. Но вроде бы когда-то давным-давно овдовевшим домовихам полагалось…

Пока Якушка удивлялся, Акимка, проявив неожиданную шустрость, понесся отыскивать деревенскую домовиху. Она уже малость пришла в себя, но выбираться из-под развесистого подорожника боялась.

– А ну как вихорь прилетит?

– Да улетел твой вихорь! Не вернется! – успокаивал Акимка. – Пойдем, я тебя отведу…

– Куда?

Акимка растерялся.

– Ну, к этому, к твоему… – промямлил он.

– К Ермолаю Гаврилычу, что ли? – домовиха выглянула из-за круглого листа. – Сыскался?!.

– Сыскался…

– А что ж сам не идет? Расшибся, что ли?

– Расшибся…

– Пойдем, дитятко, – встав, она взяла за худенькую, еще не в полную меру шерстистую лапку своего малыша. – А ты, молодец, поглядел бы – там, на дороге, мы свои пожитки побросали. Сделай доброе дело, подбери!

И поспешила туда, где ее должен был огорошить страшным известием Тимофей Игнатьевич.

Акимка остался у подорожника. Подумал, что надо бы набрать спелых семян – в доме через дорогу у девицы Федосьи Андроновны хозяева канарейку завели, капризную – сил нет, и хочет та канарейка подорожникова семени, а сказать людям не может. И выругал себя нещадно: тут такое горе, а он – про канарейку…

Закричала и рухнула рядом со своим Ермолаем Гаврилычем домовиха, стал звать батю маленький. Акимка заткнул уши кулаками.

Так бы и сидел под тем подорожником до рассвета, но прибежал Якушка.

– Идем скорее! Тимофей Игнатьевич велел того покойника к дому перенести, там он у гаража угол приметил выкрошенный. Говорит, для Аникея Фролыча берег, но вот придется чужому уступить.

Аникей Фролыч был старшим из домовых-новоселов и уже не раз грозился лечь и уснуть, да все как-то не получалось.

Поскольку Акимка все боялся прикоснуться к телу, Тимофей Игнатьевич и Якушка сами завернули его и увязали, как умели, оставив петли – за что лапами браться. Акимке досталось вести горемычную вдову с маленьким.

Первым делом схоронили тело в обвалившемся углу и присыпали мелкими камушками. Не тащить же его в дом… Потом чуть ли не в охапке унесли обеспамятевшую домовиху с маленьким. Тимофей Игнатьевич надумал временно определить их на чердаке. А потом, узнав все обстоятельства дела, созвать сходку и решить их дальнейшую судьбу. В конце концов, бабьи слезы – не навеки, и если позвать опытную сваху – она для вдовушки живо местечко приищет.

Акимка с Якушкой переволновались – ну как старшие заметят на чердаке расчищенную под пляски площадку и новогоднюю гирлянду с батарейкой, чтобы уж праздник – так праздник? Но нет, не заметили.

Было уже раннее утро, дом пробуждался, когда все, за кем Тимофей Игнатьевич сгонял Акимку с Якушкой, поднялись наверх и заняли подобающие места. Домовые не любят сидеть рядком, поэтому разбрелись и устроились, как коты на солнцепеке – чтобы каждому хоть краем глаза, а видеть всех присутствующих. Жаль, чердак был новый, необжитой, хоть нарочно натаскай сюда всякой рухляди, удобной, чтобы укрыться с удобствами. Хорошо хоть, нашлись скомканные газеты…

Явился, понятное дело, крепко недовольный Лукьян Пафнутьевич. Он все никак не мог понять, каким боком его подручные к этому делу пристегнулись. Для помощи деревенской домовихе позвали и его супругу, Матрену Даниловну, хотя баба на сходках вообще не должна показываться. Явился домовой дедушка Ферапонт Киприанович – он-то с женушкой и наплодил трех девок. Явился сильно самостоятельный и непомерно гордый Евсей Карпович. Под локотки привели Аникея Фролыча.

Приплелся и совсем загадочный домовой Лукулл Аристархович, которого привезло с собой довольно странное семейство Венедиктовых. Семейство состояло из дедушки Венедиктова и его супруги Людмилы, а в новый дом на окраину оно было сослано внуками. И внуков можно было понять и простить – при всяком удобном случае дед с бабкой принимались толковать о роковом возрождении коммунизма, а также словесно нападали на гостей, упрекая их в материальном благосостоянии.

Лукулл Аристархович, понятное дело, нахватался блажных идей и пробовал было их проповедовать среди домовых, но получил резкий отпор: мы-де живем по старинке, телевизор – и то не каждый день смотрим, зато за порядком следим, а у тебя, у засранца, вон которую неделю тараканы не травлены, по всему дому расползаются.

С тараканами было вот что. Домовые вскоре после новоселья договорились провести военные действия против этой дряни разом по всему дому, и даже в тех квартирах, где своего домового отродясь не держали. Никому и в ум не взошло, что Лукулл Аристархович, воспарив мыслями, проигнорирует это мудрое решение. В итоге тараканы, спасаясь от крепких заклятий и наговоров, батальонами и дивизиями устремились в квартиру Венедиктовых, там перевели дух, отсиделись и стали совершать вылазки. Домовые вдругорядь сговорились и почти эту нечисть повывели, но некоторвм удалось спастись все у того же разгильдяя Лукулла Аристарховича. Они расплодились – и все вот-вот могло начаться заново…

Видя все это почтенное общесто в сборе, Якушка с Акимкой заробели и спрятались. Отродясь не бывало, чтобы подручных звали на сходку. По крайней мере, Аникей Фролыч такого вспомнить как ни пытался – не сумел. Значит, лучше лишний раз не высовываться.

– Так, стало быть! Тихо! – рявкнул Тимофей Игнатьевич. – Беда нагрянула. Будем решать, как ее избыть. Вот вам Таисья Федотовна, вдова горемычная. Повтори всему собранию, Таисия Федотовна, что мне спозаранку сказывала. Не смущайся, все свои…

– Какие ж вы свои? – тихонько ответила домовиха. – Вы-то городские, а мы-то деревенские…

* * *

История, которую сквозь слезы и вздохи поведала деревенская домовиха, сильно всю сходку озадачила.

Деревня, где жило несколько семей домовых, была старая, хоть и невелика – а на хорошем месте. Невесть сколько веков продержалась та деревня, и, кабы не свекла…

Уж полсотни лет, как крестьяне ни пшеницы, ни овса, ни льна не растили, а одну лишь свеклу, которую увозили и варили из нее сахар. То есть, до такой степени к этой свекле привыкли, что и жизни себе без нее не чаяли. А тут все и переменилось. Во-первых, перестали посылать на обе прополки и уборку людей из города. Во-вторых, растить этот корнеплод стало невыгодно – малыми силами много ли вырастишь, а закупочная цена как была низкой, так и осталась. Раньше хоть количеством брали, а теперь – откуда оно, количество? И народ из деревеньки стал разбегаться. Иные, что поумнее, прихватывали с собой домовых. А куда отбыли – того она, Таисья Федотовна, знать не может.

– А иного чего растить? – спросил Лукьян Пафнутьевич.

– Да разучились. Все ведь в лавке брали, и мясо, и картошку… и макароны…

Домовые загалдели – всяк старался показать себя доподлинным знатоком деревенской жизни. Шибко грамотный Лукулл Аристархович Америку приплел с кукурузой. Пришлось Тимофею Игнатьичу основательно повысить голос. А когда домовой во всю глотку заорет – бывает, и стекла из окон вылетают…

Прекратив завиральные сельскохозяйственные теории, Тимофей Игнатьевич попросил домовиху продолжать.

– Ну так опустела деревенька. Окна заколочены. Наши хозяева в одночасье собрались и съехали, нас позвать забыли… – домовиха тихонько заплакала. – А как дальше жить? Думали, с огорода прокормимся, по соседству еще домовые остались, Афанасий Савватеевич с семейством да бобыль Никишка. А тут оно и завелось.

– Что – оно? – спросил из-за скомканной газеты Лукьян Пафнутьевич.

– Да вихорь же, будь он неладен!

Сперва по пустым дорогам побежали маленькие смерчики, цепляли всякую ерунду – где палый листок, где соломину, где уцелевший от прежней жизни автобусный билет.

– Вот так бежит, стелется, посолонь заворачивается и шелуху тащит, – Таисья Федотовна показала, как именно заворачивается и стелется смерчик.

– Ну, тащит, а потом?

– Потом все опять рассыпается и лежит.

– А он? Вихорь?

– А кто его знает… Куда-то девается.

Домовые сперва с любопытством наблюдали за причудой ветра. Однако вихорьки малые становились все шире и даже принялись расти ввысь. Теперь они захватывали уже более тяжелое добро – могли протащить тряпочку, сбитую в ком сигаретную пачку, потом наловчились поднимать добычу на некоторую высоту и ронять ее оттуда.

Однажды домовые наблюдали, как был подхвачен и вознесен чуть ли не до крыши детский башмачок. Вот именно башмачок и навел их на мысль, что вихри становятся опасными.

Домовые в решениях неторопливы. Могут чего-то натворить сгоряча, но вообще – страх как рассудительны. Вот и в свекольной деревеньке они все разговоры разговаривали, пока не увидели, как слоняется по пустынной улице высокий пылевой столб, а в нем, в самой середке – черное.

Это оказалась кошка, и кошке еще повезло – вываливаясь из опадающего вихря, она уцепилась всеми лапами за березу, тем и спаслась. Хуже пришлось бобылю Никишке – его так приподняло да шлепнуло, что еле отходили.

А потом – страшно молвить, что было потом. Вихри, словно живые разумные существа, перестали обращать внимание на кошек и крыс, зато устроили охоту на домовых. Чем-то их эти земные жители, видать, прогневали. Или же показались почему-то подходящей добычей. Домовой не очень-то тяжел, его удобно всосать, закрутить да оземь брякнуть.

Прежде всего домовые перестали выпускать на прогулки малышей. Поди знай, когда пыль посреди двора завьется да вверх стрункой вытянется, да пойдет, шатаясь, прихватывать все, что плохо лежит. Потом и взрослые домовые стали не ходить чинно, а перебегать открытое место.

– В город уходить придется, – решил наконец Ермолай Гаврилович.

– Думаешь, в городе эта нечисть не водится? – спросила вконец расстроенная Таисья Федотовна.

– В городе люди, они уж что-нибудь придумают.

И то верно – домовым на роду написано прибиться к человеку и жить с ним в сотрудничестве. Человек о пропитании домовому позаботится, домовой – о порядке, так оно веками складывалось. Как ни крути, а без человека плохо.

Уходить решили ночью – никто не знал, орудуют ли вихри по ночам, но в темноте – оно как-то безопаснее.

Ермолай Гаврилович с Таисьей Федотовной увязали пожитки, взвалили на себя узлы, малыш ухватился за мамкину шерстку – и пошли себе ночной дорожкой. Где город – не знали, но полагали, что далеко. Утром спрятались в придорожном кусте и проспали до заката. А на следующую ночь вихрь их и нагнал.

– По следу, что ли, шел? – спросил Тимофей Игнатьевич.

– Да кто ж его, поганого, разберет! – и домовиха, сбиваясь, утирая слезы, рассказала, как, бросив узлы, семейство бежало от хищного вихря да как пропал Ермолай Гаврилович.

– Стало быть, вихорь теперь дорогу в город знает?! – воскликнул Лукьян Пафнутьевич. – Ну, баба, исполать тебе! Навела на нас нечисть!

– Цыц! – крикнул до того молчавший Евсей Карпович. – Баба не виновата.

– Так ведь теперь и у нас вихри появятся!

– Больно ты им нужен, – отрубил Евсей Карпович. – Это деревенский домовой на двор бегает, а ты дома сидишь, носу не кажешь.

– А коли он такой хитрый, что и в дом заберется? – загалдели прочие домовые. – В окно! Или в вентиляцию!

Матрена Даниловна, домовая бабушка с немалым опытом, знала, что может и до драки дойти. Не раз ей доводилось врачевать царапины своему Лукьяну Пафнутьевичу. Но сейчас она больше беспокоилась насчет упрямого Евсея Карповича, к которому в последнее время повернулась всей душой. Хотя у домових и не принято налево бегать, но ведь сердцу на прикажешь. А оно, сердечко, как раз и настукивало шепотком, что гордый и своенравный домовой всех лучше и милее…

С одной стороны – чтобы не травить душу, а с другой – чтобы не засиживаться на сходке, она приобняла Таисью Федотовну и тихонько повела ее прочь с чердака.

– Идем, светик, посидишь с нами, с бабами, чего-нибудь надумаем, – говорила Матрена Даниловна. – Маленький твой у кумы Степаниды Прокопьевны, покормленный, спать уложенный. Пока они тут кулачишками машут, мы, бабы, сообразим, куда тебя с маленьким поселить, к какому делу приставить.

Домовые если не спят – то делом занимаются, а в особенности – домовихи. Потому Таисья Федотовна посмотрела на Матрену Даниловну с признательностью. Жизнь, покатившаяся было под откос, могла заново наладиться, если вовремя заняться делом.

– К делу – это бы неплохо, – прошептала Таисья Федотовна. – Да только боязно. Ведь эта нечисть за нами и сюда притащится.

– А притащится – укорот дадим, – жестко сказала Матрена Даниловна. – Эко дело – ветер гуляет! На что же у нас тогда наши мужики, коли не управятся с ветром? Грош цена таким мужикам…

И тут ее осенило.

– Да коли мой Лукьян Пафнутьевич против этой нечисти себя трусом окажет – брошу! Вот те правда святая – брошу! К другому жить пойду!

И, развивая эту тему, она повела Таисью Федотовну межэтажными перекрытиями к куме Степаниде Прокопьевне.

Кума с нетерпением ждала новостей. Жизнь у домовых простая, трудовая, и если что случится – они от новости все наслаждение, какое можно, получат. А тут тебе сразу куча всего: и похороны, и страшная нечисть, слоняющаяся по дорогам в виде пыльного столба, и деревенская домовиха, которой нужно место в жизни искать, и суровое намерение Матрены Даниловны уходить от трусливого мужа совсем и навеки!

Похороны у домовых хоть редко, да происходят, и нечисть время от времени объявляется, и вдовую домовиху всем миром случается пристраивать, но чтобы жена от мужа ушла – такого еще не бывало. Спокон веку. Потому Степанида Прокопьевна именно этим больше всего и заинтересовалась. Разумеется, первым делом попыталась узнать – к кому кума Матрена Даниловна собралась.

– Да мало ли бобылей? Мне всякий рад будет! Взять того же Тимофея Игнатьича – чем не жених? – спросила нарушительница вековечных устоев. – И крепок, и деловит!

– Так ведь свах гоняет!

– Потому и гоняет, что путной девки все никак ему не подберут. А я ему как раз под пару! И ростом вровень, и работящая, и беспорядка не терплю.

– Это – да, это – да, – согласилась кума. – А коли откажет?

– Коли откажет? А вон у нас еще Евсей Карпович есть…

– Ну, этот и подавно тебя на порог не пустит! – развеселилась Степанида Прокопьевна. – Гордости у него – мерять не перемерять!

И чуть было не проболталась тут Матрена Даниловна, да роток себе ладошкой прихлопнула. Пускал, пускал ее на порог своенравный домовой Евсей Карпович, да только встречались они тайно, чтобы шума и склоки не вышло.

– Да и в соседних домах вон домовые обитают. Со свахой сговорюсь – найдет мне молодца! – ловко увела разговор в сторону от тайного своего избранника Матрена Даниловна. – А теперь, кума, давай о гостьюшке нашей позаботимся. Что есть в печи – все на стол мечи!

В хозяйской микроволновой печке ничего лишнего не водилось – что состряпают, тут же и съедят, и очень домовая бабушка Степанида Прокопьевна этим была недовольна. Ведь в доме что главное? Печь. Большая толстая печь. Она всех прокормит – и хозяев, и домовых. Домовые тоже ведь горяченького хотят, особенно зимой. А тут – стоит на полке короб с окошком, в него и порядочного пирога не запихаешь…

Но всякая домовая бабушка имеет свои припасы и ловкие ходы к хозяйским закромам. Иная наловчится даже холодильник открывать. А есть такие замечательные стряпухи, что из сухого собачьего или кошачьего корма лакомства мастерят – пальчики оближешь. Словом, приспособились. Вот и Степанида Прокопьевна тоже – зная, что молодая хозяйка может и совсем хорошую еду в мусорное ведро покидать, каждое утро спозаранку крышку сдвигает и смотрит. Тем более, что мусор теперь не прежний – не помои и не очистки, а блестящие упаковочки. Иногда прямо жалость берет – плюшка с вареньем ненадкусанная и зачерстветь не успела, а ее – в ведро! Такую плюшку, понятное дело, Степанида Прокопьевна добывает и семейству праздник устраивает.

Деревенскую домовиху она постаралась угостить достойно – с гордостью за свою припасливость и с поучением: коли в городе останешься, смотри, чтобы и у тебя было не хуже. Выставила на перевернутую банку из-под новогодних карамелек, покрытую цветастой бумажной салфеточкой, и печенье, и чипсы, и сухой колбасы три кружка, а потом еще горячего спроворила. То есть, не совсем горячего, но все-таки! Научившись включать электрочайник, Степанида Прокопьевна заливала кипятком овсяные хлопья, добавляла маслица, а то и варенья, получалось – всему дому на зависть.

Пока ели да нахваливали, пришел кум Ферапонт Киприанович с подбитым глазом.

– Ну и каша из-за вас, деревенских, заварилась, – сказал он неодобрительно.

И, когда супруга налепила ему на глаз примочку, рассказал: решено послать кого-нибудь из молодых посмотреть, что это за вихри такие.

– А ну как приподнимет да шлепнет? – испугалась Матрена Даниловна.

Самые что ни есть молодые как раз в ее хозяйстве и жили: подручные Якушка с Акимкой.

– Ну, стало быть, шлепнет… – Ферапонт Киприанович был несказанно хмур, и бабы решили к нему более не приставать. Тем более – нужно было обустраивать гостью с маленьким.

Решили поселить ее в богатой, но не имеющей своего домового квартире Курдюмовых. Если по уму – то Курдюмовым следовало самим искать себе домового, зазывать старым дедовским способом – печь ему пирог и класть тот пирог на ночь у печки в гнездо из еловых веток. С другой стороны, так зазывают толкового домового дедушку, а не малоопытную бабу-домовиху. В общем, решили обойтись без церемоний.

Тем более, что Степанида Прокопьевна спешила разнести по кумушкам сногсшибательную новость – о том, что кума Матрена Даниловна додумалась мужа бросать. До сих пор такое лишь по телевизору видали. А теперь и наяву приключилось!

* * *

А Евсей Карпович знать не знал, ведать не ведал, что любезная подруженька такое брякнула. У него, кстати, другая забота объявилась – Якушку с Акимкой в разведку снаряжать.

Он на сходке заявил во всеуслышанье, что с этими вихрями нужно разобраться. Ему и навесили эту заботушку.

– У дедушки Тимофея Игнатьича веревок возьмите, он их много припас. Узлы вязать научитесь. Потом заплечные мешки себе спроворьте, – перечислял задания Евсей Карпович, а Акимка с Якушкой ошалело слушали.

– Еще бы больших платков достать, этих, носовых, клетчатых.

– На что, Евсей Карпович? – осмелился спросить Якушка.

– Объясню.

– А с узлами как быть? У нас в доме их никто, поди, и не умеет вязать! А только развязывать!

Евсей Карпович задумался, а потом вылез из-за кресла, где давал наставления младшим, и вскарабкался на книжный стеллаж. Лепясь вдоль самого края полки и скособочив голову, он двинулся от одного книжного корешка к другому. Наконец нашел искомое, вскарабкался повыше и спихнул книжку вниз. Она шлепнулась и раскрылась на самом нужном месте – на рисунках узлов.

– Будете учиться, – весомо произнес он.

– Да на что нам?! – взмолились подручные Лукьяна Пафнутьевича. – Нешто вихорь веревками вязать?!

– Пригодится. Вот шнурок, пробуйте. А я еще тут поброжу… – приказал сверху Евсей Карпович.

Как многие одинокие домовые, был он нравом упрям и с причудами. Иные домовые вон книжки читают, иные даже песни поют, а этот норовил что-то этакое смастерить. Идеи же искал и находил в имуществе своего хозяина, Дениски.

Собственно, считать Дениску хозяином он и не должен был – парень не купил, а лишь снимал однокомнатную квартиру. Сам он был из глубинки, из городишки, где половина мужиков спилась, а вторая – разбежалась. Дениска спиваться не пожелал, а поехал учиться на юриста. Нашел и работу – дежурил охранником, сутки через трое. Жил скудновато, но ни у кого на шее не сидел и у родителей денег не просил. Евсей Карпович, прибывший в новый дом с совсем иными хозяевами, высмотрел Дениску, одобрил его независимость – да и перебежал к парню со всем имуществом.

Они ужились неплохо. Когда Дениска сильно простудился – Евсей Карпович с Матреной Даниловной его таблетками и клюквенным морсом отпаивали. А Дениска, познакомившись однажды со своим домовым при незаурядных обстоятельствах, заботился о том, чтобы Евсей Карпович был сыт и имел развлечения. Обнаруживая на полу книги, не сердился – понимал, что не озорство, а умственный труд тому виной. И даже принес как-то радиоприемник с сигаретную коробку величиной – побаловал Евсея Карповича диковинкой.

Нужной книги домовой не сыскал, а сел, свесив лапы, на полке и задумался. Перед его внутренним взором возникали картинки, где-то подсмотренные, и вдруг он хлопнул себя по лбу. Компьютер!

Он умел включать и выключать эту невероятно интересную штуковину. Дениска показал, как составлять из кнопочек слова, научил и иным премудростям. Правда, обучение шло туго – по неписанным законам домовой не имеет права показываться хозяину, поэтому Евсей Карпович учился, глядя из укрытия. Настукивать по кнопкам оказалось несложно, а вот возить по коврику компьютерную мышку – затруднительно, и много времени прошло, прежде чем домовой наловчился.

– Кыш! – сказал Евсей Карпович. – Тащите сюда веревки. И Матрене Даниловне передайте – платки нужны. А я пока в Паутине пошарюсь.

– Где?! – изумились Акимка с Якушкой.

– В Интернете.

Убравшись, они всю дорогу обсуждали загалочные слова. «Паутина» – оно хоть понятно, хотя шариться в ней положено не домовому, а пауку. «Интернет» – уж вовсе непонятно. Хозяйская дочка Анечка имела компьютер и что-то с ним допоздна делала, а что – никто из домовых понять не мог. И ее сказанные подружке по телефону слова «всю ночь чатилась» тоже решительно ничего не объяснили.

К моменту их возвращения Евсей Карпович уже откопал в «Паутине» картинку, над которой крепко задумался.

– Ну, выхода нет, хоть это… – пробормотал он. – Явились? Платки принесли?

– Матрена Даниловна очень просила вернуть.

– Это уж как получится. Давайте сюда!

Евсей Карпович понимал, что большие клетчатые платки выкрадены из хозяйского шкафа. Но иного пути их заполучить он не видел – не в лавку же за ними брести, тем более, что деньги у городских домовых бывают редко по причине полной ненадобности.

Пока Якушка с Акимкой ладили заплечные мешки, он навязывал на углы платков веревочки и сплетал что-то этакое, нормальному рассудку непонятное. К большому удивлению подручных, именно платки он и затолкал в заплечные мешки, а припасы велел нести как-нибудь иначе. Веревки же, смотав, навесил каждому на шею.

Потом пошли втроем к Таисье Федотовне, обживавшей большую, богатую и полную всяких непоняток квартиру, тщательно ее расспросили и о дороге, и о деревне, и о повадках вихрей. И, наконец, Евсей Карпович распорядился:

– Ну, пошли, что ли…

Он сам проверил, как держатся заплечные мешки, побормотал над ними и, указав Якушке с Акимкой на неприметные петельки, свисавшие сбоку, наказал дергать лишь в том случае, когда настанет беда неминучая, а коли будет дернуто из баловства – то заклятье недействительно и силу свою те мешки потеряют.

Провожать разведчиков вышли почти все домовые, напутствовали, совали лакомства. Ясно же было – идут искать опасности, могут и не вернуться. Пока Якушка и Акимка со всеми переобнимались – стемнело. Самое время выходить…

Они дошли до шоссейки и направились туда, откуда прибежало семейство злополучного домового Ермолая Гавриловича. Шли молча и очень четко, хотя и бесшумно. На каждый шорох резко оборачивались и замирали. Разведка!..

А Евсей Карпович долго смотрел им вслед.

По разумению прочих домовых, он был не в меру норовист и самостоятелен. Но как-то так всегда выходило, что при защите своего мнения на сходках Евсей Карпович оставался невредим, зато его противники уносили домой изрядные царапины и шишки.

Когда решили послать самых молодых в разведку, он не возражал. Молодые – шустрые, справятся. Но вот сейчас, проводив их взглядом, Евсей Карпович засомневался. Одурачить кота или пса домовой может запросто, даже самый маленький домовенок. Человека – тем паче. С лешим или с водяным домовой всегда договорится. Девка-кикимора – трудный противник, но не совсем чужой, про нее многое известно. Тут же объявилась нечисть, о которой и старики ничего сказать не могут. И нечисть враждебная.

Да, именно молодые должны сходить разведать, доложить старшим и предоставить им право решать. Так издавна повелось. Однако ведь и то повелось, чтобы жить домовым – каждому в своей избе, дружбу водить с дворовым, с банником, с овинником, а не приспосабливаться к многоэтажному зданию и к повадкам прочих домовых, тем более – наниматься в ванные, холодильные, гардеробные, а сказывали, один догадливый домовой дедушка нанял для своей хозяйки безместного домового в сумочные. Жизнь – она и от домовых перемен требует…

Крепко почесав в затылке, Евсей Карпович направился домой, где уже ждала его Матрена Даниловна.

Ей хотелось обсудить все новости и приласкаться, а ему…

Он вдруг вообразил себя на месте законного супруга Матренушки, Лукьяна Пафнутьевича, вообразил домовым дедушкой большой и богатой квартиры, где только поспевай прибираться да покрикивать на подручных, а коли выпадет минутка досуга – или спать заваливайся, или тайком из щелки телевизор смотри…

И тихо взвизгнул от негодования неправильный домовой Евсей Карпович! И затопал, и застучал мохнатыми кулачками в стенку, и перепугал бедную Матрену Даниловну до полусмерти! Она только ахнула – да и прочь понеслась.

А Евсей Карпович сел на пол и задал сам себе вопрос: в кого же он, дурень, таким уродился? Или замешался в семейство блудный крестовой – из тех, что раньше для чего-то дорожные перекрестки охраняли?

Но не было на этот вопрос ответа, да и быть не могло – не о том на самом деле спрашивал себя норовистый домовой. Его вопрос был порожден тревогой, которая подкралась на крысиных лапках к дому и обложила со всех сторон, и стала просачиваться сквозь стенки, и стала свои незримые паутинки повсюду развешивать да натягивать.

Казалось бы – ну, потопчется тревога у порога да и уберется восвояси. Сколько уж раз удавалось домовым переждать да отсидеться?

Евсей Карпович скреб в затылке и вся яснее понимал, что спрятаться-то можно, да только всю жизнь от страха скорченным не просидишь и на полусогнутых, короткими перебежками, не проживешь. Другому оно, может, и полезно. Только если в тебе норов живет – ему это хуже смерти. И, стало быть, пора решаться…

* * *

Первым делом Акимка и Якушка вышли к автозаправке. Она стояла чуть в стороне от шоссейки. Там, сказывали, живет Силуян Лукич, то еще сокровище. Был у хорошего домового дедушки подручным, не поладил, в автомобильные подался, ошалел от суеты. Тут как раз хорошие люди домового зазывали – пошел к ним в домовые, но от серьезного дела отвык и крысиную стаю вовремя не учуял. Принял бой, крысы одолели, пришлось бежать. Слава за ним уже тянулась гаже крысиного хвоста, в хороший дом ему дороги не было – своя же родня, домовые, выжили бы, чтобы род и сословие не похорил. Пошел в магазинные, выследил вороватую продавщицу, совсем было собрался с ней посчитаться, а она его крысиным ядом попотчевала… по крайней мере, сам так всюду рассказывал, объясняя свое поспешное бегство из того магазина…

Еще где-то его носила нелегкая, прежде чем осел на автозаправке. Там он, научившись у деревенских домовых обращению с деньгами, завел лавочку для автомобильных. Если кто на машине с припасами едет – у того он припасов купит, а другому, что при хозяйском джипе оголодал, тех припасов продаст.

Хитрый Силуян Лукич, увидев разведчиков, сразу понял – молоды и простоваты. На вопросы о вихрях сделал загадочную рожу и намекнул, что информация денег стоит.

Акимка и Якушка очень удивились – какие деньги, если беда пришла? Тогда Силуян Лукич стал им объяснять про торговый бизнес. Ничего в его расчетах не поняв, разведчики откланялись и отправились дальше.

А автозаправочный призадумался. Идут двое, какую-то заброшенную деревню ищут, оба при мешках, при веревках, и плетут околесицу про вихри летучие и беду неминучую… Эге! Так это ж они намылились клад искать!

Он искренне полагал, что при мысли о деньгах у любого должны случиться восторг и неутолимая жажда, как у человека, так и у домового, и даже у девки-кикиморы. Естественно, на сей предмет он выдумал свою особенную справедливость: деньги должны попадать к тому, кто умеет ими распорядиться. Стало быть – не к двум обалдуям, а к Силуяну Лукичу.

Чем больше он думал, тем ярче делались подробности. Ну да, двое городских недорослей набрели на запись, отыскали в стенном тайнике или, допустим, в подвале. Не спросясь старших, пошли на поиски. Никто не знает, куда они подались… ну да, стало быть, никто их в той деревеньке искать не будет…

Силуян Лукич отпустил из лавочки пузырек водки и ломтик сала на закуску мимоезжему автомобильному, припрятал товар и поспешил за простофилями.

Якушка и Акимка шли открыто, даже песни петь пытались, и потому следить за ними было очень даже удобно. С наступлением утра они забрались в придорожную канаву, перекусили и прилегли вздремнуть. Силуян Лукич, не догадавшийся прихватить съестного, завертелся в поисках хотя бы лягушки. Но вся лягушки, как на грех, попрятались. Он надергал травинок – а если выдернуть стебелек будущего колоса, то самое его основание вполне съедобно и даже на вкус сладкое. Только вот больно много дергать приходится.

Ближе к вечеру Якушка и Акимка пошли в следующий переход. Коли верить Таисье Федотовне, до заброшенной деревни было уже близко. Они нашли дорожный указатель, в нужном месте свернули и вышли именно так, как было велено – через полуразрушенный мостик, мимо длинного дома с заколоченными окнами – бывшей школы.

Первый вихорь они увидели сразу – это был такой же серый кренящийся столб, как тот, что гонялся за покойным Ермолаем Гаврилычем. Вспомнив поучения Евсея Карповича, Якушка тут же накинул на себя заранее изготовленную петлю, а другой конец длинной веревки надежным узлом закрепил на опорном столбе штакетника, что продолжал охранять уже совсем дохлый палисадник. Акимка тоже привязался, только на совсем короткую веревку. Все-таки он был более робкого нрава и рисковать не желал. А Якушка – тот, видать, от Евсея Карповича заразился.

Вихорь слонялся по улице, как пьяный, чего искал – неведомо, но вдруг замер.

– Увидел… – шепнул Якушка.

– Ну, теперь, брат, держись, – отвечал Акимка и намертво вцепился в забор.

Вихорь качнулся, и в сердцевине у него обозначилось нечто круглое.

– Глаз?… – сам себе не веря, спросил Акимка.

– Не иначе. Ведь он же чем-то видит добычу, – отвечал Якушка. – Ну, я его в этот глаз – дрыном!

Дрын на земле валялся, но для домового был совершенно неподъемным.

Круглое поворотилось боком, от чего сделалось овальным, сползло пониже, и столб, качнувшись, понесся по улочке, цепляя всякий мелкий мусор и завинчивая его вокруг себя крутыми витками. Пролетев мимо забора, он сдернул с места Якушку – и тот вознесся на всю длину веревки.

– Выбирай! На себя выбирай! – закричал сверху перепуганный Якушка, раскорячившись и хватаясь за пыльный воздух.

Акимка сообразил, что если сразу выдернуть товарища из смерча – то грохнется с немалой высоты, и нянькайся потом с ним. Он повис на натянувшейся веревке, пополз по ней, заставляя тем самым Якушку несколько снизиться. Но сам он привязался коротко, и скоро уже не мог продвигаться дальше. Тогда он стал выбирать веревку на себя, тянясь из последних силенок.

Вихорь словно бы не заметил, что подхваченный им домовой не кружит по спирали, взбираясь все выше, а замер на одном месте и вроде даже спускается. Он преследовал некую незримую добычу, на которую нацелилось его ставшее овальным око, а Якушка оказался вне пылевого столба и тут же грохнулся оземь. Хорошо хоть, пришел на ноги и повалился набок, да и высоты оставалось вдвое меньше изначальной.

Без единого слова благодарности он быстро пополз к Акимке и, мимо него, к спасительному забору. Когда Акимка добрался до товарища, Якушка уже сидел, прислонившимсь к опорному столбику и держась за сердце.

На сей предмет запасливый Тимофей Игнатьевич снабдил разведчиков валидолом. Хотел было и валерьянки дать, но тащить ее в пузырьке – морока.

– А баба-то права, он на охоту выходит, – сказал Акимка, следя за метаниями вихря. – Что это он там углядел? Крысу?

– Не, он крыс и мышей не ловит. Или с голодухи ему уже и мышь – лакомство? – предположил, очухавшись, Якушка и тоже пристроился наблюдать.

– Думаешь, он добычу жрет?

– А вот сейчас увидим.

– Что же он того Ермолая Гаврилыча не слопал?

– Мы его спугнули.

– Да? – Акимке это показалось странным. Логически рассуждая, если вихорь голоден, то для него два-три домовых всяко полезнее, чем один…

– Поймал! – крикнул Якушка и стал отвязываться.

– Спятил? – Акимка схватил товарища в охапку.

– Пусти! Нужно же побежать, разглядеть…

– Отсюда разглядишь! – в Акимкином голосе вдруг прорезалась та самая брюзгливость Евсея Карповича, которой щедро были приправлены все его поучения разведчикам. – А то вдругорядь тебя подхватит.

– Ой! Что же он это творит?!

Темное пятно, каким представлялась издали добыча вихря, поднялось совсем высоко, к овальному оку. И резко, со скоростью, превышающей скорость обычного падения, понеслось к земле. Не долетев, было подхвачено и вознесено выше крыши соседнего дома. Опять кинуто вниз. И опять подхвачено, закручено, в четыре витка поднято уже до верхушки березы – той самой, надо полагать, на которой спаслась кошка.

– Оно визжит!.. – вдруг заявил Акимка.

– Врешь…

– Прислушайся.

И точно – визжало. Сколько хватало дыхания. А потом, набрав воздуха, – опять.

– Это не крыса, – вдруг охрипнув, сказал Якушка. – Это самая Таисья Федотовна, помнишь, говорила, что в деревне еще кто-то из домовых остался?

– Она говорила, что все собрались уходить…

– Собрались! А ушли?

– Ахти мне…

Получалось, что буйный вихорь тешится с домовым. А как его теперь спасать? Именно про это Евсей Карпович ничего и не сказал.

Якушка, еще не отвязавшийся от забора, выбежал на середину улицы, схватил камушек и запустил в серый столб.

– На тебе! Получай!

Столб замер, с него посыпалась грязная мелочь – листья, трухлявые окурки, комочки глины, обрывки не пойми чего. Овальное око развернулось и опять сделалось круглым. Якушка запустил другой камушек, целясь в это самое око. Не достал – вихорь стоял слишком далеко, ди и глаз был высоковато. Качнувшись, вихорь пошел на рассвирепевшего Якушку.

Акимка меж тем отвязался и на четвереньках спешил вдоль забора. Он сообразил, что нужно сделать.

Шагах в сорока от того месте, где была намертво привязана Якушкина веревка, он захлестнул и закрепил другую, не менее длинную, и обвязался свободным концом. Когда Вихорь, кренясь и мотаясь поперек всей улицы, двинулся к Якушке, не теряя при этом прежней добычи, Акимка подбежал к товарищу и крепко его облапил. Теперь обе веревки и забор составили треугольник. Ни вправо, ни влево вихорь уже не мог унести разведчиков, разве что поднять вверх, и то – не слишком высоко.

Не понимая этой тонкости, вихорь пробовал было поиграть странной парочкой. Но лапы у домовых цепкие. Когда домовой для чего-то перекидывается котом, ему незачем отращивать когти – своих хватает. Они у него не втяжные, как у кота, и не такие длинные, однако в беде весьма пригождаются. Вот Якушка с Акимкой, потеряв от волнения остатки разума, друг в дружку и вцепились. Навеки.

Даже когда вихрю надоело их дергать и он откачнулся в сторону, а разведчики свалились на мягкую траву, они все никак не могли расцепиться. Причем Якушка видел только спасительный забор, зато Акимка узрел кое-что любопытное.

Вихорь встал, как будто озадаченный. Уже не вращался, а просто замер, будто его сфотографировали. Полетели наземь последние бумажки и шелушинки, полетело и чмокнуло землю темное пятно – хорошо хоть, с невеликой высоты. А вихорь стал худеть, словно бы его пыльная плоть принялась осыпаться. Наверху обрисовалось нечто полукруглое – голова не голова, хрен ее знает, тем более, что пронзительное око было гораздо ее ниже. Обрисовались на миг плечи. А потом все это рухнуло на дорогу и размелось в стороны.

Осталось лежать только то темное пятно, в котором разведчики издали признали домового.

– Яков Поликарпыч, вставай. Хватит меня тискать, я тебе не баба, – сказал Акимка.

– Сам ты, Аким Варлаамович, меня непутем лапаешь, – огрызнулся Якушка. – Давай, прибери когтищи-то!

– Сам прибери! Поворотись, убоище!

– А ты с меня сползи! Ишь, разлегся! Вот женят тебя – тогда на бабу и громоздись!

Кряхтя и переругиваясь, разведчики поднялись с земли. Направились было к неподвижной жертве вихря, да веревки не пустили. Пришлось самому смелому, Якушке, отвязываться. И то – крепко держался за конец веревки, которую намотал себе на пояс Акимка, пока полз к жертве.

– Ахти мне! Силуян Лукич! Ты, что ли?

Но автозаправочный не ответил. Глаза его была закрыты, хотя дыхание различалось явственно. То ли с перепугу, то ли от удара он потерял сознание.

Владелец лавочки голодным не сидел и раскормился изрядно. Поняв, то в одиночку тянуть такую тушу – умаешься, Якушка захлестнул его под мышки веревкой, и потом уже вдвоем с Акимкой отволок к забору.

Как ни звали, как ни шлепали по мохнатым щекам, серая шерстка на которых почему-то отдавала рыжизной, как это иногда случается с котами, – автозаправочный только дышал. И ничего более.

– Что же теперь делать-то? – спросил Акимка.

– И чего он сюда поплелся? – возмущенно взвизгнул Якушка. – Чего он тут позабыл?

– Может, вспомнил что-то важное и нас нагнать хотел?

– Ага, как же!

Якушка понимал, что автозаправочный потащился за ними следом из каких-то хитрых побуждений, но и предположить не мог, что Силуяну Лукичу померещился клад.

Однако не бросать же было старого ловчилу беспомощным под забором. И полечить бы его не мешало… а как?…

– Помнишь, Таисья Федотовна толковала, что тут еще семейство домовых оставалось? – снова припомнил Якушка.

– Так ушли, поди…

– А если не ушли?

– А как их искать прикажешь?

Деревенька хоть и мала – однако свои полсотни заколоченных домов имела. И еще недостроенные блочные пятиэтажки на околице – для будущих свекловодов…

Разведчики пригорюнились. Из-за этого Силуяна Лукича напрочь срывалось их боевое задание.

– Давай так. Перетащим этого горемыку во двор, а сами пойдем вдоль улицы. Ты – правой стороной, я левой. Можно и наоборот! – выпалил Акимка, увидев в глазах товарища несогласие. – Будем звать. Авось кто и отзовется.

– Вихорь тебе отзовется! Кошек нужно приманить. Кошки тут еще остались, а они все знают.

– Ну и чем ты их приманишь?

– А у нас сухая колбаса есть.

– Думаешь, съедят?

– С голодухи еще и не то съедят. Надо у тех домовых оставить автозаправочного, а самим выследить, откуда вихри берутся, – Акимка рассуждал так уверенно, как сам Евсей Карпович бы не смог.

– А по-моему, возвращаться придется. Дотащить Силуяна Лукича хоть до шоссе, сдать его кому-нибудь из автомобильных…

– Ну и как ты это себе представляешь? Автомобильные же сами машину остановить не могут, ее человек останавливает. А переть его до автозаправки…

– А может, оклемается?

Но Силуян Лукич был совсем плох.

Акимка и Якушка сидели рядком и с жалостью на него глядели. Чем помочь – понятия не имели.

– Я их убью, – вдруг сказал Якушка. – Не знаю, как, но убью.

– Кого? Вихрей?

– Их самых.

– Ну вот, мало нам автозаправочного, теперь и ты еще спятил, – горестно заметил Акимка. – Как можно убить ветер?

– Это не ветер, это что-то другое. Ветер не пакостит.

– Ага, не пакостит! У Петровых на втором этаже окно захлопнул, стекла полетели!

– Это не нарочно. А вихорь за домовыми гоняется нарочно. Значит…

– Значит, у него есть мозги, что ли?

– Откуда я знаю, что у него есть!

– Непонятно получается. Если бы он хоть добычу съедал! – воскликнул Акимка. – А то – просто шлепает оземь и убивает. Нет, он все-таки безмозглый…

– Вот убью – тогда разберемся, – пообещал Якушка. И стал связывать вместе веревки.

– Ты что это затеял?

– Пойду по следу.

– По какому еще следу?

– Он же, когда нас отпустил, куда-то убрался?

– Никуда он не убрался, а просто осыпался.

– Нет! Так быть не может! У него же глаз! Что, и глаз осыпался?

Вот этого Акимка не заметил и врать не стал. Куда подевался глаз – он понятия не имел.

– Нужно бить в глаз, – решил Якушка. – Чем-то острым. Жаль, ножа нет…

– А ты его поднимешь, нож-то?

Человеческая промышленность оружие для домовых не выпускает, а кухонный нож для них так же неловок в обращении, как для современного мужчины – двуручный меч. Да и где его взять тут, в заброшенной деревеньке?

Но не зря домовые смотрели телевизор. Вспомнили передачу про дикое племя, живущее в джунглях, и как оно острия стрел на костре обжигает, а потом камнем до нужного вида доводит.

– И точно! – обрадовался идее Якушка. – Только вот где огонь раздобыть? Может, у здешних домовых в печи угольки остались? Люди-то совсем недавно ушли.

– Люди ушли давно, это только домовые засиделись, – хмуро сказал Акимка. – И гляди, больной наш что-то пену ртом стал пускать…

– Совсем плох, да?

Акимка промолчал. Он уже и тогда мертвого тела испугался, второе мертвое тело казалось еще страшнее – потому что жизнь вот прямо так, на глазах, и уходила…

– Сидим, как два болвана! – вдруг заорал Якушка. – Надо же что-то делать! Надо его к дороге тащить!

– Не дотащим же!

– Дотащим!

– А там?

– Машину остановим!

– Кто – мы?!.

