Book: Комната лжи



Комната лжи

Саймон Лелич

Комната лжи

Саре, навсегда

Simon Lelic

THE LIAR’S ROOM


Серия «Двойное дно: все не так, как кажется»


Впервые выходило на английском языке в издательстве Penguin Books Ltd, London


Все права защищены Печатается с разрешения Penguin Books LTD и литературного агентства Andrew Nurnberg


Перевод с английского Анны Федоровой

Оформление обложки Яны Половцевой

Фото автора на обложке – © Justine Stoddart


© Simon Lelic, 2018

© Федорова А., перевод, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019


Кто я?

Она просыпается разбитая, и этот вопрос первым приходит ей в голову. Затем: Где я?

Думается туго, будто она обкололась. Голова тяжелая, чувства притуплены, как под водой. И горло горит. Когда она пытается сглотнуть, в горло будто впиваются осколки стекла.

Она моргает. Зрение проясняется, но заодно она начинает чувствовать запах помещения. В комнате пахнет затхлостью, алкоголем и застарелой мочой. Запах оглушает ее и вызывает тошноту. Ее не рвет только потому, что желудок совершенно пуст. Когда же она в последний раз ела? Когда она в последний раз могла подумать о еде?

Она скатывается со своей импровизированной кровати – очень тонкой простыни, такой же грязной, как и все вокруг, на четвереньки, правая рука подгибается. Она кричит от боли, падает на пол, ударяясь плечом, снова кричит. Всхлипывая, выжидает, пока боль утихнет, потом осматривает голую руку. Ран нет, но от локтя к запястью тянется синяк цвета грязного заката, и она понятия не имеет, откуда он у нее… но постепенно начинает вспоминать.

Он.

Это он повредил ей руку. Он запер ее здесь.

Приходит леденящее осознание реальности.

Где она и почему.

15.00–16.00

1

С первого взгляда ее не покидает чувство, что этот паренек ей откуда-то знаком. Или, по крайней мере, он знает ее. Как ее нынешнюю, так и ее прошлую, ту, которую она скрывает.

Он вырядился словно на свидание. Большинство не обратили бы внимания, но Сюзанна знакома с манерами подростков. Этому пареньку, правда, чуть больше, девятнадцать, может, двадцать, но он явно выбрал такую одежду не случайно. Джинсы темные, чистые, идеально выглаженные. Рубашка не заправлена, но аккуратно застегнута на все пуговицы и с дизайнерским логотипом на груди слева. Туфли вообще-то костюмные, такие с джинсами не носят, но, как и все остальное, он надел их, потому что, как предполагает Сюзанна, это лучшие вещи в его гардеробе. Так одеваются на первое свидание. Довольно мило. Трогательно, что он так старается ради нее одной.

Ощущение, что она его знает, растворяется как дежавю. После первого потрясения она относит все на счет безупречного внешнего вида юноши, уже молодого мужчины. Это лицо будто сошло со страниц журналов, которые Сюзанна больше не может читать, только бегло пролистывает за кофейным столиком в комнате ожидания. Это не столько комната ожидания, сколько общий лестничный пролет, который она делит с Рут, стоматологом из кабинета на другой стороне дома, перестроенного из старых конюшен. С площадки между их кабинетами лестница ведет наверх, в открытую спальню, где стоит компьютерный стол, используемый в основном Алиной – украинкой, работающей одновременно стоматологом-ассистентом у Рут и их секретарем. На первом этаже дома располагается магазин антиквариата с отдельным входом. Он под завязку забит всякой всячиной, но вечно закрыт, хозяина ни Рут, ни Сюзанна никогда не видели. Они шутили, что антиквариат – это лицевая сторона бизнеса. Что там сидят отмывальщики денег, девонская мафия, игиловцы. Сюзанна думает, что на самом деле владелец ведет дела через Интернет и приезжает только на встречи по договоренности. Скучная правда, но Сюзанне она нравится больше. Рут предпочитает более драматичное объяснение. Иногда Сюзанна гадает, как бы Рут отреагировала, если бы узнала всю правду о ней самой.

И все же, этот молодой человек. Его лицо. Он мог бы работать моделью. У него красивые черты лица, чистая кожа, карие задумчивые глаза. Все портят только прическа и нахальный вид. Он входит в комнату такой походкой, будто не доверяет доскам на полу. Длинная челка закрывает один глаз, и кажется, что он выглядывает из-за занавески.

Через плечо перекинута почтальонская сумка. Он снимает ее и делает еще несколько шагов в глубь комнаты.

– Мм… здравствуйте! – здоровается он, в голосе читается вопрос.

– Адам? – Сюзанна стоит, протягивая руку. Молодой человек пожимает ее, и Сюзанна воспринимает это как подтверждение – это тот, кого она ждала. Адам Герати. Первый из двух новых клиентов, записавшихся на тот день. У нее редко бывает по двое за день, но, учитывая ее финансовое положение в последнее время, довольно кстати.

– Я Сюзанна. Проходите.

– Сюзанна?

– Сьюзи, если вам так удобнее. Только не миссис Фентон, а то я все время буду оглядываться в поисках мамы. – Это и шутка, и ложь, два в одном, что для Сюзанны делает ответ удовлетворительным.

– Сюзанна, – повторяет Адам с улыбкой.

Сюзанна жестом предлагает Адаму сесть, и тот послушно идет в указанном направлении. Там друг напротив друга перед неиспользуемым камином стоят два удобных мягких кресла с прямой спинкой, а посередине небольшой стол со стаканами и графином с водой. Кресла абсолютно одинаковые, это специально, и Адам садится на дальнее от двери. Это заставляет Сюзанну спросить себя, не посещал ли Адам психолога и раньше, потому что, по ее наблюдениям, новички выбирают путь к кратчайшему бегству.

Он ставит сумку на пол рядом с собой и устраивается на краешке кресла. Быстро оглядывается. Комната маленькая и почти пустая. Прибранный, насколько возможно, рабочий стол Сюзанны перед георгианским окном. В углу у двери вешалка для верхней одежды, но на ней только шляпка, которую Сюзанна купила специально, чтобы вешалка не торчала, как голое одинокое дерево зимой. Хаотично заставленные книгами полки, сертификат в рамочке рядом с копией Матисса на стене, смежной с соседним домом. (Сюзанна не стала бы вешать сертификат, но Рут убедила ее, что тот придаст ей значимости.) Еще несколько растений и белоснежные стены, и все.

– Сюзанна, это как-то неправильно, – заговаривает парень. – Не лучше ли мне называть вас доктор или еще как-то в этом роде?

– Конечно, если вам так хочется. Хотя я и не доктор, – говорит Сюзанна, сопровождая шутку улыбкой. – Я консультант, – поясняет она. Шутка осталась непонятой, и она возвращается к профессиональному тону: – Консультант – это не клинический психолог и уж точно не имеет никакого отношения к психиатрии. Хотя это не говорит о том, что у меня нет квалификации. – Она меняет тон. – Я только пытаюсь объяснить, что в моей сфере деятельности не нужно медицинское образование, иногда оно даже нежелательно.

Есть у нее такая привычка – сначала использует шутки как защитный механизм, а потом бросается в другую крайность. Узнаёт она паренька или нет, но что-то в нем ее точно раздражает. Возможно, прилизанная внешность. Боже, Сюзанна. Ты что, флиртуешь? Стыдно! Ты же по меньшей мере на тридцать лет его старше!

Сюзанна чувствует, как у нее горят щеки, и опускает взгляд. Поднимает пушинку с черных брюк.

– Итак, – продолжает она, снова улыбаясь. – Может быть, расскажете, почему вы здесь?

Парень выглядит ошарашенным.

– Что, вот так сразу?

– Давайте начнем с общей информации. Согласны? Как вас зовут, сколько вам лет, где вы выросли. Все в таком роде. А потом уже перейдем к проблеме, которую вы надеетесь решить в нашем разговоре.

Адам ерзает в кресле.

– Хорошо, конечно. Меня зовут Адам. Адам Герати. Я родился здесь. В смысле, в Англии. Собственно, в Лондоне, не прямо здесь. И наверное… – Он запинается, опять ерзает, морщится. – Послушайте, можно я сразу все расскажу? Как вы сказали. Я скажу, зачем я здесь, а вы решите, сможете ли вы мне помочь.

– Ну…

– Не поймите меня неправильно и все такое, но я не хочу попусту тратить ваше время, и, честно говоря, у меня не очень много денег. Кроме того, я немного нервничаю. Даже не немного. – Он застенчиво улыбается. Это улыбка школьника, и Сюзанна чувствует, как у нее покалывает в сердце. – Извините, – говорит Адам. – Извините. Это не так делается, верно? – спрашивает он, проводя рукой по волосам. – И не подумаешь, что у меня это впервые? – Он краснеет и быстро добавляет: – Я впервые пришел к такой, как вы.

Сюзанна оттаивает от непреднамеренной двусмысленности его слов.

– Все хорошо, Адам. Правда. Вы здесь главный, не я. Мы можем начать так, как вам удобнее, и мы не будем говорить о том, о чем вы не хотите, пока не будете готовы.

Наблюдая за реакцией Адама, Сюзанна осознает, почему он показался ей знакомым. Дело не во внешности, это все его улыбка. Левый уголок рта поднимается чуть выше, чем правый, между губами просвечивает тонкая полоска молочно-белых зубов. Глуповатая улыбка. Невинная. Родная.

– Наверное, сейчас меня больше всего интересует, сколько это обычно занимает. Ну, вы понимаете. Чтобы во всем разобраться.

Сюзанна моргает и внимательно смотрит на Адама.

– Всеобщее заблуждение относительно консультантов – все думают, что мы нацелены на решение отдельно взятой проблемы. – Она замолкает, наблюдая, как брови Адама тихо поднимаются. – Консультанты занимаются немного не этим. Я здесь, чтобы вам помочь, это так. Но моя задача – помочь вам научиться помогать себе самостоятельно. В любой ситуации. Комплексно. – Она страстно верует в то, что сейчас говорит, но боится, что Адама собьет с толку терминология. – Я хочу сказать, что это процесс открытый. Вы спросили, сколько это займет, но я не могу ответить. Может быть, прогресс появится после шести сессий. А может оказаться, что мы с вами не подходим друг другу. Извините, что говорю так расплывчато, но здесь очень много переменных.

– Например, моя проблема.

– Извините?

– Моя проблема. Вы сказали, что здесь масса переменных, и это одна из них, насколько я понимаю, моя проблема. Верно?

– Ну, да. Хотя… – Говори проще, Сюзанна. – Да, это одна из переменных, безусловно.

– Переходя к делу… Сейчас точно можно об этом говорить?

Сюзанна видит, как отчаянно он хочет сбросить это с души. Груз. В кабинет Сюзанны его изначально привела некая осознанная проблема, но на самом деле волновало его что-то совсем другое, в этом Сюзанна была практически уверена. Так обычно и бывает. Клиент приходит, говорит о чем-то одном, о происшествии, которое, по его мнению, повинно в его несчастье, а оказывается, что проблема лежит в чем-то ином.

– Ну конечно, если вы считаете, что это поможет, то безусловно следует рассказать.

Адам ведет себя вовсе не так, как она ожидает. По тому, как он говорил о своей проблеме, по его явному стеснению в отношении того, что его беспокоит, она ожидала, что он поерзает, прочистит горло, соберет волю в кулак и все пробубнит, не отрывая глаз от пола.

Но он этого не делает. Он сидит спокойно и рассказывает, не отрываясь, глядя Сюзанне в глаза.

– Я кое-что хочу сделать, – говорит он.

– Вы что-то хотите сделать?

– Кое-что плохое. Я хочу… – Он не шевелится. Не отрывает от нее глаз, на губах играет легкая улыбка. Это уже не прежняя глуповатая ухмылка. – Дело в том, Сюзанна, – продолжает Адам с уже далеко не невинным выражением, – что я не уверен, что смогу остановиться.

2

– Вы не ответили, – говорит Адам, снова взъерошивая волосы. Он их чуть не вырывает, так делал ее бывший муж во время ссор, а ссорились они практически все время.

– Зря я это сказал, – продолжает Адам. – Вы меня не знаете, а я… я даже не спросил, конфиденциален ли разговор. Ну, вы понимаете. Вам придется что-то сказать. Если я… мне бы пришлось…

– Адам, – она назвала его по имени, чтобы привлечь его внимание и сосредоточиться самой. – Адам, послушайте меня. Все хорошо. Обещаю. Вам не следует стесняться говорить все, что захотите. Все, что вам нужно рассказать. В этом смысл наших бесед. В открытости. В искренности.

Адам смотрит на нее с сомнением, как школьник, которого учитель застукал за недозволенным занятием, но заверил, что все хорошо и можно не останавливаться и продолжать и дальше. Словно тут какой-то подвох. Словно она пытается его обмануть.

– Что касается конфиденциальности, – продолжает Сюзанна, – все, что происходит в этой комнате, не подлежит разглашению. Вы можете доверять мне так же, как вы доверяете своему доктору или, скажем, адвокату. Единственное исключение – если я сочту вас опасным. Для вас самих. Или для других.

Сюзанна едва успевает заметить тень дрожи, пробежавшую по лицу Адама.

– Адам, обещаю, что никогда не нарушу своего слова, если только у меня не будет иного выхода. Я здесь, чтобы вам помочь. Это для меня важнее всего. Но я не смогу, если вы не будете полностью мне доверять. Положитесь на меня.

– Значит, есть какое-то правило? Как закон? – переспрашивает Адам. – Вы не сможете ничего рассказать, если только я не разрешу? Например, не знаю… властям. Или полиции. – Глаза Адама подглядывают за ней из-за челки.

Сюзанна едва сдерживается, чтобы не выдать удивления.

– Все верно, – отвечает она. – Я никому ничего о вас не смогу рассказать, если только не буду уверена, что вы можете кому-то навредить, включая вас самих, и это будет единственный способ вас обезопасить.

Адам взвешивает ее слова. Пытается решить, предполагает Сюзанна.

Наконец он выдыхает:

– Можно я начну с самого начала?

– Пожалуйста, – говорит Сюзанна.


– Есть одна девушка…

Если бы Сюзанну заставили угадать заранее, она бы, наверное, додумалась, что как-то так и начнется рассказ Адама. Девушка или парень, другого быть не могло. Адам не похож на гомосексуала, но раньше Сюзанну заставали врасплох сексуальные наклонности клиентов. Она их не осуждает. У нее много пороков, но этого за ней не водилось. Не то что у Нила, бывшего мужа, который однажды признался: больше всего он боится, что их сын Джейкоб – или Джейк, как его называли родители и друзья, окажется «не таким». Тогда Сюзанну это поразило, теперь же казалось смешным: конечно, это все предрассудки, но ведь было время, когда его больше всего волновало то, как его сын впервые влюбится.

– Она младше меня. Эта девушка. Ненамного, всего на три года.

До Сюзанны доходит, что она до сих пор не знает, сколько лет Адаму. Если ему на самом деле лет девятнадцать-двадцать, то девушке должно быть шестнадцать или семнадцать. На два или три года старше, чем ее собственная дочь, Эмили.

– Мне кажется, она очень симпатичная. Да что там симпатичная. Она красавица. Стройная, невысокая. И у нее восхитительные волосы, ну, как я не знаю что. Как полированное дерево. Каштановые, но с рыжеватым проблеском, даже золотистым, и светятся, как в рекламе шампуня. У нее такой смех. Кто-то назовет его грязным, но на самом деле все наоборот. Он удивительно чистый, ни капли злобы. Когда она смеется, всем вокруг тоже хочется смеяться. Понимаете?

Сюзанна кивает, но Адам замолкает, внезапно сжимает губы, словно смутился. А может он беспокоится, что выглядит сентиментальным дурачком, может, он и сам себя таким считает, но женщина видит в нем всего лишь влюбленного мальчика.

– Наверное, она очень привлекательная девушка.

Адам сначала будто боится, что Сюзанна его дразнит, но потом одаривает ее краешком школярской улыбки.

– Очень. Конечно, очень привлекательная. Наверное, поэтому я так и волнуюсь. Потому что… – Улыбка замерла и исчезла.

– Почему? Почему вы так беспокоитесь?

– Потому что…

Сюзанна выжидает.

– Я боюсь навредить ей, – говорит Адам, и в повисшей тишине они чувствуют, что оба понимают: речь не о чувствах.

Сюзанна старается не сбить его.

– Почему вы боитесь, что можете ей навредить?

То, как Адам сейчас на нее смотрит… так же, как когда он впервые упомянул о своей «проблеме» («Я кое-что хочу сделать») – с лица сошла всякая невинность. Сюзанне внезапно приходит в голову, что проблемы Адама гораздо серьезнее, чем ей показалось сначала, и с ним действительно следует быть начеку.

Предчувствие быстро уходит, и возвращается уверенность – что бы в Адаме ни настораживало ее, дело в ее собственном прошлом, а не в его. Иными словами, это ее проблемы, ее груз.

– Адам? Почему вы боитесь, что можете ей навредить? – повторяет Сюзанна вопрос.

– Просто… – Адам делает вдох и медленно выдыхает. Наконец он решается: – Мне кажется, так будет правильно. Я не могу описать это иначе. Словно… – Он обрывает себя на полуслове и трясет головой.

– Говорите, Адам. Помните, я здесь не чтобы осуждать. Если не удастся сразу подобрать верные слова, вы всегда сможете забрать их обратно. У нас достаточно времени, чтобы во всем разобраться.

Она ждет.

– Адам, почему вы боитесь, что можете…

– Потому что она этого заслуживает. – Адам внезапно выплескивает чувства наружу. На этот раз у него на лице искренний гнев. Он наклоняется вперед, упирается локтями в колени, в его глазах проступает страсть, воодушевление, и продолжает: – Только речь, наверное, даже не о ней. На самом деле я имею в виду…

Сюзанна смотрит на него, потрясенная силой проявления чувств. О ком он? В обычной ситуации Сюзанна подумала бы, что он говорит о себе самом, возможно, что он сам должен страдать, может быть, подсознательно он не верит, что достоин отношений. Странно. Она не может отделаться от ощущения, что он думает о ком-то совершенно другом.



– Нет, не знаю, – вздыхает Адам, откидываясь на спинку и складывая руки.

Сюзанна позволяет паузе затянуться.

– Давайте вернемся назад, – наконец предлагает она. – Попробуем еще раз?

Адам вопросительно смотрит на нее.

– Вы можете рассказать о своих родителях? – просит Сюзанна. – О детстве?

Странная вспышка в глазах Адама, Сюзанна не вполне поняла, что это значит. Он раздражен? Злится? Или это триумф? Все что угодно. Все одновременно. Или что-то совсем иное.

– Вы сказали, что выросли в Лондоне, – продолжает добиваться своего Сюзанна. – Это так?

– Да. То есть нет. Я родился в Лондоне, но вырос я не там, – поясняет Адам. – Я вырос в некотором смысле повсюду.

– Ваши родители путешествовали?

– Отец. Хотя я не уверен, что путешествовать – это подходящее слово. Скорее, бежал.

– Почему?

– Считал себя пустым местом. – Он едва сдерживает вспышку гнева. Сюзанна видит, что в глубине скрывается что-то еще, только она никак не может понять, что именно.

Она решает сменить тему:

– А что с вашей мамой, Адам?

Адам кривит губы и намеренно пропускает вопрос мимо ушей.

– Я знаю, о чем вы думаете, – заявляет он вместо этого.

Сюзанна сразу верит ему.

– Вы думаете о моем прошлом, – продолжает Адам. – Может ли оно быть виновато в этом. В том, как я сейчас себя чувствую.

Сюзанна улыбается – и Адаму, и самой себе.

– Да, это правда.

– Наверное, вы правы. Даже наверняка.

У Сюзанны сужаются глаза.

– Почему вы так говорите?

– Так всегда бывает. Откуда мы родом, тайны нашего прошлого – от них не отделаться. Они определяют нас. Контролируют нас. Иногда ловят в ловушку. – Адам пристально глядит на нее. – Вы так не считаете?

Сюзанна ошеломленно смотрит на него. Ледяной холод сковывает ей плечи.

Она встает. Отмечает, что он следит за ней, обходит стол и оказывается на стороне Адама.

– Что-то случилось? – Она слышит, как Адам наклоняется вперед. – Я что-то не так сказал?

Сюзанна выдавливает из себя улыбку. Старается, чтобы Адам заметил ее, но не оборачивается к нему полностью. Еще чуть-чуть. Еще секундочку.

– Да нет, конечно. Я просто искала ручку. И блокнот, – она делает вид, что шарит по столу.

– Вы будете записывать? Я думал, это не полагается. Последний терапевт, у которого я был, сказал, что это мешает процессу.

Вот оно: Сюзанна в первый раз понимает, что Адам не был с ней честен. Он утверждал, что не был раньше у психолога, и теперь простое замечание выдало его.

– Смотрите, я что-то скажу, вы запишете. А потом я изменю то, что собирался сказать, в зависимости от того, что именно вы запишете, – объясняет Адам.

Что-то плохое.

Потому что она это заслуживает.

Он солгал. Невелика беда. Клиенты вечно что-то скрывают. А правда субъективна, Сюзанна это знает. Разве не этому ее учили на тренингах? Важно то, что клиент считает правдой, а не факты или выдумка.

Тайны нашего прошлого.

Сюзанна нащупывает ручку на столе и заставляет себя поднять ее.

– Все верно. Совершенно верно. Ручка и блокнот потом.

Она снова улыбается. Оборачивается…

…и ее чуть не сбивает с ног взгляд Адама: в нем читается чистейшая, неподдельная ненависть.

Словно с него слетела маска. Теперь он выглядит… старше? Моложе? Определенно более жестоким и вместе с тем более знакомым: таким Сюзанна увидела его, когда он только вошел. Невинность, которую она раньше заметила в его поведении, оказалась наносной, потрескалась и слетела.

Доверять самой себе. Как часто она с таким сталкивалась? Она знала – что-то стряслось, так почему же она не доверяет себе?

– Вы в порядке, Сюзанна?

– Что?

– Вы вдруг будто испугались. Вы меня не боитесь?

Голос довольный.

– Боюсь? – смеется Сюзанна. – Нет, конечно, с чего бы?

А ведь он прав. Безусловно. Нет более смысла отрицать: что-то в нем пугало ее с самого начала. Она может рационально объяснить все свои желания, но теперь, когда она призналась в этом, это так же очевидно, как и сам страх.

– Вы мне соврали, да? – внезапно для себя произносит она. В обычной ситуации она бы никогда так не сделала. Нельзя заставлять клиента признать свою непоследовательность. Обвинять. Она не сомневается, что Адам подталкивает ее, проверяет, и она чувствует инстинктивное желание дать сдачи.

Какое-то время Адам молчит. А потом признается:

– Поймали.

Изменилось не только выражение лица Адама, но и осанка, голос, все. Он расстегивает воротник рубашки, сползает на кресле. Сюзанна вспоминает актеров, как они слабеют, когда уходят со сцены. А еще, что удивительно, телеведущих – как они, должно быть, меняются, как только гаснут камеры.

– Дело в блокноте, да? – спрашивает Адам. – В моих словах, что вам не положено записывать? – Он трясет головой, смеется сам над собой. – Наверное, я пытался вас впечатлить. Я много изучал этот вопрос. Я знаю свое дело.

Изучал? Сюзанна чуть не повторяет за ним, но тут Адам бьет себя ладонью по лбу. Сильно.

А потом снова смеется.

– Это все. Я был еще у нескольких консультантов, признаю. Но моя проблема, вы бы назвали ее дилеммой, настоящая.

У Сюзанны в горле застряли вопросы. Потрясение, замешательство, страх.

– Возьмите, может, это поможет вам понять. – Адам наклоняется вперед, запускает руку в задний карман джинсов и достает листок бумаги.

Сюзанна не шевелится.

– Возьмите, – повторяет Адам и помахивает листком, к которому Сюзанна тянет руку. Она берет его и переворачивает.

Это фотография, и с нее смотрит ее собственная дочь.

3

Пузырясь, закипая, воспоминания переливаются, искрятся – и взрываются на поверхности.

Сама беременность, бывшая кошмаром. Не как прежде. Не как в первый раз. С Эмили все было иначе. Разве что, а такое тоже возможно, всего этого не было и Эмили, ее малышка, лишь счастливая случайность. Идеальная жемчужина.

Тошнота. Это было нечто новое, с Джейком ее так не тошнило. Приступы начались рано и хотя должны были пройти, лишь усиливались. Она лежала в больнице. Дважды. Во второй раз почти на полмесяца. Ей было так плохо, что Нил предложил все прервать. Да нет, не так, конечно. Он не предлагал. Намекал, вкрадчиво. Пытался подольститься к ней, чтобы решение – ответственность – легли на Сюзанну. Теперь, часто предаваясь воспоминаниям, Сюзанна сказала бы, что тогда их отношения развалились. Они и так трещали по швам. Но к тому времени, как Эмили была зачата, они остались не более чем воспоминанием о чем-то осязаемом: здание, готовое обрушиться от малейшего дуновения ветерка.

Покончить с этим. Одно предположение… для Сюзанны это было началом конца. Как в тот раз, когда Нил признался в своих страхах относительно сексуальной ориентации Джейка, только еще хуже, еще чувствительнее. Предрассудки Сюзанна хотя бы могла объяснить. Нил сказал, что думает только о том, чтобы ей было хорошо. Это никак не было связано с тем, что он изначально не хотел второго ребенка, месяцами убеждал ее, что этого делать нельзя. Может и так, но Сюзанна все равно отчаянно хотела родить этого ребенка. Малышку, как оказалось. Девочку.

Сюзанна не категорична. Она за свободный выбор, насколько мать вообще способна выбирать. Но после всего пережитого она не ожидала, что такая мысль появится у Нила в голове. Убить ее, он ведь этого хотел. Убить ее ребенка.

Она переубедила Нила, естественно, и радость от рождения Эмили почти смыла боль. Боль беременности. Родов. Но после, пока Сюзанна и Нил не разошлись каждый своей дорогой (своей? Наоборот. Диаметрально противоположными дорогами), Сюзанна ночами лежала без сна от страха. Она наконец поняла, что жила с чужим. Мужем, отцом, самозванцем.

Ползание на попе. Ха! Оба так делали. Наверное, все же были общие черты. Только Джейк ползал, извиваясь, будто прихрамывая, а Эмили всегда была элегантнее. Почти грациозно она скользила по полу, изящно перемещала свою пятую точку по линолеуму. В этом и дело. Она почти парила. Как постигшая дзен. Розовокожая, присыпанная тальком Будда.


Эмили с фотокарточкой Джейка. Теперь она старше. Шесть? Семь? Джейк на фотографии примерно того же возраста.

– Кто это, мамочка?

Сюзанна оборачивается посмотреть. На нее накатывает осознание.

– Где ты это взяла?

– Эй, отдай!

– Я спрашиваю, где ты это взяла? Ты что, копалась в моих ящиках, Эмили? Я же запретила тебе трогать мои вещи!

– Я не копалась, я просто нашла ее.

Даже если бы Эмили не была для Сюзанны как раскрытая книга, она бы поняла, что дочь лжет. В доме не было фотографий Джейка, спрятанных ближе, чем за двумя печатями. Сюзанна точно знала – как библиотекарь знает место каждой книги, а куратор выставки историю каждого предмета экспозиции, – что именно эта была в конверте в обувной коробке в ящике со всяким хламом. Хлам – это эвфемизм для ценнейших сокровищ, она так обозвала коробку, чтобы отпугнуть Эмили.

– Мамочка! Она моя, это я нашла. Дай посмотреть!

– Она не ваша, юная леди. – Сюзанна разозлилась вопреки собственному желанию. Внезапная злость без малейшего повода.

Она попыталась еще раз.

– Она не твоя, Эмили. Это мамино. И она очень дорога мне, – добавила она, жалея, что не может подобрать слова получше.

– Но я хочу посмотреть. Покажи, мамочка, пожалуйста.

Она задумалась на мгновение, но сдалась. Что плохого могло произойти, думала она.

Эмили уставилась на нее, пытаясь понять, что так разозлило мать.

– Кто это? – спросила она.

Сюзанна перевела взгляд с Эмили на фотографию. Коснулась кончиком большого пальца щеки сына. Наконец ответила:

– Просто мальчик. Ты его не знаешь.

И она отвлекла дочь тарелкой с печеньем.


Идеальный день. Самый счастливый за то время, которое Сюзанна привыкла называть «Жизнь. Часть вторая».

Только она и Эмили. Наедине. Ни единого прохожего, кто бы взглядом выдал, что знает, кто они такие. И никаких воображаемых осуждающих взглядов, которые уже давно ее тревожили не меньше. Даже больше, сказала бы ее консультант. Патти Муркок. Их познакомила кризисный психолог, консультировавшая Сюзанну, она-то и привела женщину в сегодняшнюю деятельность. Два, уже три года Патти была для Сюзанны наставником, поверенным, другом. Наверное, единственная подруга Сюзанны за всю жизнь. Есть еще Рут, конечно, но как бы Сюзанна ни обожала Рут, между ними навсегда останется тайна, которая по оплошности превратилась в ложь и, по мнению Сюзанны, свела их отношения к иллюзии. Световому шоу. Красивому, но бесплотному. И она уверена, что рано или поздно этому наступит конец.

Тот день. Идеальный день для нее и Эмили. Прогулка по пляжу, пончики с сахарной посыпкой на пирсе. Они болтали. Просто болтали. Эмили десять, и скоро, Сюзанна точно знала (до боли остро осознавала), она будет стесняться разговоров с матерью. Но в тот день она была словоохотлива, весела и открыта. Отвечала на все вопросы, смеялась и улыбалась.

Это был настоящий диалог. Эмили тоже спрашивала, ей, казалось, искренне интересно, что может рассказать Сюзанна. Глупости, но Сюзанне разговор доставлял огромное удовольствие. Тогда она не чувствовала себя глупо. Наоборот, кульминация всего, что может сделать родитель. Говорить с ребенком. Слушать. Любить и уделять безраздельное внимание.

– Ты знаешь Бога? – внезапно спросила Эмили, меняя тему после беседы об американских горках – так только десятилетки умеют.

Сюзанна в этот момент отхлебывала у дочки колу, которую они купили к пончикам. И вопрос (или утверждение?) дочки застал ее врасплох, так что она едва не поперхнулась.

– Да, – ответила она наконец, сглатывая и проводя пальцем по подбородку. – Но не лично.

Шутка так себе, типичная шутка мамы, но Эмили, о чудо, засмеялась.

– Ну маам, – с упреком сказала она.

– Так что там с Богом? – спросила Сюзанна, слегка хмурясь, чтобы скрыть огонек в глазах, опасаясь, что Эмили неправильно его поймет.

– Ты веришь, что Она существует?

Сюзанне снова пришлось сдерживать улыбку.

– Она?

– Конечно. Ну, или Он.

– Ну… – Честно было бы ответить нет. Она очень хотела верить и после рождения Эмили даже подумывала об этом, но в конечном счете не смогла позволить себе этот самообман. – Возможно. Многие в этом не сомневаются.

– Но ты не согласна. Ты не веришь, что Она существует.

Принцип Сюзанны всегда оставаться честной не дал ей увильнуть, да Эмили уже и сама разгадала ответ.

– Нет, не верю. Но если Бог существует, я готова поставить на то, что Он мужчина.

Они неторопливо шли, и Эмили искоса взглянула на нее.

– Что это значит?

Сюзанна покачала головой.

– Ничего, родная. Просто шутка, вот и все. Не очень хорошая.

Обычно Эмили заставила бы маму объяснить, разобрать по полочкам, чтобы во всем досконально разобраться. Видимо, сейчас Эмили думала о высших материях.

– А если Она действительно существует?

Что-то в голосе Эмили заставило ее нахмуриться. Страх? Не совсем. Но точно волнение.

– О чем ты? – спросила Сюзанна.

Эмили не сразу ответила.

– Эмили? Тебя что-то беспокоит?

Дочь покачала головой.

– Не беспокоит, не совсем.

– Что же тогда?

– Мне будет жаль, только и всего. Если Бог существует и в Нее никто не верит. Ну, не совсем никто. Но очень многие. Понимаешь?

Сюзанна остановилась и повернулась к дочке. Легкий ветерок пролетел по пирсу, и ей пришлось собрать волосы, чтобы они не попадали в глаза.

– Тебе жаль? Бога?

Эмили тоже остановилась. Она не то неодобрительно сдвинула брови, не то прищурилась на солнце.

– Ну да. И мне немного грустно. Ей, должно быть, одиноко. Не правда ли? Если ты Бог, а в тебя никто не верит?

Как же Сюзанна ее любила. Ха! Чем не текст для молитвы, утверждение, в которое Сюзанна верила. Я люблю тебя, Эмили. В тебя я верю.

– Не надо жалеть Бога, дорогая, – сказала Сюзанна. – Думаю, если Бог существует, Она должна быть вполне довольна собой.

– Благодаря миру?

– Что?

– Бог довольна собой благодаря миру. Потому что в нем столько всего классного. Ты это имела в виду?

– Ну… – Вообще-то, нет. Но если на то пошло, будет ли считаться ложью, если Сюзанна согласится? – Я имела в виду, – она прочистила горло и отошла в сторону, – быть Богом, наверное, классно, и поэтому она должна быть счастлива. Знаешь, она может повелевать молниями. Люди поклоняются ей каждое воскресенье. Живет на облаке. – Она посмотрела вниз, а Эмили снова усмехнулась.

– Но я думаю, что ты права, – продолжила Сюзанна. – Я согласна, что если Бог существует, то она, безусловно, может собой гордиться. В мире много неприятных вещей, но также и очень много прекрасного. – Сюзанна взяла дочь за руку, почувствовала, как пальцы Эмили обвили ее ладонь. – Часто… Об этом очень легко позабыть.

Они прошли шесть-семь шагов молча. Потом Сюзанна заметила, что дочь улыбается.

– Ты говорила «Она», – с триумфом, но немного робко заявила Эмили.

– Ха. – Сюзанна повернула лицо к ветру, стерла ладонью проступившую слезу. – Так и есть, – сказала она, повернувшись обратно, и крепче сжала руку дочери.


Наоборот. Упадок. Худший день, по крайней мере со времен «Сюзанны, часть первая».

На самом деле все выплеснулось в одно-единственное происшествие. Где они были? В торговом центре, кажется. Подробности их прогулки стерлись из памяти как несущественные. Они были наедине, она и Эмили, только на этот раз Эмили в коляске. Ей три месяца, две недели и четыре дня. Сюзанна потом уже посчитала. Вспомнит ли она? Для Сюзанны это было самое важное. С одной стороны, это было бы чудом, ее собственное воспоминание из самых ранних относится к четырем годам (сидит на водном катамаране с отцом, а мороженое капает на колени). Но говорят же, что на детей влияют события, происходящие, даже пока они еще в утробе. Говорят, личность ребенка в целом формирует их опыт в первые несколько месяцев жизни. А значит, в памяти Эмили точно что-то останется, даже если глубоко в подсознании.

Она была совершенно не готова, в этом дело. Она думала, все закончилось. Думала, все худшее уже позади, все прошло, а значит, и мир движется вперед. Такие выводы делают нас с тобой идиотами. Нил очень любил так говорить. Хотя были еще: под конец дня, и хуже всего – что будет, то будет: эти четыре слова как нельзя точно описывали суть его жизненной философии. Просто выраженное в словах пожатие плечами, и из-за него Сюзанне каждый раз хотелось что-нибудь швырнуть.

Мальчишка – он и есть мальчишка, так он тоже любил говорить. Еще одна отмашка. Еще одно снятие с себя ответственности.

– Я вас знаю.

Это заявление заставило Сюзанну обернуться.

– Извините? – обратилась она к приближавшейся женщине. Они были на улице, где-то на мостовой. Около «Теско»?

– Я сказала, что я вас знаю. Узнала из телевизора.

Да, точно «Теско», они ходили по магазинам, Сюзанна теперь вспомнила, как тяжело было волочь сумки с покупками. Консервные банки, свертки, пакеты с овощами на развес, и Сюзанна мучилась, пытаясь повесить сумки на ручки коляски. Вещи все равно рассыпались. Она помнит, как банка персиков покатилась к ногам незнакомки. Женщина заметила банку и остановила ее носком ботинка. Чтобы мгновением позже оттолкнуть в сточную канаву.

– Эй, – слабо возразила Сюзанна. Она испугалась. Не только этой женщины, она ниже и легче Сюзанны. И еще моложе. Ей на вид лет двадцать восемь или двадцать девять, точно не больше тридцати. И тоже с ребенком. Это хуже всего. Ее за руку держал маленький мальчик. Смотрел. Изучал.



– Ты мразь. Вот ты кто. Мразь.

Ладно, женщины она тоже боялась, но сильнее ее пугала сама ситуация. Как в одном из тех снов, где ходишь голой по улице. Так она себя чувствовала, полностью, невыносимо обнаженной.

– Ты обманула их, но не меня. Я знаю. Я-то знаю.

Сюзанна оглянулась, опасаясь, что окружающие развесят уши.

– Думаю, вы меня с кем-то перепутали.

Она попробовала уйти, оставив покупки на месте. Может дело в этом: она готова была оставить то, что ее по праву, а женщина приняла это за признание вины. Она расхрабрилась, подтащила сына, так что они преградили Сюзанне дорогу.

Рыжая, зеленоглазая, подбородок выступает, как перст обвинения.

– Это твоя? – спросила женщина. Подбородок тычет в Эмили. Эмили смотрела на них из коляски.

Сюзанна хотела было сказать, что Эмили – ее племянница, крестная, да кто угодно. Но даже тогда она подавила в себе это желание в пользу честности. Говорить правду – четкий принцип, которому она следовала в жизни: священный в своей чистоте. Пока она правдива, искренна, как кто-то мог ее обвинять?

И она собиралась сказать: «Да, это моя дочь».

Но не успела.

Женщина плюнула. Не в Сюзанну. Она прокатила слюну к горлу и затем изо всех сил плюнула в коляску Эмили.

Сюзанна завопила. Ее первый и единственный искренний вопль. У нее и раньше были поводы, но только теперь, когда Сюзанна увидела, как в ее дочь плюет чужой человек, ее боль нашла выход. Она заметила, что маленький мальчик начал плакать, почувствовала, что внимание прохожих переключилось с нее на что-то другое. Она помнит, как плюнувшая женщина промчалась мимо, помешав сразу же помочь дочери. И лицо Эмили, когда Сюзанна наклонилась: ошарашенное, но слишком невинное, чтобы толком испугаться.

А потом воспоминания расплываются, так же, как перед глазами все расплывалось от слез. Она не помнит, как добралась до дома, понятия не имеет, что случилось с покупками. Она помнит себя уже дома, рыдающую без конца, как она сразу кидается мыть Эмили. Помнит, как оттирает ей лицо, как покраснела Эмили от тряпки. Помнит, как дочь орала от боли, ее намыленную расцарапанную кожу.

А Нил кричал:

– Остановись! Ради бога, прекрати!

Сюзанна думала, он кричит на Эмили.

Пока не поняла, что он говорит с ней.


Побег, посреди ночи. Сначала к брату, там ее точно найдут, но это только на пару дней, если Питер пустит ее так надолго. Он бы с радостью вообще им не помогал, это очевидно, но когда сестра возникает на пороге в три часа ночи, со свертком с дрожащим младенцем на руках, разве есть выбор?

Эмили испугалась, заплакала. Сюзанна изо всех сил пыталась успокоить ее. Успокоить и себя тоже. Убедить себя, что она все делает правильно. Еще одна ложь, говорила она себе. Большая, чудовищная ложь, но иначе она бы не знала, как жить дальше. Раньше она убеждала себя, что правда освободит ее. Наконец, как ни парадоксально, она поняла, что поможет только ложь. Нил под конец заставил ее действовать. На этот раз это ошибка Нила, безусловно. Единственное, что немного утешало Сюзанну.

А все же, вспомнит ли это Эмили? Сейчас ей пять месяцев, какие воспоминания останутся у нее о жизни, которую они оставляют позади? Сколько Сюзанна будет готова рассказать? Это уже серьезный вопрос, еще одно испытание Сюзанны на честность.

Ответ мог быть любой. Сюзанна может рассказать Эмили все. Кто ее отец. Почему они сбежали. Ее настоящую фамилию, девичью фамилию ее матери. Конечно, не сейчас. Когда ей будет… сколько? Шесть? Девять? Двенадцать?

Еще не время.

Слова стали рефреном. Выходом из тупика. Она была честна, потому что ложь только временная. Это даже не ложь. Просто умолчание. Также и с Рут, она позволила себе рассказать не все, потому что это связано с ложью, которую она себе позволила. Эта последняя ложь, в которой они с Эмили так отчаянно нуждались.

К тому же однажды она все расскажет Эмили.

Однажды.

Просто не сейчас.


Переходный возраст. Самое начало. Как же Эмили расцвела. И кто сказал, что дочери нужен отец? Кто сказал, что мать-одиночка не справится? Ну хорошо, Сюзанна не полностью выполнила свое обещание, позволила Эмили и дальше жить в неведении, но есть ведь такой афоризм. Незнание – блаженство. Афоризм, труизм – Сюзанна не уверена, в чем разница. В случае с Эмили важно лишь то, что ложь пошла ей на пользу. Ложь помогла ее дочери выжить.

Сюзанне тоже. Она прошла обучение, обзавелась собственной практикой. Придется признать, кое-что продолжало ее преследовать. Но в сравнении с ее прошлой жизнью – где чужие плевали в лицо дочери – да, пожалуйста, с нынешними затруднениями Сюзанна способна справиться. Как и Эмили. Ее дочь – подросток, Сюзанна – мать уже в возрасте, конечно, у них есть свои сложности. Хотя сложность сложности рознь.


Вчера утром. Сюзанна видела ее перед школой, потом она ночевала у подруги. Суета за завтраком, война за ванную. Когда-то Сюзанна была выше, и они могли смотреться в зеркало вместе. Сюзанна могла встать подальше и видеть себя над макушкой Эмили. Теперь им оставалось только втискиваться бок о бок, меняясь местами по необходимости. Как танец, утренний ритуал, который Сюзанна научилась ценить.

Больше всего она любит тот момент, когда Эмили выдавливает зубную пасту. Мелочь, глупость на самом деле, но каждое утро, без исключений, Эмили берет тюбик и выдавливает пасту на щетку Сюзанны. Иногда Сюзанна сама стоит рядом и держит щетку, иногда она еще возится с волосами, и Эмили все делает сама.

Сюзанна пыталась когда-то объяснить Рут, почему эта мелочь делает ее счастливой. Причин тысяча, но выразить большинство из них она не в состоянии. Но главная – и это Сюзанна сказала – чувство, что ее любят. Это важнее цветов в день рождения, важнее, чем когда дочь говорит об этом вслух. Паста на щетке. Почти двадцать лет она прожила с Нилом и не догадывалась, что все так просто.

Вчера. Обычное утро. Эмили казалась обычной. Разве нет? Веселая. Может, даже веселее обычного, а потом…

Боже.

Это обязательная часть?

Часть этого «почему»?

Секс. Опять все сводится к сексу. Не собственно сексу, но отношениям, девочки-мальчики, мальчики, девочки…

Эмили. Моя Эмили. Дорогая девочка. Сюзанна считает, что ее единственная подруга – Рут, но Эмили тоже ее подруга и даже намного больше. А если с ней что-то случилось. Если ей что-то угрожает.

Сюзанна однажды уже умирала за дочь. Если ей суждено было ее потерять, если им суждено потерять друг друга – Сюзанна готова умереть еще раз.

4

– Кто вы такой?

Сюзанна все еще сжимает фотографию. Фотографию Эмили.

Она смотрит на Адама и повторяет вопрос:

– Кто вы такой? Только честно.

– Я вам уже сказал. Меня зовут Адам. Так же, как вас зовут Сюзанна. Верно?

Сюзанна сглатывает.

– Вы репортер? Из прессы? Частный детектив? Кто?

Но она уже знает, что не угадала. Кем бы Адам ни был, это что-то намного хуже.

– Сядьте, Сюзанна. Пожалуйста. Мы можем просто продолжить беседу?

Сюзанна качает головой.

– Убирайтесь! Кто бы вы ни были, убирайтесь! Или я позову полицию.

Она так неубедительна, что Адам никак не реагирует.

Сюзанна уже не боится, она в бешенстве. Что она дала так себя одурачить. Что «Адам» оставил ее в дураках. Ее не оставили в покое. Она делала все, что могла. Жила достойно, как могла. Пыталась помогать людям, только это ей и осталось, только это могло что-то поправить.

Но этого недостаточно. Какой же дурой она была, если верила, что чего-то может быть достаточно.

– Вы в некотором смысле… турист? Так?

Она встречала таких раньше. До того, как ушла. До побега. В письмах, по телефону, иногда они даже караулили под дверью. Они называли себя фанатами. Сюзанне от этого становилось физически плохо. Один раз ее стошнило от письма, которое лучше было бы сразу сжечь. Это почти как в самом начале (конце? она сама не знала, как правильно назвать), когда она еще вскрывала все письма. Одно или два ей помогли, поэтому, наверное, она и читала письма так долго. Это как искать сладости в помойке. Но под конец она захлебнулась в потоке.

Сюзанна не ждет ответа от Адама. Она быстро идет к двери.

– Алина! – зовет она секретаршу. Она берется за ручку двери. – Али…

– На вашем месте я бы этого не делал.

Сюзанна пронзает его взглядом.

– Почему? Из-за фотографии? – Она еще раз смотрит на нее и осознает, что фотография свежая, Эмили сделала эту стрижку всего пару дней назад. А фон Сюзанна не узнает. Выглядит, как фабрика: стена из шлакоблоков, бетонный пол: обычно дочь в таких местах не гуляла. – Ты где угодно мог ее найти, – в отчаянии убеждает она. – Небось из Интернета взял.

Интернет для Сюзанны – как помойка. Болото, грязное болото, источник и хранилище грязи. Она не запрещает Эмили Интернет только потому, что выбора нет. Могла бы – обрезала бы кабель, покрыла бы стены свинцом. «Твиттер», «Фейсбук», все такое, Сюзанна представить себе не могла, что бы ей там устроили, существуй они восемнадцать лет назад. Будь это в наши дни хоть сколько-то возможно, она бы запретила дочери ими пользоваться, отобрала бы мобильный телефон. Сюзанна обвинила бы во всем Интернет, (анти) социальные сети, из-за них она до сих пор не рискнула рассказать все Эмили. Может правда, может, нет, но для нее это оправдание ничем не хуже других.

– Из-за фотографии, – соглашается Адам. – А еще из-за этого.

Сюзанна снова концентрируется на том, чтобы позвать Алину, собирается открыть дверь кабинета. А потом смотрит на Адама и замирает. Рука повисает в пустоте.

У него нож. Длиной с ладонь, цвета пушечной бронзы, тусклый по всей длине, не считая кромки. Лезвие блестит, улыбкой светится в темноте.

Нож открыто лежит у Адама на коленях, словно был там все время.

– О боже. Боже. Я… – Сюзанна прикрывает рот ладонями. Она чувствует, как голова, все тело начинает дрожать. – Пожалуйста… все, что хотите… кто бы вы ни были, я…

– Успокойтесь, Сюзанна. – Адам проводит кончиками пальцев по рукоятке. – Вы же не хотите, чтобы я им воспользовался. Если мне придется, вы никогда не узнаете, что я сделал с вашей дочерью.

Что я сделал с вашей дочерью. Слова вонзаются глубже ножа, но прежде чем Сюзанна успевает отреагировать, дверь кабинета распахивается.

Она инстинктивно блокирует дверь ногой.

С лестничной площадки доносится выдох, выдавая удивление Алины.

– Сюзанна? – требовательно спрашивает она.

– Все хорошо, Алина, – отвечает Сюзанна неестественно высоким голосом. Она не отрывает взгляд от ножа. – Все хорошо.

Дверь упирается в ногу. Алина пытается вломиться в комнату. От двери открывается вид на стол Сюзанны, так что Адама все равно видно не будет.

– Я только хотела спросить, не пришел ли уже мой следующий клиент, – быстро говорит Сюзанна.

– Вы кричали. За этим? – В голосе Алины явно читается обида, наверное, поэтому она так быстро ответила. Обычно Алина не приходит на зов, независимо от того, занята она с Рут или нет. А теперь она тут, и не чтобы проверить, не нужна ли Сюзанне помощь, а чтобы обсудить ее тон.

Сюзанна ловит взгляд Адама. Он занял положение зрителя, уже не пытается запугать ее, ему просто интересно.

Сюзанна пододвигает ногу, дает двери открыться чуть шире. Теперь она может улыбнуться Алине через щель.

– Алина, правда, все хорошо, – повторяет Сюзанна. – Извини, что кричала. Не подумала, извини, – повторяет она.

У Алины лицо, как тогда у Эмили. Когда в три года малышка, встретив несправедливость, задумывалась, насколько нечестно с ней обошлись.

Алина выдыхает:

– У вас есть внутренняя связь на телефоне. Пожалуйста, впредь пользуйтесь ею.

