Book: Взрослая колыбельная



Юлия Шолох

ВЗРОСЛАЯ КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Руки протяну — здравствуй.

Пилот. «Деревенская»

Пролог

с описанием происшествия, которое легко можно охарактеризовать народной пословицей «Любопытной Варваре нос оторвали»

— Бабки говорят, святочные гадания — хорошо! Гадай сколько влезет, но нельзя в наших местах звать Жучиного короля, — пылко частила моя скольки-там-юродная сестра Надька, к которой я выбралась из города в гости на новогодние каникулы.

— Но остальные-то все скучные!

И правда, все святочные гадания уже изучены и испробованы: и мелкие предметы в зерне искали, и петухов в темноте ловили, и сапоги летали за ворота (один мы после этого вообще нашли, только когда снег сошел), и зеркала со множественными отражениями друг в друге тоже были. А про Жучиного короля я нигде больше не читала и не слыхала, кроме как в этих глухих таежных деревнях, скучковавшихся вокруг одного холма.

— Зато безопасные!

— Да мы даже на зеркалах гадали, помнишь? Ты сама говорила, если там что не так сделал — пиши пропало! Затянет в зеркало разумом, потеряешься и навсегда свихнешься! Или вылезет оттуда чудище и нос откусит!

— Да это все байки!

— А Жучиный король, значит, не байки?

— Бабки наши говорят, от своих предков слышали, что он затянет в нору… Но не всякую девку, а только если так совпадет, что там, с той стороны норы, гадать будет молодец, который тоже ищет суженую.

— А… так шансов, значит, ноль, — я махнула рукой. — Таких совпадений не бывает.

— Говори, да думай сперва! — разозлилась сестрица. — На земле нас семь миллиардов, да и в других местах, по ту сторону норы, неисчислимо миров! Так что совпадения каждую минуту случаются. Тем более как же Олег? Ты говорила — хороший парень.

— Ну да… — протянула я.

С Олегом мы знакомы всего месяц, поэтому я отклонила предложение поехать на каникулы к нему домой. Он мне действительно нравился, но он настоящий, реальный, а в Святки хочется сказки. Принца там, гордого и прекрасного, неземного… ну хоть помечтать.

— Ну и что? Может, хочу убедиться, что он мой суженый, а не просто так. Вот увижу его в отражении, узнаю и обрадуюсь.

— Ага. Погоди, вот как свалишься в нору и узнаешь тогда!

— А что там, по ту сторону норы? — поинтересовалась я.

— Никто не знает, — Надька пожала круглыми плечами. — Но если затянет туда, вернешься совсем другой. И рот на замке будешь всю жизнь держать, ни словечка о произошедшем из тебя не вытянешь.

Хм-м-м… Сидеть в деревне еще три дня, зимой за такой срок с тоски можно взвыть. Так что будем гадать! Я улыбнулась, потирая руки, а сестрица, уже хорошо знакомая с моим характером, только головой покачала:

— Дурная ты, Катька, правду говорю. Умные всегда на чужом опыте учатся, а таким, как ты, приходится самим бока отбивать. Как ты, их отбивая, голову еще не свернула — интересный вопрос!

— И ладно, — я высунула язык. — Давай лучше к делу готовиться.

— Не, — сестрица благоразумно отстранилась. — Без меня. Я в нору не хочу.

— Ну без тебя так без тебя!

Я вообще одиночка по жизни, не гордая, так что могу и сама! Хорошенько напрягая память, выудила подробности гадания, которые сестрица нынче категорически отказывалась озвучивать. Но и я не лыком шита, половину детства в деревне провела, как-нибудь да вспомню.

И правда, всего-то при луне пробраться на местную Лысую горку (горку, потому что этот холмик на полноценную гору никак не тянул) и искать нору. Если нашел — кричи в нее, зови Жучиного короля, который придет на зов, выглянет — сверкнут в снегу его многочисленные, похожие на черные камешки глаза — и поведает тебе твое будущее.

Зимой в темной норе у нас вообще-то можно разве что медведя отыскать, но на Лысой горке их точно нет, они глубже в лесу живут. Следовательно, по факту мое приключение завершится прогулкой по лесу и хорошим промерзанием до костей.

Ну и ладно, зато можно будет всем хвастать своей смелостью. Ха! Да ни одна местная не рискнет звать Жучиного короля, а я запросто! Буду бабок тешить да детей пугать.

— Нет, не пущу тебя одну, с тобой пойду, — решилась сестра. — Ну как утянет тебя? Хоть расскажу остальным, куда ты делась. Из норы-то выбрасывает не там, где затянуло. Говорили, был случай, девушку одну нашли только через несколько дней! Аж через две деревни в третьей!

Хм, ну вот. Не по доброте душевной станет сопровождать, а чтобы было что рассказать соседям. А что поделаешь? Развлечений в деревне поди поищи, а тут такое известие — девицу в нору засосало. Жаль только не бывать этому, тихо хихикала я, одеваясь.

Что сказать насчет снежной зимы в деревне? Это вам не город, где стоит насыпаться на асфальт горсточке снега, как тотчас выезжает куча машин и, сердито гудя, его начисто соскребает. В деревне не так — тут уж если сыпануло, так до весны. И разве что трактор центральную улицу почистит да выезд на трассу, чтобы в экстренных случаях можно было до деревни добраться.

Лысую горку же никто чистить не думал. Оно и понятно — с чего бы кто-то занимался таким бесполезным делом? Ради двух дурочек (ладно, так и быть, признаем — ради одной дурочки и ее разумной сестрицы), которым взбрело в голову лезть на гору?

— Понесли тебя черти, куда не просят! — бурчала за спиной Надька, но благодаря окружающей хрустящей тишине слышно было хорошо. — И чего дома не сиделось!

— Ты как старая баба бурчишь, — заметила я. — Топай давай.

Еще через полчаса мы наконец вскарабкались на вершину Лысой горки. Вид отсюда открывался изумительный — покрытый снегом лес, мягкие сугробы до горизонта и небольшая, щедро разбросанная горсточка огоньков в деревне. Благодаря белоснежному искристому снегу было почти светло, а еще и луна светит. Но вот беда — ни одной норы или, на худой конец, черного пятна вокруг не наблюдалось.

— Нет, ну так неинтересно.

Я надула губы, украдкой поглядывая на Надьку. Ее так легко завести — всего-то сделать вид, что действительно рассчитывала найти нечто необычное… Хотя кто в здравом уме на самом деле питает надежду встретить на горе Жучиного короля? Чушь все это.

— Ну и пошли тогда обратно, — сказала сестра, покосившись на цепочку наших следов, портивших безупречно гладкий пейзаж.

— Нет уж, будем ждать.

Я огляделась, но сесть было некуда. Тогда опустилась прямо в снег, который удивленно хрустнул.

— Ну, опять начинается! За что мне такое наказание! — бурчала сестрица, переваливаясь рядом с ноги на ногу.

— Сама напросилась со мной пойти.

— Да потому что ты как ребенок малый!

— Я живу, между прочим, одна уже с семнадцати лет!

— Тоже мне, целый год живет одна!

— Почти два.

— Твои родители живут в часе езды от города, так что это не считается.

— А ты, между прочим, сама тоже…

Ругань — одно из местных развлечений. Когда нет ни интернета, ни телевизора, развлечением становится даже такая малость.

И мы вовсю пользовались малейшей возможностью развлечься. Костерили друг друга почем зря, но любя. То есть не выходя за рамки.

— Поднимай попу и давай двигать отсюда! — раздраженно кричала сестрица.

А потом раздался неожиданный звук. Как будто что-то всосалось в огромную воронку, и в тот же момент прямо у моих ног осел снег, образуя черную яму. Из-за теней не было видно, где у нее дно.

— Вау, — сказала сестрица, растеряв былое красноречие.

— Ничего себе!

— Это не нора, — скептически заявила она.

— Понятное дело, не нора. Снег просто осел. Но как забавно. Как будто на самом деле из-за нашего появления. Надеюсь, там не берлога, куда я сейчас провалюсь?

— Не. Найди поди хоть одного дурного медведя, который станет на Лысой горе жить, — фыркнула Надька.

— Давай тогда короля звать? — воодушевилась я. К медведю не хотелось, но и упускать такой шанс нельзя.

— Да ну тебя с твоими глупостями! — сестрица отошла подальше. — Зови быстрее да домой пошли греться. Ноги уже отмерзли, пока ты тут балуешься.

Я наклонилась к дыре, почти ощущая идущий от снега холод. Нет, дна не видно, хотя это, конечно, из-за теней. Жалко, что не белый день. Хотя днем не вышло бы такой таинственной атмосферы.

— Жучиный король, — прошептала я, — сделай доброе дело. Покажи мне моего суженого. А я тебе сахарку оставлю.

Попытку подкупа я добавила от себя лично, в первоначальном тексте ничего такого не было. Но все знают, что нечисть любит сладкое. Вдруг это мой дополнительный бонус? Я замолчала, прислушиваясь. Хотя что я хотела услышать? Нет, ну правда?

В стороне вымученно вздохнула сестрица, которой мои выкрутасы совсем осточертели.

— Ну пожалуйста, — одними губами попросила я, а потом на язык запросились слова, словно моими губами говорил кто-то другой: — Из синего мрака, из темного леса крадется на мохнатых лапах Жучиный король. Всех, кто хочет знать, встречает. И кого соединит, кого слепит он своей паутиной, те навек связаны. Но только один шанс дает он. Не жалуйся потом, сам попросил…

Нора бросилась в лицо, снег облепил голову, и я стала погружаться в сугроб. Закричала бы, но снег уже был во рту, он залепил уши, пробрался за шиворот и заполз под шапку. Наверное, так страшно чувствуют себя люди, которые тонут в проруби, полной кусков льда. Я тоже тонула, но не в воде. Снег погружал в себя, как будто глотал, и этого просто не могло быть.

Было тихо, и от этой тишины звенели нервы. Пальцы заледенели, руки не двигались — не могли. Мрак облепил мокрыми, холодными ладонями и только скользил по телу и чавкал где-то вдали, и неживой, равнодушный, перетирал меня, как зубы трут мелкую косточку.

Дышать не получалось, легкие рвало на части, мышцы сковало — наверное, я сейчас умру.

Потом снова чавканье, словно что-то выливалось на землю, и я приложилась плечом о твердое, сложилась как гармошка. Выплюнула мокрый снег и смогла вздохнуть. Глаза открылись, но ничего не видели. Или же вокруг было темно, как в подземелье. А звуки обычные. Дует ветер. Ледяной ветер, мокрая одежда тут же стала жесткой.

Неужели подо мной была яма, в которую я рухнула вместе со снегом? Но почему тогда я сижу на воздухе, на земле, как будто ничего не произошло? Что случилось? Нужно понять, что вокруг. Если не видно, придется щупать руками. Ага. Вокруг снег, целые горы хрусткого, холодного снега.

— Надя!

Уже не до гордости. Где сестра? Почему она молчит? Хочет меня напугать?

— Надька! — завопила я и неожиданно всхлипнула. Вокруг только мокрый снег, но я не в яме, а на ровном месте. — Где ты?

Тишина. Слышно только мое судорожное дыхание.

Надька не могла молчать, даже если бы захотела посмеяться. Долго бы не выдержала и стала хихикать. Но вокруг тихо, совсем тихо, ни звука. Как будто сестрица сквозь землю провалилась.

А наверху? Я задрала голову. Высоко тоже темнота, но неровная. Наверное, небо, которое не разглядеть. Откуда эта слепота? Почему я ничего не вижу? Но подождите… вот луна проступает среди плотных туч. Какая-то зеленая.

Теперь видно, что вокруг меня высокие деревья. Деревья? Откуда тут деревья? Тут, на Лысой горке?!

— Надя! — закричала я, закрывая лицо руками и снова падая в снег.

Но никто не отозвался.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая,

где происходят разнообразные события, которые никогда не должны были произойти

Холод — очень занятная штука. Даже когда ты сбит с толку, ничего не соображаешь и отказываешься думать, холод все равно легко пробирается сквозь твое равнодушие и спокойно тебя леденит.

Пальцы почти не сгибались. Нужно встать, попрыгать, подвигаться, чтобы согреться, но я сижу на месте. Куртка встала комом, шарф торчит сосульками вбок — примерз, как примялся, пока я рыдала, зубы стучат. Не может быть, чтобы я… чтобы я оказалась где-то в другом месте. Это шутка? Скоро придет Надька, и все будет хорошо?

Или я сплю? Да, это может быть: сны мне всегда снились яркие, цветные, такие увлекательные, что не хотелось просыпаться.

Но как же тогда объяснить этот лютый мороз? Во сне не бывает холодно, а тут все минус двадцать. А если предположить… что я действительно попала в портал и оказалась в другом мире? Как сквозь землю провалилась? Разве это не значит, что по эту сторону меня должны встречать живые и разумные существа?

Но вокруг никого…

Этого всего не может быть! Я сижу в луже мокрого снега, поверху уже скованного льдом. Одежда задубела, тело замерзло, и холод почти добрался до сердца. Негде высушиться, некуда идти… Кроме смутных очертаний окружающего леса, ничего не видно, но огней нет. Значит, нет жилья.

Сколько я протяну на морозе? Еще немного, и я замерзну до смерти. Надо отложить все домыслы на потом, а пока просто согреться. Встать и прыгать. Нельзя же просто лечь и умереть?

Но ноги больше не подчиняются. Я их уже не чувствую. Зубы, которые еще недавно стучали с огромной скоростью, теперь еле смыкаются.

Луна пропала, и вокруг снова темно. Теплое только сердце, еще стучит, и голова.

Так вот она какая — нора Жучиного короля, откуда никто не возвращался. Наверное, потому что там они нашли свою смерть.

Закрою глаза, все равно ничего не видно. Говорят, когда замерзаешь, становится тепло. Значит, скоро будет тепло? Через минутку… или еще через несколько секунд… совсем скоро. Скорей бы.

Не помню, было ли мне тепло. Ничего не помню. Затем в руки, в ноги, в спину и живот словно воткнули коврики для йогов. Такие, из гвоздей. А потом по ним попрыгали.

Я, наверное, никогда так громко не вопила.

Глаза резанул яркий свет. Комната вокруг была незнакомой, с высоким светлым потолком и бревенчатыми стенами. Пахло костром и сеном. Из большого окна, занавешенного белой занавеской с вышитым зеленым узором, слабо светило солнце.

Рядом сидела женщина с покрытой ярким платком головой, в льняном сарафане, надетом на такую же льняную рубаху. У нее были загорелое лицо в тонких морщинках и спокойные голубые глаза.

— О, очнулась, — обрадовалась она. — Ну наконец-то!

Она приветливо улыбалась, хотя мы были незнакомы. Где я?

— Ну не суетись, успокойся.

Женщина легко толкнула меня, уложила обратно на подушки. Узкая и очень мягкая кровать стоит в самом углу большой комнаты, рядом — стол с грудой глиняных горшочков и стеклянных бутылочек. Пол тоже деревянный.

— Не враг я тебе, не бойся. Лекарка местная, на ноги тебя поставить хочу. Тетка Маруся я. Видишь, ты уже и в себя пришла. — Она пощупала мой лоб. — Хорошо как. А то мне тебя полуживую принесли. Думала все, хоронить придется. А ты, гляди-ка, радость какая, очнулась. Ну, теперь все с тобой хорошо будет. Благодари своего спасителя.

— Какого? — прохрипела я.

— Да не знаю я, милая. Никто не видел, — хохотнула женщина. — Только когда тебя дружинный патруль нашел, ты была колдовским колпаком закрыта. Без него давно бы замерзла.

— А…

Даже не знаю, о чем лучше первым делом спросить. Боль постепенно отступала, и уже легко шевелились руки и ноги, только слабость во всем теле была дикой.

— Ничего, ничего. — Она шагнула к столу, застучала горшочками, ссыпала в один травки и подошла к изголовью, где, должным образом изогнувшись, я разглядела печь. На печи стоял большой чугунный чайник, закопченный до черноты. — Сейчас настою сделаю тебе укрепляющего, с медом да брусникой, и будешь как новенькая. И все спросишь, и узнаешь, сил-то узнавать такое много нужно!

Она покачала головой, потом подхватила огромной рукавицей чайник за ручку, налила из него кипящей воды в горшок с травой. Тут же приятно запахло ягодным чаем.

— Где я?

Вопросов много, но лучше начинать с очевидного. Меня вчера что, Надька напоила и бросила на улице? Нет, не поверю! Сестрица не могла такого отчудить. При наших-то морозах это верная гибель. Она меня любит.

А что тогда произошло? Что это такое — колпак колдовской?

— Ты-то? В мире нашем, в стране, которая Земля Великих Лесов называется. В лесу мы, у самой столицы, Гораславля. А пока пей. Все узнаешь, все расспросишь, радетеля тебе уже назначили, опекуна то есть, он все и объяснит. На, пей.

Она поднесла к губам горшочек, придерживая мою голову, и пришлось открыть рот, чтобы чай не вытек на лицо. Кстати, он оказался совсем не горячим и вкусным. Привычный родной вкус — мед и ягоды.

— Да, непросто таким, как ты, — тяжело вздохнув, покачала головой тетка Маруся, — но что поделать. Попривыкнешь со временем. Учиться новому на новом месте всяко лучше, чем какой болезнью страшной заболеть и помирать без надежды. Тут хоть надежда есть, а человек, он ко всему привыкает. И ты привыкнешь.

— К чему привыкну? — во рту пересохло, будто и не пила только что.

— К миру к нашему.

— Я что… не в своем мире? — аккуратно спросила я. Еще примет за полоумную, и совсем плохо будет. Однако пусть объяснит, на что намекает!

— Получается так, — тоскливо вздохнула лекарка. — То есть для меня мир родной, тут я родилась, тут живу и помру тоже тут. А тебе-то совсем чужой. Хотя близкие у тебя тоже имеются, раз завлекли, — она хмыкнула. — Ну, спи пока, спи, иномирянка.



— Я иномирянка? — шептать я не привыкла, но как иначе произнести это страшное слово? — Я — иномирянка?!

— Ну так с кем не бывает? — Она жалостливо уложила меня обратно на подушку, подоткнула одеяло. — Спи пока. Глядишь, проснешься, лучше будет.

Что? Что может стать лучше?!

Глаза, однако, слипались, и я моментально заснула. Непростые травки она мне дала, ой непростые.

Проснувшись в следующий раз, я снова увидала перед собой ее любопытное лицо.

— Вот и хорошо, — привычно запела лекарка. — Вот и ладненько. Теперь вставай, умывайся, одевайся. Утро уже позднее. Позавтракаешь да поедешь, заждался тебя радетель-то.

— Как поедешь? — удивилась я.

А как же выздороветь, набраться сил, прийти в себя, в конце концов? Я чуть от переохлаждения не умерла, значит, простудилась, хорошо если без пневмонии, но ведь нужно же время, хотя бы несколько дней, чтобы отлежаться и подлечиться.

— Да так, в повозке крытой поедешь, прислали за тобой.

— Уже? Но я же болею.

— Да где там? — она отмахнулась от моих страхов. — Где там. Уже здорова ты.

— Да? Так быстро?

— Да. Вставай.

Она потянула меня за руку, пришлось сесть. Кстати, нигде ничего не болело: я специально постучала себя кулаком по груди, чтобы проверить. Когда я простужена, сразу от такого кашлять начинаю, а сейчас хоть бы хны. А если встать? Голова не кружится, ноги держат. Странно даже, что все обошлось. Уровень их медицины показался мне, мягко говоря, сомнительным.

Хм, похоже, я действительно здорова.

— Одежду тебе новую дам. — Лекарка бросила на кровать блузку с длинными рукавами и сарафан, похожий на ее собственный. — Одежда твоя иномирская осталась, конечно, не стала я ее выбрасывать. Вдруг, думаю, захочешь на память сохранить. Вот, в мешке лежит, — она кивнула в сторону, где у стены действительно стоял объемный мешок, в котором вполне могли поместиться мой лыжный костюм, зимние сапоги и шапка. — У нас-то такого не носят, ужасных штанов таких…

— Почему ужасные? Они теплые и удобные, — почти обиделась я.

Хороший костюм у меня был, между прочим, и дорогой.

— Да ненастоящие ж они, — округлила глаза лекарка. — Ткань ненастоящая, как будто в нее стекла намешали. Лучше шерсти да меха ничего не греет. Как ее звать, эту ткань?

— Синтетика.

— И название ненастоящее, — как отрезала она. — Забудь про эту ткань, не дома уже поди. Давай одевайся.

— А почему я вас понимаю?

— Да как же иначе-то? — удивилась она, так и замерев с поднятыми руками. — Перетащил тебя мир да приспособил, разумение понимать речь дал. Иначе зачем брать? Бросить совсем беспомощную? Да и корни у нас одни, язык похож, чужих мир не трогает.

— Почему?

— Ну ты скажешь! — благодушно улыбнулась тетка Маруся. — Ну у кого суженая может быть с хвостом и тремя рогами, да еще и которая головой вниз ходит, а дышит огнем? Кому такого зла пожелаешь? Нет, наши боги нам только подходящих таскают, да помогают, чем могут. И мы поможем. Давай одевайся скорей. Скоро радетель все тебе расскажет.

На мне осталось нижнее белье. Это было так приятно, будто я старого знакомого увидала. Колготки лекарка тоже пожаловала новые — словно вязаные, но тонкие, прочные. Блуза одевалась как обычно — через голову — и фиксировалась завязками, где только можно: на вырезе, на рукавах и внизу. Сверху — плотный зеленый сарафан. Вышел вполне нормальный комплект, я похожий носила раньше с водолазкой. Правда, не такой длинный. Этот был даже ниже щиколоток, почти волочился по полу. Неужели у них так ходят?

Ой, балда! Где у них-то? У них тут что угодно может быть.

— Давай поторапливайся, — подогнала лекарка.

Видимо, слишком долго я разглядывала незнакомую одежду. А может, ее обидело, что я понюхала ткань, не ношеная ли. Но даже если так, одежда была чистой, без запаха.

Завтрак из молока и хлеба прошел быстро, а дальнейшую дорогу я запомнила так же, как поездку на американских горках. Что-то вокруг мельтешит, трясется, звуки набатом, как молотком по голове, и ничего не понятно: где низ, где верх, куда летишь и где окажешься в следующую секунду.

Меня везли по пригороду в повозке — этаких крытых санях, в которую впряжены настоящие лошади. Впереди возвышался город. Деревянно-каменный. Здесь, в пригороде, деревянные дома были не выше двух этажей, в основном из бревен, но дальше становились выше и строились уже из камня. Замок посредине города высился как куст посреди травы. Над всем этим висело обычное серое небо, на котором сбились в кучу неповоротливые пухлые тучи. Как реконструкция Средневековья, в общем, в холодный зимний день.

Даже если предположить, что кто-то подговорил Надьку и лекарку и те меня просто разыграли с перемещением, поверить, что кто-то отгрохает ради розыгрыша огромный средневековый город…

Я в чужом мире однозначно.

Я плотней закуталась в шерстяную накидку, выданную лекаркой. Во всех этих слоях одежды очень сложно передвигаться, но думаю, это самая малая неприятность, которая меня ожидает в ближайшее время.

Смотрю на улицы и ничего не вижу, будто не со мной дело происходит. Как такое могло случиться со здравомыслящей девушкой из двадцать первого века, из мира, где царит наука, способная объяснить практически все, но неспособная создать портал между мирами?

— Приехали! — крикнул парень, сидевший на облучке, вроде бы так это место называется. — Вот дом, вот дверь.

Да, особняк знатный, четыре этажа. Под стенами сугробы намело, тропинка узкая протоптана к крыльцу в три ступени. Дверь двойная, деревянная.

— А дальше куда? — крикнула я, не выходя на улицу.

Еще рванет, и останусь я одна под дверью, а неизвестно, что делать дальше.

— Вон, встречают тебя! — еще громче гаркнул парень. — Иди, не трусь!

И правда, створка двери отворилась, выпустив наружу невысокого круглого человечка с коричневой бородой-лопатой и знатной всклокоченной шевелюрой цвета спелой пшеницы.

— А вот и ты, девонька! — он подскочил к саням и открыл дверцу. — А я уж жду, жду… Где, думаю, пропадает, время-то не резиновое? И к другим делам пора, а тебя все нет да нет. Ну давай, выходи. Здорова уже?

— Д-да.

Всегда теряюсь, если рядом болтают без умолку. Поэтому на рынок за продуктами не хожу, только в магазин. На рынке меня первый встречный торговец заболтает да заставит купить ненужный товар по огромной цене.

— Пошли, любезная, — сказал так называемый «радетель», схватил меня под локоток и потащил по снегу к двери. — Ой, погодка портится, ты посмотри. Только снег новый выпал, чистый, красота настала, так ветер задул северный. Жужжит как злая оса, кусает. Собьет теперь снег в кучи да будет по улицам гонять. Ну давай, одна ступенька, вторая…

Таким нехитрым манером через несколько минут мы оказались в пыльном кабинете, где радетель уселся за огромный стол, заваленный бумагами, а мне досталось место напротив — в твердом неудобном кресле. Окружали нас полчища шкафов с крошечными ящичками, у каждого из которых имелась ручка в виде шарика.

Радетель, крякнув, провел по бороде рукой и заговорил:

— Ну что, любезная, давай знакомиться. Вижу, ты уже здорова. Бледная только, а в остальном — вылитая наша. Волос русый, глазки голубые, только грустные очень. А чего худющая такая? — Он покачал головой. — Как селедка в голодный год, ей-богу! Ну да ладно, телеса — дело наживное. Звать меня Грамадий, радетель я твой, то есть помощник иномирский. Буду, значит, следить, чтобы все у тебя шло хорошо. А ты кто?

— То есть?

— Имя твое как? Имя есть?

— К-катя.

— Запомнил! Вопросы есть?

— Да, конечно!

— Давай задавай.

Я растерялась. С чего начать-то?

— Этот мир… Я попала в другой мир, да?

— Ну да, да, — бодренько закивал Грамадий. — Попала, да. Тут я приготовил тебе памятку, там все написано. Где да что у нас тут расположено, что да как принято… Почитаешь на досуге и все ответы найдешь.

— А что мне делать дальше?

Свернутые листы грубой сероватой бумаги, всунутые в руки, конечно, вещь хорошая, но дальше-то что? Что мне с ними делать?

— Дальше дело такое, — строго нахмурился Грамадий. — Не нашли мы, кто тебя призвал, да. Вот беда! Искали, шарились, да он следы колдовством свел. Так что, — он пожевал губами, — будешь пока жить, привыкать к нашему миру, а там, глядишь, боги и помогут!

И замолчал. Нет, ну вы подумайте, он правда решил, что теперь мне все совершенно понятно?

— Призвал? Кто меня призвал?!

Разве я не сама в нору упала, когда просила Жучиного короля показать мне суженого?

— Да мужчина, конечно, — мягко ответствовал Грамадий. — Молодой человек тебя призвал. Бывает, к нам и по-другому попадают, но в твоем случае никаких сомнений! Суженую он хотел. Провел обряд в лесу, а суженой в этом мире не нашлось, вот из другого тебя и засосало. Боги сильные у нас, исполняют желания по-разному, но верно. Просил — взяли да доставили, как смогли.

Получается, вовсе и не я виновата в том, что сижу сейчас здесь?

— Да, но… где он?

Человек, который меня вызвал? Разве он не должен был меня встретить? Обрадоваться мне?

— Дык… сбежал он, — пожевал губами Грамадий.

— Как сбежал?!

— Натурально. Увидел, что натворил, и сбежал.

— Но… как, — растерялась я, — как сбежал? Почему? Ведь он сам…

— Да по глупости. Видать, пацаны играли молодые, — объяснил Грамадий. — Не все слухам верят, что обряд срабатывает, редко это бывает. Вот и петушатся. Напьются и идут в лес девок вызывать. А кто отказался — тот вроде как струсил. А тут, смотри, кто-то и правда смог вызвать. Да, поди, испугался двойника-то.

— Двойника?

— Ну тебя то есть.

Ничего не понимаю. Силы стремительно оставляли меня, и сарафан тянул к полу, как будто наливался свинцом. Получается, кто-то просто повелся на слабо, а в результате я оказалась в чужом мире одна? А он испугался и убежал, бросил меня в лесу? Бросил замерзать?

Знал он или нет о том, что со мной случится? Подождите…

— Лекарка сказала, колпак надо мной был, — вспомнила я.

— Да, да. Иначе бы ты не выжила, княжий сыскарь сказал.

— Откуда тогда он взялся?

— Колпак-то? Понятно откуда. Колдун поставил, который тебя призвал. То есть сыскарь говорит, вызвал тебя не простой парень, а колдун, да еще и ученый, иначе бы так споро следы не скрыл. А что до колпака… Вы, двойники, вначале что новорожденные — слабые, слепые котята. Ничего не видите и не слышите, несколько часов в себя приходите. Вот, сыскарь установил, — Грамадий порылся в столе и достал исписанные мелким заковыристым почерком бумаги. — Глянь сюда. Отчет по твоему делу. Найдена девушка, иномирянка, попавшая в Гораславль посредством проведения обряда поиска суженой. Вызывавший не установлен, но известно, что он ученый колдун. Обнаружены следы нескольких человек, но они подчищены, то есть обезличены! — важно поднял толстый палец Грамадий. — Иномирянка без сознания, провела в лесу не менее семи часов.

— Что? На морозе? — выдохнула я. — Семь часов?

— Может, и больше, — не отрывая глаз от отчета, продолжил Грамадий. — Дальше читаем. Ну, это не важно, это подробности всякие сыскные. Так, вот. Иномирянка накрыта колпаком, а также мужским плащом, обезличенным. Плащ принадлежит учащемуся Академии тайного мастерства, сокращенно АТМа. Предположительный ход происшествия: один из студентов АТМа провел с приятелями обряд притягивания суженой, который действительно сработал, но колдун, не ожидая и не желая такого результата, испугался и сбежал, предварительно обеспечив иномирянке купол спасения жизни.

В голове не укладывается. Это что получается, какой-то… какой-то болван по дурости провел обряд и вызвал, вырвал меня из моего мира, где, между прочим, мне жилось вполне себе комфортно? И теперь я тут, а мой суженый, вместо того чтобы радоваться до потери пульса и завоевывать меня, бросил невесту в лесу на морозе, плащиком разве что прикрыл?!

Или…

— Может, что-то случилось? Например, он должен был срочно уйти? Или не мог меня кому-то показать? Может, родители строгие?

— Конечно, может, и так! — бодро воскликнул Грамадий, стыдливо пряча глаза.

Не верил в такое, выходит. И сыскарь этот княжий указал: «не желая такого результата». Не желая, значит?! Вот такой кандибобер? Вот, значит, как! Не верит мой куратор, и сыскарь не верит, что просто обстоятельства так плохо сложились!

— Нет, он не специально меня бросил, просто так получилось, — упрямилась я.

Мой суженый не может быть из тех, кто заманивает девушку, а получив желаемое, бросает. Не может такого быть! Нет, не верю. Наверняка есть логическое объяснение. Ведь мой идеал — смелый, самоотверженный и любящий меня до чертиков красавчик с большими деньгами!

— Это случайность!

— Да, да, э… напомни свое имя?

— Катя.

— Хорошее имя, хорошее, — почти промурчал Грамадий.

— Но что же дальше? Что мне делать? Как жить? Как мне его найти? — воскликнула я. — В ваших бумагах написано, как его найти?

— А нужно ли искать? — подняв глаза к потолку, вопросил Грамадий. — Он же тебя бросил. Прямо скажем, в лесу под кустом.

— Я хочу услышать это от него лично! Не верю, что он специально это сделал. Просто так получилось. Он же меня не умирать бросил, он меня защитил, так?

— Так, — нехотя признался Грамадий. — Сыскарь решил, — он снова схватился за бумаги, — что инстинкт пересилил и он не смог оставить тебя умирать, потому как иначе страдал бы сам. Может, иссох бы до смерти.

— Бред какой-то.

— Да, да… Вот, кстати, плащик тоже передали. Следствию он больше не нужен, делай с ним что хочешь.

Нагнувшись, Грамадий вытащил из-под стола завязанный холщовый мешок и бросил мне на колени. Завязан он был на совесть, жесткая веревка царапала пальцы, узел упирался, не желая развязываться, но любопытство превыше всего — я хочу посмотреть, что спасло мне жизнь!

В глаза бросился глубокий коричневый цвет — у нас его называли «темный шоколад». На ощупь ткань похожа на грубую шерсть, а подкладка бежевая и гладкая, окантовка из черной атласной ленты. Теперь достанем, развернем. Ого, он просто огромный!

А если накинуть? Расправить плащ такого размера непросто, но я старательна и терпелива. Тем более это единственный след, ведущий к тому, кто меня вызвал. К моему суженому. Кстати… Нужно пока как-то его называть. «Пока» — это в смысле, что я не знаю ни имени, ни причины, по которой он меня бросил в лесу. «Суженый» — слишком сложно, да, может, он и не заслужил, если выяснится, что бросил меня специально. «Объект», к примеру, слишком нейтрально, как будто он чемодан, который нужно доставить из точки «А» в точку «Б». Как же его звать?

— Большой на тебя плащ-то, — добродушно сказал Грамадий.

А я и сама видела. Материал тяжело лег на плечи, спускаясь до самого пола и укрывая его у ног. Получается… Я приподняла край. Чистый, значит, по полу не волочился. Выходит, он выше меня как минимум на двадцать сантиметров. На груди, вернее, у меня ниже груди, вышита бело-зелеными нитками эмблема. Буквы «АТМа», обвитые цветущей лозой.

— АТМа?

— Академия тутошняя.

— Что это за Академия? — спросила я.

— Колдовская. Колдуны, значится, там учатся.

— Как мне быть, Грамадий?

Я ничего не знаю об их мире! Может, тут женское бесправие, или колдовские касты, или рабство, да что угодно может быть! Как жить в этом месте, о котором я практически ничего не знаю? Ага, вот и страх. Впервые после самого жуткого процесса перенесения стало страшно.

— А чего ты хочешь? — задал он резонный вопрос.

Тут и думать не нужно. Я хочу найти своего… этого своего суженого и узнать, зачем он меня позвал и почему бросил в лесу умирать. Хотя… спрашивать, зачем вызвал, — это перебор. Зачем — я и сама знаю, потому как тоже не без греха и сама поперлась на эту Лысую горку просто ради веселья. Как, видимо, сделал и он. И не ожидала, что попаду в другой мир, как, вероятно, не ожидал моего появления и он. Это ладно.

Но как он мог меня бросить? Даже не учитывая суженую, как он вообще мог бросить в лесу одинокую, беззащитную девушку?

— Хочу его найти, — твердо ответила я.

— А если не найдешь?

— Тогда… могу я вернуться домой?

— Да ты что? — у него аж брови на лоб полезли. — Какой такой «домой»? Тут твой дом!

— Да, но, может, можно обратно?

— Да кто ж двойника обратно отправляет?

— Какого двойника? Почему вы меня так называете все время?

— Да ты ж двойник, Катя. То есть наши боги сильны, но не настолько, чтобы людей из чужих миров безнаказанно воровать, поэтому они делают двойников. Первая Катя-то, поди, живет как жила, знать не знает ни о тебе, ни о нашем мире. А ты появилась тут… Внешне как она, до последней черты, с ее памятью и прошлым, только впереди у тебя все иначе, все другое. Некуда тебе возвращаться, к чужой судьбе не примажешься. Она теперь сама по себе, ты — сама по себе.

Ух ты, а плащик полезный, мягкий. Не дал сильно о пол удариться, когда ноги подкосились. Не думай, не думай обо всем этом. Потом будет время, пострадаешь еще, наплачешься всласть, а сейчас на повестке стоит другой вопрос.



— Если я его не найду, как мне жить? То есть в любом мире главный вопрос — на что?

Грамадий шумно вздохнул.

— Ой, вижу, умаялась ты от новостей, побелела вся, совсем прозрачная стала. Не ушиблась? Вставай и слушай. Давай вот что сделаем. Хочешь искать своего суженого — ищи. Пристроим тебя в АТМа, будешь его искать, а заодно и делу какому-нибудь полезному обучишься, чтобы сама по себе смогла жить.

— Но я разве колдунья? — с робкой надеждой спросила я.

Очень хочется уметь… да все уметь! Взмахнуть рукой, чтобы появился терем с расписными ставнями да столом-самобранкой.

— Нет, какая ты колдунья, — разрушил он мои мечты.

— Но как можно меня в Академию тогда?

— Но ты ж двойник, Катя. Наш князь Гораславский несет за вас, иномирян, ответственность. Будет заботиться о тебе, пока нужно, в Академию пристроит, не сомневайся.

— Хорошо бы…

— А АТМа! Там не только колдуны, там много разных мастеров обучается. Что вот ты умеешь делать? Лечить умеешь?

— Не-а, — растерянно ответила я. — Не умею. Я училась на финансового аналитика.

— Это что такое?

— Лицо, анализирующее финансовые активы с целью определения их инвестиционных характеристик и выявления неправильно оцененных активов, — пробормотала я заученное определение. Так нелепо звучало!

Грамадий покивал, будто повторял мои слова про себя. Потом крякнул:

— А! Смотритель казны то есть?

— Ну, не знаю.

Бог его знает, как у них тут это называется.

— Все-все, понял. Тока к казне тебя все одно никто не допустит. А раз больше ничего не умеешь, будешь детям грамоту преподавать. Будешь?

— Буду, почему нет.

Детей я люблю, особенно со стороны посмотреть и поумиляться.

— Дело хорошее, правда, в АТМа не очень в почете. Там все больше боевые колдуны да ведуны тайные в чести.

— Все равно! Детей учить дело хорошее. А на жизнь этим заработаешь?

— Заработаешь, если не шибко капризная.

Не шибко? Я вообще-то единственная дочь у родителей, поэтому все всегда получала. Боже мой, родители! Какое счастье, что Катька дома осталась! То есть я. То есть уже не я. В любом случае, тяжело, конечно, думать, что никогда их не увидишь, но по крайней мере, они об этом не узнают.

— Ну что, согласна?

— Да.

— Вот и договорились! Так, пишу тебе бумагу, отнесешь в АТМа, там объяснят, что дальше делать. Будешь учиться. Если что, обращайся. За советом там, за помощью. Получи пока средства на жизнь.

Одной рукой царапая какой-то скрипучей палочкой записку, вторую Грамадий сунул в стол и бросил мне мешочек с чем-то звенящим.

— Все! Пойдем пока пообедаем! — Дописав, он без промедления вскочил, и борода воинственно задралась к потолку. — Потом все остальное, потом, на сытый желудок.

Я с радостью согласилась. Когда много дел впереди, нужно много сил. То есть хорошее питание и не менее хороший сон.

К ночи моя жизнь стала иная. Именно так — иная.

Мне выделили место в группе словесников, как тут называли учителей теории. Зачислили на второй год обучения из четырех, потому что я умница и быстро всех нагоню, как выразился помощник Алкана (руководителя АТМа, у нас его звали бы «декан»). Дали комнату в трехэтажном деревянном доме, узкую, но с окном во двор, где я сейчас находилась, деньги, новую форму и… неизвестность.

В окно дул ветер, стекло, чистое до хрустального блеска, слегка звенело. Там, на улице, очень холодно. Правду радетель сказал — ветер поднимал снег и носился с ним по всему свободному пространству.

Я почему-то думала, в комнате будут соседки, как в моем прежнем общежитии на Земле, но этого не произошло. Как мне объяснили, жилые дома для девушек и молодых людей стояли порознь, и обязательно с отдельными комнатами, так тут принято. У человека должно быть место, где он наедине с миром.

Познакомиться я ни с кем не успела, потому что пришла сюда всего полчаса назад, уже глубокой ночью. Измученный Грамадий попрощался, пожелав добра, носильщик принес вещи, я закрыла за ним дверь, заперла задвижку и осталась одна с целым миром.

Одна. Наверное, вот теперь я действительно одна. В семнадцать лет, сразу после школы, я переехала в общежитие, поступила в институт и была уверена, что одна. Оказывается, вранье это было, притворство. Одна — это не когда ты в общежитии без родителей, нет. Одна — это когда на всем белом свете нет никого, ни одного живого человека, к кому ты можешь прийти со слезами, кому интересно слушать о твоей жизни. Кто поймет, утешит, кто одолжит денег безо всяких условий, кому просто не плевать, жив ты или помер.

Я одна теперь.

И у меня есть только тот, кто меня вызвал, а потом сбежал. Специально или обстоятельства вынудили — это еще предстоит узнать. Но есть только он. Плащ в мешке прибыл со мной, видимо, Грамадий хотел разделаться с делами сразу. Повезло. Достанем.

Материал теплый, плотный. Под таким, наверное, спится куда лучше, чем под куцым казенным одеялом, лежащим на кровати. Кровать у меня узкая, другая в такой крошечной комнатенке не поместится, ну да ладно. Все, на сегодня хватит мыслей, буду спать. Не хочу больше ни о чем знать, ни о чем думать.

А плащ большой… Полностью меня скрыл, вместе с головой.

Ну, хоть плащ.

* * *

— Слышал новости? — прошипели из-за двери.

— Свали.

— Открывай! Слышал, говорю, что иномирянку вчера утром нашли в лесу под Гораславлем? Сыскарь там все утро рыскал, везде нос совал, всех расспрашивал, до кого добрался.

Долгое время он молчал, потом открыл дверь. Незваный гость протиснулся в комнату, поморгал в темноте.

— Чего у тебя темень такая?

— Сплю я.

— А… Говорю, нашли иномирянку утром под Гораславлем!

— И что?

— Как, ты не понял, что ли? Иномирянку после обряда поиска суженой!

— И что?

— Ну как что, — растерялся гость. — Значит, кто-то из нас притянул? Откуда она там появилась? Значит, кто-то из нас!

— Не мели ерунды! Если бы мы, мы знали бы. Ты притягивал?

— Нет, у меня пустая связь, я сразу понял. А ты?

— И у меня пусто.

— А может… Может, кто-то знал, что притянул, да скрыл?

— Да ну тебя в пень. Иди, дай поспать.

— Чего ты бесишься опять? — гость отпрянул. — Пойду других спрошу. Может, они признаются.

— Стой, — крепкая рука схватила гостя за рубаху на груди и тряханула. — Не вздумай больше никуда ходить и никому ничего болтать. Слышал? Чтобы и звука о том, что было той ночью, никому!

— Ты чего, угрожаешь? — изумился гость.

— Я знаю, куда делся сундук со шкурками горностаевыми, что колдуны с практики собирали голове Гораславскому на подарок. Будешь болтать — все узнают. Что, думаешь, тогда с тобой будет?

Гость замер.

— Но…

— Ты слышал, Бакуня. Не наша эта девка, понял? И нечего языком трепать. Теперь иди. Хоть слово услышу — ответишь. Ты меня знаешь, я просто так не болтаю.

Гость отступил и ушел, молча сжав губы.

Дверь за ним медленно закрылась, скрипнул засов.

И в комнате снова стало темно и тихо.

Глава вторая,

в которой выясняется потрясающая новость, что, даже если ты попал в иной мир, общежитие там ничем не отличается от твоего родного

Первые дни в новом мире слегка успокоили панику. Я ведь уже училась прежде, а общежитие — оно не то что в Африке, оно, оказывается, и в другом мире общежитие. Соседки у меня оказались хорошими, в большинстве своем приветливыми, а уж когда узнали, что я иномирянка, так и вовсе чуть не визжали от восторга. Оказывается, такое очень редко случается, живьем ни одна из них иномирян прежде не видала, только слышала об их существовании.

К счастью, иномиряне сюда попадали не только по призыву суженого. Бывали просто случайности. То есть боги для чего-то их притаскивали, но никто не знал толком для чего. К цели своей они могли добираться всю жизнь, так что просто жили наравне с местным населением, кто как мог. А так как суженого возле меня не наблюдалось, все решили, что я именно из таких.

Как и в нашем мире, сдружилась я первым делом с девчонками из соседних комнатушек. Одна, из комнаты слева, была высокой худой злючкой по имени Белка. Ведуньей, из которых происходят гадалки и собиратели новых знаний, кои данный мир, оказывается, отдает весьма неохотно. Кареглазая блондинка Лелька из комнаты справа — лекарка, как тетка Маруся. Вероятно, лучший выбор для угловатой, плотной и нереально доброй девушки.

Была еще третья, Соня, но она меня реально пугала. Вроде веселая, болтливая, энергичная, но только до тех пор, пока ты слово против не сказал. Стоило хоть заикнуться, что ты с ней не согласна и думаешь иначе, как она превращалась в мегеру, брызжущую слюной, плевалась, подскакивала на месте и кричала: «Сейчас как подеремся!» Приходилось немедленно отказываться от своих слов, а то боязно было, что ее удар хватит.

В общем, девчонки быстро научили меня жизни: как готовить на общей кухне, потому что столовых в АТМа не было, из общепита имелись только городские трактиры, но студенты не любили тратить лишние монеты. Научили пользоваться местными предметами. К примеру, ручки тут были из дерева, которое колдовским способом исписывалось золой, пока не оставался один огрызок. Такой самосгорающий карандаш, я бы сказала.

Занятия у меня пока не начались — только приходила словесница, в чью учебную группу меня определили, приносила учебники и задания. Чтобы учить кого-то, нужно знать, где информацию найти, а вот чего тут не было, так это интернета. Вспомнились слова бабушки о библиотеке, где по молодости она вынуждена была проводить часы в поисках нужной информации.

В этом мире обстоятельства такие же, я сразу поняла: просто не будет. Тут не зайдешь в сеть, где достаточно два слова набрать и выскакивает миллион ссылок на любой вкус. Тут же каждую крошку знаний придется добывать потом и кровью. И должность библиотекаря тут, оказывается, так же почетна и важна, как у нас профессия ученого, к примеру.

Об истинной причине своего появления в этом мире я новым подругам не рассказала, потому что пока не очень им доверяла. Растреплют еще, и все учащиеся будут в курсе, что меня призвал и бросил кто-то из студентов АТМа. И он сам узнает. Нет, ну он и так меня узнает, но вряд ли станет трепаться. Или не узнает? Той ночью я была облеплена с ног до головы снегом, в шапке и непривычной одежде. В темноте он мог и лица не разглядеть, да еще если спешил…

Ладно, будем исходить из предположения, что он меня может и не узнать.

Эрум оказался вполне спокойным миром, и неприятностей пока не доставлял. В его устройстве, конечно, было много нового, но и привычного встречалось не меньше. Например, роли в обществе. Гордые отличники с заумными лицами, серые неудачники, первые красавицы, первые красавцы и незаметная массовка, в которой хорошо можно спрятаться. Думаю, со стороны незаметно, будет проще вычислить этого — пока не придумала ему названия, — который меня сюда притащил.

Конечно, некоторые шаги по установлению личности я уже предприняла. Как только оказалась в хранилище, где выдавали вещи, сразу же расспросила женщину, подбиравшую мне местную форму:

— Скажите, за последние два дня никто не требовал у вас новый плащ?

— Плащ? — она спокойно перекладывала одежду на полках, не оборачиваясь. — Двое брали. А чего тебе?

— А-а-а… Да нашла плащ, вот и думаю, как владельца отыскать? Вещь-то хорошая, большая только на меня. Значит, мужская.

— Так объявление напиши, хозяин узнает и придет за ним.

— Я напишу.

Она вытащила и бухнула передо мной на прилавок форму: двое штанов, две туники, длинная жилетка, рубашка и сарафан на праздничный выход и еще по мелочи — полотенца, постельное белье. Личные вещи я купила в городе.

— Так кто плащи брал? А то пока объявление, то да се…

Канючу, а сама думаю: вот если на самом деле объявление написать, что будет? Может, и правда написать? Примерно такое: «Кто забыл плащ в лесу, когда вызвал суженую и бросил ее в лесу замерзать? Забери свой плащ в забитом людьми общежитии в комнате иномирянки Кати, где каждый встречный поймет, что ты наделал».

Конечно, никто не придет. Такой он дурень, бросать меня в лесу, скрываться, а потом так глупо светиться!

Но сердце подсказывало, что мой суженый не мог меня бросить. Что-то произошло. Что-то плохое вынудило, заставило его уйти той ночью. Но он вернется, обязательно. Иного быть не может. А мы ему поможем не упустить своего счастья!

В этом месте разошедшейся фантазии становилось неудобно перед Олегом, который остался там, в прошлом мире, со мной первой. И вот что странно — я не жалела, что больше его не увижу. Получается, он не суженый, раз я тут? Или он суженый первой Кати, а меня второй — нет? Или получается, что одна из нас, я нынешняя, будет счастлива с истинно любимым, а вторая (она) будет довольствоваться Олегом?

Да, во всем этом черт ногу сломит!

— Эй, чего застыла?

Женщина хмурилась.

— Проверяй, говорю, вещи и расписывайся в получении. До полуночи тут с тобой торчать?

Я быстро осмотрела форму, сложенный сверху плащ, точно такой, как у меня в комнате, только размером меньше и обезличенный. Это когда убирают все следы прошлого владельца. Правда, мне казалось, что следы все же остаются. Иначе почему мне так нравится заматываться с головой и ногами в тот плащ, который нашли со мной? Спала я только под ним.

Быстро поставив подпись, я снова спросила:

— Так кто плащи брал?

— Я ж сказала, — беззлобно ответила тетка, — Лад Острованский и Милад Крапка.

— Спасибо.

Помню, пока тащила всю эту огромную мягкую кучу до своей комнаты, боялась не упасть и отшибить копчик, а забыть имена. В комнате первым делом записала их в тетрадь — то есть кучу листов, сложенных пополам и склеенных на середине. В особо толстых томах листы связывали бечевкой.

И вот через несколько дней, когда я подготовилась согласно требованию словесницы и меня допустили к занятиям, я чувствовала себя уже вполне уверенно. У меня было две подруги (пока, правда, неизвестно, насколько хорошие), еще одна почти подруга Соня, от которой, похоже, придется отказаться, уж больно она бешеная, информация о Ладе и Миладе (надеюсь, они не пара) и намерение во что бы то ни стало установить личность моего суженого.

Раз все в мире зависит от наших усилий — он будет моим!

В то утро, когда девчонки провожали меня в корпус словесников на мое первое занятие, я смотрела на каждого встречного, подходящего по росту, и всякий раз сердце екало — вдруг я сейчас увижу его лицо, загляну в его глаза и сразу узнаю? Тогда-то и наступит счастливая жизнь! Ух! Тогда у меня будет любимый человек, который меня обожает, и впереди — цветущее безоблачное будущее.

Но лица сменяли друг друга, глаза и волосы всех форм и расцветок проходили как модели по подиуму, и ни на одном сердце не дрогнуло. Молодые люди смотрели с любопытством, в большинстве своем доброжелательно, сплошь были симпатичными, и в любое другое время я бы постеснялась так настырно пялиться на всех незнакомцев подряд, да еще с которыми предстоит вместе учиться, но не в этот раз.

Тем обидней было понимать, что все напрасно.

— Катя, да ты просто хищница, — хмыкнула идущая по левую руку Белка. — Сразу целишься не в бровь, а в глаз.

— А мне кажется, она кого-то ищет, — негромко прибавила Лелька.

Я не ответила, но насторожилась. Они не могли знать мою историю, но как Лелька угадала?

— Ага, ищет уже неприятности на мягкое место.

— Я просто нервничаю!

— Да ладно, мне-то что, — пожала плечами подружка-злючка. — Но на всякий случай — не нервничай. И, кстати, послезавтра седмица, там проще всех разглядеть и выбрать себе мышь, если уж очень хочется.

— Кого? — удивилась я.

— Мышь. Ты — коршун, который хочет поймать мышь. В нашем случае — добра молодца, фигурой статного да лицом приятного.

Лелька рассмеялась. Я знала, что у нее был молодой человек Коловрат, причем встречались они давно и сразу по выпуску собирались пожениться, а вот злючка прозябала в одиночестве. Да уж, с таким характером…

Но мне она нравилась. Она не врала, говорила, что думала, причем считала, что только так и надо. Ну для подруг, может, и так, а ее молодому человеку я бы не позавидовала.

— А что такое «седмица»? — раньше я такого слова не слышала.

— Выходной. Все студенты в трактире собираются, пьют и танцуют. Это хоть и негласное сборище, но обязательное. Попробуй только не приди, — скисла Белка.

Да, понимаю, обязаловки я тоже не люблю. У нас тоже были мероприятия, от которых невозможно отказаться. То есть отказаться можно, конечно, силком не потащат, но после припомнят. Закончится, к примеру, посреди ночи у тебя сахар, магазины закрыты, денег нет — ходишь, просишь, а никто не дает, потому что на прошлой неделе все пили на первом этаже и орали под караоке, а ты в комнате отсиживалась с книжкой.

Вот и тут так же.

— А в чем туда идут?

— Да хоть в форме, все равно, — равнодушно ответила Белка.

— Но можно и красиво одеться, — быстро прибавила Лелька. — Присмотреться к остальным, себя показать. Мы там с Коловратом познакомились.

И она заалела. Подозреваю, они с Коловратом до личных дел не дошли. Я прямо не спрашивала, постеснялась, но вроде бы здесь допускается близость только после свадьбы. Конечно, некоторые и до успевают, судя по сплетням, и если об этом становится известно, ждет девушку осуждение, но не то чтобы совсем загнобят. А парням, ясное дело, ничего не будет, потому что вроде они всегда готовы и даже обязаны, так что беречь себя — обязанность женская.

С этой стороны очень повезло, что мы с Олегом ничего не успели. Он хотел, конечно, и даже настаивал, но я решила подождать хотя бы пару месяцев, чтобы проверить, насколько у нас крепко, все-таки девственность назад не вернешь, да так и не успела.

Интересно, а я та, первая…

Тьфу ты, напасть! Хватит думать о себе так, будто речь о ком-то другом!

— Ладно, иди. — Белка остановилась.

Оказывается, мы пришли к двери серого каменного здания, по сравнению с остальными корпусами очень даже скромных размеров. Разве что дверь гигантская, почти ворота. Огромная, из темно-красного дерева, из несколько раз наложенных друг на друга досок.

— Фух, — выдохнула я и потянулась к блестящей круглой ручке.

— Давай, ждем в общаге. И не волнуйся, все будет хорошо, — успокоила Лелька.

Я кивнула и уверенно вошла. Моей целью было изучить группу на предмет суженого, но не удалось. Оказалось, в группе всего полторы дюжины студентов, причем все девицы, кроме двух парней, но те по росту не подходили.

Ну вот, так просто.

Мы познакомились, и началось занятие. Для группы — повторное, для меня — новое, по классификациям существующих в этом мире знаний. Оно делилось на колдовское и природное, или на человеческое и божественное, или на благостное и противное естеству.

Наша наука была бы у них отнесена к природным знаниям без божественной сути и колдовской силы. Наверное, если я правильно поняла суть.

В общем, к концу занятий я совсем запуталась. Тут все иначе, голова пухла от обилия новых определений. От высшей математики перейти к делению на божественное и колдовское… непросто. Так что в общежитие я брела как в воду опущенная.

АТМа была построена в саду. Натурально между зданиями свободно росли деревья, причем явно росли изначально, а уже между ними проложили дорожки — протоптали тропинки и засыпали мелким камнем. Местами поставили лавочки, чтобы было где присесть. Наверное, летом тут здорово: все скрыто от посторонних глаз, зелено и отдохнуть приятно. Однако сейчас деревья голые, сквозь них окрестности как на ладони.

Раздался взрыв хохота, и я невольно обернулась.

Большая компания студентов расположилась на лавках, стоявших вокруг плоского куста. Там были и девушки, и молодые люди. Многие вполне подходящего моему расследованию роста. Но сейчас, в одиночестве, без Белки и Лельки, рассматривать посторонних было как-то неловко. Они болтали и смеялись, и меня влекло к ним, в ту сторону. Ноги так и тянули, но я не могла позволить себе подойти.

Пусть я прожила одна всего полтора года, но нужным чутьем обзавелась. Эта компания была не из простых студентов, это верхушка, элита. Наверняка папочкины дочки и сыночки. На большинстве девушек — пышные шубки вместо плащей, на парнях — дубленки с роскошным мехом, да и чувствуют они себя слишком свободно. Голос то и дело повышают, пыжатся, друг перед другом выступают… В общем, сразу видно, что они ничего не боятся и делают что хотят.

К таким нельзя просто подойти и познакомиться. Если они посчитают, что ты не стоишь внимания, житья потом не дадут, изводить станут. Девушки, кстати, наверняка из того блока на третьем этаже, что для богатых. Их там всего несколько жильцов на половину этажа в огромных комнатах.

Пришлось отворачиваться и идти своей дорогой, но шея предала, сама собой разворачиваясь обратно. Может, там, среди них, мой суженый? Не зря же меня туда тянет. Или просто любопытство дергает?

Ах ты ж…

Кто это бросил на тропу сломанную ветку? Я споткнулась и вскрикнула от неожиданности, а компания дружно загоготала.

— Это на кого она засмотрелась? — весело крикнул девичий голос.

— Спроси!

Я встала с земли и отряхнула снег с рукавиц. Ха! А я их и не боюсь вовсе. Обернувшись, я улыбнулась. Чего скрывать, и правда забавно вышло, а смех сближает.

— Привет.

— На кого засмотрелась-то? — смеясь, повторила девчонка, стоявшая ближе всех. Блондинка, нос курносый, щеки красные от мороза.

Разве можно не воспользоваться таким шансом? Я быстро осмотрела молодых людей, раз уж они все уставились в мою сторону. И на каждом сердце, падлюка, подпрыгивало. Может, от нервов, вряд ли все они — мои суженые. Причем половина уже была занята: они только мазнули по мне глазами и вернулись к разговору. Один вообще повернулся спиной. А другой…

Высокий зеленоглазый молодой человек смотрел прямо, открыто и широко улыбался. И сердце снова подпрыгнуло, с готовностью реагируя на улыбку.

— На меня, может? — спросил он и неожиданно подмигнул.

— Ой, да скажешь тоже! — девчонки потеряли ко мне интерес и отвернулись, загородили его спинами, стали спрашивать о чем-то, втягивать в разговор. Заревновали, похоже, и сделали вид, будто меня и нет.

Ничего не оставалось, как только развернуться и уйти. Может, это он? Внешность у него вполне. Он высокий, улыбчивый и вроде не хам. И сердце мое предательски стукнуло. Ага, как и десять раз до этого.

Я вздохнула. Наверное, придется рискнуть и рассказать подругам о своих поисках. Они же местные, наверняка смогут чем-то помочь. Посмотрю только на седмицу и тогда расскажу.

По моим подсчетам, седмица в местном календаре выпадала каждые две недели, на пятнадцатый день. И раз в три месяца она была особой, то есть какой-то совсем разгульной, судя по намекам.

К счастью, впервые ознакомиться мне довелось с обычной вечеринкой. Соседки с утра были на взводе. Кроме Лельки, у нее же Коловрат, чего ей переживать. А Белка, хотя и скрывала (неудачно), жутко нервничала. Не знаю, из-за чего. Выглядит она вполне. Будь она чуть ниже ростом или я чуть выше, мы могли бы сойти за сестер — цвет волос и глаз почти одинаковый, лицо у нее только более округлое и брови шире. Правда, я не такая гибкая. Она прямо как струна из-за физических нагрузок, а я все же домоседка, физкультуру уважаю на расстоянии. Соня превратилась в вихрь, который носился и дергался так, что хотелось выставить ее в коридор и захлопнуть дверь, чтобы не просочилась обратно.

Я надела на данное мероприятие выходной сарафан, мои светло-русые волосы Лелька уложила в сложную косу, повязала лентой — вышло неплохо, хотя и отдавало деревней. Но что жаловаться? Во-первых, я в деревне выросла и мне происходящие приготовления даже нравились, во-вторых, этот мир и был деревней по определению нашего. Разве что колдовской деревней. И это нравилось мне еще больше!

Идти пришлось далеко, я замерзла, даже крепко кутаясь в плащ. Жалко, что нельзя было взять тот, мужской, но он бы волочился за мной по полу как фата и сразу бы меня выдал.

На выгул наш женский выводок вел Коловрат. Невысокий, такой же плотный, как Лелька, которая держала его под руку. На меня он смотрел круглыми глазами и периодически шепотом удивлялся: «Ну надо же, иномирянка. Настоящая!» В общем, хорошо хоть трогать не пытался, чтобы убедиться в подлинности.

Мои сокурсницы по группе словесности так же смотрели. Вот уж кто замучил меня расспросами про мой мир! А я старалась поменьше болтать на всякий случай. Вдруг расскажу что не то и заслужу дурную славу, а мне тут всю жизнь кантоваться.

Трактир стоял на улице за АТМа, в небольшом глухом дворе, вымощенном просто огромной брусчаткой, которую не смог скрыть даже снег, и окруженном тыльными стенами магазинов. Само двухэтажное помещение (на втором этаже располагались комнаты для съема) было очень длинным, деревянным, с низким потолком. Стены, пол, потолок, мебель — все из практически белого дерева. Деревом пахло так сильно, что даже аромат еды перебивало.

Мы уселись за один из свободных столов, большинство которых к тому времени уже заняли посетители. Длинный зал насквозь пронизывало открытое место, предназначенное под танцы, у стены расположились музыканты. Из инструментов я узнала что-то похожее на гусли размером с гитару, маленькие барабаны, свирель.

Пела девушка в ярко-голубом длинном платье с рукавами клеш. Такие, выходит, тут тоже носят. Но в зале все девчонки были в сарафанах или длинных юбках, только иногда встречался кто-то в форме АТМа. Белка, естественно, одна из них. И волосы у нее, как каждый день, туго стянуты в низкий хвост.

— Что будем пить? — перекрикивая шум, спросил Коловрат — единственный среди нас мужчина.

Девчонки заказали медовичку, а я компот. Не хотела в первый же вечер потерять голову.

— Ты так не расслабишься, не отдохнешь! — покачала головой Белка. — Хотя даже не знаю, что лучше на седмице — напиться вусмерть, чтобы ничего не видеть, или трезвой терпеть.

— Ничего, я пока так, привыкаю.

Закуски как таковой не было, какие-то жаренные с чесноком кусочки черного хлеба да шарики из соленого теста с начинкой из лука и масла. Музыка, танцы и выпивка. Вполне себе обычное дело. Правда, тут не существовало наркотиков, которыми у нас некоторые баловались (не я, клянусь!), ну или я просто еще о них не знала.

Выждав хорошенько, чтобы девчонки расслабились, я прикинула, к кому пристать с расспросами. Выходит, только к Белке. Она умная и скажет правду. Лелька не одна, значит, Коловрат будет подслушивать, а Соня так верещит, что вздумай она что переспросить, услышит весь зал.

Однозначно Белка.

Теперь придвинемся поближе, чтобы орать пришлось не так сильно. Ага. Белка видит мои поползновения, наклоняется… хмурится. Потом щелкает пальцами.

И вокруг образуется тишина.

— Это что? — вроде тихо, но люди как веселились, так и продолжают. Открывают рты и ничего не слышно. И музыканты играют без звука.

— Колпак это тихушный. Без него тут не поговоришь. Ты что-то хотела?

— Да. Я хотела спросить — тут все студенты собрались? Все до единого?

Белка пожала плечами.

— Все, думаю. Традиция. Ну разве что больные не пришли или кто по делу уехал, им простительно. Остальным нет.

Придется довольствоваться тем, что имеем, и надеяться, что моего суженого обстоятельства не вынудили пропустить эту самую седмицу. Не верится прямо… неужели он в этом самом помещении, так близко от меня?

Однако к делу.

— Белка, ты можешь показать мне Милада Крапку?

Она без вопросов завертела головой.

— Вон тот, стол буквой П, волосы светлые ежиком.

Сердце тут же стукнуло. Нет, ну какой из него компас, не даст даже найти, раньше времени срабатывает!

Милад наклонился к сидящему рядом парню, и они оба смеялись. У него было узкое лицо, широкие губы, и, в общем, он выглядел добродушно. Но…

— Какого он роста?

— Что?

— Он высокий?

— Ну, — Белка прикинула. — Чуть выше тебя.

— На сколько?

Кто знает, что, по ее мнению, значит «чуть».

— На ладонь.

Я скисла. Нет, не он. Слишком низкий.

— Слушай… а покажи мне Лада Острованского.

Белка промолчала, потом брезгливо сжала губы.

— Зачем тебе?

— Потом объясню. Он высокий?

— Да.

Что-то не жаждет она мне его показывать, и голос ледяной. В чем дело?

— Белка! Это очень важно.

Даже не представляю, что делать, если, к примеру, Лад окажется моим суженым, а одна из моих нынешних подруг будет его ненавидеть. Или, что еще хуже, будет в него влюблена. Тогда у меня не станет подруги. Вот бесовские козни!

— Вот он. Блондин.

И что же там, в той стороне? В кругу молодых людей сидел он. Тот самый молодой человек, который улыбался мне на улице, когда я споткнулась.

Сердце снова дернулось. Выходит, вот он? И плащ он брал, и реагирую я на него с большой готовностью. Выходит, закончились поиски, толком не начавшись?

Но вместо радости, что я нашла своего суженого, почему-то в груди затаились страх и горькая обида. Почему он меня бросил? Он веселится, выглядит здоровым, беспечным, проблем на первый взгляд у него никаких. И наверняка он меня узнал. Рассмотрел же в лесу, когда плащиком прикрывал. И после всего этого он вот так запросто подмигивает мне, умалчивает о случившемся и продолжает жить, как ни в чем не бывало?!

— Старший сын рода, надежда и отрада, — криво усмехаясь, сообщила Белка. — Бесит ужасно.

— Почему?

Не то чтобы мне было интересно, отчего Лад ее бесит, просто само собой спросилось.

— Терпеть не могу этих папенькиных сынков. Первые сыновья, на которых все надежды и чаянья! Их у нас несколько. Вон, вместе сидят — Лад, Бакуня, Волин, Гурьян и Жегло. Они друг друга держатся, конечно, как иначе. Когда займут главное место в роду, будет проще друг с другом о делах договариваться. Переженятся на сестрах друг друга, станут по крови братьями… Все им с рождения на блюдечке, а ведут себя так, будто ничем от остальных не отличаются. Ага, как же! Жалкое притворство! Вряд ли им пришлось с детства, как нам, вкалывать.

— А как нам пришлось?

Чужой болью прямо в грудь било. Не думала я, что успешная, на мой взгляд, Белка считает себя в чем-то второй. А оказывается, считает. Таится в ней эта беда, злит.

Она посмотрела на меня прямо, подумала.

— Зачем ты про него спросила? — вдруг задала вопрос. — Кто что тебе про него говорил?

Ну вот… она не может ответить на мой вопрос, а я — на ее. Особенно тут. Но похоже, поговорить по душам все же придется. Зачем нам недомолвки? Выясним подробности и останемся подругами. Надеюсь.

— Давай дома поговорим?

Она кивнула, но с тех пор смотрела на меня с подозрением, о чем-то тяжело думая, и больше не пила. Ее медовичка перестала пениться в стакане и выглядела, как тут говорят, конской мочой.

Вскоре народ совсем разошелся — танцевать отправились почти все. А так как места в трактире кот наплакал, танцующие скучковались и практически лезли друг другу на головы. А кто не танцевал, стали перемещаться, бродить по залу, то и дело присаживаясь за другие столики.

Соня давно перебралась от нас в другую компанию, Лелька с Коловратом были заняты друг другом. Или танцевали, или просто сидели рядом, держась за руки и многозначительно переглядываясь.

И только мы с Белкой сидели как на иголках. Мне все время хотелось обернуться и посмотреть на Лада, а она от каждого раската смеха кривилась как от зубной боли, словно вообще не хотела находиться на этой проклятущей седмице. Мы не танцевали, к нам никто не подходил, казалось, мы белое, пустое пятно на цветной ткани веселящихся студентов.

Ну все! Нужно пойти домой и поговорить.

— Эй, девчонки, что это вы такие грустные? Может, потому что без нас скучаете?

На плечо опустилась рука. Я оглянулась — это был парень из компании Лада. На нем поверх тонкой рубашки была кожаная безрукавка. По местным меркам вещь дорогая, по нашим, выходит, пафосная, что-то вроде фирменных шмоток. Это один из Первых сыновей, как их обозвала Белка. То есть сынок олигарха, по-нашему?

Возле него стоял Лад собственной персоной и широко улыбался, переводя взгляд с меня на Белку. При виде моей подруги-злючки, правда, улыбка слегка померкла. Одет проще, в плотную серую рубашку, но ему такая простота даже идет.

Судя по росту, оба могут быть моими сужеными.

— Катя, — машинально представилась я, думая, что каждый из них может быть им, каждый! И каждый раз чертово сердце екает, обманывая!

Это что, значит, я кого угодно готова считать своим суженым? Абы смазлив был, высок да крепок? Ну и, понятное дело, Первым сыном, раз уж тут это круто.

— Гурьян, — представился тот, что в жилетке, не убирая руки с плеча. Пришлось им многозначительно дернуть — рука тут же исчезла.

— Лад, — представился зеленоглазый. — Очень приятно, Катя. А с Белкой мы уже знакомы.

— Еще бы, — многозначительно хмыкнул Гурьян, и мне это хмыканье сильно не понравилось. — Так что, не хотите к нам за стол? Познакомимся, поболтаем. Середина года, а у нас такая диковинка! Новое лицо, да еще такое симпатичное!

Я повернулась к подруге и скорчила умоляющую мину. Белка, пожалуйста! Пойдем, ну пойдем? Даже на месте чуть не подпрыгнула, это ж какое везение — оказаться с ними за одним столом и рассмотреть поближе!

Белка молча кивнула и нехотя поднялась. Гурьян повел нас за собой сквозь толпу, которая то и дело толкалась, Белка шла за мной, замыкал шествие Лад.

Компания оказалась той самой, которую я встретила на улице в первый учебный день, когда споткнулась. Не знаю, узнали меня или нет, но никто о данном происшествии не напомнил. Да и вели они себя вполне дружелюбно: улыбались, шутили и не смотрели сверху вниз.

Белка, однако, сидела недовольная, насупившись, вытянувшись как на иголках, сложив руки на груди, и молчала. Даже у меня отпадало желание с ней заговаривать. Гурьян сел рядом с одной стороны, Лад на углу с другой, а с угла устроилась Белка.

— Не боишься, что семь лет замуж не выйдешь? — улыбаясь, спросил ее Лад. Она проигнорировала, вцепилась в свой стакан, который забрала с нашего столика, но пить не стала. Подозреваю, ей хотелось выплеснуть напиток Первым сыновьям в лица, но воспитание не позволило.

— А ты откуда, Катя, взялась? — спросил Гурьян.

Я повернулась к нему. Глаза голубые, лихие и пьяные, в руке — очередная кружка.

— Да, откуда? — К нему придвинулась девушка в красной блузке с рукавами-фонариками. — Болтают, ты иномирянка. А на самом деле?

— Я на самом деле иномирянка.

Так, а теперь быстро пробежимся по всем. Вдруг кто себя выдаст?

У Гурьяна челюсть натурально отвалилась. Лад смотрит… грустно?

— А я говорил, что она иномирянка! — жестко сообщил самый тощий из них. — А вы — да ну, да не может быть, да не выдумывай!

— Это Бакуня, — кивнул на него Гурьян. — Да, но откуда ты знал?

Бакуня нервно пожевал узкими губами.

— Дядька у меня в сыскном отделе начальником. Рассказывал, что нашли девчонку в лесу. Потом отправили в АТМа учиться. А новенькая у нас только одна!

Ой как нехорошо! А если он знает, как я попала, то есть что меня суженый вызвал, и сейчас растреплет? Вот будет непруха…

— Никогда не видел иномирянку, — с сомнением сказал парень, который сидел в обнимку с беловолосой голубоглазой девчонкой и впервые обратил на нас с Белкой внимание.

Хороший экземпляр. Глаза серые, ровные, как будто зеркалят, но смотрит без особого интереса.

— Это Волин, — представил его Гурьян.

— В нашем роду была иномирянка два поколения назад, — сказала девушка, которую Волин обнимал за плечи. — Не помню, как она тут оказалась, но говорят, почти сразу свихнулась и до конца жизни что ни день — в одном исподнем из дома выскакивала. Говорят, у них что-то с головой случается при переходе, многие становятся опасны. Наша бегала все время в лес, не хотела в доме сидеть. Залазила на деревья и выла, как одичавшая собака.

— Кажется, я ее понимаю, — перебив, неожиданно громко заявила Белка и демонстративно сложила руки на груди. — Из некоторых мест и голышом выскочишь, Наяда, если такие, как ты, трутся поблизости. И взвоешь не хуже волка!

— О, она опять завелась. — Лад скопировал позу Белки, сложив руки на груди. — Ну давай, заводи свою волынку про богатых и нищих, про честных и приличных и про насквозь испорченных от рождения. А то давно не развлекались.

Белка покраснела, но вызывающего взгляда не отвела. Говорить тоже ничего не стала. Наяда прямо Белке не ответила, только шумно вздохнула и капризно сказала:

— Гурьян, зачем вы их привели? Ну, иномирянка, ну, любопытно, ну, поглазели… Все, может? Хватит уже, отправь их обратно.

— Ага. — Девушка в красном обняла Гурьяна за локоть и прижалась к его плечу. — Посмеялись и довольно. Пусть идут прочь своей дорогой.

Белка хмыкнула, как будто заранее ожидала услышать что-нибудь подобное. Потом вытаращилась на Лада.

— Ой! — испуганно округлила глаза. — А на тебе что, сегодня никто не повиснет?

— Говори, да не заговаривайся! — с дальней стороны стола возмутилась третья, брюнетка с острым лицом, которая обнималась с последним из числа Первых сыновей, следовательно, звали его Жегло. Он был плотноват, смугл и единственный не участвовал в последующей сваре.

Белка как сплевывала слова, а Наяда, Корка (так звали девушку в красном) и жегловская Аташа наперебой оскорбляли ее. Короче, все встало с ног на голову, и знакомство нежданно-негаданно превратилось в банальный женский скандал. А Первые сыновья сидели себе, кто недовольно морщась, кто откровенно скучая. Лад, прищурившись, казалось, наслаждался происходящим, но остановить вакханалию криков не пробовал.

Не ожидала я такого… приема. Они нас действительно позвали из любопытства, поглазеть на иномирянку? А что за намеки на Белку с ее заскоками? Но получается, всерьез нас никто не воспринимает? Так, небольшое развлечение на случай скуки?

Обидно. И еще — напасть втроем на Белку, которая, между прочим, сразу сидела с таким видом, будто придется отбиваться. Наверное, в отличие от меня знала, куда мы суемся, но даже не пробовала отговорить. Действительно, я бы не поверила, а теперь увидела все своими глазами и сделала выводы. Дружбы с этой компанией у нас не выйдет.

Но и оскорблять себя позволять нельзя! Пришлось вскочить, чтобы хоть как-то отвлечь этих змей от Белки.

— Хватит!

У меня гипертрофированное чувство справедливости, говорили в общаге. Если все смеются над убогим, я его защищаю. Если все ругают глупого, я его оправдываю. Не знаю, правда это или нет, но…

— Что вы на нее накинулись? — закричала я, чувствуя, как к щекам приливает кровь. — Мы к вам за стол не напрашивались! Да и знакомство, честно говоря, оказалось не из приятных. Вы мне не нравитесь! Белка, пошли отсюда!

Развернувшись, я направилась прочь. Белка, конечно, сама начала и первая нагрубила, но эта Наяда явно пыталась меня оскорбить, сравнив с полоумной родственницей. Мне, кстати, наплевать, я же дитя цивилизации и не такое мимо ушей пропускаю, а Белка вон как разозлилась, у них оскорбления совсем не терпят. Или она тоже гипертрофированностью страдает?

Ух, не заметила, как на улицу выскочила. А вещи-то в таверне остались. А на улице хорошо… Свежо, темно, сугробы под ногами… Дверь открылась, и рядом встала хмурая Белка, тоже без плаща. Может, объясниться хочет?

Нет, молчит и даже отворачивается, как будто ничего не произошло. Спросить, что ли, почему она напрашивалась? Одна против слаженно действующей своры? Зачем? Ведь не первый день они знакомы, знала, чем дело закончится.

Или не знала? Откуда ей знать, что я от своих не отступаюсь и в обиду не даю? Что и послать могу, когда нарываются? Дверь снова открылась, и на улице, выпустив клубы пара, показался Лад, несший наши плащи.

— Так и думал, что вы сюда выскочите. Бежали как ошпаренные. Держите.

— Ой, спасибо! — сказала я.

Было очень приятно и неожиданно, что о нас кто-то подумал, да еще из числа той высокомерной компании.

Белка молча взяла свой плащ, ее лицо перекосилось, и выдавить слов благодарности она не сумела. Впрочем, Лад и не ждал.

— Пойдемте, я вас провожу. Вы не против? — спросил он, смотря на меня и застегивая свою дубленку из овчины.

Не против? По всему выходит, он мой суженый. Почти на сто процентов. Доказательство — плащ, рост и сердце. Хотя… Сердце, конечно, екает, дыхание перехватывает, но я вообще люблю красивых парней, а Лад очень неплох. Глаза так и сверкают, сразу видно — заводила.

— Не против, если ты не будешь грубить, — решила я, раз уж Белка молчит.

Впрочем, ее не спрашивали.

— Не буду, если вы первые не начнете, — спокойно ответил он.

— Договорились. Мы вообще мирные. Да, Белка?

Она что-то промычала и пошла дальше. Нам пришлось догонять и спешить следом, потому что вровень Белка идти не хотела: стоило сравняться, тут же вырывалась вперед.

— Ты не злись, — торопливо пыхтя, потому что Белка бежала быстро, говорил Лад, — что мои друзья… разругались. Мы правда не думали над вами смеяться. Просто хотели познакомиться.

— А мне показалось, вы всегда так себя ведете. Со всеми.

— Ох, только не нужно брать пример с некоторых, которым везде мерещатся злодеи да извращенцы! — крикнул Лад в спину Белке. — И которые в каждом слове видят смертельное оскорбление своей персоне!

Та не отреагировала.

Вот черт, я не понимаю… То есть, будь я в своем мире, заподозрила бы, что они друг к другу неравнодушны, раз постоянно ругаются. Но как такое может быть, если он мой суженый? Как ему может нравиться другая девушка? Или они действительно друг друга терпеть не могут?

А я не подумала… Холод тут же заскользил по венам вместе с кровью. Может, он меня оставил там, в лесу, потому что любит другую?

А зачем тогда вызывать суженую?! Да как я — встречаясь с Олегом, захотела сказки. На тебе, Катенька, сказку, наслаждайся!

— Ты еще злишься, — вздохнул рядом Лад и вдруг взял меня за руку. — Не зря вы с этой дикой кошкой подруги.

В ответ Белка так припустила вперед, что каблуки застучали, как чечетка, и пропала на горизонте. Мы остались посреди темной улицы одни. Совсем одни. Никого вокруг, только луна светит. Может, прямо в лоб спросить: ты мой суженый? Нет, так не пойдет, испугаться может и онеметь, говорят, такие случаи были. Лучше издалека подходить. Может, сам признается?

— А ты на кого учишься?

— Так… — он задумчиво почесал кончик носа.

— Стой, стой! Не говори, дай угадаю. Вы все — боевые колдуны! — воскликнула я. — Точно?

— Ну… скорее, мы все учимся по специальной программе. По индивидуальной то есть.

— Да?

Такого я не предвидела. В нашем мире папины сынки обязательно учились бы на самых престижных факультетах. Местный аналог — боевые колдуны, ведь кто может быть круче? А тут они по особенной программе обучаются? Не знаю, что и сказать. Наверное, индивидуальная — это вообще недостижимая высота.

— Я же Первый сын, — небрежно бросил Лад.

— Знаю.

— Ну конечно! Белка тебе уже наплела, какие мы мерзкие паразиты на теле рабочего люда.

— Нет, ничего такого она не говорила.

— Скажет еще, — уверенно сообщил Лад. — Так вот. Нас тут пятеро, тех, кто в будущем будет управлять родом, и ради пятерых целый курс основывать нет смысла, а учить нужно большему, так что мы все — на индивидуальном обучении.

— Ясно.

— А тебя куда пристроили?

— В группу словесников.

— Что? — пренебрежительно фыркнул Лад. — Вот не повезло так не повезло. Тебе не сказали, что это самая глухая профессия? Словесников — что тех собак! Одним больше, одним меньше… Надо было на целителя хотя бы идти. Обращайся к своему радетелю, требуй смены. Это же смешно…

— Я поняла!

Что-то мой суженый мне катастрофически перестает нравиться. Вот тоже вопрос: а если я его найду, познакомлюсь и окажется, что он премерзкий тип и я просто благодарна за то, что меня оставили в лесу и лишили его общества? Что позволили начать свободный полет? Так тоже может случиться?

— Ну ладно, не злись. Что я такого сказал? — с недоумением спросил Лад.

— Ничего, разве что оскорбил мой выбор профессии.

— Ты сама выбрала словесников? — его глаза очень красиво полезли на лоб.

— Именно. По мне, так это занятие очень важное — учить детей грамоте. Но тебе, кажется, не понять.

— Хм. Ну да.

Разговор, в общем, не задался. Хотелось рвануть вслед Белке, подальше от этого провожатого, что я и проделала.

— Подожди!

Лад не отставал. Догнал и затормозил, схватив за руку.

— Слушай, давай заново начнем?

— Что начнем?

— Познакомимся.

— Зачем?

— Ну, — он пожал плечами, — не люблю, когда девушки на меня сердятся.

— Лад, скажи… зачем тебе делать так, чтобы я не сердилась?

Ключевой вопрос! После него молодой человек обязан признаться в симпатиях, ну, если они имеются, потому что иных объяснений вопрос не предусматривает. И правда, ну зачем еще начинают заново?

Лад нервно пожал плечами.

— Просто так.

Ох, что-то он недоговаривает!

— Лад, а у тебя девушка есть?

— А что? Ты хочешь быть моей девушкой? — тут же поинтересовался он. — Или от этого зависит, начнем ли мы заново?

— Просто любопытно.

— Есть, — ответил он, в очередной раз пожимая плечами. — Но у нас с ней ничего серьезного. Так что, мир?

Что с ним делать, ума не приложу.

— Да мы вроде не ссорились.

— Тогда, может, в гости пригласишь?

— Но-но! Попридержи коней-то. Ишь, разогнался!

Он вдруг нахмурился:

— Странная ты какая-то, нервная.

— Я не странная! Просто в нашем мире не приглашают малознакомых мужчин в гости. У вас, между прочим, тоже. Не думай, что я не знаю.

— Да?! Но мы же не одни будем. Посидим на кухне, пригласишь подружек. Хочешь, я кого-нибудь из друзей приведу?

Мутный он, как пить дать, что-то задумал!

— Лад, я уже устала. Дай немного отдохнуть. Или ты немедленно в гости собрался зайти?

— Нет, зачем немедленно? Поздно уже. Завтра зайду. Ну пока, Катя.

Как раз к общаге подошли. Лад остановился, замер на месте, хлопая глазами, и стал чего-то ждать. Надеюсь, не поцелуя? Даже если он мой суженый, нужно вначале к этому привыкнуть. Не могу я с первым встречным целоваться, и все тут!

— Ты чего стоишь? — спросила я. Сам объясняться он явно не собирался.

— Жду, пока ты войдешь в дом. Так принято. Не могу же я тебя на улице бросить?

— А! Ну да.

Хорошо, что о поцелуях речь не завела. Вот бы опозорилась так опозорилась.

В общаге было совсем тихо. Впервые коридоры гудели от гулких шагов, когда я шла. Жутковато, честное слово. Белка пропала, наверное, спит уже. Завтра придется начистоту поговорить с обеими подругами. Чувствую, своими силами мне не разобраться, кто он, без помощи не узнать. По фактам выходил Лад, но интуиция помалкивает. Да и как доказать?

Утром, кажется, вовремя только я одна и встала. В коридорах пусто, чайник на печи полон воды, я первая чай наливаю, хотя обычно мне остатки достаются, почти холодные.

Только Белка пришла — подтянутая, тщательно расчесанная, сна ни в одном глазу. Правда, бледная очень и выражение такое заумно-высокомерное, как и положено отличнице.

— Привет.

— Привет, Катя. Тихо как, слышишь? Все спят.

— Похоже на то.

— После седмицы всегда так бывает.

Она замолчала, видимо, посчитав беседу завершенной, отрезала от буханки, которую нам приносили на рассвете, кусок хлеба и намазала маслом. Это, кстати, мне нравилось в укладе общежития больше всего. Продукты доставляли бесплатно. Простые, но достаточно, чтобы хватало на всех. И хлеб, и овощи, и сухофрукты, и даже мясо. Так что мы договорились и готовили с девчонками по очереди: в три раза легче и все сыты.

Ладно, не о том сейчас.

— Белка, можешь вечером ко мне зайти? Хочу кое-что рассказать.

Она откусила кусок хлеба, сосредоточенно прожевала и с трудом проглотила.

— Это насчет Лада?

— Разговор? Нет, — руки сами взлетели в жесте отрицания.

Почему, кстати, я сразу отрицаю? Вдруг он на самом деле мой суженый? А я даже не знаю, хочу ли этого…

— Ладно, зайду.

Завтракать она продолжила молча.

Мне же терпения вкушать пищу смиренно никогда не хватало.

— Белка, а почему вы с ним на ножах? Что произошло? Понятно, что ты его недолюбливаешь, но почему? Он тебя обидел?

Она нервно пожала плечами, но у меня есть такой профессиональный вопросительный взгляд, умоляющий, скопированный из мультика про печеньки, который я тут же воспроизвела.

— Ну ладно, — сжалилась подруга. — Ничего особенного, история короткая. Когда я в прошлом году пришла на первый курс, он уже третьекурсником был, да еще Первый сын. Короче, звезда местная. Так вот, он предлагал мне с ним встречаться. Если так это можно назвать.

— Да ты что?

Я чуть не подавилась. Больше ожидала какого-нибудь классового недопонимания, нелюбви бедной к богатым, может, из-за денег конфликт был, а тут, оказывается, такие дела!

— А ты?

— Что я? Отказала, конечно!

— Но почему? Он тебе разве не нравится? Он же прикольный!

— Не в этом дело.

— А в чем тогда?

— Ты не понимаешь? — она вдруг сглотнула. — А, ну ты же иномирянка. Понятно почему. Он — Первый сын, я — шестая дочь.

Вот об этом и речь! О простых, по ее мнению, вещах я и понятия не имею! Нужно рассказать обеим подругам про суженого, чтоб помогли.

— Ну и что? — осторожно поинтересовалась я.

— Ну и что?! — она гневно нахмурилась. — В вашем мире, может, и ничего, а тут очень даже что. Никогда на мне не женится Первый сын! Он может заливать, как тебя любит и на все ради тебя пойдет, но это только слова! Женятся они по расчету, по указке родителей. А временным развлечением я быть не хочу.

— Ну зачем так далеко заглядывать? Можно просто пока пообщаться с приятным тебе человеком. Зачем сразу строить планы аж до замужества? Почему бы пока не провести весело время? Учебные годы самые веселые, должны быть и интересные!

Она с прищуром усмехнулась.

— Сразу видно, не уважаешь ты себя, Катя. У вас весь мир такой?

— Почему не уважаю? — опешила я.

— Весело провести время? Искать надо одного-единственного, такого, чтобы прикипеть навеки, и душой, и сердцем. Растратишься на временные удовольствия — упустишь главное, — уверенно сообщила Белка. — Будешь весело время проводить год, два, потом хвать — а уже жизнь прошла, а ты так и не нашел ничего, кроме пустого веселья. Ничего у тебя нет, никому ты не нужен, и впереди только пустая, одинокая старость. Я видела таких людей — всю жизнь жили одним днем, веселились, а умирали в тоске и одиночестве. Нет, мне нужна семья, дети, внуки.

— Ты рассуждаешь как старушка!

— Нет! Бывают девки, которые хотят только гулять, их даже судить глупо. Природа зовет, а они сопротивляться не могут. Мне их всегда жаль было, потому что они быстро обтреплются, как те тряпки, и уже никому не нужны. А я просто другая и точно знаю, чего хочу.

— Ну хорошо, хорошо! Предположим, ты права, не хочу спорить о морали, она разная. Но с чего ты решила, что будущего у вас не может быть?

Белка улыбнулась, как несмышленышу:

— Ну ты скажешь тоже!

— Неужели у вас не было случаев в истории, где Первые сыновья женились бы на… шестой дочери? Или вообще на пятнадцатой!

Она нахмурилась.

— Ну были, конечно.

— Тогда почему?

— Это не тот случай, — Белка пренебрежительно махнула рукой. — Там обстоятельства были другие и люди серьезные. Это не про Лада. Когда я только появилась в АТМа, он и со мной познакомился. Легко так, сам подошел, вот как с тобой сегодня — все шутки да прибаутки. Девушка у него была тогда, тоже из Первых дочерей. Он тоже вот так на седмице все глазки мне строил, так и увивался, прямо при ней. Я еще глупая была, не понимала, что к чему, а через несколько дней он заваливается ко мне в комнату — взлохмаченный, рубаха расхлестана, глаза горят — и заявляет, что он бросил свою прежнюю девушку, потому что решил, что теперь его девушкой буду я. Представляешь?

Белка фыркнула с таким презрением, будто рассказала историю, которая должна ужасать и возмущать. Жалко, мне, иномирянке, ничего не понятно.

Так, постараемся рассуждать логически.

— На мой взгляд, он поступил правильно — расстался с прошлой девушкой перед тем, как предложил встречаться тебе. Или лучше было бы, если бы он встречался и с тобой, и с прежней? Я не понимаю, почему ты оскорбилась.

— Ха! Предложил? Ты еще скажи — попросил. Да потому что он пришел с таким видом, будто я должна на колени пасть и рыдать от радости, что он изволил обратить на меня внимание! Сделал мне одолжение и предложил встречаться. Конечно, ему-то что — в следующем году придут новые девушки, он меня в отставку за ненадобностью и новую будет очаровывать. Вон как тебя. Его на многих хватит! — она нервно засмеялась.

— Белка! Но если для тебя так важно по-серьезному, могла бы спросить. Рассказать ему, что тебя волнует, возможно, все бы и наладилось.

— Я сказала, — тихо ответила она.

— А он что?

— Ответил, что не стоит пока голову ломать о надуманных проблемах. Жениться в ближайшее время он не собирается, мне замуж тоже рано, так что нужно выбросить все из головы и просто наслаждаться жизнью, пока мы молоды и свободны от долгов перед родом. Ну, примерно как ты говорила. Только ему можно так думать! Он же мужчина, его дело как раз просто веселиться. Надо будет, прикажет отец — женится на ком-нибудь и дальше продолжит веселиться как ни в чем не бывало. В общем, меня это не устроило. Он, кстати, так и не понял, почему я сказала «нет». Переспрашивал несколько раз, и вид такой ошеломленный был… До сих пор помню. Еле вытолкала.

— Может, он…

— Да не может! — прервала Белка. — Я когда ему все высказала и за дверь выставила, так он уже на следующий день с новой девицей ходил за ручку. Вот тебе и влюбленный по уши.

— Какой глупец! Да он по глупости наверняка! Тебя ревновать хотел заставить!

— Хватит, Катя. И вообще, тебе не все ли равно? — напряглась она. — Хочешь с ним встречаться — пожалуйста, я на пути стоять не буду. Твоя жизнь.

— Да я…

А что я, кстати? Пока мы разговаривали, из головы напрочь вылетело, что Лад может оказаться моим суженым. Их история выглядела размолвкой двух людей, которые выдумали несуществующие препятствия, и мне изо всех сил хотелось эти препятствия разрушить, чтобы свести влюбленных вместе. Но если он действительно мой суженый, а не ее, значит, Белка была права, когда думала, что ей предложили временные отношения. На период перебеситься, как говорят про парней. С ней перебесился, на другой женился.

Не хотелось бы, чтобы со мной так кто-нибудь поступил.

— Так что, — спросила Белка, сжав пальцы, — он предложил тебе встречаться? Да?

Да уж, как все запутано.

— Нет. Дело в другом, вечером расскажу.

Нужно бежать, потому что проблему мою в двух словах не изложишь.

— Белка, я хотела Лельку вечером тоже позвать, только… она знает про тебя и Лада?

— Немножко. — Белка тут же отвернулась к окну. — Я не рассказывала, она сама догадалась, что между нами нет мира. А что?

— Хочу вечером разговаривать без утайки, ничего ни от кого не скрывать.

— Ладно, хватит краски сгущать, — Белка глянула на кухонные круглые часы. — Говори свободно, мне от нее прятать нечего. А теперь пошли на занятия, а то опоздаем.

Мы уже выходили из общаги, когда остальные девчонки с этажа только выползали умываться. Кому-то сегодня здорово влетит!

И правда, на занятиях присутствовало только пять человек. Преподаватель правописания аж весь покраснел от злости и постоянно бурчал под нос, что эти пьянки, которые в обычае АТМа, до добра не доведут.

День тянулся отвратительно медленно, особенно теперь, когда я собралась посвятить в свои проблемы подруг. Что они скажут? Что посоветуют? Прямо язык чешется немедленно все рассказать!

— Посмотрите на нашу Катерину! — выйдя из терпения, под конец занятия кричал преподаватель. — Только она способна научить детей уму-разуму, потому что приходит на занятия бодрой, собранной и подготовленной к учебе! На месте не может усидеть от переизбытка энтузиазма! А вы? Да вы всего и сможете, что лошадь научить жевать! Стыдно!

Все вздыхали, но украдкой продолжали зевать и укладывать голову так, чтобы можно было подремать.

Когда я пришла в общежитие на обед, Белка уже заканчивала есть, а Лелька, мужественно схватив чищеную морковку, заявила, что сегодня обойдется без обеда.

В любом случае на кухне, где жительницы этажа не только готовили, а и ели, и просто заседали, когда хотелось компании, потому что там просторно и стояло несколько столов, сейчас было слишком людно, чтобы серьезно разговаривать. Придется вечером в комнате: там тесно, зато никто не подслушает. Конечно, можно попросить Белку поставить на кухне тихушный колпак, но это все равно что встать посередине и проорать: «Внимание! Все обратите внимание! Сейчас мы будем секретничать, все слышали?!»

— Убегаю. Сегодня сложные упражнения на медитацию, у меня с этим делом проблемы. — Белка быстро сполоснула свою тарелку, поставила в буфет с общей посудой и схватила сумку. — Вечером мне бы в библиотеку, найти методики отрешения от текущего. Как раз группой собрались идти, но я откажусь, если разговор в силе.

— Конечно! Пожалуйста, откажись!

Я готова ее умолять, потому что знаю, как сильно Белка ценит учебу. Она как голодающий, которого впустили на рынок и разрешили есть все. Отрывать такого человека от знаний — кощунство, придется идти на обмен.

— Я не обойдусь без твоей помощи. А взамен, если хочешь, завтра пойду с тобой в библиотеку, и до темноты будем искать книги, которые тебе нужны. Хочешь?

— Хочу, — быстро ответила она.

Вот хитрюга! Кажется, таков и был ее план — заманить меня и заставить корпеть в библиотеке над пыльными талмудами величиной с теленка. Однако Белка слишком быстро ходит, уже унеслась, и только Лелька со своей морковкой в обнимку смеется, глядя на меня.

— А что вечером в силе?

— Точно, я же забыла сказать! Лель, приходи вечером, а? Ко мне в комнату, как стемнеет. Поговорим. Мне нужна ваша помощь.

— Хорошо.

Послеобеденные занятия по географии даже отвлекли меня от нетерпеливого ожидания, когда готов на месте подпрыгивать, отсчитывая секунды. Других стран тут было множество, и мир огромный, как Земля, с океанами и пустынями. А вот других разумных рас не было, хотя вначале я надеялась на оборотней или вампиров. Нет, никого. Оборотни как бы были, но это последствия отклонений колдовской силы, как и вампиризм. В общем, такие себе колдовские болезни.

Хотя о чем я жалею? Здесь, в этом мире, было колдовство!

Знаете ли вы, что такое колдовство? Это когда ты упала в темную пещеру, откуда нет выхода, а значит, ждет тебя долгая мучительная смерть. Но стоит призвать на помощь колдовскую силу, как вокруг вспыхивает свет, твердь земная расходится, и ты в окружении мерцающих ангелов и трепещущей духовной музыки выплываешь на поверхность, к сияющему небу и к безопасности.

Вот что это такое.

Только у меня, увы, колдовских способностей нет.

Зато у меня уже есть суженый, верно? Правда, при этой мысли почему-то Лад перед глазами не появляется. Гурьян, и то скорее бы мне подошел.

Смешно, если честно. Перебираю Первых сыновей, как будто мне кто их предлагает.

На месте мне определенно не сиделось. На ужин я от нервов пожарила огромную сковороду картошки с луком, Лелька привела Коловрата, и мы плотно поели. Всем понравилось. Готовить я умею всего несколько блюд, зато готовлю их идеально. Картошку жарю волшебную. Еще капусту хорошо шинкую, яичницу делаю такую, чтобы прижаренная, а желток целый, и кашу варю рассыпчатую. Вот и все мои поварские умения.

В общем, удалось день забить делами, хотя нервных сил ожидание вымотало немерено. Когда мы наконец собрались в моей комнате, уже хотелось просто лечь и лежать с закрытыми глазами. Желательно до утра.

— Ну давай, рассказывай.

Белка устроилась на кровати, рядом с ней села Лелька, так что пришлось моститься на стуле. Все равно больше сидеть негде. Не на полу же.

Надо вздохнуть поглубже, потому что не так-то просто признаваться, да еще и когда на тебя пристально таращатся две пары любопытных глаз.

— Вы знаете, что я иномирянка?

— Ну да.

— Но не знаете, почему я сюда попала.

Девчонки промолчали, ожидая продолжения.

— Никто не знает подробностей, поэтому пообещайте мне молчать. Лелька, чтобы даже Коловрату ни слова! Иначе не расскажу ничего.

— Ну ладно, — нехотя выдавила она.

— Обещаю, — кивнула Белка. — Давай, не тяни!

— Меня призвал суженый.

— ЧТО?!

Они завопили одновременно. Лелька подскочила с кровати, а Белка сдержалась, только переспросила:

— Тебя вызвал суженый? Он провел обряд поиска и боги вытащили тебя из своего мира и ему перенесли? Но где тогда он?

— Хороший вопрос… Да, так и было. Но это не все. Дальше… все не так радужно. Вот, я лучше буду по памяти говорить, как в отчете княжеского сыскаря было.

— Начинай!

Да, таких восторженных лиц я у них еще не видала. Приятно, конечно. Жаль, история моя не так радостна, как кажется на первый взгляд.

— В общем, по его версии, несколько студентов АТМа в последнюю ночь Гадальной недели пришли в лес под Гораславлем и провели обряд поиска суженой. Они просто баловались, но у одного из них поиск сработал. Однако он испугался и никому об этом не сказал, не признался друзьям. К тому времени, когда я появилась, компания разошлась. Мой… не знаю как его называть, вернулся в лес один, нашел меня, прикрыл плащиком, поставил колпак и свалил. То есть сбежал, предварительно подчистив следы. Сыскарь не знает, кто он.

Молчание затягивалось. Улыбка спала с лица Лельки, а Белка просто отвела глаза и вздохнула.

— Мой радетель пристроил меня сюда, в АТМа, потому что этот мой… черт, для начала мне бы хотелось придумать, как его называть. Суженым не могу, язык не поворачивается, все же он меня в снегу бросил, а вот как?

— Собакой? — спросила ледяным голосом Белка.

— ОНО? — предложила Лелька.

— Нет…

— Знаю! Чпо!

Лелька согласно хмыкнула.

— А кто это?

— Это такое глупое существо с короткой памятью, которое никто не уважает и все недолюбливают. Для колдуна — страшное оскорбление!

— Ну, это как-то жестко, — засомневалась я.

— Жестко? — Белка воинственно ощерилась. — Он тебя бросил в лютый мороз в снегу, прячется теперь как последний трус, а ты что, жалеешь?

— Да наверняка что-то случилось! Может… Короче, всегда есть объяснение. Я собираюсь найти его и спросить, что произошло. Почему ему пришлось так со мной поступить!

— Ты же говоришь, сыскарь прямо указал, что вызвавший просто испугался. Знаешь… они ведь никогда не ошибаются. Это их колдовство такое — чутье.

— Я не верю! Все ошибаются!

Ну вот, настроение испортили! Вроде и не ждала, что они встанут на мою сторону, а все равно неожиданно.

— Ладно, — Белка примиряюще подняла руку. — Не будем спорить, верь, если хочешь. Теперь дальше. Если я правильно поняла, ты тут не просто образование получаешь, ты ищешь своего суженого среди студентов АТМа?

— Да.

— Ну и как ты собираешься его найти?

— О! — Я вскочила, доставая плащ из сундука в ногах кровати, который здесь использовали вместо комода. — Смотрите, это он оставил, когда… ну, там в лесу.

Белка пощупала плащ.

— Никаких следов.

— Ну конечно! — Я вырвала плащ из ее рук и накинула на плечи. — Смотрите длину. Значит, он выше меня почти на голову, верно?

— Да.

— Потом я спрашивала на складе. Так вот, в тот день, когда я пришла, двое брали новые плащи. Милад Крапка и Лад Острованский!

О, мое признание произвело фурор. Лелька открыла рот, а Белка застыла, и только глаза суматошно бегали из угла в угол, как те тараканы.

— Милад не подходит по росту, — но тут мое воодушевление поостыло, и я призналась: — А Лад… что-то не лежит у меня к нему сердце. Но как искать дальше, я не знаю, так что надеюсь, вы мне поможете.

— Так, ладно. — Белка схватилась за волосы, как будто собиралась оторвать себе голову, но вовремя остановилась. — Получается, это произошло в последнюю ночь Гадальной недели?

— Да! Можно проверить, кто был в отъезде! Кого в АТМа не было!

Как я раньше не подумала?

— Да все были в отъезде. АТМа пустая стояла, это же выходные были, вся неделя! — ответила Лелька.

— Что еще тебе известно? — деловито продолжала Белка.

— Он поставил надо мной колпак для защиты жизни. Кто такое колдовство мог сделать?

— Не поможет, такие колпаки могут все колдуны, это простейший уровень, — вздохнула Леля.

А Белку уже несло, она бормотала без остановки:

— Так, давайте подумаем. Тебя вызвал… чпо. Потом он тебя бросил. Почему? Потому что испугался. Чего мог испугаться человек, пардон, колдун, которому выпало счастье обрести суженую? Только потери высокого положения. Вы, иномирянки — прости, Катя, — ничуть не лучше таких, как я, бесприданниц.

Вот так поворот.

— Как?! Мне говорили, иномирян тут, наоборот, уважают!

— Кать, только не расстраивайся, — вздохнула Лелька. — Иномирян уважают, потому что княжеский приказ таков. Попробуй что против скажи, если велено уважать. А по сути… чужие вы, со своими странностями. Многие думают, воспитаны вы дурно и болезни вы приносите заразные.

— Что? — пискнула я. — Заразные болезни?!

Белка слегка отвлеклась, покосившись на нас, и продолжила:

— И по всему, да еще учитывая результаты расследования княжеского сыскаря, лично я вижу единственный вариант: тебя вызвал кто-то из Первых сыновей. А потом решил, что ему это не нужно, и бросил. Правда, инстинкт пересилил, и он тебя обезопасил. Слегка… Но хорошего мало.

— Лелька? — я встревоженно повернулась к подруге.

Хотелось совсем другого, более лестного для себя вывода. Но карие глаза в ответ только опустились.

— Прости, Катя. Белка предвзято относится ко всем Первым сыновьям, при малейшей возможности костерит их почем зря, это все знают. Но сейчас я с ней согласна. Это кто-то из них.

— Почему тогда этот ваш шибко умный сыскарь ничего о Первых сыновьях в отчете не написал? — возмутилась я.

— Да ты что! Это же прямой наговор, когда без доказательств! За такое его давно бы со службы выперли.

Так, сядем обратно, голова кружится.

— И все равно я думаю, что-то случилось в ту ночь. Он не мог меня бросить!

— Потом, — отмахнулась Белка. — Сейчас нам нужно узнать, кто это, верно? — медленно спросила она и подняла голову. — Думаешь, Лад?

Ее взгляд переместился мимо и уплыл куда-то вдаль.

— Я не знаю.

— Но ты… чувствуешь к нему что-нибудь?

— Они все на вид приятные. Ну, которые за столом на седмице сидели. Мы мало знакомы, так что пока толком ничего не могу сказать, но… извини. Может, и он. А может, нет. Помогите мне найти! Когда мы сидели в компании, меня к ним тянуло, туда, к столам. И я не говорила, но видела их раньше. Мы однажды пересеклись на улице — и меня тоже к ним тянуло.

— Не бери в голову, — быстро отмахнулась Белка, но взгляд остался отстраненным. — Значит, он среди Сыновей. — Она уже нашла на моем столе бумагу и карандаш и стала записывать. — Кто у них там трется в компании?

Лелька стала перечислять имена, а Белка — записывать их в столбик. Оказалось, кроме Первых сыновей в нашем распоряжении имеется еще семь человек, приближенных к сыновьям по рангу, но по росту подходили только двое.

— Значит, всего семь вариантов, — задумалась Белка. — Лелька, кто, по-твоему, не оставил бы суженую умирать?

— Он не оставлял меня умир…

— Молчи, Катя. Лель?

— Гурьян бы не оставил.

Меня словно не замечали!

— Подождите! — я вскинула руки. — Мы все на глазок примеряем! Что это Первые сыновья и что не оставил бы! А если мы ошибаемся?

— Тогда придется туго, — коротко ответила Белка. — Но вряд ли мы ошибаемся, так что продолжим. Что, Лелька, думаешь, только Гурьян?

— Да, остальные вполне могли, — задумчиво ответила та, закутываясь в теплый платок, накинутый на плечи. — Остальные все могли, даже Лад. Извини, Белка. И ты, Катя.

Белка вычеркнула Гурьяна жирной линией, потом подумала и вычеркнула еще два имени линией потоньше.

— Почему этих исключила?

Прямо интересно.

— Сократим круг, иначе слишком большой разброс. Эти двое не первые, а вторые, попроще. Гонору поменьше, так что не смогли бы так сразу бросить. Тянули бы, ошивались поблизости, пока бы вас не нашли. А он, твой чпо…

— Он не чпо!

— Эта собака, — повысила голос Белка, и пришлось замолчать, — действовал быстро и хладнокровно, такому только Первые сыновья обучаются. Не запаниковал, вспомнил, что следы нужно стереть и сбежать вовремя. И наверняка алиби себе успел состряпать, раз ходит по АТМа как ни в чем не бывало. Ты не замечала странного за кем-нибудь из них? Никто не косится? Не сглатывает испуганно, когда ты рядом? Не нервничает?

— Да я только в таверне рядом с ними и была. И нет, ничего подозрительного не заметила.

— Значит, остаются четверо. Лад, Волин, Бакуня и Жегло. Лелька, идеи есть?

Та думала, кусая губы.

— Не-а. Вообще в голову ничего не лезет.

— И у меня пусто. Все, конечно, уже все в курсе, что иномирянка в АТМа. Наверняка этот твой… чпо уже подготовился. Теперь так просто себя не выдаст.

— А как насчет плаща? Его же Лад брал? — спросила Белку Лелька.

— Я думаю, — с трудом выдавила та, — что он бы не стал так глупо себя выдавать. Пошел бы и спер плащ у кого-нибудь подходящего по росту, он же не дурак. Он же знает, где плащ оставил, значит, по плащу будут искать, если вообще будут. И еще думаю… если бы сыскарю дали команду, он бы след рано или поздно взял. А судя по результату… ему запретили глубоко копать. Может, именно потому, что замешан Первый сын.

— Белка, ну опять ты! — воскликнула Леля. — Опять раскрыла ужасный тайный заговор с участием Первых сыновей! Не зря над тобой уже все в АТМа смеются.

— Пусть дураки смеются, — спокойно бросила Белка, уставившись в лист. — Собака лает, ветер носит.

— Ладно, ладно, — лекарка смиренно вздохнула. — Пока давай забудем про заговоры и просто подумаем. Может ли быть… — понизив голос, продолжила она, — что он оставил плащ специально, как след? Чтобы его нашли? Потому что не смог сопротивляться инстинкту?

В комнате стало так тихо, что сразу вспомнилось — уже ночь, пора спать ложиться, а то еще и не такая галиматья в голову полезет.

— Может, — наконец ответила Белка и сглотнула.

— Так что вы мне посоветуете?

Запутали совсем.

— Завтра пойдем в библиотеку, — вздохнув, решила Белка. — Я по своим темам буду книги искать, а ты станешь искать про иномирян и обряд призыва суженой. Подробности всякие. Вроде там существует какое-то влечение, притяжение… Вот узнаем точно, тогда решим, что делать. Пока что гадать? Без толку!

— Да, я тоже поспрашиваю учителей, может, кто что знает, — согласилась Леля. — Только не обещаю. У нас начинается практика с настоящими тяжелыми больными, времени на праздные разговоры может не остаться. Я об этом вам еще не говорила… но у меня теперь будут дежурства, в том числе ночные, так что от меня мало толку. Но я спрошу!

— Только так спрашивай, чтобы никто не догадался! — испугалась я. Не хватало еще, чтобы наши планы случайно вычислили и растрезвонили по АТМа!

— Конечно. Не бойся, Катя, найдем мы твоего чпо.

Поднявшись, Леля направилась к двери.

— Не называй его так! Он не ч… не такой!

— Не буду, — донеслось из-за двери.

Лелька ушла, пока я рассматривала лист с именами. Четверо. Наверное, я очень близко к разгадке, а счастья вот не привалило.

— Ладно, спи спокойно, мы обязательно все узнаем, — Белка тоже направилась к двери.

— Спасибо тебе! И… за то, что не разозлилась. Вдруг окажется, что это Лад?

— Не за что, — она, не оборачиваясь, пожала плечами. — И насчет Лада… Все равно это рано или поздно случится. В смысле он не просто будет с кем-то встречаться, а на ком-то женится. Мне все равно.

Белка ушла. Ага, все равно ей, кому другому пусть врет!

Следующий день начался как обычно, в обед я спешила домой и краем глаза видела Первых сыновей. Жегло с его брюнеткой, шуба которой волочилась по снегу. Сразу видно — жутко дорогая. И с ними нескладный Бакуня, тот, у которого дядька в сыскном отделе начальник. Меня они, к счастью, не заметили. Говорят, в отличие от Первых сыновей, Первые дочери в нынешнем сезоне неудачные получились — все бытовички, кроме Аташи, которая по защитной магии. Просто позор, говорят, а я этого пренебрежения не понимаю. Да я бы от счастья задохнулась, если бы была бытовичкой. Это же чистая одежда без стирки, готовка без огня и уборка без веника и тряпки. Кто о таком не мечтает? У нас бытовички дежурят по этажу, и смотреть, как чисто становится после их колдовства, — одно удовольствие. Хотя Первым дочерям, конечно, к чему уборкой утруждаться? Для этого слуги есть.

Уже уходя, я снова ощутила эту тягучую силу… Будто за спиной магнит, а я — металлическая скрепка. Обернулась, конечно. Они так и стояли на месте, только Жегло теперь смотрел на меня. Смуглый и широкоскулый, с прихотливо изогнутыми губами и взглядом модели с парижской Недели моды. Молодой человек, который отлично знает, насколько хорошо выглядит. Захочешь забыть — не даст. Так оценивающе скользил взглядом по груди и ногам, что я невольно покраснела, а он только усмехнулся.

Может, и зря я Белку не слушала. Что-то и правда в них есть такое… как у менеджеров по подбору персонала в крупных компаниях. Оценка в глазах, которую они тебе ставят. И судя по всему, я в их среде не очень-то котируюсь.

Вечером мы с Белкой поужинали пораньше и отправились в библиотеку. Это было отдельно стоящее каменное здание со стрельчатыми окнами, высоченными потолками и рядами книг, в которых можно, вероятно, копаться вечно. На самом деле большая разница: когда ты сидишь в сети, информация словно ниоткуда берется и ценности для тебя не представляет. А когда ты видишь ее в теле, так сказать, вот она, перед тобой — совсем другое дело. Благоговение так и накатывает.

Главный библиотекарь и трое помощников располагались в служебной комнате и указывали примерный сектор поисков.

Мы отстояли небольшую очередь студентов, потом Белку отправили в раздел АЗ-5, где находились книги о медитации, а меня, по запросу про иномирян, в раздел ЗО-7.

Раздел ЗО-7 явно спросом не пользовался, это становилось понятно сразу. Высоченные стеллажи стояли тесно, пахло пылью, и ни души вокруг. Света пожалели, с трудом можно было разглядеть нижние полки примерно до пояса. Выше все скрывали потемки. Лестницу, которую подставляют, чтобы посмотреть содержимое верхних полок, пришлось таскать с места на место самой.

Книг было очень МНОГО: и толстых, и тонких, больше старых, которые практически разваливались, но почти все — с одинаковым содержанием. Жизнеописания каких-то иномирцев, рассказы об их родных мирах, то да се, ничего полезного.

Кажется, кочевать мне по этой библиотеке до конца года, прежде чем я найду что-нибудь дельное. Выберусь потом, пылью покрытая, истощенная, как скелет, и буду пугать всех вокруг своим видом.

Хм.

Постепенно я вошла в раж: выдергивала тома наугад, рассматривала содержимое, пролистывала, выхватывая глазами отрывки текста, из которых становилось понятно, о чем речь. Про обряд поиска нашла только общие сведения. В обязательных требованиях числились: темный лес, луна на Гадальной неделе, горячая просьба, то есть искренние слова, идущие из глубины сердца.

И после исполнения горячей просьбы этот… чпо действительно смог меня бросить? Так, ну их, сомнения! Он не такой! Я узнаю правду, и всем, кто думал иначе, будет стыдно!

Нужно как-то разнообразить скукотищу. Например, когда я дома занималась уборкой, всегда напевала. А тут, в новом мире, почему-то ни разу. Почему? Нужно исправиться, а то чего-то не хватает. О-о-о! Вот какая книга толстенная, может, в ней есть что-нибудь полезное?

Стоило вспомнить про песни, как они тут же полезли на язык. Обожаю старые народные, но с моим голосом такие не споешь, мне что попроще нужно. А вот, к примеру: «Люди вечно что-то говорят, но ты не такой, ты не такой». Ответ всем тем, кто пытается очернить моего суженого в моих глазах.

К счастью, вокруг никого, так что можно себя не ограничивать. Я повторяла строчку раз за разом, будто собиралась убедить в этом весь мир. А потом вовсе разошлась и перешла на народные, ну и пусть голоса нет, зато душа отдохнет!

Однако когда за спиной раздается… кашель, приходится вспомнить, что вообще-то это библиотека, общественное место, и так далее, и тому подобное.

Кто это?

Из дальнего угла неторопливо вышел… Волин, вспомнила. В застегнутом плаще, с непокрытой головой, он остановился напротив и начал меня разглядывать. В моем мире только самые невоспитанные люди так делают, а для него это, похоже, норма. Но не могу не признать, его взгляд не такой навязчивый, как у Жегло, потому что на грудь он не пялится.

— Ты поешь?

Ни «здрасьте» тебе, ни «как дела». Очевидно же!

— Да.

— Ну, значит, петь ты не умеешь.

Крайне деловой тон обижал. Первый сын, значит? И причесочка у него прилизанная, и плащик тщательно вычищен, ни единой пылинки, хотя лазает он в нем по отделу ЗО-7, где пыли больше, чем книг.

— Чего ж тогда слушаешь, раз не умею?

— Песни поешь незнакомые, но красивые. Можешь попробовать их нашим музыкантам продать. Если понравятся — неплохо заработаешь.

— Да? — а я и не думала об этом. Кстати… — А с чего бы такая забота?

Он высокий, красивый, смазливый даже. Лицо такое… аккуратно вылепленное, я бы сказала. Линии четкие, рельефные, даже тонкие, но общий результат довольно мужественный. Я не очень склонна к таким парням, всегда кажется, что они на себя больше времени и сил тратят, чем я, и куда более аккуратно выглядят. Мог мне в пару достаться лощеный тип, помешанный на собственной внешности? Надеюсь, нет.

Один из четырех в списке. Глаза такие серые и снова зеркалят, как будто видишь в них не его, а свои собственные эмоции. Ресницы пушистые, губы твердые. Кожа такая, будто он ее лосьоном увлажняет два раза в день. Даже сразу и не решишь, кто красивее — он или Жегло.

Эх, а чего терять?

— Где ты был в ночь последнего дня Гадальной недели?

Оба-на! Что? Удалось тебя удивить?

Он наклонил голову, под глаза легли тени.

— А ты наглая.

— Я?

— Ну да. Я же не спрашиваю тебя, где ты по ночам шатаешься.

— Ага. Так где ты был?

Он отвернулся к книгам.

— Дома, родителей навещал.

— И где твои родители живут?

Зеркальный взгляд снова вернулся ко мне. А под ним неуютно, между прочим. Но вдруг ответит?

— Я понимаю, конечно, — поморщился Волин. — Иномирянка, чужие правила, другое поведение, все такое. Но тут… кто ты такая, чтобы задавать мне вопросы? Я тебе не твой сумасшедший радетель. Я — Первый сын!

Ага, вот так, значит, он смотрит, когда недоволен. Сразу чувствуешь себя насекомым, которое хотят раздавить. А про Первого сына-то как крикнул! Прямо ощущаешь всю величину самомнения.

Ладно, не вышло разговора так не вышло. Я знаю, когда не нужно настаивать. Книг еще много, буду искать дальше. Выяснить, он это или нет, не удалось. Еще бы, кто думал, что все будет просто? Но все равно обидно — ни за что ни про что наорали.

— Какой он, твой мир?

Я уже думала, он ушел, а он все еще стоял и смотрел.

— Не хочу тебе рассказывать. Кто я такая, чтобы Первому сыну сметь языком трепать?

Я тоже, между прочим, могу нос задирать! Съел?

Волин равнодушно пожал плечами и ушел.

Кстати, а что он делал тут?! В отделе с книгами про иномирян? Вот оно, вот! Сердце заколотилось. И может, если закрыть глаза, отвлечься от всего и сделать глубокий вдох… А-ап-чхи!

Да, пыли тут многовато.

Встретившись с Белкой, я сразу рассказала про встречу.

— Понимаешь? Что он делал там? — почти кричала я в конце, хотя дело было на улице, где мы через парк шли к общаге. — Может, хотел найти как раз что-то про меня?!

— Тихо ты, не вопи. У них же индивидуальное обучение, могли задать что-нибудь про иномирян. Некоторые истории других миров у нас изучают как образец политически или экономически верных решений, и довольно часто. И про твой мир он мог спросить просто так. Вдруг бы ты рассказала информацию, которая ему нужна, и искать бы не пришлось.

— Да? Не подумала.

Не знаю даже, расстроилась я или не очень. Действительно, это ничего не доказывает. Наоборот, был бы виноват, спрятаться бы попытался, а не стал выходить из тени и разговоры разговаривать.

— Хорошо бы не он, — подумав, поморщилась Белка. — Если Гурьян из них самый вменяемый, то этот, наоборот, полный придурок. Говорят, когда он в АТМа поступил, собственный отец его свободно вздохнул на радостях, что отрока выпроводил куда подальше, потому что устал за его выкидоны расплачиваться. То он дочь чью-то соблазнил, то лошадь увел, то колдовство в драке применял, а это, между прочим, запрещено. Но не Первым сыновьям, разумеется!

— Не скажу, что удивлена.

— У Волина есть более-менее постоянная девушка, Наяда, — при звуках имени Белку перекосило. — Она не Первая дочь, но зато любимая дочка очень знатного и богатого рода, где нет сыновей. Там первая дочь больна и не может даже разговаривать. Так вот, поговаривают, их поженят после АТМа, это дело решенное, и к Волину два рода перейдут.

— А за что вы с Наядой друг друга недолюбливаете?

— А, это долгая история.

— Ну расскажи! Ну пожалуйста! Ну Белка-а!

Молчание.

— Между прочим, я тебе все рассказала!

— Ну ладно, ладно! Это она с Ладом встречалась. Ну, когда он ее бросил, чтобы меня своей девушкой сделать. С тех пор она меня ненавидит, проходу не дает. Чуть видит — сразу оскорбляет. Сама слышала.

— Ты ее тоже не очень-то любишь, как я поняла. И в ответ смиренно не молчишь.

— Еще чего! И за что мне ее любить? — с искренним недоумением вопросила Белка. — Она столько грязи на меня вылила, что в ней утонуть можно.

— Ладно, не о том сейчас. Хотя не понимаю, что вы делите, ведь теперь она не одна, значит, для нее все хорошо сложилось?

— Да. С Волиным у них хорошая пара вышла, Наяда теперь за него обеими руками держится. Просто у нее характер сволочной, и все.

— Кстати, а остальные Первые сыновья? С кем-нибудь встречаются?

— Дай подумать. Лад сейчас ни с кем не встречается, но это быстро меняется, — мстительно заявила Белка. — Так Гурьян встречается с Коркой, той, в неприлично красном. Но мы вроде решили, что его исключаем. Он, пожалуй, единственный из них, кто, прежде чем по головам пойти, подумает. Жегло встречается с Аташей, брюнетка, помнишь? Она одевается богаче всех в АТМа. Бакуня один.

— Я уже устала в них копаться, — вздохнула я.

— Ну, — невозмутимо пожала плечами подруга, — приятного, конечно, мало, но тут или так, или жди, пока все само собой решится.

— Все, хватит на сегодня. Завтра продолжим.

По приходе домой Леля тоже ничего важного не сказала, только устало пожала плечами, отчего стало понятно, что сложно приходится не мне одной.

В общем, на скорую руку ничего ни у кого не вышло узнать, слишком редкие мы, иномиряне, птицы.

— А, еще, Катя, к тебе приходил Лад в гости, — сказала Леля, когда мы уже собирались расходиться по комнатам.

— Да ну?!

Белка быстро ретировалась, чтобы мы не дай боже не подумали, что предмет беседы ее интересует, и закрыла за собой дверь.

— А тебя не было. Сказал, завтра зайдет.

— Спасибо. Ладно, спокойной ночи.

Не хватало еще от этого настырного Лада проблем нажить. Пока я не выяснила, что он мой суженый, времени на него тратить не желаю!

Раздевшись, я залезла под плащ и задумалась. Было темно и как-то одиноко, несмотря на спящую за стеной Белку. За окном шумел ветер, то и дело толкаясь в стекла. Какие можно выводы сделать после моих последних усилий?

Предположим, что рассуждения девчонок правильные, но слегка откорректируем. Почему мы исключаем Гурьяна? Девчонки считают, он не мог бросить суженую, но ведь имелись обстоятельства… Когда даже порядочный человек мог бросить. А еще должно же существовать какое-то притяжение к суженому? Меня должно к нему тянуть, сильно тянуть, иначе для чего все это затевалось?

Итак, Лад отпадает, к нему не тянет. Волин слишком лощеный для меня, да и притяжение под вопросом. При виде его чопорного высокомерия накатывало скорее раздражение. Остаются Гурьян и тощий Бакуня… Нет, его тоже исключаем, мне такие никогда не нравились. И смуглый Жегло.

Смуглые и темноволосые мне всегда были интересны: есть в них огонь, который тлеет глубоко под напускным спокойствием.

Значит, двое. Гурьян неплох, а о Жегло я пока ничего не знаю, кроме того, что он любит смотреть на девушек. Меня вот чуть не облизал. Ну, это все любят. Придется или действовать через Лада, подбираясь к остальным, или ждать седмицу и уже там что-нибудь на месте придумывать. Даже не знаю… Если первый вариант, то сводить Белку и Лада в одном помещении все равно что порох взрывать. А седмицы слишком редко бывают, раз-два в месяц.

Ладно, посмотрим.

На следующий день мне повезло. Сам день был ничем не примечательным, а вот вечером после ужина ко мне явился Лад, да не один, а в компании Гурьяна! Прямо как будто само провидение мои мысли читает и желаемое тут же выполняет.

Оба появились на пороге кухни, когда большинство девчонок разошлись по комнатам и кроме нас с Лелькой (Белка уже зубрила уроки) оставалось всего трое.

— Привет.

Вначале порог переступил Лад со своей неизменной улыбкой, а за ним вошел Гурьян в прежней овчинной жилетке, который нес в руках коробку с чем-то приятно пахнущим.

— Привет, — сказал он, протягивая мне коробку. — Мы к тебе… к вам в гости. Это свежие ватрушки к чаю. Мы хотели извиниться за грубый прием на седмице. Вообще-то мы не злые, даже наоборот, многие находят нас очень приятными.

Честно говоря, не знаю, что и делать. Дома я бы предложила пройти в гостиную и чай приготовила, а тут…

— Проходите, садитесь, — Лелька выхватила коробку и пригласила гостей к свободному столу. — Катя, садись с ними, я пока чай сделаю.

— Может, помочь?

— Нет, я сама. Может, вам Белку позвать?

— Да, хорошо бы, — отозвался Лад и добавил: — Только не говори, что я это сказал. Сегодня мне что-то неохота скандалить. Хочется мирно посидеть, чаю выпить в хорошей компании, а не дергаться в ожидании, когда тебе в шею вопьются чьи-то острые зубы.

За спиной захихикали. Ага, на кухне вдруг образовалась толпа тех, кто вроде как не успел вовремя поужинать или кому просто срочно понадобилось что-то сделать на кухне.

Девчонки прибывали, кружа по кухне и поглядывая на Первых сыновей. Похоже, раньше они тут не часто появлялись, раз уж вызвали такой ажиотаж.

Однако в общежитии, где вынужден многое делать на людях, быстро учишься не замечать других. Когда Леля отошла к печи, несмотря на окружающий гомон, мы как будто остались одни. Лад и Гурьян сели напротив, открытую коробку, в которой плотно лежали румяные кругляши с творожной начинкой, поставили посередине стола, и я вспомнила, как мама учила меня болтать ни о чем, только чтобы занять гостей.

Эх, мама… Так, начнем, а то расклеюсь.

— Говорят, вы вчера заходили…

— Я заходил, — поправил Лад, пока Гурьян косился на него и давил непрошеную улыбку.

— Извини, ты. А меня не было. Когда ты говорил, что придешь в гости, я, честно говоря, и подумать не могла, что ты придешь так быстро. И без приглашения.

Гурьян хмыкнул и уставился на меня очень внимательно.

Меня к нему тянет?

Я и сама не заметила, как подалась вперед, тщательно вглядываясь в его лицо. Тонкий нос, глаза необычного цвета, словно в желтый добавили коричневого, но плохо перемешали.

— Что-то в тебе… Я чувствую какую-то загадку. Какой-то подвох, — Гурьян вдруг резко дернул головой. — Не могу понять, но Лад прав, ты здесь не просто так. Твое появление повлечет трагедию, это понятно. Осталось понять какую.

Голос звучал зловеще, честно говоря, даже до костей пробрало, как будто провидец вещает.

— Откуда ты это все взял?! — возмутилась я.

Зачем было такие вещи вслух говорить?

— Потому что у них, у Первых сыновей, конечно, интуиция развита куда лучше, чем у всех остальных! При желании они угадывают будущее лучше обученных гадалок! Причем бесплатно!

Сварливый голос Белки над головой прозвучал очень кстати, потому что не знаю даже, как реагировать на такое заявление. Одновременно с ним хлопнул легкий тихушный колпак. Такой ставят, когда хотят скрыть всего пару фраз.

— Спасибо, — поблагодарила я подругу. За вовремя поставленный колпак, который не дал услышать слова Гурьяна всей кухне.

— О, привет! — Лад поднял голову и расплылся в улыбке. — Садись с нами чай пить.

— Спасибо.

Белка села рядом со мной, и почему-то после этого за столом воцарилось молчание, что выглядело еще хуже из-за окружающего шумного смеха и болтовни. Гурьян уже перестал вещать замогильным голосом и чему-то улыбался, Лад вдруг стал таким скромным, что еще немного — и покраснеет, как подросток.

Надо как-то исправлять ситуацию. Вот… уже нервничаю.

— Спасибо, что зашли. А разве твоя девушка не будет против, что ты пришел к нам в гости? — протараторила я Гурьяну.

Белка вдруг тихо засмеялась.

— Нет, она сегодня занята, — пожал плечами Гурьян и положил руки перед собой на стол. Большие ладони, пальцы крепкие. Может, потрогать? И тогда станет понятно, тянет меня к нему или нет. А если не станет понятно? Спать с ним, что ли, чтобы выяснить?

— Вот и чай! — Леля вовремя поставила перед нами кружки и села на свободное место.

Под горячий напиток и вкусные плюшки разговор наладился. Мы обсудили погоду, наставников и удачно пропущенные мною экзамены, потому что появилась я аккурат после них, и сдавать мне придется теперь только в конце года. Потом немного обсудили мой непонятный мир, особенно интернет, такую штуку, которая выдает всю, ну просто всю имеющуюся в мире информацию по любому вопросу, и не нужно ничего искать!

Они были в шоке.

— Даже не знаю, с чем сравнить, — заявил Гурьян.

— А я, кажется, знаю, — мягко сказала Лелька. — Это когда ведуны входят в духовный мир предков. У них же не только совета просят, иногда просят какую-то информацию, которая забылась.

— Да, знания у нас так просто не даются, как у вас.

Объяснять, что доступ к знаниям еще не означает, что мы все-все знаем, я не стала.

— А что вы делали вчера в библиотеке? — вдруг поинтересовался Лад.

— Я про иномирян искала что-нибудь интересное, а Белка — про медитацию.

— Про медитацию? — Лад пристально посмотрел на Белку.

— Угу.

— У тебя не получается медитация? — спросил он, впервые за вечер став серьезным.

Белка подозрительно покосилась на него, но подвоха не почувствовала.

— Да, — наконец нехотя призналась она.

— У меня тоже в свое время не получалась медитация. Совсем. Было время, когда я даже думал, что ничего из меня не выйдет. Но в конце концов нашел решение. Хочешь расскажу? Может, тебе тоже пригодится?

Я видела, что Белке нелегко дается согласие, на лице было написано сомнение, не розыгрыш ли это, но вдруг правда? Она так долго и так тщательно искала и не находила решения, а тут живой свидетель под боком, переживший то же самое и отыскавший выход.

Наконец любопытство пересилило.

— Ладно, говори.

— Главная суть медитации — в расслаблении тела и ума, в успокоении, отрешении души. Это основа. Остальное так просто, что у любого получится.

Мне, честно, и самой полегчало после того, как он начал рассказывать, уверенно и спокойно. Не хотелось бы очередного скандала.

— Душе проще расслабиться, а телу — сложней. Физически твое тело должно быть как кисель. Никакой зажатости, никакого напряжения. Например, поза «розовый куст», когда ты сидишь на полу скрестив колени, сработает, только если руки действительно висят как плети, а голова опущена, как будто в шее нет костей.

— Я знаю, — ответила Белка. — Теория у меня от зубов отскакивает. А практика… У меня не получается так расслабиться. Чтобы мышцы совсем не напрягались. Что-нибудь да остается напряженным, — со вздохом призналась она. — Слежу, чтобы одна рука перестала сжиматься, другая тем временем начинает. С руками справилась — ноги опять напряглись.

— Да, я помню это, — кивнул Лад. — Нам советуют для контроля хороший отдых, сон, травяные чаи. Но я думаю, лучше всего помогает секс. После него тело совсем… полное расслабление. Никакой чай не заменит. Может, тебе стоит…

Ой, дурак!

Лад осекся, но было поздно, Белка снова вернулась к амплуа непробиваемой стены, медленно скрестила руки и презрительно скривила губы. Ее острым взглядом можно было пилить бревна.

— Я… — Лад поискал слова, не нашел, нахмурился и упрямо сказал: — Я правду говорю. Без всякого умысла.

— Ну да, конечно! — воскликнула Белка. — Я так и поняла. Конечно же, ты правду говоришь! Потому что секс — это единственное, в чем ты разбираешься! Спасибо за совет!

Она вскочила и выбежала из кухни.

— Ну ты ляпнул, — изумленно произнес Гурьян, покачивая головой.

— Да что я такого сказал? — закричал Лад. — Я же правду сказал. Катя, ты тоже девушка. Объясни, что я сделал не так?

— Нельзя недотрогам намекать на секс, — снисходительно объяснил Гурьян.

Еще один!

Лад смотрел глазами побитой собаки и, кажется, действительно не понимал. Эх, объясню, не жалко.

— Ладно. Ну ты примерно представляешь, как она относится к любви и к близким отношениям? Насколько серьезно?

— Конечно, я знаю!

— А ты ей только что предложил заняться сексом только для того, чтобы медитация удалась. То есть она сейчас должна выйти на улицу, туда, где много молодых людей, выбрать кого-нибудь и…

Его ноздри раздулись.

— Я ничего такого ей не предлагал, — твердым голосом ответил Лад. — Я просто рассказывал ей про свой опыт и как решил эту проблему сам.

— Тогда нужно думать, стоит ли предлагать подобный опыт другим!

— Тебе тоже предлагать не стоит? — исподтишка посмотрел Гурьян.

— Я… разве речь обо мне? И вообще, кто приходит в гости и начинает на такие вещи намекать?! Может, вам в бордель лучше отправиться?

— Да я ничего такого не сказал! — оскорбился Лад.

— Ой, давайте не будем дальше на эту тему! — попросил Гурьян морщась. — Хоть вы не начинайте, а? Одной ненормальной хватит.

— Она не ненормальная! — одновременно воскликнули я и Лад.

— Да хватит уже! — вдогонку крикнула Леля.

Все ошарашенно замолчали, вокруг воцарилась тишина. Оказывается, мы действительно слишком сильно кричали, а теперь остальные обитатели кухни вытаращились на нас, как в цирке. Купол поставить никто, понятное дело, не успел.

На следующий день про разговор в общаге, где Лад посоветовал Белке успокаивать нервы сексом, знали все студенты до одного. Подали историю, конечно, вовсе не так, как было на самом деле. В пересказываемом варианте Лад выглядел весельчаком и ловким шутником, а Белка — заносчивым синим чулком, которому указали его место.

А я решила, что Гурьян не может быть моим суженым. Мы провели вечер вместе, под конец я даже осмелилась мимоходом прикоснуться к его руке, но сердце мое продолжало биться ровно, и никакого жуткого желания перейти к более близкому знакомству я не испытала.

Значит, у меня остался всего один вариант.

* * *

— А эта новенькая ничего так, — Бакуня сидел за длинным столом на кухне мужского общежития и стучал ногой о деревянную перекладину. — Если бы не подруга ее безумная, я бы с ней поближе познакомился.

Гурьян, сидевший напротив, хмыкнул:

— У тебя не вышло бы.

— С чего нет?

— Она бы на тебя не клюнула.

— На меня нет? — изумился Бакуня.

Он проигрывал, конечно, остальным в силе и смазливости, но звание Первого сына всегда обеспечивало ему бесперебойное женское общество, так что в себе он не сомневался.

— Так она же иномирянка, — сказал Гурьян. — Кажется, мало еще понимает, кто есть кто. С нее станется сказать «нет».

— Хватит о бабах, может? — Лад раздраженно отодвинул миску с недоеденной кашей с мясом и скрестил руки.

— А о ком нам еще говорить? — Волин доедал свою порцию всегда и сейчас ел, хотя был уже сыт.

— Ну, есть еще тема. Что насчет того дела, с Костылем? — спросил у него Бакуня, воодушевляясь буквально на глазах.

— Зачем вы связываетесь с таким отребьем? — скривился Лад. — Вам мало того, что от рождения далось? Нервы пощекотать лишний раз охота?

— Так и есть, — ухмыльнулся Волин. — Тебе не понять, как это, когда всем этим добром рискуешь. Когда лишний шаг — и пропасть. Как сердце вскачь… и кровь кипит. А ты тихий слишком, тебе больше по земле ходить, чем в небо взлетать.

— Ага. За взлетом — падение, и расшибиться легче, чем кажется. Я не хочу рисковать свободой из-за сомнительных заработков Костыля. А из-за вас обо всех нас думают как о дебилах, особенно если попадетесь.

Гурьян расхохотался:

— Да ладно вам! Ничего не выйдет у них! Побалуются, да спасуют. Одно дело языком чесать, другое — поехать, к примеру, и вживую кого-то ограбить. Струсят они, ясное дело.

— Посмотрим! — вскричал Бакуня, покраснев от злости. — Меня еще ни разу никто трусом не обзывал! Никогда я еще от своего слова не отказывался. На попятную не шел. И сейчас! Сказал пойду с ним на дело — и пойду! И про совесть не нужно втирать — Костыль собирается отобрать у вора то, что тот украл. Все честно.

— Ага. А Костыль все это честно заработал! И грабежи на дорогах — совсем не его дело! Он хорошо в уши льет, да только таким глупцам, как ты, попадает! — Лад явно был не в духе. — Что он, что ворюга, его обобравший, — одного поля ягоды.

— Ну все, хватит! Не ваше дело! — Волин доел и отодвинул тарелку. — Захотим — пойдем, передумаем — тоже не вам решать, вы нам не маменька!

Гурьян тихо рассмеялся, игнорируя росток тревоги, поднимающий голову. Не могут они влипнуть, не рискнут пойти — и все тут. Так что и переживать нечего.

Глава третья,

где героиня проводит время, которого у нее до чертиков, развлекаясь погоней за сыскарем и в тоске по интернету

Следующий день принес очередные расстройства. Белка замкнулась в себе, а Леля ничем не могла помочь, только с жалостью смотрела и повторяла:

— Только если в библиотеке поискать…

Пришлось искать. Со временем в библиотеке я стала проводить больше времени, чем в собственной комнате, все библиотекари знали меня в лицо и все настырней выпытывали, что же такое необыкновенное я ищу и как мне помочь.

Так что теперь в библиотеку я практически забегала, проскакивала мимо дежурных с криком: «Я знаю, куда мне», — и пряталась среди полок Догонять они точно не побегут, побоятся заблудиться!

Помню, тем днем было очень солнечно, весной прямо пахло, и сил не было смотреть на все эти сюсюкающие парочки, которые попадались на каждом шагу. Такое впечатление складывалось, что у всего мира все в порядке, исключая меня, ну и Белку еще, которая среди весеннего безобразия ходила как всегда спокойная, невозмутимая, чистенькая, гладко причесанная.

Зуб даю, в нашем мире она не вылезала бы из офисного костюмчика, носила бы белую глаженую рубашечку, прилизанный хвост и учительские очки. Тут, однако, из ее нетугой косы то и дело вылезали упрямые пряди, а форма была слегка мятой, что общего впечатления, впрочем, ничуть не меняло.

Было у Белки такое свойство — как будто она не от мира сего, все вокруг помешаны на чувствах, а она — на учебе. Все с приходом весны походят на мартовских котов и кошек, у которых в голове одни ночные встречи, а Белка словно не замечала влияния гормонов. Может, у нее гормоны и вовсе отсутствуют?

Мы с ней вместе вышли к библиотеке, думая каждая о своем. Уже на входе она вдруг сказала:

— Эх… Жаль, что тебе нельзя пообщаться с сыскарем, который твое дело вел. Он-то уж точно смог бы припомнить полезные детали.

Вот и доказывай после этого, что не дура! Как? Как я не подумала об этом раньше?! Я же детективов пересмотрела уйму! Я же всю Агату Кристи перечитала!

— Белка, ты гений!

— Скажешь тоже, — покраснела она и быстро убежала в другую сторону, в отдел с медитацией.

Теперь, когда новая идея появилась, о том, чтобы идти корпеть в библиотеку, и речи не шло, так что я с порога развернулась и побежала обратно в общежитие, взяла деньги и выбежала за ворота АТМа, чтобы нанять извозчика.

Мой радетель должен знать, как найти сыскаря. Заодно и про содержание спросим. Этих денег, что он мне дал, на какой срок положено? На месяц или год? Если первое — я в шоколаде, потому что сумма оказалась по местным меркам немалой. Если второе — я впадаю в режим постоянной экономии, даже на извозчика лишний раз не потратишься, придется пешком ходить. Но не сегодня — сил терпеть нет.

Грамадий оказался дома (впрочем, он там работал, так что ничего странного) и изволил ужинать, поэтому мне повезло вдвойне: бесплатно накормили и по всем вопросам просветили. О делах за едой он говорить не любил, но пришлось. Чтобы не пропал аппетит, радетель отвечал быстро и по делу. Оказалось, деньги мне выдавать будут на квартал, то есть на три местных месяца в тридцать два дня каждый, а сыскаря я могу найти по месту службы, но это мне ничего не даст, потому что ничего нового тот по-любому не сообщит.

Ха! Скажите-ка, кого и когда останавливали советы радетелей? Уж точно не меня!

Потратив на извозчика еще несколько монет, я добралась до здания княжеских сыскарей — приземистого длинного дома с крошечными окошками и единственной дверью в стене, заросшей кустами, которую освещал тусклый покачивающийся фонарь. С первого взгляда здание выглядело обветшалым и даже нежилым, но все знают, что внешность обманчива.

Нужного мне человека звали Ахмат Холодный, и я изо всех сил надеялась, что сейчас он не на задании. Мне должно повезти! Должно повезти!

Небеса, однако, думали иначе, и Ахмата в здании не оказалось. Привратник согласился передать ему наспех сочиненную записку, и не больше. А мне пришлось вернуться домой ни с чем.

На следующий день сыскарь никаких сообщений в ответ не присылал. Хоть бери да снова иди ищи! Наверное, так бы я и поступила, если бы не Лелька.

— А, — сказала она, выслушав мои причитания. — Наивная ты какая. У меня троюродный кузен сыскарь. Ходи хоть год, но, если он сам не захочет, не станет с тобой встречаться, и ни за что ты его не поймаешь.

— Но как же это!.. Думаешь, он специально станет скрываться?

— Конечно! Знаешь, как их достают? По каждому делу кто-то хочет лично поговорить, расспросить и узнать подробности. Если каждому навстречу идти, разжевывать и объяснять, работать будет некогда.

— По каждому делу?!

— А ты думала, твое самое важное? У него каждый день новое дело, представь, сколько таких, как ты, хотели бы его лично повидать.

— Ну… Ну раз он так! Я настойчива и своего добьюсь. Буду ездить, пока ему не надоест прятаться и он со мной не поговорит!

— Ну ты смешная, да как ему надоест? Он будет в окошко на тебя посматривать и говорить, чтобы передали, будто его нет. Не поймаешь ты его, Катька, хоть тресни. Но ты такая упрямая, говорить тебе бесполезно, так что езжай. Может, поездишь месяц-два да ума наберешься.

Белка, которая подслушивала нашу беседу, тут же захихикала.

Стерпеть такое было выше моих сил.

— Я не упрямая!

Странно. В нашем мире считалось — если хочешь добиться своего, действуй и никогда не сдавайся. Работай днем и ночью, ищи новые подходы, настаивай — и добьешься. Здесь над подобной точкой зрения просто ухохатывались!

— Ну как ты можешь быть уверена, что дело только в тебе? — интересовалась Леля. — Вокруг целый мир! Настойчивость — качество хорошее, но неужели ты не знаешь, что иногда вещи просто случаются… И хоть головой об стену бейся, ничего не исправить.

— Так говорят лентяи! Если приложить усилия, все получится!

Не то чтобы я совсем с ней не согласна, но и сдаваться так просто не хочу.

— Так говорят разумные люди, верящие в золотую середину, — педантично высказывалась Белка.

— Так говорят фаталисты!

— Ну так собирайся и езжай, чего же споришь попусту?

После таких напутствий ехать было явно глупо, поэтому я снова отправилась в библиотеку, где начала шерстить полки, наверное, раз в десятый, потому что вдруг сообразила, что многие книги мне уже знакомы. Получается, я иду как минимум по второму кругу, а ничего толкового до сих пор не нашла.

И эта выцветшая синяя обложка знакома, и вон те пухлые страницы, все в желтых пятнах, и эта… Хотя нет, вру. Эту тонкую книжицу, больше похожую на журнал, я вижу впервые. Странно, что сердце колотится в такой неподходящий момент — ни одного молодого человека на горизонте.

Стоять надоело до чертиков, и я медленно села на корточки, осторожно разложив перед собой листы, еле-еле держащиеся на остатках клея. Страницы обтрепаны, буквы выцвели, но прочесть можно. Вначале описание обряда, это я уже сто раз читала и наизусть вызубрила. Потом подробности перемещения, физическое и моральное истощение… это жутко, в другой раз посмотрю. А это… Картинка, на которой девушка в традиционном китайском кимоно стоит посреди местного леса ночью, и вокруг — пустота.

Очень знакомо, между прочим. Снег лежит, а она так легко одета. Бедняжка.

«Случается и так, что призвавший оказывается далеко, — гласил текст. — Как произошло с Баожэй, которая потерялась и не знала, как появилась в нашем мире. В поисках разгадки она вошла в медитативный транс и смогла увидеть судьбоносную нить, ведущую к своему суженому. С тех пор многие двойники, не понимающие, зачем они тут, смогли узнать свое предназначение таким же образом».

Перелистаем. Тут уже другая история, причем призвали мужчину… Нет, не мой вариант.

Итак, медитативный транс?

Вот что нам поможет! Если найти эту китаянку, можно будет расспросить, как ей удалось добраться до своего суженого и последовать ее совету. Однако… рано я обрадовалась. Судя по внешнему виду, книге несколько веков, так что китаянка, вероятно, давно уже почила в окружении детей, внуков и правнуков. Книжку я поставлю сюда… на нижнюю полку… и запомню точное место. Думаю, она мне еще пригодится.

С Белкой мы столкнулись на выходе, правда, в отличие от меня она не выглядела радостной.

— Не нашла ничего?

Она вздохнула и молча покачала головой, как и много раз до этого.

— А ты?

— А я нашла! Намек, как можно установить связь с суженым. Знаешь, для этого мне придется освоить медитацию. Я должна войти в транс.

— Ого. Так сразу — и в транс?

— Если получится, сразу. Тогда я нащупаю нить и найду его.

— Удачи! Как войдешь в транс, так и меня, может, научишь. Или… Надеюсь, расслабляться ты не планируешь, будешь по-другому в транс входить?

— Я? А… Нет, таким образом, как советовал Лад, не планирую.

— Вот и отлично. Тогда желаю тебе удачи. Со своей стороны помогу, чем смогу, хотя сама знаешь, порадовать пока нечем.

В общежитии Белка притащила мне стопку учебников по медитации и с радостным видом, что теперь будет не одна мучиться, свалила на стол.

— Просветляйся. Будут вопросы, в смысле по теории, спрашивай. Как разберешься, попробуем на практике. Правда, — она вздохнула, — на этом месте польза от меня заканчивается.

— Ничего, прорвемся!

И я с таким энтузиазмом принялась за изучение теории медитации, что сама не заметила, как наступила очередная седмица.

К этой я уже готовилась серьезно. Последний кандидат в суженые по расчетам требовал тонкого подхода. К счастью, средства позволяли воплотить задуманные планы. Хотелось показать, что я из мира, где тоже имеют понятие о красоте и стиле, поэтому вместо библиотеки последние перед седмицей дни я ходила по швейным мастерским. Заодно выяснила, что готовую одежду тут не уважают и предпочитают шить на заказ: выбираешь фасон, ткань, украшения, и тебе шьют, причем стоит это удовольствие практически столько же, сколько покупка готовых изделий. Но времени занимает много, так что пришлось выбирать из ассортимента в наличии.

И, потратив два вечера и в край измучив Белку, которая была вынуждена меня сопровождать, я нашла нужное платье. Двойное — нижнее из тонкой облегающей ткани бледно-зеленого цвета, а верхнее — плотная шоколадная шерсть с удлиненными рукавами и кожаным пояском. Вместе все это походило на черкесский народный костюм, который я часто видела на танцовщицах народных ансамблей по телевизору.

Он сел идеально, даже Белка, подумав, кивнула:

— Правда хорошо смотрится.

— А ты сама не хочешь купить что-нибудь праздничное?

Она молча пожала плечами.

— Нет? Неужели совсем нет? Совсем не хочешь хоть иногда побыть красивой? Или… может, у тебя денег нет?

— Деньги у меня есть, скопились за год, я же почти не трачу и подрабатываю иногда, но как-то… Зачем столько денег на платье, которое наденешь всего пару раз? В АТМа же форма, а в повседневной жизни в таком платье неудобно.

— И что? Зато хотя бы пару раз ты будешь сногсшибательно красивой! Оно того стоит. Давай тебе что-нибудь купим?

Да, она сомневалась, по лицу было видно. Желание сменялось сомнением и даже неудовольствием. Ну же, решайся!

— Нет, — наконец нахмурилась Белка. — Жалко.

Ну прямо все настроение испортила! Вот нутром чую, что ей не помешает побыть в другом амплуа, отличном от заучки, но почему-то она упирается и пробовать не желает.

— И зря! Как ты сама говоришь — очнешься, а тебе уже пятьдесят, а ты ни разу красивое платье не надела.

Она упрямо сжала губы.

— На день рождения свой ты купишь и наденешь красивое платье, ясно?

— Да?

Белка вытаращилась моему наглому требованию.

— Да! Буду тобой любоваться.

Она опешила, а я засмеялась. Местных так легко смутить какими-нибудь глупыми, бессмысленными словами или замечаниями. У нас попробуй смути кого-нибудь! А тут в ответ на малейшие намеки обижаются или злятся, а за оскорбления готовы тут же бросаться в мордобой.

Итак, к седмице я была во всеоружии, потому что надоело, честно говоря, тратить время на поиски того, кто вроде должен давно лежать у моих ног. Сколько времени можно уже ждать, пока он дозреет и поймет, кто его счастье. Я, конечно!

Может, начать встречаться с кем-то другим? Возможно, ревность тут же заставит мой объект себя выдать?

Хм, интересный вариант. Исключая нежелание встречаться с другим. У меня все-таки суженый имеется, это официально подтверждено высшими силами, так что не проигнорируешь.

Отправились мы в таверну прежним составом — впереди Коловрат под руку с Лелькой, позади я и Белка, вокруг бегает перевозбужденная Соня.

Пришли мы опять, когда народу уже было много, но это хорошо. Выбрав стол, я подошла к лавке и сбросила плащ, а потом развернулась лицом, так сказать.

Да, именно на такой ошеломительный эффект я и рассчитывала! Жаль, зеркала не было, тут не принято носить с собой маленькие, а большие не вешают в таверне — дурной знак. Прическа моя, скорее всего, слегка растрепалась, но у местных это дело обычное, тут не используют гели, муссы и воск для укладки, что, возможно, к лучшему. Никогда не любила возиться с идеальной прической часами. Помада зато была, я ее купила вместе с платьем — розоватая, без блеска, но функцию свою выполняла. Думаю, сейчас я выгляжу хорошо, по крайней мере, внимание привлекаю, и, судя по ошарашенным взглядам, внимание нужное.

— Медовички или ягодовки?

Я выбрала второе, остальные — первое. Удобно, когда вместо двадцати сортов выпивки в наличии всего два.

Коловрат, выслушав заказы и неодобрительно покосившись на меня, отправился к стойке, где заправлял тщедушный усатый хозяин таверны.

— Садись на видное место, госпожа иномирянка, — с серьезным лицом заявила Белка, простирая ко мне руки, — чтобы все разглядели, как ты вырядилась, кто еще не разглядел.

— Спасибо!

Да, вот так. Меня не так просто укусить. Белка покачала головой и улыбнулась, устраиваясь рядом.

— Ты правда сегодня очень красивая, — сказала Лелька. — Просто так или…

— Хочу, чтобы он себя выдал.

— А! — воодушевилась Белка, глаза так и разгорелись. — Как я раньше не поняла!

— Но если бы не дела, я бы тоже постаралась выглядеть хорошо, — поправила я, а то так и будет думать, что красивые платья только по важной причине приобретают.

Это не так — иногда красивое платье нужно хотя бы для того, чтобы поднять самооценку, потому что платье поднимает настроение не хуже ведерка с мороженым, но без негативных последствий для фигуры.

Белка переглянулась с Лелькой, а меня вдруг как кольнуло в бок, будто кто ущипнул. Странно… булавок в ткани нет, я проверяла. Поерзаем… Нет, больше ничего не происходит, наверное, показалось.

Коловрат принес каждой по кружке с напитком, и пора было переходить к делу. Конечно, Первых сыновей я сразу нашла — сегодня они расположились далеко, в самом углу таверны, под висящей на стене огромной композицией из шишек и деревянных птичек Лад, увидев меня, улыбнулся и махнул рукой, вслед за ним обернулся и поприветствовал наш стол Гурьян, остальные были слишком заняты выпивкой, чтобы пялиться по сторонам. Жегло обнимался со своей девушкой, и неожиданно стало неприятно на них смотреть. Он щурил глаза и улыбался ей, и непонятно, как человек, у которого есть суженая, может вести себя таким образом.

— Слушай, — вдруг наклонилась ко мне Белка, — может, тебе забыть про этого своего хмыря-предателя? Зачем ты его ищешь? Ну, найдешь, ну, выяснишь, что это Жегло, к примеру, а потом что? Вот они все сидят, каждый тебя видит как на ладони. И что? Может, просто жить дальше, так, чтобы ни дня не жалко было? И пусть катится к черту в преисподнюю? Пусть жалеет до конца своих дней, что так поступил? Не заслужил он счастья, Катя, точно тебе говорю.

Ну нет! Я решила — я своего добьюсь!

Упрямство на моем лице всеми красками играет, утверждала мама. Непонятно, говорила она, в кого ты вообще такая упертая, бараны отдыхают.

— Просто мне кажется, эти поиски делают тебя несчастной, — добавила Белка, отводя глаза. — Но я смотрю, может, так и лучше. Убедишься, что искать не стоило, и тогда, может быть, найдешь в себе силы двигаться дальше.

— Да, так и будет, — сказала я, чтобы от меня отстали.

Не люблю спорить, особенно когда не собираюсь отступать. Зря Белка думает, будто я несчастна. Я найду его и докажу, что он не такой плохой, как все считают — и девчонки, и княжеский сыскарь, и радетель. Они все увидят, что я была права! Наверняка у него были обстоятельства, которые не позволили поступить иначе. Короче, все будет хорошо!

И тогда заживем!

Так, нужно действовать. Время летело быстро, и вот уже многие вышли танцевать. К нашему столику то и дело наведывались молодые люди, которые приглашали меня в круг. Желания танцевать не было, да и танцы местные для меня непривычны, нужно, кстати, разобраться, как их вообще танцуют. Вроде выходят парами, но в процессе постоянно обмениваются партнершами, а потом вообще как будто все вместе танцуют, меняясь местами. Кстати, как я раньше не подумала! Если выйти на площадку, когда Жегло пойдет со своей девушкой танцевать, можно будет во время танца при смене партнеров к нему прикоснуться. Но для этого нужно уметь танцевать, потому что позориться в мои планы не входит. Придется отложить.

Впрочем, как оказалось, загнать Первого сына на танцпол женщины не смогли. Я видела только, как танцевал Волин со своей Наядой и, кстати, лишний раз доказал, что свет такого выпендрежника еще не видал. Как он двигался! Как король, который изволил смешаться с толпой! Столько высокомерия да пижонства, аж скулы сводит.

К счастью, такого кривляку мне точно судьба подсунуть не могла.

Так как же добраться до Жегло? Думаю, просто подойти и пригласить на танец чревато неприятностями — эта его Аташа еще та змеюка, сразу вцепится клычищами в глотку. Не скажу, что я ее не понимаю, самой было бы не очень приятно, если бы залетные девицы к моему молодому человеку подкатывали, но я же не просто так! Мне нужно узнать, суженый он или нет.

— Чего это ты приуныла? — спросила Белка, у которой вид был не лучше. Мы опять остались в одиночестве — сладкая парочка растворилась на танцполе, где то и дело мелькало счастливое лицо Лельки, а Соня носилась за другими столами, что не могло не радовать, ибо шуму от нее больше, чем пользы.

— Не могу никак придумать, как подобраться к той компании. Хочу поболтать с Жегло.

— Да? — Белка сонно хлопнула глазами. Как у нее, интересно, получается засыпать в такой суматохе? — В следующую седмицу будут темные танцы, тогда можешь попробовать. Я их ненавижу, но для тебя шанс хороший.

— Это как — темные? — Не могу даже решить, нравится мне это подозрительное название или нет. Вроде интересно, но попахивает чем-то запретным. — Там в темноте танцуют?

— Да.

— Правда, что ли?! В таком тесном помещении? Да тут убиться можно в темноте! И при свете не пройти, чтобы ноги кому не оттоптать.

— Так в темноте колдовской купол ставят, который делает так, чтобы люди при резком столкновении друг с другом или со столами и стенами просто отталкивались, как будто воздухом, и не ударялись.

— А в чем смысл тогда? Хотя… забавно, наверное, как шарики друг от друга отскакивать. Еще и в темноте, говоришь?

— Нет. То есть да, в темноте, в полной темноте, глаз можно выколоть. А танцы эти ради… ну, пообниматься, — она неловко поморщилась. — Целуются некоторые. Самое, по их мнению, — «их» Белка выделила особо, — интересное — это поймать кого-то, кто не подозревает подвоха, и поцеловать. Полапать. Дикое развлечение, на мой вкус, но в АТМа это традиция.

— Ничего себе традиция! Даже у нас до такого не додумались. А наша цивилизация вообще рассадник разврата.

— А у нас додумались. Самое поганое — если не участвовать, потом будут гнобить всей АТМа. Взвоешь и в следующий раз в первых рядах на эту самую темную седмицу побежишь, только бы отстали.

— Да ну? А почему?!

— Я даже не знаю, как объяснить почему! Я пыталась узнать, но к преподавателям же с таким вопросом не пойдешь, язык не повернется спросить, а у студентов… они сами толком не знают. Положено еще первыми курсами при основании АТМа. Участвовать должны все, и все тут. И так вцепились в эти темные седмицы, что… я на самую первую, помню, не пошла. Ну, думаю, что остальные мне сделают? Не побьют же? Пусть только попробуют, я любой девчонке сдачи дам. А потом неделю на кухне не могла даже выпить чай! То воду из-под носа утаскивают, то все места заняты, то ни одной свободной чашки, как испарились все! Готовить приходилось только стоя на месте, отлучиться даже на секунду ни-ни, иначе соли насыплют с горой… В общем, подличали все, по-тихому, но постоянно. И постоянно повторяли: не стоит нарушать традиций, не стоит нарушать традиций, будь как все, не выделывайся. В конце концов я сдалась. Подумала, чтобы спокойно учиться, а не тратить время на постоянные склоки и войны, проще ходить на эти долбаные седмицы. Несколько потерянных часов, зато потом несколько недель спокойных.

— Слушай… а ты… тебя в темноте кто-то хватал?

Белка, невиданное дело, покраснела.

— Было пару раз… Схватил кто-то сзади за грудь, я как… заехать, в общем, хотела по лбу, но купол не дал, просто этот… отлетел, и я не знаю, кто это был. Во второй раз поцеловать кто-то пытался. Потом я подумала и поняла, как можно проще всего спрятаться. Нужно просто, как только темнота падает — а она падает всегда неожиданно, — сразу к стене бежать, там почти никто тебя не найдет. Разве что колдун специально заранее на тебя маячок повесит, чтобы в темноте отследить, но это слишком сложно и уровень выпускника. А так зато отсидишься у стены, и никто даже случайно не заденет.

— Надо же…

Сравнить не с чем, не припоминаю у нас таких странных развлечений. Пьянки помню, танцы-обжиманцы тоже свежи в памяти, а вот такого нет, не было.

— Говоришь, на следующую седмицу как раз темная?

И что мне это даст? Попробовать подкрасться в кромешной тьме к Жегло и пощупать его? Хм, а если я ошибаюсь? Если он и его Аташа меня застукают на горячем? Вот позорище-то какое!

Ладно, время еще есть подумать, а сейчас-то что делать? Шум утомил уже, и яркий свет везде, глаза после полумрака библиотеки жутко болят. Значит, закроем глаза и опустим голову, опираясь лбом в руки. Почему-то я устала. Может, это влияние Белки, которая не умеет веселиться, как все нормальные люди, и отгораживается так уверенно, что, находясь рядом, сам начинаешь сомневаться, в здравом ли ты уме, если хочешь выпить и оторваться?

А там, в той стороне… сидит он. Должен сидеть. Почему мне ни разу не приснился суженый? Казалось, должно такое произойти, но нет, сны обычные: иногда снится институт, часто — родители, причем они счастливы, хоть это примиряет с действительностью. А суженый ни разу не приснился, хотя это было бы проще всего… Появилось бы передо мной лицо, и наконец стало бы понятно, что это за зверь такой и как его звать.

Сама не заметила, как наклонилась вбок, почти привалившись к Белке.

— Ты чего?

Я повернула голову. За ней, дальше, у стены, сидела компания Первых сыновей. Меня к ним потянуло, никакого сомнения. Опять. Признаваться в том, что происходит, а также указывать на то, что, несмотря на всю мою красоту и новое платье, к нам сегодня не подошел даже Лад, не хотелось, поэтому я вспомнила про медитацию.

— Ну как там дела, получается?

Она молча вздохнула.

— Не может же быть, что это такая сложная штука? Ну, если постараться, точно же рано или поздно получится?

— В теории. А на практике что-то не получается, хоть тресни, — тоскливо ответила Белка.

— Пойдем, может, прямо сейчас попробуем?

— Нельзя еще, нужно хотя бы до полуночи посидеть.

Ах да, традиции, традиции. Придется сидеть. Как-то кисло во рту становится при мысли, что случится иначе. Одна Соня чего стоит, когда рассердится, а уж целый этаж настроенных против тебя девчонок… Белка смелая, если смогла это пережить даже недолго, это точно!

— Может, тогда еще по порции медовички?

— Принесешь?

Я сходила к стойке и притащила две кружки, со стуком поставила на стол. Нет, ну как можно с таким скучным видом сидеть на всеобщем празднике? И правда, нужно ее красиво одевать, хоть визуальное удовольствие получу.

— Белка, сейчас неудачно пошучу. Может, тебе и правда с кем-нибудь переспать?

Я думала, злость должна помочь ее разбудить, но вместо этого она тихо улыбнулась.

— Да что ты, — ответила Белка. — Ради медитации? А говорила, неудачно пошутишь.

Она собиралась сказать что-то еще, но в этот момент шум музыки перекрыл громкий пульсирующий гул, от которого до боли засвербело в ушах и стол стал подпрыгивать, а кружки — так вообще прыгать.

— Пригнись! — Белка оказалась рядом, заставляя сползти с лавки и забраться под стол.

— Что это?

— Огневойка. Тихо!

— А что это такое?

— Ни звука!

После такого испуганного тона точно вопросов задавать не будешь. Тем более музыка моментально замолкла, а все, кто за столами сидел, как и мы, уже спрятались под ними. Только танцующие остались на месте. Просто присели и пригнулись к полу и так замерли. И все вокруг молчали… Никогда не думала, что такая толпа может хранить такое мертвое молчание. Даже жутко, как будто очутилась в музее восковых фигур.

Хотелось истеричным голосом спросить Белку, что происходит, но рот было страшно открывать — неспроста же все затаились.

Жужжание вроде прекратилось, и я стала выглядывать смелей. Это что-то опасное? Вроде больше ничего не происходит. Почему я никогда не слышала об огневойках, если от этих штук следует прятаться под стол?

Белка рядом вдруг с облегчением выдохнула. Кто-то посреди зала не выдержал и пошевелился.

— Кажется, пронесло, — донесся чей-то шепот, и студенты еле слышно заговорили.

В тот же момент прямо под потолок от окна метнулась небольшая ярко светящаяся капля размером с грецкий орех, похожая на раскаленное добела железо, которая ударилась о дерево потолка и взорвалась.

Я тут же оглохла от звуковой волны. На миг зажмурилась от яркой вспышки, но даже сквозь закрытые веки увидела еще одну.

— Беги! — прорвалось сквозь далекий гул.

Глаза пришлось открыть, хотя первым делом я подумала, что лучше бы этого не делала. В таверне творилось черт знает что. Никто уже не сидел на месте. Студенты бежали к выходу, толкались и пытались увернуться от ярких капель, которые то и дело взрывались, оставляя после себя яркую вспышку и клубы дыма.

Белка дергала меня за руку и показывала в сторону двери. Ее губы шевелились.

— Беги, — угадала я.

Гул был слишком сильным, звуки, которые сквозь него прорывались, походили на ультразвуковые визги. Белка потянула меня, пытаясь вытолкнуть из-под стола.

Кто-то пробежал так близко, что чуть не наступил мне на руку. Представляю, как было бы больно подошвой по пальцам.

Белка упрямо выталкивала меня, указывая в сторону выхода. Дураку понятно, нужно бежать на улицу.

Очередная огневойка взорвалась прямо передо мной, врезавшись незнакомой девушке в спину и оставив огромное красное пятно на ее платье. Замерев на секунду, девушка кулем свалилась на пол.

Раньше я не могла бежать, потому что не соображала, что происходит. А теперь передо мной распростерто неподвижное тело. Как можно при виде такого вскочить и бежать? Тут даже глаза невозможно отвести, тем более красное пятно на ее спине увеличивается. Белка толкает в плечо все сильнее, но не может сдвинуть меня с места. Да, я, кажется, сейчас вешу как мраморное изваяние, пока эта девушка лежит передо мной и не шевелится.

Кто-то бегает вокруг, все суетятся и кричат, лампы стремительно темнеют, но хотя бы не гаснут. В полумраке вспышки выглядят еще страшней, как и летающие угольки, хотя я вижу их только краем глаза. Я никогда раньше ничего подобного не видела. Белка бросила толкаться и лезет мимо меня под столом, потому что я не могу пошевелиться.

А вот и Первые сыновья, такие же взволнованные, как остальные студенты.

Гурьян пристально смотрит на меня, потом тащит к выходу Корку, за которую держится Наяда, потом вид перекрывает бледный Лад.

Его губы тоже что-то кричат, после очередной вспышки он пригибается и хватает Белку за руку, поднимая и подталкивая в сторону выхода. Меня тоже потянули за плечо. Это Жегло, он кричит, как остальные, судя по движущимся губам, но я опять ничего не слышу. Его смуглые скулы потемнели — наверное, это румянец. За ним стоит Аташа, потом разворачивается и бежит к выходу.

Лад кивает и, придерживая Белку под руку, спешит к двери. Вокруг уже почти пусто, большинство студентов успели выбраться наружу, но взрывы не утихают.

Жегло, нахмурив чернющие брови, кричит и тянет меня за руку, но у него плохо получается сдвинуть меня с места.

Людей в таверне почти нет, но угольков не становится меньше. Теперь, на ногах, я могу не смотреть на девушку, лежащую на полу. Теперь я могу смотреть вокруг. Светлое дерево стен и мебели покрылось вмятинами и кляксами копоти. Таверна стала похожа на печь, «вид изнутри».

Девушку от моих ног прикрывают плащом и уносят, мимо бежит парень, на его шее кровь. За ним еще один — этот не бежит, а торопливо идет, подволакивая раненую ногу.

Что все это зн…

Ай! В спину так сильно толкают, что боль взорвалась, как будто в меня попала огневойка. Нет, только не это… Судорожное мельтешение рук… это я ими так машу? Пронесло, это не огневойка. Это Волин, он ничего не говорит, губы сомкнуты, но он что?! Снова со всей силы толкает меня. Мышцы как по команде отмирают. Рядом с нами останавливается еще один парень, рыжий, что-то говорит, я по-прежнему не слышу. Зато теперь могу идти, вернее — бежать, туда, к выходу, подальше от этого… не знаю, что это такое происходит, но лучше оказаться как можно дальше!

Выскочив на улицу, я судорожно глотаю холодный воздух. Нет, к счастью, вокруг ни одного уголька! Ни единого взрыва. Студенты стоят рассредоточившись и словно чего-то ждут. Где Белка?

Рассказ на словах вышел долгим, а на самом деле происшествие заняло от силы полминуты. За стеной таверны по-прежнему взрывались эти странные огневойки, чье название, похоже, происходило от звука воя, который они издавали. Некоторые студенты были ранены или опалены огнем, но, кажется, за пределы таверны огневойки не вылетали.

— Что это было? — крикнула я, когда нашла Белку, которая нервно подпрыгивала на месте, высматривая кого-то в толпе. Надеюсь, меня. Точно меня, потому что перестала прыгать и успокоилась, стоило подойти. — Что это за хренотень такая?!

— Ты в порядке? — Лад, стоявший рядом с ней, бесцеремонно схватил меня за плечи, повертел, осмотрел со всех сторон и отвернулся. — А вы?

Жегло, Волин и рыжий подошли вместе. Глаза сами собой беспокойно забегали по ним, встретив и черный, и серый взгляд. Оба были или злы, или серьезны, скорее всего, вперемешку. Это Жегло? Он бросился мне на помощь, что-то кричал и пытался вытащить наружу. Это Волин? Он тоже бросился помогать, причем с большим результатом. Это он? Я его послушалась, Жегло не смог сдвинуть меня с места, а этот ка-ак толкнул, так я чуть бегом не побежала.

Или никакого тайного смысла в этом не было? Может, они всем помогали. Нет, хотя бы сейчас не думать… Как же приятно знать, что нас не бросили. Не знаю почему, но не бросили.

— Я провожу вас.

Лад не спрашивал, а сообщал. Жегло и Волин уже отошли к своим девушкам, студенты стали постепенно расходиться, а со всех сторон от окружающих домов к нам сбегались люди, свистели в свистки дежурные дружинники, и кто-то без перерыва звал на помощь.

Неподалеку стоял парень, по груди которого текла кровь. Вокруг него столпились студенты, видимо, с лекарского факультета, потому что они странно держали руки перед собой, и вроде воздух между ними колыхался.

— Пошли. — Белка подхватила меня под одну руку, Лад — под другую, и быстро повели прочь. Надеюсь, в АТМа, но даже если нет, даже если в темный переулок, где меня бросят, сил сопротивляться не было.

Приди в себя, Катя, опомнись, соберись! Что ты как тряпка, в самом деле.

Я заставила себя выпрямиться.

— Что это было, Белка?

Ну вот, голос уже спокойный, насколько спокойным он может быть после пережитого.

— Это огневойки. Они появляются с приходом весны. Мы все настолько привыкли… а ты ведь недавно у нас. В вашем мире нет… не знаю… ничего похожего?

— Ничего похожего нет, — быстро помотала я головой. — Что это за существа? Они живые? Это магия?

— Это природа так злится, — пояснил Лад, смотря поверх моей головы на Белку.

— Злится? Почему?

— Как почему? Без причины. Просто злится.

— Это не ответ!

— И охота тебе сейчас разбираться, — пробурчал Лад.

— Белка, пожалуйста, — попросила я.

— Хорошо. Но он прав — это природа. Тогда представь — наш мир был создан одним, по каким-то своим правилам, но время идет, мы, жители, меняемся, и мир меняем для своего удобства. Правила становятся другими. Конечно, духи недовольны, они хотели бы, чтобы вечность оставалась неизменной. Когда это начало происходить — ну, изменения, мир стал злиться и появились такие явления, как огневойка и водопляс. Самые сильные ведуны собирались и решили, что они приходят как плата за удобства, которые мы получаем. Приходят в теплые времена. Нужно быть очень осторожным, чтобы не погибнуть.

— Ничего не понимаю… Это, наверное, стихийное бедствие?

Лад влез:

— Можно и так сказать. Стихия, это ты имеешь в виду воду или огонь? Да, это стихийное. Огневойки появляются внезапно, большим количеством, как пчелы нападают на один объект и взрывают его. Колдуны могут слегка притормозить их скорость. В таверне мы все их затормаживали, на самом деле они двигаются так, что взглядом не уследишь. Когда приходят морозы, огневойки пропадают. Просто нужно знать: раздался гул — сиди тихо и молись, чтобы они мимо пролетели. Не повезло — беги. Если рядом колдун, беги к нему, он тормозит огневок и ставит защитный купол. Поняла?

— Да.

— Они нечасто появляются, за это не переживай.

— А водопляс? Что это?

— Это когда дождь рекой на небольшом участке. Может сбить с ног и унести потоком. Может утопить. С водоплясом дела хуже — он всегда образуется над людьми и не предупреждает о своем появлении звуком, как огневойки. Разве что над головой темнеет. Тогда нужно успеть спрятаться, убежать как можно дальше, и времени на это отпущено всего несколько секунд. Но и бывает водопляс реже.

Пришлось задуматься.

Не могу представить дождь такой силы. С другой стороны, и услышав заранее про огневоек, я бы представила их какими угодно, но не угадала бы.

Вот и первый минус местного мира. Вернее, не самый первый: отсутствие любящего суженого, готового за руку ввести в новую жизнь, — первый, а существование таких страшных вещей — второй, но это же…

— Это просто жуть!

— Уже почти дошли, — зачем-то сообщила Белка. Видимо, тему переводит.

И правда, вскоре мы были дома.

Этой ночью мне снились огневойки. Они взрывались, а на заднем фоне хохотал злобный женский голос, чью принадлежность я не определила, который прерывал хохот, только чтобы прокричать:

— Думала, он тебя любит? Выкуси, коза, он любит меня! А ты здесь сдохнешь в одиночестве! Тебя загрызут мои слуги!

Только к утру удалось успокоиться. Что поделать? Если в этом мире происходят такие нехорошие вещи, придется смириться, выхода нет. У нас тоже бывают наводнения, пожары и землетрясения. В общем, много плохого. Здесь просто по-иному выражаются природные катаклизмы, и все.

На кухне я узнала, что вчера сильно пострадала девушка, в которую попала огневойка. Кажется, именно та, что упала передо мною на пол. Но остальным повезло больше, спаслись за счет колдунов, которых в таверне было немерено. Впервые я увидела в колдовской силе что-то полезное, ну, кроме бытовых удобств — самопишущих карандашей и очищающего грязь порошка. И правда, если колдун захочет, думаю, и убить сможет. А я почему-то к ним все как к чему-то милому и прелестному отношусь. Уси-пуси, колдуны, какая прелесть! Вот вам и прелесть…

На занятиях было необычно тихо. Почти никто не проспал, потому что седмица намедни из-за нападения огневоек завершилась очень рано.

Перед глазами весь день стояли Жегло и Волин. Суженый… Это один из них. Гурьян прошел мимо, а он не смог бы пройти мимо своей суженой. Как я понимаю, инстинкты заставили бы его остановиться и помочь. А эти двое помогли. Волин, этот неженка, так меня пихнул… Не знала, что в нем столько силы.

А взгляд Жегло зато так затягивает, потеряться можно. Такие черные колдовские глаза… Нужно с ним поговорить. Не важно о чем, просто поговорить. Я уверена, что нескольких слов, голоса и взгляда, когда никто не мешает, не мельтешит рядом, будет достаточно, чтобы точно узнать, он это или нет.

Но пока внятного плана, как с ним пересечься, не было, поэтому вечером мы с Белкой приступили к медитации. Вначале попытались в ее комнате, но сквозь тонкие стены постоянно доносились шум и голоса, которые сильно мешали, поэтому в следующий раз решено было отправиться на АТМовский крытый полигон, где студентам разрешали заниматься в свободное от занятий время.

Полигон выглядел как одноэтажное здание без окон, разделенное на множество помещений разного размера.

В самом большом зале прыгали колдуны, оттачивающие боевые навыки: их было видно в распахнутую дверь. Сердце пошло вскачь. Среди нескольких незнакомцев выделялся Лад. Где Лад, там и… Гурьян, Бакуня и Волин. В темных странных одеждах, похожих на кимоно, резкие и быстрые, как молнии. Движения, прыжки и перевороты, словно в каком-то рукопашном бою, и воздух вокруг гудит от силы, с которой они тоже что-то делают.

Жаль, в этом мире сила не цветная… Вот было бы удобно — кто-то ее использует, и сразу видно по цветному туману.

Жегло среди занимающихся не было.

— Пошли быстрей, пока не заметили.

Белка осторожно прикрыла дверь, дернула меня за рукав, и мы быстро прошли мимо, в коридорчик, двери которого вели в маленькие залы. Нашли первый пустой: Белка зашла, разулась и плотно закрыла дверь.

— Не знала, что они тут занимаются, — не смогла сдержаться я. Думаю, многие впадают в восторженное преклонение перед теми, кто умеет так ловко и эффектно драться. Тем более если они молоды и красивы. Значит, на них вдвойне приятно смотреть.

Ну опять! Надо головой трясти, чтобы дурман рассеялся, хотя со стороны глупо, вероятно, выглядит. А что поделать?

— У Первых сыновей и колдунов последних курсов особый график, много дополнительных занятий. Они тут часто бывают, иначе выпускные экзамены не сдадут. В АТМа с этим строго.

— Ничего себе получается у них нагрузка.

— Ага, — Белка отвернулась.

Говорить о Первых сыновьях она не желала, пришлось и мне замолчать, чего зря языком трепать?

Окон в крошечном помещении не было, пол покрыт не деревом, как тут принято, а керамической плиткой с матовой поверхностью, на которой лежали сплетенные из соломы или сухой травы коврики. Пахли они очень приятно, как ни странно. Больше в комнате ничего не было.

Приглушив движением руки свет до уютного полумрака, Белка села на один из ковриков скрестив ноги.

— Садись рядом. Или напротив, как тебе удобно.

Мне удобней рядом, она все же не мой учитель, скорее подруга по несчастью, неумению войти в режим медитации.

— Не знаю, понравится тебе или нет моя очередная находка, но говорят, может помочь.

С этими загадочными словами Белка вытащила из своей тряпичной сумки две черные шапки, похожие на те, что в картинках надевают палачи или грабители. Только сплошные, без прорезей для глаз.

— Это на голову, что ли, нужно натягивать?

— Ага. Не знаю, как ты, а я попробую. Вроде бы в ней не отвлекаешься на внешние раздражители.

Белка натянула на голову эту странную штуковину, которая скрыла ее до самой шеи, и я постаралась не смеяться, хотя это потребовало всех моих жалких сил. Ну ладно, чего я теряю? Никто же не увидит нас, сидящих в пустой комнате с черным чулком на голове.

Попробуем.

Шапка-мешок была мягкой и действительно отрезала и свет, и звуки. Дышать не мешала, не давила, похоже, рано я ее обсмеяла, штука может оказаться полезной. Нам, неумехам в плане медитации, нечего выделываться.

Глаза все равно закрою. Теперь попытаемся расслабиться, как указано в учебниках. Не целиком, а по частям: пальчики ног, ступни, потом ноги до коленей, потом руки, плечи и шею, последней — спину. Шаг за шагом, мышца за мышцей, забыть про все, все не важно, кроме твоего тела, которое так давно не отдыхало, с самого рождения.

Вздохнуть глубоко и сильно. Разрешить мышцам превратиться в кисель. И все вроде…

Потом я не только настырной Белке, я даже самой себе не смогла объяснить, почему так легко впала в глубокий транс, тот, что за порогом медитации.

В темноте и тишине, когда ты словно отключаешься от мира, выдергиваешь питание из розетки и паришь в нигде, в месте без координат и ориентиров, возможно, не существующем на самом деле, очень легко ни о чем не думать. Зачем? В тайном месте нет ничего земного, а думать о неземном, как говорится, разумения не хватит.

Но я пришла сюда, за порог, не просто так Конечно, можно забыться и парить, покачиваясь, как на облаке, но я же хотела другого… Узнать, где мой суженый. Потянуться к нему, почувствовать.

Где ты?

Вокруг из темноты возникли серые матовые декорации, четкий крошечный макет здания, где я нахожусь. Картина без цвета, которую я вижу не глазами, а словно иными ощущениями — здание просто было, как было и знание о нем.

В реальности, находясь в комнате, человек не может посмотреть, что происходит в соседней (если там нет камер), а тут я видела здание целиком, сверху, сквозь крышу. Темное, все было темное, только мы с Белкой переливались, как белоснежные перламутровые раковины. А потом в помещении неподалеку вспыхнул алым огонек и распустился как цветок, освещая все вокруг. Цветок папоротника, самый редкий и ценный цветок в целом мире.

Это был он. Там, в зале, где занимались Первые сыновья.

Попытавшись вскочить, я забыла, что в реальности все по-другому, масштабы другие, предметы, твердость, поэтому запуталась в ногах и упала, приложившись к плитке пола локтем. От боли побелело в глазах.

— Что? — Белка сдернула с меня шапку. — Ты чего делаешь?

— Он там, — прохрипела я.

Теперь мне ничего не мешало. Всего пару десятков метров по коридору — и он там. Нужно только быстро пробежать их, поспешить, толкнуть дверь, и пусть дыхание прерывается, а голова кружится, но нужно всего лишь открыть дверь, и…

— Стой!

Белка догнала и поймала меня почти у зала для занятий колдунов и прижала к стене. Ух ты, не думала, что она такая сильная.

— Что ты делаешь? Отпусти!

Боже, я прошу как слабачка. Почти хнычу. Но она не дает и шага ступить, держит крепко, а он же там, как же она не понимает?

— Катя, очнись! Катя!

— Отпусти меня, со мной все в порядке. Он там. Я его видела, Белка, понимаешь? Он сейчас в этой комнате.

— Ты видела его лицо?

— Нет. Нет! Но какая разница? Я пойду туда и…

— И что?

Она меня встряхнула, больно сжала плечи пальцами.

— И что, Катя? Что? Станешь кричать: «Где ты, мой суженый, кто ты? Выйди, покажись»? Как же ты до сих пор не поняла, Катя, что он просто не хочет, чтобы его нашли. Просто не хочет!

— Неправда! — Голова принялась болтаться из стороны в сторону, отрицая каждое ее слово. — Неправда. Он просто…

— Это все понимают. Со стороны видней.

— Отстань! Ты не можешь знать!

Я простила бы ей многое, но не этот жалостливый взгляд.

— Отпусти меня! Что ты понимаешь в любви? В настоящей любви? Ты сама инертная, как амеба! Слышала?

Вырваться все же удалось. Белка могла бы меня остановить, стояла вплотную, но не стала. Жаль обижать единственного человека, на которого можно положиться, но разве можно вставать на пути у любви? Настоящей, вечной любви?

— Ну иди тогда, — сказала она и даже отступила на шаг. — Я ничего не понимаю, верно. В любви. Зато понимаю, что тут любви нет.

— Как ты можешь так говорить?!

— Лучше, чем промолчать, когда ты делаешь глупости, за которые потом будет стыдно.

Все, хватит обращать на нее внимание.

Так, нужно отдышаться. Из зала выход только один, мимо никто не проскользнет. И… прическа совсем растрепана. Но без расчески, сколько ни приглаживай волосы, не поможет. И одежда сбилась. Нельзя же как всклокоченная курица прибежать в зал? Что же делать?

Белка отвела глаза. Нужно войти и… и что?

— О! В темноте, в коридоре, под дверью спортзала. Кого же вы тут караулите?

Раздались шаги, и наше уединение прервала одна из незнакомых мне студенток. То есть я видела ее где-то мельком, но подробностей не помню. Девушка не шла, а плыла, изящно-хрупкая в платье и дубленке с мехом по подолу и на рукавах, значит, не из обычных. И взгляд гордый, свысока, так только у Перв… тьфу ты, теперь я и местных делю по уровню богатства и влияния.

— Давно караулите? Они еще не вышли?

Если девушка нас и замечала, то лишь как предметы обстановки, нужные для того, чтобы с самой собой не разговаривать.

— Не хватало еще опаздывать, — она надула губы. — Если он думает, я буду терпеливо три часа под дверью ждать, как некоторые, то сильно ошибается.

Словно по мановению волшебства дверь точно сейчас и открылась, выпуская Лада, разгоряченного тренировкой. Щеки его пылали, глаза горели, а губы привычно улыбались. Застегиваться, конечно, он не потрудился, жарко же. В разрезе плаща быстро поднималась и опускалась грудь. Покосившись на нас и не поздоровавшись, он направился к девице.

— Привет, краса моя.

О, такого тона я от него еще не слыхала. Судя по тону и по объятиям, которые за этим последовали, девица ему явно не сестра. А уж поцелуй какой! Такими только в темных углах целоваться, чтобы свидетели не стали свистеть и кричать, аплодируя.

Так, пока… пока надо успокоиться. И Белку надо бы увести, ей, наверное, неприятно на это смотреть. А об остальном… успокоюсь и подумаю.

— Пойдем, а то не успеем, — капризно заявила девица, отрываясь от попытки проглотить Лада целиком. — И так из-за тренировки твоей полвечера насмарку. Неужели нельзя было отложить? Ради меня?!

— Что поделать, — смирно ответствовал Лад, разворачивая ее в сторону выхода, — даже Первым сыновьям иногда приходится работать. Но ради тебя я готов и на большее!

— Да, тебе сегодня придется поработать еще, — захихикала она.

Черт, ненавижу быть свидетельницей подобных сцен. Прямо выворачивает.

Выходили из зала и проходили мимо незнакомые молодые люди, верно, колдуны последнего курса, молча растворяясь в коридоре.

— Пойдем.

Хотела сказать громко, а прошептала, как будто стыдилась чего-то. Белка стояла на месте, словно не слышала.

Из зала выскочил Бакуня и почти врезался в нас. Остановился, осоловело хлопая глазами. У него был такой нелепый вид, что в другое время я бы хорошо посмеялась.

— О! Девчонки. Привет.

— Да ну, не может быть! Сегодня просто мой день, — хмыкнул другой голос.

Волин вышел из зала вслед за Бакуней и остановился рядом. Поправил плащ и начал нас разглядывать.

— Ну пойдем, пойдем! — Лада уже уводили, и он послушно перебирал ногами, не пытаясь взять бразды правления в свои руки. Хотел разве что пару раз оглянуться, однако все его попытки в корне пресекались и вскоре исчезли.

— Я так рад, что мы встретились. Чем думаете сейчас заняться? Не желаете нам помочь в одном крайне важном деле? — спросил Волин.

Бакуня быстро спрятал глаза, жутко заинтересовавшись состоянием своей одежды и обуви.

Белка стояла у стены повесив голову и молчала.

— Катя… — он уверенно взял меня за руку и улыбнулся. Первый раз вижу, чтобы он улыбался. У него такие губы красивые становятся, ничуть не женственные, как мне раньше казалось. — Помоги мне, пожалуйста.

Его рука была крепкой, правда, в перчатке. Да и вцепился он в меня так, будто иначе я убегу.

Это может быть он, ведь остальные…

— Ого, сколько вас тут!

Из зала в числе последних вышел Жегло. Я ведь была уверена, что его нет на тренировке, а выходит… Опять непонятно, что выходит. Опять их слишком много, чтобы знать точно.

— Привет, девчонки. Жаль, я сегодня занят. — Черные глаза смотрели на меня в упор. — Знал бы, что вы свободны да под рукой — отменил бы все встречи.

— К твоей зависти, мы первые их встретили, — Волин шутливо отодвинул его плечом. — Проходи, брат, не задерживайся. Ну, пойдемте, девчонки, окажите нам помощь, это недолго.

— Ладно, пока. — Жегло перестал меня рассматривать и ушел, а повода задержать его не было. Не кричать же, в самом деле: признайся, признайся наконец, кто ты? Перестань прятаться! Приди ко мне! Не таись, давай наконец просто будем счастливы!

Смешно.

Волин тем временем за руку потащил меня за собой, Бакуня, так и не поднимая глаз, пошел следом. Я обернулась:

— Белка!

Та вздрогнула, будто только что очнулась ото сна.

— Пошли!

— Куда?

Несмотря на вопрос, она уже двигалась следом, послушная, как сомнамбула.

— Тут дел всего на полчаса, — говорил Волин, выводя нас на улицу и поворачивая к воротам АТМа, за которыми дежурили извозчики. — А я буду вам должен. Хотите медовый торт привезу? Или колбасы домашней свиной? В общем, заказывайте, все будет.

Бакуня суетился, упрямо прятал глаза, смотрел под ноги и беседу не поддерживал. Однако больше меня волновала Белка, которая шла, словно робот, за нами следом и тоже молчала.

— Даже не представляете, как я рад, как рад! — улыбался Волин, единственный, кто, похоже, был доволен. Чем, интересно? Руку мою он давно отпустил, что ему нужно, не объяснил, только вел нас и болтал. За воротами быстро позвал извозчика с четырехместной крытой повозкой, тот тут же подкатил и открыл перед нами дверцу. Все молча забрались внутрь, Белка села рядом со мной, отвернувшись к окну, Бакуня — напротив нее.

— Так чего ты хочешь? — спросила я, когда мы отъехали. Снег почти весь сошел, и колеса застучали по брусчатке почти как колеса поезда по рельсам.

— Ерунда! Мелочь! Вам это не будет ничего стоить. Хотя… вижу, Белка не в духе, но, Катя, ты же мне поможешь?

Он улыбнулся и наклонился вперед. Глаза такие яркие! Как серый цвет может сиять так ярко? Даже удивительно, почему в них нет и намека на улыбку, которая цветет на губах.

— Двадцать минут твоего времени — а для меня неоценимая услуга, помощь настоящего друга. Не волнуйся, я бы никогда не попросил тебя нарушить закон или опозорить кого-нибудь. Просьба совершенно безобидна, всего-то поговорить с женщиной, которая не любит мужчин, поэтому будет лучше, если пойдешь ты. Купить у нее кое-что и передать мне, деньги я тебе дам. И за услугу тоже предложил бы деньги, но думаю, ты не согласишься. Ты очень гордая и, кажется, обидишься. Но если ты хочешь оплаты деньгами — говори. Или просто моей дружбой — только скажи. Когда-нибудь, когда помощь понадобится тебе, я помогу, обещаю. Услуга за услугу. Ну, вот мы и приехали. Бакуня и Белка подождут нас тут, а мы давай выйдем.

Волин открыл дверцу и спрыгнул на темную улицу возле каменного дома с изящным кованым забором и коваными завитками вокруг окон. Наверняка здесь живет кто-то обеспеченный. Он помог мне выйти и быстренько отвел от повозки подальше.

— Слушай, — в руку ткнулся мешок с круглыми монетами. — Объясняю: тебе нужно войти в этот дом и купить летяшку. Мне не продадут, хозяйка, которая их разводит, продает только женщинам. А я обещал… сестре обещал в подарок, не могу нарушить слово. Ты купишь?

Он схватил мои руки и сжал их.

— Ты купишь?

В его голосе, ранее ровном, что-то дрогнуло. Не будь он мужчиной, я подумала бы, что за деланым спокойствием скрывается настоящая женская истерика.

— Ну…

— Скажи да. Пожалуйста, Катя, вовек не забуду. Пожалуйста.

— Ну ладно. Я схожу.

Кажется, это очень важно для него.

— Только я не поняла, летяшка — это что?

— Это такое животное, — он с рассеянным видом отпустил мои руки и захлопал глазами. — Такое пушистое животное. Эта женщина, госпожа Марта, их разводит. Не перепутаешь, других в доме нет.

— Ладно… Я пойду.

Волин отпустил мои руки и молча посторонился, смотря перед собой. Улыбка с его лица спала. Нахмурившись, он мотнул головой, словно что-то отгоняя, и снова лучезарно улыбнулся. Таким улыбкам не отказывают.

— Да! — прежним жизнерадостным тоном сказал он. — Иди! Только поспеши, вечер все-таки, с утра на занятия. Хозяйку зовут госпожа Марта.

Я покосилась на повозку, но в окно никто не выглядывал. Белка сейчас не в себе, так что лучше ее не беспокоить и не дергать по пустякам. Ладно, что тут такого — купить животное? Законом не запрещено.

Госпожа Марта, значит. Надо запомнить, думала я, пока шла к двери. Дверной молоток был таким тяжелым, удивительно, как им еще никто не проломил дверь. А грохот от стука, наверное, по всему дому разносится.

Стоило постучать, как за дверью раздался странный звук, похожий на тявканье щенков. Дверь открыл сухопарый мужчина с надменным лицом.

— Да?

— Мне госпожу Марту, пожалуйста. Я по поводу покупки питомца.

Выглянув за порог, он порыскал взглядом, но Волин спрятался за повозкой, которую в темноте было практически не видно, так что мужик ничего подозрительного не увидел.

Хозяйка спустилась через пять минут. На шее у нее вместо шарфа висело какое-то длинное животное, покрытое ярко-рыжим мехом, с плоской забавной мордочкой и круглыми глазами. Похоже, это и есть то, что мне нужно?

— Хотите завести летяшку? — переспросила госпожа.

Получив подтверждение, стала сканировать глазами, забираясь прямо под кожу. Не помню, чтобы хоть раз меня так изучали, просто на косточки разобрала.

— Петр, принеси младшего щенка! — не отрываясь, крикнула она.

Через пару минут мужчина, который открыл мне дверь, вынес на руках другого зверька, меньшего размера и серебристо-голубого. Черные глаза малыша уставились на меня как блюдца.

— Возьми его.

Надо же… Такой легкий, мягкий и теплый. Наверное, редкий зверек, раз я раньше их не видела. Приятно так урчит, почти как кот.

Повезло сестре Волина — получить такую милую зверушку. Стоит она целое состояние, судя по весу мешочка с деньгами, который мне выдали.

— Как его зовут? — спросила я почти против воли. Не знаю, дают ли тут имена животным.

— Просто «малыш». Имя выберешь сама. — Женщина наконец перестала меня изучать. — Вижу, ты ему нравишься. Забирай.

— Правда?

Я так обрадовалась, будто этот малыш мне достанется. Отдать его кому-то… похоже, будет непросто.

— Можешь сразу забрать, сейчас, если деньги с собой.

Я протянула ей мешочек. На второй руке висела зверушка, словно прилипшая ко мне. Марта посчитала монеты и кивнула.

— Иди. Корми хорошо, хлебом и овощами, спать давай много, вырастет сильным, будет тебя всю жизнь любить. Ты уже восьмая, кто за ним приходит, и всем я отказала. Колдунов развелось, а мне морока — кому продать, чтобы в хорошие руки попал да никто не обидел. Переноску даю с собой, но раз он на руке висит, пусть висит. Ну все, иди, поздно уже.

Мне сунули в руку корзинку с крышкой и вытолкали за дверь, я даже не успела спросить, что она имела в виду, упоминая колдунов.

Теплый малыш почти обмотался вокруг моей руки и прикрыл глазки. Какой все-таки милый! Нет, нельзя отвлекаться. Что Марта говорила про колдунов? Какое они имеют отношение к зверьку? Надо уточнить у Волина, о чем речь. А может… может, он позволит оставить зверька мне? Тот так доверчиво прижимается к руке, просто сил нет его отдавать.

Стоило подойти к повозке, как меня буквально затащили внутрь, после чего повозка сорвалась с места и быстро поехала прочь.

Я с трудом удержалась на месте и посмотрела вокруг.

Белка вдруг дернула головой, уставившись на мои руки.

— Это что, летяшка?!

Судя по тону, произошло нечто ужасное.

— Да! У тебя вышло, — удовлетворенно улыбнулся Волин. — Я не сомневался. Ну давай, сажай его сюда.

Он выхватил у меня корзину-переноску и приоткрыл крышку.

— Ты заставил ее купить летяшку?! — взволнованно воскликнула Белка, которая, кажется, только-только оттаяла.

— Суй.

Нет. Рука не поднимается.

Тогда Волин быстро схватил зверька за тело и оторвал от меня. Тот жалобно пискнул, но тут же угодил в корзину, и крышка вслед за ним захлопнулась.

— Зачем ты это сделал?

Глаза у Белки были как полные воды блюдца. Казалось, она вот-вот заплачет.

— Что происходит? Почему я не могу купить летяшку? — спросила я. В сердце проникал отчаянный, холодный, как мороз, страх.

— Ты можешь. Колдун не может! — крикнула Белка.

— Почему?

— Ты не сказал ей, что происходит, если колдун берет летяшку в руки? Животное умирает, потому что не может выдержать колдовской силы! Сила травит его, медленно убивает! Ты ей наверняка не сказал!

— Что?! — я ушам своим не верила.

— Ничего с ним не случится, он в корзине посидит, пока я не докажу, что выиграл спор.

Ушам своим не верю.

— Что ты сделал? Это из-за какого-то дурацкого спора?

Со мной произошло что-то странное, будто меня неожиданно ударили в живот. Резкая боль, воздух вышел, и я просто не смогла вздохнуть.

— Ты же купил ее сестре?

— У него нет сестры, — прищурившись, процедила Белка.

— Подожди! Отдай его мне. Отдай мне зверька!

Он не может специально подвергать малыша опасности. Из-за какого-то глупого спора! Нужно просто объяснить, что это опасно, Волин наверняка поймет, пойдет навстречу, и все будет хорошо.

Красивые губы изогнулись:

— Ага! Прямо сейчас отдал! Летяшка стоит двадцать золотых! Давай деньги, тогда отдам.

— Но у меня нет столько…

Двадцать золотых — это целое состояние! Целый год моих денег, выделенных радетелем.

— Тогда уймитесь! Ничего не случится!

Волин рассердился, его глаза стали злыми.

— Ты не можешь так поступить! — Нет, я не верила, что он подвергнет такого милого малыша опасности. — Пожалуйста, отдай его мне! Он же погибнет.

— Ничего с ним не случится, в последний раз говорю. И все! Хватит! Завелись как две старушки у церкви, которым только поныть бы причину найти.

У ворот АТМа Волин первым спрыгнул со ступеней повозки, прихватив корзину, и ушел, не попрощавшись. Бакуня выскочил следом как ошпаренный. За всю поездку он ни слова не сказал. Впечатление, будто мною воспользовались. Так и было, если подумать, и уже ничего не исправишь.

Мы с Белкой подошли к общежитию и остановились у входа. Ноги отказывались идти дальше, и молчать я тоже больше не могла.

— Я не знала.

Крайне важно, чтобы она поняла: я не знала, что зверюшка окажется в опасности. Никогда я бы не подвергла чью-то жизнь опасности специально!

— Катя, конечно, ты не знала. Это я виновата!

— Ты?!

Вот уж новости!

— Это я… Не знаю, что со мной произошло, как в тумане весь вечер. Почему я с вами поехала? Даже не сообразила, куда, зачем… Просто сказали — а я села да поехала. Почему не поняла, чего он хочет? Волин не мог обойтись без гадости, я же знала! И недосмотрела. Прости, я как… в общем, не знаю, почему я как дура себя вела. Это я тебя не остановила!

Она, может, и не знает, почему вела себя как дура, а мне зато сложить два плюс два куда проще.

— Это после Лада? После того как ты его увидела с другой?

— Нет! — дернула она головой. — Я постоянно его с кем-то вижу. Постоянно!

— Может, так же постоянно и впадаешь в ступор, откуда мне знать!

— Ладно, не о том сейчас, — Белка торопливо отвела глаза. — Прости за сегодняшнее. Как я не доглядела!

— Я сама виновата. Догляд мне не нужен, я не малый ребенок!

— Все равно, — уже тише закончила она, качая головой. — Ты нашего мира не знаешь. Я не думаю, что ты малый ребенок, просто…

— Поверить не могу, что он меня обманул.

Хотя почему нет? Это я им доверяю, считаю чуть ли не родными безо всякой причины, просто потому, что среди них затесался суженый, а они плевать хотели на мое доверие и открытое сердце.

Какое разочарование!

— Этого нельзя так оставлять! Нужно придумать, что делать. Белка, обещай, что завтра мы что-нибудь придумаем!

— Хорошо.

Судя по слову, выдавленному с трудом, Белка сомневалась в возможности придумать выход, но все равно согласилась. Нельзя было летяшку бросать без помощи, нельзя — и все тут!

Спалось отвратительно. Неизвестно, где эта ни в чем не повинная зверушка, что с ней происходит. Что Волин станет с ней делать? Раз спорил с кем-то, должен будет ее показать, как я понимаю. А потом? Что он сделает с ней потом? Может, отдаст? Для этого придется не ругаться с ним, а просить по-хорошему, но я так и сделаю, если летяшку отдаст. Проглочу все злые слова и даже поблагодарю, если зверька это спасет.

Да, придется просить, хотя хочется треснуть по лбу и сказать все матерное, что знаю.

Утром после завтрака мы с Лелькой (Белка ушла раньше) уже собирались выходить на лестницу, когда явился Жегло. К счастью, почта все уже разошлись, так что свидетельниц встречи не было. Лелька нервно сказала, что ей пора бежать, и мы с ним тотчас остались наедине: пустой коридор от тишины казался еще больше, а каждый звук — громче. Мысли об учебе, занятиях и обо всем остальном меня покинули моментально, потому что на руке Жегло висела вчерашняя корзинка.

— Это он?

Пожалуйста, ну пожалуйста, пусть это будет он!

— Да. Я тебе принес. — Он оглянулся, как будто искал, куда поставить корзинку. — Волин только что отдал, пари все равно выиграл. Я лично ставил против — никогда не думал, что он сможет у госпожи Марты выкупить летяшку, она же их колдунам не продает, и нюх на покупателей у нее что у сыскаря. И уговорить кого-нибудь постороннего шансов мало, все же знают… кроме тебя.

— Он меня обманул!

— Ну чего удивляться, это же Волин. Цель средства оправдывает. К победе любой ценой, не оглядываясь и не смотря под ноги. Такой у него девиз.

У Жегло голос такой… горячий, что ли. И говорит он с придыханием, будто что-то сексуальное.

Если бы не зверушка, я бы обязательно остановилась поболтать. Но некогда.

Как он там? Крышка с трудом открылась. Летяшка лежал в корзине на дне, свернувшись калачиком, и дышал так тихо, что вначале я испугалась. Его глазки были закрыты. Эта скотина даже ничего мягкого ему не положила в гнездо, так что тот лежал на грубом дне. В моей комнате точно найдется что-нибудь подходящее.

Жегло прошел за мной следом и, оказавшись в комнате, стал рассматривать мою кровать и вещи, которые я вытаскивала из сундука. Особенно его интересовало исподнее, судя по всему, потому что он хмыкал не к месту, но ругаться не хотелось. Вот, эта майка подойдет — из прошлого мира.

Осторожно подложив ее под летяшку, я поставила корзинку на окно, к свежему воздуху. Его хоть покормили? Сбегав на кухню, я принесла морковку и кусок свежего белого хлеба. Приоткрыла корзину и рядом на подоконнике оставила блюдце с водой.

— Нужно на занятия… его можно так оставить, одного?

Жегло хмыкнул:

— Да не суетись ты так. Видишь, я его принес, забрал у Волина.

— Спасибо тебе!

А я так и не поблагодарила. Кстати, откуда он узнал о вчерашнем?

— Откуда ты?..

Надо же… Быстро он двигается. И обнимать не стесняется. Но… зачем же сразу с поцелуями лезть? Даже если это он — мой суженый, что еще не доказано, надо вначале поговорить, разобраться, узнать, что произошло в лесу, отчего я осталась там одна. И только после разборок я готова целоваться. Вот так!

Я отвернулась и нахмурилась. Его губы настойчиво лезли дальше, не понимая намеков.

— Ну давай, — шептал Жегло. — Чего ты упираешься?

Что давай? Нет, ну как навалилось все это на мою голову, аж гудит! Летяшка, занятия, плохой сон и он со своими приставаниями. Куда вообще лезут его руки?

— Что ты делаешь, Жегло? Перестань!

— Ну давай! Неужели тебе не интересно, как это делают у нас?

— Что — это?

Черт, не нужно было спрашивать! Он, похоже, принял вопрос за разрешение и поощрение на дальнейшие действия и принялся лезть с удвоенными усилиями.

— Жегло! Хватит!

Придется толкаться, а что делать? Мне сейчас совсем неохота, чтобы меня лапали.

Так разошлась, отпихнула с такой силой, что Жегло отлетел и ударился бедром о спинку кровати. Его лицо тут же замкнулось, глаза прищурились. Он что, правда рассчитывал на компенсацию?

— Я думал, ты поумней, — словно выплюнул он.

— Я?!

К чему он клонит?

— Я — Первый сын! — Его улыбка выглядит жестоко, узкие глаза почернели. — Могла бы жить как сыр в масле кататься, если бы не упиралась.

— Ты о чем? Ты хочешь на мне жениться?

Боже, неужели я его нашла? Своего суженого?

— Жениться? — он вдруг некрасиво открыл рот и захохотал. — На тебе? Размечталась! Что ты из себя представляешь, чтобы на тебе женился Первый сын? Кто ты такая? Ни рода, ни силы. Ну, как любовницу я бы тебя и подержал, пока ты меня тешила бы. Но про «жениться» смешно, скажи кому — до смерти ухохочется.

У меня так щеки горели, будто меня по ним отхлестали. Любовницей?

А ведь раньше я Белке чуть ли не то же самое предлагала. И еще удивлялась, отчего она так резко реагирует?

— Уходи, Жегло. Я не буду твоей любовницей!

— Ну как хочешь. — Он расправил плечи, поправил рубаху, пояс и лениво пошел к выходу. — И получше найду, невелика печаль. В тебе только и хорошего, что неизвестность и интерес, что в вашем мире по-другому. Может, вы по-другому это делаете. Ну ничего, глядишь, через годик-два одумаешься, оценишь, что тебе предлагают. Может, и я тогда еще раз надумаю спросить.

Жегло развернулся и ушел, и мне с трудом удалось удержаться, чтобы не сказать ему вслед все гадости, вертевшиеся на языке.

Что за невезение? Разочаровывают один за другим, как сговорились!

Хорошо, что дел много, есть чем отвлечься. Почесав летяшку, уютно устроившегося в корзине, я ушла на занятия в полной уверенности, что все неприятности, которые могли случиться, случились с утра, так что остаток дня можно ни о чем не переживать.

А оказалось, жизнь никогда нельзя предугадать. Когда после занятий я вернулась в комнату, зверек был мертв. Совсем, безвозвратно, окончательно, бесповоротно, неисправимо мертв.

* * *

Гурьян бросал в сумку вещи, почти не глядя.

— Эй, ужинать идешь?

Бакуня приоткрыл дверь. Некоторое время наблюдал.

— Что произошло?

— Отец приказал приехать.

— Зачем?

— Не знаю. Но он зол. Я устал от его придирок. То я идеальный сын, то я дурак дураком, не могу даже учиться как следует.

— Такое впечатление, что у нас один отец, — захохотал Бакуня. — Ну ладно, Корке твоей передать что?

— Скажи, буду через два дня. Ты, кстати, помнишь наш уговор?

— Какой?

— О чем ты будешь молчать? Корка не должна узнать, что наши родители сговариваются.

— Да я помню, помню. Не скажу ничего, не боись. А ради любопытства — почему ты не хочешь, чтобы она знала?

Гурьян усмехнулся, но выглядеть при этом умудрился почти несчастным.

— Сам узнаешь, как тебя женить решат, а ты и слова против не сможешь сказать. Хорошо, если жена смирная и послушная попадется, но где ты таких видел среди Первых дочерей?!

Поняв, что повысил голос, Гурьян замолчал и вышел из комнаты, не сказав больше ни слова.

Глава четвертая,

где решается важнейший вопрос: не послать ли все к черту?

У меня никогда не было домашних животных — ни кошек, ни собак, но, кажется, я поняла, каково это — их терять. Я рыдала три дня, оплакивая летяшку так горько, будто он прожил рядом много лет.

И не понимала, за что этот доверчивый зверек, так тесно прижимающийся к моей руке, отдал жизнь. Я его подвела, я виновата — он пошел ко мне на руки, бесхитростно радовался мне, а я отдала его бездушному колдуну, из-за которого малыш погиб.

Белка, наверное, не меньше миллиона раз повторила, что я не виновата, что я не могла знать о последствиях, но я не слушала. Тогда она сказала, что мы виноваты с ней поровну — она вовремя меня не остановила. И отвечать должны вместе.

Горе было таким сильным, что я больше ни о чем другом не думала, даже о мести. Не могла даже ругать Волина.

— Я говорила, что у него нет сердца, — Белка, в отличие от меня, без устали крыла Волина последними словами, да что толку? — Хуже его не придумаешь.

Я не хотела о нем думать ни секунды. Он этого не заслужил. Зато о летяшке думала постоянно. Прости меня, я не хотела. Ты не заслужил такой участи, я никогда не забуду своей ошибки, своей глупой доверчивости. Больше из-за меня никто не умрет.

Когда память о ласковом зверьке немного утихла, неожиданно пришла весна. Снег стремительно таял, солнце сияло, а я вдруг поняла, что больше не жажду искать своего суженого. Вместо витания в облаках я занялась учебой, впервые взглянув на нее не как на дополнение к поискам счастливой любви, а как на возможный источник обеспечения своей жизни, своего будущего. Рассчитывать тут не на кого: ни родителей, ни родственников.

Грамадий помогает по долгу службы, таких, как я, у него полдюжины. Белка разве что почти сестра, ну или, по крайней мере, настоящий друг, но вряд ли она чем-то поможет — сама в таком же положении. Может, и не нищая, но из многодетной семьи, которая ей уже отдала все возможное, теперь Белка сама по себе.

В этом мире, в отличие от моего родного, обучение не было организовано централизованно, каждый город решал его как мог. Проще говоря, собирались главы семей и решали, кто, когда и за какую плату будет обучать детей, живущих на их землях. Это станет одной из обязанностей местных Первых сыновей, когда они станут главами. Обязанностью жестокого и беспринципного лгуна Волина и циничного похабника Жегло.

Нет, о всяких неприятных вещах думать не хочу! А то взвою от тоски. Лучше думать, что все будет хорошо, тогда рано или поздно начнешь в это верить.

В день, когда весна окончательно вступила в свои права, не оставив следа от снега, произошло сразу два важных, на мой взгляд, события. С утра, на ярком солнечном свету, пронизывающем насквозь не только воздух, а, кажется, и ткани, и кожу, к Белке подошел Лад и сказал:

— Насчет медитации. Я наконец понял, что тебе поможет. Нашел похожий слушай в летописях. Слушай, что тебе нужно сделать: запрись на замок в безопасном месте. И помни, что ты там одна и тебе ничего не угрожает. Никто туда не зайдет и не помешает, пока ты не пустишь. Удачи.

Козырнул и ушел. Как-то несерьезно прозвучало, просто, что ли, но Белка задумалась, а после обеда сказала мне:

— Ладно, попробую.

Я была только за. Она так мучилась из-за своей медитации, которая не выходила, что нам приходилось мучиться вместе с ней. Опыт был назначен на послезавтрашний вечер, а местом выбран дом, в котором сдавались комнаты, прямо через дорогу от АТМа.

Тем же вечером ко мне подошла Лелька и передала записку — на плотном листе карандашом было написано с претензией на изящество:

«Сыскарь просит иномирянку прийти в ближайший рабочий день недели не позже восьми часов вечера в сыскной отдел по вопросу, о котором она хотела знать».

— Я попросила брата, он нашел твоего сыскаря, — призналась Леля. — Попросил с тобой встретиться и помочь. Ты в последнее время такая задумчивая, грустная, смотреть больно. А раньше веселая была, искрилась вся, как снежинка, столько надежды и веры в тебе светилось. Может, сыскарь тебе поможет хоть немного и ты станешь прежней?

— Спасибо, Леля!

Больше и сказать ничего не смогла. Неужели правда была веселой, а теперь будто молоко скисшее? И неужели это так заметно?

Была, правда, такая мысль — не ходить. Не хотелось ничего знать. Может, я потому и засыпаю, отказываюсь веселиться? Потому что не желаю ничего видеть и знать. Неужели просто ничего не знать, жить одной минутой — выход? Чем это поможет? Ничем. Просто трусость — переложить свои проблемы и сложности на другого или, как в моем случае, просто сбросить на землю — пускай валяются, пока кто-нибудь мимо не будет проходить да не подберет. Нет, нельзя. Мне никак нельзя грустить.

Следующим вечером я пошла на встречу.

Сыскарь Ахмат Холодный оказался на месте — тощий субъект с очень быстрыми глазами, которые, казалось, ни на миг не останавливались. И его нос шевелился почти как у кролика — быстро и смешно.

— Присаживайтесь, Катя. Помогу, чем смогу. Всегда рад.

На этом его набор фраз, похоже, себя исчерпал. Он попытался пододвинуть мне стул и при этом чуть не ударил локтем в живот. Кажется, встречаться с посетителями для него действительно занятие непривычное, слишком уж неловок.

— Чем могу быть полезен? — выдавил он напоследок, жмурясь, как будто в глаза бил яркий свет.

— Вы расследовали мое дело, верно? Понимаете, о чем я?

— Да, да, конечно. Расследовал. Как только тебя нашли, так и отправился. Все-все рассмотрел: и место происшествия, и окрестности. Ничего не упустил, можешь поверить. Ничегошеньки. Ты отчет читала? — с неожиданной каверзой в голосе спросил он.

— Да. Радетель давал.

— Так какие еще вопросы? Там все написано. С отчетами у нас строго, каждую мелочь нужно отобразить, чтобы ни-ни.

Нос зашевелился, губы дернулись вслед за ним. Поймай я сыскаря раньше, расспрашивала бы обо всем подряд, вдруг что-то бы да узнала, но теперь единственный нужный вопрос сформировался сам собой:

— Посоветуйте, как я могу найти призывателя? Вы к нему, как ни странно, ближе всех. Ну, кроме меня, но у меня ничего не получается, хотя я специально в АТМа поступила, чтобы его вычислить.

Опа! Вот и название этому типу подходящее нашлось — призыватель, и даже напрягаться не пришлось.

— Так, — его нос и губы повторно дернулись. Стало неприятно, как будто передо мной не человек сидит, а монстр. — Так влечет его к тебе, телесно. Краснеть не станешь?

— Нет. С чего мне краснеть?

Однако, боюсь, щеки все же заалели.

— Кто вас, девиц, знает. — Пустые глаза замерли. — Ну, раз краснеть не будешь, слушай. Тянет его к твоему телу. Насчет большой душевной любви — это вряд ли, а от тела твоего отказаться он не способен. И не бросил он тебя из-за того, что тело твое пожалел. Вот и считай — как бы хорошо он ни скрывался, стоит ему тебя увидеть… ну, нагишом… или поцеловать… оторваться он уже не сможет.

— Гадость какая, — пробормотала я, отворачиваясь.

Нет, ну правда ведь гадость! Тело мое он пожалел. Нет, не может быть.

— Что поделать…

Сыскарь наверняка с такими ужасными вещами по работе встречался, что в моем случае гадости никакой не видел. Подумаешь, возжелал телесно? Не убил же? И внутренностями моими, пуская слюни, не обматывался. Я невольно вздрогнула, представив, с чем он имеет дело, а тут я со своей глупой историей. Отрываю от поиска куда более опасных людей.

— Спасибо вам за помощь.

Благодарность сквозь зубы прозвучала не очень, ну что поделать.

— Пожалуйста. Удачи тебе, иномирянка, — с неожиданной теплотой ответил сыскарь.

Я встала и побрела в общежитие, даже извозчика не взяла. На глазах слезы, а почему — понятия не имею. Все говорят, повторяют, даже сыскарь, который никогда не ошибается, что суженый меня просто бросил, но моя интуиция говорит, вернее — вопит как ненормальная, что такого не может быть. Что-то тут тайное, о чем я не знаю. И эта тайна полностью его обеляет и оправдывает.

С другой стороны, и кандидатов не осталось. Отказываюсь допускать, что им может быть Жегло или Волин. Гурьяна я трогала за голую руку — и ничего. Неужели Бакуня? Внешне он не очень привлекателен, хилый какой-то и слабенький, но, с другой стороны, разве это главное? Или все-таки Лад?

Я чуть не споткнулась. О небеса, только бы не Лад! Для меня он уже плотно засевший в чувствах герой другого романа, просто не представляю рядом с ним себя.

Как же я от всего этого устала!

Еле доплелась до общаги. Повезло, что Лелька приготовила ужин — отварила похожий на картошку местный овощ и заправила маслом и зеленью. Накормила меня от пуза, веселя забавными историями, которые почему-то совсем не казались смешными.

Когда кухня опустела, Лелька вздохнула и аккуратно взяла меня за руку.

— Катя, сыскарь тебе помог?

— Можно и так сказать, — я уклонилась от ответа. Передавать, что сказал сыскарь, и позориться насчет «пожалел тело» как-то неохота.

— Но настроение у тебя все такое же мерзкое, правда?

— Да, извини.

Она сжала губы и оценивающе окинула меня взглядом.

— Знаешь, когда мне было пять лет, я уже знала, что стану лекаркой. Я обожала играть в лечение — перевязывать тряпками выдуманные раны или мазать их сделанной из ягод и воды мазью. И животных тоже лечила. Но… я в деревне росла, а вы с Белкой — в городе.

— И что?

— А то! В деревне по-иному к животным относятся. С добротой, конечно, но не так, как к людям. Ты так себя коришь, будто убила ребенка. Наверное, тебе неприятно будет слышать, но я лекарь и скажу — летяшка мог погибнуть от чего угодно. Они вообще слабы здоровьем. Когда их только вывели, много раз скрещивали близких родственников. Они сами по себе недолго живут. Вдобавок у него могло быть больное сердце или не работал желудок. Да что угодно! А ты выдумала ужасные страдания, которые он по твоей вине перенес.

— Да?! А Волин? Если бы не он…

— Я не утверждаю, что он совсем невиновен, — в ее голове прорезалась неуклонная мягкость, которая крепче стали, — но истинную причину гибели летяшки ты не знаешь. Ты ее себе выдумала и теперь мучаешься сама и мучаешь нас.

— Я никого не мучаю!

Прямо оскорбила! Я — и их мучаю?

— Ты постоянно угрюмая, в плохом настроении, думаешь, будто могла что-то изменить. Но это уже произошло, Катя, ты его оплакала, теперь пора отпустить. Ему уже не поможешь, а наказывать себя не за что. Как ты не понимаешь? Подумай над этим и сама поймешь! Пойду, чай сделаю.

Пока довольная чем-то, вероятно тем, что высказала наболевшее, Лелька медленно и красиво наливала чай, я сидела на месте, как послушная пациентка, и молчала. Наверное, она в чем-то права, но пока, честно говоря, простить себя я не готова.

Следующим утром взошло солнце — такое яркое, что настроение само собой смягчилось. В помещении сидеть категорически не хотелось, но пришлось. Время застыло на месте, и лекции от этого стали ну такими нудными, что хотелось рыдать от отчаяния. Но приходилось слушать, хотя бы от скуки, чтобы не заснуть.

Что там нам повторяли в сотый раз? Каждого своего ученика мы должны обучать индивидуально, общей системы не существует. Развивать ту склонность, которую он выказывает, а если не выказывает ничего, просто постараться воспитать разносторонним человеком. То есть на нас большая ответственность! — твердил преподаватель так настырно, что сразу понятно: самому хотелось бы в это верить. Однако я каждый раз убеждалась — труд учителя здесь не в чести.

Солнце не затянулось тучами и в обед. Окна на кухне открыли — свежий воздух сделал всех румяными и счастливыми.

И к вечеру солнце не думало убираться с небосвода! Я проводила Белку в дом, где она собиралась заняться медитацией в безопасности (не знаю, как в такую погоду можно еще пытаться заниматься медитацией), и гуляла по улицам, пока не наступило время за ней возвращаться.

Когда Белка спустилась со второго этажа в холл, на ее лице сияла улыбка, ничуть не хуже по яркости, чем сияло целый день солнце.

— Ты не представляешь! — прошептала она. — У меня получилось!

Всю дорогу до АТМа — впрочем, идти там всего несколько минут — Белка рассказывала, что делала и как удивилась, когда провалилась в медитационный кокон. Даже очнулась сразу от удивления. Потом повторила — и вышло. Наконец-то вышло!

— Я даже не представляла, что стопор может быть в такой ерунде — что я, мол, не чувствую себя в безопасности, потому подсознательно не могу расслабиться и отрешиться.

Оставалось только слушать и поддакивать. Но это действительно хорошая новость — хоть перестанет переживать. Она ведь молчит-молчит, но и без того ясно, что ее неумение осилить медитацию сильно гнетет.

Мы проходили через парк, когда нам навстречу попались Лад и Бакуня, которые шли к воротам, видимо, собирались провести вечер в городе.

Белка остановилась и улыбнулась еще шире.

— Лад! — выкрикнула она, и в ту же секунду бросилась ему навстречу. Лад увидел ее и встал на месте, оторопел. Понятное дело! Он, вероятно, тоже не видел никогда, чтобы Белка так сияла. Или видел?

— Спасибо тебе!

Бакуня бочком-бочком отодвинулся от них, подошел ко мне и встал рядом.

— У меня получилось! Ты представляешь? Я и не думала никогда, что заминка может быть из-за такой ерунды! — Белка рассмеялась, хватая Лада за руки, а Бакуня поморщился, покосился на меня, но заговаривать по какой-то причине не стал. Мне тоже не очень-то хотелось. Пришлось смотреть дальше.

— Я тебе так благодарна! Ну просто не знаю… Так благодарна, вот!

Белка вдруг потянулась и крепко, от души, поцеловала Лада в щеку.

Видели когда-нибудь, как на светлое летнее небо набегает гроза? Моментально. Что-то похожее и произошло. Белка опомнилась и замерла, Лад наклонился вперед, перехватывая ее руки, и вокруг них щелкнул тихушный купол.

— Вот людям заняться нечем, — проговорил Бакуня, пиная ногой камень на дорожке.

Под куполом Лад что-то говорил, держа Белку за руки, потом за плечи и временами встряхивая. Она слушала с той растерянностью, которая бывает, когда застают врасплох. Он что-то говорил, повторял, может, спрашивал, и я никак не могла понять — он умоляет ее или угрожает ей?

Потом Белка резко нахмурилась и мотнула головой. Попыталась отпрянуть, но он держал. И снова что-то говорил.

Надеюсь, до драки не дойдет. Белка пыталась вырваться и заодно увернуться от него, как будто он кусаться собирается, а не просто чешет языком. Ну ладно, не просто чешет, а кричит, но это же не больно, чтобы так дергаться.

— Твою мать, — выругался Бакуня, — а вечер намечался такой интересный!

Купол хлопнул, выпуская на волю злющую Белку. Вот так, всего-то несколько минут сделали из счастливого солнечного человека прежнюю колючку.

— Пошли! — бросила она мне и понеслась к общежитию.

Я оглянулась — Лад стоял, пристально смотря ей вслед. Его руки были опущены, а зеленые глаза потемнели и отчаянно сверкали. Зубы были сжаты так крепко, что удивительно, как не раскрошились.

На лестнице я свою соседку все-таки догнала и не смогла удержаться от вопроса:

— Что случилось?

— Ничего!

Добежав до второго этажа и минуя кухню, она бросилась в свою комнату. Замков тут не было, только такие колдовские штуки, при которых дверь не открывалась никому, кроме хозяина. Совсем. Можно было дыру проделать и залезть внутрь или выломать окружающие стены, а сама дверь так и оставалась стоять в косяке. Открывалась дверь при прикосновении хозяина, и никак иначе.

Белка открыла дверь, забежала в комнату, а я — за ней следом. Наверное, она собиралась остаться одна, ну так и я много чего собиралась! Найти суженого и стать счастливой! Но как видите, мы не всегда получаем, чего хотим.

— И что случилось?

Я спокойно уселась на стульчик, делая вид, что вовсе не запыхалась, пока ее догоняла. Белка слегка ошалела от моей наглости — тут не принято врываться в личные покои без разрешения, — да что поделать, все мы небезгрешны.

— Что он тебе сказал?

Она сглотнула.

— Садись, чего стоишь столбом, — великодушно разрешила я.

Все еще ошарашенная, Белка послушно села.

— Теперь говори.

— Ну… — растерянно протянула она, но вдруг воодушевилась: голова взлетела вверх, глаза засверкали. — Он за старое опять, представляешь?

— Ну-ну, подробнее, будь добра, продолжай.

— Как с цепи сорвался! Говорит, почему ты отказываешься признать, что нас тянет друг к другу? Представляешь? — возмущенно частила Белка. — Говорит, давай наконец взглянем правде в глаза и попробуем быть вместе. Я, конечно, говорю — а ничего не изменилось, мои требования остались прежними, а он прямо как ошалел. Как давай голос повышать! Почему, кричит, ты сразу ставишь какие-то условия? Почему ты сразу чего-то требуешь? Давай попробуем встречаться — не спать, а просто познакомиться, поболтать, прогуляться. Безо всяких условий, на равных, не из расчета, а по той простой причине, что мы друг другу нравимся. Очень нравимся. Зачем что-то еще выдумывать? Мы же будем счастливы, ты же сама понимаешь. Зачем ты сразу все ограничиваешь, все так жестко делишь на черное и белое? Я не готов сейчас к браку, просто не вижу смысла жениться только для того, чтобы ты была спокойна. Все будет, но будет постепенно. Почему ты мне не веришь? Почему ты не веришь самой себе? Представляешь какой?

Разгоряченная Белка вытерла рукавом лоб.

— Ну… Звучит вроде правильно.

— То есть?! Он кричал такую чушь!

— По-моему, все правильно сказал. Ты ведь, как я понимаю, собираешься встречаться только с тем, за кого стопроцентно потом выйдешь замуж?

— Я? Ну… — Белка растерялась.

— То есть любой, кто хочет с тобой пообщаться ближе, ну, даже без всякого умысла, а просто на свидание пригласить — на ужин или погулять, сможет это сделать, только обещав, что в дальнейшем намерен на тебе жениться, никак не меньше?

— Это так странно звучит, когда ты говоришь! — нахмурилась Белка и сцепила руки в замок.

— Просто я пытаюсь понять, что думает он, когда тебя слышит. Обещай на мне жениться, и тогда я пойду с тобой на свидание?

— Нет! — упрямо хмурилась она. — Я могу и так встречаться… просто встречаться, но только с тем, с кем возможно продолжение. Как же ты не понимаешь! Необязательно предварительно о свадьбе договариваться, но хотя бы возможность пожениться должна быть! Ну, если не понравились друг другу — не сошлись. А тут шансов нет, вообще нет. Как бы мы ни нравились друг другу, понимаешь? Дальше ничего не будет.

— Почему ты ему не веришь? Лад кажется очень искренним. По сути, он лучший из этих Первых сыновей! Почему ты даже на секунду не допускаешь, что он отвечает за свои решения, поэтому будущее есть?

— Ой, Катя, хватит! — Белка вскочила на ноги. — Это ты у нас во все веришь, как трехлетний ребенок, а я правду знаю — сказок не бывает.

— Не бывает, если в них не верить.

— Все! С тобой говорить бесполезно! Ты витаешь в облаках, а я хожу по земле. Только вот с облаков падать будет гораздо больней, Катя! Так и разбиться можно.

Она вспыхнула и отвернулась.

Ответить мне, собственно, нечего. Со стороны ведь лучше видно, не зря говорят. Лад прав, конечно, глупо говорить о свадьбе в таком возрасте, да еще до того, как вообще друг друга узнали, и я не о физической стороне дела. Но и ее я понимаю. Если нет возможности дальнейшего развития — а ведь Белка считает, что ее нет, и я в чем-то склонна согласиться после того, что узнала о Первых сыновьях, — она тоже права. И кто я такая, чтобы ее переубеждать? Если на то пошло, я и сама уже… не очень-то верю в то, что все будет прекрасно.

— Мне нужно заниматься, — тихо заявила Белка, перебирая книги и не смотря на меня. Голос у нее уже совсем спокойный. Если бы не прятала взгляд, даже не угадаешь, что что-то не так. Но опять же — кто я такая, чтобы судить?

Пора и самой заняться учебой. Не знаю, интуиция во мне просыпается или просто подспудный страх остаться одной, но почему-то я уверяюсь чем дальше, тем больше, что нужно непременно учиться. Правда, в свете последних событий быть учителем уже не так заманчиво, как прежде, потому что их и правда как собак Хорошо устраиваются единицы, но отказываться поздно. Думаю, терпение у радетеля не резиновое, и если я вздумаю сменить профессию, он не станет помогать.

Значит, придется стать лучшей на выбранном пути. По этой причине на следующий день пришлось топать в библиотеку за более полными версиями предметов, которым принято обучать детей. Надо сказать, разнообразие было великим — от астрономии до анатомии, и вероятно, придется выбрать один, на котором я буду специализироваться, остальное же пойдет бонусом. Думаю, так будет проще найти работу. Теперь главное — правильно выбрать предмет. Какой? Математика или чистописание? История… не… историю не осилю, тут же все другое. Рисование, в котором я сама как курица лапой? Музыка, в которой мне медведь на ухо наступил? А-ха, очень смешно! А что тогда?

— Катя! Давно тебя не было видно. Все в порядке?

За стойкой стоял светловолосый помощник библиотекаря, которого я знаю в лицо, но не по имени. Кажется, он вместе с Лелькой учится.

— Э… Да, добрый вечер. Все отлично. Приходить как-то не было надобности.

— А мы уж думали, что произошло такого, отчего ты забросила секцию ЗО-3? Без тебя ее существование просто не имеет смысла, — пошутил он.

Эх, что тут ответишь? Горький вздох ответил за меня. Какой он милый! И на вид симпатичный — сухощавый, высокий, и улыбка у него обалденная, а я вместо этого помешана на гнилых Первых сыновьях, один другого хуже.

— Сегодня мне нужна секция по пособиям для будущих учителей.

— БА-2, - тут же ответил он. — Кстати, меня Федор зовут.

— Катя, очень приятно.

— Прости, что раньше не представился, заочно мы ведь знакомы?

— Да, похоже на то.

Кажется, он смутился не меньше меня. Такие скромники еще остались?

Однако к делам. Вздохнув, я поплелась в названную секцию, где выбрала три тома по истории, которую нужно знать хотя бы в общих чертах.

Книги были объемные и тяжелые. История, похоже, в Эруме компактностью не отличалась. Но на предложение Федора помочь пришлось ответить отказом. Пока достаточно в моей жизни суеты и путаницы, чтобы вводить в нее новое действующее лицо.

Решение, как оказалось, было верным. Проходя по парку и уже жалея, что отказалась от помощи, я столкнулась с выскочившим из кустов Бакуней, который врезался прямо лбом мне в лоб и сам от удара отшатнулся.

— Черт!

Голове было больно, но… у него кровь на лице, неужели так сильно ударился? Нет, я тут точно ни при чем. Моя боль уже прошла, значит, и он удариться сильно не мог. Следы на его лице подтверждали мои мысли. Губы Бакуни разбиты, на скуле синяк, который прямо на глазах синеет, наливаясь кровью. Мой лоб столько дел наделать точно бы не сумел.

— Извини, — пролепетала я.

Он отвернулся и сплюнул кровь.

— Ничего.

С кем это он, интересно, подрался? Почему?

— Помощь не нужна?

Он вылупился, как будто меня только что увидел. То, что Бакуня нервный и не очень вежливый, я и раньше подозревала, а сейчас он показал себя во всей красе, словно загорелся и засветился темным пламенем.

— А! Иномирянка!

Он схватил меня за локоть. Хоть на вид неказистый, а сильный!

— Осторожно с руками-то! Сейчас как уроню учебники тебе на ноги, а они как булыжники весят. Мало не покажется, — спокойно сообщила я.

Бывают такие люди — даже когда они злятся, почему-то ты уверен, что по-настоящему плохое они сделать не способны. Кишка тонка.

А может?..

— Катя, — не обращая внимания на предупреждение, сказал он, правда, вежливости прибавилось, раз уж имя вспомнил, — прошу тебя пойти со мной на следующую седмицу. Ты согласна?

Надо было отказать. Надо было! Я ведь уже решила переключиться на учебу, решила сделать перерыв в поисках, но соблазн слишком велик.

Хотя… это в последний раз. Клянусь! Если в этот раз ничего не выйдет, клянусь, отложу на потом, займусь другими делами. А… дело, наверное, не только во мне? Такое необычное приглашение. Стойте-ка!

— А тебе это зачем? — прищурившись, спросила я.

Непохоже, чтобы он внезапно воспылал ко мне любовью или элементарной симпатией. Разве что это ОН.

— О! Хочу кое-кому указать на его место. — Бакуня непроизвольно притронулся к губе, нахмурился и отдернул руку. — Чтобы знал, псина, что не он один умеет бить по больному месту.

— Я не понимаю.

— Не бери в голову, ты тут ни при чем. Так, мои мелкие проблемы, — его губы растянулись в подобие улыбки. — Обещаю, что ничем тебя не обижу. Угощу всем, что закажешь, и провожу домой. Приставать не буду, разве что с разговорами, но оставляю за тобой право остановить даже разговоры. Если зарвусь. Пойдешь?

— Обычно мы с Белкой вместе ходим…

Белке ведь все равно придется туда идти? Как и каждому из нас.

— И ее возьмем, третьей будет, — обдумывая что-то свое, сообщил Бакуня. — Пойдешь?

— Да.

Думаю, Белку уговорю. Хотя… Лад наверняка припрется с какой-нибудь другой девицей, но мне нужно… попробовать в последний раз, ведь в воздухе прямо витает какое-то ощущение… не победы, нет, наоборот, невольного нагнетания, как будто что-то сгущается. Непонятно, то ли счастье, то ли беда. Но оно идет. Оно все ближе.

— Я зайду тогда перед седмицей, как только темнеть начнет. Платье свое надень, то, красивое, прическу сделай. И улыбайся, — он хмыкнул. — Главное — улыбайся, Катя!

Он снова скривился от боли в губе, зло сплюнул и ушел.

Белке про приглашение я пока ничего не сказала, поставлю потом перед фактом. Куда она денется? А не захочет в компанию к Первым сыновьям, пусть сама сидит — торчит за пустым столом, как изгнанница.

Платье я, конечно же, надела и прическу сделала с помощью Лельки, и губы подкрасила. И даже в зеркало не нужно было смотреть — я знала, что выгляжу хорошо. Это обычно чувствуется, подразумевается после перечня всего, что ты с собой сотворил: искупался, расчесался и подготовил красивую одежду, которая на тебе отлично сидит. Если ты сделал все нужное, разве после этого можно выглядеть плохо?

Белке я долго намекала, что ей тоже стоит принарядиться, но она то ли не поняла, то ли проигнорировала — склоняюсь ко второму варианту. И, к моему удивлению, отнеслась совершенно спокойно и даже равнодушно к новости о приглашении Бакуни. Я даже не поняла вначале почему, но оказалось, потому что она пойдет не со мной, а с Лелькой и Коловратом, о которых я почему-то не подумала.

И ладно! У меня своих забот полон рот, чтобы еще переживать, не будет ли Белка чувствовать себя третьей лишней. Как-то без меня она тут раньше жила, седмицы посещала, и ничего. Жаль только, ощущение гадкое, будто ты кого-то бросил, но с этим тоже справимся. Пройдет седмица — и брошусь грехи замаливать.

Бакуня не опоздал, пришел даже чуть раньше. На меня еле взглянул, всю дорогу хмурился да витал в мыслях там, где мне места нет. Впрочем, это не расстраивало, даже наоборот. У него свои дела, не до меня? Прекрасно, у меня ведь тоже свои.

Мы пришли в числе первых, остальные подтянулись позже, когда я уже выпила половину высокого стакана ягодовки. Как раз поднесла в очередной раз ко рту и чуть не подавилась, потому что Бакуня вдруг взглянул на меня с таким жаром и обожанием, просто жуть взяла. Причина быстро стала ясна — к нам подходили остальные Первые сыновья с подружками. Битых среди них не было. Жаль, я надеялась сразу понять, с кем подрался Бакуня и на кого так разозлился. Остается два варианта — либо он в ссоре не с одним из Первых сыновей, либо ему наваляли быстрее, чем он смог дать сдачи.

Остальные меня словно не замечали. С Волиным мы впервые оказались лицом к лицу после гибели зверька, и я не буду, не буду скандалить! Не теперь. Впрочем, коротко зыркнув в мою сторону, он принялся болтать с остальными. Жегло так и вовсе меня проигнорировал, сел подальше и тут же принялся щупать свою Аташу, да с таким видом, будто души в ней не чаял. А она еще улыбается… Интересно, знает, чем ее драгоценный на досуге балуется? Если он со мной так, накоротке, то и других девчонок стороной не обходит.

Зачем, интересно, встречаться с таким козлом? Ах да, Первый сын! Хочется хмыкнуть, как Белке.

— Здравствуй, Катя, рад тебя видеть.

Гурьян сел рядом и приветливо улыбнулся. Его было приятно видеть, и было бы еще лучше, приди он один, но рядом уселась его Корка, которая, конечно, не могла промолчать.

— А где подружка твоя бешеная? — спросила она.

— Заткнись! — вдруг коротко сказал Лад, который был мрачен и совершенно один. Мне он кивнул, но не заговорил.

— Эй, Лад, ты поаккуратней, думай, что говоришь, — резко одернул его Гурьян.

— Тогда сам попроси свою подругу думать, прежде чем рот открывать.

— Я без твоих замечаний решу, что мне делать со своей подругой.

Ого, каков накал страстей! Только бы до драки не дошло! Судя по быстро опущенным долу глазкам, Корка только обрадуется такому доказательству своей значимости для Гурьяна, но мне лично не хотелось, чтобы они сцепились. Эти двое — единственные нормальные люди среди Первых сыновей, пусть живут мирно. Лад на взводе, Гурьян тоже, а такие ссоры быстро взрываются, я видела. А после жалеть будут.

— Хочешь, чтобы я ушел? — почти царственным тоном поинтересовался Лад вместо того, чтобы продолжать ругань. И Гурьян сразу отступил, глаза отвел и промолчал. Не хотел. Даже я, человек со стороны, прекрасно видела, что они друг другу как братья, так что ссорить их — грех.

— Ну, раз драки не будет, давайте хоть выпьем, — закончил за всех Бакуня.

Он единственный был счастлив от происходящего. Даже Корка не стала возмущаться и сидела тихо, а Бакуня прямо светился и разве что руки не потирал от радости.

Постепенно все более-менее успокоились, выпили, и потекла беседа о том о сем, по ходу которой я с удивлением сделала вывод, что эти темные седмицы им вовсе не нравятся. Надо же, я думала, только мои девчонки против, но Первые сыновья с подружками все как один твердили, что идея себя изжила и пора ее прекращать, только никто не знает как. Выходило, будто они такие же заложники ситуации, как и мы.

И вроде все как раньше — и танцы, и музыка, и ягодовка на вкус не изменились, но я отделаться не могла от ощущения, будто меня догоняет рок. Или судьба. Как ни называй, смысл не меняется. И вот-вот догонит.

Белка сидела очень далеко, я всего пару раз разглядела ее сквозь толпу, а уж когда танцы начались, совсем стало не видно.

— Пошли танцевать, — прошептал на ухо Бакуня примерно через полчаса после того, как заиграли танцевальные мелодии.

— Зачем? Мы танцевать не договаривались.

— Пошли-пошли.

Согласия он не ждал. Просто поднял меня за руку и потащил в круг. Не буду же я на самом деле орать и отбиваться?

— Иду, не тащи! Но танцевать ваши танцы я не умею.

— Сейчас одни медленные пойдут. Не бойся.

И правда, медленные, которые танцуют с партнером, примерно как у нас. Одна мелодия, потом сразу вторая… Я думала, что хватит, можно и передохнуть, но прошло четыре танца, а Бакуня все еще не собирался оставлять меня в покое и возвращаться к столу.

— Может, отдохнем? — спросила я в начале пятой песни. Танцевать с ним было не очень приятно, честно говоря.

— Нет, но скоро.

Мы продолжали кружиться среди остальных пар, мельком я видела Лельку с Коловратом и Первых сыновей с подружками, не видела среди танцующих только Лада, который остался за столом и сидел с полупустой кружкой в руках, ссутулившись и смотря вниз.

Мы танцевали просто бесконечно долго, на талии лежала слабая, вялая рука Бакуни, который сильно нервничал. Не знаю отчего, но мне это все не нравилось. Чувство такое, будто я кость, которую собираются бросить цепному псу, чтобы пройти мимо, пока тот занят.

— Скоро будет темно, — с непонятным торжеством прошептал на ухо Бакуня. Он осматривался, как будто что-то искал или за чем-то следил.

— И что? Ой, надеюсь, целоваться ты не полезешь.

Он зыркнул на меня с большим презрением. Случайно ляпнула, правда. Не ахти какой намек, но зато сразу понятно, как именно я к данной идее отношусь.

— О, не волнуйся!

Улыбочка у него гадкая, обещает какую-то подставу. Точно подставу, без вариантов, и дело явно не в поцелуях. Как бы теперь придумать что-нибудь удачное и убраться отсюда, пока его план не сработал? Не знаю, в чем он состоит, но участвовать, честное слово, неохота.

Однако неожиданно погас свет, и я непроизвольно вцепилась в Бакуню, потому что почти испугалась. Слушая рассказы, я была уверена, что хоть какой-то свет останется. Из окон или из кухни, где печи. Но темень — глаз выколи. Полная, беспросветная. И только шевелится в ней множество непознаваемых звуков. Ага! А ведь со звуками тоже что-то сделано, это голоса так искажены. Белка не говорила…

Вместо помощи Бакуня вдруг резко отцепил от себя мои руки, немного повернул и сильно оттолкнул назад. Я бы упала, если бы народ не стоял настолько тесно, а так только ударилась об кого-то, но устояла на ногах. По руке мазанула чья-то ладонь, я отпрянула и врезалась в кого-то еще, вроде в девушку, потому что чужая юбка коснулась моей. И снова отпрянула.

Видимо, я походила на мячик, который отскакивает от препятствий и катится дальше. Чьи-то спины, плечи и руки… Потом очередная рука, мазанувшая по запястью, пальцы, тепло прикоснувшиеся к месту, где прощупывают пульс. Но вместо того, чтобы отдернуться и посторониться, как делали остальные, пальцы вдруг вернулись и крепко, до боли врезались в руку, сдавили, обхватывая ее, а потом этот человек потянул меня на себя.

Его дыхание было очень близко. Прямо над ухом.

В приглушенных звуках что-то взорвалось очередным вздохом, который я слышала очень четко. Чужая грудь возле моей поднялась, наполняясь доверху, и звук втягиваемого воздуха слился с моим собственным. В голове словно серебристый туман.

Это же…

Это он!

Руки тут же зачесались, так захотелось к нему прикоснуться. Сердце пустилось вскачь, не давая толком вздохнуть. Воздуха не хватает…

Так просто… неужели способ узнать суженого всегда был таким элементарным? Почему же я не послушалась интуиции и просто к ним не прикоснулась? Надо было только прикоснуться к голой коже руки, как к Гурьяну. Тогда и искать бы не пришлось, не пришлось бы тратить столько времени и сил.

Все мы задним умом сильны.

Он со всей силы прижал мою руку к своему лицу, к мягким губам, сильно дыша в ладонь. Потом прикоснулся к моей щеке, обхватывая ее второй ладонью.

Я снова набрала полную грудь воздуха, чтобы спросить — это ты? Но мужская рука уверенно легла на губы, не давая заговорить. Он по-хозяйски прижимал мою руку к своему лицу, медленно, но неумолимо притягивая меня ближе. Потом отпустил лицо, но только чтобы перехватить за талию и прижать еще крепче.

А потом поцеловал. Его поцелуй смешал наше дыхание, и это был самый сладкий поцелуй в моей жизни. Уверенный, жадный и при этом неуловимо трепетный, как будто я — великое сокровище и меня нужно оберегать. И да, я должна быть для него великой наградой, должна!

Отвечать или нет? Разве тут действительно есть выбор? Нет, его нет. Что бы я раньше ни собиралась сделать до того, как помириться, как бы ни собиралась его наказать, теперь не важно. Нет, его прикосновение имеет волшебную силу — как живая вода, которая возвращает жизнь, вкус, счастье. Которая означает это все. И мне нужен каждый глоток. Да что там, каждая крошечная капля.

Губы оторвались, а ладони обхватили мою голову, передвигаясь по волосам, попутно сминая прическу, гладя уши, щеки и губы.

— Сними номер, — прошептал он мне на ухо.

Если бы не искажение, голос бы я узнала обязательно. Но помимо темноты купол все-таки искажал звуки, так что узнать не удалось. Но теперь не важно… Теперь осталось совсем немного, и я узнаю, кто это. Увижу его.

Но… зачем он убирает руки? Нет! Он делает это с таким трудом, будто его заставляют, будто ему угрожают, но ведь это неправильно! Он не должен меня отпускать, несмотря ни на что, не должен!

— Жди в номере.

Я протянула руки вперед, но схватила только воздух. Судорожно закрутилась на месте. Искать? Идти его искать? Нет, куда идти?! Стоять на месте, пока он не вернется? Ждать, он сказал?

Свет вспыхнул, ослепляя. Темное время закончилось так же неожиданно, как началось. В глазах с непривычки резь, но некогда жмуриться, нужно оглядеться… Вокруг такие же ошарашенные ярким светом лица, некоторые парочки обнимаются, я даже увидела чью-то руку под женским платьем, что вообще нонсенс, но ЕГО нет…

Где он? Никто не пробирается тайком прочь. Никто не стоит поблизости, пристально или восторженно на меня таращась. Ни одного из Первых сыновей не видно.

Стоять на месте и ждать просто глупо.

Где Белка?

Сними номер, он сказал.

Наверняка речь о номерах второго этажа, где можно снять комнату на ночь. Конечно, нам нужно многое обсудить, и в таверне, доверху набитой людьми, это сделать крайне сложно. Жди, он сказал… Значит, я пойду и сниму номер. И буду ждать. Где Белка? А, не буду тратить время, сейчас какая разница? Может, она вовсе сбежала из таверны и уже сидит дома. Сбежала, пока было темно, потому что ненавидит эти темные седмицы.

Все равно я побегу быстрей.

Я так рванула к выходу, что постоянно спотыкалась и в кого-то врезалась то локтем, то плечом. Кем меня только не обозвали за это короткое время! Не важно. Вот уже выход, и больше никто не преграждает путь.

К счастью, лестница в комнаты располагалась на улице за таверной, хотя, будь она даже у всех перед носом, я все равно не остановлюсь. Пусть все видят, плевать! Скоро я узнаю, кто он…

В крошечной комнате у входа сидела женщина с вязаньем в руках, ее блестящие спицы торчали под таким углом, что вот-вот воткнутся в лицо, но женщину это не смущало.

— Мне нужен номер.

Как повезло, что с собой есть деньги! Руки дрожали, голос сдавал, но женщина невозмутимо кивнула, сгребая монеты в ящик, и выложила передо мной круглую медную пластину — местный ключ.

— Номер семь.

Вот лестница, такая узкая, что человек чуть крупнее рискует застрять, сдавленный грязно-зелеными обоями. Зато пусто, ни единой живой души вокруг. Ступени трещали, пока я летела вверх по лестнице. Несколько номеров, цифры на дверях в полутемном коридоре разглядеть очень трудно. Но вот… Вот она — дверь с полустертой цифрой «семь».

Дыхание замерло. Как он узнает, где я?

Рука сама поднялась и приложила пластину к двери, которая моментально приоткрылась. Судя по звуку, вспыхнул огонь в камине — видимо, так устроены гостевые комнаты. Из щели просочился слабый, трепещущий свет от горящего огня. Дверь открылась еще шире, показалась одноместная кровать, застеленная желтым покрывалом, окно без шторы, но никого не было.

И правда, не ожидала же я, что он уже внутри и меня ждет?

Я пулей влетела в комнату, захлопнула дверь и тщательно осмотрелась, как будто мой суженый мог быть таким крошечным, что его нужно специально искать, как будто он мог просочиться в закрытую комнату заранее и теперь прятался под кроватью или в узком шкафу.

Нет, в комнате пусто. Тепло, уютно трещат дрова, немного пахнет дымом, очень удобное колдовство — как будто тебя ждали.

Жди, он сказал… Значит, рано или поздно придет. Когда? А какая разница? Я буду ждать, сколько потребуется. Как он меня найдет? Глупо сомневаться в силе колдуна, который идет к своей суженой.

Я ждала, кажется, вечность. Пусть будет еще немного.

Окно с узким подоконником выходило во внутренний двор, сейчас темный и пустой. На чистом темно-синем небе светили звезды, в некоторых домах горели тусклые огни, из таверны доносилась еле слышная музыка. Все это было так далеко, так инородно.

Ждать. Что может быть хуже и лучше сейчас, когда до финала — всего ничего? Интересно, что раньше закончится — терпение или воздух в легких? Голова уже кружится, а ждать… сколько ждать?

Не знаю, сколько прошло времени. Бесконечно много. Невероятно быстро. Миг? Час?

Но оно прошло.

Дверь отворилась со скрипом. Еле слышные шаги. Сердце стукнуло еще раз и замерло в томительном ожидании.

Дверь тихо затворилась и… тишина.

В окне не отражалось ничего, кроме смутного мужского силуэта, большого, загородившего весь дверной проем. Насчет роста я не ошиблась. Нет, я не могу больше ждать! Если не развернусь немедленно, просто свалюсь на месте.

Казалось, все суставы протестуют и скрипят, так быстро я разворачиваюсь. Первое впечатление — шок. Сердце взволнованно скачет, бьет в виски.

— Ты?!

Он согласно опускает голову, но тут же вскидывает ее гордо вверх.

— Нет, только не ты… Почему ты?

Я должна его ненавидеть. Ну или просто испытывать неприязнь. Хотя бы неприязнь, нежелание находиться рядом, нежелание говорить, ведь именно этот букет я и испытывала час назад.

— Это я, Катя. Почему я? Глупый вопрос. А почему ты?

Он делает шаг, он идет ко мне. Мысли скачут. О чем… Но он не дал мне подумать, совсем не дал времени опомниться, горячие ладони ложатся на щеки, как там, внизу, в темноте, крепко и сильно прижимаясь к коже. Я должна испытывать неприязнь, недоверие, но внутри как щелчок — вот теперь все правильно, я дома. Серые глаза обманчиво спокойны, но я ведь вижу, как напряжены губы, как сильно бьется жилка на его виске.

— Прости меня, Катя, — спокойно говорит он. — За все.

— Как ты… Почему ты…

— Я испугался.

Он наклоняется и шепчет тихо-тихо, признается на грани молчания, его губы почти прикасаются к моему лицу, но только почти. Они двигаются в миллиметре от кожи, скользят туда-сюда, обдавая дыханием, близко-близко от губ, щек и век, но все же не прикасаясь.

Его пальцы дрожат.

— Прости меня за мою трусость. Прости, если сможешь. Я… все случилось так неожиданно. Это была шутка, просто дурацкая шутка, понимаешь? И когда мы все возвращались, пьяные, дурные, хохотали на весь лес, собирались в таверну, а я вдруг почувствовал… понял — это только что произошло, мир мне ответил, сказал, что вскоре ты будешь тут, в лесу… я был в шоке.

— Ты испугался?

— Я так жутко испугался… всего. Я виноват.

Наверное, любой бы его понял — в таком положении испугаться немудрено.

Его руки гладили мои плечи и спину. Это так приятно, но все равно мало. Слишком мало. Как же мне всегда хотелось прижаться к нему, и чтобы он обнял, крепко-крепко, как делает сейчас, чтобы даже сердце его билось так, что задевало мое сердце, а кровь, бегущая по его венам, грела и меня тоже.

— Катя…

Наконец-то его губы нашли мои. Кажется, я не помогала, но сложно сказать. Мне вообще сейчас сложно говорить. Да и какая разница?

Эта вязкая сладость на языке от медленного, мягкого прикосновения, этот жар, расплывающийся кольцами по коже, и туман, окутавший подобно мягкому облаку, казались сказочными.

— Катя.

Наконец-то он догадался, что ноги меня не держат, и подхватил на руки. Наконец-то догадался отнести на кровать, ведь невозможно стоять всю ночь на ногах. Между нами так много всего, и этого не разобрать за короткую ночь.

Я его люблю. Люблю его, что бы там ни было раньше. Испугаться и сбежать — это так естественно, это простительно, это тьфу, даже говорить не о чем. Любовь проснулась, и не знаю, как я жила раньше без нее, как существовала?

Но вот другое так просто в сторону не отбросишь, не забудешь, как ничего не значащую мелочь.

— А летяшка? — собственный голос — словно стон, но промолчать невозможно.

— И за это прости. — Он наклоняется, крепко прижимается головой к моему плечу, дрожит, как будто у него горячка. — Но в этом я не виноват. Веришь? Я не знаю, что с ним произошло, я к нему всю ночь и близко не подходил, и пальцем его не трогал. Просто открыл корзину, показал остальным, чтобы выиграть пари, и сразу отдал корзину Жегло, который говорил, что хочет к тебе зайти. У моих знакомых есть летяшка, я у них по нескольку дней гостил, и ничего, он прыгает вокруг, на руки не идет, но не болеет. Может, именно этот зверек был от рождения обречен? Может, она обманула тебя, продала больного? Я не знаю. Но поверь, я не хотел такого исхода. Потом я даже думал тебе нового купить, извиниться, но вряд ли бы ты приняла. Моей вины в этом нет. Но все равно — прости, что так вышло. И прости, что сейчас мне вообще не до этого… Если бы ты знала, как мне было сложно видеть тебя и бояться, что ты навсегда останешься так далеко. Что я никогда не смогу к тебе прикоснуться. Что ты узнаешь и никогда, ни за что меня не простишь. Это просто пытка, каждая секунда — пытка, я не подозревал, что такое может быть, что такое может случиться со мной. Разрушить всю мою выдержку, раскрошить силу воли, как будто она мягче сыра. Это сильнее меня…

Он говорил что-то еще, но постепенно смысл стал ускользать, слова стали не важны. Я нашла его, нашла свою вторую половину. Он в моих руках, он моя половина, потерянная и обретенная часть, которая вернулась на место. Именно этого единения мне не хватало одинокими ночами, когда я спала, скрючившись под его плащом, и мечтала о том времени, когда буду спать не одна.

— Катя…

Время кружило голову, минуты текли, полные ласк и поцелуев. Одежда шуршала, сдавая позиции.

В свете камина белой кожей сверкнула моя голая грудь. Его торс тоже был голым: красивые крепкие мышцы, ключица, плечо… Он был прекрасен. А прижиматься грудью к его голой груди было просто ошеломляюще приятно.

И его голос… он постоянно что-то шептал. Между поцелуями, касаясь моих губ, рук, груди. Он раздел меня, но платье осталось лежать на кровати, подо мной. Он развернул меня, как конфету.

Раствориться в человеке… так действительно бывает. Туман обожания превратил его в божество, идола, которому нельзя не поклоняться. У его ног лежало все, что у меня есть, и отдавать самое дорогое было не жаль.

У его ног лежала вся моя жизнь.

Потом он передвинулся, навалился сверху, сжимая меня за талию, дрожа и раздвигая мои ноги, а потом вошел в меня. Эта резкая боль от вторжения — такая же тягучая и жаркая, как все происходящее, растворилась, расходясь по коже и утопая в животе. Он двигался, пока я не застонала сквозь зубы от этой боли, которой было слишком много.

Он тяжело дышал. Попросить его остановиться, оставить меня? Нет, только не это. Последнее, чего мне хотелось, — чтобы он остановился. Да и тело словно против — нетерпеливо дергается, подается навстречу. Он дрогнул и как сорвался — его движения стали такими частыми и глубокими, что я крикнула, но он больше не мог остановиться, только поймал губами мой крик, содрогаясь и судорожно дыша, и погасил его. Проглотил вместе с моим дыханием.

— Катя…

— Я люблю тебя.

Его губы вернулись к моему лицу и снова покрыли множеством поцелуев. Тяжело дыша, он словно слился со мной в тот момент, становясь чем-то новым.

Если бы можно было прижаться к нему еще тесней, я бы прижалась. Но силы истощились: их хватило, только чтобы его обнять, и руки сами сомкнулись и налились сталью, не разжать. Теснее прижаться, еще теснее. Он с трудом вытащил из-под меня смятое платье, отбросил в сторону и достал свернутое в ногах одеяло.

— Люблю тебя, — повторила я.

Он судорожно сглотнул. Его грудь поднималась вместе с моей, вжимаясь друг в друга, руки будто прилипли к моему телу. А я не могла остановиться и промолчать, напитываясь тихим идеальным моментом совершенства, так хотелось, чтобы он тоже понял, какое это счастье — любовь. Понял и успокоился, ведь я его простила, не могла не простить. Но мы будем говорить потом, пока достаточно сказать только одно, самое важное:

— Теперь все будет хорошо, слышишь? Все будет хорошо!

Глаза закрывались. Так не хотелось спать, терять время, хоть секунду времени, когда мы вместе, но дрема все-таки победила, пришла, усыпляя, и унесла в небытие. Но рук я не разожму, ни за что! Буду слушать его дыхание, наслаждаться его теплом и ни о чем не беспокоиться. Ни о чем не переживать.

Пару раз мне снился кошмар. Будто в руках пусто. Я вздрагивала и просыпалась. Но он по-прежнему был рядом, тесно прижимаясь ко мне, обнимая так же крепко, глубоко дыша в висок. Наверное, спать целую ночь в таких крепких и жарких объятиях неудобно, все затечет и утром не встанешь без зарядки, но это не важно.

Мне просто обязаны были сниться золотые сны, особенно после частых кошмаров, преследовавших в последнее время. И они не подкачали. Во сне я была так же счастлива, как наяву.

* * *

Жегло устало зевнул. От этих темных седмиц жутко устаешь, такая скукота. Постоянно кто-то пытается к тебе прижаться, заранее отмечают, где ты, и стоит упасть темноте, как наваливаются практически кучей. Скукота, короче. Тем более когда в спутницах Аташа, от которой устал не меньше, чем от учебы. А хочется разнообразия. Сегодня, например, хочется такую… тоненькую. Чтобы грудь крошечная и бедра узкие. И чтобы носик острый. Хотя носик пусть будет любой, главное, чтобы отвращения не вызывал.

Он зевнул снова, огляделся и заметил потери в рядах соратников. Девчонки ушли танцевать, хоть какая-то передышка, но и без них кого-то не хватало.

— А где Волин?

— Не знаю, — Лад тоже огляделся, уже в который раз. — Просто исчез — и все. Никому не сказал.

— А Наяда?

— Она только что ушла. Ты не видел? — Гурьян чему-то усмехнулся. — Разозлилась жутко. Сказала — Волин как свет вернулся, ей что-то несуразное пробормотал, мол, срочные дела, и свалил, даже не спросил, кто ее до дому проводит.

— Это же Волин, — Бакуня рассмеялся. — Учись, Гурьян, как баб на место ставить. А ты мне плел, вот узнает твоя, что свадьба — дело решенное, на шею сядет и будет тебе кровь портить. А вот Наяда знает, а на шею сесть никак не может. И так карабкается, и эдак, да Волин не глядя сбросит и дальше пойдет.

— Может, ты и прав.

— Ладно, — пасть Жегло снова так и норовила зевнуть. — Все, хватит с меня, я домой.

Глава пятая,

подтверждающая: следовало послать, пока была такая возможность

Утро прокрадывалось в сон медленно, вкрадчиво, словно не хотело будить.

Руки… а в руках пусто.

Я села на кровати, и голые плечи тут же покрылись мурашками от холода. В окне — рассвет. Очаг давно погас, Волина нет. Ни одной его вещи нет. Очень тихо, так тихо, даже звенит глубоко в ушах. На стуле лежит мое смятое платье, на столике — ни клочка бумаги, ни словечка, ни весточки.

Может, он спустился за завтраком? Внесет сейчас поднос, такой гордый и счастливый, и глаза будут сиять, как ночью, а губы будут улыбаться. А после завтрака можно поговорить, решить, что дальше. Чего он опасался, не решаясь подойти? Так и не решившись признаться? Нужно объяснить, что он зря боялся, что я уже простила его, совсем все простила, как иначе? Он же должен понять? Ведь он наверняка испытывает похожие всепоглощающие радость и любовь. Ничто другое не важно, когда в груди горит этот огонь.

Правда, ночью он ничего такого не сказал, но это же ничего не значит? Не все так запросто могут открыть душу, вывернуть наизнанку самое сокровенное, даже если перед тобой суженая. Некоторым выдавить признание в любви сложнее, чем отрезать себе язык.

Да, платье действительно помялось, без колдовства не обойтись. Интересно, Волин обладает бытовым колдовством? Сможет ли он разгладить мятую ткань, чтобы никто на меня не пялился по возвращении в АТМа? Если не сможет, стоит выйти прямо сейчас, пока на улице пусто и никто не попадется навстречу.

Пока наденем как есть, не голой же ходить.

Но где же он?

Я нашла расческу в ящике узкого столика, вроде чистую. Расчесалась, как смогла, заплела волосы в косу и исходила комнату вдоль и поперек сто раз подряд.

Нельзя же заказывать завтрак так долго? Придется испортить сюрприз, но нужно спешить. В коридоре никого. Собственные шаги — как громовые раскаты. Так тихо, будто остальные комнаты пустые. Надеюсь, постояльцев там нет, потому что стены тонкие и ночью они услышали бы по нашей милости много чего интересного.

На улице было зябко, даже холодно, изо рта шел пар. Узкий проход вдоль забора вел ко входу в таверну. Но… вход закрыт, заперт на замок. И кухня закрыта, ставни задвинуты, аромата готовящейся еды нет. Там пусто, так что за завтраком он пойти не мог. А вокруг только жилые дома, все тихо, все спят.

Может, ему понадобилось уйти? Я же не знаю ничего о его жизни, о его обязанностях. Со временем узнаю, конечно, но прямо сейчас придется идти в общежитие и ждать объяснений.

Жаль, что он меня не разбудил, когда уходил. Пожалел? Я так сладко спала… Хотя я всю жизнь свою неплохо сплю, и лучше бы вместо сна лишний раз его поцеловала и обняла.

Ну ладно, это еще впереди.

По дороге мне встретились только три бездомные собаки и два толстых дядьки, судя по всему булочники, которые, то и дело зевая, шли к пекарне.

У ворот АТМа ходил охранник, который оглядел мое платье так красноречиво, что я невольно покраснела. Наверное, Волин потому меня и не взял с собой, чтобы лишний раз не позорить. И это ему тоже нужно будет объяснить: мне все равно, что подумают охранник и все остальные. Я просто хочу быть с ним рядом, так часто, как это возможно, каждую секунду.

В общежитии меня поджидала Белка. Ну, судя по тому, что стоило войти в комнату, как она тут же прибежала, грозно пыхтя, и с ходу перешла в наступление:

— Боже, Катя! Как я испугалась вчера, когда ты пропала! Я собиралась уже сейчас к сыскарям идти, тебя искать. Где ты была?

— Со мной все в порядке!

Она подозрительно покосилась на меня. А мне было так хорошо, так хотелось поделиться своим счастьем, чтобы она поняла, как бывает счастлива девушка, чья любовь взаимна, что я просто улыбалась, плавая в мечтах.

Она поджала губы и покачала головой. Потом молча ринулась к двери.

— Белка, подожди!

— Нет, не сейчас. По лицу вижу, где ты была, и очень злюсь оттого, что не подумала — а как твои подруги? А не будут ли переживать? Не подумают ли, что ты по незнанию куда-то влипла и тебя нужно спасать? Не в опасности ли ты? А не будут ли они всю ночь сидеть и вздрагивать от каждого звука: вдруг это ты идешь? Пока не хочу с тобой говорить!

Ну вот, а я хотела ей все рассказать.

Хотя, может, лучше будет потом рассказать или еще лучше — показать? Пройтись с ним по АТМа под руку — и чтобы все увидели, какие мы счастливые! Эх, надо полежать, чего стоять столбом посреди комнаты. В коридоре шумят девчонки, собираются на занятия. А я прогуляю! Имею право я разок прогулять? Счастья слишком много, оно теснится в груди и не даст ни на что отвлекаться.

Тем более Волин придет, скорее всего, сюда, где еще меня искать? Жаль, мы не успели договориться о времени встречи. Пока же у меня есть плащ!

Закутавшись в него, я закрыла глаза и заснула. Видимо, не выспалась ночью. Просто вырубилась — и все. И проснулась так же — просто открыла глаза. В коридоре тихо, понятное дело, все давно разошлись по аудиториям, ведь солнце стоит так высоко…

А где Волин?

Тело действовало автоматически. Ноги вскочили, руки бросились снимать платье, мятое уже дважды. Нужно переодеться и пойти к нему, потому что я устала ждать! Это даже начинает раздражать. Почему он не просто ушел, а еще и задерживается? Нужно объяснить, что для меня это важно! Важно постоянно быть рядом, особенно сейчас, когда мы друг друга только нашли!

Боже… а с ним все в порядке? Его могло задержать только какое-нибудь несчастье. Нет-нет, не буду думать о плохом. После вчерашнего обретения суженого последнее дело портить первую встречу мыслями о плохом.

Одевшись в форму, я вышла на улицу. Куда идти? На занятия? Вряд ли он мог отправиться на занятия. Не сегодня, после произошедшего ночью. Конечно, идти нужно в общагу, где живут Первые сыновья! Правда, расположения комнат я не знаю, но спрошу у кого-нибудь внутри. Должен же там хоть кто-то живой найтись? Наверное, мой любимый спит. Вырубился, как я, поэтому задерживается.

Как только я зашла в парк, навстречу хлынул поток студентов. Видимо, утренние лекции закончились и наступило время обедать. Значит, уже гораздо позже, чем я думала, почти середина дня.

Я посторонилась, чтобы голодные студенты, похожие в массе на стадо обезумевших буйволов, не стерли меня с лица земли. Надо переждать немного и продолжить путь. Белку, может, поискать?

Нет, сейчас времени нет, даже если она остыла и готова для разговора, что маловероятно, с ее-то характером. Лельку, кстати, я тоже еще не видела, но надеюсь, Белка ей сообщила, что со мной все в порядке.

О, Лад идет! Такой же мрачный, как накануне, и в гордом одиночестве. Гурьян бредет за ним с Коркой, которая снова вырядилась в красный.

А это… Моя голова дернулась. Я действительно это вижу, без шуток?

За ними шел Волин, держа за руку свою Наяду, причем с таким видом, будто нынешний день ничем не отличается от вчерашнего. Будто вообще ничего не изменилось.

Может…

Нет, я не хочу придумывать объяснений такому поведению, хватит гадать! Пойду и спрошу.

— Ой, извините!

— Смотри, куда прешь.

А я и забыла, что кроме Волина вокруг толпа студентов. Пока извинилась перед всеми, с кем столкнулась, ринувшись к суженому, упустила цель — Первые сыновья растворились в толпе, будто их и не было.

Ерунда, они же в общежитие пошли, на обед? Куда еще? И я пойду! Но толпу все же пропущу, да и нога болит, этот кабан Назар наступил — мало не покажется. Надеюсь, хоть кости не сплющил!

Когда студенты рассосались, я направилась к мужскому общежитию, твердо намереваясь расставить все точки над i, но не дошла, потому что недалеко от места, когда тропинка уже собиралась вывести на открытое место, меня дернули за руку вбок, в кусты, набухающие почками.

Волин стоял напротив. Он тут же отпустил мой рукав и отпрянул. Как чужой.

Такой свежий и бодрый… И глаза снова как зеркало, хотя мог бы понять — передо мной притворяться бесполезно, я ведь все знаю. Он был рядом всю ночь, после такого начинаешь видеть человека иначе, словно он двухсторонний. Хотя, признаться, некоторые воспоминания навевают неловкость и краску на щеки. Я ведь вчера… Мы с ним вчера…

— Ты что тут делаешь? — спросил он.

— Я? Тебя ищу. Ты куда исчез?

— Я никуда не исчезал, все как всегда.

В груди змейкой закралось подозрение. Как-то странно это все.

— Как всегда?

— Ты зачем меня преследуешь?

— Что?

Голос запнулся.

— Не нужно, чтобы тебя видели. Чтобы видели, как ты за мной ходишь. Подумают еще чего.

Змея разбухла до размера полноценного такого удава, так что с трудом помещалась внутри. Он мешал дышать, душил, создавал перед глазами красные пятна.

— Что ты имеешь в виду, Волин? Говори как есть.

Он резко пожал плечами.

— Я и говорю. Не преследуй меня, заметят еще. Слухи пойдут.

Нет, хватит, так я никогда не пойму!

— Да какие слухи? О нас? Так мы же с тобой…

— Тихо, — ласково прервал он.

Язык послушно замер, запер во рту все остальные слова.

— Катя, ты, видимо, не поняла? Нам нельзя признаваться в том, что произошло. Нельзя, чтобы все узнали о нас, о том, что ты моя суженая.

— Почему?

— Я о тебе волнуюсь, пойми. Тебе будет неуютно жить среди нас, если все узнают. Одной, без рода, без колдовства, да и работу трудно будет найти, если слухи разойдутся. Радетель с подачи князя будет содержать тебя, только пока АТМа не окончишь и к делу не пристроишься. Тебе тут жить, не надо портить себе будущее.

Я мотнула головой, слишком много гула.

— Я не понимаю. А ты…

— А я буду далеко и помочь не всегда смогу. На мне будут клан, жена, ответственность.

— Жена?..

Он резко нахмурился.

— Ты же не думала, что вчерашняя ночь что-то меняет? У меня есть обязательства. После АТМа я женюсь на Наяде, ее клан станет побратимом нашему, оба мы станем сильней.

На ногах помогла удержаться только гордость. Вернее, остатки гордости, единственное, что осталось в душе, по которой вдруг как смерч пронесся, вырывая и унося вдаль милый домик и сад за ним, детей на лужайке и веревочные качели на берегу, на которых я взлетала вперед, к своему суженому. Это все оказалось простым картонным макетом, фальшиво раскрашенным, который непоправимо смялся от одного удара жестким мужским кулаком.

— Надеюсь, ты не думала, что я на тебе женюсь. Я — Первый сын. А ты хоть и иномирянка, и очень симпатичная, но больше ничего…

Закрою глаза, чтобы его не видеть. Мне нужно что-то… куда-то…

— Мы будем встречаться иногда, когда у меня будет время, но знать об этом никто не должен. Ты должна делать так, как я говорю. Ты поняла, Катя?

В голосе ничего общего с тем, ночным. В словах ничего общего. Его заставили? Обстоятельства вынудили? Боги, Катя, почему ты такая дурочка? Сколько тебе еще нужно доказательств? Куда еще-то?!

— Твое тело словно создано для моего, мне никогда не было так хорошо. Думаю — даже уверен — это не предел. Это и есть та самая похожесть, которая тянет нас друг к другу как магнитом. В постели нам всегда будет хорошо.

Он что, правда думает, эти слова могут польстить и утешить? И в дальнейшем мне будет хватать мысли, что лучше меня в постели никого нет? О чем он думает вообще, как такое скроешь?

Голова стала болтаться, отбрасывая все, что он собирался повесить мне на уши.

— Все равно все узнают. Все узнают правду, рано или поздно! Как ты не понимаешь, такого не скроешь! Да и я не собираюсь ничего скрывать, мне нечего стыдиться. Нет! Не буду я у тебя на побегушках, не мечтай! Или все, или ничего, Волин. Или все, или ничего. Я тебе не тряпка, об меня никто не будет вытирать ноги, даже Первый сын. Слышал?

Что же делать? Моя рука обхватила лоб, словно надеялась удержать на весу голову, которая все тяжелей.

— Что ты сказала?

Его тон так изменился. В глазах угроза. О чем он?

Потом эта ухмылка, совсем как прежде. Как можно так притворяться? Зачем было ночью… зачем морочить мне голову?

Волин наклонился, кривя губы, и нехотя сказал:

— Ладно, расскажу кое-что, так и быть. Я могу оказать тебе услугу, только действовать нужно немедленно. Сегодня вечером.

— Ты? — вырвался истерический смех. — Что ты можешь сделать еще?!

— Вернуть тебя домой.

И смех замер, застрял в горле, а воздух стал горячим и обжигал горло. Домой, в мой мир…

Он правильно понял, и ухмылка стала шире.

— Я мог бы промолчать, и ты навсегда осталась бы тут. Всегда была бы рядом и не смогла бы отказаться от меня, от встреч со мной. Рано или поздно ты бы их жаждала, как жаждут глотнуть воды сухие земли. Но я не такой злодей, как ты думаешь. Знаешь, я понимаю, что не могу дать тебе то, что должен дать суженый. Я не хотел им стать и никому ничего не обещал, так что своей вины в произошедшем не чувствую, но все равно в этом есть какая-то несправедливость. Все, чем я могу помочь, — отправить тебя домой.

— Как? Мне объяснили, что вернуться невозможно, кроме того, дома остался мой двойник, жизнь которого ушла по другому пути.

— Вранье. Насчет двойника это сказка, сладкий пирожок, чтобы заесть горе от потери родных, чтобы иномиряне не особо мучились, думая о прежнем, чего уже не изменишь, чтобы зря не страдали. А насчет нас… сутки после того, что случилось между нами ночью, я могу провести ритуал, который отправит тебя обратно. Но всего сутки. Я хотел промолчать, видеть тебя хотя бы иногда, но так нельзя. Думай. Но ответ нужен прямо сейчас, потому что приготовления займут несколько часов. Или сейчас, или никогда.

Я отвернулась, оказавшись лицом к кустам, ветви которых безмятежно покачивались, застилая глаза.

— У тебя всего несколько минут.

Между ветками, еле покрытыми зеленью, как паутиной, виднелись здания АТМа. Небо такое же синее, как у нас, так же чирикают и переговариваются птички, так же дует ветер и пахнет сырой, живородящей землей.

Если про двойников ложь, мои родители сошли с ума, потеряв меня. А я… я не согласна на роль подмены и тайной жены. И что бывает с детьми, выросшими без отца? Или еще хуже — выросшими, зная, что отец живет в другой семье и с другими детьми? Вот оно…

Передернуло от картины, где он будет делать с Наядой все то, что делал вчера со мной. Вот такая жизнь… Дома — с Наядой, в поездках — со мной, а скорее всего, в промежутках где-то с кем-то еще… И все знают, как обстоят дела, только делают вид, будто все прекрасно.

Отвратительная картина. А я, дура, еще Белку поучала, как надо жить, к чему стремиться и как развлекаться. Пора было понять. С того самого первого скандала в таверне, при знакомстве с Первыми сыновьями, признать, что она знает лучше, ведь она в этом мире выросла, а я со своим уставом да в чужой монастырь. И чего мне принесла моя вера в лучшее?

— Что ты решила? — поторопил он.

— Я хочу домой.

Это не мой мир, здесь меня ничего не держит, и судьбы такой я не хочу. Пусть все прекратится. Оказавшись дома, я смогу убедить себя, что мне все привиделось. Легче легкого. Ничего не было, мне просто приснился сон. А что? Я заболела тогда, на Лысой горке, провалилась в снег и впала в горячку. Вот и привиделась всякая ересь про другой мир и суженого. Да такого суженого только в кошмарах и можно увидеть!

— Тогда слушай и запоминай. Вещи не бери, разве что на память что-нибудь маленькое. Через час выйдешь за ворота, так, чтобы никто не видел, возьмешь повозку и поедешь за город, в лес, где все началось. Деньги есть?

— Да.

— Поедешь до указателя на Грачи, там развилка. Там, когда извозчик уедет, я буду тебя ждать. Не говори никому! Если ты расскажешь, что мы собираемся сделать, то может не получиться. Нам могут попробовать помешать. Никому ни слова, слышишь?

Его голос, как раскаты грома, становился все громче. Странно, как при его характере он еще не схватил меня за плечи и не стал трясти как грушу, чтобы вытрясти согласие.

— Не кричи, услышат еще.

Целую минуту я ждала, может, указания продолжатся, но нет, впустую.

— Сделаешь, как я сказал, к утру будешь дома, в своем мире.

Судя по шагам, он ушел спокойно, безо всякого волнения, будто и не собрался отправить восвояси свою суженую. Будто каждый день в его жизни происходят такого рода катаклизмы. А может, и правда происходят? Мне откуда знать? Может, и правда каждый день на его глазах разбиваются чужие сердца и рушатся судьбы, так что привычка перешагивать и идти себе дальше вполне объяснима?

Нужно идти домой, потому что рано или поздно силы меня оставят, и тогда я могу упасть. И не факт, что поднимусь — и в прямом смысле, и в переносном.

Жаль, я не подумала, что в общаге полно народа. Девчонки обедают, кухня жужжит как веселый улей. Ладно, надеюсь, не заметят, не потревожат.

— Катя!

Белкин голос. Нет уж, пусть еще пообижается до завтрашнего утра, а потом меня и след простынет! Белку будет жальче всех, ей тут несладко одной, и, несмотря на расхождение во многих вопросах, мы стали очень близки, гораздо ближе, чем, например, были дома с родственницей Надькой.

Может, так будет проще — расстаться сразу, безо всяких прощаний и лишних разговоров? Чего пустые слезы лить.

Ага… Белка ведь быстро учится, просто на лету схватывает! Не успела я в комнату зайти, как она прошла следом и на стуле устроилась с таким видом, будто сидеть собралась долго.

— А вот и ты, — заявила Белка. — Ну как? Ночью хорошо повеселилась?

Голоса она не понижала, купол тихушный не поставила, поэтому пришлось быстро закрывать дверь. Не хватало, чтобы все любопытные соседки сбежались. Отделаться от них будет крайне сложно.

— Катя, ты знаешь, от чего дети рождаются? — спросила Белка, не отводя от меня требовательных глаз. Кто сказал, что невинные девушки в краску впадают при разговорах о сексе? Тот просто не знаком с Белкой!

Нет, ни насмешка, ни цинизм не помогают, все равно тошно. И глаза стоит только закрыть, как перед ними прошедшая ночь, полная тепла и любви. Как… человек, который был со мной ночью, как он мог превратиться в того, с кем мы только что расстались у мужского общежития? Это просто… просто ужасно!

— Ты знаешь хоть, что нужно делать, чтобы детей нежеланных не родить? — продолжала неумолимая Белка.

Нежеланных? Нет, все, перебор. Я упала на кровать и зарыдала. Уже сквозь собственный вой услышала, как быстро поднялся и захлопнулся над нами тихушный купол.

— Катя, ты чего? — она упала рядом на колени и навалилась на кровать, схватила за руки. — Ты из-за меня? Прости, я глупость сморозила, не хотела тебя обидеть. Конечно, ты знаешь. В любом случае, еще есть возможность все исправить. Нужна встряска, лекари умеют. Если Лельку попросить, она сделает и даже не спросит зачем. Я хотела еще на тебя дуться, но подумала, что, если дуться слишком долго, будет поздно делать встряску. Катя, позвать ее?

— Да-а…

— Я сейчас. Не плачь больше.

Легко сказать — не плачь. Слезы льются сами собой, и горло сжимают спазмы, следующие друг за другом как по секундомеру. Это же ужасно — делать так, чтобы не было детей от суженого. Хотя какое там. Какой он суженый? Чпо и есть! Собака дикая!

Дверь открылась, и подруги забежали, суетясь и путаясь в юбках.

— Вот и мы тут. Лелька, давай, делай, что нужно.

— Катя, ты в порядке?

— Да-а…

— А так сразу и не скажешь, — пробормотала Белка в сторону.

— Тихо ты! Отойди. Не ты довела? — взъярилась обычно мирная Лелька.

— Это не она! — истерически крикнула я.

— Ладно, купол поставь и молчи!

Не знаю, что Лелька делала — только меня вдруг встряхнуло, будто несильный разряд тока по телу прошелся и тут же пропал.

— Все. Чаю заварить?

— Если несложно, а я пока с ней посижу.

Лелька ушла, а Белка снова опустилась рядом.

— Я могу тебе чем-то помочь?

— Боюсь, нет.

Я все еще всхлипывала, но уже не так горько. И слезы заканчивались, сменяясь покоем. Некоторые не заслуживают, чтобы ради них слезы лить! Ну вот, опять началось, полились ручьем.

Лелька уже и чай принесла, и посидела, тихо переговариваясь с Белкой, и ушла на занятия, в коридоре снова смолкли звуки, и только тогда слезы утихомирились и стало легче.

— На, выпей, лучше станет.

Просидевшая все это время в моей комнате Белка помогла подняться и протянула чашку. Чай уже остыл, отчего еще четче чувствовался состав — Лелька добавила успокоительной травки.

— Что случилось? — заглядывая в мою полупустую кружку, спустя пару минут спросила Белка. — С тобой сделали что-то плохое? Тебя принудили?

Истерический смешок. Принудили? Если бы все объяснялось так просто!

— Нет, никто не принуждал.

— Я могу помочь?

Я молча покачала головой.

— Ну ладно. Все наладится. Будет хорошо, — она неуверенно улыбнулась.

— Вечером я отправляюсь обратно в свой мир.

Наши челюсти отвалились одновременно. Она, видимо, не ожидала услышать ничего подобного, а я не ожидала, что так запросто проболтаюсь. Но чего уж там.

— Разве ты можешь попасть обратно? — засомневалась Белка.

— Обещай, что никому ни слова не расскажешь о том, что сейчас услышишь.

Она опустила глаза.

— Обещай, или ничего не скажу!

— Ну ладно, ладно! Обещаю.

— Волин сказал, да, могу.

— Кто?!

— Это он, Белка. Это Волин меня вызвал.

Она отвернулась, прикрывая глаза, как обреченная вечно видеть правду и не мочь ничего исправить. Типа я так и знала.

— Мне жаль. Ты с ним была вчера?

— Да. Но сегодня вдруг выяснилось, что жениться на мне, как ты и предупреждала, он не намерен. Он женится на Наяде, как только окончит АТМа, чтобы стать еще сильней и богаче. Мне предложена участь девицы на подхвате, развеяться. Мы будем встречаться изредка, если ему захочется. Мои дети будут бастардами при живом отце.

Она схватилась за голову прямо как я, когда только узнала.

— Но он был так добр, — голос звенел от гнева и иронии и казался чужим, — что позволил мне узнать — в течение суток после… ну, после того что случилось ночью, меня можно отправить обратно. И я собираюсь домой!

Белка вскочила и замаячила у окна, дергаясь и о чем-то думая, пока я не выпила чай и мне не стало все равно.

— Что-то тут не так, — наконец заявила она.

— Даже слушать не хочу.

Успокоительное помогло, все было ватное, на все было плевать. Скоро я буду дома, там схожу к психотерапевту, напьюсь, пожалуюсь подругам, в конце концов, но забуду все это как страшный сон!

Кстати, уже и ехать пора. Нужно уйти до того, как закончится учебный день, иначе свидетелей будет слишком много, а Волин просил обойтись без них. Пока от него зависит мое возвращение, лучше его не злить.

— Белка, мне пора.

Приходится вставать. Я опять лежала на этом чертовом плаще? Куталась в него и даже не заметила?! Если бы не чаек, разозлилась бы как больная бешенством! Но после чая — плевать. Кажется, будто все время в этом мире я просто расходовала свой резерв энергии, который внезапно истощился, и сил осталось разве что переставлять ноги, добираясь до места переноса. И надеюсь, их хватит на сохранение остатков гордости, когда мы с ним снова столкнемся лицом к лицу. Главное — не смотреть на него, спокойно уйти и ни разу не оглянуться на человека, разбившего вдребезги мои мечты. Пусть остается тут в уверенности, будто мне плевать.

Но стоит закрыть глаза… и ночь как на ладони. Каждое мгновение. Каждое долбаное прикосновение, ощущение горячей гладкой кожи и крепких поцелуев, которые… сплошной обман и наваждение!

Значит, не буду закрывать!

— Что-то тут не так, Катя. — Белка подошла со спины так близко, что от нее шло тепло. — Что-то не складывается. Куда ты собралась?

— Нужно вернуться в лес, на то самое место, где все началось, и Волин отправит меня домой. И все закончится. Будем жить долго и счастливо, каждый в своем мире.

— Я ничего подобного не слышала.

— Ты специалистка по иномирянам?

— Нет.

Судя по сопению, признание кое-кому далось с трудом.

— Тогда откуда тебе знать?.. Думаю, он больше знает, не зря мы с ним сталкивались в библиотеке в том самом секторе. Он, вероятно, лучше меня в данном вопросе ориентируется, раз так запаниковал.

— Ты там тоже кошку съела на книгах про иномирян! И что, попадались тебе истории про возвращение?

— Нет. Но также мне не попадались истории, где суженому плевать, что происходит с его единственной и неповторимой! Где он бросает ее на произвол судьбы и не желает больше ничего о ней знать!

Я развернулась и села на постель лицом к ней.

— Не могу поверить, что это все на самом деле происходит, — сдалась Белка, снова отворачиваясь, как будто я смертельно больна и смотреть на меня без жалости невозможно.

— Ничего, переживу.

— Я хочу поехать с тобой в лес и убедиться, что ты будешь в порядке. И что он сделает все обещанное.

— Нет, — я покачала головой, — он приказал никому не говорить.

— Но ты уже рассказала!

— Да, рассказала, но ему об этом неизвестно. А привезти тебя — это перебор. Он сразу поймет. Вдруг он передумает и откажется отправлять меня домой? Прости, я не хочу рисковать.

От страха даже сердце заболело, чего со мной отродясь не бывало. Что делать, если он вдруг передумает, ума не приложу. В одном Волин прав: меня тянет к нему, вчерашняя ночь — прямое тому доказательство. Стоило всего за руку потрогать — и закончилось простое прикосновение постельной гимнастикой. Значит, дальше будет так же. И однажды это притяжение сослужит мне дурную службу — я просто не смогу сказать ему «нет». Я столько времени мечтала о бесформенном принце, а теперь у него появилась форма — и лицо, и голос, и фигура. И это все преследует меня, мерещится в каждой тени и тянет к себе, как запах парного молока притягивает неразумного щенка, чей пустой живот поджимается от голода, чье маленькое сердце скучает по матери.

— Хорошо, — через время сказала Белка. — Мы должны попрощаться? Сейчас?

Я поднялась — ноги совсем не гнулись — и крепко обняла ее.

— Прощай, Белка. Вы с Лелькой единственные, по кому я буду скучать. Будь счастлива.

— Не хочешь с ней попрощаться? Она вот-вот вернется.

— Нет. И так тяжело. Передай ей, что мне жаль. Жаль, что все вышло так нелепо.

— Мне будет тебя не хватать, но дома ты будешь счастливой. Я буду помнить о тебе, Катя.

— А я о тебе.

Ну вот, снова всхлипываю, хотя куда дальше? Пора закругляться, иначе и успокоительное не поможет. Буду всю дорогу рыдать как белуга, а может, такую ужасную плаксу извозчики и вовсе везти откажутся, чтобы сидений не замочила и не испортила.

— Пожалуйста, теперь уходи.

Белка поняла, что у меня не осталось сил, поцеловала меня по-матерински в лоб и ушла.

Не думать, не думать! Нужно собираться. Что взять с собой? Деньги, конечно, — бесплатно до места не доедешь, а так и брать-то нечего. Карандаш самописный?.. Нет, колдовство пусть останется тут. Накидку возьму, чтобы не замерзнуть, ночью будет холодно. Лыжный костюм из моего мира напяливать смысла нет — до леса нужно еще добраться, а вдруг за сумасшедшую примут? Да и отвыкла я от него, пусть тут остается, не жалко. А больше ничего не хочу, как пришла, так и уйду, голой и босой.

Дорога пролетела как один миг, а за окном все те же серые декорации, словно по кругу едешь. Извозчик сразу понял, куда мне нужно, объяснять не пришлось. И даже не стал интересоваться, что одинокой девушке понадобилось вечером в лесу.

Когда повозка остановилась, я выглянула в окошко. Оказывается, уже практически стемнело. Деревья в лесу стали такие мрачные, как в ужастиках — черные кривые стволы, ветки как скрюченные пальцы, которые тянутся к твоему горлу. Прямо у дороги, в густых пучках сухой спутанной травы белел покосившийся указатель, на одной из стрелок название «Грачи». Я на месте.

— Барышня, вам точно сюда? — крикнул возница.

Вероятно, все же подивился, зачем девушке высаживаться в лесу, где никого живого не видать.

— Да.

Я вылезла из повозки, передала ему монеты, подошла к столбу с табличками и даже не обернулась, когда возница разворачивал лошадей и уезжал. Старое дерево указателей, на которых вырезаны названия населенных пунктов, рассохлось и потрескалось. Сколько ему лет? Дерево почти окаменело от времени. Я постучала — действительно, звук как от камня.

— Катя.

Он стоял за ближайшими деревьями, в сумраке. Длинный плащ скрывал фигуру, а тень — лицо. Меня к нему тянуло просто по-сумасшедшему. К жалкому псу, который даже не понимает, в чем его счастье. А ведь я так легко его приняла, когда узнала! Целиком и полностью. Приняла как самое дорогое! Забыть бы скорее… забыть, как страшный сон.

— Иди за мной.

Он отступил, как будто мы вели дуэль и он сдался раньше, чем пришло время стрелять. Правильно. Топай давай впереди, держись как можно дальше, чтобы даже ненароком мне не пришлось оказываться близко. Не хочу.

Мы шли среди деревьев, кое-где на земле даже сохранился снег. Накидка очень помогла, без нее я вскоре совсем бы задубела. Через время он поднял руки, щелкая пальцами, и вокруг стало светло. Хорошо, что догадался. По крайней мере, ноги не переломаю.

Неужели меня нашли так далеко от города? Тут же глухомань, лес нехоженый, весь зарос, даже я вижу. Как меня вообще отыскали?! Не понимаю…

— Уже скоро, — не оборачиваясь, сообщил он.

Так хочется сказать ему, чтобы больше ничего не говорил вслух! Слышать его голос, пусть и с другими интонациями, — как ножом по сердцу, хоть уши затыкай.

Хотя нет. Потерплю, но просить не буду ни о чем, никогда. Скорее бы все это закончилось!

— Вот, мы на месте.

Волин прошел вперед — между деревьями пятачок пустого места, покрытого похожей на солому хрустящей травой. Кажется, он подготовился — поверху сухой травы насыпан чем-то серым круг со знаками и горящими в воздухе огоньками. Вообще зловеще все выглядело, как подготовка к черному ритуалу сатанистов. Хотя зачем сразу сравнивать со своим миром? В Эруме все иначе. С местным колдовством я редко сталкивалась, а теперь поздно начинать. Хочу, чтобы быстрей все закончилось.

— Что мне делать?

Заминка. Стоит спиной, как будто смотреть на меня неприятно.

— Встань посередине.

Еле расслышала. Куда, интересно, встать? Вероятно, сюда, в круг, на крестик.

— Это долго?

Кажется, он вздрогнул. И снова не обернулся. Вот так уйду, и не заметит.

— Надеюсь, ты не передумал отправлять меня домой? Потому что тут, в твоем обществе, я оставаться точно не собираюсь!

Резко развернувшись, он подошел ближе, остановившись на границе круга. Глаза его потемнели, веки опухли, но держался он спокойно. Действительно, что тут такого — отправить девушку домой? Помочь ей. И себе заодно, чтобы власти и могуществу не мешала.

— Начинай давай! Хватит на меня пялиться!

Зачем делать такой вид, будто вот-вот грохнешься в обморок? Его глаза так расширились, что еще немного — и ему совсем поплохеет.

Сглотнув, он резко вскинул руки и стал странно шевелить пальцами, а потом еще и руками. Вот так они колдуют? Движениями? И бормотанием, судя по всему. Потому что он теперь еще что-то шепчет. Так, будто слова раскалены и жгут ему рот, от них хочется как можно быстрее избавиться, но не выходит. И они снова жгут и жгут, и больно до слез.

Это так колдовство действует?

Какая, однако, ирония! Столько времени прожить в чужом мире и не поинтересоваться колдовством… Скажи кому — не поверят. Это все потому, что я интересовалась только поисками. Поисками того, кого лучше было бы не искать.

О чем я думаю? Скоро я пропаду и больше его никогда не увижу. Ни его губ, которые целовала, ни тела, которое гладила, ни глаз, которые смотрели так восторженно, так нежно.

Слезы расплылись в глазах, а следом расплылось все вокруг. Наверное, ритуал подходит к концу, движения его рук замедлились. Финиш. Финита ля комедия.

Но что это? Он вдруг зажмурился и закричал, так, будто его на части режут. Потом стиснул зубы. Сжал руки в ладони, белые костяшки словно выдавливали кожу изнутри. По его подбородку из прокушенной губы потекла кровь.

В ту же секунду меня пронзила боль. Волина резко, как пинком, отбросило в сторону, прочь от круга, он упал на спину, продолжая держать перед собой сжатые руки. Купол надо мною мгновенно покраснел, как будто налился, напитался кровью. Что происходит?

Он с трудом поднялся, вытирая запястьем бегущую из носа кровь, от чего над губой нарисовались кровавые усы. Его руки сильно дрожали. Он как будто скулил. Что он делает? Что происходит?

Купол наливался алым. А потом пурпурным, по его поверхности словно бежали пульсирующие ручейки крови. Разве так я сюда попала? Я помню только снег и темноту, панический страх, но никакой крови, никакой боли, разрывающей изнутри. А сейчас меня как будто высасывают, выжимают как мокрую тряпку, так, что только кости хрустят.

Кажется, я кричала.

Потом внезапно вокруг стало много, очень много постороннего народа. Они выбегали из темноты и суетились между деревьями, бросаясь то в одну, то в другую сторону. Какие-то люди в форме, по виду сыскари, среди них две женщины с длинными косами. В пятне света мелькнуло бледное торжествующее лицо Бакуни, который остановился сразу же, как увидел крут. А за ним выбежал Лад… Белка?

Откуда?

— Отойти всем от купола! — закричал какой-то мужчина. Сыскари моментально отступили прочь. Боже, как болит… не знаю, что это болит. Может, позвоночник собирается из меня вылезти или кровь решила выкипеть. Женщины могут вытерпеть много боли, гораздо больше, чем мужчины. Но если это будет продолжаться дальше, я потеряю сознание.

Скорей бы.

Во рту тоже кровь, но боли от прикушенной губы не чувствуется. По сравнению с остальной…

— Катя! — Белка кричала и бежала ко мне со всех ног. Купол переливался, сжимался, пульсировал и бился, как огромное нечеловеческое сердце.

— Стой! — Лад попытался ее перехватить, но было поздно — она просто проскользнула мимо его рук и побежала дальше.

— Нет! — кричал главный сыскарь. — Не лезь! Отойди!

Белка вскинула руки — знакомый жест, она собиралась что-то сделать, что-то наколдовать, но не удержалась на краю ямы и заскользила по влажной земле вниз.

Когда на месте круга образовалась яма?! Я же смотрю на них всех снизу вверх! Круг ушел под землю?!

Белка скользила в яму, прямо к куполу, и, несмотря на собственную боль, я задержала дыхание, ожидая и боясь того, что случится, когда она соприкоснется с кровавой преградой. Ничего хорошего, судя по паническим крикам и рывкам сыскаря. Однако Лад догнал Белку, дернул вверх и оттолкнул в сторону, отчего она почти вылетела из ямы, как пробка из бутылки.

Лад не удержался, потерял равновесие и теперь скользил вниз вместо нее, причем гораздо быстрей, потому что весил больше. Он безуспешно цеплялся за корни деревьев, его ноги почти моментально погрузились в жуткий красный купол. Я ничего не почувствовала, а он закричал. Тут уж и другие подоспели, несколько человек в форме что-то колдовали, синхронно размахивая руками, и купол наконец задрожал и лопнул. Лада вытащили наверх и положили на землю. К нему поспешили две женщины, судя по действиям, лекарки.

Волин все это время спокойно стоял чуть в стороне опустив руки и невидяще смотрел перед собой. Он походил на пугало: намотанные тряпки и солому на голове раздувает ветер, однако палке, играющей роль основы, это неинтересно.

— Катя! — Белка бросилась ко мне, рыдая, сползла по земле на попе, как по горке, и обняла. В ее челке застряли сухие листья, а щеки были в грязи.

— Что?..

— Ты в порядке? Ты в порядке?

— Думаю, да.

Боль уже прошла. Я даже толком не поняла когда. Просто она растворилась и ушла, а все происходило так быстро, что я не успела отследить. Только вкус крови во рту, но тоже пропадает.

— Лад! — убедившись, что я цела, она бросилась обратно из ямы. Кто-то помог ей вылезти из ямы, потом вытащили меня, хотя я не сразу поняла, чего от меня хотят, так и стояла внизу, облизывая губы и хлопая глазами. Вокруг суетилось много людей, просто уйма, как в муравейнике. Откуда столько?

Зачем столько людей набежало? Проводить меня в мой мир собрались? Глупости какие.

К Волину тем временем подошел тот самый, главный, теперь он был просто угрожающе спокоен и собран. Он громко сказал:

— Волин рода Трансор, вы арестованы за попытку убийства иномирянки. Протяните мне руки.

Что? Мир покачнулся, вместе со всеми деревьями и со всеми людьми накренился и дернулся, выпрямляясь обратно.

Убийство?

Волин медленно поднял глаза и посмотрел на меня, не обращая внимания ни на сыскаря, ни на окружающий гомон. Его взгляд был как зеркало — чистое, незамутненное, пустое. Ни намека на объяснение, раскаяние, ни тени жалости. Вообще ничего.

Так вот что подготовил мне мой суженый, которому я была готова отдать все, что имела? Сердце споткнулось. Мой день в тот момент закончился, наступил благословенный обморок в ночь.

* * *

Камера была узкой и давила серыми стенами сильнее, чем если бы тебя заперли в ящик, где не развернешься.

Он сидел на койке, уставившись в противоположную стену — спина прямая, раскрытые ладони накрыли колени, — и не шевелился. Он был спокоен. По крайней мере, внешне. Настолько спокоен и невозмутим, что, когда дверь заскрипела и открылась, а в проеме показался отец, даже бровью не повел. Он знал, зачем тот явился: пожаловаться на сына, в очередной раз отругать, напомнить, что его предупреждали миллион раз, говорили, что однажды допрыгаешься, но что толку? Про плевок в лицо родителям, которым ты, щенок, низко отплатил за все, что те тебе сделали. А также сообщить лично, что помощи от рода он больше не дождется. Ничего нового. Ничего действительно важного.

Как она себя чувствует, к примеру, он не ответит, даже если спросишь. Хотя чего спрашивать — если бы Катя погибла, ему бы уже сообщили. В остальном… откуда им всем знать, как она себя чувствует?

— …ты понял?

Гневная отцовская отповедь прошла мимо, но Волин кивнул. Когда-то это злило, в детстве пугало, а сейчас что слушаешь, что нет — все едино.

Отец ушел, и, по крайней мере, стало тихо. К ней нужно привыкать, потому что она теперь будет рядом до конца жизни.

Тишина.

Глава шестая,

в которой героиня перестает уподобляться барану и вспоминает, что женщина и коня на скаку остановит, и в горящую избу войдет, то есть справится со всем сама

Все оказалось до смешного банальным. Меня просветила Лелька, когда навестила у лекарки — той самой, которая откачивала меня зимой, после моего появления в Эруме. Сейчас, правда, лекарка молчала и не улыбалась, зато и лечение было короче. Я очнулась и больше не смогла впасть в милосердное забытье. Распухший язык мешал говорить, так что оставалось только слушать мягкий и участливый голос подруги.

— Я расспросила брата. Сыскари выяснили, что Волин собирался тебя убить. Но просто взять нож и убить — страшно и грязно, не каждый на такое способен. А вот провести ритуал подношения жертвы демонам, которые взамен дали бы ему дополнительную силу, — другое дело. Это не то же самое, не собственные руки пачкать. Мне так жаль, Катя.

Странно, что я не плакала. Совсем. Лелька плакала, тетка Маруся тихо утирала слезы, Белка рыдала, когда я вернулась в общежитие, в свою комнату, где ничего не изменилось, да что там, каждая встречная девчонка прятала при виде меня покрасневшие глаза. А я не плакала — и все тут. Слезы высохли, колодец иссох.

Радетель прислал бумагу, где сообщал, что суд над Волиным назначен через два дня. Случай такой невероятный, что процесс ускорили, ведь сам князь желает присутствовать и убедиться, что Первый сын не избежит справедливой кары. Мое присутствие, естественно, обязательно. Мне не хотелось идти — кто бы знал, как не хотелось! — но пришлось.

Я помню те часы, будто они были вчера. Белка почистила мне форму, гладко причесала волосы и вывела на улицу, где уже ждал радетель. Передала из рук в руки, как несмышленое дитя. Грамадий всю дорогу хлюпал носом и утирал платком глаза, отворачиваясь, стараясь спрятаться, но безуспешно.

— Старый я стал, такой сентиментальный, — оправдывался он, типа я не знала, что дело вовсе не в старости. Причина слез — жалость ко мне, моей несчастливой доле. — Прости.

— Ничего.

— Я понимаю, тебе сейчас очень тяжело. Но на суде тебе ничего не нужно делать, Катя. Сыскари установили нить произошедшего, подробно описали, как развивались события. Тебя даже спрашивать ни о чем не будут. Но если захочешь выступить, скажи, я потребую тебе слова. А так будут говорить только судья и свидетели. Сыскари выступают обвинением. Они же не ошибаются. — Грамадий шумно высморкался, что позволило мне отвернуться, потому что гримаса боли вырвалась на лицо слишком внезапно.

Сыскари никогда не ошибаются, мне об этом говорили с самого начала. С самого моего появления в этом мире! А я все равно не верила. Конечно, суженый, как же иначе. Он же должен по всем канонам осознать свое счастье и подарить мне все, что имеет, — душу, сердце, тело и имущество. И уж последнее, что он должен делать, — убивать меня.

Как такое со мной произошло? Какой невезучестью нужно обладать, если априори счастливая любовь в моем случае обернулась попыткой убийства? Да за что надо мною такое проклятье?

Народу в судебном зале было так много! И вся эта разношерстная толпа замерла, когда мы с Грамадием вошли, задержала дыхание, впиваясь в меня любопытными взглядами. Так и знала… так и знала, что не избежать жалостливых взглядов и шепотков.

— Садись, девочка, садись прямо сюда.

Грамадий нашел место и провел меня, закрывая собой от любопытства присутствующих. Он стал плечом, на которое можно опереться. Я так ему благодарна! Может, он просто делал свою работу, не важно, но он действительно переживал за меня и помогал изо всех сил. Жаль, что исправить главного он не мог, прошлого не изменить.

Волина вывели, когда все расселись и немного притихли, и посадили на лавке напротив судьи. Его руки были исцарапаны и скованы толстенными кандалами, на лице синяки, форма АТМа помята, волосы растрепаны, но сидел он ровно, гордо задрав голову, спина прямая, правда, совсем не шевелился.

— Все в сборе. Начинаем процесс.

Судья — сухонький старичок с ярко-голубыми глазами — действовал очень быстро. Я еще боролась со слабостью, которая не давала даже толком поднять голову, как уже стукнул молоток и для дачи показаний был вызван глава отдела сыскарей — тот самый мужчина, что поймал Волина.

Господин Макарский держал в руке свиток, но почти не заглядывал в текст. Он спокойно и методично пересказывал историю своими словами. Как меня по дурости вызвали из моего мира и бросили умирать и как потом я вычислила призывателя каким-то образом, а он, почувствовав с моей стороны угрозу своему положению Первого сына, решил от меня избавиться. Убить не смог, поэтому решил провести ритуал посвящения демонам, ведь после этого ритуала не остается следов, человек просто исчезает — и все, а искать иномирянку никто не станет. Но сыскарям из достоверного источника вовремя поступила информация о готовящемся преступлении, благодаря чему они успели остановить ритуал. Кто этот источник, вслух не озвучили, но голову даю на отсечение — речь о Бакуне. Белка бы не успела, а Бакуня давно за Болином следил, нашу встречу подстроил и развития ждал, это теперь и индюку понятно.

Следующим вызвали свидетеля — княжеского колдуна-консультанта по иномирянам, который авторитетно подтвердил, что иномиряне никогда и ни за что не могут вернуться обратно в свой мир. Что еще в давние времена самые сильные колдуны Эрума точно определили — в старом мире остается двойник, так что вернуться мы в свой мир просто не можем, потому что для нас не осталось места. Значит, Волин сознательно ввел меня в заблуждение, заставив добровольно встать в круг. А добровольная жертва, не связанная, не сопротивляющаяся, не орущая от ужаса, — это, как говорится, дополнительные баллы.

В какой-то момент меня так сильно замутило, что казалось, я опозорюсь прямо тут и сейчас. Грамадий вдруг бойко сунул мне под нос какой-то вонючий бутылек, я прямо голову отдернула, зато желудок успокоился. Эту штуку он использовал во время процесса еще не раз.

Потом я неудачно повернула голову и наткнулась на взгляд Наяды. Очень красивая в своем темном простом платке и изящном платье, лицо опухшее от слез, милое такое. Правда, ненависти в нем — отравиться можно. Неужели она совсем не слышала выступавшего сыскаря? Неужели не поняла, что произошло? Ведь Волин, имея суженую, собирался на ней жениться и обманывать всю жизнь, иметь вторую семью и детей на стороне — но смотрит с ненавистью она не на него, а на меня? Как такое объяснить?

Ее даже жальче себя самой. Я справлюсь, не могу не справиться, а она навсегда останется такой дурой. Ну и пусть!

— Волин, Первый сын рода Тфансор, не хочешь ли ты сказать слово против? — спросил старичок судья, когда свидетелей выслушали.

— Нет. Все так и было, слово в слово.

Голос был такой спокойный, такой отстраненный. Наяда всхлипнула так громко, что привлекла внимание окружающих. А с первого ряда вдруг встал со стула мощный мужчина и, развернувшись, пошел к выходу, тяжело и гулко топая сапогами. За ним встала и посеменила женщина, по лицу которой текли слезы, но не такие демонстративные, как на лице Наяды, а совсем другие. Мужчина уходил с такой же прямой спиной, как у Волина… и профиль похож.

— Ну и ну, — прошептал ошарашенный Грамадий, качая головой.

Когда пожилая пара удалилась, судья встал и оказался вдруг высоким-высоким. А когда он заговорил, голос загремел по всему помещению, точно усиленный колдовством.

— Волин без рода, — заговорил старичок, — за попытку убийства ты приговариваешься к солдатской службе сроком на шесть лет, с запретом посещать столицу сроком на пятнадцать лет. Твоя колдовская сила в качестве компенсации будет изъята и передана в вечное пользование пострадавшей от твоих деяний иномирянке.

Князь, мощный, только начинающий седеть мужчина, сидевший слева на возвышении, довольно кивнул, уверенно положив руку на круглое навершие золотого посоха — символа княжеской власти.

Это что же такое? Они сказали… они собираются отдать мне его колдовскую силу? Бр-р-р, аж передернуло.

— Я не хочу никакой силы, — пробормотала я себе под нос.

— Молчи, Катя, — радетель крепко, до боли сжал мою руку, видимо, чтобы я не наделала глупостей, не вскочила и не закричала об этом вслух. — Это неизбежно. Колдовскую силу нельзя изъять в никуда. А преступникам ее нельзя оставлять.

— Волин безродный, ты слышал приговор?

Голос почти такой же спокойный, как у подсудимого, как будто из него пропала последняя жизнь. Той ночью он забрал мою жизнь и испортил свою. При мысли о произошедшем, несмотря на все, что случилось, несмотря на то, что он натворил, в сердце тут же зародилась жалость. Отобрать силу, изгнать из столицы…

— Я его слышал.

— Почему судья раньше говорил «Из рода», а теперь сказал — безродный?

Грамадий вскинул голову, не ожидая такого вопроса. Но не зря меня осенило, а своего я не упускаю.

— Почему «безродный»?!

Я наклонилась ниже. Не хочу, чтобы соседи слышали наш разговор.

— Род от него отказался. Его отец ушел со слушанья не оборачиваясь. Значит, у него нет больше Первого сына по имени Волин.

Так вот что за мужчина это был! Его отец, а плакала, не напоказ, а сердцем, его мать. Ни один из них не взглянул в мою сторону. Ни один из них не оглянулся на сына.

— Приговор привести в исполнение немедленно. Увести осужденного и подготовить к ритуалу передачи колдовской мощи, — закончил судья.

Толпа взревела, в воздух полетели какие-то предметы, похожие на свернутые газеты. Народ был доволен зрелищем и вынесенным наказанием.

— Уведи меня, — я вцепилась в Грамадия, закрыв глаза и сжимаясь, как будто от этого уши перестанут слышать. Если радетель поможет мне сбежать, возможно, удастся спрятаться и не принимать эту силу. Его силу. Во всем происходящем такой привкус, будто я вампир, только энергетический. И сейчас я выпью его колдовскую силу — последнее, что ему осталось после суда, после изгнания, после того как род от него отказался, — и словно нанесу ему решающий удар, от которого невозможно оправиться.

Да, я знаю, все знаю! Нельзя жалеть преступника, человека, который сделал свой выбор! Сам, без давления довел себя до такого конца, но…

Нет, не вздумай!

Грамадий обнял меня за плечи и повел в другую дверь, не туда, куда выходила радостная толпа, шумно обсуждающая невиданную весть — на солдатскую службу осудили не абы кого, а бывшего Первого сына! Это вам не лавочник и не пахарь. За попытку лишить жизни суженую! Это просто в голове не укладывается!

Не укладывается, верно. Так отчего же ноет дурное сердце?

Сколько раз я смотрела телевизионные передачи про женщин, которых избивали мужья, выбивали зубы и ломали кости, а женщины все равно к ним возвращались. Жалели их. Почему? Почему они ломали свою жизнь, жизнь своих детей, но продолжали жить с этими нелюдями? Мужчинами их назвать язык не поворачивается.

Разве я хочу быть такой же? Жалкой, слабой, зависимой от морального и физического насилия жертвой?

Давай посмотрим на ситуацию со стороны. Что, если бы я узнала свою историю из чужих уст? Как бы она звучала? Вот голые факты: парень вызвал девушку и бросил беспомощную умирать в лесу на морозе. Потом, когда она чудом выжила, старательно скрывался. Потом не сумел совладать с похотью и решил поразвлечься, после чего предложил ей место любовницы и цинично объявил, что намерен и дальше встречаться со своей полезной в отношении связей и равной по положению будущей женой. Уничтожил морально. И после всего, когда девушка от этой сомнительной роли отказалась, он принял ее фразу — «Все равно все узнают» — за прямую угрозу и решил ее убить. Но так, чтобы польза была, то есть провести болезненный ритуал, который позволит ему стать сильней, напитаться дополнительной колдовской мощью.

И после всего этого что думает девушка-жертва?

Ответа не требуется. Она может или сломаться, раз и навсегда, или сделать правильный вывод, перестав прельщаться иллюзиями.

Первому варианту не бывать. Нет, я не собираюсь ломаться, я собираюсь жить в этом мире, раз уж мне не суждено вернуться обратно максимально комфортно. И колдовская сила поможет мне получить то, что я заслужила. Быть словесником в Эруме — не самая завидная доля для женщины, которой некому помочь. Грамадий помогать вечно не станет, по окончании АТМа меня отправят в свободное плавание.

Но, обладая колдовской мощью Первого сына, я смогу получить другую профессию, более денежную, более важную. Смогу сделать свою жизнь достойной.

— Не вздумай даже отказываться! — твердил Грамадий, ведя меня по коридору, и язык почему-то не поворачивался объяснить, что я уже не собираюсь отказываться. Нужно думать о том, как жить дальше, потому что моя жизнь продолжится, я не позволю ему ее сломать, как бы там ни было, поэтому колдовская сила мне пригодится.

Нас встретил какой-то мужчина в одеянии, похожем на монашескую рясу, даже веревкой был подпоясан, и голова лысая.

— Ну как, — напевно поинтересовался он, — силу сейчас будем брать? Готовы?

— Да-да, мы готовы, — торопливо вылез вперед Грамадий.

— Тогда ждите.

Мужчина ускользнул и закрыл за собой дверь, а мы остались вдвоем в коридоре, где у стены, к счастью, имелась длинная лавка.

Было очень тихо. Что там сейчас происходит, в комнате, куда нас не пустили? Что бы там ни было, обошлось без звукового сопровождения. Это больно? Что ты чувствуешь, когда из тебя вытягивают самое дорогое? И я не о любви к суженой, а об единственно важном для Волина — власти. Он уже стал никем, а из комнаты выйдет даже не колдуном.

Время как-то изменило свой бег, перестало вести отчет. Раньше бы я изнывала со скуки, не зная, куда себя деть, потому что терпеть не могла ждать, а теперь… какая разница, где сидеть? Тут ли, в комнате в общежитии, на улице или на лекциях?

Дверь открылась, когда радетель широко зевал и пытался удобней прислониться к стенке, видимо, времени прошло порядочно.

— Заходите, — донеслось оттуда.

Грамадий подскочил и засуетился, уступая мне дорогу и заодно поторапливая. Может, ждал сопротивления, но упираться я не собиралась.

В длинной комнате было светло и пусто, в дальней стене — две закрытые двери. Беленые стены, деревянная мебель, два больших стола, явно не обеденных. И никого. Его увели так, чтобы мы не столкнулись. Коротко кольнуло в сердце. Почему? Не надеялась же я, в самом деле, увидеть Волина? Еще раз, напоследок, пусть даже мельком, пусть вскользь. В любом случае, в комнате только лысый монах. Впрочем, «монах» — не точное определение. На руках и на шее у него завитые спиралями сухие травы, а креста нет.

Я отвела глаза. Я так устала! Ничего не хотелось, но нужно закончить начатое.

Процедура передачи силы была короткой и невзрачной. Псевдомонах повесил мне на шею белый кристалл на грубой веревке, из которой во все стороны лезли нитки, а потом, мыча себе под нос, качал как маятником каким-то деревянным шаром, натертым до блеска, как будто гипнотизировал.

Никакого прибавления сил я не чувствовала, разве что сердце стучало медленнее от его усыпляющего бормотания.

Бац! В конце меня изнутри взорвало свежим ощущением чего-то радостного, сладкого, вкусного. Псевдомонах отдернул руку с медальоном и устало вытер рукавом пот со лба. В крови бурлила, остывая, сладкая свежесть — колдовская мощь. Вот она, оказывается, какая… Очень приятная. Да что там приятная! Ощущения просто крышесносные! Как будто энергетик выпила!

— Сейчас пройдет, всего несколько секунд, — тяжело дыша, произнес псевдомонах. А я и не заметила, что он устал. Казалось, что тут такого — стой себе да шаром качай, — а он вон как вымотался. — Это ощущение взрыва, будто тебя искупали в солнечных лучах, пахнущих свежими фруктами, получилось оттого, что мощь вошла в тебя сразу, одним куском. Потом она усмирится, рассредоточится по телу. Обычно ты будешь чувствовать лишь легкий аромат и еле заметное тепло в груди. Распишись в получении.

Он поднес к моей руке грамоту на дощечке и самописный карандаш. Текст гласил, что я подтверждаю передачу колдовской силы, изъятой у Волина безродного и переданной Екатерине иномирянке в качестве компенсации за все неприятности, которые ей причинили во владениях князя Илиаса Седьмого.

Надеюсь, ему не было больно, когда силу отнимали…

Я тряхнула головой и размашисто подписала.

— Ах, как я рад! — щебетал Грамадий, провожая меня в общежитие. — Несмотря на неприятности и способ получения, я ужасно рад, что ты теперь колдунья. Словесник, конечно, почетная профессия, но не очень доходная. А теперь ты сможешь устроиться гораздо лучше. Научишься пользоваться силой, подрастешь, привыкнешь… Замуж выйдешь, детей… — он прервался, с ужасом вытаращившись на меня. Сболтнул лишнего, согласна, но зря он так боится меня обидеть или задеть. Внутри пусто. Мне не жалко себя, не жалко Волина, просто тень какой-то досады на то, что все сложилось так глупо. И больше ничего.

— Жду в субботу на ужин, — напомнил Грамадий, высаживая меня у ворот АТМа. — Но если нужно, приходи раньше.

В общежитии все было по-прежнему. Я шла по коридору, и стоило девчонкам меня заметить, как они сразу замолкали, провожая долгими взглядами, как мученицу, которая тащит в гору крест. Правда, сегодня многие косились с интересом — новости о передаче силы расходятся быстро. Но я не готова ни с кем говорить. Лучше опустить глаза, пройти в комнату и упасть на кровать. Правда, плаща больше нет… его плаща больше нет, я попросила Белку его выбросить, потому что сама не смогла.

Надо же… на глаза навернулись слезы. Не может быть. Из-за плаща?!

Я прикусила губу, чтобы не разрыдаться, и добралась наконец до своей комнаты. Быстро зашла и заперла за собой дверь. Но расслабиться не успела, как в дверь уже колотили.

— Катя, открой, это Белка!

— Оставь меня.

— Катя, тебе нужно поесть. Открой, все равно не отстану.

Открывать ей я не собиралась. Еще чего. Хочу покоя, просто лечь, отвернуться к стенке и закрыть глаза. Жаль, что нет плаща: я к нему так привыкла. Он воплощал мою мечту, сказку, в которую хотелось верить, и мне было хорошо там, в начале пути, когда впереди расстилались просторы, когда нужно было всего-то найти свое счастье и наступит утопия.

А теперь я его нашла. «Счастье», в смысле. И что там дальше? Что дальше-то?

Легко уйти в мир своих ужасных страданий, затеряться в одиночестве, когда тебя не трогают. Но как это сделать, если в дверь барабанят с сумасшедшей силой и не вынесли ее до сих пор только из-за наличия крепкого колдовского замка?

Нет, сил нет терпеть, отвлекает.

— Оставь меня в покое! — заорала я, подскакивая с кровати.

— Нет! Открывай!

И очередной удар. Бедная моя дверь, несчастная. Придется открывать.

Белка вошла с видом завоевателя, покорившего всех недругов, в руке у нее была глубокая миска, от которой шел пар. Еду принесла. Отодвинув стул, она поставила миску на стол, вынула из кармана салфетку, в которой лежали ложка и кусок черного хлеба.

— Садись, — кивнула на еду.

Дверь нужно закрыть, пока еще кто-то не пролез. Перед Лелькой я вообще не смогу ее захлопнуть, рука не поднимется. Но успела, повезло. И вот мы вдвоем, я настороженно смотрю на Белку, которая устроилась на кровати с тем самым видом, подразумевающим, что уходить она никуда не намерена.

— Будешь меня жалеть?

Она медленно кивнула, но хоть не сказала ничего. Будет меня жалеть по-любому, сколько ни проси об обратном. Даже если ни слова не скажет, промолчит, жалеть все равно будет. Как и все остальные. Кроме Наяды, которая теперь мой первейший враг, и, вероятно, оставшихся Первых сыновей, лишившихся друга. Но если подумать — какие они друзья? Просто все родились в рубашке и общаются с себе подобными. С кем еще им общаться?

— Не уйду, пока не поешь.

— А потом уйдешь?

Я понюхала — пахло очень вкусно.

— Да. У меня и своих дел предостаточно. Караулить тебя неохота, но если нужно, я могу с тобой посидеть, пока не уснешь.

— Посиди, пожалуйста.

Вот этого я от себя и сама не ожидала. Вдруг стало понятно, что за окном темно, что уже ночь и вскоре общежитие затихнет, а я буду одна, совсем. И одиночество вовсе не так привлекает, как до прихода Белки. Там ведь ничего нет.

Там пустота.

Но я-то живая!

Рагу, видимо, готовила Лелька — я уже по вкусу узнаю, из нас только она одна умудряется так потушить овощи, чтобы те таяли во рту.

— А где Лелька?

— Она на дежурстве в госпитале АТМа, к нам должны перевести часть больных из-за ремонта главной городской больницы. Завтра только будет. Ты ешь и ложись спать, Катя, утром проснешься и начнешь жить дальше.

— Да.

Рагу закончилось очень быстро, а потом глаза сами собой слиплись, так что я и не помню, как заснула и когда Белка ушла.

Утром жутко не хотелось вставать. Ведь у меня есть оправдание, чтобы не идти на занятия, верно? В моем положении можно и прогулять денек-другой, и все поймут. Пожалеют и скажут, покачивая головами: «Да, столько пережить… Бедная девочка, неудивительно, что она не может выйти из дому».

Именно эта мысль и заставила вскочить и начать собираться. Я не буду себя жалеть. Я не стану прятаться. Ни от людей, ни от себя самой, ни от произошедшего. Не стану уподобляться хрупкой веточке, которую любой сапог раздавит.

Правда, на кухне мое появление вызвало такой ажиотаж, что пришлось напрячься, чтобы не сбежать. Буду принимать происходящее как испытание силы воли. Не отступлю, не сбегу. Утром я должна завтракать, каждый день хорошо питаться, чтобы было достаточно сил.

Белка кивнула на соседний стул. Мы молча выпили чай и съели хлеб с сыром, потом договорились встретиться на обед и разошлись по своим занятиям.

На лекции при моем появлении все тоже замерли. Пришлось сделать каменное лицо и только повторять, что это скоро пройдет, что завтра будет легче, уже завтра никто не будет пялиться.

— Катя, ты? — удивилась наставница.

Я села на свое место.

Сегодняшняя лекция была о способах увлечь учеников своим предметом. О различных играх, интересных мелочах и поощрениях. Конечно, для этого предмет нужно было любить самим, а я вдруг прикинула и поняла, что не испытываю особой любви к обучению. Раньше мысль как-то воодушевляла, а теперь при мысли, что придется всю жизнь учить детей, почти пугала.

Чему я могу научить? Да еще детей, изначально счастливых существ, которых нельзя лишать детства. Какой учительницей я стану? Злобной, вечно недовольной всем мегерой с поджатыми губами, которая думает не о детях, а только о собственных пустых вечерах? Которая боится идти домой, потому что там ее никто никогда не ждет?

Я не способна сделать никого счастливым.

И да… кое-что выпало из головы. У меня ведь теперь есть колдовская мощь. Конечно, наставница странно смотрит, она не ожидала моего возвращения. В перерыве она подозвала меня и прямо сказала:

— Почему ты все еще здесь, Катя? Тебе нужно подойти в деканат и получить перевод на новое направление. Словесник с силой уровня Первого сына… пустая трата ресурсов. Чему я могу тебя научить? Тебе прежде всего нужно учиться управлять новыми способностями, а этому может научить только колдун.

— А если я не научусь? Что, сила будет вырываться и взрывать все вокруг? Я стану опасной для окружающих?

— Нет, что ты. Сила просто уснет — и все. Но это глупо — не использовать то, что у тебя есть.

На обед я шла, понимая, что она права. Смысл посещать прошлые занятия? Мне нужна другая профессия, нужны другие учителя и другая информация.

Я не буду учить детей. А что буду? Это и предстоит решить.

В обед, хотя кухня была забита под завязку, на меня уже не так сильно косились. Белка опаздывала, пришлось решить за двоих и жарить омлет. И нарезать салат из зелени. Думаю, от такой еды она не откажется.

Но Белка, кажется, даже не заметила, что я положила в ее тарелку. Смела не глядя. Мы почти закончили обедать, когда пришла Лелька. Кстати, я ее уже пару дней не видела, последний раз мы встречались еще до суда. Она ко мне заходила, как и Белка, покормить.

Лелька сделала себе чай и, отказавшись от основного блюда, ограничилась салатом. Она подсела к нам и стала делать руками непонятные пассы, пока Белка не догадалась, что это такая просьба поставить тихушный купол. Щелчок — и нас окружила тишина.

— К нам из городской лекарни перевели вчера семь человек. Один из них — Лад, — не повышая голоса, заявила Лелька.

Я, честно говоря, вздохнула с облегчением, потому что боялась, как бы разговор не зашел о моей скромной персоне и как бы снова не пришлось гнуться под тяжестью чужой жалости.

— И? — чересчур ровно спросила Белка.

— На случай, если тебе интересно.

Ах, как приятно, когда вокруг бурлят чужие страсти, не задевая твоей замученной души. Я прямо почувствовала, как расслабилась и расплылась в улыбке, насколько она была возможна в моем жалком положении. Какая красота!

— Как он?

Белка села прямо, приготовившись слушать.

— Он вне опасности, в больнице его вылечили, а к нам отправили на реабилитацию. Это почти чудо, вернее, это работа нескольких целителей высокого ранга, только потому ему сохранили ноги. Но он до конца жизни будет хромать. Через несколько дней его уже выпишут, он вернется к занятиям. Пока же он очень слаб, его усыпили перед дорогой, чтобы он легче перенес транспортировку, все же травмы серьезные. И знаешь, о чем он первым делом спросил, когда очнулся? — рассказывала Лелька. — О тебе! Спросил, все ли с тобой в порядке. А ты…

— А что я? — Белка отвела глаза.

— А ты не спрашиваешь о его здоровье, хотя прекрасно знаешь, что его привезли. Знаешь ведь, да? Это все знают, а у тебя уши есть, сложно не услышать то, о чем вся АТМа судачит. О том, как он тебя спас. В общем, я ответила ему, что с тобой все отлично, но мне жаль, что с его ногами такое произошло. А он усмехнулся и сказал, что это ничего страшного, правда, глаза закрыл и голову откинул на подушку. «Я же Первый сын, — сказал он, — меня и хромого на руках будут носить. Вокруг меня всегда будет свита и не будет отбоя от женщин. Так что не надо меня жалеть».

Белка начала открывать рот, собираясь что-то ответить.

— Даже не вздумай сейчас что-нибудь ляпнуть в своей обычной снисходительной манере судить! — отрезала Лелька, выглядевшая в своей праведной злости просто шикарно. — Вокруг тебя что, толпы парней и все они наперебой кричат: «А давай я пожертвую своей жизнью ради тебя? Нет, я! Нет, я!» Так что, думаешь, много будет в твоей жизни таких? Первый сын, который, не думая, бросился спасать жизнь никому не известной ведуньи. Ха! Никогда и никого. А ты его даже не навестила. Если честно, Белка, ты меня просто разочаровала. Твоя неблагодарность… я думала, ты другая.

Лелька покачала головой и встала, даже не допив чай. Тихушный купол звякнул и пропал.

— Я отдыхать, с утра опять на смену. Устала жутко. В комнате доем.

Еда так повлияла или что другое, но мне тоже захотелось спать. Все равно на занятия возвращаться бессмысленно, а преподаватели, которые могут решить мою дальнейшую участь, пока заняты со студентами. Можно смело отдохнуть пару часов и идти перераспределяться. Как раз все освободятся, да и в голове прояснится.

Добивать Белку я не стала, хотя с каждым словом Лельки была согласна. Некоторым и мечтать не приходится, чтобы ради них рискнули жизнью. А некоторым на это как будто плевать. Или не плевать? Стоит только посмотреть на ее растерянное лицо, как понимаешь — шансы есть.

Ай да Леля, ай да молодец! Вот уж настоящая лекарка: раз — и как отрезала! Чего не вернешь, о том нечего мусолить да жалеть (это про меня). Раз истерика — врежь, чтобы поумнела (это про Белку).

Не прощаясь, я отправилась в свою комнату: Так тихо… в общежитии редко бывает тихо, тем ценнее эти короткие одинокие часы. Жаль, плаща нет, чтобы укрыться. Странно как, о Волине я не думала с утра, а вот о его плаще вспоминаю и жалею каждый раз, когда вхожу в комнату. Когда вижу свою пустую кровать.

Впрочем, отсутствие плаща не помешало быстро заснуть.

Разбудил меня шум в коридоре — соседки вернулись с занятий. Как раз вовремя. Умывшись и причесавшись, я отправилась в деканат. Солнце, которое утром светило издевательски ярко, сейчас приглушилось серенькими облаками.

На небо я и пялилась, когда споткнулась, что весьма закономерно, если не смотреть под ноги. Пришлось остановиться.

Впереди на дорожке в то же время показались Гурьян и Бакуня.

Первые сыновья. До сих пор жаль, что мой суженый не Гурьян. Ну, физически он, конечно, не вызывает и сотой доли того сумасшедшего отклика, как Волин… только что от этого отклика толку? Зато ему можно довериться. А насчет Бакуни… Я сразу поняла, что не мое, и теперь только больше уверяюсь каждый раз, как смотрю. На его лице было столько злорадства, когда Волина поймали. Столько торжества. Вот кто его заложил!

И вот она — двоякая женская природа во всей красе. Радоваться должна, что заложил, ведь это спасло мне жизнь, а мне обидно за существование на белом свете таких паршивых друзей.

При виде меня Гурьян встал посреди тропинки как вкопанный.

— Я пойду, некогда лясы точить.

Бакуня опасливо кивнул и пошел прочь.

Ну что, Гурьян? Что стоишь, смотришь? Будешь меня обвинять? Или жалеть? Даже любопытно стало: что же он выберет?

Гурьян судорожно втянул носом воздух и побелел.

— Что? — тут же взорвалась тишина моим гневным голосом.

— От тебя запах его силы, — почти прошептал он.

— Моей силы. Теперь она моя!

— Да, я знаю.

— А ты, я вижу, невесел. Не то что Бакуня. Вот уж кто счастлив, что В… его повязали. Не гадко с ним рядом идти?

— Они… поссорились недавно. Бакуня говорит, из-за Волина его стража городская взяла на месте преступления, отец еле отмазал. А Волин успел смыться и бросил его. А как оно на самом деле было — кто его знает.

— И что же?

— Бакуня, конечно, виноват, и мы об этом помним, ты не думай. Но что он? Нам не рассказал — это да. А так всего-то и сделал, что про тебя угадал и решил вас свести. Он же Волина не заставлял колпак жертвоприношения над тобой ставить. Это его выбор.

Подбородок у него вдруг мелко задрожал. Не ожидала такого от взрослого, сильного молодого человека, Первого сына, ученого колдуна. Трясется как щенок.

— Я понимаю, Катя, просто это так неожиданно произошло. Никто из нас о тебе не знал. Если бы только он хоть кому-то рассказал, хоть с кем-то поделился! Мы смогли бы его убедить, что таким даром нельзя разбрасываться. Но он все в себе, всегда все скрывал, ни малейшей слабости на людях, даже перед друзьями — так его воспитывали. Никто даже не догадывался. Если бы мы только знали! Я не могу представить, не могу понять, почему он это сделал, зачем так сглупил…

— Ты что, его оправдываешь? — снова кто-то сварливо спросил моим голосом.

— Нет, что ты! Просто… просто пытаюсь пояснить, что он совсем не такой уж злодей, в нем есть и хорошее.

— Не такой уж злодей?! Он пытался меня убить! — процедил мой голос сквозь зубы. — Пытался меня убить!

— Тогда, в лесу… Мы все это сделали, все провели обряд. Конечно, просто баловались. Ну кто поверит, что боги могут лично тебе из другого мира суженую доставить? Тогда, после обряда, есть миг, когда ты закрываешь глаза, и тебе дают ответ. Сейчас-то мне уже легко вспомнить. Сейчас я вижу — тогда, когда мы все глаза открыли, в центре костер, Волин как онемел. Мы ржем как обычно, вином обмениваемся, а он стоит, в огонь уставился. Ты чего, его спрашиваем? А он головой дернул и снова к нам. Скалится, а глаза буйно горят. Его как будто колотит, я подумал еще: холодно, может, стало?

Если бы я только понял, если бы догадался! Волина могло в холод бросить только от чего-то непоправимого. Я его где-то могу понять, ну, что он решил скрыть твое появление. У него же род — один из трех сильнейших в наших землях. У него вся жизнь наперед расписана. Он должен делать то, что должен, и никак иначе. Ни шагу в сторону, как бы ни хотелось, ведь за тобой весь род. Я же знаю, сам в таком положении. Взять вдруг да обрубить все свои корни, привести тебя и сказать — это моя суженая… Да такое бы началось! Его бы сожрали с потрохами! Провел ритуал, как посмел? Нарушил слово о женитьбе — позор! Чужачку хочешь сделать главной над женщинами всего нашего рода?

Да кто на такое пойдет? У каждого из нас было время, когда мы пытались противиться, вели себя вызывающе, дрались, воровали… не знаю, девок портили. Но иного пути нет для Первых сыновей — мы будем отвечать за свой род, мы с этим родились, понимаешь? И у нас нет выбора, это невозможно. Как тебе объяснить? Как бы тебе объяснить, Катя, чтобы ты поняла?! — почти в отчаянии спросил он.

— Ушам своим не верю, что ты его оправдываешь, — я даже задохнулась. К чему мне теперь все эти подробности, зачем они?!

Он вдруг сдулся.

— Да, прости, — убито проговорил Гурьян, повесив голову.

Он что, плачет? По лицу текут слезы. Нет, это перебор. Бегом отсюда, бегом, пока не поздно!

В лицо бил злой ветер, перед глазами мелькали колючие кусты, острые камешки на дорожке и драные обрывки серого неба. Собственное дыхание било в ушах набатом.

Что это за человек такой, по которому плачет Гурьян? О ком он так горюет?! Тот, кто ответил за свои поступки на суде, недостоин слез. Но Гурьян как будто знал его иным, таким, каким я уже никогда не узнаю. Он знаком с другим Волином, с тем, по кому не стыдился плакать.

Стоп!

Нет, это просто еще одна ступень, через которую нужно переступить. Как через жалость, как через боль и тоску по несбыточному. Просто нужно взять себя в руки и переступить, не думать, не обращать внимания. Мужские слезы бывают такие же пустые, как женские.

Все, все хорошо.

Я поправила волосы, одежду. Запыхалась немного, но зато деканат напротив, не заметила, как добралась. У меня дело, которое нужно решить, так что не стоит забивать себе голову. Просто делай что должно, и будь что будет.

Народная мудрость самая верная. С глаз долой — из сердца вон. Время лечит. Ученье и труд все перетрут. И что там еще, не знаю, вспомню как-нибудь на досуге и буду твердить — возможно, поможет.

В деканате меня, кажется, ждали. Сам Алкан и Наставник отдела атаки. Оба были в возрасте: Алкан седой, а атаковик еще бодрился, скорее пожилой, чем старый. Лица обоих были крайне серьезными.

— Да, Катя, ты вовремя. Проходи, садись, нужно поговорить.

Кабинет Алкана выглядел, по моим меркам, довольно странно, хотя я вроде уже привыкла к местным интерьерам. Беленые стены, пол из камня, мебель из дерева с чугунными деталями и обивкой из пестрой ткани. Как будто в странном музее.

Ну, эта кушетка мне подойдет. Как хорошо наконец сесть.

— Мы как раз рассуждали с господином Алканом на тему твоего дальнейшего обучения. Тебе нужно сменить курс.

Наставник атаки сидел, положив руку на стол, то и дело тихонько стучал по поверхности пальцами.

— Да, я тоже поэтому пришла. Подумала… стоит ли ходить на прежние лекции, раз у меня уже…

Я запнулась.

— …сила Волина, — спокойно закончил за меня наставник атаки. — Тебе придется привыкнуть говорить на любые, даже самые скользкие и неудобные темы спокойно и отстраненно. Колдун выше всего, выше страстей, иначе они поглотят его с головой. Так вот, Волин был атакующим колдуном, но что получится из тебя, пока неизвестно.

— Почему?

— Я объясню тебе подробно про трансформацию силы позже, сейчас не будем отвлекаться от более важного вопроса. Нам следует определить, на кого теперь тебя обучать, к чему склоняется перешедшая к тебе сила.

— Да, хотелось бы решить, потому что получается, фактически мне нечем заняться.

Он кивнул.

— Ты чувствуешь силу, которая теперь в тебе?

— Не знаю. Наверное, нет.

— Совсем?

— Совсем нет. Ничего не чувствую.

Кажется, они удивлены, по крайней мере переглянулись красноречиво.

— Я ничего не знаю о силе. Объясните, что должно было произойти? Когда мне передали силу, в теле произошел как маленький взрыв света и тепла, но он растаял, и больше я ничего подобного не чувствовала.

Они думали, вероятно, минут пять.

— Кажется, все не так просто, как мы ожидали. Сила в тебе, она рассредоточена по всему телу, окружает тело как вторая кожа, пронизывает насквозь невидимыми лучами. Тебе нужно найти ее. Нужно суметь собирать ее в одной точке.

— Где?

— Обычно в ладонях, в пальцах. Руками направлять силу легче, чем ногами или головой. Так что собирай в руках. И пока ты не соберешь ее в целое и не покажешь нам, мы не сможем определить ее суть и предложить новое обучение. Сейчас твоя основная цель — почувствовать свою мощь и определить ее природу. Занимайся этим сама, каждую свободную минуту, и советую поторопиться. Чем дольше сила не используется, тем полнее рассасывается. Будешь тянуть — не сможешь собрать ее никогда. Ты должна вызвать колдовскую мощь, понимаешь?

— Но как это сделать? Существуют ли способы? Вы можете посоветовать мне что-нибудь? Может, какие-то учебники или советы из вашего личного опыта?

Наставник атаки покачал головой:

— Нет никаких советов. Каждый колдун индивидуален, общего у них только специализация, но и тут каждый действует по-своему. Колдовская сила рождается с ребенком, и только он знает, чувствует на подсознательном уровне, как ею пользоваться. С тобой сложнее, ты получила силу извне. Обычно силу передают колдунам, которые уже управляются со своей и просто становятся сильней.

— Но как тогда мне быть? Я понятия не имею, что делать, а вы не можете ничем помочь!

— У тебя есть большой плюс, коими они не обладали. Тебе передали силу суженого, а у вас есть что-то общее, на том, личном слое чувствительности, который между миром и людьми. Канал связи с богами, распространившийся на ваши души. Эта сильнейшая связь легко может укротить силу, которая признает хозяевами обоих.

Боль от его слов резала как острой бритвой.

— Я заговорился. — Заметив выражение моего лица, наставник атаки слегка побледнел, но взгляда не отвел. Как и я. — Ты сможешь собрать эту силу. Катя, иди и сделай это.

Алкан кивнул, позволив удалиться. За все время он не произнес ни слова, только постоянно кивал и покачивал головой. Надо идти домой и думать, ничего другого не остается, они сказали все, что собирались.

Просто отлично! И как мне собрать эту силу? Как мне найти хотя бы ее следы? Уединение, медитация, обращение в себя. Наверное, только так можно изучить границы своих мыслей, возможностей и найти потерянное. Начать бы с потерянного счастья да спокойствия…

Весь вечер и весь следующий день я просидела в комнате, пытаясь найти и поймать хотя бы след колдовской мощи, которой, по их словам, во мне немерено. И не смогла.

Где она, сила? Ни тепла, ни щекотки, ни ощущения, будто по коже, или под кожей, или по венам движется что-то мягкое и будоражащее, как объяснила появление силы Белка. Ничего. Я пуста, как выжатый лимон.

Могла ли сила просто просочиться сквозь меня и уйти в никуда? Ведь я не хотела ее, а Волин не хотел меня. Сила — его часть, которая тоже может меня просто не хотеть.

Черт!

От злости в конце концов стало трясти, и я готова была тренироваться до посинения, но ничего не помогало. В итоге на третий день я не вышла обедать. Неподвижно лежала на кровати, тупо уставившись в потолок. За окном щебетали птички, сквозь закрытые шторы просачивался ласковый свет весеннего солнца, и это невыносимо бесило. Я тут как в склепе, пока остальной мир живет и радуется жизни. А я погружаю себя во мрак и беспросветность, потому что не вижу смысла действовать иначе. Я ничего не могу изменить. Кто там говорил, что главное — не опускать рук и добьешься всего, чего заслужил? Какая глупость! Просто иногда от тебя ничего не зависит.

— Катя, ты тут?

В дверь постучала Леля.

— Да.

— Пошли обедать.

Обижать Лельку не хотелось, да и пообедать нужно, а то вот так начнешь забывать о еде день, другой, пятый, а потом — раз! — и ты уже тощая, слабая, и при виде тебя только и хочется, что рыдать от жалости. Быть предметом жалости отвратительно!

На кухне почти никого не было, мы припозднились.

— А где Белка?

— Хм.

И весь ответ. Видимо, Лелька сплетничать не в настроении. Суп зато сварила отличный, густой, ароматный, даже аппетит проснулся.

За спиной тихо переговаривались девчонки, в желудке от наваристой жидкости стало тепло и приятно, и даже солнечный свет, льющийся в окно, перестал раздражать своей жизнерадостностью.

В коридоре загремело. Все присутствующие дружно обернулись к дверям. Я успела увидеть, как Белка пробегает мимо и исчезает, судя по звукам, в своей комнате.

— Леля?

Видеть Белку в таком настроении довольно жутко, а жути мне своей хватает. Хочу, чтобы вокруг были только счастливые девушки, особенно когда они этого заслужили.

— Доедай, и ты посуду моешь, — спокойно ответила Лелька. — А вечером сегодня мы идем в таверну, я заказала отдельный кабинет.

— Зачем? Мне вовсе не хочется веселиться.

— Мы не веселиться. В наших жизнях все наперекосяк. Нужно собраться и обсудить, что с этим делать.

— Почему не здесь?

— Народу много и постоянно отвлекают. Просто будь готова к сумеркам выходить. Мы будем только втроем, можешь не наряжаться и не нервничать. Просто посидим в одиночестве. И кстати, на отдельный кабинет мы скидываемся, с тебя пять монет.

Она протянула руку и зашевелила пальцами. Нехило так, пятнадцать монет за вечер в таверне!

— Ужин хоть включен?

Последняя попытка отказаться. Заранее обреченная, но меня не переделаешь.

— Конечно! Из трех блюд. И вино тоже.

Занавес.

В сумерках я была готова идти в таверну на посиделки, где никого, кроме нас троих и вина.

Арендованная комната оказалась большой и теплой, не в плане температуры, а в плане ощущений. Дерево, выцветшее до белизны, огромный камин и крепкий большой стол с удобными стульями или, скорее, креслами. Освещение — три свечи и камин, создающие дополнительный уют, прямо как на картинках. Синие занавески с белым виноградом. Еды на столе было немного. И хорошо, едим мы в последнее время как птички, даже Лелька.

Белка, которая молчала всю дорогу, сразу же уселась за стол и напоказ сложила руки на груди. Я села рядом, чувствуя, как в комнате сгущается напряжение. Дурацкая идея пришла Лельке в голову! Если подумать, разве можно заставлять идти в трактир того, кто этого не желает? Она Белку почти волоком тащила, и вот что мы имеем. Какая может быть радость от общения с источающей злость девицей?

— Не надо на меня так смотреть, — огрызнулась Белка.

Я отвела глаза.

Лелька села напротив и взялась за кувшин с вином. Налила всем в глиняные высокие кружки до краев и аккуратно поставила перед каждой.

— Не знаю, как и кто теперь Катя, а ты, Белка, в курсе, что я вообще-то лекарка и чувствую, что следует делать, чтобы человек выздоровел. Так?

Та упрямо молчала и дула губы.

— Так?! — слегка повысила голос Лелька, хватая свою кружку и сжимая со всей силы.

Белка недовольно кивнула.

— Вот и получается, — Лелька заговорила тихо и задумчиво, но перебить невозможно, так только у нее получалось, — что каждая из нас попала… как бы сказать… туда, откуда сложно выбраться. Мы остановились и не знаем, куда дальше идти, как правильно поступить. Руки опускаются, проще всего ничего не делать, оставить как есть, вдруг само собой пройдет. Но не пройдет, нет. Думаю, будет проще, если мы просто расскажем, что у нас пошло не так, хотя принуждать никого не будем. Можете помолчать. Знаете, что не так у меня? — Она передохнула и решительно отпила из кружки. — Это ощущение копится, накладывается друг на друга каждый день, и его уже некуда прятать, оно выпирает изо всех щелей. Дело в том, что я боюсь лекарства. Просто до дрожи. Боюсь становиться лекарем. Всю жизнь мечтала быть лекарем, людей лечить… а теперь боюсь. Мне всегда казалось, что это такая светлая и легкая профессия! Несешь себе, улыбаясь, здоровье и счастье, сеешь вокруг щедрой рукою добро, а на деле выходит, лекарство — это боль, кровь и смерть. Есть случаи, когда ты не можешь больному помочь, ничем не можешь, и только наблюдаешь, как человек умирает, часто в муках, а его родные воют от отчаяния, как дикие звери. И никакое желание помочь, даже самое горячее, не весит ни грамма. Чем дальше, тем больше во мне это копится. И я боюсь… когда людям, которые мне близки, становится плохо, я боюсь. Когда Коловрат улыбается, я боюсь, что однажды его не станет, что он может просто взять и умереть и я ничего с этим не поделаю, буду смотреть и видеть, как он корчится от боли и угасает. И мне кажется — иногда в голову приходят такие дурацкие мысли, — что лучше бы мы с ним не встречались, я бы тогда к нему не привыкла и если… если бы он умер, то не страдала бы. И что, возможно, стоит расстаться сейчас, тогда будет легче жить. Без страха за него. Я знаю, что в будущем потеряю много людей, много жизней, моя лекарская стезя будет усыпана трупами, но хотя бы любимых среди них не будет.

Когда Лелька замолчала, воцарилась немая тишина.

Аж до костей от услышанного пронизало. А я-то за стеной своих ужасных, невероятных и всепоглощающих страданий даже не подумала, что кому-то, тем более близкой подруге, тоже может быть нелегко. Что она, может, переживает стресс, да еще такой. Сюрприз, Катя, не только у тебя все наперекосяк.

— Ты хочешь расстаться с Коловратом? — тихо спросила Белка.

— Я думала об этом.

— Не нужно… — я остановилась. Указывать бесполезно, она не будет выполнять мои пожелания, да и кто я такая, чтобы учить других жизни? — Я бы на твоем месте ни за что бы его не оставила. Он тебя любит, это по нему видно. И… лучше что-то потерять, чем ничего не иметь. В старости оглянешься — и зачем ты жила? Вернее, что было хорошего?

— Спасенные жизни, — ответила Лелька.

— Жить ради других? Можно и так. Только все же… не отказывайся от него, — Белка сглотнула. — Ты не думала, что сделаешь его несчастным, а в результате он все равно рано или поздно умрет, раз уж мы все смертны? Вдруг он больше никогда никого не сможет полюбить и будет остаток жизни скитаться, как собака, потерянный и никому не нужный? Лучше сделай его счастливым, насколько это в твоих силах. Люби его, заботься о нем, роди ему детей. Храни его дом так, чтобы к старости он помнил только счастливые годы с тобой. Думаю, твой груз задавит тебя, если ты будешь одна.

Лелька невидяще расширила глаза, глядя куда-то вдаль.

Мы молча поели и выпили. Потом Белка отодвинула тарелку и навалилась локтями на стол. Начала без предисловия:

— Я была у него сегодня. Пришла в обед, чтобы меньше народу было, и правда угадала. В коридоре пусто, как и в палате. Я постучала, и, кажется, он обрадовался, когда меня увидел. А я… эти бинты на ногах… Я чуть не разревелась, так жалко его стало, так страшно, стоило подумать только, что, если бы я тогда свалилась на кровавый колпак по своей дурости, я бы, может, лежала бы сейчас и вовсе на кладбище. А он посмотрел на мое лицо, зубы сжал и говорит: «А ну выметайся отсюда, чтобы духу твоего тут не было!» Я не могу уйти, мямлю что-то, благодарю и прощения прошу, а он как закричит: «Не смей меня жалеть! Слышала? Со мной все будет прекрасно! Катись отсюда и не смей никогда меня жалеть!» Выгнал меня, понимаете?

И снова в комнате тишина. В общежитии всегда полно звуков, даже ночью кто-то не спит, а тут…

Белка вдруг задрожала и залпом выпила вино.

— И что будешь делать? — спросила Лелька.

— Я… не знаю.

— Иди снова.

— Снова? Он не хочет меня видеть.

— О! Он хочет, не сомневайся, — Леля снова заговорила уверенно. — Просто ему твоя жалость нужна как собаке пятая нога. Да-да. Поэтому смотреть на него ты должна совсем иначе. Он хочет, чтобы ты смотрела так, будто он самый лучший мужчина на свете, самый сильный, самый желанный. Как будто ты его безумно любишь и будешь любить вечно.

Белка сглотнула и опустила голову так низко, что не стало видно лица. Забормотала еле слышно:

— Мне гадалка нагадала, давно уже, что я выйду замуж за обычного человека. Моя семья будет обеспеченной, но обычной. Мы будем жить в уединении, далеко от родственников. Значит, моим мужем никогда не будет Первый сын, — шептала Белка.

— Дипломированная гадалка или шарлатанка?

— Конечно дипломированная! За кого ты меня принимаешь? — Белка на секунду вскинула голову, но тут же опустила обратно. — Так что, выходит, Лад никогда не будет моим мужем, и это не пустые домыслы… Все, что между нами может быть, временно. Это меня просто убивает.

— Некоторым просто не суждено стать Первыми сыновьями, — пожала плечами Лелька, бросая на меня быстрый взгляд. — Может, это не его судьба.

— Тогда получится, что он из-за меня им не стал, — упрямилась Белка. — Мы можем быть вместе, только если он откажется от своего статуса, а это подведет весь род. Я не хочу, чтобы ему пришлось делать такой выбор. Вот и получается… что ничего не выйдет. Нет выхода.

— И все же мы не знаем, что будет дальше. И не узнаем, если не попробуем.

Лелька потянулась и разлила остатки вина. Оказывается, мы выпили почти все. Голова приятно кружилась, огоньки свечей извивались и словно подмигивали.

— Я подумаю.

Тарелки опустошены, вина по полкружки. Настало и мое время.

— Ну, про меня вы и так, вероятно, все знаете. Попала в чужой мир, не слушая предупреждений, бросилась искать суженого… И нашла, как и хотела. Теперь у меня ничего нет. Назад не вернешься — там моя… близнец, я так о ней думаю. Там она, мне места нет. Надеюсь, она счастлива со своим Олегом. Ну и, по крайней мере, у нее есть любящие родители, — тут я всхлипнула. Я никогда их больше не увижу. Знать это, когда ты хотя бы счастлива и у тебя есть любимый человек и семья, есть друг и защитник, в общем, ты не одна, совсем не то же самое, как знать это, когда ты в одиночестве. — И вот. Я решила жить дальше, не сдаваться. А как? Ну, отдали мне его силу, у него отобрали, не знаю, как это происходит, но вряд ли ему было приятно… Не хочу знать! И мне отдали. Управляться с ней я не могу, не получается даже следов ее найти. Вот и думаю — может, эта сила меня не хочет, как не хотел он? И тогда мне даже рассчитывать не на что… Как перестанет князь подъемные платить, так и буду остаток жизни перебиваться с хлеба на воду. В одиночестве, потому что, даже если мой суженый, которому меня боги создали, так поступил… В общем, в одиночестве. Я думаю обо всем этом — и мне страшно. Так страшно, что, кажется, проще умереть. Если меня никто не хочет, ни мужчина, ни его сила… зачем жить?

Я глубоко вздохнула, даже грудь заболела.

— Разве ты не поняла? — спросила Леля, и ее лицо стало очень странным — озаренным знанием. — Беда Волина вовсе не в том, что он тебя не хотел. Как раз наоборот. Он хотел тебя так сильно, так одуряюще, что пошел на отчаянные меры, пытаясь противопоставить разум тому, что чувствовал. Твоя беда из той же серии — это ты должна принять силу. Это ты не хочешь, чтобы она была, ведь тогда, наверное, себя будет не так жалко.

В первую минуту мне хотелось просто встать и уйти. И в жизни больше не разговаривать с Лелькой, рассориться раз и навсегда. Но на глаза попалась Белка, которая задумчиво кивнула, соглашаясь. Она тоже так думала! Тоже думала, что это не сила меня, это я силу не принимаю.

— Катя, ты знаешь, что его сегодня утром отправили на границу? — спросила Белка, ковыряя пальцем царапину на поверхности стола.

Она о Волине говорит. Я отвернулась к окну, за которым сумерки сгустились до полной темноты. Не хочу ничего знать.

— Думали почему-то, он станет сопротивляться. Но он не стал, даже не попытался. Просто взял и сел, куда посадили, и поехал, куда повезли. Для него это нехарактерно, говорят. Они собрали несколько охранников, чтобы предотвратить побег или любое сопротивление… а он ничего не сделал. Как будто чувствовал свою вину и сам хотел за все ответить, понести наказание.

— Какое мне дело?

— Просто так сказала, — Белка тяжело вздохнула и замолчала.

Лелька встала, окидывая взглядом стол с остатками ужина, вкуса которого никто из нас не заметил.

— Теперь можно по домам и подумать. Завтра вы будете меня или любить, или ненавидеть — надеюсь на первое. Но если будет второе… просто помните — я хотела как лучше.

До общежития мы добрались в молчании и, не прощаясь, разошлись по комнатам. Вроде все должны спать, а все равно шумно, сразу чувствуется контраст между специальной комнатой, где никто не потревожит, и местом, похожим на гудящий улей.

Но все же…

Я медленно разделась, легла на кровать и задумалась. Девчонки не хотят меня обидеть, они говорят, что думают, а судя по вечерним откровениям, со стороны часто видней. Белка сказала Леле именно то, что нужно, но своей проблемы самостоятельно решить не смогла. Зато мы знаем, как эта ее проблема решается. Значит, девчонки правы: это я не хочу силу, потому что она часть Волина — человека, предавшего меня еще до того, как попытался узнать. Мне хочется вычеркнуть его из жизни, забыть о его существовании, но это невозможно. По желанию или против, но мы связаны.

— Значит, ты тут? — тихо спросила я, как будто сила — это зверушка, которая притаилась в темном углу и ждет, что будет, когда ее обнаружат. Обидят или погладят? Ударят или покормят? — Ты тут?

И что-то задрожало, еле слышно зашевелилось вокруг.

— Не бойся. Я никогда тебя не обижу. Где ты?

Сердце замерло, когда по груди словно мягкой лапой мазанули. Быстро потрогали и отрыгнули, снова прячась в безопасном месте.

— Давай знакомиться, — с трудом выдавила я, мысленно протягивая руку. — Обещаю, я буду ласковой хозяйкой, которая никогда тебя не бросит. А ты не бросай меня.

И она вышла. Потерянная от смены хозяина, несчастная и испуганная. Одинокая. Как же я тебя понимаю! Вот мои руки, тянутся к тебе. Ждут тебя. Принимают, пусть неловко, неумело, но с любовью.

Следующим утром, очень рано, я стояла под дверью Алкана, который, вероятно, впервые в жизни явился на работу позже студента, хотя рассветное небо только-только серело.

— Прекрасно выглядите! — воскликнул он, оглядывая мою тщательно отутюженную форму и боевую выправку. Я стянула волосы в хвост, стояла прямо, была полна оптимизма и сосредоточена на деле. — Вы с хорошими новостями?

— Да.

Теперь повторим уже заученное, это просто. Надо протянуть ладонь и аккуратно собрать на ней все тепло и нежность силы — невидимой бесформенной зверушки, которую удалось уговорить познакомиться со мной ночью. Силы, которую я за несколько часов успела полюбить так жарко, что не представляю уже, как можно остаться без нее. А когда она приходит на зов… Это очень приятно, это будоражит, как всплеск адреналина, и хочется играть с силой, перекатывать ее в ладонях, радоваться ее прикосновениям и делать ее больше и больше.

— Так быстро! Не ожидал. Вы молодец, Катерина, делаете успехи.

Алкан протянул руку, проводя ею над моей ладонью, сосредоточился и кивнул.

— Все ясно, посыл очень сильный. Вы прирожденный сыскарь, Катя. Эта профессия означает не только уже известных вам сыскарей, раскрывающих преступления. У нее множество других, более подходящих женщине применений. Выберете в течение года. Пока вам составят расписание, зайдите после обеда к моему помощнику.

— Спасибо.

Я развернулась, в груди звенела победа. Возможно, существуют вещи, которые ты не в силах изменить, но есть и вопросы, которые решаются собственными усилиями и постоянной работой. И не стоит отчаиваться, безрезультатно попробовав даже сто раз — вдруг получится на сто первый?

У меня ведь получилось!

— Катя! — окликнул меня Алкан. — Хотел спросить. А как?.. Когда вы нашли свою новую колдовскую мощь, когда обнаружили ее в теле, как это было?

Он тут же замолчал, потрясенно смотря на меня, хотя мне казалось вначале, что я вполне смогла удержать гримасу и не выдать ужаса, вызванного его случайным вопросом.

Вероятно, это крайне невежливо и недальновидно, но отвечать я не стала, просто развернулась и ушла. В голове привычно гудело, словно там пусто, ничего нет. Это состояние полузабытья станет моим проклятьем, моей бедой, с которой нужно нещадно бороться, заполнять полезными вещами. В моем случае — учебой, а позже работой. Нельзя останавливаться и замирать, потому что однажды я могу вовсе не очнуться.

Этим днем многое изменилось, мы изменились. Хотя Лелька выглядела почти как в самом начале нашего знакомства — безмятежной и веселой, с легкой улыбкой. А вот когда я увидела после занятий Белку, испытала почти шок. Ну, насколько он был возможен в моем состоянии. Если коротко — у нее был вид Мадонны. Смирение? Одухотворение? Что это было на ее лице, таком спокойном и решительном, я не знаю. Зато знаю, куда она отправилась вечером.

Я же получила новое расписание и, чтобы не терять время, пошла в библиотеку, где набрала целую гору книг, желая приступить к изучению новых дисциплин незамедлительно. Встретила там того самого помощника библиотекаря Федора, который, как и прежде, со мной флиртовал. Хотелось сказать ему в ответ что-нибудь такое же легкое, ни к чему не обязывающее, но на губах словно замок, который не дал им раскрыться. Может, позже? Позже я обязательно попробую, обещаю, а пока нет.

Машинально раздеваясь и забираясь в постель, перед сном я свернулась калачиком, пожалела о плаще и расплакалась, обещая себе, что это последние слезы в моей жизни, что я научусь, заставлю себя никогда не рыдать, потому что от слез никакого толку, только глубже раны и горше слюна.

Но в голове продолжал вертеться вопрос Алкана. Тот, на который страшно отвечать.

Как это было, когда сила себя обнаружила? Как? Очень просто. Это было так, как будто меня обнял ОН. Как будто крепко прижал к своей груди и зашептал на ухо что-то вечное, верное, важное.

Как будто бы…

Но, клянусь, об этом никто и никогда не узнает.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Много девок красивых на свете, а жена одна.

Пилот. «Деревенская»

Глава первая,

о быте среднестатистического княжеского сыскаря

В этот раз водопляс случился очень близко, всего за несколько домов, как никогда прежде. Пришлось подбирать юбки и изо всех сил нестись туда, хотя, понятно, я не успею. Но все же…

Юбки мешали. Вернее, не юбки, а брючный костюм, жакет которого сзади и по бокам был удлинен и покрыт множеством воланов. Что поделать, в Эруме не принято женщинам ходить в брюках, пришлось изворачиваться. На последнем курсе мы с Белкой выдумали эту униформу — брюки и жакет, оборудованный лжеюбкой. Не фонтан, но лучше, чем длинная юбка, в которой путаются ноги. Но сейчас и это не помогло. Дома словно сговорились преграждать мне путь.

— Госпожа Катерина! — кричал позади Юлик, который безбожно отстал. — Постойте!

Ага, сейчас! Как же тут пройти?

Гораславль я знаю хорошо — изучила за годы работы, но в нем постоянно возникают какие-то изменения. Что-то перестраивают, ставят заборы, приделывают к домам сараи и кладовки, так что получается не улица, а лабиринт, где, не умея летать, передвигаться от одной точки к другой можно часами.

— Госпожа! — крик Юлика захлебнулся.

И нечего за мной бежать, жди в отделе.

Вот тут можно протиснуться, хотя запачкаюсь. Юбка тяжелая, как будто с чемоданом в руке бежишь.

Точно! Я на месте!

От водопляса остались только следы, сам он исчез. Как всегда. За семь лет практики я несколько раз видела огневоек, три раза из которых (не считая того самого первого в таверне) они оказывались очень близко, все три раза мне приходилось сдерживать их колдовством. А вот с водоплясом не везет — не получается увидеть его вживую. Обычно он начинается внезапно, и когда я прибываю на место, уже все, поздно, кроме последствий сталкиваться не с чем.

Сегодня он застал всего одного невнимательного. Мужчина с открытыми глазами лежал на спине в луже, вокруг — никого. Стройный мужчина, легкий. Повезло, грузного сложно было бы повернуть на бок. Так, теперь вытолкнем воду.

Давай же, моя маленькая подружка, приходи.

Руки задрожали, гул и зуд пробежались по коже. Сила толкнулась и ударила мужчину в спину. Он тут же выплюнул воду и стал судорожно кашлять. Повезло, вовремя я тут проходила, иначе помер бы.

Есть у водопляса особенность — он заливает человека водой, и даже когда пропадает, человек не может сам эту воду выплюнуть. Почему — никто не знает, воду проверяли много раз, она совершенно обычная. Однако, если не подоспеть вовремя и не выбить из горла воду колдовской силой, человек захлебнется.

Я успела, отлично. Успела спасти, а вот увидеть водопляс снова не получилось. Эх, гоняюсь за ним, гоняюсь, но не везет. Мой начальник, господин Макарский, глава сыскного отдела княжества Гораславль, много раз говорил, что я глупа, раз гоняюсь за водоплясом. Вот так, глядишь, однажды накаркаю да догоню. И пропаду под тоннами воды.

Может, и так. Может, и правда, однажды мое любопытство меня сгубит, но, черт возьми, не могу мимо пройти!

— Госпожа Катерина!

О, Юлик добежал, бедолага. Теперь бы ему отдышаться, а то как бы инфаркт не хватил. Юлику семнадцать — здоровый, крепкий возраст, но он такой хилый и изнеженный, что, кроме как быть на подхвате, ни на что другое не способен. Вероятно, именно поэтому его мне поручили в качестве воспитанника. Он пятый сын рода. Это Первых обучают, прыгают вокруг них, как курица вокруг цыплят, а пятым просто находят профессию и пристраивают куда-нибудь к делу, желательно к полезному. Сыск, к примеру. Или бумажки перебирать. Но даже за пятого сына глава рода на части порвет — кровный ребенок как-никак, поэтому велено Юлика беречь и случайно не угробить.

Если бы он еще слушался, не лез, куда не просят, и не мешал выполнять работу!

— Ты дыши, дыши пока, потом скажешь, что хотел сказать.

Надо бы его по спине похлопать. Нет, ну правда, как будто не версту пробежал, а как минимум вокруг Гораславля круг навернул. Сдать его на занятия борьбой, что ли?

— Ты как?

Он судорожно выпрямился и залился краской.

Ну вот, не стоило ему руку на плечо класть. Забываю все время, что Юлик в меня влюблен. То есть он так думает, что это большая и вечная любовь, и подозреваю, даже страдает на досуге от ее безответности и невозможности, а по мне, это просто юношеская блажь. Ну, кто не без греха. А так нет ее, любви, ни большой, ни малой.

Разве что теплая дружба да симпатия, как между мною и Федором.

— Госпожа Катерина, вы не пострадали? — отчаянно краснея, пролепетал Юлик.

— От чего бы я пострадала? Я в порядке. А ты зачем за мной припустил? Я же сказала — в отдел дуй!

— Ну, вы так закричали… И бегом как побежали. И…

Да, общаться с ним крайне сложно. Говорят, иногда он очень даже сообразительный, и слова из него не приходится клещами тянуть, и понять его довольно просто, но явно не в моем случае.

— Ладно, пошли вместе.

— Может, извозчика?

— На кой? Тут идти пять минут.

Ох уж эти мне изнеженные сыновья, даже пятые. Не приучен пешком ходить — и все тут.

— Я о вас волнуюсь.

— Не нужно, Юлик. Я сама о себе поволнуюсь.

Он неодобрительно поджал губы и пошел вперед. Тысячи напастей на того, кто додумался его ко мне приставить! А я даже знаю кто. Начальник мой. Мол, хватит себе портить нервы страшными делами, занимайся всякой ерундой. И не думай, что это понижение. Наоборот, вот тебе личный помощник, подучишь заодно да воспитаешь, вот тебе личный кабинет и, главное, вот тебе… дела ни о чем.

Дверь в сыскной отдел того самого здания, на которое я когда-то любовалась издали, отворялась не сразу и не широко. Я проскользнула, вновь надеясь, что она захлопнется раньше, чем Юлик войдет, тем самым избавив меня от его общества хотя бы ненадолго. Конечно, случись это на самом деле, придется возвращаться и снова открывать, но помечтать приятно.

Полутемный коридор создавал ощущение пустоты. В самом начале, когда я только пришла сюда работать, мне все время казалось, что в здании никого нет, я совершенно одна. Это было приятно, быть одной мне нравилось. За годы учебы в АТМа я общалась с людьми только тогда, когда без этого не обойтись. С подружками, конечно, чаще, но даже без них, положа руку на сердце, я могу прожить.

А если уж совсем начистоту, не думаю, что в моей жизни есть хоть один человек, без которого я не могу прожить. Другое дело работа. Если у меня отнять работу, пропадет весь смысл, поэтому держаться за нее я намерена до последнего. Когтями, зубами и хвостом.

— Посиди в кабинете, — коротко сказала я Юлику и, не дожидаясь ответа, пошла к Макарскому. Водопляс застал меня как раз в момент, когда я бродила по Гораславлю, придумывая аргументы в свою пользу.

Начальник занимал кабинет средних размеров, в котором кроме шкафов и вешалки было два огромных стола и подальше от них — четыре стула для посетителей. И все. Аскетизм этого мира значительно превышал тот, где я родилась.

— Можно?

Заходить к нему можно и без приглашения, главное — постучать.

— А, Катерина Ивановна!

— Это я.

— Чем обязан?

— Все тем же.

— Присаживайся.

Беседа, судя по прошлому опыту, намечается и правда длительная.

— Господин Макарский, я по поводу работы.

— И что там?

— Я уже обращалась к вам с просьбой вернуть меня на ветку расследования тяжких преступлений, и вы обещали подумать.

— Ах, Катя, оно тебе надо? — с участием спросил Макарский.

— Надо!

Ну вот, нервы сдают, на начальство рявкаю. А этого нельзя, он не кукла для битья, сразу на место ставит. Вон как взгляд заледенел.

— Катерина Ивановна, озвучиваю вам решение сыскного совета и мое лично. Вы переведены на внутренние расследования и впредь останетесь тут. Хватит лезть на рожон.

— Но я справлялась!

— Ты справлялась. Но работа сыскаря тяжких преступлений очень… опасна, Катя.

— Со мной никогда…

— Я не о тех опасностях! — он отмахнулся. — Не о телесных. Я о духовных. Когда ты видишь то, что делают люди с себе подобными, как они поступают… жизнь меняет тебя. А молодой женщине не пристало рыться в этом дерьме всю жизнь. Несколько лет ты отдала сыску, хватит.

— Но я хочу!

— Хватит, Катя!

Ну вот, опять голос, которым дают понять, что спор бесполезен. Можно разворачиваться и идти отсюда дорогой длинной. И чего они все как один решили, что мне нужен отдых и другая, морально менее тяжелая работа?! Меня все устраивало! Убийцы и насильники, извращенцы и маньяки… Только в народных сказаниях их тьма-тьмущая, на деле это пьяные драки да денежные махинации. Короче, все не так интересно. Глупо все. Когда видишь, как по-глупому народ гибнет да других за собой тащит, просто диву даешься! А насчет тяжести груза, который ложится, когда ты понимаешь, ЧТО люди делают с себе подобными… Этот груз на мне уже много лет. Вряд ли меня им удивишь.

— Положа руку на сердце, Катя, не хочешь ли ты сказать, что работа ничуть на тебя не влияет? — поинтересовался Макарский. — Что временами тебе не дышится так, будто воздуха мало?

Врать ему не станешь, не выйдет. Тогда, в лесу, он привел сыскарей и спас меня из жертвенного колпака. И на работу взял после АТМа, и обращался как со старой знакомой. Макарский много для меня сделал, пусть даже теперь ему вожжа под хвост попала и он не дает мне работать по-прежнему!

Пришлось вынужденно кивнуть. Конечно, сказывается. Душит, он прав, иногда просто до одури душит. Я давно уже смотрю на людей оценивающе: сразу прикидываю, на что этот человек способен. Что за секреты у него за душой? Какие тайны он может хранить и каких неприятностей от него ждать? И еще я уверена, что у каждого, просто у каждого встречного есть скелеты в шкафу, разве что разной величины. А целиком и полностью добропорядочных людей попросту не бывает. Банально? Да, банально, но что вся наша жизнь, как не череда бессмысленных банальностей?

— Ладно, поймали. Но профессиональная деформация есть у всех. И почему вы считаете, что она как-то по-особому на меня влияет и портит жизнь?

— Потому что и сам всю жизнь тут работаю. Женщине место у очага, а не среди преступников.

— Да, но…

— Екатерина Ивановна! Отправляйтесь в свою комнату и пишите отчет по водоплясу. Когда поступит подходящее вам дело, я сообщу. И просьба больше не беспокоить меня по данному вопросу. Если вдруг решение изменится, вы узнаете об этом первой.

Все. Плечи поникли. А я так надеялась!

— Ладно, раз так.

— Именно так. И мальчонку не обижай там.

— А он что, жаловался?

Я почти отвернулась к двери, но изумление заставило снова взглянуть на Макарского. Юлик, конечно, тот еще папенькин сынок, но жалобы с ним как-то не вяжутся.

— Нет. Жаловались другие сотрудники, которые видели твою манеру с ним обращаться.

— Ну, раз он не жаловался, не вижу нужным что-то менять. Я кого должна из него сделать? Домашнего кастрированного кота или дикого тигра?

Макарский улыбнулся.

— Иди, Катя. И направь свою энергию в другое русло. Я не изменю своего решения. А то вижу, ты задумала снова меня просить, как только минутка свободная выдастся. Так вот, не нужно.

Щелкает нас, как орешки. Каждое мое слово заранее знает, вот что делают немалый опыт и недюжинный ум. Если я навскидку вижу, на что человек способен, то главный сыскарь отдела, вероятно, напоминает рентген, который сканирует и вовсе насквозь.

Гулко шагая по коридору, я судорожно вспоминала, что нужно сделать дальше, чем себя занять.

Написать отчет. И все. И придумать работу для Юлика, пусть даже копать от забора до обеда. Тогда он будет занят и не увидит… лишнего.

В своей комнате я уселась за стол, пока Юлик, примостившись на углу, сердито поглядывал на меня и изо всех сил молчал. Видимо, безмолвно вызывал во мне муки совести.

Наивнее только младенцы, ей-богу!

— Чего расселся? Бери бумагу и пиши отчет по поводу происшествия — водопляса. Проверю.

— Но я же не участвовал!

— Пиши, как будто ты участвовал. Прибежал на место и нашел человека в обмороке. Пиши, что нужно делать дальше. Проверю.

Он молча засопел, доставая из ящика бумагу и карандаш. Ничего, пусть привыкает. Когда Юлик пришел к нам на службу, он был уверен, что в сыске только и делают с утра до вечера, что в засаде сидят да за преступниками бегают. А по факту большую часть времени убиваешь на заполнение разнообразных бумаг.

И мне писать нужно.

Спешить было некуда: за последний случай кражи, которые мне в последнее время выдавали для расследования, я отчиталась еще утром. Так что теперь только по водоплясу остался.

Отчет получился длинный и детальный. Даже не знала, что столько подробностей запомнила, вплоть до цвета одежды пострадавшего и количества окон у ближайшего здания. Обычно такую мелочовку не пишут, но иначе дела закончатся и придется куда-нибудь идти, а кроме работы идти мне некуда.

Дело шло к концу, когда в дверь постучали.

— Катя, ты здесь?

Юлик тут же насупился, уставившись в свои бумажки, где накорябал от силы полстраницы.

— Да, Федор, заходи.

— Так и знал, что ты тут.

Он вошел и остановился у двери, прислонившись спиной к стене и сложив руки на груди.

Я промолчала. Конечно, он знал, с чего было бы иначе? Я большую часть жизни на работе провожу, по крайней мере, когда начальство не упрямится и мне эту работу дает.

— Юлик, выйди, чаю сделай пока, — попросила я. А то будет каждое слово ловить, бездарно делая вид, будто занят делом и не подслушивает.

В очередной раз зыркнув на Федора, мой юный помощник встал и с достоинством, как он полагал, удалился за дверь. Ох уж эти юнцы, простые, как раскрытая книга. Даже скучно временами.

— Что-то случилось?

Федор остался стоять у двери. С работы идет, судя по усталому виду. И вроде улыбается, как обычно, а на душе как-то неспокойно. Слишком хорошо мы друг друга знаем. Его легкую куртку я сама помогала выбирать, про стрижку сама напоминала, когда была пора идти стричься, и каждый жест изучила досконально. Таким отстраненным он остается, только если вопрос серьезный.

— Случилось. Нам придется поговорить, хочешь ты или нет.

— О чем?

Надеюсь, не про Юлика. Шутка. Федор никогда не был ревнив, понимал, что я человек серьезный, к интрижкам склонности не имею, так что, даже если и заметил особое отношение практиканта, такта промолчать ему хватило.

— И это ты тоже знаешь. И раз уже четвертый день подряд ты ужасно занята, поговорим прямо здесь и сейчас. Постараюсь уложиться в пять минут. Мне тридцать лет, Катя, хватит ходить вокруг да около. Мне нужна нормальная, здоровая семья. Мне нужны дети. Я настроен серьезно. Ответ «не готова» больше не подходит. Или ты становишься готова, или я пойду дальше один. Я все понимаю и уже миллион раз говорил, что хватит тянуть. И снова скажу: дай мне ответ, Катя, хватит бегать! Хватит делать вид, будто жутко занята, я знаю, что тебя с весны перевели на мелкие происшествия. Займись наконец нами. Ты не думала, что нечестно игнорировать мои просьбы? Возможно, ты никогда не будешь готова к отношениям, которые нужны мне, но тогда честно было бы меня предупредить. Дать мне возможность выбора.

Он помолчал, прижимаясь к стене, как будто хотел с ней слиться. Хорошо, что я успела тихушный колпак бросить, иначе многие любители погреть уши из соседних кабинетов были бы сегодня сыты.

— Прости, что снова все вывалил. И уже без всяких финтифлюшек. Просто я устал говорить витиевато.

— Я понимаю.

— Нет, ты не понимаешь. Я все знаю про историю с твоим суженым, она произошла на моих глазах. Это я понимаю, Катя. Понимаю тебя. Но мне нужен ответ, от которого зависит и моя судьба. Несмотря на все мое понимание и на мое терпение, вот уж действительно бесконечное, я хочу настоящую семью. Настоящую, слышишь? И она у меня будет: с тобой, извини, или без тебя. Сколько тебе времени нужно, чтобы ответить?

— Я не знаю.

Он покачал головой. Как обычно только он может — без тени укора, просто покачал, как будто не знал, что еще добавить.

— Ладно, согласна, это не ответ, а попытка уйти от ответа. Сколько времени ты дашь?

Не зря он не подходит, держится поодаль. Обычно Федор всегда рядом, обожает ко мне прикасаться. То плечо погладит, то волосы, то обнимет… В общем, о таком отношении только мечтать можно. И за годы, пока мы вместе, сколько я выслушала от знакомых про то, как мне повезло и почему я, лошадь безмозглая, до сих пор не замужем? И объяснить почему я не могу. Федор много раз предлагал съехаться, однажды я даже согласилась, и мы прожили вместе почти два месяца. А потом я собрала вещи и уехала на очередное задание в городок, что в четырех часах езды, а вернулась уже на служебную квартиру.

Мы оба сделали вид, будто так должно быть. По мне, так действительно должно быть — все равно меня сутки напролет не бывает в квартире, а потом я возвращаюсь туда, нахожу кровать и просто отключаюсь. А когда живешь с кем-то, хочешь не хочешь приходится вспоминать, что ты не один, чего нельзя не учитывать, и хотя Федор сам способен себе приготовить ужин, да и, обладая бытовым колдовством, лучше меня содержит помещение в чистоте… все равно не то. Нет уединения, к которому я привыкла.

— Проблема как раз в том, что ты не можешь назвать место «домом», — как-то объяснил он мне. — Говоришь «помещение», «квартира», «комната» — как угодно, но не дом.

Я не согласилась тогда и стала упорно называть свое место жительства «домом». Кажется, доказала, что так и думаю.

И вот его терпение иссякло. Конечно, столько времени встречаться с женщиной, терпеть ее постоянное отсутствие, терпеть, что она не готовит и не убирает, мало говорит (не о работе же с посторонним?) и отказывается жить вместе… Но терпеть отсутствие детей он не будет. Дети — единственное, что ценит Федор. Будь на моем месте другая, заявила его матушка пять лет назад, когда мы вынуждены были все же познакомиться на каком-то семейном празднике… так вот, будь на моем месте другая, читай подтекст более умная женщина, у нее давно были бы внуки.

И не поспоришь.

И во всем остальном он прав. Нечестно лишать мужчину желаемого, избегать годами разговора и надеяться, что все само собой рассосется.

— Можно пройти?

Недовольный Юлик принес чай на крошечном черном подносе и сжал губы, заметив тихушный купол. Можно теперь убирать, при свидетелях говорить Федор не станет. Да и говорить вроде больше не о чем. Как же мой стажер все-таки вовремя!

— На ужин не приглашаю, — ровно закончил Федор, смотря только на меня. — Вижу, ты занята.

— Да. В другой раз.

Он кивнул, развернулся и ушел.

— Почему сюда пускают посторонних? — бурчал тем временем себе под нос Юлик, вроде как если я услышу, то подумаю — случайно услышала, а вовсе не потому, что ему хотелось прокомментировать появление Федора.

— Потому что я специально попросила его пускать.

Уже молча помощник поставил чай мне на стол и продолжил царапать свой отчет.

За крошечным окном под потолком уже темнело. А еще столько всего нужно решить! И душит отсутствие одиночества. Я привыкла, что в кабинете всегда одна и можно хоть ноги на стол положить. И если присутствие Федора мне давно уже не мешает, ну, особо не мешает, настолько я к нему привыкла, то всякие юнцы — очень даже наоборот.

— Юлик, отчет не сдан, отсюда вижу, что он пустой. Иди домой, твоя работа на сегодня закончена. В следующий раз пиши быстрей. Свободен.

Он с обидой вскинул голову, но воздержался от комментариев.

— Иди, иди. Завтра с утра жду. А сегодня перед сном еще разок прочитай про последовательность действий при поступлении сообщения о кражах, ты плохо ориентируешься.

— Я хор…

— Не спорь, иди!

Он засопел, но замолчал. Беда с этим энтузиазмом неоправданным.

— Хорошо. До завтра.

Свернув недописанный отчет и сунув его в ящик, мой молодой герой попрощался и ушел, даже спиной своей выражая протест.

И теперь, в одиночестве, следовало подумать не только о завтрашнем дне, а и о будущем в целом.

Я не хочу семью и детей. Не знаю отчего, ведь это естественное желание каждой женщины, и со временем оно становится только крепче. У всех, кроме меня. Не хочу. Но что же делать, учитывая, что к Федору я привязана? Когда-то он сильно помог мне, был рядом, поддерживал и немного скрашивал черные тона злой несправедливой действительности. Когда мы стали парой, начали встречаться, это казалось вполне естественным продолжением знакомства. Но большее — женитьба, дети… На это я не подписывалась.

И что же? Отпустить его? Федор симпатичный, получает неплохо, купил целый этаж дома почти в центре Гораславля. Родни у него полдеревни, все дружные, готовые помочь при первой необходимости. В общем, жених хоть куда.

Честно было бы его отпустить.

Но что тогда случится со мной? Не представляю.

И все же… тоска зеленая, но однозначно душа склоняется к варианту «отпустить». А ведь я знаю, что все его угрозы про «найти другую» — просто угрозы. Если бы хотел, давно бы нашел. Со мной несладко, я не слепая клуша, чтобы думать, что от моего общества мужчина на небеса возносится. У меня масса недостатков, и он все их терпит. Много лет остается рядом и ждет. Кажется, он меня любит, хотя вслух не признается. Но какое еще может быть объяснение?

Или хватит дергаться, рваться из стороны в сторону в поисках неизвестно чего? Дети занимают собой время даже получше работы. Глядишь, годик потерпеть, а потом уже до конца жизни можно не бояться, что безделье заставит тебя застыть на месте, как ту статую, и не очнуться.

Хоть монетку бросай.

Но решать с помощью монетки нечестно. Потом можно свалить все неприятности на случай, который подсказал, что делать. А я не привыкла сваливать решения на других. Итак, у меня два варианта. Отпустить Федора — это было бы честно по отношению к нему, но я, возможно, без его плеча просто скукожусь и засохну, или выйти за него замуж и нарожать ему детей. Он будет хорошим отцом и мужем, а мне, давно решившей, что останусь бездетной, просто нужно сменить приоритеты.

Логика и трезвый расчет подсказывают, что мы способны договориться, поэтому будем вполне мирно сосуществовать и даже можем быть счастливы. То есть нужно соглашаться и заставить себя пойти ему навстречу. Федор надежен и заслуживает семью. Я могу ее ему дать, что мне, жалко, что ли?

Но и так сразу, немедленно замуж я не могу. Что-то не дает, мешает сделать последний шаг. А откладывать решение он больше не позволит. Замкнутый круг какой-то.

Я стучала карандашом по бумаге и думала. Не в первый раз. И как прежде, безрезультатно.

— Ты еще тут, Катя?

Из коридора донесся бархатный, чем-то довольный голос Макарского. Таким чутьем только сыскари с огромным стажем обладают. Я сижу тихо за закрытой дверью, а он, не входя, видит, что я на месте.

— Да, я тут. Входите.

— И хорошо, что ты тут. Очень даже хорошо.

Макарский принес две папки с бумагами, по одной в каждой руке. Пока еще тонкие, видимо, дела только-только сформированы.

— Почему хорошо?

— У меня для тебя целых два дела, Катя. Целых два!

Ага, так я и поверила в щедрость Макарского. Небось кража колбасы или покушение на отравление. В общем, случаи для дилетантов, чтобы без дела штаны в отделе не протирали.

— Оставляю оба. — Надо же! Щедрый жест в исполнении начальства — то еще жалкое представление. — Посмотри, какое возьмешь. К утру жду ответа.

Бухнув папки на стол, Макарский шутливо щелкнул каблуками, повел носом — это у всех сыскарей заскок такой, сама еле от этой дурной привычки отделалась — и был таков.

Так-так, что он мне принес? Знаю же, что ничего важного, а все равно руки чешутся — вдруг повезет? Открою первую страницу — а там заговор мирового масштаба.

В первой папке всего два листа. Первый — заявление, второй — рапорт. Заявление подписано безродным. Секунда немого молчания в память о прошлом. Эх, помню времена, когда это слово выбивало из колеи, а сейчас почти не трогает. В Эруме безродными называют всех тех, от кого отказалась семья, и от этой приставки к имени отделаться невозможно, она будет преследовать человека до конца жизни. А вот если человек сам ушел от своей семьи, по собственному желанию, то может взять любую фамилию и основать свой род, никто не против.

Приставка «безродный» означает, что этот источник не вызывает доверия. Вернее, что к его словам нужно относиться с сомнением. Поделить надвое и снова надвое. В общем, безродные, которых я встречала за годы службы, похожи на тощих и диких волков, которые таращатся из голодного леса на опушку деревни, где пухлые окорока и жирные куры, а пойти и взять не могут.

Итак, почерк уверенный, без помарок, и слог четкий. Заявитель пишет, что в Северном лесу на окраине нашей страны, там, где начинается холодный океан, неожиданно начали болеть деревья. Зараза распространяется медленно, но уверенно, и местные умельцы не смогли установить, что происходит. Следуя какой-то инструкции, о которой я ни слухом ни духом, уважаемый заявитель, исполняя свои прямые обязанности, докладывает о данном факте князю Гораславля. Подпись, число.

И все? Лес заражен непонятно чем? Когда это болезни были делом сыска?

Ладно, что дальше? В рапорте указано, что это заявление присоединено к другому, полученному отделом внешних связей от некоего Грача. Грач угрожает гораславскому князю тем, что сгноит весь лес в родном княжестве, если ему не выплатят огромную сумму отступных и не выдадут новые, чистые документы, которые позволяют жить, где в голову взбредет, а также ездить в разные страны.

Это уже интереснее. То есть Макарский связал в одно два случая — гибель деревьев и безумное послание бывшего каторжника, а судя по стилю и требованиям о документах, речь именно о каторжнике с порченой историей, которая не позволяет ему жить на широкую ногу.

На первый взгляд дело — пустышка. Ладно, а со вторым что?

Во второй папке тоже две бумажки, ну прямо как сговорились. Заявление госпожи Мельбух о неких подозрительных шумах, которые доносятся к ней еженощно. И о каких-то подозрительных личностях, которые ее везде преследуют, стоит только выглянуть в окно. Поэтому госпожа Мельбух выходит на улицу только при свете дня — и то постоянно сталкивается с разными мошеннического вида молодчиками с наглыми и злыми глазами. Налево по улице пойдет — стоят у ворот. Направо пойдет — у трактира стоят и ржут над чем-то, наверняка ее персону обсуждают. На рынок пойдет — там их вообще видимо-невидимо. В общем, окружили гражданку Мельбух, наверняка хотят отнять ее имущество.

Ну Макарский, ну шутник! А еще дело завел, хотя ясно, что данную гражданку следует отправить к душевному лекарю, а не в сыск.

Ладно, вторая бумажка — снова рапорт, где некий душеприказчик перечисляет имущество госпожи Мельбух, коего, оказывается, весьма немало: два дома в Гораславле и личное хозяйство по производству сыров в деревне неподалеку, плюс немалый счет в хранилище.

Так-так. Может, не так все и просто. Госпожа наверняка не в себе, но какая-то доля правды в ее подозрениях может быть.

И что дальше?

Два дела, выбрать можно одно. Ладно, дома решу.

Смахнув обе легонькие папки в ящик, я поправила жакет, который благодаря крою постоянно топорщился сзади, и пошла домой.

На улице очень хорошо. Поздняя весна наполнила воздух ароматом цветущих деревьев. Это такой пронзительный запах, особенно на рассвете! Выходишь — и надышаться не можешь.

По вечерам он более терпкий, густой. И сверчки расплодились, и птицы не умолкают сутки напролет, кроме нескольких особо темных часов ночи. В общем, то время года, когда начинаешь думать, что жизнь все-таки прекрасна.

Квартиру удалось найти недалеко от работы, в двухэтажном здании, черный ход вел по узкому проулку к парку, за которым расположен сыскной отдел. Платила я только за бытовое обслуживание — стирку вещей и чистоту помещения. А вот с едой не задалось. На ужин в столовой при доме я не успевала, потому питалась как придется. Когда вспомню, что нужно поесть, тогда и ем.

Не помню только, есть ли дома еда. И если нет, это будет весьма печально, готовить совершенно не хочется. Я давно не вижу смысла тратить время на готовку. Зачем, если его можно потратить на работу, а еду попросту купить? Хотя если еды много, часть тогда пропадает, а я не люблю, когда пропадает еда.

Нет, не буду рисковать. Куплю по пути пирог. Еще не так темно, и пекарня открыта. Буду надеяться, не все раскупили.

Мне повезло: остался большой кусок пирога с курицей и сыром, да еще и простокваши кувшин дали — у них бывает иногда, торговка из молочной лавки оставляет остатки, которые не успела распродать, так что ужин вышел шикарный.

А после плотного ужина меня сразу вырубает. Организм расслабляется. Впрочем, и без еды я бы долго не продержалась.

Только нужно раздеться и умыться. Не хочется, конечно, но придется себя заставить. Если подумать, я постоянно себя заставляю. Последние годы моей жизни — полоса самопринуждения. Учиться заставляла, работать. Поесть, привести себя в порядок, следить за чистотой и обходиться без мата, чем многие сыскари грешат. Каждый день заставляла и продолжаю заставлять. Вставать утром, делать зарядку и следить за одеждой. Особенно заставляю, когда не понимаю, зачем это все нужно? К чему это все? Тогда заставляю себя еще упорней.

И эта привычка позволяла мне жить вполне терпимо.

Значит, нужно соглашаться на брак с Федором. Просто заставить себя, как обычно, пережить сам процесс, а потом заставить родить ребенка. И все, дальше пойдет как по маслу. Детей я буду любить, ведь они мои.

Только не прямо сейчас. Не могу представить, чтобы прямо сейчас я пошла к Федору и согласилась. Откладывать новость он не станет, значит, утром уже оповестит родню. А сплетни, как известно, по воздуху носятся, так что не успею и глазом моргнуть, как о свадьбе будут знать все, уж сослуживцы точно. Начальник каждый раз при встрече будет тыкать тем, что оказался прав — именно на такой результат он и рассчитывал, переводя меня на мелочовку.

Ну вот, опять на работу мысли съехали.

Наконец я улеглась и закуталась в одеяло. Всегда мерзну по ночам, даже если тепло оденусь. Не знаю уж почему, но закутываться приходится, как гусенице в кокон.

На потолке след от фонаря, что светит за окном. Размытый и серый круг света, который то и дело перечеркивают крошечные точки — ночные насекомые.

Что же мне делать, что делать?

Спать, конечно. В моем родном мире говорили: «Утро вечера мудренее». И еще там вроде учили, что народная мудрость на то и мудрость, чтобы отображать реальное положение дел. Что ж, прислушаемся к мудрости предков, подождем до утра.

Ресницы сомкнулись, и только тишина осталась. Спать, спать.

Ну, разве что еще чуть-чуть плотней закутаться в одеяло.

Утро у меня, когда я в городе, начинается с криков дворника, который обязательно с кем-нибудь ругается. Это такой невзрачный старичок с жутко длинной бородой и магией бытовика. Однако ходит он с метлой, используя ее больше в качестве палки, чем в качестве орудия для уборки.

И вот, сколько я ни намекала, и не одна я, а и остальные жильцы, чтобы орал меньше, он пропускает мимо ушей. Нет, бывают, конечно, и счастливые дни, когда жильцы нашего дома просыпаются по другим причинам, но чаще всего причина все-таки ор.

— А чего такого? На улице уже рассвет, — простодушно отвечал дворник, когда его просили замолчать. И ответить нечего — действительно рассвет. Прямого указа хранить тишину в ночное время он не нарушает, а чисто по-человечески призывать к совести его бесполезно.

Так и живем.

— И какого лешего под твоим окном луковая шелуха? Куда ты мусор выбрасываешь, из окна, что ли? А на что главный по дому? Управед то есть? Сейчас пойду и потребую тебя выселить! В загон к свиньям! Там все такие.

И так до бесконечности. Даже голову под подушку совать бесполезно, потому что орать наш дворник может часами.

Ладно, все равно вставать. Надо же на работу.

Вот что меня, помню, поражало в этом мире — тут не было четко фиксированного трудового дня, разве что у лекарей да у учителей. В остальном приходи когда угодно — главное, что работа должна быть сделана. Если ты пекарь — приходи хоть после обеда, но булки покупатели ждут на завтрак. Прозеваешь — они уйдут к другому пекарю, который с первыми петухами голову от подушки отрывает, а ты останешься без дохода. Такая саморегуляция, я бы сказала.

Мне тоже можно приходить когда угодно, но я привыкла выходить из дому с рассветом.

Мини-колпаки бытовой магии — одна из тех штук, которым я не нарадуюсь! Сунул одежду в шкаф, закрыл дверцу — и одежда вычищена и выглажена. Кайф.

Словно в противовес приятным моментам тут имеются и противоположные. Например, передвижение. Передвигаются все… пешком. Или на извозчике, в повозке, запряженной лошадьми. Лошади — это утрированно я их называю. Животные похожи, конечно, на лошадей, но на них нельзя ездить верхом, строение тела не позволяет. Порталов, хотя мир и колдовской, не придумано. Получается, что с бытовыми моментами проблем нет, зато добираться из одного населенного пункта в другой приходится ножками. Не важно, обычный ты житель или крутой колдун. Вот так.

Приведя себя в порядок, я вышла через черный ход, закрыла глаза и вдохнула полной грудью. В такие моменты, когда ночная свежесть еще не ушла, цветущие деревья пахнут просто невероятно. Правда, наслаждаться мешали вопли, пусть и слегка приглушенные за счет стен дома.

Ладно, нечего себе настроение портить из-за вредных старикашек.

А пока иду, можно и подумать, ведь Макарский уже наверняка ждет. Не успею войти в отдел, как он выскочит и потребует ответа.

— Ну что ты решила? Какое дело берешь?

Слегка ошиблась — добралась почти до кабинета. Дверь плотно прикрыта, видимо, Юлика еще нет. Ага, повод вздуть за опоздание.

— Я жду, Катя! Соображай быстрей!

— Я беру случай болезни леса!

— Да? — он, кажется, удивился. — Хочешь с выездом? Не наездилась еще?

— Не наездилась. Земля Великих Лесов так прекрасна… Можно любоваться до смерти.

Он пожевал губами, ища подтекст. Думал, я издеваюсь. Вообще-то есть такое, но не докажет — голосок-то идеально дебильный, но одновременно вежливый, не подкопаешься. Таким я разговариваю с посетителями, которые жаждут от сыскаря исполнения всех своих мелочных и несуразных требований. А научилась как? Простая история.

Жила-была лавочница, коптила и продавала колбасу. И тут ее обокрали! Лавочница составила список потерь и отнесла сыскарю, которому не повезло. То есть мне. И стала преследовать, требуя поймать злоумышленника и немедленно вернуть: шило старое, гнутое — одну штуку; травяной отвар в мешке, который ей подарили восемь лет назад и который лежал в углу в кладовке, размером с кулак — одну штуку; примечание: на боку следы плесени. И последний лот — два старых железных замка, которые сменили по причине дряхлости и бросили в сарай, где те и лежали несколько лет, пока их не похитили жадные воры.

И прилипчивая, настырная она оказалась до ужаса. А у меня работа такая. Не могу же я прямо сказать — ты бы не позорилась, тетка, со своим хламом, а шла бы себе домой, жила бы дальше и другим жить не мешала. И выбросила бы из закромов весь остальной хлам!

Нет, так сказать нельзя, жаловаться будет самому князю. Поэтому и пришлось научиться своему тону восторженной идиотки — да, мадам! Конечно, мадам, какая ужасная, леденящая кровь утрата! Мадам, как я вас понимаю! Все, все, что в моих жалких силах, делаю денно и нощно, просто зашиваюсь и, живота своего не жалея, иду по следу преступников — и никто не уйдет от наказания! Наказание неизбежно, их повесят. Или четвертуют. Или сварят в масле. Сами решите, в общем, а судья обязательно к вашему желанию прислушается и учтет в мельчайших подробностях.

— Ладно, — наконец сдался Макарский, переставая меня сканировать. — Выпишу тебе выезд на место происшествия. И даже срок указывать не буду, знаю, ты не злоупотребляешь. И Юлику выпишу, возьмешь с собой.

— Как? Но я…

Одной из причин, по которым было выбрано данное дело, являлась надежда, что Юлика передадут кому-то другому. Ах Макарский, ах жук! Нос прищемил, называется.

— А ты что, против что имеешь?

Да-да, у него тоже есть особый голос для разговора с идиотами.

— Нет. Если нужно, выписывайте.

— Ну и лады. Заходи через полчасика за путевыми листами и деньгами.

Макарский ушел, и коридор снова опустел, погружаясь в тишину.

В кабинете никого не было, стажер потерял нюх, можно пока расслабиться.

Дело с выездом, как ты вовремя подвернулось! Пару недель дороги туда-обратно плюс неделька на само расследование — то, что нужно. Месяц передышки перед последним шагом, который нужно сделать. Я должна. Я стольким ему обязана… Почему не отплатить? И жизнь продолжится, как прежде. И все будет хорошо.

Юлик явился через пятнадцать минут и принес с собой завтрак, так что я не стала на него кричать. Тем более ему еще поездку организовывать: извозчика искать, вещи паковать, бумажки собирать… Неблагодарное, в общем, занятие. Он же на обучении? Ну так пусть учится!

Я, кстати, думала, юнец будет расстроен выездным делом, а он даже обрадовался. Надеюсь, не видит уже себя и меня в одной кровати, потому что на постоялом дворе больше нет комнат или какая там еще причина может быть в его фантазиях. Если вдруг места не окажется, будет в сарае спать на сене, а не у меня под боком, это точно. Но не станем озвучивать: сюрприз-сюрприз, как говорится.

Осталось только одно дело. Федор.

Я наняла извозчика и доехала до места его работы — Писарской башни. Там записывают информацию. Вроде типографии, в общем. Сложный процесс, но, записав одну книгу, можно размножить ее сколько угодно. Федор как раз занимается написанием текста.

В башне, которая больше напоминает узкое высокое здание, стоит постоянный гул. На входе две женщины сидят за столами и следят за всеми, кто заходит. Тут система безопасности, что у президента. Нельзя в верхней одежде. С большими сумками. С непокрытыми волосами… И так далее, и тому подобное. Бесконечный список требований. Проще снаружи остаться и надеяться на чудо, что нужный объект сам на улицу рано или поздно выйдет.

Я же выбираю средний вариант.

— Можете мне Федора позвать?

Сторожа всегда соглашаются — это проще, чем привести меня в надлежащий для прохода внутрь вид.

Я выхожу на крыльцо — вокруг цветут деревья. Скоро распустится сирень. Обожаю ее аромат — я начинаю спать с открытыми окнами, и в каждой вазе у меня по букету.

— Катя?

— А?

— Что-то случилось?

Улыбка — наше лучшее оружие. Не могу же я, в самом деле, использовать со своим мужчиной голос для идиотов?

— Привет, Федор.

Легкий поцелуй, как обычно. Как возле него надежно и спокойно. Почему же меня несет куда-то из Гораславля? Почему?!

— Что-то случилось? — повторил он.

— У меня новое дело, мне придется уехать в Северные леса.

— Ясно.

Ни тени упрека, только печаль в глазах. Ну все, Катька, набирай побольше воздуха и решайся. Чего тянуть? Или пан, или пропал.

— А когда я вернусь, мы поженимся. И заведем детей.

— Правда?

Он обхватил меня за талию, и его голубые глаза стали такими ласковыми. Федор будет отличным мужем, отличным отцом.

— Да.

— Ты уверена?

— Я же сказала, да.

— Ладно, понял, не давлю. Надолго уезжаешь?

— Как повезет. На месяц точно.

— Выйдешь за меня замуж — никуда больше не отпущу.

— Я знаю. И сама потом не уеду, не бросать же семью.

Да уж, Макарский будет доволен, если я варежку захлопну и больше не буду его доставать с работой.

— Ты скоро уезжаешь?

— Да, вечером. Быстрее уеду — быстрее приеду.

— Согласен. Тебя проводить?

— Не нужно. Что я, в первый раз, что ли? Вещи возьму дома — и на извозчика. А тебе с работы уходить.

— Хорошо. — Он помолчал, потом осторожно обнял меня за плечи. — Светлого тебе пути и возвращайся быстрей.

— Я постараюсь. Ну все, не скучай тут без меня.

— Буду скучать.

Он всегда так говорит.

— На самом деле я тоже.

Если бы не работа, он пошел бы меня провожать. Не знаю почему, но я не люблю, когда он меня провожает, это меня гнетет, как будто ноги свинцом наливаются и тебя привязывают к двери, сажают под решетчатый колпак, где держат преступников.

Поэтому уходила я, постоянно набирая шаг, почти бегом. И дух перевела, когда Писарская башня затерялась среди домов.

Остальное дело техники — вещи в мешок, дверь запереть, встретиться с Юликом, чтобы проверить, все ли документы он правильно оформил. На удивление все в порядке, хотя и выглядит мой помощник крайне замученным. Видимо, казначейки его сильно потрепали: они почему-то хотят заранее знать, сколько денег мы потратим. Как это можно высчитать заранее? Уму непостижимо, но достают и нудят каждый раз. Инструкция, мол, какая-то, инструкция.

Да, вспомнила еще одно — я же хотела перед отъездом успеть в отдел внешних связей. Хм, почему, кстати, внешних, если дело внутреннее? Заодно и узнаем.

— Значит, так, Юлик. Сиди с вещами и жди, пока я вернусь. Будь готов сразу выдвигаться.

Я оставила его с извозчиком за пару домов от отдела внешних связей, у них свое здание среди посольств, все такое вычурное и выпендрежное, аж противно. И даже привратники в красивых ливреях имеются, хотя князь намекал, что нечего хвосты перед послами задирать. Но все равно все задирают.

Так, ладно. Рапорт подписан младшим помощником старшего по взаимодействию с особами княжеского рода. Опа, вот она, связь. Значит, вся личная корреспонденция, направленная князю, идет через отдел внешних связей. На предмет участия соседних княжеств? Или потому что Северные Великие леса на границе? Но там океан… Северная страна предпочитает взаимодействовать не через моря, да еще побережье — одни отвесные скалы, — а через перешеек между нашим княжеством и соседним, там теплое спокойное течение. Но раз через отдел внешних связей прошел, все-таки заподозрили участие соседей. Провокацию, возможно.

Ладно, разберемся. Сыскарь я или кто?

Как и у нас в отделе, коридор был пустым. Привратник пытался на меня грозно зыркнуть, я коротко бросила:

— Меня ждут по делу.

И спокойно прошла мимо. Главное, вид уверенный делать. Теоретически я имею право здесь находиться. Другое дело, что пропуска нет, но через официальные запросы придется действовать долго и нудно, а напрямую, пусть и внаглую, я могу узнать сразу. Если повезет.

Но мы постараемся!

Черт его знает, где этот младший помощник старшего по фамилии Краевец сидит и бумажки строчит. В каждый кабинет ломиться нехорошо, значит, нужно найти писчий отдел: там болтливые девушки, которые все знают. Правда, придется минут десять елей разливать да сочувствовать их нелегкой доле. Это же так тяжело — бумажки перебирать за небольшую зарплату! А ответственность какая! И побоку, что некоторые, к примеру, лекари, людей вытаскивают с того света. А палач? Вот уж, прости господи, мерзкая работенка! Никому не пожелаешь. А людей хоронить? В шахте сидеть под толщами земли, где на голову может все рухнуть? В общем, конечно, бумажки перебирать куда вреднее для здоровья, и упадок сил налицо. Нужно на отдых, желательно в теплый климат. Немедленно. На все лето. И компенсацию огромную за моральный ущерб и сложные трудовые условия.

Девушки не подкачали. Обе были юные, но уже осознали всю ответственность, лежащую на их хрупких плечах.

— Ах, это так утомительно! — искренне рассказывали они. — А начальник — ну просто зверь! Заставляет нас через день до вечера работать! А у нас своих дел достаточно — семья, домашние проблемы.

— Не знала, что это возможно, — с ходу влезла я. Время — деньги, чего рассусоливать.

— Ну… Он, конечно, дает выходной за переработку, но все равно!

Качаю головой:

— Да уж, девчонки, вам не позавидуешь! Ну, может, в вашей работе и плюсы есть? Сколько молодых перспективных парней вокруг, просто глаза разбегаются!

— Да где там!

— Неужели нет ни одного? Я слышала, — наклоняюсь вперед и приглушаю голос, так собеседнику кажется, будто ему сообщают великий секрет, — младший помощник Краевец подает большие надежды. Правда, не знаю, каков он на внешность, но поговаривают, будет он вскоре не младший помощник, а просто помощник! Повысят его, короче!

— Краевец? — две пары юных глаз так и горят. — Его повысят?

— Как пить дать!

— А откуда ты знаешь? — сомневается одна.

— Так я из сыскного отдела. — Бумагу ношу как раз для таких случаев, пыль в глаза пускать. — Видите?

— Сыскарь… — и уважения в них прибавилось. Среди сыскарей мало женщин, так что есть на что посмотреть. А мне того и надо!

— Помогал ваш Краевец нам в одном деле… Убийство молодой девушки. Почти вывел на преступника. Вот зашла передать ему от главного сыскаря привет и пару бумаг подписать. Только забегались, не знаю, где искать. Не подскажете?

— Да вон там, третий кабинет налево за аркой.

— Ой, спасибо, девчонки, выручили!

— Заходи еще.

Я улыбаюсь, даже получив нужное. Разболтать человека очень непросто, этому учатся годами, так что лучше сохранить взаимопонимание. Эта парочка может пригодиться, мало ли зачем в отдел внешних связей понадобится зайти.

Короткий стук в указанную девчонками дверь — и Краевец передо мною во всей своей красе. Молодой человек в строгой одежде, судя по лицу, крайне гордящийся своей работой и выполняющий ее строго по инструкции, что окружающим доставляет массу неудобств. С такими людьми очень сложно работать.

Но мне-то что?

— Господин Краевец! — восклицаю я, словно на грани отчаяния. — Я знаю, что вы в курсе дела и обязательно мне поможете!..

На место расследования мы с Юликом выехали уже через полчаса. Копии, выданные мне педантичным Краевцом, пока сунуты в папку — почитаю по дороге, путешествие займет несколько дней.

Я, честно говоря, очень люблю ездить по Земле Великих Лесов. Ей не зря дали такое название. Конечно, тут есть луга и пастбища, но большая часть страны все же покрыта лесом. И он очень разный. По привычке я называю деревья так, как в своем родном мире. По сути, я все предметы так называю для простоты, да и во многом они похожи. Лошади на вид те же лошади, разве что спины у них выгнуты, так что ездить на них весьма неудобно. Куры такие же птицы, только без гребней и лапы у них как у животных. Дороги… дороги тут строят колдуны. Я видела — встал посреди участка, поставил купол и придавил землю со всем содержимым так, что получился практически гранит в цветных разводах. Вообще колдовство тут колпачное — тоже мое название. Колдун строит вокруг себя и объекта воздействия сферу, так называемый колпак, и в пределах сферы меняет нужные элементы.

Это к чему я? К тому, что дороги тут просто отличные, и извозчик летит по ним, как по аэродрому. Цель становится все ближе, это видно по лесу за окном — деревья увеличиваются в размере и меняют цвет. Чем старше дерево, тем темнее у него ствол и листья. Самые старые участки древнего леса темно-зеленые, с матовой, как будто пыльной поверхностью. Там всегда прохладно и очень тихо. Судя по материалам дела, именно в такой мы и направляемся.

Копию письма с шантажом за время пути я прочитала раз двадцать.

«Великий князь Гораславский! Наше почтение и всяческое уважение. Мы люди простые, реверансам не обучены, поэтому просто скажу, чего надобно. Северный лес погибнет, сгниет на корню за ближайшую зиму, если вы не изволите выплатить мне десять мер золота и выправить свободные документы с пустым местом под мои данные, которые я впишу сам. А вслед за Северным лесом сгниет и весь остальной — ваши земли станут голыми, как коленка. Ответом на мою нижайшую просьбу пусть будет посланник с золотом, который прибудет в Хвощи. Думайте, великий князь, впереди лето. Хорошо думайте, только не очень долго. Лето проходит как один миг. Дальнейшие указания по передаче денег получит уже ваш посланник».

Неплохо замахивается. Нагло.

Написано, правда, нейтрально. Непонятно на первый взгляд — то ли хорошо продумано, то ли, наоборот, на скорую руку. Буквы четкие, почерк уверенный: написавший не сомневается, что все выйдет. Закорючки свидетельствуют о желании выделиться, склонности к некой артистичности и даже аристократичности. Но шантажист явно не благородных кровей. Еще непонятно, сколько человек в этой афере участвует. Документы заказаны на одного, но это ни о чем не говорит. Просто одного проще снабдить документами, а он потом соорудит документы остальным. За десять-то мер! Это бюджет страны примерно за полгода. Но если угроза реальная, оно бы того стоило… Если бы князь решил платить, чего не может быть.

— Зачем мы туда едем? — поинтересовался в конце концов Юлик на четвертый день пути. Все время до этого он молча дулся на то, что его игнорируют и не посвящают в дела, но, когда понял, что так и дальше будет, проглотил обиду и стал задавать вопросы. Прекрасно. Это ему урок — никто не станет бросаться к нему, заваливая информацией. А если станет, то это точно слив. Информацию нужно добывать, выгрызать ее зубами, а порой и обманом действовать, потому что информация — ключ к успеху.

Бумаги я ему просмотреть дала. Но обсуждать, что он из них понял и какие выводы сделал, пока не стала.

В Хвощи мы прибыли на закате. Городок оказался довольно большим. С одной стороны перед ним расстилались поля, с другой — стеной вставал лес. Густой, темно-зеленый, как из сказки.

Дома в деревне сплошь одноэтажные, но расположены плотно, особенно в центре. Дороги тут тоже неплохие.

Нам зарезервированы места на местном постоялом дворе «Горбушка», где придется жить до отъезда. Обычный двор, каких тысячи. На первом этаже таверна, на втором — комнаты, вход в которые со двора. Таверна служит столовой для постояльцев, питание входит в стоимость проживания, за все платит отдел, так что можно расслабиться и не торопиться.

Так, время ценных указаний для стажеров!

— С утра начнем с местными управленцами знакомиться, пока свободен.

Ужин я заказала себе в комнату и оставила Юлика одного разбираться с вещами, извозчиком и хозяевами постоялого двора. Пусть тренируется.

Комнаты нам, кстати, выделили соседние. Вот порадуется-то Юлик! Хотя с непривычки может и захандрить: вряд ли он из родного дома когда-нибудь уезжал. Даже когда стал работать у нас в сыскном отделе, жить остался у родителей, хотя, в отличие от многих других юнцов такого возраста, варианты у него были.

Да и демон с ним.

А я люблю незнакомые таверны, далекие места. Все вокруг новое, ты смотришь и пытаешься понять, чем тут люди отличаются? Чем живут? Что за душой прячут? Потом, конечно, оказывается, люди как люди. Но все равно мелкие различия видишь. Обычаи местные или просто привычки… В общем, это всегда интересно. Дай мне волю — век бы кочевала с места на место и не думала останавливаться.

* * *

Ачи скулила полночи, умудрялась выть на разные голоса и с разной степенью жалобности. Он не выдержал и вышел к ней, устроился рядом на сене. В дом собаку пускать не принято, он никогда не пускал, но и бросить одну не мог. Раз уж спас и она любила его так, как он того не заслуживал.

— Тихо, девочка, я уже тут.

Если чесать за ушами, Ачи успокаивалась, закрывала глаза и только нервно дышала. А у него все равно бессонница, все приятней живое существо под боком, чем просто лежать бревном на кровати и пялить глаза в темноту.

Наверное, ее напугала порча. Не стоило брать собаку с собой. Но он же не знал, что она забежит на больную землю и испугается? И не только. Он подозревал, что порча могла ей навредить, как-то повлиять на здоровье, но пока признаков, кроме дрожи, не было.

Хоть бы пронесло! Больше он такой ошибки не повторит, не позволит собаке пострадать.

Глава вторая,

в которой дорога, сколь бы ни была извилистой, все одно приводит к пропасти

Утром к завтраку я была уже собрана и готова приступать к работе. Юлик постучал в дверь и стоял навытяжку, пока я решала, что нужно взять с собой, а чего не нужно. Решила оставить все бумаги под замком и начать со знакомства.

Местный староста был так любезен, что не заставил себя ждать и самостоятельно явился к завтраку. Это было очень мило и значило, что он готов идти на контакт, готов помогать. Ему нужен результат, а не чтобы мы как можно быстрее убрались прочь, оставив все как есть.

Звали старосту Петер Хвощ. Оказывается, по его роду и деревне название дали. Со временем деревня превратилась в городок, а название осталось прежним, прижилось. Как и положено каждому добропочтенному старосте, он был пухловат, но крепок, с небольшой ухоженной бородой и блеклыми, невыразительными глазами.

— Не хотите присоединиться? — спросила я, когда он подошел к столу и представился.

— Благодарствую, я завтракал.

До рассвета, что ли? За окном еле серое все.

— Тогда хоть чаю выпейте.

— Да, это я с удовольствием.

Старосте моментально принесли чаю. И еще несколько пухлых булок, щедро посыпанных сахарной пудрой и измельченными орехами.

— Ну, вы говорите, если можете, о деле, чтобы времени не терять, — предложила я.

Петер все же дал нам время утолить первый голод, но потом не выдержал, даже булки не доел:

— Вы же из-за леса приехали? Болезнь расследовать?

Юлик фыркнул, на что ни я, ни Петер не обратили внимания. Вообще-то моей задачей было найти шантажиста и выяснить, что он замыслил, а изведение болезни — дело второе, но пусть будет так.

— Да.

— Ох, как хорошо! — он взволнованно выдохнул. — Ох, наконец-то! С зимы лес гниет, расползается зараза, а где гниет, там ни растений, ни животных не остается, только кости да сухие ветки лежат. Ужасно. Просто слезы на глаза наворачиваются! Как будто дите малое хиреет, а ты ничем помочь не можешь!

— Вы пытались установить, что происходит?

— Конечно! Ведьмы наши все силы истощили, но не могут понять, что не так, хоть тресни!

Ведьмы — это ведуньи. В деревне их так звать. Белку тоже теперь так зовут, после того как они с Ладом переехали из Гораславля в глубинку. Уже два года как.

— Странно, — пробормотал Юлик, видимо, уже догадавшись, что дело не такое ерундовое, как кажется на первый взгляд.

Ведуньи лучше всех в странностях разбираются. Если сыскари по уже произошедшему лучшие, то ведьмы — по всему новому. Как это новое устроено и какими веревками со старым связано.

— Еще бы не странно! — кисло скривился Петер. — Никогда такого не бывало. В лесу словно плесень расползается, а никто ни слухом ни духом. Писали сколько раз князю, а нам не отвечают, отговорки шлют: мол, вопросы местного масштаба сами решайте, своими силами. А оно вовсе не местного масштаба, — разволновался Петер. — После гнили там не просто деревья погибают, нет, там земля мертвая становится, что в твоем подземье! Ничего не хочет расти! И человеку дурно делается, если долго побыть. Оно как пойдет дальше… так и вообще весь лес в стране может извести! Во всем мире! — Староста чуть не задохнулся от ужаса. — Потому что он не останавливается, ничем! И думайте, что со всеми нами случится! Вот так-то!

Что-то мне тоже поплохело, не один Юлик побледнел. Столько веры в голосе старосты, да и врать ему незачем. Как-то раньше масштаб жалобы не осознавался. Но если все так, как староста говорит, шантаж князя покажется нам по сравнению с плесенью обычной шуткой.

— Мы здесь, чтобы разобраться.

А голос спокойный остался. Юлик косится с благоговением.

Петер кивнул:

— Скоро подойдет наш лесник. Я еще вчера ему выслал весточку, да он и сам только за. Говорит, если князь не станет разбираться, придется самим выход искать. А я уж прямо трясусь, когда он так говорит. Отчаянный мужик, да. — Петер покачал головой. — Я попросил его вас сопровождать, куда скажете, и делать, что скажете. Пока не уедете, он в вашем распоряжении.

— У госпожи есть уже помощник! — насупился оскорбленный Юлик.

Я знаком приказала ему замолчать.

— Хорошо, пусть ваш лесник сюда подходит, поговорим. Я правильно понимаю, это он письмо написал?

— Какое? У нас кто только писем не писал! Я самолично три штуки отправил.

— Ваш лесник — некто безродный?

— Да! Тогда он написал! Хотя безродных этих у нас тут пруд пруди. Но остальные… и писать-то не все умеют. У нас тут прииски же были… Поистощились, конечно, старые они, но живут там до сих пор люди пришлые, в основном каторжники да одиночки без роду без племени. Отщепенцы, в общем. Так там куда ни плюнь в безродного попадешь.

— Ясно, — улыбнулась я.

Староста вызывал симпатию своим неравнодушием. Неприятно общаться с теми, кому плевать или кто хочет только личную выгоду из всего извлечь. А этот мужик — неравнодушный человек, сочувствующий. Таких мало, поэтому проявим уважение.

— Дорогой Петер, вы теперь не переживайте. Идите и спокойно занимайтесь своими делами. Мы с помощником встретимся с вашим лесником, потом построим план действий и вам доложимся. Без результата мы отсюда не уедем, будьте покойны.

— Бесконечно рад. И по-человечески тоже спасибо.

— Пока не за что. Не волнуйтесь — идите спокойно домой. Это же наша работа, значит, мы ее сделаем.

Он с облегчением выдохнул, встал, зачем-то поклонился и ушел. В таверне как раз народ стал прибывать. И не столько на завтрак, сколько на нас, приезжих сыскарей, посмотреть. Куда ни приедешь, первая реакция всегда любопытство.

Потом я запросила у хозяйки другую комнату, вернее, две смежные комнаты. Мне нужна гостиная, она же приемная. Не могу же я в спальне посетителей принимать? Того же лесника, к примеру. Вернее, я могла бы и в спальне, но нельзя вести себя слишком вызывающе в деревне такого размера, не принято. Зачем лишний раз на рожон лезть? И в таверне не каждый разговор будет к месту, а тихушный купол — моя слабость — то и дело схлопывается и позорит меня и мои умения.

Комнаты нашлись, правда, пришлось доплатить из своего кармана. Но с деньгами у меня давно проблем нет. Помню, боялась во время учебы, что жить буду впроголодь. Оказалось, ничего такого мне не грозит, сыскари живут не бедно, и чем больше работают, тем лучше потом живут.

Ну да ладно.

Юлик огорчился, конечно, моим переездом в другой конец коридора, но промолчал.

Все нужно было делать быстро. Переселившись, я сразу перешла к делам. Юлик уселся за стол уютной, правда, слегка загроможденной мебелью комнаты и приготовился записывать поручения. В начале нашего знакомства, помнится, он уверял, что и так, на слух, все запомнит, но быстро передумал. Всего-то пришлось пару дюжин заданий быстрым тоном проговорить и запретить переспрашивать, а после наказать за невыполнение. Теперь строчит в блокноте как миленький.

— Так, первым делом узнаешь, кто из ведуний был в лесу и проверял, чем тот болен. Где живут, что о них говорят. С ними нужно будет встретиться. Это можно узнать прямо в трактире, он доверху забит желающими с тобой поболтать. Хотя нет, это я сама узнаю, заодно чаю еще выпью, чего-то сладкого захотелось. Ты лучше про сброд этот у приисков разведай. Даже сыскарем быть не нужно, чтобы понять — именно оттуда у шантажа ноги растут. Про приисковых бродяг узнаешь у старосты. И еще, может, чего полезного вспомнит. И вообще, держи нос по ветру.

По выпученным глазам Юлика было видно, что он не совсем понимает, что значит «держать нос по ветру». Да, мою привычку использовать присказки старого мира здесь считают забавной, но в прострацию впадают, когда пытаются понять, что именно я имела в виду. А особенно их убивают цитаты из фильмов и песен, которые они никогда не видели и не слышали.

— О чем задумался-то, болезный? Узнай, как на прииски добраться и с кем там лучше говорить. Кто верховодит там, а кто дурак дураком.

— Все?

Ах ты, какой деловой тон. Интересно, почему меня постоянно подмывает его одернуть? Вроде ничем не провинился передо мною несчастный стажер, а сдерживаться приходится раз от разу сильней.

— Все. Узнай еще по дороге насчет нашей повозки и кучера, хорошо ли их разместили. Кучеру выходной дай, пусть отдыхает после дороги. И еще узнай, где можно нанять двуколку, наша слишком большая и громоздкая для местных дорог. А, еще напиши и передай письмо Макарскому, что мы на месте и приступили к расследованию. Докладывать будем по мере поступления информации, но не реже раза в трое суток.

— Все?

— Погоди, дай подумать.

Стол в комнате был круглым, покрытым плотной скатертью до пола, складки которой мешали не только сидеть, а и просто мимо пройти. Цеплялись, и приходилось уклоняться в сторону. Крайне неудачно, но подвинуть некуда — стол стоит прямо в центре комнаты, остальное пространство забито шкафами и буфетами с посудой. Люстра из темно-красной выцветшей ткани тоже висит слишком низко и норовит стукнуть по лбу.

Ну что поделать, другого места мне не светит, не столица все-таки. Староста, может, и придумал бы, где нас разместить, но обязываться лишний раз не хочется. Всякое бывает.

— Так, ладно…

У окна еще и столик впихнули, на котором пыжится толстопузая пустая ваза. Что же она уродливая такая? Издалека уродливая, вблизи уродливая, да и тяжелая вдобавок. В руках как будто булыжник.

Как-то не по себе вдруг стало. Зябко и тревожно. Небо? Нет, небо чистое, тучи не набежали. Ветер? Тихо на дворе, не шелестит ничего, птички по-прежнему чирикают. Даже пойку в общем пении уловила, а эти птички самые редкие, поют умопомрачительно, но живут только в глуши.

Как-то не по себе…

Руки вдруг разжались, уродливая ваза с глухим стуком упала на пол, но не разбилась, увязнув в ковре с высоким ворсом.

В ту же секунду в дверь постучали.

— Войдите! — крикнул Юлик.

Дверь открылась, порог переступил и распрямился человек, заросший бородой и космами. Почти великан.

Руки бессильно опустились. Ни мешковатая темная одежда, ни борода, ни нависшая на глаза шевелюра не задержали вспышку узнавания.

Безродный Волин.

Серые глаза словно и не исчезали из памяти. Впрочем, они никогда не исчезали до конца, разве что уходили, скрывались на время. Мое проклятье.

Не помню, чтобы он был таким огромным, как медведь какой-то. Подтянутый был, да, гибкий… но не такой заматерелый, застывший, крепкий, как древнее дерево.

Взгляд такой уверенный, пристальный. Он не мог меня не узнать, но на лице ни тени эмоций. На голове кожаная полоска, не дающая волосам лезть в лицо, на плечо навязана охотничья праща. Кожаный плащ до колен, серые рубаха и штаны, крепкие ботинки.

Совсем другой, но все же он.

Не отводя взгляда, лесник сказал:

— Доброе утро, госпожа.

О небо, заставьте его замолчать!

Нужно срочно открыть окно, чтобы впустить немного воздуха. Конечно, такое поведение для меня нетипично, Юлик разволнуется, станет вопросы задавать, но думаю, это лучше, чем просто свалиться на пол, потому что, если я не вдохну свежего воздуха, так и случится.

Так, окно нараспашку, сразу стало шумно в комнате. Лошади ржут, и дети смеются. Слушать детский смех я тоже не люблю, но лучше он, чем этот голос.

Все, хватит разглядывать двор, как будто это очень важно. Нужно брать себя в руки, возвращаться к делу. Нужно вести себя так, как будто ничего не случилось. Не произошло ничего критического.

Как будто сердце не стремится выскочить из груди по необъяснимой причине. И думать не хочу, что с ним, с сердцем, происходит.

Все, продолжаем.

Оттолкнувшись руками от подоконника, я обернулась. Если не смотреть ему в глаза, все пройдет легко.

— Доброе утро. Ты, как я понимаю, местный лесник?

— Именно так.

Ох, не зря я чуяла подвох в этом деле. Слишком странное. На вид простое, а дна нет. Имя Безродного, странная история с лесом. Но и отказаться было не по силам — так к месту подвернувшийся отъезд, который позволит на время забыть, отодвинуть проблему с Федором. Ох, не зря я ждала подвоха!

— Ты писал письмо… Юлик, папку.

Стажер быстро передал мне отчет, подписанный Безродным. Я достала лист и протянула леснику, но тот еле взглянул, снова уставился мне в лицо:

— Точно так. Я написал.

— Что можешь добавить?

Серые глаза наконец прикрылись, спрятались под ресницами.

— Там все сказано.

Хм. Раздражает.

— Зачем тогда ты тут, если уже все сказал?

— Староста просил вам помочь. Я хорошо знаю местность. Людей. Останусь сколько нужно, пока вы не разберетесь с лесом. Мы со старостой договорились, если вы не против.

Староста столько всего успел… Он был прав, помощь нам нужна, и раньше я бы с огромным удовольствием ею воспользовалась. Но сейчас… А что, собственно, сейчас? Главное — дело. Самое главное — работа. Значит, всю мишуру отбросим и займемся делом.

— Да. Помощь нам не помешает, но вначале нужно решить, сможешь ли ты быть полезен.

— Тогда я сяду.

Лесник спокойно и легко снял с плеча сумку и оставил у порога. Потом сбросил плащ, повесил на руку, прошел к столу — от каждого шага дрожали и скрипели половицы, — отодвинул стул и сел.

Юлик при виде такого свойского поведения вскочил на ноги и возмутился:

— Как вы смеете? Госпожа не приглашала вас садиться! Немедленно встаньте и ждите, как воспитанный человек, пока вам позволят!

Мой стажер кого угодно мог вывести из терпения. Он иногда так по-собачьи бросался на тех, кого считал ниже себя, недостойными уважения, как будто намеревался немедленно поставить наглеца на место. Боже мой, знал бы он, кто перед ним сейчас. Первый сын, пусть и бывший, но который от рождения был так высоко, как Юлику в жизни не допрыгнуть.

В любом случае нельзя позволять ему строить моих посетителей по своему хотению. Только я могу их строить! И даже знать не хочу, осадит его лесник или покорно послушается.

— Юлик! Сядь на место и молчи. Тренируй память. Слушай и запоминай, потом перескажешь наш разговор дословно. Все понятно?

Стажер покраснел, потом побледнел, потом взял себя в руки и сел на прежнее место, не смотря на лесника. Как бы сделать так, чтобы обсудить дело, не слушая голоса? Не могу голос слышать, он как нож режет. К концу беседы я просто истеку кровью — а никто и не узнает, отчего я померла. И что? Заставить этого безродного пришельца письменно отвечать на вопросы? Сыскари, конечно, самодуры еще те, но что-то подсказывает — он не согласится.

Главное, не оставаться с ним наедине. Не знаю почему, но добром это не кончится.

— Как тебя звать? — сухо спросила я. Если бы не спросила, Юлик поинтересовался бы почему. А зачем нам лишние вопросы?

Безродный с готовностью улыбнулся, как будто только того и ждал. Пришлось отвести глаза.

— Мое имя — Волин. Волин Безродный.

Ах ты ж, черт! Не помню, когда еще на работе хотелось просто вскочить и выбежать из кабинета, вереща и тряся руками, как истеричке какой-нибудь. Нет, в последний раз говорю: Катя, возьми себя в руки!

— Может, мне зайти позже?

— Да, пожалуй.

— Что?! — Юлик, открыв рот, наблюдал, как лесник кивнул, встал, без малейшей суеты подобрал свои вещи и открыл дверь.

— Я буду ждать внизу, в таверне, — сказал на прощание.

Почему? — вопрошали глаза помощника, который был готов вскочить и вернуть лесника, но я схватилась за предложение, как тонущий за соломинку. Иначе не знаю, что произойдет. Его появление было слишком… неожиданным. По крайней мере, для меня.

А ему, кажется, все равно.

Уже закрывая дверь, Волин поднял голову и коротко глянул в мою сторону. Всего один взгляд. Совсем не равнодушный. И шквал всего безобразного, что он вызвал. Небо, как же гудит в ушах! Словно в водопляс попала.

— Юлик, иди к себе, — я сглотнула слюну. — Иди и не возвращайся, пока не позову.

Если он откроет рот и полезет со своими вопросами, я его тресну. Размахнусь и со всей силы заеду ему в ухо, пусть знает, когда стоит лезть на рожон, когда нет.

Однако задумчивый Юлик ушел молча и тихо. Иногда его вполне можно терпеть, да.

Ах ты, черт! Ноги трясутся, тело бьет крупная дрожь. Не знаю, что произошло. Это же просто человек, пусть и давний знакомый. Или не просто?

Что же мне делать? Спросить не у кого, да я и не привыкла спрашивать. Все всегда приходилось решать самой, справляться своими силами, так что и в этот раз никто не поможет.

Так, лучший способ успокоиться, прийти в норму — медитация. Заодно проверю, откуда письмецо.

Я подняла юбки и села на ковер. Нет, рано, окно нужно закрыть, звуки с улицы будут мешать. Они и обычно отвлекают, а уж сейчас и подавно!

Так, теперь можно. Руки ладонями вверх. Где ты, моя малышка? Моя осторожная вторая сторона? Я назвала ее Ветерок — очень похоже она ощущается, как ласкающее дуновение воздуха по коже.

Сила пришла, нахлынула, беззвучная, но не менее напористая, чем морская волна. Вот что помогает смириться со всем остальным — безусловное обожание практически живого существа, некоего сгустка энергии, которая и есть колдовская мощь.

Ветерок, здравствуй.

Игривые рисунки холодком по телу — здоровается.

Мы с тобой ищем следы этого послания.

Лежащее на столе письмо вспыхнуло и засветилось, что видно только колдовскому взгляду. Взгляду сыскаря. Желтый. Создатель письма далеко, но не красный, значит, не далее чем на расстоянии одного населенного пункта. Как я и думала — приисковый стихийный поселок как раз подходит по расстоянию. Нужно, в общем, туда наведаться.

Ну все… сила сделала то, что обычно, — словно искупала меня в теплых волнах, приласкала нежным ветром, подарила спокойствие. И поиск провела. Можно и отпускать, только…

Ветерок, ты ничего не слышишь? Ничего не чувствуешь… вокруг?

Спросить прямо, узнала ли она своего прежнего владельца, который сейчас здесь, совсем близко? И что почувствовала? Тоску и испуг, не вернут ли обратно? Или жадную надежду на возвращение домой?

Стыдно признаться, но страшно спрашивать прямо. Вдруг ответ мне не понравится? Ты не слышала ничего необычного, Ветерок? Ничего не происходит вокруг? Она вдруг замолчала и думала так долго, что в сердце невольно закрался страх. Неужели она видит? Чувствует его? Человека, которому принадлежала от рождения? Все умиротворение, подаренное силой, вдруг стало стремительно испаряться.

Нет, ничего, вдруг ответила она. Голос, правда, как у сонного человека, но от сердца отлегло. Иди тогда, малыш.

Пока.

Возвращение из медитативного транса всегда словно приход в себя после обморока. Вокруг по нарастающей проявляются звуки, цвета и формы — и ты открываешь глаза, которые слепят краски.

Но теперь мне уже, кажется, легче. Не помню, когда в последний раз меня выбивало из колеи так сильно, но нужно прекращать это сумасшествие. Не позволю ему думать или даже заподозрить, что он до сих пор занимает место в моей жизни. Имеет к ней какое-то отношение.

Это просто работа, мы вынужденно будем общаться, и я буду предельно вежлива и корректна. Раскрою это дело, выясню, кто и чем шантажировал князя, вернусь домой и… Тут мысли споткнулись, но я твердой рукой указала им на правильный путь — выйду замуж за Федора и рожу детей. И буду счастлива.

Зря, может, я отложила свадьбу? Так приехала бы уже замужней женщиной, может, даже беременной. Вот это была бы месть!

Хм. Нет, так бы я вообще не приехала и не узнала бы — тут мысли снова сбились, — что произошло с Волином. Впрочем, я и так не знаю. И не уверена, что оно мне нужно. А насчет мести — мелко, Катенька, мелко и подло. Я выше.

Так, хватит съезжать с дела. Нужно разобраться, что к чему, а чтобы это быстрее произошло, нужно немедленно отправляться рыть носом землю.

Позову Юлика, пусть приведет Безродного. Расспросим и двинемся дальше.

Я вышла в коридор и почти сразу столкнулась с хозяйкой, румяной, веселой, которая семенила по коридору, а за ней шел Волин собственной персоной. Хозяйка проплыла мимо, а он остановился напротив.

— Что тут происходит? — поинтересовалась я, уж больно двусмысленно выглядела эта парочка.

— А? — хозяйка вынырнула из своих весьма приятных мечтаний и уставилась на меня невинными глазами.

— Я снимаю комнату, — сказал лесник.

Снимает комнату?

— Зачем?

— Должен же я где-то ночевать.

Действительно, совсем плохая стала, раз не подумала о первом же подходящем объяснении.

— Потом зайди ко мне.

— Хорошо…

Он набрал воздуха, как будто собрался меня как-то назвать. Но закрыл рот раньше, чем это сделал.

— Пошли же, — поторопила хозяйка, видимо, желая быстрее его увести. И нетерпение относилось ко мне — ей не хотелось, чтобы им мешали.

Юлик, как послушный ребенок, сидел в своей комнате. Я для виду стукнула пару раз в дверь:

— Пошли.

Вскоре мы вернулись в мою гостиную, но теперь я крепко держала себя в руках. Когда пришел лесник, встреча произошла именно так, как должна была произойти чуть раньше. Юлик попросил его сесть и рассказать обстоятельства дела, и пока они беседовали, я стояла у окна и изучала объект со стороны.

Итак, выбрасываем все известное из головы. Кто передо мной? Взрослый сложившийся мужчина, очень сильный, и не только физически. Он очень спокойно и уверенно держится — такая уверенность всегда что-то под собой имеет. Но он не колдун, это мне известно. Так, что еще? Судя по одежде, он содержит себя в порядке, на что далеко не все мужчины способны. Мешковатая, местами чиненная, но добротная. Плащ потрепанный, конечно, но в лесу иначе не получится. Интересная особенность — на его ремне куча висюлек по местному обычаю. Здесь не носят мелочи в кошельке или сумке, а привязывают к поясу. Во многих деревнях так. Часто видишь человека, у которого сбоку болтается целая галантерейная лавка — гребешки для волос, клубки бечевки, какие-то амулеты и даже ложки с просверленными в ручке дырочками. У Волина небольшой мешочек, скорее всего, деньги, нож в ножнах, какой-то инструмент вроде отвертки. Итак, он явно ушел в леса добровольно, это доказывает даже борода. Он отрастил ее не потому, что бриться нет возможности, скорее он просто не хотел часто бриться, да и не для кого. С другой стороны, таких сильных мужчин женщины обожают: что с бородой, что без. Даже трактирщица, у которой есть муж, была не прочь побывать у него в гостях. Хм, эту сторону вопроса пока опустим.

Он очень спокойно выдерживает мой взгляд, хотя прекрасно знает, что сейчас я его рассматриваю и изучаю. Но не дергается, а продолжает отвечать на вопросы Юлика, даже на самые глупые.

Итак, я бы сказала, что этот человек знает, о чем говорит. И если его что-то тревожит, оно действительно тревожное, из-за мелочей он не станет писать бумажки князю. И помощь его вполне могла бы при случае пригодиться.

Юлик как раз закончил личностный опрос и теперь сидел бледноватый и смущенный — узнал, кем прежде был лесник.

Дальше моя очередь.

— Что происходит с лесом?

— Он болеет и умирает, — лесник обернулся ко мне всем телом. Его глаза неожиданно были полны грусти. Из-за леса? У Волина? Из-за каких-то деревьев?!

Пришлось трусливо отводить взгляд и напоминать, что я отношусь к нему как к совершеннейшему незнакомцу. Не знаю и знать не хочу, что ему дорого, что нет.

— Почему, по-твоему, это происходит?

— Мы не знаем. Пытались выяснить своими силами, но наши возможности ограниченны.

И легкая ухмылка в конце. Без колдовской силы действительно мало что узнаешь. На это намекает?

— Как далеко от деревни больной лес?

— За два световых дня можно добраться. Я живу примерно на середине пути между Хвощами и тем участком.

— Карта есть?

Волин молча достал из кармана куртки плотную карту, развернул, разложил на столе. Потом с ожиданием посмотрел на меня. Подумал, увидев, что я не двигаюсь с места, отошел в сторону.

Так, что у нас на карте?

Вот Хвощи, в одну сторону от которых переплетение дорог и полей. В другую — леса, вплоть до скалистого берега Северного моря. Чуть правее — черные жирные точки приисков, тех, где обосновались отщепенцы.

— Это что за крестик?

— Мой дом.

Прямо посреди чащи. Далековато забрался и от Хвощей, и от приисков. Только вот…

— А это что?

— Заимка.

— Как называется?

— Да никак, — лесник пожал плечами. — Там всего четыре хозяйства. На карте она только потому, что я нанес. В официальной версии там никто не живет.

— Прямо в лесу? Чем они живут?

— Сбором трав, грибов и ягод. Промыслом зверя.

— Под твоим присмотром?

— Под моим, — очень мягко согласился он.

Нервы прямо ощетинились. Лучше уж грубость.

— До тебя они там жили?

— Да. Они жили, когда я пришел.

Нет, пустая нить, раз раньше жили. Эх, было бы гораздо проще, если бы сыскарям позволялось узнавать все о ком угодно. Теоретически это возможно, но фактически запрещено. И запрет весьма серьезный. Просматривать подноготную дозволяется, только когда есть веские основания подозревать кого-то в преступлении. Или потерпевших с их согласия. Я не могу сейчас просеивать колдовством Волина, иначе последствия будут весьма плачевными. Для меня. Уволят, причем без пособия. И это уже не упоминая момент о силе, которая вполне может узнать хозяина и захотеть к нему вернуться. Я не сталкивалась с таким конфликтом никогда, и быть опытным образцом желанием не горю.

— Как по-твоему, что происходит?

Волин опустил взгляд к самому полу и задумался.

— Не знаю. Честно, я не знаю. Раньше… может, я и смог бы выяснить, но сейчас я просто не знаю, где искать. Поэтому и нужен сыскарь с силой.

— Понятно. Ну что же, спасибо за помощь.

— Я буду в своей комнате. Номер одиннадцать.

Лесник ушел, Юлика я отправила выполнять поручения, а мне нужно подумать. О деле, конечно, но вот интересно… а какой видят со стороны меня? Посмотри я на себя взглядом сыскаря?

Молодая женщина с приятными внешними данными и холодным лицом человека, повидавшего слишком много. Она пугает. В смысле мужчин она отпугивает, на улице к ней точно не подойдешь знакомиться.

Она думает только о работе, хотя и о себе думать не забывает. Но, в общем, не из тех, с кем уютно быть рядом. Не из тех, кто пойдет на легкую интрижку, а разгадывать, что у нее за душой, слишком сложно. Да и долго — жаль времени.

Да… как от меня еще Федор не сбежал…

Ладно, к делу. У нас в наличии два факта — шантажист и гниющий по непонятной причине лес. По сути, моя задача найти шантажиста, про лес указаний не было. Но местные уверены, что я приехала спасать лес. Конфликт интересов налицо. Ладно, будем действовать по обстоятельствам. Интуиция подсказывает, что стоит начать с леса. Шантажист никуда не денется, он же денег ждет, будет как миленький ровно сидеть на попе. Но шантажиста проще найти. Начнем с того, что ближе.

В таверне нашлось множество желающих рассказать мне подробности о ведуньях. Их, пытающихся вылечить лес, было две. Одна приезжая, шибко опытная, однако ничего не нашла, а вторая попроще, но зато местная, всегда под рукой. С местной и начнем.

Извозчик наш отдыхает, но поселение небольшое, я пошла пешком. Идти чуть больше часа, заодно прогулялась и осмотрелась. Попросила первого встречного мальчишку проводить, тот с радостью согласился, да еще сообщил по дороге на всякий случай, что это не он своровал ягоды из корзины у таверны, когда их грузили на кухню. Конечно, не он, я и не сомневалась!

Ведунья жила, как водится, на отшибе. Хозяйства как такового у нее не было, ведуньи не держат животных и выращивают только травы.

Эх, сюда бы Белку. Вот кто может все, что должна уметь ведунья, и что угодно на белый свет вытащит. А местная… кто его знает, где и чему училась. Может, проблем с лесом на самом деле никаких, просто обе ведуньи или ленивые, или безграмотные попались, поэтому и разобраться не смогли.

— Хозяйка дома?

Забор крепкий, двор ухоженный. Куры ходят, собаки нет. Из открытой двери вышла женщина, наверное, моего возраста, но такая дородная, что казалась старше.

— Да?

— Добрый день. Я госпожа Катерина — сыскарь из Гораславля, прибыла по делу гниения леса. Мы можем поговорить?

Размеренность ведуньи тут же испарилась, она засуетилась, заметалась, не зная, куда бросаться. Да, не Белка, это точно — та глянула бы свысока, мол, так и быть, соизволю помочь.

— Конечно, проходите в дом.

Весь разговор занял от силы десять минут. Его я обдумала по дороге домой. Ведунья клялась и божилась, что никогда ничего подобного не видела. Бывает, что деревьям не хватает влаги — тогда они сохнут, или местность заболотилась — тогда можно объяснить гниение, но ничего такого в лесу нет, баланс не нарушен. Бывает, земля испортилась — тоже не то. Об остальном она не знает, хотя ведунья хорошая. Она описала, что и как проверяла, я не знаток, но сомнения в ее знаниях отпали. А если поговаривают, что вторая еще лучше… Значит, дело действительно нечистое. Может, без сыскного чутья и не раскроется.

Что же это может быть? Из прошлого мира пришло на ум такое хорошее слово — вирус. Но здесь его не знают, все списывают на колдовство. Я пыталась раньше ввести в обиход сыскарей понятия «вирусы» и «остаточный фон»… без толку. Не смогла объяснить, что это такое, да и слушать никто особо не хотел. Грамадий разве что, но это потому, что он добрый и отказа ни в чем дать не может.

Ладно, к чему все это? А к тому, что могла действительно появиться, развиться болезнь какая-то, и узнать можно только колдовством. А я привыкла доверять науке и до сих пор считаю колдовство чем-то сказочным. И каждый раз, когда речь заходит о серьезном деле, пытаюсь вначале вспомнить, как это решается по науке — и только потом возвращаюсь к тому, что имею — к колдовству. Говорят, за то меня и ценят — я могу узнать то, до чего другие не додумаются, просто потому что могу предположить необычный способ идти по следу.

Вот и таверна. Интересно, Юлик вернулся? Исполнительный мой. Поднимемся с черного хода. Проход туда между забором и конюшней. И навес с сеном сбоку. Там, под навесом, сидит спиной ко мне лесник.

— …а там и домой попадем.

Я невольно пошла тише, приближаясь. Волин сидел на корточках и чесал собаку — коричневую, похожую на спаниеля с шоколадной шерстью, только лапы длинные. У собаки были драные шрамы на спине, как будто кто-то полоснул когтями, и половина одного уха отсутствовала.

— Хорошо тебе? Нет? Наверное, хочешь обратно? В лес, на свободу, а не тут на цепи сидеть? Ты уж прости, в городе народ пугливый, они же не знают, какая ты добрая собака. Самая добрая на всем белом свете.

Я замерла.

Он разговаривал с собакой, руки зарывались в шерсть, собачьи глаза закатывались от удовольствия, а хвост так и ходил во все стороны.

Вдруг Волин замер. Медленно обернулся и, убрав руки от собаки, встал. И словно солнце собой закрыл.

— Госпожа.

Не вопрос и не приглашение к беседе. Констатация факта, что я тут стою. Я…

Вовремя закрыла рот. Мне не давала покоя одна мысль: он помнит меня? Он помнит меня, конечно же, но что он теперь думает обо мне? Я ему нравлюсь? Испытывает ли он ко мне что-нибудь? Хочу, чтобы он слюной захлебывался при виде меня и каждый раз думал, что потерял. Чтобы локти себе кусал!

Но этот серый зеркальный взгляд… Еще тогда я не могла сквозь него пробиться, теперь и подавно. Не заглянешь к нему в голову, не узнаешь, что в ней.

— Как мне тебя называть? — Невозможно сказать то, что на самом деле хочется. Раздражение вылилось в колкость: — Я не могу называть тебя по имени.

Он медленно кивнул:

— Называй просто Безродный. Или лесник. Так все зовут, госпожа.

— А ты не говори «госпожа», это раздражает. Называй меня по имени.

По серебряному зеркалу словно рябь прошла.

— Я тоже не могу, — негромко признался он.

Надо же, смотрю на него снизу вверх задрав голову, а кажется, заглядываю куда-то глубоко.

— Ну, раз не можешь, сам придумай как! Только не «сыскарь» и не «госпожа»!

Не ожидая ответа, я развернулась и ушла.

В комнате уселась в цветастое кресло у окна. Итак, что это было только что? Что меня взбесило? Неужели та нежность, с которой он чесал и гладил собаку? Меня когда-то в расход пустил, а собаку зато любит. Неужто я в самом деле могу расстроиться из-за такого? Да мне срочно лечиться надо!

Вскоре явился запыхавшийся Юлик. Письмо отправил, принес кое-что новенькое, но по мелочи, главное — приглашение к ужину от старосты. Это вовремя, дело уже к вечеру, а я не обедала.

Итак, хочешь, нет, а придется топать к этому лесу самой и проверять, что же там происходит. Бывали на моей памяти случаи, когда из мухи раздували слона. Вначале это разочаровывало, а сейчас я, наоборот, каждый раз думаю, господи, хоть бы ничего серьезного! Лучше пусть трата времени, чем что-то плохое.

К старосте мы с помощником вырядились, как на княжеский сбор. Я даже настоящее платье достала, чтоб никто не засомневался, кто тут из Гораславля прибыл. А Юлик по причине крайней молодости всегда щегольски разодет. Мы важно вышагивали по улицам. А чего прятаться, все равно изо всех щелей следят. Нечасто к ним сыскари заезжают, так что все равно от глаз людских не скрыться.

Дом у старосты был хорош: большой, крепкий. Жена ему под стать — добродушная пухлая женщина, хорошая мать и идеальная хозяйка. Вообще станешь такой хочешь не хочешь через пятнадцать лет совместной жизни. Чем заниматься-то, кроме как детей растить да за хозяйством следить, оттачивая мастерство готовки да уборки? Это нормальное, уважаемое духами положение вещей, но в дрожь бросает, стоит представить себя на ее месте. Стану ли я с Федором такой же домашней? Такую ли он хочет, когда мечтает о семье?

Нам представили хозяйку и двоих мальчишек-подростков, которые даже на Юлика смотрели открыв рот. Тот, понятное дело, был польщен.

— А где лесник? — спросил староста, когда мы все уселись за стол. — Я думал, вы вместе придете.

— Почему вы так думали?

Хозяин пожал плечами:

— Я вроде говорил, что он тоже приглашен. Подумал, вы вместе придете.

— Нет, мы не знали.

Юлик стремительно покраснел, сжимая губы. Староста крякнул, но не стал его сдавать, пожалел. Но я и так поняла, что произошло. Староста просил моего помощника передать приглашение Волину, а тот «запамятовал».

А Макарский еще меня просил проявить милосердие! Да Юлика учить и учить уму-разуму! Да хворостиной бы отходить по-хорошему! Ладно, отложим, не при людях.

Неловкое молчание все же воцарилось.

— А вот и он! — воскликнула хозяйка, вскакивая и бросаясь к выходу на стук в дверь. Вскоре она ввела в столовую Волина, придерживая за локоток, как девицу.

Подростки забыли про меня и Юлика и теперь с восторгом таращились на Волина. Вот уж не думала, что кто-то способен отвлечь от нас внимание. Чем, интересно, он их взял?

— Добрый вечер, — поздоровался лесник сразу со всеми.

На мой аппетит появление дополнительного гостя никак не повлияло. Работа научила жевать даже в окружении множества людей, в том числе неприятных. И мы приступили, тем более на ужин мы собрались не просто так, потом нас ждал разговор. Еда, как и ожидалось, была выше всяких похвал — нежное тушенное в сметане с овощами мясо, жареные лепешки, соусы и овощное пюре. Готовила жена старосты просто великолепно!

Сыновья старосты поели быстро, даже скорее похватали, как голодные псы, — явно куда-то спешили. Жить спешили. Хе-хе. Я наклонила голову: вдруг улыбка прорвется, незачем. Как старая бабка уже говорю. Жить спешат… ворчу, будто моя жизнь позади осталась.

Как только подростки ушли, староста бросил вилку. Вздохнул, наблюдая, как исчезают куски мяса с тарелок Юлика и лесника. Если первый оголодал по причине молодости и избытка свежего воздуха, по второму сразу видно — к хорошей домашней еде лесник не привык.

— Что же делать будете дальше, а? — не сдержался староста.

Вообще-то мы не обязаны никого в наши дела посвящать, но думается мне, помощи я могу ждать только от местных — не писать же Макарскому! Хотя письма с помощью колдунов доходят быстро, люди в случае чего все равно прибудут на повозке не раньше чем через несколько дней. За это время и войну можно выиграть, не говоря о расследовании.

— Что могли узнать в городе, мы узнали. Теперь нужно съездить на прииски, взглянуть ближе на отщепенцев. Завтра с утра, думаю, самое время.

Такой версии должно хватить. Про шантаж им незачем знать.

— На отщепенцев? — удивленно протянул староста и переглянулся с женой, которая пожала плечами. — А они тут при чем?

— Так надо.

— Кто поедет на прииски? — тем временем спросил лесник, не поднимая головы.

— Я поеду, естественно.

Он же не думает, что я Юлика туда пошлю?

— Одна?

— Как обычно.

— Госпожа предпочитает ходить везде одна, — сдал меня Юлик.

В начале нашего знакомства он считал, что я стану таскать его везде, где он только пожелает, и был сильно разочарован обратным. До сих пор при каждом удобном случае вспоминает.

Волин вдруг отложил приборы, нервно потер рукой губы и отрывисто бросил:

— Одной нельзя.

И снова эта вспышка неконтролируемой ярости. Почему, откуда она? Потому что мне посмели запретить делать свою работу или потому что посмел он?

— Ах, Катенька, он верное дело говорит — одной никак нельзя! — миролюбиво вмешалась хозяйка, покачивая головой.

— Почему?

— На приисках остались только совсем… совсем тяжелые люди, — ответил староста. — Это ж сборище разбойников! Никак нельзя туда женщине одной, да еще такой красавице.

— Спасибо, — равнодушно ответила я, — но хотелось бы больше подробностей.

— Да что подробности-то? Заявитесь к ним одна — поймают они вас и будут для игрищ развратных держать в сарае.

Эвона как!

— А что, были случаи?

Староста сипел, не хотел отвечать, хозяйка тоже раскраснелась и притихла.

— Были, — вдруг сухо ответил Волин.

— И?

— И нельзя тебе туда идти одной. Нечего их дразнить, они женщин редко видят, и кто-нибудь не сдержится.

— Почему, если были случаи, прииски не разогнали?

— Разогнали их, как же! — с готовностью ответил староста. — Да они снова вернулись… большинство пришлых безобидные, ни при чем были, да и идти им некуда, обратно возвращаются, как ни гоняй. И пусть бы… Но постоянно прибиваются к ним плохие люди, которые все вокруг себя портят.

— Ясно.

Это сильно усложняет дело. Бессмысленно рисковать не стоит, физически меня довольно просто скрутить. Становиться рабыней для плотских утех в мои планы никак не входит.

— Я буду вас сопровождать! — с жаром заявил вдруг Юлик, еле сдерживая воодушевляющую дрожь. — Я не боюсь!

— С лесником тебе идти надо, — заявила хозяйка, умильно поглядывая на Юлика, как чуть ранее на своих малолетних сыновей. — Они его уважают. С нашим лесником хоть куда идти можно, — убежденно закончила она.

Волин поднял голову, и его глаза нынче были не такими отстраненными.

— Пойдем со мной… колдунья. Так безопасней всего.

Вот, значит, какое он мне прозвище выдумал. Не имя и не «сыскарь», как и требовала. Надо же, покладистый какой! Исполнительный, аж зубы сводит!

Видимо, на лице отразились мысли, хотя звука своих скрежещущих зубов я не слышала.

— Хозяин, можно нам поговорить с ней наедине? — негромко спросил Волин. Хозяйка тут же вскочила и, что-то говоря Юлику, вытащила из-за стола и увела его прочь. Староста вытер салфеткой губы и тоже вышел.

И остались мы почему-то одни. Только Волин снова сидел, как при свидетелях, окаменевший, дышал разве что громко, с сипом.

— Что ты хотел сказать?

— Думаю, нужно кое-что прояснить. Я понимаю, что проще… как будто мы первый раз друг друга видим, но прииски… Вся эта история… Если тебе очень тяжело, я постараюсь найти тебе другое сопровождение, только не одной! Если тебе тяжело, когда я тут, есть у меня один друг… если ты…

— Не нужно! — я скривилась, не желая, в общем-то, слушать никаких намеков на наши отношения, были они там когда или нет. — Мне все равно. Ничье общество меня не смущает, и о нем я думаю в последнюю очередь. Много чести!

Он помедлил и кивнул:

— Хорошо, как скажешь. Тогда нужно еще… я должен сказать только, что никогда не причиню тебе вреда. Ничем. Конечно, ты не поверишь мне на слово, но твое чутье должно подтвердить, что я говорю правду. Посмотри мне в глаза и проверь. Послушай мой голос, сыскари слышат фальшь. Я никогда не сделаю тебе зла. Слышишь? Ты можешь смело рассчитывать на мою помощь, в этом деле или… в любом другом, потому что я никогда не смогу тебя обидеть. На приисках будет безопасно со мной.

Ах, вот это номер! Комок в горле с трудом проглотился и больно полез куда-то вниз. А я… ни разу не подумала, что он может захотеть продолжить свой план по устранению суженой. Правда, смысла больше нет, все давно вскрылось, осталось далеко позади, покрытое пылью забвенья. Но все же, почему я ни разу не подумала об опасности, которую он может представлять?

Лоб нахмурился. Федор не любит, когда я хмурюсь, и всегда давит мне на нос в уверенности, что это меня смешит. Ну, насчет «смешит» — это вряд ли, скорее раздражает, но что в себя прихожу, это точно.

— Если ты еще хочешь что-то знать, спрашивай, колдунья. Я отвечу.

— Ничего не хочу знать.

Я откинулась на спинку стула. Где хозяева вообще?

— Мы договорились насчет приисков?

— Вроде нет.

— Пожалуйста. Я отведу тебя туда, колдунья, ты сделаешь, что нужно, потом приведу тебя обратно, в таверну. С твоей головы ни волосинки не упадет, клянусь. Одной туда нельзя, я не выдумываю.

— Как, по-твоему, это все будет происходить?

— С рассветом мы выедем, доберемся к вечеру. Я сделаю вид, что у меня дело к Лапотнику, я временами к нему заезжаю. Он подтвердит что угодно. У него и переночуем, ты посмотришь на все, что нужно. Я не знаю причины, зачем тебе туда, поэтому не могу сказать, что дальше. Если ты просто хочешь получить информацию, за ночь ты ее получишь, с утра отправимся обратно, и через полтора дня ты вернешься в Хвощи.

— Если я соглашусь, только с одним условием.

— Говори.

Осторожный, гляди-ка! Сразу не соглашается.

— Ты будешь делать все, что я потребую, и не спрашивать зачем. Я имею в виду работу. — Уточню на всякий случай, а то вдруг размечтается, что я заставлю его делать с собой что-нибудь неприличное. — Ну?

Он думал, что-то мелькало у него в глазах, какие-то расчеты и опасения.

— Если это будет для тебя безопасно.

Даже так? Ну пусть, не станем спорить.

— Хорошо. Безопасность за тобой, но слушаешься меня.

— Договорились.

Он с таким облегчением выдохнул, что прозвучало очень громко. Потянулся за компотом и выпил почти стакан. В горле, что ли, пересохло?

— Где наш уважаемый хозяин? — крикнула я. Надо же намекнуть, что разговор закончен.

— Мы идем!

— А вот и пирог! Сама пекла, по своему собственному особому рецепту. Ни за что не поверите! В тесте — с мукой толченая ягода, вкус м-м-м… — хозяйка несла пирог на круглом блюде с гордостью, как младенца.

Она счастливая. Вот смотришь сейчас — видишь одно только счастье, ничего бытового. Удивительно. Пирог был действительно вкусен, но увлекаться нельзя, нужно обговорить подробности.

— В качестве кого я отправляюсь завтра на прииски?

— Ты поедешь как женщина, с которой я встречаюсь. Это единственный шанс оградить тебя от приставаний, — нервно, насколько вообще он может нервничать, сообщил лесник.

Что-то такое я и предполагала.

— Значит, нужно попроще одеться, лучше даже плохо одеться, чтобы соблазна лишнего ни у кого не было.

— Нет, — качнул головой Волин.

— Почему это? — я опешила. Не столько потому, что он посмел сказать мне «нет», сколько по смыслу — почему же нет?

— Со мной не может прийти… некрасивая женщина, — нехотя сказал он и даже, кажется, поморщился.

— Ах, вот как? И какие же женщины с тобой обычно приходят? Княжны да красавицы заморские?!

Эта ненависть в голосе очень вовремя напоминает, кто есть кто. И бог с ним, что Юлик видит, а он не видел ни разу, чтобы я на деле эмоциями фонтанировала. Ну и пусть!

— Никакие.

— Что?!

— Со мной не ходят никакие. Но если бы пришла, она должна была быть красавицей, иначе приисковый люд не поймет. Когда имеешь особую репутацию, нельзя ее портить. Приисковиков можно контролировать, только когда они тебя боятся и уважают. Некрасивая женщина — потеря уважения. Я хорошо их знаю, колдунья, просто послушай меня.

— Он прав! — вступил староста. — Лесник не может заявиться с абы какой бабой. Только с красавицей, да такой, чтобы слюна капала. Иначе приисковые его уважать не будут.

— Так дело в уважении?

Волин снова коротко глянул в мою сторону. Так. Стоп, стоп, Катя, опять тебя несет.

— Да что вы, госпожа! — с жаром заговорил староста. — Волин помогает нам держать приисковый люд в узде! Не знаю, что бы без него с нами было. Я его даже хотел дружинником сделать в Хвощах, да только он ни в какую! Не хочу, говорит! Ушел в лес и сидит там. А у нас всего два дружинника на все Хвощи — одному век сравнялся, второму еще под стол ходить, что с них толку? Если бы не лесник…

— Не нужно, Хвощ.

Волин старательно стряхивал с коленей крошки.

— Ладно, я поняла. Выезжаем на рассвете?

— Да. Буду ждать во дворе. Транспорт найду.

— Тогда до завтра.

Мы с Юликом поблагодарили хозяев за ужин и ушли в таверну, а лесник остался. Видно, часто у них ужинает, его вон как привечают. И хозяйке приятно лишний раз кого-то порадовать своей домашней едой. Особенно вечно голодных подростков и одиноких мужчин. Такие женщины по доброте душевной всегда стараются осчастливить обездоленных одиночек мужского пола. Накормить, пожалеть. Небось и женить его хотела, подруг своих подсовывала да советовала.

Тьфу ты, пропасть! Изыди!

— Госпожа, вы какая-то странная в последнее время, — заявил Юлик.

— Чего это?

— Как будто… Как будто возненавидели этого лесника. Наверное, есть за что. Я тоже как увидел его, сразу подумал — дело нечисто. Здоровый больно, и морда как камень, да взгляд как у дикого волка.

— Да ты где волка-то дикого видал? — усмехнулась я. Тоже мне, увидал он!

— В детстве. Меня волк чуть в лес не утащил однажды, было мне года три, а помню как сейчас.

Ну вот.

— Извини, Юлик, не хотела напоминать. И грубить.

— Так вы всегда это делаете, — он пьяно улыбнулся, но глаза отвел. Разве он пил, вроде вина детям не наливали?

— Ну все, все. Спать.

Не хватало мне еще задушевных разговоров с юнцами. Вот заведет себе подругу сердечную, пусть ей и сказывает горести свои да радости.

Перед сном я по привычке умылась — люблю, чтобы на лице было ощущение свежести, — и легла спать. Одежду решила надеть ту же самую, хотя было у меня и на праздничный случай платье, но нет, пусть лежит. Конечно, порывы выпендриться были, но к чему? Перед кем? Доказывать леснику, что он самый большой глупец из живущих на белом свете? Зачем мне это?

А так для деревень с окраины Великих Северных лесов наряд очень даже ничего, приисковому люду сойдет.

День прошел не то чтобы сложный, просто из числа выматывающих, однако уснуть мне не удалось. Было то мягко, то твердо, то холодно, то жарко. Я ворочалась туда-сюда, вроде пару раз почти заснула — но нет, никак. И чем больше старалась, тем хуже выходило. В ушах звучали голоса, которые я слышала сегодня, — так бывает, когда ведешь дело и много раз прокручиваешь в памяти то, что услышал, просеивая и выбирая главное.

Сейчас громче всех звучал ЕГО голос. Он тревожил, как жужжание осы, которая может укусить, кружится над тобой и постоянно о себе напоминает. Я сунула голову под подушку, но, конечно же, не помогло. Потом на улице выла собака. Я даже встала посмотреть в окно. Правда, ничего не увидела, кроме пустого двора.

Думаю, это его собака, других во дворе не было. Сидит одна в сарае и воет от тоски, а ее хозяин где-то тут, до него всего ничего — несколько комнат.

Потом, через время, вой прекратился, и я думала — не оттого ли, что лесник пошел к своей собаке и успокоил ее? Погладил, почесал за ушами огромными ручищами и прогнал печаль-тоску прочь? Тогда, наверное, он был в своем номере, а не в комнате хозяйки трактира, чей муж должен вернуться только через неделю.

Но какая мне разница?

И снова голоса наплывали, наслаивались друг на друга, и даже Юлик то и дело влезал в их шепотки и кричал: «Меня утащил волк! Мне три года!», что, конечно, не соответствовало действительности.

Кошмарами я это бы не назвала, но и сном тоже. Промаялась всю ночь, толком не отдохнула. Когда загорелся рассвет, встала разбитой, а еще ехать далеко, а потом еще и шантажиста искать.

Ладно, делать нечего. Если похлопать себя по щекам да ледяной водой умыться, довольно легко сделать вид, будто все в порядке.

Я оделась, расчесала волосы, закрыла их косынкой и вышла на улицу. Лесник уже был собран, стоял возле телеги, вороша сено, которым та была наполнена.

— Разве мы не на двуколке поедем?

— Доброе утро… колдунья.

И снова заминка, будто он как-то иначе хотел меня назвать, да опомнился.

— Ага. Так что?

— Нет, телегу возьмем. Приисковый люд углем торгует, я не только по делу к Лапотнику, а еще и уголь загружу. Глупо впустую такой путь проделывать, если можно сразу два дела объединить.

— Ладно. Время на завтрак есть?

— Я уже позавтракал. А тебе на кухне приготовили, только поспеши.

Булку я доедала уже по дороге. Раньше начал — раньше кончил, как говорят. Чего время терять?

За Хвощами почти сразу же мы попали в лес. Очень красивый. Большие деревья, правда, еще светлые, молодые, вальяжно развалившиеся вокруг холмы, обочины, покрытые густой травой, и множество пестрых цветов. Весна.

Дорога была заброшенной, но все еще очень крепкой и ровной — колдуны строят на совесть. Мы ехали как по тоннелю. Над головой смыкались ветки деревьев, и оглушительно чирикали птицы. Одна — длинно и забористо, вторая — легко, быстро-быстро, а третья — лениво и редко, как большие капли падали. Пойки поют, голову дам на отсечение! Такая роскошь — и в такой глуши.

Как же спать хочется! Глаза слипаются. Но я сижу возле Волина, ближе к краю, и в случае чего свалюсь на землю, а мне неохота. Стук копыт, скрип дерева… лучше всякого снотворного.

— Колдунья, хочешь, в телегу перебирайся. Ехать далеко, несколько часов, а там можно лечь на сено и отдохнуть.

— Да?..

Даже сама слышу, какой у меня сонный голос.

— Давай. — Повозка остановилась, обе лошади тут же стали щипать траву на обочине. — Иди назад.

А меня и не нужно уговаривать. Если бы не кисель в голове, я сама бы додумалась.

— Давай одеяло постелю, чтобы мягче было. Оно чистое, не думай, я с собой ношу на случай ночевки в лесу.

Лесник достал из своей сумки свернутое шерстяное одеяло и расстелил на сене.

— Второе дать накрыться?

— Давай.

Я об одеялах не подумала, а учитывая мою мерзлявость, ехать непокрытой будет не очень приятно.

Он молча достал второе, положил в телегу, запихнул пустую сумку в угол и пошел на свое место.

Я встала на подножку под телегой и легко перемахнула через бортик. Почти рухнула на мягкое сено и укрылась вторым одеялом. Небо такое яркое… но не слепит, закрыто ветвями. И этот запах… Свежее сено, цветы, травы и аромат… нет, ничего такого, только сено. Боже, как же хорошо.

Заснула я моментально. Ночью на мягкой кровати никак улечься не могла, а тут, на сене, просто вырубило.

Телегу покачивало, одеяло грело… вообще, здорово было. Но просыпаться все же пришлось. А все потому, что тряска прекратилась и спать стало не так уютно.

— Колдунья…

— А? — я вскочила, перепутавшись, где я и что происходит.

Лесник стоял на некотором отдалении, фух. Догадался не приближаться.

— Пора вставать. Тут ручей недалеко, можешь умыться, потом поедим и поедем дальше. Вот за этим холмом — открытая дорога на прииски, как только выедем за него, станем как на ладони.

— Хорошо.

Я вылезла и спрыгнула на землю. Лесник дернулся было помочь, да снова остановился. Правильно, нечего, если не просят, я и сама вполне способна справиться.

— Ручей там? — указала в сторону леса.

— Там, — он показал чуть правее. — Идти всего минуту.

— Тут жди.

— Конечно, — он, кажется, даже улыбнулся, отворачиваясь, но точно не скажу.

Ручей не пропустишь, особенно такой. Вода прозрачная, течет как танцует, в ней трава плещется, тонкая, как шелковые нити. Какая же красота!

Вода очень холодной, правда, оказалась, зато сонливость как рукой сняла. Есть захотелось страшно.

Я умылась, волосы пригладила, но расчесываться не стала. Что бы там ни говорил староста, идеальную красавицу на прииски привозить не следует, пусть она будет чуть ближе к простым мужикам — слегка растрепанная, зато румяная и улыбчивая.

Добрая баба, как тут говорят.

У телеги уже горел огонь, дым от которого не дал мне заблудиться. Лесник жарил на нем хлеб и грел мясо. Положил мою порцию на большой лист съедобного салата, налил в кружку кваса.

Я ела и вот что подумала — так здорово, будто я в походе. Причем в детстве с кем-то взрослым. Ничего не делаешь, только свежим воздухом дышишь да красотами любуешься, а за тобой ухаживают, еду подают, ночлег обеспечивают… эх, так и привыкнуть можно!

Но про легкость пришлось забыть, как только мы отправились дальше и объехали холм. Деревья поредели и пропали, дорога вилась змеей и упиралась в нагромождение приземистых домиков, за которым в высоком холме чернели огромные норы — входы в шахту.

Теперь пора вспомнить, кто я и зачем. Не думала, что сама дорога к приискам мне так понравится. Спасибо не скажу, но и не забуду.

Лесник за долгое время впервые открыл рот:

— Они нас уже видят. Скажи, что тебе нужно на приисках. Где нужно быть?

— Достаточно оказаться в любом доме или просто в комнате, без свидетелей, дальше по обстоятельствам.

Он кивнул и снова сосредоточился на лошадях.

Эта его бородища начинала меня раздражать. Не могу сказать почему, но хотелось заставить его от нее избавиться. Да, Катя, что-то несет тебя — и опять в сторону. Борода и борода. Не нравится — не смотри.

У домов, или, скорее, землянок, валялись груды мусора. Грунт из шахт, старые телеги, мотыги какие-то… В общем, остатки, свидетельствующие, что тут когда-то велись крупные работы. Сейчас от них остались хлам и полтора десятка полуразвалившихся хижин, которые когда-то построили в качестве временного жилья работникам.

Две тощие собаки да мужчина в грязной, просто черной одежде — вот и все, кто нас встретил. Прячутся или отсутствуют?

— Сколько здесь человек живет?

— Постоянно три дюжины, еще дюжина кочует от наших приисков в города и обратно.

Где же эти три дюжины? По норам сидят? В лесу прячутся? Надеюсь, не зря ехала. И силы еще потрачу немерено. Надеюсь, тоже не зря.

Когда я стала сыскарем, была уверена, что он с легкостью способен узнать все, что угодно. Оказалось, действительно все. Но только цена слишком большая, потому что за все это удовольствие нужно платить. Не существует колдовского резерва, ничего не нужно накапливать… кроме физических сил. Короче, колдовство изматывает тело как физическая нагрузка. Ты устаешь. Так устаешь, что при переутомлении можешь свалиться в обморок — и тогда делай с тобой что угодно. И нет более или менее выносливых колдунов — отдача у всех одинаковая.

Когда вся эта история с моим перемещением случилась и я прочла отчет сыскаря, я, помнится, думала: раз так просто установить произошедшее, как тут может преступность остаться? Сыскари же все знают, все могут? Оказалось, могут, но далеко не все, и мне такая честь была оказана только по воле князя. Сыскарь, который мое дело расследовал, потом седмицу отдыхал от отдачи. Вот так-то. Поэтому используют сыскарей только в очень громких случаях, когда отдача того стоит. В остальных случаях по косвенным признакам, как у нас, устанавливают.

Сейчас мне особо рисковать и выкладываться в поиске нельзя, так что придется силу придерживать. Не хотелось бы оказаться без сознания в таком месте и в такой компании.

Лесник остановил телегу только у хижины, где стоял мужчина. Оказывается, это он не в грязном, а в рабочем — уголь добывал. Даже лицо покрыто черной пылью.

— Здорово, Волин.

Юркие темные глаза быстро пробежали по мне. Я смущенно потупилась.

— И тебе не хворать, Лапотник.

— Ты за углем?

— В том числе. В дом позовешь?

— Заходи, чайник поставлю. А что за гостья такая?

В глазах чумазого полыхнул жар. Хм, похоже, тут кого угодно подвези — у них слюна закапает. Главное, чтобы женского роду была.

— Девка моя. Взял проветриться.

— Не знал, что ты себе кого-то завел.

— А чего трепаться?

Они оба замолчали. Лапотник вытер вынутой из кармана тряпкой руки и отпер дверь хижины.

— Пусть заходит и внутри посидит.

— Иди, — коротко кивнул мне лесник. Я послушно бросилась в дом. Понятное дело, мужчинам нужно поговорить о своем, о важном, а мне положено сидеть, заниматься хозяйством, обустраивать уют и ждать, пока они снизойдут воспользоваться моим обществом.

Так, что у нас в доме? Как и ожидалось, обстановка жалкая. И не потому, что всего одна комната. Я видела семьи, живущие очень тесно — но это были счастливые семьи. И не из-за отсутствия женской руки. Просто как нора, которую вырыли, чтобы не мокнуть под дождем. Хоть какое-то укрытие, когда нет дома. Лежанка, сколоченная из дерева, покрыта слоем сена и мешковиной, стол такой же неуклюжий, очаг прямо в полу, над ним — дыра в потолке. Хорошо хоть не воняет ничем. Пылью разве что да дымом.

Ладно, мне только узнать, кто шантажист, а с утра — обратно в Хвощи. Жаль, не получится обратно в телеге проехаться, лесник углем ее загрузит. На нем, как на сене, не поспишь.

Так… Ну, сидеть можно на лавке, на кровать пока не очень-то охота. А вот съесть чего-нибудь… Даже странно, недавно вроде ели, а я бы и от ужина не отказалась, хотя обычно о еде вспоминаю, только когда живот от голода сводит. Зато проблем с лишним весом у меня никогда не было, в отличие от Лельки, которая с момента знакомства все с ним боролась, да безрезультатно.

Мужчины тем временем говорили на улице. О чем — не слышно. Потом к ним приблизились и прибавились другие голоса. Ага, остальные жители потихоньку выползают. Они долго бубнили монотонно, потом вдруг раздался громкий голос:

— А, лесник!

Голос резкий, видимо, подтянулись кто понаглей и теперь делают вид, будто не прятались.

— Говорят, ты бабу какую-то привез?

— А тебе чего?

Лесник тоже повысил голос, а я поежилась. Всегда неприятно, когда не можешь контролировать поведение людей, не можешь заставить их вести себя хорошо. А я не боевой колдун, против физического воздействия мало что смогу. Остается надеяться, что Волин свое слово сдержит.

— Может, познакомиться хочу.

— Вали отсюда.

Потом все стихло. Я ждала, может, воплей, может, даже драки, но вскоре снова тихо заговорили. Похоже, обошлось.

Может, пора начинать поиск? Но где гарантия, что в самый неподходящий момент кто-нибудь не вломится, не увидит меня за делом, чего допускать нельзя?

К счастью, лесник тоже про меня вспомнил. Вошел, плотно закрывая за собой дверь. В руках — одеяла и сумка.

— Что тебе нужно для работы? — спросил, осматриваясь.

— Чтобы меня никто не беспокоил и в ближайшие час-два сюда не вломился.

— Хорошо, мы сейчас будем уголь грузить. Дверь я закрою и прослежу чтобы никто не вошел. Только Лапотник вначале зайдет, вещи заберет. Он отдал нам дом для ночлега, сам переночует под навесом. Как только выйдет — можешь начинать.

Все это он говорил, одновременно стягивая с кровати мешковину — сено с хрустом посыпалось на пол. Поворошил остатки, видимо, остался доволен, потому что застелил поверх сена сложенное вдвое одеяло.

— Спать будешь здесь, я на полу переночую. В сумке еда, все тебе, я с Лапотником поем. Выйти не нужно?

Видимо, туалет имеется в виду. Я тут даже в уборную буду ходить в сопровождении своего мужика?

— Нет.

— Тогда я пошел.

После него в хижину заявился Лапотник, тощий и настороженный, похватал какую-то посуду, принес кувшин сладкого чайного настоя, еще разок маслено покосился и пропал. Дверь стукнула, закрываясь.

Похоже, можно работать.

В выборе между полом и лежанкой однозначно победила лежанка. На полу, покрытом спрессованным слоем грязи, сидеть я не буду, а одеяло подстилать жалко. Вон как лесник за ними следит, в чистоте содержит. Не могу же я взять и испортить? Тем более спать на нем предстоит.

Кстати, а окно?.. Ага, окно такое закопченное, что, если кто вздумает заглядывать, все равно ни черта не разглядит.

Ну, начнем.

Где ты, Ветерок? Возвращайся…

Когда я отпустила силу, пришлось лечь на одеяло, уже не думая, насколько тут чисто. Прииски оказались черной ямой, вытягивали силу будь здоров! Что-то страшное тут однажды произошло, много людей под землей погибло. Тот самый пресловутый остаточный фон смертей, который сыскари отказались признать, настолько плотен, что не получается сквозь него пробиться. Как толстый слой черной пленки, которую корябаешь слой за слоем, а конца-края не видно. Нужно много времени. И сил. Нужно договориться с лесником еще кое о чем. Пойду посмотрю, где он и что делает. Надеюсь, далеко от хижины не ушел, бегать искать как-то страшновато.

От входа была видна телега под навесом, уже доверху груженная углем. Лапотник и Волин сидели рядом с ней и курили. Меня они не видели. Теперь оба были в угольной пыли, кое у кого даже борода черная. Вот бы сбрить ее вместе с пылью!

Далась же мне эта борода!

Черт, а как же мне его звать? В смысле при Лапотнике?

— Хороша девка-то!

Двое типчиков разбойничьего вида вышли из-за навеса, а может, еще откуда — тут хибарки так плотно друг к другу пристроены, не разберешь.

Волин оглянулся на меня и нахмурился. Встал.

Ух ты… А он, оказывается, разделся, чтобы одежду не испачкать. Только штаны на нем и какой-то ободранный рабочий фартук. Не помню, у него такие плечи были широкие или в последнее время наросли? Шея что твое бревно, ручищи как кувалды. Под одеждой было не видно, но его тело сильно изменилось.

Что-то мне нехорошо.

Эта растерянность при виде полуголого лесника оказалась весьма кстати. К счастью, у меня нет привычки открывать рот и ляпать глупости, наоборот, я всегда молчу, как воды в рот набрала.

Лесник подошел и положил мне на пояс руку. Он стоял очень близко, загораживая меня от остальных, и никак нельзя было отодвинуться или попросить отодвинуться его. Легенда обязывала делать вид, будто так и нужно.

— Что-то случилось? — еле слышно спросил он, по-свойски прижимая меня к себе. Типчики подошли к Лапотнику и заговорили о чем-то, поглядывая на нас.

— Мне так скучно одной! — пришлось слегка повысить голос, все услышали. — Ты скоро придешь?

Произнеся все это, я была вынуждена захлопнуть рот и не дышать. От него пахло потом, но не то чтобы противно, совсем наоборот. От него пахло здоровым, крепким мужчиной. И его собственнический жест, и широкая грудь, заслонившая от врагов, — что еще нужно женщине?

Но не мне. Пришлось стиснуть зубы, потому что он никак не желал соображать, зачем я здесь. Мне нужно поговорить, хотелось крикнуть, но пришлось молчать и глупо улыбаться.

— Пойдем-ка поговорим, — ласково сказал он, подталкивая к хижине, как теленка какого-то. Ну наконец-то!

Внутри играть не перед кем, я сразу отпрыгнула в сторону.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал.

— Что? — он закрыл дверь и посмотрел в щель. Видимо, его знакомые не любопытствовали и остались под навесом.

— Тут очень плохой фон… Ладно, долго объяснять, так что к делу. Чтобы нормально провести поиск, мне нужно, чтобы местные жители расслабились и стали… счастливы, пусть даже на время.

— Счастливы? — озадаченно переспросил лесник.

— Ну да. Счастливы, понимаешь?

На миг в его глазах словно вспышка белая промелькнула, но тут же пропала. Он опустил голову, молча смотря вниз.

— Пусть даже временно. Пусть даже обманно. Есть предложения?

— А, временно счастливы.

— Ну да.

— Ну, если временно, могу их напоить. Это сделает их счастливыми, верно?

В его голосе — горечь и обида. На меня, что ли? Ну пусть, мне не до того.

— Напоить? Правда?! — Отличная новость. Пьяное счастье очень обманное, но во хмелю действует совершенно как настоящее, пусть и короткий промежуток времени. — А есть чем?

— У них тут предостаточно крепкого пойла, они им тоже приторговывают. Я могу сказать, что надумал жениться, к примеру, и всех угощаю.

— Давай угощай. Деньги я тебе после отдам. А насчет «жениться» — что ты скажешь потом, когда я уеду и не вернусь?

Он равнодушно пожал плечами:

— Скажу, что передумал.

Отчего-то короткая фраза очень больно резанула, как будто действительно касалась меня. Так, в сторону все лишнее.

— Когда будет готово?

— Через час, думаю, уже будут пьяны. Но… мне все равно придется ночевать тут, с тобой, иначе не поймут. А я буду пьян, они не дадут пропустить ни одной стопки. В такой тесной комнате…

— Перегар я переживу. Сделай так, чтобы они упились в стельку.

Он вздохнул, кивнул согласно и ушел.

Так, час свободного времени, можно и перекусить. В сумке то же самое мясо, хлеб, овощи и кувшин с морсом. Просто прелесть какой набор для прогулки с женщиной.

Потом я отдохнула, валяясь на лежаке и покачивая от скуки ногой, и снова взялась за дело. Ветерок еле приманила, она какая-то непослушная стала в последние дни, растворялась и не хотела возвращаться на мой зов, будто не хотела существовать. Будь она человеком, я заподозрила бы депрессию, но у бестелесного существа?

Ладно, разберемся после того, как дело закроем.

Остаточный фон все еще был очень плотным: он накрывал хижины и поднимался в гору, окутывая ее так тщательно, что не было видно шахт. Но все же он изменился, подсвечивался снизу еле видным желтоватым свечением. Пьяное счастье.

Пришлось подождать… Долго подождать, но в конце концов света стало довольно, чтобы сделать пелену остаточного фона слегка прозрачной. Теперь быстро ищем следы шантажиста, такие же, как на письме.

Люди, излучающие пьяное счастье, находились примерно через семь хижин вправо от моей. Я их, кстати, слухом не слышала. Они тесно кучковались, периодически отходили влево-вправо, но быстро возвращались. Тот, кто написал письмо, находился среди них. Отлично, я была права! Только вот местных около двух десятков. Не так много, конечно, как говорил лесник, однако все же слишком много.

Значит, будем искать жилище шантажиста — так его личность проще вычислить. Тяжело, однако. Усталость наваливается, мышцы уже чугуном налились, нужно спешить.

Ветерок собралась, взвилась маленьким смерчем и, как мышка, юркнула между хижинами в поисках нужного дома. И нашла. Большой по сравнению с остальными, с выбитыми окнами, занавешенными непросвечиваемой тканью, кстати, дорогой, вышитой геральдическими лилиями и единорогами. В хижине чувствовались следы второго жителя, но размытые. Значит, это или слуга, или приходящий время от времени гость.

Все, дело сделано.

Хотя это просто говорится, что все. Я нашла, где шантажист живет, и установила, что он сейчас находится неподалеку. Теперь нужно решить, что с ним делать. Что делать, что делать. Скручивать и везти в Гораславль, там его будут судить за шантаж Много не дадут, конечно, а вот если он на самом деле замешан в болезни леса… Всем будет хорошо, если шантажист окажется виновником. Значит, можно сворачиваться и возвращаться домой, и деревьям ничего больше не будет угрожать.

Ладно, нужно отдыхать. В туалет только хочется, и ждать, пока явится лесник, сил нет.

Поход в местный толчок был самым страшным моментом всего путешествия. Воняло от него так, что за сто шагов стало понятно, что это за кабинка такая. Бр-р-р, не хочу вспоминать.

Лесник пришел далеко за полночь, через несколько часов уже начнет светать, и пора будет действовать. Он зашел твердо и не казался пьяным. Не шатался, за стены не держался, разве что уставился немигающими глазами как завороженный.

Нужно ему сообщить, что ли.

— У меня все получилось.

Он отвел глаза и кивнул:

— Можем ехать домой?

— Не совсем.

— Сл… слушаю.

Ага, а язык все же заплетается. Надеюсь, проблем с ним не будет. Как-то не подумала, что в пьяном виде помощник из него аховый.

— Ты соображаешь?

— Вроде да. Я принял меры.

Он медленным движением вытер лицо ладонью. Если присмотреться — рубаха мокрая, как и волосы, как и его проклятущая борода. Умывался, должно быть, холодной водой, чтобы хмель сбить.

— Кто живет в большой хижине без окон, что наискосок через два дома от этой? Вспоминай. Скорее всего, он тут не из последних, в почете. Занавески с вышивкой, пижон еще тот!

Волин чуть качнулся, устало вздохнул. Несло от него будь здоров, пили они что-то ядреное. Подозреваю, я от такого напитка сразу навернусь и буду храпеть в углу.

— В большой?

Он вдруг протянул руку. Это что? Не будет же он меня хватать? И что вообще…

Он взял с пола у моих ног мешковину, которая покрывала лежак Лапотника, и принялся разравнивать на полу, ближе к двери. Фух, надеюсь, он достаточно пьян, чтобы не заметить моей реакции. Не хватало еще, чтобы он думал, будто я его боюсь.

Создав себе подобие лежака, лесник тяжело сел на него, сложил руки на колени.

— Там живет Король.

— Кто?!

— Кличка у него такая. Король, — сипло сказал лесник.

Кажется, у него усталый голос. Что, так утомительно пить? В любом случае, придется ему еще поработать во благо страны, он обещал.

— Один живет?

— Да. Там его дом, никто не может входить без приглашения, если не хочет, чтобы морду начистили.

— Подходит. Так вот, план такой. Встаем на рассвете, забираем этого Короля, связываем и увозим в Хвощи.

— Зачем?

— Он преступник, которого нужно задержать. Ты способен мне помочь?

Его лицо будто волнами заходило.

— И что, если нет? Что, сама пойдешь задерживать? Сама сунешься в дом к здоровому мужику, который не побрезгует насилием, будь ты хоть сотню раз сыскарь?

— А ну осади лошадей-то!

Чего это он взъелся? А я чего?

Лесник сглотнул, опуская голову, и ответил ровно, как прежде:

— Хорошо.

— Я тебя разбужу, как рассвет будет близко.

Он лег на спину, заложил руки за голову, уставился в потолок.

— Не нужно, я сам проснусь. Привычка.

Раз дело решенное, можно и отдохнуть. Одеяла, в которых я спала по пути, все еще пахнут свежим сеном, приятно. Закутавшись, я посмотрела вперед — лесник лежал у двери слишком тихо для спящего. Думает о чем-то?

А что он говорил про привычки и что сам проснется?

— Эй, ты!

Хотела громко сказать, да побоялась — вдруг Лапотник под навесом услышит.

— Чего? — через время спросил лесник. Сна явно ни в одном глазу.

— Почему ты привык до рассвета вставать? Работа такая?

Он промолчал.

Да и черт с ним! Перевернемся на другой бок, там только стена, на которую смотреть незазорно.

Время текло, в комнате сгустилась темнота, которая приходит как раз за час-два перед тем, как воздух наполняется утренним светом. Всего два часа до момента, когда нужно вставать, а сна ни в одном глазу.

Что же такое опять? Выспалась днем? Или просто лежать неудобно, твердо как-то? Или просто не хочется спать в таком месте, опасно? Бог его знает!

— Катя.

Я как ворочалась, так и замерла на месте. Голос у него сонный, значит, успел заснуть. А я — нет.

— Спи спокойно, Катя.

Он глубоко вздохнул и снова заснул, ровное дыхание поплыло по комнате. А я теперь лежала, отчаянно прогоняя последствия его голоса. Три простых слова, которые ввинтились в меня, как сверло, и адски болели, три простых слова, которые мне должны были говорить каждую ночь перед сном, и я бы засыпала, умиротворенная и счастливая. Три слова… брошенные, как собаке.

К черту! Вернусь в Хвощи — отделаюсь от лесника, пусть староста другого помощника мне найдет. Однако, как ни странно, после я быстро заснула. Как днем, словно по приказу отрубилась.

— Колдунья…

Открыла глаза — темно. Вблизи кто-то сипит и неуклюже ворочается, как огромный неуклюжий зверь — вроде и рад бы затаиться, а не получается, размеры не позволяют.

— Вставай. Пора собираться.

Амбре в хибаре — хоть топор вешай. Благо я в одежде и сразу могу выйти глотнуть свежего воздуха.

На улице тихо и темно, хоть глаз выколи. Звездного света — только чтобы ноги не переломать, а колдовской огонь не зажжешь — местные сразу заметят. Они же как животные, чуть что не так — агрессия.

Из-под навеса доносится оглушительный храп. Хозяин хижины в случае чего первым и подскочит.

— Они не заподозрят? — тихо спрашиваю лесника. — В погоню не бросятся?

— Нет.

Коротко и емко, общаться лесник не в настроении. Впрочем, чему удивляться? С похмелья заставили куда-то ехать, да еще руки кому-то заламывать.

— Садись.

Едва в кусты успела сбегать, лесник уже лошадь запряг и на дорогу вывел. Довез меня до выезда из нагромождения хибар и остановился.

— Жди здесь.

— Ты за ним? Возьми меня с собой, я помогу.

— Нет.

Не дожидаясь ответа, он спрыгнул на землю и, тяжело ступая, направился к высокому дому, чья крыша торчала над остальными.

М-да, вежливости, в отличие от физической силы, в нем явно не прибавилось. Да плевать, пусть сам идет и вляпается! Сяду тогда да поеду обратно в Хвощи. И рука не дрогнет.

В темноте было плохо видно даже моим улучшенным сыскарским зрением, но постепенно становилось светлее, вот-вот рассвет. И нужно будет решать: либо уезжать, пока меня не увидели остальные приисковики, либо ждать до последнего. Думаю, первый вариант определенно выигрывает.

Впрочем, выбирать не пришлось. Лесник показался вовремя, беззвучно вышел из темноты, на плече у него лежал огромный сверток. Подойдя к телеге, он перекинул сверток, бросил его поверх угля. Я разглядела лицо завернутого в одеяло и связанного человека — щеголеватые усики, разбитая губа, глаза закрыты. Без сознания.

— Орать не будет?

— Очнется, когда далеко будем, там пусть орет на здоровье.

Забравшись на облучок и попутно отодвинув меня плечом, лесник взялся за вожжи, и мы двинулись в обратную путь-дорогу. Вначале медленно, после все быстрей и быстрей. Я то и дело оглядывалась на арестованного. Да уж, с таким помощником, как лесник, будь он у меня на посылках ранее, я без труда вышла бы в число лучших сыскарей отдела. Как лихо он его взял! Ни звука лишнего, ни шума. Как будто всю жизнь этим занимался. Боюсь представить, как все закончилось бы, явись я сюда с Юликом!

Лесник, однако, моего радужного настроения не разделял, выглядел мрачно и хмурился. Спросить бы, что не так, но с какой стати? Кто он мне? Так, случайный попутчик, с кем дело свело. А после так же разведет, пусть он хоть трижды крут.

Потом окончательно рассвело. Когда солнце поднялось, лесник вдруг затормозил и остановил телегу. С чего это? Укачало, может? Он молча спрыгнул и принялся копошиться в изголовье телеги, потом забрался обратно, протянул мне что-то в полотенце. Еда. Булка с сыром и маслом.

В глазах неприятно защипало. Чертова пыль дорожная!

Он сел и молча поехал дальше.

— А ты?

— Не хочу.

Да уж, нынче лесник и правда немногословен. А может, он всегда такой и разговорился на время, от шока при моем эффектом появлении. Возможно, та передышка, когда он ушел из комнаты в таверне при первой встрече, требовалась не только мне?

Еда благосклонно повлияла на желудок, жизнь стала куда приятнее.

Потом проснулся Король. Он себя ничем не выдал, но звук дыхания изменился. Еще несколько минут мы ехали молча, потом лесник снова остановился.

— Ладно, хорош притворяться. Вставай.

Чумазый от угля, на котором ему пришлось проехаться, Король открыл глаза — ярко-голубые, невинные. С такой мордой и такие глаза — вот везунчик.

— Где я? — дружелюбно спросил он.

Можно не проверять, кто писал письмо — его внешность соответствовала портрету. Склонность к аристократичным штрихам, мечты о славе и богатстве, эффектные ходы. Неисправимый игрок.

— Ты задержан по причине попытки шантажа Гораславского князя, — сообщила я. — Будешь доставлен в Гораславль, где подвергнешься суду.

— Ну ладно тогда.

И Щегольские Усы откинул голову обратно на уголь. Казалось, Королю безразлично, что я сказала. Суд — ну и пусть. А вот лесник потемнел лицом, но, к его чести, не стал ничего спрашивать при задержанном. Отозвал в сторонку.

— Так мы были на приисках из-за шантажа?

— Да.

— А… лес?

— А что лес?

Привычка строить дурочку всегда на первом плане.

— Ты приехала не из-за болезни леса?

Вот пристал.

— Лесник, тебя мои дела не касаются. Я делаю то, зачем приехала, и буду делать дальше. И отчитываться ни перед кем не собираюсь. Понял?

Волин отшатнулся, но злобы в его глазах не было. Только что-то далекое, больное. А так хотелось чистой ярости! Так хотелось вывести его на чистую воду! Сколько можно строить из себя добренького? Что он лезет со своей заботой, притворяется, что ему не все равно?!

Или это особое отношение из-за леса больного? Вот уж не поверю, что Волин будет кого-то оберегать, только чтобы лес вылечили. Да ему же всегда на всех плевать было с высокой колокольни!

— Ну что? — ледяным тоном спросила я. — Закончил меня допрашивать? Садись живо и вези нас в Хвощи, если не хочешь, чтобы я тебя за неоказание помощи княжескому сыскарю наказала.

Он послушался и повез, молча. Но вряд ли потому, что испугался. Он выглядел как человек, которого сложно испугать, однако по необъяснимой причине после моих угроз сел и спокойно повез нас с Королем дальше, ни слова больше не сказал. И злостью не пыхтел, как вскипающий чайник, а замкнулся, будто решил что-то для себя, а про нас и думать забыл.

Долгое время — несколько часов — я ехала напряженной, распрямив спину и каждую секунду ожидая подвоха. Ну, ссадит и на дороге бросит он меня вряд ли, все же староста в курсе, где я и с кем, а вот гадость какую-то сделать может. Или не может? Сколько я ни косилась в сторону лесника, никаких поползновений не углядела.

Что само по себе подозрительно.

Когда солнце поднялось настолько, чтобы греть, меня вдруг стало клонить в сон. Это было ужасно, но я ведь вымоталась в поиске и ночью почти не спала. А за спиной Король, который, кстати, молчит как убитый и не пытается ни заболтать нас, ни купить. Такое впечатление, что именно этого он и добивался — чтобы его как бревно спеленутое привезли на потеху народу на куче угля.

Ладно, доехать бы… не свалившись. Лесник все еще угрюмый, но неожиданностей от него, похоже, не жди.

А как там Юлик, интересно? Сидел в таверне два дня, крыс ловил? То есть ничего не делал? Или прохаживался по улицам, красуясь пред местными девицами?

Боже, как спать-то хочется, глаза просто слипаются. Слипаются, как медом намазаны, закрыл — не разлепишь. И уже непонятно, зачем их разлеплять, пусть остаются как есть. Телега покачивается, как лодка на воде, и сыскарю после поиска вообще нужно хорошо отдыхать.

Бац!

Что? Мы уже приехали? Телега замедляет ход, и собаки лают…

А это что? Опять эта драная борода! Так близко.

Я резко отшатнулась.

Поздравляю тебя, Катенька! Ты не свалилась, когда задремала, нет. Все гораздо хуже — ты умудрилась уснуть на плече лесника, привалившись на него, как на пуховую подушку. Теперь придется делать вид, что ничего не случилось, но хоть понятно, почему спать было удобно.

И как хорошо, что он не смотрит и не комментирует. Останавливает телегу, не обращая внимания на то, как судорожно я отодвигаюсь, как от чумного, и оборачивается к Королю:

— Этого куда девать?

— Хм. Кхм.

Лучше откашляться, чем сипеть, голос явно подведет. Боги, он же видел, что я сделала — положила ему голову на плечо и уснула! И ничего не сказал, не стал меня будить, позволил спать, хотя наверняка лошадью управлять было неудобно. После моей высокомерной отповеди не стал. Что ж это творится такое?

Хватит!

— Этого в местный каземат. Есть тут каземат?

— У дружинников каморка в управленческом доме, там буянов держат.

— Туда вези. Ты зачем к таверне приехал?

Он повернулся и впервые посмотрел на меня, но нет уж, не поймает: я отвернулась быстрее. Как там наш пленник? Зевает, как будто тоже спал.

— Поедешь с нами в каземат? — спросил лесник.

— А нет, ты прав. Я сойду. Позже подойду, пусть дружинники пока его запрут, я приведу себя в порядок и приду допросить. А ты езжай… И все, спасибо тебе, на этом ты свободен, твоя помощь больше не понадобится.

Не издав ни звука, лесник направил телегу дальше по улице. За ним с криками и улюлюканьем увязались местные мальчишки. Наверняка с самого начала за нами следуют и шумят. Так почему я раньше не проснулась?!

В таверне, в коридоре, я почти сразу столкнулась с Юликом. Вид у него был не очень, скучающий какой-то, с ленцой. Точно, я же ему никаких указаний не дала! Он, видимо, не знал, что и делать, чем свою архиважную персону занять.

— Госпожа Катерина! Как прошло?

— Все в порядке. Закажи ужин, через полчаса спущусь. Сразу приготовься после этого идти в управленческий дом. Надеюсь, ты уже знаешь, где тут что расположено?

Он стремительно кивнул, но, судя по красным щекам, соврал. Побежит сейчас узнавать, где этот самый дом расположен. Ну ладно, мне главное, чтобы до места довел.

По приходе в комнату возникло такое ощущение, будто я тут сто лет живу. Все эти хрупкие столики и стульчики и украшенный виньетками сервант ну прямо глаз радовали. И даже обилие пурпура не смущало.

А кровать в спальне… В первую ночь я ее не оценила, но все, с этим покончено, теперь я ее уже люблю. Жаль только, встречу с кроватью придется отложить.

Ужин прошел без происшествий; и мы отправились допрашивать Короля. Даже пешком идти не пришлось: нас подобрал староста на повозке, ожидающий у калитки, как почетный караул.

— Я уже видел Волина, — сказал он по дороге. — Только он ничего не сказал. Как дела? Что-нибудь про лес узнали?

— Пока ничего. Может, сейчас узнаем.

Старосту пытались отправить домой, но он упирался: пришлось разрешить остаться ждать за воротами. Дружинник был один — испуганный молодой человек немногим старше Юлика, который тут же хвост распетушил и стал поглядывать на собрата свысока.

— Где задержанный?

— Добрый вечер, госпожа сыскарь. Я — Влад…

— Катя, очень приятно. Так где Король?

— Кт… А! Пойдемте.

Коморка, где держали буянов, оказалась не такой уж маленькой. Поместились сам Король, сидевший на лежанке, два стула для меня и моего помощника и стоящий на выходе дружинник.

— Ну здравствуй, Король. Как устроили тебя?

Я с комфортом расположилась на стуле с хозяйским видом. Юлик встал в уголок и молча принялся внимать. У него глаза даже разгорелись — конечно, настоящий преступник! Дите дитем…

— Да ничего вроде. А у тебя, красотка?

Ага, щас, я давно не школьница — вестись на комплименты.

— Тогда к делу. Я, княжеский сыскарь, установила, что тобою было написано письмо с шантажом князю Гораславля. Вину признаешь?

— Да, признаю.

Еще бы. Слово сыскаря на суде все равно что признание самого виновника. Мы ведь не врем.

— Раз так, предлагаю смягчить вину. Расскажешь, что сделал с лесом, — реальный срок не получишь. Отправят солдатом послужить с годик, и считай, отделался.

— Да и так вроде срок малый, чего его резать? — Король белозубо улыбнулся, глаза сверкнули.

— С чего малый-то?

— Дак за попытку шантажа мало дают.

— С чего ты взял? Десять лет строгого получишь с учетом прошлой судимости.

Его улыбка слегка померкла, а Юлик недовольно запыхтел. Вообще-то это вранье, про десять лет, Юлик недавно по моему велению зубрежкой сроков наказаний занимался и запомнил, что не больше четырех. Но если небольшая ложь поможет узнать у Короля правду и если он такой дурень, что даже не поинтересовался перед тем, как закон нарушать, чем ему это грозит, — буду лгать! Не на суде же.

Однако стажер может все испортить.

— Юлик? Тебе нехорошо?

— Извините, госпожа. Я в порядке.

Правильно, молчи в тряпочку. Мы это с ним уже обсуждали. Не нравятся мои методы — работай по своим, никто не заставляет. Но не мешай!

— Что-то не слышал я про десять лет, — протянул Король.

— Ну, слышал, не слышал, так оно и есть. Посчитай теперь, что дальше. Тебе сейчас сколько? Лет тридцать? Последние годы остались, чтобы на воле погулять да чтобы бабы не за деньги любили. А проведешь их в тюрьме, там уже и сорок на носу. Выйдешь — и старость не за горами.

Его глаза потемнели. Но недостаточно.

— Денег нет, и зарабатывать уже поздно. Красота не та, сила уже не молодецкая. Глаза выцвели, волосы вылезли. Бабы на других смотрят, а мимо тебя взгляд бежит, не цепляется.

Что, уже не так весело?

— Думаешь, блефую? — спросила я. — Получишь по полной, сам же на шантаж полез, никто не просил. И кого? Князя хватило ума шантажировать! Но я готова подтвердить перед судом твою жажду сотрудничать, если ты выложишь все, что знаешь про болезнь леса. Как ты это сделал?

Он молчал, глаза бегали. Главное, не дать думать слишком долго, не вспомнить реально грозящий срок или придумать лазейку.

— Говори!

— Чем докажешь, что срок будет условный?

Быстро он выводы сделал.

— Слово сыскаря. Поможешь мне — помогу тебе. Так что ты с лесом сделал?

Теперь время настраивать сыскарский слух, который правду различает. Условно, конечно, ведь можно не прямо врать, а недоговаривать. Но по большому счету помогает.

У двери громко переступил с ноги на ногу дружинник. Местный. Не забыть бы потом напомнить, чтобы рот на замке держал и не растрепал о том, что услышит.

— Я ничего не делал.

Король пытался улыбнуться, блеск в глазах снова то и дело проскальзывал.

— Просто узнал, что с лесом беда, и решил моментом пользоваться. Дай, думаю, срублю деньжат, пока разбираются, да смотаюсь в другие страны, посмотрю, как там люди живут. Не думал я, что сыскаря пришлют.

— Не думал? А когда столько денег просил, не думал?

— Не-а, — он беспечно качнул головой.

Скольких я таких видела, которые ни о чем не думают! Украсть — почему нет, раз перед носом лежит, дразнит. Ударить — почему нет, все же смотрят. Убить — само получилось. А думать — нет, на кой? Сколько таких недоумков портят жизнь себе, родным и случайным встречным и не думают!

— Что ты знаешь про болезнь леса?

— Да ничего не знаю. — Он уже расслабился, болтал ногой. И ни слова не соврал. — Лесник говорил, плохо все. Зараза расползается, и нет на нее управы. Он же у нас повернутый на порядке да на своем хозяйстве лесном. До него можно было охотиться сколько угодно, зверя без счета бить, а тут явился нежданный-непрошеный и давай нас гонять. А сам солдат, мало чем от нас отличается, будто мы не знаем! На одной стороне должны быть, а он с нами так! Ну, ничего, — Король улыбнулся. — Я знал, что про тебя вранье, никакая ты ему не невеста. Не будет с ним никто жить, он же чурбан безродный!

— Ближе к теме леса.

— А, да что там лес. Никто не знает, раз уж лесник не знает, — Король махнул рукой. — Лесник ночей не спал, искал, отчего это происходит, откуда зараза взялась. Ведуний привозил, всех на уши поставил, ну, кого это интересовало, мне лично досюда, — он чиркнул в районе бедер, — что там с лесом, пусть гниет до самых корней. А так вроде бы зараза лезет, ничего ее не берет. К осени, говорят, доберется до Хвощей и сожрет деревню. И дальше пойдет. Если ничего не делать, через несколько лет, лесник пугает, зараза расползется на всю страну. Ни леса, ни деревень не останется. Тогда и животные, и люди вымрут. Вот что он говорит.

— Что-нибудь еще добавишь?

— Все вроде сказал. И помни — ты обещала.

— Пристегни его цепью, — приказала я дружиннику. — Завтра отправим в Гораславль.

Говорить действительно больше не о чем. Двоякое чувство. Вроде удача, дело шантажиста раскрыто. Но за лес еще тревожней — что-то это мне все меньше и меньше нравится.

На улице нас встретил староста и довез до таверны.

— Неужели все плохо? — спросил в конце пути, когда Юлик уже выбрался и помогал мне выйти, подав руку.

— Завтра поговорим, ладно? Мне нужно подумать.

Меня даже шатало от усталости. По-хорошему после применения сыскных способностей пару дней нужно отдыхать, но где их взять? С утра отправим Короля и будем думать, что делать дальше. Уезжать или оставаться?

Таверна уже опустела, ночь на дворе. У своей комнаты я оглянулась на коридор — вон дверь, за которой лесник ночует. Интересно, он там?

Словно в ответ оттуда раздались какие-то звуки. Ничего подозрительного — или стул передвинули, или одежду с места на место переложили. Значит, там.

Ладно, спать. Но… сон не шел, зараза такая. Началась прежняя беда — туман крутит, как в водовороте, путает мысли, и уже не понимаешь, где явь, где реальность, где находишься. То ли в комнате, то ли по коридору бредешь, что без конца, без края. Но спать не получается, или во сне хочется чего-то, вернее, требуется, как умирающему лекарство. Неспокойно, и ноги куда-то несут, и руки куда-то тянутся… А потом спокойно, и, наконец, полноценный сон — лечебный.

Как же давно я не спала так глубоко, так сладко!

Утро ворвалось в мысли тараном.

…Ах ты ж твою мать! Что это такое?

Мало того что возле меня кто-то горячий, вернее, в обнимку со мной, так еще и комната не моя. Так, без паники, я вчера не пила, так что это… Как это понимать?!

Стоило поднять голову, как пришлось стиснуть зубы, чтобы случайно не застонать — это был лесник. Спит, разметав по подушке волосы, обнимает одной рукой. Моя голова на его груди, совершенно голой груди, и вдобавок я обнимаю его за талию.

Как это могло произойти? Мужская рука на моем плече, с которого сползла сорочка. Почему он меня обнимает? Бред какой-то. Я же ни капли вчера не выпила! И подпаивать меня смысла нет. Так как я сюда попала?

Так, валить быстрей, пока он не проснулся. Одежды моей нет, появилась я тут в ночнушке. Слава небу, в коридоре никого! Дверь в мою комнату приоткрыта, кровать разворошена, будто я на ней ужом вертелась.

Как это произошло?

Закрыв за собой дверь, я подскочила к зеркалу. Красная, взопревшая, как из печи вылезла. Я что, пришла к нему ночью? Никто ведь не тащил, а во сне я явно куда-то шла. Нет, не верю. Но как тогда я там оказалась? Лунатизмом ведь не страдаю, как и потерей памяти, но по всему выходит — я встала ночью, прошла по коридору, зашла в его комнату и залезла к нему в кровать? Обняла его и заснула?

Разум вопит — бред, но я от правды не бегаю. Я же сыскарь.

Итак, я пришла спать в его постель, а он меня пустил. Укрыл одеялом и спал рядом как ни в чем не бывало. Не приставал, иначе я бы точно проснулась.

Точно проснулась бы?! Я хмуро глядела в зеркало. Не могу поверить, что вытворила такое!

И все же было так тепло и удобно… А твердое мужское тело под руками, голая грудь, которая мерно, успокаивающе поднималась от глубокого дыхания, и огромная рука, закрывающая плечи не хуже платка, — все то, чего я хотела получить во сне. Или не все?

Грудь налилась и запульсировала, требуя ласки. Это хуже всего.

Вот что значит уехать от будущего мужа, не попрощавшись. Банальное желание мужской близости. У меня редко бывает, но случается.

И к кому?! К леснику, существу, которое я не считаю за мужчину? А мое тело очень даже считает. Вот же мерзость какая! Ну, я человек разумный, не позволю себе опускаться до низкого, как животное. Нужно просто держаться от лесника подальше, а это несложно — преступник установлен, дело закрыто, можно собрать вещи, то есть заставить Юлика собрать вещи и немедленно отправиться в путь-дорогу, в любимый град Гораславль. Дом, милый дом.

Только точит как червь изнутри мысль о болезни леса. Как уехать, зная, что в лесу происходит что-то непонятное, плохое? И еще покоя не дают глаза лесника, когда он понял, что я вовсе не из-за леса приехала. Это разочарование, промелькнувшее в них, просто никак не стереть из памяти. Понимаю, что ничего ему не должна, что он мне не указ, а глаза душу бередят. И даже после этого разочарования он меня не выгнал. Обнял и оставил спать в своей кровати.

Зачем?! Почему он это сделал? Боги, да что он за человек такой?!

— Госпожа?

Юлик в дверь стучит. Мое спасение. Пора брать себя в руки и нырять в привычную воду — в дела. Работа любые мысли из головы выгоняет, спуску никому не дает.

Уже через несколько минут я вышла из комнаты полностью одетая и полная сил.

Староста нас с нетерпением ждал. Мы приехали после завтрака, так что его жена сделала чай и, улыбаясь, ушла на кухню, оставила нас одних.

Не успела я чаю отпить, как заявился лесник. Прошел своим тяжелым шагом, в котором мне почему-то слышалось осуждение, и сел в свободное кресло.

— Дружинник говорит, вы шантажиста какого-то привезли? — завел разговор староста.

— Да. Мы вчера привезли с приисков шантажиста.

— Так… а что дальше?

Волин отвернулся, как будто не хотел, чтобы староста по его лицу узнал, что дальше. Я ведь выполнила задание и должна уехать. Не любит, выходит, лесник дурные вести приносить.

— Юлик, — я обернулась к практиканту, который почти зевал, видимо, не выспался. — Дуй сейчас же к дружинникам, оформи бумаги и немедля отправь Короля в Гораславль. Отправь и это письмо.

Я достала из нагрудного кармана письмо и протянула Юлику. Вид у него, конечно, крайне возмущенный. Оно и понятно — нет чтобы сразу сказать, что к дружинникам нужно! Взбалмошная наставница вначале притащила к старосте и только тогда сообразила вспомнить о делах.

Ему не нужно знать, что изначально план был другим — поехать к дружинникам вместе, — но вдруг возникла необходимость поболтать со старостой и лесником наедине, без свидетелей. И без Юлика тем паче. Он вроде и мой практикант, но языком мелет не хуже бабы базарной, а если Макарский на него надавит, Юлик вообще выложит обо мне как на духу все, что знает. Меньше знает — меньше выболтает.

Стоило ему выйти за дверь, как лесник вскинул глаза и впервые с момента прихода на меня посмотрел. Неловко, но ночью я была не в себе. Очень устала, сама не понимала, что делаю. Больше такого не повторится, говорила моя улыбка. Правда, я не успела узнать, что он об этом моем объяснении думает, потому что староста перебил наши гляделки:

— Госпожа Катерина, скажите правду, что происходит?

От волнения он натурально за сердце схватился.

— Все просто — князя шантажировали, я нашла шантажиста. Я рассчитывала, он знает, что происходит с лесом. Но это не так. Так что про лес все еще ничего не известно.

Староста правильно все понял.

— И ваше дело, получается, закрыто?

Я кивнула.

— А как же мы? — Он снова потер рубаху напротив сердца. — Как же мы?

Неудобно жутко. Я ведь чую, непростое там заваривается дело, наверняка что-то заковыристое. И тот усталый взгляд лесника на дороге. И тяжелое молчание человека, который понимает, что просить бесполезно. А дело закончено.

Ну давай, решайся, Катерина. Чего тебе терять? Ты практически ушла в запас и отправлена замуж, к серьезным делам больше все одно не допустят, так что можно бедокурить в свое удовольствие.

Эх, была не была!

— Как вы уже поняли, по приезде у меня не было цели выяснять, что происходит с лесом. Но я могу… остаться по причине обнаружения странности, которая может иметь отношение к преступлению. Сыскарям допускается… Только эта работа не оплачивается.

— Мы не очень богаты, но чем сможем, — пробормотал староста.

— Дело не в деньгах. Если я останусь, а ведь мое дело закончено, Юлика придется отправить обратно, запросить отгулы, потому что заданий больше никаких не давали. И доказательств преступления никаких нет. Всего-то лес чахнет и сохнет. Начальство сбросит бумаги в стол, как все разы до этого. Звучит больно нелепо и мелко. Трупы где? Злодеи где? Пара гнилых деревьев — не повод панику поднимать.

— Так что же нам делать? — староста хлюпнул носом.

— Я останусь и проверю, что там происходит. Но как частное лицо.

— Да как угодно! А мы поможем, что в наших силах. Лесник будет вас сопровождать…

— Нет!

Ах ты ж, вырвалось. Волин опустил глаза, но лицо осталось спокойным. Это его всепонимание просто дьявольски бесит. Как будто из нас двоих он святой, а я грешница.

— А? — староста удивленно хлопнул глазами. — Что ж нет? Он и дорогу знает, и может от неприятностей оберечь. Ему можно доверять, госпожа.

Ага, можно, с разбегу. И как старосте объяснить, что проблема как раз в том, что он весь такой знающий и оберегающий? Силы нужно сосредотачивать на деле, а не на том, как бы держаться от провожатого на расстоянии и не оказаться снова в его постели. Даже для сна.

Но как сказать? Это же все прошлое наружу тащить, а прошлое я уже похоронила. Раз сто. Каждый год хоронила. Каждый месяц.

— Так что же… другого проводника искать? — Староста ошарашенно переводил взгляд с меня на лесника и обратно. — Совсем другого?

— Нет, — Волин еле пошевелился, — другой туда не доведет. Придется тебе, колдунья, идти в моей компании.

— Ты забываешься, лесник! Я могу вообще никуда не ходить.

— Тогда не ходи. Или со мной, или не приближайся к гниющему лесу.

— Волин?! — воскликнул староста. — Что ты говоришь?

— А то, — он сурово нахмурил брови, на лбу образовался больной излом. — Хоть целой останется. А лес… все мы рано или поздно умрем. Побегаем от порчи, конечно, только она все равно догонит. Детей только жаль, пусть и чужих.

Воцарилось немое молчание.

В комнату некстати, а может, наоборот, очень кстати ворвалась жена старосты с блюдом, полным пирожков. Ее появление на корню срубило все гадости, которые хотелось наговорить. Детей ему жаль…

С каких таких пор?

И что я, боюсь, что ли? Боюсь лесника? Остаться с ним наедине, может? Вот уж дудки!

— Сколько по времени туда добираться?

— Два пути есть, — как ни в чем не бывало заговорил Волин. — Первый короче, но ночевать придется в лесу. Второй дальше, зато ночевать можно на заимке и в моей хижине, они по дороге. В первом случае — два световых дня, во втором — почти три.

Хочется быстрее разобраться с делом и слинять, но давай думать разумно, Катя. Удобство для меня не пустой звук, спать под крышей всяко лучше, чем на земле. Кроме того, в лесу, где полно диких зверей, ночевать? Не настолько я Волину доверяю. А что, мало ли случаев — потерялась, звери сожрали… и конца-края не найдешь! А пошлют ли сыскаря искать пропавшую — тот еще вопрос. И как я говорила, можно подтасовать правду. Звери же сожрут, натурально, так что вины лесника нет.

— Времени хватает, — словно прочел мысли лесник. — Можно идти дальней дорогой.

Хочет, что ли, вызвать протест и чтобы я выбрала короткую дорогу? Ах ты ж, болото какое! Что же мне мерещится хрень всякая? Давай, Катя, приди в себя! Думай, как тебе будет лучше.

— Хорошо, дальней дорогой пойдем. Сегодня я отправлю в Гораславль Юлика и соберусь. Могу я вещи оставить у вас, — спросила я старосту, — чтобы не платить за таверну?

— Конечно! Будем хранить сколько потребуется! И вещи для леса мы вам подберем, если что нужно! — с воодушевлением пообещал староста, который вновь расцвел при мысли, что вопрос с лесом все-таки будут решать. — Сейчас позову Ксению, да договоримся!

Жена старосты тут же пообещала снабдить меня необходимым и увела в свои комнаты. Вещей у нее было немерено, правда, размеры все большие. Тогда она достала из чулана «еще те, ах, которые носила до замужества». Покрой ужас, конечно, но для леса подойдет. Не портить же свою городскую одежду.

Пока я мерила плотные брюки с завязками понизу и свободную рубашку, хозяйка осматривала меня и, похоже, осталась довольна.

— Ну как лесник-то наш себя показал на приисках? — спросила она.

— Отлично показал, очень помог.

Попробуй я скажи иначе, глотку за лесника перегрызет, видно же, она от него без ума. Не в смысле любовном, а у нее просто материнское покровительство на мужика без семьи распространилось.

— Я не удивлена! Он такой всегда был, сколько его знаю. Как четыре года назад заявился после солдатской службы, так ни разу не подвел. Жаль только, одинок. Уж я и так его спрашивала, и сяк, какие женщины ему по вкусу, а он как дуб молчит и только отмахивается. Такой мужчина — и одинок! Прямо сердце кровью обливается. Ты не думай, если его побрить да почистить, он такой красавец под этими своими одежками, что слов не найти!

Тут даже я заинтересовалась:

— Да-а?!

— Не в том смысле, — покраснела жена старосты и отмахнулась от меня сразу двумя руками. — Он пришел коротко стриженный да бритый, просто красавец, тебе говорю! А потом как забрался в лес, в хижину свою лесничью, так и оброс там что твой медведь. И сколько я ни уговаривала, не хочет бриться да стричься. Уж так жаль! Совсем другое лицо у него, совсем другое. Глаза — что твоя бирюза!

— Эта одежда мне подойдет, спасибо. Постараюсь не испортить и по возвращении верну.

Пора сматываться, пятой точкой чую, пора.

— Да бог с ней, все равно лежит без дела. А ты как… как тебе лесник-то?

Ну вот, не успела сбежать, старостиха перешла в наступление.

— Что — как?

— Ну… нравится он тебе?

— У меня жених есть. Как вернусь в Гораславль, свадьба будет.

— Да? — Кажется, она даже расстроилась. — Жаль как.

— Жаль? — Она что, совсем обнаглела?!

— Ой, прости меня, бабу глупую, не то имела в виду! — всплеснула она руками. — Конечно же, поздравляю! Желаю вам счастья! Просто так жаль… вы с лесником ведь как из одного теста слеплены, со стороны-то видней. И как он тебя взглядом поедает… я уж думала, ну наконец-то на живую женщину клюнул.

— А он что, по неживым обычно?

— Не шути так, госпожа, — старостиха вдруг стала очень серьезной. — Даже зверю плохо одному. Тяжело, тоскливо. А уж человеку-то и подавно! Нельзя чужим горем шутить.

— Может, он заслужил свое одиночество.

— Ну что ты, госпожа! Даже если когда и заслужил — всякая вина свой срок имеет.

И ответить нечего. Рот раззявила, как школьница, и молчу. Наверное, впервые вижу, что она действительно старше меня. Не по возрасту, а по мудрости, по взгляду житейскому. Я ведь все за месть ратую, да за вечный крест, который носить до смерти, не сносить. А она — за прощение.

Всякая вина свой срок имеет?

Даже думать не собираюсь!

— Спасибо еще раз. Я пойду.

Вежливый поклон — и до свидания. Нечего мне лесника своего нахваливать.

* * *

Волин запретил себе думать о том, что произошло ночью. Это не ее решение, просто связь суженых сводит, стаскивает их, притягивает, как магниты.

Но какое же это было счастье!

Он старался не заснуть, смотрел на ее ресницы, на сомкнутые губы, на гладкие волосы — и хотел, чтобы время замерло. Однако все равно заснул, как иначе. Когда выдавалась такая спокойная ночь с крепким, здоровым сном? Он уже и не помнил. Даже в юности, когда тело берет свое, со сном у него бывали проблемы. А в последнее время подремать удавалось или напившись, или в обнимку с Ачи.

Волин давно не заглядывал наперед. Просто спасибо за подаренный отдых.

Глава третья,

о самом страшном — об убийстве

День выдался неспокойным. Юлик впал в нервический трепет и наотрез отказался возвращаться в Гораславль в одиночестве. Будь моя воля, я бы его силком в телегу запихала, шмотками его забросала да отправила с кляпом во рту, чтобы не орал. Но ведь так нельзя, свидетелей многовато.

Когда просьбы и жалобы не помогли, Юлик изволил перейти в наступление.

— Госпожа, я знаю, почему вы остаетесь! Это все лесник.

— Да?! Вот удивительное дело, а я-то думала, из-за леса. Но тебе, конечно, лучше знать.

— Но разве он вас не привлекает?

— С чего ты решил? С такой бородищей мерзкой? Да меня воротит от бородатых!

— Но вы же у него ночевали! Вся таверна болтает! Все не могут врать!

Ах ты, подлец маловозрастный! Вздумал меня на проступках ловить?

— Не твое дело, где и с кем я ночую. Это к работе как-то относится? Вот и молча жуй свои претензии. А теперь собирай вещички и уматывай отсюда, иначе практику не засчитаю. Думаешь, в будущем кто-то будет терпеть попытки лезть в свою жизнь? Да ты кто такой, чтобы за мной следить и мне указывать?

То белеет, то краснеет. Давай пугайся сильней. Хватило хоть ума не заявить о праве на меня на основе своей влюбленности. Когда он уже поймет, что не любовь это, что нет любви.

В общем, разругались в пух и прах. Обычно мне удается хладнокровие сохранить, я ведь старше и мудрее, чего тявкать с щенками? — но сейчас и так нервы на пределе, а тут еще Юлик со своими капризами, как будто он нежная барышня!

В общем, ему было велено с утра убираться в Гораславль. Нарушит приказ — будет отвечать перед Макарским. С этим сообщением я и выставила его за дверь гостиной.

А когда отправилась на ужин, меня ждал сюрприз — Юлик, покачиваясь от выпитого вина, сидел за угловым столиком в компании… кого бы вы думали? Лесника собственной персоной! Нет, это уже перебор.

Лесник, однако, не дал мне подойти. Вышел из-за стола, аккуратно придержав моего стажера за плечо, и направился ко мне, загородил дорогу.

— Чего тебе?

— Колдунья, я вижу, ты очень сердита.

— Чего ты встал на дороге? Отойди!

— Прошу тебя, не трогай его. Видно, взбучки ему не миновать, только не нужно сейчас… прилюдно, когда его душа нараспашку открыта. Утром все ему и скажешь.

— Он будущий сотрудник сыскного отдела. Пусть привыкает!

— Закалит свое сердце до чугуна, застынет как камень, — монотонно передразнил Волин. — Все еще с ним произойдет, конечно, а сейчас прошу, колдунья, не бей его больше.

— Я его и пальцем не тронула.

— Я не о том говорю. Дай мальчишке самому принять решение.

На нас уже стали коситься, пришлось перестать устраивать публике развлечение и уйти. Действительно, чего это я? Не стану же кричать на Юлика среди толпы, не так уж он и провинился. Всего-то сказал, чего не следовало говорить.

Ужин пришлось заказать в комнату. Еще нужно решить вопрос, как остаться ночью в своей комнате. Уж больно часто в последнее время я засыпаю, прислонившись к человеку, к которому вовек не собиралась приближаться.

Тут все просто — дверь запереть и ноги спутать поясом. Встанешь с кровати — окажешься на полу.

Что и происходило ночью два раза. Хорошо, мне хватило ума побросать на пол у кровати одежду, так что ничего не отшибла. Но что не выспалась, так к гадалке не ходи. Ночь извела меня, как будто беспрестанно толкала и зудела на ухо, ни на минуту не давала расслабиться. За что же мне такая напасть-то?

Утром никакого желания болтать с Юликом не было. Пусть катится к черту, мне бы до вечера продержаться. Глаза слипаются, а еще заплечный мешок с вещами к земле тянет, хотя вещей в нем кот наплакал.

Стажер ждал внизу, бледный и болезненный на вид.

— Госпожа, — он резко поклонился, — я отправляюсь в Гораславль. Там я собираюсь пойти к князю и поговорить о происшествии с местным лесом. Пока вы были в отъезде, я много разговаривал с людьми, и это все не похоже на пустой слух. Что-то действительно происходит, и если вы найдете что, помощь уже будет в пути.

— Спасибо, Юлик.

Прямо не узнать. За ночь повзрослел, что ли? Вкусил разочарования? Так мы и взрослеем, ничего не поделаешь.

— Удачного пути, госпожа. Будьте осторожны.

— Спасибо. И тебе.

Он не стал меня провожать, вернулся в комнату. Вот и отлично, пусть отправляется хоть к князю, хоть под землю, хоть в небеса карабкается, только бы не отвечать за него больше.

Лесник тоже ждал, только на улице. У ног большой заплечный мешок, на поясе позвякивают на ветру мелкие предметы. Вокруг лесника ужом вертелась собака. Тут в Хвощах все, что ли, в такую рань просыпаются, кроме меня?

Выглядел лесник, кстати, тоже не ахти. Хмурый, опухший. Пил с Юликом всю ночь напролет? Или спал неспокойно, без меня-то?

Тьфу ты, напасть!

Лесник ступил вперед, с усилием раскрывая глаза.

— Доброе утро. Готова?

— Да.

— Это моя псина, Ачи. Ачи, иди сюда.

Собака тут же подбежала, виляя хвостом так, что чуть не подпрыгивала.

— Ачи, эта колдунья пойдет с нами. Помогай ей и не обижай. Она тебя тоже не обидит.

Собака с любопытством покосилась на меня, будто поняла. Ну уж нет, с собакой здороваться я точно не собираюсь.

Лесник тем временем закинул на одно плечо свой мешок и протянул руку к моему:

— Давай вещи понесу.

— Зачем?

— Давай, колдунья, не спорь. Иначе не успеем дойти, устанешь с непривычки, придется в лесу ночевать.

Вместе с ним, рядом, у одного костра? Ну уж нет. На мешок, неси, раз так охота.

Он молча закинул его на второе плечо и пошел по дороге. В пыли четко отпечатались следы сапог. Ачи понеслась за ним как оголтелая, правда, без лая.

Рассвет был темно-розовым, как ягодный сок. И спокойным. Такое спокойствие только в деревнях и бывает, там жизнь словно иначе течет, медленно и плавно. После города непривычно тихо, умиротворяюще.

В лесу, однако, было почти темно, а уж заросло все как! Уже через полчаса я радовалась, что отдала вещи и не цеплялась за все подряд еще и сумкой. Заросший подлеском лес — это вам не город с выложенными колдунами дорогами. Почему же на Эруме нет вертолетов? Вот было бы здорово — долетел за часик куда нужно и к вечеру уже дома. Так нет, топай, Катя, по лесу!

Зато переживать да много думать о всяком-разном некогда. К обеду я устала так, будто землю на мне копали, а лесник топал впереди как ни в чем не бывало, и Ачи носилась вокруг, словно заведенная.

Когда я почти падала, был объявлен привал. Все, если разрешено сесть, с места в ближайшие несколько минут не сдвинусь, пусть хоть что происходит!

Ачи улеглась неподалеку, вывалив язык и посматривая на меня умными глазами. Опасается, не подходит. Битая, похоже. Лесник тем временем методично готовил стоянку — расчистил траву, собрал хворост, накрыл стол.

Заранее было договорено, что о пропитании позаботится лесник. Это дело обычно доверяют женщине, но староста предложил все заботы на Волина взвалить. Я согласилась. Что я, дурная, что ли, отказываться?

Придраться было не к чему — опять он взял именно то, при виде чего слюна чуть не капала. Пухлый белый хлеб, мягкий сыр из творога и мясистые помидоры. Выложил все на чистое полотенце, порезал и сделал приглашающий жест. Угощайся, мол.

Это жутко приятно, когда ты ничего не делаешь и тебе слова никто против не говорит. Федор предпочитает работать вместе. Общее дело вроде как сплачивает. Может, и так, но иногда хочется просто бездельничать. Просто забыть обо всем и чтобы кто-то другой о тебе позаботился.

Еда была такой вкусной, что хотелось закатить глаза. А после жутко захотелось спать. Ну, это как обычно.

— Ложись, отдохни.

— А?

Я почти подскочила, тараща глаза на окружающую зелень.

— Отдохни часик, время есть. Я разбужу.

Он расстелил мне одеяло, второе расправил и положил сверху, в качестве подушки под край одеяла сунул мою сумку.

Не знаю даже, плакать или смеяться.

— Ачи, иди есть.

Собака вскочила и понеслась к леснику, который достал небольшую кость и недоеденный пирог в бумаге и положил перед ней.

Надо же, меня он накормил прежде своей собаки. Вероятно, я выше по шкале ценностей.

А, к черту все. Раз хочется полежать, почему бы и нет?

Я вытянулась на одеяле и закрыла глаза. Уже и забыла, как хорошо спится на свежем воздухе. Надеюсь, он меня во сне не прибьет — последняя моя мысль.

Проснулась я тоже сама. Птичий щебет стал громким и навязчивым, над ухом зудело какое-то насекомое, в общем, пора вставать.

Широкая спина лесника сразу бросилась в глаза. Он сидел неподалеку, к нему прислонилась Ачи, которую лесник чесал за ушами и гладил. И что-то ворковал над ней, иначе не скажешь. Надо же, он любит свою собаку. Меня не любил, собаку любит.

Я отчего-то нервно рассмеялась. Лесник тут же обернулся, рука осталась покоиться на собачьей холке.

— Нам не пора?

Пока я уединялась в кустах, Волин собрал вещи и молча пошел дальше. Ей-богу, меня бесят его спокойствие, невозмутимость и обходительность. Кажется, передо мной другой человек. Но это же он, мой неудавшийся суженый. Годы прошли, но память не стирается. Расчет, все его действия просто расчет.

Так, вернемся к делам, этот способ не скатываться в глупые мысли оптимален.

— Ладно, лесник, расскажи, что ты думаешь? Что с лесом твоим происходит на самом деле?

Он довольно долго подбирал слова. Осторожно заговорил:

— Не похоже на болезнь. То есть болезнь, которая вдруг может появиться из ниоткуда. Я думаю, это дело рук человека.

— Колдуна?

— Да, скорее всего.

— Некий колдун напустил порчу на лес и убивает его, причем болезнь идет, как круги по воде, все дальше и дальше? Зачем?

— Этого я не знаю.

— Ты когда-нибудь слыхал о чем-то подобном?

— Нет, ни разу. Поверь мне, колдунья, меньше всего мне хотелось кого-нибудь в это дело вмешивать. Но мне не узнать самому, а ждать нельзя — лес гибнет.

— Что с твоей собакой? Кто ее подрал?

Если он и удивился резкой смене темы, то виду не подал.

— Ее лисы чуть не задрали, когда она щенком была. Не знаю, как она ко мне доползла, видимо, в лесу кто-то бросил. С тех пор у меня и прижилась.

Да уж, история как из учебника: «проникнись моментом и пожалей этого доброго человека». Чего он добивается, интересно?

— Сколько бы ты ни делал вид, будто изменился, я в это не поверю. Местных ты, может, и сможешь обдурить, но не меня.

Он не оглянулся, голову разве что ниже опустил.

— Пусть так и будет, колдунья, как ты сказала.

Не такого ответа я ждала. Хотя какого? Что он ощерится гнилыми зубами и проскрежещет — да, я притворяюсь, а на самом деле режу и жру людей в своей сторожке? Зубы у него не гнилые, и людей он явно не ест. Я спрашивала у старосты. Единственный, кто пропал за последние четыре года, — мужчина, да и тот, скорее всего, просто сбежал от беременной подруги.

Боже, боже, о чем ты вообще думаешь?

Как там Федор, к примеру, не задумывалась? Всем ли рассказал о предстоящей свадьбе? Ждет ли меня обратно?

Ждет, как же иначе. Чего об этом лишний раз думать?

Ладно, так что может быть с лесом? Никогда раньше я не сталкивалась с подобным происшествием. Воровство, убийство, изнасилование, телесные повреждения, разбойники и мошеннические заговоры — пожалуйста, там сразу понятно, кому выгодно, отсюда и преступника ищут. Но кому выгодна гибель леса? Да еще учитывая последствия, которые описал лесник?

Случайность? Умысел? Логика отказывает, тут только колдовством можно нанести лесу такой вред. Не могу представить, хотя раньше пыталась, что какой-нибудь алхимик смешает в пробирке и выпустит на волю страшный вирус. На Эруме такое развитие событий невозможно.

Так день и прошел. Насмотрелась я на цветочки и веточки так, что подташнивало от зелени.

Солнце только-только начало скатываться за горизонт, как, к счастью, показалось человеческое жилье. Я насчитала пять домиков, перед ними — огороженные поля. Действительно, самая настоящая лесная заимка. Ачи вырвалась и с лаем понеслась вперед, ей навстречу выскочили местные собаки, и гомон начался такой, что уши глохли от эха.

Из самого большого дома вышла женщина в переднике и белой косынке, за ней выскочило несколько разновозрастных детей.

— Мы как раз ужинаем. Добро пожаловать к столу, — сказала она Волину, когда мы подошли. — И вас прошу, госпожа, — это уже мне.

Лесника они определенно знали и относились к нему с уважением. Мы быстро умылись и сели за стол.

Всего за общим столом было четверо мужчин, один старик, две старухи, три женщины и человек десять детей. Одна взрослая девушка, которая пристально смотрела на Волина и мило краснела. Правда, иногда она смотрела на меня, потому что я сидела рядом с ним, и ее милое смущение превращалось в неприязнь. Мне, конечно, без разницы, даже забавно — неужели она думает испугать сыскаря злобными ужимками?

После ужина все разговорились и, конечно, узнали, кто я такая и куда мы направляемся.

— Ах, как хорошо! — наперебой твердили женщины. — Как хорошо! Это просто ужасно! Мы каждый день думаем, что дальше будет, куда бежать, когда гниль ближе подберется. Сами увидите, жуть берет, как на него взглянешь! Спасибо вам, госпожа, что вы помогаете.

Терпеть не могу, когда меня благодарят. Даже не знаю почему, но на дух не переношу. Это моя работа! Все равно что солнце благодарить за то, что оно светит. Никто же не выскакивает поутру и не бухается головой в землю перед светилом за то, что оно светит? А передо мной почему тогда?

— Пока не за что.

Девчонка вздернула нос, типа она к благодарности остальных присоединяться не собирается!

— Пустите переночевать? — тем временем спросил Волин.

— Конечно, что за вопрос! Вы желанные гости! И еды соберем! Где вам еще по пути готовить!

Женщины засуетились, обговаривая, кто чем займется дальше, потом отвели меня в крайнюю хижину, крыльцо которой выходило к лесу. Она была самой маленькой, я так понимаю, гостевой. К домику почему-то были пристроены огромные темные сени, забитые всяким хламом.

— Сюда, госпожа, осторожно проходите. У нас мало места под крышей, пользуемся всем свободным.

Волин остался курить с мужчинами, но мне лично было наплевать. Главное, что постелили нам разные кровати, их в домике было три. Принесли воды, пожелали спокойной ночи и ушли, не решаясь навязываться с разговорами. Да и я думаю, вряд ли они что-то новое знают, чего лесник еще не рассказал, так что спать, спать.

Проснулась я рывком среди ночи оттого, что где-то что-то загрохотало.

А, в сенях что-то упало. Видимо, лесник выходил. Да, вторая кровать разворошена, значит, спал — и задел что-то в темноте. И куда он посреди ночи рванул, интересно? Может, что-то случилось? Пришлось вставать, не могу делать вид, будто ничего не произошло. Я должна выяснить.

В окно был виден самый край крыльца, но тонкую девичью фигуру я сразу разглядела. Еще бы, светится в своей белой ночной рубашке до пят на фоне темноты, как мотылек. Пришла, значит. Неужели к нему? Посреди ночи? Я бы на месте матери ее точно выпорола! Или… кто их знает, людей, может, наоборот, хочет свести? Лесник у них человек не последний, одинокий, да и других кавалеров на горизонте не видать.

Сердце колотилось, хотя вроде понятно, что ничего страшного не произошло. Ни нападения, ни неприятностей, никто не желает меня убить или обворовать. Чего волноваться? Но оно колотится как сумасшедшее.

И о чем они там говорят?

Ноги сами понесли меня в сени, потому что через окно не слышно. Темнота, конечно, густая, словно кисель, но у меня ведь есть и колдовское зрение, так что прошла я мимо всех опасных нагромождений совершенно спокойно. Дверь была приоткрыта, и дальше опасно — могут услышать.

Они сидели на крыльце. Девчонка цеплялась за его локоть руками, а лесник сложил руки на колени, смотрел вперед и не реагировал.

— Почему ты от меня отказываешься? — шептала девушка. — Пожалуйста. Пожалуйста, посмотри на меня.

— Не нужно, Травка, — его голос походил на глухой гул. — Не ходи ко мне больше. Ты молодая, красивая, на тебя столько парней из Хвощей заглядывается — выбирай не хочу. Вот и выбери себе кого помоложе.

— Ты же не старик! Всего-то на несколько лет старше!

— А мне иногда кажется, что я старик. Не телом, а душой. Все уже позади осталось, будто сто раз уже все пережил и забыл. Так что не нужно, Травка, нет у нас с тобой общего впереди. Нет — и не будет. Другого себе ищи.

— Но мне дорог ты! Другой мне не нужен!

— Мое сердце давно сожжено и по ветру развеяно. Не могу я тебя полюбить. Не могу, понимаешь?

— Не можешь — тогда просто будь моим. Я буду тебя любить! Слышишь? За двоих! — жарко потянулась к нему Травка.

От такого жара я отшатнулась, больно ударившись затылком о висящую в сенях колотушку. Надо же… времени даром не теряет, на молоденьких зарится.

— Уходи, Травка. — Волин встал, стряхнул девичью руку, но к ней даже не обернулся, так и смотрел в лесную темноту. — Не могу я тебя любить. И просто так с тобой быть не могу. Портить тебе жизнь не хочу. Я достаточно в своей жизни испортил. Такого напортил, что никогда не исправить, но больше не хочу ничего. Иди домой и больше не приходи.

— Я некрасивая? Я тебе не нравлюсь? В этом дело, да?

— Да что ж такое-то! Ты очень красива, Травка, но ты не моя. Моей нет, ее как будто нет…

Травка тоже вскочила и зло зашептала дальше:

— Я у ведуньи была! Она сказала, твое сердце мертво из-за какой-то женщины. Из-за какой-то дряни! Я вылечу тебя, успокою, я заставлю тебя снова чувствовать!

— Ох, не начинай снова! — простонал Волин, неуклюже качая тяжелой головой. — Разве не сказала тебе твоя ведунья, что ничего не поделать с моим сердцем? Что оно навсегда таким сухим останется? И это моя вина, мне ее и нести. Уходи, Травка, хватит.

— Но я…

— Ты как маленький ребенок — хочу, и все! Только вырастая понимаешь, что хотеть можно как угодно горячо, да только без толку. Иди домой, пока мать твоя не проснулась. Иначе мне придется рассказать, что ты себе в голову вбила. Пусть тебя подальше от меня держит, хоть под замок сажает!

— Как? Ты не посмеешь!

— Еще как посмею! Иди домой, богом прошу, иди!

Сопя, девчонка демонстративно отправилась восвояси.

Ну и мы не будем ждать, пока лесник войдет в дом и поймает меня на горячем за подслушиванием чужих личных бесед. Да и холодновато как-то.

Моя кровать успела остыть. А недавно мне было очень тепло и уютно… В ту ночь, когда я спала у лесника. Вернее, с ним в обнимку. Вот он идет — тихо, чтобы не разбудить, забирается в кровать и замирает, вытянувшись на спине, смотря в потолок.

Что может быть проще — встать, дойти до него, пошатываясь, сделав вид, будто сплю, и снова почувствовать себя защищенной, окутанной теплотой и каким-то призрачным счастьем? Что может быть проще?

Но я не могу.

— Ты не спишь, колдунья? — как гром прогрохотал его вопрос.

— Нет. Боюсь, вдруг ты меня по старой памяти прирезать решишь.

Да, не самый удачный ответ. А нечего лезть к человеку посреди ночи! Может, бессонница у меня? Не сплю, и ладно, какое ему дело?!

Он сердито заворочался, отвернулся к стене — массивное плечо попало в лунный свет. И сказал:

— Разберись уже, колдунья, доверяешь ты мне или нет!

Нет, конечно, но лучше промолчать. Он почему-то очень зол, по голосу слышно. Сколько дней поблизости, а так сильно ни разу не злился. Может, хочет в гости Травку, а тут я место занимаю?

В этот раз засыпала я долго.

И снова — чуть рассвет, как мы уже топали в лес, невыспавшиеся и раздраженные. Лесник хмурился и делал вид, будто меня не видит, хотя то и дело проверял, чтобы не отстала. Проследил опять же с утра, чтобы я плотно позавтракала. И кажется, бороду свою слегка обкорнал.

В обед, правда, спать не дал, но это потому что всего «пару часов до его дома», а там уже можно как следует отдохнуть на более удобной плоскости.

Чем ближе мы подходили к дому лесника, тем глуше становился лес. Огромные деревья росли свободно, как колонны, теряющиеся в вышине, и казалось, мы в природном храме. Старая, темная кора каждого ствола была испещрена глубокими трещинами, благодаря чему казалась покрытой чешуей. Очень красиво.

Низкий кустарник то и дело перерастал в непролазные колючие заросли. Дорогой наслаждалась, похоже, одна Ачи, чья шерсть с ног до головы была усыпана прилипающими семенами и цепкой травой.

Она и заметила что-то не то. Побежала с лаем вбок и стала кружить под одним из деревьев. Лесник покосился на меня и вроде даже рот открыл, да закрыл обратно. Оно и понятно — указывать сыскарю, куда ему идти следует, а куда нет, себе дороже. Травке безумной, может, он и указ, а не мне точно.

Однако лесник подоспел быстрей меня и опустился на колени перед деревом, утопая в слое сухой хвои. Какой-то звук… и шевелится что-то. Да это же животное! Лиса? Местная лиса то есть, раза в три больше лис моего мира, и пасть у нее зубами утыкана так, что они как из подушечки для иголок в разные стороны торчат. И как лесник не боится к ней руки протягивать? Если цапнет, это как крючки под кожу вопьются, вырвать можно только с мясом.

— Тихо, глупая…

Черт, не могу прямо его голос слышать, когда он такой… Приходится крепко жмуриться и мысленно трясти головой.

— Что с ней?

— Не кричи, напугаешь.

Ладно, он прав, помощник мне нужен с руками, а не с обмотанными бинтами культями, поэтому молчу.

— Что случилось? Что с тобой произошло? — разговаривал лесник с лисой. — Где больно? Дайка я тебя осмотрю. Ничего, если поверну на бок? Я осторожно, обещаю. Вот так новость. Да ты же у нас будущая мать!

Да? Я сунула голову над его плечом. И правда, живот лисы раздут, хотя я бы внимания не обратила. Она при виде меня тут же жалобно заскулила, но даже голову не подняла, только черным глазом зыркала. Видать, и правда плохо ей.

— Видимо, ты голодная и хочешь пить, — сообщил зверюшке лесник. — Сейчас мы этому делу поможем.

Он напоил лису из плошки Ачи, а потом накормил собачьей едой. Ачи прыгала вокруг и обиженно лаяла: мол, чего мое разбазариваете?

— Видишь? — спросил лесник, когда после всего подошел ко мне. Лиса затихла, но на лапы так и не поднялась, закрыла глаза и будто бы заснула. — Судя по всему, из мертвого леса она пришла. Если животное там слишком долго пробудет — погибает. Как будто силу жизненную теряет. Поэтому туда опасно одной ходить, вовремя не выберешься — затянет.

— Я посмотрю колдовским зрением.

Лесник молча отошел, а я закрыла глаза и призвала Ветерок. Где ты летаешь? Опять развлекаешься? Помогай.

Сила примчалась, окутывая в кокон, так и лучащийся энергией. Видела ли она неподалеку хозяина? Узнала ли его?

Но не будем нарываться на неприятности и спрашивать. Посмотри-ка лучше, Ветерок, что не так с этой милой лисичкой?

Шелест, треск энергии — и сделала круг Ветерок вокруг поляны.

С лисичкой? С какой лисичкой?

Так. Если мысленно взглянуть в сторону лежащего в траве зверя, мы увидим… пустоту. Как? А если открыть глаза? Ветерок, правда, исчезла, потеряв связь, но… животное на месте, дышит, бока поднимаются. А сила ее не видит. Совсем. Как будто лиса не просто мертва, как будто ее нет.

— Что ты видишь?

Лесник не выдержал, подошел, сглатывая от волнения.

— Она словно отсутствует. Для духов, в смысле. Словно ее уже нет в этом мире и остатки ее сгнили.

Он взволнованно отвернулся, стал ходить туда-сюда. Лиса заскулила. Мертвое не может такие звуки издавать, некромантия скорее страшилка, чем правда, даже для этого колдовского мира.

— Ладно, пошли дальше, — решил лесник. — Возьми свой мешок, я лису понесу, будет мешать.

— Куда понесешь?

— Домой. Она в тяжести.

— И что?

— Я не могу ее бросить тут, она погибнет от голода. Бери мешок.

Звучит как приказ. И опять рассердился, будто речь не о животном, а о дите малом, которого я предлагаю бросить на погибель в лесу.

— Да ладно, ладно, чего ты разволновался? Тащи свою лису, если хочешь.

Ох, а мешок-то какой тяжелый! Что ж я столько барахла в него напихала?

Лиса, вероятно, тяжелей, чем кажется, потому что чем дальше, тем больше лесник сутулился. Но упрямо продолжал тащить животное.

Приближение дома тоже выдала Ачи. На секунду застыла, а потом так рьяно рванула вперед, что сразу стало понятно — дом близко. Через пару минут и мы вышли на полянку, где высились постройки: дом на два окна, сарай, огороженный загон и несколько крошечных домиков, похожих на будки с дверцами. Что это, интересно, такое? Собак, что ли, разводит? Или кроликов?

Лесник дошел до одной из них и распахнул дверцу. Осторожно положил лису на солому, которая была внутри.

Точно, жилье для животных. И вот в этот раз вышло, что о лисе позаботились раньше, чем обо мне.

Дом мне лесник, впрочем, открыл. Что могу сказать? Каморка небольшая, но на удивление чистая. Пахнет деревом и свежевыстиранным бельем. Пол чисто вымыт, даже выскоблен, колдовством и не пахнет. В который раз меня лесник поражает. Он теперь еще и чистюля. У меня, если бы не бытовое колдовство, дом грязью бы до ушей зарос.

Приготовив ужин, лесник ушел спать на улицу, что не могло не радовать. Казалось, ему тяжело было находиться в одном со мной помещении, да и мне проще в одиночестве. Чтобы ночью не случилось какого казуса, я снова обмотала ноги одеялом. Повезло — встать до утра я не пыталась, видно, сильно устала, а может, просто вняла гласу разума, что в обычной жизни не про меня.

И вот наступил день, когда предстояло выяснить, насколько серьезна проблема и существует ли она вообще. Пока нет никаких доказательств, кроме ужастиков, которые рассказывает каждый встречный, и лисы, которую колдовская сила не считает живой.

Ачи лесник оставил дома. Привязал, чтобы она случайно не забежала в гнилой лес. Пока мы уходили, собака лаяла так жалобно и пронзительно, что сердце разрывалось.

После той несчастной летяшки, которая погибла в АТМа, я никогда не заводила животных и старалась держаться от них подальше. А то привяжешься к такому — а он возьмет да погибнет по необъяснимой причине.

Однако сейчас и Ачи, и лиса вызывали во мне непривычно яркие эмоции. Я что-то устала от животных, от леса, от этого ощущения двойственности, которую испытывала при виде лесника. Это мой Волин? Нет. Это кто-то совсем другой? Тоже вряд ли.

Так кто же он?

Собаки, чтобы обозначить приближение к цели, нынче не было, но я и без нее поняла, что мы приближаемся… к чему-то крайне неприятному.

Вначале стало необычно тихо. Деревья потемнели, затянулись мрачным туманом. Пропали не только птицы, но и насекомые. Травы стало мало, там и сям проглядывала сухая серая земля. Разве что деревья по-прежнему тянулись к небу. А потом и прочая зелень стала темнеть, как будто спускались сумерки. Но еще обеда не было! Пришлось задирать голову, чтобы убедиться — небо голубое, чистое, значит, тень не от неба.

Лесник оглянулся.

— Почти пришли. Порча придвинулась ближе на несколько часов ходьбы.

Его еле слышный, взволнованный голос прозвучал очень громко. Какая тишина! Как там? Зловещая? Это как раз наш случай.

Лес потемнел очень быстро и буквально через пару минут стал таким, что в голову полезло — а лесник не врал. Ведуньи не врали. Он действительно мертвый, совсем мертвый, навсегда.

— Не заходи в него, — предупредил лесник.

Я подошла к траве, которая из темно-зеленой плавно перетекала в сухую жесткую щетину. Потрогала травинки пальцем — они смялись и скукожились, как спрессованная пыль. Нехотя осыпались на землю. А некоторые сползли, как капли гнили. Никогда я не видела такой мертвой земли. Обычно хоть пожар, хоть заморозки, хоть что — земля оживает и тут же наперебой лезут из нее ростки, по которым семенят деловитые жуки, а вокруг летают птицы.

Но такой пустоты, обездушенности… нет, не видела.

— Мне нужно посмотреть.

Я села на землю, игнорируя недовольную гримасу лесника, и закрыла глаза.

Ветерок, Ветерок, я тебя жду. Быстрее, где же ты?

Нетерпение даже колдовскую силу удивило, насколько она способна удивляться, — редко я так эмоциональна. Однако Ветерок сразу же бросилась выполнять просьбу, и…

Пустырь. Мое колдовское зрение заявляло, что леса нет, он истончается и впереди пустырь, на котором ничего не растет. Ровная пустая поверхность.

С таким мы прежде не сталкивались. На любой местности есть хотя бы след растений, или насекомых, или воды, или людей, которые тут бывали раньше. Как можно искать следы, если нет ничего, на чем они могли остаться? Откуда пришла болезнь? Куда направляется? Кто виноват? Ничего… Все равно что в стерильной комнате стоять и представлять, что тут было прежде.

Ветерок беспокойно заметалась и с облегчением улетела, стоило ее отпустить. Когда я открыла глаза, Волин так странно смотрел, тоскливо, будто видит нечто драгоценное, и это не поймать руками, не удержать насильно, не отобрать.

Скучает небось по своей мощи? Я думала, может, он хочет спросить, как его колдовская сила поживает, но он отвел глаза и не спросил.

Выход у меня, похоже, только один.

— Нужно зайти в зону порчи.

— Нет.

Чего это он подскочил и меня хватает за локоть? Кто позволил?

— Колдунья, нельзя туда заходить. Ты видела лису?

— Я ненадолго.

— Нет.

— Не поняла?

Я прямо почувствовала, как мой лоб нахмурился, покрываясь глубокими складками. Локоть вырвать удалось. Вернее, он позволил, отпустил, потому что из его ручищи сама бы я не вырвалась. Но Волин остался рядом, нависая и давя своей силой, за неимением колдовской — физической.

— Что значит — нет? Ты кто такой?

— Нет, колдунья, ты туда не пойдешь.

— И кто меня остановит?

— Я остановлю. Перестань горячиться и просто подумай. Мы не знаем, что происходит, поэтому внутрь заходить опасно. Мы не знаем, что там с тобой может произойти, а вокруг на несколько дней ходу никого, кто сможет тебе помочь. Ближайшая знахарка в Хвощах, да и та почти самоучка! В мертвый лес заходить неразумно.

В общем-то, он прав, конечно. Только снова забывает, что я сыскарь. Рисковать своей шкурой — моя работа. Что угодно, чтобы дело было раскрыто. Сыскарский негласный девиз: «Жизнь за правое дело».

Но понятно, что отпустить он меня не отпустит. Скрутит и свяжет, потому что намерен хранить меня от опасности. Поэтому нужен другой план.

— Ладно, убедил. Но тогда мы должны остаться здесь. На ночь, я имею в виду, чтобы придумать другой способ посмотреть. Опасные хищники отсюда убрались вместе с остальными животными, верно? Значит, тут безопасно.

— Но я не взял ничего для ночевки.

Правильно мыслишь, лесник. Думай дальше.

— В общем, я должна тут побыть.

— Осторожно, тлен движется. Он постоянно распространяется.

— Слушай, ты достал меня своей непрошеной опекой! Я и сама прекрасно понимаю, что он движется! Возвращайся домой и принеси все, что нужно для ночевки. И еды. Я отсюда не уйду, пока не пойму, что происходит.

— Ага, сейчас, — он усмехнулся. — Я тебя одну не оставлю.

Я пожала плечами:

— Как хочешь. Буду ночевать под кустом и грызть кору в качестве подпитки.

Он развернулся и отошел, злостью от него несло на расстоянии метра. Ничего, и не таких вокруг пальца обводили. Женщины, они на многое способны, когда нет возможности применить силу или угрозы. Осталось всего ничего, контрольный выстрел, так сказать. Давай, Катя, больше огня во взгляде и голосе.

— Ты хотел, чтобы я решила, доверяю ли тебе. А сам-то как? Собираешься мне доверять?

Теперь главное — отвернуться и сделать мину кирпичом. Даже смотреть не нужно, чтобы разгадать реакцию. Лесника поставили в тупик. Если он желает, чтобы я ему доверяла, а он почему-то этого желает, то должен показать это. Должен показать, что готов доверять мне. Или я сделаю вывод, что все враки и доверять ему нельзя.

Весь расчет на то, что ему зачем-то нужно мое доверие. Зачем? Кто его знает! Но если это сработает, нужно пользоваться.

— Обещай, что не переступишь черту леса.

Ага, он намерен мне довериться. Разбежался. Но хоть что-то.

— Я не переступлю черту леса.

— Я не шучу, колдунья. Если ты сглупишь, пожалеешь.

Да-да, угроз я за свою практику тоже довольно наслушалась.

— Иди уже и не мешай.

За спиной словно медведь возится, сердитый и слишком большой, чтобы передвигаться бесшумно.

— Я скоро вернусь.

— Хорошо.

Судя по сипенью, он еще хотел что-то спросить, но передумал. Правильно, иди уже.

Шум шагов, треск веток, хруст приминаемой травы — и шаги лесника удаляются, превращаясь в еле слышные отзвуки.

Граница мертвого леса, кстати, не такая уж и четкая. Наклонимся и понаблюдаем без спешки. Если там, по мнению колдовской силы, пустота, а тут пока еще живой, пусть и крайне слабый растительный мир — куда он пропадает? Смотри, Катя, смотри внимательно.

Перед глазами пучок зеленой травы стал покрываться коричневым налетом, словно гнил на глазах. Началось со стороны порчи, задевая травинки по отдельности, после переместилось на всю траву. Что-то портит растения, и порча эта довольно быстрая, значит, живая сила не может успеть рассеяться в воздухе. Куда-то она пропадает, как будто… как будто что-то ее высасывает.

Что-то высасывает жизнь из леса! Это не просто болезнь! Эту силу кто-то крадет!

Но кто? В Эруме не нужно накапливать силу, она постоянна. Просто есть колдовство, на которое твоей силы хватает, есть то, на которое не хватает. Прибавить можно только как Волин пытался — через жертву демонам других миров, но это процесс муторный и противозаконный, вычисляется довольно просто. Но такого… про подобное изъятие силы я раньше не слышала.

Ладно, будем искать кто.

Закрытые глаза, медитативный транс. Иди ко мне, Ветерок. Посмотри на траву ближе, еще ближе, покажи мне ее истощение в свете колдовских и жизненных сил.

Словно карандашный рисунок, где пустота соседствует с травой. Еле видный дымок жизни вылетал из травинок, на миг свивался в тончайшую нить и моментально растворялся в воздухе. Куда он идет? В каком хотя бы направлении?

Нет, он пропадает слишком быстро, куда — не понять.

Так, хватит сидеть. Нужно встать и пройтись, размяться, а заодно убедиться, что хитрый лесник не прячется в кустах и не думает мешать мне делать свою работу. Нет, вроде ничего, слишком тихо. И у меня не так уж много времени, чтобы просмотреть лес изнутри, из мертвой части. А я должна это сделать.

Что со мной случится там, внутри? Временные сроки вытягивания жизни неизвестны, но, если судить по траве, на небольшой пучок требуется несколько минут. Мне с моим весом, следовательно, больше часа. Ну, это до полного истощения. Пару минут, в общем, без особого вреда продержаться можно, значит, нужно настроить Ветерок так, чтобы она контролировала тело. Итак, пять шагов вперед, потом отследить, куда движется моя жизненная сила, которая при вхождении в зону мертвого леса начнет выкачиваться, на это ровно две минуты, после чего при любом результате семь шагов обратно (на всякий случай).

Концентрация для построения последовательного плана действий колдовской силе требуется просто на грани возможностей, я потратила на нее уйму времени и сил.

Потом проверила несколько раз и запустила. Давай, Ветерок, действуй.

Нормальное зрение в такой программе отсутствует. Но и без него я знала, когда пересекла черту: все мое тело содрогнулось от животного глубинного ужаса. Защитные инстинкты заверещали, но послушные силе колдовства ноги сделали положенные шаги и замерли на месте. Колдовское зрение настроилось на собственные руки. Я стою в пустоте, вокруг нет ничего. Вернее, колдовская сила ничего не видит и от этого паникует, ведь что-то не так. Только мое тело и ничего вокруг, что ненормально. Пустоты в природе не бывает, не может быть.

И вот она — тонкая струйка жизненной силы, которая легкой дымовой змейкой уползает вверх. А дальше? Куда она идет дальше?

Тело дернулось, прерывая просмотр. Неудобная поза, ребра сдавливаются так сильно, что невозможно вздохнуть.

Что случилось? Глаза не сразу открываются, трясет. А, это лесник вернулся и выхватил меня из мертвого леса. Вырвал как репку и потащил прочь, как бессловесную вещь какую-то.

Нужно вздохнуть, сопротивляться пока нет сил. Резкий выход из транса всегда нарушает концентрацию. Куда ты меня тащишь-то? Оставь меня уже! О, а стоять я все еще не могу, ноги слабые. Лесник возвышается надо мной, и его лицо подрагивает от ярости, а голос глухо шипит:

— Еще раз проделаешь такое… и я тебя свяжу в охапку и отвезу назад в Гораславль, сдам твоему начальству и возьму с него клятву не выпускать тебя дальше города.

Сила его эмоций опутывает и давит. Надо же как заговорил.

— И как ты это сделаешь? Я сыскарь!

— А я мужчина, который хочет сберечь тебе жизнь.

— Что?!

Что он сказал?

— Однажды я тебя потерял. А ты ведь самым дорогим была. Я поздно понял. Но больше ты не пострадаешь. Ни по моей вине, ни по чьей-либо другой. Ты будешь жить долго и счастливо и не полезешь больше туда, где тебе грозит опасность.

— Что?!

— Я своего слова обратно не беру, Катя.

Именно имя и стало последней точкой. И его взгляд, который словно кипятком окатил. Как будто ты был уверен — от бездны океана тебя отделяет безопасное дерево корабля, а оно вдруг рассыпалось в прах, погружая тебя с головой в ледяную воду.

Я шипела, как змея. Давно хотелось сказать:

— Вовремя ты вспомнил! Ты раньше должен был понять, какое же тебе счастье привалило! Раньше чем спустил наши жизни в топку. И теперь еще считаешь, что можешь распоряжаться моей жизнью? Да ты совсем сдурел! Не смей даже думать, будто мне на тебя не плевать.

Он молчал опустив глаза и упрямо сжимал губы.

— Ты не пойдешь туда одна, — сказал, как будто моя речь его ничуть не задела.

Но она должна была задеть! Должна была сделать ему больно! А он стоит, будто чурка деревянная, которой все слова что медведю дробина.

Ладно, еще вариант.

— Хочешь сесть за помехи следствию?

— Пусть! Но ты туда не пойдешь.

Я… не понимаю. Нужно остыть, для этого лучше отойти от него подальше. Наше прошлое как дамоклов меч, может обрушиться, как оказалось, каждую секунду. А мне не очень хочется снова землетрясения, потрясения и очередной нервотрепки.

Он, в отличие меня, не двигался, стоял, пристально смотря, как я хожу по траве вдоль границы мертвого леса.

— Послушай меня…

— Ты меня обманула. Больше я тебе доверять не стану.

А в голосе прямо обида звучит. Нет, ну надо же! Да, обманула, но, по правде, мне нужно просто делать свою работу, используя все доступные инструменты, в том числе вранье.

— Ты не оставил мне выбора. Это моя работа.

— Ты не на работе, Катя, забыла? Ты тут по своему желанию, как частное лицо. Нет у тебя задания туда лезть!

— Волин.

Он сглотнул и отвернулся. Да что ж опять эта борода! Я его лица и не видела, сколько дней мы рядом ни провели. Как же она бесит!

— Послушай меня, Волин. Я. Войду. Туда. В любом случае. Мне нужно узнать, куда уходит жизненная сила, и сделать это, как ни печально, возможно только изнутри. Что бы ты ни говорил, что бы ты ни делал — я туда войду. Если бы ты меня не вытащил так не вовремя, я бы уже узнала, что нужно, и была в безопасности. А ты помешал, полез со своим непрошеным спасением, и теперь мне придется заходить туда снова, а это увеличивает время пребывания на территории мертвого леса. Ты мне можешь помочь, проконтролировать, чтобы я не осталась там дольше, чем требуется, — или можешь не мешать. Третьего варианта нет, слышишь? Третьего не дано! Поэтому не вставай больше на моем пути.

Он покрутил головой и взял себя в руки.

— Уходит жизненная сила?

Вот это другой разговор. Голос смирный, видимо, пойдет на уступки.

— Да. Что-то высасывает жизненную силу из всего живого, и эта сила куда-то уходит. Я должна знать куда. Найдем место сбора — найдем причину. Тогда и остановить порчу можно. Ты же хочешь остановить порчу, лесник? Посмотри на лес, на эти высушенные остатки травы и деревьев. Смотри и думай: ты хочешь помочь лесу?

Он долго думал, уперевшись взглядом в мертвую землю.

— Ладно, — ответил в конце концов. — Но я буду рядом.

— Да на здоровье!

Мы перекусили и повторили заход на территорию. Ветерок справилась на ура, хотя лесник не выдержал и за несколько секунд до конца все-таки вытащил меня обратно. В этот раз он нес меня с большим пиететом, на руках, прижимая к себе. От усталости я не то что вырваться, я и отвернуться не могла. Прижималась к его плечу щекой и слышала, как сильно бьется его сердце. От него пахло домом — деревом, хлебом, собакой и крепким, чисто мужским запахом.

Он сказал, что хочет меня защитить, сохранить мою жизнь. Вырвалось, вероятно, когда он разозлился настолько, что потерял над собой контроль. Наверное, если я захочу услышать что-нибудь подобное еще раз, придется снова его злить до смерти.

Но я не захочу!

Лесник осторожно усадил меня на одеяло, дал воды. Прохлада омыла горло и успокоила его.

— У меня плохие новости.

— Говори, колдунья.

Его голос охрип, придавая придуманному мне прозвищу личный оттенок. Чертов лесник! Придется трясти головой, проясняя мысли.

— Силу вытягивает что-то, расположенное прямо в центре мертвого леса. От этой точки и началась порча. Ты не делал карту зараженных территорий? Готова поспорить, что это круг.

Он что-то недолго обдумывал.

— Да, верно, это круг.

— Чтобы найти источник, нужно войти внутрь мертвого леса.

— Но кто может жить там? Какое существо? Оно что, мертвое?

— Нет. Оно-то как раз живое. Это колдун. Колдун, который собирает жизненную силу окружающего мира. И судя по количеству сбора, задумал он вовсе не шалость.

Снова молчание.

— Что планируешь делать?

— Спать. Завтра с утра будем думать, как его остановить. Нужно звать на помощь. Нужно… много чего нужно.

Я слишком устала, чтобы говорить дальше. Легла на приготовленную им подстилку и заснула раньше, чем лесник приготовил ужин, но он меня разбудил. Накормил, убедился, что я выпила горячего чаю, и снова пустил спать. Сам устроился по ту сторону костра, уселся на одеяло и задумчиво уставился в сторону мертвого леса. Я почти заснула, когда он ровно и неторопливо, смотря в лес, сказал:

— Прости меня, колдунья, за лишние слова. Я знаю, что они тебе не нужны, и больше постараюсь их не произносить.

И отлично! Меня это вполне устраивает.

Утром я вскочила от тревожного ощущения, не дающего спать дальше. Как будто мышцы в теле застоялись и никак не дают покоя, требуют разминки. И что? Что мне мешает как следует отдохнуть? Точно! Мертвый лес расползался гораздо быстрее, прямо на глазах, как тлеющие от огня листы бумаги. Вначале на белизне появляется крошечная точка, потом черное пятно, после оно расползается, по краю трепещет огонь и вниз ссыпается только пепел.

Порча ползла так быстро, что почти достигла костра, хотя стоянку ставили за пару десятков метров от границы.

— Волин!

Лесник вскочил так быстро, как будто его ударили. Еще бы, я визжала, как припадочная. Мгновенно сориентировался.

— Собираем вещи.

— Но…

— Не спорь! Быстро идем обратно.

Уже через минуту мы практически бежали к его хижине, а где-то за спиной расползался мертвый лес. Такое ощущение, что он вот-вот нагонит и поглотит, и хотелось оглянуться, чтобы увидеть наступление смерти. Лесник не давал, гнал быстрей домой. Вот уже и его хозяйство. Легкие горят огнем от усталости.

Ачи при виде нас залаяла так, что после тишины мертвого леса чуть не оглушила.

Я даже не обращала внимания, что ноги болели до белых пятен в глазах, а слабость от вчерашнего поиска в мертвом лесу стала только больше. Времени-то не осталось. Выходит, что-то увидело или почувствовало мое появление, приняло за угрозу и ускорило порчу и сбор силы. Очередное доказательство, что враг — разумное существо. Колдун.

Лесник набрал из ведра в сенях огромную кружку воды и выпил в один присест. Потом набрал и протянул мне следующую.

— Что делать, колдунья?

Ледяная вода как ожог — горло бы не разболелось. Хотя о чем я? Выжить бы. И не только мне, а и деревне, до которой таким ходом порча доберется всего за пару дней.

— Нужна помощь. Я напишу пару записок, а ты отнесешь их к колдуну в Хвощах, чтобы передал в Гораславль. Без княжеской помощи не обойтись. Спеши, как только можешь.

— Нет.

Дыхания не хватает кричать, но неужели он не понимает, что происходит? Мы умрем, если порча не остановится, а он спорит на пустом месте?

— Повтори, лесник!

— Я не пойду. Но я отправлю с письмами Ачи, она добежит быстрей. Я обучал ее специально на случай… если со мной что-нибудь произойдет, чтобы она возвращалась в Хвощи, там староста о ней позаботится.

— А если не добежит?

— Ачи добежит. Пиши записки.

Ладно, он прав. Собака добежит куда быстрей, до заката уже будет в Хвощах, а это экономия в сутки. И что? Из Гораславля добираться даже без передышки неделю! Разве что местные подоспеют, колдуны из Хвощей и окрестностей, но вряд ли они отличаются силой. Ладно, чего судить… Пока тут вообще никого, кроме меня и лесника, так что на помощь рассчитывать не приходится.

Записка Макарскому была короткой — княжеский сыскарь обнаружил угрозу, чью серьезность невозможно переоценить, и просит помощи. Если мы не успеем, страну поглотит порча, которую колдовская сила не видит, следовательно, не может нейтрализовать. И личная приписка в конце — если возможно, в качестве лекаря привезите Лельку.

Со второй было очень, очень сложно. К счастью, лесник был на улице, готовил Ачи к походу: кормил, наглаживал и шептал на ухо ласковые слова. И она была не против бороды: извивалась от счастья как змейка и лизала его в лицо мокрым языком.

Только бы целой добежала! Не попала ни зверю в пасть, ни в ловушку. И не только чтобы донести вести, а ведь донести вести очень важно. Просто не хочу, чтобы Ачи пострадала. Жаль собаку, ей и так в жизни досталось, а тут нашла вроде хозяина, который ее любит, — и потерять. Нет, собаки тоже заслуживают ласки и любви.

Не отлынивай, Катя, это нужно сделать. Так будет честно.

Вторая записка адресована Федору.

Слов подобрать практически невозможно, но времени мало, поэтому придется поспешить и написать хоть что-нибудь. Тут благодаря всему этому… деревне, далекой от городского шума… угрозе, которая внезапно возникает у порога… ты понимаешь, как легко можешь умереть. Как тихо подкрадывается смерть. Ты даже не услышишь, даже осознать не успеешь, как все закончится. Просто раз — и вмиг выключится свет. Когда ты это чувствуешь, смотришь на жизнь совсем иначе, любая мелочь вызывает радость и умиротворение. Ты ВИДИШЬ.

Впрочем, кому это интересно?

Расклад таков: даже если подмога придет быстро, начинать придется самой, ждать и тянуть некуда. Лесник не хуже меня расскажет княжеским колдунам о происходящем. Да и чего говорить? Проще отвести гостей туда, где порча выела землю, — и говорить не придется.

Но пока это произойдет… смотри правде в глаза, Катя. Ты можешь не вернуться из зоны порчи, куда отправишься, как только разберешься с письмом Федору. Отсутствие времени на раздумья вылилось в короткие некрасивые фразы.

«Прости, но нам нужно расстаться. Ты найдешь ту, что по-настоящему тебя полюбит, и будешь счастлив. Прощай. Катя».

Спроси кто, почему я передумала насчет замужества, ответ знаю четко. Можно делать вид, будто все прекрасно, даже детей рожать, но истина проста и понятна, как пятак. Федор всем хорош, кроме одного — я его не люблю. Вернее, люблю как брата, но для брака нужна любовь иного сорта. И то, что у меня не может быть такой семьи, которую описывают в качестве идеала, еще не значит, что и у Федора ее не может быть. Просто пусть ищет, что он теряет? Вместе мы будем несчастливы, ведь большая разница — встречаться пару раз в неделю и всегда жить рядом, связанными общей кровью.

Ты свободен, Федор, так будет честно. А я… буду просто жить, если удастся выйти из зоны порчи. Просто буду радоваться миру, тому, что у меня все части тела на месте, что достаточно денег для путешествий по Эруму и любых угодных душе занятий.

Записки были закончены и сложены, как раз когда лесник зашел узнать о состоянии дел. Обе бумаги он спрятал в тубус из бересты и привязал на спину Ачи. К моим сообщениям лесник добавил свое, где описал новости и попросил во имя спасения всех нас тут же доставить данные письма в Гораславль, даже если придется отдать колдуну-почтовику последние сбережения.

Через несколько секунд Ачи уже неслась изо всех сил и моментально скрылась в кустах, только птицы недовольно свистели и вспархивали в местах, где она пробегала. А вскоре и они стихли.

— Катя, что дальше?

Сил нет воевать из-за имени, которое он вроде как не может произносить. Как я погляжу, очень даже может. Впрочем, вскоре от меня ничего кроме имени и не останется.

Прочь, прочь дурные мысли!

— Пойдем поговорим.

В доме Волин сел за стол и сложил ручищи на столешницу перед собой. Как же он вымахал, не перестаю удивляться. Мои руки рядом с его ручищами такие маленькие, хрупкие.

— Катя.

Он передвинул руку и накрыл ею мою. Так тепло и словно сила хлещет… Не та, колдовская, а другая, невидимая, которая пронизывает живых существ счастьем.

Как же больно, что все прошло мимо.

— Больше мне нельзя ждать, Волин. Молчи. Ты не станешь мешать, потому что нельзя мешать. Ждать некогда. Сам понимаешь, до заимки твоих знакомых порча с новой скоростью дойдет через сутки. Может, они успеют убежать и лишатся только дома, а может, не успеют. А там и прииски заденет. И другие жилые места… есть же близко?

Он кивнул. Так, пора руку убирать, а то вдруг привыкну.

— Но как ты туда доберешься? Ты даже версты не пройдешь по мертвому лесу, — почти пробормотал он, не поднимая головы.

— Не пройду, верно. Поэтому мне нужно придумать защиту. И я даже примерно представляю какую. Ты проверял воду?

— Воду?

— Воду в зоне порчи. Как болезнь действует на воду? На реку или пруд?

Он запустил в густую шевелюру пальцы. Звук был такой, словно через бурелом лось продирается.

— Так же действует.

— Где ты видел?

— Родник. Порча так же его проглотила, он просто высох.

— А река? Большая река с течением?

— Реки там нет.

Я кивнула.

— Так вот, реку тоже поглотит, но не так быстро. Потому что вода в реке движется. Перемешивается. И чем быстрее движется, тем сложнее уловить ее силу и отобрать ее. Ну, в теории.

— В теории верно звучит. И что дальше?

— Есть такой колпак, шпионский, он подделывается под окружение. Ты становишься невидим, пока не двигаешься слишком резко, а колдовская сила будет перемешиваться и сбивать то колдовство, которое высасывает силу. В теории как-то так должно работать.

— Да, я помню такой колпак. Но это в теории.

— На практике попробую перед походом. Если не сработает, конечно, идти смысла не будет. Но должен работать.

Лесник задумался, как будто от его решения что-то зависит. Подумаю и я еще разок. Колпак заставит воздух вокруг меня постоянно двигаться, перемешиваться, создавая видимость пустого места, вроде как живого человека тут нет. Может, и получится. Но сколько я смогу его держать, прежде чем силы закончатся?

— Мне нужен стимулятор.

— Погоди. Что ты будешь делать, если найдешь колдуна?

— А…

— Что, если он не один? Что, если колдун — крепкий мужчина? Колдовством его не взять, судя по количеству краденой силы. И что ты станешь делать, Катя?

— На месте придумаю. И не считай меня бесполезной, я несколько лет сыскарем «на земле» отработала. Может, с подобным и не сталкивалась, но сориентироваться по ситуации вполне сумею.

— Я не о том. Знаю, что сумеешь.

И он замолчал. О чем думал — не знаю, но спрашивать не стану. Другое важней.

— Тогда так. Для стимулятора мне нужны чеплюйка и моховой папоротник. Растут поблизости?

— Да. У меня и заготовленные есть.

— У тебя? Откуда?

— С некоторых пор я немного травник.

Я устало потерла глаза. Еще и травник.

Так, а что дальше?

— Тогда сейчас я готовлю зелье, чтобы силы собрать… чтобы их хватило на дело… и мы идем к границе мертвого леса. Если… скорость расползания порчи не уменьшилась, я захожу туда и ищу колдуна, который всю эту хрень творит. Нож есть?

Лесник вскинул глаза.

— Что смотришь? Нож. Для меня. Мало ли что…

— Найду.

Боже, как страшно-то. Я закрыла лицо руками, пока он ворошил в комнате вещи в поисках подходящего ножа и сухих трав. Раньше всегда меня подстраховывали, и я знала, что не одна, что подмога близко… а тут я пойду одна. И неизвестно, смогу ли вернуться.

— Если у меня не выйдет, ты передашь сыскарям следующее: в самой сердцевине порчи сидит колдун, который тянет в себя жизненную силу. Не знаю, для чего, но уверена — если колдун умрет, порча остановится. Что случится с краденой силой? Думаю, рассыплется в воздухе пылью. Шпионский колпак позволит пройти незамеченной. Это если проба получится, — пришлось уточнить.

Негромкое шуршание, когда он вынимал травы и ставил на стол посуду для приготовления зелья. Последним на стол лег бутылек красного стекла, где предполагалось хранить готовое. Сам он садиться не стал, навис рядом.

— Можно мне помочь?

— Нет. Сама я быстрей сделаю.

Так, в этом зеленом мешочке — чеплюйка. Вон какая серая на вид, значит, спелая. И крупная какая! Травник он тоже неплохой. А уж мохового папоротника и вовсе кипа размером с маленький стог. Но трава как на подбор: каждая травинка длинная, упругая, свернутая кольцами, чтобы не ломалась. Хорошо, с хорошим материалом и работать легче. Интересно, лесник сам их собирал? Своими ручищами аккуратно сворачивал, раскладывал для сушки, потом в мешок убирал? Так же спокойно и обстоятельно, как гладил собаку или готовил ужин?

Ах, Волин, как же ты…

Впрочем, не начинай заново, Катя, ни к чему это.

Зелье стимулятора готовилось без варки. Осталось помешать и нагреть — по дороге настоится.

Я мешала густеющую на глазах жидкость и вспоминала прошлые свои употребления этой субстанции. Как же я не люблю тебя, зелье стимуляции. Просто ненавижу. Будь ты живое, набила бы тебе морду. Как после тебя гадко… помереть охота, только бы не мучиться. Но некоторое время ты, чего скрывать, помогаешь.

Ну, вот и все. Проверим одежду. Вроде в порядке: штаны на месте, туника на месте. Выгляжу в них, должно быть, как чучело. Что-то припомнились старички и старушки, которые последние годы своей жизни только и делают, что выдумывают, в каком виде в гроб лечь. Какой на них будет наряд и как их будут хоронить. Надеюсь, в случае чего меня переоденут. Не станут хоронить в этом убожестве.

Злой смешок вырвался сам собой. Главное, леснику ничего такого не ляпнуть.

— Катя?

Тут как тут, посмотри-ка.

— Я готова.

— Возьми это. Талисман на удачу.

Вырезанный из дерева пес похож на Ачи, только больше и сильней. Фигурка висит на веревке, ее нужно повесить на пояс. Моя первая висюлька!

— Она пропитана отваром трав, которые помогут сохранить ясность разума.

Да, забавная штука. Так болтается мило, особенно если пальцем толкнуть.

— Спасибо.

Потом он протянул мне небольшую сумку:

— Я собрал немного еды: молока и сдобную булку. Вдруг нужно будет силы подкрепить. И еще. Катя…

Голос приглушился, в нем появились почти гипнотические ноты. Он ступил ближе, но я уже вскочила и направилась к выходу. Нечего тянуть, времени нет языком трепать. Все уже сказано: ни прибавить, ни убавить.

Дорога к порченой земле тяжела как подъем в гору с привязанным к щиколоткам грузом. Надо идти, знаю, но как же не хочется!

Лес испуганно затих. Деревья и кусты не могут сорваться с места и убежать, как животные, улететь, как птицы. Они могут только смотреть на подступающую порчу и ждать.

Идти далеко не пришлось, вскоре и мертвый лес показался. Тайная надежда дождаться подмоги издохла в муках — мы не прошли и половины вчерашнего, а порча тут как тут, в отличие от нас не спит и не отдыхает.

Подходить к мертвому лесу можно только молча, только с тревожным трепетом, когда слезы вот-вот набегут и сердце зайдется от жалости и волнения. К погибшему лесу подходить можно только как к памятнику павшим в неравном бою.

Мы синхронно остановились, не сделав последнего шага. Там, впереди, пыль и гниль, черные стволы мертвых деревьев, словно груда мусора. И через это придется пробираться. Скоро. Пять минут, десять… все равно наступит момент, когда оттягивать будет уже некуда.

— Я не знаю, что придумать, чтобы ты туда не пошла, — вдруг растерянно произнес лесник.

— Я должна идти.

Его руки тряслись, когда он брал мои вещи, подержать, пока я войду в порчу под шпионским колпаком и увижу, сможет ли он меня сберечь.

«Хорошо, что у меня нет детей, — почему-то подумала я, переступая границу. — Некому будет скучать».

Поставленный заранее колпак сжался, как будто на него со всех сторон давили невидимые пальцы, прощупывая поверхность. Она не давалась — ускользала, пряталась за второй слой, который так же ускользал, сменяясь третьим. Ветерок проверила и убедилась — кражи жизни нет, значит, действует.

Я молча вернулась обратно и остановилась рядом с лесником. Вот и все.

— Нож.

Лесник взял меня за рукав, задрал его и привязал к запястью кожаные ремешки с чехлом.

— Ты будешь чувствовать нож запястьем. Если понадобится, сделай рукой так, — он показал жест, — и нож сам выскользнет тебе в руку. С непривычки можно пораниться, но зато это самый простой, самый подходящий способ ударить незаметно, когда не ждут.

Я попробовала заставить нож вылететь, как показали. Жутковато, когда острейшее лезвие скользит по коже, действительно легко порезаться, но лесник прав — неизвестно, что я найду там, посреди порчи. Выхватывать нож из чехла на поясе слишком долго, можно и вовсе не успеть.

— Катя. Ты убивала когда-нибудь человека?

Боже, за что? Не могу слышать его голос. В нем дрожит страх, как будто лесник из последних сил цепляется за что-нибудь, лишь бы оттянуть время, когда нужно расходиться в разные стороны.

— Хватит! Мне не до болтовни.

Он вдруг качнулся вперед, подошел, осторожно взяв своей ручищей за локоть. Волосы всклокочены, борода воинственно топорщится.

— Катя! Умоляю, разреши мне пойти вместо тебя.

— Как?

— Не знаю, — он отмахнулся головой, как от прилипчивого насекомого. На лбу прорезались глубокие складки. — Не знаю и знать не хочу. Какая разница? Просто давай я пойду? Повесь на меня какую-нибудь защиту, любую, и я пойду. Главное — успеть найти этого колдуна, а там бог с ним, пусть не вернусь. Жалеть не будут.

— И чем это поможет? Ты не успеешь его найти.

— Я попробую, просто попробую, — бормотал он. — Не можешь ничего повесить — и ладно, я так пойду. Просто согласись, слышишь?

— Нет. Когда прибудут княжеские сыскари, ты хотя бы сможешь объяснить, что тут происходит! А если мы оба туда войдем и останемся? Чем это поможет?

Его голова снова закачалась, когда он повернулся к мертвому лесу. Хоть бы не грохнулся в обморок. Хотя… так проще будет.

— Боишься порчи?

Неожиданное любопытство даже отвлекло от дела. Бледность, нервный тик — признаки жуткого страха. Чего лесник так боится?!

Он усмехнулся, горько, как от настойки горей-травы. Огромные глаза над его проклятущей бородой почернели.

— Боюсь? Я давно ничего не боюсь, Катя.

— Все чего-то боятся.

— А я нет.

— Ври больше!

— Ври? Я ничего не боюсь, Катя, ничего. Потому что уже пережил самый сильный страх в своей жизни.

— Это когда это?!

— Ты не захочешь слушать.

— Не смей мне указывать, чего я захочу, чего нет! Говори сейчас, если есть что сказать, потому что, возможно, больше такой возможности тебе не представится!

Он думал недолго, и вместе с тем как будто вечность прошла. Потом грустно и удивительно спокойно улыбнулся.

— Ладно, ты права, я скажу. Я больше ничего не боюсь, Катя, потому что уже испытал самый большой страх. Той самой ночью, когда почти убил девушку, которую должен был любить больше жизни. Нет, которую любил больше жизни, пусть и не смог этой любви принять. Она смотрит на меня, думает, я не понимаю. Не понимаю, к чему привела моя ошибка, что с нами сделала. Смотрит много лет из памяти, каждую ночь смотрит в упор и не отводит глаз. А теперь еще и наяву. А я не могу до нее дотянуться, не могу рассказать, что со мной произошло. Как это все вышло. Я ведь не хотел, чтобы обряд притяжения суженой сработал. Не думал даже никогда, зачем это нужно. И когда она появилась, был уверен, что она станет мне мешать. Что жизнь мне испортит. Мою устроенную, упорядоченную жизнь, тщательно разложенную по полочкам. В ней известно, что и как делать, как поступать в различных случаях и к чему это приведет. Она, человек другого мира, может только испортить.

И чем больше меня к ней тянуло, тем больше я сопротивлялся. Иногда мне приходилось вставать посреди ночи и окатывать голову ледяной водой, иначе она не убиралась ни из моих мыслей, ни из моих снов. А потом, после той ночи… до сих пор помню ее запах, и какие мягкие у нее губы, и какая сладкая кожа…

Прости, ты не хочешь этого слышать, я знаю. Но тогда… когда я решился продать жертву демону, чтобы избавиться от нее раз и навсегда, — это был жест отчаяния. Я не знал, что еще сделать, как удержаться от нее в стороне. Это было невозможно. Я врал тогда, когда в последний раз с ней говорил, врал, потому что не смог бы держаться от нее в стороне, нет, никогда. Просто слова, а на деле я пришел бы к ней той же ночью. Говорил бы, что голова да холодный разум велит, а все равно бы ходил. Более того, однажды между постом главы семьи и ею я сделал бы выбор в пользу никому не известной иномирянки без роду без племени. Когда я это понял… И я провел обряд… В суматохе, судорожно, чтобы не опомниться, не остановиться и не подумать. Провел — и только в последний момент, когда колпак уже заработал и вот-вот должен был явиться демон, когда пути обратно уже не было, а она стояла там, посередине, и старалась не смотреть на меня, но все равно смотрела, и столько доверия в ее глазах… только тогда я понял окончательно, осознал всей своей убогой душонкой, что натворил.

Она не понимала и никогда не узнала, но в последний момент я не закрыл колпак, хотя время пришло, а держал его. Не смог закрыть. Знал, что не поможет, что уже ничего не изменить, я не остановлю демона, что эти последние секунды просто отодвигают неизбежность и ничего уже не исправить… и держал. Тогда и был страх. Немыслимый страх, огромней которого нет ничего. Потеря самого ценного в жизни. Нет, не самого, а единственного. Думаю, тогда я и превратился в старика. На лице мне осталось, как прежде, двадцать, а в душе стало все семьдесят. Никогда и ничего после этого я не боялся. Суда? Нет, Катя, после того ужасного момента на грани, когда я был уверен, что навсегда ее потеряю, своими руками убью, меня уже ничего не могло испугать. Отобранной силы? Я был рад ее отдать, всю до последней капли слить и вручить девушке, чтобы хотя бы сила была с ней, чтобы защищала, как я не смог. Наказания? Вот уж меньше всего. И суд, и когда силу отбирали, и рота солдатская… и даже вылазки на границы, когда на нас спящих нападали и горло резали… ничего не боялся. От меня тогда словно оболочка осталась. Так что ты тоже не все видишь. Я давно не глупый юнец и знаю — такое не прощается. Ты стала моей слишком рано… я испортил все слишком легко. Как я жалею, что тогда, в нашу единственную ночь, не показал тебе, как бывает хорошо с любящим мужчиной.

— Ничего, мне показали другие.

— Я не желаю ничего знать о… других, — зажмурился он и еле перевел дух. — Не надо. И все же — теперь я хочу, только чтобы ты была жива и счастлива.

В какой-то момент я просто перестала видеть его лицо, слезы все застлали. Сыскное чутье говорило, что он не врет. Каждое его слово — правда. Сердце трепыхалось, силясь вырваться из тисков, которые сжимались от каждого его слова.

Он замолчал. Так просто… счастлива? Так просто?

— Да я была бы счастлива! Если бы знала как!

Слезы хлынули горячим потоком. Не помню, когда я в последний раз рыдала так сильно и горько, навзрыд. Может, в те дни, когда его не стало. В смысле, когда он окончательно перестал быть моим, да и был-то всего одну ночь, жалкие несколько часов.

— Ты еще будешь счастлива, — с мрачной, фанатичной убежденностью заявил он. — Если останешься жива. Поэтому придумай, как повесить на меня колпак, и жди помощи. Я сам все сделаю. Я быстро передвигаюсь по лесу. Колдуну сложней меня одолеть, потому что я сильней тебя. Ну? Как перевесить на меня твой колпак?

Но сумасшествие уже прошло, рассеялось. Я пришла в себя.

— Хочешь разжалобить меня своими слезливыми признаниями, чтобы оставить здесь?

— Катя, я прошу тебя…

Его глаза блестели от слез.

Но внутри что-то дрогнуло, и стало чуть-чуть легче. Его признание несло важный посыл, который облегчал тугие пружины в груди. Теперь почему-то было не так страшно. Ведь сколько лет подряд я казалась себе уродом, неправильной суженой, от которой легко сумел отказаться ее единственный. Думала подспудно — может, я сама виновата? Понимала разумом, что ни при чем, а сердце ныло. Пока я не заковала его в панцирь.

А сейчас стало легче.

Я протянула руку:

— Дай сумку. И жди здесь. Я убью колдуна и вернусь живой.

Сумку пришлось почти выдирать. Его пальцы были теплыми, и хотелось, чтобы они вместо лямок сжимали мои пальцы. Но ничего не вернешь вспять.

— Жди, лесник.

Только бы он не вздумал меня останавливать силой! В результате я все равно уйду, только вначале выйдет безобразная драка.

Один шаг по хрустящим остаткам мертвых растений, другой… Страшно остаться совсем одной, когда вокруг ни единой живой души, пусть даже птички или бабочки, только мертвая плоть мертвых растений. Совсем одна… Впрочем, разве когда было иначе?

— Я с тобой, — раздалось тихо из-за спины. — Я буду с тобой каждый шаг, каждый вдох. Я буду дышать с тобой одним воздухом, идти по одной земле, и если понадобится, я буду твоей рукой, которая поразит врага. Тебе не придется никого убивать, Катя, я сделаю это за тебя.

Каждое слово — как молитва, тихая и уверенная. Наверняка он стоит там, на границе, и от страха не осталось ни следа. Его спина прямая, взгляд уверенный, и разве что бледность никуда не делась.

Но я не обернулась.

Нужно идти быстрей.

Самое сложное — удерживать колпак, когда призываешь Ветерок, чтобы определить, где центр порченой земли. Не всегда удавалось сделать это без потерь, за два часа пути я один раз открылась настолько, что жизненная сила начала утекать. Спохватилась быстро, так что не страшно, но нужно запоминать направление лучше.

И этот хруст под ногами, как будто по старым хрустким костям идешь. Или чавканье. Аж передергивает от отвращения. К счастью, гниль встречается редко. А вот кости попадаются то и дело. Много птичьих, реже звериные. Людских, к счастью, не было. Не было воды. Не было зелени. Отсюда даже небо казалось не голубым, а серым.

Потом среди деревьев появились высокие камни. Целые глыбы лежали, загораживая обзор и мешая пройти. Тогда я впервые села отдохнуть, устав не столько от ходьбы, сколько от сухости и тишины.

Как приятно в такое время найти в сумке молоко и еще мягкую булку! Не думала, что аппетит в таком месте проснется, но тело не всегда поступает, как считает нужным душа. Тебе бывает страшно или грустно, а телу жратву подавай. Ты безответно влюблена в лучшего мужчину на земле — а телу подавай другого. Или строишь планы, куда поехать, как отдохнуть, а тело берет и подхватывает воспаление грудины. М-да. Вовремя я о низменном. Как раз когда нужно думать о спасении души. Если она есть.

Концентрацию, главное, не терять. Нет колпака — нет жизненной силы.

Но вот что странно — стоило подкрепиться и отправиться дальше, как возникло ощущение, будто я не одна. Будто за спиной действительно идет защитник. Тот, которому не все равно. Чья главная задача — сделать так, чтобы ты осталась жива. Чтобы ты была счастлива.

На обход каменных глыб ушла большая часть светового дня. Но с каждым шагом я чувствовала — цель близка. А теперь вопрос