Но в Якушкиных глазах уже полыхало безумие.

Оставлять своего в беде – грех. Бороться за своего нужно до последнего. Это давнее правило, в последние времена подзабывшееся, высветилось в памяти сперва у Якушки, а потом и у Акимки. Ничего иного они просто не могли придумать…

Осторожно переложили Силуяна Лукича на кусок полиэтилена, увязали, соорудили лямки – впряглись и потащили, сперва по скользкой траве, потом – по пыли, туда – к мостику, к шоссе, к людям.

– Тихо! – Акимка остановился. – Шуршит!

– Вихорь?

– Гляди…

Они повернулись и увидели, как это получается.

Сперва словно из-под земли появилась змейка-струйка, пробежала немного, завилась. Кружок образовался на дорожной пыли, как будто его палочкой начертили. В кружке зародился бугорок, на нем – круглое пятнышко, и тут же поползло вверх. И стали видны струи создуха, что закрутились вокруг бугорка, подхватывая пыль, и начал расти серый столб.

– За нами, сволочь, пожаловал!

Якушка выпутался из лямки и подхватил с земли сучок. Оружие жалкое, но все же!..

– Тащи его под куст! – крикнул Акимке. – Скорее, Аким Варлаамович! Пока это тварь не выросла!

– Да брось ты его совсем, Яков Поликарпыч! – из последних силенок волоча груз, взмолился Акимка. – Под кустом отсидимся!

– Стыдно под кустом отсиживаться, Аким Варлаамович! Пусть видит – никто его тут не боится! Сам сдохну – да и его погублю!

– Болван ты, Яков Поликарпыч! – еле выговорил Акимка, потому что слезы из глаз брызнули.

А вихорь тем временем стал вровень с домом, толщиной с бочку, и, качаясь, загребая весь мусор на своем пути, двинулся к Якушке. Тот ждал, выставив острый сучок. И был, наконец подхвачен, и понесся вверх по спирали, и оказался прямо напротив страшного ока.

У него хватило выдержки сунуть туда свой сучок, но рука не ощутила сопротивления, Якушка словно провалился в дыру и стал стремительно падать.

– Петля! За петлю дергай! – услышал он повелительный голос. – Ну?! Дергай, дурак!

Это был не Акимка, нет – это вопил издалека Евсей Карпович…

* * *

Есть такая штука – тоска. Она бывает разных видов. И самая страшная – по тому, что не сбылось. У иных она проявляется в молодости и гонит на поиски приключений. А у иных – когда уже пора старые кости у камина греть.

Эта вот хвороба и допекала постоянно Евсея Карповича.

Проводив Акимку с Якушкой, он сперва полагал, что виной плохому настроению – тревога за недорослей. А потом поймал себя на зависти. Ему хотелось куда-то спешить сквозь ночь, с кем-то схватываться насмерть. И уютные объятия Матрены Даниловны, какими ни один здравомыслящий домовой бы не пренебрег, не выдерживали сравнения с этим странным желанием.

Хотя домовые в большинстве своем очень рассудительны, Евсей Карпович принял решение скоро и беспощадно – по отношению к себе. Он лишил себя ночного сна в мягкой постельке и компьютера, к которому пристрастился, на неопределенный срок и поспешил вслед за разведчиками.

Сам себе он твердил всю дорогу, что негоже отправлять молодежь на такое дело без присмотра. И сам же понимал, что в присмотре тут нуждается не только молодежь…

Надо сказать, прибыл он вовремя. И заорал в самую подходящую минуту.

Якушка, не рассуждая, а лишь повинуясь, дернул свисавшую из заплечного мешка петлю. Тут же мешок раскрылся, оттуда выскочил большой клетчатый платок, прихваченный веревками за уголки и не только, раскрылся – и вместо падения стремглав Якушка опустился хотя и быстро, но без членовредительства. Правда, грохнулся на бок, и платок протащил его по траве.

Евсей Карпович бежал к нему изо всех сил, но Акимка первый оказался рядом. Он сгреб в охапку платок, а потом оба разведчика понеслись, что хватало силенок, потому что вихорь, упустив добычу, сильно рассердился, укоротился ростом, зато расширился и, загребая в свои круги все больше пространства, двинулся следом за домовыми.

– К речке! К речке бегите! – кричал издали Евсей Карпович. – Под бережок!

Речка с полуразвалившимся мостиком была совсем близко. И Евсей Карпович рассчитал правильно – берег, хоть и невысокий, был крут, и под ним вода вымыла места столько, чтобы домовые, спрятавшись, оказались под глинистым карнизом и чувствовали себя в безопасности. Правда, искать спуск не было времени – соскочили, как умели, и замочили лапы.

Вихорь прошел верхом – с берега по воде, и на середине речки, видать, отяжелев от влаги, осыпался, исчез.

– Ахти мне, – сказал Акимка. – Ну, набрались страху…

– Хитер Евсей Карпович, – ответил на это Якушка. – Я думал – заговор! А никакой не заговор…

– Это называется парашют, – в длинной и вислой траве, что свисала прямо над разведчиками с обрыва, появилась знакомая физиономия. – Смотри ж ты, сработал… Вылезайте, молодцы… Стоп! Все назад!

И сам Евсей Карпович тут же соскочил к разведчикам.

На нем был точно такой же заплечный мешок, а по мохнатому телу намотаны веревки.

– Не вылазить, сидеть тихо, – приказал он.

– А что там?

– Вихри идут.

– Вихри?! Сколько?!

– Тихо, я сказал. Два по меньшей мере.

– То есть, этот – сгинул, и тут же два новых зародились? – уточнил Якушка. Евсей Карпович посмотрел на него, задавая бессловесный вопрос, но рассказывать, как на пустом месте, из ничего, возникает и бежит струйка, завивается круг, не было времени.

Домовые затаились. Но хотя вообще они способны подолгу молчать, на сей раз не только любопытство подзуживало к разговору, но и обыкновенная осторожность его требовала.

– Ну-ка, молодец, подставь плечико, – распорядился Евсей Карпович. Акимка, более крупный, нагнулся, дав ему возможность выглянуть из-за края обрыва.

– Ну, что там, Евсей Карпович?

– Их трое. Идут плечом к плечу… тьфу! Нет у них никаких плеч. Идут – словно местность прочесывают.

– Трое? Значит, они меж собой как-то сговариваются? – сообразил Акимка.

– Силуян Лукич! – воскликнул вдруг Якушка.

– Ахти мне! Оставили!..

– Кого оставили, где оставили? – зашипел сверху Евсей Карпович, наблюдая за маневрами вихрей.

– Да автозаправочный! Он, дурень, за нами увязался, помочь, должно быть хотел, – чуть не плача, обьяснил снизу Акимка. – А его приподняло да шлепнуло…

– Это мы его выволакивали, а за нами тот большой вихорь погнался, – добавил Якушка. – Ну, погиб теперь автозаправочный…

Три вихря шли, почти соприкасаясь, подхватывая траву и листья, так что вскоре стали похожи на три лохматых кренящихся столба. Они добрались до неподвижного, упакованного в полиэтилен Силуяна Лукича, постояли несколько, словно совещаясь, – и двинулись дальше. А он так и остался лежать.

– Не польстились, – шепотом заметил Евсей Карпович, знавший характер автозаправочного лучше, чем Акимка с Якушкой.

– А может, он уже того? Помер? – предположил Якушка.

– По-твоему, они мертвое тело от живого отличают? – осведомился сверху Евсей Карпович.

– Выходит, что так…

Домовые помолчали, безмолвно желая Силуяну Лукичу спокойного сна и, коли случится, приятного пробужденьица.

Три вихря меж тем дошли до берега, и один сверзился в речку. Он подхватил немного воды, но высоко поднять не успел – рухнул. Два других побрели берегом.

– Нет, все-таки безмозглые, – прошептал Акимка. – Товарища не стало, а им хоть бы хны.

– Товарищ, видать, заново родится. И помолчи – это же они нас ищут, – отвечал Якушка.

– Выходит, не совсем безмозглые, – подытожил Евсей Карпович. – А ну как на мосту засядут?… И останемся мы в этой деревеньке…

И тут его осенило.

Мысль была простая и мудрая. Домовые ловки лазать – и где сказано, что мост можно переходить лишь поверху? Понизу – не хуже!

– Ну-ка, сложим парашют обратно в мешок, – распорядился он.

– Что ж ты, дяденька, нам головы морочил? – спросил Якушка. – Наговор, тайные словеса! А там всего-то платок в клеточку!

– А то и морочил, чтобы сами в мешок не лазали. Уложили бы как попало – и в нужный миг он бы наружу не скоро выпихнулся. И был бы тебе, Яков Поликарпович, каюк. Вот, учись… слушай впредь старших…

О том, что идею укладки парашюта удалось в последний миг сыскать в Интернете, Евсей Карпович не сказал ни слова.

Изнанка моста, как и следовало ожидать, оказалась трухлявой, щелястой, но в целом удобной. Так и перебрались, а дальше – придорожными кустами до шоссе.

Евсей Карпович шел хмурый, и разведчики к нему не приставали. Коли по уму – нужно было и Силуяна Лукича достойно схоронить, и убедиться, что в деревеньке больше не осталось домовых. Но по другому уму – следовало бежать из этих мест, куда глаза глядят.

Так они шли, след в след, довольно долго.

Наконец Евсей Карпович обернулся.

– Отступивший вернется и продолжит бой, – буркнул он. – А покойник – никогда.

Эта мысль тоже была выловлена в Интернете.

* * *

Сходка кипела и бурлила.

Если бы неприятные известия принесли Якушка с Акимкой – может, матерые домовые и отнеслись бы к новостям не так серьезно, Мало ли что померещится бестолковой молодежи. Но выступил Евсей Карпович и подробно доложил обстановку. Более того – высказал предположения.

Домовые умеют заглядывать в будущее, но не намного – дней на пять-шесть, и кажется им то будущее в виде обрывков и лоскутков. Гроб, например, явился – и поди знай, что это не хозяйская прабабка помирать соберется, но ее запойный младший сынок заснет прямо на трамвайных рельсах. Если же нужно узнать про будущее основательнее, идут к гадалкам. Гадалок в городе несколько, и у каждой – своя отрасль будущего. Иные только по брачным делам мастерицы – и поди знай, с кем из свах в сговоре та гадалка. Иные – исключительно по пропажам. Есть гадалки, что о детях все скажут – какое чадо уродится и что ему, чаду, на роду написано. Но дается это искусство главным образом бабам-домовихам в их средние года, когда детки уже рождены, или же когда стало ясно, что замуж не берут и деток родить не дадут.

Поэтому предсказания Евсея Карповича, которые он назвал не для всях понятным словом «прогнозы», были встречены шумом и гамом.

– Это у погоды «прогнозы» бывают! – возмутился Лукьян Пафнутьевич. – И то – одно вранье!

Тимофей Игнатьич, его перекрикивая, высказался в том духе, что сказок и по телевизору достаточно кажут, слушать их на сходке – дурость и трата дорогого времени.

– Опять же, живут там домовой дедушка Афанасий Савватеевич с семейством да бобыль Никишка, – вспомнил Лукьян Пафнутьевич. – Значит, невелика беда! Пошалил ветер да и угомонился!

– Двух домовых порешил! – возразил Ферапонт Киприанович. – Ермолая Гаврилыча да автозаправочного! Ничего себе шалости!

Лукулл Аристархович до поры помалкивал, молчал и старенький домовой Аникей Фролыч – пытался задремать, но не получалось.

– Живут ли они там – еще вопрос! – крикнул Евсей Карпович. – Может, и их уже, как того автозаправочного, вихорь шмяк оземь – и все тут! Вы вот не видели тех вихрей, а я видал! И знаете что? Гнездо у них там!

Выпалил он это не подумавши – и понял, что недалек от истины. Ведь, судя по рассказам и по своему опыту, пылевая струйка, заворачивавшаяся посолонь, тянулась обычно от середины села к околице, а не наоборот.

– Ну и что? Гнездо – а дальше? – едва не сбиваясь на визг, выкрикнул Лукьян Пафнутьевич. – Вот и у пташек гнезда – кому они мешают? Живут себе вихри в пустой деревне – и пусть живут, лишь бы нас не трогали!

– Ничего – идти туда придется. И брать! – Евсей Карпович от этого визга вдруг поскучнел, как взрослый мужик, кому приходится до явления баб смотреть за младенцами.

Якушка с Акимкой, сидевшие за спинами взрослых тихо-тихо, согласно кивнули. Но промолчали. Они еще не вошли в ту пору, когда их голос на сходке будет что-то значить.

– Что – брать?

– Гнездо.

Евсей Карпович был спокоен, смотрел в пол, зато Лукьян Пафнутьевич вдруг раздухарился, забегал, зашумел.

– Какое тебе еще гнездо брать? Ты что, сдурел? Неймется? Гнездо ему! Оно тебе мешает, то гнездо? Оно тебе жить не дает?

– Опять же, – встрял Лукулл Аристархович, – вихри имеют право на существование не менее, чем мы. А если мы начнем ущемлять это право, то выйдет не по-демократически.

– Какие еще у них права?! – взревел Ферапонт Киприанович. – Это у человека права! Ну, у собаки, у кошки! У нас! У тех, кто хоть каплю мозгов в голове имеет!

– А вот и нетушки! – отвечал Лукулл Аристархович. – Вон дерево имеет право расти! Травка тоже! Дождь имеет право падать! И вихорь – он же не совсем безмозглый! Раз за тем Ермолаем Гаврилычем погнался, схватил, и за автозаправочным тоже, раз живое от мертвого отличает – значит, соображает! И имеет права!

– Тьфу! – ответствовал Евсей Карпович. – Тебя бы он, дурака, оземь шлепнул – вот бы мы и послушали, как ты про его права толкуешь.

– Вихрь имеет право жить!..

– Ну так пусть бы и жил, никого не трогал! Так он же, того и гляди, в городе обьявится!

Разгорелась обычная для сходки домовых склока.

И долго бы они буянили, рассуждая о правах, но раздался вдруг бабий визг – и нечаянно заставил всех заткнуться.

Очень редко отваживаются домовихи явиться на сходку. Но случается. На сей раз посреди чердака объявилась вдруг взъерошенная и рыдающая Степанида Прокопьевна, супруга домового дедушки Ферапонта Киприановича.

– Ну, мужики, дожились мы! – завопила она. – Ну, последние денечки настали! Уж коли это не погибель нашему роду, так я и не знаю!

– Вот, вот! Бабы – и те понимают опасность от вихрей! – возгласил Евсей Карпович. – Ступай сюда, кума! Говори, не бойся! Подтверди мой прогноз!

– Что еще за прогноз? – изумилась домовиха. – Ты свои словечки при себе оставь! Мужики, беда стряслась! Устои рушатся, а вы и не знаете! Сколько себя помню – такого еще не бывало! Ферапонт Киприанович, чего уставился?! Позор нам с тобой, позор на наши седые шкурки! Девка-то наша, Маремьянка-то! В тягости! Без мужа, а в тягости! Мужики! Сыщите охальника, велите жениться!

Якушка и Акимка переглянулись. Вон оно как! С ними на дискотеке Маремьяна Ферапонтовна себя блюла – строже некуда, а к кому-то же наладилась бегать, шалава!

И тут же съежились от ужаса.

Потому что, коли начнется розыск, сестры Маремьянки как раз на них, на плясунов, и укажут!

Вот вам и дискотека…

* * *

Домовые – они для того и домовые, чтобы по домам сидеть. Только в последние времена среди них объявились любители путешествовать – и то, сдается, не от хорошей жизни. Раньше, скажем, бывало, непутевый домовой нанимался к человеку бродяжьего племени в рюкзачные, но это случалось редко. А теперь нанимается в автомобильные. Или, скажем, бабы принесли новость – Иегудиил Спиридонович, что долгое время, рассорившись с хозяевами, был безместным, нанялся вовсе в автобусные! А автобус не простой – двухэтажный, катается за границу и обратно. Но он – один такой, прочие – домоседы, и через улицу перейти для них – трудная, в течение нескольких дней решаемая задача.

Евсей же Карпович собрался на другой конец города к гадалке Бахтеяровне.

Гадалка эта славилась не только верными словами насчет прошлого и будущего, а и возрастом. Даже Аникей Фролыч, бегавший к ней лишь раз в жизни, накануне своей женитьбы, помнил ее крепкой, бодрой старухой.

В доме творилась сущая околесица – не беспокоясь о том, что не сегодня-завтра по улицам начнут слоняться хищные вихри, домовые решали судьбу девицы Маремьяны Ферапонтовны, то есть, спорили о том, кто отец ее будущего дитяти. Догадываясь, чья совесть в этом деле может быть нечиста, Евсей Карпович строго допросил Якушку с Акимкой. Оба клялись, что лапать – пытались, поочередно схлопотали по оплеухе, и этого им вполне хватило. Евсей Карпович им поверил, но не слишком, и на всякий случай решил взять обоих с собой в поход. А то ведь нарушение вековечных устоев карается у домовых строго, сперва покарают, и лишь потом правда обнаружится…

Поскольку их старший, Лукьян Пафнутьевич, так просто бы подручных не отпустил, Евсей Карпович действовал через Матрену Даниловну. А она уж выучилась управлять муженьком. Она же посоветовала автомобильного из соседнего дома, который служил в добротном джипе и обычно знал, куда наутро собирается ехать хозяин.

Бабка Бахтеяровна жила на противоположной окраине, в подполе хорошего дома, при котором был и огород, а на краю огорода – сарай для утвари. Там, в сарае, она и оборудовала местечко для приема клиентов, а то домашние не одобряли – раньше, бывало, и очередь выстроится прямо в коридоре, того гляди, хозяева спросонья наступят.

Сколько-то проехали на джипе, дальше шли пешком. И прибыли к самому вечеру, когда старуха уже и принимать никого не хотела, твердила, что на сегодня у нее гадальная сила кончилась. Но Евсей Карпович пригрозил, что всю ночь под окном скулить будет. На это домовые мастера, они так неугодных хозяев выживают. Так что бабка Бахтеяровна сдалась и пустила в свой гадальный закуток.

– Нет, вы не жениться собрались, – сказала она, вглядевшись во все три физиономии. – И не о наследстве хлопочете. Одно вижу – дельце у вас пустое…

– Как это – пустое? – возмутился Евсей Карпович. – Тут того и гляди война начнется, а ты – пустое!

– Что сказала, то и сказала, – уперлась бабка. – Не нравится – проваливайте.

– Понятно, не нравится, – согласился Евсей Карпович. – Но мы не насчет будущего к тебе пришли. Мы – насчет минувшего. Живешь ты долго…

– Да уж зажилась, – буркнула Бахтеяровна.

– К тебе все новости стекаются, все непонятки. Вот скажи – слыхала ли ты, чтобы по дорогам пыльные столбы слонялись?

– Вихри, что ли? Их еще смерчи называют, – сразу определила бабка.

– Они самые.

– Слыхала, как же… Это черт с ведьмой свадьбу гуляют.

– Тебе бы все про свальбы, – рассердился Евсей Карпович.

– Как меня учили – так и говорю! Черт с ведьмой на перекрестке брачуются и вместе с поезжанами вихрем завиваются. И ходит вихорь, колобродит, а остановить его одно лишь средство – нож метнуть.

– Нож? Так он же этот нож подхватит и закружит! – воскликнул Якушка.

– Такого не бывало. Как нож вонзится, так вихорь встанет и осыпется. А нож на дороге, весь в крови… А потом нужно пройти по соседству, посмотреть, у кого из баб или из мужиков рука-нога перевязана. Есть рана – значит, колдун или ведьма.

– Ну, это сказки, – объявил Евсей Карпович.

– Хороши сказки! При мне мужик нож метал! Вихорь был с колокольню, того гляди, телегу с лошадью утянет и закрутит. Мужик не растерялся – ножом его!

– И нож в крови? – Евсей Карпович не верил.

– Сама видела. Поднял, а с острия капает.

– И какая же кровь?

– Темная, – подумав, отвечала бабка Бахтеяровна. – Как человеческая.

– А нож какой был? Не заговоренный? – догадался спросить.

– А сдается, что заговоренный. Не тот, каким хлеб режут или картошку чистят, а рукоять наборная, двуострый.

– Ясно… – пробормотал Евсей Карпович. – Шли за одним, узнали другое. Спасибо тебе, бабушка.

И положил перед гадалкой плату – конфетину большую шоколадную в блестящей бумажке.

– Погоди, молодец, – старуха обратилась к почтенному домовому, как к холостому или недавно женатому. – Ты, я вижу, воевать собрался. Один не справишься.

– Мы втроем, – ответил за Евсея Карповича Якушка.

– Мало. Будете вчетвером – и того мало. Всем миром надо.

– Поди его расшевели, весь мир! – в сердцах закричал Евсей Карпович. – Дурак на дураке едет и дураком погоняет! Беда под носом, а ее не видят!

– Ты, молодец, не ори – не глухая… – гадалка Бахтеяровна крепко задумалась. – Вот что еще провижу… Гнездо… А чье – не пойму.

– Точно, гнездо, – Евсей Карпович посмотрел на гадалку с уважением. – Мы и собираемся гнездо уничтожить. Чтобы неоткуда было беде браться.

– Не так все просто… А, сдается, на проклятии замешано…

– На каком проклятии?

– Есть такое, на вид простенькое, а по сути – страшненькое. Не мне, не тебе, не вам, молодцы, а врагу – пусть будет пусто. Вот оно какое. Как-то сама одного голубчика этак припечатала – теперь и не знаю, чем грех замолить…

– Ну, это ты уж не дело говоришь. За совет – спасибо, а твои голубчики нам без надобности, – с тем Евсей Карпович устремился прочь, толкая перед собой Якушку с Акимкой. Он не любил бабьих рассказов. Матрена Даниловна – и та у него в гостях все больше помалкивала…

Через огород шли молча. Выбрались на улицу и перебежками достигли магазина. Судя по удивительной чистоте, его окружавшей, там поселился почтенный и деловитый магазинный. А магазинные в дружбе с автомобильными, которые провизию доставляют. Так вот и на попутную машину легко пристроиться.

Вроде разумно рассудил Евсей Карпович, но не учел, что попутная машина, развозя товар, по всему городу круги нарезает, а потом в неподходящем месте возьмет да и сломается. Поругавшись с автомобильным, он вылез непонятно где, сопровождаемый Якушкой и Акимкой, которые чуть не плакали – предвидели нагоняй за длительную отлучку от Лукьяна Пафнутьевича. Евсей Карпович рассердился и чуть их вообще в том незнакомом месте не бросил. Но как-то обошлось.

Пропадали ходоки к гадалке двое суток. Вернулись голодные, только одно на уме и держали – поесть от пуза и спать завалиться. И потому не сразу заметили опасность.

Улица перед домом, как на грех, была пустынна. И по ней бежал маленький смерчик. Побежит, остановится, с силами соберется, опять мусор гонит. Вроде как принюхивался…

– Ах ты… – и Евсей Карпович загнул такое-разэтакое, что Акимка с Якушкой даже рты разинули.

– Разведчик… – прошептал…

– За ним придут старшие, – добавил Якушка.

* * *

Старшие объявились день спустя.

Домовой дедушка Тимофей Игнатьич через дорогу собрался. Травка ему какая-то с обочины понадобилась. Только кто же за травкой с котомкой ходит? Ну да не в этом дело. А в том, что насилу убежать успел и через щель в блоках метнулся в подвал. Да и застрял со своей котомкой. С одной стороны, жуть прямо – ни туда и ни сюда! С другой – вихорь, как ни пытался, его из той щели высосать не мог. Тимофей Игнатьич визжал, ругался, отбивался задними лапами и переполошил людей – те никак не могли понять, кого тут черти дерут.

Домовые залезли в подвал, захлестнули бедолагу веревкой и вчетвером втянули его. Потом Ферапонт Киприанович выглянул в щель и увидел, что вихорь не опал от огорчения, а все еще околачивается возле дома, кренясь вправо-влево, но, к сожалению, не рассыпаясь.

– Дождались, – сказал он Лукьяну Пафнутьевичу.

– Он не имеет права, – отвечал Лукьян Пафнутьтевич. – Ему на деревне жить положено, а тут уже город.

– Кем это положено?!

Ответа не было.

– Ну, куманек, вот что. Кто у нас тут про права громче всех толковал? Мол, вихри имеют право слоняться, где им угодно, и безобразничать, а мы их тронуть не имеем права, потому что они – разумные? Где этот умник-разумник прячется?! – завопил Лукьян Пафнутьевич. – Тащите, братцы, его на улицу! Пусть сам с этими тварями договаривается! Пока до беды не дошло.

Лукулла Аристарховича поймали и выволокли на тротуар. Он голосил и упирался. Вихорь двинулся к нему, вытягиваясь ввысь. Очевидно, собирался подхватить защитника, поднять повыше и грянуть оземь поосновательнее. Хорошо, вовремя из подъезда вышли люди. Домовые порскнули в подвал, а Лукулл Аристархович опрометью кинулся в подъезд и забрался с перепугу не более не менее как в почтовый ящик. И как только допрыгнул?

Это выяснилось уже потом, когда правозащитник, оголодав, вылез и тайком пробрался к своим хозяевам. А сперва о нем никто не горевал – домовые поспешили на чердак, чтобы всем миром решить – как отбиваться.

– Права ему!.. – ворчал Ферапонт Киприанович. – Декларации ему!.. Конференции ему!.. Одно есть право – защищать свой дом, своих баб и своих детей… От безмозглого ли, от мозговитого ли – один хрен!..

Когда сходка собралась и сколько нужно для разогрева погалдела, выяснилось, что нет того единственного, кто способен сплотить домовых для защиты своей территории и вообще придумать, чем от вихрей отбиваться.

Якушка и Акимка, вдругорядь допущенные на сходку, еще раз доложили про парашюты, но парашют – это средство даже не защиты, а бегства. Их и все бабье население дома отправили на розыски Евсея Карповича, но упрямый домовой не отзывался.

Самое забавное, что был он в момент сходки на том же самом чердаке – там-то его искать и не догадались.

Евсей Карпович выискал закуток посветлее и ладил там из веревок и палочек странную штуковину, сверяясь с картинкой. Картинку выудил в том же Интернете. Палочек явно не хватало, он упрощал свое строение до крайности, но все равно получалось очень плохо. Выругав древних греков, которые наизобретали всякой ерунды, Евсей Карпович оставил сооружение недоделанным и понесся домой – искать в Интернете другие варианты.

Дома его ждал неприятный сюрприз. Хозяин Дениска ходил по комнате, приговаривая:

– Домовой, домовой, поиграй да и отдай!

Евсей Карпович поскреб в затылке – вот только потеряшки ему сейчас недоставало. Все бросай, беги потеряшку искать!

– На кой он тебе сдался? – спрашивал меж тем Дениска. – Колбасу резать? Так я сам тебе сколько нужно отрезаю. С крысами воевать – так вытравили же недавно! Дед, не шали! Поиграй и отдай!

Тут только Евсей Карпович понял, о чем речь.

– Ахти мне! – воскликнул он.

Дениска искал нож – хороший карманный нож со стопором и толковой заточкой в полтора лезвия. Именно эту драгоценную вещицу Евсей Карпович затащил на чердак, потому что проводил эксперименты с баллистой.

Баллисту он, понятное дело, высмотрел в Интернете. Это древнее орудие кидало камни на немалое расстояние и крыло навесным шквалом врага, домовой же хотел, чтобы нож, запущенный из орудия, летел острием вперед. Конечно, для этой цели лучше бы изготовить арбалет, но для арбалета нужен хороший кусок дерева, нужна пружина.

Смотреть, как вихри осаждают дом, и ничего не делать, Евсей Карпович просто не мог. И самому нож нужен, и хозяину, как же быть-то?

От растерянности он тоненько заскулил.

– Дед, это ты? – спросил Дениска. – Что стряслось-то?

– Беда, – отвечал из-за компьютерного кожуха Евсей Карпович.

– А что за беда-то? Я гляжу, ты на какие-то странные сайты лазил. С кем воюем, дед? С древними греками?

– Какие тебе греки!.. Нашему роду истребление грозит!

– Ого!

Пришлось рассказывать все по порядку.

– Вихри враждебные реют над нами… – осознав беду, пропел Дениска.

– Что, и на вас нападали?

– Нет, это были какие-то другие вихри. Надо же…

– Теперь видишь, что нож мне не для баловства?

– Сдурел ты, дедушка. Так и будешь с баллистой в кустах круглосуточно у подъезда сидеть?

– Надо же обороняться!

– Надо. Говоришь, нож метнуть – и вихрю твоему кранты?

– Не я – гадалка Бахтеяровна сказывала!

– А ей верить можно?

– То-то и беда, что можно…

– Так, – сказал Дениска. – Пошли, дед, на чердак за ножом. Не представляю, как ты его дотуда допер…

– Выхода не было, внучек! – огрызнулся Евсей Карпович.

– А деревенька, насколько я понял, совсем близко?

– Если по-человечески – да.

– Ага… Скажи, где эта твоя установка «Гром» смонтирована, я поднимусь и заберу. А ты тем временем в дорогу готовься. В сумку мне еды покидай. Холодильник сам откроешь?

– А то!

– И ребяток своих позови. Ничего, съездим – разберемся.

Дениска полез на чердак, а Евсей Карпович побежал звать Якушку с Акимкой. Схлестнулся с Лукьяном Пафнутьевичем – тот ни за что не хотел подручных отпускать. Хорошо, на шум прибежала Матрена Даниловна и сказала свое веское слово. Все грехи мужу помянула, с первой минутки замужества.

А тут и подручные прискакали.

– Новость, новость! – вопили они. – Тимофей Игнатьич от хозяина сбежал!

– Это как это? – Евсей Карпович и Лукьян Пафнутьевич даже ругаться перестали. Вроде хозяин там дельный мужик, не обижает, и хозяйка работящая, дел у домового немного…

– А вот так! – воскликнула Матрена Даниловна. – Поняла я! Вот теперь все поняла! То-то дура Маремьянка молчит, не признается, кто ей пузо устроил! Это она к Тимошке бегала, на богатое житье польстилась! Так он же скорей удавится, чем женится!

– Ты, баба, ври, да не завирайся, – одернул супругу Лукьян Пафнутьевич. – Телевизора насмотрелась! Это он от вихрей…

– От вихрей не бегать надо, а истреблять их. Такое мое бабье слово. Ну что, детки, на войну, что ли? – она обняла сперва Якушку, потом Акимку. – Я вам припасов соберу. А ты, пенек трухлявый, беги вслед за Тимошкой, коли бегать охота! Я же здесь останусь и буду мужиков с победой ждать!

– Вот же дура, – проворчал обруганный супруг, потому что другого аргумента для подобных случаев он, как и большинство мужиков, просто не имел.

Матрена Даниловна постыдилась обнимать на прощанье Евсея Карповича. Мужняя жена все-таки, неприлично. А так посмотрела – норовистый домовой только рот разинул.

Не знал он, что бабы так глядеть умеют. Да, наверно, и много иного о них не знал…

* * *

На войну добирались кружным путем.

Прежде всего, ехали трамваем к Денискиному корешу, там взяли мотоцикл. Потом в магазин, где знакомый продавец дал под честное слово несколько метательных ножей. Когда Дениска сунул их в сумку, домовые ахнули: оружие!

Они тоже приготовились, как умели. Все трое были при заплечных мешках, при веревках, на которые заранее навязали узлы, – мало ли откуда придется спускаться?

Дениска сделал им в сумке особый закуток, а сумку приторочил к багажнику мотоцикла. Перед выездом заглянул туда и в последний раз спросил – никто не передумал? Было страшно, однако домовые не передумали.

Да и как не бояться?

Домовой – исключительно мирный земной житель. Он лезет в драку с себе подобными, но дерется более ради шума, визга и боевых царапин. Еще не бывало, чтобы в драке двух домовых случился покойник. Домовой – работяга, строгий муж и заботливый отец, коли угораздило жениться и детей наплодить. Он по своей внутренней сути – далеко не боец. Евсей Карпович – и тот был не вояка, а скорее искатель занятных и неожиданных для домового дел. И надо же…

Мотоцикл остановился.

– Этот поворот, что ли? – спросил Дениска.

Домовые высунулись и оглядели местность. Точно – вон мостик…

Дениска проехал к реке, оставил технику в кустах, а сумку с оружием и боевыми товарищами закинул за плечо.

– Слышь, хозяин, – позвал Евсей Карпович. – Хоть один ножик возьми в руку!

И протянул оружие, как полагается, рукоятью вперед.

– Ты как знаешь, дед, а я пока ничего опасного не вижу.

– А ты дальше пройди.

– Ну, прошел… Ага, вижу. Так это же – тьфу, мелочь пузатая. Он мне и до колена не достанет.

Домовые высунулись из сумки и через Денискино плечо увидели славный такой вихорек, играющий бумажками.

– Разведчик, – сказал Евсей Карпович. – Ты заметил, хозяин, откуда он взялся?

– Нет…

Дениска прошел немного вперед и сел на перевернутый ящик. Сумку поставил на траву. Вихорек, крутясь, пододвинулся, прогулялся у самых Денискиных ног и внезапно улегся без движения.

– По-моему, дед, все не так страшно, – заметил Дениска.

– Не веришь?! Следите внимательно, молодцы, – велел Евсей Карпович с Якушкой, а сам выбрался из сумки и двинулся туда, где, по его разумению должно было быть гнездо вихрей.

При этом Евсей Карпович нарушил одно из первейших правил: никогда не попадаться на глаза хозяину. То есть, можно показаться ему котом, или сковородкой, или мужиком в половину человечьего роста, или хоть старым лаптем, но в своем натуральном виде – ни за что.

Но сейчас было важнее всего, чтобы Дениска видел домового, добровольно взявшего на себя роль приманки.

Евсей Карпович шел неровно – сперва решительно, потом от страха замедлив шах, а потом, устыдившись страха, побежал вперед, словно в атаку. Все-таки гордости у него было побольше, чем полагается обычному домовому. Вихорь не заставил себя упрашивать – тут же и вымелся из-за угла.

– Гляди, хозяин, гляди! – закричал Евсей Карпович.

Вихорь рос прямо на глазах. Убедившись, что Дениска все понял, Евсей Карпович развернулся и понесся прочь, вихорь – за ним. Дениска встал с ящика и поспешил навстречу. Вихрь несколько вытянулся вниз и встал перед парнем, угрожающе качаясь. Дениска показал кулак – вихорь опал. Домовой меж тем забрался в сумку и отдышался.

Сильно озадаченный Дениска вернулся к ящику.

– Ну, дед, преподнес ты мне проблему…

– Ты, хозяин, умный, книжки читаешь, экзамены сдаешь. Вот и придумай, что тут можно сделать, – отозвался Евсей Карпович, забираясь обратно в сумку. – Тебя эта нечисть, похоже, боится.

– Я полагаю, тут два пути, – сказал будущий юрист Дениска. – Или эти ваши вихри могут существовать, не причиняя вам вреда. Тогда нужно просто отучить их охотиться за животными и за вами, домовыми.

– А как?… – безнадежно спросил Евсей Карпович.

– Или убивать – основное условие и единственная цель их дурацкой жизни. Тогда…

– Ну?…

– Тогда – найти их гнездо и уничтожить, – твердо сказал Дениска.

– Еще неизвестно, что там, в том гнезде, – вдруг подал голос из сумки Акимка.

– А может, впрямь какая-нибудь кикимора сидит и ими управляет? – обрадовался Евсей Карпович. – С кикиморой наши бабы справляться умеют! Не все, конечно…

Он имел в виду, что одолеть эту нечисть может та домовиха, у которой у самой характерец мало чем полегче кикимориного. Или такая мудрая, как бабка Бахтеяровна.

– И где, вы полагаете, то гнездо?

– Посередке деревни, может? – предположил незримый Дениске Акимка. – Ведь из деревни же струйки ползут, которые закручиваются!

– Проведем следственный эксперимент. Хорошо, у меня в часах компас есть. Вот наконец и пригодился.

Дениска взял сумку и пошел по дуге, огибая крайние дома. Минут десять спустя он остановился.

– Рискнем, мужики. Ну, молодые, ступайте в разведку.

Якушка с Акимкой застеснялись, но Евсей Карпович прикрикнул – не до приличий, война!

Молодые вылезли и краем давно бесплодного огорода побежали к ближнему сараю. Несколько минут спустя между домами образовалась струйка и потекла им наперехват, по дороге завиваясь, так что очень быстро сделалась высоким и тонким пылевым столбом.

– И чем мы им так насолили? – спросил Евсей Карпович. – А, хозяин? Ни кошек, ни крыс, ни мышей, ни лягушек не трогают – а только домовых!

– Назад, ребята! – крикнул Дениска. – Все ясно!

Но крик опоздал.

Якушка с Акимкой уже и сами догадались развернуться да удирать, но вихорь оказался быстрее, подхватил их, закружил и вознес вверх.

– Нож держи, хозяин!

– Есть, командир! – отрапортовал Дениска, а протянутый нож схватил и подбросил, оценивая его удобную для броска тяжесть.

Он метнул клинок, норовя перерубить вихорь посередке, и точно – острый нож словно в стенку ударился, упал в пылевой круг, и тут же на него рухнул весь мусор, принесенный вихрем, а самого столба не стало.

Якушка и Акимка без напоминания дернули петли и опустились рядом с ножом прежде, чем подскочил Дениска. Причем Якушка с лихостью удержался на ногах и только пробежал насколько шагов вслед за своим платком, Акимка же, для которого это был первый в жизни прыжок с парашютом, шлепнулся и ушиб о камушек задницу. Пока он кряхтел, Якушка уже оказался на корточках возле ножа.

– Точно – кровь, – определил он.

Акимка же, как выяснилось, вида крови боялся, за что ему и влетело от Евсея Карповича.

– Определишься домовым дедушкой в хорошую семью, где сами стряпают, а не пиццами в запрессовке пробавляются! Станет хозяйка рыбу потрошить, а ты? Вместо того, чтобы помочь, ах – и лапки кверху?! – возмущался он. – Как тогда порядок блюсти будешь?!

– Ладно тебе, дед, – унял его Дениска. – Помог бы лучше парашюты сложить. Мало ли что… Глядишь, опять пригодятся.

– Сам сложу, – буркнул норовистый домовой. Ему очень хотелось остаться единственным знатоком тайны укладки парашюта, чтобы молодые больше уважали. И он, бормоча, принялся мудрить над платками.

Акимка оттянул Якушку в сторонку.

– Слушай, ты ее тоже видел?

– Кого – ее?

– Голову.

– Какую еще голову?

– Правда – не видел?

– Я тебя вдругорядь спрашиваю – чью голову?!

– Вихревую! Как он опадать стал – сверху круглое обрисовалось, вроде головы на плечах. А потом все обрушилось.

– Так… – пробормотал Якушка. – Головы не было, это тебе померещилось. Вот глаз – тот был.

– В голове?

– Какая голова? Глаз посередке был! Ну вот… Вот здесь!

Он шлепнул себя чуть повыше пуза.

Дениска тем временем изучал окровавленное лезвие.

– По самую рукоять всадил, а в кого – хрен его знает! – пожаловался он. – Может, в того, кто там, в гнезде, засел? А, дед?

– Коли бабке Бахтеяровне верить… – домовой задумался. – Давай на нож поглядим. Коли кровь высохнет – значит, тот, кто в гнезде, перевязку сделал.

– Это ты сам догадался? Или бабка Бахтеяровна?

– Сам.

Смотрели на нож долго – кровь не исчезала. Тогда Дениска воткнул лезвие в землю и выдернул.

– Ну, что, мужики? Пойдем гнездо брать? – спросил он.

– А куда деваться? Пойдем уж, – за всех ответил Евсей Карпович.

Дениска достал из сумки все ножи, заткнул за ремень, один оставил в правой руке.

– Если что – утекайте. Со мной ваши вихри ничего не сделают, а вас невесть куда унесет, потом до дому не доберетесь, – сказал он.

– Не валяй дурака, хозяин. Некуда нам утекать. Если теперь с этой гадостью не справимся – она до нас всюду доберется.

– Это точно, – поддержали старшего Акимка и Якушка.

Дениска жестом пригласил их обратно в сумку и пошел вдоль околицы, соображая, что считать серединой деревни.

Как и многие села, она вытянулась вдоль дороги, которая и стала ее главной улицей. Очень скоро Дениска пришел туда, где дорога снова вытекала из деревеньки и устремлялась через луг к дальнему лесу. Забравшись на косогор, он прищурился и прикинул расстояния.

– Ага, – сказал он. – Ясно… Ну, в атаку, что ли?

И пошел туда, где, по его разумению, притаилась опасность.

Навстречу человеку гнездо выслало вихорь стремительный, зародившийся буквально на ровном месте. Он рос, и рос, и рос, пока не сравнялся с вершиной березы. В толщину же сделался, как почтенная цистерна с мазутом. И не листву и бумажки – дощечки и старую обувку закручивал он вокруг себя, и пустые бутылки, и железки какие-то, и растрепанную книжку углядел Дениска в коловращении, и тряпье, и даже что-то меховое…

– Ну, иди, иди сюда, мой хороший… – позвал Дениска.

Домовые, держась за ремень сумки, выглядывали из-за его плеча и тихо ужасались. Такого размера вихорь они и вообразить себе не могли.

Это шел вихорь-убийца, и нацелился он на человека. Темное око в его сердцевине глядело неотвратимо, и пробегавшие по тому оку туманные волны делали его еще страшнее.

Дениска метнул нож.

Нож пролетел насквозь, не причинив вихрю вреда.

Дениска метнул второй нож.

– Ахти мне! – воскликнул Евсей Карпович. И этот клинок тоже пронзил вихрь и врезался в землю.

– Что за черт! – воскликнул Дениска, пятясь.

– Погоди, погоди… – зашептал Акимка. – Бросай еще раз, хозяин, тут дело нечисто!

Дениска метнул третий нож и тут же отскочил вбок, а вихрь захватил грязь с того места, где только что стоял будущий юрист.

Тогда Акимка выбрался ему на плечо.

– Он глазом играет, слышишь? Он глазом твои ножи ловит!

– Так чего же он не слепнет? – изумился Дениска, и тут же Акимка больно ухватил его за ухо.

– Подойди поближе, – потребовал ошалевший от своей сообразительности домовой. – Пусть он меня зацепит! Я этот проклятый глаз удержу! А ты – бей! Ножом! В самое нутро!

– Стой, куда собрался?! – Евсей Карпович вцепился в Акимку сзади, но тот бешено завизжал.

Вихорь постоял несколько, качаясь и закручиваясь, потом перешел в наступление. Ему начхать было на визг домового и на то, что его ловкая ухватка разгадана, он гонял свое туманное око вверх-вниз и готовился уничтожить противника, посягнувшего на его владения.

– Аким Варлаамович прав! Я тоже заметил! – крикнул прямо в ухо Дениске Якушка. Он незаметно от Евсея Карповича взобрался на другое плечо.

– Пусти! – визжал Акимка. – Пусти! Пусть он меня только зацепит!

– Всех зацепит! – крикнул Якушка. – Вытяни руку, хозяин, левую, вперед! И нож держи наготове! Ну, пошли, молодцы!

Евсею Карповичу было неприятно, что молодой этак вот раскомандовался. Но он не мог не видеть Якушкиной правоты – нужно как-то удержать гуляющий глаз, чтобы Дениска сумел нанести удар.

– Не бойся, хозяин! – только и успел он выкрикнуть.