– Я знаю. Буду. Только она у меня вечно не работает. – Это, по крайней мере, правда. Сюзанна плохо обращается с современной техникой, может, потому, что так активно отрицает ее существование. «Установи “Твиттер”, мам, – все время упрашивает Эмили. – Хотя бы “Ватсап”. Сейчас у всех есть “Ватсап”». Этого-то Сюзанна и боится.

– Не пришел.

– Извини?

– Клиент, – поясняет Алина, пренебрежительно подчеркивая последнее слово. – Он не пришел.

– Хорошо. Ладно. Сообщи, когда придет. – Секундой спустя Сюзанна понимает, что только что сказала. – Нет! Подожди! Я выйду. Через… – Сюзанна делает вид, что проверяет часы, хотя на самом деле она смотрит, что происходит за спиной, и продолжает с улыбкой: – через некоторое время. Хорошо?

Алина недовольно морщит слишком сильно намазанные блеском губы, вздыхает и уходит. Сюзанна смотрит ей вслед, оценивает маршрут до лестницы. Можно сбежать. Адам не сможет ее остановить. Но кто знает, что он натворит без нее, как будет мстить Рут и Алине. И Эмили. Это просто фотография. Пока что Адам не предоставил доказательств, что связан с ее дочерью чем-то еще, кроме этой фотографии. Но рисковать Сюзанна не хочет.

Она мягко закрывает дверь. Прислоняется к ней, глубоко дышит, заставляет себя посмотреть в комнату.

– Ты в этом лучше меня, – говорит Адам. Голос у него скромный, почти смиренный, но Сюзанна ему не доверяет. Она уже научилась ему не доверять.

– Лучше в чем? – спрашивает она, скорее инстинктивно, чем из подлинного интереса.

– Во лжи.

Сюзанна поднимает глаза.

– Честно говоря, я удивлен, что мне удалось так далеко зайти. Я так боялся себя выдать. В последнее время репетировал, но я не очень хороший актер. Поэтому в основном говорил правду.

На этот раз она явно слышит фальшь в его искренности. В его голосе звучит такое довольство собой, тем, как он одурачил Сюзанну, что это подогревает ее гнев. «Не ты меня обманул, – думает она. – Не ты. Я сама себя обманула, вот в чем дело. Я сама себя не послушала».

Сюзанна идет к столу. Внезапно ей становится все равно, что у Адама нож, все равно, что он может сделать. Она думает только об Эмили.

Берет мобильник. Она знает, что Адам следит за ней, но то, что он не пытается ее остановить, почти не сбивает ее с толку. Листает контакты, ищет номер дочери. Нажимает кнопку вызова и, повернувшись к Адаму, прижимает телефон к уху. Сейчас середина сентября, дочь в школе после долгих летних каникул, так что она ожидает, что ее сразу перенаправит в голосовую почту. Но звонок проходит, и на мгновение Сюзанна хватается за соломинку надежды, но тут слышит звонок не только в трубке, а еще и прямо за спиной.

Она поворачивается, рука с телефоном безвольно падает. Адам опять достает что-то из заднего кармана. Айфон, позапрошлая модель, в чехле с цветочками. Он хмурится, будто гадая, кто это может звонить. Показывает, что не будет отвечать, вздергивает нос и убирает телефон обратно в карман.

Гудки прекращаются, как и звонок, и из-за спины Сюзанна слышит голос дочери:

«Привет, это Эмили. Я а) в школе, б) сплю, в) и то, и другое. Оставьте сообщение, и если вам повезет, я перезвоню».

Сюзанна смотрит на телефон у себя в руке. Как ни странно, ей приходится бороться с желанием надиктовать сообщение, попросить дочку немедленно перезвонить. Сию же секунду, юная леди. Я не шучу.

– Можно, ну, не знаю, позвонить ее друзьям? – предлагает Адам, не то насмехаясь, не то желая помочь.

Ее телефон у него. Не только нож, не только фото, еще и телефон. И вот это убеждает Сюзанну в том, что все взаправду. Эмили скорее даст руку себе отрубить, чем расстанется с телефоном.

Но Сюзанна делает, ровно как предлагает Адам. Она звонит Фрэнки, ее лучшей подружке, у которой Эмили должна была ночевать. До нее доходит, что она даже не знает, дошла ли дочь утром до школы.

Фрэнки отвечает почти сразу.

– Здравствуйте, миссис Ф.

– Фрэнки, слушай. Эмили рядом?

– Эм? Нет. Я ее со среды не видела.

– Точно? Ты уверена?

– Уверена, уверена. Она мне вчера эсэмэс прислала, что плохо себя чувствует и не придет. Очень некстати, у нас школьный проект. А Эмили сказала, что она…

Сюзанна вешает трубку. Дышит поверхностно, паника растекается по телу.

– Где она? – спрашивает она, бросаясь на Адама.

Адам хмурится, будто не уверен, о ком Сюзанна говорит.

– Эмили?

Ну конечно, Эмили! Моя дочь!

– Я вызову полицию, – говорит Сюзанна. – Я закричу, и Алина вызовет.

Адам не отвечает. Он знает, что в этом нет необходимости.

– Что ты с ней сделал? – наседает Сюзанна. – Ты сказал, что что-то с ней сделал. Если ты ей навредил… если ты ее трогал…

Внезапно у Сюзанны подкашиваются ноги, гнев сменяется ужасом.

– Пожалуйста, – говорит она, вцепившись в стол. – Пожалуйста, скажи… Эмили… она…

Она осознает, что плачет. Сквозь пелену видит Адама, тот смотрит на нее.

– Обещаю, мы поговорим об Эмили, – говорит он серьезно, игривость и озорство испарились. – Собственно говоря, я здесь именно из-за Эмили.

– Что ты имеешь в виду? Послушай, Адам, кто бы ты ни был, если тебе что-то надо, деньги или… да что угодно, я все отдам. Понимаешь? Все, что у меня есть.

– Сюзанна…

– Кошелек, – продолжает Сюзанна. – Смотри, вот кошелек. У меня есть… – Она ищет наличные, но у нее только пять фунтов и еще мелочь. – Банковские карты. Забирай. Я не заблокирую, обещаю. Можешь снять сколько…

– Сюзанна!

Сюзанна замолкает, край стола впивается ей в бедро.

– Хватит. Хватит ныть, о’кей? Хватит выпрашивать. – Он снова дергает себя за волосы, но в отличие от прошлого раза не притворяется. Злость, отблески которой наблюдала Сюзанна, проявилась в открытую.

– Мы поговорим об Эмили, – шипит Адам. – Я уже пообещал. – Его рука сжалась на рукоятке ножа. Будто инстинктивно, словно он не полностью себя контролирует. – Но начнем с твоего побега, Сюзанна. О дочери потом, о ее спасении тоже потом, сначала поговорим о том, что ты сделала с сыном.

Эмили

8 августа 2017

Это длится уже некоторое время. Помню, как нашла дневник в чулке на прошлое Рождество, я тогда еще не верила, что когда-нибудь буду в нем писать. Меня нельзя назвать неблагодарной. Здорово, что мама мне его купила, правда. Но в этом есть и некоторая ирония. Мама дарит дневник, чтобы я записывала все, что делаю, но она же сама не дает мне ничего делать. Понимаешь? Перечитываю сейчас, что писала тогда, после Рождества, как пыталась войти во вкус, но это одно сплошное буээээ. Я сделала это, потом случилось то, и это было мило и разве все не чудесно? Совсем не Анна Франк. Кстати, она мой безусловный кумир.

Так вот. С Рождества писать было нечего. Иногда кажется, что и с самого рождения. И вот опять, говорю, как испорченная девчонка, как «бедная я бедная, у меня такая легкая жизнь, ничего не происходит». Интересно, что бы сделала из этого Анна Франк. Я только пытаюсь сказать, что моя жизнь, кажется, была не далека от увлекательного приключения. Мы с мамой живем в чудесном домике, с двумя чудесными кошками, мы вместе чудесно проводим время. Ходим по магазинам, в кофейни, на прогулки. Но в этом и дело. Мы даже не ездим в отпуск, мама не может оставить своих драгоценных клиентов. Я восхищаюсь ею, очень ее люблю, правда, больше, чем кого бы то ни было. Но иногда такое ощущение, ааарррггхх! Понимаешь? Мама, мне четырнадцать! Не всегда же мне приходить домой засветло. И друзей я могу выбирать сама! Я так и делаю, сначала, но потом мама настаивает, чтобы я пригласила их домой. Каждый раз. Я отлично знаю, что она делает, хотя она и притворяется, что это не так. Она их изучает, проверяет. Убеждается, что они подходят. Нет, серьезно, она мне даже фильмы 15+ смотреть не дает.

Но теперь я в тупике. Поэтому я и пишу, хотя думала, что не вернусь к этому: в моей жизни наконец-то кое-то случилось.


Я встретила парня.

Ха-ха, неплохо подходит под описание буээээ, точно?

Но все не так. Начнем с того, что он старше. Фрэнки мне так бы и сказала, если бы я ей все рассказала, но это потому, что она бы решила – дело в сексе. А это не так. Точно. О’кей? (Мама? О’кей? Если ты вдруг это читаешь – хотя я надеюсь – я уверена – что ты никогда этого не сделаешь – но, если вдруг, я хочу сразу это прояснить. Я не занимаюсь сексом с семнадцатилетним. Ну и для полной ясности, я не занимаюсь сексом ни с кем. Боже. Могу себе представить, что ты скажешь, если вдруг заподозришь.)

Но я пишу не только поэтому. Если я расскажу это Фрэнки (моей лучшей подруге навечно), даже она может не понять. Поэтому я никому не рассказываю. Ну, кроме Адама. Естественно, Адам тоже знает, иначе не о чем было бы писать.

Его так зовут. Адам.

Он высокий. Волосы спадают на глаза, мне это нравится, придает ему скромный вид. Но глаза все равно видно, выглядывают. Карие, как мои. Но ему они больше идут. Намного больше, честно говоря, свои глаза я ненавижу. Карие – это скучно. Но не у Адама. У Адама они насыщенные. Может показаться, что он какой-нибудь психопат, но он просто глубокий. Взрослый. И что самое чудесное, он и ко мне относится, как ко взрослой. Если уж зашла речь об этом, о возрасте, разве не говорят, что девочки взрослеют быстрее? А значит на самом деле умственно мы примерно одного возраста. Верно?

Так я считаю, по крайней мере.


Но как мы встретились. Не могу поверить, что это случилось только восемь с половиной часов назад. Кажется, уже прошла целая вечность.

Мы были в «Старбаксе». В торговом центре. Все там тусуются на каникулах. Те, кто не в Испании, или у родственников, или где-нибудь еще. Мы с мамой, конечно, не уезжаем, потому что: а) клиенты, б) у нас нет родственников, по крайней мере, я их не встречала.

Вот как мы живем. Завтракаем с мамой, бездельничаем до полудня, идем в торговый центр. Сидим в «Старбаксе» часок-другой, убиваем время, разглядывая одежду и что там еще в магазинах. Поэтому я и говорю, что жизнь совершенно серая. Дело не только в маме. Там, где мы живем, ходить некуда, нет мест для ребят моего возраста. Хотя если подумать, это как задачка о курице и яйце. Как вопрос, почему мы тут живем: именно потому, что мне тут нечем заняться. Здесь я точно не попаду в беду.

Неважно. Каникулы были скучными, и сегодня ожидался еще более скучный день, чем обычно. Пока:

– Здесь занято?

Фрэнки в последнюю минуту прислала эсэмэс, что мама тащит ее навестить тетю Лауру. А в последнюю минуту – значит, как раз когда мы договорились встретиться. Она же должна была знать заранее. Мы должны были встретиться в час, значит, из дома надо было выйти в половину первого, и если бы она тогда мне написала, я бы еще могла развернуться, хотя бы билет автобусный сэкономила. Я не собиралась в одиночку торчать в «Старбаксе», особенно если точно никто не придет. Это же социальный суицид, на глазах у Эми Джонс и всех остальных.

Здесь занято?

Я в это время смотрю в телефон, думаю, как ответить Фрэнки (разрываясь между маленьким грустным смайликом, ну, чтобы она устыдилась, и «Что за хрень?», что гораздо точнее отражает мое самочувствие), одновременно гадая, свободны ли Джесс или Рози или еще кто из наших, и приедут ли, если я позову, а потом поднимаю глаза и вижу его.

Я не сразу обращаю внимание, что за горячий парень спрашивает, занято ли рядом со мной. Эми и все остальные таращатся, и сначала я думаю, что они уставились на меня. Ну, типа, бедняжка Эмили, никаких друзей. Но они не просто таращатся. Они смотрят с вожделением. Взглянув на него, я понимаю, почему.

– Да, конечно. В смысле не занято. Можешь сесть. Если хочешь. Стул твой.

Уф! Можно подумать, меня раньше ни о чем никогда не спрашивали. Да или нет, Эмили. Ему нужен был стул, а не история всей твоей жизни.

Он все равно садится напротив, по диагонали, наверное, с его точки зрения это достаточно далеко, чтобы сбежать, если у меня пойдет пена изо рта.

– Извини, – это опять он, а я сижу и молюсь, чтобы он молчал. Я смотрю на телефон и краснею как свекла. – Ты случайно не знаешь пароль от вайфая? – Он помахал айфоном.

Я диктую ему пароль, он вводит.

– Спасибо, – отвечает он с улыбкой, мое лицо похоже на свеклу в огне. Я подношу чашку с айс-кофе к щекам, чтобы чуть-чуть успокоиться.

До меня доносится хихиканье. Эми и остальные заметили, что мы с Адамом говорим, и, очевидно, их это очень забавляет. Они завидуют, безусловно, и что им остается, кроме как насмехаться? Ау, взрослеть пора. Люди вроде Эми Джонс заставляют меня задуматься, может, мама и права, что беспокоится о том, с кем я тусуюсь. Не то чтобы мне когда-нибудь могло прийти в голову тусоваться с ней.

– Твои подружки? – Адам (я не знаю еще его имени, но буду называть так) ведет себя спокойно. Смотрит в телефон, потягивает смузи. Эми и компания у него за спиной, поэтому, когда он глазами показывает на них, видно это только мне.

Делаю вид, что тоже смотрю в телефон. На самом деле я уже давно написала Фрэнки, и сидеть здесь мне больше незачем. По крайней мере, было незачем.

– Не совсем, скорее, наоборот, – говорю я.

Адам строит эту рожу. Он застывает и широко раскрывает глаза.

– Враги то есть? – ошеломленно шепчет он.

Смеяться я уж точно не собиралась, но тут не удерживаюсь и тихонько фыркаю. Фыркаю! Спокойно, Эмили. Правда, успокойся.

– Заклятые. Смертельные враги, – отвечаю я, приходя в себя.

Адам оглядывается.

– Кажется, и правда смертельные. В смысле, их парфюм меня скоро задушит.

Я смеюсь, на этот раз это даже звучит не как храп Фрэнки.

– Хуже того, – говорю я, наклоняясь поближе. – Видишь ту в середине? С гривой? Она одной улыбкой заморозит твою кровь. А представь, ты скажешь о ней что-то плохое за спиной? Она тебя взглядом в камень обратит.

Адам изо всех сил старается не улыбаться.

– Как горгона Медуза, – говорит он и оглядывается. Потом смотрит опять на меня и добавляет: – Может, для этого и волосы нужны. Чтобы змей прятать.

Я как раз пью, и от смеха кофе попадает в нос. Это больно, как сделать сальто под водой, но от этого я только еще сильнее хохочу.

Так мы еще чуть-чуть сидим. Кажется, всего несколько минут, но Эми хватило, чтобы перестать хихикать и начать посылать мне проклятия. Нам это только на руку, и вскоре все получается так легко. Ну, придумывать что-то, чтобы выставить ее странной. Это, наверное, жестоко, но она сама виновата, потому что ровно это делает со всеми окружающими. К тому же их пятеро, а нас двое, так что мы в меньшинстве.

А потом Адам встает, собираясь уйти. Кажется, он только сел, но часы на телефоне показывают, что прошло уже двадцать минут.

– Береги тыл, солдат, – говорит он мне, собирая вещи. – И ешь побольше чеснока. – Он подмигивает, это могло быть так фиии, но у него получается очень мило. Будто секрет. Только между нами.

А потом он уходит.

Вот и все, верно? И я так думаю. Даже Эми теперь улыбается, видя, что я опять осталась одна. Но мне все равно. Я делаю вид, что отправляю еще одно эсэмэс, допиваю кофе и как обычно встаю, чтобы уйти. Притворяюсь спокойной, ну, вы понимаете? Будто я уже победила и нет смысла играть в их глупые игры. Это так приятно. И пока у меня такое хорошее настроение, я забегаю в пару магазинов, покупаю журнал, новый чехол для телефона, выбираю пару пахучих средств для мамы. Из «Боди Шопа», я знаю, что ей такие нравятся. Так убиваю примерно час, теперь можно и уходить. Эми и компания где-то поблизости, надо уйти, пока у меня фора. Направляюсь к автобусной остановке. И угадайте, кто там ждет того же самого автобуса!

Какова вероятность? Ну серьезно?

Тут мы и разговорились. В автобусе. Мы на втором этаже. Сидим оба спереди, он с одной стороны, я с другой. А потом народу прибавляется, и он спрашивает, можно ли пересесть ко мне. Явно смущен, словно беспокоится, что помешает мне, но когда какой-то парень уже собирается сесть рядом со мной, встает и жестом показывает на сиденье:

– Здесь занято?

Я ухмыляюсь. Я не могла не улыбнуться, даже если бы захотела.

Мы просто болтаем. Проезжаем на автобусе три круга. Адам расспрашивает об Эми, и о школе, и обо всем на свете. Его так интересует моя жизнь, и это так ободряет. Мы с Фрэнки все время болтаем, но мы так давно друг друга знаем, что возникает ощущение, будто уже все сказали. И Фрэнки еще, кажется, словно все время ждет своей очереди что-то рассказать. Она вроде бы и слышит, но на самом деле не слушает, что я рассказываю. Не пойми неправильно, я безумно ее люблю (ну, когда она со мной не спорит), и она, безусловно, моя лучшая подруга. С Адамом все по-другому. Он мальчик, конечно, это тоже играет свою роль. Но еще он словно меня знает. По-настоящему знает. И когда я с ним разговариваю, что-то ему рассказываю… с Адамом возникает впечатление, что он действительно слушает.

16.00–17.00

5

– Ты его знаешь.

Сюзанна поднимает глаза, словно ожидая увидеть в комнате кого-то другого. Алину, или Рут, или… Эмили. Но здесь только они с Адамом, сидят в креслах друг напротив друга, и на стене между ними тикают часы.

– Что? – спрашивает Сюзанна.

Адам вопросительно смотрит на нее.

Снова голос: «ты его знаешь» – и секунду спустя Сюзанна понимает, что это звучит у нее в голове. И она слышала этот голос раньше. Голос, не эти слова. Она даже что-то видела. Лица, образы – воспоминания, которые она бы рада была забыть. Голоса и видения поначалу часто приходили, и какое-то время Сюзанна думала, что сходит с ума. Но постепенно, особенно после того, как начала проходить терапию, она осознала, что переживала комплекс вины. Правда, легче от этого не стало.

– Я сказал, что хочу поговорить о Джейке, Сюзанна.

Сюзанна чувствует укол, это заставляет ее сфокусироваться.

Адам касается головы.

– Ты хоть немного переживала? За Джейка. Ты когда-нибудь его любила?

Комната, голос, нахлынувшие было воспоминания, – все исчезает в бездне. Остались только Адам и задача, которую он перед ней поставил.

– О чем ты? Да как ты смеешь? – Адам молчит, но Сюзанна обрывает фразу, словно он ее остановил. Она теряет дар речи. Все наоборот. Она так много хочет высказать, ей так много нужно объяснить, что она не знает с чего начать. – Конечно, я любила его. Я всегда его любила. Всегда.

Адам выглядит довольным. Тем, что снова взбесил ее? Что она так громко отвечает на его обвинения? Или что она вообще решила вступить в разговор?

Она трясет головой. Нет, этого она не сделает. Только не это.

– Где Эмили? Скажи, что случилось с Эмили, или клянусь, я буду…

Адам не дает ей закончить:

– Будешь что?

– Я… – Закричу? Буду вопить? Пинаться? Плакать? Выбирай, Сюзанна. Все подойдет одинаково хорошо.

– Я возьму этот нож и распорю тебе горло от уха до уха.

Сюзанна слышит, как произносит эти слова, и сама поражается. Не только самим словам, но жестокости в голосе. И это не все. Она осознает, что еще и очень довольна. Снова уверена, что сможет постоять за своих детей. Защитить их, любой ценой.

Тут Адам начинает смеяться.

И это не игра. Ему правда весело. Делает вид, что угроза отступила, это пугает.

– Продолжай.

Сюзанна просто смотрит.

– На. Бери, – внезапно всерьез предлагает Адам и протягивает ей нож рукояткой вперед.

Он ее дразнит, но Сюзанна не может не подсчитать свои шансы. Она стоит метрах в трех от Адама, нож теперь на метр ближе. И нацелен на него. Если она прыгнет за ним, преимущество все равно у него, только он может и не ожидать такого. Если действовать быстро, она может успеть схватить рукоятку или хотя бы руку Адама, а дальше вопрос, у кого больше злости. Шансы не равны, делает вывод Сюзанна, но она не сильно отстает.

Сюзанна слегка поворачивает голову.

– Я не это имела в виду.

Сюзанна не поднимает головы, но чувствует, как Адам кладет нож на ручку кресла.

– Хорошо, с этим разобрались. Вот и отлично, теперь можно продолжать.

– Пожалуйста. – Хватит уже самообладания. Хватит гнева. – Пожалуйста. Скажи мне, что она в порядке. Что она в безопасности, что ты не…

– Не что?

Сюзанна не выдерживает взгляда Адама.

– Не трогал ее, или…

Адам кривит губы.

– Нет, я ее не трогал. А в безопасности она или нет – зависит только от тебя.

– Но…

– Послушай. Все довольно просто. Чем быстрее ты все расскажешь, тем быстрее все закончится. Ясно? Или это так сложно понять?

Сюзанна испытывает омерзение. Кивает.

– Итак, начнем. Хорошо? Давай с этого и начнем?

– С чего?

– Любила ли ты своего сына?


Все не так однозначно, как она рассказывала. Она сказала Адаму, что никогда не переставала любить Джейка, конечно, она его любила, как же иначе. Сюзанна уверена в этом так же, как и в том, что любит Эмили. Эта любовь бывает всепоглощающей. Такой сильной, что она не может спать, удушающей, так что она иногда не может вдохнуть. Но с Джейком… хотя Сюзанна знает, что любила его, она мучительно старается вспомнить эту любовь. Это как стараться вспомнить закат, когда помнишь только ночь.

Сюзанна на протяжении многих лет изучала, как другие родители справлялись с эмоциями, которые она испытала: читала воспоминания, слушала записи, копалась в архивах в поисках интервью. Родителей исламистов, например, или террористов, детей, устроивших пальбу в школе. Сюзанна находила что-то общее, но в то же время остро ощущала, что ее опыт стоит обособленно, по меньшей мере, в том, как все закончилось. Это больше всего сбивало Сюзанну с толку. Могло ли быть иначе?

– Ты не ответила.

– Я пытаюсь, – ответила Сюзанна, – и вообще-то, я уже ответила. Я все сказала.

– Что сказала?

– Что я любила его. Всегда. Несмотря ни на что!

Ей надо успокоиться. Надо мыслить ясно, суметь сконцентрироваться на Адаме. Она больше всего надеется, что ей удастся вычислить, чего он хочет и как она может ему это предоставить. Он знает – или подозревает – что произошло на самом деле. Очевидно, он сочувствует Джейку, а значит, и вправду может оказаться «фанатом». В этом случае, возможно, Адам никак напрямую с Сюзанной или ее дочерью не связан, и тогда лучшая стратегия – взывать к чувству собственного достоинства Адама. Освободить его от иллюзий, от заблуждений, какие могли в нем укорениться.

Только вот ты его знаешь. Голос на этот раз беззвучно нашептывает ей прямо в ухо.

Адам замечает, как она подскакивает.

– Все в порядке, Сюзанна?

Она сжимает стол, чтобы удержать равновесие.

– Может, сядешь обратно?

– Нет, я…

– Садись.

Это не предложение. Сюзанна позволяет ногам донести себя до стула, где обычно ей так удобно. Обычно там безопасно, каким бы напряженным ни бывал иногда процесс консультации. Это хорошее напряжение, а жестокость направлена на демонов в чужих головах.

Она садится, но не может не заметить, что начинает чувствовать клаустрофобию в собственном кабинете. Коврик под ногами, уютно обитые кресла, растения и книги, воздействующие обычно успокаивающе, даже солнечные лучи, пробивающиеся сквозь задернутые шторы, – ничто не могло отвлечь ее от осознания близости Адама. Их колени сейчас на расстоянии двух чертежных линеек. Собственно, на расстоянии в два ножа. Сюзанна не может отвести глаз. И при виде краев лезвия она думает только об Эмили.

– Что ты говорила? – возвращается к беседе Адам.

Сюзанна выдыхает и чувствует, как силы покидают ее вместе с воздухом. Она закрывает лицо руками.

– Послушай, ты знаешь, что случилось. Это ясно. Или думаешь, что знаешь, иначе зачем ты здесь. И если знаешь, то также понимаешь, что это не такой простой вопрос. В любви никогда не бывает все просто.

Адам отвечает не задумываясь:

– Должно быть. Для матери ребенка, для его отца все должно быть просто.

Сюзанна поднимает взгляд. Еще одна подсказка? Снова намек на причину, зачем Адам здесь? Сюзанна рискует.

– Ты говоришь так, но что это значит? «Должно быть просто», – повторяет она, – Ты считаешь, что я не могу расстроиться? Не могу запутаться?

– Запутаться, – усмехается Адам, – Да, Сюзанна. Я именно так и считаю. Ни один родитель не имеет права запутаться, когда речь о любви к своему ребенку.

– Почему?

– Потому что родители нужны не для этого! Они должны защищать детей. Любить их. Без условий.

Сюзанне приходит на ум песенка, которую она пела Джейку в детстве. Мелодия какой-то детской песенки, слова – бессвязная чепуха, но Джейк всегда смеялся. Она пела ему и в более взрослом возрасте, в десять лет, в одиннадцать, и хотя он корчился от смущения, ни разу не просил ее прекратить.

– И твои родители были именно такими? – спрашивает Сюзанна Адама.

– Если бы, – отвечает Адам. Он с отвращением откидывается на спинку и принимается ковырять ножом обивку. – Я уже сказал, мои родители – пустое место. Они были еще худшими родителями, чем ты.

Упрек причиняет боль, хотя Сюзанна этого почти ожидала.

– Ты сказал, отец был пустым местом, – напоминает она. – О матери ничего не говорил.

– А тут нечего рассказывать. Мать умерла, когда мне было пять. За неделю до шестого дня рождения.

Несмотря ни на что, Сюзанна чувствует укол жалости. Говорят, нет боли сильнее, чем боль родителей, потерявших ребенка, и Сюзанна долго верила, что это правда. Но объективно, повидав на примере клиентов вред, который это может принести, она знает, что для ребенка, потерявшего родителя, это пытка совсем другого уровня.

– Соболезную, Адам. Тебе, наверное, очень тяжело пришлось.

Адам ковыряет кресло кончиком ножа, прорезая истончающиеся нитки. Он останавливается и поднимает взгляд.

– Я ее почти не знал. И это того стоило, видеть боль на лице отца.

Сюзанна хорошо умеет контролировать эмоции, но сейчас не сдержала гримасы ужаса.

– Чем он заслужил такую ненависть?

Сюзанна осознает, что этот вопрос – очередной промах. В ходе обычной консультации она бы ни за что не спросила такого напрямую.

И все-таки на какое-то мгновение ей кажется, что Адам может ответить. Он явно думает сейчас только об отце, а нож взрезает и распарывает ткань обивки.

– Да… всем. Он…

Адам поднимает глаза. На его лице – удивительно – почти восторг.

– Ах ты! А ты хороша! – восклицает он, смеется, качает головой, кладет нож на ручку кресла. – Ты меня почти поймала. Честно, чуть не заставила меня все рассказать. Не то чтобы мне было что скрывать, – добавляет он, раскидывая руки. – В иной ситуации я бы рад был рассказать все, что тебе хочется, о моем прошлом. Но я понимаю, что времени у нас немного, а я собирался поговорить о тебе. О твоих ошибках в роли родителя.

Еще один укол. Снова вскрывает старые раны.

– Поверь мне, – продолжает Адам. – Я точно знаю, что мои родители меня загнобили. Я… – Он обрывает себя на полуслове. – Я же могу так говорить? Использовать это слово? Это из-за стихотворения. И я знаю, ваша братия психологов такое любит. «Сгнобят тебя отец и мать, бла-бла-бла-бла, бла-бла-бла-бла»[1]. – Он следит за реакцией Сюзанны, наверное, смотрит, впечатлилась ли она. – Я же говорю, я изучил вопрос.

Ларкин. Это стихотворение Филипа Ларкина. Если на то пошло, Сюзанне оно не нравится. Не оттого, что она против грубых выражений (это не так), но слова Ларкина задевают за живое.

– Говори, как хочешь, – соглашается Сюзанна, – используй любые выражения. – На консультации, на настоящей консультации, она бы то же самое сказала, позволила бы клиенту выражаться любыми словами, если это поможет разобраться со своими чувствами. Но сейчас она так говорит только потому, что не имеет права возражать.

– Подожди.

Ей что-то пришло в голову.

– Что ты имел в виду, сказав, что у нас мало времени? – спрашивает Сюзанна. Ее переполняет какое-то отвратительное чувство, бурлящее тошнотворное тепло.

По реакции Адама Сюзанна не может отделаться от впечатления, что он отчего-то ею очень доволен.

– Только то, что сказал, – отвечает он. – Думаю, мы с тобой могли бы на всю ночь тут остаться, если понадобится. В конце концов, это твой кабинет. Но вот Эмили… – Конец предложения повисает в воздухе как приманка.

Несмотря на фотографию, несмотря на телефон, Сюзанна до сих пор цеплялась за надежду, что Адам блефует. Конечно, не настолько блефует, насколько она мечтала, но, по крайней мере, убеждала она себя, даже если Эмили в опасности, пока Адам с ней, Эмили ничего не угрожает. И вдруг даже это слабое утешение отобрали у нее, а вместе с этим призрачную иллюзию, что ничего страшного не происходит.

– Сюзанна. Эй, Сюзанна!

Адаму может показаться, что Сюзанна распадется на куски, слова действуют, больно хлещут ее. Он хлопает в ладоши: раз, два, с каждым хлопком приближается к Сюзанне.

– Только не надо тут рыдать.

Сюзанна в состоянии лишь помотать головой, она чувствует, как слезы катятся по щекам. Если бы не острое осознание злости Адама, она бы уже отключилась. И физически, и ментально: сил у нее оставалось только на то, чтобы свернуться комочком и лежать.

– Внимание, Сюзанна. Думай о Джейке. О том, о чем я тебя попросил.

– Но я же уже ответила! – выпаливает Сюзанна, кажется, в сотый раз. – Я любила его, правда любила!

– Я тебе не верю.

– Но это же… – Нечестно, хочется прокричать ей. Как кричит ребенок. Это так нечестно! Она делает вдох, всхлипывает, еще вдох. – Ты спросил, я ответила, – говорит она. – Я не виновата, если тебе это не нравится.

– Тогда докажи, – подумав, требует Адам.

– Извини, что? – Требование ее успокаивает.

– Докажи. Ты говоришь, что любила Джейка. Так докажи!

– Как?

– Расскажи, что тебе в нем нравилось?

– Да… все! Я все в нем любила! Он же был моим сыном!

На лице Адама читается усталость.

– Тогда ответь вот на что. Только смотри не лги, Сюзанна. – Он поднимает палец. – Обещаю, я узнаю, если солжешь. – Он делает паузу, потом задает вопрос. – Ты отрицаешь свою вину за то, что сделал Джейк? За то, как все закончилось?

Сюзанна качает головой. Быстро морщится, потом лицо замирает от нахлынувшего гнева, и она шипит.

– Я потеряла сына. Ты это понимаешь? Что бы ни случилось, что бы по твоему мнению ни произошло… хотя какая тебе разница, я уже наказана. Хуже наказания придумать невозможно!

– Ах, Сюзанна. – Адам произнес ее имя с нажимом, он явно ожидал такого развития диалога. – Ты же возродилась. Хочешь сказать, это честно?

– Возродилась? Нет, я… Я теперь живу не для себя. Разве ты не видишь? Я устроила все так, чтобы жить не для себя.

Адам фыркает.

– И ты в это веришь? У тебя кошки, домик с тремя спальнями, уютный маленький кабинет. И ты правда в это веришь?

Она не победит. Это очевидно. Какую бы игру ни затеял Адам, результат подтасован с самого начала.

– Я не собираюсь тут сидеть и оправдываться, – говорит она, а потом добавляет едва слышным шепотом: – Только не еще раз.

Адам снова улыбается, на этот раз победно.

– А ты это и делаешь. Ты как раз оправдываешься. А я буду тебя судить, Сюзанна. Для этого я и пришел. Я буду тебя судить – и посмотрю, как осудишь себя ты сама.

6

Джейк не всегда был склонен к крайностям.

И младенцем, и мальчиком он был очень общительным, веселым и таким беззаботным, он с первых же месяцев напоминал Сюзанне Нила. Эта невозмутимость и привлекла Сюзанну в Ниле, когда ей было девятнадцать, и она в первый раз заговорила с ним в пабе. Он первым к ней подошел, для Сюзанны это было внове. Учитывая воспитание, а их растили одинаково, в строгости, под контролем, Нил показался Сюзанне лекарством от всех ее проблем. Он сам исцелился от дисциплины, которую навесили на него родители, и хотя Сюзанна пошла другим путем, с годами все плотнее заматываясь в кокон, она надеялась, что Нил исцелит и ее. Он заставлял ее смеяться, глупо хихикать, и этим, да и всем остальным дал возможность почувствовать себя подростком, чего ей никогда не разрешали.

Поэтому ее радовала такая же беспечность в Джейке. Джейк был еще и самодостаточным, умел радоваться сам по себе. Мог сидеть с книжками, раскрашивать картинки, собирать лего и очень редко звал Сюзанну. Проблема была в другом. Если у него возникало затруднение, он всегда хотел справиться со всем сам. Если подумать, Сюзанна и Нил всегда очень гордились тем, что Джейк никогда не звал на помощь.

Джейк рос, и эта сторона его личности развивалась. Он очень близко к сердцу принимал малейшие неудачи. Джейка устраивала только полная победа, все остальное приравнивалось к поражению. Но он не злился, он просто переходил к другим задачам.

Футбол, например, продержался полсезона. Был период, когда Джейк тренировался четыре вечера в неделю и еще по утрам в выходные, а потом просидел матч на скамейке запасных и решил, что это не его. Потом музыка. Каждый вечер новый диск на повторе в стереосистеме, новый кумир глядит со стены спальни. Делая что-либо, он всегда отдавался полностью, вкладывал всю душу, но если ему казалось, что он провалился или что-то ему мешает – бросал все, просто пожав плечами.

– Это нормально, – говорил Нил. – У него те же увлечения, что и у нас, эта дурацкая потребность всегда все доводить до конца.

Родители Нила настаивали до последнего, что начатое надо закончить во что бы то ни стало. Нил прав, решила Сюзанна. В конце концов, это лучше, чем если бы Джейк упорно раз за разом делал что-то и был бы несчастлив. (У Сюзанны была и другая версия: Джейк находился в поиске, искал смысл, цель, которую так и не найдет. Но Нилу она этого не говорила. Она даже себе не хотела в этом признаваться.)

То же и с друзьями.

Скотт Сандерс.

Питер Мюррей.

Чарльз Белл.

Скотт, Пит и Чарли. Сегодня чужаки. Завтра – кровные братья.

И девочки! Девочки! Хотя Сюзанна узнала обо всем, когда уже было поздно. Она о многом не знала, как выяснилось. Пока не стало слишком поздно.

Полностью или никак. Все или ничего. Чем старше он становился, тем больше личного вкладывал во все, что делал. Все – вплоть до того дня, когда Сюзанна пришла домой с прогулки и обнаружила его тело, раскачивающееся на балюстраде.

Что до вопроса Адама, конечно, Сюзанна чувствовала вину за произошедшее. Если бы она могла, она бы подняла руку, склонила голову и разрыдалась бы из-за всего, что она должна была бы сделать, но не сделала. Так бы отреагировал любой родитель. Но дело в том, что Адам знал – она бы никогда не смогла публично признаться, как себя чувствует, особенно учитывая, как все обернулось. И эти его слова, обвинения, будто она не любила сына. Сюзанна гадает: Адам имел в виду именно то, что поняла она? Или он говорил о чем-то большем, о том, чего он ни за что на свете не мог знать? Секрет, который Сюзанна так долго держала в себе, что даже сама уже в него не верила.

* * *

– Скотт Сандерс, Питер Мюррей, Чарльз Белл.

Он перечисляет имена так же, как только что Сюзанна вспоминала их сама. Говорит, что хочет начать с начала. Что само по себе очень интересное утверждение, Сюзанна считала, все началось с них, а значит, Адам опоздал лет на пятнадцать.

Скотт, Пит и Чарли: они сыграли роль катализатора, по крайней мере, в некотором смысле. Все, что случилось, заискрилось и воспламенилось из-за них.

– Это его друзья, верно? Потому что этого я не понимаю.

– Что ты имеешь в виду?

– Сначала они это отрицали. Говорили, что едва знали Джейка.

Сюзанна чувствует во рту мучительно знакомый привкус.

– Конечно, они так говорили. Что еще им было говорить.

– Да знаю я. Но дело не только в этом. Судя по тому, что я читал, только Джейк считал их друзьями. Другие дети, свидетели или кто там они были, все говорили…

– Не было ни одного свидетеля, – прерывает Сюзанна. – Ни единого.

– Ты знаешь, о чем я. И это не совсем правда.

– Это правда! Это факт! Я-то думала, ты изучил вопрос. – Безрассудная провокация, но Сюзанна не может сдержаться. Хватит с нее слухов и сплетен. Как в журналах в комнате ожидания, она совсем не может на них смотреть. Мало сенсации в правде? Кому может помочь ее искажение? Это в случившемся ее больше всего и раздражало: факты быстро надоедают, и все начинают их перевирать, манипулировать, и в конце концов все выходит наизнанку, вверх тормашками, задом наперед. Жизнь продолжается, говорили они, но не для Сюзанны.

– Это не правда, Сюзанна. Были свидетели. Скотт, Пит и Чарли: они там были.

– Нельзя быть свидетелем, если ты виновен. Так это не работает. Не должно.

Адам мог бы продолжать напирать, Сюзанна знает это, но вместо этого он уходит от темы.

– Так ты говоришь, они были друзьями Джейка? С самого начала?

– Нет, не с начала. На самом деле они не были друзьями. Не настоящими друзьями. Они одурачили его. Поймали в ловушку.

Но даже теперь, говоря все это, она знает, что по-настоящему она сама себя одурачила. Джейка друзья не дурачили. А вот Сюзанна ошиблась, веря, что он все тот же счастливый здоровый парень, как всегда. А может, он никогда таким и не был. Она обманула себя, игнорируя пожиравшую, опустошавшую его тоску.

– Тише, Сюзанна. Мне начинает казаться, что ты пытаешься увильнуть от ответственности. Словно ты их хочешь во всем обвинить.

– Конечно, я виню их! Я и себя виню, но и многих других.

Она только что сузила этот список до пяти человек.

Сам Джейк.

Нил.

Скотт, Пит, Чарли.

На самом деле шестеро, но о шестом она старается не думать.

Адам откидывается на спинку кресла, складывает руки на коленях.

– Не сомневаюсь, – кивает он. – Мы еще об этом поговорим. А пока что начнем с этих троих. Хорошо?


Все случилось однажды после школы. Начало их… союза. Сюзанны там, естественно, не было, но она была рядом с Джейком, когда он раз за разом пересказывал все полиции. Она столько раз перечитывала показания и так часто представляла себе те события, что они превратились в фильм, в котором она помнит каждый кадр.

Джейк уже не впервые задерживался после школы. Когда Сюзанна спрашивала, а она это делала не часто – сама поздно приходила домой, он говорил, что делал домашнее задание, помогал учителю, заканчивал матч с друзьями. Оказалось, все это ложь. Джейк делал домашнее задание, но обычно в последний момент и только потому, что иначе родители и учителя начали бы задавать вопросы. Но помогать учителю? Играть с друзьями? Сюзанна не представляла себе, как одиноко было Джейку. Он был мальчиком, который легко заводил друзей, а теперь мучительно пытался их сохранить. Он ни с кем не ссорился. Ему просто больше не было интересно, так же, как он терял интерес ко всему остальному. Сюзана заметила бы это, если бы смотрела внимательнее. Но проще было принимать все его слова за чистую монету, верить, что Джейк все тот же общительный, самодостаточный парень, каким всегда был. Сам день Сюзанна толком не запомнила. Если бы последовавшее происшествие не придало ему значения, она бы и не смогла выделить его в череде других дней.

Итак, Джейк был на территории школы, один, после окончания уроков – как выяснилось, он часто так оставался. Он наблюдал, на этот раз за компанией мальчишек на год старше его. Скотт Сандерс, Питер Мюррей и Чарльз Белл тоже часто проводили время на школьной территории после уроков, в основном потому, что это было запрещено. Правила для них были как вызов, И Джейка восхищало то, что они делали.

Сегодня Джейк заметил, как они собрались около урны, но не сразу связал это с запахом дыма, витавшим в воздухе. Он подумал, что садовник жжет листья. В это время года их полно. Перед школой росла густая аллея деревьев. Входишь в главные ворота, и они возвышаются вдоль дороги почетным караулом, а осенью на несколько недель все покрывается толстым красным ковром.

Но дым был не от листьев. И наблюдая за Скоттом и компанией из тени деревьев, он наконец понял, что горит. Он увидел языки пламени, лижущие воздух из мусорной урны. Пламя ползло все выше, Скотт, Пит и Чарли подходили ближе, сгрудились, как ведьмы вокруг котла.

Джейк не собирался вмешиваться, так он потом сказал полиции. Не потому, что старшие ребята не были пай-мальчиками и явно задумали что-то дурное, а уже эта мысль остановила бы большинство детей. Джейк не знал, как к ним подступиться. Скотт и остальные не только на год старше, они еще и травили малышей. Если бы они набросились на Джейка, он бы не смог дать отпор. Скотт, глава шайки, на голову выше его, А Пит в два раза шире в плечах. Чарли невысокий, но казалось, весь состоит из костей и сухожилий, и от этого он выглядел самым опасным.

Поэтому Джейк просто стоял, завороженный, и мог бы остаться в тени, пока огонь не погаснет, если бы события не развернулись иначе.

– Эй, а вы что тут делаете?

Джейк не мог сказать, откуда появилась молодая учительница. К стоянке велосипедов вела дверь из главного корпуса, возможно, миссис Бёрч вышла оттуда. Она новенькая, только что получила диплом и весила как горка сэндвичей, которые Пит в одиночку съедает за ланчем. Но для крошечной женщины – почти девочки – у нее был очень мощный голос.

Даже Скотт и остальные подпрыгнули и опустили плечи, только увидев его источник.

– Ничего, мисс, – сказал кто-то. Скотт, подумал Джейк, потому что он сделал шаг вперед, пытаясь заслонить урну от учителя.

– Мальчики, вы что-то жжете?

– Нет, мисс. Зачем бы нам, мисс. Я сигарету уронил, только и всего, – ответил Скотт.

– Он имеет в виду зажигалку, мисс, – вмешался Чарльз, встав бок о бок со Скоттом. – Мы еще маленькие, чтобы курить по-настоящему, и мы бы точно не стали курить на территории школы. – Чарли, может, и маленький, но крепкий. А лицо у него острое: от напомаженных волос до выступающего подбородка.

Пит позади пытался потушить огонь, но пламя поднималось всякий раз, как он приближался. Со своего места Джейк ясно все видел. Пит походил на укротителя львов, пытающегося сдержать буйное животное. Джейк говорил потом, что огонь так и выглядел, напоминал что-то живое. Это завораживало. Казалось почти красивым. Именно так Джейк потом и рассказывал.

– Ты не куришь, но у тебя есть зажигалка. И ты как-то уронил ее в урну, и урна волшебным образом загорелась. Ты это пытаешься сказать?

Мисс Бёрч протиснулась мимо Скотта и Чарли и попробовала сама справиться с огнем. Языки пламени высоко взлетали, и когда она попыталась пошевелить мусор в урне, ей пришлось отшатнуться так же, как Питу.

– Ой! Черт! – Язык пламени вырвался и коснулся ее.

Скотт, Чарли и Пит просто смотрели и смеялись.

– Не ругайтесь, мисс, – сказал Чарли. – Если вы будете ругаться, нам придется рассказать учителю.

Мисс Бёрч была слишком сосредоточена на огне, чтобы обратить внимание на смешки, хотя уже было очевидно, что ей тоже не справиться.

– Вот.

Джейк перешел через дорожку, нагнулся, чтобы собрать охапку листьев.

– Вот, – повторил он, поднося листву к урне.

– Подожди, не надо…

Мисс Бёрч появление Джейка застало врасплох. Она запоздало оттащила его в сторону, но он успел кинуть листья в огонь.

– Что ты… – возмущалась она, думая, что Джейк сделал только хуже. Но листва была сырая, огонь словно накрыли влажной простыней. Повалил дым, много дыма, а потом и он сошел на нет.

– Ладно… – Поначалу мисс Бёрч могла выговорить только это. Потом, видимо, вспомнила о своих обязанностях, своем гневе и резко повернулась к Скотту:

– Вы хоть понимаете, как это глупо? Вы же могли всю школу сжечь!

Только Скотт не испугался, а возмутился. Проблема в том, что Скотт и был глупым. Сюзанна бесчисленное количество раз убеждалась в этом в последующие месяцы. Он был глупым, жестоким и мстительным. Но его так часто называли глупым – и дети, и старший брат, и отец, что слово само по себе стало для него как красная тряпка для быка. Однажды он чуть не запустил стул в учителя, рискнувшего сказать, что он медлительный, и спасло его только отсутствие стула под рукой. Об инциденте знала вся школа, и только такому неопытному учителю, как мисс Бёрч, могло прийти в голову использовать в присутствии Скотта слово на г.

Он сделал шаг вперед, заставляя мисс Бёрч отступить назад к урне, без сомнения еще раскаленной после пожара. Скотт и на Джейка смотрел сверху вниз, над юной учительницей он возвышался на голову.

– Не надо так говорить, – сказал Скотт. – Не надо называть нас глупыми.

– Да нет, я… – Мисс Бёрч испугалась, Джейк ясно это видел. Но она попыталась поддержать авторитет, вытянулась вверх, насколько Скотт оставил ей места. – Мальчики, вы пойдете со мной. Мы идем к директору.

Скотт фыркнул и продолжил наступление, так что мисс Бёрч уже нависала спиной над урной.

– Старый лысый толстяк давно ушел домой, – сказал он. – Все уже ушли домой. Смотрите! – Он кивнул головой в сторону парковки для преподавателей, там оставалось всего две или три машины, в том числе собственный потрепанный «фольксваген-жук» мисс Бёрч.

Скотт улыбнулся. «Видишь? – говорила улыбка. – Ты здесь одна».

– Вы подожгли школьное имущество, – настаивала мисс Бёрч. – Это не останется безнаказанным.

Джейк обменялся взглядами с Питом и Чарли. О чем думает Чарли, он не понимал, но мысли Пита читались яснее, чем если бы висели в облачке у него над головой. Заткнись. Просто заткнись, глупая корова.

– Мы рассказали, что случилось. Специально мы ничего не поджигали.

Это сказал Чарли, у него всегда такой вид, словно он ухмыляется.

– И вы действительно думаете, что я поверю… – начала было мисс Бёрч, и тут Джейк понял, что это его шанс.

– Это правда, я все видел, – сказал он, все повернулись к нему.

Мисс Бёрч мгновение смотрела на Джейка, потом снова повернулась к Скотту. У Скотта в глазах посветлело, и он отошел от учительницы на полшага.

– Они просто проходили мимо, Скотт бросил что-то в урну, и потом раздался взрыв. А потом они пытались потушить огонь. Специально они ничего не поджигали.

Мисс Бёрч задумалась.

– Ты их знаешь? – спросила она Джейка, пристально глядя на него.

– Не совсем.

– Как тебя зовут?

– Джейк.

– Что ж, Джейк. – Она окинула взглядом Скотта, Пита и Чарли, потом опять посмотрела на сына Сюзанны. – Спасибо. Наверное, тогда можно на этом закончить. – Она старалась звучать убедительно, но, поймав взгляд Джейка, улыбнулась с облегчением и благодарностью.

И не только она. Пит наконец выдохнул, он, сам того не замечая, уже некоторое время не смел дышать. Чарли кивнул, его улыбка стала серьезнее. А Скотт промчался мимо несчастной учительницы и повел свою шайку на улицу, по дороге заговорщически подмигнув Джейку.