Домовые побежали по вскинутой руке навстречу вихрю. И тут же были им подхвачены…

Дениска, отскочив, видел, как кувыркаются все трое, поднимаясь выше и выше, как норовят добраться до туманного ока. И когда Евсей Карпович одвременно с Якушкой закрыли собой то загадочное око, Данилка собрался с духом и метнул нож.

Вихорь замер. И медленно-медленно стал осыпаться.

Сперва полетел мелкий мусор с самого верха. И Акимке, который успел дернуть за петлю и теперь повис вровень с верхушкой вихря, стало видно – эта верхушка округлена, как человеческая голова, а ниже – хотя и сильно покатые, однако ж плечи.

Якушка и Евсей Карпович, оказавшись по ту сторону вихря, друг от друга отпихнулись и тоже дернули петли. Они были так заняты своим стремительным приземлением, что не заметили самого любопытного – как смерч, опадая, на одно мгновение принял совершенно человеческие очертания…

А Дениска замер, уставившись на пылевого призрака. Призрак же зажимал полупрозрачной лапой бок, и наземь, туда, где валялся нож, падали капли неожиданно темной крови.

Его лицо, все из крошечных серых точек, не выражало боли. Оно… осыпалось… исчезало… вот уже совсем исчезло…

Неподвижное око, обращенное к Дениске, оказалось обычной, большой и круглой дыркой. Сквозь него было видно дома за спиной призрака, и сараи, и обочину, и деревья, видно даже более отчетливо, чем на самом деле.

Пока Дениска встряхивался, не веря глазам своим, и плечи призрака потекли, и руки. Миг один – и на дороге остался лишь окровавленный нож, чуть присыпанный серой пылью. Да повисшая в воздухе мелкая пыльца распространилась во все стороны…

– Убили, что ли? – хрипло спросил Дениска.

– Опомнись, хозяин! Гнездо брать надо! – закричал Евсей Карпович. И, подобрав хворостину вдвое себя длиннее, со скомканным платком подмышкой, первый поспешил туда, где, по его мнению, было это самое гнездо. Он обязательно должен был показать молодежи, что не она тут главная.

Еще одна песчаная струйка выбежала навстречу – но Евсей Карпович перешиб ее хворостиной.

– Оттуда, оттуда бежала! – заорал Акимка.

И минуту спустя домовые уже вбегали в распахнутые ворота.

Двор, куда они попали, был обычным деревенским двором, достаточно просторным и вместе с тем достаточно захламленным. Хозяева, уходя, бросили все то, чего не требовалось для городской жизни.

Но если прочие дома были по крайней мере заколочены – мол, не зарься на добро, ворюга, жильцы ушли ненадолго и непременно вернутся, – то тут не только ворота – и окна, и двери были нараспашку.

– Так вот оно – гнездо, что ли? – удивился Якушка. – Кто же в нем засел? Эй, подлая душа! Выдь, покажись!

Никакая подлая душа, понятное дело, не вылезла.

– А не подпалить ли с четырех углов? – сам себя спросил Якушка и повернулся к Дениске: – Хозяин, у тебя зажигалки не найдется?

– Зажигалка есть, – отвечал, стоя в воротах, Дениска. – Только ведь пожар тушить придется, чтобы на другие дома не перекинулся.

– А так было бы ладно – разом истребить эту нечисть! – затосковал Евсей Карпович. – Подпалим, а? Может, она от дыма выскочит?

– А может, в подполье отсидится, – предположил Акимка. – И опять колобродить примется.

– Нет, колобродить ей мы больше не дадим, – серьезно сказал Дениска. – Пойду погляжу, что же там такое.

– Нож, нож возьми, хозяин! – и, для пущего уважеиия, Евсей Карпович добавил: – Денис Алексеевич!

Дениска достал из сумки еще один, уже непонятно который по счету нож, а сумку поставил наземь. Долго смотрел на приоткрытую дверь, за которой стоял черный мрак.

– А может – все-таки подпалить? – осторожненько спросил Якушка. – Так оно надежнее будет…

– Если со мной что случится – в сумке мобилка. Ты, дед, сумеешь Сашке Гольтяеву позвонить? – поинтересовался Дениска.

– Да уж сумею. Сто раз видел, как звонишь, хозяин.

– И номер помнишь?

– Так он же в мобилке, в памяти есть.

– Ну, смотри… – и Дениска взошел на крыльцо.

Он заглянул в сени, подождал, вошел. Домовые подобрались поближе.

– Надо было там палкой пошевелить, – запоздало сообразил Якушка.

– Нишкни… – велел Евсей Карпович. Домовые замерли, прислушиваясь.

– Эй, заходите! – позвал Дениска.

– А что ты там нашел, хозяин? – спросил домовой.

– Да в том-то и дело, что ни хрена не нашел! Пусто тут!

– Может, эта зараза не в доме? Может, в хлеву угнездилась? В сарае? А вон еще яма какая-то! – загомонили домовые. – А это что под навесом, бочка? Так она в бочке сидит!

Дениска вышел на крыльцо.

– Ничего не понимаю, – пожаловался он. – Как входил – прямо нутром чуял, что здесь этот вражина. Вошел – пусто… Может, вы разберетесь?

– Пошли, молодцы, – приказал младшим Евсей Карпович. И сам двинулся вперед, выставив перед собой хворостину.

В сенях пол был гадкий – словно какую-то липную дрянь разлили. И вонючий – как если бы хозяева всякий раз не успевали до нужника добежать.

В комнате было не лучше. Пух от давно разоренной перины покрыл пол вперемешку с бумажками, стружками, тряпками. А стены…

Жаль было глядеть на эти еще совсем прочные стены. По ним угадывалось, какая жизнь тут шла в незапамятные времена, когда тут жили люди домовитые, при которых каждая вещь знала свое место. По потертостям на обоях Евсей Карпович определил, где стоял шкаф, где висели полки, где – зеркало. И нашел то место в углу, где на треугольной полочке когда-то стояли образа.

– Совсем еще хороший дом… – прошептал он. – Как же можно, чтобы в этом доме никто не жил?… Нельзя же его такого врагу на потеху оставлять…

И задумался.

Тут только вспомнилась бабка Бахтеяровна, сказавшая: «а дельце-то у вас – пустое».

Пустое?

Дом она, что ли, имела в виду?

Так не дом же вихри-то насылал! И не простые – хищные вихри, несущие смерть домовым, а коли припечет – то и человеку?

– Что скажешь, дед? – спросил Дениска. – Чуешь ты здесь нечисть? Может, она в погреб забилась? Рану зализывает?

– Нечисть тут есть… – пробормотал Евсей Карпович. – И тут она, и не тут…

– Загадками говоришь, дедушка.

Якушка с Акимкой, услышав странные слова Евсей Карповича, тут же полезли в подполье.

– Пусто! – крикнули они оттуда. – Только банки пустые, да ящик для картошки, да солома гнилая!

– Так куда же эта тварь подевалась? Может, мы дом перепутали? – Дениска был настроен решительно и двинулся было к порогу, но Евсей Карпович заступил ему путь.

– Все верно, – сказал домовой. – Тот самый дом, гнездо, стало быть…

– Ну и откуда же, в таком случае, вихри берутся? Что их… – сердитый Дениска задумался на миг и выпалил неожиданное для себя слово: – … порождает?!

Он сам себе не желал признаваться, насколько напугал его большой вихорь.

– А вот то и порождает… – Евсей Карпович обвел мохнатой лапой все замусоренное и пропитанное полнейшей безнадежностью пространство. – От пустоты они заводятся, хозяин.

– То есть как – от пустоты? – забеспокоившись, в своем ли рассудке старый домовой, Дениска даже опустился перед ним на корточки. – Так нам что – все это примерещилось? И никто никого не убивал?

Акимка с Якушкой выглянули из подпола.

– Точно – пустота, – подтвердил Акимка. – Сколько живу, а такой злобной пустотищи еще не видывал!

Якушка же, более толстокожий, пожал плечиками – он ничего такого в доме не учуял.

– Это чья-то пустая душа, не иначе, – тихо сказал Евсей Карпович. – От пустоты своей умом тронулась… Царствие ей небесное…

– Так мы душу, что ли, убили? – прошептал озадаченный Дениска. – А кровь откуда?

– Сама себя она пустотой своей убила, – загадочно отвечал Евсей Карпович. – Тело-то может, и двигается. А душа – нет.

Он подумал, выстраивая речь, и продолжал:

– Пустой душе ни любви, ни дружбы, ни ласки – ничего не надо, потому что она всего этого не понимает. Ей чем-то себя занять охота. Вот эта душа и слоняется по пустым, как она сама, местам. Иные ей не подходят. И развлекает себя, как умеет. А что она умеет? Вредить разве что. Поймает беззащитного, погубит – и то ей в радость. Ей кажется, что это она свою силу являет. И чудится, будто в ней той силы – через край.

– Вон ты как загнул, дедушка. А с кровью как быть? – не унимался Дениска.

– Не знаю, еще не придумал. Наверно, тот, кто свою пустоту сюда напустил, с ней крепкой ниточкой связан. И пока по сердцу до крови не царапнет – будет этой дурью маяться. А может, и нет…

Евсей Карпович побрел по комнате, шевеля бумажки и перышки, заглядывая под ободранные обои, словно чаял найти там эту царапнутую душу.

– Стало быть, поселилась тут пустота и защищается, как умеет, – уточнил Дениска. – Это, допустим, понятно. А чего она тогда на домовых мораторий объявила, эта твоя пустота?

Евсей Карпович только рукой махнул. За него ответил Акимка.

– Мешаем мы ей, наверно. Мы же всегда при деле, хозяйничаем, прибираемся. А ей, наверно, вот такое запустение нужно, чтобы поселиться.

– Все равно насчет крови непонятно, – начал было Дениска, и тут Евсей Карпович завизжал.

Визжал и топал он долго – и потому, что возмущение требовало выхода, и чтобы младшим показать – вот как злиться полагается.

– А остальное ты понял? Все остальное понял, да, хозяин?! Как можно свой дом бросать – понял? Как свою землю пустоте отдавать – понял? Мы, домовые, народишко простой – и то за дом держимся! Дом – это все! А как уходить, двери нараспашку оставя, – понял? А как скитаться непонятно где, чтобы вместо дома – одно название, понял?! Кровь! Да пусть бы из того, кто эту пустотищу развел, как из резаной свиньи, хлестало!..

Он зашипел и кинулся в какую-то черную щель. Оттуда полетела пыль, бумажки, какие-то зернышки.

– Ты чего, дед?!

– Прибираюсь! Не могу этот раздрай видеть!

– Ты что, поселиться тут решил?

Из щели появилась взъерошенная рожица домового.

– Ты, хозяин, гляжу, и впрямь ничего не понял! Эй, молодцы, а вы что встали? Яков Поликарпович, тащи старую газету! Аким Варлаамович, метлу сооруди! Нечего прохлаждаться! А ты, Денис Алексеевич, ведро бы поискал, воды принес.

– Думаешь, так мы тут порядок наведем? – имея в виду нечисть, гуляющую в виде вихря, спросил Дениска.

– Вот именно – порядок! Его-то пустота и боится. Вдругорядь не заведется!

– А ты, Евсей Карпович, откуда знаешь? – полюбопытствовал Акимка.

Домовой некоторое время молчал.

– Сказать, что знаю, – так нельзя. Это бабка Бахтеяровна, поди, все на свете знает. Я так понимаю – ясно?!

И для внушительности топнул.

Дениска знал, что домовой присматривает у него в квартире за порядком. Но он, понятное дело, никогда не видел, как трудится разъяренный домовой. Тут же их было трое, и работой они увлеклись не на шутку. Правда, сами навесить полусорванные двери они не могли. Да и большую доску пришлось искать по задворкам Дениске.

Вычищенный дом они закрыли, а дверь заколотили, чтобы всякий видел – хозяева могут вернуться, и пустоте сюда ходу больше нет.

Дениска распахнул сумку – мол, полезайте, труженики.

– Погоди, хозяин! – попросил Евсей Карпович. – Нехорошо отсюда второпях уходить. Надо еще то семейство домовых поискать, о котором Таисья Федотовна толковала, и бобыля Никишку. Как знать – может, и живы?

– Опять же, ножи собрать, песочком оттереть, будут как новенькие, – напромнил Акимка. – Ты же их, Денис Алексеевич, на время брал, нехорошо грязные отдавать.

И они поспешили, ушли друг за дружкой в густую траву, и Дениска слышал, как они перекликались на соседском огороде, как звали деревенскую родню, да только не дозвались.

А потом они зашуршали в сухом бурьяне совсем близко.

– Отвернись, хозяин, мы в сумку полезем, – сказал Евсей Карпович. – Война кончилась, теперь правила соблюдать будем. По правилам человеку показываться – нехорошо, грех.

Дениска отвернулся и услышал возню. Зазвякало – это домовые укладывали ножи. Наконец, Якушка сообщил, что можно двигаться.

– А вот как у вас, у людей, делается, если мужик девку с приплодом оставляет? – спросил он из сумки, когда Дениска шагал к оставленному мотоциклу. – А то вот Тимофей Игнатьич от Маремьянки сбежал, а это – непорядок.

– Вернемся – разбираться будем, – пообещал Акимка.

А Евсей Карпович ничего не сказал. Он очень устал и задремал в углу сумки. Как сквозь сон, он слышал объяснения Дениски и думал о том, что давно пора почистить парню компьютерную мышь. Опять же, мышиный коврик поистрепался, нужен новый. И у разгильдяя Лукулла Аристарховича тараканы на развод остались – чего доброго, опять по всему дому побегут, так что нужно загодя все щели прикрыть заговорами… есть старый, да что-то выдохся, а вот недавно Матрена Даниловна новый сказывала… и платки вернуть…

Тут слова заговоров у него в голове смешались и он уснул.

Рига 2004

Предок

Отродясь не задумывались домовые, от кого они ведут свой род. Спокон веку живут при людях, порядок блюдут, понемногу плодятся и размножаются, а для долгих размышлений у них просто времени не остается.

Но иногда задуматься все же приходится – и не от хорошей жизни!

Вдовую деревенскую домовиху Таисью Федотовну всем миром решили пристроить в хорошую семью. И семью долго искать не пришлось – это была та самая, которую бросил и бежал в неизвестном направлении домовой дедушка Тимофей Игнатьевич. Хозяйство у него было крепкое, налаженное, и бабе, да еще обремененной маленьким, на первых порах управиться было бы несложно. А хозяевам ведь все равно, кто за порядком следит, домовой или домовиха.

Таисья Федотовна вселилась в трехкомнатную квартиру.

На первых порах у нее дневали и ночевали кумушки, Матрена Даниловна и Степанида Прокопьевна, все облазили, все тайнички беглого Тимофея Игнатьича сыскали. А их, тайников, было столько, что домовихи просто диву дались. Туалетная дырка – раз, в самом низу, у пола, откуда тянуло холодом. Там домовой держал веревочки, гвоздики, полиэтилен. Склад за кухонным гарнитуром – два. На складе были мешочки и фунтики с крупами – гречкой, перловкой, пшенкой, манкой, а также отдельно – сухарики из хлебных корок. Еще за газовой плитой – но оттуда пришлось выскочить, зажимая носы. Неизвестно для чего Тимофей Игнатьич приберегал в маленьких баночках зловредный крысиный яд. Казалось бы, его, яд, не хранить, как сокровище, а в крысиную дырку заложить надобно! Была такая дырка в квартире, ее заделывай не заделывай – все равно зубастые твари прогрызут. Так нет же! Именно в крысиной дырке Тимофей Игнатьевич тоже завел тайник – там у него моток проволоки обнаружился. И в прихожей, за полкой с обувью, он какие-то мелкие железки держал, а какие – бабам не понять. И в гостиной, под диваном, а точнее сказать – внутри дивана, хранил неизвестно где добытый сухой собачий корм – на черный день, не иначе!

Матрена Даниловна только ругалась – всю душу вложил беглец в устройство тайников, а она, душа, и для чего иного пригодилась бы. Степанида же Прокопьевна только вздыхала – она имела трех дочек на выданье, и из-за старшенькой-то, девицы Маремьяны, и подался в бега нашкодивший Тимофей Игнатьевич. Не пожелал приводить Маремьянку законной женой в хозяйство с восемнадцатью, кабы не более, тайниками!

Хозяева же, не зная, что обихаживать их будет совсем неумелая деревенская домовиха, взяли да и увеличили семейство. Они имели в далеком городе дочку и внуков – так вот, старшего внука к ним и прислали на лето – а, может, и не только на лето.

Внук Димка, двенадцатилетний парень ростом чуть пониже взрослого мужика, приехал с клеткой, клетку поставил на стол в отведенной ему комнате, и вскоре по дому пронеслась весть: в Таисьином хозяйстве завелось диво!

– Что это там у нее? – спросил домовой дедушка Лукьян Пафнутьевич супругу Матрену Даниловну, когда она, запустив собственное хозяйство, вся взмокшая вернулась из Таисьиного. – Сказывали, вроде белки?

– И вовсе на белку непохоже, – отвечала домовиха. – А ростом тебя чуть пониже, мохнатое, косматое, нечесанное, пегое, без хвоста, с лапами, с мордой, глазки круглые, черные…

– Постой, не трещи! Как это – пегое?

– Рыжее с черным, по рыжему – черные пятна вкривь и вкось, – объяснила Матрена Даниловна. – И прожорливое – страсть! Намается с ним Таисья Федотовна! И жадное, все в рот прибирает, а что не в рот – то прячет.

– Хозяйственное, стало быть, – одобрил Лукьян Пафнутьевич. И потом, встретившись в межэтажных перекрытиях с супругом Степаниды Прокопьевны, Ферапонтом Киприановичем, сам первый заговорил про диковинное существо, причем, в пику своей Матрене Даниловне, – с одобрением. И разве мог домовой молвить гнилое слово про существо со столь явно выраженной хозяйственностью?

Тут же случился домовой дедушка Лукулл Аристархович.

Этот любил блеснуть диковинным словом, а от хозяев нахватался блажных идей. Непременно ему чьи-то права нужно было защищать. Как-то даже за крыс вступился. Как уцелел – до сих пор понять не может.

Лукулл Аристархович, вопреки обыкновению, слушал неспешный разговор двух домовых дедушек молча. Что-то у него этакое в голове зрело. А потом на ночь глядя и отправился навестить Таисью Федотовну.

Как домовихи умеют визжать – знает всякий. Домовые визжат от возмущения или же настраиваясь на драку, а домовихи – по разным поводам. И чем не повод – молодая годами домовиха, спозаранку, по-деревенски, улегшись спать, вдруг обнаруживает рядом с собой совершенно с ней не повенчанного мужика?!

Население квартиры подскочило, как ошпаренное. Сам хозяин, Николай Ильич Платов, и супруга, Вера Борисовна, и их незамужняя дочка Инесса, и внук Илья – все проснулись и стали друг дружку спрашивать, что стряслось. Погрешили на крыс, хотя такой голосистой крысы природа еще не создавала.

А вот домовые-соседи, прибежавшие на шум, как раз и застукали Лукулла Аристарховича. Таисья Федотовна как с перепугу в него вцепилась, так и не отпускала, да еще ее маленький суеты добавил.

– Ты что же это, охальник, делаешь?! – напустилась на бедолагу Степанида Прокопьевна. – Ты, коли глаз на бабу положил, сваху засылай! А не тихомолком под бочок подваливайся!

– Нехорошо, нехорошо! – добавил Ферапонт Киприанович. – Не по правилам! Ты что, совсем порядок забыл? Ну так я тебе напомню!

– Какая баба, какая сваха?! – заголосил прихваченный Ферапонтом Киприановичем за ухо Лукулл Аристархович. – На что мне баба?! Я по другому делу шел!

– Да к бабе попал? – продолжила умная Степанида Прокопьевна. – Уж не позорился бы, говорил, как есть! Дело у него!

– Врет, врет! – выкрикнула Таисья Федотовна.

– Еще бы он не врал! Знаю я ваше дело! Мне ли не знать – сама трех девок родила!

И она была права – в семьях у домовых редко бывает такой приплод. Одно дитя, ну, два, но чтобы три, и все – девки, это раз в сто лет случается, не чаще.

Ферапонт Киприанович меж тем волок непрошенного гостя прочь, к выходу, а выход из квартиры был в ванной.

– Да постой ты! – взмолился Лукулл Аристархович. – Я же не просто так! Ну, сам посуди – в тех ли я годах, чтобы свататься?

– Вон поганец Тимофей Игнатьевич тоже вроде не в тех годах был, – огрызнулся Ферапонт Киприанович, – а чего учудил? Стыд и срам! Иди уж, иди!

– Постой, тебе говорят! Вот те святая истина – не к бабе шел!

– А к кому?

– К тому, кто в клетке сидит!

– В клетке? А к Таисье Федотовне как попал?

– Заблудился!

Тут в квартире появилось еще одно лицо – норовистый домовой Евсей Карпович.

Он был ведомый полуночник – когда хозяин Дениска проводил ночь на дежурстве, Евсей Карпович, прстрастившийся к Интернету, лазил по сайтам и узнавал много любопытного. К тому же, и жил он через стенку от Платовых.

– Что за шум, а драки нет? – осведомился Евсей Карпович.

– Хоть ты выслушай! – взмолился Лукулл Аристархович. – Я только и хотел, что на того, который в клетке, посмотреть!

Евсей Карпович задумался.

– А что, Ферапонт Киприаныч! Давай доведем его до клетки – и пусть смотрит! И нам объяснит, что он там чаял увидеть.

Степанида Прокопьевна осталась утешать Таисью Федотовну, вообразившую, что ее доброй славе пришел конец, а мужики пробрались в комнату, где жил Илья, дождались, пока мальчик заснул, и забрались на стол.

Там стояла довольно большая клетка, а в ней спал меховой комок.

– Ну, гляди! – приказал Евсей Карпович.

– Ничего не понять… Его бы растолкать, что ли?

Нашли фломастер, сунули концом в клетку. Комок, не разворачиваясь, ухватил фломастер передними лапами и стал заталкивать в пасть.

– Ишь ты, умный! – восхитился Ферапонт Киприанович.

– И во сне соображает, – подтвердил Евсей Карпович.

– А неспроста он такой… – и Лукулл Аристархович опять тяжко задумался. – И мастью нашего Аникея Фролыча напоминает…

– Как это оно тебе Аникея Фролыча напоминает?! – вызверились домовые. – Скотина тебе домового дедушку напоминает?!

– Так ведь он тоже уже пятнами пошел, от старости…

– Да? – тут и Ферапонт Киприанович задумался, а потом еще пошевелил фломастером и вдруг воскликнул: – Гляньте, а ведь у него пальцы!

– Евсей Карпович, ты когда-нибудь такого зверя видывал? – спросил Лукулл Аристархович.

– Не доводилось, – буркнул домовой.

– А скажи еще, Евсей Карпович… Вот ты целыми ночами в этой, как ее… в Паутине сидишь, – блеснул словечком Лукулл Аристархович. – Много чего про людей знаешь. А верно ли, что они от обезьяны произошли?

Тут надо сказать, что ни один домовой отродясь не видывал живой обезьяны. И ее величины себе, естественно, не представляет. Кто-то судит об этом животном по детским мультикам, которые иногда удается подсмотреть. Кто-то – по людским разговорам. И идея происхождения человека от обезьяны была Лукуллом Аристарховичем подслушана у хозяев – те как-то чуть не поссорились из-за теории Дарвина. Тогда он, помнится, даже возмущался – у хозяйки белье не стирано, мусор не вынесен, хозяин неделю как ванну не принимал, и когти на ногах забыл уже, когда и стриг, а сидят и про обезьян спорят! Но сейчас он вдруг начал все припоминать.

– Точно не скажу, однако такая версия есть, – туманно выразился Евсей Карпович. Ему и в голову не приходило добираться, откуда хозяева происходят.

– Труд сделал из обезьяны человека! – вдруг выпалил Лукулл Аристархович.

– Ну и что?

– А то! Мы-то все время в трудах! Стало быть, и нас труд из кого-то сделал?!

– Не ори, опять всех перебудим, – одернул его Ферапонт Киприанович. – Надо же, тварь мохнатая, а с пальцами…

– У крысы вон тоже пальцы… – задумчиво произнес Евсей Карпович.

– Не такие! – и Ферапонт Киприянович надолго уставился на свои собственные мохнатые лапы.

Лапы были для домового вполне обычные – и все же, все же…

* * *

Дальнейшие изыскания дали вот какой результат.

Во-первых, узнали имя. Илья звал своего любимца Васькой. Стало быть, зверь был мужского пола. А снаружи и не догадаться – уж больно лохмат.

Во-вторых, Васька питался тем же, что и домовые. У него был пакет с магазинным кормом, и из пакета было выкрадено достаточно, чтобы получить представление о рационе загадочного животного. Пробовали давать ему собачий и кошачий сухой корм – подбирал и прятал. Пробовали подбрасывать любимое лакомство, картофельные чипсы, – и от них не отказывался. Матрена Даниловна собственноручно скормила обжоре два кружка полукопченой колбасы. Степанида Прокопьевна добежала до универсама, где ее племянник магазинным служил, и притащила всего понемногу. Отказался Васька только от удивительно прочных карамелек, хотя оберточную бумажку исправно сгрыз.

– Вот! А я что говорил! – воскликнул, узнав о этих подвигах животного, Лукулл Аристархович.

Он тоже времени не терял – на пару с Евсеем Карповичем лазил в Интернет. Для такого случая Евсей Карпович временно простил соседу его завиральные идеи. Подтвердилось: люди произошли от обезьян, но при этом почему-то телом облысели, оставив шерсть на голове и еще кое-где. И более того – ученые проводят опыты с человекообразными обезьянами в надежде, что те заговорят, хоть бы и знаками, и примутся трудиться.

– Ну вот, стало быть, одновременно могут жить и люди, и их предки. А мы чем хуже? Их предки вон в лесах живут, в джунглях, по деревьям лазят, а мы чем хуже? И наши предки тоже где-то сохранились. Их, бедненьких, там ловят и за деньги продают, чтобы по клеткам сидели, – так складно изложил суть дела Лукулл Аристархович.

Евсей Карпович только в затылке поскреб.

По многим приметам Васька действительно был предком, но предком весьма странным.

Домовые изначально обладают многими умениями. Они, хотя все сплошь кругленькие и упитанные, проскальзывают в любую щелку. Расстояние между прутьями клетки для них – ерунда, хотя, скажем, крупный Лукьян Пафнутьевич, скорее всего, застрял бы. Затем, домовые умеют отводить глаза – то есть, при нужде показаться в ином облике, кошачьем, к примеру, или слиться цветом с мебелью, но ненадолго. Васька этих способностей никак не проявлял. Ел да спал, спал да ел, и еще гадил…

– А чем обезьяны лучше? – вопрошал Лукулл Аристархович. – Вон и у человека предок совсем безмозглый!

Разумеется, во всем доме только и было разговору о Ваське: одни домовые признавали мохнатого за свежеобретенного предка, другие – нет.

– За что же люди своих предков в таком разе уважали? – полюбопытствовал однажды Евсей Карпович в беседе с Матреной Даниловной. Беседа велась наедине, и вопрос вышел риторический. Матрена Даниловна до того полюбила своенравного соседа, что лишнее словечко при нем брякнуть боялась.

– Вот я в Паутине вычитал – спокон веку люди приносили жертвы предкам, чтобы предки о них заботились, охраняли, хороший урожай посылали, – продолжал рассуждать Евсей Карпович. – А обезьяну проси не проси – урожая не прибавится. Вот и наш тоже…

– А пробовали? – осторожненько спросила Матрена Даниловна.

– А чего пробовать? И так же видно.

Матрена Даниловна возражать не стала. Не первый год баба замужем была…

Домовые относятся к своим женам и дочкам свысока. Бабий ум им доверия не внушает. Они в свое время нахватались от людей поговорок о том, что у бабы-де волос долог, а ум короток, а еще – бабьи умы разоряют домы. И плевать, что у иного матерого домового шерстка по полу мела! Из поговорок они составили то, что Лукулл Аристархович назвал однажды мудрым словом «концепция». И держались ее неукоснительно.

А домовихи, соответственно, не придают большого значения таким концепциям и при нужде умеют заставить мужей поступить по-своему. Или же действуют, вовсе их не спросясь.

Так что вскоре Лукьян Пафнутьевич застукал супругу за нехорошим делом – она утаскивала из дому узелок с печеньем и кусочком дорогого сыра.

– Куда поволокла?! – осведомился он.

– А нужно!

– На что?

– В гости иду, без гостинца нехорошо!

– К кому это в гости ты наладилась?!

Не то чтобы Лукьян Пафнутьевич был шибко бдителен, но ведь мог же пронюхать про хождения к Евсею Карповичу. И Матрена Даниловна, засуетившись, стала путать след.

– А к соседке, к Таисье Федотовне! Давно обещалась! Я только к ней и хожу, да еще к куме, к Степаниде…

– Не великоват ли гостинец? – Лукьян Пафнутьевич бесцеремонно отнял узелок и вскрыл. – Ого! Вот же бесстыжая баба! Сыр-то ты еще совсем свежий уволокла! Не поплохеет ли твоей Таисье Федотовне от такого сыра?

– Так иного ж не берет! – выпалила домовиха.

– Как это – не берет?

– Ой…

– За что это она у тебя сыр и печенье берет?!

– А она, она… Деревенским делам учит, заговорам, наговорам, шепоткам…

– Тьфу! – только и сказал на это Лукьян Пафнутьевич. А сам в тот же день полюбопытствовал у Ферапонта Киприановича, не случилось ли у того в хозяйстве пропаж.

– А ты откуда знаешь? – удивился сосед. – Хозяева блюдечко со сливками нам с женой выставили – половины блюдечка как не бывало. Я уж девок своих тряс – не признаются!

– Сдается мне, эта деревенская Таисья Федотовна воду мутит…

Пошли разбираться.

Деревенская домовиха, как обжилась в городской квартире, стала зубки показывать.

– Скажите спасибо, что еще деньгами не беру!

Тут Ферапонт Киприанович с Лукьяном Пафнутьевичем и вовсе обалдели.

– За что?!. – только и спросили в ужасе.

– А это уж наши бабьи дела, – туманно отвечала Таисья Федотовна. С тем незваных гостей и выпроводила.

Тогда пошли к Евсею Карповичу.

– Может, она их лечит? – предположил было Лукьян Пафнутьевич. – Но от какой такой хвори? Моя дура отродясь даже соплей не утирала, на ней пахать можно!

– И моя дура точно такова.

– Разберусь, – пообещал Евсей Карпович. – Посмотрю в Паутине.

На Интернет он ссылался всякий раз, когда хотел уйти от ненужного разговора, так что соседям в конце концов стало казаться, что именно там можно найти ответы на все вопросы.

Разумеется, шариться в Паутине Евсей Карпович не стал, а учредил некоторый надзор за Матреной Даниловной. Оказалось, что ходят они с кумой Степанидой к Таисье Федотовне поочередно и в трудные минуты жизни. Остальное уже было делом техники.

Евсей Карпович прокрался вслед за Степанидой Прокопьевной и сам видел, как она передала Таисье Федотовне немалый узелок.

– Тут и орешки для твоего младенчика, как ты просила.

– Орешки, это хорошо.

– И для предка тоже…

– Ну, тогда, – ознакомившись с содержимым узелка, сказала Таисья Федотовна, – пошли, но ненадолго. Тут у тебя гостинцев на пять минут.

– Да мне хватит!

Далее домовихи выпали из поля зрения Евсея Карповича, потому что скрылись в Илюшиной комнате. Он подкрался к дверям, заглянул в щелку и увидел такую картину.

– Милый ты наш предок! Солнышко наше ясное! – нараспев заговорила Степанида Прокопьевна, стоя на коленках перед клеткой. – Помоги ты нам сыскать беглого охальника Тимофея Игнатьича, чтобы он на дочке Маремьянке женился! И чтобы ей в богатом хозяйстве домовой бабушкой быть! А еще, предок миленький, сделай так, чтобы сантехник Валерка из запоя вышел! Мой-то старик в этих новомодных унитазных бачках все никак не разберется!

Евсей Карпович так и разинул рот.

Он полагал провести серию экспериментов, чтобы доказать происхождение домовых и Васьки от одного-единого предка, а тут вон что вышло!

Поразмыслив, он решил, что на бабьи глупости обращать внимания не стоит, и постарался выкинуть их из головы.

Но, когда домовые дедушки собрались, как это стало входить в привычку, потолковать о предках, Лукьян Пафнутьевич огорошил честное собрание новостью: Матрена Даниловна раздобыла где-то картинку, на картинке – мохнатая рожа вроде Васькиной, и повесила в укромном уголке их апартаментов на антресолях. Теперь вот, как возникнет в жизни сложность, на эту рожу поглядывает – ответа ждет, не иначе.

– Знать бы, как предки в таком случае с бабами управлялись… – пожелал Ферапонт Киприанович.

– Вот, помню, при государе императоре вольностей не было, – встрял домовой дедушка Аникей Фролыч, про которого думали, что он приходит в мужскую компанию подремать. – Смолоду и детишек, и баб к порядку приучали. Упустил ты время, Лукьян Пафнутьевич.

– А вот если бы предка Ваську смолоду к труду и порядку приучать – был бы прок? – вдруг спросил Евсей Карпович, но как спросил!

– Может, и речи бы удалось обучить! Мы же вот научились! – Лукьян Пафнутьевич подхватил мысль на лету.

– Так нас – сколько поколений было? – начал было критику мысли Ферапонт Киприанович, но тут вылез Лукулл Аристархович. Давно не вылезал – а тут свой шанс учуял.

Он неожиданно быстро сообразил, как ответить на вопрос Евсея Карповича.

– Предок имеет право на личную жизнь! – воскликнул Лукулл Аристархович. – Теперь это, правда, называется «секс», но разницы никакой! И предок имеет право на потомство!

– Ишь, до чего договорился! – возмутился Ферапонт Киприанович. – Кто же ему то потомство рожать будет? Я своей бабе не позволю!

Лукулл Аристархович задумался, и тут ему на помощь неожиданно пришел Евсей Карпович.

– А что? Все верно! Родится детеныш, а мы его сразу начнем к труду приучать. Вот и будет разумный…

– Точно! – Лукулл Аристархович взвизгнул и высоко подпрыгнул. – Надо искать ему бабу!

– ГДЕ?!? – не столь спросил, сколь прорычал Ферапонт Киприанович.

– Ну… Водятся же они где-то…

Ещше несколько дней домовые так и сяк поворачивали этот важный вопрос. С бабами его не обсуждали – зачем?

Но бабы не дремали.

* * *

Собственно, связь с окружающим миром идет у домовых исключительно через баб. Домовой дедушка свою работу выполнит – и вздремнуть приляжет, или же идет потолковать с соседом. В плохую погоду заберутся соседи в теплое местечко и сидят себе, грызут сухарики и обсуждают, почему люди в телевизоре иной раз с домового, а иной – совсем крошечные. В хорошую – выходят на свежий воздух, устраиваются под кустом, а то еще можно вылезть на крышу.

Домовихи же не видят разницы между плохой погодой и хорошей – подхватится баба и несется к куме за три или даже за четыре дома. Поэтому домовой знает меньше мелочей, но мыслит основательнее, а домовиха как нахватается всего – так для добротной мысли уже и места в головенке не останется.

Опять же, свахи. Эти вообще весь город знают. Как забежит сваха в дом, исправляя свое ремесло, так тут же бабы ее ловят. Вроде и дела у свахи было на пять минут, вручить родителям жениха роспись приданого да и откланяться, а на два дня застрянет.

Вот так-то заглянула к Степаниде Прокопьевне ведомая сваха Неонила Игнатьевна. Вроде бы на пару слов – но и той паре слов Ферапонт Киприанович мешать не стал, уплелся смотреть телевизор. Когда три дочки на выданье – лучше со свахой не ссориться.

А дня четыре спустя он вернулся домой от соседа Аникея Фролыча, таща взятую напрокат точилку для ножей, и увидел, что дома пусто – ни жены, ни дочек. Очень этим недовольный домовой дедушка пошел на поиски – время, опять же, позднее, мало ли что.

Обходя вокруг дома, он столкнулся с Якушкой и Акимкой. Их Лукьян Пафнутьевич послал искать хозяйку, Матрену Даниловну. Вообще-то подручные подозревали, где она прячется, но решили не выдавать. Евсей Карпович обоим очень нравился. Вот они и слонялись просто так.

Но тут же обнаружился и еще один сосед – сильно обеспокоенный молодой домовой дедушка Ефим Патрикеевич из шестнадцатой квартиры. Он недавно женился и супругу Василису Назаровну от себя ни на минутку не отпускал. Так надо же – и эта как-то улизнула и сгинула!

– Так они же у Таисьи! – вдруг воскликнул Ферапонт Киприанович. – Наши дуры давно уж туда повадились!

– Такого не бывало, чтобы все разом, – вставил Акимка, который иногда сопровождал к предку Ваське Матрену Даниловну.

Пошли к Таисье Федотовне.

И уже на подступах к ее жилищу услышали громкую возню. Опознали даже голоса всех пропавших домових.

– Что это они там затеяли? Аким Варлаамович, ты моложе всех, добеги, взгляни! – велел Ферапонт Киприанович.

Акимка слетал и тут же вернулся, выпучив от изумления глаза.

– Там предок!

– Какой еще предок? Васька, что ли?

– Предок в дырке застрял, они его пихают!

– Так я и знал, что он когда-нибудь из клетки удерет, – сообщил Ферапонт Киприанович. – Дура Таисья упустила, а ловить всем миром приходится!

Но когда мужики, ругаясь, двинулись на помощь женам, обнаружили они на входе в квартиру, где обитала Таисья Федотовна, кое-кого совершенно неожиданного. Во-первых, там был Лукулл Аристархович – а ему, как старому холостяку, с бабами общаться было даже неприятно. Во-вторых, совершенно незнакомый домовой, с красивой коричневой шерсткой и довольно крупного сложения. Шерстка была такова, что даже в области шеи образовала длинные и вьющиеся бакенбарды, а сзади – гривку на манер львиной. Очень позавидовали Якушка с Акимкой этой ухоженной шерстке!

Увидев сердитых соседей, Лукулл Аристархович спрятался за угол, а гость и не шелохнулся.

– А ты кто таков? – сурово спросил Ферапонт Киприанович. – Вроде новоселов в доме нет. Зачем пожаловал?

– Зовусь я Ириней Севастьянович, – отвечал гость. – Прибыл по своему дельцу. И мне за то уплачено.

– Кем это уплачено? – чуть ли не хором спросили местные домовые.

– Домовыми бабушками… – и тут Ириней Севастьяновисч перечислил все женское население дома.

– А коли так – за что уплачено? – не унимался Ферапонт Киприанович.

– За доставку и, ой… как ее…

– За амортизацию, – подсказал Лукулл Аристархович. – Пользование то есть.

– Чего пользование?

И тут Лукулл Аристархович вышел вперед.

– За доставку и амортизацию невестушки нашей драгоценной! – сладким голоском произнес он и даже глазки кверху воздел.

– Какой невесты? Это ты, старый сморчок, жениться вздумал?! – загремел Ферапонт Киприянович. – Акимка, живо за Лукьяном! И до Евсея добеги! Он там со своей Паутиной живмя живет и ведать не ведает, что тут творится!

– Почему вдруг я? Мы для предка невесту сговорили!

– Для Васьки, что ли?

– Не Васька он, а предок, и имеет право на брак!

– Тьфу! – сказал на это Ферапонт Киприанович. – Эй, Степанида Прокопьевна! Вылезай да растолкуй, что тут у вас за свадьба!

– Не могу! – отозвалась супруга. – Невеста застряла! Погоди, пропихнем – выйду!

– Да что за невеста такая? – спросил, заранее радуясь веселью, Ефим Патрикеевич. – Объясни, сделай милость!

Это относилось к гостю, и гость усмехнулся.

– Коли добром просишь, то объясню. Живем мы на Мичуринском проспекте, дом третий, и у нас в двенадцатой квартире в клетке той же породы зверь живет, только самочка, и пришла к нам сваха Неонила Игнатьевна, и мы сговорились на двадцати рублях, мешке гречки и…

– Ахти мне! У баб деньги завелись! – воскликнул Ферапонт Киприанович. – Ахти мне, они хозяев обокрали!

Тут за углом раздались радостные крики.

– Пропихнули, поди, – заметил Ириней Севастьянович. – Сейчас к жениху в клетку заводить будут. Мы ее на ночь только уступили, а то хозяева утром хватятся.

Из-за угла вышла Степанида Прокопьевна.

– Ну, старый, доброе дело мы сделали! Предку угодили!

– Как додумались? – грозно спросил супруг.

– Ох, и не говори! Таисье Федотовне сонное виденье было! Явился ей предок – на задних лапах стоял, и весь в сиянии! И говорит: я, говорит, хочу потомство произвести, и то потомство по семьям раздать, чтобы в каждой семье своего предка имели и содержали! И желаю я невесту! Вот как!

Ферапонт Киприанович был далеко не дурак, и восторженность супруги его не сбила с толку. Он решительно повернулся к Лукуллу Аристарховичу и такой взгляд метнул, что правозащитник съежился.

– Видение?! Знаю я это видение! Ща я его!

– Да уймись ты! – Степанида Прокопьевна повисла на муже.

– Ты меня не держи! Это он про право на секс толковал! Это он вас, дурных баб, воровками сделал!

– Да нет же, Таисья это! Она утром примчалась, как оглашенная, шерстка дыбом! И стоял, говорит, весь в сиянии, каждая волосинка – с искоркой! А тут и Неонила Игнатьевна стучится! Ясно же, что неспроста! Это ее предок в наш дом позвал, чтобы она ему невесту сыскала!

– Опять же тьфу, – проворчал Ферапонт Киприанович. – Лапу на отсечение, что без этого мудрилы не обошлось! Куда же Лукьян запропал? Ведь и Матрена Даниловна, поди, там, у клетки?

Однако вместо Лукьяна Пафнутьевича явился Евсей Карпович, но сразу не подошел, а встал в сторонке, наблюдая.

– Где ж ей еще быть? И еще в видении предок сказал: детей своих хочу по семьям раздать, а одно дитя непременно супруге оставлю, чтобы меня вспоминала. И пусть, говорит, в каждом доме предков чтят и лелеют!

– Мы вообще-то не настаиваем, – сказал Ириней Севастьянович. – Можем и весь приплод вам отдать, если в цене сладимся.

Очевидно, на Мичуринском проспекте еще не успели уверовать в предка.

– Ну, что Таисье брачные дела мерещатся – так оно неудивительно, бабе без мужика еще и не то на ум взбредет, – проворчал Ферапонт Киприанович. – А ты хорош! С кем в союз вступил?! С бабами! Дорассуждался!

Лукулл Аристархович попятился на него и налетел на Евсея Карповича.

– Потише ты, – и Евсей Карпович отодвинул его в сторонку.

– Ага! Вылез-таки из Паутины! – приветствовал Ферапонт Киприанович соседа. – Тут все вверх дном, а он в Паутине дурью мается! Новость знаешь?

– А в Паутине, между прочим, много полезного, – миролюбиво сообщил Евсей Карпович. – Я вот выяснил наконец, как наш Васька называется и какого он роду-племени.

– И как же?

– А зовется он… – Евсей Карпович выдержал паузу. – А зовется он – хомяк!

* * *

Домовые вообще большое значение придают звучанию слова. Поэтому они, кстати, и старинные имена предпочитают. Они полагают, что у имени «Терентий» или «Анфиса» не только благозвучие достойное, но и аромат имеется. Нюх у них острый – так что им виднее.

Слово «хомяк» Ферапонту Киприановичу страх как не понравилось. Было в нечто уничижительно-презрительное, да и со словом «дурак» созвучно.