– Увидимся, – сказал он.


Адам внимательно слушал. Ни разу не попытался прервать.

– Значит, он их прикрыл. Вот как все началось. Так они и стали друзьями.

– Я же сказала…

– Да, да, что они никогда не были «друзьями». – Адам жестом показывает кавычки. – Но давай не будем усложнять.

Сюзанна порывается возразить. Все не так просто, хочет сказать она. В этом и дело. Но вместо этого она отвечает:

– Хорошо.

– А потом, что потом случилось?

– Они начали проводить время вместе. Скотт и остальные, они творили такое, чем Джейк раньше не занимался. Ему раньше в голову такое не приходило.

– Что же?

Сюзанна смотрит на Адама пустым взглядом.

– Что творили Скотт и остальные? Ты сказала, что…

Сюзанна не ждет, пока он закончит. Они кивает, и голова начинает трястись.

– Жестокости. Рэп, фильмы ужасов, компьютерные игры, чем больше крови, чем резче графика – тем лучше. Ну и огонь. Они любили все поджигать. Однажды подожгли скамейку в парке. Ну и другое… Живых существ.

Адам улыбается. Сюзанна отворачивается с отвращением.

– Что еще?

Сюзанна задумывается, стоит ли отвечать. Но раз уж заговорили, рано или поздно все равно бы дошли и до этого.

– Порнография. У Скотта была куча порножурналов.

– Какого вида порнография?

– Что значит – какого вида?

– Ну, есть разные виды. Легкое порно, жесткое порно, этническое, фетиш. Есть еще анальное, оральное и детское.

– Просто порнография, о’кей? Не знаю я, какого вида.

Хотя она все еще помнит несколько фотографий из журналов, которые потом нашла под кроватью Джейка. Это она тоже решила проигнорировать, точнее, оставить Нилу. Нил сказал потом, что разобрался, но не уточнил, как именно. Тихо поговорил, может, приправил толчком и подмигиванием. Сюзанне тогда важно было только, чтобы журналы исчезли из ее дома. Она убедила себя, что они вообще не Джейка, что он их для друга хранил.

Адам поднял руки в защитном жесте:

– Я только спросил. Говорю же, я пытался кое-что прояснить. Отчеты, новостные статьи довольно запутанные. О многом они даже не могли написать. Ну, из-за возраста.

Сюзанна не отвечает.

– Так Джейк тоже в этом участвовал? В жестоких выходках, смотрел фильмы ужасов? Он тоже подсел? – продолжает Адам.

Сюзанна категорична.

– Только не он, не тот, каким я его знала. – Она осознает, что ее слова в той же степени осуждают, как и защищают сына. – Он был любопытный. Только и всего. На него это произвело впечатление. Конечно, так и было.

– Ты на что намекаешь? Что рэп во всем виноват? Или компьютерные игры? Порноколлекция Скотта?

Соблазнительная версия. Сюзанна этого не отрицает. Но как она уже пыталась объяснить, все не так просто. То, что случилось, то, что сделал Джейк, стало результатом влияния разных факторов. Нельзя просто взять и обвинить во всем игры ГТА.

– Без толку. Скотт и остальные были старше. Они показывали Джейку такое, что ему еще рано было видеть. Что ему вообще не следовало видеть. Он никогда раньше не был в банде. У него были приятели, но… – Сюзанна прерывается. Она вспоминает друзей Джейка из детства. Тимоти Томпсон. Джош Грин. Гарри Кирквуд. Хорошие мальчики. Милые. Когда Джейк играл с ними, Сюзанне оставалось волноваться только о том, делятся ли они игрушками.

Адам выжидает, все ли она сказала.

– Иными словами, сначала они не были друзьями, но потом сдружились. Верно? А Скотт и эти двое солгали, сказав, что едва знали Джейка.

– Ну конечно, они солгали! Я это уже говорила. Скотт Сандерс, Питер Мюррей, Чарльз Белл: это они втянули Джейка. А Джейк… нет, он не был невинным. Но он не был готов. Под конец он словно… словно…

Сюзанна останавливается, не договорив. Ее мысли возвращаются к той горящей урне, она представляет себе Джейка там, рядом, как он смотрит через дорожку. Ей приходят в голову слова, но она их не произносит. Наконец Адам озвучивает их за нее:

– Как мотылек на огонь.

7

За окном солнце наползает на облако, и тень проплывает по комнате. Сюзанна не думала, что мир может стать еще мрачнее.

– Ты говоришь, они втянули Джейка. А ты ничего не сделала. Ты не пыталась даже выяснить, чем Джейк занимался, с кем он вдруг стал проводить время.

Сюзанна поднимает глаза.

– Ему было пятнадцать. Он ничего мне не рассказывал.

– А ты не думаешь, что сама должна была все выяснить?

Сюзанна согласна с ним. Теперь согласна. Теперь легко говорить – намного сложнее быть родителем и балансировать между потребностью быть уверенной, что сын в безопасности, и уважением к праву подростка на самостоятельность. Она доверяла Джейку. Разве не так она себе говорила? Или она перепутала доверие с чем-то еще – самооправданием в том, что она не слишком придирчиво следила за его выбором друзей? Но раньше у него никогда не было проблем с приятелями. Был, правда, в том году инцидент, когда Джейка вызвали к директору за то, что он якобы ударил лбом в переносицу другого ребенка, но это было так не похоже на него (как думала Сюзанна), что она поверила в объяснение Джейка, будто там была массовая драка и он вмешался, чтобы защитить друга – друга которого он в скором времени отверг. По мнению Сюзанны, это еще одно доказательство того, что ей с Нилом удалось вырастить юношу, который скоро сможет стать полностью независимым. Джейку не нужно было, чтобы Сюзанна выглядывала у него из-за плеча. Он и сам мог за собой присмотреть – как всегда.

– Так вот как все будет? – спрашивает Сюзанна. – Я рассказываю, что произошло, что я сделала, что мне не удалось, а ты решаешь, искренна ли я в своем раскаянии? Так ты примешь решение, отпустить ли Эмили?

Адам качает головой.

– Ну, как-то так.

Значит ли это, что Эмили удерживают где-то силой? В заточении? Если Сюзанне удастся узнать, где, сможет ли она передать сообщение кому-нибудь – полиции, Алине, Рут, да кому угодно, – так, чтобы Адам не заметил? По телефону звонить нельзя, но эсэмэс, или письмо или… «Ватсап»? Зачем иначе она зарегистрировалась в «Ватсапе»? Вдруг он сможет ей помочь?

Сюзанна замечает, как у нее путаются мысли. Неважно, какое средство она выберет. Сложность в том, чтобы отправить сообщение незаметно для Адама. А главное – выяснить, что нужно написать. Позвать на помощь она может и сейчас, набрать спасателей успеет. Но пока она не знает наверняка, что ее дочь найдут, что она не проведет часы, дни и недели голодая, задыхаясь, истекая кровью в какой-нибудь импровизированной тюрьме – в подвале? На складе? В фургоне? До тех пор Сюзанна не могла ничего предпринимать. Ей оставалось только играть по правилам Адама. Более того, она обязана выиграть.

– А если я сейчас тебе это скажу? Если признаю, что это целиком и полностью моя вина? И ничья больше. Не Скотта, не Пита, не Чарли. Ничья. Только моя.

Лицо Адама принимает выражение клерка за офисным столом. Он бы рад помочь ей, говорит оно, но руки связаны.

– Дело в том, Сюзанна, что у тебя было восемнадцать лет, чтобы принять ответственность. С чего мне верить твоим словам сейчас?

– Тогда все было иначе. Ты это знаешь! Я ничего не могла сказать публично, но это не значит, что я не признавала свою вину. От тех, кто там был, кого это затронуло, я не скрывала, что виновата. Всегда. Я говорила всерьез тогда и имею это в виду и теперь.

– Да ну? – отзывается Адам, покачивая головой. Челка закрывает шоколадно-карий глаз, он убирает ее пальцами. – Ладно, Сюзанна, попробуем. Это твой шанс. Возможность спасти дочь. Расскажи. Объясни, за что именно ты берешь на себя ответственность, и обещаю, я поверю тебе на слово. Я не усомнюсь. Что бы ты ни рассказала, я поверю.

Адам ждет.

– Да… за все! Этого достаточно? Мне следовало быть лучшей матерью. Следовало лучше знать сына: чем он занимается, с кем дружит, чему его учат товарищи. Следовало узнать о его увлечениях, его тревогах, его печали. Мне следовало лучше читать знаки, больше быть рядом, меньше времени проводить на работе, не так гордиться тем, что он не просит о помощи. Следовало вмешаться и… и… мне следовало его остановить. – Сюзанна смотрит на Адама, открыв лицо, разведя руки. – Устраивает? Мне следовало его остановить. Это была моя задача. Ничья больше. Я была его матерью. И это… это… – Она сбивается, не знает, что еще сказать. Наконец опускает руки на колени и заканчивает: – Это все. Все.

Мучительная пауза.

– И это все? – спрашивает Адам.

– Этого недостаточно? – взрывается Сюзанна. – Что еще?

Нож внезапно оказывается у Адама в руке. Он вскочил на ноги, держит нож на уровне уха, а потом резким движение выбрасывает его в сторону Сюзанны. Она кричит, уклоняется, пытается отскочить назад вместе с креслом и видит, что нож до самой рукоятки вошел в обивку, прямо за ее левым плечом.

Адам наклоняется над ней, хватает нож. Дергает, вытаскивает из кресла и приставляет к горлу Сюзанны.

Она сглатывает и чувствует, как в шею вдавливается холодный металл.

– Последний шанс, Сюзанна, – шипит Адам. – Я дам тебе еще один шанс.

Сюзанна закрывает глаза. Она чувствует на лице горячее дыхание Адама, слышит, как оно дрожит от гнева. Сейчас все может закончиться. Игра продолжится, или все проиграют.

В дверь стучат.

Сюзанна открывает глаза. Адам подскакивает и смотрит Сюзанне через плечо.

Кто-то снова мягко стучит в дверь.

Адам чуть-чуть отходит и отводит нож от горла Сюзанны.

– Алина, – хрипит Сюзанна. – Я же сказала, что выйду. У меня следующий клиент, меня ждут. – Судя по часам на стене, она задержалась уже на полчаса.

– Нет никакого клиента.

– Есть, я…

– Нет следующего клиента, – повторяет Адам с нажимом, и до Сюзанны доходит, о чем он говорит. Второй записи, второго нового клиента, которого Сюзанна ожидала, как ни странно было получить двух новых клиентов в один день, не существует. Адам сам все подстроил: использовал фальшивое имя, записался повторно, чтобы быть уверенным, что им никто не помешает.

В дверь снова стучат, на этот раз громче.

– Отошли ее, – велит Адам. Он садится рядом и прячет нож за бедром. – Давай.

Сюзанна встает. Она нетвердо держится на ногах и опирается на мебель, пока идет к двери.

– Алина, я… – начала было она, открывая дверь, но там не Алина. Там Рут.

– Привет, дорогая, – говорит Рут тихим извиняющимся голосом. – Слушай, извини, что мешаю, но я хотела убедиться, что у тебя все в порядке. – Она пытается заглянуть в кабинет, но полуоткрытая дверь загораживает обзор.

– Все ли в порядке? Ты о чем? – переспрашивает Сюзанна.

Она слышит, как Адам у нее за спиной прочищает горло.

– Послушай, Рут, у меня тут самый разгар консультации.

– Я знаю, но Алина сказала… – Рут говорит тише. – Алина сказала, ты тут уже полтора часа с одним и тем же парнем. – Она улыбается. – Кто там у тебя, Леонардо ди Каприо? – Сюзанна улыбается в ответ, скрывая боль. – Я серьезно, у тебя все в порядке? Помощь дантиста не нужна?

Это старая шутка. Когда Сюзанна и Рут еще только договорились снимать офис на двоих, это было самым веским преимуществом, с точки зрения Сюзанны. Она хотела открыть собственную практику, но боялась изоляции, боялась оставаться в кабинете наедине с вереницей чужаков. Чужаков в плохом настроении. А Рут, когда Сюзанна призналась в этом, заверила ее, что если они снимут офис вместе, Сюзанне не придется об этом беспокоиться. Если кто-то посмеет ей навредить, Рут придет за ними со своей дрелью и – что еще более устрашающе – злободневной лекцией об использовании зубной нити.

– Нет, все хорошо. Правда. У меня освободилось время, только и всего, а Адам, он… – Сюзанна задумывается, не разозлится ли Адам, что она назвала его имя, хотя это конечно же не настоящее имя, и он же назвал его Алине, когда записывался на прием. – Мы решили задержаться. – Сюзанна оправляется от замешательства. – Он уедет на следующей неделе, а у нас как раз наметился прогресс, ну и мы подумали, то есть я подумала… – Адам покашливает. Сюзанна напрягается, – что проведем еще один час сегодня, – заканчивает она.

Рут пытается заглянуть в щель между дверью и косяком. Она смотрит на Сюзанну, та изо всех сил старается создать впечатление, что все отлично. Она раньше говорила Рут, как важно в консультировании придерживаться точного времени, начинать и заканчивать вовремя, но надеется, что подруга слушала ее так же внимательно, как Сюзанна слушает ее болтовню о зубах.

– Ну ладно. Только не забудь, сегодня пятница, – напоминает Рут, улыбается и постукивает по циферблату. По пятницам после работы, по давно заведенному, хотя и неписанному правилу Рут, Сюзанна и иногда Алина ходили в «Нэнни Стейт», паб на углу переулка. Один раз в неделю Сюзанна может позволить себе быть прежней, вести себя как раньше со старыми коллегами, как с Нилом, до того, как они стали жить отдельно, как с университетскими друзьями, по крайней мере, на первом курсе, пока она не отчислилась, забеременев. Обычно они с Рут выпивали по меньшей мере две порции и только потом расходились по домам к семьям. Сюзанна шла к Эмили и двум кошкам, Рут дома ждали трехногая ищейка по имени Бетти и два растрепанных попугайчика. Выходили они обычно в пять, Рут закрывалась в это время. Иногда, если у нее больше не было пациентов, а Сюзанна успела закончить бумажную работу, они могли сбежать на полчаса раньше и успеть выпить побольше.

Как бы то ни было, после пяти здание пустело, и Сюзанне приходит в голову, что Адам наверняка это знает. Я изучил вопрос, почти слышит она злорадный голос.

– Ты уже идешь? Ну, в паб.

– Да, мы уже собрались, – отвечает Рут, а потом тихо добавляет: – Мы подождем, если хочешь. Мне надо просмотреть счета, у Алины тоже наверняка найдется работа, так что если хочешь, чтобы мы были поблизости…

– Не глупи. – Пожалуйста, не уходи. – Идите. Я неважно себя чувствую, так что мне и неплохо остаться трезвой.

– Ты не придешь позже?

– Я… наверное, нет. Не сегодня. Обещаю, на следующей неделе я с вами.

Пожалуйста, не уходи! Какое-то мгновение Сюзанна чуть не кричит, она знает, что это ее последний шанс. Когда все уйдут, они останутся совсем одни. Можно попробовать передать панику взглядом, Адам этого не увидит, а Рут наверняка поймет. Но вопрос в том, что случится дальше. Адам же доказал, что готов к жестокости, что он сдерживается из последних сил. А если Алина и Рут уйдут, хоть они будут в безопасности. Как только Сюзанна узнает, что случилось с Эмили, она сможет рисковать. Если же она предпримет что-либо, пока остальные здесь, и кто-то попадет под удар, Сюзанна точно знает, что не сможет с этим жить. И это не фигура речи.

– Ну, если ты уверена. Точно, Сюзанна? – спрашивает Рут.

На этот раз Сюзанна отвечает сразу:

– Абсолютно. Идите, отдыхайте. Неделя была длинная.

Рут закатывает глаза и согласно фыркает.

– Увидимся в понедельник. – Сюзанна с улыбкой машет рукой и закрывает дверь. Она упирается лбом в крашеное дерево и слушает удаляющиеся шаги подруги, доносящиеся с лестничной площадки, потом с улицы через окно, и наконец все стихает.

8

Здание горит. Сначала один язычок пламени, как одинокий красный всполох на томограмме здорового тела, потом рак расползается метастазами, и смертельное свечение распространяется. На первом этаже сквозь доски просачиваются тонкие струйки дыма. Тюки соломы начинают дымиться, и скоро пламя с треском уже гонит дым наверх. Горят парты, книги, с любовью развешенные по стенам рисунки учеников. Огонь ползет вверх, с этажа на этаж, и наконец добирается до балок крыши. За несколько минут пламя становится более оглушительным, чем пожарная сигнализация, более напористым, чем мчащиеся сирены пожарных машин. Стены обугливаются и чернеют, оконные стекла идут пузырями и взрываются. Даже воздух корежится от невыносимого жара. Он нереальный, ужасающий, сверкающий: мерцающее острие тянется к звездам. Отталкивающая картина, непередаваемая. Сюзанна не могла не восхищаться ею.

– Как думаешь, чья это была идея?

Сюзанна вернулась в кресло. Коврик под ногами сбился, она могла бы расправить его простым движением ноги. Она крепко прижимает подошвы к полу.

Адам пришел в себя. Он ничего не сказал, но Сюзанна подозревает, что его успокоила ее ложь. Видимо, такое поведение Сюзанны с его точки зрения оправдывало некоторым образом его действия. Служило доказательством. Подтверждением.

Он мерит шагами пол перед камином, постукивая ножом по джинсам в такт словам. Сюзанна хмурится при его вопросе.

– Их план. Пожар, – поясняет Адам. – Чья это была идея?

– Скотта. Это же очевидно.

– И ты в это веришь?

– Что ты имеешь в виду?

– То, что я сказал.

– Он признался. Никогда не пытался отрицать. Сказал, это была шутка, он не всерьез желал, чтобы это случилось, но никогда не отрицал, что это его идея.

– Но учитывая все, что ты теперь знаешь. Ты до сих пор в это веришь?

– Я не понимаю, о чем ты.

– Не думаешь, что это могла быть идея Джейка?

– Джейка? Нет. То есть… нет.

Адам поджимает губы и качает головой.

– Нет. Я тоже не верю, – звучит, к еще большему замешательству Сюзанны, обнадеживающе.

– Какая разница? – спрашивает женщина. – Учитывая, что случилось. Какая разница, чья это была идея?

Адам останавливается и смотрит на нее. Кажется, он искренне задумался над ответом. Наконец он пожимает плечами.

– Наверное, никакой. Не для тебя, – говорит он и продолжает ходить.

Сюзанна уже устала следить за ним. Тянулись минуты, складывались в часы: похоже, скоро будет уже два часа, как они тут, Сюзанна чувствовала, как энергия утекает из нее. Не то чтобы у нее не было желания бороться. Но ее раздражает непонимание – как? Она словно хомяк в колесе, мышь, бестолково бегающая по лабиринту. Знает, что надо искать выход, но чем дольше преследование, тем тяжелее поверить, что она еще не загнана в угол.

– Об этом они тоже мало могли писать, – говорит Адам. – Газеты, в смысле. Поэтому я и спросил.

Сюзанна не может сдержать усмешку.

Адам останавливается и поворачивается к ней.

– Что?

– Ничего.

– Я серьезно. Объясни.

Сюзанна сердито смотрит на него.

– Газеты. Так это по ним ты проводил свое «исследование»? По газетам?

Адам заинтригован.

– Конечно. Какую-то часть. А что? Что в этом такого ужасного?

– Ужасного ничего. Просто тупо.

Слово срывается с губ прежде, чем она успевает остановиться. Звучит приятно. Живительно горько.

Адам смеется.

– Вот видишь? Об этом я и говорю. Я думал, ты одобришь. В конце концов, они были на стороне Джейка.

Сюзанна смеется ему в лицо.

– Газеты не были ни на чьей стороне. Никогда не бывают.

– Точно не на твоей, видимо, – признает Адам с ухмылкой. – Ты ведь им не очень-то нравилась, да? Интересно, что ты об этом думаешь?

– Мне плевать, что обо мне писали. Плевать, что писали газеты, точка. И всем должно быть плевать. И тебе тоже. – Сюзанне приходит в голову мысль, которая отвлекает ее от злости. – Но ты же на самом деле не веришь всему, что писали в газетах. Верно? Потому что, если веришь, все это довольно бессмысленно.

Адам прав. Газеты приняли сторону Джейка. Из слов Адама Сюзанна поняла, что он, очевидно, уверен – Джейк виновен так же, как и Сюзанна. Более того, он им восхищается, верит, что его следовало бы похвалить, а не закончить все так, как получилось. Разве не так решила все для себя Сюзанна, не поэтому Адам был там?

Только если дело в этом, почему он так явно намерен наказать Сюзанну за деяния Джейка? Ты отрицаешь свою ответственность? Он спрашивал об этом, и в вопросе читалось обвинение.

– Газетные истории послужили рамкой, только и всего. Чтобы восстановить факты.

Сюзанна снова хохочет.

– Факты! Ха! Хорошая шутка!

– Так расскажи! – отвечает Адам. – Ты права, я не все знаю. Отчасти поэтому я здесь. – Он склоняет голову, будто впервые видит Сюзанну. – А знаешь, должен признать, ты выглядишь намного лучше, чем я ожидал. Я рассчитывал, ты будешь старше. И волосы у тебя длиннее, крашеные. Цвет темнее, чем я бы выбрал, мне нравится твой естественный светлый оттенок – но тебе идет. Правда.

Сюзанне не нравится, как Адам смотрит на нее. Она плотнее закутывается в кардиган.

– Что рассказать?

– А?

– Ты попросил рассказать. Что?

Адам усмехается. Он знает, что она недовольна, и не скрывает злорадства. Он мог бы весь день сидеть и дразнить ее, думает Сюзанна, если бы время – по его же словам – не поджимало.

– План. Расскажи все, что ты знаешь о плане, – говорит Адам, возвращаясь к делу.


Звучит так официально. Только плана никакого не было – по крайней мере сначала. Скотт, Пит, Чарли, даже Джейк – все они признавали это. Они просто валяли дурака, говорили они. Представьте, вы собираетесь кого-то убить, как вы это сделаете? А если соберетесь вломиться в дом богача, какую вещь вы схватите первой? Это была просто игра. Только вот оказалось, они все время в нее играли. Это было забавно, так потом заявил Чарли. Просто так, знаешь. Для смеха.

Джейк к этому времени стал полноценным членом шайки. И все, о чем они болтали, все, что творили, все эти «игры»-фантазии… они будоражили Джейка. Кому-то покажется странным, но Сюзанна сравнивала это с тем, как она впервые открыла книгу. Может, не впервые в жизни, но когда по-настоящему осознала, что вот эти слова на странице, строка за строкой, лишь недавно казавшиеся бессмыслицей, теперь стали воротами в целые миры, ожидающие своего исследователя. Ей кажется, Джейк чувствовал что-то подобное. До тех пор его мир бы окрашен туманно-серым и надоевшим белым. Скотт, Пит и Чарли показали ему, какой разноцветной может быть жизнь. Яркие, дерзкие краски. Они могли курить сигареты, марихуану, если хотели, внимательно смотрели все грязные, жестокие фильмы, какие удавалось раздобыть, делали все, что можно было делать безнаказанно. Она уже не были детьми. Верно, Джейк? Черт побери, тебе пятнадцать, а ты даже не видел девочку без трусов.

Так все и было, судя по тому, что удалось узнать Сюзанне. Эта четверка вечно друг друга подкалывала. Джейк сначала больше наблюдал, впитывал все как губка: новый зритель, которому Скотт и остальные могли продемонстрировать свою отвагу. Вот Чарли хвастается, что натворил в школе – например, как разыграл замещающего учителя, – и Скотт сразу пытается его перещеголять. Да ладно, ерунда. Слышали бы вы, что я сказал директору, когда тот отчитывал меня за состояние школьной формы. Сказал, что это политическое заявление, сэр. Чтобы меня безошибочно опознавали как члена гитлерюгенда, сэр. Меня теперь на неделю оставят после уроков, минимум.

И так далее, каждый пытался выпендриться перед остальными – наконец и Джейк включился в игру. Потом выяснилось, что он травил малышей, курил марихуану, пробовал экстази, даже крал вещи из магазинов на центральной улице. Сюзанна никогда бы не поверила, что он способен на такое – да и на все остальное. Он отличал хорошее от дурного. Он знал разницу. Но осознание того, что делаешь нечто запрещенное, придавало остроты. Что важнее, для Джейка все обстояло так – чем хуже его поступки, тем больше его любили. Тем больше ценили.

Кроме того, правильные поступки не сделали его счастливым. Это Сюзанна узнала, когда поздно уже было помочь Джейку понять, почему. Может быть, дурные деяния тоже не принесли ему счастья, но так он чувствовал хоть что-то. Они заполнили пустоту у него внутри, помогли забыть о неудовлетворенности и растущей злости на мир.

Но Сюзанна только позже узнала, что чувствовал Джейк. Она не заметила в нем никакой перемены, отчасти потому, что внешне он не изменился. Та же одежда, те же привычки. По крайней мере, насколько знала Сюзанна, она тогда работала менеджером по подбору персонала в бухгалтерском агентстве, куда изначально устраивалась на полставки, но работа требовала все больше и больше времени, и в итоге она часто задерживалась допоздна и домой обычно приходила только к ужину. Он был чуть угрюмее, наверное, грубее, но у него же гормональный всплеск, так что этого даже можно было ожидать. Ради бога, он же подросток. Учителя Джейка тоже не заметили никакой разницы. Он был умнее других, вот в чем дело. Он скрывал изменения, прятался, чтобы только Скотт, Пит и Чарли все замечали. Умнее? Или трусливее? Учитывая, к чему все привело, возможны оба варианта.


Огонь.

План.

Они играли в ту же старую игру. «Что, если, представь себе, разве не круто было бы…». Только в этот раз поток фантазии превратился в реальность.

Для костра, как они рассказали позже, тащили все, что могло гореть, со свалки в кучу на пустыре на восточной оконечности места, где обычно собирались. Сначала там были только Чарли, Пит и Джейк. Скотт не пришел вовремя, и ну его, как сказали они, он знает, где нас найти, и пошли вперед и разожгли костер без него.

Чарли потом утверждал, что это только для смеха, чтобы убить время, но Сюзанна быстро поняла, что огонь для каждого из них был привлекателен по другим, более глубинным причинам. Боже, она знала взрослых мужчин, которые испытывали первобытный восторг при предложении что-то поджечь, так что, может, в этом все и дело, пещерная одержимость, во многом из-за возраста. Она помнит еще, как Джейк описывал огонь в мусорной урне тогда, в школе, какие прилагательные использовал для языков пламени. И Пит. Он явно нездорово восхищался огнем. Он был самым тихим в их компании, меньше всего хвастался, и поначалу, когда все выяснилось, он больше всех пугал Сюзанну, но потом эта эстафета перешла к Скотту, а потом к ее собственному сыну.

Игры с огнем: для них это не просто игра. В этот раз их версия игры «А что, если» приняла явный бодрящий оборот.

– Что будешь жечь? Выбор за тобой. Здание, вещь, человека. Что угодно.

Чарли признался потом, что так и сказал, что использовал почти такие слова.

– Ну, что же? – Джейк тогда еще взвешивал каждое слово, боялся сказать не то. И он видел, что Чарли хотел, чтобы спросили его. Поэтому он задал вопрос вслух:

– Соседский дом. Со всеми обитателями. Несомненно. Грязные цыгане. Папа уже миллион раз ходил к ним, просил заткнуться, сказал, что в следующий раз придет с бейсбольной битой. Я мог бы ему помочь.

Сюзанна представляет себе, как Чарли кидает что-то в огонь, как всплеск искр отражается в угольно-черных глазах.

– Но если сжечь дом соседей, разве не загорится и твой собственный дом? – Джейк и сам об этом думал, но задал очевидный вопрос Пит.

– Ну и что? Та еще дыра. На страховку построим новый. С бассейном.

Хохот в такт языкам пламени.

– Твоя очередь, малыш Джейки. Что бы ты сжег?

– Отцовский компьютер.

Пит и Чарли рассмеялись.

– Компьютер?

Джейк признался потом, что сказал не то. Рядом с предложением Чарли его вариант оказался слабоват. Но он стоял на своем.

– Да. И заставлю его смотреть на это. Он вечно в нем торчит, как только приходит с работы. Хотя он может не заметить, что комп горит, так и будет играть в свои дурацкие игры.

– Что за игры?

– Не знаю. Типа «Расхитительницы гробниц». Покер, когда мы с мамой ложимся спать, хотя он все отрицает.

– Старик играет в «Расхитительницу гробниц»? Как мило!

– Ничего милого. Ничтожество.

– Ну да. А компьютер, может, еще и не загорится, если только не полить бензином.

– Загорится. – Это Пит, до сих пор молча наблюдавший со стороны. – Все горит, если огонь достаточно жаркий.

– Ха. Это пиротехник в тебе заговорил? А ты что сожжешь, Пит? Подожди, дай угадаю…

Всё, ожидал услышать Джейк. Что угодно. Даже друзья считали увлеченность Пита огнем ненормальной. Ничего плохого, но немного слишком. Но Чарли не успел закончить – из-за деревьев, служивших забором вокруг их личного участка на том месте, появился Скотт.

– Ну, парни, и что тут ваша троица замышляет?

Потом все сказали – он злился. Щеки горели, густые брови нахмурены. Он нес сумку как портплед, опустил ниже, когда подошел. Странно, но когда он бросил сумку на землю, казалось, та извивалась.

– А ты где был? – поинтересовался Чарли.

– Дурацкое наказание, вот где. И так всю неделю.

– Кто это тебя?

– Да эта корова. С сиськами. Взъелась на меня с тех пор, как заметила, как мы пытались расплавить урну.

– Мисс Бёрч? – уточнил Джейк.

– Скорее мисс Сучка, – сказал Чарли, который всегда знал, как поднять Скотту настроение.

– Ха, точно. Мисс Сучка. Это про нее.

– Что ты сделал? – спросил Джейк.

– Ничего! Я о том и твержу! Я сорок пять минут чистил кисточки. Я тебе скажу, куда мне хочется заснуть эти кисточки. Прямо в зад этой тощей корове.

Судя по всему, Скотт пытался залезть под юбку однокласснице. Но когда та завизжала и мисс Бёрч обернулась от доски, Скотт уже демонстративно поднимал руки: «Я не виноват». Когда он ответил «ничего», он имел в виду, что ничего не докажешь. Поэтому мисс Бёрч наказала его на целую неделю на одном-единственном основании: за слова, которые он использовал, когда девочка обвиняла его, их-то все в классе ясно слышали.

Пит фыркнул и сменил тему:

– Так что будем жечь? Мы как раз это обсуждали. Человек, место или вещь. Выбирай что хочешь.

– Вечно ты об одном и том же, – проворчал Скотт, глядя на Пита. Он повернулся к костру. – И это слишком легко. Школу. И начну со стола этой тощей коровы, чтобы копы и кто там будет повесили все на нее.

Школу. Очевидный ответ, слишком простой, но гримаса Скотта говорила о том, что это можно зачесть. К тому же предложения Скотта всегда засчитывались. Он прибьет любого, кто осмелится с ним поспорить.

– А давай! Сделаем это вместе, – предложил Чарли, пытаясь поднять Скотту настроение.

– Я бы рад, да вы слабаки, – презрительно бросил Скотт, отогревая руки у огня.

– Кто слабаки? – возмутился Чарли. – Малыш Джейки разве что. Эй, Джейки, сколько у тебя было девчонок?

Джейк злобно взглянул и рявкнул:

– Заткнись!

– Да ладно, – подзуживал Чарли. – Скольких ты засосал?

Это определяло место Джейка в их компании. У каждого из них, кроме Скотта, был свой порок, и они снова и снова вспоминали о них. Пита дразнили за аппетит. Шутили, что если Пит что-то не сжег, он это съел. Чарли дразнили за рост. Он не был карликом, но ощутимо ниже остальных, и Скотту с Питом этого хватало. У Джейка тоже быстро нашли слабое место, его сексуальную неопытность, и Чарли с особой радостью припоминал ему это при каждой возможности. Был ли Джейк правда таким неопытным юнцом, как повторял Чарли, Сюзанна тогда не смогла бы сказать.

– Что в сумке? – спросил Джейк, желая сменить тему. Потом он признался, что ему действительно было любопытно. Он смотрел на сумку, и ему снова показалось, что та шевелится.

– Сам посмотри, – ухмыльнулся Скотт. – Давай. Подними.

Чарли и Пит глядели с интересом. Джейк нехотя потянулся к сумке. Что самое худшее может произойти? Он видел, как Скотт нес ее, так что едва ли оно кусается или еще что-то.

– Ой! Черт!

Джейк отпрыгнул от сумки, едва схватившись за ручку. Она не просто заметно шевелилась – что бы там ни было, он готов поклясться, что оно кричало.

Скотт чуть не лопался от смеха. Остальные, хотя пребывали в таком же замешательстве, как Джейк, тоже смеялись.

Джейк покраснел, в ярости от того, что его так надули.

– Что за чертовщина! Что ты туда запихнул? Он потом признался, что сначала подумал – в сумке младенец. Размер и звук навели на такую мысль. Но случившееся потом показало: могло быть и хуже.

– Ну и рожа! – Скотт чуть не плакал. – Честно, Джейк! Видел бы ты свое лицо!

Остальные приближались, все еще смеясь.

– Серьезно. Что там? – Чарли ткнул сумку пальцем ноги. Снова визг, на этот раз отчетливо кошачий.

Джейк склонился над сумкой, протянул руку к молнии.

– Там кошка?

– Не открывай! – крикнул Скотт, бросаясь вперед и отталкивая Джейка. – Ты не представляешь, сколько я ее ловил! – Он резко пнул сумку, та снова издала визг.

– Кошку? Да ладно? Ты поймал кошку? Какого хрена, Скотт? – Ухмылка Чарли светилась ожиданием. Именно поэтому Скотт всегда был номер один. Он делал и придумывал такое, что никому, включая Чарли, даже не снилось. Сумасшедшие штуки, блестящие штуки.

– Это соседская. Была. Зовут не то Снежок, не то Смешок. О, Вьюнок. Я из-за этой дряни ночами спать не могу. – Он еще раз пнул кошку.

– Зачем ты ее притащил? – Пит, как всегда быстрее всех, вычислил настоящую причину.

– У нас же костер, так? А на костре положено что-нибудь поджаривать.

Повисло молчание, пока до остальных доходил смысл его слов. Потом:

– Чертовски блестящая идея! Просто гениально! – Чарли пританцовывал от возбуждения.

– Ну, и кто это сделает? – спросил Скотт.

Чарли умолк. Посмотрел на Пита.

– Давай, Питти, действуй, – подбодрил он друга.

– Давай сам, – отказался Пит. – Или пусть Скотт. Это его идея.

– Я ее поймал. Сделал всю черную работу. Вперед, слабаки. Покажите себя.

Ни Чарльз, ни Пит не проявили ни малейшего рвения. Они сказали потом полиции, что не хотели этого делать, потому что это жестоко, но Сюзанне было очевидно, что у них просто кишка тонка.

– Я это сделаю.

Все повернулись к Джейку.

– Да ну? – спросил Скотт.

Джейк оглядел ребят вокруг.

– Давайте сюда.

– Нет. Быть не может, что ты это сделаешь. – Но как и Пит, он широко раскрыл глаза в предвкушении. Они встали поближе друг к другу, и Скотт передал Джейку извивающуюся сумку.

Они сгрудились вокруг костра, Джейк поднес сумку к огню. Видимо, они поняли то же, что Сюзанна поняла с первого раза, когда Джейк рассказывал о произошедшем. Переборов первоначальный ужас, она осознала, что это был переломный момент. Для Скотта и остальных то, что Джейк сейчас сделает, решало, станет ли он по-настоящему членом их группы, пожизненным членом, или останется залетным гостем. Более того, это выявит их истинную силу. Насколько далеко они могут зайти вместе.

Джейк задержался у самого огня… но ненадолго. Пути назад уже не было. И на самом деле, когда он поднимал сумку, когда совал ее в самый огонь, он не чувствовал угрызений совести. Ему было немного жалко кошку, совсем чуть-чуть. Но это ведь только кошка. Рано или поздно она умрет, как и все остальные. Если уж на то пошло, он спасал ее от жалкого существования. И с другой стороны, ему было очень приятно от того, как остальные смотрели на него. С восхищением: искренним, словно он превзошел их самые смелые ожидания.

Он сосредоточился на дружеском одобрении. Он не смотрел, как горела сумка, убедился только, что бросил не слишком далеко. Но он ее слышал. В смысле, кошку. Более того, она орала почти по-человечески.


Он спрашивал не об этом. Адам хотел услышать план, а Сюзанна рассказала ту часть, которая была важна для нее. Костер, кошка, пальцы Джейка, сжимающие сумку, эта сцена часто всплывает перед глазами. Она так ярко встает в памяти, словно бы Сюзанна видела все сама. Иногда, особенно ночами, она готова поклясться, что действительно все видела. Единственное, что в кошмарах горит не кошка. В ее снах сгорает Джейк.

– Я знаю, что это не… то, что ты хотел узнать о плане. Но так все начиналось. Так им пришла в голову идея.

– Сжечь школу.

Сюзанна кивает, не может остановиться. Ощущение, будто она раскачивается.

– А потом… Я не знаю, что именно случилось потом. Это стало для них навязчивой идеей. Секретным планом. Когда бы они ни встречались, они говорили только об этом. Прорабатывали детали: когда, как, как не попасться. Они понимали, что здание должно быть пустым – как ради них самих, так и ради остальных. Но…

Сюзанна прерывается. Кажется, больше она ничего не может сказать.

– Секретный план, – повторяет Адам. – То есть ты ни о чем не догадывалась? Верно? Никто ни о чем не догадывался?

Он не ждет ответа, и Сюзанна не отвечает. Конечно, никто не знал. Откуда бы? Да и что бы они подумали, если бы обнаружили детали, которые обсуждали Джейк и остальные? Сказали бы, что это просто подростковая чепуха. Мальчишки всегда мальчишки, треплются, чтобы показаться важными. Сюзанна почти слышит, как сама так говорит. Отмахивается так же, как когда Джейка привлекли за драку. В худшем случае она бы попыталась поговорить с сыном, но тот соврал бы что-нибудь, ничего не объясняя. Это просто игра, мам. Мы же не всерьез. Неужели ты так обо мне думаешь? Ты правда думаешь, я такой идиот?

– Расскажи что-нибудь, Сюзанна. – Адам садится на ручку кресла и наклоняется вперед. – Хотела бы ты, чтобы все сработало так, как они планировали? План, огонь, вот это все. Хотела бы ты, чтобы все случилось по плану?

Сюзанна снова думает о горящем здании, о людях, выбегающих из ревущего пламени. Думает об их угольно-черных лицах с полосами слез.

Она моргает, поднимает глаза. Она всегда знала ответ, но удивлена, когда слышит его:

– Больше всего.

9

Рут делает то, что никогда и ни за что обычно не стала бы делать. Даже если бы ей заплатили. Вечер пятницы, все пациенты уже выскоблены, высверлены и отполированы, у нее нет никакого повода оставаться в мрачной комнатушке с бумагами. Обычно она проверяет счета и выписывает чеки по понедельникам. По пятницам надо отдыхать с девчонками в баре. Сингапур Слинг, пара шотов текилы, а потом в ближайший ресторан повертеться на танцполе и пообниматься на диванчике в углу.

Ха.

Мечты.

В юности так проходили почти все пятничные ночи. Если начистоту, еще и ночи четвергов и суббот. Теперь только приличный джин-тоник с Сюзанной и Алиной, а потом хмельная дорога домой. Иногда она уговаривала коллег остаться на третью, иногда на четвертую рюмку, но тогда Сюзанна начинала тревожиться, как же Рут сядет за руль, а это остужает веселье. Честно говоря, сейчас Рут больше всего хочется направиться прямиком домой, набрать ванну, налить полный бокал шабли и раствориться в почти обжигающей воде под серенады Элфи Боу из колонок.

Рок-н-ролл.

Боже, Рут. Когда ты успела превратиться в мать? (Около двадцати лет назад – таков печальный, безрадостный и точный ответ, потому что сейчас Рут старше, чем мама, когда умерла. Черт побери, Рут. Остужать веселье. Ты совсем потеряла чувство пятницы…)

Так или иначе, пойти в паб придется, она пообещала Алине. Только тогда она думала, что и Сюзанна пойдет.

Алина, боже.

Алина… она ничего. Хорошо делает свою работу и не пьянеет, что Рут по вкусу, но она не очень веселая. Вечно недовольная гримаса делает ее похожей на кошачий зад.

Проблема в том, что Алине одиноко. У нее здесь нет семьи, а друзья, о которых она рассказывает, на взгляд Рут, скорее, просто временные знакомые. Алина словно не видит разницы. Рут ее подруга, хотя Алина, как это ни иронично, относится к ней как к советчику. Сюзанна могла бы стать Алине подругой, но та не дорожила их дружбой, а только пилила, а потом жаловалась Рут, что «Сюзанна ее не любит». «Неудивительно, – говорила тогда Рут. – Ну не знаю, попробуй побыть с ней приветливее для разнообразия. Можно дружить с кем-то, даже если терпеть не можешь то, чем они занимаются».

Это еще одна проблема. Алина, которая в том числе работает секретарем и администратором лицензированного консультанта, как оказалось, не верит в психологические консультации.

Рут помнит, как она повторяла за Сюзанной, когда та однажды пыталась объяснить, в чем заключается работа консультанта:

– Ты слушаешь. Этих людей. Они говорят. А ты просто. Что? Молчишь?

С Рут Алина говорила полными предложениями. Сюзанне еще везет, если между неодобрительными паузами звучит больше двух слогов.

– Ну, в основном, – ответила тогда Сюзанна. – Хотя, конечно, это нечто гораздо большее.

Рут поняла, что этим «в основном» она потеряла Алину. С тех пор казалось, что Алина всякий раз из принципа ставит себе цель вывести Сюзанну из себя («Они говорят, и они же за это платят»), а ведь женщине ее возраста (Сколько ей? Двадцать восемь? Двадцать девять? Давно пора научиться вести себя, как взрослой) уже пора понимать, что с друзьями так не поступают. Да у Рут уйма друзей, кто ненавидит ее работу. Или так ей кажется, когда она видит состояние их зубов. И хотя Рут с радостью бы прочитала им лекцию о гигиене полости рта, она же сдерживается. А раз уж ей удается, любой справится. Она как-то сказала Алине, что если той действительно нужно выпустить пар – пусть заведет «Твиттер».

Конечно, она пошутила.

И конечно, Алина этого не поняла.

Поэтому – нет. Перспектива вечера наедине с Алиной не переполняет ее радостью. А тогда почему бы не покончить с этим? Прочь бумажную работу, заскочить ненадолго, а потом домой – и в ванну. Голая в компании Элфи Боу уже через…

Рут сверяет часы.

Половина седьмого. В четверть восьмого, если не застрянет в пробке. После сегодняшнего дня, прошедшей недели, она заслуживает никак не меньшего.

Но Сюзанна. Рут задержалась на работе ради Сюзанны, хотя и мечтала о порции джин-тоника.

Казалось, там все хорошо. Рут подслушала под дверью – пару секунд, просто чтобы убедиться, что сейчас можно их прервать, – она не заметила ничего необычного, по правде говоря, она почти ничего не услышала. И когда Сюзанна открыла дверь и они говорили, она вела себя абсолютно нормально. Немного на грани, но этого можно было ожидать. Рут ни разу еще не прерывала ее во время консультации, прежде всего потому, что знала – так делать нельзя. Конечно, Сюзанна недовольна. Рут точно знает, как она сама бы отреагировала, если бы кто-то вломился в ее кабинет, когда она с пациентом, и она уж точно не стала бы сдерживаться. Скажем так, она бы рвала и метала. А под рукой у дантиста немало острых предметов для метания.

Только вот она волнуется. В этом и дело. Частично потому, что они друзья, а друзья волнуются друг за друга. Но в основном из-за прошлого Сюзанны.


Рут всегда знала, что там что-то было. Это было очевидно с первой встречи, когда Сюзанна пришла смотреть кабинет. Она была неразговорчивая, нервная, все время оглядывалась по углам. Рут сначала хотела остаться в стороне, просто сдать кабинет в субаренду, но в итоге вышло так, что Рут полюбила ее. Сюзанна была достойной женщиной: доброй, забавной, искренней. В этом была ошибка, как потом оказалось. Она отчаянно хотела открыть этот кабинет консультирования. Идеальное место, провозгласила она, особенно радуясь, что не окажется в одиночном заточении в пустом здании. Еще один ключ, Рут уже тогда понимала, что это неспроста.

Сначала Рут думала, что Сюзанна в бегах от жестокого бывшего мужа. Мужа или парня, одно из двух. И у Рут бывали мужчины-дегенераты. Ее никто не бил, но насилие бывает не только физическое. Первый муж Рут, а всего их было три – это потом она поняла, что ей лучше одной, с Бетти и близнецами, как она называла своих попугайчиков, которых считает младшими братиками собаки, – ограничивал ее право распоряжаться заработанными деньгами. Боже правый, ее деньгами! Он настаивал, чтобы она переводила деньги на общий счет, чековая книжка и карточка от которого были только у него. Он выдавал ей содержание, как карманные деньги: так контролировать ее гораздо эффективнее, чем водить везде на поводке. Комичность ситуации не в том, что Рут позволила так собой помыкать, а что она позднее повторила ошибку. С Джоном, мужем номер два, и с Клиффом, третьим и последним. Теперь она свободна, и это благословение, но если Сюзанна испытывает что-то подобное, Рут пойдет на все, чтобы помочь ей. Да и какая женщина откажет?

Рут случайно узнала правду. Это было… года три назад. Боже, больше. Пять. К тому времени уже не возникало сомнений, что Сюзанна о своем прошлом говорить не собирается, Рут понимала, что та, видимо, стыдится своих секретов. Ничего нового, подумала Рут. Какая женщина не винит себя, если подверглась насилию? Но однажды Сюзанна говорила с Алиной в комнате ожидания, а Рут позвала своего следующего пациента, и Сюзанна отреагировала так, будто бы Рут звала ее.

Потом отшутилась, сказала, что ослышалась, и хотя Рут сразу поняла, что Сюзанна о чем-то умалчивает, не велика беда. Так значит, на самом деле она не Сюзанна. А как ее зовут? Логично, что она сменила имя, если прячется. А вскоре после этого Рут просматривала субботнее приложение к газете и зачиталась статьей о том, как женщин изображают в прессе, как их часто демонизируют, и там была она. Ее Сюзанна. Фотография не очень похожа на первый взгляд. Но детали, имя, что-то заставило Рут склониться ближе…

И тут ее осенило.

Сначала она была потрясена, конечно. Немного уязвлена. Зла, что лучшая подруга, которой Сюзанна к тому моменту уже успела стать, скрыла от нее такую основополагающую информацию – кто она на самом деле. Это все объясняло. Все. Манеру держаться, убеждения, поведение в каждой ситуации, какую Рут могла вспомнить. Она всегда знала, что у Сюзанны есть тайна. Но ей никогда не приходило в голову, что, если приоткрыть завесу, обнаружится такой мрак. И такая глубина. Рут подглядела не в каморку. Это подземелья.

Она ничего не сказала. Успокоила себя тем, что Сюзанна ничего ей не рассказывала (ее жизнь, ее выбор, разумно заключила Рут. Рут и сама не каждый постыдный эпизод поверяла другим), и решила вести себя так и дальше, словно бы ничего не подозревала. Хотя, как ни странно, знание правды заставило ее еще сильнее полюбить Сюзанну. Она не знала всех подробностей, не знала, какой версии произошедшего следует верить. Она могла лишь довериться инстинкту и отношениям, уже завязавшимся между нею и Сюзанной, и тут Сюзанна проявила себя сильнее и смелее, чем Рут ожидала. Ей было жаль подругу, но никогда она никем так не гордилась. Смотрите, что она делает! Смотрите, кем она стала!

Рут полагала, что совершенно права, заменив мужа парой попугайчиков.

Единственное, что изменилось – Рут стала испытывать чувство ответственности за подругу. Она присматривала за Сюзанной, не оставляла ее одну в здании без предупреждения и всегда презрительно поглядывала на мужчин среднего возраста, мимо которых они проходили по пути на обед или по дороге от машины. Узнав правду, осознав, от чего Сюзанна бежала, Рут возвела присмотр на новый уровень. Прежде всего Рут поняла, насколько Сюзанне страшно. Страшно и одиноко. Больше всего ей хотелось крепко обнять Сюзанну и заверить, что любит ее, несмотря ни на что. Но сделать так было бы предательством, она это чувствовала, как это ни странно. Оставалось то, что она делала – присматривать, по мнению Рут, это следующий лучший способ помочь.


Сейчас в кабинете она не понимает, отчего ей сделалось так неуютно. Отчасти это перспектива оставить Сюзанну наедине с незнакомцем. Молодым человеком возраста сына Сюзанны, когда тот умер. Сюзанна сказала Рут, что все в порядке, но что еще она могла сказать, когда клиент рядом и все слышит. А ее слова… как она выразилась? Сдвоили сеанс. Рут уверена, что обычно Сюзанна так не стала бы делать. Она сама ведь говорила Рут о распределении времени, о том, как важно придерживаться графика консультаций, если только Рут все не перепутала. Она действительно слушает, когда Сюзанна что-то рассказывает, но она уверена, что и Сюзанна слушает ее болтовню о зубах. Иногда она видит, как Сюзанна отвлекается. Рут не держит зла. Увлечения других, честно говоря, не всегда интересны.

Может, она просто устала. У нее была длинная неделя и теперь просто… как там Сюзанна говорит? Включился защитный механизм. Ей немного грустно, и она позволяет этому чувству наложить отпечаток на восприятие происходящего вокруг. Может быть, говоря, что все хорошо, Сюзанна имела это в виду. У нее было время разобраться, угрожает ли ей что-либо, и если бы она чувствовала опасность, она бы дала Рут знак, что нужна помощь. А она этого не сделала. Скорее, ей не терпелось остаться одной. Может, Рут следует заняться своими делами, перестать относиться к Сюзанне как к ребенку, ведь она сильная взрослая женщина, повидавшая в жизни больше, чем многие из нас могут…

– Рут?

Она поднимает глаза. Смотрит на часы и ругается. Она сидит тут уже добрых двадцать минут, хотя обещала Алине собраться за пять.

– Уже иду, – откликается она. – Как раз надеваю пальто!

Алина ворчит из-за двери что-то о том, что будет ждать внизу – на языке Алины это означает «пошевеливайся уже». Справедливо. Когда Рут вернулась из кабинета Сюзанны, Алина уже полностью оделась и готова была идти, и наверняка она так же мечтает о джин-тонике, как и Рут. Мечтала. Рут внезапно понимает, что ей совершенно не хочется пить, и даже ванна с Элфи Боу уже не привлекает. Уж точно не из магнитофона.

Она все-таки набрасывает пальто. Откладывает в сторону бумаги, над которыми она якобы работала, и выключает свет. Минутой позже она уже выходит из своей операционной и бросает последний взгляд на дверь Сюзанны. На секунду задумывается, потом спускается, улыбается Алине и закрывает за собой входную дверь.

Эмили

19 августа 2017

Кажется, мы с Адамом впервые поспорили. На самом деле нет, по крайней мере, мне так не кажется, но сегодня… Скажем, все пошло не так, как я надеялась.

Мы несколько раз виделись с той автобусной поездки, но всего по паре часов. В основном переписывались в чате. Сегодня должно было быть первое настоящее свидание. Ничего выдающегося, просто пикник в поле. Но все же лучше, чем торчать в «Старбаксе», да? И шанс провести с Адамом весь день. А вечер будет еще лучше: ресторан, кино или что-то в этом роде, мама такого никогда не допустила бы. Разве что выпытав у Адама всю историю его жизни и проведя самостоятельное расследование. Поэтому мне пришлось сказать, что я проведу день с Фрэнки. Мне не нравилось лгать ей, она заставляла меня клясться уже не помню сколько раз, что я никогда в жизни не буду этого делать, но ведь иначе сегодняшнего дня бы не случилось. Хотя теперь я думаю, что это было бы не так уж и плохо.

Итак, мы с Адамом гуляли, искали, где расстелить покрывало, и направились к небольшой уединенной аллее. Даже издалека мне было видно, что там никого, а значит, мы с Адамом сможем побыть там наедине. А ведь мы еще даже не целовались, только за руки держались, и я мечтаю, что сегодня, быть может, тот день, когда наконец произойдет наш первый поцелуй. И тут Адам останавливается.

– Давай прямо здесь? – спрашивает он.

А мы в середине поля, и совсем близко от детской площадки.

– Здесь? – говорю я.

Адам и правда расстилает покрывало.

– Конечно, почему бы нет.

– Тебе не кажется, что здесь слишком… – на виду, хочется сказать мне, все еще мечтающей о поцелуе. Наконец я заканчиваю, – шумно.

– Шумно? – Адам смотрит на меня, потом вокруг. Замечает детскую площадку. Сегодня было градусов двадцать пять и ни единого облачка, так что жизнь там бурлила. – Возможно, но это приятный шум, разве нет?

Как раз когда он это говорит, какой-то ребенок издает этот чудовищный виииизг. Адам не то подмигивает, не то улыбается, типа «Спасибо, малыш». Представляете?

– Ну ладно, чуток шумновато, – уступает Адам. – Отойдем подальше.

Мы так и делаем, отходим немного, и там немного лучше, но меня ведь на самом деле не шум беспокоит.

– Тебе правда нравится этот звук? – спрашиваю я, когда мы усаживаемся, и киваю в сторону площадки. – Как играют дети?

Адам смущенно пожимает плечами.

– Ну, конечно, не визги. Без плача я легко обойдусь. А вот смех, топот ног… Наверное, нравится, – отвечает он, снова пожимая плечами.

Наверное, я странно на него посмотрела, потому что вместо того, чтобы сменить тему, он говорит мне лечь и закрыть глаза. И теперь я точно странно смотрю на него, а он такой – «давай, я не шучу, доверься мне».

Я ложусь.

– Закрой глаза, – говорит он.

– Зачем? – спрашиваю я, но все равно закрываю, потому что солнце светит прямо над головой.

– Тебе удобно?

Ерзаю, пока не устраиваюсь поудобнее.

– Физически да, – говорю я, а он смеется.

– Отлично. Теперь слушай.

На покрывале рядом какое-то движение, и, приоткрыв глаза, я вижу, что Адам лег рядом, на спине, как и я. И с закрытыми глазами, как и я. До этого момента. Впрочем, я тут же опять закрываю глаза.

Сначала я просто жду, что что-то произойдет. Например, что Адам начнет меня щекотать или даже прямо сразу склонится надо мной и поцелует. Но мгновение спустя я уже все позабыла и делаю то, что велел мне Адам. Я слушаю. И знаете что? Он прав. Гомон играющих детей… Глупо, знаю, но внезапно звуки перестают быть шумом. Я лежу тут, солнце светит мне в лицо, и звуки кажутся самой веселой, самой радостной музыкой.

Я открываю глаза, Адам уже полулежит рядом, опираясь на локоть. Смотрит на меня с улыбкой:

– Вот видишь?

И я вижу. Понимаю. Это как слушать волны на берегу или дождь, лежа в постели. И чтобы показать, что я все поняла, я делаю это – приближаюсь к нему и целую.

Это должно было бы стать переломным моментом. Верно? Если бы не то, что случилось дальше, это стало бы главным, ради чего я сейчас пишу. Только теперь, вспоминая, я гадаю, не из-за этого ли все произошло. Из-за поцелуя. Все длилось пару секунд, может, он тут ни при чем, но Адам сразу же становится весь какой-то дерганый.

Он садится. Удивлен. Наверное, настолько же, как и я.

– Эмили, – говорит он, и мне это нравится. Что он называет меня Эмили. Друзья, даже мама иногда, называют меня Эми. Глупость, наверное, ерунда, но Эмили звучит взрослее, а меня достало, что ко мне относятся, как к ребенку.

– Эмили, ты же никому о нас не рассказывала? – говорит он.

– О чем ты? – говорю я. Я ожидала, что он скажет что-нибудь о поцелуе. Или промолчит, но улыбнется, или рассмеется, или еще что.

– Фрэнки, например. И особенно маме. Ты ей не рассказывала о наших встречах?

– Нет. Конечно, нет. Ты просил меня этого не делать, помнишь? – А он просил, сразу после поездки на автобусе, и это при том, что я бы и сама не рассказала о нем никому. У Адама был этот пунктик насчет возраста, что могут подумать мама и остальные. Наверное, это его теперь и тревожило.

– Расслабься, никто не видел, – говорю я ему. И вообще… – Я трогаю его за руку. – Какая разница?

Адам оглядывается на детскую площадку, на родителей, воркующих вокруг песочницы. Слабо улыбается мне в ответ, и я уже думаю, что все хорошо. А потом он опять смотрит на площадку, и улыбка превращается в гримасу. Он встает, идет к площадке. К небольшому ограждению, высотой ему по пояс.

– Адам, – зову я. Он не отвечает, я встаю и иду следом. – Адам! – Он останавливается у заборчика, и я понимаю, что он следит за малышом. Я тоже останавливаюсь чуть выше на холме, и дальше только наблюдаю с расстояния. Все время, с того момента и до конца я только наблюдаю.

– Эй, – зовет Адам, наклоняясь, чтобы поговорить с ребенком через ограду. – Привет, малыш. У тебя все хорошо?

Ребенок, маленький мальчик лет пяти-шести, плачет.

– У тебя что-то болит? – спрашивает Адам. – Ты упал или ударился?

Ребенок всхлипывает. Плачет по-прежнему. Словно не замечает Адама. На лице мешанина из соплей и слез. А еще грязь и песок прилипли к щекам там, где размазались сопли.

– Эй, малыш. – Адам просто пытается его успокоить. Пропускает руку через решетку и слегка встряхивает за плечо. Ну, знаете. Нежно. Ничего грубого, клянусь, и вдруг:

– Руки прочь!

Женщина подходит к Адаму и повторяет еще раз:

– Убирайся! Руки прочь!

Адам уже не трогает мальчика.

– Вы его мать? – спрашивает Адам.

– Тодд, – лает женщина, игнорируя Адама. Она в ярости, хотя ее малыш сидит тут в слезах. – Тодд, идем. Сейчас же!

Мальчик, Тодд, продолжает реветь.

– Вы мать Тодда? – снова спрашивает Адам.

– Да, черт подери, я его мать! – рявкает женщина. – Тебе-то какое дело! Тодд!

Она пытается схватить Тодда за руку, но тот встает и уходит. Я слышу, как он плачет, до сих пор в ушах стоит тот плач, но главное – это я поняла только сейчас – что мы не видели его с тех пор, как он убежал. Я не знаю, все ли у него хорошо и из-за чего он плакал. С одной стороны, это неприятно, мне хотелось бы знать. А с другой – какое мне дело до Тодда? Мое дело – Адам.

Он смотрит на женщину.

– Вы понимаете, что он плакал? Вы понимаете, что ваш сын расстроен?

– Тодд! – орет женщина вслед сыну, но оборачивается на голос Адама. – Да, я заметила, что он плачет. Да он вечно плачет.

– Интересно, почему.

– Извини, что? – Говорит женщина, презрительно улыбаясь. – Да кем ты себя возомнил?

Вплоть до этого момента никто не обращал внимания. Все вернулись к своим делам, когда Адам пошел поговорить с Тоддом (типа, слава богу, хоть кто-то разберется). Но теперь женщина кричит, и явно не на своего ребенка, так что окружающие опять начинают присматриваться.

– Интересно, кем вы себя возомнили, – парирует Адам. – Ваш малыш сидит тут, плачет взахлеб. Но вместо того, чтобы подойти к нему, поступить как мать, что же вы делаете? Игнорируете его. Надеетесь, что кто-нибудь разберется вместо вас?

– Я уже сказала, он все время плачет. И я не просила тебя…

– Вы хоть знаете, отчего он плачет? Вам не приходило в голову проверить, все ли у него хорошо?

У женщины тот самый момент, когда впоследствии она придумает миллион умных ответов. Я почти слышу, как она будет рассказывать подругам о психе, который налетел на нее на площадке, а она такая – бам! – поставила его на место, хотя на самом деле просто стояла рыба рыбой.

Потом ей что-то приходит в голову.

– Отвали!

Тут мне следовало бы вмешаться.

– Да как ты смеешь?! – продолжает тетка. – Кто ты такой, крысолов, пришел за нашими детками? Болтаешься на детских площадках, присматриваешь мальчишек и крадешь? – Она изображает, будто хлопает ребенка по плечу, как Адам делал, пытаясь успокоить Тодда.

– Крысолов, – повторяет Адам. Его улыбка… Неприятно это говорить, но улыбка у него гаденькая. – Знаете, что, – усмехается он. – Странно, что вы вообще меня заметили. Что вы делали, пока ваш сын плакал? – Он показывает на телефон в руке у женщины. – Сидели в «Фейсбуке»? Листали «Твиттер»? Если бы мне нужен был ваш ребенок, я успел бы его увести раньше, чем вы заметили пропажу.

– Что здесь происходит?

Чей-то папаша. Понятия не имею, знаком ли он с матерью Тодда, но внезапно он встает с ней бок о бок.

– Какие-то проблемы?

– Да, проблемы, черт подери! – орет женщина. – Этот извращенец угрожает похитить моего сына!

Адам этого НЕ говорил! Даже близко не было. Но я молчу. Только думаю. Ожесточенно – но это не в счет.

– Что?

Папаша в ярости. Выглядит жалко. Как огромный жирный бегемот с канала «Планета Земля», который пытается защитить свою территорию от других бегемотов.

– Уходи, приятель. Давай проваливай. Если у тебя нет детей, тебе здесь нечего делать.

– Я вызову полицию, вот что, – влезает женщина, громко и визгливо. Я только теперь заметила, какая она визгливая. Голос как из «Элвина и бурундуков».

– Вперед. Вызывайте полицию, – говорит Адам женщине. Ему явно начинает все надоедать. – Постойте, я сам вызову. Расскажите им, какая из вас расчудесная мать, увидите, сколько законов вы нарушили, какое вы пустое место. – А потом он протягивает руку к телефону женщины. Между ними заборчик, но они стоят так близко, что он не мешает. Адам тянется к телефону, и в этом его ошибка.

Женщина вопит. Папаша делает шаг вперед и отталкивает Адама. Адам качнулся, чуть не падает, но быстро ловит равновесие и перегибается через ограду. Теперь он толкает папашу, одновременно его ударяет женщина, которая целилась в Адама, а папаша наверняка подумал, что это Адам его ударил, всеобщая свалка, и он бьет Адама. Сильно. Прямо в лицо.

Теперь я наконец вмешиваюсь.

Я ору:

– Стойте! Не надо! Оставьте его!

Адам согнулся. Он стоит на траве на коленях. Мне не видно его лицо, он закрывает его руками, но я вижу кровь, и я паникую, понимаете?

– Он ничего не сделал! – ору я папаше. – Он же ничего не сделал!

А папаша явно волнуется из-за того, что только что сделал, смотрит на Адама, на свою руку, на кровь на руке.

– Он ударил меня! Он первый меня ударил! – говорит он себе, и мне, и начинающей собираться вокруг толпе.

Я пытаюсь помочь Адаму. Только я могу помочь, остальные по другую сторону ограждения. Они уставились на нас, как на экспонат или что-то такое, как в зоопарке, но никто не помогает ни словом. Только спрашивают, что происходит, да в порядке ли он, и «Кто-нибудь видел, что случилось?». Папаша все твердит, как заевшая пластинка: «Он первый. Он первый меня ударил».

Адам встает. Он держится за нос, так что мне сложно оценить объем повреждений, но между пальцами сочится кровь, стекая по футболке, и я спрашиваю:

– Ты в порядке, Адам? Дай посмотреть. Что с тобой?

Адам отталкивает меня в сторону. Он уходит. Пошатывается. Идет на холм, прочь от площадки, от мамаш и папаш, которые стоят и смотрят ему вслед. Я иду за ним. Касаюсь его руки, спрашиваю, все ли в порядке, прошу дать взглянуть, дать помочь, пожалуйста, Адам, пожалуйста, и вдруг он резко оборачивается ко мне. У него зубы в крови. То есть дырки между зубами. Мне видно их, потому что он ворчит:

– Отвяжись от меня. – Он сплевывает. Так яростно, что я отстраняюсь.

Я не знаю, что делать. Просто стою и смотрю, как Адам уходит. Я хочу извиниться, но не знаю, за что. Хочу пойти за ним, но не хочу, чтобы он снова на меня кричал. Я начинаю плакать, а он убегает на холм. Это жалко, я знаю, но я не удержалась. Адам не оглядывается, даже не останавливается, чтобы собрать свои вещи. А я думаю только о том, что я натворила. Я даже не знаю, что я сделала! Я даже теперь не понимаю. И ворчание, кровь во рту… словно плач мальчика, крики женщины, удар мужчины в лицо – словно все это моя ошибка.

Словно Адам винил во всем меня.

17.00–18.00

10

Комната содрогается и замирает. Едва заметно, не сильнее дуновения ветерка, но Сюзанна и Адам мгновенно умолкают, оба понимают, что это означает. Рут ушла. Алина ушла. В здании больше никого нет.

Сюзанна знала, что этот момент наступит, она думала, что подготовилась. Так и было, но она все равно оказалась не готова. Ощущение, будто нырнула в океан, а вода намного холоднее, чем можно было ожидать. Одиночество – она одна – охватывает ее внезапно, каждую частичку. Она хватает ртом воздух, старается сдержать подступающую панику.

– Сюзанна? Ты очень бледная, Сюзанна. Все хорошо?

Сюзанна смотрит на окно. Она успеет до него добежать, прямо сейчас. Можно постучать по стеклу, разбить его стулом, крикнуть на улицу, чтобы Рут спасла ее. Адам не сможет ее остановить. И не станет. Сюзанне остается только бежать.

– Сюзанна? Ты куда, Сюзанна?

Она останавливается у своего стола. На нем фотография Эмили в рамке. Ее малышка улыбается миру так, словно ничто на свете не может ей навредить. Словно монстры не шарят по углам прямо за кадром.

Сюзанна прижимает фотографию к груди.

– Пожалуйста, – говорит она. – Не проще было бы, если ты просто расскажешь, кто ты на самом деле? Чего ты от меня хочешь? Не понимаю, зачем ты это скрываешь. Зачем ведешь эти игры.

Адам изображает удивление.

– Игры? Никто ни во что не играет, Сюзанна. Спроси Эмили, если не веришь мне. – Сюзанна морщится, крепче сжимает фотографию. – Я уже сказал, что ничего не скрываю, – продолжает Адам. – Разве не так? С самого начала. Это вопрос времени, только и всего. Твоего времени, помни. Времени Эмили.

Сюзанна не забыла. Уход Рут и Алины только обострил ощущение, что время ускользает. Но она все еще не понимает, что именно это значит: сколько времени у них было, сколько еще осталось, если осталось. И хотя Сюзанна больше всего хочет сконцентрироваться целиком и полностью на дочери, она знает, что если хочет выбраться из всего этого, ей надо заняться загадкой Адама.

Это заставило ее снова задуматься об Адаме. У Сюзанны зарождается теория. Половинка теории, если быть точнее, может, и того меньше. Она не хочет развивать ее, знает, что тогда все построение распадется на кусочки. А может быть, все сойдется, и Сюзанна не уверена, чего она боится больше.

– Ты правда не догадываешься? Не понимаешь, кто я? – говорит Адам.

Сюзанне это не нравится. Всезнайство Адама, и еще то, что он, похоже, насквозь видит ее мысли.

– Откуда бы? – отвечает Сюзанна. – Ты о себе ничего не рассказал. Утверждаешь, что не играешь в игры, но насколько я понимаю, ты только это и делаешь. Для тебя смысл всего в игре.

Адам строит невинное лицо, тем самым будто обвиняя Сюзанну в неискренности.

– Твое имя, например, – с нажимом произносит Сюзанна. – Я до сих пор не знаю твоего настоящего имени.

– Знаешь, – настаивает Адам. – Адам Герати. Адам Дональд Герати, если хочешь знать полное имя, хотя ты наверняка понимаешь, почему я умолчал о Дональде. В наши дни это не то имя, которым можно гордиться.

Сюзанна хочет перебить, но Адам поднимает руку.

– Знаю, знаю, – говорит он. – Наверное, тебе показалось, что это псевдоним, но это не так, клянусь. – Он отмечает сомнение на лице Сюзанны и достает кошелек. – Вот, смотри.

Кошелек толстый, судя по виду – набитый скидочными картами и чеками. Не то что кошелек Сюзанны, где только банковские карточки, водительские права и почти ничего больше. Раньше Сюзанна таскала с собой чуть ли не всю историю жизни. Теперь ее существование оголено до костей.

– Смотри, – настаивает Адам и показывает Сюзанне карточки. В левом нижнем углу банковская карта на имя мистера А. Герати, на библиотечной карте то же самое, водительские права Адама, временные, там четко указаны имя, адрес и дата рождения.

– Я еще не сдал экзамен, – поясняет Адам. – Был занят в последнее время. Понимаешь, то одно, то другое.

Сюзанна присматривается к правам. Адрес: квартира 2, дом 9, Клэфем Нью Роуд, индекс SW4 0HL. Адам говорил, что родился в Лондоне, и права, похоже, это подтверждают. По крайней мере, он там жил, прежде чем выследил Сюзанну здесь. Что касается даты рождения, на правах стоит 30.11.1999, а значит ему почти восемнадцать. Получается, он младше, чем показалось Сюзанне, но теперь, когда у нее появилось время задуматься, она понимает, что это точно тот возраст, который он называл сам. Он не называл цифр, но говорил, что его девушка на три года младше, а Эмили сейчас четырнадцать.

Что важнее, и это больнее всего ударяет Сюзанну, его дата рождения не вписывается в теорию Сюзанны. По крайней мере, лишает стройности, и от облегчения у нее перехватывает дух.

Сюзанна понимает, что это означает. Она вернулась к началу, разрабатывая версию, что Адам – поклонник, фанатик,

(о боже)

подражатель, а в таком случае это не на руку ни Сюзанне, ни Эмили. Есть вещи пострашнее, если только для Эмили не слишком поздно. Эмили, дорогая. Что он с тобой сделал? Больше всего Сюзанна боится за свою дочь, но она не может делать выводы лишь из нахлынувшего страха. А ты, Сюзанна? Что Адам уготовил тебе?

Еще кое-что поражает ее. Адам показал свое удостоверение. Сюзанна знает его имя, адрес, всё. Либо Адам не рассчитывает выбраться отсюда сам, либо, что хуже, ему плевать, чем все закончится. А это значит, что и Сюзанне с Эмили ничего хорошего не светит.

– Сюзанна?

Адам вздрагивает, наклоняется вперед. Встает и подходит к Сюзанне.

– Дыши, Сюзанна. Ты не дышишь.

Адам хватает фотографию Эмили, и мгновение Сюзанна хочет сопротивляться. Но Адам сильнее, и Сюзанна слышит шелест, с которым она проскальзывает по поверхности стола.

– Послушай, просто… просто сядь.

Адам пытается отвести Сюзанну к стулу за ее столом, но Сюзанна отталкивает его. Она уверена, если бы его пальцы коснулись ее кожи, ее бы вырвало, но она под защитой ткани кардигана, а горло все равно сжалось. Паника захлестнула ее. Полная лобовая атака. Впервые Сюзанна сдалась, как в первую годовщину смерти Джейка. Она тогда сидела за туалетным столиком, якобы приводя в порядок волосы, но на самом деле просто уставившись в зеркало, а сын вдруг появился у нее за спиной. И не только в зеркале. Сюзанна обернулась, и Джейк стоит там как наяву. Только он не стоит, Сюзанна видела просвет у него под ногами, и бельевую веревку петлей на шее, и поняла, что он висит.

А потом он исчез. Он потом еще появлялся, были еще панические атаки, но та – самая сильная.

Адам пристально смотрит на нее, уверенный, что она его провоцирует.

– Да что с тобой? Это не астма. Я знаю, ты не астматик. Если притворяешься, клянусь богом, я… – Адам заканчивает, качая головой. В голосе слышно смятение, но основная эмоция – гнев. – Боже мой, Сюзанна, садись. – На этот раз он почти силой тащит ее в кресло. – Возьми себя в руки. Засунь… не знаю. Голову между коленей, или еще что-нибудь.

Адам начинает рыться у нее в ящиках, видимо в поисках ингалятора, хотя только что был так уверен, что он ей не нужен. Сюзанна хочет его остановить (это мои ящики, мои вещи), и хотя она изо всех сил пытается сделать вдох, что-то в ней наслаждается его испугом. Сюзанна реагирует радостно: в кои-то веки что-то пошло не по его плану.

– Черт побери. – Адам захлопывает последний ящик, ничего не найдя. Оборачивается к Сюзанне. – Да возьми себя в руки уже! Хватит так хрипеть. Ты притворяешься. Слышишь, Сюзанна? Я знаю, что ты притворяешься!

Дыши, Сюзанна. Забудь об Адаме, просто дыши. Одно дело наслаждаться его волнением. Но если ты его не послушаешься и потеряешь сознание – кто знает, что он сделает.

Она впивается в ручки кресла, чувствует, как белеют костяшки пальцев.

Адам берет нож. Держит перед собой, покачивая, словно колдун волшебной палочкой.

– Считаю до десяти, – объявляет Адам. – Слышишь, Сюзанна? Если не придешь в себя, клянусь, твоя дочь умрет. – Он ждет, что она скажет. – Сюзанна? Я не шучу, Сюзанна!

Сюзанна чувствует – он правда не шутит. И это знание – понимание – только усиливает паническую атаку.

– Один…

Сюзанна наклоняется вперед так, как велел Адам, опуская голову между коленей.

– Два… три…

Она замечает свою сумочку на полу под столом. Из нее торчит бутылочка воды, которую она купила во время обеденного перерыва. Заплетающимися пальцами, постоянно думая о дыхании, она пытается открутить крышку.

– Четыре… пять. Ты убьешь ее, Сюзанна. Убьешь вас обеих. Шесть.

Сюзанна садится прямо – настолько прямо, насколько позволяет стеснение в груди. Дыхательные пути освобождаются, но что-то по-прежнему сдавливает грудную клетку. Не знай она, что происходит, она бы подумала, что у нее сердечный приступ. Но она это уже переживала, она уже справлялась с таким, а значит и сейчас справится, если сосредоточится.

– Семь.

Она поднимает бутылку и начинает пить маленькими глотками. Старается не обращать внимания на пластиковый привкус и запах сэндвича с тунцом.

– Восемь. Девять.

– Дональд.

Слово выходит хрипло, Адам придвигается к ней, а вместе с ним и нож.

– Что это было? Я уже досчитал до девяти, Сюзанна. Девять с половиной.

– Дональд. – Она выдавливает звуки, как кашель. И это помогает. Легкие расправляются от дыхания. Пульс все еще бешеный, но понемногу замедляется, все медленнее, достаточно медленный, чтобы она могла сосчитать удары. Это успокаивает ее: размеренный ритм сердца. – Как так. Как так вышло. С именем. Дональд.

Адам молчит один удар сердца, Сюзанна ожидает, что он побьет ее. Что воспримет вопрос как еще одно испытание. Последнее, нестерпимое проявление бунта.

Вместо этого Адам внезапно смеется. Он впервые смеется, и смех звучит непринужденно. У него приятный смех, осознает Сюзанна сквозь пелену. Глубокий, искренний, теплый. Он не начинает ей нравиться. Наоборот, она ненавидит его еще сильнее. И тут она действительно это осознает. Сюзанна, которая в эти дни никого не позволяет себе ненавидеть, рада была бы вытолкнуть Адама из окна. И неважно, что падение его не убьет. Сломает ноги, будет страдать. Отлично. Потому что смех доказывает, что это не он. Он решает делать то, что делает, а не подчиняется внутренним порывам. Более того, этим смехом он заманил дочку Сюзанны. Посмотрел на нее красивыми карими глазами, загипнотизировал, заставил принять в нем друга. Должно быть, так все и было. Как иначе он мог бы к ней подобраться?

Адам снова смеется, на этот раз фальшиво. Это смех маски. Он думает, что этот смех делает его таким большим и умным.

– Ты правда хочешь знать? – говорит он. – Ты чуть не задохнулась, а теперь сидишь тут и спрашиваешь, откуда у меня такое среднее имя?

Сюзанна вздрагивает, плотнее закутывается в кардиган. Она всегда так чувствует себя после приступа. Слабой, замерзшей, приболевшей. Все болит. Боль пробегает от пальцев к шее. Странно (или нет), эту боль она помнит из детства Джейка. У Эмили не было проблем со сном, а вот у Джейка… Сюзанне иногда приходилось не спать всю ночь. Петь, мерить шагами детскую, нежно поглаживать по изгибу маленькой горбатой спинки. Напряжение в шее на следующее утро, будто она всю ночь таскала чемоданы, сейчас она чувствовала себя точно так же.

Адам читает в ее молчании подтверждение.

– Ладно. Почему нет, – соглашается Адам. – Хочешь узнать мое прошлое? Я расскажу, если правда хочешь знать. Если думаешь, что это поможет. – Он устраивается на краю стола Сюзанны. Гнев испарился. – Забавно, – усмехается он. – Ну, знаешь, расскажите о своей матери. – Он обводит глазами комнату. – Жаль, что у тебя нет кушетки.

Любопытно. Нет, не замечание о кушетке. То, что, решив рассказать Сюзанне о своем детстве, он первым делом вспомнил о матери. Женщине, которую, как сам утверждал, едва знал.

И еще кое-что. Он доволен. Он хочет рассказать Сюзанне о себе. А значит, это тоже часть его игры.

– Ну, с чего начать? – спрашивает он.

11

Я мог бы изложить всю биографию.

Типа, родился там-то, тогда-то, провел ранние годы бла-бла-бла.

Но это так занудно. Не правда ли? Как у знаменитостей, в мемуарах. Я много читаю, в основном о реальных событиях. Художественная литература – какой в ней смысл? Столько всего произошло на самом деле, зачем забивать голову выдумками? Хотя готов поспорить, ты с этим не согласна. А, Сюзанна? У тебя прикроватная тумбочка наверняка завалена романчиками, да? Не любовными романами, конечно, и не какими-нибудь детективами.

Нет, точно не детективы.

Я имел в виду Литературу. С заглавной буквы. Истории, в которых совершенно нет сюжета, но они о чувствах, о поиске себя и смысла. Уверен, тебе нравятся такие книги. Я прав? Готов поспорить, что да. Твое лицо показывает, что я угадал.

Но я говорил: мемуары. Биографии. Когда я читаю о знаменитостях, меня интересует только то, что их прославило. То, из-за чего я и начал читать книгу.

Итак, мои родители. Ты же о них хочешь услышать? Да, Сюзанна?

Что касается матери, тут я не много смогу рассказать. Мне было пять, когда она умерла, как я уже говорил, и я едва ее помню. Она…

Ее звали Кэтрин, кстати. Кэтрин Герати.

Я знаю, что она была красавицей, я видел фотографии. И я так говорю не потому, что она моя мама. У нее были густые каштановые волосы, глубокие синие глаза, так что объективно придется признать, что она красива.

Перед смертью… я не помню, чтобы она была рядом. Из раннего детства я запомнил только отдельные мелочи. Несущественные. Например, прыгунки. Плюшевого мишку. Как я впервые попробовал колу, из полупустой банки, найденной на улице. Не оттого, что я был беден, не беднее других. Но я был толстым. Ну и вообще все такое. Сидел в спальне. Читал. Много читал. Играл с машинками. Было одиноко, довольно часто. Помню чувства. Грусть или… не знаю. Злость. А потом, когда мама умерла, я помню, как не чувствовал ничего вообще, только радовался, что папа расстроен.

Стэфен Герати. Так его звали. Мой старик. Так называемый отец. Его среднее имя тоже Дональд, кстати. Наверное, семейная традиция, или что-то в этом роде. Не уверен. Честно говоря, мне все равно.

Удивительно, что отец вообще жил с мамой. Потому что насколько она была красивой, настолько же старик… нет, не урод, но он был полным лысеющим коротышкой и носил толстые черные очки.

Но мама его любила, наверное, почему иначе они были вместе? Еще и так долго. Они были влюблены с детства. Так он утверждал. Они были вместе в юности, потом разошлись, а потом что-то случилось, и они снова съехались. Как в кино. Так он все рассказывал. Сомневаюсь, что это правда, потому что с чего бы кому-то влюбляться в него?

Дважды.

Он ненавидел меня со дня моего рождения. Я сказал уже, что мало помню из детства, но это я помню. Как? Он так ко мне относился. Он не бил меня, ничего такого, но кое-что, например…

Стоп.

Смерть мамы. Вернемся к ней.

Все случилось внезапно. Ее болезнь. Я даже не знаю, что именно с ней было, но…

Знаешь что?

Это ложь.

Я знаю, что у нее было. Знаю, что убило ее. Почки. Она заболела во время беременности, и ее неправильно лечили. Не вовремя. Это навредило ей. То, что у нее родился я. Оставил ее уязвимой. Давай, Сюзанна. Излечи это.

Так или иначе, вот что случилось. Она заболела и умерла. И остались только мы с отцом.

Очевидно, почему. Да? Почему он ненавидел меня. Он все время винил меня в болезни матери, наверное, из-за этого она не бывала со мной. У нее была преэклампсия, вот как они это называют. Когда была беременна. Но этого не заметили, не сразу, и хотя ей стало лучше, полностью она никогда не выздоровела. Видишь ли, это влияет на органы. Особенно почки, что и произошло с моей мамой.

А старик… насколько он меня ненавидел, настолько же он обожал свою жену. Можешь сказать, это слащаво. Истинная любовь и все такое. Я считаю, это было просто жалко. Я точно знаю. Я видел. То, как он сломался. На похоронах кто-то его поддерживал. Не то друг, не то брат. Я его не знал. В прямом смысле, физически поддерживал, чтобы он не упал на землю.

Так вот, сначала мама болела, потом в конце концов умерла. Из-за меня. Из-за того, что я наделал. Будем честны со стариком, я бы тоже себя возненавидел.

Некоторые его действия.

Ты это хочешь услышать, да, Сюзанна? Что отец делал со мной. Потому что это … как там говорится? В твою копилку пойдет? И еще кое-что. У тебя здесь наверняка много народу плачется о том, как родители их обидели, бла-бла-бла, и готов поспорить, в половине случаев ты думаешь, ну хорошо. Ну, они говорят, родители их ненавидели, но единственное доказательство, которое они могут привести – папа иногда кричал, а мама бывала ворчлива. Но некоторым этого достаточно. Достаточное оправдание. Уверен, почти все, кто приходит сюда, ищут именно этого. Оправдания, объяснения, почему их жизнь не сложилась. Не может найти работу? Вина родителей. Не может найти девушку? Тоже виноваты родители. Тяжело вставать по утрам? Чтобы принять душ и залить хлопья? Обвиняй родителей в уничтоженном самоуважении.

Серьезно, ты наверняка слышишь такое все время.

Так что ты, наверное, считаешь, что я преувеличиваю. Я не буду тебя винить, если…

Нет.

Не надо.

Не перебивай.

Ты просила рассказать, и я это делаю. Теперь сиди и слушай.

На чем я остановился?

В тот раз – я отлично все помню – мы были в парке. Не знаю, что мы там делали, отец никогда не водил меня в парк. Но мы были там, по неизвестной причине, и старшие дети начали меня задирать. Им было лет двенадцать-тринадцать. Мне – десять. Они отобрали мяч, я просил его вернуть. Они отказались, конечно же, и принялись меня толкать. Мы были за кафе или еще чем-то, по крайней мере, родителей видно не было. Точно, потому что я помню, что пинал мяч об стену. В одиночку. Просто играл сам по себе. И как я сказал, никому не было нас видно – никому, кроме моего старика. Он видел. Он сидел на скамейке. Вдалеке, но достаточно близко, чтобы мне было видно голубей, клюющих что-то у его ног. Значит, он видел, как старший мальчик отобрал мяч, видел, как меня окружили, когда я попросил его вернуть. Видел, как самый крупный из них ударил меня. Другой пнул в голень. Он смотрел, как они повалили меня на землю, и не пошевелился ни на йоту, даже голуби не разлетелись, а мальчишки по очереди наклонялись надо мной и плевали.

Так что да. Он не бил меня. Но он не возражал, если били другие.

Это был последний раз, когда я просил о помощи, кстати. Последний раз, когда я звал на помощь. Потом, если мне снился кошмар или еще что, я не бежал в слезах к папиной комнате. Я лежал в комнате и справлялся сам. То же и в школе. Меня дразнили и там, но смысл говорить кому-то? Не хотел доставлять удовольствие отцу.

В другой раз у меня болел зуб. Сразу после Рождества, в это время отец всегда бывал особенно озлобленным. Так или иначе, когда болит зуб, обычно идут к дантисту. Верно? Но мне тогда только исполнилось восемь, и кто-то должен был меня отвести. Угадай, кто? Но отец этого не сделал, оставил меня страдать. Зубная боль – худший вид боли. Это…

Смотри.

Видишь?

У меня мурашки только от разговоров о ней.

Не знаю, потому ли, что зубы находятся в челюсти и через кости связаны с остальным телом, но когда у меня болят зубы, пульсируют не только они. У тебя наверняка хоть раз болели зубы, ты знаешь, о чем я, как боль распространяется по всему телу. Больно ходить, говорить, дышать, смотреть. Больно просто лежать. Особенно спокойно лежать. И уж точно не до еды или питья.

Отец наверняка тоже это знал. Он не мог не знать, насколько мне больно. Это не вопрос. Он знал. Я говорил ему. Но в школу идти не надо было, некому было увидеть, как мне больно, и он осознавал, что это отличная возможность дать мне пострадать. Наказать меня, собственно говоря, а я даже не знал, что натворил.

В конце концов он отвел меня к врачу, но там утверждал, что боль началась только в то утро. Я промучился три дня. Почти все время сидел в комнате, жил на молоке и апельсиновом соке. Комнатной температуры, от холодного казалось, что меня зажали в тиски.

Так все и было. Он не причинял мне боль сам, но не пытался обезопасить меня. Он меня будто игнорировал. Только лучше бы он меня правда игнорировал. Тогда бы я знал, как себя вести. Он мог быть добрым. Не добрым, но нормальным. Он почти каждый вечер готовил мне ужин, следил, чтобы я брал сэндвич в школу. Делал то, что не мог не делать, потому что иначе другие заметили бы. А вот того, что замечают дети, он не делал. Не обнимал, не целовал, не утешал, не любил. С ним я чувствовал себя маленьким. Я ощущал себя лишним. Даже доброе, нормальное – он делал назло. Чтобы напомнить, как много я ему должен. Как я разрушил его жизнь.

Потому что в этом дело. К этому все сводилось. Я выяснил это, только повзрослев. Не совсем выяснил. Как назвать, когда отец сам все рассказал, по мне это не одно и то же. Он рассказал, что они вообще меня не хотели. Ни он, ни она.

Вот так, без обиняков, просто выложил все. Уже после смерти матери, когда полагал, что я все пойму. Винил религию. Они оба католики. И из-за религии они не избавились от меня. Когда узнали, что мама забеременела. Они еще даже не были женаты, получается, двойной грех, да? Или был бы, если бы она еще и аборт сделала.

Как бы то ни было.

Главное, что они меня оставили, и я разрушил мамину жизнь. Ей пришлось бросить работу, как рассказал отец. Пришлось пожертвовать карьерой. Из-за здоровья. Кстати, это его любимое слово. Пожертвовать. Когда он говорил со мной о том, что он или мать сделали для меня, он всегда говорил «мы пожертвовали тем», «она пожертвовала этим», «слушай, ты хоть раз бы поблагодарил». Когда он мне это сказал – это было чуть позже – я помню, что ответил, что не знаю, за что мне благодарить, и это единственный раз, когда он меня ударил. Шлепнул прямо по лицу. Жалкое зрелище. Ударить вот так. Так бьет маленькая девочка, а не мужчина.

А потом он рассказал, что они вообще меня не хотели, и тогда все обрело смысл.

Мы тогда были в спальне отца. Когда-то она была комнатой родителей, и я просматривал ее вещи. В коробки на верхних полках шкафа мне нельзя было заглядывать, но я все равно это сделал и обнаружил кипу старых фотографий моей мамы в молодости, с друзьями, с родственниками, наверное, с родителями, короче с людьми, которых я никогда не встречал. И тут он меня застукал.

– Убирайся! – заорал он. – Убери свои грязные ручонки прочь от маминых вещей!

Я стал спорить, говорил, что у меня столько же прав видеть их, сколько у него. А отец такой:

– Нет у тебя никаких прав! Никогда не было. – Он не остановился, пока не выпалил все. – Она тебя не любила. Никогда тебя не хотела. Ты был ее проклятием. Проклятием, которое в итоге убило ее.

Это как… один из тех моментов, когда внезапно все встает на свои места. Почему мне всегда было так одиноко. Я едва помню мать и не помню, почему не расстроился, когда она умерла.

Знаю, что ты думаешь, Сюзанна.

Да. Опять. Я знаю.

Думаешь, ты наконец поняла. Верно? Бедняга Адам. Родители не любили его. Озлобленный, травмированный, вломился в первый попавшийся офис. Ты наверняка гадаешь, можешь ли вообще помочь мне. Можешь ли исцелить меня. Кто знает? Может, при обычных обстоятельствах и смогла бы.

Только это не конец истории. Ты наверняка и сама догадываешься.

Вот настоящий конец: это ложь. Умная, потому что запрятана в правде. Так винил ли отец меня в смерти матери? Говорил ли, что они меня не хотели. Он – да. Но не они. И это не все. Даже не половина всего.

Так, Сюзанна?

12

– Давай прервемся.

– Что? Почему?

– Я хочу пить. Слишком много говорил. Тебе-то хорошо, у тебя вон бутылка с водой, а у меня во рту ни капли не было.

– На столе рядом с тобой графин с водой. Стаканы чистые, не волнуйся.

Адам морщится.

– Я не пью воду. Не понимаю, что в этом находят. У тебя наверняка там есть кухонный уголок, – он показывает рукой на дверь. – Может, там есть сок или что-то такое.

– Сок?

– Да ладно. Ты же можешь провести мне экскурсию, – сказал Адам, вставая.

– Но… – Сюзанна… расстроена? Правда? Проверяет и обнаруживает, что да. Она не хочет здесь быть, все отдаст, чтобы оказаться где-то еще, но рассказ Адама увлек ее. Наверное, все так, как говорит Адам. Подобные истории идут ей на пользу. И хотя она слышала уже множество вариаций этого рассказа, каждый по-своему уникален.

– Думаю, ты безумно хочешь выйти из комнаты. Испытываешь легкую клаустрофобию. Совсем чуть-чуть? Как в ловушке?

Сюзанна стоит, слегка покачиваясь. Адам ножом приказывает ей показывать дорогу.


Герати. Адам Герати. Кэтрин Герати. Стефен Герати. Герати. Герати. Герати.

Это имя ничего не говорит Сюзанне. До сих пор она о нем особо не задумывалась, считая выдуманным. Конечно, оно все еще может оказаться фальшивым

(это все ложь)

но она видела права Адама, его банковскую карту, и все равно непонятно, что имел в виду Адам. Что ложь? Какая часть рассказа? Точно не про родителей и детство. Сюзанна уверена, что в его истории есть зерно правды. К тому же она видела, как он играет. И хотя он лучше в этом, чем сам отдает себе отчет, в терапии есть моменты, которые невозможно сымитировать. Его напряженность в начале рассказа, например. Сюзанна рада была бы копнуть глубже, поэтому ее так раздражал перерыв. Ей любопытно, не без этого. Но она также уверена, что чем быстрее поймет Адама, тем быстрее освободит дочь.

– Здесь близко. – Сюзанна проводит Адама по коридору. Слышит, как он идет следом, и пытается не думать о ноже. Он на уровне ее почек, кажется ей, и если бы она внезапно остановилась, нож вонзился бы прямо в нее.

Она сворачивает вправо, огибая стол Алины.

– Сюда.

Кухонный уголок находится напротив туалета для сотрудников и ненамного его больше. Два шкафчика, раковина, чайник, мини-холодильник, и втиснувшаяся в угол обшарпанная, заляпанная супом микроволновка. Суп – это от Рут. Ее стоматологический кабинет блестит чистотой, но в остальном в жизни она жуткая неряха и не скрывает этого.

– Когда перестанет закрываться, я куплю новую, – сказала она Сюзанне, когда та заметила состояние микроволновки. – Жизнь слишком коротка, чтобы отскребать минестроне.

– Я почти уверена, что сока нет, – говорит Сюзанна, но, оглядываясь за плечо, замечает, что Адама там нет.

– Принеси что-нибудь, главное не безвкусное, – отзывается он. Судя по звуку, он пошел в кабинет Рут.

Сюзанна на мгновение ошеломлена. Она одна. До чего же странно стоять здесь одной. Пульс учащается, ей снова хочется сбежать. Адам проверяет ее? Или дразнит, напоминая, что она на привязи, как бы он ни ослаблял поводок.

Он открывает шкаф, достает банку «Нескафе» из-за коробки с печеньем Рут.

– Кофе устроит?

– Только не кофе!

Что он делает? Голос рассеянный, словно что-то привлекло его внимание.

Сюзанна поворачивается к мини-холодильнику – его она заставляет содержать в большей чистоте, чем микроволновку. И все равно от него исходит кислый запах, въевшийся в стенки. Они купили его на «ибэй», и с тех пор он ни минуты не работал нормально.

Внутри молоко, яблоко, кусочек сыра, обернутый в пищевую пленку, что-то вроде пасты в пластиковом контейнере – это наверняка Алины, – а у задней стенки банка газировки.

– В холодильнике есть кола без сахара.

Пауза.

– Без сахара? – отзывается Адам.

Сюзанна ждет.

– Хорошо. Лишь бы холодная, – говорит наконец Адам, возвращаясь к своему занятию, что бы это ни было.

Сюзанна трогает банку рукой. Не холодная. Той же температуры, что ладонь. Сойдет. Сюзанне ничего не остается, как играть по правилам Адама, но она не опустится до поведения горничной.

Она поворачивается, и тут взгляд выхватывает что-то на сушке. Она застывает. Взгляд бросается вверх, к пустому дверному проему, потом обратно. Там, рядом с губкой для мытья посуды, лежит маленький ножик. Такой загнутый и ужасающе острый. У Сюзанны до сих пор остался шрам на большом пальце левой руки с последнего использования. Сюзанна подозревает, что он покажется игрушкой, особенно рядом с ножом Адама, но он будет не менее эффективным против яремной вены, и его легко спрятать в рукаве. Еще час назад Сюзанне в голову не могло прийти, что она всерьез задумается об оружии, но чем дольше это длится, тем более она осознает, как мало шансов у нее выйти победителем. Ей нужен план Б. Хм. Ей нужен план, вот что, но почему бы не подстраховаться.

Адам может увидеть: это нехорошо. Он может заметить нож и решить, что игра зашла слишком далеко.

Больше, чем страх, Сюзанну заставляет задуматься рассказ Адама. Как ни удивительно, она не может подавить в себе инстинкт сочувствия. Он неотделим от нее так же, как этот въевшийся в холодильник запах. Он пронизывает все ее существо, управляет ее поступками. Подобно лжи. После Джейка она делала все, что было в ее силах, чтобы сопротивляться желанию обвинять. Первым делом она всегда пытается понять. И это та ее черта, одна из немногих, которой она гордилась. Она придавала ей силу, хотя в нынешних обстоятельствах это явно оказалось ее слабостью.

Она выпрямляется. Честно говоря, она упрекает себя – ну, а чего ты ожидала? Конечно, у Адама было прошлое. Конечно, у него не могло быть счастливого детства. Такие не творят того, что делает он. Но это не оправдание. Множество людей прошли через худшее и теперь хотят нести только добро.

А Эмили. Подумай об Эмили. Кто тебе важнее – твоя дочь или незнакомец, успешно приставивший нож к горлу?

Сюзанна снова оглядывается на дверь. Протягивает руку. Чувствует влажность сушки, сжимает пальцы на ноже и…

– Бу!

Сюзанна резко поворачивается и видит монстра в дверном проеме. Выпученные красные глаза, кривой нос, зубы, выпирающие как бивни. Она кричит и падает назад на раковину. Звон металла по паркетному полу. Его заглушает хохот Адама.

– Что это было?

Адам снимает маску.

– Ты что-то уронила?

Он ищет и видит.

– О, нет! Нет, нет, нет.

Он наклоняется, поднимает находку, выпрямляется, сжимая ее в руке. В бешенстве, как избалованный ребенок.

– Теперь взболталась. Если открою сейчас, разольется повсюду.

Адам осматривает банку в руке. На ободке вмятина после падения.

Сюзанна пытается отойти в сторону. Ножик плотно прижат к запястью, но его все еще можно увидеть.

– Ну ладно. Это и моя ошибка тоже. – Адам смотрит на Сюзанну и ухмыляется. – Извини, – говорит он и показывает на маску. – Не смог устоять. Заметил ее в кабинете твоей подружки, когда был тут в прошлый раз.

– Когда… что? – Сюзанна пытается затолкнуть нож в рукав. Но когда запястье вывернуто назад, это неудобно, а лезвие, кажется, зацепилось за нитку. Если она будет недостаточно аккуратна, она его выронит.

– Когда я был тут в прошлый раз, – повторяет Адам. – Месяц назад. Я забронировал прием у… Рут, да? Она мне понравилась, знаешь? Очень лестно отзывалась о моих зубах. – Адам одаривает ее еще одной улыбкой. Больше напоминающей оскал. – Хотя должен признать, я пришел не за этим, – продолжает он. – Я хотел оглядеться. Провести рекогносцировку местности. Так или иначе, тогда я и приметил маску. С тех пор мне не терпелось ее примерить.