– Стало быть, мой предок – хомяк? – уточнил он. – Ну, такой предок мне сто лет не нужен! Я уж как-нибудь вовсе без предка!..

Ириней Севастьянович фыркнул.

– Смеешься?! – вызверился на него Ферапонт Киприанович.

– Угомонись, сосед, – и Евсей Карпович этак незаметненько встал между ними. – Выбирать не приходится, должно быть, мы и впрямь от хомяков род ведем. Люди – от обезьяны, а чем она лучше? Ее вот труд человеком сделал, и нас, видно, тоже.

Но уверенности в голосе не было.

– А ты ничего не напутал Евсей Карпович? Не может наш предок хомяком быть! – воскликнула Степанида Прокопьевна. – Мы ему дары носим, он наши просьбы исполняет! Вон Матрена Даниловна просила, чтобы у мужа сон наладился, а то с боку на бок ворочался и невнятицу бормотал. Предок и позаботился! Да еще Таисья Федотовна ей наговор дала – спит теперь без задних лап!

Евсей Карпович только хмыкнул. Он сам не далее как позавчера вручил своей приятельнице снотворную таблетку, которую выменял у Лукулла Аристарховича на карманный календарик с английскими словами. Но признаваться в этом никак не мог.

– Пойду-ка взгляну, как там у них, – сказал Лукулл Аристарзович. – А то бабы-дуры непременно чьи-нибудь права нарушат.

И скрылся за углом, где была дырка, ведущая в ванную. Степанида Прокопьевна молча поспешила следом.

– И нам, что ли, сходить поглядеть? – спросил Ефим Патрикеевич.

– Была охота на хомяка таращиться!

Ферапонт Киприанович так решительно разжаловал Ваську из предков в банальные хомяки, что молодой домовой фыркнул.

– А, может, все не так плохо? – спросил Евсей Карпович. – Я в английском словаре посмотрю, может, по-английски оно благозвучнее будет? Чтобы и впрямь на предка похоже?

– Ты тоже детеныша возьмешь? – полюбопытствовал Ферапонт Киприанович. – Уж ты-то из него истинного домового вырастишь, у тебя-то он заговорит! Ты же грамотный!

– А тебе кто мешает?

– Долго они там что-то, – вдруг сказал Ириней Севастьянович. – Хозяева как-то говорили, что у хомяков это дело быстро делается. А мне же хомячиху еще на Мичуринский проспект вести. А она – балованная, без подкормки не пойдет.

– Насчет двадцати рублей ты с кем сговаривался, с Таисьей? – спросил Ферапонт Киприанович.

– Редкая сквалыга! – пожаловался гость. – Ей же бабы по рублику, по два на хомячиху собрали, а она еще себе что-то выгадать норовит. И помяните мое слово – хомячат она не просто так по семьям раздаст, а покупать заставит.

– Видение, стало быть?! – Ферапонт Киприанович стал наливаться злобой.

– Вот те и деревенская дурочка, – молвил Евсей Карпович. – На предке бизнес делает!

– Лопнуло мое терпение, – сообщил Ферапонт Киприанович. – Пойду разбираться!

И неожиданно быстро исчез.

– Доигралась Таисья, – без избыточного сочувствия сказал Евсей Карпович. – Ты-то хоть свое получить успел?

– Ахти мне! – опомнился гость.

– Пошли скорее, пока сосед там всех не переколотил!

И они черед полторы секунды уже были в ванной комнате Платовых, а оттуда проскользнули в Илюшину комнату.

Но то, что они увидели, взобравшись на стол, вообще не лезло ни в какие ворота.

Домовихи, окружив клетку, тыкали туда и фломастерами, и чайной ложкой, и какими-то прутьями, стараясь разнять мохнатую пару. А пара сбилась в ком, и только визг, который более смахивал на скрип, прямо-таки висел в воздухе, вызывая в ушах боль. Илья сквозь сон догадался заползти с головой под одеяло – и то, еще немного – и проснется.

Вдруг визг окончился, ком распался. Черно-рыжый зверь под угрозой прутьев со скрипом отошел в другой угол клетки. А второй, коричневый, так и остался лежать.

– Машка, Машка! – позвал Ириней Севастьянович. – Ням-ням, Машка! Не встает, дура. Орешка ни у кого не найднтся?

Струхнувшая Таисья Федотовна достала из своих запасов очищенный орех, и его пропихнули к самому носу хомячихи. Но она даже не открыла глаз.

– Ну, ты, баба, допрыгалась, – неодобрительно сказал Евсей Карпович. – Задавил наш Васька эту Машку. Нет больше Машки.

– Как это – задавил? Не мог задавить! – окрысилась Таисья Федотовна. – У них сперва все на лад шло! Это она… это она отдыхает! Отдохнет да и пойдет!

– Шустра ты больно. А расхлебывать – всему дому, – Евсей Карпович забрал у нее прутик и принялся щекотать хомячихе нос и рот. – Видишь, не шевелится.

– На лад шло? – тут над незадачливой бизнес-домовихой навис огромный Ферапонт Киприанович. – Что ты тут врешь? Нешто я не знаю, как это бывает, когда у мужика с бабой на лад идет!

Тут народу на столе прибавилось – явились и Матрена Даниловна, и Лукьян Пафнутьевич, и Якушка с Акимкой.

Домовые, галдя, окружили клетку предка.

– Точно – сдохла! – подтвердил Лукьян Пафнутьевич. – Я дохлятину за версту чую! Эй, Лукулл Аристархович, а ты что скажешь?

Правозащитник как раз собирался втихаря смотаться со стола и вообще из квартиры.

– Нет, ты постой! – Ириней Севастьянович ухватил его за шиворот и даже приподнял. – Такого уговора не было, чтобы ваш хомяк нашу хомячиху до смерти задавил!

– Имеет право!.. – пискнул, защищая предка, Лукулл Аристархович.

– Какое такое право?!

– Он… он… он на своей территории!..

Тут несколько опомнилась и Таисья Федотовна. Будучи домовихой деревенской, а деревенским в наше время тяжко приходится, нажила она знание простого закона: лучший способ защиты – это нападение.

– А откуда мы знаем, хомячиха это или другой хомяк?! – закричала она. – Ты, дяденька, нам к нашему предку другого мужика подвел, вот они и схватились!

– Верно! – заорал и Лукулл Аристархович. – Имеет право!

– Так! – рявкнул Ферапонт Киприанович. – На свою же породу нападать имеет право?!

– У них так заведено, – залопотала Таисья Федотовна. – Вы городские, вы не знаете, а мы, деревенские, знаем! И петухи драться схватываются, и кобели, и вообще!

– И предки?

– И предки!

– Так от этой злыдни мы, стало быть, происходим? – нехорошо спросил Ферапонт Киприанович. – От этого ирода? От этого кровопийцы?

Лукулл Аристархович несколько смутился.

– Эволюция, понимаете ли… – забормотал он. – Естественный отбор, и вообще…

– Понятно! – Ферапонт Киприанович был грозен и неумолим. – А коли эволюция, так полезай сейчас же в клетку и вынимай оттуда покойника!

– Кто, я?

– Ты, разгильдяй! Надо же – двух мужиков сосватал!

– Это она! – правозащитник указал лапой на Таисью Федотовну.

– Это он! Он вот все переврал! Говорил – Машка! А это и не Машка вовсе! – Таисия Федотовна вцепилась в Иринея Севастьяновича. – Сам свою дохлятину теперь вытаскивай!

– А ведь ты баба сварливая, – вдруг сказал Евсей Карпович. – Не уживешься ты у нас, ой, не уживешься…

– Цыц! – приказал Ферапонт Киприанович открывшей было рот супруге.

– Цыц! – сказал и Лукьян Пафнутьевич своей Матрене Даниловне.

– Цыц! – не так громко, но все же внушительно молвил Ефим Патрикеевич молодой жене Василисе Назаровне.

– Да маленький же у нее! – пискнула Матрена Даниловна.

– Не пропадет! Пусть вон к магазинным катится! – постановил Лукьян Пафнутьтевич. – Больно ловка! Там ей самое место!

– Только сперва пусть со мной рассчитается, – подал голос Ириней Севастьянович. – Двадцать рублей, да мешок гречки, да цыганскую иглу еще обещала, да угощение выставить…

Стали разбиратьчся с оплатой и долго не могли сосчитать, сколько выплатить за гибель Машки. Ириней Севастьянович на то напирал, что хозяева будут в великом недоумении: с вечера хомячиха была в клетке, а утром ее вдруг нет!

– А вы дверцу оставьте открытой – вроде бы ваш предок как-то ненароком сбежал, – посоветовала Матрена Даниловна. У нее уже просто не получалось звать мохнатого зверя хомяком, а только – предком.

Ириней Севастьянович умом понял, что иного пути нет, но несколько покочевряжился, выбивая побольше отступного.

Когда он пообещал поднять шум на весь город, домовые дедушки пошли навстречу и отрядили тащить плату на Мичуринский проспект Лукулла Аристарховича. А Акимке с Якушкой велели вытащить из клетки и выкинуть на мусорку дохлую Машку, или не Машку – теперь уже не имело смысла менять животному имя. Прожил хомяк под бабьей кличкой весь свой век – не устраивать же крестины заместо похорон!

* * *

Домовые дедушки увели супруг по квартирам, не дав даже проститься с Таисьей Федотовной. Один Евсей Карпович остался. Он какое-то время глядел на Ваську – и все больше убеждался, что Васькина рожа не выражает ни малейшего раскаяния.

Таисья Федотовна пробовала было подольститься, но он только махнул лапой, помог Якушке с Акимкой дотащить мертвое тело до ванной, пропихнуть в дырку, и направился к себе.

Дома он уселся возле компьютерной клавиатуры и затосковал.

Так было бы здорово получить в дом маленького хомячонка и научить его труду и речи! Если бы получилось – вот доказательство, что Васька – таки предок. Даже кровожадный, даже тупой, даже не разделяющий своих и чужих… Должен же быть хоть какой-то…

Евсей Карпович даже не заметил, как подошли Акимка с Якушкой.

– Выкинули? – спросил только.

– Еле доволокли, – признался Якушка. – А мы ведь почему пришли?…

– А знаешь что, Евсей Карпович? – подхватил Акимка. – Все ведь не так. Он – баба. Думали, тебе нужно бы знать.

– Кто – баба?

– Покойный хомяк. Мы с Яковом Поликарповичем когда его на помойку тащили, догадались.

– Как это – догадались?

– Ну… Шерсть разгребли… посмотрели…

– Так это что же? Васька бабу загрыз? – до Евсея Карповича наконец дошла несообразность положения. – Как же это можно – загрызть бабу?! Ничего себе предок!

Якушка с Акимкой ничего не ответили.

Потом уже, в зрелых годах, домовой дедушка Аким Варлаамович оказался в семье, где для детей купили хомячка. Тут он и узнал, что сводить самца с самочкой нужно, когда оба в юном возрасте, не старше полугода, и чтобы самочка непременно моложе самца была. Если же окажутся в одной клетке старый хомяк-холостяк и матерая хомячиха, будет побоище, потому что этот зверь только выглядит милым и мохнатым, а на самом деле от природы весьма сердит. Но даже такие биологические подробности не заставили Акима Варлаамовича отнестись к хомяку благожелательно.

Но тогда он был еще совсем молоденьким домовым, подручным домового дедушки Лукьяна Пафнутьевича. И многого в этой жизни пока не знал и не понимал. Но, поскольку был приучен полагаться на мудрость старших, то и смотрел с надеждой на Евсея Карповича – может, еще чего мудрого молвит?

Но старый домовой лишь пригорюнился. А потом с силой грохнул кулачком по компьютерной клавиатуре.

– Так мать-перемать! От кого-то же мы должны происходить! Откуда-то же мы взялись! Кто-то нас на этот свет выпустил?!

И взвизгнул Евсей Карпович, и затопал, и зашипел, и побольше воздуху набрал – но вдруг успокоился и тот воздух выпустил, отчего получился глубокий и печальный вздох.

– И люди, выходит, не от обезьян произошли? – совсем тихо спросил он. – Ну что за жизнь пошла! Никому верить нельзя, даже компьютеру!

И сел он на дискетницу, и пригорюнился, глядя на кнопки с буквами. А Акимка с Якушкой подпихнули друг дружку локотками и на цыпочках убрались.

– Надо же, старшие – а чем у них головы забиты, – прошептал Якушка.

– Погоди, войдешь в возраст – неизвестно еще, что у тебя в голове образуется… А я что слышал! Матрена Даниловна говорила, пока ты ванну чистил! В дом напротив жильцы въехали, и с ними домовые, большая семья! Сам домовой дедушка, его баба, сын и дочка! И еще подручный!

– Дочка тоже есть? На выданье? Не врешь?!

И они, напрочь забыв, что откуда-то должны происходить, понеслись к Матрене Даниловне – узнавать подробности.

Рига 2004

Свист

Доныне у домовых, когда заходит речь о сложных отношениях с человеком, рассказывают историю Лукулла Аристарховича. И клонят рассказчики обычно к тому, что даже ежели хозяин – дурак и не понимает тонких намеков домового, то обязательно сыщется человек, который его научит, да так научит – мало не покажется. А также к тому, что всякое дело нужно сперва попробовать сделать по-хорошему…

Домовой дедушка Лукулл Аристархович среди своих считался разгильдяем. Он нахватался от хозяев, деда Венедиктова и его супруги Людмилы Анатольевны, всяких умных слов. И у него иногда очень даже ловко получалось прятать за этими словами свое безделье. Впрочем, как и у хозяев. Рассуждая о высоких материях, они напрочь забывали о житейских делах.

Но что человеку интересно (а, может, и полезно, кто его знает, чем хозяева занимаются целыми днями, вне своих жилищ), то для домового – большая морока. Прежде всего, свои смотрят косо. Занятый высокими материями, Лукулл Аристархович несколько запустил хозяйство, а кто-то из домових, заскочив к нему на минуточку, увидел на кухне раскардач и тут же разнес по всему дому. Домовихи – они языкастые, и новость у них на языке не держится, а так и начинает порхать, и сама тащит за собой домовиху по всем соседям, пока не распространится и не станет потихоньку угасать. Но бабы-то посмеялись и повозмущались, а мужики, почтенные домовые дедушки, запомнили…

Лукулл Аристархович имел хозяев себе под стать – не шибко домовитых, зато разговорчивых. Эти хозяева даже слегка гордились своей неприспособленностью к обычной жизни и парением в облаках. Достался им Лукулл Аристархович по наследству, вместе с ними переехал в новое жилье, и все бы ладно, да только хозяева имели детей и внуков. Эти дети и внуки с ними жить не пожелали, и, с точки зрения Лукулла Аристарховича, правильно сделали, для него и присмотр за двумя стариками был обременителен.

Детей было двое – сын, Александр, и дочка, Ирина. У сына выросли двое своих, у дочки – тоже, и эта четверка внуков не то чтобы невзлюбила деда с бабкой – а искренне их не понимала. Более того – молодежь до такой степени сбила с толку маму Ирину, что надумала она в возрасте сорока пяти лет своего законного мужа из дому выгонять. Молодежь доходчиво ей объяснила, что годы у нее – самые сочные, что она еще классного мужика себе найдет, и хватит тратить время на лентяя и бездаря, неспособного себя прокормить. Последнее было чистой правдой. Иринушка нашла суженого в очень юном возрасте, в кругу, где вращались родители, и ей это казалось тогда просто изумительно. А потом она и разобралась понемногу, что к чему…

Этот суженый-ряженый был музыкантом… Или нет, не так! Он вынужден был стать музыкантом, потому что музыке его выучили в детстве, невзирая на сопротивление, а ничего больше он усвоить не пожелал. Говорил, правда, много и охотно. В итоге большой и толстый мужчина, в возрасте, округло определяемом как «под пятьдесят», служил аккордеонистом в некой поздравительной фирме, которая нанималась проводить праздники в детских садах и школах, особенно лютуя под Новый год, а также брала заказы на обслуживание банкетов и выезжала на дом к разнообразным юбилярам, от двух до девятоста лет.

Случалось, в месяц бывало и по шести заказов. А случалось – ни одного. Обедать же музыкант хотел каждый день.

Этот зять был любимцем стариков, которые уважали его свободолюбивый нрав. Старики полагали, что зять не пожелал идти ни на какие компромиссы, ни с властями, ни с начальством, ни с государством, ни с теми силами, что даже выше государства, и решение Ирины выгнать из дому бездельника приняли в штыки. До такой даже степени, что предложили зятьку пожить у себя, иока дочка не одумается и не пустит его обратно.

Он и перебрался к тестю с тещей вместе с аккордеоном.

Тут надо сказать, что от бескомпромиссного музыканта глава фирмы требовала не столько качественной игры, сколько постоянного обновления репертуара. Ибо в диезах и бемолях ни подвыпившие гости на банкете, ни малые детки ни шиша не смыслят, зато четко делят музыку на эксклюзивную и нафталин. Сыграть мелодию, которая отзвучала по радио месяц назад, – значит вызвать недоумение. А недоумение чревато плохой репутацией. И потому аккордеонисту постоянно приходилось делать дешевые, совсем тупые переложения модных хитов и по утрам их разучивать.

Лукулл Аристархович же, как многие домовые, любил по утрам поспать. И вообразите себе его восторг, когда он услышал дикие хрипы и стоны, доносившиеся на кухню из хозяйской гостиной.

– Кого это там черти дерут? – изумился домовой и побрел разбираться. А надо сказать, что у аккордеона по утрам бывает не менее похмельный голос, чем у иного мужика, прогулявшего всю ночь непонятно где и непонятно с кем, так что даже фонарь под глазом для него становится исполнен мистического смысла.

Прокравшись, Лукулл Аристархович увидел свободолюбивого зятя, впрягшегося в странную штуковину, и выражение лица у зятя было аккурат как у великомученика в разгаре казни.

Домовой понял, что эта странная хреновина за что-то зятя наказывает. И порешил вывести ее из строя.

Он проделал это ночью.

Домовые, как известно, проникают в довольно узкие щели, хотя не во все, а в гладкие. Если щель с зазубринами, они не лезут – не хотят ободрать бока. Аккордеон же имел щелочки округлые, вокруг белых кнопок. Соваться туда Лукулл Аристархович побоялся, поэтому шарился в футляре, набивая шишки, довольно долго, пока обнаружил гладенькую щель возле регистров. Он пропихнулся в аккордеонные внутренности, обалдел от мелкого разнообразия, дернул одно, ободрал другое, вылез и с чувством выполненного долга завалился спать.

Наутро зять сел репетировать и тут же обнаружил поломку. Несколько кнопок западали сами по себе, и впридачу к реву и стонам аккордеон принялся еще и сопеть.

Зять позвал тестя и попросил отвертку.

Отвертка дома была, и Лукулл Аристархович прекрасно знал, где она валялась – за холодильником. А вот хозяева уже второй год как не знали. Понятное дело, выкатывать им потеряшку домовой не стал.

Зять унес ворчащее чудовище, и Лукулл Аристархович вздохнул было с облегчением. Оказалось, он отнес аккордеон в мастерскую. На следующий день злодейская техника вернулась, и наутро зять уже исполнял песню, которой сам же и подпевал безумным голосом:

– Я сош-ла с у-ма-а-а-а!!!

Лукулл Аристархович взялся за голову.

Сперва он надеялся, что хозяева одумаются и выгонят музыканта в тычки. Но хозяева проявили неожиданную гуманность и на время репетиций приспособились уходить в универсам. Там постоянно объявлялись скидки на продукты, и обычно хозяева, протрепавшись до двух-трех часов ночи, приходили в универсам тогда, когда подешевевшую гречку или сметану уже давно разобрали. Теперь же, благодаря зятю, они приобщились к такому великому понятию, как экономия. А на скидки в универсаме, кстати говоря, можно круто подсесть. И начать покупать все, что только подпало под скидку, пусть даже этот товар сто лет в дому не нужен. Не пропускать же скидку-то! Таким образом хозяева пустили всю экономию насмарку, и Лукулл Аристархович только хмыкал, обнаруживая их очередное приобретение – полуторалитровый пузырь лака для волос или комплект судков для специй, которому самое место было бы в заводской столовой образца 1970-х годов.

Он довольно быстро сообразил, кто виновник этих бестолковых трат.

Всякий домовой по своей сути бережлив и припаслив. Разгильдяй Лукулл Аристархович все-таки имел правильное понятие о домашнем порядке. Да и утренние репетиции его допекли.

Он решил, что терпел долго, и пора выживать непрошенного гостя.

За советом он отправился к соседям – домовому дедушке Лукьяну Пафнутьевичу и к его супруге Матрене Даниловне, и скорее даже к супруге, которая умела ворожить и знала кое-какие скорые и сильные словечки.

– Чего уж проще! – сказала домовиха и дала заговор, который следовало читать не просто так, а заметая след.

Замести след за человеком несложно – как человек за дверь, так и ты тут же с веником, и выметай живенько пыль, по которой он ступал, на лестничную клетку. А еще бы неплохо сразу после этого и полы помыть.

Лукулл Аристархович, как известно, за порядком в доме не очень следил. И у него не нашлось веника. А веник – это целый поход на улицу, туда, где можно наломать мелких веточек с кустов. И раз, и другой, и третий поход у него срывался – то после утренних музыкальных воплей домовой ложился вздремнуть, чтобы успокоить нервы, то хозяйка затевала стирку, и нужно было караулить, как бы вода из старой стиральной машины не вырвалась и не протекла к соседям. Словом, изготовление веника для разгильдяя стало какой-то роковой и неразрешимой задачей.

А зять тем временем каждое утро исполнял ахинею.

Идти к Лукьяну Пафнутьевичу с супругой Лукуллу Аристарховичу было уже неловко, и он направился за советом к домовому дедушке Ферапонту Киприановичу. Тот, кроме супруги, имел еще и трех дочек – вот же угораздило…

Ферапонт Киприанович посочувствовал и предложил на время музыки перебираться в свое хозяйство. Тут можно будет и вздремнуть в тихом уголке, и перекусить.

Ничего из этой затеи не вышло. Хозяева Ферапонта Киприановича были люди деловитые, работящие, вся семья уходила из дому рано, и только утренние часы домовые могли посвятить хозяйству – после обеда уже возвращались из школы дети. А поди вздремни, когда у тебя и жестяными мочалками прямо над ухом шоркают, и тяжелые банки с абразивным порошком таскают! Опять же, то и дело подвинуться просят. Лукулл Аристархович забрался в хозяйскую спальню, но там, как на грех, у домовых тоже нашлось дело.

Хозяева новые шторы на старую штангу повесили, а штанга и так держалась на соплях. Приладить ее как следует домовым не удалось. И Ферапонт Киприанович решил, что лучше ее обрушить, пока хозяев дома нет, чем ждать, пока она самостоятельно кому-нибудь на голову свалится.

Лукулла Аристарховича к этой затее пристроили – шнуры держать и вовремя в сторону тянуть. Намаялись вволю – два часа копошились, пока штангу уронили.

– Молодец, сосед, выручил! – одобрительно сказал Ферапонт Киприанович. – Ты, если чего, зови, мы подсобим! А у нас, кстати, еще одно горе – кухонная полка накренилась, и очень мне это не нравится. Будем завтра посуду переставлять да полку укреплять, так что приходи! Мы на тебя рассчитываем.

Разумеется, Лукулл Аристархович никуда не пошел, а сидел дома и слушал тошнотворную музыку.

И от этой музыки страшно захотелось ему кусаться.

Он побрел за советом к молодому домовому дедушке Ефиму Патрикеевичу. Тот со своей Василисой Назаровной и рады бы помочь старшему, предоставить ему утреннее убежище, да только их хозяева недавно завели щеночка, и куда ни сунься – всюду этот милый щеночек уже успел лужу оставить. А Лукулл Аристархович был брезглив.

В конце концов страдалец забился на чердак. И там от одиночества как-то нечаянно завыл.

Акустика на чердаке оказалась неожиданно хорошей. Тут же многие жившие в дому старики заволновались, а Лукьян Пафнутьевич послал подручного Акимку разобраться – что там за нечисть завелась. Был слух, что вроде кикимора в городе объявилась – так не она ли?

Акимка доложил, что вовсе не кикимора, а сосед блажит. Лукьян Пафнутьевич взобрался наверх и дал соседу основательный нагоняй.

В общем, Лукулл Аристархович подтвердил перед всем домом свое разгильдяйское звание, а зять так прижился в квартире, что хозяева, старики Венедиктовы, уже и сами были не рады.

И вот однажды ночью на Лукулла Аристарховича сошло просветление.

Он выбрался из своего закоулочка, встал перед диваном в гостиной, на котором дрых зять, и с ненавистью уставился на торчащую из-под одеяла голую пятку. Желание кусаться, обуревавшее домового, когда он слушал аккордеонную попсу, вспыхнуло с новой силой. И Лукулл Аристархович, сам себя не разумея, подпрыгнул и вцепился зубами в пятку.

Укус домового – вещь опасная. Снаружи он не виден, а внутри болит. Как это получается – домовые на знают, тем более, что, скажем, царапина от когтей домового видна и снаружи. Лукулл Аристархович не то что искусал, я прямо изжевал пятку, хотя зять, чуя сквозь сон какой-то дискомфорт, стал брыкаться. Но домовой повис у него на ноге и не успокоился, пока усталость не одолела. Тогда только соскочил.

– Не имеет права, – сказал он пятке. – Ишь! Распоясался!

Наутро зять хромал, бурчал, жаловался непонятно на что. Наконец, позвонил главе своей поздравительной фирмы и сообщил, что сегодня из дому не выйдет, потому что не может. От главы ему, видать, нагорело.

– Чего это она на тебя орет? – заинтересовался дед Венедиктов. – Ты что, ответить не можешь?

– На нее нужно жаловаться, – добавила Людмила Анатольевна.

– Куда? – заинтересовался зять.

– Куда-нибудь!

Посидев и перебрав варианты, остановились на каком-то международном комитете по правам человека. Потому как фирма – дело частное, и даже президент страны на нее повлиять не может. А вот заграничный комитет – другое дело. Он, поди, и целое постановление против этой фирмы примет!

Лукулл Аристархович слушал и наслаждался. При этом он напрочь забыл, что зять пострадал от его укусов, и если уж заграничный комитет начнет разбираться всерьез – так, пожалуй, и впрямь виновника сыщет.

Потом зять лег на диван и стал лелеять покусанную пятку, а Лукулл Аристархович поспешил к старенькому домовому дедушке Аникею Фролычу – похвастаться, как он ловко усмирил музыканта.

А у Аникея Фролыча своя морока объявилась – хозяева ремонт затеяли. А новые обои в магазине были одного цвета, дома же, поклеенные на стенки, оказались совсем другого цвета, и решено было их менять. Опять, значит, суета! Вот из-за этого Аникей Фролыч на хозяев озлился.

– Кусать – это да! – согласился он. – А есть еще способ выжить из дому.

– Какой?

– Хорошо ночью, когда спят, сверху залезть, шею оседлать и давить, давить, давить!

– А можно? – пискнул Лукулл Аристархович.

– Ты в своем праве, дурень! Тебе жить мешают!

Но, когда Лукулл Аристархович убрался, Аникей Фролыч несколько остыл. И понял, что наговорил лишнего, однако бежать, догонять, – это было не в его натуре, да и годы не те.

Ночью Лукулл Аристархович, отчаянно труся, вскарабкался на диван, где спал зять, и взобрался музыканту на грудь. Несколько потоптался, однако седлать шею не решился.

Наутро зять чувствовал себя разбитым, играть на злодейском аккордеоне отказался, и на работу тоже не пошел.

Если бы старики Венедиктовы догадались намекнуть своему домовому, что зятек им уже сделался обременителен! Тогда он бы постарался вбить кое-какие клинья между хозяевами и постояльцем, быстренько их перессорить и избыть свою докуку.

Но Лукулл Аристархович привык к тому, что его хозяева защищают всякого убогого, что права индивидуума для них важнее правил социума (эту формулировку он выучил крепко), да еще они яростно возмущались главой поздравительной фирмы, которая собралась избавляться от прогульщика. Он понял, что может рассчитывать только на себя.

Как только зять, вовсе не желавший терять единственную работу, которую он хоть как-то мог выполнять, снова сел репетировать, Лукулл Аристархович решил пустить в ход страшное средство – седлание шеи.

Он добился предсмертного хрипа и тогда лишь убрался в свой закуток, безмерно гордый, что сумел постоять за собственные права.

На следующий день он обошел всех соседей и всем похвастался своим подвигом.

– Зря ты это, – сказала Матрена Даниловна. – Давят злодея, ну, жену неверную.

– Он и есть злодей, – буркнул Лукулл Аристархович. – Он мои права нарушает. Имею я право утром в тишине отдохнуть?!

– От каких таких трудов? – полюбопытствовал Лукьян Пафнутьевич, но ответа не дождался.

Пока Лукулл Аристархович шастал по соседям, дома у него развивались совсем неприятные события.

К хозяевам приехала в гости бывшая соседка. Не то чтоб без нее жить не могли – скорее уж эта Анна Никитична, простая душа, соскучилась без Венедиктовых. Была она добродушной бабкой, имела деревенское происхождение и воспоминаниями немало раздражала Людмилу Анатольевну. Да и как иначе – одну и ту же историю, как поклонник лез в окно к старшей сестре, перепутал окна, вызвал переполох и, спасаясь огородами, провалился в сортир, она рассказывала по меньшей мере раз в месяц.

Соседка привезла вафельный торт и конфеты, Людмила Анатольевна заварила свежий чай. Зять пристроился к накрытому столу, потому что страстно любил сладкое. Как-то очень естественно речь зашла о старческих хворобах, и тут зять, почуяв большую специалистку, пожаловался – ночью прямо дышать нечем, и за пятки что-то щиплет впридачу.

– Ох, милок, это ж тебя домовой выживает! – сообразила Анна Никитична. – Обидел ты его. Давай мирись скорее. Блюдечко сливок ему на кухне оставь, а то – рюмашечку.

Венедиктовы были люди передовые. Про ауру и каналы связи с потусторонним миром они знали твердо, к спиритизму относились настороженно, в последнее время провозгласили верность корням и повесили иконы, а вот домовых почему-то отрицали. Так гостье и сказали.

– Это вы напрасно. С домовым нужно в ладу жить, – ответила старушка. – Он и в беде поможет, и по хозяйству за всем приглядит. Домового всегда уважали. Вот у нас дед и бабушка дома свистеть запрещали.

– Свистеть – это деньги просвистеть, – возразила Людмила Анатольевна.

– И деньги тоже. А вот что домовой свиста не любит и уходит – это точно. Уйдет – и все вразлад пойдет… Вот, помню, от нас через три дома жили Петраковы…

Людмила Анатольевна, вовсе не желая слушать про неизвестных Петраковых, тут же вспомнила про долгожданную передачу и включила телевизор.

Когда Лукулл Аристархович вернулся, Анна Никитична, которую он хорошо помнил, уже уехала, Людмила Анатольевна и дед Венедиктов пошли погулять, а зять тоже умелся в неизвестном направлении. Домовой немного пошустрил по хозяйству, дождался вечера, вместе с хозяевами исподтишка посмотрел кино и залег было спать…

Проснулся Лукулл Аристархович он резкого подшерстного зуда. Казалось, все тело словно огнем охватило. Он подскочил и еще удивился, что оглох. Уши словно какими-то железками заткнули!

Несколько секунд спустя он понял – это свист!

До той поры Лукулл Аристархович слышал свист довольно редко. И всякий раз его передергивало. Но те посвисты были короткими, да и непонятно где – то на улице, то в загадочном нутре телевизора. А тут – извольте радоваться, над самым ухом… нет, в самом ухе!

– Это что же такое деется?! – пробормотал ошарашенный Лукулл Аристархович. – Выживают?!? Кого – меня?!?

И кинулся прочь, зажав лапами уши.

Время было позднее, пожаловаться – некому. Послонявшись там и сям, Лукулл Аристархович тихонько прокрался домой. Было тихо. Он забрался в свою потайную каморку и задремал…

Тут квартиру снова заполнил свист! Домовой подхватился и выскочил наружу.

Тут он как раз напоролся на домового дедушку Евсея Карповича. Тот непонятно зачем околачивался возле жилища Лукьяна Пафнутьевича.

– Ты чего это, сосед, такой взъерошенный? – поинтересовался Евсей Карпович.

– Выживают!

– Кто, Венедиктовы? Да ты сдурел. Они же без тебя вообще пропадут.

Волей-неволей Лукулл Аристархович вынужден был рассказать про зятя-аккордеониста.

– Стало быть, ты его в пятку кусал, а потом и вовсе шею ночью оседлал? – переспросил Евсей Карпович, очень удивленный тем, что разгильдяй оказался таким сердитым, прямо бешеным. Но Лукулл Аристархович подвоха в вопросе не учуял.

– Но почему, почему? На каком основании? Допустим, я неправ! Допустим, у нас конфликт! Но конфликт должен быть разрешен гуманными методами! Почему сразу – свист?! Есть инстанции! В нашем государстве хрен чего добьешься, но есть международный суд в Гааге!

– Ясно, – заметил Евсей Карпович. – Стало быть, ты в Гаагу собрался. Ну, скатертью дорожка. Если хочешь, я тебе в компьютере карту Европы найду и распечатку сделаю.

Вдруг до Лукулла Аристарховича дошло, что до Гааги очень далеко, он заткнулся и пригорюнился.

– Пошли ко мне, – сказал тогда Евсей Карпович. – Дело серьезное, нужно сходку созывать. Хоть ты и разгильдяй, а свой.

– Не надо сходки! – воскликнул Лукулл Аристархович. Он прямо-таки внутренним ухом услышал густой голос Лукьяна Пафнутьевича: «А чего ж ты, бездельник, за этим зятем попросту след не замел? Оно и надежно, и безболезненно!»

– Ах, не надо?

Но сходку все же собирать пришлось, потому что зять нашел себе новое занятие – он прикупил свистков, верещащих на разные лады, и стал их осваивать. У него уже получались какие-то обрывки мелодий, и зять искренне надеялся, что, став единственным в городе мастером художественного свиста, он начнет зарабатывать бешеные деньги.

Сходка решала два вопроса. Первый – как выкурить из дома свистуна. Второй – что делать с разгильдяем, по милости которого завелся этот вредитель.

С первым вопросом справились быстро – Лукьяна Пафнутьевича обязали привлечь к делу супругу. Она позвала на помощь других домових, и когда зять вместе с аккордеоном уперся на очередной банкет, все вместе с наговором замели след. После чего зятя в доме больше не видели. А главное – не слышали.

Второй вопрос чуть было не кончился дракой.

Лукуллу Аристарховичу удалось сбежать, и он две недели скрывался в магазине хозтоваров, совсем отощал. Строгий домовой дедушка Лукьян Пафнутьевич клялся и божился, что больше разгильдяя на порог дома вовеки не пустит. Это надо же – по его милости весь дом чуть домовых не лишили, да у всех хозяев чуть деньги не высвистели!

И принято было суровое, но справедливое решение. К Венедиктовым поставить домовым дедушкой Акимку, подручного Лукьяна Пафнутьевича. Парень дельный, толковый, пусть начинает самостоятельную жизнь. Хозяйство, правда, запущенное, да уж как-нибудь разберется. Тем более, что воспитание он получил правильное, и прислушиваться к хозяйским бредням не будет.

Акимка, поняв, что теперь он сможет к кому-нибудь заслать сваху, от восторга так и понесся кувырком!

А разгильдяя определили в подвальные. Там, в подвале, сапожная мастерская завелась, шибко большой чистоты от нее и не требуется, но присмотр обеспечить надо. Опять же, от сапожника плохому не научишься. Телевизора, правда, нет, и кухни тоже, но соседи помереть голодной смертью не дадут. Если же сапожная мастерская не нравится – вот дверь, а вот карта Европы.

Пришлось согласиться…

Рига 2004

Челобитная

У всякого домового – своя придурь.

Есть такие, что хлеба не едят, им пирожок подавай, сыр, сливки. Есть противники молочной пищи. Есть любители начищать чугунные сковородки, которых под угрозой смерти не заставишь прикоснуться к сковородке с тефлоновым покрытием.

А вот у Тимофея Игнатьевича придурь была совсем прискорбная – он жениться не хотел.

Собственно, немало домовых так и живут старыми холостяками, не слишком от этого страдая. Но у них холостячество – или вынужденное, или какое-то случайное – скажем, выпал бедолага из поля зрения окрестных свах. Некоторые подолгу не женятся от гордости – я, дескать, самое исправное хозяйство в городе веду, мне и супругу нужно под стать. Но и на них порой находится управа. Попадаются, хоть и очень редко, нытики, с которыми уважающей себя домовихе лучше не связываться. Попадаются склочники, которых все обходят за три версты. И те, и другие не прочь жениться, но ничего в себе менять не желают – так и остаются одиночками.

А Тимофей Игнатьевич испытывал дикое, невероятное предубеждение к законному браку. Ему почему-то казалось, что лучше удавиться.

И сложилось же так, что, переехав с хозяевами на новое местожительство, он заполучил в соседи домового дедушку Ферапонта Киприановича с супругой Степанидой Прокопьевной и тремя дочками на выданье!

С девицами была та беда, что целых трое народилось, и родители не могли дать всем сразу достойного приданого. Поэтому, да еще потому, что дом на самой окраине, дальше – только лес и поля, свахи не часто заглядывали в семейство Ферапонта Киприановича. А что нужно всякой домовихе? Хорошо выйти замуж, в крепкое хозяйство.

Вот старшая, Маремьяна Ферапонтовна, и сообразила – такое добро зря пропадает!

Неопытная девка даже не задала себе вопроса: почему в таких почтенных годах Тимофей Игнатьевич все еще холост? Она как-то со старшими наведалась к нему в гости, оценила угощение, порядок в хозяйстве, разнообразные имущества домового, и поняла, что вот здесь бы охотно жила и младенцев плодила.

У домовых насчет девок строго, иной жених невесту впервые только за свадебным столом и увидит, и потому собственных любовных приворотов домовихи почитай что не имеют, а знают человеческие. Приходится порой хозяек выручать, ну так и застревают в памяти всякие приемчики. Маремьяна Ферапонтовна подольстилась к старым домовихам и неприметненько выведала тайные способы привлечения мужского внимания.

Она и талой водой с серебра умывалась, и зазыв на печной дым делала (печки в доме не случилось, но у соседей завелся камин), и над сушеным яблоком колдовала. Уж что подействовало – теперь не понять, но как-то забежала она к Тимофею Игнатьевичу по хозяйственной надобности – да тут его и подбила на грех. Стали встречаться.

Маремьяна Ферапонтовна уже собиралась со свахой сговариваться, чтобы достойно завершить эту затею сватовством и свадьбой. Но обнаружилось, что она с прибылью. У домових и так животики округлые, а если с прибылью – то словно мохнатые мячики.

Любопытно, что первым это обнаружил не имеющий, казалось бы, навыка в таких вещах Тимофей Игнатьевич. И до смерти перепугался.

Он клял и костерил тот день, когда позволил шустрой домовихе себя соблазнить. Он честно не понимал, что за дурь на него в тот страшный день накатила. Он представлял себе, как по такому неслыханному случаю домовые собирают сходку, как сходка принимает решение играть свадьбу, и в ужасе хватался за голову. Наконец он понял, что нужно бежать, куда глаза глядят.

Конечно же, ему было жаль своего идеального хозяйства с припасами, складами и тайниками. Но жениться он никак не мог. Делить с кем-то заботы, терпеть чье-то бестолковое присутствие… да еще младенец…

В общем, незадолго перед рассветом Тимофей Игнатьевич сгреб в мешок то, что могло бы пригодиться на первых порах в новом доме и у новых хозяев, и дал деру.

Он с перепугу решил искать прибежища вообще на другом конце города. Если по уму – можно было сговориться с кем-то из автомобильных и с пятью-шестью пересадками заехать хоть в Смирновку, хоть к Старой Пристани. Но Тимофей Игнатьевич с полным основанием боялся, что его выследят и принудят жениться. Автомобильные – они разговорчивые…

Поэтому беглец шел наугад довольно долго.

Он даже перебирался через железную дорогу, здраво рассудив, что это – все равно как в другую страну эмигрировать. Уж на что свахи любительницы шастать по разным местам, а ни одна не хвасталась, будто через рельсы перелезала.

Наконец он, несколько оголодав, с неухоженной шерсткой и стоптанными до копытной жесткости лапами, оказался на границе между старым и новым районами.

* * *

Если кто не знает – именно в новых районах завелся обычай устраивать в подъездах доски объявлений. Где-нибудь за паровым отоплением можно увидеть нарочно приспособленное место, где всякий пишет, чего ему в жизни требуется. Если хозяйство богатое и домовой дедушка сам не справляется – ищет подручных, ванного или там холодильного. Безместные домовые предлагают свои услуги. Бывает, кто-то по объявлению надежную сваху ищет или меняет клубок бечевки на комплект аккуратно снятых крышек от пивных бутылок. Уже оттуда повелось вешать объявления и в старых солидных домах.

Тимофей Игнатьевич высмотрел здание понадежнее и пошел искать себе удачи.

В подручные он идти не пожелал, годы не те, но по объявлениям сообразил, кто тут из домовых дедушек посолиднее будет, и направился к нему с подношениями.

– А как так вышло, что ты, Псой Архипович, без места оказался? – спросил почтенный Мартын Фомич.

Тимофей Игнатьевич, который довел конспирацию до такого безбожного дела, как отказ от имени, развел лапами.

– Хозяин мой помер, хозяйка следом ушла. Новые люди вселились, все по-своему делать стали, и я этого вынести не смог, – сообщил он. – Они сундук выбросили, а у меня там тайник был. Они кормить меня не желали, сухие корочки глодал. На прощание я им в буфете посуду перебил да и прочь подался.

Горестную эту историю он придумал заранее.

Хорошо, что Мартын Фомич не стал допытываться о подробностях. Он видел, что пришелец – домовой в годах, опытный, и по всем ухваткам – из хорошего житья, только от долгой дороги несколько зачах.

– Есть у меня квартира на примете, – сказал он. – Однокомнатная, правда, и живет там одна хозяйка. И домовой ей нужен – бабы говорили, она конфеты под кухонный стол подкидывала, заманивает, значит. Детей нет, суеты нет, работы, стало быть, у тебя будет немного. Обживешься, мы на тебя поглядим, может, и другое место придумаем.

Тимофей Игнатьевич от души поблагодарил и той же ночью забрался на новое местожительство.

Он знал, что ему следует показать себя перед местными домовыми деловитым, заботливым, толковым, понимающим хозяйские потребности. Безместного домового разве что в подручные не глядя могут взять, и то – предпочитают, чтобы с рекомендациями. А тут приплелся незнамо откуда и тут же в домовые дедушки норовит… Придется потрудиться!

Хозяйка оказалась худенькая, страшненькая, и в первую же ночь после внедрения Тимофея Игнатьевича на новое местожительство два часа проревела в подушку. Новосел только под утро смог обследовать новое жилище и остался доволен – в стенном шкафу, в коробке с зимними сапогами на меху, он прямо в голенище устроил себе временное пристанище. Заодно шуганул зловредную моль. Но кто же станет постоянно жить в сапоге? Тимофей Игнатьевич нашел целый пакет со всякими тряпочками и обрезочками, даже меховыми. Этого хватило бы на самое что ни на есть уютное гнездышко. А лезвийце бритвы он со старой квартиры приволок в мешке – так что наутро и взялся за работу.

Мартын Фомич заглянул к нему и остался очень доволен.