Это гималайская маска. Рут ездила туда в поход после второго развода. Страшноватая вещь, но Рут настояла на том, чтобы повесить ее у себя в приемной.

– Покажет хороший пример, если ни на что другое не сгодится, – сказала она Сюзанне, проводя пальцами по чудовищным выразительным зубам.

– Что там у тебя?

Адам вдруг подходит ближе, отбрасывая маску в сторону. Нож крепко прижат к руке Сюзанны. Она уверена, что он не мог его заметить.

– А? Ничего. Где?

– Там, Сюзанна.

Адам снова хмурится. Он вытягивает руку и задевает ее.

– Печенье?

Он берет коробку, которую Сюзанна достала, чтобы найти «Нескафе».

– Это печенье Рут, – мямлит Сюзанна. Больше ничего не приходит в голову.

Адам засовывает коробку под мышку. Надевает маску на голову, как кепку.

– Мне понравилась Рут, правда.

Сюзанна сглатывает. Нож наконец спрятан в рукаве.

– Ну что, вернемся, – предлагает Адам.

13

Они сидят перед камином. Комната теперь кажется еще меньше, воздух спертый и затхлый. Тени удлиняются, будто кольцо предметов в комнате сужается вокруг них. Адам держит банку колы между ними, ближе к Сюзанне, чем к себе, и пальцем поддевает кольцо.

– Берегись…

Открывает, кола бурлит и льется на пол. Он надеется, что Сюзанна отпрянет, но она только наблюдает.

Адам смеется, наклоняется снять пену и потом делает шумный глоток.

Строит гримасу.

– Фу… – отпивает еще, снова морщится. – Серьезно, какой смысл в коле без сахара? Кажется, мне все-таки нужна вода, просто смыть эту гадость.

Он ставит банку рядом с графином воды и встряхивает облитую колой руку, ищет, обо что вытереть. Смотрит на Сюзанну, потом опускает руку в графин. Вытирает ее об обивку кресла.

Сюзанна не может не выказать отвращения. Адам стал увереннее после ухода Рут, и хотя все его ужимки очень детские, они кажутся на удивление пугающими. Сюзанне и раньше приходило в голову, что детство испортило его, и теперь она гадает, насколько. Может с ним не справиться. Вероятно, нож в рукаве Сюзанны – ее единственный шанс выбраться отсюда.

– Твой отец… – пробует она все равно. Потому что отбросить надежду – значит предать убеждения, которые она пестовала последние пятнадцать лет. Это как отрицать единственное хорошее, что осталось после сына. – Ты не мог неправильно понять его чувства по отношению к тебе?

Адам сразу заводится.

– К чему ты клонишь?

Для Сюзанны это опасная тема, и обычно она бы не подошла к ней настолько напрямую. Ходила бы вокруг да около, пытаясь направить разговор так, чтобы клиент первым поднял тему. Но это на обычной консультации с обычным клиентом. Сейчас подобные ограничения не действуют.

– Ты был очень юн, Адам. Ты и сам это сказал. А отец… горе иногда странным образом меняет людей. Очень странным. Это одна из самых мощных эмоций. Это уже и не совсем эмоция.

Адам слушает. По крайней мере, Сюзанне удалось привлечь внимание.

– Поверь, я сама через это прошла, – продолжает Сюзанна. – Когда кого-то теряешь… не ты меняешься. Весь мир меняется. Чувства, ощущения – все расплывается, искажается. Цвета теряют яркость, запахи сгущаются, еда становится безвкусной. Горе – как наркотик. Настолько сильное, что почти… галлюциногенное.

До сих пор Адам держал маску на затылке, но тут снял ее.

– Галлюциногенное? – повторяет он. – Хочешь сказать, ему мерещились всякие вещи. Ты об этом?

Сюзанна молчит. Но что-то в ее реакции дает Адаму понять, что он прав.

– Интересно, что мерещилось тебе? Ты видела его? Или ее?

Сюзанна смотрит неподвижно. Когда она в последний раз вспоминала ее? Когда она последний раз позволяла себе это?

– Интересно, ты до сих пор их видишь? Джейк все еще преследует тебя?

Нет. Уже давно. Но на мгновение, когда она смотрит на Адама, его лицо превращается в лицо ее сына.

Сюзанна мигает, и мираж исчезает. На смену видению приходит голос – тот же, чей шепот Сюзанна уже слышала.

Ты его знаешь.

Сюзанна прочищает горло, садится ровнее.

– Твоему отцу должно было быть очень тяжело. – Она заставляет себя говорить. – Переживания из-за болезни твоей матери. Все, что он чувствовал после ее смерти. Тебе так не кажется?

Только что Адам выглядел очень довольным тем, как проник в горе Сюзанны, но вдруг ему явно стало неуютно. Он не хочет думать о своем отце как о живом человеке. О человеке слабом, хрупком, о жертве.

– Потерять жену так рано, особенно когда у вас маленький ребенок, – с нажимом говорит Сюзанна.

Адам возмущается:

– То есть это еще и моя вина? То, как отец со мной обращался?

– Вовсе нет. Я лишь хочу сказать, что поведение твоего отца гораздо сложнее, чем просто любовь или ненависть. Для него эти две эмоции перепутались. Как два провода.

На лице Адама ни один мускул не дрогнул. Но теперь оно выражает сосредоточенность, оно как стена, которую Сюзанна видит и должна проломить.

– Большинство из нас представляют себе диаметрально противоположные понятия расположенными на горизонтальной линии. Но на самом деле это скорее не линия, а петля, где каждая крайность угрожает перекрыть другую.

У Адама в глазах мелькает любопытство.

– Возьмем, ну, не знаю… скажем, политику. Крайние левые и крайние правые схожи настолько, что их уже не различить. Горячее и холодное. У тебя никогда не было такого ощущения, когда трогаешь что-то замороженное, будто ты обжегся?

Адам заерзал, и Сюзанна знает, что ему это знакомо.

– Наверное, с любовью и ненавистью похоже. Я уверена, что это так. Это я и имела в виду под запутанными проводами. Не будет преувеличением сказать, что твой отец в своем горе испытал эмоциональное землетрясение. Неудивительно, что любовь и ненависть смешались. Возможно, и все остальные чувства. Я не говорю, что это твоя вина, и не пытаюсь сказать, что он так обращался с тобой не по своей воле. Но, быть может, нельзя делить все на черное и белое.

Сюзанна ждет. Смотрит на Адама, чуть сползшего в кресле. Он хмурится, но это от попыток сосредоточиться.

– Есть такое выражение, – говорит он наконец. – Есть же? От любви до ненависти один шаг. Как-то так?

– Есть. Точно так. – Сюзанне хочется сказать еще кое-что, довести мысль до конца, но она знает, что эффект будет сильнее, если Адам сам додумается.

– Хочешь сказать, отец меня все-таки любил? Что я… я все не так понял?

– Я говорю, что быть родителем непросто, даже в самой спокойной обстановке. Возьмем, к примеру, меня. Что с нами случилось. У Джейка были мать и отец, и все равно… Ну… Ты знаешь, как именно все обернулось для Джейка.

Приманка, шанс для Адама снова переключиться на нее. Но Адам не поддается.

– Я никогда не думал об этом. Что отец… страдал… так же, как и я.

Сюзанна чувствует прилив адреналина. Она раньше уже испытывала подобное на консультации, когда клиент на грани раскрепощения, когда Сюзанна уже не надеялась, что это произойдет. На этот раз возбуждение приправлено страхом, надеждой, сомнением, ужасом: мешанина соревнующихся эмоций, это обостряет чувства.

Она переводит дыхание.

– Не забывай, Адам, твое горе тоже надо учесть. Потерять мать в твоем возрасте… Я не могу представить, каково тебе было.

Выражение лица Адама становится жестче.

– Я же говорил…

– Знаю, знаю. Что ты ничего не чувствовал. Ты еще сказал, что едва помнишь ее. И я гадаю, может, ты подавил в себе часть воспоминаний. Твоя любовь к матери запуталась так же, как любовь отца к тебе, и твой гнев – тоже реакция на боль.

– Что ты имеешь в виду?

– Боль должна найти выход. Ей нужна отдушина. Отец выместил ее на тебе. Твоя же боль превратилась в ярость, которую ты обратил на отца. И на… – Сюзанна не заканчивает предложение. Ей и не надо.

– На тебя, – заканчивает Адам за нее, и в его голосе почти слышен стыд.

Сюзанна смотрит ему в глаза. Она кривит губы, пожимая плечом. Адам мгновение задерживает на ней взгляд, отворачивается и невидящим взором сверлит пол.

В этом есть смысл. Точно есть. Адам, похоже, восхищается Джейком, да, Сюзанна понимает, что такому человеку, как Адам, Джейк должен казаться родственной душой. Запутавшийся, злой, покинутый всеми. Сюзанна – родитель, оставивший сына, олицетворение всего, чему Адам научился сопротивляться. Мать умерла, отец тоже вне доступа, а гневу Адама надо куда-то выйти. Но если Сюзанна сумеет показать, что он направил гнев не туда, что вместо злости он может позволить себе горевать…

Она снова чувствует, как колотится сердце. Она напряженно рассматривает Адама, пытаясь этого не показать. Права ли она? Неужели она его раскусила? О чем он думает?

Наконец она не выдерживает молчания.

– Адам?

Он поднимает глаза, делает вид, будто забыл о Сюзанне.

– Извини, пытаюсь уложить все это в голове. Все, что ты мне объяснила.

Сюзанна заставляет себя промолчать, надо дать Адаму время.

– Итак… если… если ты права… что мне тогда делать?

Отпусти меня! Отпусти Эмили!

Сюзанна хочет это прокричать. Из последних сил сдерживается.

Наоборот, она произносит слова, которые ощущаются самым жестоким приговором, какой ей когда-либо приходилось произносить:

– Я не могу сказать, что тебе делать, Адам. – Она делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, и продолжает: – Я могу только помочь тебе понять, почему ты так поступаешь. Чего ты на самом деле хочешь достичь.

Сюзанна замечает, что сидит на самом краешке. Она склоняется вперед, ставит колени на локти, кончики пальцев оказываются в нескольких сантиметрах от Адама. Сюзанне не видно его глаз, но по тому, как он держит руку у рта, кажется, что он готов расплакаться.

Это первое, что показывает Сюзанне – что-то не так.

– Знаешь, если это – правда, – говорит Адам, – это все меняет. Что я чувствую, что я делаю здесь. Все!

Он поглядывает на Сюзанну из-под челки.

Сюзанна отстраняется. Чувствует, как сжимаются пальцы, как смыкается и сжимается челюсть.

– Все это время, – всхлипывает Адам, – все эти страдания, а оказалось, мне всего лишь надо было найти кого-то, кто выслушает. Кто покажет мне дорогу. – Адам снова выглядывает. На лице пародия на благодарность. – Кто-то вроде тебя, Сюзанна, – заключает он.

– Остановись.

Сюзанна чуть поворачивается, но все же замечает ухмылку у Адама на лице. Он выпрямляется, откидывает челку назад, потом наклоняется, чтобы поймать взгляд Сюзанны. Подмигивает, хотя и смущенно.

– Проблема во всхлипах? – спрашивает он. – Мне попробовать еще раз без этого?

Он не ждет ответа Сюзанны.

Покашливает, прочищает горло, наклоняется вперед, занимая прежнее положение.

– Все это время! – восклицает он с мелодраматизмом в голосе. – Все эти страдания! Оказалось, мне всего лишь надо было найти кого-то, вроде тебя, Сюзанна! Кого-то, кто выслушает! – Он делает паузу, дает словам достичь цели, потом содрогается от наигранных рыданий. Левая рука вылетает вперед и хватает Сюзанну, сжимая до боли.

– Отпусти!

Адам, склонив голову, продолжает выть. Сюзанна борется, чтобы высвободить руку.

– Я сказала отпусти.

Она вырывается, резко, и плач Адама – актерство – растворяется в смехе. Его веселье искренно, но смех уже не такой теплый. Так она представляла себе смех Скотта. Еще Пита и Чарли. Радость пронизана жестокостью, удовольствие порождено исключительно тем, что он причинил боль. Сюзанна смотрела на него, слушала и понимала, что никогда никого не ненавидела так сильно, как Адама. Она близка – на волосок – от того, чтобы рискнуть достать ножик. Она бы с радостью пронзила его сейчас. Своим ножом, его, любым, обоими.

– Извини.

Смех Адама исчезает в шипении.

– Извини, – повторяет он. – Не смог удержаться. Ты была так возбуждена. Так уверена, что исцелила меня.

Сюзанна ошиблась. Есть кое-кто, кого она ненавидит сильнее. Только мысль об Эмили не дает ей вонзить нож в себя.

Адам качает головой, выражая огорчение, что Сюзанна, судя по всему, не понимает шуток.

– Не надо так, – говорит он. – Не злись. Я же сказал, да? Я говорил тебе. Все, что ты так старательно анализировала, – все это ложь. Я вырос не так. Мама с папой не ненавидели меня. Но их мотивы…

Адам смотрит, понимает ли Сюзанна. Она до сих пор понятия не имеет, о чем он говорит.

Она кривит губы, не в силах сдержаться.

– Да ладно, Сюзанна. Ты к себе слишком строга. Не можешь же ты правда рассчитывать починить кого-то, когда не знаешь, из-за чего они сломались.

«Сдайся, – думает Сюзанна, – ты не сможешь победить его, а тогда можно сдаться. Все эти гипотезы. Игра в угадайку: от этого только хуже».

– Вот, возьми печенье, – Адам показывает на банку, которую украл у Рут. Встряхивает ее, и Сюзанна слышит стук крошек.

– Нет? Ну как хочешь. – Адам запускает руку в банку сам. Запихивает в рот и продолжает с набитым ртом: – А как насчет этого? – Он запивает печенье глотком колы, опять строит гримасу. – Давай я закончу рассказ, и ты сможешь приступить к терапии.

Сюзанна беззвучно откидывается на спинку кресла.

– Итак… – Адам смахивает крошки с колен. – Я сбежал. Вот как все закончилось. Или началось. – Он языком снимает крошки с зубов. – В шестнадцать, это было в прошлом году. Я бы и раньше ушел, но хочешь правду? Мне было страшно. Я всего боялся. Жизни. Мира. Я не знал улиц. У меня не было друзей, которые могли бы меня научить. Я знал пару ребят, но я ни с кем не разговаривал. Мне было страшно и одиноко, и как я ни ненавидел отца, мне некуда было идти.

Адам с опаской взглянул на Сюзанну, готовый уловить малейшие признаки, что что-то не так.

– Знаешь, почему еще я остался? – продолжает Адам. – Образование. Я был напуган, невежественен, но я не был дураком. – Он делает паузу, взгляд сосредотачивается. – Ты же заметила это, Сюзанна? Что я не дурак?

Сюзанна кивает.

– Я хотел закончить школу. Любой ценой сдать экзамены и получить аттестат. И я это сделал. Я сдал все экзамены, а потом немедленно собрал сумки. Но перед отъездом мне нужны были деньги. Я знал, что у старика есть дома заначка, он ненавидел банки, любые организации ненавидел. Может, оттого, что в молодости сидел в тюрьме, но это уже другая история. Так или иначе, я считал, что он мне должен. Верно? Он всегда с легкостью доставал десятифунтовые бумажки будто бы из ниоткуда, так что я решил, что имею право на любую наличность.

Адам аккуратно берет нож.

– А еще мне нужны были документы. Любые, просто чтобы доказать, что я это я. Паспорта у меня не было, но что-то же должно было быть! Свидетельство о рождении или еще что. И снова, я точно знал, что где-то они лежат, как и деньги. Но я понятия не имел, где именно отец их держит.

Нож Адама выглядит более угрожающим, чем ножик Сюзанны. Он больше, острее, злее. Ножик Сюзанны, прижатый к запястью, не опаснее зубочистки.

– Я прошерстил весь дом. Буквально. Начал с кухни, устроил бардак, какой только смог, потом направился в спальню отца. По-детски, я знаю, вот так перевернуть дом вверх дном, но это было весело. Имело терапевтический эффект, – добавляет он, подмигивая. – Швырнуть пакет с мукой в стену, разрезать матрас отца. Я так вошел во вкус, что на время позабыл, зачем все это.

Пальцы Адама сжались на рукоятке, и Сюзанна каким-то образом поняла, что именно этим ножом он кромсал кровать отца. И с тех пор все время носил с собой.

– Но я ничего не нашел, – продолжает Адам. – Пара монет за диванной подушкой, но этого не хватило бы даже на автобус. Я не искал только на полке матери. Я ведь уже упоминал о ней? Там хранились ее вещи. Запрет касаться ее так крепко засел во мне, что я подсознательно посчитал ее за пределами разрешенного.

Адам умолкает. Его глаза светятся от предвкушения, словно он сейчас отдернет занавеску.

– И вот, я встал на стул, подтянулся и заглянул в шкаф… и угадай, что я там нашел? В самой глубине коробки, за пыльными старыми фотографиями.

Сюзанна вдруг понимает, что не хочет этого знать.

– Да, деньги. Почти тысячу, кстати. И что еще, Сюзанна? Угадаешь?

Она качает головой в ответ, предостерегая от того, что произойдет дальше.

– Документы, – говорит она. – Свидетельство о рождении?

Произнося эти слова, Сюзанна чувствует, как ее тошнит. Ужас разливается по животу.

Адам сияет.

– Свидетельство о рождении, верно. Оба свидетельства. Фальшивое… и настоящее. Это я и имел в виду, когда говорил, что все это ложь. Мою маму звали не Кэтрин Герати. Ее звали Элисон. Элисон Бёрч.

Сюзанна безвольно открывает рот. Еще раз трясет головой, без толку. Этого не может быть, говорит она себе. Нет.

– Теперь понимаешь? – говорит Адам. – Правда же? Дошло. Наконец-то.

Он отпускает нож, откидывается на спинку кресла. Громко смеется.

– Честно говоря, я уже начал беспокоиться. Жаль, что тебе понадобилось так много времени. Но, кажется, мы наконец разобрались.

Сюзанна прижала руку ко рту. Она выглядывает на Адама из-за кончиков пальцев. Она знала его. Не случайно она твердила себе, что знает его.

И гипотеза. Она была права. Несмотря на ложь, несмотря на то, как Адам сбивал ее с толку, она была права.

Адам наблюдает, как она смотрит на него.

– Итак, – говорит он с такой знакомой усмешкой школьника. – Теперь, когда мы это выяснили, можно вернуться к истории.

– Истории?

– Истории Джейка, Сюзанна. Мы уже обсудили, что он не умел заводить друзей. Установили, что ты никогда не любила его по-настоящему, так, как, безусловно, любишь Эмили.

Адам дает Сюзане время возразить. Она не смогла бы сказать ничего связного, даже если бы от этого зависела ее жизнь. А ведь так и есть.

– Осталось заполнить пробелы, – продолжает Адам, открывает сумку и вытаскивает кипу потрепанных бумаг.

Эмили

22 августа 2017

Я и не думала, что буду снова так счастлива. Последние два дня, собственно, с того свидания в парке, я все время волновалась. Я не спала, почти не ела, не отвечала на звонки Фрэнки. Словно это была ее ошибка. Понимаешь? И мамина тоже. Я огрызалась на маму. Она пыталась выгнать меня из комнаты, заставить спуститься, выйти на прогулку, посидеть в саду на солнце, да что угодно, лишь бы я не валялась в кровати, уставившись в потолок, под меланхоличный плейлист со «Спотифая».

Мама думает, что я поссорилась с Фрэнки, да я как-то так себя и чувствую, только в тысячу раз хуже. Точнее, чувствовала, потому что сегодня угадайте что он сделал? Адам, конечно. Он прислал сообщение и предложил встретиться в парке, в том, что прямо рядом с домом. Он не сказал, зачем, думаю, чтобы порвать со мной. Не то чтобы мы вместе, официально между нами ничего нет, но от этого только хуже. Знаешь, когда все кончается, не начавшись.

Но вот я пришла, и он стоит там с одной белой розой.

– Привет, – говорит он, когда я подхожу ближе.

– Привет, – отвечаю я.

Пауза, а потом мы одновременно заговариваем:

– Слушай, я…

– Я собирался…

Мы смеемся. Оба. Вместе. И самое лучшее, что больше мы ничего не сказали.


Он отвозит меня в это место за городом. Такой большой загородный дом. Мы поехали на автобусе, там много народу, поэтому мы молчали всю дорогу, а она заняла почти час. Но это даже неплохо, просто смотреть друг на друга и улыбаться. Ожидание разговора. Это как идти домой с журналом и плиткой шоколада.

Адам платит, и мы входим. Не в дом, который оказывается огромным полуразвалившимся каменным особняком. Вместо этого мы идем в сад за домом. Таинственный сад, как в книге, я обожала ее в детстве. Огромный. Бесконечный, потому что где-то у подножия холма сад незаметно переходит в сельскую местность. Но от парадного входа ничего этого не видно, поэтому он такой таинственный. Дорожки расходятся во все стороны, деревья, каких я раньше не видела, и безумное количество цветов. Разносится ошеломительный аромат.

– Ого! – восклицаю я при виде этого.

Адам улыбается и берет меня за руку.

– Я хотел принести тебе охапку, – говорит он, пока мы прогуливаемся, показывая на розу в моей руке. – Но я подумал, что тебе же придется их куда-то поставить, а твоя мама… Она ведь заметит и догадается – что-то происходит. – Он робко смотрит на меня. – Поэтому я решил привести тебя к цветам.

Он останавливается, когда мы выходим на луг, и широко разводит руки. У меня такое чувство, будто весь сад посажен только ради меня.

Я отворачиваюсь, чтобы Адам не заметил, как я покраснела.

– Спасибо. Я серьезно. Спасибо.

Адам слабо улыбается.


Мы гуляли бесконечно долго. Неторопливо бродили по дорожкам, среди цветов, вокруг маленького озера. Просто болтали.

– Я и не догадывалась об этом месте, – говорю я. – Я не знала, что во всем мире есть такие места, тем более так близко к дому. Я думала, они только в…

– Сказках, – заканчивает Адам, словно читает мои мысли. Серьезно, это нечто на физическом уровне или что-то такое, мы на одной волне.

– Точно, – соглашаюсь я, улыбаясь ему. Я оглядываюсь, смотрю на озеро, впитываю это все. Солнце на поверхности воды сверкает, отражаясь от ряби, дует легкий ветерок. – Знаешь, моей маме здесь бы очень понравилось.

– Да? Твоя мама тоже любит цветы?

Я легонько толкаю его на ходу.

– Дурачок, все женщины любят цветы. Но да, она вообще природу любит. Деревья, поля, цветы. И еще небо, особенно ночное.

– Да?

– Да. Природу во всех ее проявлениях. Она хорошо вписывается в ее работу. Она психолог-консультант. Я же это уже говорила?

Адам прищурился, словно не может припомнить.

– Может быть. Наверное, да.

– Неважно. Консультации, природа, окружающая среда. Она считает, что все это – части единого целого. Ну, человеческая природа вроде часть обычной природы. Понимаешь? – Я смотрю, улавливает ли Адам. – Я не очень хорошо объясняю. Спроси ее саму, она лучше все сможет объяснить.

– Когда-нибудь, возможно, – отвечает Адам, а потом: – Расскажи мне о ней. О твоей маме.

Я пожимаю плечами.

– Мне особо нечего рассказывать.

– Что у нее за работа? Психолог-консультант, ты говорила? Звучит интересно.

Я смотрю, не шутит ли он.

– Ты серьезно?

– Да, конечно. Ну, если это не сверхсекретно или что-то в этом роде. Ну, типа у тебя мама под прикрытием. – Он делает паузу, смотрит на меня, ухмыляется. – Мало ли, вдруг она шпионка, а психология – просто легенда.

– Ха. Точно. Будто все у меня в жизни так увлекательно.

Мы идем с минуту, потом он еще раз просит:

– Я серьезно. Расскажи. Я хочу послушать.

Я все еще в сомнениях, не уверена, не разыгрывает ли он меня, но наконец начинаю говорить. Я рассказываю о маме, обо всем, что она делает. И знаешь, что? Оказывается, что психолог-консультант – не такая уж скучная работенка.

– Ого, – удивляется Адам. – Готов поспорить, консультант может нехило запутать любого. Вложить в их головы идеи, заставить их думать, что с ними что-то не так, хотя на самом деле все в порядке.

Конечно, это шутка, но в этот раз я не смеюсь.

– Мама никогда не стала бы так делать, – заявляю я. – Она самый заботливый и честный человек, кого я знаю.

И Адам так смотрит на меня.

– Что? – спрашиваю я, защищаясь.

– Ничего, – он качает головой. – Извини. Глупость сказал.

Я смущенно выдавливаю улыбку.

– Все нормально, – успокаиваю его я. – Я знаю, ты не имел такого в виду. Просто она настолько воспринимает это все всерьез. Консультации. Мне кажется, она расстроится, если я не буду относиться серьезно.

Адам кивает, словно полностью согласен.

– Похоже, ты очень сильно ее любишь.

Кажется, я нахмурилась от этих слов.

– Конечно. Нет, иногда она невыносима, но она просто пытается защитить меня. А что? Ты не любишь свою маму?

Адам пожимает плечами.

– Честно говоря, я ее почти не знал. Она умерла, когда я был маленьким.

Я чувствую себя по-дурацки. Ну, что вообще подняла тему. Хочу что-то сказать, все исправить, но не знаю, что.

– А что с твоим папой? – спрашивает Адам чуть погодя.

– Папой?

– Он тут? Ты сказала, что живешь с мамой. Вдвоем. Но вы видитесь?

– Нет. Никогда.

– Почему?

– Он бросил нас с мамой, когда я только родилась. По крайней мере, насколько я знаю. Легко отделался. Да? И что за тип способен на такое?

Адам кивает.

– Я тоже не знал отца, – говорит он. – Настоящего отца.

Я останавливаюсь. Мы снова у луга, откуда начинали.

– Правда? А с кем ты тогда живешь? Ну, после… – Я запинаюсь, жалея, что вообще завела разговор.

– После смерти мамы? – подхватывает Адам, спасая меня. – Наверное, его можно назвать отчимом. Но он, по сути, тот еще хмырь.

Адам мрачнеет, почти как тогда в городском парке, когда он заметил плачущего мальчика.

– Ничего себе. Извини. Наверное, тебе правда тяжело живется.

Адам пожимает плечами, как бы «ну да, но ты тут не поможешь».

Бедняга Адам. Бедный младенец.

– Он лжец, – внезапно продолжает Адам. То есть я не ожидала, что он еще что-то скажет, точно не об отчиме, а он внезапно решает рассказать. – Трус и лжец. Лгал мне все время, всю мою жизнь.

– Лгал тебе? О чем?

Он смотрит на меня, открывает рот, трясет головой, будто все слишком сложно объяснить.

– Обо всем. В целом и в частности. – Мы начали было идти, но теперь Адам останавливается и поворачивается ко мне. – Можешь себе представить? Когда не можешь доверять собственным родителям? Людям, которые должны любить тебя? Можешь себе представить, каково это – узнать, что они все время лгали тебе с самого твоего рождения?

А я думаю, боже. Знаешь? Что же такого мог наговорить отчим, чтобы настолько вывести Адама из себя.

Но говорю только:

– Нет, не могу. – Адам тихонько фыркает. – Наверное, мне повезло, – продолжаю я. – Мама иногда достает, я уже говорила. Вечно хочет знать, с кем я провожу время, с кем дружу, где мы тусуемся. Все, понимаешь? Но она меня любит. Больше всего на свете. И она точно мне не солжет. Она очень старается никогда никому не лгать.

Адам улыбается, как бы сам себе, но я рада, что отвлекла его от мыслей об отчиме.

– Но тебе же должно быть интересно, – говорит Адам спустя некоторое время, смотря на другой конец луга. – Кто твой отец. Мне было бы, наверное. Будь я на твоем месте. Ты никогда не пыталась узнать?

Я пожимаю плечами.

– Вообще-то нет. Когда-то мне хотелось узнать. Но теперь нет. Он мне не нужен. У меня есть мама.

Адам смотрит на меня, потом в сторону.

– А ты такой же.

– Что?

– Ты в такой же ситуации. Не знаешь, где настоящий отец. – Я улыбаюсь, жду, пока до него дойдет. Как идеально, что у нас столько общего.

– Ой, точно. Да. Наверное, ты права.

Я пихаю его, чтобы пожурить за медлительность.

– Ну а тебе? – спрашиваю я.

– Мне что?

– Интересно? Кто твой настоящий отец.

Он пожимает плечами, улыбается, но явно борется с собой, чтобы улыбка не растянулась до ушей.

– Немного.

– Думаешь, ты когда-нибудь попробуешь его отыскать?

Адам останавливается. Он медлит секунду, потом поворачивается ко мне.

– Когда-нибудь, возможно, – отвечает он, мягко заводя мне волосы за ухо. – Если будет такая возможность.

Я думаю – надеюсь – что он сейчас меня поцелует, но он только смотрит. По-настоящему, вглубь, прямо в глаза.

У него такой напряженный взгляд, что я вынуждена отвернуться.

– Ну, пойдем, – прошу я, сжимая его руку.

– Что? Куда?

Судя по всему, я его озадачила. Улыбаюсь, чтобы он больше не хмурился.

– Давай, – настаиваю я, тяну его в середину луга.

– По-моему, здесь положено ходить по дорожкам.

– Да все хорошо, – возражаю я, – не дури. – И вот мы на середине луга, и я тяну его вниз. Мы ложимся среди цветов, так что нас совсем не видно.

– Эмили, – говорит Адам таким тоном, каким говорила бы мама.

– Расслабься, – отзываюсь я, – нас никто не видит.

– Я знаю, но…

– Поцелуй меня.

– Что?

– Целуй.

Адам сглатывает. Закрывает глаза. А потом наконец целует, очень робко, настороженно, но это самое прекрасное, что я когда-либо пробовала.

Я открываю глаза, Адам тоже смотрит.

– Надо уйти куда-нибудь, – заявляет он.

– Уйти?

Он мрачнеет. Я думаю, что он чувствует себя примерно так же, как и я – его беспокоит, что нам двоим придется прятаться.

Я пытаюсь поцеловать его еще раз, но он отстраняется.

Я приподнимаюсь на локтях.

– Поехать куда-то?

– Ну да, поехать. – Он улыбается, взгляд становится немного странным, но, наверное, это потому, что он так близко.

Я задумываюсь.

– Но куда? И как?

– Кто-нибудь из друзей сможет тебя прикрыть? Сказать, что ты ночуешь у нее? Ну, чтобы мама тебя не искала.

Я, конечно, думаю о Фрэнки. Чувствую вину за то, как игнорировала ее в последние дни.

– Наверное, – отвечаю я.

– Когда?

– А?

– Когда? – спрашивает Адам, и я улыбаюсь, видя, как он загорелся. До сих пор я думала, что со мной что-то не так. Понимаешь? Он ведь даже толком не поцеловал меня, почти не держал за руку, но вдруг заговорил о том, что нам нужно съездить куда-нибудь вдвоем.

Я стараюсь не думать, что это означает, но у Фрэнки ведь был секс, целых четыре раза, и она теперь все время твердит, что мне тоже надо попробовать. Я сопротивлялась, думала, что еще рано, но теперь, с Адамом, я готова.

– Не знаю. Может, на следующей неделе? – предлагаю я. Адам выглядит оживленным, но тут я кое-что вспоминаю, и мне приходится его разочаровать. – Подожди, не получится. Фрэнки уезжает с родителями на каникулы. Значит, придется дожидаться школы. Кстати, это даже лучше, в течение семестра я и так ночую у Фрэнки по четвергам.

Адам сужает глаза.

– У ее мамы вечерний урок, – объясняю я. – А значит, мы с Фрэнки остаемся одни. Больше мне мама нигде не разрешает ночевать. А так она думает, что мы с Фрэнки занимаемся, хотя… ну… – Я улыбаюсь, пожимаю плечами. Обычно мы с Фрэнки едим мороженое и болтаем о парнях. Но этого я, конечно же, Адаму не рассказываю.

– Наверное, я смогу подождать, – задумывается Адам. – Знаешь, если иначе никак.

Я ухмыляюсь. Он склоняется надо мной, и я замечаю, какие у него широкие плечи, каким сильным он выглядит.

Он говорит:

– Получается, если ты прогуляешь школу в четверг и пятницу, мы сможем уехать на целых два дня.

– Прогуляю? – Я никогда в жизни не прогуливала. Мама бы меня убила.

– Конечно. А что? Это же ерунда?

– Да… да, конечно.

И правда ерунда.

– Может, в Брайтон? – предлагаю я.

– Брайтон?

– Да. Я бывала там с мамой, и это был лучший день в моей жизни.

Адаму идея не кажется такой блестящей.

– Слишком далеко, – возражает он, покачивая головой. – Пока мы туда доберемся, у нас уже не останется времени. Ну и я уже присмотрел нам местечко.

– Да?

– Конечно, – произносит он с улыбкой.

Я улыбаюсь в ответ.

– Там красиво? Там так же здорово, как и здесь?

Он меняет положение, чтобы лучше меня видеть, потом опять пропускает волосы между пальцами и закладывает за ухо.

– Еще красивее, – уверяет он. – Тебе понравится, обещаю. Там можно… просто забыть обо всем. Понимаешь?

– Это как?

– Это сложно объяснить. Но когда ты туда попадешь, я обещаю: ты не захочешь уезжать.

18.00–19.00

14

Дорогая мисс Бёрч,

Я просто хотел вас поблагодарить. За то, что помогли мне с заданием по английскому. Знаю, следовало обратиться к мистеру Вильямсу, но я заметил вас в классе, а вы узнали меня после того случая у мусорного бака, и я подумал, что вы умная, добрая, не как остальные учителя. Не как мистер Вильямс, например, тот приходит только потому, что должен, а на самом деле ему все равно. И вот я решил спросить. А вы сказали, что готовы помочь. Точнее, что будете рады. А потом сказали, что вас заинтересовало то, что я написал. О том, что Хрюша был по-своему счастлив, и Саймон тоже, потому что для них, по крайней мере, все быстро закончилось, и они не увидели, что случилось потом. И я понял, что вы со мной согласны.

Спасибо. За вдохновение. За то, что потратили на меня время.

Еще я хотел сказать, и это я бы с удовольствием сказал лично, что вы здорово со всем разобрались. Тогда. У мусорного бака. Эти парни вечно что-нибудь творят. Они не хотели причинить вреда, и, в конце концов, это всего лишь мусорный бак.

Но вы очень правильно поступили. Не пошли ябедничать. Не рассказали директору. Особенно учитывая, что вы новенькая. Честно говоря, я это и хочу сказать. Вы не такая, как остальные учителя. Вы не такая, как все остальные люди. Большинство, почти все, кого я встречал, плывут по жизни в своих пузырьках, им плевать, что они делают, что происходит вокруг. Не отличают, что важно, что нет, а что вообще не играет роли. А вы видите разницу. Думаю, видите.

Так или иначе, это все, что я хотел сказать. И еще, что вы очень красиво улыбаетесь.

С уважением,

Джейк (Кинг)


Уважаемая мисс Бёрч,

Это снова Джейк. Я только хотел извиниться за предыдущее письмо. Это было глупо, мне не следовало его отправлять.

Джейк


Уважаемая мисс Бёрч,

Я снова пишу и даже не знаю, зачем. Я даже не знаю, получили ли вы предыдущие письма. Следовало положить их в файлик или пакет, а не просто засунуть под дворник вашей машины, наверное, они все размокли от дождя. Вы их, наверное, даже не читали. Они были, в общем-то, ни о чем, так что неважно. Я еще даже не знаю, отправлю ли это письмо. Я не хотел бы оставлять его под дворником из-за дождя, а еще потому, что кто-то может увидеть и неправильно понять. Скотт или кто-то из них, кто будет потом насмехаться (так-то они ничего. Не как мы с вами, но, по крайней мере, тоже видят, сколько в мире фигни).

Я пишу сейчас, чтобы рассказать кое о чем. Я на днях гулял у реки. Я часто туда хожу. Никто об этом не знает. У меня бывает такое, как головная боль, только на самом деле не болит и не в голове. Не головная боль, а ощущение, что все давит на меня, наваливается, и прогулка у реки помогает забыть. Так я гуляю один, я много времени провожу один, потому что остальные… ну, понимаете. Вам не обязательно рассказывать. Я гуляю, и у реки не то чтобы очень красиво. Вода приятная, если не смотреть слишком близко, не обращать внимания на мусор, который туда накидали. А берег – сплошная грязь и гравий. Иногда встретится заброшенная тележка из магазина, еще что-то. А я гуляю, небо серое, река коричневая, и мир почти бесцветный. Понимаете? И тут я вижу это. Посреди пустоты. Цветок. Всего один. Синий. Не знаю, что за цветок. Просто цветок. Неважно, какой. Он напомнил мне о вас. Он такого же цвета, как ваши глаза. И когда я увидел его, я улыбнулся, кажется, впервые за много недель. Хотел было сорвать, показать вам, но не захотел уничтожать его. Наверное, вам придется самой представить его себе. Надеюсь, вы сумеете его вообразить, потому что я его никогда не забуду.

Ну вот. Это все, что я хотел сказать. Не нужно отвечать. Может быть, я даже не отправлю письмо. А может, отправлю. Если решусь, наверное, оставлю его у вас на столе. Или в ящике, так надежнее.

Искренне ваш,

Джейк


Дорогая мисс Бёрч,

Извините за кофе. Я иногда такой дурак. А вы застали меня врасплох, когда вошли. Я знаю, что во время обеда положено быть на улице, и мне нельзя находиться в вашем классе, но я просто искал Чарли, вот и все. Я не знаю зачем, но он сказал, что пойдет внутрь, и я обыскал уже все здание. Конечно, его не было и там, так что я просто гадал, где еще можно посмотреть. Клянусь, я не рылся в ваших вещах. Вам могло показаться, но это не так, честно.

Но я разлил ваш кофе. Когда обернулся. Потому что вы вошли. Я не заметил чашку. Не знал, что она полная. Наверное, вы и сами о ней забыли, кофе уже остыл, и это, может, и хорошо, учитывая, как все вышло. Извините, что попало вам на свитер, на тот, который пахнет духами. Можете отправить мне чек из химчистки, если хотите. У меня есть деньги. Я мог бы даже купить вам новый.

Если он вам больше не нужен, моя мама собирает вещи на благотворительность, кажется, для беженцев. Если вы отдадите его мне, я прослежу, чтобы он попал к ней. Обещаю, больше ничего с ним делать не буду.

Ваш,

Джейк

Дорогая мисс Бёрч,

Пишу вам в последний раз, клянусь. Просто хочу сказать, что вы красивая. Все.

С любовью,

Джейк

P. S. Я никогда такого раньше не говорил. Никому. Никогда.

P. P. S. Пожалуйста, не рассказывайте никому.


Дорогая мисс Бёрч

Знаю, я обещал больше не писать, но мне интересно, почему вы не ответили на последнее письмо. Вы его получили? Я буду признателен, если вы сообщите мне, получили ли вы его, и тогда я от вас отстану.

Джейк


Дорогая мисс Бёрч

Вы, думаю, знаете, в чем дело. Поверить не могу, что вы пришли ко мне домой!

Мама сказала, приходил учитель, вы, и что вы сказали ей, будто я влюбился. Поверить не могу, что вы могли такое сказать. Во-первых, это неправда. Я сказал маме, что понятия не имею, о чем она говорит. Она имела в виду вас. Я признался, что писал вам записки с благодарностями за то да се, еще одну с извинениями за разлитый кофе, но вы все совершенно неправильно поняли. То есть, сколько вам? Около двадцати? Двадцать один? А мне еще нет шестнадцати, исполнится через десять месяцев, у нас разница, получается, четыре года. Это не так уж и много, но дело не в этом. Я хочу сказать, что я не дурак. Я понимаю, что вы для меня слишком взрослая, и вообще я в вас не влюбился.

Спасибо. Спасибо огромное, у меня теперь проблемы с мамой, а по всей школе разойдутся глупые слухи.

Джейк


Дорогая Элисон,

Можно вас так называть? Конечно, не в школе, но здесь, в письмах.

Я знаю, я обещал больше этого не делать, но мне пришлось, иначе вы подумаете, что я разозлился. Я и злился, до сих пор не могу поверить, что вы говорили с моей мамой. Зачем вам это? Вот так приходить ко мне домой? Я же ничего дурного не сделал?

Но больше всего мне жаль, что я был груб. А я знаю, что нагрубил. Я иногда бываю полным идиотом и когда злюсь, говорю совсем не то, что думаю. А потом переживаю. Я очень много переживаю. И тогда мне помогает все записать, написать письмо вам, потом что больше никто не поймет. Есть, конечно, Скотт с ребятами, но с ними не поговорить, не о своих мыслях, они просто обзовут меня… Не надо вам знать, как они меня назовут. С мамой тоже говорить бессмысленно, она никогда не понимает, что я имею в виду. Она не слушает, слышит только то, что хочет услышать. Скажет, что у меня депрессия или что-то в этом роде. Отведет к какому-нибудь врачу, тот пропишет какие-нибудь дурацкие таблетки. И вообще, ее никогда нет рядом. А папа… Папа тоже «занят». У него «свои» проблемы. Типа, пройти 98 уровень в «Расхитительнице гробниц». И он явно меня избегает, специально. Он с самого детства меня избегал.

Вместо этого я пишу вам, и это помогает. Извините. Что злился. Хотя я и не злился. Почти.

Меня гораздо сильнее злит, что вы меня игнорируете. Вы же это нарочно? Например, когда мы встречаемся в коридорах. Или мои письма. Вы ни разу не ответили. Понимаю, вы заняты школьной работой, проверка домашних заданий, все такое, и вы не имеете права говорить со мной так, как хотите, но может, подадите хоть какой-то знак? Шифр или еще что? Тогда я буду меньше переживать. И не буду злиться без необходимости.

Дж


Дорогая Элисон,

Понимаю. Правда. Наша беседа, или как это назвать, действительно помогает. Сначала я думал, вы серьезно. Когда вы поймали меня после утренних уроков и попросили зайти в кабинет. У вас лицо было такое же, как когда вы поймали Скотта, с ребятами, плавящих мусорный бак. Учительское. Такого типичного учителя. Вы меня одурачили, и Скотта, и остальных тоже, они такие, а эта-то какого хочет, будто вы меня отчитывали за проступок.

Вернемся к «беседе». Там в кабинете, я думал, что все, что вы мне говорите, на самом деле. О том, что это нездорово, что вы беспокоитесь, не слишком далеко ли я зашел. А потом вы сказали, что возможно, поговорите с директором, и я понял, что этого вы никогда не сделаете, но я все равно не был полностью уверен. Вы же пришли поговорить с моей мамой. И поиск увлечений. Что вы там говорили о том, что надо найти, что мне интересно? Даже это звучало очень всерьез, хотя я знаю, вы тоже понимаете, что хобби – полнейшая чушь, так, убить время, пока не умрешь.

А потом вы коснулись моей руки, и я понял, все это взаправду. Я понял, что вы делали это для остальных. Вы, конечно, читали, что я писал. О шифре. О знаках. И я хочу сказать, что все понял. Понял, что вы опасались, что кто-то может подслушивать, и вы не могли выразить настоящие чувства. Я, наверное, выглядел расстроенным. Извините, если решили, что я потерял самообладание. Представляю свое лицо, каким бы меня увидели, если бы подсматривали. Немного не по себе об этом думать, но честно говоря, мне все равно. Теперь все равно, я доволен, вот и все. Не просто доволен. Вы так коснулись моей руки. Это был знак? Это было самое прекрасное, что вы могли сделать.

С любовью,

Джейк


Дорогая Элисон,

Цветы от меня. Если вы вдруг не догадались.

С любовью,

Дж


Дорогая Элисон,

Вы получили цветы? Простите, что они были помятые – мне пришлось таскать их в рюкзаке, чтобы никто не увидел. Скотт, например, или остальные. Но с ними должно быть все в порядке, если вы, конечно, поставили их в воду (продавщица в магазине сказала подрезать кончики) ((кончики стеблей, а не сами цветы, как я подумал, когда она мне это сказала!))

Так или иначе – надеюсь, они вам понравились.

Дж


Дорогая Элисон,

Я что-то сделал не так? Вы так ничего и не сказали о цветах, а когда я сегодня шел по коридору, и вы меня заметили, то развернулись и пошли в другую сторону. Возможно, я накручиваю себя, но вы ведь и вправду так сделали? Развернулись? Я понимаю, вам нужно быть осторожной, но там же почти никого не было, да и в любом случае, не было причин так со мной себя вести.

Джейк


Элисон,

Это уже второй раз. Второй раз вы видели мое приближение и отвернулись. Теперь наверняка это не игра воображения. Я знаю, я смотрел вам прямо в глаза. Я даже позвал вас потом, но когда дошел до угла, вы уже исчезли. Я пишу вам, чтобы попросить: не игнорируйте меня.

Джейк


Дорогая Элисон,

Извините, мне правда очень жаль. Я все время сержусь, хотя не хочу, и записываю все теперь потому, что это дает мне время подумать над словами. Но иногда чувства берут надо мной верх, и я говорю что-то или отправляю сообщения и уже не могу забрать свои слова обратно. Скажите, что я сделал не так? Почему вы меня игнорируете? Это самое тяжелое, когда не знаешь, что сделал не так. Я думал, вы понимаете. Обещаю, можете рассказать мне все что угодно, если захотите. Я понимаю, клянусь, как и вы. Понимаю, вы не можете мне писать, из-за работы, потому что вы мой учитель, но может быть, вы попробуете, всего один раз? Можете не подписывать, я пойму, от кого письмо.

Кстати, я отправил вам конфеты. В знак примирения. Я не знал, какой вы любите, молочный или темный, поэтому

15

– Откуда это у тебя?

– Ты не дочитала.

Сюзанна листает страницы. Неряшливая стопка голубой бумаги для авиапочты дрожит у нее в руках. Один листок выскальзывает и мягко – невинно – опускается на пол.

– Их так много. – Она просматривает стопку, которую ей дал Адам. Слова выпрыгивают с бумаги.

Джейк

Элисон

Любовь

почему

злитесь

пожалуйста

больно

Для Сюзанны слишком много информации. Она чувствует себя потерянной, заплутавшей, начинает заново, возвращается к началу стопки. Дорогая мисс Бёрч, я просто хотел вас поблагодарить

– Есть еще, знаешь. Я принес только часть.

– Еще?

– Всего их двадцать семь. Жаль, что на них не стоят даты, но это и не важно. Он отправлял их на протяжении полугода, с первого разговора на дорожке у школы и до семнадцатого мая девяносто девятого.

Семнадцатое мая тысяча девятьсот девяносто девятого. День, когда мир перевернулся. Когда бы Сюзанна ни слышала эту дату, ни замечала ее в календаре, она всегда видит ее выгравированной на могильном камне.

– Сколько ты уже прочитала? – Адам тянется посмотреть, какое письмо Сюзанна заложила пальцем. Вытягивает его из стопки и, быстро взглянув, понимает содержание.

– Насколько я понимаю, осталось всего четыре. Потом письма прекратятся.

Сюзанна возвращается к письмам. Даже не вчитываясь, она может сказать – в них все то же самое: Элисон игнорирует Джейка, Джейк хочет знать, почему. То умоляет, то упрекает, потом опять умоляет, неоднократно Джейк пытается обуздать себя, но, зная сына – зная, что случилось, Сюзанна видит знаки. Где он говорит о записках, оставленных под дворником на машине, предложение прятать их в ее стол. Он будто запугивает ее. На самом деле не будто. Он это и делал. Интересно, он следил за Элисон? Ходил к ней домой?

– Откуда они у тебя? – еще раз спрашивает Сюзанна Адама. Имея в виду, откуда мне знать, что они настоящие? Но она знает наверняка. В конце концов, она где угодно узнает почерк сына. Тоска, одержимость звучат все сильнее. Она слышит закрадывающиеся оскорбления, страстное желание, чтобы Элисон приняла его всерьез. Чтобы хоть кто-то воспринял его всерьез, дополнила Сюзанна.

– С полки матери, – отвечает Адам. – Ее пачка лжи.

Сюзанна поднимает глаза.

– Она их хранила?

– А ты бы выбросила?

Сюзанна не знает, что ответить. Думает о своем ящике для «хлама» в шкафу в спальне, хранящем ее пачку лжи. Эмили как-то в детстве копалась в этом ящике и вытащила фотографию умершего брата.

– Ты его не знаешь, – отрезала Сюзанна, когда Эмили спросила, что это за маленький мальчик. Подразумевая, тебе лучше не знать. Я никогда о нем не расскажу.

Но это ведь другое. Не правда ли? То, что Сюзанна сделала

(до сих пор делает)

с Эмили – не то же самое, что родители Адама сделали по отношению к нему.

Или нет?

– Зачем ты мне их показываешь? – Сюзанна хочет сунуть письма обратно Адаму, но не может их отпустить. Ручка Джейка оставила на бумаге следы, похожие на шрифт Брайля, и ей кажется, что она пальцами прикасается к своему сыну. Дотрагивается до него, гладит, как раньше, когда он малышом садился рядом с ней на диване, при свете лампы для чтения и под невнятное бормотание телевизора на заднем фоне.

Джейк. Любимый, смешной, глупенький малыш. Что ты наделал?

– Я думал, тебе будет интересно, – говорит Адам. – Разве не любопытно?

Она качает головой, скорее в знак опровержения, чем в ответ.

– Вот, – она протягивает пачку писем, – держи.

Адам забирает их.

– Расскажи мне о ней, – просит он.

– О ком? – не поняла Сюзанна. Она шмыгает носом. Хочет достать носовой платок из рукава, но вовремя вспоминает, что там есть еще кое-что, и это нельзя случайно уронить.

– Об Элисон Бёрч. Моей матери. Расскажи мне о ней. Что помнишь.

Сюзанна еще раз качает головой. На этот раз это и несогласие, и отказ: не могу, не буду. И мольба. Не заставляй меня. Элисон Бёрч – женщина, о которой Сюзанна не может заставить себя подумать. Она шестая в списке людей, которых Сюзанна не может не обвинять.

– Расскажи, как она пришла к вам домой, – говорит Адам. Он постукивает ногтем по лезвию ножа. Напоминание, что у нее нет выбора, будто Сюзанне нужно напоминать.


– Когда она постучала в дверь, уже было поздно. После обеда, где-то в середине недели.

Это было в четверг. Сюзанна помнит, потому что Нил был дома, хотя не должен был. По четвергам он встречался с «парнями», по сведениям Сюзанны их компания состояла из Нила и еще трех школьных товарищей, и они сидели и играли в видеоигры под пивко с травкой. Но в тот четверг, Сюзанна четко помнит, мальчишник отменили. Стив, у которого все собирались, только что перенес операцию на колене и не ждал гостей. Сюзанна помнит, как Нил невозмутимо отнесся к ироничному замечанию, что их взрослая встреча отменилась из-за того, что один из компании одряхлел настолько, что ему пришлось заменить частичку.

Так или иначе, Нил был дома. Ворчливый, на грани срыва, и он открыл дверь.

– Я узнала ее, – рассказывает Сюзанна Адаму, – но не могла понять откуда. Я смотрела через плечо Нила. Мне не было видно лица мужа, но по изменившейся позе я могла сказать, что он… под впечатлением от увиденного. Он немедленно повеселел, будто ее доставили специально для него.

Сюзанна вспоминает строку из любимого фильма, когда видит реакцию мужа. Худая, смазливая, большая грудь. В общем, ничего.

– И что ты о ней подумала? – говорит Адам. – Ты сказала, что узнала ее. Ты с ней раньше говорила?

– Нет. Я подумала, что она… привлекательная. Этого нельзя отрицать. Одета со вкусом. И еще мне подумалось, что она выглядит безумно молодой.

Элисон Бёрч было двадцать четыре, как оказалось. Старше, чем думал Джейк, когда писал письма. Но она и правда сойдет за восемнадцатилетнюю. В противовес тонкому сложению у нее были густые волосы карамельного цвета, которые она собрала в тот вечер, как и всегда, насколько видела Сюзанна, в свободный пучок. Не ее вина

(правда, не ее)

но прическа Элисон Бёрч странно и непреднамеренно манила. Даже Сюзанна видела это. Нил уже пускал слюни в банку пива. Подростка эта копна волос, едва не спускающаяся на плечи, так же притягивает, как и потерянная пуговица с блузки.

– И что она сказала? О Джейке. Как это сказала?

Сюзанна моргает.

– Для начала она спросила, дома ли Джейк. Наверняка она знала, что его нет. Она была явно смущена. Потом я это поняла. Тогда она показалась мне высокомерной. Дома был бардак, Нил с банкой пива, и выражение ее лица, когда она оглядела гостиную… – Сюзанна качает головой и начинает дрожать. Она не замерзла, это другое. – Она, конечно, волновалась, не знала, как приступить к рассказу. Но я со своего места подумала, что она осуждает.

– То есть она тебе не понравилась, – делает вывод Адам.

Сюзанну передергивает. Он прав, ей она не понравилась. Ни с первого взгляда, ни после того, как все высказала и ушла. И дело не только в том, что она рассказала о сыне такое, что никакому родителю не захочется услышать. Признайся в этом, Сюзанна, хотя бы самой себе. Она тебе не понравилась, потому что была красива и молода.

– Она все тебе рассказала? Всю глубину чувств Джейка к ней?

– Нет, далеко нет, – отвечает Сюзанна. – Она сказала, что обеспокоена, и все. Волновалась, что Джейк «отвлекается».

На этих словах Нил закашлялся, чтобы скрыть смех, Сюзанна помнит. Она точно могла сказать, о чем он думает. Разве можно обвинять паренька. Он просто человек. И конечно, он же мальчик.

– Она немного ходила вокруг да около поначалу, – говорит Сюзанна. – Сказала, считает, что Джейк «увлекся». Она так и сказала. Сказала, что ему одиноко, но вместо того, чтобы заводить друзей, он сосредоточился на ней.

Сюзанна помнит, как сразу испытала отвращение. Она видела, что Элисон прячет обиду за улыбкой, и решила, что это признак тщеславия. Подумала, что она хвастается.

– Я спросила, какие у нее есть доказательства, – продолжает Сюзанна. – Но у нее были только неясные намеки. То, как Джейк на нее смотрит. Его «поведение» по отношению к ней. Я спросила о подробностях, но тут она уклонилась от ответа, сказав, что не хочет вдаваться в детали. Попросила нас поговорить с Джейком, чтобы он сам обо всем рассказал.

– И все? Больше она ничего не сказала?

Сюзанна слышит вопрос Адама, но сама блуждает в воспоминаниях. Не о разговоре с Элисон Бёрч, она пробыла у них от силы пять или десять минут. Но о том, что было потом, вот о чем она думает. Особенно о Ниле. Он рассмеялся, вспоминает Сюзанна. Она помнит, что после ухода Элисон он сказал: «Боже мой. Я-то думал, что-то серьезное, – а потом хлебнул пива и продолжил: – Молодец парень. Конечно, она ему не по зубам, но теперь мы знаем, что он в правильной команде». – Он потряс головой, опустошил банку, открыл следующую. Сюзанна поняла, что он праздновал.

– Сюзанна? Ты здесь?

– Что? А, да. Что такое?

– Я говорю, и это все? Сказала, что беспокоится, и попросила поговорить с Джейком? Она еще что-нибудь сказала? Она упоминала письма?

– Письма? – Адам нетерпеливо встряхивает страницы. Тонкая бумага издает злобный звук, что-то между хлопотом и шипением. – Записки, Сюзанна. Письма.

– Я… нет, – говорит Сюзанна. А потом увереннее: – Нет. Она ни словом не обмолвилась, что Джейк ей писал.

Она слышит это в своем голосе: опять это стремление обвинять. Оглядываясь назад, Сюзанна видит, что Элисон Бёрч старалась оставаться тактичной. Она не хотела подставить Джейка перед родителями и потому же не стала показывать письма. А если бы показала, Сюзанна отреагировала бы иначе? Могло ли это что-то изменить?

Иными словами, был бы Джейк жив?

В этом проблема Сюзанны, тема вины тяжела для нее. Пагубная, незаметная и спрятанная в тени, она как ядовитый газ, что может окружить и отравить всех так, что никто не заметит. Сюзанна знает, например, что Элисон не виновата в своей красоте. Она видит, что ее поступки были продиктованы стремлением быть доброй. А письма… возможно, они бы ничего не изменили. Во-первых, их тогда еще было мало, и что важнее, Сюзанна с Нилом с легкостью смогли бы отбросить в сторону их существование, как и любую другую странность в поведении Джейка.

Но все же. Все же. Несмотря ни на что. Сюзанна не может не желать, чтобы Элисон была менее красива, менее неприступна, менее самодостаточна. Так и есть: она обвиняет Элисон Бёрч. Не может иначе. И хотя все эти годы она скрывала вещи и похуже, это один из ее самых страшных секретов.

– Не знаешь, она дошла до директора? – Сюзанна ненавидит себя за этот вопрос, но все равно задает его. – В письмах Джейк пишет, что Элисон угрожала поговорить с директором, просить его вмешаться. Она это сделала?

Адам кажется удивлен.

– Ты меня спрашиваешь?

– Я думала, ты можешь знать. Только и всего. Странно, что я раньше не слышала о письмах Джейка.

– Вот и ответ. Ты не знала о них, а значит, она не пошла к директору. А если и пошла, директор отнесся так же серьезно, как и ты, – говорит он и наблюдает, как Сюзанна морщится. – Да и какая разница. Не важно, кто их тогда увидел. Важно, что он вообще их написал.

Но она же должна была показать их хоть кому-то. Разве нет? Двадцать семь писем. Это уже не увлечение. Это одержимость. Более того, доказательство одержимости, а значит, что-то можно было сделать. И здесь все возвращается к Сюзанне. На ней вина тяжелее всего. Какой был выбор у Элисон? Она попыталась поговорить с Сюзанной, Сюзанна решила ее проигнорировать. Куда еще оставалось идти молодой учительнице? Пойди она к коллеге, к начальству, она показала бы себя слабой неудачницей, которой ее и так наверняка почти все считали, учитывая ее внешность и фигуру. Письма лишний раз доказали бы, что она оказалась неспособна справиться с проблемами должным образом. И это бы добавило сложностей Джейку, тогда как для нее он был лишь запутавшимся подростком. Он безопасен. Так, видимо, говорила себе Элисон Бёрч.

Абсолютно безопасен.

– Так что с Джейком? – говорит Адам.

– Джейком?

– Она попросила тебя с ним поговорить. Ты это сделала?

– Конечно!

– Ну и?

– И… – Сюзанна могла описать все двумя способами. Нецензурированная версия только сильнее разозлила бы Адама, потому что Сюзанна помнит некоторые слова Джейка. Что Элисон Бёрч любит фантазировать, что она все выдумала. Собственно, дословно он сказал, что Элисон Бёрч – лживая корова. Сюзанна его, конечно, пожурила за это. Но ее гораздо больше интересовал рассказ Джейка. Конечно, он знаком с Элисон Бёрч, он это признал – так кто ее в школе не знает, но она из тех, кто всегда хочет оказываться в центре внимания.

– Думает, она дар божий, – сказал Джейк. – Вечно следит, чтобы выглядеть как Кайли Дженнер. И мама, она флиртует. Наклоняется над столом так, что видно декольте, трогает всех мальчиков за руку. То есть, сколько ей? Типа, тридцать? Серьезно, это неприлично. – Прозвучало фальшиво, но отлично вписалось в то, чему так хотелось верить Сюзанне. Разве она уже не решила для себя, что учительница Джейка смотрит на них сверху вниз? Что она тщеславная и самовлюбленная настолько же, насколько привлекательная? И это еще одна причина не рассказывать Адаму.

– Он все отрицал, – заканчивает Сюзанна. – Ровно так, как написал в письмах.

Адам понимающе улыбается. Почти с сочувствием, если бы не так мерзко.

– Наверное, у него не было выбора, – предпологает он.

Немного думает.

– Итак. Получается, об отношениях Джейка с Элисон Бёрч ты больше не слышала?

Отношениях? Слово звучит оскорбительно. Непристойно.

И то, как Адам говорит о матери… он неоднократно упоминал, что едва ее помнит, но это не объясняет полное отсутствие эмоций – особенно учитывая, что Адам здесь, очевидно, из-за нее.

– Нет, больше я ничего не слышала.

Адам листает письма.

– Но что-то тлело, – говорит он. – Правда? Ты все время говорила, что ни о чем не подозревала. Как и об их плане. Плане Скотта. Но это тоже тлело вдалеке.

Тлело – не самое подходящее слово. Сюзанне представляется огонь, фитиль, зажженный с обоих концов.

Пауза.

– И вот мы добрались до главного, – объявляет Адам, откидываясь на спинку кресла. – До того дня. Семнадцатое мая девяносто девятого. Давай об этом поговорим?

16

Такого случая и ждали мальчики: вечер большого школьного концерта.

Сюзанна сама была там. Это вышло случайно: Джейк не был задействован в представлении, конечно, но Сюзанна была членом родительского комитета, а в последнее время почти не участвовала в его деятельности, так что решила – лучше показаться на людях. Ирония в том, что она застряла в толпе на концерте и одной из последних узнала, что происходит. Она ярко представляет себе все то, что сейчас пересказывает Адаму, но только потому, что неоднократно видела это в своих снах. И не только в снах. Эти кадры преследуют ее и наяву, настолько, что кажется, это настоящие воспоминания. На самом деле всё, что она знает – со слов Джейка, который на следующий день после ареста, глядя ей прямо в глаза, подробно рассказал о содеянном.

– Сюда. Быстро.

Скотт был впереди. Они рассчитывали, что в главном здании никого больше не будет. Остальные должны быть в спортивном зале, который также выполнял роль актового зала и сцены. И это было идеально. Не только внимание учителей будет сосредоточено на другом, но на территории будет столько народу, что подозрение может пасть на каждого, и они останутся в безопасности.

К тому же им нужны зрители. Какой смысл разжигать огонь, если никто этого не увидит? Никто не пострадает. Спортивный зал на самом углу территории, из главного здания туда ведет всего один переход, а значит у родителей, учителей и учеников будет куча времени на эвакуацию. Может, кто-то подпалит бровь, но так даже лучше. Зато запомнят. Крепче, чем дурацкую школьную постановку третьесортного мюзикла.

– Быстрее. Закрой за собой дверь! Дверь!

Днем они подкрутили окно в раздевалке для мальчиков, так что оно неплотно закрывалось, и они смогли незаметно прокрасться в здание. Если бы их поймали в коридоре, они легко бы смогли объяснить свое присутствие. Но тогда игра закончена, и что едва ли не хуже, им придется два часа терпеть, как расфуфыренные родители притоптывают и хлопают в такт какому-нибудь десятикласснику, завывающему «О, что за день благодатный».

Это, конечно, при условии, что застукавший их не заметит спички и бутылку с жидкостью для розжига у Скотта в кармане. Иначе закончится не только игра. Им придется распрощаться со школой. Не так уж и плохо, но родители сойдут с ума. Старик Скотта изобьет его так, что тот будет плевать кровью до самого Рождества.

– Черт, подождите! Ботинок!

Скотт остановился, и Пит с Джейком врезались ему в спину. Они повернулись и увидели, что Чарли ковыляет позади, а кроссовок сваливается с ноги.

– Ради бога, – прошипел Скотт. Глянул вперед, проверяя, что там никого, а потом обернулся к Чарли. – Какого черта ты не надел собственные ботинки?

Чарли догнал их.

– Я же уже объяснял. – Он снова надел ботинок, но Джейк видел, что при ходьбе оба спадали почти до пяток. – Конспирация.

Вообще-то умно, подумал Джейк, в теории. Вместо того чтобы надевать собственные кроссовки, Чарли «одолжил» обувь у брата. Если они оставят следы, полиция будет искать кого-то с размером ноги на два размера больше. Питу идея показалось умной, и, глядя под ноги себе и Джейку, он предложил и им двоим обменяться обувью. У Джейка размер больше, у Пита меньше, а значит, это тоже запутает полицию. Верно?

Джейк молча смотрел на него в ожидании, пока Пит сам заметит изъян в своем плане.

Но идея Чарли имела смысл. Точнее, имела бы, но сухим майским днем в помещении у них не было шансов оставить следов. И если бы ботинки на два размера больше не мешали Чарли не только бежать, но даже идти, чтобы добраться до цели.

– Конспирация, – глумится Скотт, – Уж лучше бы ты прыгал на одной ноге всю дорогу. Тогда копы будут искать подозреваемого с одной ногой.

Джейк рассмеялся. Чарли нахмурился. Пит глядел себе на ноги и, кажется, искренне раздумывал.

– Ладно, идем, – сказал Джейк. Он хотел побыстрее отделаться, он признал это в полиции, хотя и не объяснил, почему. Но Сюзанна поняла. Она сложила два и два, и теперь, когда увидела письма Джейка, все окончательно встало на свои места. В ту ночь Джейком руководила ярость. Раздражение, самоуничижение, ненависть к себе кипели и двигали им во всех его поступках.

Сюзанна помнит, как заметно поведение Джейка испортилось в последние пару месяцев. Дома он стал угрюмым, неразговорчивым, Сюзанна уже забеспокоилась, не тяготит ли Джейка что-то большее, чем обычный переходный возраст. Но заметьте, она только подумала. Не более того.

Не стоит и говорить, что Сюзанна даже не подозревала об одержимости Джейка. Она была так слепа и погружена в собственные дела, что даже письма не открыли бы ей глубины отчаяния сына. Любовь заполнила дыру в его душе, это была настоящая любовь. Быть может, Джейк чувствовал это, но Сюзанна подозревала, что даже любовь в его сознании превратилась во что-то более мрачное. В болезнь. Нечто, пожирающее его изнутри – и тем сильнее, когда он узнал, что любовь его не взаимна. Даже незамечена. Преуменьшена, безответна.

– Шшш. Не двигайся.

Звук приближающейся толпы. Коридор, соединяющий главное здание со спортзалом прямо за поворотом, и кто бы ни шел сюда, он точно их заметит, и их застукают на нейтральной территории между раздевалками и спортзалом. По звуку это скорее дети, чем взрослые, но главное – что их увидят. А идея в том, что никто не должен знать, что они вообще были в здании в тот вечер.

– Видел, что на ней? Наверняка мама сделала. Из мишуры.

– Я знаю. Божественное платье. Вот бы моя…

До них донеслись обрывки приближающегося разговора, но потом голоса стихли и окончательно исчезли, а значит, кто бы это ни говорил, они ушли за кулисы позади спортзала, а не направились в их сторону. Краткий шум открывающейся двери подтвердил их догадку.

Скотт вжимал Джейка в стену, теперь его рука ослабла и упала.

– Ты уверен, что это лучший путь? – спросил Пит сзади.

– Это единственный путь, – пробормотал в ответ Скотт, наклоняясь вперед, чтобы заглянуть за угол. – Мы могли войти либо здесь, либо с главного входа, а там, готов поспорить, стоит директор и ко всем подлизывается.

Чарли усмехнулся Джейку в ухо. Джейк обернулся и увидел, какие у него огромные черные зрачки. Наверное, это от кокаина. Чарли, Пит и Скотт затянулись перед выходом, по дорожке в каждую ноздрю, из заначки старика Скотта. Потом его, безусловно, за это тоже побьют, но оно того стоит. Им нужна храбрость берсерка, настаивал Скотт, а кокаин, в отличие от травки, не притупит чувств. Скорее наоборот.

Они и Джейку предлагали, пытались соблазнить его хотя бы на одну дорожку, но Джейку не хотелось. Он уже пробовал. Раньше он пробовал все, что они предлагали. Кокаин, травку, таблетки, ЛСД. Таблетки ему даже нравились, если бы не было так хреново потом. Кислоту он никогда больше не хотел принимать, а кокаин и травку… От травки он становился параноиком, настолько, что однажды заперся в туалете и не хотел выходить, потому что вдруг кто-то караулит под дверью. Но кокаин хуже всего. От него он перевозбуждался, начинал злиться, а он в последнее время и так все время возбужденный и злой.

К тому же он хотел сохранить ясность мыслей. Сегодня в их деле он хотел насладиться каждой минутой.

– Неважно, – сказал Скотт, – это малыш Джейки настаивал, чтобы мы устроили поджог в кабинете мисс Сучки. Я был за то, чтобы поджечь за сценой.

Это бред, и Джейк это знал. Никто из них не рискнул бы устроить пожар там, где кто-то действительно может пострадать и, что важнее, где их легко могут поймать. Скотт говорил это теперь только потому, что план у них уже есть и его слова ничего не изменят. Он мог говорить что угодно. Возможно, тут и кокаин повлиял.

Но это правда, Джейк настаивал на том, чтобы устроить поджог именно в кабинете мисс Бёрч. Но он не выдал истинных мотивов. Они ничего не знали о его зацикленности на ней или о том, как Элисон Бёрч отвергла его. Хотя по правде, ей даже на это духу не хватило. Она просто дразнила его, вот что. Приманивала. Заставила думать, будто он ей нравится, но все время притворялась. Играла, как и почти все, кого Джейк когда-либо встречал. По его мнению, развести огонь у нее на столе – самое малое, чего она заслуживала. А Скотт и не собирался с ним спорить. Технически это изначально его идея, к тому же Скотт все еще не поквитался с Элисон Бёрч за недельное наказание.

– Готовы? Чарли, проверь, что кроссовки хорошо завязаны.

Скотт опять начеку, рука поднята, готова дать сигнал двигаться. Гул зрителей стихает, а значит, представление вот-вот начнется. Это тоже часть плана. Если и будет момент, когда в коридоре никого нет, то в самом начале первого акта. Потом нельзя предугадать, с кем они могут столкнуться. Учитель побежит за сцену, кто-то из родителей выскочит в туалет…

Раздались аплодисменты, и Скотт махнул им идти за ним. Раньше он уже проинструктировал, чтобы они шли, а не бежали. Но не медленно. Понимаете? Идите так, словно вас где-то ждут.

Но когда они двинулись по коридору, они не смогли не перейти на бег. Азарт. Страх, предвкушение, риск всего предприятия. И это уже не просто план. Они это делают. Черт побери, правда делают. Поэтому Скотт с друзьями казались Джейку такими крутыми. Они много болтали, да, но многое было не только на словах. У других одна чепуха на уме. Как у мамы с папой, например. Папа все время такой: да, конечно, сынок, как только будет время, – только вот времени у него было навалом, он просто не хочет тратить его на Джейка. Мама не лучше. У нее работа, группа чтения, родительский комитет, йога, еще что-то, все вечера заняты, и собственно говоря, Джейка это полностью устраивало. Если им на него плевать, ему-то зачем из-за них нервы трепать.

И еще Элисон. Мисс Бёрч. Мисс Сучка. Джейк верил, что она отличалась от остальных, но оказалось, она такая же, как все. Даже хуже, она не только насквозь фальшива, но еще и трусиха. Динамщица. Потаскушка.

Они мчались по коридору и тут услышали, как директор бубнит на сцене. Джейк заметил его в окно, когда они пробегали мимо, липовая приветственная улыбка застыла на лице. Давай улыбайся, подумал Джейк и осознал, что и сам улыбается. Представляя себе лицо директора, освещенное пламенем, и в предвкушении собственного триумфа. Они все улыбались: Чарли, Пит, даже Скотт. Они бежали, подталкивая друг друга, врезаясь в стены, и к тому моменту, когда они пробежали мимо входа и углубились в главное здание, улыбки перешли в открытый смех.

– Стоп! – Пит хохотал так, что едва дышал, и он резко остановился, схватившись за живот. – Ой. Черт побери, ой, – выдохнул он, все еще содрогаясь от смеха.

Остальные тоже остановились позади, судорожно хватая ртом воздух и упираясь руками в колени.

– Черт побери, э, ты хотел сказать, – выговорил Чарли, и они снова захохотали.

Пит хлюпал и тер нос и вдруг перестал смеяться.

– У меня кровь идет, – сказал он, а потом снова захохотал, хотя и нервно.

– А? – Скотт успокоился и выпрямился. Направил свет на Пита, потом усмехнулся и игриво оттолкнул его. – Просто чуть-чуть из носа. Наверное, от кокаина. Вытри рукавом. – Скотт выглянул в коридор, по которому они только что прибежали. – Ты мог оставить за собой брызги крови длиной в послужной список моего старикана. Вот и конспирация, Чарли.

Они смотрели на Чарли, который теперь шел в носках и нес ботинки брата в руке, как перчатки. Чарли улыбнулся и пожал плечами, но одного его вида хватило. Они снова расхохотались, и Джейк едва мог видеть что-то сквозь слезы.

– Идем, парни.

Скотт подтолкнул Джейка, и они двинулись. Остальные пошли следом, и через несколько шагов они умолкли. Никто этого не говорил, но все и сами поняли, что время смеяться придет в конце.

Теперь они быстро добрались до места. Кабинет мисс Бёрч находился внизу короткой лестницы, в середине коридора, пересекающего главное крыло. Еще одна причина, по которой кабинет мисс Бёрч идеален: он в самой середине здания. Огонь отсюда распространится куда угодно, повсюду.

Они собрались вокруг стола юной учительницы, каждый со своей стороны. В кабинете осталась гореть настольная лампа, и четверка ясно видела выражения лиц друг друга. Наступил момент, когда больше нет пути назад. Как только они зажгут спичку (четыре спички, это часть плана: каждому своя, так чтобы никто не смог потом сказать, что просто проходил мимо), они пересекут черту и станут полноценными преступниками. И это не хранение наркотиков или ограбление магазина. Поджог – это серьезно. За него и пожизненное могут дать. Им, правда, не грозит, они несовершеннолетние, и к тому же не собираются попадаться… но все-таки.

Джейк первым стал разбрызгивать жидкость для розжига. Он это признал, даже не пытался отрицать. Бутылка была у Скотта, но он забрал ее. Сначала чуть-чуть брызнул, потом еще, потом струей, и наконец Джейк уже заливал жидкостью стул Элисон Бёрч, поверхность стола, свитер, который она хранила для холодных дней, с пятном от кофе на рукаве. Остальные смотрели, ждали, а потом четверо мальчишек одновременно чиркнули спичками. А дальше…

Что было дальше, Сюзанна неизменно видит глазами Элисон. Частично оттого, что не хочет смотреть с точки зрения Джейка. На самом деле, не может. В этот момент она не может поставить себя на место Джейка. Это как пытаться разумно объяснить сумасшествие, доказать существование рая, основываясь на существовании ада. Настолько ее эмпатии не хватало.

Но Элисон…

Этот парадокс Сюзанне пока не удалось разрешить. Она обвиняет Элисон Бёрч, но в то же время никому в мире она не сочувствует больше. Она слишком ясно может представить себе, как видела все дальнейшее Элисон. Буквально видит своими глазами. Момент, когда она вошла в кабинет и увидела четыре силуэта, сгрудившиеся вокруг ее стола, черты, освещенные пламенем от спичек. Выражение лица Джейка, когда он понял, почему лампа была зажжена – они не были одни, это момент не триумфа, а величайшего стыда. Другие повернулись, тоже увидели ее и осознали, что их поймали с поличным.

Спички мгновенно исчезли.

– Что здесь происходит? Мальчики, что вы тут делаете?

Чувствовался отголосок первого раза, когда пути Джейка, Элисон, Скотта, Пита и Чарли пересеклись, и Сюзанна гадает, заметил ли это Джейк.

– Что это за запах? – Воздух был пропитан жидкостью для розжига. (Сюзанна с тех пор не может заправлять машину, не закрывая лицо шарфом.) – Это бензин? Жидкость для розжига? А в руках у вас что, спички?

Мальчики переглянулись. Кроме Джейка, тот не отрывал взгляд от Элисон.

– Отвечайте. Кто-нибудь из вас. Объясните, что здесь творится?

В этот момент Элисон включила верхний свет. Сюзанна жалеет об этом, потому что это простое действие запустило цепочку событий, как нажатие на курок заряженного ружья.

– Выключи! – Скотт побежал с удивительной скоростью. Он двигался так быстро, что Элисон не успела увернуться, и ему пришлось оттолкнуть ее, чтобы подойти до выключателя.

– Эй, включи обратно.

Элисон успела только схватить Скотта за плечо, тот, наверное, хотел просто оттолкнуть ее, но рука врезалась ей в челюсть.

Она пошатнулась и наткнулась на стул. Упала, шум падения потонул в ругательствах Скотта.

– Блин!

Когда Элисон смогла сфокусироваться, она увидела, как Скотт в ужасе смотрит на содеянное. Увидела, как тот поворачивается к остальным, стоявшим позади, неподвижно разинув рты, кроме Джейка, тот так и не сводил глаз с Элисон с того момента, как она вошла в кабинет. Теперь он смотрел ей на ноги, и Элисон не сразу поняла, на что он уставился. Потом она заметила, как задралась юбка при падении, обнажив бедро. Она попыталась одернуть юбку, но попытка пошевелиться отозвалась резкой, пронзительной болью в челюсти.

– Блин, – снова ругнулся Скотт. Он посмотрел на самого низкого из них – Чарли, верно? Чарли? – Не стой как истукан! – рявкнул Скотт. – Закрой дверь, сделай хоть что-то. Пит, выключи уже настольную лампу! – Он уставился на Элисон. Казалось, ему немного страшно, но сильнее всего он злился. – Зачем тебе вечно везде совать свой нос? Почему ты вечно влезаешь?

Элисон сглотнула, поморщившись от боли. Приподнялась, натягивая юбку на колени.

– Что вы здесь делали? – спросила она. Пыталась звучать строго, авторитетно, но слышала, что голос выдает ее. Она боялась. Она заговорила снова: – Джейк? Объясни, что вы здесь делали?

Глаза Джейка прилипли к ногам Элисон, взгляд пополз выше.

– Тебе не следует здесь быть, Элисон, – заявил он.

В гневе Элисон чуть не пропустила, что он назвал ее по имени. Она заметила, что и остальные обратили внимание.

– Мне не следует здесь быть? – услышала она собственный голос. – Это мой кабинет! Я работала! – У нее был выбор: проверить задания здесь, пользуясь тем, что школа вечером открыта, или тащить тридцать рабочих тетрадей в машину и потом обратно. А рабочие тетради тяжелые, особенно для человека ее роста и силы. – Это вам придется все объяснить, – уверенно сказала она, обнаружив, что злость помогает. Похоже, она вновь обрела контроль, по крайней мере, над собой.

Она снова посмотрела на сына Сюзанны.

– Тебе придется это прекратить, Джейк. Эту зацикленность. Эту одержимость. Ты пересек черту. Ты уже давно вышел за рамки, и мне следовало раньше что-то предпринять, но это – попытка поджечь мой стол в знак – чего? возмездия? наказания? Ты забыл, что я твой учитель? Что мы можем быть не более чем друзьями?

Пит замер около настольной лампы, отбрасывающей бледный свет через комнату. Чарли повернулся, дверь у него за спиной теперь закрыта. Он сделал шаг к остальным.

– О чем это она, малыш Джейки?

Элисон смотрела на пунцового Джейка.

Чарли повторил вопрос:

– Малыш Джейки, о чем она болтает? Почему ты назвал ее Элисон? Только что. Между вами что-то было?

Элисон видела, как Джейк сглотнул. Видела, как и без того красные щеки побагровели.

– Нет, между нами ничего не было, – отрезала Элисон. Она все еще боялась. Не Джейка, теперь нет, и даже не Пита с Чарли. Скотт пугал ее сильнее всего. Она видела, как бешено работают его мозги, мечутся в поиске выхода из ямы, в которую он попал.

Кроме страха, Элисон еще испытывала ярость. Она лежит тут на полу, с дрожащей челюстью и задравшейся юбкой, а четверо учеников – учеников! – угрожающе сгрудились вокруг. Взрослая женщина. Учитель, подумать только! Так не должно быть!

– Джейк думает, что между нами что-то есть, но это не так, – возразила она. – Он не понимает, что это совершенно неподобающе для мальчика его возраста…

– ЗАТКНИСЬ!

Джейк двигался быстрее Скотта, если это только возможно. Элисон едва успела повернуть голову, а он уже подбежал к ней и навис, толкнув обратно на пол.

– Заткнись! – орал он, предостерегающе поднимая палец. – Слышишь? Хватит! – Он хватает Элисон за челюсть и сжимает ее так, что та не может глотать.

Чарли появился в поле зрения Элисон. Он жестоко усмехался.

– Кто бы мог подумать? – протянул он. – Кто бы мог подумать, что у Джейка такое в голове? Джейк и Элисон, тили-тили тесто… Знаешь, ты попусту теряешь время. Мы даже не уверены, что малыш Джейки тебя понимает.

Кто-то захихикал – Пит? – и Элисон видела, как хочется Джейку наброситься на друзей. Вместо этого он направил весь свой гнев на нее. Только… это не просто гнев. В глубине черных глаз светилась ярость, но еще унижение. Зрачки сверкали, он не отрывал взгляда, и Сюзанна, представляя себе картину, не сомневалась, что Элисон заметила в его глазах отблеск похоти.

Теперь она больше всего боялась Джейка. Что бы это ни было, ситуация вышла из-под контроля. Ей надо было выбираться в коридор. А потом – немедленно бежать.

Она отползла назад. Попыталась встать. Возможно, она пробормотала что-то о директоре, может и промолчала, но в тот момент это уже было неважно.

– Ни с места! – В голосе Скотта слышалась авторитарность, которую Элисон никогда не чувствовала себя в силах проявить, разве что спародировать. – Джейк, останови ее. Не дай уйти!

Джейк склонился ниже. Его колено коснулось колена Элисон, а рука уперлась ей в плечо. Она чувствовала, как его ладонь касается лямки лифчика.

– Скотти? Что нам делать, Скотти? – сказал Пит.

– Нельзя дать ей уйти, – сплюнул Скотт. – Она видела нас со спичками. Я случайно ударил ее! Отец убьет меня, если узнает!

– Да, но… она ведь учитель. Может, если она пообещает…

Чарли сделал шаг вперед.

– Ничего она не пообещает. В любом случае, не сдержит обещания.

Элисон посмотрела на Джейка. Увидела, как у него приоткрылся рот, язык нервно дрожал между зубов.

– Слезь с меня, Джейк! Слышишь? Слезай!

Голос сначала был спокойным, необычайно спокойным. А потом она постепенно начала паниковать.

– Слезай! – повторила она громче. – Черт побери, слезай уже! – Она завертелась, начала пинаться. – Слышишь? Ты вообще слушаешь? Слезай!

– Ради бога, Джейк, заставь ее заткнуться! Кто-нибудь услышит!

Джейк ударил ее. Сильно. И голова Элисон отлетела на пол.

– Черт. Блин, – ругнулся кто-то.

– Идем, – позвал Скотт. – Джейк, слышишь? Идем!

Если бы Джейк обернулся, он увидел бы зажженную спичку в руке Скотта. Увидел бы, как Пит и Чарли удирают.

– Оставь ее, Джейк! Надо уходить.

Скотт не ждал ответа Джейка. Он бросил спичку на стол Элисон Бёрч, который мгновенно вспыхнул. Не глядя на Джейка, Скотт побежал следом за друзьями. И они ушли, сбежали… оставив Джейка и Элисон наедине.

Элисон пришла в себя под мрачным взглядом Джейка. Он не шевелился, как мертвец, несмотря на огонь, его окаменевшая фигура озарена адским пламенем.

– Джейк? Что ты делаешь, Джейк?

Он был на ней, всем весом своего тела. Маленький крестик на шее Элисон запутался на руке Джейка и врезался ей в горло.

– Джейк? Джейк, пожалуйста. Слезь.

Что-то затрещало. Порвалось. Лассо затянулось у нее на ребрах, и Элисон с ужасом осознала, что это пояс ее юбки.

Она завертелась. Почувствовала, как хватка Джейка ослабла, исчезло сковывавшее ее давление – а потом оно вернулось с удвоенной силой, и рука сжалась у нее на горле.

– Нет, – услышала она собственный голос, – Пожалуйста, прекрати… Не надо…

Она знала, что сейчас произойдет. Никогда она еще не испытывала такого страха. Может, во сне, в кошмаре, где человек бессилен перед подступающим ужасом, но от кошмара всегда можно проснуться. Во сне чувства притуплены. А здесь, сейчас, Элисон видела, слышала и чувствовала все. Она ощущала его сжимающиеся пальцы, противное давление в его джинсах. Она чувствовала его голод, горький привкус, от которого ее тошнило. Ее и вырвало, как только Джейк отпустил горло и повел пальцами по ней, под нее, в нее.

Когда все закончилось, она замерла, а глаза не отрывались от открытой двери. «Спасите, – говорил ее взгляд. – Кто-нибудь». Но никто не пришел, никто не спас ее, и Элисон ничего не могла поделать.

17

– А потом был пожар.

Пожар. Преступление, которое Джейк и остальные спланировали и осуществили, превратилось в короткий эпилог.

Сюзанна рыдает. Чувствует себя обманщицей, но не может остановиться. Представить, через что прошла Элисон, взглянуть на все ее глазами – это больше, чем она может выдержать.

– Потом был пожар, – это все, что она может сказать.

Не совсем такой, как планировали мальчики, но все равно повредил достаточно. Школу потом закрыли на неделю, а главное крыло почти на три месяца. Пришлось устроить временные классы на спортивном поле, которое с приходом дождей превратилось в грязное месиво.

– Ты там была? Ты все видела?

Сюзанна фыркает. Ей приходит в голову, что она представляет собой жалкую развалину. Ей все равно, как она выглядит, но ее беспокоит беспомощность. Из-за Эмили.

– Видела. Сработала сигнализация, и нас всех эвакуировали на улицу. В школе не было системы пожаротушения, так что, пока мы вышли на улицу, пламя уже достигло крыши. Творился хаос. Большинство, в основном родители, отказывались покидать спортзал, не зная, где их дети. Другие, не найдя детей на улице, возвращались в здание. Сквозь стену пламени, если им удавалось пробить путь. Вокруг здания и с центрального входа, если не удавалось.

Тогда Сюзанна думала, что это худшее, что может случиться. Испуганные дети, паникующие родители. Но как потом выяснилось, кроме огня было еще одно явление из преисподней. Неистовство разочарования и желания, жестокое и разрушительное, как каждый язык пламени, который могла предугадать Сюзанна.

– Но никто не пострадал.

– Нет, – отвечает Сюзанна, – не от огня. – Она вспоминает вопрос Адама: «Ты хотела бы, чтобы все прошло так, как они задумали?» План, имел он в виду, огонь. И ее ответ: «Больше всего на свете». Потому что если бы пожар в здании был худшим из событий, Элисон бы не оказалась вовлечена, Джейк все еще был бы жив и ничего из этого сейчас не происходило бы.

А потом ее поражает идея. Под новым углом, как ранее не приходило в голову.

Ее внук. Напротив нее, угрожая ее дочери, сидит внук Сюзанны.

– Для тебя это должно было быть облегчением, – говорит Адам. – То, что ты не ответственна за другие разрушенные жизни.

Сюзанна молчит. Не может говорить.

– Расскажи мне о Джейке, – требует Адам, меняя тему. – Ты же была с ним, когда он рассказывал все полиции? Да, Сюзанна? Как Джейк себя вел, как тебе показалось?

– Как он себя вел?

– Ты бы сказала, что он смущен?

– Конечно, ему было неловко, – отвечает Сюзанна, пытаясь привести в порядок глаза. – Он был шокирован. Он… – Она мучительно подбирает слова. Как объяснить, как Джейк себя вел после всего произошедшего? Сначала казалось, что он не собирается раскаиваться, словно не осознавал ужаса содеянного. Он не выглядел сбитым с толку, наоборот, отлично владел памятью, без запинки перечислял последовательность событий. Он не помнил, как они выбрались – как он выбрался из горящего здания после того, что сделал, как Элисон выбралась следом за ним – и это должно было дать Сюзанне ключ к его психическому здоровью. Возможно, еще то, как он пересказывал события. Его тон, движения как у робота, без тени эмоций. Сюзанна сидела позади Джейка, когда он записывал свои признания на камеру, и она была вынуждена отвернуться к стене. Он монстр, говорила она себе. Я вырастила монстра. Она не могла прикоснуться к нему, не смогла бы подержать его за руку, если бы он попросил. Впрочем, он не просил. Он держал руки сложенными на коленях, даже не брал стакан воды.

Конечно, все было ровно так, как она сказала Адаму. Джейк был потрясен. Глубоко потрясен, едва мог пошевелиться. Эмоции под замком у него внутри. Он их отрицал, подавлял, теснее запихивал вглубь, все глубже… а потом взорвался.

– Джейк был потерян, испуган, смущен, – говорит Сюзанна Адаму. – Он изо всех сил пытался понять, что натворил.

И не только Джейк. Часть Сюзанны до сих пор не верила, что это на самом деле произошло.

Адам взвешивает ее ответ. Сюзанна не понимает, доволен он или нет.

– Но ты просто все приняла? Не усомнилась ни в одном слове Джейка?

– Ты о чем?

– Говоришь, он был потрясен. Потерян. И не спросила себя, правда ли он сделал все то, о чем рассказал?

– Я в это не поверила, если ты об этом. Я не могла поверить. Но были улики. Показания Джейка, показания Элисон.

– Ты поверила, что не он устроил поджог. Хотя они и это на него повесили.

– Это другое, – говорит Сюзанна, не совсем понимая, к чему он клонит. – Элисон подтвердила версию Джейка, что Скотт бросил спичку. Скотт, Пит и Чарли твердили, что огонь зажег Джейк. А Элисон… в конце концов она призналась, что не уверена, что не помнит даже наверняка, как оказалась на полу. Полиции не оставалось ничего, кроме как обвинить Джейка, особенно учитывая его признание.

Адам скривил губы.

– А моя мама? – спрашивает он. – Она выбралась. Она ускользнула от огня, как и Джейк. Думаешь, как это произошло?

– Наверное, инстинкт. Просто инстинкт, как и с Джейком.

Сюзанна представляет себе, как Элисон бредет по коридору, в опаленной порванной одежде, легкие разрываются от дыма. Она видела фотографию, снятую сразу после того, как ее нашли парамедики: Элисон, закутанная в простыню, скорчилась на земле у машины «скорой». «Выжившая», как назвали ее газеты, еще до того, как можно было прочитать статью и узнать, как много она пережила.

Адам встал с кресла. Он говорит, постукивая ножом по бедру.

– Что ты чувствовала, когда поняла, что Скотт и остальные легко отделаются? – интересуется он. – Они утверждали, что просто пошли прогуляться. Да? Жидкость для розжига, спички, которые у них были с собой: они заявили, что не собирались их использовать. Это шутка, говорили они, они просто валяли дурака, а вот Джейк потерял контроль. И полиция им поверила.

– Нет! – протестует Сюзанна. – Просто невозможно было опровергнуть их слова. Трое против одного. Скотта и остальных должны были наказать. За поджог, за удар, нанесенный твоей матери. И они оставили ее в огне!

Адам оборачивается к ней. Невероятно, он улыбается.

– Ты знаешь, что Скотт попал в тюрьму? – спрашивает он.

– Что?

– Я провел расследование. Я не знаю, в тюрьме ли он сейчас, но он сидел, неоднократно. За разное. Так что он получил по заслугам. А Чарли… я не смог выяснить, что стало с Чарли. Наверное, ничего хорошего. Что до Пита – подумай только – Пит стал пожарным.

– Шутишь, – не верит Сюзанна.

У Адама видны ямочки на щеках.

– Точно, – признает он. – Но разве было бы не здорово? Это не так. – Он подносит нож к глазам, изучая лезвие. – На самом деле Пит погиб.

Сюзанна сглатывает. Стирает пот с ладоней.

Адам замечает ее замешательство.

– Это не я, если ты об этом подумала. Это был несчастный случай. Что-то на работе. Возгорание, что вполне ожидаемо.

Сюзанна видит, что теперь Адам совершенно серьезен.

– Послушай, – начинает она. Ерзает, сползает на краешек сиденья. Она наклоняется к Адаму, насколько возможно, не вставая. Вот оно, прямо сейчас: никогда она еще не была настолько близка к тому, чтобы напрямую выпрашивать.

– Послушай, – повторяет она. – Извини. Мне очень, очень, очень жаль. Жаль, что случилось с твоей мамой. Что мой сын с ней сделал.

Она протягивает руку, а потом заставляет себя ее опустить. Сцепляет руки в замок. Вот теперь она правда умоляет.

– Это было ужасно. Сущий кошмар, и я едва могу представить себе, как это повлияло на твою жизнь. Я вижу, как это повлияло, как ты зол и разочарован. И ты прав. У тебя есть право злиться, особенно на меня. И я сделаю, честно сделаю, все, о чем ты попросишь. Но пожалуйста – пожалуйста – отпусти Эмили.

Сюзанна не знает, чего она ожидает. Что Адам внезапно примет ее извинения? Возьмет письма и сумку, отдаст ей телефон Эмили и радостно пойдет своей дорогой? Ну ладно. Будто она ребенок и его достали ее вечные вопросы. Так и быть, прощаю. Пусть все обиды останутся в прошлом.

Но вместо этого он смеется:

– Тебе жаль? Тебе жаль, что случилось с моей мамой, – повторяет он. – Ты все еще не понимаешь? После всего, что я рассказал, после всего, что рассказала ты.

Сюзанна смотрит на него пустым взглядом.

Адам принимается ходить по комнате.

– Скажи что-нибудь о письмах, – требует он. – Я все еще не знаю, что ты о них думаешь.

– Что я о них думаю?

Адам ждет, а Сюзанна даже не знает, чего.

Она трясет головой.

– Извини, я…

– Письма, – с нажимом говорит Адам. – Записки, которые твой сын написал моей матери. Они были доказательством его любви к ней. Ты так не думаешь?

«Любви? – думает Сюзанна. – Ты это всерьез?»

– Они показывают, что он увлекся. Возможно, он думал, что влюблен.

Она сказала не то. Ловит отблеск раздражения во взгляде Адама.

– Но могли ли они что-нибудь изменить? – давит он. – Я имею в виду, в суде.

– Но суда же не было. Никогда…

Адам в мгновение ока метнулся на другой конец комнаты и поднял нож.

– Я знаю, что суда не было, Сюзанна! Я знаю это! Я спрашиваю – если. Если бы был суд. Могли ли письма что-то изменить?

Сюзанна глубже устраивается в кресле. Руки сжимают рукоятки.

– Что изменить? Я не понимаю, о чем ты!

– О Джейке! О приговоре. Был бы он признан виновным?

– Нет. Нет. Он изнасиловал ее. Что изменится от того, что он сначала ей написал?

И это снова не то, что хотел услышать Адам. Он с отвращением отворачивается.

– А в твоих глазах, Сюзанна? – парирует он, повернувшись к ней спиной. – В твоих глазах они что-то меняют? – Он поворачивается, чтобы взглянуть на нее.

Сюзанна трясет головой. Она не знает, что сказать.

– Как ты думаешь, что они могут поменять? – парирует она. – И зачем ты мне их сейчас показал? Как ты думаешь, что они доказывают?

– Мне правда нужно это разъяснять?

– Да, пожалуйста!

Адам вонзает нож в стол. Он проходит по комнате и возвращается, вставая прямо перед Сюзанной. Он перечисляет, попутно загибая пальцы:

– Письма. Они доказывают, что Джейк любил ее. Это раз.

Теперь Сюзанна не собирается возражать. Адам продолжает, утирая слюну:

– Два. Суда не было. Моя так называемая мама забрала заявление.

– Да, но…

– Но что, Сюзанна? Что?

Сюзанна съеживается.

– Ничего, – бормочет она.

– Три! Она не только сняла обвинения, она изменила собственные показания. Сказала, что Джейк ее не насиловал.

– Но…

Снова нечто в глубине горла рвется наружу. Она хочет возразить, хотя даже не понимает, что говорит Адам, что он пытается доказать. Эти его пункты, раз, два, три, настолько знакомы. До тошноты, безумно знакомы.

– Четыре: ты только что признала, что Джейк испытывал потрясение, что произошедшее запутало его. А значит, его признания можно не учитывать. Никто не видел, как он насиловал мою маму. Свидетелей ведь не было. А он потом взял свои слова обратно, все до последнего.

– Но… – это само собой вырвалось быстрее, чем Сюзанна успела себя остановить. Джейк просто отказался от своих показаний, как Элисон отказалась от своих. И вообще, это даже не Джейк, на самом деле не он. Это Нил, их адвокат, она сама – потому что правда в том, что Сюзанна последовала совету адвоката так же, как и Нил.

– Джейк делал то, что все говорили ему делать, – заявляет Сюзанна, – поэтому он изменил рассказ, а не потому, что сказанное изначально было неправдой.

– Пять! Даже в газетах писали, что Джейка осудили ошибочно. Называли его жертвой, заявили, что все это балаган. Я знаю, ты над ними смеешься, и смеешься надо мной за то, что я их читаю, но в газетных статьях всегда есть доля правды. Они не могут печатать полную ложь. На это есть законы!

Это словно… слушать Нила. Безрассудство, наивность. Окровавленная неправда. Чего Сюзанна не может вычислить, так это почему Адам говорит об этом.

– Ты говоришь, что… – Сюзанна качает головой, на этот раз от недоверия. – Что ты говоришь, Адам? Что этого не происходило? Нападение, изнасилование, то, что мой сын сделал с твоей мамой. – Она делает дикий жест в направлении Адама. – Ты же здесь стоишь. Ты живое тому доказательство!

– Нет, я говорю не об этом! Я не говорю, что у них не было секса. Конечно, это я не отрицаю.

– Секс? – Сюзанна просто смотрит на Адама, и у нее в памяти всплывают некоторые его фразы. Что он говорил о «чувствах» Джейка по отношению к Элисон, об их «отношениях». Ради бога, он ведь говорил о любви!