– Как сходка будет, я тебя всем представлю. Ты не стесняйся, хозяйка у тебя неопытная, не понимает, что домового не только конфетами кормить-поить нужно, так ты сам понемногу бери.

Тимофей Игнатьевич стал заводить свои порядки. Понаделал тайничков, все бесхозные ниточки и веревочки в клубочки смотал и впритык сложил, была у него такая страсть к аккуратным клубкам. Пузырек от лекарства с крышечкой припрятал, чтобы было куда чай или там молочко потихоньку отливать. Занятно ему показалось, что у хозяйки на подоконнике столько всякой зелени. Тимофей Игнатьевич полез смотреть, что там в горшках, и даже кое-какие съедобные травки обнаружил. Хозяйкина привычка читать в постели, закусывая книжку печеньем или чипсами, тоже ему понравилась – он сообразил, куда падают мелкие кусочки, и прибирал их в особую коробочку.

Вот только плохо было, что хозяйка все время ходила смурная, кому-то по телефону названивала, а без толку.

Домовые уважают, чтобы женский пол имел приятную округлость. Хорошая хозяйка всегда в теле. А хорошая – это такая, что и про домового помнит. Поэтому Тимофей Игнатьевич даже задумываться стал – как бы свою тощую воблу хоть немножко подкормить.

Он уже кое с кем познакомился и знал, что у домового дедушка Анисима Клавдиевича супруга уж до того дородна – на нее глядя, вся молодежь облизывается. Прихватив кусочек рафинада для гостинца, Тимофей Игнатьевич отправился в гости.

– Тесто мять нужно, – посоветовала домовиха. – Мять в три часа ночи и приговаривать: как-де это тесто растет-поднимается, пышным становится, так-де и хозяйкина плоть бы росла, ровно на дрожжах. Погоди, вот будут в сорок седьмой квартире пироги печь, я соседку попрошу, она тебе клочок дрожжевого теста добудет.

– Век буду благодарен, – поклонился Тимофей Игнатьевич.

– Стало быть, не обижает хозяйка? – поинтересовалась домовиха.

– Конфеты и сахар дает, а вот хлеб и кефир сам беру.

– Ничего! Молодая, поумнеет!

И точно – в тот же вечер хозяйка поумнела. Она поставила у холодильника блюдце с молоком, а в молоко покрошила булочку.

Тимофей Игнатьевич даже умилился – это ж тюря! Не правильная, на квасу и с луком, но уж какая есть. Другой вопрос – есть ее нечем…

Сообразительный Тимофей Игнатьевич приспособил кусочек плотного картона и поужинал в полное свое удовольствие.

Домовые много не едят, хозяин даже не всегда понять может, угостился домовой, или только принюхивался. Хотя попадаются и обжоры. Тимофей Игнатьевич смолоду знавал одного домового дедушку – так тот похвалялся, будто видел в детстве, как его сосед целый пирог с мясом умял, чуть ли не в половину своего роста.

На следующий день рядом встало еще одно блюдечко – с кусочком пиццы. Тимофей Игнатьевич кусочки мяса и грибов выковырял, полакомился, остальное оставил, как есть.

Затем прибавилось третье блюдце, с овсяной кашей. И четвертое – с остатками омлета. И пятое, и шестое…

В конце концов кухня приобрела такой вид, будто в доме жила чрезвычайно требовательная и привередливая кошка, которой хозяева не знают, как и угодить.

А тут и сорок седьмая квартира наладилась пироги печь. Тимофей Игнатьевич разжился кусочком теста и в указанное время стал его мять с приговором, испытывая при этом чувство выполненного долга: вот ведь хозяйка стала его сытно кормить, а он ей добром отплатит – прибавит дородности.

Результат обнаружился чуть ли не на следующий день.

– Вы, гляжу, с прибылью, – сказал Тимофею Игнатьевичу домовой дедушка Мартын Фомич.

– Это как это – с прибылью? – перепугался Тимофей Игнатьевич. – Быть того не может!

– А ты приглядись к хозяйке своей, приглядись! – посоветовал сосед.

– Еще не хватало – приглядываться…

– Ты же не срамное высматриваешь, а в добром деле убедиться желаешь.

– Да уж, доброе… мужа-то у нас и нет…

– Время такое – сперва детей заводят, потом женятся, – Мартын Фомич вздохнул. – Как бы наша молодежь этой заразы не нахваталась…

Тимофей Игнатьевич почувствовал, что под седеющей шерсткой весь прямо огнем взялся. Сам же он в эту заразу и впутался…

Но главной своей беды он еще не ведал.

Разговор с соседом был в среду, а в четверг хозяйка незадолго до полуночи, закончив приборку, встала посреди комнаты, трижды перекрестилась и трижды поклонилась углам. Тимофей Игнатьевич, рассчитывавший вместе с ней посмотреть телевизор, прямо окаменел.

Он знал, что означают эти действия.

Когда юного домового из подручных возводят в должность домового дедушки, ему много чего рассказывают о его новых правах и обязанностях. И в частности – что всякий четверг хозяйка (именно хозяйка-баба, а не мужик) может обратиться к нему с челобитной. И просьбу, в челобитной высказанную, выполнить обязательно. Хорошо хоть, из людей об этом знают очень и очень немногие.

Челобитная, даже если сказана шепотом, слышна очень далеко, во всяком случае, соседи-домовые ее прекрасно улавливают. И исполнение просьбы держат под особым присмотром. Потому что есть в них некоторое добрососедское злорадство… По пустякам-то с челобитной не обращаются! Вот и интересно посмотреть, как сосед выпутается из затруднительного положения. Иные даже об заклад бьются – справится или не справится.

Хозяйка совершила три крестных знамения, три поклона, взяла со стола книжку и принялась читать по ней нараспев срывающимся голоском:

– Домовой-домовик, головам головик, бережень дома, домовой балки, пола и подпола, людей домашних, скота и домашних птиц, заступник обманутых девиц…

Тут она перевела дыхание.

– … помоги мне, подсоби мне, выкликни, выкрикни, замани мне в мужья венчаные раба Божия Николая, чтобы тянуло его в мой дом, на мою дорогу, к моему порогу, к моей двери! Мне, рабе Божьей Анастасии помоги, в сужены-ряжены раба Божия Николая дай! К моему порогу его сватов направляй! Аминь!

Тимофей Игнатьевич схватился за голову, а хозяйка взяла со стола нарочно приготовленные конфеты и стала их забрасывать во всякие труднодоступные места – под шкаф, за шкаф, за комод.

Челобитная оказалась сильненькая. Назвать домового дедушку давним титулом «бережень» – значило повязать его наипрочнейшей веревочкой. Выходит, теперь плетись неведомо куда, зазывай в женихи какого-то непонятного раба Николая? Вот не было печали!

– Ах ты! – беззвучно взвизгнул Тимофей Игнатьевич. – Вот ты для чего меня прикармливала!

Хозяйка меж тем села на тахту и пригорюнилась.

Кабы не соседи – Тимофей Игнатьевич сказал бы себе, что девка прочитала челобитную из баловства, как это водится среди людей – читают, скажем, давний и испытанный заговор от тараканов, но не всерьез, а с улыбочкой, и он оттого силу теряет. Но соседи слышали, что о женихе девка просила от всей души. И ведь надоумил же кто-то, что единственный подходящий день – четверг!

В пятницу Тимофей Игнатьевич из дому носа не казал. Понимал – будут допекать расспросами. В субботу же высунулся – и тут же был перехвачен Мартыном Фомичем.

– Наслышан, наслышан, – сказал Мартын Фомич. – Что же, Псой Архипыч, вот тебе и возможность доказать, что ты есть настоящий и доподлинный домовой дедушка.

– То есть, я должен сыскать того беглого жениха и за ручку к Насте привести? – уточнил Тимофей Игнатьевич.

– За ручку брать не обязательно, а свести их – должен. Потому как к тебе по правилам обратились.

– Впервые слышу про такие правила, – безнадежно соврал Тимофей Игнатьевич.

– Где ж тебя учили?! Хозяйка тебы кормит, поит, приют дает, а ты…

– Так я ж отрабатываю! За порядком приглядываю! – взвизгнул Тимофей Игнатьевич, которому вдруг показалось, что он может отбрыкаться от челобитной.

– А ты в трудную минуту, когда сказаны определенные слова, должен все бросить и на помощь поспешить… – тут Мартын Фомич посмотрел на новосела с большим подозрением. – Кто же ты такой, коли простых вещей не знаешь? А сказывал – домовым дедушкой служил! Непорядок!

– Так разве ж я спорю? – пошел на попятную Тимофей Игнатьевич. – Я к тому, что уж больно неохота всем этим жениховством заниматься.

– Понимаю, – согласился сосед. – Не тому нас с тобой учили. А ты вот что. Ты поди к гадалке Бахтеяровне. Она все на свете знает. И супружеств немало сладила. Она тебя научит, как того жениха подманить. Да не откладывай – хозяйка у тебя с прибылью.

– Какая прибыль? Я приглядывался – не заметил.

– А бабы вон заметили. С личика спала, брюшко чуть вперед пошло.

И сосед растолковал, где искать гадалку.

* * *

Бабка Бахтеяровна вела прием в сарайчике, за огородной утварью.

Увидев пожилого домового, она хмыкнула.

– Последние времена настали! То все бабы да холостежь за умным словом прибегают, а то вот почтенный домовой дедушка пожаловал! Давно тут живу, а тебя не встречала. Как звать-величать? И в чем твоя нужда?

– А зовусь я Псой Архипович, а нужда моя, может, в заговоре, а может, и в чем ином, сам пока толком не разберу, – с поклоном сообщил Тимофей Игнатьевич. И выложил подношение – богато убранную большую конфету, которой, если ее понемногу грызть, может, и на две недели хватит.

Конфета была из тех, которыми поклонилась домовому хозяйка Настя, принося челобитную.

– Рассказывай, свет.

И он рассказал про полуночное обращение хозяйки.

– Да-а, влип ты, молодец… Это непременно исполнять придется… – бабка Бахтеяровна крепко призадумалась. – Ой, сильные словечки в ход пущены, и кто только твою девку таким научил?

– По книжке читала, – сказал Тимофей Игнатьевич.

– По книжке? Ну и книжки нынче завелись! Ох, молодец, набегаешься же ты! Стало быть, в тягости ее бросил? Ах, подлец! Тут придется сильный приворот делать на кладбищенской землице. Слабым приворотом мы ей жениха ненадолго подманим, пока не научится с ним управляться. А тут, гляди, девка с прибылью, тут ей его под венец бы затащить… Слушай!

И таких ужасов наговорила Бахтеяровна про ночные слоняния по кладбищу да переговоры с мертвецами, что у миролюбивого Тимофея Игнатьевича шерстка встала дыбом.

– А если я всего этого не сделаю? Что тогда со мной станет? – спросил Тимофей Игнатьевич.

– А то и станет, что сперва соседи на тебя косо начнут смотреть. А потом… потом сна, пожалуй, лишишься. Я же говорю – она в своей книжке сильные слова вычитала. И ты всю жизнь помнить будешь, что должен поступить по ее слову, и с того начнешь сохнуть…

– Вот этого не надо! – воскликнул Тимофей Игнатьевич. Как всякий домовой в годах, он придавал большое значение дородству и сытому виду. – А попроще ничего нет?

– Есть наговор на пряник. Это твоей хозяйке в баню идти надо, париться, в поту пряник омочить да наговорить, потом тому ироду подбросить. Да только кто теперь эти пряники ест?

– Может, пиццу взять?

– Ага! Вот ты ее и уговаривай идти с пиццей в парную! А я погляжу, сколь это у тебя ловко получается!

Бабке Бахтеяровна перечислила еще несколько изощренных колдовских способов привязать беглого жениха. Но все они показались Тимофею Игнатьевичу уж больно обременительны.

– А что, коли он, жених, и вовсе того не стоит? – вдруг догадался спросить вконец расстроенный домовой.

– И такое случается, – согласилась бабка Бахтеяровна.

– Девка, Настенька, у меня разумница, домовитая, заботливая… дородная! – решительно приврал Тимофей Игнатьевич. – А что, коли тот каверзник – пьяница, куряка, бездельник, врунишка?

– Что же твоя разумница с таким сокровищем связалась? – законно подивилась бабка Бахтеяровна. – Что врунишка – это, похоже, так… А ты, Псой Архипович, вот что сделай. Ты его выследи и разберись, что за человек. Теперь мужики не те, что прежде, пошли. Порядка не понимают. От них и у домовых смута завелась. Сказывали, где-то за Мичуринским проспектом домовой дедушка девку на грех подбил, а жениться не захотел, сбежал. Ты подумай, Псой Архипыч, в наши молодые годы слыхано ли такое было?…

– Вроде не припомню, – буркнул домовой. – Так что мужики?! Теперь иная девка сама мужика на грех подобьет и запросто облапошит! Лишь бы в богатое хозяйство попасть! Мужик и пискнуть не успел, как глядь – уже и жениться требуют!

Бабка Бахтеяровна как-то странно поглядела и, еще того страннее, хмыкнула.

– Ищи, значит, того прохвоста, – велела она, – а как найдешь – приходи вдругорядь с полным докладом. Где живет, как живет, есть ли там свой домовой дедушка. Тогда и подумаем, как тут быть.

– А точно придумаешь?

– Еще и не в таких переплетах побывала! – гордо сказала бабка Бахтеяровна.

* * *

Ночью Тимофей Игнатьевич полез в хозяйкин блокнот с телефонными номерами. И безнадежно в нем запутался.

Иные номера сопровождались лишь именем, иные – лишь фамилией, иные вовсе никакого сопровождения не имели. Домовой крепко задумался. Он стал вспоминать хозяйкины звонки – и оказалось, что поименно-то она лишь женщин называла. Жаловалась ли женщинам – он вспомнить не мог, хотя вроде бы должна. Раз обиженная домовиха голосит о своей беде на всю округу, то и человеческой бабе, наверно, полагается поступать точно так же…

А вот безнадежные попытки пробиться на некий вдруг оглохший и онемевший номер Тимофей Игнатьевич помнил.

Он зашел с иного конца. Что он вообще знал о хозяйке? Настя, страшненькая, но о порядке понятие имеет. Работает где-то. Зарабатывает хорошо – вон, дорогие конфеты к челобитной приложила. Подружки к ней в гости не бегают – по крайней мере, ни одной Тимофей Игнатьевич пока не видел.

Уж не удастся ли что-то разнюхать у нее на работе?

Мысль забраться в хозяйкину сумку и, подпоров подкладку, там спрятаться была несуразна до крайности. Такое Тимофею Игнатьевичу и смолоду, когда служил подручным, и в ум бы не взошло. Но от такого тяжкого испытания, как челобитная, его мозги заработали совсем иначе, чем полагалось бы мозгам пожилого и почтенного домового дедушки.

Если не выполнить просьбу – то опять нужно собирать мешок, со слезами прощаясь с нажитыми имуществами, и искать нового места. Ведь соседи-то насторожились – ждут, любопытствуют, как новичок с важным делом управится.

– А шиш вам! – сказал вслух Тимофей Игнатьевич. И решительно полез в сумку.

Он оборудовал себе за подкладкой убежище, притащил туда еды, пузырек с водой, и там же лег спать, полагая проснуться от каких-либо важных разговоров уже на рабочем месте хозяйки.

От всех волнений домового сморил крепчайший сон. И лишь ближе к обеду продрал он глаза и, как это с ним в последнее время бывало, сочно чихнул.

За стенками сумки взвизгнули, и Тимофей Игнатьевич запоздало зажал себе нос и рот. Но чих, как назло, накатил яростный, он чихнул вдругорядь – и услышал взвизг, а также топоток. Кто-то на каблучках выметнулся из комнаты, а похоже, что стук шел в четыре каблука.

Тимофей Игнатьевич высунулся из сумки и увидел маленькую комнату, увидел два письменных стола с компьютерами, календари на стенах, а еще – вешалку со всяким загадочным тряпьем.

Чих не унимался. Сообразив, что перепуганные девчонки – а что бежать метнулись именно девчонки, он не сомневался, старые бабы так взвизгивать не умеют, – могут позвать кого-то взрослого, чтобы вытряхнул сумку, Тимофей Игнатьевич выскочил и заметался по гладкому столу. За всю свою жизнь он ни разу не допустил, чтобы люди его увидели, и сейчас торопливо высматривал убежище.

На углу стояло сооружение из нескольких черных поддонов, друг на дружку косо поставленных, и в них лежали бумаги. Места для домового вполне хватило бы, и он шмыгнул в самый нижний. Но проскочил слишком глубоко. Оказалось, сооружение одним краем нависло над полом, и вот теперь вместе с Тимофеем Игнатьевичем оно шумно грохнулось и уже на полу развалилось.

Потирая отбитый бок, Тимофей Игнатьевич выполз из-под черного поддона и кинулся было за шкаф, но метко пущенная металлическая палочка сбила его и уложила на пол кверху задом.

– Лежать и не двигаться! – услышал он звонкий голосок.

– Свои! – проворчал он в ответ, обрадовавшись, что и в этом стерильном пространстве домовые водятся.

– Лежать, – более чем уверенно повторил голосок. – Своих тут нет, это тебе не дом.

– А что?

– Это – офис! – с преогромной гордостью сообщил голосок.

Тимофей Игнатьевич призадумался. Если есть крыша, пол и потолок – стало быть, дом.

– Хватит баловаться, паренек, – обратился он со всей возможной любезностью. – Сбегай-ка за домовым дедушкой, если имеется.

И, повернувшись на бок, он увидел наконец собеседника.

Тот был невелик, но блестящ до рези в глазах. Очевидно, смазал шерстку чем-то этаким, и не только смазал, но и расчесал в клеточку. По тельцу клеточка получилась очень даже четкая, а ближе к морде топорщилась и заворачивалась против роста самым несуразным образом.

– Я тебе не паренек, я – младший офисный! – заявил юный домовой, по виду – еще даже до того не доросший, чтобы проситься в подручные.

– Какой? – удивился Тимофей Игнатьевич.

– Офисный! Сказано же – у нас тут офис! Видишь – оргтехника, прайс-листы, органайзер, калькулятор, факс вон на подоконнике… Не двигайся, дед! А то секьюрити вызову.

– Вызывай, – согласился ошалевший от заморских слов Тимофей Игнатьевич. – Разберемся. Тебя как звать?

– Бартер!

– Как-как?

– Бартер, – повторил офисный. – Потому что меня взяли за бартерными сделками смотреть.

– Ясно, – проворчал Тимофей Игнатьевич. – А кто взял-то? Старший над тобой – кто?

– Президент.

– Президент, а дальше?

– Что – дальше?

– По отчеству! – Тимофей Игнатьевич уже стал сердиться и собирался, как положено негодующему домовому, подпрыгнуть, затопать и завизжать.

– А зачем? – удивился офисный. – Президент – он и есть президент. Это раньше было – по отчеству, а теперь – по должности.

– С ума вы тут посходили, – Тимофей Игнатьевич сел. – Ну, ладно, недосуг мне зря языком молотить. Тут у вас девица служит, хозяйка моя, Настя.

– А по фамилии? Ты, дед, совсем от жизни отстал, не догоняешь. Теперь же все – по фамилии.

– Ты меня, Бартерка, не зли, – строго сказал Тимофей Игнатьевич. – Служит, говорю, хозяйка моя, Настасья, девка на выданье. Вон ее сумка, в которой я прибыл.

– Так это Ипатьева! – сообщил Бартер. – Менеджером служит. Получает мало. Ты, дед, лучше к Агабазян перебегай. Она служит старшим менеджером, и у нее оклад уже хороший плюс премиальные. Вон ее сумка! Семья у них хорошая, деловая, сам Агабазян в Роскоминвест… нет, в Росинвесткомстрой… Тьфу, Росинвестстройкомбанке, вот! Вот где служит!

Тимофей Игнатьевич крепко почесал в затылке.

Тут в коридоре застучали каблуки.

– Ипатьева с Агабазян идут, и с ними мужики, Никитин, который секьюрити, и Романчук из пиар-службы, – определил офисный. – Нечего тут маячить, пошли, дед, я в наш кабинет отведу.

– Хоть это соблюдаете, – буркнул Тимофей Игнатьевич. – Людям не показываетесь – и то ладно. Ох, перевернулся мир, ох, перевернулся…

* * *

О существовании офисных квартирные домовые не знали по самой уважительной причине – генетической.

Домовой по своей природе – индивидуалист. Вот есть у него дом, есть хозяйство, супруга, кое-какие подручные – ему этого и довольно. В юности, в бытность подручным, он еще склонен бегать по окрестностям, узнавать насчет девок на выданье, встревать в разборки с овинником или, скажем, с полевым. А как войдет в зрелые годы – так его за забор усадьбы уже и не выманишь.

Раньше все это удавалось соблюсти. Но, когда сельская жизнь непоправимо разладилась и многим пришлось, спасаясь от голодной смерти, перебираться в города, а кое-кого повезли туда с собой умные хозяева, оказалось, что в многоквартирном доме жить сложно – через стенку от тебя одно семейство домовых, прямо над головой – другое.

Домовые не знали про такую выведенную психологами категорию, как дистанция. Одному, скажем, чтобы жить с собратьями более или менее мирно, нужно держать дистанцию по меньшей мере метра в два – иначе он чувствует себя, как голый в крапиве. Для другого и полметра – ничего, он со всем светом рад в обнимку сидеть. А для почтенного домового дедушки это должно было быть расстояние метров в пятнадцать-двадцать по меньшей мере. И вдруг оно практически исчезло!

Сперва были склоки и драки. Потом стали как-то приспосабливаться. Додумались, раз уж приходится жить кучно, устраивать сходки и всем миром разбираться с правыми и виноватыми, делить территорию, отбиваться от общего врага – той же кикиморы, к примеру.

Но, смирившись с этой необходимостью, за пределы своего дома домовые носу не показывали. Разве что свахи шныряли взад-вперед, так это их ремесло. И население дома номер шесть на проспекте Мичурина ведать не ведало, что делается уже в доме номер девять. Так, отзвуки доносились…

А меж тем в человеческом мире творились интересные дела. Люди заводили «бизнес» и открывали «фирмы».

Иной домовой дедушка засыпал в обычной квартире, но просыпался уже в «офисе» и долго не понимал, что за чертовщина вокруг творится. А это просто не шибко богатые хозяева «фирм» нанимали под контору чью-то квартиру, лепили у подъезда вывеску, и с того дня называли ту съемную квартиру «офис».

Некоторым везло – они из съемных квартир перебирались в нарочно построенные для «бизнеса» особняки, и многие домовые – за ними следом. Объяснялось это просто – пошла мода на все исконное и даже деревенское. В кабинетах непременно стоял на видном месте образок Николая-угодника, новые «офисы» освящал батюшка из ближайшего храма, а при переезде сам президент или даже коммерческий директор выкладывал на видное место свой разношенный башмак, приглашая домового следовать в этом экипаже на новое местожительство. Поди откажись!

Старые домовые дедушки брюзжали и грозились заснуть навеки. Но молодежь приняла новые хозяйские затеи с великой радостью. Одно дело – подгоревшие кастрюли по ночам драить, и совсем другое – аккуратные бумажки в прозрачных папочках блюсти, блестящие золотые скрепочки в хитрый стаканчик укладывать, расписные листочки искусственных цветов, затейливо в пучки составленных, от пыли отряхать. Тем более, что платят хозяева не сухой булкой и не дешевыми конфетами, а всякими диковинками. И растворимого кофе – сколько угодно!

Вот так и завелись офисные.

За десять с небольшим лет появилось их немало. Но жили они в домах, где отсутствовали квартиры, так что коренные домовые про них почитай что и не слыхали, а сами они тоже сильно старались забыть о своем запечном происхождении. И за пределы «офисов» носу не совали. Такая вот у них получилась генетика…

Обо всем этом Тимофей Игнатьевич кое-как, с пятого на десятое, узнал в кабинете, который Бартер завел себе на самой верхней полке, за большими картонными папками.

А сам он поведал про челобитную и про необходимость найти жениха для своей хозяйки. Сообщил, что подлеца, бросившего ее с прибылью, зовут Николаем. И полюбопытствовал, нет ли здесь такого.

– А по фамилии? – спросил Бартер. – Что нам имена? Нам, офисным, фамилия нужна и должность!

Тимофей Игнатьевич призадумался. Фамилии и должности он не знал, поскольку челобитная была на древний лад, и все, в ней поминаемые, назывались рабами Божьими. Но он чувствовал, что это звание – не для «фирмы» или «офиса».

– Ну, может, Ипатьева говорила, где он работает? – офисный, сжалившись, стал помогать вопросами. – На какой машине ездит? Кто у него начальник?

– Нет. Раб Божий – и все тут… – Тимофей Игнатьевич пригорюнился. – Раньше, видать, и этого за глаза хватало.

Офисный вздохнул.

– Раньше… – пробормотал он. – Раньше вон до свадьбы девка на жениха и поглядеть боялась. Дикое было время, дикое, дикое!

– Ты чего визжишь, Бартерка? – удивился Тимофей Игнатьевич. – Люди услышат.

Офисный пришлепнул себе рот ладошкой.

К счастью, внизу этого взвизга не слышали.

Обе девицы, Настя Ипатьева и пока безымянная Агабазян, сидели за компьютерами, друг на дружку не глядя. Мужчины, которых они привели с собой, посмеялись над их испугом. Если верить секьюрити Никитину, то звук, который они приняли за чих, мог исходить и из недр компьютера, и даже из включенного радио. А что показалось, будто из сумки, – так это женская логика. Ему позволили заглянуть в эту самую сумку – и ничего подозрительного он там не нашел.

Какое-то время потрудившись, они друг к дружке повернулись и стали вопросы задавать. Тимофей Игнатьевич ничего не понял, а вот Бартер догадался – девицы искали большую квадратную печать, думали, ее забрал кто-то из старших, а она лежала почему-то на подоконнике.

– Погоди, дед, – сказал он гостю. – Проскочу, сброшу на пол, а то важные бумаги без печати останутся. Там же мой договор уже подписанный лежит! Если его сегодня не отправят, президент с меня шкурку спустит!

Так он и сделал.

Агабазян, пришлепнув печатью несколько бумаг, по соображениям Тммофей Игнатьевича – штук тридцать, разложила их по конвертам и куда-то понесла. Настя же взялась за телефонную трубку.

– Красновского можно? – спросила она, и в голосе было чутко уловленное домовым волнение. – Нет? А когда будет? Ничего не передавайте, я ему сама позвоню…

Так Тимофей Игнатьевич узнал нужную фамилию – «Красновский». И тут же спросил взобравшегося в кабинет Бартера, кто это такой.

– Красновский – это дистрибьютор, – объяснил Бартер. – Мы его знаем, он раньше сюда часто приходил.

– А где бы его сыскать?

– Где угодно. У дистрибьюторов может даже не быть своего офиса, – с некоторым презрением объяснил Бартер. – Он может с квартиры работать.

– Это как?

– Ну, комп у него дома, факс, выделенка. Офис ему и не нужен – подчиненных нет, никого он у себя не принимает.

– А как бы эту квартиру сыскать?

Офисный задумался.

– Нужно поднять договоры. Там где-то есть его юридический адрес. Может, это адрес квартиры и есть.

Поднимать договоры пришлось уже поздно вечером, когда люди ушли. И тут Тимофей Игнатьевич прямо залюбовался Бартером – тот шустро бегал по компьютерной клавиатуре, вытаскивал на экран всякие загадочные слова, быстренько менял их, наконец, нажал что-то такое, от чего заворчал принтер.

– Придержи бумагу, дед, а то на пол свалится. Вон он, твой адрес.

Тимофей Игнатьевич поймал большой плотный лист.

– Но это юридический адрес, – добавил Бартер. – Там, может, вовсе и не он живет, а родители.

– Прочитай внятно, – попросил Тимофей Игнатьевич.

У него не было особой нужды в грамоте. Если припекало – весь дом бегал к Евсею Карповичу, норовистому домовому дедушке, который на старости лет пристрастился к компьютеру, и он ловко складывал из букв слова. Но где тот дом и где тот Евсей Карпович? Оставалось лишь вздохнуть…

– Эн Ю Красновский, – прочитал офисный. – Улица Архипова, восемь. Это тут неподалеку.

– А квартира?

– Восемь – и все, – Бартер сам удивился. – Не может быть, чтобы он под офис особняк снял! Непохоже, чтобы у него деньги водились! Денежный человек в таких куртейках по морозу не бегает!

– А в чем?

– В дубленке или в пальто. Это понимать надо!

– Хорошо, что небогатый. Богатый примется нос крутить – мол, мне и девку с хорошим приданым подавай. А небогатому моя Настя как раз пара, – так разумно рассудил Тимофей Игнатьевич.

– Заботишься ты о ней…

– Хозяйка же! И сливочками балует, и конфетами. И рыбные консервы недавно давала.

– Да-а, сливочки…

Офисный несколько загрустил, сидя на картонном коробке от скрепок. Тимофей Игнатьевич посмотрел на него и удивился. Казалось бы, на хорошем месте трудится, званием своим гордится, в бумажках разбирается. А живет как-то странно…

Тимофей Игнатьевич привык к стародавнему уюту. Домовые и домовихи каждый лоскуток, каждое зернышко прибирали и в свое тайное хозяйство волокли. У иной домовихи жилище было крошечным, зато мягким и теплым, тут меха клочок пристроен – лапы в нем греть, тут шерстяная варежка – в ней хорошо маленьких спать укладывать, тут мешочек с крупами – на нем и сидеть можно, он под задницу округло подстраивается. Сам Тимофей Игнатьевич свое прежнее жилье обустроил – всему дому на зависть. А у офисного – две пустые коробки от скрепок да стопочка бумажных салфеток – вместо постели. И по стенке – бумажки-липучки с фамилиями, телефонными номерами и всякими загогулинами. Ни тепла, ни припасов… Зато называется – «кабинет»!

– Слушай-ка, Бартерка. Ты помоги мне эту улицу Архипова сыскать, а я в долгу не останусь. Я тебе с хозяйкой потом гостинцев пришлю. И есть у меня лоскут большой – подарю, будет одеяло. Там, в сумке, я подкладку подпорол, буду понемногу за подкладку класть, а ты знай доставай. Сговорились?

– Одеяло нельзя, – офисный сделался не просто строг, а суров. – президент увидит – с места сгонит. Одеялу в кабинете не место. А гостинцы… Это бы неплохо…

– Чем же с вами, с офисными, расплачиваются? Вот я, скажем, без подручного управляюсь. А у кого подручные – те их кормят-поят, заботятся, чтобы в тепле и в чистоте жили. Как подручный в возраст войдет, и если еще благонравного поведения, – сваху зовут, женят его. А у вас как?

– Женят? – тут офисный явно заинтересовался.

– Ну да, и ставят самостоятельным домовым дедушкой в хорошее хозяйство. Так чем расплачиваются, я спрашиваю?

– Должность новую дают, – буркнул Бартер. – Более престижную. Вот назначат меня старшим менеджером – меня младшие менеджеры будут слушаться.

– Слушаться – а дальше? Что ты им велишь делать?

– Делать? За бумагами смотреть, чтобы не потерялись, за скрепками, за папками, ножницы вот еще все время пропадают…

– А потом, когда тебя женят? Когда детки пойдут? Вот тут их и будешь растить? – Тимофей Игнатьевич обвел лапой убогое жилище офисного. – И растворимым кофе выпаивать?!

Бартер нехорошо на него глянул, но спорить не стал.

– Так доведешь? – спросил Тимофей Игнатьевич.

– Доведу уж. Только как ты потом обратно к хозяйке добираться будешь?

– Сперва – сюда, потом в хозяйской сумке поеду.

– Тебя сюда так просто не пустят, у нас секьюрити. Охрана, то есть.

– Так то – для людей.

– У нас и свое есть, батя у меня в нем служит.

– Так ты же и проведешь обратно! – обрадовался Тимофей Игнатьевич. – А потом в гости ко мне съездишь. Я тебя уж так приму! Припасов у меня – и круп, и печенья, и сухариков маковых заготовлено! Молочком напою, сливочками побалую! На мягком спать уложу! А хочешь – переходи ко мне в подручные.

– Я подумаю, – туманно ответил Бартер.

* * *

Улица Архипова оказалась неимоверно длинной. Бартер знал, где ее конец, а она еще имела начало. И там, в начале, стояли одноэтажные домишки, каждый – на одну семью. К утру лишь добрались до желанного дома номер восемь. И то – знакомый автомобильный, служивший у таксиста, помог.

– Знаешь, дед, ты сперва подумай, а потом этого Эн Ю Красновского в женихи заманивай, – посоветовал офисный. – Смотри, живет непонятно где, в нищете, а твоя хозяйка все же в офисе трудится, свою квартиру имеет. И у нее перспектива.

– Не положено! – отрубил Тимофей Игнатьевич. – Назван в челобитной раб Божий Николай – стало быть, я и должен привести к ней Николая, хоть за шиворот!

– Так эти челобитные когда придумали? При царе Горохе! Тогда все иначе было. И еще, дед. Ты ведь челобитную в каком виде принял?

– В правильном, – Тимофей Игнатьевич вздохнул. – С поклонами и крестными знамениями.

– Ты ее в устной форме принял, а это не считается! Ты посуди сам – твоя челобитная по сути – заявка. Прошу, значит, выделить из фондов жениха, одного, и доставить самовывозом по указанному адресу. Твоя хозяйка должна была сделать заявку в письменном виде с приложением товарно-транспортной накладной!

– Умный ты больно, Бартерка. Вот и живешь, одну бумажку – под бок, другой прикрываешься. А у нас все по старинке, слышал?! – Тимофей Игнатьевич для внушительности рыкнул.

– Никогда не поверю, что ты все по старинке делаешь! Свистишь, дед!

– Это я свищу?!

Офисный отскочил.

– Невозможно же все по старинке! Время не то! Вот ты адрес этого жениха – и то из компьютера вынул!

– Мало ли откуда я его вынул! А живу – по старинке! Все правила соблюдаю! – и чуть было не пустился Тимофей Игнатьевич эти правила перечислять, да заткнулся.

Отродясь не водилось, чтобы домовой дедушка с незамужней девкой шашни завел. А чтобы в таком неслыханном случае он еще и от девки сбежал – этого ни одному предку и в страшном сне бы не приснилось…

Но докладывать офисному, который возрастом годился разве что в подручные, о своих грехах Тимофей Игнатьевич не пожелал.

– И на сей раз все по старинке сделаю! – пообещал он. – Меня бабка Бахтеяровна вот научит – я наговоренный пряник принесу, или кладбищенской землицы, или еще иголки под порог втыкают. Женится этот Николай на моей хозяйке, вот увидишь!

– А ты деловой, – одобрил офисный. – Но пока своими глазами не увижу, как все это по старинке делается, – не поверю!

– Ну, гляди.

Они устроились в призаборных кустах и стали следить за крыльцом. Увидели, как вернулся из ночного загула большой рыжий кот и стал орать, требуя завтрака.

– Рыжий – это плохо, – проворчал Тимофей Игнатьевич. – По старинке и по правилам, кота заводят мастью в хозяина, а кошечку – мастью в хозяйку. Это что же, выходит, у нас жених – рыжий?!

– Так он, может, с родителями живет. У него папаня рыжий, а ты уже и расстроился, дед.

Дверь приоткрылась, кота впустили.

– Время раннее, а уже не спят, – заметил Тимофей Игнатьевич. – По старинке живут, это я одобряю! Почтенные хозяева!

– Ты, дед, вокруг погляди. Мы леший знает куда забрались. Тут до автобусной остановки, наверно, полчаса шагать. Вот и встают рано, чтобы не опоздать на работу. А то еще причина есть – садик. У нас в офисе некоторые женщины детей имеют, так в хороший садик через весь город приходится возить. Вот и встают ни свет ни заря, – объяснил офисный.

Тимофей Игнатьевич почесал в затылке. Как-то так вышло, что хозяева, от которых он позорно сбежал, с детьми хлопот не знали – и садик был возле дома, и школа.

– А у нас в десять утра всем положено быть на рабочих местах, – вдруг объявил офисный. – Так что ты, дед, запоминай местность, ставь на заборе зарубки.

– Погоди…

Дверь распахнулась, вышли мужчина и женщина, вывезли коляску.

– Осторожней, Коля! – сказала женщина, помогая мужчине спустить коляску с крыльца. – Проснется!

– Не-е, спит, – заглянув к младенцу, ответил Коля. И они вдвоем укатили коляску вдаль по пустынной улице.

– Это что еще такое? – удивился Тимофей Игнатьевич. – Это еще откудова?

– Ой, дед! – прямо взвизгнул офисный. – А Красновский-то твой, Эн Ю, женатый оказался!

– Не может такого быть! Пошли разбираться!

– Как разбираться?

– Дом старый, должны быть домовые!

И Тимофей Игнатьевич решительно вошел во двор.

Офисный остался ждать.

Ждал он недолго. Услышал топотню, вскрики, боевой визг. И вскорости со двора кубарем выкатился взъерошенный Тимофей Игнатьевич.

– Совсем дикие! – восклицал он. – Слова не скажи – сразу в тычки! Я им – про челобитную, а они – драться! Овинника в подручные взяли! Он меня на две головы выше! На таких овинниках пахать надо, а его – в подручные! И безмозглый! Я ему – про челобитную, а он меня – за шиворот!

– Разобрался, дед? – спросил офисный. – Возвращаемся?

– Я сходку созову! – продолжал возмущаться Тимофей Игнатьевич. – Мало ли, что женат? А у меня – челобитная! Я хозяйку выручать должен!

– Ты погоди вопить, дедушка, – одернул его офисный, причем голосок сделался печальный. – Выходит, хозяйка твоя с женатым связалась? От него она с прибылью?

– Она не знала, что он – женатый! – отрубил Тимофей Игнатьевич.

– Погоди, погоди! Давай посмотрим с юридической точки зрения! Имела ли вообще твоя хозяйка право подавать эту челобитную? А? – и тут офисный явно затосковал. – Видела же, что мужик женат… Значит, и челобитная считается недействительной…

– Как это – видела? Что он – жену с младенцем на свидания с собой брал, что ли? Он, подлец, без жены всюду шастал! Вот и обманулась моя Настасья! – и Тимофей Игнатьевич громко вздохнул. – И дитя сиротить – грех… Как же я теперь домой покажусь?

Он имел в виду, что домового, не сумевшего исполнить челобитную, прочие в лучшем случае засмеют. А такого приблудного, как он, выставят из дома в тычки. А он-то надеялся, а он-то рассчитывал!..

– Да уж, обманулась! Если мужик в офисе работает, узнать про него – плевое дело! – возразил офисный. – Ты, дура, прежде чем на спинку падать, других баб поспрошай! Мало ли, что кофе пить водит и цветы на восьмое марта подарил! А ты и растаяла, дура, дура, дура!

Офисный неожиданно сорвался на странный визг.

– Ты чего это, Бартерка? – забеспокоился Тимофей Игнатьевич. – Ты в своем уме? А то, может, проголодался?

– Дура, дура! И все мы, девки, дуры! Не головой думаем, а совсем другим местом! А им того и надо! Не жениться, а сладости задарма отведать! Дуры, дуры!..

Тимофей Игнатьевич так и обмер. Бартерку же согнули в три погибели, сбили в ком громкие и совсем безнадежные рыдания.

– Так ты же не офисный, ты – офисная! – изумился Тимофей Игнатьевич. – Что делается, что делается?! Тебе бы дом в порядке содержать да мужа слушаться, а ты чего творишь?! Говори живо, девка, – кто батька, кто мамка, от кого сбежала!

– Батька у меня тут в секьюрити служит, мамка – поварихой, – прорыдала девка.

– И что – подзатыльника тебе дать поленились? Не заглядывайся, мол, на прохожих молодцов?

– Так какой же он прохожий? Это же Президент! – и Бартерка, поняв, что проболталась совсем чужому домовому, прихлопнула себе рот ладошкой.

– Так. Значит, в президентихи наладилась?

– Я ж его, подлеца, любила! – Бартерка опять ударилась в рев.

– Любила… Вот ведь слов нахватались… – и Тимофей Игнатьевич хмыкнул. – А парнем чего притворяешься? Ишь, шерсть на рожу начесала, хрен поймешь!

– Так все же начесывают… Это у нас униформа такая…

– Тьфу и еще раз тьфу.

– Ничего не тьфу, называется – унисекс…

– Че-во-о-о?!?

Слово «секс» Тимофей Игнатьевич не раз слышал от Маремьянки, через этот «секс» ему и из любимого хозяйства удирать пришлось, а тут у офисных он еще и не простой, а «уни»!

На это «чего» Бартерка ни словечка не ответила. Глядя на рыдающую девку, Тимофей Игнатьевич стал понемногу смягчаться.

– А за мной увязалась, чтобы побольше насчет челобитных узнать? – уже почти спокойно спросил он. – Чтобы адресок бабки Бахтеяровны выведать? Чтобы Президента своего, будь он неладен, присушить? Так, что ли? Ох, девка, тебе бы сидеть, сватов ждать…

– Как по старинке?

– Да, как по старинке! – рявкнул Тимофей Игнатьевич.

– Так к нам и свахи не заглядыавют! Мы же – офисные! Их секьюрити не пускает!

– Плюнул бы, да уж нечем, – сообщил Тимофей Игнатьевич. – Ладно. Коли родители у тебя дураки, я тебя с собой забираю.

– Куда, дедушка?

– Куда-куда… Туда, где по старинке…

* * *

Нельзя сказать, что у Тимофея Игнатьевича вдруг проснулась совесть…

У домовых вообще большие сложности с совестью. Они полагают, будто каждое дело и каждое безделье оставляет после себя некий остаток, который приятен или же неприятен. Неприятный имеет свойство оставаться в памяти надолго. А совести как постоянного своего спутника они не разумеют, хотя бы потому, что непонятно – где же она помещается. Но вот, скажем, на сходке, когда решаются важные вопросы, можно и к совести воззвать – как если бы она действительно имелась. И ничего – действует!

То, что вдруг сгорбило Тимофея Игнатьевича и заставило крепко чесать в затылке, было для него чувством новым и непонятным. Прежде всего, оно было составным.

Немалую часть этого чувства представлял обычный страх. Домовой боялся, что все его приключения окажутся напрасны, жених к Настеньке не вернется, и местные домовые, узнав, что он не выполнил правильно, на старый добрый лад, изложенной челобитной, выставят его из дому или предложат перейти в подручные. Тьфу, стыд какой, в его-то годы…

Другую часть составляла жалость. Он действительно жалел незадачливую хозяйку, от которой ничего, кроме добра, не видел. А сейчас и ревущую Бартерку пожалел.

Третья часть происходила удивительным образом от гордости. Следование старым обычаям и порядкам раньше, бывало, не всегда нравилось домовому, но вот сейчас он ощутил себя на две, а то и на три головы повыше забывших прошлое и отставших от правильной жизни офисных.

А вот с четвертой частью странного чувства он предпочел бы вообще никогда не иметь дела.

Ведь далеко-далеко, на другом конце голода, жила в отцовском семействе опозоренная девка Маремьянка. И она, поди, уже нянчила младенчика…

Может, мать с сестрами и пытались ей помочь, может, тоже бегали к гадалкам и ворожейкам, да что толку, если никто не знал, куда унесла нелегкая струсившего соблазнителя.

Но если по правилам…

Домовой дедушка Тимофей Игнатьевич, как и многие домовые, мог приврать, но вообще правды не боялся. Правда же в этом деле была такова – уж если хочешь, чтобы в твоем роду-племени соблюдались добрые порядки, то сам с себя и начинай.

– Пошли, – хмуро сказал он. – Может, там еще не все мои имущества растащили. В подручные тебя определю. У нас Евсей Карпович при компьютере днюет и ночует – к нему помогать пойдешь. Потом сваху позовем, замуж отдадим. Хозяйство вести научишься. Мужа слушаться…

Бартерка молчала и кивала.

– А ты, дедушка? – спросила осторожненько.

– Не твое дело.

Тимофей Игнатьевич взял Бартерку за безвольную лапку и повел, куда глаза глядят, и повел, и у первого попавшегося автомобильного разведал дорогу, и целую ночь помогал магазинному затыкать крысиные норы, чем заработал мешочек с продовольствием. И опять взял Бартерку, и опять повел, и даже обрадовался, увидев железные рельсы.

До ставшего родным дома, где живут по старинке, до сдуру брошенного разлюбезного хозяйства оставалось совсем немного. Всего две ночи пути. А там – будь, что будет.

Рига 2004

Проглот

Неонила Игнатьевна, всем ведомая сваха, от усталости уже на углы натыкалась, но ее ликованию не было предела – она-таки сосватала славного молодца Трифона Орентьевича и красавицу Маланью Гавриловну. На ее совести было устройство свадьбы. А свадьба у домовых начинается, когда все приданое в дом жениха из невестиного дома перетащат. Расстояние было немалое, призвали на помощь всю родню, занимались этим делом четыре ночи – с ночлегом на складе у магазинного.

В свадебный вечер мешки принесли целой процессией – возглавлял ее домовой дедушка Матвей Некрасович, который нес всего-навсего махонький коробок с внучкиными цветными ленточками, за ним шел сын, Гаврила Матвеевич с грузом чищеных орехов, потом – невестка Степанида Афанасьевна с узлом постельного белья из самолучших китайских носовых платочков, потом – прочие участники торжества. Замыкала шествие Неонила Игнатьевна, которая вела невесту.

Особых церемоний домовые не разводят, обряд у них простой – старшие объявляют молодых мужем и женой, а потом – угощение и пляски. Этого довольно – союзы у домовых неразрывные, не то что у людей, которые подпирают свое ненадежное супружество всякими бумажками. Раньше, в древнюю догородскую пору, свадьбу играли в погребе или в овине – с банником не всегда сговоришься, он суров, а овинник свадьбы любит, у него способность есть свадьбы предугадывать, и деревенские девки этим пользовались – на святках бегали ночью через двор, оборачивались к овину спиной, задирали подол и говорили заклинание:

– Мужик богатый, ударь по заду рукой мохнатой!

А овинник и рад стараться! Кого шерстистой лапой шлепнет – ту в богатое семейство замуж отдадут. Кого босой и холодной пяткой лягнет – той быть за бедняком. А к кому и близко не подойдет – той в девицах век вековать.

Но в городе овина нет, зато есть чердак. Этот чердак уже освоила молодежь, затевала там гуляния, вот ей и приказали навести там порядок, устроить столы и сиденья.

Наконец все общество собралось, расселось, и два домовых дедушки, Матвей Некрасович и женихов дед Мартын Фомич, объявили Трифона Орентьевича и Малашу супругами.

Трифон Орентьевич (еще совсем недавно – Тришка, ни на что не годный, кроме чтения хозяйской литературы) сидел довольный и гордый – экую красавицу отхватил! Малаша смущалась, но исподтишка поглядывала на суженого – он ей страх как нравился. Неонила Игнатьевна, как полагается, выпила красного вина и первая пошла в пляс. А когда домовиха пляшет – это целое зрелище, потому что она и топает, и подпевает себе, и взвизгивает, и хохочет.

За общей суетой никто и не заметил, что на чердаке появились два незваных гостя.

Они стояли у дверей довольно долго. Наконец набрались смелости и подошли к сидевшему с краю домовому Аникею Киприяновичу. Место было не самое почетное – ну так и Аникей Киприянович только-только начал заново завоевывать репутацию хорошего хозяина. Он слишком долго прожил безместным, а когда такое случается, домовые дедушки говорит: сдается, обленился. А это худший упрек, какой только можно придумать. И хотя Аникея Киприяновича определили в неплохую квартиру, ему еще следовало убедить общество в своем трудолюбии.

– Сделай милость, укажи, кто тут дородный добрый молодец Трифон Орентьевич, – с поклоном попросил незнакомый гость, по виду еще совсем молодой, из подручных.

– Так вы опоздали, молодцы, – отвечал Аникей Киприянович. – Свадьба еще когда началась! А вы что же, без подарков?

Узелки, что имели при себе гости, были наискромнейшие.

– Так это он женится?

– Он самый.

– Ахти нам, – сказал до поры безымянный гость. – Пропали мы.

– А что стряслось?

– Беда стряслась. Такая беда, что мы сутки шли, не присаживаясь, а где и бежали. Вся надежда была на Трифона Орентьевича.

– Без него – никак?

– Никак. Сказывали, не только что умен, а умеет автомобиль водить и молчкам хозяин.

– А что за беда-то? – спросил Аникей Киприянович.

– А такая беда, что у нас домовой дедушка помирает. А он нам с Яковом Поликарповичем заместо отца был, уму-разуму нас учил.

– Так Трифон Орентьевич наш не знахарка, поди, – сказал сильно удивленный Аникей Киприянович.

– Трифон Орентьевич технику знает, – уважительно произнес гость. – А бедный наш Евсей Карпович…

– Из-за техники помирает, коли уже не помер, – добавил второй гость.

Аникей Поликарпович задумался. Положение было двусмысленное.

С одной стороны, отвлекать новобрачного от его новоявленных семейных радостей плохо и не принято. Когда домовой женится, он, отгуляв трехдневную свадьбу, первым делом со своей супругой и с провизией забирается в такой тихий уголок, где его никто неделю не потревожит. С другой стороны, беда…

– Подождите, молодцы, – сказал он и пошел на поиски женихова деда. Тот был хранитель древних правил и знал ответы на все вопросы, относящиеся к верному поведению и нерушимым обычаям.

Молодцы присели в уголке и с тоской смотрели на свадьбу. Они очень устали и мечтали об одном – подремать хотя бы с полчасика.

– Ничего не выйдет, Акимка, – горестно молвил тот, что повыше и покурчавее.

– До конца бороться будем, Якушка, – возразил второй. – Он-то нас от смерти неминучей спас, а мы что же?

– А что мы можем?…

– Что можем – то и сделаем.

Не так давно, когда на городской окраине были замечены опасные смерчи, приходившие из заброшенных деревень, старшие отрядили Акимку с Якушкой сбегать и разобраться, что это еще за враг. И погибнуть бы им безвременно, если бы сообразительный домовой Евсей Карпович, наловчившийся пользоваться хозяйским компьютером, не выискал там описание парашюта и не смастерил это устройство для разведчиков из самых что ни есть подручных материалов.

А сейчас норовистый и независимый Евсей Карпович накликал на свою кудлатую голову большую неприятность.

* * *

Денис, знавший своего домового чуть ли не в лицо, уходя на работу, оставлял для него компьютер включенным. Евсей Карпович не на шутку увлекся этой игрушкой. Когда хозяина не было дома, а отсутствовал он часто, потому что работал и учился, домовой не отходил от клавиатуры и даже приноровился возить по коврику мышь. Евсей Карпович выкапывал в Интернете такие знания, что прочие домовые лишь в затылке чесали да крякали, когда он делился находками. Его приятельница, Матрена Даниловна, сперва огорчалась – она, улучив минутку, тайком прибежит к Евсею Карповичу, а его от монитора за уши не оттянешь. Она-то и заметила неладное.

Матрена Даниловна своего приятеля навещала секретно, чтобы не дразнить законного супруга Лукьяна Пафнутьевича, который, как всякий домовой дедушка, был сторонником незыблемого порядка в семейной жизни. И вот однажды, проскользнув в Денискину квартиру, Матрена Даниловна увидела Евсея Карповича лежащим на компьютерной клавиатуре. В комнате было темно, светился лишь экран, на котором суетились фигурки, и Матрене Даниловне почудились светлые дрожащие струнки, натянутые между домовым и экраном. Она подумала было, что Евсей Карпович заснул, и окликнула его. Он отозвался не сразу и, очнувшись, был странен – тих, задумчив, неразговорчив, и словно бы к чему-то прислушивался.

И во второй раз случилась та же история, мерещились те же струнки. А в третий Матрене Даниловне не удалось растолкать Евсея Карповича. И она смертельно перепугалась.

Домовые умирают не по-человечески, а на свой лад – от старости засыпают и понемножку усыхают. Родня прячет тельце в такое место, откуда, ежели проснешься, можно выбраться, и, говорят, такие случаи бывали. Матрене Даниловне вовсе не хотелось хоронить Евсея Карповича – не в тех он еще был годах, чтобы от старости засыпать, и на здоровье не жаловался. Она с перепугу помчалась к подручному Лукьяна Пафнутьевича – Якушке.

Сперва-то подручных было двое, Якушка да Акимка, но потом на сходке постановили, чтобы Акимка шел домовым дедушкой в бестолковое семейство Венедиктовых, которое нельзя было оставлять без присмотра – того гляди, увлекутся умными речами и пожгут все кастрюли или же забьют сток в ванной мокрым носком, забудут закрыть кран и устроят потоп на весь дом. Акимка стал Акимом Варлаамовичем, но Матрена Даниловна, сама его воспитавшая и школившая, по-прежнему давала ему всякие поручения.

Подручные знали про визиты Матрены Даниловны в жилище Евсея Карповича, да помалкивали. Якушка сбегал за Акимкой, и все трое поспешили к бездыханному домовому. Там Матрена Даниловна и рассказала про свои видения.

– Это техника виновата! – сразу сказал Акимка. – Как-то она скверно на него подействовала.

– Такого не было, чтобы от компьютера помереть, – возразил Якушка. – Давай опытную бабушку к нему позовем. Может, просто в беспамятство впал.

– А может, инфаркт или инсульт.

Акимка у хозяев еще и не таких медицинских слов нахватался, мог единым духом «гастроэнтероколит» выпалить.

– Отродясь у домовых таких хвороб не было, – еле выговорила, утирая слезы, Матрена Даниловна.

– Техника! – стоял на своем Акимка.

– Инфаркт! – наскакивал на него Якушка. Чуть не подрались, да Матрена Даниловна по углам развела.

Якушка сбегал за опытной бабушкой Минодорой Титовной, чуть не в охапке притащил ее. Матрена Даниловна спряталась за книгами и оттуда смотрела, как старушка тормошит Евсея Карповича.

– Помирает, – сказала бабушка. – Словно бы из него кровь высосали. А как сделано – не понять, ран не вижу. Не кикимора ли шкодит?

– Как же быть? – спросил Акимка.

Бабушка вздохнула – что тут ответишь, все однажды уснем…

– А долго он еще протянет? – задал вопрос Якушка.

– Я такой хвори отродясь не видала. Но сдается, дня два-три продержится, а тогда уж уснет окончательно. Сейчас-то он еще в полудреме.

И Минодора Титовна пошла звать соседей – негоже, чтобы домовой дедушка, да еще такой уважаемый, как Евсей Карпович, засыпал в полном одиночестве. А ну как проснется? И водички подать будет некому.

Сбежались кумушки. Кое-кто поглядывал – не прячется ли в доме Матрена Даниловна, о ее хождениях к соседу слухи все ж завелись. Но ее Акимка с Якушкой успели вывести и устроили в вентиляционной шахте, чтобы там в одиночестве горевала. Сами же забрались по той же шахте двумя этажами выше.

– Может ли быть, чтобы кикимора засела в компьютере? – спросил Акимка.

– Кто ее разберет. У нас один только Евсей Карпович с компьютером ладит… то есть, ладил…

– Может, Дениса поискать?

– А как?

Хозяин Евсея Карповича с вечера ушел на сдвоенное дежурство – высвобождал себе дни, чтобы потом, перед сессией, засесть дома и подготовиться к экзаменам. Про эти дежурства домовой рассказывал с гордостью – вот-де какой хозяин сознательный! Однако где искать этого сознательного – не сказал.

– Знаток нужен.

– Люди не помогут, если там кикимора засела.

– Леший?…

– Сам ты леший! Как ты его из лесу доставишь?

– Так ведь кикимора только его, сказывали, боится…

– Ну и дурень же я! – воскликнул Акимка, шлепая себя по лбу. – Я знаю, кто нам нужен! Помнишь, говорили про домового дедушку Трифона Орентьевича? Который в шумную машину молчка подсадил? И машина замолчала! И кикимору из своего дома прогнал! Вот! Его привести надо!

* * *

Сборы заняли четверть часа – старшие объяснили, где искать знатока, домовихи собрали припасов. И Акимка с Якушкой отправились в путь.

Им еще повезло – кварталов с десяток ехали на машине, подвез знакомый автомобильный. И тем везение кончилось – кто ж из домовых в здравом уме и твердой памяти сбежит с собственной свадьбы?

Аникей Поликарпович меж тем отыскал Мартына Фомича и сильно его озадачил.

У домовых вообще редко случается проблема выбора, им и выбирать-то не из чего, разве что – сперва тараканов гонять, а потом подгоревшую кастрюлю драить, или же наоборот. И тут они не шибко задумываются. Как-то все само по порядку получается.

С одной стороны, три дня свадебного гуляния – это свято. С другой – нельзя не прийти на выручку своему брату домовому. Хотя домовые мирно не живут, могут ссориться до визга и укусов, но твердо помнят, что все они – родня. И Мартын Фомич долго молчал, прежде чем изрек мудрое слово.

– Это не моя свадьба, а Тришкина. Ему решать. Сейчас приведу.

Трифон Орентьевич поспешил на дедов зов, а Маланья Гавриловна – следом, не для того она замуж выходила, чтобы супруга от себя хоть на три шага отпускать.

Акимка с Якушкой чаяли увидеть высокого и статного домового дедушку, истинно дородного доброго молодца, а Трифон Орентьевич был ростом вровень с ними, да и дородства покамест не нажил. Они переглянулись – неужто этот домовой всем молчкам хозяин, машину водит и умеет кикимору ловить?

– Вот внук, растолкуйте ему все внятно, – велел Мартын Фомич. Якушка с Акимкой растолковали. И теперь уж Трифон Орентьевич задумался.

Дело в том, что его подвиги были совсем не таковы, как мерещились соседям, не говоря уж о домовых с городской окраины. Он не умел подсаживать молчка – просто сговорился со случайно попавшимся ему гремлином Олд Расти, великим мастером портить технику, и привел его в ночной клуб, своим грохотом утомивший домовых до чрезвычайности. И машину водить он не умел – однажды проехался, вися на руле. А что до кикиморы – так никакой кикиморы не было, она всем померещилась, а он рядом случился. Конечно, основания для славы, побежавшей по всему городу были, – Трифон Орентьевич действительно побывал в деревне, а ночной клуб после явления гремлина закрыли и наступила тишина.

Так что стоял славный молодец Трифон Орентьевич перед Акимкой и Якушкой в великой растерянности. И, возможно, сказал бы им правду, кабы не молодая жена, смотревшая на него с восторгом и преданностью – как положено смотреть жене на мужа, по крайней мере, в первые годы брака.

Нельзя было позориться перед Малашей. Никак нельзя.

– Как бы до вас добраться поскорее? – спросил Трифон Орентьевич.

– Неужто ты, Тришенька, со своей свадьбы уйдешь? – изумилась Малаша. – Нельзя же так, гости обидятся!

– Мне главное, чтобы ты, Маланья Гавриловна, поняла и не обиделась, – отвечал он. – Ты все гостям растолкуй, присмотри, чтобы все были сыты и пьяны, а я пойду с Акимом Варлаамовичем и Яковом Поликарповичем.

– Куда это ты пойдешь? Один, без меня? Трифон Орентьевич, где это видано – чтобы жених без невесты уходил? Да ты бросить меня собрался, что ли? Хозяйских телевизоров насмотрелся?! – и Малаша заревела.

Смотреть телевизор ей родители не велели – сказали, что от него в мире все безобразия. Конечно, Малаша исхитрялась, и кое-что ей даже нравилось, но только не применительно к своей семейной жизни!

Трифон Орентьевич не думал, что семейная жизнь начнется с рева и скандала. Он растерялся, и неудивительно. Сейчас бы следовало приласкать новобрачную, да как же при посторонних?

– Ладно, ладно! – закричал он. – Никуда не пойду, только не реви!

– Как это не пойдешь? – сквозь слезы едва выговорила Малаша. – Домовой дедушка в беду попал, а ты выручать не пойдешь?! За кого ж я, горемычная, замуж вышла?! Уы-ы-ы!..

Дед Мартын Фомич хмурился – очень ему эти рыдания посреди свадьбы не нравились. Пока разговор шел в уголке, незаметно для гостей, а ну как понабегут? Сраму не оберешься.

– Женился ты, внук, на дуре, – сообщил он не столько Трифону Орентьевичу, сколько Акимке с Якушкой.

– Вот, сами видите, – им же жалобно сказал внук.

– Прости, Трифон Орентьевич, что понапрасну беспокоили, – глядя в пол, извинился Акимка. – Пойдем, Яков Поликарпович. Не сладилось дельце.

Оба развернулись и двинулись прочь с чердака.

Было им тошно.

Шли среди бела дня, вдоль стенок перебегали, в сугробах свежевыпавшего снега вязли, за углами хоронились, чуть под колеса не попали – и напрасно. Видать, не судьба спасти Евсея Карповича от диковинной хворобы.

– Вот, глянь, за батареей местечко. Вздремнуть бы, – предложил Акимка. – Спешить-то некуда…

– Можно, – согласился Якушка. И оба забрались в тесную теплую щель.

Но заснуть им не удалось.

Когда домовые галдят – людям слышно, обычно же они разговаривают тихо. Однако случается, что нужно при людях что-то сообщить товарищу. Тогда в ход идет скороговорка. Для человека – громкий крысиный писк, а домовой в этот писк с десяток слов уместил.

Такой вот сигнал раздался на лестнице, да не единожды. Жильцы бы могли подумать, что стая крыс атакует дом. А это искали Акимку с Якушкой. И нашли.

– Идем, – сказал Трифон Орентьевич. – Время поджимает.

Рядом с ним стояла Маланья Гавриловна с узелком, тоже готовая в поход.

– А свадьба? – спросил Акимка.

– Так нас уже поженили, – бойко ответила Малаша. – Теперь муж может что хочет делать, а жена уж при нем. И не проси – не пущу одного!

Это относилось к Трифону Орентьевичу.

– Сперва – на автостоянку. Там у сторожа в будке Вукол Трофимыч живет, он все про автомобильных знает. Может, еще с ветерком доедем, – пообещал новобрачный.

– А свадьба? – спросил, в свою очередь, Якушка.

Он мечтал о собственном бракосочетании и о трехдневном застолье. И он понимал, как обидно уходить в разгар праздника.

– Моя свадьба, как хочу – так и гуляю, – ответил Трифон Орентьевич.

* * *

Евсей Карпович ощутил себя. Он осознал, что лежит, что дышит, и только сил открыть глаза не было.

Ему захотелось опять уснуть. Сладко уснуть, как у мамки под бочком. И не просыпаться.

Однако не получалось.

Он поневоле стал думать. Мысли были путаные, как ком шерсти из нескольких клубков, который чем распутывать – проще отрезать и выбросить. Когда-то Евсей Карпович подбирал за хозяйкой такие комья и соорудил себе теплый тюфячок.

В них, в мыслях, одна нить принадлежала Матрене Даниловне, другая – хозяину Дениске, третья – какому-то существу по имени Проглот, четвертая – другому существу, Колыбашке.

– Уйди, Проглот, – мысленно говорил Евсей Карпович. – Уйди! Мешаешь! Я еще не все кристаллы собрал и ключ к двери не нашел. Сгинь! Нет тебя!

– Ты собирай, собирай, я тебе не мешаю, – отвечал Проглот. – Я вот тут, в сторонке, постою.

Евсей Карпович был недоволен, все-таки сбор голубых кристаллов – дело тонкое, и негоже, чтобы чья-то морда в затылок дышала. Опять же, за ними идешь по лабиринту, идти надо быстро, чтобы не догнала Пасть, а Пасть – как у акулы, когда она за тобой спешит – только круглую зубастую дыру, обернувшись, видишь.

Он уплывал в пространство, где переплетались трубы лабиринта и мерцали кристаллы, но вдруг явственно услышал голос старушки Минодоры Титовны:

– Сюда, сюда! Тут он дремлет! Проходите, молодцы, а ты, девка, в сторонке постой, девкам за больными ходить негоже.

– Какая я девка, я домовая бабушка! А это супруг мой Трифон Орентьевич! – ответил сердитый голосок.

Потом были голоса его приятелей, Акимки и Якушки, потом – чужой. Открывать глаза и смотреть, кого там принесло, не хотелось. Но домовые, собравшись над распростертым телом, несли чушь. Они собирались вытащить Евсея Карповича из Денискиной квартиры на свежий воздух. Кроме того, чужой домовой требовал выключить компьютер. А это было недопустимо.

Нужно было приподняться и гаркнуть внушительно, чтобы отстали. Но тело превратилось в кисель – тот стародавний густой кисель, какого теперь уж не варят.

Повеяло холодным ветерком. Евсей Карпович испугался – как бы в сугроб не затащили, лекари самозванные! Сугробом как-то он сам врачевал совсем сдуревшего домового Лукулла Аристарховича, который перебрал хозяйского коньяка.

– Пустите… – беззвучно пробормотал он. – Назад волоките…

И тут ему на физиономию рухнул слетевший с крыши рыхлый комок снега.

Досталось всем – домовые захохотали, отряхиваясь и оглаживаясь. Евсей Карпович зафырчал, стараясь хотя бы сдуть с физиономии снег.

– Просыпается, ахти мне, просыпается! Ах, держите его, держите! Сверзится! – заголосила Минодора Титовна. – Об асфальт треснется! Тут ему и конец!

Цепкие лапы ухватились за шерстку Евсея Карповича. Это было неприятно. Домовые вообще не любят прикосновений, разве что в детстве, когда мамка тетешкает маленького. А тут прикосновения были злодейские – чуть доброхоты половину шкуры не выдрали.

Он ярости, не иначе, взялись силы – Евсей Карпович открыл глаза и обнаружил себя на заснеженном подоконнике. Внизу было пространство для долгого полета – семь этажей. Его втянули обратно в окошко, уложили поудобнее и стали расспрашивать – что да как. Он молчал – язык во рту не поворачивался, да и неловко было. Вся эта суета сильно его раздражала. Особенно неприятно было, что Якушка сбегал за Матреной Даниловной. И она, видя перед собой прославленного Трифона Орентьевича, рассказала все подряд, упомянула и струнки, что натянулись между лежащим без сознания домовым и компьютерным экраном.

– Врет, – хотел было возразить Евсей Карпович, но голос не слушался. Он сколько ночей провел за компьютером – никаких струнок не замечал.

– Не кикимора ли в машинку забралась? – спросил Акимка. – Не она ли соки сосет?

– Впервые слышу, чтобы кикимора струнки из себя выпускала, – отвечал Трифон Орентьевич. – Но кто-то там точно засел.

– Так выманить же надо! И погнать пинками!

– А как?

– На живца, – вдруг сказала Матрена Даниловна. – Коли надобно – я в живцы пойду!

И тут Евсей Карпович содрогнулся – да так содрогнулся, что едва обратно в приоткрытое окошко не улетел. Хорошо – его в шесть лап все еще держали…

* * *

Трифон Орентьевич, так уж вышло, до сих пор дела с компьютерами не имел. Квартира, где он жил в подручных при собственном деде, принадлежала старому чудаку, который новомодную технику презирал. Мартын Фомич замаялся чинить его древний утюг и кофемолку – ровесницу хозяина. Зато старик насобирал неимоверное множество книг. Среди них Трифон Орентьевич отыскал и английские учебники. Он был единственный из городских домовых, умевший кое-как объясниться по-английски. Поэтому, когда его подвели к компьютеру, он узнал на мониторе некоторые знакомые слова и обрадовался.

Но что делать с этими словами дальше – он понятия не имел.

Рядом стояла женушка Маланья Гавриловна и смотрела на мужа с обожанием. Вот только допусти малую оплошность – что с этим обожанием сделается? А?

Трифон Орентьевич прошелся перед монитором взад-вперед, почесал в затылке. Прочие взирали на него с трепетом: еще бы, не всякий день увидишь, как мастер за дело берется.

– Откуда струнки тянулись? – спросил он, уверенный, что эти сведения совершенно бесполезны. Однако что-то же нужно было говорить.

– Отсюда, и отсюда, и отсюда, – показала Матрена Даниловна. – И вот отсюда.

– Сколько их было-то?

– А много. Как нитяная бахрома на скатерке.

– И как натянуты?

– Сильно натянуты. Аж дрожали, – вспомнила Матрена Даниловна страшноватую картинку. – И Евсея Карповича держали тут, тут и вот тут.

Трифон Орентьевич покосился на Акимку с Якушкой, которые ждали от него неизреченной мудрости.

– Давай-ка, бабушка Матрена Даниловна, сделаем чертеж!

На Денискином столе много было всякого добра, в том числе и стопка бумажных листков – самому себе напоминалки писать. Была там и вещица, с которой никто из местных домовых дела не имел, а вот Трифон Орентьевич у хозяина ее видел и смысл ее понимал. Это был механический карандаш, из которого он, будучи еще Тришкой, извлекал куски грифеля для изучения английского языка. И теперь он очень гордо это проделал, а Малаша даже подбоченилась: мой-то каков!

Трифон Орентьевич велел Матрене Даниловне вообразить, будто перед ней компьютерный экран, от которого тянутся струнки, и понаставить точек, откуда они растут. Домовиха сосредоточилась и принялась тыкать грифелем в бумажку. Дело это для нее было непривычное, она умаялась, словно целое ведро разбежавшейся по кухне картошки в кучу собирала.

Акимка и Якушка уставились на ее творчество и пришли в некоторое смятение. Изображен был продолговатый, дыбом торчащий силуэт с небольшим утолщением сверху и каким-то округлым расширением снизу. Трифон Орентьевич тоже малость смутился. Зато Маланья Гавриловна преспокойно взяла бумажку и объяснила, что изображен-де некто, имеющий голову, и в длинном балахоне, клубящемся у ног. Возражать ей не стали – тем более, что она, скорее всего, была права.

– Нет, это не кикимора, – сказал Трифон Орентьевич. – Кикимора, сказывали, тоща и костлява, а это – гладенькое.

– Еще бы не гладенькое, – буркнул Акимка. – Все соки из нашего Евсея Карповича высосало!

Трифон Орентьевич задумался с таким умным видом, что все присмирели.

Логически рассуждая, Матрена Даниловна видела струнки в полумраке или вообще в темноте – при солнечном свете они были бы незаметны. Значит, коли хочешь за них уцепиться, изволь ночевать возле компьютера.

Когда Трифон Орентьевич сообщил о своем намерении, Акимка с Якушкой пришли в восторг и предложили сесть в засаду вместе. Но Трифон Орентьевич назначил их смотреть за Евсеем Карповичем – мало ли что, с боку на бок перевернуть, водицы поднести. А Матрена Даниловна, убедившись, что ее друг сердечный вроде оклемался, засобиралась домой, к Лукьяну Пафнутьевичу.

Больного перетащили в подходящее место – на диван, где между спинкой и прислоненной подушкой образовался шалаш. Акимка с Якушкой устроились там же – на диване тепло и мягко, а они сильно устали. Трифон же Орентьевич принялся ладить наблюдательный пункт напротив монитора. Супруга не отходила от него ни на шаг.

У Дениски был обычный недорогой ноутбук, недавно купленный взамен старого железного чемодана, стоявший на журнальном столике и обложенный всякой мелочевкой. Малаша никак не могла понять – неужели придется спать на открытом месте, а не в тихом укромном уголке, как она была приучена? Матрена Даниловна принесла ей из своего хозяйства большой лоскут искусственного меха – если под него забраться, то вроде ничего получается. Трифону Орентьевичу поставили перед ноутбуком красивый камушек, подобранный Дениской на речном берегу. Он уселся и уставился на пустой экран. Там разбросаны были какие-то мелкие картинки – и ничего больше.

Продержался Трифон Орентьевич часа два. А потом заснул.

Сон сморил всех – и Малашу, и Акимку с Якушкой. Не шутка – путешествие с окраины в центр города и обратно! Тем более, тепло и мягко.

Проснулась компания ни свет ни заря от крика Матрены Даниловны. Она трясла Трифона Орентьевича и крыла его такими словами, что домовихи берегут для самого крайнего случая.

Да и неудивительно – на клавиатуре лежал бездыханный Евсей Карпович.

* * *

Когда домовые выясняют отношения – лучше убежать подальше, потому что визг стоит смертельный для человеческого уха. Громче всех голосила Матрена Даниловна – она доверила жизнь своего лучшего приятеля бестолковой молодежи, и что получилось? Маланья Гавриловна впервые визжала в статусе замужней домовихи, и у нее так звонко и пронзительно еще не получалось. В девках-то изволь помалкивать, а замужем можно и даже нужно визжать. Малаша защищала супруга и чуть не опрокинула Матрену Даниловну. Трифон Орентьевич прямо любовался – ишь, какая славная женка ему досталась! Но и он визжал, потому что был женатым домовым дедушкой, и Акимка, который тоже стал не так давно домовым дедушкой. Один Якушка помалкивал. Матрена Даниловна не только была голосиста, но и сгоряча щедра на подзатыльники.

Он утащил листок, который истыкала точками хозяйка, и под прикрытием стопки книг тщательно изучал подозрительную фигуру. Каждая точка означала струнку… но, может, эти струнки как-то навеки прикрепились к Евсею Карповичу? Стоит тому, кто в ноутбуке, потянуть, – и домовой к нему ползет, даже почти уплыв в последний сон?…

Якушка со своей догадкой вылез не сразу, а дождался, пока все меж собой насмерть переругаются. К Матрене Даниловне он и подойти боялся – ведь именно он с товарищем Акимкой заснул и упустил Евсея Карповича. А вот к Трифону Орентьевичу, который тоже опозорился, Якушка подошел. К тому времени домовые уже опять затащили безвольное тело за подушку, и Матрена Даниловна забралась туда – охранять ненаглядного приятеля.

– Незримые струнки? – переспросил Трифон Орентьевич. – А что? Может статься. Значит, немного погодя он опять к экрану поползет. Значит, придется, когда эта ваша злыдня уберется, поднести его к экрану поближе, чтобы он поменьше сил тратил. И посмотреть, что из этого получится.

И покосился на Малашу – очень он беспокоился, как бы молодая жена в нем не разочаровалась.

Был миг, когда Трифон Орентьевич, визжа, впал в отчаяние: не надо было соглашаться, не надо было убегать с собственной свадьбы ради домового, которого он и в глаза-то не видывал. Никто из старших бы не упрекнул – свадьба-то раз в жизни бывает. Если бы можно было чудесным образом оказаться дома – он бы все за это отдал… кроме Малаши…

– Может, Денис вечером придет, – сказал Акимка. – Тогда придется ждать, пока уснет.

– Подождем, – ответил Якушка. – Ты уж прости нас, дураков, Трифон Орентьевич. Не устерегли.

– А и хорошо, что не устерегли, – вдруг обрадовался Трифон Орентьевич. – Теперь хоть чуточку больше про эту нечисть понимаем.

Зимой темнеет рано, и довольно скоро в комнате осталось одно светлое пятно – компьютерный экран. Якушка сбегал домой, вернулся и доложил: Матрена Даниловна с супругом ужинать изволят, он хозяйке дал знать, что беды пока не случилось, она взглядом показала, что поняла. Если бы Лукьян Пафнутьевич проведал про ее приятельство – много было бы шуму. Теперь у Трифона Орентьевича, по Якушкиным соображениям, было часа два на эксперименты – пока Матрена Даниловна не завершит домашние хлопоты да пока не завалится спать Лукьян Пафнутьевич.

Евсея Карповича перетащили поближе к экрану и уложили перед клавиатурой. Сами вчетвером сели в засаду.

Сперва домовые таращились на неподвижное тело очень старательно и почти не дыша. Потом расслабились, стали переговариваться и упустили тот миг, когда слабая лапка Евсея Карповича, как бы помимо воли хозяина, поползла по клавиатуре вверх, к трекболлу, который для домовых куда удобнее обычной компьютерной мышки.

– Ох, гляньте… – прошептал Акимка.

На экране начались чудеса…

* * *

Домовые смотрят телевизор, но понемногу, сильно в это дело не втягиваются. Они радуются старым добрым мультикам и не выносят современной музыки, да еще с пеньем, – им все кажется, будто этими тупыми звуками какой-то злодей их из дому выживает. Они народ практичный и хотят видеть на экране связное действо: если кто куда пошел, чтобы он оттуда что-то принес, если парень и девка целуются, то чтобы старшие их поженили.

На мониторе же явилось им действо бессвязное – трубы какие-то заплелись, искры стали вспыхивать, проползла большая зубастая пасть, открываясь и закрываясь, но ничего не сожрала.

В трубе появилась махонькая фигурка и побежала, понеслась! За поворотом возник вдруг большой синий кристалл. Фигурка свернула, кинулась к нему – и он пропал. Два точно таких же кристалла образовались в другой трубе, куда попасть было непросто. Но фигурка, потыкавшись в тупики, и туда добралась. От ее прикосновения кристаллы моментально гасли.

– Куда они деваются? – шепотом спросил Якушка.

Трифон Орентьевич ответа не знал. Но показать себя простаком перед Малашей не мог.

– Оно их глотает.

– Как же они в нем помещаются?!

– Как, как… Ты воздушный шар видел? Посмотришь – большой, а сдуется – тряпица. Вот так.

Якушка стал приглядываться к кристаллам, но того момента, когда они от прикосновения сдуваются, уловить не мог. Опять же – фигурка (имевшая, кстати, голову, но почти не имевшая рук и ног) рта, чтобы проглотить тряпицу, не разевала. Зато разевал рот и тихонько говорил «гам!» Евсей Карпович. Но как раз на него и не смотрели.

– Экий проглот… – пробормотал Акимка.

Фигурка, уже нацелившись на очередной кристалл, замерла, словно бы ее окликнули. А потом с большой скоростью понеслась по своим заковыристым трубам.

Трифон Орентьевич этот миг промедления уловил. И некое понимание забрезжило – как будто в непроглядной темноте высветился и погас кусочек дороги.

Якушка взялся считать проглоченные кристаллы. Тряпица тряпицей, но ведь брюхо у фигурки не бездонное, и четыре десятка кристаллов должны были бы разорвать уродца на кусочки. А Трифон Орентьевич наконец вспомнил про Евсея Карповича и начал следить за ним.

Обнаружилось, что лапа домового, лежащая на трекболле, шевелится и вздрагивает. И наметилась туманная связь между глотанием кристаллов и этими шевелениями. Трифон Орентьевич подумал было, что пропавшие кристаллы как-то попадают через ноутбук прямо в брюхо к домовому – он-то покрупнее головастой фигурки, их в брюхе немало уместится даже в виде тряпиц. Но следующая мысль была более разумно: если Евсей Карпович кормится кристаллами, то отчего же он теряет силы и лежит пластом? Уж не отравлены ли они? С другой стороны, Евсей Карпович домовой опытный, с крысиной отравой наверняка имел дело, не может быть, чтобы не догадался…

Тут появилась круглая пасть и кинулась в погоню за фигуркой, открываясь и закрываясь. Фигурка мчалась с неимоверной скоростью, успевая при этом хватать и глотать кристаллы, которые, как на грех, уже сами кидались ей под ноги, и тратя на них драгоценное время. Наконец пасть, разогнавшись, налетела на фигурку – и ничего не стало, ни труб, ни кристаллов, ни пасти, ни фигурки, а Евсей Карпович тихонько и очень жалостно застонал.

В ответ ему из недр ноутбука кто-то хрюкнул.

И вот наконец появилась на экране та самая фигура, которую пыталась изобразить Матрена Даниловна. Продолговатый силуэт, смахивавший на прожорливую фигурку, сложился из точек, каждая точка испустила луч, лучи отвердели и впились в шкурку Евсея Карповича. Он же распластался и более не шевелился.

Трифон Орентьевич понял, что настала пора действовать.

* * * Домовые только на посторонний взгляд одинаковы, а на самом деле очень меж собой отличаются. Одни деловиты и ухватисты, пока все в хозяйстве благополучно, а стрясись беда – впадают в тоску и панику. Таков был супруг Матрена Даниловны – Лукьян Пафнутьевич. Иные, видя беду, основательно готовятся ее изничтожить – и, выбрав нужную минуту, наносят удар. Таков был Евсей Карпович. А Трифон Орентьевич, выросший меж книг, мог по незнанию обыденной жизни и ее пакостей влипнуть в неприятность, зарыдать, а потом вдруг собраться с силами и словно бы броню на себя надеть и действовать скоро и решительно, даже безжалостно.

Увидев тоненькие струнки, действительно похожие на вставшую торчмя бахрому старой скатерти, он понял не умом, а чем-то более сильным, чем обремененный знаниями и неповоротливый умишко, – пора!

И более того – подумав да оценив свои возможности, он бы подкрался, схватил одну струнку, стал ее тянуть и дергать. Та нечисть, что засела в ноутбуке, была бы очень благодарна за такое обхождение – тут же втянула бы прочие струнки обратно и на прощание ухмыльнулась. А Трифон Орентьевич с геройским визгом бросился вперед – и, подпрыгнув, рухнул на струнки всем телом.

Якушка с Акимкой, не рассуждая, кинулись следом и, тоже с высокого прыжка, упали на спину Трифону Орентьевичу. Последней подбежала Малаша. Она барахтаться вместе с домовыми на провисших почти до самой клавиатуры струнках не стала – воспитание не позволило. Но на столе была, среди прочего Денискиного имущества, авторучка. Малаша схватила ее и принялась лупить по стрункам, попадая при этом и по Якушкиной спине.

Для существа по ту сторону экрана это нападение было неожиданным – да и кто бы мог сопротивляться, если четверо на одного? Существо выпускало свои струнки, надо думать, из тела, на манер ежиных иголок, и втянуть их уже не могло. Они натянулись до предела – и существо оказалось выдернуто из компьютерного нутра, как морковка из грядки.

Домовые, висевшие на струнках, шлепнулись всей кучей-малой на бедного Евсея Карповича. Они даже не поняли, что произошло. А вот Малаша поняла и стала отгонять существо, имевшее туманный и невнятный вид, от экрана – как бы опять туда не улизнуло.

Трифон Орентьевич выполз из-под Акимки и увидел, что его жена воюет с нечистью. Допустить этого он не мог – чтобы баба лезла в драку, если ее законный муж рядом?! Он собрал в обе лапы сколько захватилось струнок и поволок нечисть прочь от ноутбука. Нечисть сопротивлялась, упиралась и наконец пискнула: «Пустите!»

– Так ты и говорить умеешь! – обрадовался Трифон Орентьевич. – А ну, выкладывай живо, кто ты есть и зачем нашему Евсею Карповичу козни строишь?

– Кому? – тоненько спросила нечисть.

– Вот ему! – Трифон Орентьевич указал на распростертого домового.

– Кто это?

– Домовой дедушка Евсей Карпович!

– Что такое домовой дедушка – не знаю, а Евсей Карпович – я!

– Аким Варлаамович, Яков Поликарпович! – обратился Трифон Орентьевич к помощникам. – Держите его за эти хвосты, а я попробую нашего страдальца растормошить. Авось он объяснит, что это за диво.

По дороге Акимка с Якушкой много чего порассказали о добродетелях и достоинствах Евсея Карповича. Брать единственного в мире домового, который успешно лазит в Интернет, за шиворот и трясти – это казалось Трифону Орентьевичу нарушением всех великих устоев, на которых стоит и стоять будет домовое общество. Старшего, умного, опытного – и за шиворот?! Но иного пути докопаться до правды он не видел.

– Отвернись, – велел он Малаше, чтобы хоть супруга не видела безобразия.

Малаша обрадовалась беспредельно – муж отдал приказ, значит, она теперь настоящая жена! И честно уставилась в темный угол комнаты, слыша за спиной кряхтенье и бормотанье Евсея Карповича да молодецкие покрики Якушки, не пускающего нечисть к ноутбуку.

Неизвестно, чем бы это кончилось, но в комнате появилась Матрена Даниловка.

Домовиха была хитра – выждала, пока хозяйка возьмется пить на сон грядущий таблетки от сердца, и толкнула ее исподтишка под локоток. Таблетка полетела на пол и закатилась глубоко под диван – что и требовалось. А поскольку многие человеческие лекарства помогают и домовым, Матрена Даниловна решила таким способом взбодрить своего друга.

Увидев белесую нечисть, которую держали за струнки Якушка с Акимкой, Матрена Даниловна сперва чуть не шлепнулась, а потом рассвирепела.

– Так вот кто из него соки сосет?!.

Домовиха она была матерая, решительная: выхватила у Малаши авторучку и пошла бить самозванца. Трифон Орентьевич перехватил занесенную над головой авторучку и отбросил ее подальше. Тогда Матрена Даниловна угомонилась и поспешила за водой – запить кусочек таблетки.

Глотать Евсей Карпович не желал – тогда нужное, на взгляд домовихи, количество истерли в порошок, разболтали в воде и кое-как выпоили страдальцу. Несколько минут спустя он открыл глаза.

– Евсей Карпович, кто это? – спросил Трифон Орентьевич, указывая на нечисть.

– Не ведаю. Пусти-ка…

Матрена Даниловна и Трифон Орентьевич переглянулись. Мысль была на двоих одна: ну-ка, что он делать будет? А Евсей Карпович, не замечая, что в его шерстку вошли и впились в тело загадочные струнки, сейчас – обвисшие и обмякшие, пополз по клавиатуре и накрыл лапой трекболл.

На экране появилась знакомая картина – лабиринт из труб. Проплыла зубастая пасть, возник первый кристалл. Но фигурка, которой следовало бегать по трубам, куда-то подевалась. Евсей Карпович тихо ворчал, злился и, наконец, треснул по трекболлу.

– Ну и куда ж я подевался? – спросил он у монитора.

Монитор не ответил.

* * *

– Старый дурак! – сказала Матрена Даниловна, но как сказала! Все свое былое уважение и нынешнюю злость вложила она в эти два простых слова. Но одновременно – и вековечную жалость домовихи, которая уж если разгорится ярким пламенем – то на пути у нее становиться не моги!

А как же еще назвать домового, который влип в такую неприятнось?

Он не хотел рассказывать, он сопротивлялся! Трифон Орентьевич уж думал, что до правды не докопается. Но Матрена Даниловна, обычно смирявшая свой нрав при Евсее Карповиче из беспокойства, как бы не осердился и не прогнал, сейчас показала коготки. Малаша смотрела и училась.

Евсей Карпович заговорил. Сперва – кратко, потом – с подробностями, со страстью. Описал, как Дениска оставил включенной игрушку с кристаллами, как угораздило пристраститься к их собиранию.

– И чудилось мне, будто это я сам там по трубам бегаю и голубые бриллианты хватаю. То бишь, не Проглот, а я там внутри. Раньше-то я думал – он их ест, заглатывает так быстро, что не углядеть. А потом дошло – тут другое! Другое! И чем дальше – тем лучше мне там было, – говорил домовой. – Тут-то что хорошего? Пыль протрешь, хозяйские носки из углов добудешь да в ванную сволокешь. А там – бриллианты! И их считаешь! Понимаете? Считаешь! И от того воспаряешь! То сто сорок наберешь, пока Пасть не догонит, то все полтораста. Но это еще не восторг. Однажды двести три штуки собрал! Вот где был восторг! Рад был будто, будто… ну, не знаю, с чем сравнить… Победа была, братцы! Подлинная победа!

– Над кем? – спросил Трифон Орентьевич.

– Над собой! Коли я в прошлый раз собрал только сто сорок два, а сейчас – двести три?! – прямо взвизгнул Евсей Карпович. – Это как?! Считаешь – и у тебя восторг все круче! От каждой цифирки!

Нечисть, слушая его речи, съежилась, несколько раз пыталась сбежать, но ее держали крепко.

– То бишь, вот он – Проглот, и ты вообразил себя Проглотом? – уточнил Трифон Орентьевич. – Хозяин – за порог, а ты, Евсей Карпович, – по бриллианты? И в Проглотовом виде победы одерживал?

– Да. Тебе не понять. Молод еще.

Матрена Даниловна засопела – хотела вступиться за распутывавшего клубочек Трифона Орентьевича, но воздержалась.

– Молод, – согласился домовой. – Но постараюсь. Значит, ты как-то там, внутри, с ним соединился… А у него свое соображение было?

– Не знаю, – честно признался Евсей Карпович. – Наверно, было простенькое – как у Пасти. Вон она бегает, а мысль у нее одна – сожрать. Брюха даже нет, а все равно – жрет и ради того на хитрости пускается.

– И что – больно, когда жрет?

– Нет, – подумав, сказал Евсей Карпович. – Вдруг все пропадает, голова кругом, летишь, летишь – и вылетаешь. Вот сюда.

– А он? – Трифон Орентьевич показал на нечисть по имени Проглот.

Евсей Карпович тяжко и мрачно задумался.

– Он там без тебя – живой? – домогался Трифон Орентьевич.

Ответом было пожимание плеч и отмахивание лапой – уйди, мол, и без тебя скверно.

– Как же ты его оживил-то до такой степени, что он к тебе присосался?

– Всего себя в дурость вкладывал, – встряла Матрена Даниловна. – Весь свой ум, все свои страсти! Вот и оживил. А этот, оживши, своего-то ума не имел, только Евсеев. Вот и вздумал, будто он – домовой дедушка!

– Похоже, так и было, – согласился Трифон Орентьевич. – А поскольку он привык, что Евсей Карпович собой его питает, то и решил, будто так и надо. И способ изобрел.

– Он тебя, старого дурака, своим холодильником считал! – Матрена Даниловна никак не могла угомониться. – Все! Кончилось безобразие! Помогите мне, молодцы, донести его до моего жилья! Всем домом его выхаживать будем!

– Как не помочь, – сказал Трифон Орентьевич. – А как же быть с Проглотом?

И тут же он понял, что спрашивать незачем. В головы домовым, всем сразу, пришла одна мысль – что лишенная кормушки нечисть помается и помрет. Нужно было только уйти из Денискиной квартиры, таща Евсея Карповича и не оборачиваясь. Но перед этим как-то обрубить струнки.

А нечисть, считавшая себя Евсеем Карповичем, имела совсем печальный вид.

Ведь если Евсей Карпович с ней умом поделился – так она прекрасно понимала, что вокруг творится…

– Ну-ка, Проглот, отцепляйся от нашего домового дедушки, – приказал Акимка. – Не то плохо будет!

– Простите меня, – сказал Проглот. – Я думал, он совсем бессмысленный…

– Слышал? – спросила приятеля Матрена Даниловна. – Это ты – бессмысленный!

– Простите, – повторил Проглот. – Это я виноват… а Колыбашку-то за что?…

– Кого? – удивился Трифон Орентьевич. – Евсей Карпович, ты еще одну нечисть сотворил, что ли?

Домовой помотал кудлатой головой.

– Не я. Оно само…

– И где ж оно?

– Да вот же! – воскликнула Малаша.

Все уставились туда, где она разглядела Колыбашку. И точно – только на первый взгляд туманная нечисть была одним созданием. Если очень хорошо приглядеться, то можно было увидеть фигурку, вроде человеческой, а у нее в ногах клубилось нечто, жалось к ней, как к своей единственной защите. Струнки, за которые Якушка с Акимкой удерживали Проглота, этого существа не касались вовсе.

– Что это? – спросила Матрена Даниловна. – Живность? Или детеныш? А ну, отвечай!

– Не знаю, – сказал Проглот.

– А откуда взялось?

– Само завелось…

– С чего это завелось? Как плесень от сырости? – Матрена Даниловна опять стала закипать.

– Да вот как-то… сколько ж можно бриллианты собирать?… – ответил Проглот. – Сидишь там, сидишь один… ну и завелось…

Первой сообразила, в чем дело, Матрена Даниловна.

Евсей Карпович никогда не был женат, детишек не наплодил, при этом похвалялся благополучным одиночеством. Однако его независимость оказалась сомнительной – и Проглот, которого домовой снабдил своим разумом, выдал Евсея Карповича с головой.

– Допрыгался, – сказала Матрена Даниловна. – Как же быть-то? Это ж… это ж все равно, что детеныш…

– Оставлять нельзя, – возразил Трифон Орентьевич. – Оставишь – они опять к Евсею Карповичу присосутся. Другого-то корма у них нет. Уходим, уходим! Аким Варлаамович, Яков Поликарпович, держите его, покамест подыхать не начнет…

– Трифон Орентьевич! Да как же нам на это глядеть?! – завопил Якушка. – Это ж все равно, что Евсей Карпович помирает! Разум-то у них одинаков! Да он ведь, Проглот, и сам себя Евсеем Карповичем считает!

– Да и струнки эти перерезать нечем! – добавил Акимка. – Ну, влипли мы…

* * *

Трифон Орентьевич недаром считался среди домовых самым грамотным. Он такие книжки читал, каких во всем Интернете днем с огнем не сыщешь. И знал вещи, совершенно в жизни домового не нужные, – про таблицу Менделеева знал, и как площадь треугольника определять, и даже как сочинять совершенно бесполезные для домовых стихи.

Но ни в одной книжке не было такого, чтобы губить двойника.

Он молча смотрел на Евсея Карповича, на тонкие струнки, на Акимку с Якушкой, удерживавших Проглота с его Колыбашкой.

– Евсей Карпович, – сказал он наконец. – Ты бед наделал, ты и решай. Сдается мне, что ты один и можешь от струнок избавиться. Мы дергали – толку мало. А ты наберись мужества…

– Не могу, – хмуро отвечал домовой.

– Так всего ж высосут.

– Это он опять хочет камушки свои собирать! – догадалась Матрена Даниловна. – А не позволю! Пропадай моя головушка – будут тут с ним сидеть денно и нощно! Не дам себя погубить! Пусть мои косточки хоть весь город перемывает! Коли он такая размазня безвольная!..

– Сам справлюсь! – рявкнул Евсей Карпович. Ему, домовому гордому, представилось, как все общество бегает смотреть на него, сидящего перед выключенным ноутбуком, и охраняющую его Матрену Даниловну. Верно додумалась домовиха ударить по его гордости!

Евсей Карпович огладил себя, нашел место, куда впилась одна струнка, и с силой рванул ее. Она выскочила, причинив незначительную боль.

– Так-то! – сказал он. – Вот только бабьей охраны мне недоставало!

И выдернул другую струнку.

Проглот лишь тихо вскрикивал. Струнки втягивались в его туманное тело, а Евсей Карпович отступал все дальше и дальше. Вдруг он всхлипнул – прощание с восторгом давалось ему нелегко.

Всхлипнула и Малаша. Ей всех было жалко – и Матрену Даниловну, которая любит этого заносчивого домового дедушку, и Евсея Карповича, который терпит сейчас душевные муки, и собственного супруга, ввязавшегося в эту историю. А более прочих – Проглота с его ни в чем не повинным Колыбашкой…

Всякая домовиха знает, что ее жалость – огромная сила. Если домовая бабушка скажет про кого «я его пожалела», то может делать все, что угодно, – кормить, охранять, хоть в охапочке носить, и ни от кого дурного слова не услышит. Но Малаша всего несколько часов была домовой бабушкой и не решалась громко заявить о своем праве.

Да и Матрена Даниловна нехорошо на нее поглядывала. Опытная домовиха чуяла беду.

Малаша бы промолчала. Но она видела, что Трифон Орентьевич мается. Невозможно было найти такой выход из положения, чтобы все остались довольны, он понимал это – и не хотел обрекать на смерть ни в чем не виноватое существо, пусть даже туманное и с Колыбашкой у ног. Не хотел – хоть визжи до обморока, хоть топай до изнеможения!

– Трифон Орентьевич, – сказала Малаша, подходя к супругу. – А можно, я его пожалею?

– Ты с ума сбрела! – сразу вмешалась Матрена Даниловна. – Это что же – он опять к Евсею Карповичу прицепится?! Нет уж! Хватит!

– Пошли отсюда, Маланья Гавриловна, – проворчал Трифон Орентьевич. – Что могли – сделали, нам еще домой неведомо как добираться.

И Малаша поняла – ее муж признал свое поражение.

Такого быть не могло!

Не для того Малаша замуж выходила, чтобы ее законный супруг в присутствии жены поражения терпел!

Она вмиг оказалась возле Проглота с Колыбашкой, хотя слишком близко подойти опасалась – как бы не впились в нее опасные струнки.

– Я тебя, Проглотушка, пожалела, и с маленьким твоим вместе! – зазвенел тонкий, еще не набравший полной силы, голосок. – А теперь, Трифон Орентьевич, придумывай, чем бы их прокормить! Ты же можешь! Ты умный! Ты молчков подсаживать мастер! Ты кикиморы не побоялся! Ты догадаешься!

Трифон Орентьевич окаменел. В словах Малаши была непоколебимая вера. А если слышишь от жены такие слова – наизнанку вывернешься, шерсткой вовнутрь, а с делом справишься.

Мысли зашевелились, словно и заскакали, словно бы их кипятком ошпарили. В голове замелькали картинки – вот лежит Евсей Карпович бездыханный, а в него струнки проросли, вот он их выдергивает… бездыханный… без сознания?… А когда в сознании – можно к нему присосаться?

Говорил же Проглот – думал, что домовой совсем бессмысленный, потому и присосался. За мыслящее существо его не считал…

Вот!

Трифон Орентьевич улыбнулся и еле удержался от того, чтобы обнять жену. При людях – нехорошо, не полагается. А уж наедине так-то горячо обнимет!

– Матрена Даниловна, ты все в доме знаешь, – уважительно сказал он. – И подвал, поди, у вас есть?

– Как не быть!

– А водятся ли в подвале крысы?

– Их травят, а они опять приходят!

– Их-то нам с Проглотом и надобно. Пошли в подвал!

* * *

Как будто Трифону Орентьевичу мало было славы мастера, умеющего подсаживать молчков! Новая слава по городу побежала: он-де крыс знатно выводит. Приходит с мешком, что в мешке – неведомо, а только крысы из того дома пропадают. И никакой отравы больше не нужно. Так что мастер – нарасхват.

Правду знала Маланья Гавриловна. Но молчала. Если жена мужние секреты выдает – какая ж она после этого жена? А Маланью Гавриловну учили на стародавний правильный лад. И не для того она замуж выходила, чтобы вековечные законы нарушать. У мужа с женой свои дела, хотят – вместе сковородки чистят, хотят – крыс и мышей гоняют. На том супружество стоит. А постороннему в их жизнь мешаться не след! Этак позволь – посторонний и к тебе под одеяло потом залезет. Метлой не выгонишь.

А Евсей Карпович совсем пришел в себя, по-прежнему горд и задирист, когда Дениски нет дома – лазит в Интернет. Но про голубые кристаллы ему лучше не напоминать. Так завизжит – прочь от него отлетишь, помчишься, не разбирая дороги, лишь за три квартала опомнишься. Может и укусить.

Рига 2010

Вредители

Домовые любят своих малышей, но растят в строгости и сразу к труду приучают. Казалось бы, какие такие труды под силу младенчику, что еще за мамкину шерстку держится? А вот какие: подай, поднеси, подержи.

Арсюшке и Гордейке лет было мало, одному четырнадцать, другому семнадцать. Но домовые живут куда дольше людей, и до зрелых лет, когда уже берут в подручные, ребятишкам было далеко.

Им поручили важное дело – взять узелок с хлебной корочкой, двумя арахисовыми ядрышками, кусочком сыра, кусочком творожного печенья, шкуркой от жареной куриной ноги, и отнести этот провиант на автостоянку. Дело было знакомое – семейство домового дедушки Трифона Орентьевича подкармливало прибившегося к стоянке гремлина Олд Расти.

Гремлин с Трифоном Орентьевичем были давними приятелями, хотя бы раз в месяц сходились потолковать. Олд Расти таким образом учился говорить по-русски, а Трифон Орентьевич – по-английски. Он смолоду был чудаковат, тянулся ко всякому знанию и был, наверно, единственным из домовых, способным разговаривать на чужом языке.

Арсюшка и Гордейка знали, как правильно перебегать улицу, знали также сердитые слова, чтобы отгонять крыс и мышей. Они вышли из дому на ночь глядя, чтобы не попасться на глаза людям, и полчаса спустя уже лезли через дырку в заборе на автостоянку. Там в дальнем углу торчало несколько машин, чьи хозяева подевались неведомо куда. Владелец автостоянки уже подозревал нехорошее, но везти технику на автосвалку пока не решался. Там и обитал Олд Расти, понемногу портя автомобильные внутренности и находя в этом огромное удовольствие.

Арсюшка и Гордейка позвали его почти по-английски:

– Дяденька сэр гремлин, вылезай! Мы поесть принесли!

Олд Расти выкарабкался откуда-то из-под днища «фольксвагена».

Мать Арсюшки и Гордюшки, красавица-домовиха Маланья Гавриловна была примерной женой. Угодно мужу дружиться с приблудным гремлином – на здоровьице, и нужно этого дружка жалеть и хоть малость обихаживать. Гремлины отчего-то вздумали носить зеленые штаны. Когда старые портки Олд Расти совсем истлели, Маланья Гавриловна добыла новые, да не просто так – а выменяла у домовихи Манефы Игнатьевны. Там в семье росло трое малышей, и у них была гора игрушек. Манефа Игнатьевна и стянула зеленые порточки с вязаного медвежонка, а взяла за них, страшно сказать, восемь лесных орешков, жареных в меду и обсыпанных сахаром, да полметра тонкой желтой ленточки, да клочок настоящего кроличьего меха – в него хорошо маленьких пеленать, когда подышать свежим воздухом выносишь, да пять рублей рублевыми монетками. За это супруг, Трифон Орентьевич, ее похвалил и приласкал. А Олд Расти буркнул, получив штаны, «сенкью», потом подумал – и отблагодарил большой блестящей гайкой. На что она, гайка, в хозяйстве нужна – Трифон Орентьевич сперва не понял, а потом и она пригодилась – хозяйский сынок, катаясь на велосипеде, точно такую же потерял, пришлось подарок на нужный штырек навертеть.

Арсюшка с Гордейкой необходимости штанов не понимали, хоть тресни. Да и рожа гремлина им не нравилась. Домовые не носаты, но чтобы уж вовсе почти без носа – это их канонам мужской красы не соответствует. Опять же, не рот, а пасть, почти как у лягушки. И ступни – если приглядеться, перепончатые. Это сильно смущало даже Трифона Орентьевича – ну как у Олд Расти родственники в болоте?

Но отец с матерью велели – не поспоришь.

– Привет, – сказал Олд Расти, но не улыбнулся, как обычно, во всю пасть; и на том спасибо.

– Вот, пропитание принесли, – старший, Гордейка, поставил на щербатый, совсем древний асфальт узелок и, как учила мать, поклонился. – Ешь на здоровье.

– Спасибо, – подумав, ответил Олд Расти. – Сговорите отцу – больше не надо.

– Чего не надо, дяденька?

– Фуд. Пи… пиша… Не надо. Ай хэв ту лив ю.

– Чего-чего?

– Отцу сговори – ай хэв ту лив ю. Гуд бай…

– Гуд бай, – хором сказали озадаченные внезапным прощанием Арсюшка с Гордейкой. И как можно скорее убрались. Очень им не понравилась хмурая рожа гремлина. Да и здешних запахов они не любили.

Домовым нравятся хозяйственные запахи – свежего хлеба, наваристого борща, жареной курочки. Фруктовые и овощные ароматы они тоже признают. А когда воняет бензином и машинным маслом – это их и разозлить может. В припадке злости домовые визжат, но правильно визжать – великое искусство, этому у старших потихоньку учатся.

Так что вернулись Арсюшка с Гордейкой домой и сразу доложили матери про странное поведение Олд Расти. А матушка тут же велела искать отца – хоть она по-английски не понимала, но очень ее поведение гремлина озадачило.

Домовой дедушка Трифон Орентьевич был всеми уважаем, и за дело. Квартира, где он жил, блистала порядком и той особой ухоженностью, которая свидетельствует о любви к жилищу. Красавица-жена Маланья Гавриловна родила отличных сыновей и растила их так, что любо-дорого поглядеть. Она же, чтобы поберечь любимого мужа, наняла ему подручных, Епишку и Потапку, держала их в строгости, во всем беря пример с опытной домовой бабушки Матрены Даниловны. У Матрены Даниловны бывать доводилось редко, это – сутки добираться, но именно поэтому она служила для Маланьи Гавриловны недосягаемым идеалом.

У домовых много значит слава. Заморского словечка «репутация» они не любят, а вот если скажут, что о ком-то добрая слава или дурная слава, так все понятно. «Репутация»-то при домовом, ее, поди, и скрыть можно, а слава по миру бежит.

Слава у Трифона Орентьевича была удивительная. Он умел выводить крыс. Что-то он такое им говорил, оставшись с ними наедине, и они убегали на подгибающихся лапах, еле волоча длинные хвосты. Трифон Орентьевич даже просил, чтобы его звали в дома, где эта нечисть завелась. Приходил с мешком, а что в мешке – никто не знал. Был также случай, когда он кикимору прогнал.

Еще он умел подсаживать Молчка – по крайней мере, все так считали. Этот Молчок, добытый во время опаснейшего похода в деревню, заставлял молчать всякие шумные технические устройства. Работать они, правда, тоже переставали, но домовых это мало беспокоило. Спокон веку их племя без техники обходилось, и из всех человеческих измышлений они признавали только холодильник да еще, пожалуй, телевизор, но не все – многие домовые дедушки запрещали женам и детям его смотреть. Насчет компьютеров были очень осторожны – да и на что компьютер в их быту?

Что касается Молчка, которого домовые представляли себе средних размеров тараканом, то это был гремлин Олд Расти. Попал он в деревню, откуда его притащил Трифон Орентьевич, диковинным путем.

Дело в том, что у домовых есть заграничные родственники – брауни, живущие в Англии и, страшно сказать, в Америке. Америка была для домовых местом, которого быть не должно. В двух квартирах большого дома, где они жили, детям купили глобусы, и домовые, изучив их, собрали на чердаке сходку и постановили: не может земля быть круглой, а, значит, то, что на другой стороне глобуса, выдумка, чтобы деток тешить. Трифон Орентьевич, читавший книги, знал, что не выдумка, и приятель его Евсей Карпович, живший в том же доме, что Матрена Даниловна, тоже так считал, а он даже в Интернет лазил и многое там понимал. Но спорить со сходкой – себе дороже выйдет, могут и покусать, опять же – круглая Земля, плоская или вообще в виде чемодана, значения в жизни домовых не имеет ни малейшего.

Когда английские брауни, прибыв в хозяйском багаже в Америку, стали обживаться, то пристроились на фермах и взялись, как им положено, следить за порядком. Но отчего-то у них стали рождаться странные детишки – родители вовсю порядок соблюдает, а этот мелкий уродец так и норовит напакостить, порушить, опрокинуть. Было таких детишек немного, но брауни забеспокоились. Можно, конечно, почудить, подразнить хозяев, но не до такой же степени. В конце концов они сговорились и прогнали разом всех уродцев-вредителей с ферм, хоть мамушки с бабками и рыдали в три ручья.

Но у домовых есть волшебное словечко «цыц!» Если домовой дедушка этак прикрикнет на супругу, она сжимается в комочек и слова уже поперек не скажет. У брауни есть английское волшебное «шат ап!» Тоже хорошо действует.

Избавились, значит, на фермах от уродцев, а куда тем податься?

Тогда как раз случилось у людей нечто, домовым и брауни непонятное. Они стали всякие устройства изобретать. Двести лет пахали на лошадях плугом, домовой дедушка обычно сам показывал, какой масти скотину покупать, а если лошадь не вороная, а, скажем, рыжая, злился, гриву ей по ночам путал. И вдруг вместо лошади – какая-то тарахтелка на колесах, которая еще и воняет! Изгнанников все эти новшества сперва пугали не менее, чем обычных брауни, а потом она наловчились портить трактора, автомобили и велосипеды. Появились летательные аппараты – они и туда полезли. Умели-то они лишь вредить. И детишек своих так растили: главное – навредить.

Кончилось тем, что на той стороне глобуса, в не внушающей доверия Америке, людям надоели необъяснимые отказы техники. Нашелся кто-то умный, понял загадочную природу безобразий, на аэродромы привезли колдунов – индейских, надежных, привезли деревенских ведьм, выбрав тех, что поупрямее и позлобнее. И – все!

Вредители эти, которых американские летчики прозвали гремлинами, поняли, что в Америке им ничего не светит, и стали всеми правдами и неправдами перебираться в Европу. Там они разбрелись кто куда, портя все, что подвернется под руку, и один забрался совсем далеко, в глубинку, где его пожалела, не разобравшись в сути дела, домовиха. Оттуда его и извлек Трифон Орентьевич, тогда еще просто Тришка, и подсадил в колонки ночного клуба, чтобы там наконец прекратились ночные грохоты и вопли.

Потом он нашел для Олд Расти другое место – здоровенный внедорожник, хозяин которого совсем обнаглел. Потом гремлин уже сам высматривал технику, которую стоило бы испортить. И, наконец, поселился на автостоянке.

У домовых развито чувство благодарности, они добра не забывают. Что-то похожее проснулось и в заскорузлой душе Олд Расти. Трифон Орентьевич на дружбу особо не набивался, и все, что делал для гремлина, диктовалось ответственностью: я тебя, дурака, сюда притащил и бросить уже не могу. Но Олд Расти наладил между ними что-то вроде приятельства.

Встречались они редко, Трифону Орентьевичу было не до беготни, забот по дому хватало, но по его распоряжению гремлина подкармливали, а вдовая домовая бабушка Прасковья Перфильевна его тайком пожалела и пригрела, но открыто с ним жить не стала – боялась дурной славы. Так – в гости порой приходил, и то – поди разбери, что лопочет.

Арсюшка и Гордейка нашли отца на шкафу. Там была воздвигнута целая крепость из сумок и чемоданов, в ней мог и медведь с удобствами расположиться – снизу бы его не разглядели. Так что домовые туда преспокойно лазили среди бела дня, а бывало, что прятались от родительского гнева.

Трифон Орентьевич заделывал дырки в большой сумке. В ней лежали старые шерстяные одежки хозяйских детей – хозяйка все собиралась отнести их подруге, да не получалось. А дырка в такой сумке – это открытые ворота для моли.

– Олд Расти велел передать… – Гордейка задумался и выпалил: – Хавай тулю!

– Чего хавать? – удивился Трифон Орентьевич. – Какую тулю?

– Гуд бай, – подсказал Арсюшка.

– Гуд бай – это он всегда говорит. А передать велел…Айхай…лай… тай…

Трифон Орентьевич понял, что напрасно пошел на поводу у старших. Нужно было учить сыновей не только сковородки драить! Время такое – как бы почтенные домовые дедушки ни отбрыкивались, а английский язык даже домовым нужен.

– И еще – фуд ему больше не нужен, – напомнил Арсюшка.

– Так… Что ж он, помирать собрался?

Братцы-домовята переглянулись.

– Может, заболел? – запоздало догадался Гордейка. – Вид у него был – краше в щель заталкивают!

Гробов у домовых не водится, и насчет тех, кого решено похоронить, они тоже не совсем уверены, что это смерть. Просто домовой дедушка или бабушка начинают понемногу усыхать, спят все дольше, и вот их уже нельзя добудиться. Тогда всем миром ищут подходящую щель и прячут туда тельце – мало ли, вдруг проснется, так чтоб выкарабкался.

Трифон Орентьевич почесал в затылке. Он кое-что знал о повадках брауни, от которых происходят гремлины, однако о похоронных обычаях не читал, и чтобы к гремлину прицепилась хвороба – тоже впервые услышал.

– Хавай тулю, значит… А ну, вспоминайте, бездельники, что он на самом деле велел передать!

Назвать домового бездельником – страшное оскорбление, но батя школит своих чад так, как считает нужным. И никто не обижается!

– Вспомнил! – обрадовался Арсюшка. – Хэви метал!

– Это же шум такой! – возразил Трифон Орентьевич, порой вынужденный слушать музыку в комнате старшего хозяйского сына.

– Ну, хэви… Ай хэв, вот!

С немалым трудом восстановили всю фразу «ай хэв ту лив ю».

– «Я должен вас покинуть», – перевел Трифон Орентьевич. – Вот чудак! Куда ж это он собрался? Ладно. Бегите к матери, пусть вам работу даст. Я сам разберусь.

Он не хотел, чтобы жена проведала, что он к Прасковье Перфильевне собрался. Вдовая домовиха может и прикормить, такое бывает, и Маланья Гавриловна про эти штучки наслышана. Хотя в супруге своем ненаглядном уверена, а все же ей такое гостевание не понравится.

Прасковья Перфильевна жила в соседнем доме и состояла при старенькой бабушке. После смерти супруга Прасковья Перфильевна была звана на сходку и там объяснила, что пока может сама управляться по хозяйству, а если ей найдут хорошего мужа из безместных домовых, то будет очень рада, примет его и будет с ним жить. А до той поры она потихоньку привечала гремлина.

Трифон Орентьевич замешкался на шкафу, потом встретил в межэтажных перекрытиях родного деда, Мартына Фомича. Пришлось вступить в беседу. Когда он добрался до вдовой домовихи, близилось утро.

Прасковья Перфильевна впустила его в свое жилище, устроенное на антресолях, и сперва запиралась и увиливала, а потом рассказала: к гремлину два раза приходили какие-то, нашли его на автостоянке, они его и сманили. Говорили на том самом языке, на котором Олд Расти порой обращался к домовихе, да только она ни словечка не понимала. Он, уходя с немногим имуществом, наказал: никому ни слова, и произнес даже волшебные слова «шат ап!» Но на российскую домовиху могло подействовать только суровое «цыц!»

– Каковы из себя? – спросил Трифон Орентьевич.

– Да на него же и смахивают.

– В штанах?

– В портках.

– Зеленых?

– Зеленых…

– И сколько же их было?

– Ох, не знаю…

– Так. Вот только гремлинов нам тут и недоставало! Прасковья Перфильевна, ты домовиха толковая. Не может же быть, чтобы не посмотрела, в какую сторону они подались.

– Вон туда…

Домовиха может знать все, что касается хозяйства, и совершенно не знать даже самой простой географии. Поэтому Трифон Орентьевич поспешил на автостоянку. Там у сторожа в будке жил Вукол Трофимович, он знал всех автомобильных в округе, может статься, и гремлинов заметил.

Вукол Трофимович был стар и умудрен опытом, кроме того, страдал бессонницей. О том, что на стоянке без его ведома поселился гремлин, он не знал, но кое-что странное вспомнил. Точно – в углу, где стояли временно бесхозные автомобили, что-то происходило, и он, Вукол Трофимович, даже решил пойти глянуть – не кикимора ли завелась. Кикимору ни один здешний домовой в глаза не видывал, но слухи о ней ходили – один другого страшнее.

Так что видел он двоих, но в темноте да сослепу толком не разглядел и подумал даже на молодых шкодливых домовых, вздумавших подшутить над стариком. Это был в какой-то мере намек на Арсюшку с Гордейкой. На всякий случай Вукол Трофимович вздумал до утра ходить дозором, и тогда-то увидел на улице процессию, шесть быстрых теней. Двигались не суетливо, споро, след в след, и вид имели какой-то поджарый, тут-то Вукол Трофимович и заподозрил, что никакие это не домовые. Домовой, а особливо домовиха, обычно в теле, и упитанность свою холят и лелеют. Нет для них лучшей похвалы, как если кто дородным назовет.

– И куда ж они делись?

– В сторону Старой Пристани пошли. Им бы с автомобильным сговориться, с Никишкой, он в ту сторону ездит, а они – пешком.

Обычно домовые зовут друг друга уважительно, с отчеством, но Никишка долго болтался безместным, уважения потому не заслуживал, и хотя уже лет двадцать служил автомобильным, отчество никак не приживалось, а был он – Афанасьевич.

– Они не дураки. Знают, что как попадут в автомобиль – не удержатся, что-то в нем поломают, – задумчиво сообщил Трифон Орентьевич.

– Да кто ж такие?!

Тебе про то лучше не знать. Ох…

Трифон Орентьевич вздохнул. Он не понимал, что означает ночное бегство гремлина, да еще в такой компании, но добра не ждал.

Ему доводилось странствовать по городу. Многие домовые дедушки так весь век в своем жилище проводят, что вокруг дома делается – понятия не имеют. А Трифон Орентьевич даже в деревне побывал.

Требовался совет.

И он вспомнил про упрямого и чудаковатого домового дедушку Евсея Карповича. Тот пристрастился шарить по Интернету, и его хозяин Денис, зная эту особенность, нарочно для него завел планшет с выносной камерой, дающей трехмерное изображение. Он, уходя на работу, оставлял планшет на столе, чтобы домовой дедушка развлекался в полное свое удовольствие.

Правда, Денис собирался купить себе квартиру, а не мыкаться на съемной. Он скопил довольно денег, уже искал подходящее жилье – на уме у него была женитьба, сколько ж можно холостяковать? И эти его замыслы очень огорчали Матрену Даниловну – ведь если он съедет, то и Евсей Карпович – с ним вместе, а она как же? Ее отношения с Евсеем Карповичем были довольно сложными, случались ссоры, но терять друга она не желала. Одно дело – законный супруг, который вконец обленился, и совсем другое – тайный избранник Евсей Карпович!

Трифон Орентьевич вернулся домой и сказал жене:

– Малашенька, что-то мы давно в гости не хаживали. Хочешь ли навестить Матрену Даниловну?

– Как прикажешь, Тришенька. А я-то буду рада!

Правила старинного вежества Маланья Гавриловна всегда соблюдала. Но и свой разум имела. Домовихи умны – что бы муж ни сказал, главное – сразу согласиться, а потом уж понемногу повернуть дело так, как следует. Но почтение мужу оказать – это прежде всего! Только пожилые и опытные домовые бабушки могут сразу открыто перечить, и то – не каждый день.

– Так я пойду, с автомобильным потолкую. Если ему завтра по пути – он нас подбросит.

– Потолкуй, Тришенька. А деток возьмем?

– Возьмем. Будет им праздник.

Арсюшка с Гордейкой никогда на машинах не катались. И им казалось, будто такая прогулка – счастье неземное. Но когда они оказались в автомобиле, то сразу стали морщить носы – там воняло гнилью. Ведь почему Никишку взяли в автомобильные? Потому что в четырехколесной колымаге возили из деревни овощи и картошку для ресторана; случалось, какой корнеплод завалится в щель и потом вовсю благоухает! Конечно, Никишка за порядком следил, если бы не он – в колымаге бы не то что черви – змеи завелись. Но случались и промашки.

Путешествие вышло удачным, и взял Никишка немного – всего-то два рубля деньгами. В провианте он не нуждался – подкармливался на ресторанной кухне. А деньги тому, кто бывает в деревне, нужны – немногие деревенские домовые, так уж повелось, с натуральных расчетов перешли на денежные.

Евсей Карпович принял гостей радушно. Хотя он был намного старше Трифона Орентьевича, но почитал его за равного. Маланья Гавриловна повела детей к Матрене Даниловне – показывать и хвалиться, а оба домовых дедушки приникли к Интернету.

Вытащив на экран планшета карту города, Евсей Карпович показал гостю маршрут от дома к Старой Пристани.

– Набережная им вряд ли нужна. Что они там забыли? А вот мост…

– А мост им на кой сдался? Не в деревню же они собрались, – удивился Трифон Орентьевич.

– В деревне для гремлинов свои игрушки – трактора, всякие сеялки и веялки, – блеснул эрудицией Евсей Карпович. – Но если у нас объявился целый отряд гремлинов… Не ради сеялок же они приплелись! Так, поглядим, куда дальше дорога ведет…

Дорога повела через необъятное свекольное поле к лесу, через лес – к другому полю.

– Да что ж они, свеклу дергать собрались?

– Посмотрим, что там впереди?

Впереди был еще лес, с болотом, и речушка с хилым мостиком, и за ней не то чтобы совсем уж тропа, но и не дорога.

– А если они свернули? – забеспокоился Трифон Орентьевич.

– Свернуть тут можно только к заброшенным деревням. Там они ничего не забыли. Чего им там портить?!

Трифон Орентьевич почесал в затылке. А Евсей Карпович стал двигать карту на экране, увеличивая масштаб, чтобы понять, куда еще можно забрести по тропе.

– А это у нас что за прыщ на ровном месте? – вдруг спросил он.

Странная фигурка, вроде черного кружка с рогами, действительно торчала на ровном месте и, что интересно, к ней вела дорога от шоссе. Но понять, что она означает, сходу не получалось.

Планшет имел выносную камеру, которой Евсей Карпович уже наловчился управлять. Он включил ее, сориентировал лучи, идущие из узких щелей, и воскликнул:

– Вот что это за прыщ! Мачта!

Трифон Орентьевич шарахнулся – кусок живого мира предстал перед ним, с деревьями, с длинными домами почти без окон. То, что Евсей Карпович назвал мачтой, было высоченным сооружением из черного железа; если мерить в деревьях, а сосна – дерево высокое, то по меньшей мере три.

– Я такое видел, – сказал Трифон Орентьевич. – В Париже. Называется – Эйфелева башня.

Ни в каком Париже он не был, а просто нашел в книге картинку и запомнил название.

– Нет! Никакая не Эйфелева! – возмутился Евсей Карпович и даже затопал от злости. – А причальная мачта для дирижабля! Вот они куда потащились! Дирижабль портить! Ты что на меня уставился?! За своими подгоревшими сковородками света белого не видишь?!

В какой-то мере старый домовой дедушка был прав. Трифон Орентьевич смолоду пристрастился к чтению, но это было занимательное чтение. В квартире, где следил за порядком дед Мартын Фомич, проживал старый профессор – надо полагать, исторических наук. Там было полно учебников и словарей, но все это добро было старше самого профессора. А книг про всякие технические штуки не водилось вовсе.

– Ты, Евсей Карпович, по-хорошему объясни, сделай милость.

– Новостные программы смотреть надо, – буркнул Евсей Карпович. – Погоди, я сейчас найду…

* * *

О том, что пора возрождать дирижабли, умные люди говорили уже давно. Однако было не до них – пока не встал ребром вопрос об освоении окраин. Не всюду можно проложить дороги, да и обойдется прокладка столько, что каждый километр окажется золотым. Не всюду можно и строить аэродромы, не все можно таскать вертолетами… А мачту для дирижабля устанавливают на любом пятачке, и груза он берет немало. Для быстрого строительства в необжитом месте дирижабль – лучшее, что только можно придумать. А что ползет медленно – так кирпичам и бетонным блокам торопиться некуда и скандалить они не станут. К северу от Протасова, примерно в двух сотнях километров от города, у Берендеева озера, откуда вытекает сумасшедшая лесная речка Берладка, решено было ставить причальную мачту. Место выбрали с умом. После двух недавних лесных пожаров, с которыми насилу справились, желательно было подвесить над местностью дирижабль с приличным грузом воды. Еще чуть севернее много лет подряд работали геологические экспедиции, и они накопали немало любопытного. Раньше до здешних мест у высокого начальства руки не доходили – месторождения алюминиевых руд считались скромными и незначительными, геологам отвечено было: «Овчинка выделки не стоит». Но теперь о них вспомнили – не так много в недрах страны этого самого алюминия. Нужно было ставить поселок, а не палаточный городок, устраиваться в нем надолго. Домовые имели об алюминии свое понятие – поскольку на многих кухнях, особенно у пожилых хозяек, водилась посуда из этого легкого и не желающего ржаветь металла. Но чистить ее было нелегко, опять же – помять ее было легко, а поди выпрями у кастрюли бока, умаешься! Домовые обычно радовались, когда старая посуда выносилась на мусорку, а взамен заводились сковородки с керамическим покрытием. Так что старые домовые дедушки еще могли порассказать о кастрюльках, в которых молоко не пригорало, а молодежь это слушала примерно так же, как страшные истории про кикимору. С мачтой была связана еще одна затея – курсы для пилотов. Дирижабль хоть и медлителен, а управлению следует учиться. Несколько зданий, обнаруженных Евсеем Карповичем возле мачты, как раз предназначались для преподавателей и курсантов. – Так вот они куда подались… – пробормотал, осознав беду, Трифон Орентьевич. – Как же быть-то?

Если бы рядом стояла супруга – он бы приосанился, собрался с духом, заявил, что и не такие беды видывал, да справлялся. Перед женой нужно выглядеть героем, это он знал твердо. Перед старым упрямым Евсеем Карповичем, бывшим старше чуть ли не втрое, хорохориться не приходилось. И даже было вредно – насколько Трифон Орентьевич знал этого домового дедушку, Евсей Карпович мог и завизжать, и укусить, и поди потом с ним помирись. А без него эту кашу никак не расхлебать…

– Нужно моему Денису Анатольевичу сказать.

Евсей Карпович раньше в разговорах с домовыми называл своего хозяина попросту Дениской. Но чем старше становился Денис, тем большее уважение к нему показывал домовой дедушка. Матрена Даниловна, тайком к нему бегавшая, все печалилась: негоже такому замечательному хозяину – да без жены с детишками.

– Вот переедем на новую квартиру – будет и жена, будут и детишки, – отвечал Евсей Карпович. – В однокомнатной съемной только дурак семью заводит.

И это еще больше огорчало Матрену Даниловну – ведь если Денис переберется в новое жилье, по всем правилам пригласив с собой домового, то она-то с кем останется? С постылым супругом Лукьяном Пафнутьевичем, который вконец обленился?

– А что может сделать против гремлинов твой Денис Анатольевич?

Домовые крепко задумались.

Брауни умеют очень ловко прятаться от людей; гремлины, значит, тоже. Посылать людей на охоту за гремлинами нелепо. Есть ли в здешних краях колдуны, способные сладить с этой нечистью, – неизвестно. Не ставить же на них мышеловки! И так получается, что, кроме домовых, остановить зловредный отряд некому.

– Этот твой Олд Расти, чтоб он сдох, уже по-русски малость лепечет, – рассуждал Евсей Карпович. – Значит, с деревенскими домовыми худо-бедно сговорится. А они же деньги любят! А гремлины без денег в дорогу вряд ли вышли. Так что смогут пропитанием себя обеспечить. И это плохо…

– Но другое хорошо! Они пойдут пешком. Ведь ежели они заберутся в автомобиль или автобус, то не удержатся – испортят его! – сказал Трифон Орентьевич. – И мы можем их опередить.

– Опередим – а дальше что? Ты знаешь, как с гремлинами воевать? Вот и я не знаю!

– Одно средство у меня есть. Подействует ли – не знаю. Дома в мешке сидит…

– Что за средство?

Трифон Орентьевич ответил не сразу.

– Ты, Евсей Карпович, не серчай. Неохота напоминать тебе…

– Вот ты про что! Он как, жив еще?

– А что ему сделается! Я его по подвалам таскаю, он крыс отлично истребляет. Тем и кормится.

Евсею Карповичу действительно было неприятно говорить о том, кто у Трифона Орентьевича дома в мешке сидит.

Два десятка дет назад старый домовой дедушка пристрастился к компьютерной игрушке, в которой бегал по лабиринту рот и глотал кристаллы. Так Евсей Карпович увлекся, что вообразил, будто он этот самый рот и есть. И сработала никому не понятная магия – он оживил, можно сказать, сам создал странное существо, которое принялось из него жизненные соки пить. Насилу Трифон Орентьевич его от этого морока освободил, а существо, названное Проглотом, унес и приспособил высасывать жизненные соки из крыс.

Норовистый Евсей Карпович в иное время завизжал бы – как визжал спервоначалу, когда ему эту историю припоминали. Но сейчас было не до того, чтобы норов казать.

Кто и когда приставил домовых к соблюдению порядка – неведомо. Но они этот давний уговор с людьми уже много сотен лет выполняли. Даже когда люди сами, по великой своей глупости, желали причинить себе вред – домовые всеми силами их удерживали и восстанавливали порядок. А сейчас вмешались существа, смысл жизни которых – вредить. То, что Олд Расти повредил в ночном клубе звуковую установку, было хорошо. А то, что он ушел с неведомо откуда взявшимися гремлинами портить причальную мачту и дирижабли, – плохо. Стало быть, и рассуждать не о чем, нужно действовать.

– Тебя Никишка привез? – спросил Евсей Карпович.

– Он самый.

– Надо бы его перехватить, когда обратно поедет, да привезти мешок, да сговориться, чтобы как-то нас завезти по той дороге подальше… Они-то пешком идут, а мы как раз им на пути засаду устроим…

– Кого это – нас?! Кому это – засаду?!.

Опытная Матрена Даниловна ловко расспросила молодую Маланью Гавриловну и поняла, что Трифон Орентьевич приехал втравливать Евсея Карповича в какое-то дельце. С одной стороны, Матрена Даниловна хотела, чтобы ее друг хоть немного отвлекся от планшета. Всех этих компьютерных затей она побаивалась. С другой – она знала, что к Трифону Орентьевичу так и липнут всякие опасные чудеса, то он кикимору гоняет, то за Молчком аж в деревню ездит. Словом, она пошла подслушивать, да еще Маланью Гавриловну за собой потащила. А та, хотя уж почти двадцать лет была замужем, ни разу совещаний домовых дедушек не подслушивала и сперва чувствовала себя очень неловко. Но как поняла, что Евсей Карпович и Трифон Орентьевич сманивают друг дружку в опасную экспедицию, так и взвилась!

– Не для того я замуж выходила, чтобы мужа незнамо куда отпускать! А случись что – кто будет сыновей растить и школить? Да они без отцовской науки и таракана не задавят, и от мыши прятаться будут, и паутину порвать не сумеют! – возмущалась Маланья Гавриловна, а хитрая Матрена Даниловна помалкивала – ей хотелось чужими руками этот скандал произвести.

Но Трифон Орентьевич знал свою женушку не первый день.

– Кто ж тебе напел, Малашенька, что ты мужа незнамо куда отпускаешь? Этак ты и до того додумаешься, что он к чужому дому пристанет и с чужой домовихой сойдется!

– Он собственной жены – да к чужой домовихе? Не бывать этому!

– Вот и я говорю тебе – не бывать! Потому что ты вместе со мной пойдешь, как положено доброй жене!

Тут Маланья Гавриловна и замолчала. А Матрена Даниловна даже съежилась – поняла, что теперь ей Евсея Карповича дома не удержать.

– Вот и отлично, будет кому пропитанием заниматься, – сказал Евсей Карпович. – Так что вези, Трифон Орентьевич, детишек домой, сдавай их под присмотр Мартыну Фомичу, уговаривайся, кто за тебя хозяйскую квартиру обихаживать будет, бери мешок сам знаешь с чем и возвращайся.

Командовать Евсей Карпович любил и пользовался всяким для того удобным случаем. Матрена Даниловна не возражала – да и попробовала бы возразить!

Как многие домовихи, решения она принимала быстро. Если Трифон Орентьевич берет с собой жену, а Евсей Карпович этим даже доволен, так не увязаться ли и ей следом?

– Стало быть, Трифон Орентьевич маленьких домой отвезет и мешок привезет, а мы с тобой, Маланья Гавриловна, будем в дорогу собираться, – сказала она. – Путь неблизкий, надо как следует набить заплечные мешки и раздобыть побольше денег, да и иного, что на обмен пойдет. Евсей Карпович, ты много знаешь, чем можно с гремлинами воевать? Что их проймет?

– Ну…

Вот именно этого норовистый домовой дедушка и не знал. Трифон Орентьевич мог сообщить только то, что на них действуют сильные слова, но где же такие слова взять? Не ехать же в далекую Америку, которой, может, и вовсе на свете нет, не искать же индейских колдунов, сумевших эти самые слова подобрать…

Поразмыслив, решили: если домовые побаиваются огня, то и гремлину не понравится, если ему штаны подпалят. Нужны, выходит, спички и зажигалки, а где их взять? Само слово «спичка» молодежи было уже непонятно. Зажигалки были у тех, кто курит, но курильщиков осталось немного – Евсей Карпович помнил странные времена, когда мужчина или женщина без сигареты казались очень странными, Трифон Орентьевич этих времен почитай что не застал, а Арсюшка с Гордейкой как-то раз нашли сигаретный бычок, но старших об этой вонючей штуке спрашивать побоялись – нашли-то они его во дворе у мусорки, куда ходить им мать запретила.

Автомобильный Никишка заглянул к Евсею Карповичу сказать, что хозяин его автомобиля оставил свою технику у подъезда, а сам пока сидит у кого-то в гостях, так что если Трифон Орентьевич с семейством собирается домой, пусть бежит скорее, не то придется через весь город пешком брести.

Матрена Даниловна привела Арсюшку с Гордейкой, снабдила их на дорогу лакомством – половинкой конфеты на двоих, и Трифон Орентьевич с детьми и Никишкой ушел.

Он полагал, доставив внучат к родному деду, Мартыну Фомичу, пошарить в хозяйской библиотеке. Там, кроме огромных словарей, учебников и географических атласов, было много любопытного. Возможно, нашлись бы и сильные слова против гремлинов.

Трифону Орентьевичу было жаль Олд Расти – все-таки он привязался к этому чудаку. А сильное слово – оно такое, бьет наповал. Если бы Олд Расти один затеял какую-то глупость – Трифон Орентьевич его бы пожалел, хотя жалость – не достоинство домового дедушки, жалость имеют право проявлять только домовихи. Но гремлинов вместе с Олд Расти было шестеро. То есть – пятеро прибыли сюда неведомым путем, не поленились, отыскали Олд Расти, увели с собой. Не силком утащили – сам пошел, вот что плохо…

Пока Трифон Орентьевич копался в книгах, а время у него было – Никишка собирался в дорогу только через день, его милые детки затевали проказу.

Они знали, что их оставят с дедом, а родители куда-то поедут, и явно туда, где весело и интересно. Нельзя сказать, что жизнь домовых так уж скучна, случаются и у них приключения, но путешествуют они очень редко – если хозяин, решив сменить жилье, приглашает собой по всем правилам старинного вежества, оставив на ночь посреди кухни шапку, ведро иди хоть башмак, но с наговором:

– Дом-домовой, пойдем со мной, веди и домовиху-госпожу, чем сумею – награжу.

Бродят, а не дома сидят, разве что безместные домовые – и те норовят хоть куда-нибудь приткнуться, вот как Никишка.

Однако Трифону Орентьевичу пришлось постранствовать, и сыновья бате завидовали.

А зависть – это такая штука, что пробуждает удивительную способность к вранью, а также хитрость и даже сообразительность. Опять же, любопытство. Арсюшка с Гордейкой знали, что еще лет через десяток их определят в подручные, чтобы пожили вдали от любезной матушки да приучились к взрослому житью. И потом уж, как стукнет сорок лет, начнут им понемногу искать невест, если только сами не захотят остаться одиночками.

Трифон Орентьевич дал наказ своим подручным, Пахомке с Ефремкой, велел блюсти заведенный порядок, обещал привезти гостинцев. После чего, выспавшись и *попрощавшись с дедом и сыновьями, взял мешок, в котором сидело существо, прозванное Проглотом, вместе со своим питомцем Калабашкой, и раненько утром пошел во двор – ждать автомобиля, в котором хозяин Никишки возил из деревни овощи, картофель, яблоки, а бывало – и яйца, и поросенка.

Но батя не знал, что чада, пользуясь дремотой Мартына Фомича, выскользнули следом и, затаившись за углом, тоже ждали автомобиля.

Пока Трифон Орентьевич помогал Никишке вытолкать наружу гнилую картофелину, они и проскочили в автомобиль. Там они спрятались в самый дальний угол, за сбитый в ком грязный мешок. И обнаружили себя, когда сборы в дорогу уже были в разгаре.

Домовята попросту проголодались…

Маланья Гавриловна чуть чувств не лишилась. Трифон Орентьевич отвесил наследникам по хорошей оплеухе. Матрена Гавриловна пошла искать Никишку, чтобы вразумить его чем-нибудь тяжелым: что ж ты, дармоед, за порядком в автомобиле не следишь?! Этак у тебя не то что два малыша, а целая свинья кататься будет, ты и не заметишь!

Никишку пришлось еще ждать. Автомобиль, который он обихаживал, не каждый день появлялся возле дома, где жили Евсей Карпович и Матрена Даниловна. А кончился разговор автомобильного с разъяренной домовихой вовсе неожиданно.

Матрена Даниловна всего лишь хотела, вразумив бездельника, отправить с ним Арсюшку с Гордейкой обратно к деду. Но случилось роковое совпадение.

Никишка устал быть автомобильным. Не то чтобы он по природе был лентяем и неумехой – нет! Но всякий домовой трудится ради порядка. Его знакомец, автомобильный Агафон Демьянович, служил в дорогущем «Астоне Мартине», единственном на весь город, и только что языком его не вылизывал. Владелец автомобиля тоже был редким чистюлей, так что получалась не служба, а одно удовольствие. А Никишка выметет грязюку, выскребет все углы, а назавтра глядь – опять три-четыре пуда картошки, бывало, и вместе с полевыми мышами, и со всякой невообразимой дрянью. То есть, содержать автомобиль, где вынули задние сидения и все приспособили для перевозки грязных грузов, в порядке – можно разве что вшестером, и то вряд ли. А домовые, Никишкины знакомцы, посмеиваются: у тебя-де, у грязнули, там скоро гадюки заведутся.

Когда Матрена Даниловна стала его грозно упрекать да укорять, он не выдержал, завизжал, затопал, разрыдался и сбежал.

Истерики с домовыми приключаются очень редко, и Матрена Даниловна, ошалев от таких страстей, побежала к Евсею Карповичу спрашивать, что за хвороба обуяла автомобильного от простых и справедливых слов.

– Так ты бы, матушка, его еще ручкой от мясорубки пришибла – не так бы заревел, – ответил Евсей Карпович, которому было не до Никишкиных душевных тонкостей – он собирался в поход и составлял в уме послание своему хозяину Денису.

Планшет оказался очень удобной штуковиной для переписки с хозяином, виртуальную клавиатуру Евсей Карпович освоил быстро. Смысл послания был такой: свяжись, хозяин Денис Анатольевич, с людьми, которые дирижаблями заведуют, и предупреди, чтобы полетов пока не устраивали, возможны неприятности. Домовой очень надеялся, что удастся остановить отряд гремлинов, но мало ли что… Но не так все просто оказалось с походом. Нужно было сперва отправить малышей домой, к Мартыну Фомичу, да сдать их деду с рук на руки. И вот Маланья Гавриловна привела детишек к автомобилю, а Никишки-то там и нет! Она ждала, ждала, но вместо автомобильного появился его хозяин, сел за руль и укатил.

Трифон Орентьевич и Матрена Даниловна обошли все окрестности, расспросили всех домовых, обитавших в доме, но никто Никишку не встречал. Даже домовихи, через его посредство передававшие родне приветы и гостинцы, ничего не знали. А отыскался он два дня спустя – и тоже, как домовята, вылез на свет, потому что брюхо подвело.

Домовые вообще не обжоры, им мало требуется, но Никишка несколько дней провел в разъездах и не мог толком поесть. Припасы, что были с собой, он истребил, а грязную морковку грызть не пожелал – на нее и смотреть-то было тошно.

– Как же быть?! – возмутился Евсей Карпович. – Мы же на тебя, подлеца, рассчитывали! Думали, ты детишек домой доставишь, а потом и нас до деревни довезешь! Мы бы тебе и деньгами заплатили! Мы бы и продовольствия дали! А ты, шпынь ненадобный?!

– Да ну его совсем, – сказал Трифон Орентьевич. – Пошли, посмотрим в Интернете, какие автобусы ходят в те края. Может, хоть одного автобусного встретим.

– Мало их, автобусных…

– А вдруг?

Хотя домовые днем стараются наружу не вылезать, Трифон Орентьевич пошел на автобусную остановку.

Должно быть, сильно удивлялись пассажиры, услышав из придорожных кустов громкий крысиный писк. А это была вовсе не крыса. Домовые умеют при необходимости сжать добрую дюжину слов в комочек, так их спрессовать, что постороннее ухо ничего не разберет, а для своего брата домового это – очень быстро выкрикнутая фраза.

Несколько автобусов оказались пустыми, но из одного донесся ответный писк.

За время, что этот автобус выпускал одних пассажиров и впускал других, Трифон Орентьевич сумел наскоро побеседовать с автобусным. Тот оказался Зосимой Лукичом и объяснил, что прямо к Берендееву озеру довезти не может, только выпустить на шоссе, на той остановке, что ближе всего, и указать, как идти через лес. Это было уже кое-что! Расписание автобуса он велел искать в Интернете. Оставалось только запомнить номер именно этого автобуса.

Трифон Орентьевич вернулся с отличной новостью – в услугах дурного Никишки домовые больше не нуждались. Евсей Карпович нашел расписание. Оказалось, автобусы в ту сторону ходят четырежды в день. Но угадать, в котором именно служит Зосима Лукич, не удалось – Интернет таких сведений не выдает. Оставалось только засесть в кустах и встречать писком каждый подходящий автобус.

Потом Трифон Орентьевич спросил, водятся ли в подвале крысы или мыши. Ему нужно было подкормить их жизненной силой Проглота с Калабашкой. Евсей Карпович и Матрена Даниловна застыдились: мыши были, но Евсей Карпович больше внимания уделял Интернету, чем хозяйству, а супруг Матрены Даниловны, Лукьян Пафнутьевич, пристрастился к хозяйскому телевизору и гонять грызунов не стал бы ни за какие коврижки. Были в доме и другие домовые, но каждый сидел в своей квартире и в подвал лазить не желал. Одна только Матрена Даниловна бегала к своему приятелю по межэтажным перекрытиям.

Трифон Орентьевич взял свой волшебный мешок, содержимого коего никому не показывал, и отправился в подвал. С ним пошел Евсей Карпович – на случай, если кто-то из здешних домовых вылезет некстати и станет гнать прочь чужака.

В подвале из мешка выбрались Проглот с Калабашкой. Евсей Карпович, собравшись с духом, объяснил этим призрачным созданиям, где искать мышей, они поплыли в нужную сторону, почти растворились в темноте, и вдруг оттуда раздался отчаянный визг.

– Батюшки-светы, никак кто-то из наших! – воскликнул Евсей Карпович. – Я знаю, кто это! Это Акимка, будь он неладен, с Варюшкой туда забрался! Нет чтоб жениться – так они по углам шкодят! Ох, доберусь я до него, ох, Матрене расскажу!

Акимку уже следовало звать Акимом Варлаамовичем, он был самым молодым из здешних домовых дедушек, но, поскольку раньше служил подручным у Лукьяна Пафнутьевича, до сих пор пуще смерти боялся Матрены Даниловны.

Однако из угла выскочил перепуганный Никишка.

– Чур меня, чур! – выкрикивал он. – Сгинь, рассыпься!

– Ах, вот он где! – возмутился Евсей Карпович. – Твой автомобиль когда еще укатил, а ты по чужим подвалам скитаешься! Негодник ты и бездельник, а не автомобильный!

– Не буду я автомобильным, хоть режьте! – отвечал Никишка. – Не могу больше! Сил моих нет!

– Опять в безместные пойдешь? Кыш из подвала! Чтоб я тебя тут больше не видел! Своих обормотов хватает!

– Чего ругаешься, я и сам прочь пойду! Коли тут нечисть завелась!..

Никишка побрел прочь, и вид его был столь жалок, что Трифон Орентьевич крикнул:

– Стой! Куда ж ты, дурень, теперь?…

– А не знаю, куда-нибудь, только не в автомобиль!

Никишка протиснулся в дверную щель и пропал.

– Долго эти твои кормиться будут? – спросил Евсей Карпович.

– Крыс им двух хватает, потом отдохнут – еще двух высосут. А мышей, пожалуй, пять нужно. Ты ступай, Евсей Карпович, я их тут обожду.

– И то…

Евсею Карповичу было довольно неприятно видеть Проглота с Калабашкой, которых сам же он и создал невольно, сам и выманил из недр компьютера. Потому он охотно убрался из подвала и сел вблизи на камушек в зарослях крапивки-яснотки. Сидел, сидел – и закружилась у него головушка…

Комнатный житель Евсей Карпович редко бывал на свежем воздухе, а травяные запахи и кислород для домашнего организма сперва могут оказаться отравой. Так что свалился он с камушка и понял, что уплывает…

Конечно же, он очухался, но забеспокоился – как же выдержать военный поход против гремлинов? В лесу-то, поди, и запахов, и кислорода куда как больше. Он попытался подняться, но не получилось. И понял Евсей Карпович, что он уже очень стар, скоро начнет съеживаться, усыхать, и рыдающая Матрена Даниловна пошлет Якушку с Акимкой искать для него подходящую щель. А кто же еще будет по нему плакать? А больше и некому…

Никишка обретался поблизости – тоже засел в яснотке и думу думал. Услышав, как совсем рядом кто-то охает и кряхтит, он сунулся посмотреть – и обнаружил беспомощного Евсея Карповича. Деваться некуда – он помог норовистому домовому дедушке подняться и довел его до дырки в стене, через которую тайными ходами можно было добраться до жилища Дениса и Евсея Карповича.

– А я думал, ты вовсе никчемный… – вот такой была благодарность, полученная Никишкой.

– Евсей Карпович, не дашь ли хоть каких припасов на дорогу? – спросил Никишка. – Пойду я прочь – туда, где меня не знают. Все начну сначала. Может, место хорошее получу.

– Ты – да хорошее место?!

И тут Евсея Карповича осенило.

– А хочешь, я тебе похвальную грамотку дам? Что служил в нашем доме и примерно себя оказал? И подпишу, и Трифон Орентьевич подпишет, а его многие знают и уважают!

– Правда, что ли?

– Правда – коли нам поможешь.

Евсей Карпович имел в виду самую простую помощь – переноску мешка с припасами. Сам он, кувырнувшись с камушка, уже боялся действий, требующих силы. А Никишка, которому было все равно, куда податься, согласился, понятия не имея, что его зовут на войну.

* * *

В автобусе было темно, грязно и воняло какой-то мерзостью. Зосима Лукич впустил домовых в узенькое пространство под полом, и лезть нужно было быстро – пока шофер принимал деньги у пассажиров. Потому и ругаться было некуда.

А причина для ругани была немалая. Вместе с экспедицией увязалась и Матрена Даниловна.

Уговорились же – она будет смотреть за Арсюшкой и Гордейкой! А она пристроила их в хорошую квартиру к куме Минодоре Титовне. Та своих детей не завела, но считалась хорошей знахаркой, так что за здоровье домовят можно было не беспокоиться. Об этом она и твердила, отбиваясь от Маланьи Гавриловны.

Места было – только-только чтобы смиренно сидеть рядышком, держа в охапке мешки и узлы. А для драки требовалось пространство, чтобы наскакивать и лупить с размаха.

Случаются драки между домовихами, случаются, что греха таить…

Насилу Евсей Карпович и Трифон Орентьевич угомонили Маланью Гавриловну. А чтобы им и впрямь друг в дружку не вцепиться, распихали их по углам и еще поперек щели, где сидели, пристроили Никишку с самым большим мешком.

Ехали долго – часа четыре, даже проголодались. Наконец появился Зосима Лукич и велел поскорее выметаться – место глухое, хорошо, коли две-три бабки ждут автобуса на остановке. В деревне, где когда-то было под сотню дворов, осталось всего пять, да и там доживало свой век старичье.

– Деревня – слева от шоссе, вам туда не надобно, а вы пройдите вперед и увидите справа тропу, по ней можно быстро дойти до озера. Есть еще подальше поворот на большак, но он вам ни к чему, там машины носятся, – предупредил автобусный. – Ну, счастливый путь!

Одуревшие от вони и тряски домовые вывалились на щербатый асфальт.

– Отбегайте, отбегайте на обочину! – пронзительным писком приказал Зосима Лукич.

Какое там отбегайте – у всех от скрюченного сидения лапы затекли.

Автобус укатил, домовые сели на краю придорожной канавы – перекусить.

– Мамка, мамка…

Маланья Гавриловна, услышав эти робкие голоски из пыльных лопухов, вскочила.

– Батюшки-светы! Арсюшка! Гордейка!

– Вы как сюда попали? – строго спросил батюшка, Трифон Орентьевич. Домовята молчали, вылезать боялись.

– Как-то они забрались в автобус, а как – сами, поди, не знают, – сказал Евсей Карпович. – Хорошо еще, что догадались выпрыгнуть, дальше не уехали. А все ты, все ты!

Это уже относилось к Матрене Даниловне.

– А что – я?… – растерянно спросила она.

– Останешься тут с ними ждать Зосиму Лукича, когда он обратным рейсом поедет. Привезешь малых к себе и будешь за ними смотреть! – строго приказал Евсей Карпович.

Это было самое разумное решение – да вмешалась Маланья Гавриловна.

– Да чтоб я ей своих деток доверила?! С меня хватит! При мне пусть будут!

Трифон Орентьевич и Евсей Карпович переглянулись. Во взгляде было одно: и кто только сотворил нам на погибель этих домових? Обе домовихи надулись, даже бурчали себе под нос поганые слова, которых домовые знают немало, и Трифон Орентьевич, к великому своему удивлению, разобрал, как любимая, тихая и ласковая супруга бормочет: гвоздей те в ноги, ни пути те, ни дороги…

Делать нечего – нужно было как-то мирить домових. В поисках способа Евсей Карпович даже обратил взор к небу…

Домовые очень редко глядят вверх – разве что высматривают мух или паутину. И что хорошего может быть на потолке? Иной домовой всю жизнь проживет и уснет, так и не видав небесной синевы.

До сей поры Евсей Карпович видел небо только на экране телевизора да на планшете. Он не представлял всей необъятности небосвода. А там, где высадились из автобуса домовые, еще и много всяких чудес имелось наверху. Где-то совсем высоко медленно двигалась черная точка, оставляя белый четкий след. Малость пониже со стрекотанием ползло что-то вроде большой стрекозы. А еще ниже в небе висела огромная серая толстая рыбина. Ее бок отражал закатные лучи. К пузу рыбины лепилась продолговатая коробочка.

– Ого… прошептал Евсей Карпович, и все домовые уставились на рыбину. – Ничего себе! – воскликнул Трифон Орентьевич. – Так это оно и есть? Так оно же величиной с дом! – Это еще не самый большой дирижабль, – прищурившись, ответил Евсей Карпович. – Это – вроде как трехколесный велосипедик, чтобы хозяйских детишек учить кататься. А есть огромные… – А на пузе что? – Это называется гондола, там пилоты сидят. И управляют… – Да как же такой здоровенной штукой можно управлять? – У него есть винты и рули. Это тебе не воздушный шарик. Никишка зачарованно смотрел на дирижабль, который, кажется, и вовсе не двигался, но и не падал, как будто его подвесили на незримой веревочке. – Так вот на что они нацелились… – проворчал Евсей Карпович. – Ничего, с этой нечистью мы сладим. Только вот понять бы, куда они подевались. – Можно прямо тут сесть в засаду, но хорошо бы понять, с какой скоростью они передвигаются, – сказал Трифон Орентьевич.

Домовые – как коты, неторопливы, при необходимости носятся со скоростью свиста, но надолго их не хватает – потом не знают, как отдышаться. Бегают ли брауни и их потомки гремлины – никто, конечно, не знал. Но телевизор все понемногу смотрели – и рассудили, что команду, посланную вредить в дирижаблях, наверняка подготовили, как тех бойцов, что чуть ли не по воздуху летают. Вот только присутствие в команде Олд Расти смущало – в последние годы гремлин двигался очень мало и вряд ли был способен пробежать всю дорогу. – Мы вот что сделаем – мы устроим засаду поближе к причальной мачте, – решил Трифон Орентьевич. – Тогда точно их не пропустим. И будем по очереди патрулировать периметр с Проглотом и Калабашкой. Маланья Гавриловна чуть от восторга не задохнулась – какие умные слова знает муж и как он правильно рассудил! Домовихе просто необходимо восхищаться супругом – а то получится, как с Матреной Даниловной, чье уважение Лукьян Пафнутьевич утратил навеки. И домовые вошли в лес – первым шел Евсей Карпович, чтобы все видели, кто тут главный, за ним – Матрена Даниловна, чтобы главного охранять, за ней Маланья Гавриловна вела малышей (они уже получили по отцовскому подзатыльнику), следом – Трифон Орентьевич, а замыкал колонну Никишка с огромным мешком за плечами. Шли долго – даже стемнело. Ночевать в лесу домовые не умели. Они сошли с тропы и устроились в черничнике, в двух шагах от муравейника, сбились вместе, малышей – в середку, и, перекусив, попытались уснуть. Было холодно, лес пугал странными звуками. На рассвете их разбудили муравьи. Убравшись подальше от муравейника, домовые утешились тем, что хорошо поели. И пошли дальше – туда, где на берегу Берендеева озера люди поставили причальную мачту для своих дирижаблей. К следующему ночлегу в лесу они уже малость поумнели – набрали травы, приподняли пласт слежавшейся хвои, устроили тесную, но пригодную для спанья нору, выстелили ее травой и осиновыми листьями – других поблизости не нашли. Арсюшка с Гордейкой очень устали, еле тащились, но жалости от старших не дождались. Домовые вообще строгие родители, а тут еще домовята провинились. Они и не подозревали, что поход – такое тяжкое дело. Наконец лес поредел, между соснами и елями появились заметные просветы, и тропа вывела домовых на опушку. Им было трудно опознать ту местность, что показывал на карте Евсей Карпович, но причальную мачту ведь ни с чем не спутаешь – шестьдесят метров в высоту, стоит тремя мощными ногами на круглом бетонном основании, а круг – полсотни человечьих шагов в поперечнике. Завершалась эта сквозная, словно составленная из разнообразных треугольников, и пронизанная лестницами мачта сплошной башней с окошками и опоясывающим балконом, к башне был пришвартован носом небольшой, как показалось домовым, дирижабль. Он висел в небе, задрав хвост, а на серебристом боку было написано красными буквами «Варяг». – Вот… – прошептал Евсей Карпович. – Он самый… И окаменел, глядя вверх, как зачарованный. Трифон Орентьевич тоже с восторгом глядел на «Варяга», ничего иного видеть не желая. – Обустраиваться надо, – сказала Матрена Даниловна. – Укромное местечко искать, хозяйство заводить. Пока еще тех гремлинов поймаем, а жить-то надо. Никишка, клади мешок, пробегись потихоньку, может, найдешь уголок… Но Никишка тоже смотрел в небо. Только подзатыльник привел его в чувство. Между опушкой и первыми домами небольшого поселка было пустое место, которое среди бела дня домовым перебегать, да еще с имуществом, не хотелось. До поры сложили мешки с узлами под лопухом, домовихи остались там с маленькими – кормить их, а домовые пошли краем леса в разведку. Потихоньку они добрались до озерного берега там, где опушка подходила к нему совсем близко. На берегу лежали вверх дном старые лодки. Домовые, хоронясь за ними, подошли совсем близко к месту, где хозяйничали люди и то гудела, то рычала, то трещала неизвестная домовым техника. На озерном берегу, в вытоптанной траве, стояли металлические распорки, и на них домовые увидели скелет будущего дирижабля. Вокруг суетились рабочие. Никишка, не беспокоясь о грядущих неприятностях, отошел подальше от своих – да и припустил рысью, желая оказаться поближе к дирижаблю. Там он присмотрел лежавшую на боку картонную коробку с откинутой крышкой.

Подбегая к спасительной коробке, он чуть не угодил под ноги женщине, еще чуть-чуть – и его проткнул бы длинный острый каблук.

Эту породу женщин Никишка знал – упрямые, въедливые, противные. Такой была хозяйка в одной из квартир, откуда он сбежал.

Кувырком влетев в коробку, он перевел дух – и тут же следом за ним туда ввалился Трифон Орентьевич и втащил запыхавшегося Евсея Карповича. Никишка испугался было, что побьют, но любопытство домовых дедушек оказалось сильнее природной страсти командовать: им тоже очень хотелось знать, что такое строят люди.

Женщина мучила стоявшего перед ней мужчину.

– Значит, сделаем перезапись. Говорите прямо в микрофон. Пошло… – и тут ее голос изменился, стал таким, какой часто звучал из телевизора, то есть – чуточку неестественным. – Аркадий Сергеевич, пару слов о проекте «Кречет»! Этот проект, как мы знаем, был разработан два года назад, но только теперь начали строить первый дирижабль такого типа. Чем он отличается от дирижаблей класса «АУ»?

– Это стратосферный геостационар… Значит, никуда не летит, стоит на месте… – мужчина задумался и вдруг словно ожил. – Вы знаете, что такое стратосфера? Нет? Сейчас я все объясню! Вы в школе проходили?… Географию?… Нет, это не география… Что же это у вас такое?!.

– Я знаю, что такое стратосфера, – с ненавистью сказала женщина.

– Отлично! На высоте в двадцать два километра тоже дует ветер, но у него постоянное направление – против вращения Земли. При помощи двигателей мы фиксируем аппарат в одной точке относительно поверхности нашей планеты. И – все! Больше геостационарные спутники не нужны! Радиосвязь, телепрограммы – все идет через «Кречета»! Если выходит из строя спутник – пиши пропало. «Кречета» можно опустить за Землю и отремонтировать. А знаете, во сколько раз дирижабль дешевле спутника? Вот то-то! И он сам себя прокормит – на нем монтируются солнечные батареи и аккумуляторы. Не нужно беспокоиться, где взять энергию для двигателей – вот же она, в космосе, бери – не хочу! Вот, видите, киль? Да вот же он, как у корабля… К килю монтируются солнечные батареи, внешняя антенна и двигатели. Двигателей пока нет…

– Аэродинамические свойства… – начала было женщина.

– Они тут ни при чем! Это, скажем, у «Варяга» такая аэродинамика, что ему вредно останавливаться, пока летит – держится на высоте, остановится – начинает снижаться. А у «Кречета», да вы взгляните сами, вот пять отсеков, в каждом – емкость с гелием из технического лавсана…

Угадать в нутре будущего дирижабля пять отсеков пока что было мудрено.

– Перед взлетом в оболочку закачивается обычный воздух, он сдавливает емкости с гелием. На нужной высоте воздух из оболочки откачивается, и емкости – что? Раздуваются! Плотность гелия в емкостях падает, но при этом растет архимедова сила, она и держит «Беркута» на высоте. Ну, я все сказал, мне бежать нужно!

Удержать его женщина не сумела.

Домовые слушали очень внимательно, глядя при этом на Евсея Карповича – он умный, он должен все объяснить, особенно – про архимедову силу, вдруг она домовым в хозяйстве однажды пригодится. Но Евсей Карпович впал в неимоверный восторг.

– Мы их обогнали, мы их обогнали! – твердил он. – У них – нет, а у нас уже есть!

– Да, да… – твердил Никишка.

Ему мерещился огромный великолепный «Кречет» – и тихий уголок посреди техники, где можно поместиться домовому вместе со своей домовихой. О том, что там не будет воздуха для дыхания, Никишка не подозревал – ему казалось, будто воздух есть везде.

Но Трифон Орентьевич, тоже фантазер порядочный, спустил его с небес на землю, сказав одно-единственное слово:

– Гремлины.

Охота на вредителей еще даже не начиналась.

Прямо в картонной коробке был устроен военный совет. Вопрос стоял один: как учуять присутствие гремлинов? Может, они уже вертятся вокруг «Кречета»? Хотя вроде не должны бы – они не дураки, знают про себя, что кататься в автобусе им нельзя, шаловливые лапы помимо хозяйской воли начнут все ломать и портить. С другой стороны, как-то же они странствовали по российским просторам, прежде чем добрались до Протасова и отыскали Олд Расти. А в самом деле – как они его отыскали? Он ведь в здешних краях более двадцати лет околачивается, а писем родне он не слал. Так, выходит, по запаху? Совещались в основном домовые дедушки, бывший автомобильный больше помалкивал. К нему обратились, когда речь зашла о запахах внутри техники: спросили, не было ли такого, чтобы его нюхали и говорили, что-де мотором пахнет? Такого точно не было, но Никишка предложил спросить домовят – они к Олд Расти ходили, провиант носили, может, чего учуяли? – Я не учуял, а они учуяли? – удивился Трифон Орентьевич. – Хотя, может, у маленьких нюх тоньше? Арсюшка с Гордейкой, когда удалось до них добраться, сказали, что было нечто вроде запаха, но улавливалось не носом, а как-то иначе, чуть ли не ушами. И пришлось объяснять Маланье Гавриловне, что сыновья нужны для патрулирования периметра. На сей раз красивые и непонятные ученые слова вызвали у нее не восторг, а протест. – Никуда от себя не отпущу, и все тут! При этом она сердито косилась на Матрену Даниловну. – А со мной? – строго спросил Трифон Орентьевич. Мужа положено слушаться, и домовиха не ответила решительным отказом. Но заявила, что тогда уж и сама пойдет вместе с детьми. Не только Маланья Гавриловна, но и домовые дедушки плохо себе представляли этот самый периметр. Квартиру, даже большую, обежать – минутное дело. А тут – поселок, где живут рабочие, курсанты, преподаватели, где уже стоят мастерские и строятся новые, где не только на озерном берегу возводятся эллинги для дирижаблей. Это даже больше, чем целый квартал в городе, обойти – домовым полдня нужно, а то и больше. Они отродясь не видывали таких просторов, не слыхивали такого шума. Им было страшновато. Но раз никто, кроме них, не может изловить вредителей, то следует держаться стойко. Умнее всех оказались домовихи. Они сообразили, что гремлины с дороги оголодают, и предложили обходить дозором большой дом, что назывался «Столовая № 1». Это было куда легче, к тому же, можно было и для себя утащить немного пропитания. В квартирах обычно между домовыми и хозяевами есть негласный договор насчет кормежки, тут договариваться было не с кем, это смущало, но Евсей Карпович сказал волшебные слова: – По законам военного времени! Много чего наслушались домовые, хоронясь в кустах возле «Столовой». Домовым дедушкам было полегче, а домовихи столько новых слов узнали, что даже боялись – как это добро в голове поместится? – Евсей Карпович, что такое Арктика? – спросила Матрена Даниловна. – На что тебе? – Говорили – в Арктику пошел дирижабль класса, класса… как бишь его?… Понес какую-то технику для буровой установки. И растолкуй, кстати, что это за буровая установка. Буру, что ли, добывать собрались? Домовой невольно рассмеялся. – Бурой хозяева тараканов травят, дурочка, – ласково сказал он, и Матрена Даниловна прямо растаяла. – А люди будут землю бурить, нефть добывать на шельфе… – Где?… – Потом объясню. Совсем было разнежились домовые – отдыхали после дороги в жилище под общежитием курсантов, причем путешествие на автобусе уже казалось им подвигом, грелись на солнышке, отъедались, изучали быт поселка, слушали умные разговоры строителей и пилотов. Особенно это нравилось Никишке – служа автомобильным, он от хозяина всяких технических слов нахватался и понимал в механике больше, чем домовые дедушки. Война, как это всегда бывает, началась внезапно. *** Гремлины нашли Олд Расти не по запаху, а по некому излучению, природа которого была им непонятна. Однако они умели это излучение улавливать. Когда много лет назад завелась у них мода перебираться в российские просторы ради «бизнеса», о котором они имели весьма туманное понятие, довольно много гремлинов расползлось по городам и весям. Иные устроились неплохо – портили даже самолеты, а в аэропорту всегда найдется, чем прокормиться. Иные, как Олд Расти, забились в глубинку и там застряли, влача жалкое, жальче некуда, существование. Природу излучения понял кто-то, умеющий не только вредить и портить, как гремлины, но и создавать. Уж что он такое сотворил, чтобы гремлины получили приказ действовать, – непонятно, а результат был скорый: они, сбившись в отряды, стали пешим ходом просачиваться туда, где о них и слыхом не слыхали, и искать собратьев, которые уже освоились и знают хоть дюжину слов на местном языке. Так пятеро гремлинов, посланных нем-то, кого они и в глаза не видали, вышли на Олд Расти и увели его с собой. Движутся гремлины быстро, нрав у них упрямый, в драке злобны и беспощадны, а вот чего им недодали при рождении, так это обычной благодарности. Много лет семейство Трифона Орентьевича подкармливало Олд Расти, и это оказалось забыто, но не вмиг, а дня через два, во время похода к Берендееву озеру. План у гремлинов был простой и действенный: забравшись на базу, где строили дирижабли и обучали пилотов, портить всю технику, но не разом, а поочередно. Зачем – их мало беспокоило; вот портили же они всегда и все, до чего добирались, не имея цели, просто потому, что вредительство было их внутренней сутью. А кто вздумал использовать эту суть для своего блага – их не интересовало. Олд Расти моментально забыл и Трифона Орентьевича, который столько для него сделал, и домовят, носивших ему пропитание. Поэтому он, когда поздно вечером столкнулся возле «Столовой № 1» с семейством домовых, ни слова не сказал ни на одном языке, а только оскалился и тихо зарычал. Трифон Орентьевич даже подумал, что это не старый приятель Олд Расти, а вовсе незнакомый гремлин. Но лезть в драку он не мог – с ним была жена и детки, прежде следовало доставить их в безопасное место. Ну как из темноты другие гремлины появятся? Поэтому Трифон Орентьевич отступил, а Олд Расти скрылся. – Вот и замечательно, – сказал, узнав эту новость, Евсей Карпович. – Какие пузыри сейчас на базе? Словечко он подцепил у курсантов. – «Варяг» ушел патрулировать лес и вести аэрофотосъемку, – доложил Никишка. – «Бриз» пошел за какими-то контейнерами, потом потащит их к геологам. На месте «Дельфин», у курсантов завтра экзамен. – Вот если бы понять, когда именно они пришли, – проворчал Трифон Орентьевич. – Может, уже этой ночью пойдут делать свое черное дело… – Вот то-то и оно… Ну, бери мешок, идем в разведку. Как они там у тебя, голодные? – спросил Евсей Карпович. – Я их в лес выпускал, чем-то они подкормились. Не так чтоб слишком голодные… – А надо, чтобы слишком! Проглот и Калабашка были главной надеждой домовых. Если Проглот выпустит свои серебряные струнки, воткнет их в крысиное тулово и начнет высасывать жизненную силу, то крысе настанет конец минут за десять, а от Проглота уже подкормится не умеющий работать со струнками Калабашка. Это существо сперва вызывало у домовых споры: детеныш Проглота или вроде домашнего кота, сотворенного им от скуки или тоски? Оказалось, вроде кота, поскольку за двадцать лет не вырос и ума не нажил. Главное было – отловить гремлинов поодиночке, потому что сразу шесть – для Проглота многовато. Времени на долгие разговоры не было – в опасности пришвартованный к мачте «Дельфин», да и насчет «Кречета» есть опасения – мало ли какую гадость устроят, а выявится она, когда дирижабль поднимется ввысь – да и загорится, да и рухнет… – Нужно понять, где их логово, – сказал Евсей Карпович и посмотрел на Маланью Гавриловну. И без слов было ясно – пора брать маленьких и среди ночи тащиться с ними по всему поселку, авось учуют гремлинов. Маланья Гавриловна все понимала. Запоздалым умом она уразумела, что нужно было отправлять детей домой с Матреной Даниловной или же самой с ними туда пробираться. Но она решила: жена должна быть при муже, детки – при матери, винить было некого. – Сама с ними пойду, – тихо сказала она. Трифон Орентьевич не пожелал ее одну отпускать, тут же за ними увязался Евсей Карпович, а где он – там и Матрена Даниловна. И Никишка не пожелал оставаться один в жилище, где домовихи наладили весь возможный уют. Побрели все вместе – и никого не нашли, хотя Трифон Орентьевич держал мешок наготове. Наутро прозвенел первый звоночек – испортился автомобиль того мужчины, что объяснял сердитой женщине устройство стратосферного геостационара «Кречет». Домовые следили из-за угла контейнера, как люди копаются в автомобильных потрохах. Поломку нашли, очень удивлялись, как такое вообще возможно, а домовые ворчали: и как еще возможно, если гремлины завелись… – Мы вокруг мачты и по берегу ходили, а они вишь куда – к жилым домам подались, – сказал Евсей Карпович. – Туда, где стоит личный транспорт. И поди теперь угадай, что еще учудят! Может, и вовсе на кухню залезут, газовые баллоны откроют, с них станется. Гремлины сперва пакостили по мелочам – электропилу повредили, мотоцикл, портальный кран на стройплощадке «Кречета». – Это они перед большим делом разминаются, – правильно определил Трифон Орентьевич. – А может ли быть, что у них нет логова? – Кто их разберет… У Олд Расти было? – спросила Матрена Даниловна. – Да где жил, там и шкодил… Но это он – когда один… И не могли же они вшестером жить в электропиле! Домовые вздохнули с облегчением, когда курсанты благополучно сдали свои зачеты по управлению «Дельфином». Потом «Дельфин» повели на север за каким-то важным грузом, зато вернулся «Варяг». Домовые следили снизу, как он медленно подходит к причальной мачте, как из гондолы выстреливается гайдроп и подхватывается железными клешнями, вылезающими из башни, как «Варяга» медленно подтягивают и особым замком прикрепляют к вращающейся верхушке башни. По аппарели, которая выехала из открывшегося люка к гондоле, стали переходить на башню пилоты – и тут-то с неимоверной силой затосковал Никишка. Он страх как завидовал людям, которые там, на невозможной высоте, чувствовали себя, как дома, и могли жить целыми днями, не спускаясь на землю. «Варягу» требовалось два пилота, и еще в гондоле было восемь пассажирских мест, но сейчас там были не сидения, а постели и все, что нужно для жизни. Внизу собрались люди и толковали о погоде. – Вот только урагана нам тут и не хватало, – услышали домовые недовольный голос. – Я только что проверял сводку. Ураган не ураган, а штормить ночью будет порядочно, – ответил другой. – Ты, Колесников, послал бы рабочих к «Кречету», у него сейчас парусность – как у чайного клипера, не снесло бы в озеро. Усилить растяжки, загрузить балласт… – Балласт – это мысль! А где взять? – А где в позапрошлом веке брали? Мешки есть, песок на берегу есть. Это ж классика – мешки с песком! Пошли, возьмем бульдозер… – В такую ночь и гремлины, наверно, будут спать, – заметил Евсей Карпович. – Отдыхать от трудов неправедных, – усмехнулся Трифон Орентьевич. – Знать бы только – где? А Никишка слушал да мотал на ус – хотя никаких усов у домовых нет и не предвидится. Закрыв вход в жилище большим куском технического лавсана (подобрали и утащили там, где мастера делали раскрой для оболочки дирижабля), домовые уселись ужинать. Ни шторм, ни ураган их не пугали – чего бояться за толстой бетонной плитой? Поскольку в последние ночи они набегались, охотясь на ускользающих гремлинов, а днем вместо того, чтобы отсыпаться, ходили слушать, о чем толкуют инженеры и рабочие, а также будущие пилоты, то и сморил их сон довольно скоро. Маланья Гавриловна спала чутко, поскольку прижимала к себе маленьких и даже во сне берегла их. Она-то и подняла тревогу. – Ахти мне! Кто-то ходит! – Кто? Где?! – всполошились домовые дедушки. Ночное зрение у домовых отличное, так что они сразу определили: пропал Никишка, а вместе с ним – мешок с Проглотом и Калабашкой. – Вот дурень, вот дурень! – завозмущался Евсей Карпович. – Нет, это мы – дурни! Должны были догадаться, что в такую ночь эти подлецы где-то спят! – возразил Трифон Орентьевич. – А ему, Никишке, подвига захотелось! – Ну, устрою я ему подвиг! Долго почесываться будет! И тут началась ссора. Обе домовихи не желали отпускать Евсея Карповича и Трифона Орентьевича на поиски Никишки. – Да пропади он пропадом! Подхватит тебя ветром, да и в озеро, – что я одна с деточками делать буду?! – кричала перепуганная Маланья Гавриловна. – И куда тебя, старого дурака, несет? Не слышишь, как воет? – возмущалась Матрена Даниловна, от беспокойства забывшая о всякой благопристойности. – У нас же веревка есть! – воскликнул Трифон Орентьевич. – Будем держаться все за веревку – никуда нас не сдует! Веревку они, естественно, тоже стащили. Это был тонкий белый шнур, которым перевязывают ящики и картонные коробки. Кончилось тем, что на поиски Никишки пошли все вместе, обвязавшись поперек пуза шнуром и составив целую связку, причем малышей Маланья Гавриловна взяла с собой. Порывы ветра были такие, что домовые еле успели увернуться от летевшего на них листа фанеры. А Никишка с мешком уже был у подножия причальной мачты. Он еще раньше приметил – бетонный круг толщиной в метр лег не на безупречно ровную землю, кое-где чернели щели, в которые не так трудно протиснуться. Надо полагать, под кругом были и ямины, где можно выпрямиться во весь рост. Лучшего места, чтобы оттуда отправиться вредить, гремлины и нарочно бы не придумали. Докладывать о щелях старшим он не стал. У него был свой план. Никишку страшно угнетало, что он все еще Никишка, а не Никита Афанасьевич. Нужно было решительным поступком доказать свое право на отчество. И вот он потихоньку решил подкараулить вредителей в одиночку. Если бы он знал о Проглоте с Калабашкой чуть побольше – то и действовал бы разумнее. Но он видел Проглота лишь раз, как именно он лишает живое существо силы – знал только по рассказам. И ему показалось, что Проглот может справиться сразу с шестью гремлинами. Лезть в черную щель Никишка все же побоялся. Он пристроился в круглой и довольно глубокой ямке, покрепче обнял мешок и стал внимательно слушать. Ему повезло – он уловил английскую речь. Но Трифон Орентьевич уже мог объясняться на этом языке, Евсей Карпович тоже знал немало слов – тех, что появляются на экране планшета. Никишка, трудясь автомобильным, знал только одно словечко, употребляемое хозяином, когда что-то шло не так: «Буллшит!» Так что он понял одно: гремлины действительно под причальной мачтой. Судя по тому, как невнятно доносятся голоса, – очень глубоко забрались. Никишка понял, что и они испугались сильного ветра, и затосковал