И секс. Секс!

– Это не был секс, Адам. Это было изнасилование. Насилие. Секс – это красиво, радостно. Изнасилование – там все наоборот. Оно подлое. Жестокое. Самое ужасное, что можно совершить, а потом оставить в живых.

– Да ладно, – кривится Адам, и насколько Сюзанна понимает, он не прочь дать ей пощечину. – Секс, обычный секс тоже может быть грубым. Сильным. Даже неуместным. Я признаю, что их отношения были неуместными, Сюзанна. Я говорю только, что возможно, учитывая все свидетельства, это не было изнасилование. На самом деле нет. Возможно, на самом деле у Джейка и моей мамы был секс, и потом Джейк спас маму от огня. Это единственный осмысленный вариант. Помнишь, он же любил ее? Он практически говорит это в своих письмах!

Вот оно: свидетельство, будто Сюзанне не хватало раньше, насколько Адам травмирован. Психически неуравновешен. Его суждения столь же запутаны, как его логика.

Сюзанна смотрит на него и догадывается, как выглядит сама. Адам замечает ее взгляд, недоверие в глазах и смотрит на нее с нескрываемым презрением.

– Вот видишь, – говорит он. – Я как раз об этом и говорю.

Сюзанна заставляет себя закрыть рот. Следит, как Адам вновь ходит по комнате, словно пытается сбежать.

– Твоя мама… – начинает Сюзанна. Адам не выдает, что слушает, но Сюзанна все равно заставляет себя продолжать: – Адам, твоя мама забрала показания, потому что ей было стыдно. Для женщины насилие это… не только очень тяжело вынести. Это унижение. Это перспектива еще раз все пережить. На допросах полиции, в суде, на перекрестных допросах. А потом еще надо как-то все объяснить друзьям и семье. Нельзя надеяться, что получится убедительно объяснить, что это не твоя вина, даже частично. Женщина, подвергшаяся насилию, должна же была сделать что-то, чтобы спровоцировать это. Заслужить.

Сюзанна говорит, будто бы знает по собственному опыту. И хотя Сюзанна никогда не становилась жертвой такого ужасного преступления, она так вдохновенно рассуждает, будто сама пережила подобное. Да и как иначе?

– Вот почему она забрала показания, Адам. Вот почему она изменила свой рассказ. Она сказала, что солгала, а потом убежала, исчезла, потому что это проще, чем еще раз пережить произошедшее в суде, и потом каждый день жизни. Приговорить себя к…

И тут до нее доходит: она была беременна.

Ну конечно.

Элисон была беременна.

Сюзанна всегда предполагала, что Элисон сняла обвинение с сына Сюзанны по причинам, которые она назвала Адаму. Стыд, унижение, страх. Но на самом деле она убежала из-за ребенка. Потому что узнала, что беременна. Она была католичкой. Она была женщиной, будущей матерью. И она хотела защитить своего ребенка.

Адама.

Его мама сбежала из-за него. Он – причина того, что Джейка отпустили. Сегодня публичный враг, а завтра жертва. Все из-за Адама.

– Ты не понимаешь. Я знал, что ты не поймешь, так и есть.

Сюзанна не заметила, как Адам подошел так близко. Он склонился над ней, силуэт на фоне темнеющего окна. Нож блестит у него в руке.

– Ты о чем? – удается произнести Сюзанне.

– О том, что не важно, что мама изменила показания. И не имеет значения, было изнасилование или нет.

– А что тогда важно? Если ты не веришь, что это было изнасилование, почему содеянное Джейком так тебя злит? Почему ты здесь?

Адам поворачивается, и Сюзанна видит его улыбку, полную ярости.

– Вот. Вот почему я здесь.

На секунду Сюзанна думает, что он говорит о ноже, что они дошли до того момента, до горького конца, и когда Адам подходит к ней, она с трудом сдерживает желание закричать.

Но он сует ей в руку лист бумаги. Та же голубая бумага для авиапочты, те же неряшливые каракули. Последнее письмо – и оно объясняет Сюзанне все. Что Адам думает, почему он здесь, откуда он знает. Потому что все в нем записано на бумаге перед ней: каждая деталь самого сокровенного секрета Сюзанны.

Эмили

13 сентября 2017

Странно. Когда я утром услышала стук в парадную дверь, я откуда-то знала, что это Адам. И все равно, когда я открыла и увидела его перед собой, я не смогла сдержать тревоги. Из-за мамы. Из-за всех этих тайн, ведь что бы она сказала, узнай, что мы с Адамом встречаемся, тем более собираемся вместе уехать завтра утром. (До сих пор не знаю, куда Адам меня повезет и как мы поедем, ничего не знаю, кроме того, что это наконец-то случится!)

Так или иначе, я вот о чем: я паникую, когда открываю дверь, потому что не хочу все разрушить, нашу секретную поездку, только не теперь, когда она так близка. К тому же мне надо выходить в школу примерно через десять минут, иначе я опоздаю на автобус.

Адам смеется, видя мое лицо.

– Кажется, ты мне не рада.

– Что? Нет! – говорю я. – Я удивлена, вот и все. – Я не могу не заглядывать ему за плечо.

Он снова улыбается.

– Не волнуйся, она уехала, я видел.

– Что? Кто?

– Твоя мама. Я спрятался там, за тем фургоном, пока не убедился, что она уехала.

– Я знаю. Просто она ведь может вернуться.

– Разве она сегодня не работает?

– Кажется, работает.

– Тогда она не вернется. Поверь мне.

Я порываюсь спросить, как он может быть так уверен, но штука в том, что он прав. Мама уехала двадцать минут назад, без нескольких минут восемь, и раз она до сих пор не вернулась – ну, она могла что-то забыть, например, – значит, она не приедет до обеда, а может и часов до шести.

– Ты не пригласишь меня войти? – продолжает Адам, теперь он заглядывает мне за спину.

– Да. Конечно. Заходи. Извини.

Я отступаю, и он протискивается мимо меня. Я бросаю быстрый взгляд на дом соседей, но в окнах никого не видно, и машины на парковке тоже нет, так что, по-видимому, они тоже уехали на работу.

Я пытаюсь расслабиться.

– Так что ты тут делаешь? – говорю я, стараясь прозвучать довольной.

Я поворачиваюсь и вижу спину Адама, уходящего по коридору. Он смотрит налево, направо, вверх, вниз, словно зашел в музей, а не в самый обыкновенный дом восьмидесятых.

– Адам?

Я закрываю дверь и спешу за ним. Он направляется на кухню в дальнем конце дома, а я совершенно не помню, в каком она состоянии.

– Так как ты здесь оказался? – спрашиваю я еще раз, догнав Адама. А потом меня ошарашивает мысль: – Откуда ты знаешь, где я живу?

– Что? – Адам заглядывает через порог на кухню. Поворачивается лицом ко мне. – Ах, да ты же сама сказала.

– Разве?

– Ну да.

Я хмурюсь. Я помню, что называла район, но не точный адрес. Ну, наверное, все же называла, и все равно сейчас нет времени об этом думать, потому что Адам пошел дальше, на кухню.

– Как мило. Просторно. Твоя мама неплохо зарабатывает, да?

У нас обычная кухня. У Фрэнки кухня намного лучше. У них есть такой островок, где можно посидеть и позавтракать, и еще огромный американский холодильник, который выкатывает лед через дверцу, а с потолка в центре кухни свисает вешалка для сковородок или как это называется. Как люстра, или произведение искусства. А наша просто… Самая обыкновенная кухня. Белые шкафы, серые столешницы, дешевый ламинат. Едва остается места на стол, и по мне это довольно убого. Мы с мамой все время сталкиваемся у раковины.

И еще гора немытой посуды. Я должна была вымыть все после завтрака, но задержалась наверху. (В теории паковала вещи, а на самом деле просто выложила все на кровать. Ну как можно собраться в поездку, если даже не знаешь, куда едешь?)

На кухне просто бардак, вот в чем дело. Еще и белье развешано. Слава богу, простыни, не трусы, но все же.

Адам видит мой взгляд и, видимо, замечает странное выражение на лице.

– Что-то не так? Надо было разуться? Боже, извини. – Он наклоняется, чтобы развязать шнурки.

– Нет, нет, не нужно. Я просто тебя не ждала. Здесь не всегда такой беспорядок, честно.

– Беспорядок? – Адам оглядывается, словно чего‑то не заметил. Потом смотрит на меня, как на сумасшедшую.

– Никакого беспорядка, по-моему, нет. Здесь очень уютно. По-настоящему. Знаешь, как в настоящем семейном доме.

Тут я вспоминаю о его детстве, о том, как он вырос. Его мама умерла, а отец подонок. И понимаю – какая, в сущности, разница? Пара мисок от хлопьев в мойке. Ну и что? Наконец я успокаиваюсь. Улыбаюсь, теперь искренне, и вспоминаю: это Адам. Что до школы, я сегодня все равно опоздала бы, слишком туго шел сбор вещей в поездку. Тем более я прогуляю следующие два дня, так что лишний час сегодня уже не имеет значения.

Поэтому я говорю:

– Хочешь экскурсию? По остальной части дома?

А Адам улыбается в ответ и говорит:

– Знаешь что? Хочу.

Через полчаса мы оказываемся у меня в спальне. Экскурсия заняла много времени, хотя и показывать-то нечего. Я так думала, по крайней мере, но видимо… Не знаю, прозвучит очень высокопарно, но я, похоже, недооценивала, насколько Адам мне дорог. Знаешь? Он вел себя так же, как я бы вела себя, осматриваясь в его доме. Ему интересна каждая мелочь. Даже комната мамы. Особенно комната мамы. Наверное, еще одно свидетельство, что мама для него – больная тема. Ну, знаешь, он не то чтобы ревнует… но завидует. И еще скучает. По своей маме. Он рассмотрел мамины вещи, ее кровать, книги на прикроватном столике, все-все. Но не напрямую. Притворялся, что изучает вид из окна. Наверное, смущался. Я уже выучила, что Адам не показывает своих чувств в открытую. Я подумала, что это очень мило. Поэтому, хотя я знала, что мама не одобрила бы, я позволила Адаму смотреть, сколько захочет.

А потом мы сидели у меня в спальне.

– Ого! – воскликнул Адам, увидев мою кровать. Точнее не кровать, а вещи на ней. Я же говорила, я почти опустошила шкаф. Джинсы, платья, блузки, туфли – все здесь, словно я все утро сооружала костер. И честно говоря, мне ровно это и хочется сделать со своими вещами, потому что я их не выношу. Особенно некоторые платья, и о чем я только думала?

– Это все на завтра? – спрашивает Адам, и я улыбаюсь ему в ответ.

– Не все, конечно, – говорю я. Я замечаю лифчик (чистый!) на полу рядом с ногой и заталкиваю под кровать. – Но знаешь, это сложно. Решить, что взять с собой, когда не представляешь, чем мы будем заниматься.

Я надеюсь, что Адам даст мне какую-нибудь подсказку, хоть как-то намекнет, но он только продолжает улыбаться.

– Не беспокойся, – говорит он. – Просто возьми что-нибудь удобное. Может, еще свитер. Может быть прохладно.

А вот это немного странно, по прогнозу во всей стране солнечно и плюс двадцать пять. Наверное, он имеет в виду ночь.

– Ты говоришь прямо как мама, – замечаю я, а он опять просто улыбается.

– Ты же готова? – спрашивает Адам. – Вещи ты еще не собрала, это я вижу. А с Фрэнки? Я поэтому и зашел. Убедиться, что все улажено.

– Да, все в порядке, – гордо заявляю я. – Мама думает, я, как обычно, ночую у Фрэнки, а Фрэнки думает, что мама меня не отпустила.

Я не знаю, поверила ли мне Фрэнки, но главное, чтобы меня никто не хватился, а в пятницу вечером я уже буду дома.

– А что с музыкой? – спрашиваю я Адама. – У меня есть такая маленькая колоночка к телефону. Взять с собой? И что там с вай-фаем? Мне скачать пару плейлистов заранее? Какого рода, как думаешь? Может, просто акустику? Что-нибудь романтичное?

– Конечно, – отвечает Адам, – что хочешь. Хотя, честно говоря, у нас будет немного времени на музыку.

– Я просто думала, что, когда мы будем… – я чуть не сказала «в постели»! – отдыхать. Может, вечером?

– В планах такого не было, – говорит Адам. – Отдыха, в смысле. Следующие два дня будут очень насыщенными. Для нас обоих.

– Правда? – Я улыбаюсь так широко, что у меня едва губ хватает.

– Правда.

– Ой, а деньги? – вдруг вспоминаю я. – Я собиралась снять после школы. Как думаешь, сколько нам понадобится?

– Об этом не беспокойся, – успокаивает Адам.

– Но…

– Серьезно. Не беспокойся об этом. Забудь о музыке и о деньгах. Главное сама приходи. Больше нам обоим ничего не понадобится.

Я сажусь на кровать рядом с ним.

– Так где мы встречаемся? И во сколько?

Адам доволен, что мы наконец перешли к делу. Он поворачивается ко мне.

– Ты же знаешь, где станция?

– Вокзал?

Адам кивает.

– Конечно, – киваю я. – Мы что, на поезде поедем? Боже, я обожаю ездить на поезде.

– Эмили…

– Однажды, я была маленькой, и мы с мамой ехали на поезде до самого Брайтона. Я же рассказывала о том дне в Брайтоне, да? Но поездка туда, на поезде, это…

– Эмили, – строго говорит он. – Выслушай меня. – Я, наверное, отшатнулась, потому что он сказал это таким учительским тоном. – Извини, – продолжает он. – Просто это важно. Понимаешь?

Я понимаю. Я виновата, что болтала, как возбужденная малолетка.

– Конечно, – отвечаю я. – Извини. Продолжай. Я внимательно слушаю.

Адам делает глубокий вдох и объявляет:

– Итак, завтра. За станцией есть старые склады. Понимаешь, о чем я?

– Старая парфюмерная фабрика? С такими большими выцветшими буквами на стене?

– Да, она.

– Что… – начинаю я, но обрываю себя. Жду, пока Адам объяснит.

– Там есть дырка в заборе рядом с воротами, ты в нее пролезешь, – говорит он. – А сзади, если пройти мимо главного входа, будет вереница складских ангаров. Как гаражей. Там и встретимся. Перед желтой дверью.

– Желтой дверью?

– Да. И проследи, чтобы тебя никто не заметил. Гаражи все пустуют, склады заброшены, так что там никого не будет. Но в теории туда ходить не разрешается, и ты же не хочешь, чтобы тебя узнали. Приходи пораньше, около половины девятого, и все будет хорошо.

– Эмм… о’кей, – соглашаюсь я. – Поняла. – Я отдаю честь, и Адаму это нравится, сразу заметно. Странное место для встречи, но я ничего не говорю, потому что не хочу, чтобы Адам опять разозлился. И потом, в конце он все объяснит и без моих вопросов.

– Не говори никому, – просит он, беря меня за руку. – Я там живу в последнее время. Пока не найду работу.

– Ты спишь на складе? – удивляюсь я. Слова вырываются прежде, чем я успеваю себя остановить. Подумать только, а я переживала, что Адам подумает о моем доме!

Адам просто кривовато улыбается.

– Только последнюю пару недель. У меня была комната, но не срослось. И там не так уж плохо. Сухо, безопасно, никто не беспокоит. И к тому же, что лучше всего, совершенно бесплатно. А в центре отдыха за углом даже есть душ. Им можно беспрепятственно пользоваться.

Ох, Адам. Бедняга.

Я не говорю это вслух, но слова звучат у меня в голове. Я кладу вторую руку поверх его.

– Да ладно, там круто, обещаю, – заверяет Адам. – А на следующей неделе… ну, я уверен, что перееду.

– Переедешь?

– Да нет, я не уеду. – Он подносит мою руку к губам. Они холодные и сухие, но у меня все равно мурашки по спине бегут. Я дрожу, а Адам с улыбкой произносит: – Доверься мне. Ты от меня так быстро не отделаешься.

Я улыбаюсь и теперь я целую его руку.

– Значит, до завтра, – говорю я.

– До завтра, – отвечает он, и я вижу, что он в таком же предвкушении, как и я.

19.00–20.00

18

В итоге.

Сюзанна точно помнит, как все развивалось.

Она впервые узнала, что что-то случилось – что‑то похуже пожара – когда вернулась вечером домой. На дорожке стояла полицейская машина, по всему дому горел свет. Она в последнее время не следила за режимом сна Джейка, но он обычно не выходил из комнаты в это время ночи. И Нил должен был уже спать. Хотя бы запереться в «игровой» в тусклом свете монитора, с тлеющей сигаретой в пепельнице на подлокотнике.

Сюзанна решила, что полиция приехала из-за пожара. Уже было за полночь, и последние несколько часов Сюзанна помогала учителям, директору и полиции навести хоть какой-то порядок во всеобщей панике. Хотя, по правде, когда установили заграждение, а детей и родителей пересчитали, она в основном стояла и смотрела, как и все. Похоже на ночь Гая Фокса, только без ощущения праздника. Старшие ребята, от этого никуда не денешься, смеялись и радовались, но большинство были хмурыми, толпу накрыло потрясением, словно простыней.

Кроме отдельных возгласов ликующих школьников доносились только крики пожарных и треск огня. Он был поразительно громким, намного громче, чем Сюзанна могла себе представить. Его гул пугал больше, чем вид пламени, танцующего на крыше. Каждый хлопок, каждый взрыв служили еще одним ударом, слышимым напоминанием, как много разрушений наносится зданию изнутри. Пламя на этом фоне казалось чуть ли не чарующим. Если бы не шум и запах горелого, сложно было бы поверить, что нечто столь прекрасное может быть столь разрушительным.

Так что да, когда Сюзанна увидела полицейскую машину на подъездной дорожке, она не сомневалось, что это по поводу школы. Изначально она думала, что здание загорелось случайно, но пока она стояла там снаружи, слухи о поджоге распространялись с той же скоростью, что и огонь. Возможно, полиции нужны были свидетели. Но она не могла угадать, какого рассказа от нее ожидают и почему они так оперативно приехали.

Она помнит, что достала ключ задолго до того, как подошла к двери. Помнит, как зашла в холл, прошла через кухню, не снимая ни туфель, ни пальто. Она все еще держала сумочку в руках, когда констебль, на удивление пожилой для своего ранга, внезапно обратился к Нилу, чтобы подтвердить ее личность.

– Это ваша жена? – спросил он, словно бы – что еще? Она могла быть его любовницей? Или женщина не может ответить сама?

Нил, необыкновенно тихий, только кивнул.

– Чем могу вам помочь? – спросила Сюзанна, раздраженно обращаясь к его коллеге, молодой женщине в униформе констебля.

– Боюсь, кое-что случилось, – сказал полицейский-мужчина, прежде чем его коллега успела ответить. – Вам и вашему мужу придется проследовать с нами.

– Вы о пожаре? Я знаю, я там была, я видела. Я только…

И тут ее осенило: а почему Джейка нет внизу? Здесь полиция, свет везде горит, почему она не видела, как он подслушивает на лестнице или слоняется в холле?

– Боже мой, что-то случилось? Что-то с Джейком? Он был там, в школе? Он же сказал, что не пойдет!

Она в панике переводила взгляд с лица на лицо. Нил по-прежнему избегал зрительного контакта. Мужчина не реагировал. Юная сотрудница полиции, если только Сюзанне не почудилось, смотрела на нее с нескрываемой враждебностью.

Итак, все началось.

Джейк, ее малыш, ее сладкий любимый мальчик – сидит один в тюрьме.

Эта картинка преследовала ее в тот период жизни, въелась прочнее, чем любая другая. Сильнее, чем тот день, когда Сюзанна вошла в дом и обнаружила сына, свисающего с балюстрады. Конечно, тот момент она тоже вспоминала множество раз, но зрительные образы, картинка в мозгу… размыта. Мозг запрятал ее, убрал с дороги так же, как медсестра ставит ширму. Вместо этого эмоции того дня ранили глубже, чем что-либо. Горе, потрясение, паника угрожали выплеснуться наружу при каждой попытке вспомнить.

Джейк сидит один на скамье, лицо измазано сажей (или чем-то другим, подумала тогда Сюзанна, черты лица стали темнее, хотя все это она осознала только позднее): эта картинка предстает перед ней каждый раз, когда Сюзанна закрывает глаза.

А еще она помнит, как долго выясняла, что же именно произошло. Сначала никто не хотел ей ничего говорить, даже Нил. Поездка к полицейскому участку прошла в молчании. А потом, когда они приехали, история начала постепенно проясняться. И даже узнав, она не могла понять. Она слышала слова:

нападение

происшествие

заявление

жертва

насилие

и их она понимала. Но они теряли смысл, когда речь шла о ее сыне. Полностью. Бога ради, насилие? Как? Когда? Кто? Очевидно, произошла ошибка. Что-то перепутали. Это ошибка, крутилось у Сюзанны в голове.

Одно но: Джейк. Он, как и Нил, избегал смотреть на нее, ни слова не отвечал на ее вопросы. В ту первую ночь Сюзанна не смогла разобраться, где правда. Она спала? Это сон? А как же пожар? Он вообще был?

А потом последовало признание Джейка, на следующее утро, когда от фактов уже стало не скрыться.

Насколько видит Сюзанна, дальнейшее можно разделить на две фазы. Период, когда мир ненавидел Джейка. А потом, что оказалось сложнее перенести, период, когда ненависть исчезла.

Имя почти сразу стало известно. Конечно, из-за возраста газеты не могли его раскрыть, но все знали – Джейк был причастен. Улица, школа, общество – все, чье мнение было важно. Поэтому, когда газеты раскрыли факты дела – учительница (юная идеалистка) изнасилована одним из своих учеников (злобным индивидуалистом), а место преступления (школу!) он поджег, чтобы скрыть следы преступления (все «по неподтвержденным данным», естественно) – уже ни для кого не было тайной, что за всем этим стоял Джейк.

Неизбежно последовала буря. Газеты не могли напрямую показать пальцем на Джейка, но они изливали столько морального негодования, что знавшие, кто виновен (Сюзанна не понимала, куда подевалась презумпция невиновности), отнеслись к нему со всей строгостью. На пути к месту слушания фургон, в котором его везли, чуть не опрокинули. Кирпичи, яйца, фекалии летели в окна дома Сюзанны. То, что сделал Джейк, в его возрасте – отражение болезней современного общества. А современное общество в ответ готово было линчевать дитя Сюзанны.

В тот момент ей казалось, что хуже уже быть не может. Точнее, в тот момент она думала, что может предсказать, как все будет развиваться дальше. Джейк во всем признался полиции. Элисон рассказала свою часть, как и Скотт, Пит и Чарли. Показания остальных мальчиков отличались от версии Джейка, но главное, что тогда уже все знали, что именно произошло. И их жизненный путь уже был предопределен. Встречные обвинения, наказание, возмездие. Сюзанна думала, она точно знает, что ждет их впереди.

Но она ошибалась.

Через шесть недель после ареста Джейка Элисон Бёрч изменила показания. Более того, она исчезла, так неожиданно и бесповоротно, как Сюзанне и не снилось, когда она сама пыталась скрыться после того плевка Эмили в лицо на улице. Сюзанна подумала, что Элисон испытывала отвращение от поднявшейся шумихи. В теории ее личность была под защитой, как и Джейка, но в реальности – в обществе – Элисон сохранила анонимность с тем же успехом, что и сын Сюзанны. А в преддверии полноценного судебного заседания она, без сомнения, испугалась. Возможно, ей еще было стыдно, как и описывала Сюзанна, когда объясняла все Адаму. Сюзанна пыталась связаться с ней вскоре после ареста (она знала, это ужасная идея, адвокаты запретили бы ей, если бы узнали), хотела выразить сожаление, но, что вполне понятно, ей дали от ворот поворот. Так что она не могла знать наверняка, почему Элисон сбежала. Разум возобладал, вот и все. Это единственное, что, по мнению Сюзанны, придавало смысл той омерзительной ситуации.

Но газеты смотрели на все иначе. Естественно, это ведь их работа. Не просто иначе на все смотреть, иначе все описывать, независимо от фактов. Они жаждали крови, и в этом была проблема. Читатели требовали. И когда Королевская служба обвинения вынуждена была закрыть дело Джейка, объявить, что без обвинения, при том, что Джейк изменил показания, у них не было весомых доказательств его вины, обезумевшая от травли толпа обнаружила, что ее лишили жертвы. Это никуда не годилось. Так что прессе ничего другого не оставалось. Они нашли себе новую жертву.

Новостное колесо вращалось с такой скоростью, что у Сюзанны кружилась голова. Джейк не только не был виновен, вещали теперь газеты, он был невинен. С ним обошлись несправедливо. Обвинили ошибочно. Теперь Джейк стал жертвой, а не Элисон. А Элисон Бёрч, которую газеты могли теперь назвать по имени и безнаказанно стыдить – стала преступником. Подумать только, она не только обвинила в изнасиловании ребенка – ребенка, дорогой читатель! – но еще и стояла на своем более месяца, попусту тратя время полиции, вводя в заблуждение общественность и чуть не разрушив жизнь мальчика. А все почему? Потому что она фантазерка. Гонится за вниманием. Кто-то мог бы добавить – шлюха. На самом деле Сюзанну больше всего потрясло то, что газеты, похоже, все время втайне надеялись именно на такой исход. Мальчишка насилует взрослую женщину? Хмм. Человек собаку не кусает. А вот ложное обвинение в насилии, где виновна женщина… Отлично. Готовый материал для авторской колонки на две недели вперед, для воскресного приложения – на целый месяц. Что еще лучше, им не придется бороться с контраргументами. Настырные юристы не будут обвинять в клевете, не будут сгущать оттенки серого. Когда Элисон не будет рядом и не сможет защищаться, историю можно развивать бесконечно.


Сюзанна помнит свои споры с Нилом. Доводы – их была целая цепочка, в сущности, сводились к одному, превращались в единственную запутанную, затянутую в петлю веревку, на которой каждая вспышка пламени создает еще один узел.

Изнасилование забыто, поджог прощен, и Джейк – ее сын – сорвался с крючка. И муж теперь желал знать, что не устраивает Сюзанну.

– Ничего не забыто, – настаивала Сюзанна. – Ничто не прощено. Да, они говорят, что пожар был несчастным случаем, зашедшим слишком далеко розыгрышем, но ему еще придется столкнуться с обвинениями. И Джейк – не невинная жертва, которой его представляют. Ты сам знаешь, что это не так! Он виновен. Он это сделал, весь тот ужас, в котором его обвиняют.

– Но его же не обвиняют. В этом и дело. Его больше ни в чем не обвиняют. Почему ты не можешь просто порадоваться за него? Порадоваться, что все в прошлом. Как любая нормальная мать!

– Нормальная?

– Да, нормальная. Твой долг – встать на сторону сына, что бы ни случилось. Твоя ответственность.

Сюзанна не могла поверить в то, что слышала.

– Ты, ты смеешь говорить мне об ответственности? – сказала она. – Да ты все свободное время проводишь, прячась от семьи. Кто придумал, что отцовство – это вести себя как подросток?

Нил фыркнул и взмахнул рукой, он бы с радостью ушел, но это бы только подтвердило правоту Сюзанны.

– Как насчет умения отвечать за себя? – продолжила Сюзанна. – Не пора ли научить этому нашего сына? Джейк сделал это. Он признался. Он изнасиловал кого-то – изнасиловал, Нил! – а потом поджег школу.

– Это был не он! Джейк ничего не поджигал!

– Он собирался! И ты это знаешь не хуже меня!

– Бога ради, потише.

– А что, боишься, твой сын услышит, что на самом деле думают его родители? Боишься показать ему, как надо поступать?

– Значит, теперь это мой сын?

– Наш. Я имела в виду наш.

– И что значит – показать, как надо? Это не в наших силах. Она сбежала. Она решила снять обвинения, сказала, что все выдумала. Что мы с тобой можем поделать? Что остается Джейку, кроме как благодарить судьбу за второй шанс?

Вот оно.

Сюзанна сама не знала.

Она знала только, что сейчас все неправильно. Все. Да, Джейк ее сын, и она понимала, что больше всего должна сейчас быть благодарной, ровно как убеждал Нил. Джейк только ребенок, он совершил ошибку, и всем, кто ошибся, надо давать второй шанс. Эту линию гнул Нил. Но Сюзанна спотыкалась о чудовищность ошибки Джейка. К тому же, как можно назвать действие вроде насилия – ошибкой? В поле сексуальности, ошибка это, скажем… подкатить на танцполе и получить отказ. Заниматься сексом с незнакомцем без презерватива. Но изнасилование – ошибка? Сбить молодую женщину на пол, удерживать ее там, насильно взять ее, жестоко обойтись, а потом сказать: «Ой»?

Нет.

Нет.

Изнасилование – это не ошибка. Это оскорбление. Оно противостоит всему, что дорого Сюзанне, всем ценностям, которые, как ей казалось, она привила своему сыну. Сострадание. Доброта. Рассудительность. Уважение к остальным и к самому себе. Без этого мы ничем не лучше животных.

Нет. Изнасилование нельзя просто забыть. Его нельзя так легко простить. Для Сюзанны изнасилование – бесчеловечно.


Она не могла притворяться. Просто не могла. Но что еще она могла сделать в тех условиях?

Люди все знали. Не широкая общественность, они жадно глотали любую выдумку, которой кормила их пресса. Но друзья, семья – они знали. Некоторые позволили себя обмануть, заняли сторону Нила. Так виделось Сюзанне. Была сторона Нила, и была ее. Но на ее стороне, те, кто знал то же, что Сюзанна, даже если они и не располагали всеми фактами, на самом деле они тоже не поддерживали Сюзанну. Были люди из школы, кто из уважения ко всему, через что прошел Джейк, свели обвинение в поджоге к минимуму, но в то же время явно объявили, что Джейку придется заканчивать обучение где-то еще. А еще были соседи Сюзанны, которые больше не хотели смотреть ей в глаза. Ее брат – родной брат, единственный живой родственник, – если забыть о том дне, когда Сюзанна появилась у него на пороге с плачущей Эмили на руках, – никогда больше с ней не говорил.

Отверженная одними, проклятая другими, Сюзанна не знала, что ей делать. Предать сына или все, во что она верила. Вот в чем выбор. Разве странно, что ей так и не удалось его сделать?


А Джейк. Все время оставался еще Джейк.

Сюзанна не может себе представить, что он чувствовал в те недели после ареста. А когда вернулся домой, когда все обвинения были сняты, он был таким же тихим и замкнутым, каким Сюзанна его знала. Он почти не выходил из комнаты и никогда не отдергивал штор. Он спал с головой под одеялом, как в детстве, когда боялся темноты. Когда ел на кухне, не снимал капюшона, в ушах всегда были наушники. Сюзанна не знала наверняка, играет ли в них музыка.

Она пыталась с ним поговорить, но не очень настойчиво. Надо признать, Нил старался упорнее. Только вот подход Нила заключался в том, чтобы убедить Джейка – ничего не произошло. Что нынешний рассказ прессы – чистая правда. Сюзанна не была уверена, что Нил сам случайно не поверил в него: Джейк только жертва в этой истории, а Элисон заслужила потоки ненависти на своем пути. Сюзанна видела, как он хмурился над газетными россказнями. Не оттого, что так сложно было связать воедино версии, но потому, что изо всех сил старался убедить себя – они правы. Может, все так и было? Может, Джейк не сделал ничего дурного? И он разбрасывал повсюду газеты для Джейка.

Однажды Сюзанна застала обоих в игровой комнате Нила. Она откуда-то вернулась домой… наверное, с прогулки, она тогда много гуляла, просто бродила, всегда по направлению от центра города. И вот она вернулась и услышала компьютер Нила, и обнаружила их там бок о бок. Джойстик у Нила, глаза не отрываются от экрана. Он играл в какую-то тупую видеоигру, где главная героиня – девушка с пышными формами – бегает в коротеньких шортиках. Сюзанна, не веря своим глазам, смотрела на экран, а потом заметила, что Нил еще и пиво дал сыну.

И тут она взорвалась:

– И о чем ты вообще думал?

Она говорила

(орала)

на Нила, думает она, но ударила она Джейка. По плечу, но достаточно сильно, чтобы было больно. Джейк даже не поморщился.

– Боже правый, – выдохнул Нил.

Банка с пивом Джейка опрокинулась на пол, на ковре расползалась пенистая лужица. У ног Джейка стояли еще две пивные банки – пустые, и Сюзанна сразу поняла, что Джейк здесь только потому, что ему посулили алкоголь. На видеоигру он даже не смотрел.

– Ты дал ему пива? – ужаснулась Сюзанна. – Нашему пятнадцатилетнему сыну? Ты напоил его?

Нил вытолкнул Сюзанну в коридор. Они настолько увлеклись попытками задушить друг друга, что не заметили, как Джейк выскользнул из комнаты у них за спиной.

– Черт побери, успокойся уже, – рявкнул Нил.

Сюзанна боролась, пытаясь высвободиться.

– В такие моменты я гадаю, что я вообще в тебе нашла, Нил! Не был ли весь наш брак злополучной ошибкой? И о чем ты только думал?

– Да мы просто отдыхали! – возражал Нил. – Проводили время вместе. Ты разве не этого хотела?

– Я хотела этого пятнадцать лет назад! Теперь уже поздно! – крикнула она. – Как ты не понимаешь? Слишком поздно!

– Ерунда! Только ты опустила руки. Повернулась к сыну спиной. Как ты не понимаешь, что он…

Но он не договорил. Их спор прервал звук захлопнувшейся входной двери, за которым последовало эхо.

Итак, Джейк знал. Он понял, что чувствовала мать. Его это должно было поставить в тупик. С одной стороны, отец разглагольствует о прошедшем. С другой – мать, которая не говорит ничего, но сохраняет такой вид, словно сейчас сломается, со звуком, заглушающим все остальное в комнате.

По правде говоря, она едва могла на него смотреть. Она не могла взглянуть на Нила, не могла посмотреться в зеркало, и когда она бросала взгляд на сына, она не смотрела прямо, глаза оставались на уровне ботинок либо блуждали в пустоте над плечом. Она его любила, она его ненавидела. Она была ему нужна, она была ему противна. Все это время Элисон перемывали косточки в газетах. Снова изнасилована, снова. Сюзанна не могла этого допустить. Не могла позволить, чтобы этот длинный урок, которому она подвергла свое единственное дитя, свелся к тому, как причинить кому-то боль и сбежать. Она не такая, и она не хотела, чтобы таким становился он.

Поэтому она так поступила. Поэтому она пошла тем вечером в комнату к Джейку, пока Нил еще гулял с друзьями, пытался вернуть утраченное детство, делал вид, что он никогда не совершал ошибок ни в роли мужа, ни в роли отца. Хотя разве не это Сюзанна делает с тех пор все время? Делает вид, что того, что она сделала, сказала, всей той ночи не было.

Больше нельзя притворяться. Никаких секретов, никакой лжи. За годы работы консультантом Сюзанне следовало бы понять: не важно, как ты стараешься от чего-то сбежать, прошлое рано или поздно догонит.

19

Дорогая Элисон,

Надеюсь, ты это получишь. Я отправлю его тебе домой; я знаю, ты уехала, но надеюсь, что там кто‑то есть, кто-то занимается твоими делами. Проверяет почту, пересылает письма, все такое.

Кроме того, если ты его получишь, я надеюсь, что ты прочитаешь. Потому что я знаю, сейчас ты ненавидишь любую почту, и, возможно, это письмо отправится прямо в корзину. А может быть, ты откроешь его, увидишь, от кого, и отправишь в корзину, не прочитав, что я хочу сказать. Так что, наверное, мне пора переходить к делу. Ну, прежде чем ты успеешь его выбросить.

Я пишу, чтобы попрощаться. Я знаю, я уже писал, что вот это последнее письмо, но на этот раз я действительно имею это в виду, вот увидишь, обещаю. Потому что теперь продолжать бессмысленно. Если бы я мог, я бы убежал так же, как ты, но я даже не знаю, куда поехать. Это должно быть какое-то другое место, совершенно иное, только мне кажется, что везде все одинаково. Везде все абсолютно одинаково. И вообще, весь мир меня ненавидит. Скотт и ребята. Родители. Все.

Даже ты.

И это раздирает меня изнутри.

Я искал возможности сделать так, чтобы ты поняла. Что я чувствую, думаю – все. Но вместо этого я не мог не думать, что ты ни за что на свете не поймешь, только не после произошедшего. Я должен тебе объяснить. Мне так кажется. На самом деле все дело в этом.

Когда я решил, я сидел у себя в спальне. Собственно, я там почти все время сижу с тех пор, как меня выпустили. Или там, или внизу у реки. Родители дают мне побыть одному. Отец приходит иногда со своими дурацкими газетами, пытается заставить меня прочитать, что там пишут. Он не понимает, что мне плевать, потому что ни единое их слово ничего не может изменить. И мама. Такая же. Наверное, она думает обо мне еще хуже, чем ты. Она почти не смотрит на меня. Иногда мне становится интересно, как она отреагирует, если я до нее дотронусь.

Хотя в ту ночь кое-что произошло, мама вошла ко мне в комнату. Она постучала, я не ответил, но она все равно вошла и спросила, можем ли мы поговорить. Я пожал плечами, или что-то такое, кажется. А мама зашла и села в изножье кровати, и это ближе, чем она подходила ко мне за все последние недели. Я просто лежал на боку, таращился на обои, на них еще такие завихрения, по которым можно вечно водить взглядом. Я делал так в детстве, водил пальцем по завиткам.

«Можно включить свет?» – продолжает она, и я отвечаю: «Как хочешь». И она это делает, включает свет, небольшую прикроватную лампу, а я жду, пока она скажет, чего хочет. Мне все равно, я просто хочу, чтобы она все высказала и оставила меня одного.

«Послушай, – продолжает она. – Нам надо поговорить, Джейк. Нормально поговорить. Тебе так не кажется?»

Меньше всего мне хочется говорить с мамой, но ощущение, как она сидит там, рядом со мной, совершенно не такое, как раньше. Поэтому я молчу. Я просто лежу и ничего не говорю.

«Ты будешь отвечать? – продолжает она. – Если я задам вопрос? – Она делает вдох, словно собирается с духом. – Ты сожалеешь? – говорит она. – О том, что произошло?»

Не знаю, что это, но после многих недель, когда я пытался объяснить, мне все объясняли, никто и близко меня не понимал, я не видел выхода, и теперь, наконец, хоть кто-то задал по-настоящему важный вопрос. Понимаешь? Я сожалею, обо всем. Мне жаль, что ты никогда не понимала меня, не так, как я думал. Мне жаль, что я так все испортил, что я сам ничего не понимал. Мне безумно жаль, что я загубил и собственную жизнь, и все вокруг. И потом я начинаю плакать. Как ребенок. Тихо, только трясусь, а слезы текут по лицу.

И мама видит. «О, Джейк, – говорит она. – Это нормально. Горевать, сожалеть. Ты так и должен сейчас себя чувствовать. Это нормально. Естественно. Я бы на твоем месте чувствовала бы то же самое. Не знаю, смогла бы я жить с таким».

Я поднимаю глаза в тот момент, когда мама опускает взгляд.

Она сама начинает плакать и придвигается поближе. Не касается меня, но близка к этому.

Говорит: «Я не знала, о чем ты думаешь. Все, что писали газеты, о чем тебе говорил отец… Я волновалась. Я не знала, что творится у тебя в голове».

А потом она говорит, что рада. «Звучит жестоко, но это так, Джейк. Я рада, что ты чувствуешь именно это. Потому что если ты сожалеешь, то мы сможем это пережить. Если ты это признаешь, мы сможем все преодолеть».

Типичная мама. Понимаешь? Все время рвется все решать, хотя иногда решить проблему невозможно. Я отворачиваюсь к стене.

«Джейк, послушай», – говорит она и кладет ладонь мне на плечо. Медленно, словно проверяя, не горячий ли я, или словно боится обжечься. И потом поворачивает меня и говорит: «Сейчас тебе так не кажется, но путь вперед есть всегда. Всегда. Способ преодолеть прошлое».

Я не отвечаю. Просто лежу и пытаюсь стереть слезы.

«Первый шаг – признать ответственность, – говорит мама. – Делать вид, что ничего не произошло, как мы? Нет, это никому не поможет. Ничего не решит. Согласен?»

Наверное, я согласен, так что киваю и от этого еще сильнее начинаю плакать. А вот о чем я думаю, но не говорю вслух – признание ответственности тоже не помогает. Я пытался. Без толку.

Мама продолжает: «Следующая ступень – найти способ возместить ущерб, исправиться. Понимаешь, что это значит? Доказать, что ты сожалеешь. Мне кажется, если ты ничего не делаешь, никогда не сможешь идти дальше. Так и будешь все это чувствовать, никогда не избавишься от боли, которую испытываешь».

Как-то так я себя и чувствовал. Словно нет пути вперед, и нет пути назад, и я заперт у себя в голове.

И ты. Ты все время тут. Думаешь, что я тебя ненавижу, что я злюсь, тогда как единственный, на кого я злюсь – на самого себя. Это не твоя вина, что ты меня не понимала. Я виноват, что не смог заставить понять. Я провалился, как во всем, за что брался, за всю свою никчемную жизнь.

«Все так запуталось, – внезапно продолжает мама. – Все! Я не понимаю, Джейк. Я ничего не понимаю. Что случилось, что ты натворил…»

Она качает головой, утирает слезы. Но я вижу, она в ярости. Я совершенно точно знаю, что она винит меня.

«Элисон, – говорит она, заталкивая гнев поглубже. – Я знаю, она уехала, но если бы была возможность прямо сейчас передать ей, насколько ты сожалеешь».

Она многозначительно смотрит на меня. И тут я замечаю. Выход, о котором говорила мама. Я понимаю, что она пытается мне сказать. Она ведь даже сказала это вслух: Не знаю, смогла ли бы я с этим жить. Она продолжает:

«Как бы то ни было, что бы ты ни выбрал – это должно быть твое решение. Понимаешь, Джейк? Ты понимаешь, что я пытаюсь тебе сказать?»

Тут мне приходит в голову еще кое-что, одна из глупостей моего папы. Действие громче слов, так он говорит, раньше я этого не понимал.

Я накрываю мамину руку своей, кажется, к ее удивлению. Она отдергивает руку, и это только утверждает меня в моих мыслях. Приносит облегчение, понимаешь? Будто кто-то сжимал руки у меня на горле, а теперь я наконец-то могу дышать.

Я сажусь. Говорю:

– Я все понял, мама. Правда. Я понимаю, что ты хочешь мне сказать.

А мама, у нее все лицо сморщилось. Она меня обняла, и я позволил, потому что знал, что это в последний раз.

Вот причина. Так я понял. Под конец все сделалось очевидным. Мои чувства, мои чувства к тебе: я покажу. Как моя мама показала мне.

С любовью навсегда,

Джейк

20

Сюзанна не может оторвать глаз от письма Джейка, буквы начинают сочиться кровью. Она смахивает упавшие слезы, еще сильнее смазывая буквы, но надеется, что сын как-то почувствует ее нежность.

– Ты убила его, Сюзанна. Ты сказала ему сделать это, и он послушался.

– Что? Нет!

– Да! Взгляни на письмо, попробуй отрицать это! Попробуй отрицать, что это ты подала Джейку идею.

Сюзанна снова вглядывается в слова на листке. Не может оторвать взгляд. Как не может не плакать, не может не признать, что Адам прав. Если он ошибается, то зачем она все эти годы пыталась это скрыть? Почему никогда никому не рассказывала о своих словах, даже мужчине, которого должна была любить – и любила когда-то, кому Джейк был так же дорог, как и ей.

– О Джейк, мой мальчик.

– Ты убила его, Сюзанна, – повторяет Адам. – Моего отца! Моего настоящего отца! Он мертв, и все из-за тебя!

– Но… я… а твоя мама? Я думала, ты пришел из-за того, что случилось с твоей мамой?

Адам смотрит на нее с нескрываемым отвращением.

– Мама? Мне плевать на маму. Разве я этого не говорил? Она не хотела меня. А потом взяла и умерла и оставила меня наедине с ним. Так какого черта меня должно интересовать, что случилось с ней?

Жестоко, безжалостно и безупречно логично.

– Я пришел из-за Джейка, Сюзанна. Все это, с самого начала, было о Джейке. Он единственный во всем мире, кому я мог быть нужен. Кто мог бы любить меня, как положено родителю. Он был моей единственной надеждой. Но ты лишила меня этого.

– Но он был мальчишкой. Просто мальчишкой!

Сюзанне кажется невероятным, что для кого-то ее сын может быть не просто ребенком, ее поражает, как далеки ее взгляды и Адама. Словно они смотрят на одно и то же с противоположных сторон. Для Сюзанны Джейк – вечный мальчик. Прекрасный, потерянный, сломанный мальчик, выбросивший свой шанс повзрослеть. Для Адама он – мужчина, отец, которым он никогда не был.

Теперь Сюзанна это видит. Она понимает каждый вопрос Адама, каждую его реплику. То, что он говорил о любви Джейка к его матери, о том, как она ему была дорога. И предположение Адама, что на самом деле не было никакого изнасилования. И пожар, его одержимость мыслями о том, чья это была идея, кто первым бросил спичку, как Элисон удалось выбраться из горящего кабинета. Адам повторял все то, в чем Сюзанна обвиняла газеты, ровно то, что все мы делаем, когда правда оказывается слишком жуткой или горькой и неудобной. Он смотрел на события иначе, манипулировал фактами, чтобы построить и перестроить рассказ так, как ему захочется. Более того, он придумал себе отца: родителя, о котором мечтал и которого у него никогда не было.

Что до Сюзанны…

По мнению Адама – в его рассказе – Сюзанна лишила его отца, определив всю дальнейшую судьбу Адама.

И оказывается, не только по мнению Адама.

– Ты знаешь, что я прав, – говорит Адам. – Разве нет? Я вижу, что знаешь. Ты всегда знала, что Джейк умер из-за тебя. Поэтому ты и сбежала. Тебе пришлось. Ты не смогла жить с тем, что натворила. Не смогла жить со стыдом.

У Сюзанны было столько причин для побега. Себе она говорила, что все из-за Нила. После смерти Джейка ее муж вынес их личное горе на суд прессы. Даже позволил им опубликовать его фотографию.

Им руководило горе, Сюзанна это знала. Он злился, рвался в бой и хотел, чтобы весь мир узнал о трагической судьбе, постигшей их сына. Только версия Нила в его интервью подтверждала каждую ложь, какая проникала в газеты. Снятие анонимности не только заново разожгло ненависть к жертве их сына, но еще и подвергло будущее их дочери опасности, что, по мнению Сюзанны, было непростительно.

Особенно когда Нил пообещал повторить. Позднее, после случая с плевком.

– Я тут подумал, журналисты все время просят еще интервью. Надо об этом рассказать, показать, что ненависть еще живет в обществе. Ради Джейка. И Эмили… газеты предлагают неплохие деньги, мы сможем дать ей хорошее образование. И съездить в отпуск. – И вот это уже нельзя простить, решила Сюзанна.

А Нил: она внезапно поняла, что рядом с ним ее удерживает только парализующая тяжесть горя-вины, вины-горя, и она надеялась, что еще один младенец поможет ей вернуть былые чувства. Вспомнить, как она любила Нила, когда они только познакомились. Она была очень молодой, оба они были молоды, но его внешность, его непринужденность… тогда Нил был ровно таким, каким нужен был Сюзанне. И она надеялась, что рождение Эмили спасет их, вернет их к тому периоду, когда только родился Джейк. Ей даже удалось убедить себя, что пропасть между ней и Нилом появилась из-за Джейка и никак не связана с тем, что они взрослели в противоположных направлениях, сосуществуя из выгоды и привычки. Но когда появилась Эмили, любовь к дочери перевернула чувства к Нилу с ног на голову. Сюзанна осознала, что ребенок не призван спасти их брак. Ей надо спасать себя.

А потом этот плевок. Еще один повод для побега.

Неважно, как Нил и газеты пытались все представить, были те, кто знал, что на самом деле случилось. Та женщина назвала Сюзанну мразью. Потому что она предатель: она предала женщин, общественные устои. Сюзанна знала, она не одна такая, так же, как и бесчисленная толпа «фанатов», кто, спасибо Нилу, точно знал, по какому адресу присылать свои отравленные дары для Джейка.

Возможно, если бы речь шла только о ней и Ниле, Сюзанна приняла бы внимание мира как кару. Она долго мирилась с тем, какой ее рисуют в газетах. Как говорил Адам: они ее не любили. Холодная, замкнутая, не желающая критиковать Элисон, не готовая оплакивать сына на камеру. Но проблема в том, что речь не только о них двоих. Сюзанне надо защитить Эмили, дать дочери будущее, не отравленное призраками произошедшего.

Так что у Сюзанны были причины бежать. В конечном счете, разве в глубине все не так, как сказал Адам? Разве не стыд заставил Сюзанну сбежать? Более того, спрятаться. Разве настоящая причина не в том, что Сюзанна не могла больше жить с прежней собой? Адам с самого начала спросил ее: ты отрицаешь ответственность за то, что сделал Джейк? За то, как все закончилось? Сюзанна думала, что он говорит об изнасиловании, пожаре, но на самом деле он имел в виду самоубийство. А что ответила Сюзанна?

Я ответственна.

Я.

За то, что случилось с Элисон, что случилось со школой, что случилось с Джейком. Сюзанна обвиняет себя во всем.

Наконец Адам видит, что она все поняла.

– Ты сидишь тут и плачешь, – заявляет он и плюет на нее, – словно слезы могут все исправить. Сидишь тут, прячешься в норке и думаешь, тебя никто не найдет. Но я нашел тебя, Сюзанна! Я нашел!

Сюзанна вынуждена выслушать, как именно он ее отыскал. Сначала искал намеки в Интернете, подсказки от фанатов Джейка и тех, кто поставил себе целью узнать. Ходил слух, что она работает психологом-консультантом, его запустил некто, утверждавший, что был ее пациентом, и это, по словам Джейка, было слишком удачно – слишком идеально – чтобы не проверить. Консультант? Как предсказуемо ничтожно. Дальше все было легко. Он не знал имени, но у него был город, а все консультанты обязаны регистрироваться в центральной организации, обслуживающей регион, – если они, конечно, хотят получать клиентов, и в итоге все свелось к простому методу исключения. Оказалось, Сюзанна справедливо опасалась Интернета. Но ей следовало знать, что если закрыть глаза, опасность не исчезнет.

О, Эмили. Где ты? Что Адам сделал с тобой?

– Думаешь, этим все исправила, – продолжает Адам. – Правда? Тем, что ты делаешь. Делаешь вид, что помогаешь, и думаешь, что этим сотрешь весь вред, который причинила в своей прошлой жизни. Как ты там раньше сказала? – Его голос делается высоким. – Я живу не для себя! Я все устроила так, чтобы жить не для себя.

Он смотрит на нее взглядом, полным ненависти, которая раньше только мелькала искрами.

– Все еще не понимаешь? Не видишь, что все это только вредит. Ты лицемерка, Сюзанна, – издевается он, дразня ее имя, новую личность. – Просишь других рассказывать тебе свои секреты, а сама скрываешь собственную ложь. О том, кто ты такая. Что ты сделала.

Адам встает так резко, что стул отлетает в сторону. Ударяется о столик, один из стаканов с водой опрокидывается и падает на пол. Звук выводит Сюзанну из оцепенения, подобно ледяной воде.

– Что ты делаешь? – в панике восклицает она. Сильнее вжимается в кресло.

Адам держит нож на уровне груди Сюзанны. Поправляет пальцы на рукоятке.

– Ты виновна, Сюзанна, – объявляет он. – Я сказал, что обвиню тебя, и вот мой приговор: виновна по всем статьям.

– Подожди, я..

– Поздно, – отрезает он. – Что бы ты ни сказала сейчас, слова опоздали на восемнадцать лет. Ты виновна, и на этот раз ты заплатишь за все.

21

Рут выпила слишком много вина. В итоге они с Алиной решили распить бутылку на двоих, а такое всегда плохо кончается – по крайней мере, для Рут, – потому что Алина редко пьет больше одного бокала. Сегодня она выпила два, но все равно две трети бутылки достались Рут, и это для нее не проблема, она не пьянеет, она все равно способна сесть за руль – только вот это уже нарушение закона.

Хорошо, что они заказали тарелку закусок. У Рут и так уже девять штрафных баллов, правда, за превышение скорости и проезд на красный, не за вождение в пьяном виде, но она все равно играет с огнем, и она не представляет, как жить, если потеряет права. Разве что спать прямо в зубоврачебном кресле, потому что как иначе ей успевать утром на работу? Но с едой есть шанс, что если ее проверят, цифры будут в пределах допустимого. Боже, да эти куриные наггетсы были такие сухие, что наверняка впитали в себя весь алкоголь. Если бы Рут хотела, она, наверное, могла бы и еще бокал выпить.

Но это будет ошибкой. Она и так уходит позже, чем планировала, и хотя она неплохо провела время, дольше она Алину уже не вытерпит. Будь здесь Сюзанна, все было бы иначе. С ней Рут действительно перепила бы, потому что вечер напоминал те, когда вино пьется как обычная вода. К сожалению или к счастью, Сюзанны здесь не было, и поэтому Рут удалось вырваться.

Она гадает, как у подруги сложилось с тем клиентом. Сложилось – ха! Двусмысленность очевидна, если она могла быть в их отношениях. Двусмысленность или оговорка по Фрейду? Сюзанна бы знала. Так же, как точно знала, что делает, когда выгнала Рут и Алину. Рут потом в пабе еще пошутила с Алиной, что хотя этот клиент и не Леонардо ДиКаприо, за молодого Джонни Деппа вполне сойдет. «Сдвоили сеанс», бог ты мой, говорит Рут сама себе. Ее подруга флиртовала, просто-напросто клеилась, да и почему нет? Она знает, что Сюзанна слишком серьезный профессионал и никогда не ведет себя неподобающим образом со своими клиентами, но можно же один раз позволить себе случайную безобидную фантазию.

Рут улыбается, нетвердо ковыляя к машине. Она и правда пошатывается. Один бокал, Рут. Два – максимум. Сколько раз надо себе это повторять?

И вот, смотрите, она идет не по той улице. Перед клиникой есть парковочное место, которое она обычно считает своим, но сегодня она приехала позже обычного, и место уже было занято. Так что ей пришлось оставить машину за углом, а значит, выйдя из паба, надо было повернуть налево, как пошла Алина, а не направо в сторону входа.

Ругаясь крепче, чем того требовала ситуация, Рут разворачивается на каблуках. И в этот момент она роняет ключи от машины и каблуком сталкивает в канаву. Слава богу, сейчас сухо, но все же. Рут закатывает глаза. Честное слово, она может выдернуть коренной зуб у десятилетки так, что тот даже не поморщится, а в обычной жизни претендует на олимпийское золото за умение споткнуться о собственные ноги. И дело не в вине. Не всегда. Если уж на то пошло, алкоголь обычно, наоборот, улучшает координацию.

Да-да, конечно, говорит голос. Расскажешь это полицейскому на штрафстоянке, старуха.

Она как раз собирается нагнуться и поднять ключи, когда улавливает что-то краешком глаза. Движение в окне через дорогу. В их окне. Окне Сюзанны. Наверное, показалось, окно темное, а если бы Сюзанна еще работала, она зажгла бы свет. В темном стекле отражается улица, как в остальных окнах их маленького домика. На улице никого, в домах тоже. Рут смотрит еще раз, теперь она уверена: там пусто, ни намека на движение. Только мерцание одинокого фонаря, дающего теплый, тусклый розовый свет, будто сдернутый с горизонта умирающего неба.

Рут поднимает ключи. Больше она не шатается. Неожиданная мрачность переулка отрезвила ее. Ей хочется побыстрее отыскать свою машину, но сначала она еще раз осматривается. Проверяет входные двери, небольшую улочку, ведущую к магазинам, просто чтобы убедиться, что никого нет ближе, чем она ожидает. И только убедившись, что вокруг никого, она еще раз смотрит на окно Сюзанны… и тут снова видит это.

Движение. На этот раз наверняка. Быстрая схватка теней, едва заметная в темноте.

Это неправильно. Что бы там ни происходило – что бы там ни творилось ранее – Рут внезапно уверена, что это неправильно. Сюзанна же не флиртует! Рут не понимает, о чем она только думала. А продление сеанса? Да никогда! В самом деле, Рут надо было сразу понять. Более того, нельзя было оставлять подругу одну.

22

Ничего не происходит. Боли, которую Сюзанна ожидала как освобождения, нет. Она открывает глаза: Адам прошел мимо и направляется к двери. У него нож, сумка, все его вещи, кроме писем Джейка. Как это ни невероятно, факт остается фактом: он уходит.

– Подожди…

Адам не останавливается, даже не оборачивается. Сюзанна беспомощно смотрит ему в спину, и страх внезапно трансформируется в ярость.

– СТОЙ!

Сюзанна вскакивает на ноги. Она не орет на Адама только потому, что на этот раз тот обернулся.

– И ты просто… уйдешь?

– Он закончился, Сюзанна. Наш сеанс терапии. Нам больше нечего друг другу сказать.

– Но ты не можешь просто взять и уйти!

Адам фыркает.

– Ты приготовила себе постель, Сюзанна. Приляг в нее. Смотри, как уютно.

– А что с Эмили? Где она? Что ты с ней сделал? Скажи, что ты сделал с моей дочерью!

Адам улыбается. Он отворачивается, и на этот раз Сюзанна знает, что он уже не повернется.

Мгновение она может только стоять и смотреть. Она готова взорваться от ярости, сама не знает, на что способна. Она чувствует, что в любой момент может потерять сознание. Но одновременно уверена, что, если захочет, сможет метать электрические разряды, молнии прямо из пальцев.

Он не уйдет.

Сюзанна не позволит.

Пусть сначала расскажет про Эмили.

Едва осознавая, что делает, она достает ножик из рукава. Это тот ножик, которым она в прошлый раз порезалась чуть не до кости. Сейчас она крепко держит его в руке и постепенно поднимает над головой, подходя ближе. Как и раньше, Сюзанна понятия не имеет, что собирается делать. Угрожать Адаму? Ранить его? Главное – чтобы он остался, это единственное, что она знает. Она готова пригвоздить его к стене, если потребуется.

Он уже берется за дверную ручку, когда слышит ее шаги. В комнате темно, видны одни тени, поэтому повернувшись, Адам, наверное, не сразу замечает нож. Сюзанна видит у него на лице злость и удивление. А потом он замечает поднятую руку Сюзанны, отблеск предмета у нее в руке и, бросив все свои вещи, молниеносно хватает ее за запястье.

– Что за…

Сюзанна издает звук, похожий не то на вопль, не то на крик. Она сопротивляется изо всех сил, и на мгновение появляется ужасное предчувствие, что она победит. Нож вонзится в плечо Адама, еще глубже, в сердце, пройдет насквозь, и Сюзанна его убьет.

Ее кровь. Снова она будет виновна в пролитии родной крови.

Наверное, осознание этого заставляет ее пошатнуться. А может быть – вполне возможно – Адам просто сильнее. Так или иначе, схватка длилась всего пару секунд. Сюзанна чувствует, как сгибается ее запястье, а потом что-то врезается в живот: кулак, колено, нога. Что бы ни ударило ее, это отбросило ее назад, прочь, она спотыкается и падает на пол. Голова откидывается и ударяется о деревянную панель стола, и несколько секунд она лежит оглушенная, раскинув руки.

Туман рассеивается, Адам смеется от ярости.

– Ты ненормальная.

Нож Сюзанны каким-то образом оказался у него в руке, вместо собственного, который он уронил. Он бросает нож ей в ноги, и Сюзанна пытается отскочить. Нож все равно задевает ее, но она не чувствует, порезал ли он кожу.

– Ты собиралась заколоть меня? – брызжа слюной, спрашивает Адам. – Ты собиралась заколоть меня?

Сюзанна стонет в ответ.

– Ты этого все время ждала? Чтобы я повернулся спиной? Гребаная сука!

Адам подходит ближе, сжимая кулаки. Смех бесследно испарился.

– Где ты взяла нож, Сюзанна? Ты хранишь его в ящике стола? На всякий случай? У тебя что, уже были такие клиенты? Или ты все время с ним ходишь, спишь с ножом под подушкой? – Что-то вдруг приходит Адаму в голову, и выражение лица начинает напоминать улыбку. – Интересно, он тебе для защиты? Или тебе иногда хочется самой использовать нож?

Адам пинает ее в ногу, лежащий рядом нож отлетает в сторону. Сюзанна снова кричит, на этот раз от боли в лодыжке.

– Или… ты принесла его с кухни? Так, Сюзанна? Он что, просто лежал там? Удивлен, что тебе хватило ума захватить его с собой, ты же такая трусиха. Взгляни на себя. Посмотри, какое ты ничтожество.

Сюзанна это понимает. Она представляет себя на полу, сломанную в стольких местах, что не сосчитать.

– Пожалуйста, – говорит она, когда Адам склоняется над ней. Остатки света, проникающего через окно, окрашивают его лицо в призрачный белый, цвет выкопанных костей. – Пожалуйста, – не сдается Сюзанна. – Эмили. Просто скажи мне, что ты сделал с Эмили. Ты… она…

– Она что? Что, Сюзанна? Мертва ли она? Ты об этом спрашиваешь? Умерла ли твоя дочь так же, как и сын?

Слова вырываются, как еще один удар Сюзанне под дых.

– Если я не скажу, ты можешь никогда не узнать, – протягивает Адам. – Потому что у тебя есть шансы не узнать. Есть вероятность, что тебе придется прекратить эту вторую жизнь, так и не узнав, что случилось с твоим вторым ребенком. – Он снова жутковато улыбается. – Должен сказать, мне это нравится: мысль, что тебе придется жить в неведении. Как я жил так долго. Как я был вынужден жить из-за тебя.

Сюзанна садится из последних сил.

– Они тебя найдут, – возражает она. – Поймают. Если ты ничего мне не расскажешь, я пойду в полицию, и они заставят тебя рассказать, где она.

– Ха. Что я отлично умею, так это исчезать. Может, потому, что меня никогда и не было.

Сюзанна издает не совсем человеческий звук. Плачущий, что-то среднее между писком и завыванием.

– Пожалуйста, – умоляет она. – Просто скажи, где моя дочь. Ты своего добился. Правда. Теперь я все поняла. Не наказывай Эмили за то, чего она не совершила. Она еще даже не родилась, когда все произошло!

Адам мрачнеет.

– Я тоже. – Он смотрит на нее, губы кривятся в узкой усмешке. – Ты понимаешь, что даже если найдешь ее, ты не сможешь ее вернуть.

– Что? Что это значит?

– Было так много вариантов, вот в чем проблема, – говорит Адам. – Понимаешь, она сама так захотела. Отчаянно хотела последовать за мной, куда бы я ни повел ее. Я подумывал запереть ее где-нибудь в подвале, как ту девчонку по телевизору. Думал столкнуть под поезд. А как здорово было бы проткнуть ее одним из ножей с крючков у тебя на кухне и оставить ее тело там, чтобы ты его нашла.

Сюзанна стонет.

– Но в итоге я выбрал самый простой путь. Самый очевидный. И боюсь, самый болезненный. Мне почти жаль, что я не увижу твоего лица, когда ты все обнаружишь. Если, конечно, это вообще произойдет.

Адам подбирает сумку и перекидывает ее через плечо. Находит, куда упал нож, подбирает его. Последний раз смотрит на Сюзанну, изломанной куклой лежащую на полу.

– Адам, подожди, я…

– Прощай, Сюзанна.

Она смотрит на его спину, он идет к двери. Открывает рот, закрывает, опять открывает.

– Твоя мама, – наконец произносит она.

В движениях Адама что-то меняется.

– Я думала о твоей маме, Адам, – продолжает Сюзанна. – И мне кажется, ты все не так понял.

Адам оборачивается, потом поворачивается всем телом.

– Не надо, – отвечает Адам. – Ничего больше.

– Она сменила имя, – с нажимом говорит Сюзанна, потому что ей уже нечего было терять. – Она вышла замуж за любовь своего детства, единственного, кому могла доверять. Возможно, она даже не любила его, не так, как он любил ее. Но они вместе уехали, спрятались, бросили свои семьи. Ради тебя, Адам. Она защищала тебя.

Адам внезапно оказывается над ней.

– Я же сказал, не надо. – Он нацеливает нож ей в левый глаз. – Мы это уже прошли, в эту игру мы уже играли. Ты знаешь, как все закончится.

Она знает. Они оба. Но в прошлый раз Сюзанна ошибалась. На этот раз она уверена, что права.

– Твоя мама заболела не по своей воле, Адам. Она не хотела оставить тебя одного. Но она оставила собственную жизнь ради тебя. Оставила карьеру. Свой шанс на справедливость, репутацию, на все. – Сюзанна сглатывает. – Если она правда не хотела тебя и оставила только из-за веры, то почему не отдала сразу? Она боролась за тебя. Боролась, чтобы сохранить тебя.

Сюзанна чувствует, как что-то потекло по ее щеке, но не может сказать, вода это или кровь. Нож Адама так близко, что лезвие расплывается пятном.

– Даже отец защищал тебя от правды. Возможно, он причинял тебе боль, – быстро добавляет Сюзанна, заметив гримасу Адама. – Но он никогда не предавал твою маму. Он никогда не изменял ее любви к тебе. Он знал, как много ты для нее значишь, именно поэтому он скрывал от тебя правду. Если бы он рассказал, он бы предал ее доверие.

Первый раз Адам оставался неподвижен. Весь сеанс он ходил, дергался, крутился, будто движение выдавливало из него злость. Это хороший знак? Он слушает? Или просто готовится к прыжку?

– Твоя мама тебя любила, – произносит Сюзанна. – Так же, как я люблю Эмили.

Адам вздрагивает, чуть не отшатывается, будто ему стыдно слышать имя Эмили.

– Так же, как я люблю Эмили, – повторяет Сюзанна. – И как я всегда буду любить Джейка. Я никогда не желала ему смерти. Никогда!

Она внимательно следит за реакцией Адама. Он слушает. Ей не показалось. Какие-то из ее слов все же достигли цели.

– Я подумала… Сама не знаю, что подумала, – продолжает Сюзанна. – Ты помог мне кое-что осознать, Адам. Помог понять. То, что случилось с Джейком, было моей виной, я это знаю, но это не значит, что я этого хотела. Я не ожидала, что он именно так поймет мои слова. Я пыталась помочь ему. Спасти его. Так же, как я попробую помочь тебе, если позволишь.

Сюзанна мигает, ресницы задевают лезвие, и, посмотрев на Адама, она не верит своим глазам. Адам вздрагивает, излучает ненависть, но по щеке его катится слеза.

Он отводит нож от лица Сюзанны.

– Адам, – тихо просит Сюзанна. – Позволь мне помочь тебе. Пожалуйста. Расскажи, где Эмили. Где я могу найти свою дочь.

В этот момент кажется, что время замерло.

Сюзанна не шевелится. Но что-то движется, у нее внутри: едва заметный отблеск надежды.

Адам отходит, совсем чуть-чуть, и опускает руку с ножом.

Их взгляды встречаются, и впервые Сюзанна видит ту его сторону, которую он так старался скрыть. Он потерян, испуган, одинок: она словно видит Джейка.

Теперь она тоже плачет, осознает Сюзанна. Не от страха на этот раз. От облегчения.

– Адам, – говорит она, осмелившись улыбнуться. Тут раздается звук, которого Сюзанна не ожидает, и дверь кабинета распахивается. Сюзанна удивлена так же, как и Адам. Невероятно, Сюзанна первая понимает, что сейчас произойдет.

Глаза у нее широко распахиваются, голос рвется сквозь боль.

– Нет! Рут, не надо!

Но Рут уже не остановить. Оглядевшись, она поднимает над головой огнетушитель. Когда Сюзанна кричит, он уже опустился.

Раздается вопль – Сюзанны? – и хруст: звук ломающегося черепа.

А потом все позади. Рут без сил падает на колени – а Адам безжизненно опадает на пол.

Эмили

14 сентября 2017


15 сентября 2017


16 сентября 2017


17 сентября 2017


18 сентября

В доме морозно, и это никак не связано со сменой времени года. Она носит холод в себе уже много дней, еще с лета. Он поднимается из глубины, из ее разбитого сердца.

В спальне Эмили холоднее всего, но Сюзанну туда тянет. Три дня после Адама – четыре дня с исчезновения Эмили – кажется, что больше от нее нигде нет проку. Она все рассказала полиции, но все понимают, что это ничтожно мало. Она обзвонила всех, кого вспомнила, с анонимной симки, которую предоставила полиция, чтобы не раскрывать собственный номер. Сюзанна могла успокоиться только с Рут, которая – несмотря на нависший над ней срок за убийство – стоически сидела у Сюзанны на кухне и заваривала чашку за чашкой крепкого чая. По-своему она оказалась полезнее, чем Сюзанна, подавая напитки потоку полицейских, пока тот не истончился до тоненькой струйки. В какой-то момент – вчера? позавчера? – вся активность переместилась куда-то еще, а теперь и Рут ушла – на встречу со своим адвокатом, по настоянию Сюзанны – и Сюзанна осталась в доме одна.

Она ждет.

Больше она ничего не может сделать.

Не может есть, не может спать, не может пить, если только кто-то силой не вложит стакан воды ей в руку. В правую, левая сжимает телефон, и разжать ее можно разве что ломом.

В комнате Эмили все не так, как должно быть. Сюзанна садится на край узкой кровати и осматривает остатки жизни дочери. Сидит легко, нерешительно, опасаясь задеть что-то, что окажется ключом. Конечно, полиция уже все прочесала, даже компьютер Эмили, и не нашла ни одного намека на ее местоположение. Отсюда беспорядок. На самом деле в комнате не такой уж бардак. Не хуже, чем обычно. Но сейчас беспорядок иной – легкое изменение знакомого выдает недавнее присутствие чужаков. Подушки не на месте, книги на полке не в том порядке, левый ящик стола чуть приоткрыт.

Единственное стóящее, что обнаружили полицейские, это отпечатки пальцев Адама. Сами по себе они ни о чем не говорили, кроме того, что он когда-то заходил. К Сюзанне домой. К ней в спальню, судя по всему, и Сюзанна вспоминает, как обыденно Адам упоминал книги на прикроватном столике, оценивая ее выбор, смеясь ее удивлению от его осведомленности. Но он сжульничал. Конечно, сжульничал. Это не должно ее особо удивлять, но все равно злит. Когда у нее остается время злиться. В основном она не в силах думать об Адаме, ни о чем, кроме пропавшей дочери.

Сюзанна смотрит на телефон, на черный бездонный экран. Нажимает кнопку, чтобы убедиться, что он работает, что она не пропустила звонок – от полиции, от Эмили – но конечно, она ничего не пропустила. Звук на максимуме, и она бы точно заметила вибрацию в больной ладони.

Она проводит рукой по покрывалу на кровати Эмили, разглаживает его. Начав, она уже не может остановиться, взбивает подушки, будто готовит постель к скорому возвращению Эмили. Даже в четырнадцать у ее дочери есть любимая игрушка – яркая пучеглазая зверушка, отдаленно напоминающая котенка, они с Эмили выиграли ее на причале в Брайтоне – Сюзанна укладывает ее под одеяло в изголовье кровати. Она поправляет вещи на ночном столике Эмили – щетка для волос, тюбик крема для рук, зачитанный «Дневник в письмах» Анны Франк – потом оглядывает всю комнату.

Одежда. Сюзанне стоит сложить одежду Эмили. Некоторые вещи свалены на стуле, Сюзанна знает, что полицейские рылись в комоде. Эмили не заметит, в каком виде они оставили вещи, но Сюзанне не все равно. Вдруг она понимает, что ей не все равно, и ее удивляет, что она не привела комнату дочери в порядок раньше.

Она кладет телефон на комод, еще раз проверяя экран, убеждаясь, что звук включен, а потом начинает уборку, сначала стул, развешивает свитера, топы, джинсы в шкаф. Потом прибирается на нижней полке шкафа, аккуратно ставя многочисленные пары кроссовок Эмили. Затем поворачивается к комоду. Начинает сверху, складывает нижнее белье, футболки, толстовки и наконец опускается на колени к нижнему ящику. Собирается открыть его и тут замечает круги на ковре: следы, где двигали комод.

Странно. Даже не то, что комод двигали. Скорее, что его, похоже, двигали неоднократно. Судя по всему, довольно часто. Один из кругов глубже другого, там комод ставили особенно часто, но и слева и справа видны почти такие же глубокие следы.

Сюзанна встает, не отрывая глаз от кругов на ковре. Поворачивается, чтобы взглянуть на следы от кровати, но там ничего необычного. Недавно двигали только комод.

Она заходит сбоку и толкает комод, тот легко съезжает с привычного места, оставив самый глубокий из череды кругов. Вдруг раздается глухой стук – и сердце Сюзанны начинает колотиться.

Теперь она тянет, пытается сдвинуть комод на себя. Но то ли он слишком тяжелый, то ли она ослабла, поэтому она наклоняется и давит плечом. Вкладывает все силы – и всю надежду – и наконец ей удается сдвинуть комод к окну, обнажая лоскут ковра под ним и…

Ничего.

Пыль, шарик, забытая заколка для волос – и шерстяная нитка у плинтуса. На плинтусе тоже есть царапины, почти незаметные, Сюзанна чуть их не пропустила.

Эмили вытаскивала ковер из-под плинтуса.

Сюзанна ломает ноготь в своей возне. Он ломается до самой кожи, но она не чувствует боли. Она тянет, дергает, никак не может ухватиться пальцами, но наконец угол ковра высвобождается так неожиданно, что Сюзанна чуть не падает назад.

Она снова слышит глухой стук и теперь видит источник. Паркетина. Незакрепленная паркетина. Хватаясь за нее, чтобы поднять, Сюзанна начинает всхлипывать от предвкушения и отчаяния.

Десять минут спустя она сидит в машине. Едет на красный свет, прижимает мобильник к уху, в опьянении от внезапного глотка надежды. Сюзанна еще никогда так не ездила. Словно берет свое после того, как много лет соблюдала все дорожные правила, а теперь старается нарушить все и сразу.

– Ответь, – бормочет она. – Возьми же трубку.

Но телефон Рут переключается на режим голосового сообщения, и Сюзанна кричит от раздражения.

Значит, полиция, хотя объяснения займут много времени.

Одним глазом посматривая за дорогой, другим не отрываясь от экрана, она пролистывает журнал звонков, ищет номер, который дал ей детектив, ведущий дело Эмили. Его личный номер. Звоните в любое время, сказал он. Днем и ночью. Но когда она наконец-то находит нужный номер, на экране отображается входящий звонок.

– Рут! Слава Богу!

– Сюзанна? Что случилось?

– Слушай, Рут. Ты должна кое-что сделать. Обзвони… всех. Позвони в полицию. Детективу инспектору Бэннону. Всем.

– Зачем? Новости об Эмили? Что-то случилось?

Сюзанна рассказывает ей. О складах, о старой парфюмерной фабрике. Об ангарах. И о желтой двери. Все, что вычитала в дневнике Эмили. Он все время там лежал, в тайнике под паркетом, в нескольких сантиметрах от них. Сюзанна сама его ей купила. Она не знала, использует ли его Эмили, но должна была подумать об этом. Должна была поискать!

Дневник лежит на сиденье рядом с ней, и, договорив с Рут, она бросает туда же телефон. Она не очень уверенно водит, и ей надо сконцентрироваться. Надо добраться до Эмили без происшествий.

По пути она пытается осознать рассказ, лихорадочно прочитанный в дневнике Эмили, заполнить пропуски в тех местах, где глаза перескакивали через строчки. Как Эмили и Адам познакомились. Как она в него влюбилась. Как, наконец, он спланировал причинить ей боль.

Интересно, это ли Адам собирался ей рассказать? Запертый гараж. Устроенная им ловушка. Это ли он готов был открыть ей перед смертью?

Сюзанна пытается подавить голосок в голове, твердящий, что это что-то другое. Что Эмили была в том ангаре, но теперь ее там нет. Или что она там, но Сюзанна опоздала.

Она сворачивает не туда. Вокруг вокзала одностороннее движение, и Сюзанна от нетерпения поворачивает направо слишком рано. Если ехать прямо, ей придется выехать обратно той же дорогой, и она только потеряет драгоценные минуты.

Она не раздумывает. Включает задний ход и втапливает ладонь в гудок. За ней еще одна машина, но Сюзанна жмет на газ, будто она одна на дороге. Это уже не безответственное вождение, а проверка нервов на прочность. К счастью, другой водитель чувствует ее решительность и отъезжает на обочину. Он слишком шокирован, чтобы даже что-то показать жестами, когда Сюзанна пролетает мимо.

Она возвращается на главную дорогу, не обращая внимания на доносящиеся ей вслед гудки, и направляет машину к повороту, который приведет к цели.

Ворота парфюмерной фабрики старые, но выглядят крепкими. Сюзанна криво паркуется прямо перед воротами и даже не закрывает дверь. Бежит прямо к воротам, трясет прутья решетки, как узник, отчаянно желающий вырваться на свободу. Ворота заперты на толстую цепь, и Сюзанна знает, что порвать ее она не сможет. Перелезть? Ворота высотой метров пять, с колючей проволокой по верху и без малейших выступов для ног. Может, стоило врезаться в них на машине?

А потом она вспоминает. Дневник.

Приходится поискать, но она довольно быстро находит то, что нужно: дырку в ограде, о которой говорил Адам. Сюзанна протискивается в нее, не обращая внимания на царапающий подбородок кустарник и цепляющуюся за одежду колючую проволоку. Она чуть не падает на другую сторону, но быстро встает и вот уже бежит, следуя указаниям Адама из письма. Вокруг, мимо главного входа, к череде ангаров. Желтая дверь. Склад с желтой дверью. Желтой…

Вот.

– Эмили!

Она выкрикивает имя дочери раньше, чем убедилась, что идет к правильному складу. Здесь десятки ангаров в ряд, наверное, около сорока, по обе стороны дорожки. Дверь, которую заметила Сюзанна, не то чтобы желтая – скорее коричневатая, как французская горчица – но она желтее, чем остальные двери. Издалека Сюзанна замечает навесной замок. На почти всех дверях замки сломаны, рассыпаются, покрыты ржавчиной. Эти склады, как и саму фабрику, явно давно забросили. Но на двери Эмили – Боже, пожалуйста, пусть Эмили будет там – замок сверкает, как новое серебро. Даже петли недавно заменили.

– Эмили!

Сюзанна стучит в тяжелые деревянные двери. Делает паузу, задерживает дыхание, в ожидании ответа изнутри. Голоса, крика, всхлипа – хоть чего-нибудь.

Тишина.

Она снова стучит. Без толку дергает замок, пытается просунуть пальцы между створками.

– Эмили, ты там?

Это плохо. Она не может сломать замок, не может раздвинуть створки двери. Даже если Эмили внутри, с тем же успехом она может быть в сотне километров отсюда.

– Мадам?

Сюзанна резко поворачивается. С другого конца прохода к ней направляются двое полицейских. Мужчина повыше, и женщина потолще. Говорил мужчина.

– Мадам? – повторяет он. – Позвольте спросить…

Они здесь, потому что Рут дозвонилась? Или потому что она так вела машину? Плевать. Она перебивает полицейского и говорит:

– Пожалуйста! Моя дочь. Ее похитили. Она здесь, внутри. Я знаю, что она там. За этой дверью. Но я не могу… они не… – Она поворачивается обратно к дверям и снова набрасывается на них. Выворачивает замок, как только может, отпуская, только когда рука сама разжимается, а из порезанной ладони течет кровь.

– Мадам!

Полицейский спешит вперед, встревоженный, пытается оттащить Сюзанну. Его напарница все это время не сводит взгляда с глаз Сюзанны.

– Отойдите, – говорит она. Наклоняется и поднимает кусок бетона размером с футбольный мяч, только неровный. Сюзанна понимает, что она собирается сделать, и позволяет полицейскому отвести себя в сторону.

Первый удар по замку не дал результата. От второго удара кусок бетона раскалывается надвое, и осколки выпадают из рук женщины. Но она находит валун побольше, ее настойчивость не уступает Сюзанне, и с третьего удара замок заметно гнется. Четвертый удар, и замок на земле.

Сюзанна мгновенно освобождается. Она выскальзывает из рук полицейского и проносится мимо женщины прежде, чем ее успевают остановить. Распахивает дверь, врывается внутрь, неукротимая, как прибойная волна. Вонь и темнота на мгновение сбивают ее с ног, но глаза быстро адаптируются к нехватке света.

И тут она все видит.

План Адама. Тело Эмили.

В этот момент Сюзанна видит все.

После

Небо цвета души Сюзанны: не серое, не черное, а пустое. Оно ровно простирается до самого горизонта и напоминает, как огромен мир и как безнадежны попытки почувствовать себя близко к дому.

Почва под ногами мягкая, на траве поблескивает роса. Обычно это любимое время года Сюзанны. Листва опадает, дни становятся короче, у нее всегда появляется чувство, будто мир ластится к ней. Она любит пауков и сети, которые они плетут, чтобы уловить оседающую росу. Здесь, на вершине холма, с которого открывается вид на весь город, на крыши, дороги, изящные переплетения повседневной жизни, заставили бы ее обычно застыть на месте. Обычно.

Она проходит мимо ряда надгробных камней к той могиле, где лежит ее дитя.

Она несет один цветок подсолнуха. Она не знала, что выбрать, но жизнерадостность этого цветка, связь со светом казались подходящими. Она видит, что и другие тоже недавно приносили цветы, к любимым, похороненным по соседству, но сегодня она, похоже, первая. Еще рано, на тропе нет следов. Она идет, и ей слышится движение рядом, но повернувшись, она видит только гнущийся на ветру клен.

Могила прямо перед ней.

Естественно, она изменилась со дня похорон. Но боль все еще там. Печаль, горе. И для Сюзанны это сейчас единственное, что имеет значение.

Она кладет подсолнух на землю и оглядывается, убеждаясь, что все еще одна. Ничего, никого, и на мгновение она закрывает глаза. Она так устала. Безумно устала. И это та усталость, которую сон, если ей удастся уснуть, не прогонит. Интересно, это оно? Так она будет чувствовать себя до конца дней? Надо было знать, учитывая, через что она прошла. Но реальность оказывается непредсказуема.

– Бедный мой ребенок, – говорит она громко. – Бедные мои дети. – Она опускается на колени на холодную сырую землю, проводит пальцами по имени на надгробии.

Имя ее сына.

Ее маленького потерянного мальчика, которому Сюзанна сейчас молится о том, чтобы вернулась ее дочь.


Она приходит спустя много часов.

Сюзанна отошла на скамейку рядом и сидит, наблюдая из-под покрова теней. Солнце проглядывает сквозь облака, поток тепла согревает лодыжки Сюзанны. Она сидит здесь так долго, что ее брюки, промокшие, когда она вставала на колени, почти высохли.

На кладбище все утро никого не было, и когда Сюзанна слышит движение, она думает, что опять ветер гуляет в деревьях. А потом она смотрит и не верит своим глазам. Подтягивает ноги под себя, пытается уменьшиться. Она как охотник, столкнувшийся с оленем, и на несколько секунд даже забывает дышать.

Эмили идет по той же тропе, по которой пришла Сюзанна. Она идет медленно, но очевидно, что она здесь не впервые, как и сказал Нил. По словам бывшего мужа (и настоящего, поправляет себя Сюзанна, потому что они так и не развелись), Эмили приходит сюда каждое утро с того дня, как переехала к нему. Сюзанне пришлось искать могилу Джейка, используя ориентиры, а Эмили наизусть знает свой путь через кладбище, не отрывает глаз от надгробия Джейка задолго до того, как его станет видно.

Сюзанне кажется, что Эмили выглядит изможденной, будто она тоже не спала прошлой ночью. Впрочем, неудивительно. Новая кровать, новый дом. Да, это ее отец, но все равно он для нее чужой. А если вспомнить все, что она пережила. Пять дней на том складе, с одной бутылочкой воды и парой батончиков «Сникерс», которые она захватила в поездку.

Поездка. Прогулка, которую обещал ей Адам, хотя планировал, что она зачахнет в той комнате, измученная ложью Сюзанны. Когда Сюзанна ворвалась внутрь и ее глаза привыкли к темноте, ей открылась ужасная картина: в тот момент Сюзанна была уверена, что опоздала. Эмили недвижно лежала на покрывале, не в силах поднять голову. А подойдя к дочери и обнаружив, что она все еще дышит – Сюзанна заметила еще кое-что. На стене за ней. Фотографии, заметки, газетные статьи, все, что Адам откопал о ее прошлом. Все ради Эмили. Это он и имел в виду, когда сказал, что избрал для дочери Сюзанны самое простое «решение». Самое очевидное. Самое болезненное. Она умрет, но сначала будет мучиться – и все из-за матери.

Думая об этом, Сюзанна не может не радоваться, что Адам погиб. Только вот… а сказал бы он ей? В конце. Он правда собирался рассказать? И несет ли Адам на самом деле ответственность за все это? Не был ли он тоже жертвой? Он получил сполна за содеянное, без сомнений, но Сюзанна не может отделаться от мысли, что цена оказалась слишком высока. Но прощает ли его это? Можно ли простить то, что он сделал? Или Сюзанна начинает путаться в том, что можно простить и что можно объяснить?

Она знает, что сама виновата не меньше других. Она изменила внуку. Изменила Джейку. Изменила Эмили. Но Сюзанна уверена, что дочь еще можно спасти.

– Нет.

– Эм? Эмили, подожди.

Дочь заметила, как Сюзанна выходит из тени. Нил говорил Сюзанне, что еще рано, что Эмили нужно время, чтобы свыкнуться со всем, но Сюзанна не могла больше ждать. Она выслушала ярость дочери, как только той хватило сил все высказать; она приняла тот факт, что Эмили не вернется домой после больницы, и даже помогла ей переехать за триста километров к отцу. И держалась на расстоянии. Больше недели, почти две, она держалась в отдалении, давая Эмили пространство, которое она требовала, не настаивая, чтобы ей дали шанс объясниться. Все это было нелегко, особенно встреча с Нилом. Под конец стало слишком тяжело. Жизнь без дочери: к этому Сюзанна не была готова.

– Нет, – повторяет Эмили. – Тебе не следует здесь быть. Я просила не приходить.

– Я должна, Эмили. Как ты не понимаешь? Я должна. То, как мы все оставили, ничего не обсудив… Я не могу так жить, Эм. Не могу.

Эмили потирает плечо. Сюзанна знает, оно было вывихнуто, когда Адам схватил ее, не давая сбежать. Когда, изучив все фотографии на стенах, Эмили наконец-то узнала правду. Адам схватил ее и удерживал, заставляя смотреть на то, что хотел показать, слушать его рассказ. Пора бы травме уже пройти, поэтому Сюзанна задумалась, насколько прочно боль засела у дочери в голове. Хотя она от этого не становится менее реальной.

– Все еще болит? Плечо? – спросила Сюзанна. – У меня в сумке есть парацетамол, если…

– Все хорошо. – Эмили опускает руку. – Оставь меня одну, мама. Пожалуйста. Просто уйди.

Это слово. Мама. Сюзанна чуть не плачет, когда слышит его. Эмили впервые так назвала ее после всей этой истории с Адамом. И хотя Эмили явно не хочет ее сейчас видеть, она, по крайней мере, уже не отшатывается.

– Пожалуйста, Эм, я…

– Эмили! Называй меня Эмили! Я уже не маленькая! Почему ты все время обращаешься со мной, как с младенцем?

– Извини. Эмили? Мне жаль. Извини за это, за все. Это я и хотела сказать. Я была неправа. Целиком и полностью. Я лгала тебе, это непростительно. Я знаю. Правда. И все равно прошу простить меня.

Эмили выпрямилась. И впервые в жизни Сюзанна заметила. Как выросла ее дочь. Насколько она сейчас сильнее, чем когда-либо была Сюзанна.

– Почему я должна простить? – спрашивает Эмили. – Почему я вообще должна тебя слушать? Ты лгала мне. Ты лгала мне всю мою жизнь. У меня есть отец. У меня был брат, Джейк. Ведь так же звали моего брата? Верно, мама?

Сюзанна прикрывает глаза.

– Я словно вообще больше не знаю, кто я такая, – продолжает Эмили. – Не знаю, кем я была. Не знаю, кем должна быть.

– Но… ничего ведь не изменилось, Эмили. Ты та же, что была всегда.

– Нет! И ты тоже! Все это время, мама. Все эти годы я хвасталась твоей честностью. Можешь себе представить? – Эмили издает звук, будто сама в это не верит. – Не понимаю, как могла быть такой идиоткой.

– Нет! – взрывается Сюзанна. – Не надо! Не вини себя! Это я лгала, Эмили. Я должна была рассказать правду.

– И почему ты этого не сделала?

Снова вопрос, к которому Сюзанне следовало быть готовой. И конечно она раздумывала над ответом, но логика так запуталась за эти годы, что ее стало почти невозможно выразить словами.

Эмили прерывает молчание:

– Ты всегда говорила, что главное – честность. Что надо быть честными по отношению к самим себе, к другим, друг к другу. Друг к другу, мама! Или ты собираешься отрицать, что говорила такое? Собираешься опять мне солгать?

– Нет… Ты права, я так говорила, но…

– И в чем разница?

Сюзанна выдыхает.

– Никакой разницы, – произносит она наконец. – Не должно было быть. Но Эмили, пожалуйста… – Она протягивает руку к дочери, но та быстро скользит в сторону. Протянутая рука повисает в пустоте.

– Что ты говорила?

– Только то, что… ты была маленькой, – отвечает она. – Я убедила себя, что защищаю тебя. Что ограждаю тебя от правды, чтобы не обременять тебя. Я хотела, чтобы ты жила свободно. Чтобы мы обе начали с чистого листа.

Сюзанна видит, что дочь хочет ее перебить, и поднимает руку.

– Но это не все. Теперь я вижу, я готова признать, что это не все. Когда я лгала тебе, когда я сбежала, я пыталась защитить себя. Солгать самой себе. Мне было очень грустно, Эмили. Просто… грустно. Твой брат… я подвела его. Я любила его так же сильно, как люблю тебя, и он умер по моей вине. Ты права. Это так и было. Все это… все, что случилось… и с Адамом, и с тобой… это все моя вина.

Сюзанна не может сдержать слез. Как же тяжело. Она была так счастлива – так бездумно и беспечно счастлива – и все рухнуло. Даже когда появилась Эмили, и казалось, она снова встала на ноги, она все время знала, что в один день земля уйдет из-под ног. Поэтому она так легко шла по новой жизни, не заводя друзей, не выходя в свет, изо всех сил старалась оставлять поменьше следов. Но в конце концов земля все же исчезла. Вопрос не в том, как легко Сюзанна ступала. Она несла за собой тяжелый груз.

Слезы текли по щекам легко и свободно, как кровь, словно все ее раны слились в одну. Сюзанна плачет и чувствует, как что-то касается плеча, и, подняв глаза, она видит, что дочь в слезах протягивает к ней руку.

– Надо было сказать, мама. Я думала, мы друзья. Думала, ты можешь все мне рассказать. Думала, ты мне доверяла.

– Эмили. Девочка моя. Моя храбрая красивая девочка. Я доверяю тебе. Доверяю. Извини, что обманула твое доверие.

Сюзанна пытается притянуть к себе дочь. Эмили не сопротивляется, и кажется, что между ними рухнула стена.


Они идут бок о бок, тяжело ступая по гравиевой дорожке. У могилы Джейка останавливаются посмотреть.

– Каким он был, мама? Как мне… я совсем не знаю, как мне к нему относиться. Ко всему этому. Поэтому я прихожу сюда. Попробовать… осмыслить… все это, наверное, но… – Эмили не заканчивает предложение, мотая головой.

– Я и сама мучаюсь, – признается Сюзанна. – Кое-что, что делают люди, не имеет смысла, если смотреть со стороны.

– Но этого мало. Когда происходит что-то плохое, нельзя просто пожать плечами и идти дальше.

На мгновение Эмили кажется маленькой девочкой, с которой Сюзанна гуляла по набережной Брайтона. Очень юной, но развитой не по годам, полной вопросов о мире. Как Сюзанна могла так ее недооценить? Как получилось, что она все это время ей не доверяла?

– Я не говорю, что не надо пытаться понять, – отвечает Сюзанна. – Наоборот. Только это не всегда возможно сделать, не в той мере, в какой нам бы хотелось. И даже если нам удается, надо еще научиться посмотреть на вещи – иногда на жуткие, ужасные вещи – с другой стороны. С самого начала. От истоков. Не так, как обычно, не… – Она прерывается в поисках слова.

– Задом наперед, – заканчивает за нее Эмили.

– Точно, – улыбается Сюзанна.

Они идут дальше, ко входу на кладбище, оставляя могилу Джейка позади.

– Извини, мама, – выпалила внезапно Эмили. – Я вела себя как идиотка. С Адамом. Если бы я не доверилась ему… если бы я не верила каждому его слову… а я даже влюбилась в него! Он получается… кто? Мой племянник?

Ее передергивает.

Сюзанна обнимает дочь.

– Послушай. Это не твоя вина, – объясняет она. – Понимаешь? Это я должна перед тобой извиняться. Запомни это.

На лице Эмили проглядывает улыбка.

– Адам точно знал, что делает, – говорит ей Сюзанна. – И с тобой, и со мной. Он нами обеими помыкал. Хотя в то же время им тоже кое-что руководило – он был во власти событий, к которым не имел никакого отношения.

Она чувствует, как Эмили напряглась.

– Звучит так, будто тебе его жаль. Он же пытался причинить тебе боль, мама. Он пытался причинить боль нам обеим.

– Да, ты права, – говорит Сюзанна. – Но и я в некотором смысле причинила ему боль. Или сама жизнь.

Эмили застыла.

– Ты хочешь сказать… Что ты говоришь, мама? Ты его прощаешь?

– Нет. Не знаю… Наверное, я всего лишь пытаюсь сказать, что не надо его ненавидеть, Эмили. Вот и все. Ради тебя самой и ради него. – Этот совет Сюзанна часто повторяла себе самой. И наконец впервые за последние две недели она смогла сама ему последовать.

Они идут дальше. Эмили не удовлетворена, Сюзанна чувствует это. Но пока что ее дочь погрузилась в задумчивое молчание.

– Твоя подруга, – произносит наконец Эмили. – Рут. У нее все хорошо? Что с ней теперь будет?

Сюзанне и самой это интересно. Угроза суда уже миновала, но это не значит, что она не будет страдать. Когда разумное человеческое существо оказывается ответственным за смерть другого человеческого существа, не так легко уйти без единого шрама. Сюзанна знает это, как никто другой.

– С Рут все будет хорошо, – отвечает Сюзанна. – Я об этом позабочусь. По меньшей мере, попытаюсь. Так же, как она всегда заботилась обо мне.

– Я бы хотела помочь, – заявляет Эмили. – Если смогу. Я не знаю, как именно, но когда мы вернемся домой, если я смогу что-нибудь сделать…

Когда мы вернемся домой…

Сюзанна останавливается. Они уже у самых ворот, на пороге остального мира. До этого момента она не знала, куда они пойдут дальше. Точнее, куда пойдет Эмили.

– Домой, – говорит Сюзанна. – Значит ли это…

– Это значит, что я люблю тебя, мама. И я по тебе скучала. Папа чудесный. Такой… серьезный, наверное, так. И немного тихий. Состарился раньше времени. Он всегда таким был?

Сюзанна не знает, плакать ей или смеяться.

– Нет, не всегда, – отвечает она.

– Он был очень добр ко мне, – продолжает Эмили. – Такой… внимательный, вот подходящее слово. И я хотела бы его навещать, узнать его получше. Но это не дом. Понимаешь? Дом у тебя, мама. Там, где ты.

Слезы навернулись на глаза. Сюзанна не может сдержать их.

– О, Эмили, – выдыхает она.

Притягивает дочь к себе, обнимает, удерживает – не понимая, как сможет когда-нибудь отпустить.


Нас переживет одна любовь[2].

Филип Ларкин

Благодарности

Через несколько недель после того, как я начал работу над романом, я получил хлыстовую травму шеи и в результате перенес череду микроинсультов. Мне безумно повезло: причину (повреждение позвоночной артерии) быстро нашли, а неприятные симптомы прошли за пару дней. Выздоровление, однако, заняло больше времени – больше даже, чем мне потребовалось, чтобы закончить эту книгу, и я обязан огромному количеству людей за их невероятную помощь и поддержку на протяжении этого непростого года. Я не могу найти достаточных слов, чтобы восхвалить потрясающий персонал Королевской больницы графства Сассекс в Брайтоне. Отдельное спасибо доктору Ники Гейнсборо, а также доктору Мариусу Вентеру в Госпитале Чэринг Кросс в Лондоне. Спасибо всем моим потрясающим друзьям и замечательной семье за терпение, любовь и поддержку. Вас слишком много, чтобы перечислить всех поименно, но я надеюсь, вы себя узнаете. И более всего выражаю любовь и благодарность моей жене Саре, которой я посвящаю эту книгу. Без нее книги бы просто-напросто не было.

Кэролин Вуд уже больше десяти лет является моим литературным агентом, и я не могу представить себе кого-либо другого на ее месте. Спасибо ей и всем остальным в Фелесити Брайан Ассошиэйтс. Также спасибо Кэти Лофтус и Аманде Берджерон, моим невероятным редакторам. Особенно хочу еще отметить Джейн МакЛафлин и Кэролин Притти, а также всю фантастическую команду, поддерживающую Кэти и Аманду в издательстве «Викинг и Беркли». Я безгранично восхищаюсь глубиной ваших талантов.

Примечания

1

Филип Ларкин, «Из Современной английской поэзии», 1976 (прим. пер.).

2

Из стихотворения «Надгробие Арунделей» (прим. пер.).


home | my bookshelf | | Комната лжи |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу