Book: Печать света



Печать света

Елена Чалова

Печать света

Глава 1

Мириам лежит рядом с мужчиной своей мечты на широкой кровати, шелковое белье приятно холодит кожу, но уснуть никак не удается, и она тупо пялится в потолок. В Париже ночь, и по потолку бродят тени. Вот по улице рядом с домом проехала машина, и полосы света от фар заблудившейся улыбкой скользнули наискось и пропали. Подле дома горит фонарь, его свет пробивается сквозь кроны старых лип и призрачной мозаикой расчерчивает потолок и стены. А зимой, когда липы сбрасывают листву, мозаика сменяется тончайшим кружевным рисунком ветвей. Именно так было в прошлом году, когда она переехала сюда жить… Подумать только, она уже обзавелась воспоминаниями о доме Эмиля! Мири вздохнула и повернулась на бок, лицом к окну. Липы цветут, потому что на дворе лето. В комнату вливается чудесный, волнующий и томящий душу аромат. Впрочем, это ее душа томится, а Эмиль вон, спит себе…

Мири опять заворочалась, не в силах лежать неподвижно и ленясь вставать. Боже, как хорошо пахнет! Почему, интересно, нет духов с ароматом липы? Это было бы так волшебно, так прекрасно! Мири тотчас же представила себя в бледно-желтом платье… даже не просто бледно-желтом, а нежно лимонного, может быть даже оттенка лайма. Волосы собрать в высокий узел, но не строгий, а легкомысленный, чтобы выбивались прядки и нежно щекотали щеки и шею… Вот она берет в руки флакон, ничего вычурного, формой похожий на листок липы — такой же плотно-кругловатый, из рифленого зеленого стекла.

Мири представила, как она открывает крышечку и брызгает духи на шею и запястье, вдыхает сладкий аромат и, повернувшись, смотрит на себя в зеркало. Может, именно такое платье сшить на свадьбу? И почему нет? Конечно, традиционно невесты выходят замуж в белом, но Мириам не слишком жаловала белый цвет, считая, что он не идет к ее темным волосам и светлой коже. Она представила, как идет к алтарю в лаймового цвета платье, благоухая духами с ароматом липы. Вот она поднимает взгляд и смотрит на своего суженого… Картинка застыла, а потом рассыпалась, как бывает с цифровым изображением. Вот дура-то! Мири тихонько хихикнула. Ведь Эмиль иудей, какой алтарь и свадьба в церкви? Ну, вообще-то жаль, было бы красиво. Она с досадой пнула подушку, и мужчина, мирно спавший рядом, вздрогнул. Ровное дыхание сбилось, он заворочался. Мири замерла, и Эмиль довольно быстро засопел. Вот почему, с досадой думала Мири, почему он спит, как младенец, а я тут дурью маюсь полночи? Может, разбудить его? Она бросила быстрый взгляд на темную голову на подушке. Нет, не стоит, нехорошо быть такой эгоистичной.

Мужчина моей мечты. Так сказала мама, когда Мири привела своего бойфренда на ужин. Мама Соня обожает сериал «Секс в большом городе» и периодически изъясняется словами его героинь.

Впрочем, Эмиль действительно подходит под это определение. Причем он выглядит как мужчина мечты не только любой девушки, но и ее матери. Судите сами: хорош собой, высокий, темные вьющиеся волосы, голубые глаза, тонкие черты лица (немного похож на известную фотографию молодого Блока) — это для невесты. А для будущей тещи: мальчик из хорошей семьи, образован, богат, работает в солидной юридической компании. Мечта, мечта!

Они познакомились прошлой зимой. Мири, эксперт-геммолог по профессии, приехала в Париж и чуть ли не из аэропорта понеслась в ювелирный магазин, принадлежащий ее дяде Давиду. Был канун Рождества, горячее время для всех, кто покупает и продает подарки. Украшенные к празднику улицы, холодный ветер, люди, спешащие к своим семьям с разноцветными коробками и кульками в руках. Перед Рождеством город словно впадает в детство. Позабыть о взрослости невозможно, и всем немножко неловко за собственную суету и сентиментальность, но праздник столь светел и желанен, что люди невольно становятся мягче и радостнее. Мири ехала в такси и улыбалась. Снега в этом году пока не случилось, но иллюминация расцвечивает улицы серебряным блеском, прохожие кутаются в шарфы и куртки, несмотря на холод, люди подолгу стоят перед волшебно оформленными витринами. Праздник, праздник приближается — и это чудесное и сказочное время!

На подъезде к улице Фобург такси окончательно застыло в пробке. Мири попросила водителя отвезти ее чемодан в отель, расплатилась и выскочила из машины. Сунула руки в карманы курточки и, подставляя лицо ветру, пахнущему бензином и кофе, поспешила по улице. Вот и магазин дяди, витрины сверкают золотом и камнями. Толкнув тяжелую дверь (пуленепробиваемое стекло!), она приветливо помахала менеджеру, который облегченно вздохнул: около витрин уже толкалось немало народа, и ему трудно было бы обслужить еще одного клиента. На правах родственницы Мири, не спросясь, нырнула в дверь служебного хода и влетела в комнату, где дядя принимал солидных покупателей.

— Дядя Давид, я нашла для вас чудесные изумруды! — затараторила девушка от двери. — Торги в Амстердаме на следующей неделе…

Мири осеклась, увидев постороннего. В кресле у стола сидел молодой симпатичный мужчина, а толстый и одышливый дядя Давид выкладывал перед ним бриллиантовые броши.

— Простите, я помешала, — пробормотала Мири.

— Это моя племянница, — пробурчал дядя Давид, тяжело вздыхая. — Выпороть бы, но именно ей мы обязаны тем, что всегда можем похвастаться чистейшими камнями, так что придется помиловать.

Прежде чем Мири успела отступить за дверь, мужчина легко поднялся, в два шага преодолел разделявшее их пространство и, глядя сверху вниз на хрупкую девушку, сказал:

— Меня зовут Эмиль Танье. А вас?

— Мириам.

— Вы похожи на эльфа, Мириам. Я надеюсь, рождественский эльф будет ко мне добр и поможет выбрать подарок. У моей матушки скоро день рождения. Можно даже сказать, юбилей. Как любая женщина, она любит украшения, а я, как большинство мужчин, мало что в этом понимаю. Вы ведь не бросите меня в эту трудную минуту?

Вот так они и познакомились. Стали встречаться, и Мири с удовольствием обнаружила, что Эмиль обладает чувством юмора, вкусом, тактом и массой других достоинств, включая знание эротического массажа. Живет он отдельно от мамы, и, хотя нежно любит мадам Танье, ни в коей мере не зависит от нее ни финансово, ни в плане принятия решений. Чего еще надо? Мечта, а не мужчина!

Единственный момент, который не переставал озадачивать Мириам, — почему Эмиль захотел на ней жениться? Ну, то есть умом Мириам понимала, что симпатичная, невысокая и стройная брюнетка с пышной гривой непослушных локонов имеет не так уж мало шансов на успех, но… Она-то знает, что черты лица у нее резковаты, характер беспокойный, на язык так она просто зла, а шутки смахивают на сарказм. Признаться, никаких особых достоинств Мири в себе не замечала. Но если мужчина приглашает тебя на романтический ужин, сажает в самолет — не рейсовый, но нанятый специально для такого случая, — поит шампанским, везет на Французскую Ривьеру и там, на берегу моря, делает предложение… Немыслимо спросить у него: что ты во мне нашел? Вот она и не спросила. Срок свадьбы наметили на осень будущего года, а пока они просто живут вместе у Эмиля. Квартира эта оказалась просто идеальным жильем для не имеющей детей молодой пары: хороший район, нешумная улица, до работы недалеко. В некотором смятении Мири обнаружила прекрасно оборудованную кухню и выяснила, что Эмиль, в отличие от многих деловых людей, любит есть дома. Сама Мири готовить не любит и не умеет, но пока все как-то обходилось: то вместе что-нибудь сочинят, то он к ее приходу приготовит ужин.

Конечно, Мири познакомила Эмиля с бабушкой, мнение которой для нее всегда было куда важнее мнения матери. И савта[1] Мириам одобрила выбор внучки.

— Видишь ли, бабушка, — неуверенно сказала Мири, — дело в том, что я не выбирала… скорее уж он сам.

Она попыталась как-то объяснить свои сомнения, и савта укоризненно покачала головой.

— Что случилось с твоей самооценкой, детка? Ты у меня умница и красавица, и любой принц должен быть счастлив, что ты хотя бы взглянула на него!

— Ага, точно, — протянула Мири.

— Именно так… ну, если и не совсем так, то нужно в это поверить и вести себя соответственно. И вообще, милая, я не очень понимаю твои сомнения. Тебе двадцать семь лет. Самое время выйти замуж. Брак — вещь очень полезная во многих отношениях. Можно родить ребенка и не беспокоиться за его будущее, потому что семья всегда поддержит и поможет. Брак и наличие детей приучают смотреть в будущее, а не жить сегодняшним днем. Регулярный секс, опять же, весьма полезен.

Завершающий аргумент из уст бабушки прозвучал особенно мило, и Мири расхохоталась. Впрочем, она не могла не признать, что старой Мириам должно быть виднее, — она три раза была замужем, родила дочь, воспитала внучку и до недавнего времени была весьма преуспевающим адвокатом.

Там, на Лазурном Берегу, она без малейшего колебания сказала Эмилю заветное «да», но через пару дней, остыв и поговорив с савтой, Мири устроила совещание со своим собственным «я». Ей предстояло принять серьезное решение, а для этого мало просто посидеть в одиночестве над чашкой кофе, делая вид, что не обращаешь внимания на беснующийся вокруг шумный и суетный город. Поэтому она села на поезд и поехала в Кале. Там пересела на паром, который пересекает Ла-Манш и выгружает пассажиров на английском берегу, и, завернувшись в палантин, стояла на палубе, вдыхая запах моря и глядя на белые скалы Дувра, воспетые еще Шекспиром. Меловые скалы вздымаются из моря на юго-восточном побережье Англии и представляют собой зрелище прекрасное и завораживающее. Именно им Англия обязана старинным своим названием «Альбион», т. к. по латыни albus значит «белый». Моряки, возвращаясь домой, искали взглядом среди волн эту яркую белизну и называли скалы «ключами Англии».

Дувр — место замечательное. С одной стороны, это порт, куда прибывают паромы. Это железнодорожная станция, где останавливается поезд с континента, проехавший по подземному тоннелю, проложенному под Ла-Маншем. Кто видел хоть один порт — видел их все: пахнет металлом и застоявшейся водой, смазкой, постоянно что-то гудит, ездят погрузчики и мелькают люди в форме. Пассажиры спешат, и вообще все похоже на проходной двор. Но чуть в стороне от этой суеты лежит вполне традиционный английский город; с невысокими домами, ухоженными садиками и мощеными улочками. А над городом возвышается крепость.

Крепость, как и положено, окружена мощной стеной. Здесь есть бойницы и пушки. Внутри старинная церковь, а в качестве колокольни у этой церкви — здание маяка, построенное еще римлянами на рубеже тысячелетий.

Мири бывала здесь всего лишь однажды, довольно давно. Выпускники одного из парижских университетов, сохранившие дружбу и после окончания веселых студенческих дней, они договорились встретиться в Париже в определенный день и час. Мириам, которая в тот момент обреталась в Англии и была не слишком занята, решила отказаться от самолета в пользу поезда и парома, но, добравшись до побережья, обнаружила шторм на море и низкие тучи, недовольно ворчащие на путешественников. От нечего делать она отправилась посмотреть замок, и он поразил ее своей монументальностью и основательностью. Его древние стены, казалось, дышали мощью и готовы были хоть немедленно отразить полчища новых врагов. В тот день, наверное из-за плохой погоды, она оказалась чуть ли не единственной посетительницей замка.

Сегодня народу было больше, но все же не сравнить с толпами туристов на улицах Лондона или Парижа. По немаленькой территории бродила небольшая группа американских пенсионеров. Они восхищенными криками приветствовали поезд, влекомый почти игрушечным паровозиком, на котором можно совершить обзорную экскурсию. Группа школяров под предводительством молодого и симпатичного учителя пришла на урок истории. Мири подождала, пока пенсионеры заберутся в поезд, а дети уйдут в кафе, и поднялась на бастионы. Пушки смотрели в сторону моря, со стен открывался вид почти как с высоты птичьего полета, и здесь не было ни души.

Мириам залезла на крепостную стену, оцарапавшись о плети ежевики, и уселась, свесив ноги и глядя на море. Надежный серый камень крепости, чайки, синее море далеко внизу, краешком виднеющаяся белизна меловых утесов и ветер окружили девушку. Теперь, когда Мири осталась наедине с собой, можно без помех сосредоточиться на собственном будущем. Но вместо этого на нее вдруг нахлынули воспоминания о недавних событиях. Дорого бы Мири отдала, чтобы не переживать того, с чем ей довелось столкнуться за последний год. Будь проклят рубин, носящий имя «Ярость богов»![2] Хотя сперва ничто не предвещало кошмара. Мири получила от знакомого ювелира в Москве заказ: поехать в Женеву и провести экспертизу исторического артефакта, который желает купить некий анонимный заказчик. В просьбе не было ничего необычного, вот только артефакт оказался драгоценным камнем с весьма мрачным и кровавым прошлым. Его чары не развеялись и теперь, и Мири не единожды чуть не погибла, добираясь до Швейцарии. Впрочем, в части своих злоключений она виновата была сама, ибо решила, что ее миссия — сделать так, чтобы камень вообще не появился на аукционе и не достался никому. Ибо его сила — лишать людей разума, вызывая безумное желание власти и крови. Кто знает, какие страшные войны он мог бы развязать в нашем и без того неспокойном мире. Ей грозила смерть от рук бандитов, шедших по следу камня, и спас ее Виктор — телохранитель, нанятый мудрой и предусмотрительной бабушкой.

В прежние годы бабушка Мириам Гринберг была преуспевающим юристом, но вот уже лет десять как отошла от дел и жила то на юге Франции, то в Париже, то на вилле, неподалеку от швейцарского города Фрейбург. Мири всегда считала, что ее савта — лучшая бабушка на свете. Старая Мириам вырастила и воспитала девочку, которой практически не интересовалась мать. Она же заметила любовь Мири к драгоценным камням и ее особый дар. Ювелирное дело было семейным, им занимались в роду Гринбергов из поколения в поколение. Но лишь у немногих проявлялся особый талант: чувствовать драгоценные камни, уметь отличить творение земли — природный самоцвет — от искусной имитации, выполненной по новейшим технологиям. Мири таким талантом обладала сполна. С закрытыми глазами брала девушка камень и, подержав его в руке, могла сказать точные характеристики и страну происхождения. К двадцати пяти годам она была хорошо известна всему ювелирному сообществу как выдающийся эксперт-геммолог, жизнь ее состояла из разъездов и любимой работы, за которую ей платили весьма достойные деньги. Так было, пока судьба не свела ее с «Яростью богов».

После пережитого ужаса, Мири сочла за благо некоторое время не появляться в Москве и жила на вилле бабушки в окрестностях швейцарского города Фрейбург. Виктор состоял при ней в должности телохранителя, тренера и спутника для прогулок. Они вместе совершали спортивные пробежки в лесу или ездили во Фрейбург, чтобы посидеть в баре или походить по магазинам. Сперва Мири было не по себе, и она испуганным ребенком жалась к Виктору, ей все казалось, что кошмар вот-вот начнется снова, и ее опять попытаются похитить или убить. Телохранитель терпеливо держал девушку за руку на улице, переводил через дорогу, ждал у дверей магазина. Мири быстро привыкла к тому, что он рядом, ей даже стало нравиться его невыразительное, неулыбчивое лицо.

В шале имелся бассейн и небольшой, но вполне прилично оборудованный спортзал. Однажды Мири крутила педали велотренажера и смотрела, как Виктор выжимает вес. На ускорении у нее судорогой свело икру, она вскрикнула и неловко стала слезать с аппарата. Виктор мгновенно оказался рядом, подхватил ее на руки и понес на мат. От него пахло потом, но не противно, а скорее возбуждающе. Молодое здоровое тело, он был с утра в душе, а потом отправился в спортзал. И запах пота — лишь сигнал о том, что тело его работает, кожа горяча, а сердце бьется быстро. Он осторожно разминал ей икру, когда Мири, захваченная своими ощущениями и как-то растерявшая все здравые мысли, протянула руку и погладила его по щеке. Пальцы скользнули по губам. Он поднял голову и взглянул на нее — как всегда, молча, внимательно и без удивления. Потом встал и пошел к двери. Мири растерялась. Ну и ни фига себе, хоть бы сказал что-нибудь! Ну, там: «это не входит в мои обязанности». А вот так молча уйти — это свинство! Но Виктор не ушел. Он запер дверь, вернулся, сбросил майку и опять опустился рядом с ней на мат. Мири разглядывала его тренированное тело, сплошь мышцы. Татуировка на руке — щит, кинжал, какие-то буквы… кажется, он где-то воевал. Вот и шрам на ребрах… Она поняла, что он будет сидеть как истукан, пока она не сделает первый шаг. Впрочем, кажется, первый уже был? Ну, тогда второй. И далее вприпрыжку. Какого черта, подумала Мири и, встав на колени, потянулась к нему и провела губами по шее, а потом укусила за мочку уха. И тогда он перестал быть истуканом.



Так он стал ее любовником. Впрочем, нет. Это слово не подходило для их отношений. Любовник — это кто-то любимый или желанный, иной раз сладкий, именно как запретный плод. У девушки же создалось впечатление, что Виктор таким образом продолжает выполнять обязанности телохранителя, с помощью секса защищая свой объект от душевного дискомфорта.

Мири прожила на вилле почти полгода. За это время она успокоилась, забыла пережитые страхи и начала скучать по работе. А потом позвонил дядя Давид и спросил, не собирается ли она на аукцион в Амстердам. Там обещают выставить на торги очень приличные изумруды, сапфиры и говорят, у них есть несколько звездчатых. Мири встрепенулась. Звездчатые камни всегда были ее слабостью. Редко, но встречаются драгоценные камни с явлением астеризма. Aster — по-гречески звезда. Кристаллы постороннего вещества, как правило рутила, вторгаются в тело камня, перенаправляя свет, проходящий через его кристаллическую решетку. Если смотреть в такой камень, то внутри живет светлая звездочка, и ее лучи (или один луч) перемещаются, создавая невероятный, фантастический эффект.

Как эксперт-геммолог, Мири имела возможность видеть многие камни, добытые в самых разных уголках планеты. Несколько раз она просила дядю Давида купить для нее тот или иной камень, и вот теперь в сейфе одного из банков хранится ее собственная небольшая коллекция.

Мири колебалась недолго и объявила бабушке, что уезжает.

— Давно пора, — кивнула савта. — Ты засиделась.

— Да, ты права, просто… — Мири заколебалась.

— Я знаю, знаю. Но думаю, та история закончилась… хотя бы на пару сотен лет. Раз камень не достать, — Савта бросила быстрый и внимательный взгляд на внучку, — то и тебя тревожить не будут.

Мири рассеянно кивнула, потом спросила:

— Как ты думаешь, мне брать с собой Виктора?

— Не стоит, — покачала головой бабушка. — Он будет мешать. За твоего бойфренда он вряд ли сойдет, а если ты станешь появляться везде с телохранителем, люди будут удивляться и задаваться ненужными вопросами.

Мири послушалась бабушку и уехала одна. Встретила Эмиля. И теперь надо понять, что именно она к нему чувствует и чего хочет.

Мири поерзала на жестком камне. Пожалуй, бабушка права: мысль о замужестве кажется весьма привлекательной. Она зажмурилась и попыталась представить свою будущую жизнь замужем за Эмилем. Совместный быт, поездки, разговоры, они будут принимать гостей и ходить на семейные торжества друзей и родственников. Вряд ли им грозит скука: у каждого есть своя работа, а потом появятся дети… Мири широко распахнула глаза, удивленная собственными мыслями. Про детей прежде не думалось. А теперь она совершенно четко поняла, что хочет двоих или троих. Чтобы защищали друг друга и знали, что есть родная кровь, которая всегда поможет, несмотря на все ссоры и детские разборки. Пожалуй, савта права — она созрела для семейной жизни. Пора замуж, и Эмиль будет прекрасным мужем и отцом.

Расчувствовавшись, Мири с ласковой улыбкой взглянула на группу школьников, высыпавших из кафе. Поевшие и отдохнувшие дети с гиканьем носились по зеленой траве, седлали пушки и вели себя как армия варваров, ворвавшихся в завоеванную крепость.

Обнадеженный приветливым выражением лица девушки, учитель (молодой и симпатичный!) подошел поближе.

— Интересная крепость, правда? — спросил он. Мири кивнула. — Отбились от группы, или вы местная?

— Вы не поверите, но я специально приехала сюда, чтобы подумать. Здесь хорошо спрятаться ото всех и принимать важные решения.

— Да, здесь все способствует принятию взвешенных и основательных решений, — кивнул молодой человек, погладив рукой серые, покрытые мхом камни. — А в тоннелях вы были?

— Нет. А что за тоннели?

— О! Это целый подземный город! Там были склады и потайные ходы еще в наполеоновские времена… Мы сейчас отправляемся на экскурсию, хотите с нами?

— А можно?

— Конечно! Я просто скажу, что вы тоже сопровождаете ребят. Кстати, меня зовут Робер.

— А меня Мири.

— Идемте, Мири, пока мои маленькие негодяи не разнесли крепость.

Поскольку Мири согласилась изображать работника школы, ей пришлось потрудиться вместе с Робером. В тоннелях будет гораздо холоднее, чем на улице, и они помогли каждому из семнадцати учеников надеть шапку, поправить шарф (если таковой имелся) и застегнуть куртку или пальто. Потом экскурсантов рассадили в два электрокара, и машинки медленно и почти бесшумно покатили по каменному полу, освещая путь фарами.

Экскурсовод рассказывала, что протяженность тоннелей составляет более пяти миль. Крепость основана на месте римского поселения, которое, в свою очередь, возвели на месте то ли древнего городища, то ли храма старых языческих богов. Само собой имелась подходящая к случаю легенда о драконе, который обитал в одной из пещер, и о герое, который победил его, отобрал сокровища и основал на этом самом месте поселение. Уже тогда существовали колодцы и потайные ходы. Римляне углубили и укрепили их. Во времена Наполеона была добавлена значительная часть новых тоннелей, ибо, опасаясь вторжения с континента, англичане разместили здесь военный гарнизон. Во время Второй мировой здесь размещался госпиталь и казармы. К сожалению, все посмотреть нельзя…

Ребята очень быстро открыли, что в тоннелях живет громкое эхо, и скоро слова экскурсовода потонули в разноголосых выкриках и их отголосках. Пока они пешком осматривали пещеру, Мири и Робер, как пастушьи собаки, пасли непоседливых детей, которые норовили то отколупнуть откуда-нибудь камушек, то погудеть в дальний тоннель, то отойти от группы, чтобы взглянуть, что там за углом. Мири устала невероятно и проспала всю обратную дорогу, пока скоростной поезд нес ее в Париж.

Поездка в Дувр не прошла зря. Холодный ветер с моря словно сдул сомнения и неуверенность. Вернулась Мири в Париж успокоенной и готовой к новому и интересному периоду своей жизни.

В тот же вечер, как Мири покинула виллу подле Фрейбурга, Виктор явился в гостиную, где мадам Гринберг читала, сидя в кресле подле камина. Савта любила быть в курсе происходящего: она всегда знала, с кем дружит ее внучка, с кем встречается и какие книги читает. Даже сейчас, когда Мири выросла, бабушка хотела иметь возможность видеть этот мир таким, каким видит его любимое дитя, а потому следила за политикой, новинками литературы и кино. Сегодня это был Чак Паланик и его последний роман. Роман мадам Гринберг не очень нравился, но зато она с удовольствием поглядывала на фото автора на обложке. Грубоватое, но несомненно выразительное мужское лицо. Очень сильный мужчина, интересный и привлекательный… Чем-то похож на ее второго мужа. Телохранитель вошел следом за доложившей о нем горничной и остановился посреди комнаты, внимательно глядя на сидевшую подле камина хрупкую пожилую даму, облаченную, несмотря на отсутствие посторонних, в изящный брючный костюм цвета кофе с молоком. Волосы уложены, легкий макияж и нитка жемчуга; савта свято верила в нехитрый тезис о том, что, как выглядишь, так себя и чувствуешь, а потому никогда не позволяла себе быть несобранной или непривлекательной.

Она вопросительно взглянула на телохранителя.

— Я пришел за дальнейшими распоряжениями, — сказал Виктор.

Мириам рассматривала стоящего перед ней мужчину. Удивительный человек. Нанимая телохранителя, чтобы он присматривал за внучкой, старая Мириам поинтересовалась его биографией. В документах значилось, что Виктор окончил школу и пошел в армию. Отслужил положенное и остался еще на три года контрактником. Потом работал телохранителем. В агентстве сказали, что он лучший. Мадам Гринберг не скупилась, кроме того, она умела грамотно составлять контракты, и вот уже несколько лет, по данным трудовой книжки, Виктор мирно трудился в родной фирме, в городе Москве и окрестностях, а на самом деле тенью следовал за своей подопечной, куда бы она ни отправилась.

Он имел совершенно непримечательную внешность: средний рост, светлые волосы, серые глаза. Не красавец. Простое невыразительное лицо. В любом городе Европы Виктор казался местным и умел вести себя так, что никто не смотрел на него дважды. Вполне прилично говорил по-английски и по-немецки. Его молчаливость и отсутствие эмоций всегда ставили савту в тупик. Виктор не был туп, и она не могла поверить, что он так равнодушен, как хочет казаться. «Этот человек спас жизнь моей внучке», — говорила она себе. Он не подвел. Но странным образом Виктор не стал ни ближе, ни понятнее. Вот он стоит и смотрит на нее: спокойные серые глаза как сухой асфальт, и не прочесть по ним ни мыслей, ни чувств.

— Знаете, Виктор, — сказала бабушка. — Я никогда не могу понять, что вами движет.

— Я работаю, — невозмутимо отозвался телохранитель.

— И когда спали с Мири, тоже работали?

— Хуже ей не стало.

Вот поросенок, даже глазом не моргнул. Истукан чертов! Доверие вещь опасная, но хотелось бы верить, что она может и дальше доверять этому человеку. И все же старой Мириам было страшно. Не за себя.

— Сейчас жизнь Мири должна измениться, — сказала старая женщина. — Вы ей не нужны. Но если что-то случится, согласитесь ли вы опять работать со мной или с ней?

— Конечно, — не раздумывая сказал он. — Я буду готов. Сейчас я могу вернуться в Россию?

— Да. Я кое-что добавила к вашей зарплате.

— Спасибо. До свидания. — Склонил голову, прощаясь, и ушел. Через тридцать минут савта услышала, как со двора уехала машина.

Глава 2

В силу специфики своей профессии Мири проводила в разъездах довольно много времени. Аэропорты разных стран мелькали перед ней бесконечной каруселью. Иногда от этого кружилась голова и в замороченную сменой часовых поясов голову приходили странные мысли. Аэропорт — это как чистилище для путешествующих, думала девушка. Христиане придумали такое место, своеобразный перевалочный пункт загробного существования. Можно проскочить его быстро, но есть весьма высокая вероятность, что застрянешь в этом обезличенном, тщательно отрегулированном и продезинфицированном учреждении надолго. Люди, оказавшиеся здесь, уже покинули привычную жизнь. Они готовы к переменам и сменам часовых поясов, а потому, застряв в аэропорту, оказываются в условном мире, где круглосуточно летают самолеты, работают кафе и магазины, но здесь нет реального времени и природных циклов.

Мири окунулась в привычную суету аэропорта и быстро нашла на табло рейс на Москву. Известный ювелир Левантович вызвал геммолога, чтобы провести аттестацию камней. Готовится крупное мероприятие — ярмарка миллионеров. Многие ювелирные компании и дома выставляют лучшие вещи, потому что, желая блеснуть перед столь же богатыми соплеменниками, миллионеры и миллиардеры иной раз покупают то, мимо чего в другое время просто прошли бы не глядя. Работа несложная, но Левантович большой жулик и наверняка у него будет полно камней, купленных в обход официальных добывающих компаний.

Мири спросила себя, не страшно ли ей ехать в Москву, и решила, что нет, не страшно. Жаль только, что Эмиль не хочет ехать. Мири намекала несколько раз, что было бы здорово поехать вместе. Москва — интересный город. Она покажет ему такие места, такую красоту! Он улыбался, кивал, целовал ее в восторженно блестевшие глаза… и очень быстро Мири поняла, что в Москву Эмиль с ней не поедет.

Мириам прилетела в Москву налегке, ведь здесь ее ждет собственная квартира, и потому нет необходимости таскать с собой чемоданы с вещами. Несколько лет назад она купила квартиру в сталинском доме в районе метро «Аэропорт». Большие окна, толстые стены, спасающие от летней жары и высокие потолки компенсировали необходимость убирать жилье и периодически пускать друзей на постой. Мири всегда много путешествовала: такая работа, постоянно в разъездах, но в какой-то момент желание проснуться не в отеле, а дома, стало просто непреодолимым. При всей своей космополитичности, когда Мири говорила «дом», она имела в виду прежде всего Москву. Именно здесь прошло ее детство и годы учебы в школе, здесь живет много друзей. Впрочем, позже она купила вторую квартиру, в Лондоне. Там удобно останавливаться во время поездок по Европе или при перелетах из Старого Света в Новый. Однако теперь, после встречи с Эмилем, ее домом стал Париж. Лондонскую квартиру она сдала, но московская пока пустовала, дожидаясь ее возвращения.

Дом встретил хозяйку запахом прошлогодних духов и полумраком. Уезжая, Мири забыла закрыть флакон с очередным шедевром Диора, зато плотно задернула шторы. И было это более полугода назад. И вот теперь чувствуя себя ребенком, вернувшимся в детство, Мири бросила сумку на пол и побежала раскрывать окна, чтобы впустить в дом пыльное московское лето. Потом она переоделась в старую футболку и принялась за уборку. Вскоре квартира приобрела вполне жилой вид, на столе радовал глаз букет цветов; она купила его около метро у симпатичной бабули, попросив таксиста подождать буквально минуточку. Пионы пахли летом, и на нежных лепестках дрожали капельки воды.

— Бери, детка, они уж отцвели у всех, а у меня такие поздние, — сказала бабулька, и Мири забрала всю охапку: белые, бордовые и карминно-красные цветы несли с собой ощущение мимолетного счастья. Устроив их на столе в широкогорлом сосуде, она еще раз обошла квартиру, поулыбалась своему растрепанному отражению в зеркале, сходила в душ, переоделась и отправилась на работу. Несколько дней прошли в суете и делах. Весь день она проводила в мастерских или кабинете, склонившись над камнями или заполняя бумаги. Вечерами разговаривала по скайпу с Эмилем, звонила бабушке. А к концу недели поняла, что ужасно устала, и позвонила приятелю, известному в Москве реставратору и художнику.

— Сержик, привет!

— Кто это? — судя по голосу, Серж ее не узнал, а может, и узнал, но она потревожила его не вовремя.

— Мири. Ты чего такой бука? Болеешь?

— Чего это я болею? Я сплю!

— Прости меня, милый, но уже почти два часа дня, и я думала…

— Вот вечно ты! Правильная, как раввин.

— Вот что ты такое городишь? — смеясь, пожурила его Мири. — Ты хоть одного раввина видел в своей жизни?

— И чего я, раввинов не видел? Тут новости у приятеля смотрел по телеку, там показывали такого… живописный, ужас. В шапочке и с такими… локонами.

— Это называется пейсы.

— Да? Несимпатичное какое слово. Слушай, что ты пристала ко мне со своими раввинами? Раз уж я все равно проснулся, так хоть поработаю пойду. Увидимся в девять.

— Почему в девять?

— Как почему? Ты на охоту идешь или нет?

— Нет. Я принципиально в животных не стреляю.

— При чем тут животные? Мири, ты сама-то проснулась?

— Да, но я только неделю назад прилетела из Швейцарии, все время вкалывала и понятия не имею, на кого вы тут собираетесь охотиться.

— На привидения, конечно!

— А? — растерянно переспросила Мири.

— Бэ! — передразнил ее Серж. — К девяти подваливай, все и узнаешь.

Положив трубку, Мири с некоторым сомнением посмотрела на телефон. Такой занятный разговор получился. Впрочем, Серж пару раз выкидывал и не такие коленца: как-то надышался лаком и, прежде чем общественность сообразила, что что-то не так, расписал стену соседнего дома. Оно бы, может, и ничего, но в то время у него как раз был период увлечения стилем ню, а учитывая гомосексуальную ориентацию, только своевременный приезд милиции спас художника от расправы, которую собирались учинить над ним местные жители. В клубах он периодически то курит что-нибудь (и один раз его пришлось снимать с крыши), то колесики какие-то пробует. Абсент он, опять же, уважает. Все это наводило Мири на большие сомнения, но любопытство взяло вверх, и в девять вечера она звонила в дверь мастерской Сержа.

Тот открыл, глянул удивленно, но тут же опомнился:

— Это что, уже девять? Мама дорогая! Сейчас, руки вымою, переоденусь и побежим.

Собрался он действительно довольно быстро, потом они поймали машину, Серж дал адрес клуба и принялся болтать:

— Ты хорошо выглядишь. Просто очень посвежела, очень. Признавайся, где была? Израиль? Италия?

— Швейцария, я же говорила.

— Ах, ну да, ну да! Уважаю качество, хотя цены там, говорят, больше, чем в Москве. Впрочем, нельзя экономить на здоровье. Ты еще не видела Риточку? Ну, девушка Алима, который владеет этой новой суперпопулярной художественной галереей, там еще раньше фабрика была… Во-от, Риточка эта решила сэкономить и в какой-то нашей клинике кольнула себе ботокс. Были, понимаешь, губешки, а стали — пельмешки. Надеюсь, ее сегодня не будет, а то она нам всех привидений распугает.

— Может, ты мне все же объяснишь, при чем тут привидения? Это такая новая фишка?

— А, так ты и правда не в курсе? — Серж взглянул на подругу искоса, захихикал и сказал: — Не буду я тебе ничего рассказывать. Сама все увидишь, так интереснее.



И все же еще до начала охоты Мири узнала довольно много, потому что разговор в компании крутился вокруг предстоящего мероприятия, и все с энтузиазмом принялись просвещать новенькую. Выяснилось, что есть некая группа людей, они называют себя охотниками за привидениями. Дело у них поставлено на научную основу. Все московские места, хоть как-то связанные с легендами и историями про нечисть и нежить, были запротоколированы, описаны и подвергнуты долгосрочному мониторингу. Изучалась целая куча параметров и переменных: частота появления нежити, температура воздуха, влажность, направление ветра, политическая остановка в стране и бог знает что еще. Соединив эмпирические и научные данные, а также проведя сложные расчеты, «охотники» заявили, что со значительной долей вероятности могут предсказать, где и когда должно произойти явление очередного призрака.

— В прошлый раз мы видели черного великана, — блестя глазами, рассказывала Риточка. — Это было так страшно! Я чуть не описалась! Прикиньте только, идем мы по Сретенке, и вдруг на стене вырастает огромная черная тень мужика! И ведь ниоткуда, потому что на улице, кроме нас, и не было никого! Борис сказал, что в архивах есть докладные записки то ли милиционеров, то ли чекистов, которые еще в древние, советские времена его видели. Ну, им, конечно, никто тогда не поверил…

— Какой Борис? Который антиквариатом занимается? — спросила Мири.

— Нет, так охотника за привидениями зовут.

— Он называет себя Проводником, — вставил Серж, потягивая коктейль и томно взирая на симпатичного парня, который крутился на танцполе.

— Между прочим, этот Проводник — просто зайчик, такой милый… — Рита попыталась сложить губки сердечком, но свежезакачанный ботокс такие поползновения пресек на корню, и некоторое время все, сидевшие за столом, в молчании наблюдали за сменой выражений на лице Риточки: удивление, замешательство, обида, потом возврат к привычной улыбке.

По завершении метаморфозы все опять загомонили, засмеялись, вернулись к коктейлям. Часам к двенадцати Мири стало казаться, что вся история с охотой на привидения — всего лишь чья-то выдумка и народ прочно решил клубиться до утра. Ей не хотелось терять всю ночь на бессмысленное времяпровождение. С европейским рационализмом Мириам считала, что для безумных ночных тусовок есть время, пока ты учишься в университете, а потом это если и имеет смысл, то изредка, по собственному желанию, а не потому, что все пошли тусить, так как заняться больше нечем. У Мири имеется любимая работа, масса планов на будущее, а потому она не пьет энергетики, не курит, не балуется таблетками. По молодости, конечно, попробовала, и момент потери контроля над собой напугал ее до такой степени, что с тех пор она четко выдерживала дозу, не желая повторять неприятный опыт.

Не желая пить третий коктейль и дышать сигаретным дымом, Мири вышла на просторную террасу клуба и встала у парапета, глядя на город.

Случается в Москве такое странное время, когда ночью спится хуже обычного. По дворам кое-где еще летает тополиный пух, лето цветет и пахнет, соблазняя души и смущая умы. Московское лето пахнет жасмином и липами, и пьянящий аромат плывет над улицами и бульварами. Днем жара и дела отвлекают людей от окружающей их красоты. Но потом часы показывают вечер, уходит солнце, машины разъезжаются по домам и на улицах становится свежее и прохладнее. Запахи лип и жасмина берут свое, люди идут по улицам медленно, и гулять можно долго-долго, даже до полуночи. Темнота не спешит накрыть город, и небо сохраняет хрупкий опаловый цвет и остатки света, запад розовеет милым краешком чего-то шаловливого и нежного, что тревожит и лишает сна.

Как можно спать в такую ночь? Июнь плавно течет к июлю, и лето, долгожданное лето, уже достигло своего апогея, и надо спешить, чтобы не упустить это волшебное время, ибо ничто не повторится. Время года наступит вновь, подчиняясь скучным законам природы, но все будет совсем, совсем по-другому.

Мири вздрогнула, осознав рядом присутствие другого человека. Рядом с ней стоял высокий мужчина средних лет. Джинсы, рубашка с коротким рукавом. Собранные в пучок на макушке длинные волосы и художественно выбритая борода, очерчивающая скулы и подбородок, устремленный на город взгляд.

— Этот город великолепен, правда? — спросил он, не отрывая глаз от огней высотки на горизонте.

— Отчасти, — отозвалась Мири.

— Тьма накрыла ненавидимый прокуратором город..? — предположил он.

— Ну почему же. Город как город, иногда милый, иногда страшненький.

— Не хотите, значит, признаваться? — он взглянул, наконец, на Мири, и та поразилась, какие светлые у него глаза. — А почему вы сбежали от компании?

— Потому что компания меня разочаровала. Обещали нечто интересное, а выливается все в обычную тусню. Домой поеду, баиньки.

— Нет-нет, не спешите. Все обещанное и предначертанное сбудется, — торжественно сказал мужчина. — Просто нужно дождаться урочного часа.

Та-ак, подумала Мири. Либо псих, либо профессионал.

— Вы, наверное, Борис? — предположила она.

— Да, а вы? Очень приятно! Идемте, Мириам, думаю, нам пора.

Все желающие принять участие в охоте на привидения собрались удивительно быстро, всего их оказалось пятеро плюс Проводник. Мири, Риточка, ее бойфренд Алим и еще одна пара, трогательно державшаяся за руки. Покинув расположенный на Таганке клуб, они тесной кучкой двигались по улице, поеживаясь и вздрагивая от страха и ночной прохлады. Надо сказать, что не все бойцы, собиравшиеся на охоту, смогли выбраться из клубного окопа; кто-то слишком расслабился, и лень стало покидать шумный и теплый затон. Где-то там, в свете стробоскопов, грохоте музыки и клубах дыма, остался барахтаться Серж.

«Охотники» пересекли Таганку, втянулись на Верхнюю Радищевскую, свернули на Гончарную… Поход сопровождался рассказом Проводника о районе и его призрачных обитателях:

— Улица Радищевская прежде называлась Болвановской, а то и просто Болванкой, — негромко вещал Борис. — Угадайте почему?

— Здесь жили одни болваны, — не замедлила с ответом Рита.

— Не совсем… здесь были мастерские по изготовлению шляпных болванок.

После революции семнадцатого года улица была переименована в память об Александре Николаевиче Радищеве, который всем известен прежде всего как автор книги «Путешествие из Петербурга в Москву». За писанину эту был он приговорен к смертной казни, замененной ссылкой в Сибирь на десять лет.

— Нечего было на власть катить, — мрачно пошутил Алим, но его никто не поддержал. Борис глянул укоризненно и продолжал:

— Гончарная улица, или слобода, из числа старейших в Земляном городе. Тогда, в шестнадцатом веке, этот район находился довольно далеко от центра города, да еще за рекой, и потому здесь разрешено было разместить огнеопасные гончарные производства. Этот холм назывался тогда Швивой — а в просторечье Вшивой — горкой.

— Почему? — с интересом спросила Мири.

— Точно не скажу. Кто говорит — селилась здесь голытьбы и паломники, отсюда вши, но некоторые историки считают, что название Швивая происходит от жесткой травы, которая покрывала склон холма.

В этот момент вся процессия остановилась, так как Борис затормозил подле хорошо освещенного крыльца офисного здания. Поднялся на пару ступеней и, глядя на своих подопечных, сказал:

— Попрошу минутку внимания! Здесь и сейчас я еще раз хочу напомнить вам о технике безопасности и дать последние инструкции, поскольку дальше нужно будет идти в молчании, чтобы не помешать возможности возникновения явления, ради которого мы здесь и собрались.

— А давайте лучше вон туда отойдем, — Риточка, передвигавшаяся на высоких каблуках и порядком замученная пешим марш-броском по пересеченной местности, махнула рукой. И правда: чуть впереди, на противоположной стороне улицы, приютился между домами то ли зеленый дворик, то ли маленький скверик, где росли старые липы и смутно угадывались лавочки. — Мы там посидим, покурим, и вы нам все расскажете.

Борис молчал, устремив пристальный взгляд в полнящийся темными тенями сумрак. Повисла пауза. Риточка, на пару шагов уже приблизившаяся к вожделенной скамеечке, обернулась.

— Нет, — тихо, но как-то очень значительно сказал Проводник. — Туда мы не пойдем. А останемся здесь, где светло и всех видно.

Испуганно пискнув, Риточка торопливо простучала каблучками обратно и примкнула к сбившимся в кучку экскурсантам. Все словно спохватились и осознали себя посреди плохо освещенной и совершенно безлюдной улочки. Со стороны деревьев долетел шелест, показавшийся шепотом. Фонарь, горевший над офисным крыльцом, качнулся, и мгновенно вспыхнули отсветом стекла припаркованной неподалеку машины; вспыхнули и погасли, став слепо темными и непрозрачными.

— С этого места начинается район обитания нескольких явлений, которые принято называть призраками, или привидениями, — тихо заговорил Борис. — Чуть дальше по переулку стоит храм Никиты-мученика. Официальное признанное время возведения церкви — пятнадцатый-шестнадцатый века. В связи с постройкой храма упоминается боярин Годунов, «по челобитью» которого «поставлен храм каменной на Москве за Яузой». Однако исследователи склоняются к мысли, что православный храм появился на этом месте раньше и построен он был — что случалось неоднократно и в российской, и в западной истории — на месте языческого капища. Таким образом новая религия старалась максимально сохранить традицию верования, с одной стороны, и подменить языческих богов новыми святыми — с другой.

Собственно, на Руси святых с именем Никита было трое: Никита-мученик, Никита-столпник и Никита-бесогон. Последний, на мой взгляд, был самой яркой личностью из всех троих. Был он сыном императора Максимилиана и, приняв христианство, немало за это пострадал. Его житие читается как полноценный жесткий хоррор; перечисление всех мучений и казней, которым его подвергали, меня лично лишило аппетита надолго. — Проводник выдержал паузу, дав возможность слушателям представить себе всякие ужасы, а потом продолжил: — Известен он был также тем, что, когда бес принялся искушать его избегнуть мучений, Никита изгнал нечистого, отстегав собственными кандалами.

— Вот это молодец, — пробормотал Алим.

— Однако, — метнув в его сторону хмурый взгляд, продолжал Борис, — когда в 1720 году Церковь по повелению Петра Первого поставлена была под контроль государства в лице Синода, то многочисленные ряды святых и мучеников подверглись цензуре и унификации. И Никита-бесогон стал подменяться на Никиту-мученика, который не обладал столь яростным нравом и волей к сопротивлению, а умер тихо и без лишнего шума.

Мы полагаем, что данная церковь первоначально строилась с именем именно Никиты-бесогона, так как ее целью было изгнать языческую нечисть с этого места. И борьба эта, видимо, продолжается и поныне, потому что есть записи, что и до революции 1917-го, и после люди слышали здесь звон цепей и визг. Это чисто звуковое явление, и его можно услышать довольно часто. Зрительное воплощение — окровавленный святой, гонящий кандалами беса, также был людьми замечен, но, не хочу вас обманывать, явление это чрезвычайно редкое, и надежды увидеть его мало. Итак, первое явление, которое мы можем ожидать, — звон кандалов и визг изгоняемого беса.

— А увидеть? — жадно спросила Риточка. — Неужели мы ничего сегодня не увидим?

— Второе явление, замеченное в этих местах, — черный автомобиль… — продолжал Борис тем же негромким, монотонным, но очень внятным голосом. — Говорят, это «москвич-400», который был слизан советскими конструкторами с «опель-кадетта», поэтому, если смотрели фильмы о Второй мировой войне, вы все его видели. Он появляется и двигается бесшумно, т. е. без звука мотора. Но… хочу вас предупредить… — Проводник вновь сделал артистическую паузу и обвел всех внимательными светлыми глазами. — Было заявлено об исчезновении человека, который встретился с этим автомобилем. Вы все взрослые люди и должны понимать — не нужно стараться вступить в контакт с явлением, — последнюю фразу Борис произнес, в упор глядя на Риточку.

Та слушала как завороженная. Перспектива опасности разрумянила ей щеки и заставила позабыть о неудобных туфлях.

— Прошу вас помнить о том, что город — живой организм, здесь все время что-то меняется, и, хотя большинство явлений призрачного мира индифферентны по отношению к человеку, проявление агрессии исключить нельзя. Поэтому не забывайте простые правила: держимся вместе, молчим, внимательно смотрим по сторонам и под ноги. Если что — не стесняйтесь кричать. «Отче наш», если кто знает, тоже почитать полезно. Обереги у всех есть?

Народ закивал, Риточка выпятила скудно прикрытую шелком грудь, в ложбинке которой поблескивал золотом и камнями крестик.

— Освященный? — строго спросил Борис и, удовлетворенный ответным писком, взглянул на Мири, которая подняла руку, как в школе.

— Мне, к сожалению, про оберег никто ничего не сказал.

Проводник извлек из сумки черный шелковый мешочек, распустил завязки, высыпал себе на ладонь несколько кусочков серебра и протянул Мириам:

— Выбирайте.

Ассортимент оберегов был представлен: серебряным распятием, кругляшом с дырочкой посередине, затертостью и невнятными символами похожим на старинную монетку, и фигуркой химеры. Уродец горбился, подперев голову то ли лапкой, то ли рукой, и в нем легко угадывался знакомый персонаж, восседающий на соборе Нотр-Дам в Париже.

— Химера-то тут при чем? — поинтересовалась Мири.

— Демоны, с которыми заключен договор, должны отпугивать остальных, — на полном серьезе отозвался Борис.

Мири вздохнула. Она довольно равнодушно относилась к религиозным вопросам, но распятие надевать не хотелось, потому что Христа ей всегда было по-человечески жалко; а химера показалась велика и угловата. Мири взяла с ладони Бориса кругляшок на веревочке и надела его на шею.

Убедившись, что все готовы, Проводник спустился с крыльца и шагнул на тротуар, а затем и на мостовую. Остальные в молчании последовали за ним, немного ускорив шаг, когда проходили мимо шепчущихся лип. Фонарь позади опять качнулся, и насмешливой вспышкой озарились на секунду стекла машин.

Вся компания медленно шла по улице, посреди мостовой, внимательно поглядывая по сторонам. Потом сзади донесся шум мотора, и они стали оглядываться, не желая попасть под колеса.

— Как не вовремя, — пробормотал Борис и замахал руками, разгоняя группу к краям дороги. Мири выскочила на тротуар, досадуя на какого-то полуночного идиота, который носится ночью по городу и портит такую увлекательную страшилку. Вообще-то страха она не чувствовала, но присутствовало некое напряженное ожидание, как бывает в кино, когда смотришь качественно сделанный триллер. Несмотря на ощущение собственной неуязвимости и нереальности происходящего, нервы постепенно натягиваются и внутри рождается предчувствие и даже предвкушение чего-то… Само собой не последнее место среди чувств девушки занимало любопытство: увидят ли они привидение? И если да — то будет ли оно настоящим или окажется результатом творчества Бориса со товарищи? Раздумывая над этим увлекательным вопросом, Мири прошла немного вперед, потом поняла, что шум машины удалился, так и не материализовавшись в объект, короче, полуночный ездок свернул куда-то, не доезжая до их улицы. А еще она увидела, что группа соэкскурсантов удалилась вперед, и они тесной кучкой двигаются все дальше. Скакать в потемках по тротуару, полному ямок и выбоин, не хотелось, и Мири шагнула на проезжую часть. Инстинктивно глянула направо — и замерла. По улице медленно двигалась машина. Она была старая, Мири такие в фильмах про войну видела: почти квадратный кузов и вытянутый капот с высокой решеткой радиатора. Машина ехала медленно, и в ее темных окнах не отражался свет фонарей. Автомобиль почти поравнялся с ней, когда Мириам вдруг осознала, что не слышит шума мотора. Да и темные стекла выглядели пугающе… разве в то время, после войны, у машин были тонированные стекла?

Девушка попятилась от проезжей части и очень быстро уперлась лопатками в шершавую стену здания; тротуарчики здесь узкие до невозможности, двоим не разойтись. Когда автомобиль стал замедлять ход, ее охватила самая настоящая паника. Все вопросы о том, верите ли вы в привидения и прочие явления потустороннего мира, перестали быть актуальны. В голове осталось инстинктивное желание бежать, скрыться, найти свет и людей. Мири сделала несколько шагов вперед, и автомобиль двинулся следом. Это напугало ее еще больше. Мири боялась отвести от него глаза, ей казалось, что моргни она — и произойдет что-то еще более ужасное, может быть, откроется черная дверца… Однако краем глаза она видела, что впереди начинается ограда той самой церкви, про которую рассказывал Борис: храм Никиты-мученика. Церковь стояла на углу, и одна стена продолжалась вдоль улицы, ведущей к высотке и к Яузе. Имелись в стене ворота и калитка, но по ночному времени все было заперто наглухо, а кроме того, именно по этой улице все еще двигался пугавший ее до полуобморочного состояния автомобиль. Вторая стена уходила вверх по узкому горбатому переулочку, и там, выше по переулку, послышались ей некие звуки: звяканье задвижки и скрип открываемой двери.

Не помня себя от ужаса, Мири рванулась вверх по кривой улочке, и вот в беленой стене открытая дверца… за ней нет света, просто темный провал, но кто-то высокий, одетый в темное, высунулся и машет ей, и Мири бежит из последних сил, не разрешая себе оглянуться, и слышит шепот:

— Скорее, скорее, сюда…

— Если узнаю, что все подстроено, удавлю вас, Борис, своими руками, — выдохнула Мири, влетая в калитку. Привратник хмыкнул. Мири остановилась, с трудом переводя дух и удивленно оглядываясь. Она оказалась не во дворе, где волей-неволей были бы видны белый храм, и стены, и, может быть, свет в окнах надворных построек. Нет, это явно было какое-то помещение, чертовски темное и, после прохладной улицы, неприятно душное. Привратник, которого она не могла разглядеть, велел шепотом:

— По тоннелю иди, он выведет.

— По какому тоннелю?

— А какой найдется, по тому и иди. Здесь один, а рядом другой. Тоннели, они замечательные, особенно если их знающие люди строили. Прокладывают-то их во тьме, а во тьме нет расстояний. И еще много чего нет. Вот и получается, что начинается тоннель в одном месте, а ведет в другое или еще дальше.

Мири слушала эти странные речи, не двигаясь с места. Ей совершенно не хотелось идти невесть куда, да еще по тоннелю. Она надеялась переждать за монастырской стеной несколько минут, пока не рассеется морок и не пропадет с улицы черный автомобиль, и тогда зазвучат на улице голоса приятелей и все станет как прежде…

Но привратник, произнося странную свою речь о тоннелях, все возился с замком, и вдруг Мири услышала, как кто-то толкнулся в калитку с той стороны.

— Уходи, уходи скорее, — зашептал привратник, наваливаясь плечом на дверь. — Мне долго не удержать.

И, спасаясь от того, что ломилось в двери, Мири шагнула в душную темноту. Первые шаги были самыми трудными, потому что она не видела впереди абсолютно ничего. Перед глазами плясали красные точки от напряжения, Мириам жмурилась, трясла головой и опять вглядывалась в ничто широко открытыми глазами.

Руки она вытянула перед собой и еще шаркала ногами из опасения свалиться в какую-нибудь яму. Звук шагов порождал в пространстве хоть какой-то посторонний звук, отличный от биения ее собственного сердца. Однако ничто не длится вечно, и, поморгав очередной раз, Мири обнаружила, что тьма обрела серые оттенки. Она протянула руку к окружавшей ее плотной серости и наткнулась на стену. Постепенно света в тоннеле прибавилось, и окружающая действительность наполнилась красками. Стены оказались не такими уж беспросветно серыми, на них имелись росписи, только довольно высоко. Мири остановилась, с интересом разглядывая образчик местного искусства.

Сперва она увидела нечто вроде жанровой сценки: две женщины, одна сидит на троне или чем-то подобном, вторая на коленях перед ней принимает некий дар в сложенные лодочкой ладони. Дар этот покоится на ладони старшей, Мири про себя назвала ее царицей. Игрушка или, скорее всего, некий символ: макет города, видны шпили и башни. С руки женщины свисает браслет с круглой золотой подвеской. Мири решила, что видит житие какой-нибудь святой, что, однако странно, так как храм посвящен Никите-мученику. Впрочем, что это я? Здесь может быть придел или часовня, построенная и расписанная в честь другого святого. Следующая сценка показалась ей более узнаваемой. Кажется, в христианской традиции этот сюжет называется «Успокоение», или «Положение во гроб». Имел место сам гроб, собравшиеся вокруг него люди, фигура, закутанная в саван. По очертаниям тела Мири решила, что хоронят женщину. Мири получила хорошее образование, а кроме того, она много ездила и за свою жизнь перевидала массу реликвий многих религий. И вот теперь, разглядывая росписи, она не могла не отметить, что техника неизвестного ей художника странным образом далека от всяких канонов. Застывшие позы и повернутые в профиль лица напоминали приемы изобразительного искусства Древнего Египта, однако одежды людей даже для христианской традиции были слишком современными. Вон та фигурка, справа от гроба, — Мири могла бы поклясться, что человек в кроссовках, джинсах и толстовке.

С недоумением покачав головой, она двинулась дальше. Из теней выплыло изображение молодой женщины — кажется, это та же, что стояла на коленях. Теперь она в полный рост, опять же в профиль, но с развернутыми плечами. Руки подняты и скрещены жестом то ли самозащиты, то ли это какой-то сакральный жест. Мири взглянула на оппонента и вздрогнула: мерзкая тварь со змеиным телом и головой человека выписана была с отталкивающей натуралистичностью…

Девушка внимательно разглядывала фреску. Что-то пугало ее, казалось столь неуместным и невероятным, что мозг отказывался признавать увиденное. Она подняла руку и дрожащим пальцем обвела изображение женщины. Разметавшиеся по плечам темные волосы, резкий профиль и плотно сжатые губы. Савта сто раз твердила ей: «Не сжимай губы, выглядишь злой, как баба-яга». Осознав, что она смотрит на свой портрет, написанный на стене непонятно где и неизвестно кем, Мири вскрикнула, шарахнулась прочь и сильно ударилась плечами и головой о противоположную стену тоннеля. В ушах зазвенело, все поплыло перед глазами. Мири зажмурилась, сползая вниз и чувствуя, как шершавая и холодная стена обдирает кожу на плече. И в тот же миг кто-то тронул ее за руку. Крик рванулся из горла, но, задавленный ужасом, походил скорее на хрип. Она попыталась встать, чтобы бежать, и со страхом поняла, что ноги дрожат и вряд ли она сможет убежать далеко.

— Мириам, вам плохо? Что случилось?

Перед ней стоял Борис, на улице было вроде и не очень темно, пахло липами, и где-то близко хихикала Риточка. Тело Мириам полнилось мерзкой слабостью, как бывает после высокой температуры. Проводник наклонился близко, так близко, что она почувствовала на лице его дыхание, отдающее мятой и еще чем-то, табаком, кажется.

— Расскажите мне, что вы видели, — негромко сказал он. Скорее приказал, чем попросил.

— Я видела черную машину, — пробормотала Мири, пытаясь сосредоточиться на чем-то, что казалось ей менее пугающим, чем недавние приключения.

— Вы видели черную машину. Она остановилась?

— Да… наверное. Но я не стала смотреть, а побежала.

— Вы побежали, а потом, что случилось потом?

— Да ничего! — Ничего не случилось, твердо сказала себе Мири. Ишь, расскажи ему! Она успела заметить, что Борис удивился быстрой перемене в ее настроении, его глаза все еще внимательно вглядывались в лицо девушки. Но та слегка отстранилась, сделала маленький пробный шаг в сторону, поняла, что ноги слушаются, но вот насколько хватит сил — не очень понятно. — Я так испугалась, что оступилась на какой-то яме и треснулась об эту чертову ограду, — сказала она. — Плечо, кажется, ободрала, а потом еще и затылком приложилась. Честно, испугалась ужасно! А остальные тоже видели машину?

— Да… Но она свернула в переулок. За вами.

— Правда? Тогда хорошо, что вы пришли и меня спасли, — выпалила Мири. — А теперь вы не могли бы спасти меня еще раз? У вас, случайно, нет водички?

— Нет. — Мири видела, что Проводник недоволен, чего-то другого ждал он от нее, но она совершенно не собиралась рассказывать ему о пережитом ужасе.

— Жаль, — она уже копалась в сумке в поисках мобильного телефона, и когда Борис предложил всем вместе вернуться в клуб и обсудить увиденное, Мири наотрез отказалась. Она вызвала такси, дошла с компанией до перекрестка с Верхней Радищевской, где было посветлее, и заявила, что будет ждать машину.

— Мы с тобой постоим, — решительно заявила вдруг Рита. — Нельзя ночью одной, да и выглядишь ты не очень…

Мири была ей искренне благодарна. Вся группа пребывала в возбужденном состоянии и активно обсуждала появление черного автомобиля и как это было страшно:

— А у меня сердце так стучало…

— А я чуть в обморок не упала!

— Ну, думаю, кранты нам…

Молчали только Мири и Борис. Девушка ссутулилась, обхватила плечи руками и смотрела в сторону. Проводник поглядывал на нее с досадой и интересом, но понимал, что расспрашивать бесполезно, и потому досадовал. Такси приехало на удивление быстро, она нырнула в салон, помахала рукой всей честной компании и, только оказавшись подле собственного дома, вспомнила, что не отдала Борису оберег.

Около 2 тыс. лет до н. э.

Локи взирал на карлика Андварри с нескрываемой неприязнью. В то время на землю захаживали и асы, и ванны, и многие другие сущности и существа, чья судьба или история переплелась с этим миром. Асам здесь вообще очень нравилось. Их почитали богами, и они пировали и воевали, в общем, развлекались как могли, нимало не тревожась о том, что подражают тем, кого считают дикарями. И уж коли тебя называют богом, так надо соответствовать; и асы отстраивали роскошные дворцы, устраивали грандиозные битвы, закатывали невероятные пиры, о которых люди потом веками рассказывали легенды. И выглядели асы как люди, только очень крупные и сильные. Локи, тот вообще был щеголем и красавцем. Карлик же Андварри принадлежал к породе крогов и внешность свою менять не пожелал, а потому выглядел жутковато: приземистое и непропорциональное тельце, вывороченные ноздри и уродливые губы, выпученные глаза. Тело его, едва прикрытое одеждой, поросло жесткой сероватой шерстью.

— Зачем тебе вообще золото? — с недоумением спросил Локи, сгребая в мешки сокровища Андварри. — Ладно б ты им пользовался. Вы, кроги, жадные и скучные. Нахапаете сокровищ, попрячете и сторожите. Что это за жизнь? Подумай, сколько вина ты мог бы купить, сколько женщин могло бы тебя ласкать… — Локи глянул на Андварри еще раз и с сомнением протянул: — Впрочем, насчет женщин не уверен. — Он сунул руку в мешок, пропустил меж пальцев золотые монеты и небольшие слитки и добавил: — Ну, если только какую-нибудь совсем неразборчивую найти.

— Локи, Локи, не лишай меня золота, — захныкал Андварри. Он уже больше часа уговаривал своего обидчика и порядком выбился из сил. Все это время жадный ас потрошил его сокровищницу и оставался совершенно глух к мольбам карлика. — Я умру без золота. Как ты не понимаешь…

— Вот еще! — красавец-ас выпрямился и с удовольствием взглянул на полные золотом мешки. — Еще наберешь. Не знаю, где вы, кроги, умудряетесь находить золото в этом мире, да еще в таких количествах. Но что-то мне подсказывает, что через пару сотен лет я смогу опять к тебе заглянуть — и не без пользы для себя! — и он захохотал.

Андварри, осознав, что взывать к милосердию бесполезно, напряженно следил за Локи выпученными глазами, которые имели тот же странный тускло-золотой цвет, что и слитки, которые Локи уже упрятал в мешки. Последние слова аса заронили в сердце Андварри надежду:

— Локи, я и правда смогу снова скопить золото, — прохрипел он. — Но только если ты отдашь мне кольцо.

— Кольцо? — Локи с любопытством глянул на свою руку.

Неужели ему удалось заполучить что-то магическое, т. е. действительно ценное? О́дин, старший из асов, задумал некую аферу, чтобы усмирить разбушевавшихся полукровок — полулюдей-полуасов, которыми верховодил Сигурд, и велел шустрому Локи раздобыть золото. Локи сразу вспомнил про Андварри. Три дня выслеживал он крога, потом вычислил место, где тот прячет свои сокровища, подобрался к карлику незаметно, напал со спины и ударил его по голове. Пока Андварри был в отключке, Локи снял с его корявого пальца перстень. Оправа была уродлива, ибо изображала такого же, как карлик, но камень — темный сапфир с яркой точкой в глубине — понравился асу.

— Да, это кольцо… Если оно будет со мной, то я выживу. И даже смогу снова собрать сокровища. Оно укажет мне путь к тому, что я желаю найти. Не лишай меня жизни, о добрый и великий Локи! И не лишай себя шанса опять поживиться за мой счет… через несколько сотен лет.

Ас заколебался было, но жестокость и жадность взяли вверх.

— Нет, карлик, — сказал он. — Один велел принести как можно больше золота. Он задумал приманить людей, чтобы они сослужили нам кое-какую службу… А люди, сам знаешь, падки на золото.

С этими словами Локи вскочил на восьминогого коня. Слейпнир, конь Одина, покосился на седока недовольно, но раз хозяин велел — придется терпеть.

Андварри, осознав, что все его мольбы тщетны, схватил с земли камень и бросился к коню. Слейпнир оскалил клыки, которые странно было видеть в пасти того, кто считался конем, и грозно зарычал. Из ноздрей вырвался едкий пар, и карлик, схватившись за обожженное лицо, со стоном упал и принялся кататься по траве. Локи, смеясь, хлопнул Слейпнира по холке.

— Поехали, дружок. Думаю, с него хватит.

Слейпнир рванулся прочь, набирая скорость. Но, прежде чем конь и всадник поднялись в воздух и скрылись за горизонтом, до Локи донеслись слова Андварри:

— Я проклинаю тебя, Локи-вор! Не будет тебе и другим асам толку от моего золота! А мой перстень принесет гибель не только тебе, но и многим после тебя…

Глава 3

Звонок вырвал Мири из глубин сна, в котором не было даже видений, только бесконечная усталость и какое-то ноющее чувство безысходности. Она схватила мобильник, ткнула пальцем в кнопку и, щурясь на включенную люстру, протянула:

— Д-а? Привет, савта.

Бабушка не сказала ничего определенного, просто попросила ее приехать как можно скорее. Мири перепугалась, кое-как собралась и, вызвав такси, понеслась в аэропорт, на ходу обшаривая сайты авиакомпаний в поисках билетов. Хорошо, что место нашлось, и вскоре Мири уже бежала на регистрацию. Всю дорогу до Фрейбурга она корила себя за то, что закрутилась в делах и заботах и давно не навещала савту.

Бабушка встретила ее в гостиной у камина. Мири торопливо зашарила глазами по лицу и сухощавой фигурке, но савта выглядела так же, как всегда: одета в изящный домашний костюм, волосы уложены, легкий макияж присутствует.

— Бабушка, ты меня так напугала! — в голосе Мири прозвучал невольный упрек.

— Думала, что найдешь меня при смерти? — хмыкнула та. — Не так сразу. Но время поджимает, детка, и мне нужно рассказать тебе кое-что важное, пока я в здравом уме и твердой памяти.

— Савта, ты прекрасно выглядишь и проживешь еще много лет! — твердо заявила девушка. — И не пугай меня так больше, слышишь?

— Хорошо, детка. Пообедай, а потом поговорим.

Мириам с аппетитом съела салат и запеченную рыбу в каком-то невероятно вкусном соусе. Бабушка есть не стала, сказала, что она свои калории получает строго по расписанию. Потом они вернулись к камину, и старая Мириам со вздохом облегчения опустилась в кресло.

— Послушай меня, детка, — мягко сказала она. — Я не стану забивать тебе голову условиями своего завещания, это сделает адвокат, твой троюродный дядя Сэмюэль, когда придет время. Я хотела поговорить о другом. И начать мне придется издалека, так что наберись терпения и послушай… До Второй мировой войны наша семья жила в Праге. Мой дед был раввином и ученым, уважаемым человеком. У нас было несколько комнат в старом доме в еврейском квартале, совсем рядом с кладбищем и синагогой. Перед самой войной к деду стал часто заходить немец, его звали Карл фон Райнц. Он тоже, как и мой дед, интересовался историей, а кроме того, был большим специалистом по всяким тайным учениям. Они с дедом днями о чем-то спорили, перебирали старые книги и таблички, копались в пыли сундуков, набитых свитками… Я в то время всем этим не сильно интересовалась. Но немец приходил не один, у него был племянник, мальчик моих лет. Его звали Клаус. Мы подружились. А когда расставались — обменялись медальонами. Не знаю, почему я это сделала, дед чуть не убил меня, когда узнал, а потом его самого едва не хватил инфаркт. Дело в том, что серебряный медальон, который я носила, был чем-то вроде реликвии. Когда мне было лет пять, мой старший брат умер… и медальон, который носил он, перевесили мне на шею. Не знаю, в чем там был смысл… помню только, как дед бормотал что-то про чистую душу, которая хранит сокровище лучше всех печатей. Так или иначе, это был довольно большой серебряный кругляк, покрытый совершенно непонятными мне буквами. Снимать его было строжайше запрещено, показывать кому-либо — тоже.

Бабушка помедлила, отпила травяной чай, и Мири с тревогой заметила, что рука у нее уже не так тверда, как прежде, — чашка неловко звякнула о блюдце. Девушка закусила губы, но перебить бабушку не посмела и слушала дальше.

— И вот, когда я поняла, что мы с Клаусом больше не увидимся, я сняла свой медальон и отдала ему. Не знаю, почему. Может, хотела сделать ему подарок на память… А может, избавиться от ярма, которое чувствовала на шее.

И вдруг он отдал мне свой — аккуратный маленький золотой кружок. Я надела его на шею, и словно так и должно было быть — он не мешался и не раздражал меня, как тот, старый.

Клаус и его дядя уехали из Праги и навсегда пропали из моей жизни. Я прятала золотой медальон, подарок Клауса, довольно долго, изворачиваясь и так и эдак, чтобы никто не заметил подмену. Но как-то мать вошла, а я мылась… Сама понимаешь, с ванными тогда было не очень, все больше корыто использовали… Короче, мать завопила так, что я чуть не утонула в том корыте. Потом меня, кое-как одев, потащили к деду. Тот был уже одной ногой в могиле, видел плохо, но тут и слепой бы понял разницу. Он грозил мне проклятием всего еврейского народа и много чем еще. Спросил, куда я дела медальон. Я молчала. Честно говоря, они так меня напугали, что у меня случилось что-то вроде нервного расстройства: я не могла ни плакать, ни говорить.

— Бабуля, бедненькая моя! — Мири вскочила с дивана, где до этого полулежала, уютно свернувшись клубочком, и села на ковер у ног бабушки, положив голову ей на колени:

— Ведь ты ребенком еще была, хотели бы хранить свои сокровища, присматривали бы за ними сами!

Бабушка улыбнулась, гладя внучку по темным и непослушным волосам.

— Тогда время было другое, детка. Так, как нынче, с детьми никто не носился… берегли, но все равно мы были вроде как взрослые, только поменьше.

— А что было потом? — история уже захватила Мири, и хотелось узнать продолжение.

Бабушка продолжала рассказывать, и девушка живо представила себе, как в доме начался форменный содом: в тесной полуподвальной комнате полно народу, все бестолково мечутся, пытаясь привести в чувство хрипящего на кровати старика. Душно, кто-то несет воду, кто-то лекарство, кто-то кричит, что надо врача. Худенькая девочка с лихорадочно блестящими глазами, сухими губами и неестественно неподвижным лицом сидит в углу на лавке, обхватив себя за плечи и покачиваясь из стороны в сторону. Черные, туго заплетенные косы скользят по спине блестящими змейками. Мать Мириам ломает руки, с беспокойством поглядывая на девочку, и жалеет о том, что вообще кому-то сказала о чертовом медальоне. Потом старик приходит в себя настолько, что велит всем убираться вон. Некоторое время он разглядывает девочку, которая не мигая таращится в окно. Следуя его указаниям, мать наливает в чашку какого-то зелья из пыльной бутыли и дает девочке выпить. Та глотает с трудом, мутная жидкость течет по подбородку и капает на платье. Несколько минут старик ждет, потом, кряхтя, встает и берет со стола горящую свечу. Подходит к девочке и, задрав рукав, обжигает ей руку. Боль и снадобье пробивают охватившую ее тело апатию, и маленькая Мириам начинает всхлипывать. Мать, испуганно поглядывая на старика, обнимает ее.

— Расскажи мне, что случилось, — велит старик.

И Мириам рассказывает ему, как ненавидела тот кругляш и подарила его Клаусу. На память. Потому что… потому что ей так захотелось.

— Он попросил?

— Нет! Он удивился. А потом отдал свой, — и она гордо выпячивает грудь. — Он сказал, что этим медальонам отпираются врата Золотого города. Где хранится счастье человеческое.

Старик молча смотрит на ее новый медальон. Потом протягивает руку и просит посмотреть. Мири колеблется. Расставаться с медальоном нельзя, но немыслимо перечить деду, и с неохотой она снимает цепочку и вкладывает свое сокровище в его морщинистые руки.

Девочке казалось, что прошла вечность. Старик рассматривал медальон с одной стороны, потом с другой, потом через стекла и разные камни… Мать, проявлявшая все большее нетерпение, тихо выскользнула из комнаты, шепотом велев Мири сидеть и ждать, пока дед отпустит ее.

А старик словно напрочь забыл про девочку. Теперь он просто сидел, глядя на медальон и думая о чем-то своем. Придя в себя, девочка обрела всю прежнюю живость, и ей мучительно было сохранять тишину и неподвижность. Да и есть ужасно хотелось. Обед, видимо, давно прошел, причем мимо нее. В животе урчало, обожженная рука болела, она вздыхала, вертелась на лавке и в конце концов уронила со стоящего рядом столика поднос. Тот загремел по полу, старик подскочил на месте и опять схватился за сердце. Мириам втянула голову в плечи; сейчас ей достанется еще раз!

Но старик, осознав, что это всего лишь девочка, быстро успокоился и велел ей сесть на его место за столом и перерисовать медальон на лист бумаги, глядя в лупу и стараясь передать все детали как можно точнее.

Нельзя сказать, что предстоящее времяпровождение обрадовало девочку, а главное, она представила, сколько времени это займет! Приблизившись к столу, она протянула костлявую лапку и схватила медальон. Прижав его к груди, выпалила:

— Я все сделаю, только сейчас уйду на минуточку. Мне очень надо! — и метнулась к двери.

Она сходила за «надо», заскочила в кухню, где мать сунула ей кусок хлеба и помазала маслом ожог, попила водички, а потом пришлось все же возвращаться и рисовать медальон.

Мири видела, что рассказ утомил бабушку, но та отказывалась перенести разговор на завтра. Только время от времени умолкала, пила маленькими глотками чай и вновь пускалась в воспоминания.

— С тех пор медальон всегда был при мне, — говорила савта. — Дед умер вскоре после начала войны, а меня и других детей увезли, кого в Швейцарию, кого в Америку. Оставшиеся почти все погибли, такая была война… Старый рабби разговаривал со мной после того случая только один раз. Он уже почти не вставал, мать привела меня к нему. Он сказал, — бабушка помедлила и заговорила так, словно слово в слово повторяла речь деда: — «Я не виню тебя в случившемся. На все есть причина — и так было суждено. Но ты по-прежнему несешь бремя хранительницы, поэтому береги медальон, никому и никогда не отдавай. Может быть, придет время, и он выполнит предназначенное».

Само собой, девочка тут же спросила, что именно должен выполнить медальон.

— Не знаю, — печально ответил старик. — Но думаю, что это амулет, о котором говорится в легенде о Золотом городе. Он отомкнет врата, и человек сможет попасть в град волшебный.

— Это где? — пискнула Мири, вспомнив, что Клаус тоже говорил что-то о зачарованном городе, который не на небе и не на земле и до которого доберется только избранный — Хранитель Печати.

— Где? — переспросил рабби. — Где же он… об этом сказано в Зоаре. Захочешь узнать ответ — читай книгу и следуй каббале.

При этих словах мать девочки, стоявшая за ее спиной, невольно попятилась, и Мириам тоже сделала шаг назад. Старик усмехнулся.

— Глупая женщина, это всего лишь книги. Священные — да, запутанные — да. Но чтобы понять, нужно не просто читать!

Бабушка вздохнула, и опять они сидели молча. Мири мучительно волновалась и не знала, что сделать или сказать. А вернее, знала, что сделать ничего нельзя. Савта всегда хорошо заботилась о своем здоровье, и глупо было бы советовать обратиться к врачу или поискать новое лекарство. От старости нет лекарств, а самые лучшие врачи наверняка делают для нее все что можно. И еще она очень сильная… хоть и хрупкая стала. Девушка взяла руку бабушки и прижалась к ней щекой.

— Я не следовала путем каббалы и не читала книгу Зоар, — грустно сказала старая Мириам. — Может, надо было… но мне хотелось жить, а не уподобляться тем, кто ищет невесть чего и не видит, как мимо проходит настоящая жизнь. Одно время я думала разыскать Клауса или его семью. Его дядя был, сколь помнится, из немецкой аристократии: Карл фон Райнц. Но и этого я не сделала. А недавно ко мне пришел человек…

— Немец? — почему-то испуганно спросила Мири.

— Нет, детка, не немец. А может, и немец, не знаю. Он заявил, что является членом организации, или общества, которое хранит мудрость предков. Так называемая «Мудрость Сиона».

— Чего он хотел?

— Он хотел получить медальон.

— Что-о? Но откуда он вообще о нем узнал?

— Видимо, эти люди нашли архив старого рабби. Человек этот показал мне рисунок, который я сделала тогда с медальона…

Мири сжала губы. Бабушка явно теряла силы. Дыхание ее участилось, темные тени легли под глазами.

— Савта, тебе надо отдохнуть, — сказала Мири.

— Да, детка, сейчас… Я сказала, что медальона нет, что его продали после войны, потому что не было денег… Но он не поверил мне. И вечером кто-то пытался залезть в дом.

— Какой ужас! — воскликнула Мири. — Ты заявила в полицию?

— Конечно, — бабушка улыбнулась, но губы ее вдруг задрожали. — Прости меня, детка.

— За что, савта, что ты такое говоришь!

— Может, надо было и правда продать его… или выбросить. Но я не смогла. Я знаю, что должна отдать его тебе. А уж ты реши, что делать. Может, и ничего… может, отправишь его вслед за тем рубином, в озеро.

Савта протянула руку, разжала ладонь, и на цепочке закачался золотой кружок.

Мири, которая все еще сидела на полу подле кресла, приняла его в сложенные лодочкой ладони. Он был теплый и совершенно ничего особенного: круглая подвеска из старого, потускневшего золота с какими-то примесями, покрытая сложным и плохо различимым рисунком. Взглянув на бабушку, она испугалась: та выглядела так, словно вот-вот потеряет сознание. Мири торопливо надела медальон и вскочила:

— Тебе нужен врач.

— Хорошо, пусть будет врач…

362 год

Рабби Шимон сидит и смотрит на пергамент, лежащий перед ним. Времена такие, что пергамент стоит денег, и немалых. Никто не пишет просто так, только что-то очень важное: священные тексты, завещание или королевский указ… Тяжкие думы морщат чело нестарого еще человека, сомнения в собственной правоте терзают его душу. Должен ли он поделиться с людьми тем, что знает? Он не просил, но так получилось, что знание было дано ему, и он верует в его истинность. Рабби прикрывает глаза тяжелыми от бессонницы веками. Нужно сделать этот самый важный шаг и начать, поставить первый значок, первую букву на пергаменте цвета топленого молока, но так страшно нарушить его чистоту, страшно допустить ошибку!

Рабби родился в богатой семье. Его отец торговал золотом, каменьями, драгоценными тканями и сосудами. Мальчик с раннего детства крутился в лавке, постигая секреты ремесла. Больше всего он любил драгоценные камни. Их причудливые, переливчатые цвета и игра света на гранях завораживали его. В волшебном блеске мальчику мнился некий таинственный смысл.

— Нельзя так долго смотреть на блеск драгоценных камней, — бубнил старый Моше, бывший ювелирных дел мастер, а теперь просто старик, утративший былую твердость рук и остроту зрения. — Камни отберут разум и уведут тебя в страну Бен-Шерим.

— А где это? — спрашивал мальчик, сгорая от любопытства. — Что это за страна?

— Нигде, — старый Моше качал головой и слезящимися глазами поглядывал то на сидящего на столе Шимона, то на камни, которые он перебирал. — Страна Бен-Шерим рядом, но двери туда закрыты. А камни, они как окошки… за ними сияет солнце волшебной страны. Ее трава блестит как изумруды, а небеса прекрасны и переливаются опалами и иранской бирюзой. Но если долго смотреть в эти окошки, то душа уйдет в волшебную страну и тогда…

— Эй, старик, кончай забивать мальцу голову всякой чушью, — недовольно кричал отец Шимона, чей старший брат ушел в ту страну; его глаза опустели, разум покинул тело и он быстро умер. С тех пор глава семьи не любил сказки про волшебную страну Бен-Шерим. — Если хочешь сегодня лечь спать сытым, то иди и отнеси заказ господину Морвану.

Шимон смотрел, как отец ставит на прилавок красивый серебряный кувшин, словно только что вышедший из рук искусного мастера. — Господин Морван побил кувшином своего кузена, — продолжал ювелир. — Что-то там они не поделили на пиру. Кузену-то ничего, он, как и господин Морван, здоровый бык. А вот серебро — металл нежный, кувшин помялся, и камни некоторые выпали. Но я все починил, и кувшин стал лучше нового. Да смотри, не забудь с него деньги получить.

Враз поскучневший Моше ворчал, заворачивая кувшин в кусок ткани:

— Когда это господин Морван расплачивался сразу? Он и за прошлый-то заказ должен.

Шимон промолчал, хотя знал, что прошлый заказ окупился, и отец не остался внакладе. В тот раз заносчивый и грубый испанский гранд Морван принес два неграненых алмаза и велел вставить их в перстни: один для себя, а другой для жены. Отец Шимона отдал камни лучшему своему мастеру, и тот огранил их. Но лишь один из алмазов гранда отец вставил в перстень для господина Морвана, а второй заменил на камень с худшими характеристиками. Сгусток света, что получился при огранке второго алмаза, он отправил ко двору герцога, и тот щедро заплатил за красивый и чистый камень.

Испания была родным домом для части иудейского народа, и все же они были здесь чужими. Никто из господ и грандов давно не мог прожить без евреев: у них покупали драгоценности, шелка и парчу, благовония. Брали деньги в долг и закладывали имущество. Но относились как к людям второго сорта.

А однажды — Шимону было тогда двенадцать — отец купил у заезжего купца несколько камней. Был среди них никогда не виданный мальчиком дотоле сапфир: овальной формы, гладкий как шелк, без единой грани и темный как небо. Ужасная оправа, представлявшая взору лик какого-то древнего демона, лишь оттеняла красоту сапфира. Удивительный это был камень. Как ясное небо, как бы темна ни казалась ночь, всегда сохраняет глубину, так и камень хранил в себе невероятную, сводящую с ума глубину. И там, в этой ночной вселенной, жила звезда, маген. Шимон был очарован. Он помнил сказки старого Моше, который уже умер, и сразу понял, что это то самое окно в другой мир, волшебный и прекрасный. Но самое замечательное свойство камня заключалось в том, что звезда любила мальчика: как бы он ни поворачивал камень, тонкий лучик света, проникающий в наш мир из далекой ночной страны, следовал за ним.

Шимон уговорил отца оставить камень, не продавать его. И с тех пор звезда была с ним всегда. Мальчик твердо верил, что она помогает ему: он больше никогда не болел. С одного взгляда умел оценить любой камень: вес, характеристики. В тринадцать лет он стал взрослым и умным не по годам. Когда маген стала его подругой, он перестал играть с другими мальчишками. Они больше не имели значения, и жаль стало тратить на них время. Следя взглядом за звездой, он размышлял. И чем дольше смотрел он на звезду, тем дальше уводила она его. И однажды он ступил на дорогу света, и вселенная открылась ему, тайны мироздания оказались сложны, но он прозрел их.

Шимон хотел разделить свои знания с другими. И тут он столкнулся с горькой истиной, которую лишь спустя много веков озвучит другой человек: «Мысль изреченная есть ложь». Шимон не смог облечь в слова то, что понял, что открылось его душе и внутреннему взору.

Он пытался, вновь и вновь старался объяснить истину. Но люди начали сторониться его, и он уже слышал произнесенное шепотом «безумец». Он опять вспомнил старого Моше и его сказки про страну Бен-Шерим: люди решат, что он слишком долго смотрел в глубину камней и они отняли его разум. Шимон не хотел презрения и жалости, не хотел лишиться семьи и права на достойное существование. Он замолчал. Но теперь, когда он знал кое-что о времени и о сущности вселенной, Шимон все время думал о том, что когда-нибудь обязательно найдутся люди, которые его поймут. Когда-нибудь — но вряд ли скоро. И тогда он решил записать обретенное знание, сохранить свет звезды для тех, чей разум сможет постичь и прозреть. Но люди взрослеют постепенно и еще долго будут оставаться детьми. Никто не станет хранить пергамент с непонятным текстом. А потому он должен найти простые слова, написать историю, которая была бы как лабиринт: если смотришь сверху, просто читаешь — то это рассказ, понятный каждому. Например, раввин с группой учеников отправляется в путешествие. История будет поучительной как притча. Но если ты входишь в лабиринт и движешься по нему, распутывая тайны и вдумываясь в смысл пути, то новые пути откроются идущему и дорога изменит его, наполнит мудростью и приведет к свету.

Рабби решился: взял в руки перо и вывел название: «книга Зоар».

Старая Мириам умерла через два дня. Прилегла, чтобы вздремнуть, — и не проснулась.

— Ваша бабушка прожила долгую жизнь, и смерть ее была легкой, многие могут только мечтать об этом, — сказал врач, желая утешить рыдающую Мири. Но та не желала утешения. Никому не понять, что значит для нее смерть бабушки. Она была семьей, мудростью, спокойной гаванью, где всегда можно почувствовать себя ребенком, получить ласку и утешение. Такова эгоистичная природа человека — оплакивая близких, мы печалимся прежде всего о своем сиротстве, о том, что мы потеряли с их уходом.

Мири чувствовала себя маленькой девочкой, у которой слезы ручьем, сердце разрывается от горя, и она совершенно не понимает, что в доме делают все эти люди с сосредоточенными лицами и деловыми повадками. Нет, часть собравшихся она знала — это родственники, члены большой семьи, которую жизнь раскидала по многим странам и по разным континентам.

Потом приехала мама Соня и принялась жалеть Мири, и та совсем перестала что-либо соображать и очнулась только, когда пора уже было ехать прощаться. Церемония несла в себе традиционные иудейские моменты, такие как разрыв одежды и проход родственников — Сони и Мири — сквозь траурный ряд, чтение молитв, «правильный» размер могилы и прочее.

Но дело происходило не в древней Иудее, а в сегодняшней Швейцарии, и старый ритуал приходилось сочетать с реалиями нового времени. Они яркими осколками вписывались в многовековой ствол скорби, и неясно было, то ли они украшают церемонию своим блеском, то ли мешают ее продуманной веками монотонности.

Пришли на похороны члены семей трех мужей, которых пережила старая Мириам. Она развелась с первым, пережила двух других и в каждом браке была счастлива и любима.

Пришли соседи, с которыми она поддерживала дружеские отношения, что вообще-то не слишком типично для славного, но весьма консервативного города Фрейбурга. А еще пришли трое молодых людей, разного цвета кожи и национальности. Старшему — светловолосому юноше — на вид можно было дать лет двадцать, девочке-мулатке — около тринадцати, младшему, круглощекому ангелочку с темными кудряшками, — не больше девяти. Одетые не особо траурно, они выделялись стайкой ярких птиц на фоне традиционно траурных одежд. Родня смотрела на молодежь косо, и в конце концов кто-то решил намекнуть им, что они, должно быть, ошиблись временем или местом. Здесь прощаются с пожилой дамой, это иудейское кладбище… Ребята перекинулись между собой несколькими словами, а потом старший из них — красивый высокий молодой человек, с широкими скулами, светлыми, почти белыми волосами и яркими голубыми глазами, — подвинул габая (распорядителя) и встал подле изголовья могилы.

— Я вижу, многих удивляет наше присутствие, — сказал он. — Так мы хотели бы объяснить. Мы пришли проститься с мадам Гринберг, потому что хорошо ее знали. И все благодарны ей за свои жизни, потому что… потому что каждого из нас она подобрала там, где нас бросили родители… Меня — на помойке, я жил в мусорном бачке, Лилу — в больнице, малыша Мишеляна — улице. Она нашла нам семьи, заботилась о нашем здоровье. Дважды в год собирала вместе, чтобы мы чувствовали себя семьей. Поэтому мы пришли проститься с нашей бабушкой.

Он поманил к себе худую смуглую девочку, которая держала в руках цветы. Она тоже подошла к могиле, встала рядом. Парень взял из ее рук одну розу и бросил в яму. Девочка наклонилась, вложила цветок в руку малыша, тот бросил его в яму и заплакал. У девочки в руках осталось две розы. Одну она бросила на гроб, а вторую протянула Мири. Мири к этому моменту совершенно отупела от слез и бессонной ночи и ничему уже не удивлялась. Она подошла, взяла из тонких пальчиков мулатки цветок, мимоходом подумала, что жаль его, такой красивый и свежий, бросать в темноту, ведь следом упадут тяжелые комья земли, сминая нежные бархатистые лепестки… Но шип розы впился в ладонь, судорожно сжатая рука рефлекторно разжалась, и цветок полетел в яму. Мири проследила за ним глазами, и взгляд ее упал на ноги стоящей подле разверстой могилы девочки. Она была в кроссовках, и на белом фоне розовел фирменный трилистничек. Все поплыло перед глазами, на секунду Мири показалось, что она опять в том душном полутемном тоннеле, где она побывала, шагнув за забор церкви Никиты-бесогона. Сердце ее бешено колотится от только что пережитого ужаса, но она с любопытством разглядывает фрески, выполненные на стенах тоннеля в очень странной, псевдоегипетской манере.

Мири не упала только потому, что голубоглазый был рядом и внимательно следил за ее лицом. Он успел сделать шаг вперед и поймать ее, подхватил на руки и понес к выходу с кладбища.

Она очнулась на траве, лицо и шея мокрые — кто-то сердобольный вылил на нее бутылку минералки. Мири села и оглянулась. Рядом обнаружились двое: один из дядюшек — Айзек, врач по профессии, и светловолосый парень. Они негромко переговаривались, но как только девушка зашевелилась, оба сосредоточились на ней.

— Как мы себя чувствуем? — с профессиональной бодростью поинтересовался дядя Айзек. — Лучше?

— Да.

— Водички?

Мири с благодарностью приняла пластиковую бутылку.

— Немножко успокаивающего? — на широкой ладони обнаружилась гладкая капсулка фиалкового цвета.

Но Мири покачала головой. Чувствовала она себя паршиво, и совершенно не хотелось глушить и без того больную голову седативами.

— Хочешь, я провожу тебя домой? — спросил блондин.

Мири кивнула и, простившись с Айзеком, оперлась на руку молодого человека и двинулась к выходу с кладбища. Он поймал такси, отвез ее на виллу, отвел в спальню, принес горячего вина. Мири послушно выпила и почти сразу уснула. Очнулась она от того, что кто-то сильно сжал ее руку. Открыла глаза. В комнате и за окном темно, ночь. Девушка дернулась и в тот же миг почувствовала, как неизвестный крепко обнял ее и зажал рот рукой.

— Мири, это я, не кричи… тихо, нельзя шуметь…. — она начала было вырываться, но потом узнала голубоглазого и от удивления замерла. Вот это номер! Он псих? И чего хочет? Изнасиловать? Она опять дернулась, но названый братец продолжал шептать в ухо:

— Кто-то бродит вокруг дома. Мне кажется, это воры… Надо вызвать полицию. Идем в другую комнату, здесь слишком широкий балкон, он легко проникнет внутрь.

Девушка кивнула, и парень разжал руки. Стараясь двигаться тихо и быстро, они переместились в бабушкину спальню. Мири нажала «тревожную кнопку» на пульте сигнализации, а потом подошла к окну. Небольшая вилла, выстроенная как двухэтажное шале, имела просторный балкон, больше похожий на террасу. С него открывался чудесный вид на горы и озеро, стены увивал пасторальный плющ, карабкающийся по шпалерам. Для человека в хорошей спортивной форме не составит никакого труда подняться на балкон второго этажа. На этот балкон выходили французские — от пола — окна небольшой гостиной и спальни Мири, которая имела привычку чуть ли не круглый год спать с открытой дверью. Из окна бабушкиной комнаты тоже просматривалась часть балкона. Мири изо всех сил таращилась в темноту и вздрогнула, когда над ухом братец тихо выдохнул:

— Их двое. Давай двигать вниз… Не знаешь, оружие в доме есть?

— Нет, не знаю. Вряд ли. — Теперь она тоже различила тени, которые уже втягивались в открытую балконную дверь ее комнаты.

Бесшумно ступая, молодые люди уже пошли к двери, но братец схватил ее за руку. Пол в коридоре чуть скрипнул под осторожными шагами. Видимо, грабители не стали тратить время на обыск комнаты Мири и двигались прямо к спальне бабушки. Мири окаменела, но молодой человек не растерялся: он пнул ее под колени и буквально закатил под кровать, потом залез туда же сам и осторожно расправил оборки. Бабушкина кровать была декорирована в викторианском стиле: с пологом и покрывалом в пышных розах.

Мири ничего не видела, но почувствовала, что в комнате кто-то есть. Тихо стукнула дверца резного шкафчика, там бабушка держала всякие милые мелочи: подарки, фотографии, коробочку конфет, украшения.

— Черт, барахла полно, — раздался негромкий шепот на немецком. — Посмотри пока бюро.

— Может, он в сейфе? — спросил второй, переставляя что-то на бюро розового дерева. Мири помнила, что там имеется шкатулка с бумагами и масса других мелких вещей.

— Вряд ли, ее похоронили только сегодня, а комбинацию от сейфа не знает никто. Она хранится в отдельном конверте вместе с завещанием. Не могла она ничего туда положить.

— А если ее в нем и похоронили?

— Идиот? Евреи не хоронят в украшениях.

— Это правильно…

С улицы донесся вой полицейской сирены, и взломщики замерли.

— Сюда едут? — нервно спросил один.

— С чего бы?

— Девчонки в спальне не было.

— Небось кувыркается с этим блондином.

Сирена стихла: полицейские не желали тревожить сон всех окрестных жителей, но зато в окнах замелькали вспышки от их световых сигналов.

— Черт! Точно сюда! Девка небось вызвала, зараза!

Грабители кинулись к двери, парень, тихонько сопевший рядом с Мири, дернулся было вылезать из-под кровати, но Мири вцепилась в него мертвой хваткой и мысленно досчитала до десяти, надеясь, что этого времени ворам хватит, чтобы добраться до балкона. Потом они оба отчаянно рванулись вперед, мешая друг другу, выбрались из-под кровати, стук в двери дома придал им уверенности в том, что помощь близка, и вот они на пороге комнаты Мири. У перил балкона, четкий на фоне отсвечивающего синевой неба, черный силуэт. Мири, забыв об осторожности, бросилась вперед, но братец мастерски подставил ей подножку, и она грохнулась на пол, завопив от боли и неожиданности. Вопль раздался одновременно с выстрелом, Мири осталась лежать на полу, придавленная рухнувшим сверху телом, в комнату ворвались полицейские, один присел рядом с ними на корточки, пытаясь определить, что случилось с людьми, второй выстрелил в пустой уже проем окна и, пригибаясь, выдвинулся на балкон. Снизу донеслась стрельба.

Когда зажегся свет, Мири и блондин, сидящие на полу, очумело уставились друг на друга. Полицейские убедились, что молодые люди живы и невредимы, ловко развели их по разным комнатам и допрашивали по полтора часа каждого. Предъявили для опознания тело, потому что один из грабителей был застрелен. Но ни Мири, ни ее названый братец никогда этого типа раньше не видели. На вопрос, что искали грабители, Мири уверенно ответила, что бабушкины драгоценности и сейф, надеясь найти там деньги. Потом полиция уехала, оставив их ежащимися от холода и нервной дрожи. Мири, оглядев разоренную комнату, где уже успели поснимать отпечатки пальцев и провести небольшой обыск, категорически заявила, что спать здесь не будет. Братец отвел ее в гостевую спальню, горничная Тереза двигалась следом, неся на подносе вино. Выпив второй за день стакан горячего вина, Мири рухнула на кровать и заснула. Последней ее мыслью было, что она до сих пор не удосужилась узнать имя названого братца, который спас ее сегодня.

Глава 4

Она очнулась буквально через пару часов, чувствуя себя на удивление отдохнувшей. Солнце еще не восстало из-за альпийских вершин, и только небо побледнело, обнимая нежным светом темные силуэты гор. Мири вспомнила вчерашний день, села на кровати и в призрачном свете начинающегося утра увидела дремлющего в кресле человека.

Он спал, и лицо его казалось очень юным и безмятежным. Красивый какой мальчик, подумала Мириам. Высокий, с отличной фигурой, светлыми волосами натурального блондина и длинными темно-русыми ресницами. Твердый рисунок нижней челюсти — характер есть, это несомненно, ровная кожа. Просто супермодель или статуя юного скандинавского бога… Мысль о статуях навела девушку на неприятные ассоциации. Она совершенно четко поняла, что рухнула в обморок на кладбище именно в тот момент, когда осознала идентичность происходящего тем фрескам, что успела увидеть в тоннеле. Девочка в кроссовках, стоящая у гроба…. Мысль о том, что несколько дней назад она, Мири, смотрела на картинки — фактически кадры из своего будущего — не желала укладываться в голове. Тем более что следующий кадр выглядел, сколь помнится, и вовсе несимпатично: там присутствовала мерзкая тварь с головой человека и телом змеи… Таких уродов в жизни, понятное дело, не бывает, но все же на душе у девушки было неспокойно. И еще одна мысль мучила ее: убитая горем, она не позвонила Эмилю, и теперь его нет рядом, чтобы разделить с ней боль, поддержать… А в глубине души зудела неприятная мыслишка о том, что он, однако, не звонил вот уже… пять дней. Многовато для влюбленного будущего мужа.

Она вздохнула и решила, что проблемы надо решать по мере поступления. Сейчас нужно сообразить, как зовут этого парня и почему он не отбыл восвояси после похорон, а остался при ней в должности сиделки. Но юноша спал, и ей жалко стало его будить. Какая, однако, бабушка была секретница, с некоторой долей ревности подумала Мири. Трое детей, которым она нашла семьи и в судьбе которых принимала такое участие! С одной стороны — не так много, но с другой… Каждый из них поспешил приехать, чтобы проститься с бабушкой. Это значит, что савта не просто давала деньги на сирот. На каждого из них она тратила время и силы. Думала о каждом ребенке, разговаривала с ними и их семьями. Жаль, что она не познакомила Мири с этими детьми… «Может, боялась, что я стану ревновать, — думала девушка. — И, возможно, так бы и произошло, ведь я единственный ребенок и привыкла, что являюсь для бабушки центром мироздания».

В коридоре послышались шаги, голос горничной, которая что-то возмущенно говорила, Мири не успела испугаться, а молодой человек в кресле успел проснуться. В результате они оба уставились на дверь, которая распахнулась, явив их взорам Эмиля, аккуратно одетого и чисто выбритого, но с некоей тревогой на хмуром челе.

Эмиль быстро окинул взглядом собственную невесту, сидящую на постели, а также расположившегося в кресле юношу; тот сонно моргал глазами, его белая рубашка была помята, а туфли стояли рядом с креслом.

— Кто вы и что здесь делаете? — резко спросил Эмиль, буравя молодого человека сердитым взглядом.

— Это мой брат, — подала голос Мири. — Кстати, здравствуй, милый.

— Здравствуй, — тем же агрессивным тоном отозвался Эмиль. Но Мири тянула к нему руки, а глаза ее стали стремительно наполняться слезами, и вот уже влажные дорожки побежали по бледным щекам, она шмыгнула носом. Эмиль сел на край кровати, девушка тотчас обвила его шею руками и принялась всхлипывать, уткнувшись носом в шею:

— Ты не звонил, а мне было так плохо… Почему ты не звонил?

— Я же не знал, — будущий муж погладил Мири по плечу, немного скованно, потому что из кресла за ним наблюдали голубые насмешливые глаза неизвестного брата, а в дверях торчала, поджав губы, горничная, которой очень не понравилось, как молодой человек без спросу вломился в дом ни свет ни заря.

— Идемте, Тереза, — блондин легко поднялся, надел туфли и направился к двери. — Я помогу вам приготовить завтрак. Всем срочно нужно выпить кофе.

— Выдумаете тоже, месье Анри, — возмутилась горничная. — Повар уж как-нибудь сама справится, а вас я на кухню не пущу, а то опять булочек на всех не хватит.

Ага, подумала Мири, продолжая творчески хлюпать носом, значит, названого братца зовут Анри.

— Не уезжай, пока мы не поговорим, слышишь, Анри? — слабым голосом позвала она.

Он обернулся, кивнул, по губам скользнула улыбка, и он осторожно прикрыл за собой дверь.

Для Мириам следующие несколько минут прошли довольно сумбурно: она не давала и слова вставить Эмилю, размазывая по щекам слезы и рассказывая, как она прилетела из Москвы, и оказалось, что бабушка совсем слаба, и она ни на минуту не отпускала от себя внучку, им так о многом надо было поговорить, а потом она умерла, а похороны — это такой ужас… А ночью, ты только представь! Ночью в дом залезли воры, и если бы не братец Анри! Они стреляли! А потом полиция просто чуть не добила ее своей въедливостью и дурацкими вопросами…

Эмиль оттаял, гладил ее по голове и уверял, что если бы она только позвонила, то он сразу примчался бы… И что впредь он будет сам за ней присматривать и заботиться. И вообще — все эти командировки ужасно вредны для семейной жизни! Надо этот вопрос тщательно продумать, потому что муж и жена должны быть вместе, и жена должна следовать за мужем, а не мотаться невесть где.

В голове Мири звякнул тревожный сигнал. Это что он такое говорит? — возмущенно поинтересовался внутренний голос. Внешне все осталось как было, но внутри она ощутила странное раздвоение. Одна половинка совершенно искренне печалилась из-за смерти бабушки и радовалась, что вот рядом наконец появился кто-то, на чьем плече можно поплакать, и он защитит от всего, убережет, возьмет на себя ответственность… Но какая-то часть Мири смотрела на происходящее словно со стороны, и взгляд этот, отстраненный и насмешливый, подмечал, что Эмиль поворачивается так, чтобы она слезами и соплями не испачкала его пиджак, что ему не нравятся ее опухшие от вчерашних слез глаза, а уж комментируя «жена должна следовать за мужем», внутренний голос разошелся так, что и повторять неудобно.

Голос Терезы за дверью объявил, что завтрак подан.

— Иди, я только умоюсь, я быстро…

Эмиль отправился в столовую. Мири умылась, махнула рукой на макияж — с такими глазами сделать ничего нельзя, нужны компрессы и маска. Поэтому она просто расчесала волосы, встряхнула головой — темные тяжелые пряди упали, затенив лицо. Она переоделась, надушилась и только потом появилась в столовой.

Мужчины завтракали, и Эмиль внимательно слушал рассказ Анри о «внуках» старой Мириам.

— Вам это представляется странным? — спросил Анри.

— Нет, почему же? — Эмиль с аппетитом ел превосходный омлет. — Видимо, она именно так — адресно — понимала благотворительность.

Анри промолчал, но Мири заметила, как застыло на секунду его красивое лицо.

— А чем вы занимаетесь? — спросил Эмиль.

— Я учусь в школе дизайна в Париже, — охотно ответил молодой человек.

Подле стола материализовалась Тереза и положила перед Мири серебряный поднос с листочком бумаги.

— Для вас телефонограмма, мадемуазель Мириам.

— Спасибо, — Мири кивнула, но, прежде чем развернуть листок, добавила:

— Нам нужен еще кофе, Тереза.

— Да, мадемуазель Мириам.

Девушка тихонько вздохнула: до прояснения ситуации прислуга возвела ее в ранг хозяйки дома. Не сказать, что это радует, но что делать… Она развернула листок, пробежала его глазами. Сообщила мужчинам:

— Оглашение завещания состоится сегодня в два часа дня. Нотариус приедет сюда, и я прошу присутствовать вас обоих.

— Обоих? — переспросил Эмиль, и Мири решила было, что он считает неловким собственное присутствие на церемонии, но тут он бросил очередной холодный и подозрительный взгляд на Анри, и девушка догадалась, кто именно лишний. Она не успела ничего сказать, Тереза возникла подле стола с кофейником в одной руке и серебряным подносиком в другой.

— Телефонограмма для месье Анри, — и она поставила поднос подле его локтя.

Тот быстро пробежал глазами листок и насмешливо поклонился Эмилю.

— Я приглашен присутствовать при чтении завещания. А вы?

— Его пригласила я, — быстро сказала Мири, желая купировать конфликт в зародыше. — Мы собираемся пожениться, и это будет правильно.

Анри склонил голову, признавая если не правоту девушки, то ее волю поступать, как заблагорассудится.

После этого за столом воцарилось молчание, и Анри, отодвинув тарелку, поднялся.

— Благодарю тебя за завтрак, сестра. Тереза, передайте повару, что омлет был выше всяческих похвал. А теперь позвольте откланяться. Я вернусь к двум часам. Доброго дня.

И он ушел.

Вот черт, Мири расстроилась. Почему-то ей ужасно хотелось пообщаться с названым братцем, хотя она даже не представляла, о чем будет с ним говорить. Да и вообще — если бы бабушка считала, что у них есть нечто общее, она познакомила бы родную внучку с приемышами гораздо раньше, разве нет?

После завтрака она пошла в кабинет, включила компьютер и проверила почту. Эмиль расположился подле окна и тоже уткнулся в свой ноутбук. Мири писала ответ на одно из писем, когда раздался звонок и безупречно вежливый голос спросил, когда мадемуазель сможет подъехать в полицейское управление? Желательно через час…

— Хорошо, — согласилась Мири, решив не затягивать процесс.

Эмиль настоял, что поедет с ней, он также пытался присутствовать при допросе, но инспектор, удивленно приподняв брови, заявил, что мадемуазель, во-первых, совершеннолетняя, а во-вторых, является потерпевшей, а не обвиняемой, в адвокате не нуждается, а потому будьте добры, месье, подождите в коридоре. Ничего нового это посещение не дало: личность убитого пока не установлена. Мадемуазель уверена, что не видела его прежде? Да, у них есть данные о том, что в ее дом уже пытались залезть не так давно, и в связи с этим возникает вопрос: что такого ценного хранится на вилле? Может, имеет смысл воспользоваться банковской ячейкой?

Мири невольно коснулась ладонью груди, где под блузкой висел медальон, и клятвенно заверила инспектора, что ничего особо ценного в доме нет, а про содержимое сейфа она пока ничего не знает, все выяснится сегодня днем, и тогда, если там действительно окажется хоть что-то, кроме семейных бумаг, — все немедленно отправится в банковскую ячейку… Попросив поставить ее в известность, как только будет установлена личность преступника, девушка выпорхнула из кабинета, подхватила насупленного Эмиля, и они успели выпить кофе перед возвращением на виллу.

Собралось не так много народу: Соня, которая сняла номер в отеле, не пожелав останавливаться на вилле, Анри, невозмутимый и красивый, Мири, Эмиль и нотариус месье Лаваль, он же троюродный дядя Сэмюэль. Нотариус попросил горничную Терезу и повариху зайти в гостиную. Вскрыв завещание, он быстро пробежал его глазами и, найдя нужный пункт, прочел распоряжение выделить той и другой в благодарность за верную службу по симпатичной сумме, а также в качестве подарка горничной — меховую горжетку (норка) и чайный сервиз, а поварихе — обеденный сервиз и все, что она сочтет нужным забрать из кухни, если это не входит в обстановку виллы.

Обе дамы прослезились и, выразив подобающую случаю благодарность, покинули гостиную.

— Теперь вы, господа, — торжественно сказал нотариус и принялся читать завещание с самого начала, как положено:

«Я, Мириам Гринберг, будучи в здравом уме и твердой памяти…»

Мири и все остальные узнали, что Соня получает сто тысяч евро — «на то, что тебе захочется, дорогая». На имя Лилу и Мишеля открыты счета, суммы с которых могут расходоваться на их образование или медицинское обслуживание. Контроль за расходами возлагается на юридическую фирму месье Лаваля и Мири. Анри, как совершеннолетний, получает право распоряжаться деньгами, лежащими на его счете. Сама Мири получает квартиру в Париже и все остальное состояние бабушки, которое выражается… если округлить стоимость ценных бумаг… хотя вы же понимаете, что это не наличные деньги, — нотариус бросил вопросительный взгляд на девушку, и та кивнула. — …В приблизительной сумме в три миллиона евро. Также она получает два конверта: в одном — ключ от сейфа в доме, в другом — ключ от банковской ячейки. Аренда дома во Фрейбурге оплачена до конца года. Вот все, что он имеет сообщить.

Мири удивилась. Она, конечно, знала, что бабушка богата, но все-таки три миллиона — это много. И мама, наверное, обиделась. Она посмотрела на Соню. Та улыбнулась дочери и, перегнувшись через Эмиля, прошептала:

— Я знала условия завещания, она давно мне сказала, так что все нормально.

Однако это было не совсем нормально, и Мири все же показалось, что мать обижена.

Нотариус, тихонько кашлянув, объявил, что каждый получит копию завещания, и он с удовольствием выполнит все необходимые процедуры, раздал всем визитки, настойчиво попросил Мири связаться с ним в ближайшее время и уехал. Анри встал и двинулся следом.

— Анри, я прошу тебя подождать меня в кабинете, — быстро сказала Мири.

Он кивнул и вышел.

— Мама, я чувствую себя дурой, — резко сказала Мири. — И не знаю даже, почему бабушка так сделала.

— И не узнаешь, пока не станешь бабушкой, — хмыкнула Соня. — Многие говорят, что внуки гораздо дороже, чем дети, и более любимы. Поэтому не трать слов. Если я впаду в бедность, то обращусь к тебе за помощью, но пока у меня все очень неплохо. Мы с Джейком купили дом в Малибу. Бабушкины деньги пригодятся, чтобы сделать ремонт так, как я хотела. Если я тебе не нужна, дорогая, то я хотела бы улететь сегодня… сама понимаешь, оставлять мужа одного надолго не годится…

— Да, конечно, — механически отозвалась Мири. Они расцеловались, и мать ушла. Соня уехала на том же такси, что привезло ее из отеля. Она не планировала задерживаться, раз даже машину не отпустила, думала Мири с некоторым раздражением. Впрочем, это глупо — злиться на мать. Они никогда не были близки. Соня родила еще совсем молодой, как старомодно выразилась как-то савта — «принесла в подоле» — и совершенно неразумно отказалась назвать отца ребенка. Бабушка испробовала все, разве только кроме каленого железа, но обычно податливая Соня держалась как партизанка. Мириам воспитывала бабушка, а Соня много лет пыталась устроить свое женское счастье. Работала она финансовым аналитиком в крупной компании, несколько лет назад перебралась в Нью-Йорк, два года назад вышла, наконец, замуж и с родственниками общалась довольно редко.

Мири проводила взглядом такси, выехавшее за ворота виллы, повернулась и встретилась глазами с внимательным взглядом Эмиля. Так, с этим тоже надо что-то делать.

— Я думаю, тебе нужно вернуться в Париж, дорогой, — сказала она.

— И оставить тебя одну?

— Мне потребуется несколько дней, чтобы разобрать вещи, просмотреть содержимое ячейки и сейфа, встретиться с нотариусом и юристами, которые отвечают за счета детей.

— Ты уверена, что хочешь этим заниматься?

— У меня нет выбора. Деньги — это ответственность. А большие деньги — большая ответственность, так говорила бабушка.

Эмиль смотрел на нее с некоторым удивлением. «Чего он, интересно, ждал? — подумала Мири. — Что я все свалю на него? Или просто улизну в Париж, пустив дела на самотек? Смешно».

Будущий муж признал логичность ее доводов, они тепло простились. Мири несколько раз поцеловала его на прощание, а потом, поколебавшись, спросила: может, он полетит утром?

Но Эмиль покачал головой: завтра важная встреча, нужно подготовиться…

— Но я буду скучать, — добавил он. — Позвони, когда будешь выезжать, я закажу твои любимые авокадо и морепродукты.

Когда Мири наконец добралась до кабинета, она обнаружила Анри сидящим в кресле с книгой на коленях. Он листал альбом Гауди.

— Уф, — Мири рухнула в кресло напротив. — Сейчас сдохну. Устала.

— Хочешь выпить? Или кофе?

— Если я выпью еще хоть каплю кофе, у меня случится сердечный приступ. Как бы раздобыть белого вина? И еще я есть хочу! Хорошо бы сыра и оливок.

— Все для тебя, сестрица, — блондин отложил книгу и гибким движением встал из глубокого кресла. — Жди здесь. Кстати, я взял на себя смелость позвонить в одну из охранных контор и попросил их прислать пару амбалов. Один у парадной двери, другой под балконом. Не пугайся, если увидишь.

— Ага, это хорошая мысль.

— Конечно. У меня все мысли хорошие. Вернее, дельные.

И он отправился на поиски провианта.

«Вот странно, — думала Мири. — Вчера я увидела его первый раз в жизни, но такое чувство, что знаю этого парня давным-давно. С ним проще, чем с Эмилем».

Анри и вправду оказался молодцом: он принес вина, персиков, сыра, оливок и еще большую шоколадку. Они ели и болтали. Мири узнала, что он не только учится, но и работает в одной средней руки дизайнерской компании, созданной сплошь молодыми дарованиями, и перспективы свои ребята считают блестящими. В подтверждение своих слов Анри вручил ей визитку, добавив от руки личный номер сотового. Мири тоже дала ему номер телефона и почту, а потом принялась расспрашивать о детях.

— Лилу пятнадцать, но выглядит она совсем ребенком, — говорил Анри, — потому что у нее слабое здоровье. Мишелю десять, но он старается выглядеть младше, потому что чем младше ребенок, тем больше ему прощают. Он малолетний негодяй и либо станет миллионером, либо угодит в тюрьму на пожизненный срок.

— Что ты несешь? — сердито спросила Мири. — Как можно так говорить про десятилетнего ребенка?

— Просто я очень хорошо его знаю, — спокойно отозвался Анри, забрасывая в рот еще одну оливку. — Вот его последняя афера, послушай. В школе, куда он ходит, родители озаботились здоровьем детей и запретили фаст-фуд. Наняли поваров, и те на месте готовят диетические, полезные блюда: салаты, брокколи… Словом, все, что терпеть не могут дети. Мишель сумел организовать контрабандную доставку в школу пиццы, гамбургеров, чипсов и прочего малышового счастья. Сам он ничего не делал: нанял людей и получал с них процент. Денег у него, между прочим, не нашли. Куда дел — не говорит, свиненок.

Мири захихикала, вспомнив симпатичное личико и ямочки на щеках мальчишки.

Анри метнул на нее свирепый взгляд:

— Не вижу ничего смешного. Предыдущее предприятие, которое он провернул, тоже было прибыльным и абсолютно аморальным. Его приятели бой-скауты зарабатывали значки за добрые дела: красили заборы, подстригали лужайки, выгуливали собак. А Мишель собирал деньги с хозяев собак, лужаек и заборов, объясняя, что он казначей, а остальные зарабатывают школе на новый инвентарь. Когда афера вскрылась, инвентарь он школе купил, чтобы замять дело, но, думаю, себе кое-что оставил.

— А что с его родителями? — с любопытством спросила Мири.

— Мать его бросила, потому что ей сказали, что он умственно-отсталый.

— Но как же это может быть? — поразилась Мири.

— Он не говорил до трех лет и практически никогда не играл с другими детьми. Потом малыш объяснил, что играть было скучно и он просто наблюдал и думал.

Мири хотелось узнать историю самого Анри, но тот легко угадал направление мыслей названой сестрицы и быстро сказал:

— Ты не забыла: нам нужно выяснить, зачем приходили воры. Может, хоть в сейф заглянешь?

Мири спохватилась и полезла в карман за ключом от сейфа. Анри хотел уйти, но она велела ему остаться. В сейфе оказались кое-какие семейные бумаги, отчеты по акциям, владелицей которых стала теперь Мири, черный бархатный мешочек с золотыми монетами, некоторая сумма наличных в евро, два кольца и бриллиантовые серьги, папка с бумагами. Мири открыла обложку и прочла на первом листе:

«Отчет детективного агентства “Гардиан” об организации «Мудрость Сиона».

— Ага, — сказала Мири. Анри моментально оказался рядом и, заглянув через плечо, прочел название.

— Это что? — с любопытством спросил он.

— Или я сильно ошибаюсь, или это рассказ про тех самых ребят, что пытались вчера вломиться в дом. А до этого была еще одна попытка ограбления — бабушка говорила.

— А что они искали?

— Н-не знаю. — Мысли Мириам заметались вспугнутыми пташками. Рассказывать про медальон? Вот как-то не хочется. Тогда промолчать и не втягивать мальчишку в это дело.

Но Анри уже с удобством расположился в кресле, сунул в рот кусок шоколадки и открыл папку. Пробормотал: «О, и с картинками!» и углубился в чтение. Мири вздохнула и присоединилась. Из отчета явствовало, что «Мудрость Сиона» — организация, которая ратует за сохранение в чистоте учения иудаизма. Каббала, которая последнее время активно пропагандируется и адептами коей считают себя многие люди, включая Мадонну и прочих суетных фигурантов нашего времени, так вот, каббала есть учение мистическое и практиковать ее должны избранные. То же касается книги Зоар, мудрость которой еще только предстоит открыть. Изучению названной книги общество посвящает много сил, времени и средств, поэтому пожертвования от братьев и сестер по вере приветствуются.

Символ организации: два льва, на спинах которых покоится семисвечник, заключенный в круг.

Перечислялись также имена людей, стоящих во главе организации. Штаб-квартира ее располагается, естественно, в Иерусалиме — где же еще? Но есть отделения и в других странах. В частности, господин Питер Кернер (это он приходил к бабушке и хотел получить медальон, сообразила Мири) имеет свою фирму, расположена она в славном городе Цюрихе, и занимается он благородной посреднической и агентской деятельностью. Налоги платит, проживает по адресу: Цюрих… Не женат, автомобиль номер… марки БМВ. Состоит в клубе аквариумистов-любителей. Религиозные воззрения если и есть, то не афишируются. Часто путешествует, отсутствует по нескольку дней. Для сбора более полной информации нужно дополнительное время.

Некоторое время Мири и Анри переваривали прочитанное, разглядывая приложенные к делу фотографии: Штаб квартира общества в Иерусалиме (вход в весьма облезлое здание, на стене с десяток вывесок с названиями фирм и среди них «Мудрость Сиона»), отделение в Цюрихе (современный бизнес-центр, опять же вход, таблички с названиями компаний), господин Питер Кернер собственной персоной, его машина с ясно читаемым номерным знаком, дом, где он проживает.

— Отчет отправлен по факсу за несколько дней до смерти старой Мириам, — задумчиво сказал Анри. — Ты ничего не хочешь мне рассказать? Если эта контора причастна к двум попыткам взлома, одна из которых со стрельбой, то не должны ли мы отнести папочку в полицию?

— Нет доказательств, что Кернер и «Мудрость Сиона» причастны ко взломам, это только наши предположения.

— Но ты сама, как ты думаешь?

— Я уверена, что это они.

— Да, но зачем? Что такого прятала в доме бабушка? А может, это нечто не в доме, а в той банковской ячейке?

— В доме нет ничего особо ценного, — пожала плечами Мириам. — Не забывай — это арендованное жилье. Да, она привезла кое-какие картины, книги и любимое бюро, но в остальном…

— Мадемуазель Мириам, — в дверях стояла Тереза. — К вам посетитель.

Мириам взяла с подноса визитную карточку и, не веря своим глазам, уставилась на черные буквы: Питер Кернер, консультант и посредник. В углу: семисвечник и львы.

— Вот это да! — Анри потер руки. — Все страньше и страньше! Что делать будем?

Мири лихорадочно соображала, потом резко сказала:

— Делаем так: Тереза, попросите охранника внизу обыскать господина. Если откажется — я его не приму. Если он согласится, то охранник должен подняться с ним сюда, в кабинет.

Горничная сказала: «Да, мадемуазель Мириам» — и ушла.

Девушка обернулась к Анри.

— Бери свой бокал и лезь за портьеру. И если ты хоть звук издашь — наше совместное… — что? Приключение? Расследование? Авантюра? — Если он заподозрит о твоем существовании, то ты уйдешь из моей жизни. Сразу. Общаться будем через адвокатов.

Анри вытаращил глаза, открыл было рот, но потом подумал еще и рот закрыл. Забрал со стола свой бокал и вместе с ним спрятался за плотной и длинной портьерой, которая к тому же частично была прикрыта старинной китайской ширмой.

Мири села в кресло, поправила волосы и попыталась придать лицу незаинтересованное выражение, но тут взгляд ее упал на лежащую на столе папку и фотографии того самого Питера Кернера, который уже поднимался по лестнице. Черт! Она сгребла все в кучу и быстро сунула себе под попу.

Питер Кернер выглядел точно как на снимках: невысокий, лысеющий, худощавый мужчина в приличном, но не шикарном костюме.

Он поздоровался, оглянулся на охранника, который застыл в дверях, и с недоумением взглянул на девушку.

— Здравствуйте, месье, — сухо сказала она.

— Здравствуйте.

— Прошу вас, присядьте, месье Кернер, и расскажите, что вас ко мне привело.

— Видите ли, мадемуазель… — он опять уставился на охранника.

— Надеюсь, вы извините такие меры предосторожности, — сказала Мири холодно. — Но в этот дом дважды за последние десять дней пытались проникнуть грабители. Последний раз они даже устроили стрельбу. Друзья посоветовали мне принять меры. Так я вас слушаю.

— Да-да, я понимаю… В наше время нигде нельзя чувствовать себя в полной безопасности, это печально. Даже в такой, казалось бы, мирной и благополучной стране, как Швейцария. — Он сделал паузу, и поскольку Мири молчала, а уж охранник тем более, то месье Кернер продолжил: — Я являюсь консультантом одного весьма солидного общества — «Мудрость Сиона», — он кивком головы указал на визитную карточку, лежащую на столе. — Так вот, наше общество содействует сохранению культурных традиций и истории народа.

— Я не занимаюсь благотворительностью такого рода, — равнодушно сказала Мири. — Впрочем, если сумма не слишком велика…

— Нет-нет, я пришел не за пожертвованием! Хотя если вы захотите помочь нашим благородным целям, то организация «Мудрость Сиона» будет вам признательна, и, смею уверить, участие в благотворительных программах общества может оказаться весьма полезным. Многое в этом мире по-прежнему зависит от связей и друзей… но сегодня я хотел бы поговорить с вами о другом. Нам стало известно, что ваша бабушка — примите мои соболезнования… — Мири склонила голову. — Так вот, ваша бабушка являлась обладательницей некоторых весьма ценных исторических артефактов. Общество хотело бы приобрести их для сохранения и изучения. В наше время подлинников остается все меньше, и одну из своих задач мы видим в том, чтобы обеспечить артефактам достойные условия хранения, внимание исследователей и, если это важно, — доступ к ним широких масс, желающих приобщиться к древней и великой культуре нашего народа.

— Похвально, — заметила девушка. — Но о чем идет речь? Какие артефакты?

— Ваша бабушка владела так называемой Печатью света. Это небольшой золотой медальон, изготовленный предположительно в пятнадцатом веке на территории Испании. До гонений инквизиции иудеи чувствовали себя там довольно хорошо. Есть данные, что в шестнадцатом веке этот медальон находился у Исаака Лурии… Вам что-нибудь говорит это имя?

Мири пожала плечами:

— Боюсь, я не очень сведуща в истории.

— Это был великий проповедник! Впрочем, возможно то, что он пользовался Печатью света для своих медитаций, — всего лишь красивая легенда. Но, согласитесь, даже если принять во внимание лишь время изготовления медальона, все равно место такого артефакта — в музее, где его могли бы изучать. В свою очередь, мы можем сделать вам весьма щедрое предложение и выкупить артефакты. И, если пожелаете, то ваше имя будет указано рядом с экспонатом, так делают во многих музеях мира…

— Я согласна с вами, что место такого ценного артефакта в музее, — кивнула Мири, и ей показалось, что штора на окне чуть дрогнула. «Убью, если вылезет», — подумала она мимоходом. — Но проблема в том, что среди вещей бабушки я такого медальона не нашла.

— Нет? — расстроенно переспросил Кернер.

— Нет. В завещании подобная вещь не упоминалась. В сейфе его нет. — Девушка махнула рукой на кучку вещей и бумаг, которые даже не потрудилась убрать со стола. — В момент вашего прихода я как раз занималась ревизией его содержимого. Впрочем, есть еще банковская ячейка, ключ от которой оставила бабушка. В банк я поеду… на днях. И, если медальон обнаружится там, мы с вами сможем возобновить наш разговор.

— Благодарю вас! — воскликнул Кернер, прижимая руки к груди.

— Пока не за что. Но знаете, вчера, когда в дом залезли грабители, они успели обшарить ящики бюро в спальне бабушки, и шкатулка с драгоценностями была открыта… Полицейские застрелили одного из грабителей, но второй убежал. Возможно, он успел украсть медальон, и тогда, наверное, мне имеет смысл написать заявление и указать этот артефакт как украденный. Ведь вы уверены, что он был у бабушки?

Питер Кернер молчал.

— Могу я узнать, на чем основывается ваша уверенность, что именно бабушка являлась владелицей медальона? — гнула свое девушка. — Насколько я знаю, она никогда не увлекалась древностями, и если стала бы вкладывать деньги, то уж скорее в полотна импрессионистов или в акции.

Питер Кернер почувствовал, как по затылку противно стекает пот, делая воротничок рубашки неприятно влажным. Вот уж не ожидал, что девчонка такая зараза. Видимо, удалась в бабку.

— Видите ли, наш фонд насчитывает большое количество документов, в том числе архивы еще с довоенных времен… Я, собственно, всего лишь посредник и точно сказать вам не могу, но, видимо, сохранились какие-то сведения…

— А нельзя ли мне ознакомиться с этими архивами? Я хотела бы получить копию документов, на которых основаны ваши предположения. Тем более, что если подавать в розыск, хорошо бы иметь хоть описание предмета. Я его ни разу не видела, и вы оказали бы мне большую услугу, посодействовав в этом.

— О? Да, я свяжусь с руководством и посмотрю, что можно сделать.

— Прекрасно, — Мири очень хотелось пошевелиться, а еще лучше встать и пройтись по комнате. Попа просто прилипла к папке, и неудобно было так, что заныла спина. — Итак, мы договорились, что я проверяю банковскую ячейку и если не нахожу там искомый объект, то считаю его украденным вломившимися в этот дом людьми. И тогда я очень рассчитываю на вашу помощь. Мне нужен рисунок или хотя бы описание медальона. Договорились?

— Да. Конечно, — Питер подобрался, собираясь встать, но девушка быстро спросила:

— А что относительно других артефактов?

— Других? — он растерялся.

— Да. В начале нашей беседы вы сказали, что бабушка владела ценными историческими артефактами. Во множественном числе. Что, кроме медальона, вы имели в виду?

Питер Кернер достал носовой платок и вытер пот со лба. Маленькая ведьма… Не зря Исаак предупреждал, что с ней надо держать ухо востро. Не так она проста, как кажется…

— Собственно, насчет остального у нас точной уверенности нет. Мы полагаем, что у вашей бабушки мог также храниться редкий экземпляр рукописи… называется «Лабиринт Иерихона».

— Какого периода рукопись?

— Боюсь ввести вас в заблуждение… Копия девятнадцатого века с раннего списка, кажется. Но тут мы вступаем в область догадок.

— «Лабиринт Иерихона», — задумчиво повторила Мири, обводя взглядом книжные полки. — Не помню. Но буду иметь в виду. Еще какие-нибудь древности вы рассчитывали здесь найти?

Месье Кернер уставился на девушку с сомнением, заподозрив издевку. Но та взирала на него прямо, поджав губы и выглядела, честно сказать, злющей, как настоящая ведьма.

— Нет… по крайней мере, по моим сведениям. Но, повторюсь, я только посредник. Итак, вы свяжетесь со мной, если… если в вашем наследстве окажется что-нибудь из упомянутых мной артефактов?

— Как только пересмотрю библиотеку и проверю банковскую ячейку, — кивнула Мири. — Хочу вас заверить, что я весьма заинтересована в нахождении упомянутых вами ценностей. Ваше предложение о музее и достойной оплате кажется мне привлекательным, но пока — увы — у меня на руках нет ничего из того, что вас интересует.

Они мило распрощались, и охранник отправился провожать тихонько отдувающегося месье Кернера.

Мири со стоном отклеила попу от пластиковой папки. Встала и принялась сгибать и разгибать поясницу. Анри появился из-за портьеры, поставил бокал на стол и внимательно взглянул на Мири. Его голубые глаза не улыбались.

— Я не знал, что ты можешь быть такой… деловой, — сказал он.

— А чего ты ждал? Мне почти тридцать лет, я зарабатываю на себя со времени учебы в университете, и я не всегда такая идиотка, как когда вешаюсь на шею Эмилю.

— Ты так делаешь, потому что ему это нравится?

— Нет, потому что это нравится мне, — отрезала Мири. — Перестань таращиться на меня, словно я местное привидение, и скажи, что ты об этом думаешь.

— Что если ты хочешь жить долго и счастливо, то тебе лучше продать этим ребятам медальон. Даже если грабители — их конкуренты, все равно опасно держать эту штуку при себе.

— Да-а, — задумчиво протянула Мири. Потом спохватилась и быстро сказала: — Если бы он у меня был, я бы так и сделала. — И, желая увести разговор в сторону, спросила: — Кто такой Исаак Лурия?

— А я откуда знаю? Кто из нас еврей?

— Ну, на данный момент мне это не сильно помогает.

Они помолчали, потом Мири вздохнула и спросила:

— Когда тебе нужно быть в университете?

— Вчера. — Анри ухмыльнулся. — Не волнуйся, я один из лучших студентов, отпрашивался лично у декана, он знал бабушку. Савта не преминула с ним встретиться и даже, кажется, проспонсировала что-то. Так что он закроет глаза на пару дней отсутствия.

— Ладно, тогда сделаем так. Надеюсь, пока они будут ждать моего ответа насчет банковской ячейки и разбора библиотеки, у нас есть немного времени. Сейчас мы идем спать. Лично я просто с ног падаю. Завтра будет трудный день. С утра ты садишься за компьютер и собираешь все, что сможешь найти про Печать света, Исаака Лурию и «Лабиринт Иерихона».

— Ты знаешь, где книга?

— Нет. У бабушки не так много книг, и часть их хранится в квартире в Париже… В любом случае у нее есть каталог, это я знаю точно, сама его дополняла, еще когда в школе училась и на каникулы приезжала. Если найдешь — посмотри. Пошарь по шкафам. А я побегу в банк.

— Возьми охранника.

— Нет… мне нужно будет попасть туда скрытно, оторвавшись от слежки, если «Мудрецы Сиона» ее установили. Нам нужно иметь хоть пару дней в запасе, чтобы понять, что к чему. Пока, братец.

Мири пришла в спальню, минуту посидела на кровати, собираясь с мыслями. «Черт, во что же это я опять влезла?» Тряхнув головой, она прогнала тревожные мысли и отправилась в ванную. Ароматическое масло в воду добавить, негромко музыку включить, письмецо по электронной почте Эмилю написать, понежиться в теплой пене, думая о чем-нибудь приятном. Что такого приятного произошло в последнее время? М-да, ведь не просто ничего, а совсем ничего! Тогда она будет думать о камнях. Их красота вечна и равнодушна, и Мири с удовольствием думала о прекрасных драгоценностях, которые ей довелось держать в руках.

Утром она позавтракала в одиночестве, быстро собрала сумку, вызвала такси и поехала в город. Движение на дороге было не слишком активное, и Мири не составило труда засечь синий «форд», который упорно держался сзади. Она попросила остановить ее у салона красоты и легко взбежала на высокое крыльцо. Помедлила, глядя в стеклянные двери. Отражение не оставляло сомнений: «форд» ткнулся на свободное место в начале улицы. Единственное, что могло бы испортить ее план, — наличие у противника женщины-агента, которая тоже вошла бы в салон. Некоторое время Мири крутилась у стойки администратора, делая вид, что изучает список услуг и раздумывает, чего ей хочется, и наблюдала за улицей. Из машины никто не вышел: видимо, наблюдатель — мужчина. Тогда она перегнулась через прилавок и, сделав большие глаза, попросила позвать менеджера.

Менеджер Гийом — воплощение всех возможностей сегодняшней косметологии, ухоженный, изысканный и тонко чувствующий гей — пригласил Мири в свой кабинет. Честно, она не сама придумала план, который в двух словах изложила Гийому, просто вычитала в каком-то детективе, который любезно дал ей сосед в самолете. Книжка была дурацкая, но вот поди ж ты, кое-что пригодилось. Мири заявила, что у нее некоторые проблемы… скоро замуж, жених ревнует, не исключено, что он следит за ней, а ей, Мири, нужно уладить кое-какие старые дела. Ну, вы же понимаете, правда? Гийом, широко открыв подведенные глаза, закивал. Два часа времени — вот все, о чем она просит. Если кто-нибудь будет звонить, нужно сказать, что она на процедуре, пусть оставят сообщение. Само собой, она оплатит эти два часа — ведь в бухгалтерии все должно сойтись. Менеджер был не просто геем, в данный момент он переживал состояние романтической влюбленности. Он чуть не прослезился и разрешил Мири переодеться в своем кабинете, лично наложил макияж, принес парик и покачал головой:

— На ваши волосы парик не сядет.

— Режьте.

— Что вы, мадемуазель!

— Отстригите длину, а когда вернусь, мастер закончит и сделает средней длины стрижку.

Гийом всплеснул руками, воскликнул: «Ах, как романтично!», опять прослезился и обрезал густые темные локоны по плечи. Натянул парик, превратив Мири в светлую шатенку. Она переоделась и покинула салон через служебный вход.

Мириам добежала до автобусной остановки и поехала в банк. Она старалась не слишком озираться, но вроде слежки за ней не было.

Управляющий банком, к которому Мири привели, когда она продемонстрировала ключ от ячейки, уставился на девушку с большим сомнением.

— Не заставляйте меня снимать парик, месье, — быстро сказала Мири. — И у меня мало времени. Вот ключ, вот документы, вот я — не слишком похожа на фото, но ведь у нас брали отпечатки пальцев, не так ли? Я помню, вы рассказывали бабушке про новую систему безопасности.

Управляющий передумал вызывать полицию, убедился, что компьютер признал отпечатки, и удалился, оставив Мири наедине с ячейкой. Она открыла и выдвинула ящик. Само собой, медальона здесь быть не могло, но кто знает, что еще спрятала бабушка. Так, смотрим.

Документы на акции, на недвижимость, еще какие-то ценные бумаги.

Еще один мешочек с золотыми монетами.

Генеалогическое древо семьи Легерлихт.

Мириам в недоумении уставилась на плотный лист, расчерченный веточками и стилизованными листочками. Фридрих фон Легерлихт был третьим мужем бабушки… Был он австрийцем, красавцем и находился на дипломатической службе. И как представитель дипкорпуса направлен был в командировку в Советский Союз. Савта отправилась в Москву вместе с ним. Тогда это приравнивалось практически к гражданскому подвигу: поехать в советскую Россию вслед за мужем! Там же коммунисты, там пустые магазины и тотальная слежка! Но Мириам ни разу не пожалела о своем решении. Контингент в посольстве был в основном молодой, они устраивали балы, по мере возможности путешествовали и активно изучали богатейшую культуру страны, куда привели их служба и судьба. Дочка Соня ходила в русскую школу, что позволило ей потом стать отличницей в школе австрийской.

Мири помнила Фридриха Легерлихта. Красивый, подтянутый старик, с аристократическими манерами. Он был добрый, любил спорт и охоту. Фридрих Легерлихт погиб, катаясь в Альпах на горных лыжах: попал под лавину. И было это больше десяти лет назад. Его младшая сестра, весьма почтенная старушка, приезжала на похороны бабушки, очень тепло разговаривала с Мири. Но почему их генеалогическое древо хранится в сейфе? Взгляд ее упал на одно из имен в вершине дерева. Карл фон Райнц? Не может быть! Не это ли имя бабушка называла, рассказывая о медальоне? Это нужно обдумать не спеша, в спокойной обстановке и без этого дурацкого парика! Она покрутила головой; в плотно натянутой светлой шевелюре было жарко и неудобно. Мири торопливо убрала документ в сумку, закрыла ячейку и покинула банк. Села в автобус и проделала обратный путь до салона. Она уложилась в полтора часа! Запыхавшись, Мири плюхнулась в кресло парикмахера, попросила что-нибудь сделать с волосами и еще водички. С наслаждением пила холодный «Эвиан», когда в дверях зала появилась администратор:

— Да, мадемуазель только что вышла из ванной, сейчас, — она протянула трубку девушке.

— Да? Я слушаю, — сказала Мири, обмирая от любопытства. Но в трубке раздались лишь короткие гудки. Она пожала плечами, откинулась в кресле и вопросительно взглянула на мастера, который, не веря своим глазам, осторожно перебирал пальцами неровно обрезанные пряди волос.

Глава 5

Мири вернулась на виллу с идеально уложенными волосами и полным сумбуром в голове. Что значит это древо? Память не может подвести, Мири прекрасно помнила имя немецкого историка, которое назвала бабушка, когда рассказывала о медальоне: Карл фон Райнц. Она достала из сумки свернутый в трубку лист, расправила его на столе и прижала углы, чтобы не сворачивался. Так и есть: вот имя, и от него нет веточек — Карл умер бездетным. Но у него должен быть племянник, мальчик по имени Клаус… Имя Клаус, написанное в листочке рядом с Магдой, Эрикой и Эльзой, развеяло остатки сомнений. Получается, что бабушка вышла замуж за представителя того же рода, к которому принадлежал ее детский приятель. Дальнего представителя, но все равно странно… Мир тесен, или она так подгадала? Невозможно, сама ведь говорила, что желание узнать что-то о Клаусе возникло не так давно. Значит, брак с бароном Легерлихтом был случайностью. Помнится, бабушка всегда вспоминала его с теплотой, он был добрым человеком и любил ее без памяти.

Мири представила себе фрау Легерлихт, какой видела ее на похоронах. Милая, вполне активная и, несомненно, в здравом уме, но все же старенькая. Так что контакт через электронную почту, скорее всего, отпадает, а по телефону как-то даже неудобно. Значит, надо ехать в Австрию. Адрес фрау она узнает без проблем. Но сперва надо бы выяснить, что там накопал Анри, и отослать парня обратно в университет.

Мири попросила Терезу подать обед через час и отправилась в кабинет. Анри опять спал в кресле. Интересно, как часто этот парень добирается до кровати, подумала Мири. Она увидела на столе стопку отпечатанных листов, там мелькали иудейские имена, и она тихонько придвинула стопку к себе. Но на столе кроме бабушкиного компьютера стоял и открытый ноутбук. Она тронула пальцем панель управления, и экран ожил, явив ее глазам серию изображений. Одно и то же здание, но вписанное в разные ландшафты: городской квартал, парк, сельская местность. Но что это за здание? По виду несколько похоже на обсерваторию, но зачем в городском квартале обсерватория? Может, храм?

Она тронула картинку, и по экрану поплыли крупные планы. Ах вот оно что! Это школа. Предсказуемый на первом этаже спортзал и столовая, немаленький зимний сад. Выше — кабинеты. Вместо лифта — идущие по спирали пандусы и лестницы. Верхний этаж занят неким интерактивным пространством. Купол мог использоваться как экран.

— Это школа, — донесся из кресла сонный голос.

— Я догадалась!

— Не очень круто, да? — он завозился, принимая вертикальное положение. Подался вперед и пробежал пальцами по клавиатуре. Замелькали невероятные интерьеры. — Сперва я делал сказку. Вот так и еще круче… А потом поехал к матушке Мари хвастаться. Она похвалила, но потом спросила, во сколько обойдется строительство такой прелести. Французы — очень практичные люди. Если хочешь увидеть воплощение своей идеи — не забудь рассчитать ее стоимость. Тогда я начал все с начала. Стал изучать материалы, стоимость земли, коммуникаций. Этот проект просчитан до цента. Он экологичен, позволяет тратить мало электричества, и даже зелень для школьной столовой можно выращивать в зимнем саду. Огородничество позволит познакомить учащихся с основами биологии и химии в их прикладном значении.

Я делаю этот проект в качестве курсовой работы, но, честно сказать, надеюсь продать его и получить деньги. Ну, и пользу некоторую принести, опять же, — добавил Анри несколько смущенно.

— Здорово! Мне нравится… — Мири взглянула на названого братца с невольным уважением. — Теперь рассказывай, что узнал о нашем деле.

— Сперва ты скажи: нашла медальон или книгу?

— Нет, — Мири покачала головой. — Там только документы… семейные и финансовые. Так чем ты тут занимался полдня? Спал?

— Вот, — он кивнул на пачку листов. — Распечатал все, что смог найти про лабиринт, Лурию и остальное.

— Это потребует времени. Давай итог. Кратенько.

— Исаак Лурия почитается как святой. Он жил в шестнадцатом веке. Родился и умер в Иерусалиме, но большую часть жизни провел в Каире. Не оставил никаких письменных работ, но был визионером, и за ним, как за Христом, записывали ученики. Отшельничал, практиковал каббалу, мог вызывать души умерших и беседовать с ними.

— Интересно, но непонятно, к чему это все. А Печать света? Есть что-нибудь?

— Нет.

— Что, вообще ни слова?

— Ни единого. Есть, правда, упоминание о Звезде света, или Путеводной звезде, но это не то…

— А что за звезда? — рассеянно поинтересовалась Мири, набирая на компьютере Austrian airlines.

— Драгоценный камень, сапфир. Ну, сказка очередная.

Руки Мири замерли над клавиатурой. Полтора года назад один из камней, которые многие считали сказкой, стал причиной смерти нескольких человек. Ей самой чудом удалось избежать гибели.

— Ты распечатал данные о нем? — что-то шевельнулось в памяти, она читала про некие камни…

— Нет, — он пожал плечами. — Говорю же, это сказка.

— А не упоминался ли в этой сказке некий Жан Батист Тавернье?

Анри уставился на нее, приоткрыв рот.

— Та-ак. Ясно. А тебе в детстве не говорили: мол, сказка — ложь, да в ней намек? — Мири вернулась к сайту авиакомпании.

— Понял, виноват, исправлюсь. Тут тебе, между прочим, факс от того типа, что приходил.

— Клади в общую стопку, потом посмотрю, сейчас некогда. А что с «Лабиринтом Иерихона»?

— В этом доме книги нет, в каталоге нет. В Интернете такая рукопись упоминается, но тоже как нечто полулегендарное, неизвестно, сохранилось или нет. Есть какие-то неполные копии. Это я распечатал. Ты куда это собралась? — спросил он, заглядывая в монитор.

— В Австрию. Семейные дела. Надо выполнить кое-какие распоряжения бабушки. Она хотела, чтобы ее старая приятельница и родственница получила один из натюрмортов. Письмо с распоряжениями, кому что подарить, было в банковской ячейке. Надо сделать это быстро, пока та бабулька еще жива и может получить удовольствие от натюрморта или от суммы, которую она за него выручит.

— Думаешь, это типа материальная помощь?

— Мне так кажется, — врала Мири, глазом не моргнув. — А ты возвращаешься домой. Как только я разгребусь с делами о наследстве, приеду в Париж и созвонимся, ок?

Анри посмотрел на сестру внимательно, потом пожал плечами:

— Как знаешь.

К тому моменту как Мири побросала в сумку несколько необходимых вещей, он принес еще пару листов текста:

— Легенда о Звезде света.

— Спасибо, братец. У меня хватит времени пообедать. Пошли?

Они поели, и Мири, попрощавшись с Терезой и предупредив, что вернется, скорее всего завтра, направилась к двери.

— Ничего не забыла? — невинным тоном поинтересовался Анри.

— Да нет вроде. А что?

— Да так. Думал, может, натюрморт возьмешь, раз уж бабушка его завещала.

— Черт! — воскликнула Мири. Про себя она высказалась еще хуже. — Хороша бы я была, опомнившись в самолете! Спасибо, братец.

Делая вид, что не замечает его пристального взгляда, она отправилась в кабинет, сняла со стены натюрморт Питера Класа[3], бережно упаковала, прихватила документы на картину, чтобы не конфисковали на таможне, и уже направилась к двери, когда Анри преградил ей дорогу.

— Чего тебе? — не слишком любезно поинтересовалась Мири.

— Как долго ты собираешься делать из меня дурака? — так же хмуро спросил братец. — Я видел на тебе медальон, рисунок которого прислал Кернер. Там, на кладбище, и потом вечером. Прежде этот золотой кружок всегда носила бабушка. Я дизайнер, неужели ты думаешь, я мог не узнать рисунок медальона? И я понимаю, что ты едешь в Австрию искать что-то еще из артефактов, за которыми гоняются ребята из «Мудрости Сиона». Думаю, либо камень, либо книгу.

Некоторое время молодые люди молча мерили друг друга мрачными взглядами. Потом Анри отступил от двери и сказал:

— Иди. Но если уйдешь, ничего мне не сказав, впредь общаться будем только через адвоката.

Вот негодяй, подумала Мири, с удивлением чувствуя большое расположение к этому нахальному юнцу с твердым ртом и наглыми голубыми глазами. Прикинув, что ей все равно понадобится помощник, она решила, что в любой момент сможет отстранить братца от поисков, чтобы уберечь от возможной опасности, а пока…

— Я надеюсь узнать хоть что-то о том, почему вокруг нас заварилась вся эта каша. Она может что-то знать о смысле происходящего… Спрошу об артефактах. Надо как-то добывать информацию, не хочется быть марионеткой или жертвой «Мудрецов» с криминальными наклонностями.

Анри кивнул, улыбнулся и открыл перед ней дверь.

— Из-за тебя я опоздаю в аэропорт, — буркнула Мири.

— Полетишь следующим рейсом, зато с чистой совестью, — ответил он, увернулся от пинка и, посмеиваясь, ушел в дом.

По дороге Мири выяснила у адвокатов адрес фрау Легерлихт, позвонила старушке и предупредила о своем визите. Глядя на картину, она подумала, как отнеслась бы савта к разбазариванию семейного имущества в целях удовлетворения беззастенчивого любопытства. Потом вспомнила о найденном в сейфе мешочке с монетами. Золото — универсальная валюта, а кроме того, об этих монетах не упоминается в завещании, т. е. они не облагаются налогом и реализовать их можно в любой момент. Похоже, бабушка тоже считала, что деньги могут понадобиться внезапно и лучше быть готовой ко всему. И вообще, если она назначена хранительницей, то хотелось бы выяснить — чего именно!

Сидя в самолете, Мири пыталась привести мысли в порядок, но они расползались бешеными зигзагами, и в конце каждого маячил здоровенный вопросительный знак. Каким образом общество под названием «Мудрость Сиона» может охотиться за медальоном, полученным от немецкого аристократа? Может, они не знают, что дети обменялись амулетами, и ищут тот, что савта отдала мальчику Клаусу? Н-е-ет, минуточку! Питер Кернер ясно сказал: золотой медальон. И, кстати, что он там прислал? Мири зашарила в сумке, вытащила папку и, найдя нужный лист, уставилась на черно-белое изображение. Ну, тут нет никаких сомнений — это тот самый медальон, который савта вручила ей перед смертью. Значит, «Мудрость Сиона» ищет именно его. Может, они все же не знают о подмене? То есть, опираясь на найденный у рабби документ, думают, что этот медальон и есть тот — изначальный? Что-то голова идет кругом. Собственно, для нее безразлично, кто и где напутал, главное — убедить этих господ, что она, Мириам, совершенно ни при чем, ничего не знает, не ищет и не хочет.

За время недолгого перелета Мири успела прочитать кучу надерганных из Интернета материалов, после чего голова у нее пошла кругом окончательно.

Данные об Исааке Лурии, легенда о Тавернье, который получил некий камень в подарок от индийского раджи за то, что спас раджу на охоте. Рукопись под названием «Лабиринт Иерихона», в которой кто-то подробно рассказывал о структуре и принципах постройки древнего города. Слова бабушки о том, что медальон — это ключ от какого-то города, где хранится счастье человеческое. Мешанина исторических данных и легенд, из которых не понятно ровным счетом ничего.

Фрау Легерлихт любезно согласилась принять Мири, хоть и не скрывала удивления от неожиданного визита девушки. Старушка обитала в солидном доме времен империи в одном из тихих и зеленых кварталов Вены. Мири оглядела небольшую гостиную и решила, что квартира, пусть и невелика, но в хорошем состоянии: прекрасная лепнина на потолке, качественная мебель, вон тот буфет — явно старинный, да и горка в углу полна изысканного старинного фарфора. Вся обстановка чудесно подходила хозяйке квартиры. Пожилая дама смотрелась хрупкой фарфоровой статуэткой, помещенной среди антикварных вещей.

Фрау Легерлихт предложила приготовить кофе и поставила на стол вазочку с печеньем. Мири, не дожидаясь вопросов, изложила придуманную историю про письмо, оставленное бабушкой в сейфе. Якобы она просила передать кое-что на память друзьям, после чего вручила фрау Легерлихт натюрморт. Пожилая леди выглядела несколько удивленной, но высказала подобающую случаю благодарность. Мири осторожно намекнула, что полотно в случае надобности можно продать за неплохие деньги; вот документы, и если обратиться к экспертам… Фрау сдержанно улыбнулась и перевела разговор на другую тему.

После обмена светскими репликами Мири перешла к интересующему ее вопросу:

— Знаете, в бумагах у савты я нашла любопытный документ, — она предъявила лист с генеалогическим древом.

— Да-да, я помню это древо. Ваша бабушка получила его от меня. Она увидела как-то оригинал и попросила копию. — Фрау осторожно встала и направилась к дверям в дальнем конце гостиной. Массивные дубовые двери распахнулись неожиданно легко, и с уст Мири сорвался возглас удивления. Кабинет оказался больше гостиной. Высокие потолки вплотную подпирались солидными книжными шкафами. Подле окна нашлось бюро и кресло розового дерева. Фрау опустилась в кресло, поставила ноги на скамеечку и указала Мири на стену напротив. Единственную не занятую шкафами часть стены от потолка почти до пола покрывали рамки. Здесь были и старинные документы, и фотографии, и несколько картин. Мириам с любопытством разглядывала черно-белые снимки усатых господ, которые могли похвастаться военной выправкой и живописными мундирами. Им соответствовали дамы с высокими прическами и пышными юбками. Среди более современных цветных фотографий Мири с удивлением узрела собственную счастливую рожицу под академической шапочкой: снимок сделан в день окончания университета.

— Обещайте прислать мне вашу свадебную фотографию, милая, — сказала старушка, с нежностью глядя на теснившихся рядом предков и потомков.

— Если выйду замуж, то непременно, — отозвалась Мири и сама мимоходом удивилась этому «если».

— Скажите, фрау Легерлихт, а когда было нарисовано… создано это древо?

— Давно. Еще до Второй мировой войны. Многие понимали, что времена наступают смутные, и хотелось как-то сохранить память… Его составил по архивным документам мой отец.

— Хорошо, что у бабушки оказалась копия, написанная на современном языке. Этот готический шрифт очень красив, но его очень трудно читать, — заметила Мири, разглядывая висевший на стене оригинал.

— Да-да, тут я согласна. Копию сделал герр Рольф, как раз для удобства.

— А кто такой герр Рольф?

— Этот господин пришел ко мне несколько лет назад. Он историк, служит в каком-то из берлинских музеев. — Фрау заколебалась было, но потом все же продолжила: — Мне показалось, что он несколько… что слишком много внимания он уделяет славному прошлому германского народа. Впрочем, история всегда повторяется и, говорят, такие взгляды опять в моде.

— Теория превосходства арийской расы? — насмешливо спросила Мири. Фрау промолчала, и девушка сочла нужным добавить: — Я, к сожалению, не знаю своего отца… но моя мама еврейка, а этот народ известен тем, что возводит собственную избранность в принцип исторического факта и кладет его же в основу религии и мировоззрения, так что не мне судить… Просто я считаю, что каждому надо воздавать по делам его, а не по наследию предков. И уж тем более не по крови.

Фрау улыбнулась, как показалось Мири, несколько снисходительно, и продолжила рассказ:

— Так вот, герр Рольф интересовался историей нашего рода, особенно истоками и периодом двадцатого века.

— А что там с истоками? — спросила Мири, склонив голову и разглядывая неудобочитаемую готическую вязь. — Короли, герцоги?

— Мы в родстве с Габсбургами, — гордо сказала фрау Легерлихт. — Той ветвью, что дала короля Рудольфа Второго. Он правил Священной Римской империей во второй половине шестнадцатого — начале семнадцатого века.

— Э-э… — показывать свою историческую дремучесть не хотелось, но Мири все же переспросила: — Римской империей? Разве к шестнадцатому веку она уже не того…

Старушка улыбнулась снисходительно:

— Конечно, это всего лишь громкое название, призванное подчеркнуть преемственность, традиции и прочие полезные для государства вещи. Фактически это были германские земли, Венгрия, Чехия, Австрия.

— Ага, понятно!

— Так вот у короля Рудольфа было пять братьев, от одного из них и идет наш род.

— Это круто, — заметила Мири. — И знаете, обидно, что в двадцатом веке многие ветви закончились. Люди не оставили потомков.

— Это было непростое время, — вздохнула фрау Легерлихт. — Две войны за один век. Многие погибли, кто-то остался бездетным, кто-то не рискнул рожать больше одного ребенка. У меня самой только одна дочь и один внук… Зато правнуков — четверо, — она с улыбкой взглянула на фото, где толпились вокруг праздничного стола члены ее семьи.

— Да… А вот смотрите, здесь тоже было четверо детей, еще до Второй мировой: три девочки и мальчик. Их отец Пауль постарался. А их дядя — Карл фон Райнц — умер бездетным. Братья — а такие разные.

— Они жили в Моравии, — сказала фрау Легерлихт задумчиво. — Я знаю, потому что Карл приходил в наш дом, когда они с Клаусом перебрались в Прагу.

— У него был сын?

— Нет, нет, я говорю о племяннике, потому что Карл фон Райнц взял его на воспитание. Как я понимаю, семья Клауса жила небогато, и они не могли дать детям подобающее образование. Для девочек это было не так уж важно тогда, но вот у мальчика не было бы будущего… И Карл взял племянника на воспитание. Карл фон Райнц был ученым, историком… он много работал, и его очень уважали. Кроме того, он располагал весьма крупными средствами. Наша семья жила тогда в Праге, мой отец занимал солидное положение в обществе, часто устраивал обеды и званые вечера… бывал на них и Карл фон Райнц. А Клауса отправляли к нам в детскую. Я не очень хорошо его помню… замкнутый был мальчик. Позже Карл перебрался в Кенигсберг, что-то там исследовал. А потом началась война, Кенигсберг бомбили, затем город отошел России. Там они оба — Карл и Клаус — и сгинули. Впрочем, я не исключаю того, что Клаус выжил. Возможно, у него и дети есть. Но получить какие-либо сведения из Советского Союза было невозможно.

— Ага, — пробормотала Мири, лихорадочно пытаясь сообразить: что, если у Клауса действительно родились дети, и он, допустим, рассказал им семейную легенду. И что? Кто-то решил вернуть себе легендарное арийское наследство? А куда, позвольте спросить, тогда делся тот серебряный медальон? Мири так глубоко ушла в эти мысли, что едва не подпрыгнула, услышав голос фрау:

— Вы тоже интересуетесь генеалогией?

— Скорее, это генеалогия интересуется мной, и весьма настойчиво, — пробормотала Мири и уже громче сказала:

— Генеалогия часто связана с легендами, а это мне всегда казалось интереснее, чем просто выяснения, кто кого родил. В вашей семье, наверное, тоже есть такие семейные предания?

— Конечно! Герр Рольф ими очень заинтересовался. И был так любезен, что прислал мне экземпляр своей книги.

— Книги? — Мири удивилась. Почему-то она решила, что историк был липовым и ходил к старушке с намерением разжиться какими-нибудь секретами. Но если он написал книгу, то… то у нее, Мириам, начинается паранойя.

— А можно посмотреть на эту книгу? — спросила девушка.

— Почему же нет? Вон тот шкаф, третья полка.

Мири послушно направилась туда, куда указывала сухонькая ручка фрау. Полки этого шкафа отличались большой пестротой: здесь аккуратно стояли романы, детективы, современные книги по политике и истории — видимо, то, что покупала и читала сама фрау.

Мири легко отыскала довольно солидный том, обложку украшали щиты с геральдическими зверями. Назывался труд герра Рольфа претенциозно: «Мифология германской культуры: прошлое или будущее?». Надо почитать, решила Мириам.

— Скажите, а в вашей библиотеке, — она широким жестом обвела комнату, — нет ли, случайно, каких-нибудь старых книг о лабиринтах?

— О лабиринтах? — удивилась фрау. — Собственно, есть… то есть была книга. Называлась «Лабиринт Иерихона». Старинная, в деревянном переплете. Она хранилась у брата, но после его смерти ваша бабушка вернула ее мне… — фрау сделала паузу, но Мири молчала, ожидая продолжения. — Однако несколько лет назад я продала книгу…. Хотелось съездить к сестре, она живет в Бразилии, ремонт нужно было сделать.

— Да, ремонт нынче дорог, это точно, — закивала Мири. — А кому продали книгу?

— Имени покупателя не знаю. Аукцион был организован через Интернет. Так мило, мне даже не пришлось никуда ехать. Представитель аукционного дома принес свой собственный ноутбук, так как на моем компьютере нет специальной защиты… так он объяснил. Торги заняли совсем немного времени, и я осталась вполне довольна результатом.

— Понятно, — протянула девушка. — А скажите, услугами какого аукционного дома вы пользовались? Понимаете, — торопливо добавила она, — всегда хорошо иметь сведения о проверенной компании, тем более если они так заботятся о безопасности, что и связь у них защищенная.

— Тут я с вами согласна, рекомендации друзей сильно облегчают жизнь. — Фрау протянула тонкую руку, почти не тронутую артритом, открыла ящичек изящного бюро и извлекла на свет шкатулку. Красное дерево и бронза, решила Мириам, с интересом разглядывая цветочный орнамент на крышке. Полудрагоценные камни, стекло, эмаль. Модерн, начало двадцатого века. Какая чудесная вещь!

— Прелесть какая! — воскликнула она вслух.

— Правда? Вам нравится? — фрау погладила узор на крышке. — А ведь это подарок вашей бабушки. У нее был прекрасный вкус.

— Это точно, — кивнула Мири, проглотив комок в горле. «У бабушки был не только вкус. Савта Мириам обладала также добрым сердцем и острым умом. Как же мне ее не хватает!»

Фрау Легерлихт перебрала хранившиеся в шкатулке визитки и нашла нужную:

— Вот, прошу.

Мири сфотографировала данные аукционного дома на телефон, а потом спросила:

— Скажите, а вы слышали когда-нибудь о Печати света, или Путеводной звезде?

— Нет, — старая дама покачала головой. — Это словно названия элитных сортов роз… или зеленого чая. Но мне они ровным счетом ничего не говорят.

1602 год

— Ты не найдешь Золотой город, государь.

Император Рудольф рассердился. Сердился он с удовольствием, и многие при дворе боялись его вспышек, зная, что они легко переходят в болезненное состояние, когда император не контролирует себя. Он мог приказать казнить вчерашнего любимца, а на следующий день требовал его к себе и, узнав, что натворил, впадал в депрессию и бывал искренне опечален. Чопорная Вена угнетала его, и он переехал в Прагу, где нашел то, что помогло ему продлить свой век: скромный двор, ученые занятия и раввина Льва Бен Бецалеля в качестве лекаря и собеседника. Когда конь императора взбесился, раввин не побоялся подойти к обезумевшему животному и усмирил его. Рудольф доверял старому иудею и только из его рук принимал лекарства, не без оснований предполагая, что многие в империи мечтают отравить его. И все же болезнь медленно, но прогрессировала. Иной раз приступ монаршего гнева заканчивался припадком, который до смерти пугал придворных, ибо Рудольф бился в страшных конвульсиях, и многие шептались, что император одержим дьяволом.

Сейчас его гнев только начинал закипать. Он ходил по комнате, и воздух, потревоженный резкими движениями, колебал пламя свечей.

— Как смеешь ты, подлый, говорить мне такое? Я император Священной римской империи! — тучный Рудольф задыхался на ходу, слова набегали одно на другое. — Я собрал при дворе всех величайших астрологов и алхимиков современности! Здесь, именно здесь, в Праге, находится сейчас центр Вселенной! Как смеешь ты сомневаться? Не ты ли говорил, что место это особое?

— Да государь, — отозвался стоявший подле окна старик. Пока император расписывал свое могущество, он время от времени поглядывал в окошко. Там мерцали огоньки города. Город был стар и грязен уже сейчас и вряд ли когда-нибудь был новым и чистым. Города не как люди, у них нет периода детства и юношеского беспечного расцвета. И виной тому, конечно, люди. Сколько жил на свете раввин Лев Бен Бецалель, столько удивлялся тому, как человек — будь он хоть самым бедным иудеем, хоть императором Рудольфом — умеет так испортить все, к чему прикасается. И в то же время только человеку дал Бог разум, величайший дар… который люди тоже умудрились превратить в проклятие.

«Я старею, — грустно сказал себе раввин, — старею и начинаю ворчать». Он прислушался с голосу императора. Так и есть: одышка усиливается, речь все менее связная; если поднять на него глаза, то зрелище будет не из приятных: брызжущий слюной отечный толстяк с выпученными глазами.

— Господин, вы принимали сегодня лекарство?

Император осекся, несколько мгновений хлопал глазами, потом, попятившись, рухнул в кресло и пробормотал:

— Разумеется.

— Нужно увеличить дозу, государь. Теперь три раза в день по четыре капли. С водой, а не с вином.

Рудольф сморщился. Но прежде чем он начал опять жаловаться на горечь лекарства, раввин тем же ровным голосом спросил:

— Как ваш старший сын, император?

— Получше. Но он все же… я решил отослать его в провинцию. Свежий воздух и все такое.

— Это мудро. Только приставьте к нему верного человека, чтобы тот сумел предотвратить очередное безумство.

— За что проклят мой род, Махарал? Я полюбил девушку из незнатной семьи, дочь моего антиквара. Неужели это такой страшный грех? Просто хотеть немного счастья? Катерина родила мне детей… и в старшем сыне я вижу свою болезнь, только усилившуюся многократно. Когда у него случился первый припадок и он убил того бедного мальчика, я поклялся себе не жениться. Государство не должно получить безумца на престол. Пусть лучше род мой угаснет.

— Это было мудрое решение императора, — пробормотал старик.

— Но за что, Махарал? Иезуит, отец Иоанн, твердит, что то есть Божья кара за грехи. Чем я так провинился? Вся жизнь моя — в служении государству, ибо я читал труды Аристотеля и Макиавелли и я знаю, что пусть власть и дана нам Богом, но задача монарха — быть пастырем и отцом для народа своего. Для вящей славы своей империи я ищу истину! Философский камень, буде моим придворным удастся отыскать его, навсегда решит проблему денег и пустой казны. А Золотой город? Что ты молчишь, Махарал? Ведь если я найду дорогу туда, то Римская империя станет самой могущественной и процветающей державой!

— Но что, если цель не в этом?

— Ты обвиняешь меня во лжи? — в эту минуту простого удивления император был гораздо более величествен, чем когда извергал на приближенных желчные потоки своей нездоровой ярости.

— Нет, мой император. То, что ты говоришь о своей цели, несомненно, потому что я знаю твою душу: она благородна, и ты истинный рыцарь и защитник своей империи. Но выслушай меня, — рабби Лев, бросив еще один взгляд в окно, на темный город, где почти пропали огни, сделал шаг вперед. Видя, что старик тяжело опирается на палку, Рудольф махнул рукой, и тот, благодарно кивнув, опустился на лавку.

— Ты почтил меня дружбой, и я горжусь ею. Я знаю, что помыслы твои чисты и ты радеешь об империи. Но те, кто скрыл город, могли думать иначе. Что, если не ради одной империи дожидается он своего часа?

— Не ради одной империи? — удивленно повторил император. — Но ради чего?

— Не знаю… Но есть такое учение, оно говорит, что каждый человек, сам, должен искать свой путь в Золотой город. И дорога туда ведет через размышления и познания, праведность и мудрость. По этой дороге не сможет пройти империя… только человек. Каждый должен идти сам.

— Но если я дойду? — Рудольф подался вперед. — Если я отыщу Золотой город… Мне придется самому сражаться с Фафниром, если я буду один?

— Наверное, — ответил раввин. Ему было грустно. Он знал, что император, несмотря на бешеный нрав, неплохой человек и очень образованный. Но объяснить ему теорию самосовершенствования через медитацию казалось невозможным. Он верит, что светлый город охраняет дракон — как нарисованный в книге — с зубами и когтистыми лапами. Но ведь внутри каждого человека живет собственная тварь, пожирающая его изнутри. Пусть лучше думает, что путь далек… в каком-то смысле это так и есть.

— Я готов погибнуть, сражаясь за свою империю, — сказал, подумав, император, и раввин зауважал его еще больше. И пожалел еще раз.

— Империи повезло, что у нее такой господин, — искренне сказал он. — Но императору не придется сражаться с Фафниром. Я не нашел путь к городу света.

— Но рукописи! Те, что мы выкупили у мавров?

— Я прочел их, государь. Там сказано, что путь должна указать Звезда света. Следуя за ее лучами, может человек найти вход в пещеру, и дальше звезда приведет его к Золотому городу.

— И что это за звезда?

— Это сапфир, господин. Драгоценный камень. Но как я ни искал, следов его не нашлось.

— Я буду искать сам… напиши, как он должен выглядеть, и я подниму на ноги всех!

Раввин кивнул.

— Но если я не успею, Махарал? — спросил вдруг император. — Кому передать Печать? — его ладонь легла на грудь, где под пышным нарядом висел небольшой золотой кружок, покрытый древними буквами и полустершимися узорами. — Мой старший сын безумен. У меня нет наследника. Кто должен принять эту ношу?

Некоторое время раввин думал, потом покачал головой.

— Тут император должен слушать свое сердце и разум. Выбери верного тебе человека благородной крови и немалого состояния, чтобы быть уверенным, что дети его смогут получать свет истины в виде знаний и не забудут свое положение и свой долг. Расскажи ему легенду и возложи на его плечи долг хранителя. И когда придет время…

— Когда, Махарал?

— Не знаю, государь.

Распрощавшись с фрау Легерлихт, Мириам задумалась. Дела ждут ее в Париже. Есть ли смысл возвращаться во Фрейбург? Вроде бы нет, но на душе у нее было неспокойно. Она вспомнила визит Питера Кернера, его настойчивый интерес к артефактам и собственное обещание связаться с представителем «Мудрости Сиона» после осмотра банковской ячейки. Они следили за ней в Швейцарии, возможно, следят и в Австрии. Нужно замести следы, убедить «Мудрость Сиона», что у нее нет ни книги, ни медальона. Если уж врать, так убедительно, решила Мириам, и отправилась обратно во Фрейбург. Переночевала на вилле, утром опять — уже не прячась — отправилась в банк. Положила в ячейку финансовые документы из домашнего сейфа и бабушкины украшения. Вернувшись на виллу, достала визитку и позвонила герру Кернеру. Сказала, что в банковской ячейке медальона не оказалось, после чего она, Мири, абсолютно уверилась, что он был украден той ночью, когда в дом проникли грабители. Поэтому сейчас она отправится в полицию и напишет заявление. Рисунок узора на медальоне, любезно присланный герром Кернером, она приложит к заявлению. А не знает ли герр Кернер, из какого золота был медальон? Красное, желтое? Проба? Ах, такой древний, что пробы нет? Ну, рисунка, наверное, будет достаточно. «Что вы посоветуете написать, когда полиция попросит указать приблизительную стоимость? Нет, “бесценен с исторической точки зрения” вряд ли подойдет! Что ж, напишу что-нибудь…» Кстати, каталог бабушкин она просмотрела и библиотеку тоже на всякий случай — книги «Лабиринт Иерихона» нет. Если герр Кернер узнает что-то новое…. Да-да, она будет благодарна за любую информацию.

Повесив трубку, девушка ухмыльнулась: нельзя было не заметить, каким кислым стал голос Кернера, когда она заявила о намерении обратиться в полицию. Кстати, раз решила врать убедительно — надо ехать в полицию. Мири надела кофточку с глухим воротом, чтобы медальон случайно не попался кому-нибудь на глаза, и отправилась в полицию.

Заявление о краже медальона у нее приняли с безукоризненной вежливостью, но без энтузиазма. Мири поинтересовалась, опознан ли убитый. Оказалось да, буквально сегодня через Интерпол получили данные: это некий Зденек Миркин, поляк. Знакомо имя? Мири покачала головой.

Вернувшись домой, она заказала билет в Париж, отыскала в интернет-магазине труд герра Рольфа «Мифология германской культуры: прошлое или будущее?», оформила доставку курьером на адрес Эмиля и принялась собирать чемодан. Ноутбук негромко звякнул: кто-то пытался вызвать ее по скайпу. Мири подошла, нажала клавишу, и на экране перед ней замаячило смутно знакомое смуглое личико. Прежде чем она успела сообразить, кто это, девушку отодвинули в сторону, Анри блеснул яркими голубыми глазами и быстро спросил:

— Эй, сестрица, ты где?

— Вечером вылетаю в Париж.

— Давай завтра встретимся… или лучше сегодня. Мы тут… много интересного нашли.

— Тебе что было велено? — завелась Мири, начиная осознавать, что ответственность за младших — вещь тяжелая, особенно когда эти младшие считают себя умнее всех.

— Не зуди. Я для тебя стараюсь. Как прилетишь — позвони, а то давай я тебя в аэропорту встречу.

Мири задумалась: если вернуться домой, в смысле в дом Эмиля, то потом трудненько будет объяснить, куда она собралась на ночь глядя. Завтра ей нужно к дяде Давиду; он ждет уже несколько дней, и если не приехать и не провести экспертизу камней, которые он заказывал, то она его подведет, ведь он торговец…

— Ладно, встретимся в аэропорту. Самолет прилетает в шесть, аэропорт Шарль де Голль, терминал 1.

— Договорились!

Глава 6

Во время полета Мириам просмотрела данные об Исааке Лурии, которые накопал в Интернете Анри. Лурия был известен своим последователям по псевдониму Ха-Ари («священный лев»).

Очень мало известно о его молодости. Его отец эмигрировал в Иерусалим из Польши или Германии, женился на женщине из сефардской семьи и умер, когда Исаак был еще совсем молодым. Исаак был воспитан своей овдовевшей матерью в доме ее брата-крестьянина в Каире. В Египте Исаак учился закону Моисееву у выдающихся учителей, стал его знатоком и торговал перцем и зерном.

Когда ему было двадцать с чем-то лет, он бросил торговлю и свою молодую жену. После непродолжительной учебы у философа Моисея Кордоверо Лурия собрал группу учеников. Он проповедовал, и его ученики записывали его проповеди.

Мистицизм Лурии основывался на принципе, который он сам называл «цимцум» («уход»). По мнению Лурии, наша вселенная появилась, когда Бог уменьшил Себя: теория Большого взрыва была объяснена в терминах каббалистики за долгие столетия до ученых двадцатого века.

Когда Бог создал космос, вспыхнул божественный свет, который Бог перехватил и заключил в магических чашах или сосудах. Когда сосуды были разбиты, началась сумятица жизни.

Мири закрыла папку и уставилась в окно на белые и пушистые облака. Все это очень интересно, и, наверное, таким образом она восполнит пробелы в своем образовании, но… но практической пользы от этой информации ровным счетом ноль. Да и вообще, это месье Питер Кернер вспомнил этого Лурию, а савта ничего о нем не говорила. Ну, так не будем забивать себе голову.

Итак, сказала себе девушка, давай попытаемся подытожить: савта передала мне старинный медальон, который раньше принадлежал немецким аристократам. Называется он Печать света и предположительно отпирает что-то, некое место, где хранится счастье человеческое. Получила я этот медальон с наказом… поступать, как считаю нужным. Как минимум — сохранить, как максимум — уничтожить. Дальше появляются какие-то подозрительные типы, которым вдруг приспичило получить медальон. Почему именно теперь? Почему именно этот медальон? Как с ним связана — если связана — книга «Лабиринт Иерихона»? А звездчатый сапфир «Путеводная звезда»? Опасны ли люди из «Мудрости Сиона»? Хотя тут как раз сомнения можно отбросить: они опасны и готовы на убийство ради необходимых им артефактов.

И что же теперь с этим делать? Ничего? Купить цепочку подлиннее, чтобы эта чертова побрякушка не бросалась в глаза, и делать вид, что ничего не происходит? Это было бы прекрасно! Прожить много лет, нарожать детишек и когда-нибудь — не скоро — завещать медальон внучке: пусть мучается. Мири вздохнула: что-то подсказывало ей, что так просто ускользнуть от ответственности не удастся.

Анри буквально подпрыгивал у дверей, из которых появлялись прилетевшие пассажиры. Он отобрал у Мири чемодан, пробубнил, что долго что-то собиралась, и быстрым шагом направился к парковке. Мири еле поспевала за ним.

— Куда ты несешься?

— Поедем к Лилу.

— Куда?

— Лилу. Помнишь, ты ее видела на похоронах бабушки: она мулатка, смуглая и очень худенькая.

— Да, помню… имя такое, необычное.

— Она сама выбрала. Раньше ее по-другому звали, но когда семья ее брала, она попросила, чтобы ей сменили имя, и сказала, что хочет быть Лилу. Ну, они возражать не стали.

— А откуда она?

— Из местных. Ну, то есть я так думаю, что родилась она в Париже. Ей было года три, когда ее нашли. Кто-то принес ребенка в приемный покой больницы и оставил. Отправили в приют. Она болезненная очень, лечили ее долго… Потом бабушка нашла ей семью. Но теперь родители у нее хорошие. Пожилые, правда, но зато им не все равно, где она и что она. Возятся с ней, то на воды отправят, то еще куда.

— Ага… А зачем мы к ней едем? — спросила Мири. — Ну, то есть я не против познакомиться, но почему именно сегодня вечером?

— Потому что Лилу — классный хакер. Тело у нее слабое, а мозги — ого! И я когда приехал, сразу к ней. Она ломанула сайт этих «Мудрецов», которые за тобой охотятся.

— Анри! Я тебя что просила? Не лезть! А ты мало того, что сам увяз в этом по уши, — ты еще и ребенка впутываешь!

— Не ори! Сама увидишь, что это важно.

На этом Анри надулся и больше ничего рассказать не пожелал.

Лилу и ее семья жили на полпути между аэропортом и Парижем, так что дорога не заняла много времени.

— Я машину поставлю и пойдем с той стороны, — заявил Анри, паркуясь на чистенькой улочке перед аккуратным домом, утопающим в цветах. — Окна ее комнаты выходят на задний двор, и там с крыши зимнего сада удобно подниматься.

— Ты в своем уме? — удивилась Мири. — Не полезу я на крышу! Почему нельзя войти через дверь?

— Придется разговаривать с предками, а то и ужинать.

— Ты же сказал, что они хорошие!

— Да, но ужасно хлопотливые.

Мири пожала плечами и решительно направилась к двери. В целом Анри оказался прав. Мадам и месье Жиро оказались пожилыми, милыми и разговорчивыми людьми. Узнав, кто перед ними, они тотчас потащили Мири в гостиную и принялись рассказывать обо всем сразу: о детских болезнях Лилу и о том, какие конкурсы в школе она выиграла, о новом сорте роз, который выводит месье Жиро, и о том, что вот это вино — вы попробуйте, попробуйте, мадемуазель! — присылает из Прованса брат мадам Жиро. У него собственные виноградники, и именно там Лилу провела пару лет, и это очень благотворно подействовало на ее здоровье, очень.

Мири услышала, как братец пробубнил: «Зато чуть не убило ее мозг». Через час Мири заметила, что глаза Анри начали стекленеть. Лилу сидела в основном молча, внимательно и без улыбки поглядывая на нее. Наконец, зацепившись за какую-то фразу месье Жиро о талантах девочки в области компьютерных технологий, Мири решила воспользоваться моментом:

— Вот из-за этого я и приехала! — воскликнула она. — Дело в том, что я попросила Анри и Лилу помочь мне с одним проектом… Это касается моей работы, мне… мне нужна специальная программа для показа ювелирных украшений. Вот Анри как дизайнер и Лилу как специалист по компьютерам согласились мне помочь. Если позволите, я хотела бы взглянуть, что у них получилось. Если программа работает, то я заплачу ребятам, а если программу удастся пристроить как продукт, рекомендованный гильдией ювелиров, то речь пойдет уже о совершенно других деньгах.

Выдумка сработала, и через несколько минут, снабженные пакетом молока и коробкой печенья, они оказались на втором этаже в комнате девочки.

— Уф, — Анри покрутил головой. — Я просто в кому впадаю, когда они так много говорят.

Мири с удивлением оглядывала комнатудевочки: аскетичного вида кровать под клетчатым пледом, плотно закрытый шкаф и большой стол, заваленный аппаратурой и книгами по программированию. Нигде в комнате не видно игрушек или брошенных вещей.

— Однако у тебя порядок, — с уважением сказала она.

Лилу бледно улыбнулась и погрузилась в глубокое кресло перед монитором. Анри принес пару простых деревянных табуреток, и они с Мири тоже сели.

— Вот, смотри, Лилу вошла на их сайт.

— Мы это видели, — нетерпеливо заметила Мири, разглядывая мерцающую на экране эмблему общества: львы и семисвечник…

— А теперь — та-дам! То, что находится внутри и не предназначено для посторонних!

— Не предназначено… Вы что, действительно взломали сайт? Залезли в их компьютер?

— И не в один, — в детском голоске Лилу слышалось нескрываемое злорадство. — Вот, смотрите. Это бухгалтерия. Это приход, расход и так далее. Причем могу сразу сказать, что кроме белой есть и черная касса. Потому что часть файлов засекречена, и открыть их было непросто. И суммы сильно отличаются от официальных расходов.

— И что там?

— Откуда мне знать? Цифры! Но я не бухгалтер, — пожала плечами девочка.

— А это что? — Мири смотрела на бегущий по экрану список фамилий.

— Это, как мы поняли, списки жертвователей. Или спонсоров, как хочешь назови.

— Стоп! — Мири невольно повысила голос, и строка на мониторе замерла. — Назад на несколько строк, — уже спокойнее попросила Мири.

Некоторое время она внимательно перечитывала слова «Эмиль Танье» и далее в колонках — суммы. Средние, они складывались в довольно солидное пожертвование. Мири поджала губы. И что бы это значило? Он заодно с «Мудрецами»? Или это просто пожертвование, они ведь прокламируют защиту культурного наследия…

— Встретила знакомого? Или медитируешь? — тонкий голос Лилу ввинтился в мозг, и Мири поморщилась. Злая, однако, девочка.

— Медитирую, — сквозь зубы ответила она. — Что еще важного нашли?

— Вот, — заторопился Анри. — Покажи ей то, что про бабушку.

На экране появилось генеалогическое древо, и Мири удивилась: что-то много последнее время генеалогии на ее пути. Так, глядишь, пора будет собственный герб заводить. Но, рассмотрев картинку, она поняла, что видит генеалогическое древо бабушки, и восходит оно… минуточку… ко Льву Бен Бецалелю.

Первую страницу досье составило упомянутое генеалогическое древо, на второй было лишь несколько строк:

«Артефакты: Печать света. Наличие подтверждено архивными записями, см. папку номер 7. Факт владения подтвержден свидетельством доктора Франца Эгера, который неоднократно навещал мадам Гринберг в шале, т. к. она нуждается в наблюдении кардиолога. Он уверенно опознал по рисунку медальон, который мадам всегда носит на шее.

Книга “Лабиринт Иерихона”. Факт наличия подтвержден историческими свидетельствами, см. папку номер 15. Факт владения подтвержден свидетельством Исаака бен Мишеля (достойный член общества) за 1963 год, который видел книгу в библиотеке покойного мужа мадам Гринберг, барона Легерлихта».

Далее шла папка с докладами агентов, которые следили за мадам Гринберг. Посмотрев даты, Мири поняла, что слежка началась с полгода назад, видимо именно в это время в руки «Мудрости Сиона» попали архивные материалы рабби, деда савты Мириам. Они оценили потенциал медальона, закопошились и решили завладеть ценными вещами.

Мири сжала зубы и потребовала показать, что еще нашли юные хакеры.

— Все эти материалы были в закрытых файлах, — объясняла Лилу. — Вот эта папка, она была собрана целиком только на одном компьютере. Называется «Блеск».

— Блеск? — задумчиво переспросила Мири, которая вспомнила, что это один из переводов слова «Зоар». — А что еще было в папке?

— Значит, здесь отчеты о поисках драгоценного камня, который называется Путеводной звездой, отчеты о поисках книги «Лабиринт Иерихона» и отчеты о поисках медальона, Печати света. Итог пока такой, что Печать должна была найтись у бабушки, «Лабиринт» — у нее же или у фрау Легерлихт, а где Путеводная звезда, они не знают.

— Дотошные, однако, ребята, — пробормотала Мири, сжимая руками гудящую голову.

— О, вы даже не догадываетесь, насколько. Смотрите!

И по экрану побежали строчки и фотографии досье на саму Мири. Родилась, училась, работала, участвовала…

— А цель, там есть что-нибудь про цель? — спросила Мири, отводя глаза от мелькающего экрана.

— Цель чего?

— Всего! Зачем «Мудрость Сиона» собирает эти артефакты?

Анри и Лилу воззрились на Мири с удивлением.

— Они вообще-то стоят кучу денег и имеют огромную историческую ценность, — не без сарказма сказал юноша.

— С этим никто не спорит, — Мириам вскочила с жесткого табурета и принялась мерить шагами комнату. — Но мне кажется… я практически уверена, что посредством этих предметов «Мудрецы» пытаются найти нечто большее. Ну, там… клад какой-нибудь.

Тонкие брови на смуглом личике девочки выгнулись насмешливо, Анри щурился на экран, раздумывая, а Мириам упорно продолжала:

— Ну, подумайте сами: медальон называется «Печать света». То есть им что-то запечатали, как… как конверт или… сундук. Лабиринт, если брать его в основном значении слова — это путь куда-то, к некоему центру. И еще камень, который называется «Путеводная звезда». Вам не кажется, что с помощью этих предметов «Мудрецы» надеются найти какое-то место или предмет?

— Возможно… Здесь много всего, и я должна посмотреть как следует… — Лилу защелкала клавишами, и на экране замелькали папки, документы, библиотеки.

— Так! Давайте завязывайте с этим! Я сейчас просто с ума сойду! Сбрось мне, пожалуйста, на флешку ту информацию, которая непосредственно касается артефактов и моей семьи, — попросила Мири девочку. — И я поеду домой. Надо как минимум поспать, а как максимум — все обдумать.

Пока Лилу копировала материалы, Мири ходила по комнате.

— Ты чего? — спросил Анри, наблюдавший за ней.

— Неспокойно мне. Они считают, что книга у фрау Легерлихт, но ведь она ее продала…

— Кому? — тут же спросила девочка.

— Не знаю. Через антиквара или кого-то еще. Как я поняла, среди любителей организовали что-то вроде частного аукциона и продали рукопись, не афишируя. Вот, держи, это название аукционного дома, который занимался торгами, — она протянула Лилу мобильник с нужным снимком. — Но «Мудрецы» до этого не докопались… На собственном опыте мы знаем, что кражу артефактов эти люди считают лучшим способом достижения цели. Вдруг они попробуют тот же подход с фрау Легерлихт?

Мири взяла телефон и принялась набирать номер.

— Старушка небось спит уже, — укоризненно заметил Анри.

Девушка хмуро вслушивалась в длинные гудки, а потом трубку сняли и мужской голос сказал:

— Алло?

— Можно поговорить с фрау Легерлихт?

— Как я должен вас представить?

— Это ее знакомая, Мириам Гринберг.

— И что вам угодно от фрау Легерлихт, фрейлейн?

— Хотела спросить… — Мириам вдруг осеклась. — А кто вы такой? — быстро спросила она. — Насколько я помню, фрау живет одна.

Она уже начала делать знаки Анри, чтобы он взял свой телефон и вызвал полицию, когда из трубки донесся тот же голос:

— Я старший инспектор полиции Зальцман. Так зачем вы звоните фрау Легерлихт?

— Я была у нее вчера… Привезла картину в подарок от моей бабушки и… и обещала помочь с оценкой, назвать эксперта в Вене, к которому она могла бы обратиться. Что случилось? — крикнула она, чувствуя, как виски сжимает обруч боли, а ладони становятся неприятно мокрыми от пота.

— Сегодня на квартиру фрау было совершено разбойное нападение, — голос старшего инспектора звучал сухо, и была в нем нотка сожаления, от которой сердце у Мири замерло.

— А… она в порядке? — спросила девушка.

— К сожалению, нет. Причину смерти установят позднее, но фрау скончалась.

Телефон выпал из рук, и Мири уставилась на тускло мерцающий экран компьютера, на котором, опираясь на спины львов, сиял огнями семисвечник.

Ни Лилу, ни Анри старушку не знали, но новость удручающе подействовала на всех. Анри и Мири торопливо распрощались с родителями девочки и покинули дом семейства Жиро.

Молодой человек довез Мири до дома и уехал, удовлетворившись коротким «созвонимся».

Когда Мири переступила порог квартиры, был уже двенадцатый час ночи. Эмиль то ли спал, то ли делал вид, что спит. Но девушка, поглощенная своими проблемами, вошла в квартиру, позабыв вести себя тихо. Она зацепилась за порог чемоданом, выругалась, отправилась в ванную, стуча каблуками по паркету, умылась, начала снимать одежду, но потом поняла, что смертельно хочет пить, и в чулках и кофточке вернулась в кухню, достала бутылку воды, хлопнула дверцей холодильника, жадно выпила полбутылки, а потом вдруг разревелась.

Когда первый взрыв эмоций прошел, Мири подняла голову и увидела в дверях Эмиля. Он стоял и смотрел на нее: в шелковом халате, красивый, подбородок подернут вечерней щетиной, но это лишь добавляет ему шарма.

— Ты красивый, — выпалила Мири.

Он глянул несколько озадаченно, потом сел на высокий табурет подле кухонного стола и сказал:

— А ты плакса. Что опять случилось?

— Фрау Легерлихт умерла.

— Кто такая фрау Легерлихт?

Всхлипывая, Мири объяснила.

— Понятно. Давай-ка я налью тебе выпить, — сказал Эмиль. — Ты устала и расстроена. Вино снимет стресс, а потом помедитируешь в ванной, и все будет казаться не таким мрачным.

— То есть она оживет? — резко спросила Мириам.

Эмиль молча вздернул брови, и девушка покаянно произнесла:

— Прости. Нервы последнее время не очень. — Она знала, что не нужно задавать этот вопрос, но слишком много всего случилось, и с языка помимо воли сорвалось: — Еще меня достали типы из одного общества. Называется «Мудрость Сиона». И я с удивлением узнала, что ты тоже принадлежишь к этой организации.

Эмиль поставил на стол бокал вина и ровным голосом сказал:

— Общество «Мудрость Сиона» занимается сохранением культурного наследия. Я несколько раз жертвовал им деньги. Так же как и другим организациям. И я не понимаю, что именно тебя удивляет? То, что я занимаюсь благотворительностью?

— Нет, благотворительность — это святое, просто… они меня достали! Решили с чего-то, что у савты были какие-то ценные артефакты. Ограбление организовали…

— При чем здесь ограбление? В обществе состоят весьма солидные люди, мой брат у них казначеем. Не думаю, чтобы они действовали такими методами. Что они хотят от тебя?

— Чтобы я продала им кое-какие вещи.

— Ну вот видишь! Они хотят купить, а не украсть!

— Да, но… — Мириам умолкла. Рассказать про медальон? Пожалуй, сейчас не время. — Они такие навязчивые… и эмблема у них дурацкая! — выпалила она вдруг.

Эмиль взглянул на нее почти с жалостью и принялся объяснять, что, согласно мнению древнего историка Иосифа Флавия, семь лампад, на которые разветвляется семисвечник, обозначают семь планет. Два льва, на которых стоит светильник, — символы двух частей божественной души. Круг, в котором находится эмблема, — символ солнца.

— А что значит символ лабиринта? — жадно спросила Мири.

— Лабиринт? В иудаизме нет символа лабиринта.

— Как это нет? Я сама видела! Ну, то есть слышала!

— Что именно ты слышала? — терпеливо спросил Эмиль.

— Есть такая книга, древняя. Называется «Лабиринт Иерихона». Надеюсь, ты не станешь отрицать, что Иерихон был иудейским городом?

— Я не собираюсь отрицать исторически задокументированные факты. — Эмиль бросил печальный взгляд в сторону спальни, поерзал на табуретке и продолжил объяснения: — Иерихон был построен согласно определенной магической схеме, которая должна была укрепить обороноспособность города. Его окружали семь стен, такой градообразующий элемент в то время назывался лабиринтом. Магия — да. Символизм — нет.

— Как это? — Мири, до половины опорожнившая бокал в два глотка, чуть не подавилась. — Лабиринт — это всегда символ!

— Символ чего?

— Ну много чего… возрождения, — она постаралась припомнить, что там говорилось в тех распечатках, что приготовил ей Анри. — Еще искупления и поиска пути.

— Но все эти вещи не имеют смысла ни в иудаизме, ни, например, в мусульманстве, которые являются «религиями закона».

— Но как же так? — Мири тоже взгромоздилась на табурет, ноги уже не держали от усталости и выпитого вина. — Ты что-то путаешь! Дорога меж стен города не может быть лабиринтом, потому что она не плутает и не заводит в тупики… или заводит?

— Знаешь, почему я тебя люблю? — спросил вдруг Эмиль. И, не дожидаясь ответа, сказал: — Только ты можешь сидеть ночью в кухне в одних чулках, плакать о смерти незнакомой старушки и рассуждать на тему символизма.

— Ну, положим, я не только в чулках… — Мири покосилась на кружевные трусики — на месте. «Но когда же я блузку-то успела скинуть?» Она тряхнула головой и поняла, что тщательно уложенные с утра волосы опять растрепались и похожа она, скорее всего, на ведьму. Ну и ладно! Мири демонстративно выпятила вперед грудь.

Эмиль завздыхал, налил себе вина и принялся читать лекцию:

— Ты смешала два понятия: maze и лабиринт. Мейз появился намного позже. Именно он обладает всеми признаками загадочности: запутанными дорожками, тупиками и сбивающими с толку развилками. Но изначально, в древности, любой лабиринт вел точно в центр. По спирали.

— Но как же так? — Мири лихорадочно раздумывала. При чем здесь тогда «Лабиринт Иерихона»? Впрочем, если нет символа — то кто сказал, что не может быть настоящего лабиринта?

Эмиль смотрел на нее со все большим беспокойством, и Мири решила не пугать жениха дальше. Улыбнулась, жалобно сказала, что устала и всякая чушь в голову лезет, и отправилась в ванную. Надев шелковую открытую рубашку, она уставилась на свое отражение в зеркале. Новая стрижка вполне ничего… А медальон нагло устроился в ложбинке между грудей. Утром Эмиль его непременно увидит. Она сняла золотой кружок, сунула его в косметичку и, вернувшись в спальню, потихоньку запихала кожаную сумочку под кровать. И, уже засыпая, удивилась: откуда Эмиль так много знает о лабиринтах?

Утром Эмиль ушел на работу, пока Мири спала. Проснувшись и позавтракав, она отправилась к дяде Давиду. Покорно выслушала его сетования на задержку и сожаления о смерти бабушки. Потом она осматривала камни и писала заключения экспертизы. Привычная работа и любимое занятие позволило успокоиться и даже навело на кое-какие полезные мысли. Покончив с камнями, Мириам отправилась в мастерскую, взяла инструменты и принялась за работу. Через пару часов она придирчиво разглядывала новое украшение: крупный овальный кулон, изящная золотая рамка содержала ониксовую пластинку, на которой распластал крылья золотой дракончик. Честно сказать, дракончика она выпросила у одного из мастеров, который как раз делал коллекцию зодиакальных символов. Медальон «Печать света» она поместила с обратной стороны пластинки и закрыла тонким золотым листком. Теперь никто не смог бы обнаружить столь востребованный артефакт, и девушка сразу почувствовала себя намного спокойнее.

Она повесила цепочку на грудь и отправилась обедать в итальянский ресторанчик, где за пиццей с морепродуктами просмотрела книгу герра Рольфа, которую утром прихватила с собой.

К ее удивлению, это оказался вполне серьезный научный труд, имевший в своей основе солидную базу: множество собранных письменных и устных источников, сказаний и легенд. Мири отыскала в алфавитном указателе фамилию Легерлихт, нашла нужную страницу, где воспроизводилось уже знакомое генеалогическое древо, а также излагалось семейное предание, передававшееся из поколения в поколение. Собственно, предание являлось несколько измененной версией известного сюжета древнегерманской легенды о Сигурде и драконе Фафнире. С Сигурдом все ясно — был он герой и красавец. А вот Фафнир… Мири не без содрогания взглянула на иллюстрацию, подозрительно похожую на ту картину, что предстала перед ней в темном тоннеле несколько дней — боже, как давно это было! — назад. Поздние источники говорят о Фафнире как о драконе и изображают его соответственно, по всем правилам: крылья, хвост, лапы и прочее. Но в старых версиях легенды говорилось, что когда-то Фафнир был человеком. Асы, древние боги, призвали его служить стражем сокровищ. Дорога к кладу или Золотому городу — со временем как-то забылось, что именно охранял Фафнир, — проходила по таким местам, где человеку не выжить, и асы, пользуясь своим древним могуществом, изменили стража, сделав его змееподобным существом, невосприимчивым к холоду и жару и практически не нуждающимся в еде. Его служение заключалось в том, чтобы охранять клад. И ничего дурного он не делал — просто долго-долго стерег нечто, доверенное ему. Единственная вещь, которая из этого клада вышла, — некое кольцо, которое забрал Сигурд. После смерти героя дорогу к Золотому городу знали только братья Гуннар и Хогни, которых хитростью заманил к себе король гуннов Атли, пытал, но те так и не выдали место, где спрятан клад. Однако с тела мертвого Гуннара снял Атли медальон, известный как Печать света, которым запечатали братья лабиринт, ведущий к кладу. И поклялся Атли, что найдет дорогу туда, к чудесному золоту асов.

По данным герра Рольфа, именно от легендарного короля гуннов вел свой род король Рудольф Второй, известный любитель магии и мистики, правивший в Чехии в шестнадцатом-семнадцатом веках, когда Чехия была частью Священной Римской империи. А фон Райнц и барон Легерлихт, как явствовало из генеалогического древа, приходились дальними родственниками королю Рудольфу.

Мири позабыла про пиццу. Вот это да! Так вот что ищут «Мудрецы»! Лабиринт, ведущий к Золотому городу, и запечатанный медальоном, который называется «Печать света». А идти по лабиринту надо, следуя за Путеводной звездой…

Возможно ли, чтобы речь шла именно об этом медальоне? И если им запечатали лабиринт какие-то древние гунны, то и находиться он, то есть лабиринт, должен в пределах Европы, но уж никак не дальше.

Но тогда совершенно непонятно, при чем здесь Иерихон и Исаак Лурия? При чем здесь книга Зоар? Ни Сигурд, ни дракон никак не могли обретаться в Иудее или Египте, только в Европе. Но где? Где находится чертов лабиринт?

Отодвинув тарелку, она извлекла из сумочки ручку, поискала листок бумаги, но вот незадача — нашелся только iPad. Тогда Мири схватила салфетку и принялась записывать имеющиеся данные в две колонки. Колонка первая: список данных и имеющихся артефактов, которые указывают на древнегерманское происхождение клада. Легенда о Сигурде и Фафнире. Наличие золотого медальона «Печать света», который вместе с легендой передавался из поколения в поколение германскими аристократами. Потом, волей двух несмышленых детей, медальон оказался у савты, и сведения о нем попали в руки «Мудрецов». Видимо, старый рабби написал о медальоне нечто важное, может, он тоже знал его легенду… В конце концов, он много общался с Карлом фон Райнцем, и оба они были специалистами в области истории и всякой мистики. Версия вторая: иудейское происхождение клада. Ручка продолжала чертить на плотной салфетке. Исаак Лурия, которому якобы принадлежал медальон. Но! Сигурд жил… если жил, раньше Лурии, значит медальон мог попасть к раввину от него через многие годы, даже столетия. Забываем о Лурии. И Мириам решительно адресовала Печать света стрелочкой в первую колонку.

Второй артефакт: звездчатый сапфир под названием «Путеводная звезда», принадлежавший Тавернье. Про него сведений в древнегерманской легенде нет, но каким-то образом «Мудрость Сиона» все же увязала его с Золотым городом. Может, у них есть другая, более полная версия легенды. Откуда сапфир мог попасть к самому Тавернье? Ну, тут возможностей масса! Он много путешествовал, пережил массу приключений. Можно попытаться поискать что-нибудь конкретное в источниках того времени, но, к сожалению, не все рукописи есть в Интернете, а у нее нет времени бегать по библиотекам! Будем исходить из того, что Тавернье был европейцем и умер в России. Скорее всего, камень остался где-то… на территории Евразии. М-да. Ну, все равно. Пишем сапфир в первую колонку.

Дальше. Указания на книгу Зоар. Откуда они появились? Со слов старого рабби, деда савты Мириам. «Путь указан в Зоаре… Читай книгу и следуй каббале». Но что старик имел в виду? Может, просто необходимость духовного совершенствования, которая чаще всего ведет к тому, что человек осознает тщетность стремления к суетным и материальным ценностям? Мири повздыхала. Она попыталась было заглянуть в книгу Зоар. Не поняла ничего. Прочитала в Интернете кое-что о каббале и осознала, что нужен учитель и серьезные, вдумчивые занятия. Однако ее все время грызла мысль, что времени катастрофически мало. Или она разберется в происходящем достаточно быстро, или… или кто-нибудь разберется с ней. От подобных мыслей стало неуютно. Пожалуй, нужно вернуться к схеме, решила Мири и решительно написала «книга Зоар» во второй колонке, а потом жирно ее зачеркнула. Если к Золотому городу можно пройти, только расшифровав учение каббалы, то ей ничего не грозит, потому что у нее, Мири, мозгов не хватит.

Теперь «Лабиринт Иерихона». С этим, понятно, труднее всего, потому что книгу она в глаза не видела и в руках не держала. Но если верить описаниям, то посвящена она именно лабиринту как принципу организации города. Эмиль сказал, что лабиринт в древнеиудейской культуре не имел символического значения. Значит, это возвращает нас к конкретному лабиринту. Но Иерихон находился не в Европе!

Мири тихонько застонала, перехватила испуганный взгляд мамаши с двумя детьми, обедавшей за соседним столиком, и картинно прижала руки к вискам, изображая головную боль. Впрочем, голова и правда разболелась. Все свидетельствует о том, что иудейский след в этой истории был ложным и идти надо за древнегерманской легендой. Все, кроме загадочной книги Иерихона.

Мири решила вернуться домой и еще раз пересмотреть материалы по книге, которые удалось найти Анри. Она подозвала официанта, расплатилась и пошла к выходу. Дверь за ней еще не успела закрыться, как сидевший в углу неприметный тип в вязаной шапочке коршуном бросился к столику и, опередив остолбеневшего от удивления официанта, схватил исписанную салфетку. Аккуратно сложил, убрал в карман, а потом устремился следом за шустрой девицей.

1938 год.

Чадила лампа, и запах горящего фитиля создавал причудливую и довольно сильную смесь, смешиваясь с запахами трав, старых книг и подозрительных снадобий, хранившихся в стеклянных и глиняных плошках. Комната была с низкими потолками, но довольно большая, располагалась в полуподвальном помещении, однако душно здесь не бывало. Свежий воздух просачивался сквозь плохо пригнанные рамы, обеспечивая принудительное проветривание. Впрочем, окошко выходило на проезжую улицу, и потому к домашним запахам примешивались всякие прочие: тянуло навозом, если рядом оказывалась лошадь, скипидаром, если свежесмазанная телега, или рыбой, если кто из соседей готовил обед.

Двое мужчин сидели в комнате, и запахи эти, составлявшие порой немыслимые сочетания, не волновали их совершенно. Старый раввин, одетый в потертые брюки и свободный сюртук, время от времени сердито поглядывал на лампу, если ее свет становился особенно тусклым. Вообще-то на улице был день — неяркий, но теплый день середины мая, однако старые глаза рабби видели плохо, и он даже днем жег лампу. Многие считали, что рабби похож на Моисея: высокий, хоть и ссутуленный годами, с длинными белыми волосами и седой (не всегда опрятной) бородой.

Человек, сидящий напротив старика, являл собой типичного арийца: голубые глаза, аристократический нос и чуть выпяченная (как на портретах Габсбургов) нижняя губа. На дворе стоял 1938 год, однако барон Карл фон Райнц часто заходил к старому раввину, жившему в еврейском районе Праги. Барон с уважением относился к знаниям старика и огромной мудрости народа, копившего эти знания веками. Карл фон Райнц был историком, философом и мистиком. Сегодня — как и в другие дни — плодотворное обсуждение материй высоких постепенно перешло в спор о делах практических. Обычно бледный и невозмутимый, барон уже дошел до той точки возмущения, когда на щеках его выступили красные пятна, а руки то и дело взлетали резким жестом, тревожа и без того трепещущий огонек лампы.

— Что вы делаете, рабби? Вы напрочь отвергаете любые новые подходы, все, что было открыто наукой за последние сто лет! Но ведь и общество, и наука нуждаются в притоке новых идей, новых сил! Уверен, ваши мудрецы не скопили бы столь огромный запас знаний, если бы не пополняли его время от времени. Наверняка им тоже многое казалось абсурдным, но они хоть не отказывались рассматривать и проверять теории и гипотезы. Вы же, как та собака из известной пословицы: сидите на сене, сами не едите и других не подпускаете.

Старик сердито сверкнул темными глазами из-под кустистых бровей, но, видя, что барон еще не исчерпал свои аргументы, промолчал.

— Именно сейчас, когда экспериментальная наука развивается такими быстрыми темпами, когда ученые приблизились, наконец, к пониманию законов Вселенной… когда стали почти очевидными закономерности, по которым развивается цивилизация, пришло время извлечь из сундуков вашу вековую мудрость, ваши знания, которые могли бы стать основой и философским основанием новых теорий. А вы, рабби, что делаете вы и остальные мудрецы? Вы качаете своими седыми бородами и вспоминаете страшные сказки про какие-то неведомые силы зла! — барон подался вперед и, словно поверяя другу важную государственную тайну, продолжал вполголоса:

— Если хотите знать, рабби, я вообще не верю во все эти дьявольские и сатанинские штучки. Ни разу за всю свою жизнь не видел я зла вне человека, понимаете? И я уверен, что зло, некая чертовщина, есть в самом человеке. Она имманентна нашей природе. Не так уж важно, почему так случилось и как это семя зла попало внутрь. Я ищу способ обуздать это зло, дать человеку шанс отвернуться от темной стороны своего «я»…

— Правда? — в глазах рабби заискрились озорные огоньки. — А вам не кажется, что вы ищете то, что люди уже изобрели… и не единожды.

— А? — Карл фон Райнц откинулся на спинку старого плетеного кресла, которое жалобно скрипнуло.

— Да-да, ну же, подумайте сами! Средство, которое помогает человеку — если он сам того хочет — побороть зло и нечестивые порывы, что это? — рабби выдержал эффектную паузу. — Это ваша религия, разве нет? Она изначально считает каждого человека грешным, но утешает его тем, что при желании он сможет искупить грехи прошлые и нынешние, сможет изжить в себе зло!

Барон вскинулся было, но рабби жестом попросил его дослушать.

— А что касается того зла внешнего, которого вы не видели… Вот эти ваши новые изобретения… Микробы, например? Вы много их видели? Гравитацию? Что там еще?

— Мы видим, как эти силы работают и воздействуют на людей…

— Да! Об этом я и толкую, да только вы не хотите слушать!

Рабби возвысил голос, звуки эхом отразились от низких сводов. Голубь, примостившийся было у окна, испуганно взмахнул крыльями, чуть не задел вихрастую макушку выскочившего из дома мальчишки и подался прочь.

Клаус сердито тряхнул головой, глянул вслед нахальной птице: камнем бы тебя… Но он сдержался. Оглянулся на стоящую на пороге девочку.

— Идешь?

— Я-то иду, а вот ты не боишься?

— Еще чего! Так и скажи, что все выдумала, а теперь пугаешь, чтобы отговориться.

— Ничего я не выдумывала! — Девочка сердито передернула худыми плечами, по спине змейками скользнули две тугие косички. — Мне об этом Изя рассказывал, который знает все секреты, потому что все время крутится в синагоге.

— Зачем?

— Хочет стать самым умным, чтобы быть богатым. Ну и еще думает найти Голема.

— Голема? — недоверчиво переспросил мальчик.

— Я ведь тебе рассказывала, помнишь? Мой пра-пра-прадедушка рабби Лев сделал глиняного великана, чтобы он защищал жителей гетто. Еще Голем помогал на стройках или там… канавы чистил. А потом он сбесился, и рабби его разрушил. Говорят, глиняные обломки Голема до сих пор спрятаны где-то в старой синагоге.

За разговором дети добрались до ограды старого еврейского кладбища. Клаус уже был здесь однажды, и место последнего успокоения многих поколений иудеев поразило его. Ни о какой тишине и спокойствии речи быть не могло: вокруг огороженного невеликого участка земли кипела обычная и шумная городская жизнь. Могилы теснились в несколько слоев, да так плотно, что пробраться меж ними, не наступив на чье-то надгробие, было практически невозможно. Подле забора скрипели два тощих дерева.

Сегодня на улице был погожий майский денек, за оградой шумел еврейский квартал, но все равно здесь, среди старых могил, было жутко.

Вздрагивая и озираясь, дети добрались до могилы Льва Бен Бецалеля.

— Значит так, — шепотом сказала Мириам. — Царапаешь руку, мажешь кровью надгробие и загадываешь желание.

— Думаешь, сбудется? — с сомнением спросил Клаус.

— Конечно! — уверенно отозвалась девочка. — Я первая, смотри.

Она достала из кармашка платья осколок стекла, надавила острым краем на ладонь. Сжала губы, когда вдоль тускло-блеснувшего острия выступила кровь, потом мазнула ладошкой по старому, крошащемуся камню, зажмурилась, и губы ее зашевелились. В следующий миг грудь обожгло — тяжелый серебряный медальон стал вдруг горячим. Девочка охнула, прижала ладонь к груди, но не решилась ничего сказать. Она втянула голову в плечи и некоторое время ждала, что ее поразит молния или что там еще положено за святотатство. Раньше медальон носил ее старший брат, но он умер год назад, и с тех пор дед велел ей быть хранительницей. Долг этот страшно тяготил девочку, и теперь, вместо того чтобы попросить у предка новые ботиночки, как собиралась, она вдруг мысленно крикнула: «Забери его у меня!»

Когда Мири, устав ждать кары, осмелилась открыть глаза, Клаус уже поплевал на ладонь, обтер ее о штаны (дядя часто твердил ему о гигиене), ткнул стеклом в центр ладони и, прижав руку к камню, сказал:

— Я хочу…

Мири быстро зажала ему рот ладошкой.

— Рехнулся? — сердито зашипела она. — Про себя загадывай, а то не сбудется.

Меж тем в полуподвале спор набирал обороты.

— Абсолютное зло? Плененный демон? — с недоумением переспросил Карл фон Райнц. — Рабби, вы же не можете верить в эти сказки? Подобные предания есть у каждого народа. Вот возьмите, для примера, мою семью. Из поколения в поколение от отца к сыну передается медальон. Старый такой, потертый кружок не очень чистого золота. К нему прилагается легенда о том, что медальон этот — Печать от врат Золотого города. Там хранятся несметные сокровища, которые могут составить счастье рода человеческого. Хранителям печати надлежит исполнять свой долг до назначенного часа. При этом никто не знает, где этот Золотой город или когда пробьет назначенный час. Более того, любой мало-мальски образованный человек без труда проследит корни родового предания до легенды о Сигурде и его сокровищах. Скандинавский и древнегерманский эпос: боги-асы, драконы, герои. Очень здорово и помнится, в детстве я дико завидовал старшему брату, который стал хранителем печати. Но потом мы выросли и перестали верить в эти сказки.

Вернувшись домой, Мири положила в прихожей сумку на пол (раньше просто бросала, но опытным путем выяснилось, что компьютеры такого обращения не выносят и дохнут, — пришлось приучаться к осторожности). Сбросила туфли и пошла в квартиру. Вытащила из дорожной сумки бумаги, свернулась калачиком в кресле и углубилась в чтение.

Через час ей захотелось пить, и Мириам пошла в кухню. Взяла из упаковки бутылку Виттель и собиралась было вернуться в комнату, как вдруг взгляд ее упал на часы, и Мири застыла на месте. Как? Уже пять? Через час придет Эмиль и спросит, что на ужин. Он задавал этот вопрос с удивительным упорством. Ответы Мири обычно располагались в диапазоне от «не знаю» до «Я поела в городе». Он никогда не выказывал раздражения, но… но сегодня Мири вдруг испытала что-то вроде угрызений совести. Открыла холодильник. В морозилке — замороженные овощи и пачка креветок. Брокколи и креветки? Как-то это… Также из продуктов имелись йогурты и яйца. И еще галеты вместо хлеба. Исконно русским жестом почесав в затылке, Мириам решительно направилась к телефону. Она заказала доставку из расположенного неподалеку ресторанчика и, решив таким образом проблему питания на сегодня, отправилась дочитывать увлекательную историю про лабиринт Иерихона.

Эмиль был тронут тем, что она вообще вспомнила про еду. Они мило посидели, совсем как настоящие супруги, рассказывая друг другу, как прошел день. Выпили по бокалу вина и, целуя невесту в макушку, Эмиль ласково заметил:

— Этак скоро ты у меня станешь настоящей домохозяйкой. Заведешь книгу для рецептов и когда-нибудь подаришь ее нашей дочери. А что? У моей бабушки была такая… Что-то в ней было написано от руки, что-то вклеено, потом еще приписано на полях… Что с тобой?

Мири застыла с закушенной губой и вытаращенными глазами. Вот оно! А что, если дело не в самой книге «Лабиринт Иерихона», то есть не в ее содержании, а именно в содержимом? Что, если в старинном издании, прошедшем через многие руки, было что-то написано на полях? Так многие делали раньше. Люди записывали свои мысли, порой дискутировали с автором. Могут там быть нужные надписи? Могут!

— Мири! Да что с тобой? — Эмиль, не зная, как вывести девушку из ступора, неуверенно чмокнул ее в нос.

— Ничего, — она одарила сидящего мужчину лучезарной улыбкой. — Ты подал мне прекрасную мысль, вот и все.

— Я не собирался бить тебя ею наотмашь, — буркнул Эмиль. — Ты словно вдруг выпала из разговора.

— Прости, милый.

Когда Эмиль ушел в кухню, Мири торопливо набрала на компьютере письмо для Анри.

«Подключай Лилу, делай, что хочешь, но узнай, кто купил рукопись у фрау Легерлихт. Нам нужна эта книга».

Хрупкая девочка с кожей цвета кофе с молоком впилась глазами в экран монитора. Братец переслал письмо… Ага, книга. Ну, если была хоть какая-то переписка по этому вопросу, Лилу ее найдет. Успеется. Она закрыла почту и уставилась на файл, который читала до того. Вот она названая сестрица, наследница бабушкиного состояния. Мириам Гринберг. Мудрецы постарались на славу, и досье на Мириам оказалось весьма подробным. Лилу не задумывалась о том, почему Мири вызывает у нее такую неприязнь. Но она внимательно изучала ее досье, помня о том, что кто владеет информацией — владеет миром. А Лилу собиралась владеть если и не всем миром, то значительной его частью.

Месье и мадам Жиро старались ни в чем не отказывать приемной дочери. Но книги, одежда и игрушки Лилу не интересовали. Девочка мечтала обрести богатство и власть, которые дали бы ей возможность управлять людьми, дергать их за ниточки, словно марионеток. Лилу уже поняла, что высшее наслаждение состоит в том, чтобы подчинять окружающих своей воле и управлять ими. Когда Анри описывал Мири аферы Мишеля, он и понятия не имел, что все махинации малыш разрабатывал совместно с Лилу, которая, естественно, забирала себе немалую часть прибыли.

Однако теперь перед Лилу открылись совершенно новые перспективы. В файлах «Мудрости Сиона» она нашла легенду о Золотом городе. Кто-то проделал огромную работу, по крупицам собирал данные об артефактах, которые должны указать дорогу к величайшему сокровищу. И кто бы мог подумать, что эта гордячка, Мириам Гринберг, окажется хранительницей ключа! Печать света — ключ к вратам Золотого города. Из файлов «Мудрости Сиона» Лилу выяснила, почему самой Мири ничего не угрожает: Печать работает только у хранителя, т. е. если отобрать у Мириам медальон, он превратится в бесполезный кусок старого и не очень чистого золота. Пусть временная, но неприкосновенность Мириам раздосадовала Лилу. Однако вскоре она составила план, который вызвал на ее бледных губах злорадную улыбку. Она, Лилу, сможет поторговаться с «Мудрецами». А потом… потом посмотрим, кто кого.

Глава 7

Прочитав электронное послание братца, полное дурацких смайликов и неудобочитаемых сокращений, Мири заскрипела зубами и назначила ему встречу в кафе. Он опоздал, и Мири, отправляя в рот суши, щелкала палочками, как кастаньетами. Когда Анри плюхнулся за ее столик, она обвиняюще ткнула палочками в его сторону:

— Почему я должна тебя ждать? И вообще — почему мы по любому поводу должны встречаться? Ты что, не мог нормально написать, что там нашла Лилу? — Тут ее посетила еще более логичная мысль. — И почему она сама мне не написала?

— Не знаю. Кажется, она тебя побаивается.

— Лилу? — Мири удивленно вскинула брови.

— Ну да… Ты такая активная, а она очень хрупкая и не любит шума и резких движений. Не очень хорошо ладит с новыми знакомыми. Потом она попривыкнет, но пока…

Мири старательно удерживала на лице скептическую гримасу, но Анри, похоже, искренне верил в хрупкость и робость своей названой младшей сестрицы. Надо же, наивный какой, почти с жалостью подумала Мириам. Она-то сразу поняла, что девочка очень себе на уме, и неприязнь ее почувствовала. Ну да бог с ней.

— Давай-ка вернемся к нашим делам…

— А обед? Позволь хоть сперва заказать, — он уже уткнулся в меню. — Вот мне это, это и вот это.

— Не треснешь?

— И не надейся. — Дождавшись, пока официант отойдет, Анри понизил голос и сказал: — Лилу выяснила, куда продана книга.

— Ну?

— В Россию. Какому-то коллекционеру. Фамилию я записал.

— Точно?

— Не совсем… Аукцион велся под номерами, т. е. каждому покупателю был присвоен номер, и имена в Интернет не попали. Но Лилу — она гений, я же тебе говорил! — нашла переписку, которая велась перед аукционом. Там и участников-то было всего ничего — трое. Короче, она практически уверена, что книга в России.

— Ага, — Мири отложила палочки. — Ну, мне все равно лететь в следующем месяце, так что я постараюсь найти повод заглянуть к этому коллекционеру. Пришли мне на почту имя и все, что Лилу удалось раскопать.

— Не так быстро, сестрица. Я поеду с тобой.

— Куда? — она удивилась. — В Россию? Зачем? Мешаться под ногами?

Анри нахмурился, его голубые глаза словно посветлели еще больше.

— Кроме того, если «Мудрецы» следят за мной, то это вызовет их подозрения.

— Не вызовет. Как раз я могу стать идеальным прикрытием для всех твоих поисков и расспросов. Мы будем делать вид, что ищем не книгу, а людей. Будем искать моих родственников.

— Каких родственников? — опешила Мири.

— Ну каких… Кровных, — юноша вдруг недобро оскалился. — Родственников Андрея Бронницкого.

Мири даже не сразу поняла, что последние слова он произнес по-русски. А когда поняла, вытаращила на него глаза и почти испуганно спросила:

— Ты что, русский?

— Да.

— Но… но как же?

— Дело было пятнадцать лет назад, — теперь она расслышала, что в его русском языке уже сквозит небольшой акцент, скорее интонационный, но все же заметный. — Девяносто седьмой в России был не самым счастливым годом. Мне было семь, и я искал еду по помойкам. Отец умер. Мама… ее так и не нашли. Оформили как без вести пропавшую, а меня разрешили отдать на усыновление. Пока длился сбор документов и прочая волокита, савта заплатила какому-то начальнику, и он разрешил мне временно пожить в семье, чтобы не попал в детский дом. Не помню, кто они были… Милые люди, имели какое-то отношение к программе усыновления. У них было двое своих сыновей, и больше всего мне хотелось, чтобы они и меня взяли к себе…

У Мири сжалось сердце. Вспоминая, он побледнел, ссутулились широкие плечи. Красивой формы пальцы рвали салфетку. Мири накрыла его руку своими ладонями и тихонько сказала:

— Я не знала. Прости. Не стала бы мучить тебя воспоминаниями. И… как же ты поедешь? Тебе, наверное, не стоит туда возвращаться.

Но он уже взял себя в руки, ухмыльнулся, ссыпал клочки салфеток в ее тарелку и принялся за еду, которую принес расторопный официант.

— Фигня. Я был в Москве два года назад. И в Питере. Ездил на конференцию молодых дизайнеров. Другой город, другая жизнь.

Надо было проявить твердость и сказать «нет», но у Мири не хватило духу. Его рассказ так расстроил и ошеломил ее, что она не смогла ни отговорить Анри от поездки, ни запретить ее.

Сбором информации в этот раз в основном занимался Анри: Мири разрывалась между Эмилем, юристом, который знакомил ее с обязательствами, касающимися «внуков» савты Мириам, и работой. Лилу не знала русского и могла помочь только с чисто техническими аспектами.

Заботясь об учебе Анри, Мири встретилась с деканом его факультета. Тот заверил новую опекуншу, что парень на хорошем счету, и если нужно на месяц-полтора отлучиться по семейным обстоятельствам, то особых проблем он, декан, не видит. Лекции Анри сможет добрать в следующем семестре, а сейчас пусть работает над дипломным проектом. Для этого все равно, кроме головы и компьютера, ничего не требуется.

Мири поинтересовалась насущными нуждами факультета и пообещала пролоббировать их на следующем заседании попечительского совета. (Юрист — как показалось Мири, не без некоторого злорадства, — сообщил, что она была заочно кооптирована в состав этого самого попечительского совета в прошлом месяце.)

Поль Танье, казначей (формально) и глава (фактически) организации «Мудрость Сиона», чертил узоры на бумаге. Он как-то попробовал делать это на iPad, потому что кто же сегодня пользуется бумагой? Однако выяснилась, что белый бумажный лист обладает некой мистической способностью упорядочивать мысли, и в этом плане самый суперсовременный дивайс не мог угнаться за листочком и ручкой. Лучше всего Полю думалось, когда банальная шариковая ручка (впрочем, почему банальная? Очень, между прочим, солидный Montblanc) вырисовывала вензеля и каракули на листе. В данном случае перед ним лежал блокнот, где каждый лист нес эмблему общества «Мудрость Сиона»: львов и семисвечник в круге. Поль уже пририсовал львам ветвистые рога и теперь из хвоста правого льва делал туловище змея. Змей увеличивался в размерах, Поль тщательно прорисовывал чешуйки на извилистом теле гада, а мысли его становились все более упорядоченными.

Какие, однако, дети пошли! Впрочем, было бы большой ошибкой думать об этой девочке как о ребенке. Стоит позабыть о нежном возрасте и рассматривать странный экземпляр «хомо сапиенс» по имени Лилу, который позвонил сегодня на его личный номер, как возможного союзника. Временного, само собой. У нее очень рациональный разум, и по своим умственным способностям она явно превосходит большинство его помощников. Плюс полное неприятие моральных и этических норм, которые любое общество навязывает своим гражданам. Отвергать и нарушать эти нормы осмеливаются лишь два типа людей — преступники и гении. Поль уверен, что девочка по имени Лилу сочетает в себе гениальность с беспринципностью и преступными наклонностями.

Поль полюбовался змеем и решил, что надо переходить к голове. Голова — это важно, и в качестве особо важного объекта у него имеется одна очень беспокойная особа, обладающая необычным талантом и недавно получившая еще более необычное наследство. О да, иметь шпиона в рядах противника — мечта любого стратега. Теперь, с помощью Лилу (мелкая вымогательница запросила за эти сведения очень немелкую сумму!), мы точно знаем, что старая Мириам отдала медальон внучке. И та отправилась в Россию искать книгу «Лабиринт Иерихона», предварительно рассказав всем, кто хотел слушать, что пытается найти родню своего названого братца. Поль щелкнул мышкой, открывая на экране монитора досье на Мириам. Он поручил своим людям дополнить этот весьма сухой документ, и скоро он будет знать о не в меру шустром геммологе намного больше. Но как она провела этого глупца, Питера Кернера! Совсем он нюх потерял, сидя в тихой Швейцарии и занимаясь не столько делами общества, сколько своими дурацкими рыбками.

Конечно, тут есть некое обстоятельство, путающее и осложняющее картину. Невесть как хранительница Печати света оказалась невестой его младшего брата Эмиля. Поль вздохнул. Кто бы мог подумать, что Эмиль — осторожный, трезвый, расчетливый, законник до мозга костей — свяжется с этой авантюристкой? Поль смотрел на вещи трезво и понимал, что после того как хранительница сыграет свою роль, то есть отомкнет врата Золотого города, ее, скорее всего, придется убить. Ну, будем надеяться, это можно будет поручить кому-нибудь, а то, право же, нехорошо получиться.

Ручка продолжала двигаться по бумаге, и змея обрела раздутый капюшон кобры, готовой к броску. Прорисовывая хищную пасть, Поль вновь вернулся мыслями к девочке по имени Лилу, разговор с которой произвел на него большое впечатление. «Как, интересно, она узнала, что говорить нужно именно со мной? Я казначей общества, более того, я его мозг и направляющая сила, но формально, формально всего лишь казначей. И в списке руководства фамилия моя стоит лишь на седьмом месте. Почему же девочка не позвонила никому из тех, кто занимает руководящие посты? Поль дорисовал раздвоенный язык и мысленно еще раз вернулся к разговору. И чем больше деталей он вспоминал, тем меньше ему нравилась осведомленность юной особы о Золотом городе и о том, в каком направлении «Мудрость Сиона» работает в настоящий момент.

Нахмурившись, Поль скомкал изрисованный лист бумаги и точным броском отправил его в мусорную корзину. А потом набрал телефон специалиста по вопросам безопасности, бывшего офицера Моссада, который возглавлял в их организации целый весьма боеспособный отдел, носивший милое название «Служба поддержки и изысканий».

Предполагаемым покупателем книги оказался помещик Яромильский, хозяин усадьбы Волынщина-Полуэктово. Фразу эту выговорил Анри, оторвавшись от компьютера.

— Кто? — Мири с недоумением подняла голову от тарелки, уверенная, что братец шутит.

— Тут так написано. У него и сайт свой есть. И раздел «О себе» начинается словами: «Честь имею представиться, помещик Яромильский Николай Павлович».

Мири положила пиццу обратно в коробку, встала и, обойдя стол, уставилась на экран ноутбука. Там, в обрамлении фотографий с пасторальными пейзажами средней полосы России, размещался следующий текст: «Честь имею представиться, помещик Яромильский Николай Павлович. Когда-то усадьбой этой владели мои предки, князья Долгорукие. (см. раздел “История усадьбы”). Вернув себе родовое гнездо, я постарался восстановить русскую усадьбу во всем ее уюте и великолепии. Земли наши не оскудели и при должном уходе и радении могут порадовать не только красотами пейзажей, но и плодами трудов. На землях, примыкающих к усадьбе, пасутся стада, в реке водится рыба, а экологически чистый лес по берегам Рузского водохранилища богат ягодами и грибами, кои и приглашаю всех желающих отведать (см. раздел “Продукция и прайс-лист”.) И я, и семейство мое гостям рады и приглашаем разделить с нами праздничные моменты нашей жизни (см. раздел “Мероприятия”).

— Рот закрой, — ехидно посоветовал Анри. — Челюсть вывихнешь.

— А? Не хами мне. Ну-ка открой раздел «Продукция и прайс-лист»… Круто! Но дороговато. А теперь «Мероприятия»… Обалдеть!

Мири уселась поближе к компьютеру, подтянула к себе коробку с пиццей и вместе с Анри принялась детально изучать сайт новорусского помещика.

Из раздела «История усадьбы» они узнали, что имение было названо по имени его владельца, Полуэкта Волынского, который жил в пятнадцатом веке и погиб в битве с монголо-татарами. Род Волынских владел имением до середины XVIII века. Анастасия Волынская принесла его в приданое своему мужу Василию Долгорукову-Крымскому.

Василий Михайлович Долгоруков-Крымский был представителем древнего княжеского рода. Во времена Анны Иоанновны его коснулась опала, и под началом Миниха он воевал простым солдатом. При императрице Елизавете Петровне Долгоруков стал быстро продвигаться по военной лестнице, участвовал в Семилетней войне, в боевых действиях по взятию и освобождению Перекопа, Керчи, Балаклавы и Тамани.

Во время взятия Перекопа В.М. Долгоруков-Крымский, будучи еще простым солдатом, первым взобрался на вал, за что и получил офицерский чин.

При Екатерине II самой императрицей был произведен в генерал-аншефы. В Крыму по окончании военных действий возвел на престол прорусски настроенного хана Саиб-Гирея. За успехи в Крымской кампании награжден орденом Святого Георгия и титулом «Крымский».

При нем и построен был архитектурный ансамбль усадьбы, замечательный по своей изысканности. Имени архитектора точно установить не удалось, но среди наиболее вероятных авторов проекта историки называют Ивана Старова, Михаила Казакова, а то и самого Баженова, ибо композиция усадьбы проста и гениальна.

От парадных ворот усадьбы к дому ведет аллея с двумя обелисками. Черные каменные стелы на постаментах выглядят несколько чужеродно российской традиции, а потому торжественно и стильно. Главный дом имеет все милые русскому сердцу элементы усадебного классицизма: фронтон с изящными лепными украшениями, княжеский герб, колоннаду. Четыре флигеля необычной вогнутой формы кру́гом очерчивают двор. С другой стороны господского дома полуоткрытая терраса и парадная лестница уступами спускается в парк. К сожалению, от парка мало что осталось, но можно любоваться видом на водохранилище. Чуть в стороне от дома выстроена Трехсвятская церковь с колокольней. Это была домовая церковь, служившая и усыпальницей роду Долгоруких. Там похоронен герой турецких войн Василий Долгоруков-Крымский.

Какое-то время усадьба была заброшена, потом в ней располагался детский дом, а когда господин Яромильский решил обзавестись загородным имением, он обнаружил, что территория принадлежит школе олимпийского резерва, которая устроила там свою спортивную базу. Слава богу, у них хватило ума не трогать старинные здания, и они отстроились в стороне, ближе к дороге, не повредив ансамбль. Как уж он там договорился — неизвестно, но теперь на территории базы проживают работники, которые и производят все те замечательные дары, перечисленные в прайс-листе: молочные продукты (есть свое стадо), варенья, соленья и рыбу вяленую и соленую. Здесь же имеется ресторанчик…

На этом месте чтение пришлось ненадолго прервать, потому что Анри имел наглость высказаться в том духе, что в имение придется съездить хотя бы просто для того, чтобы поесть по человечески, ибо после приезда в Москву он живет на одних полуфабрикатах и еще иногда ест в кафешках.

— Женщина! — воскликнул голубоглазый наглец, простирая руку в сторону Мири. — Ты просто обязана научиться готовить! В противном случае этот твой Эмиль недолго будет тебя терпеть!

— Что значит терпеть?! Ах ты, поросенок! — Мири чувствительно приложила братца полупустой пластиковой бутылкой с минеральной водой. Однако они быстро помирились и принялись изучать раздел «Мероприятия». В усадьбе регулярно проводились концерты, встречи, семинары и прочее (благо на территории спортбазы были конференц-зал, гостиница и все остальное).

— Попасть туда не трудно, — заметил Анри.

— На территорию — да. Но что-то мне подсказывает, что в дом так просто не войти. Да и с чего ты взял, что книга в доме? Может, библиотека у него в московской квартире. Нам ведь нужно полистать манускрипт.

— Ну-у, проберемся как-нибудь.

— Забудь. Я поговорю со своими знакомыми. Авось найдутся нужные связи.

И, конечно, связи нашлись.

— Спасибо тебе, Полечка! — прочувствованно произнесла Мири, обнимая подругу.

— Да нема за що, — засмеялась та. — Рада, если смогла помочь.

Мири привезла Анри к своей бывшей однокласснице, ныне жене простого русского миллионера. Полина была умна, красива, родила уже дочку и теперь ждала двойню. Мири она встретила с искренней радостью, на голубоглазого блондина взглянула с несомненным интересом, а услышав, что Мири отрекомендовала его сводным братом, с трудом удержалась от вопросов. Однако ж воспитание не позволяло расспрашивать, и, усадив гостей за чай, Полина принялась рассказывать:

— Яромильский — дядька своеобразный, но неплохой. Он очень хорошо заработал на девелопменте, но в какой-то момент продал бизнес, разместил деньги по акциям и банкам и заявил, что будет жить в свое удовольствие. А крысиные бега ему надоели. Ну, общество решило, что переедет он в Америку или Англию — не он первый, не он последний. Однако наш Николай Павлович поразил всех. Выкупил эту усадьбу, отреставрировал, перевез туда семью. Ну, сама понимаешь, Россия — это вам не Прованс, где инфраструктура, дороги и все остальное. Тут вокруг — голь и… и вообще. И понеслось: хочу свежего хлеба: надо строить пекарню; хочу молока — надо заводить стадо. Он рукава засучил и принялся вкалывать. Теперь и правда живет как помещик, кур там разводит, натуральное хозяйство, одним словом. Но народ к нему тянется. Во-первых, модно да и вкусно покупать у него продукты. Во-вторых, он очень хорошие мероприятия устраивает. Ты в усадьбе-то была?

— Нет.

— Чу́дное место. И чудно́е тоже. Одни эти обелиски черные чего стоят. А флигели, что окружают двор, они полукруглые — я нигде такой архитектуры больше не видела. И акустика на этой площадке, что в центре, просто сумасшедшая. Шепнешь — и звук слышен в любой точке круга, да еще усиливается! Там и спектакли играют, и концерты дают — впечатление невероятное! — Полина погладила свой круглый живот и вздохнула: — Эх, с каким бы я удовольствием с тобой съездила!

— Давай ты немного подождешь, — мягко сказала Мири.

— Да какое там немного… Еще два месяца ходить, потом пока кормишь…

— Здесь будешь рожать?

— С ума сошла? В Канаду поеду, там и первый год проживу. Через неделю отбываю. Приезжай, а? Приедешь?

— Клянусь! — Мири погладила ее по плечу.

— А свадьба у тебя когда? — с интересом спросила Полина. — Я хочу тебе подарок купить!

— Не знаю пока. Успеешь еще с подарком.

— Ну ты даешь! Опять соскочить думаешь?

— Нет-нет, в этот раз, знаешь, все серьезно… Он… хороший. И… я… мне тоже пора о детях думать.

— Ой, ну, если о детях заговорила — значит, дозрела! Ну и хорошо! Слушай, а что тебе от Яромильского надо?

— Да понимаешь… есть подозрения, что он купил одну книгу, которая принадлежала когда-то моим родственникам. — Мири замолчала, не зная, что еще сказать.

— В документах, которые разбирали после смерти бабушки, мы нашли записи, что в этой книге на полях нарисован план, как найти клад, — подал голос Анри.

— Кла-ад? — глаза Полины округлились. — Да ладно?!

— Серьезно, — Мири вздохнула, метнув на Анри сердитый взгляд. — Думаю, чушь это, но все же интересно.

— Да она сама ни в жизни бы не стала этим заниматься, если бы не я, — сказал молодой человек.

— Здорово, — Полина опять положила руку на живот и замерла на мгновение, словно прислушиваясь к той таинственной жизни, которую вели в уютной темноте два еще не рожденных человечка. — Николаю Павловичу история понравится. Поиски клада — это его хобби.

— В смысле? — Мири насторожилась.

— Когда мы были у него последний раз — год, наверное, назад, он тоже клад искал. Там, немного в стороне от дома, есть церковь. А при ней погост старый, несколько могил всего: князя Долгорукова, кажется, и его семьи. Так вот среди местных ходит легенда, что князя-де похоронили вместе с какими-то несметными сокровищами. Батюшка, который там служит, говорит, что только на его памяти могилы раскапывали раза три. Само собой, ничего не нашли. Ну и чтобы прекратить слухи, а еще, думаю, чтобы самому убедиться, Яромильский нанял каких-то спецов, и они с металлоискателями лазили там везде. Приборы такие у них крутые были, как в кино показывают: видно, что находится под слоями земли. Но, насколько я знаю, он ничего так и не нашел.

После звонка Полины новорусскому помещику Мири получила е-мейл с приглашением приехать в следующий четверг на чай. Осознав, что ехать придется за город, да еще неблизко, да от станции железнодорожной там далеко, Мириам поняла, что без машины им не обойтись. Сама она права имела, но водила редко и только за границей. Анри предложил взять машину напрокат и готов был сесть за руль, но Мириам воспротивилась:

— Это тебе не Париж! Тут на дорогах все очень непросто, — сказала она. — Кроме того, мне бы хотелось иметь человека, который не только руль может крутить, но и поможет, в случае чего.

— В случае чего? — сделав ударение на последнем слове, поинтересовался братец.

— Ну, как-то мне неспокойно. А вдруг «Мудрецы» по-прежнему следят за ними?

— У тебя паранойя.

— Может быть. Но я буду чувствовать себя гораздо увереннее, если Виктор согласится со мной работать.

— Кто такой Виктор?

— Человек, который несколько лет был моим телохранителем.

— О? — Анри озадаченно вытаращил глаза. — И от чего же он тебя охранял?

Но у Мири готов был ответ:

— Я работаю с драгоценностями. Ты не представляешь, сколько народу полагает, что ювелиры и геммологи разгуливают по улицам с бриллиантами в карманах.

Такой ответ показался братцу убедительным, и Мири отправилась на поиски Виктора. Она предполагала, что в Москве им понадобится помощь, а потому заранее нашла в бумагах бабушки договор с фирмой, где работал Виктор. Она не стала звонить, поехала лично. Офис охранного предприятия располагался в центре. Отделан был дорого, и Мири сделала вывод, что компания процветает. Сперва ей предложили выбрать другого человека, потому что Виктор занят на объекте, но она напомнила, сколько агентство заработало на предыдущем контракте, и заявила, что и в этот раз они не прогадают. Сообразив, с кем имеет дело, менеджер засуетился, переговоры перенесли в солидный кабинет зам. директора, и договор был подписан через каких-то двадцать минут. Когда на следующее утро Мири вышла из подъезда, подле тротуара ждал темно-синий БМВ, Виктор стоял рядом.

— Здравствуй! — Мири была искренне рада его видеть.

— Здравствуйте, — его невыразительное лицо почти не изменилось, но он увидел все: и что она хорошо выглядит, и что стала более женственной. Отметил он и молодого человека, который таращился на него с детским любопытством.

— Это мой сводный брат Анри, — сказала Мири.

Виктор молча кивнул, открыл для нее дверь и так же молча выслушал рассказ о том, куда они едут и зачем. Братец был недоволен тем, что Мири решила рассказать какому-то охраннику слишком много, но в ответ на его возражения Мириам лишь сухо сказала:

— Этот человек спас мне жизнь. И чтобы защищать нас эффективно, он должен понимать, с чем имеет дело.

Закончив рассказ, после которого Виктор знал почти столько же, сколько Анри, Мири спросила:

— А ты? Как ты поживаешь?

— Работаю, — он пожал плечами. Потом подумал и добавил: — Хотя так интересно, как с вами, не было. Зато сейчас, похоже, наверстаем.

Николай Павлович оказался именно таким, каким описала его Полина: типичный русский помещик. Само собой, и Мири, и ее подруга помещиков лицезрели только в кино, но и сам Яромильский, скорее всего, строил свой образ на основе виденных в молодости фильмов типа «Неоконченная пьеса для механического пианино», «Жизнь Клима Самгина» и прочих шедевров российского кинематографа. Николай Павлович роста оказался среднего, имел русые, коротко стриженные волосы, ухоженную бородку и здоровый цвет лица. Гостей он вышел встречать в светлом костюме, и в памяти Мириам всплыло почему-то слово «чесуча». Тоже, наверное, откуда-нибудь из Чехова или Куприна. А костюм, скорее всего, был из смесовой ткани: лен, хлопок и немного синтетики, чтобы не очень мялся.

— Вот и молодцы, что к чаю, — радушно воскликнул он. — Люблю, когда люди не опаздывают. Вы Мириам?

— Да, я вам писала.

— Очень рад, — Николай Павлович склонил голову. — А молодой человек?

— Это мой брат Андрей.

Мужчины обменялись рукопожатиями. Анри усмехнулся и сказал:

— Я приемыш, а потому не в породу.

— Понимаю, — кивнул хозяин. — Семья — вещь забавная. Проходите, прошу вас. И простите, если показался излишне любопытен.

Пока Яромильский вел их в столовую, он успел указать на удивительной красоты лестницу на второй этаж («Что бы там ни говорили, а я думаю, рука Баженова очевидна»), рассказать о непростых отношениях в семье основателя усадьбы Долгорукого-Крымского и пообещать исключительно вкусное варенье к чаю.

В столовой («Малая столовая, изволите ли видеть, мы тут чаевничаем, так уютнее») сидела за столом миловидная полная женщина. У ее ног лежала собака, которая лениво встала обнюхать гостей. На ковре играли дети и котята. Хозяин представил жене посетителей, а потом с притворной строгостью сказал:

— Илона, изволь напоить наших гостей чаем и накормить вкусно, а то я расхвастался, а вдруг сливки скисли и булочки не задались?

Женщина улыбнулась ему ласково, пригласила всех сесть и, пока служанка подавала чай, принялась беседовать о хозяйстве, расспрашивать о Москве, вскользь заметив, что не была уже полгода и пока не хочется.

— По осени думали старших в школу везти, а жалко так… Может, преподавателей найти, да еще пару лет пусть на воле поживут, — говорила она, поглядывая на кутерьму в углу. — Сейчас ведь это проще стало. Хочешь — экстернат, хочешь — домашнее обучение.

Стол ломился от выпечки, творога, меда, варений и прочих вкусностей. Гости не смогли удержаться и наелись так, что Мири решила остаться без ужина.

— Не может быть, чтобы и творог свой и мед, — сказала она, забывшись и по-детски облизывая ложку.

Илона засмеялась:

— Все может быть, только трудов это стоит… Когда коров первых завели, вы не поверите — не могли найти людей, чтобы ухаживать: скотников, доярок. Деревенские не хотят: это ж работать надо да еще не пить. Так я сама доила, когда рук не хватало.

— А я навоз кидал, — подхватил Николай Павлович. — Чудно было, после офиса в Сити… Но как-то это так по-настоящему все схватилось, — он положил руку на грудь, к сердцу. — Хотелось пожить не как марионетки, что только и могут деньги качать да смыться отсюда, когда жареным запахнет.

— У вас получилось, — сказал Андрей.

Мири быстро взглянула на молодого человека: было что-то в его голосе странное.

— Да, — кивнул хозяин. — Хоть и сейчас нелегко бывает. До смешного доходит: чтобы бани построить, бревен нормальных не нашел. Дай, думаю, лесопилку поищу. Короче, купил лес. Теперь строю лесопилку. А уж потом бани будут.

Дети подскочили к столу, и Мири насчитала пятерых разновозрастных и весьма разномастных малышей от трех до семи лет. Она невольно взглянула на хозяйку, но та, улыбнувшись, сказала лишь:

— Много детей — много радости. Мы поздновато начали, зато уж решили ни в чем себя не ограничивать.

Николай Павлович тоже засмеялся, и некоторое время все: он сам, Мири и даже Анри — занимались тем, что усаживали малышню, наливали чай и компот, накладывали еду, вытирали перемазанные ручки, мордочки. После чая вся орава, на разные голоса поблагодарив за «чай, цай, сяй» — у кого как получилось, — умелась на улицу.

Мири, чувствуя себя неожиданно усталой, вдруг вспомнила о Викторе и смущенно спросила:

— Можно попросить покормить нашего водителя? Мы не рассчитывали так задержаться, и я не знаю, ел ли он с утра…

— Конечно, — Илона встала. — Я распоряжусь, а вы пока о делах поговорите.

Когда она вышла, Мири собралась с духом и изложила Николаю Павловичу историю про книгу, в которой должно найтись указание на то, где запрятан клад. Тот слушал внимательно, потом задумчиво сказал:

— Книгу я вам, конечно, покажу, почему бы и нет? Но ведь вы мне не все рассказали, правда? Начать с того, что аукцион был анонимным, и покупку свою в России я не афишировал…

Мири и Анри молчали, не зная, что сказать.

— Я навел справки, — продолжал Николай Павлович невозмутимо. — Вы девушка известная, пусть и в узких кругах, и в вашей личности я уверен. Могу даже принять тот факт, что легенда имеет место быть, так как ваша семья была в родстве с Легерлихтами. Но кто этот молодой человек, которого вы представили как своего брата?

Мири растерялась. Ай да помещик! Нет, что ни говори, а осторожность и желание знать, с кем имеешь дело, принимает порой патологические формы, особенно в России. Сказать она ничего не успела, так как раздался сухой и оттого не слишком вежливый голос Анри:

— Раньше меня звали Андрей Бронницкий. Покойная Мириам, бабушка, нашла меня на одной из помоек города Москвы и поспособствовала моему усыновлению. Меня вырастили милые люди: театральный дизайнер Рене и Мари, его жена. Рене умер четыре года назад, а Мари живет сейчас в Кале, и я навещаю ее, когда могу.

— Сколько вам было лет, когда вас увезли из России?

— Семь.

— И что случилось, когда вы начали разыскивать своих родственников?

— Пока ничего, — молодой человек пожал плечами. — Мы приехали две недели назад. Я написал запрос в архивы и в милицию… Все говорят, что это требует времени.

— А когда вы приезжали в Москву два года назад? Что вам удалось выяснить?

— Два года назад? — Анри вытаращил глаза. — Но откуда вы… — он помолчал, подумал, потом ответил:

— Я приезжал на конференцию молодых дизайнеров. Был здесь три дня. И два в Питере. Я никого не искал и не собирался. Просто любопытно было посмотреть на Россию. Убедиться…. — он куснул губы. — Убедиться, что вообще смогу тут дышать без того ужаса, который помнил… Я и в этот раз не собирался, — он осекся и метнул виноватый взгляд на Мириам.

— То есть инициатива поисков исходила от вас? — быстро спросил Николай Павлович.

— Я не понимаю, почему вы придаете этому такое значение, — медленно сказала Мири. — Но раз уж это так важно, я попытаюсь объяснить… Анри не хотел искать родственников. Да и я, признаться, не ожидаю от этих поисков ничего хорошего. Мы приехали ради книги. Но в Париже, когда мы искали, кто ее купил, наткнулись на каких-то еще людей, которые тоже упорно ищут книгу «Лабиринт Иерихона». Они вели себя очень агрессивно. Нам это не понравилось, и, чтобы сбить их со следа, мы и придумали этот поиск родных Анри… Андрея.

— Что это за люди?

— Некая организация, которая гоняется за всяким культурным наследием. Называется «Мудрость Сиона».

— «Мудрость Сиона»?

— Да, — Мири помедлила и с ужасом подумала, что ведь если «Мудрецы» докопаются до местонахождения книги… подумав об Илоне и детях, она быстро выпалила:

— Это правда. Вы можете справиться в полиции Фрейбурга: к нам в дом проникли какие-то люди, потому что считали, что книгой владела моя бабушка. А выяснив, что книги у нас нет, они попытались отыскать ее у фрау Легерлихт…

— И что?

— Она умерла… — шепотом сказала Мири. — Умерла от разрыва сердца, то есть это не убийство, но… но они вломились в ее квартиру и напугали ее. Мы пытались замести следы, создать впечатление, что цель нашей поездки — поиски семьи Анри.

Губы Яромильского сжались.

— Вот как, — пробормотал он. — Прошу меня извинить, — и быстро вышел из комнаты.

Вернулся он довольно скоро, и вновь в обращении его произошла некоторая перемена. Подозрительность человека, который только что с пристрастием допрашивал молодых людей, пропала, но былое радушие хлебосольного помещика в значительной степени умерилось деловым тоном.

— Пройдемте в кабинет, я подготовил для вас книгу, — сказал Яромильский.

Кабинет располагался на втором этаже. Очень солидная комната, отделанная в английском стиле: панели темного дерева на стенах, массивный стол, кожаное кресло у камина, на стенах гравюры со сценами охоты. На столе лежал ящик, весьма похожий на сейф, и коробка с перчатками.

Николай Павлович надел белые нитяные перчатки, открыл ящик и бережно извлек из него массивную инкунабулу в деревянном переплете. Возложив ее на стол, он жестом поманил к себе гостей и сказал:

— Прошу. Я буду перелистывать страницы, а вы смотрите. Если хотите взять книгу в руки — надевайте перчатки и обращайтесь с раритетом осторожно.

Мири и Анри подошли поближе и уставились на темный и поцарапанный во многих местах переплет. Хозяин открыл его. На первой странице, под затейливо выписанным названием, темнело пятно, которое при ближайшем рассмотрении оказалось экслибрисом.

— Чей это знак? — спросила Мири.

— Это знак библиотеки Легерлихтов. «Лабиринт Иерихона» принадлежал им последние двести лет. Многие коллекционеры имеют экслибрисы. Что-то вроде герба. Бывает, что знак меняется, вот, например, Легерлихты позже заменили символическое изображение крепости на собственный герб. Такие детали, кстати, служат дополнительными ориентирами для датировки перемещения книг. Впрочем, в данном случае все очевидно. — Он указал на сделанную чернилами надпись под экслибрисом. Здесь же вложен был тонкий папиросной бумаги лист с переводом с немецкого на русский.

«Книга сия куплена мной в году 1814 в Париже у старьевщика, который так и не признался, как она к нему попала. Думается, какой-нибудь ученый или коллекционер лишился своего сокровища в годы войны. Сие труд исторический и древний, пусть служит семейству для поучения и хранится как ценность. Подпись: барон Генрих фон Легерлихт», — прочитала Мири. — Предусмотрительный был барон, — пробормотала она. — Знал, во что деньги вкладывать.

— Думаю, вы ошибаетесь. В то время книги не имели такой цены, — заметил Яромильский.

— Вот я и говорю, предусмотрительный был человек.

Помещик закрыл книгу, и молодые люди уставились на него в недоумении.

— Вы не покажете нам остальное?

— А там больше ничего нет.

— В смысле?

— Есть текст и несколько иллюстраций. Ни одной лишней или дополнительной надписи в книге нет. Единственная сделана рукой барона.

Мири и Анри переглянулись. Цепляясь за соломинку, девушка попросила разрешения взглянуть на иллюстрации. Не выказав ни нетерпения, ни недовольства, Яромильский одно за другим открывал заложенные папиросной бумагой места в толстенном томе и ждал, пока Мири их сперва разглядывала, а потом фотографировала. Сфотографировала она и запись барона фон Легерлихта.

После завершения этого процесса как-то сразу стало очевидно, что визит их подошел к концу, а потому Мири и Анри поблагодарили помещика Яромильского и откланялись.

Виктор ждал их, сидя в машине. Когда они выбрались на шоссе, Мири нехотя стала рассказывать о результатах поездки. Потом спросила, покормили ли его.

— Да, — кивнул он. — Вкусно. — Помолчав, спросил вдруг: — А чем вы напугали помещика?

— С чего вы взяли? — быстро спросил Анри.

— Через час где-то после вашего приезда они выставили дополнительную охрану по периметру. Патрули с собаками. Собаки серьезные, да и ребята профессионалы.

— Мы рассказали ему про «Мудрость Сиона», и как они охотятся за книгой, — пробормотала Мири. — Мы не могли не сказать, понимаешь? У него жена и пятеро детей.

— Двое его, трое приемных, — отозвался Виктор.

— Откуда знаешь?

— Горничная болтливая.

— Какая разница — его или приемные? — сердито воскликнул Анри.

— Никакой, — пожал плечами водитель. — Это я к слову.

— Слежки за нами нет? — спросила Мири.

— Нет.

Весь вечер Мири и Андрей просидели над фотографиями, так и этак пытаясь отыскать в них скрытый смысл. Однако так ничего и не придумали. А через два дня в новостях промелькнула заметка о том, что российский предприниматель и меценат Яромильский Николай Павлович пожертвовал собранию редких книг Русского музея ценную инкунабулу. Раритет будет выставлен в одном из залов музея.

— Ай да Яромильский! — пробормотал Андрей. — Нашел, как избавиться от опасной книги. В музее до нее трудно добраться.

— М-да, — Мири печатала письмо Эмилю и потому была рассеяна.

— Мы вот добрались — а толку-то?

Анри разглядывал сделанную бароном фон Легерлихтом надпись.

— А может, это шифр?

— Может, — вяло отозвалась Мириам. — Но вряд ли мы его расшифруем.

— Почему?

— У нас нет ключа.

— Археологи же расшифровали иероглифы, — не унимался молодой человек.

— Вот и займись.

— А что такой недостаток энтузиазма? Эй, Мири. Ты чего?

— Ничего… — она вскочила, принялась мерить шагами комнату. Потом схватила куртку. — Мне надо пройтись.

— Ты с ума сошла? — Андрей преградил ей дорогу к двери. — Забыла, что Виктор сказал? Из дома поодиночке не выходить. Одиннадцать часов вечера! Даже если нас не пасут «Мудрецы», тебя с удовольствием ограбит местная шпана.

Мири швырнула куртку на пол и, всхлипывая, убежала в ванную. Молодой человек пожал плечами и вернулся к компьютеру. Черт их разберет, этих женщин.

А Мириам села на край ванной и уставилась на искаженное отражение своего лица в серебристом хромированном кране. Она поняла, где находится вход в лабиринт. Пока Андрей пытался расшифровать запись барона, она нашла время разглядеть экслибрис. И осознала вдруг, что рисунок представляет собой ладонь, на которой покоится символическое изображение города-крепости. Высокие стены, мощные укрепленные башни. В центре — цитадель, на фронтоне которой нарисован знак ключа. А чуть в стороне от цитадели — домик с крестом на крыше и кривоватой колокольней. Крепость-ключ Дувр. Схематический рисунок довольно точно воспроизводил план подлинной крепости. Но ведь если ответ — Дувр и все дело в экслибрисе, то почему искать надо было именно эту книгу? Ах да, Яромильский же сказал, что потом экслибрис сменился!

Мири встала, открыла воду и принялась наполнять ванну. Налила ароматного масла, разделась, мельком глянула на себя в зеркало. Ведьма, да и только: глаза горят, голая, волосы растрепаны, а на груди сверкает распластавший крылья золотой дракон. Она завернула волосы и с наслаждением погрузилась в теплую пенную воду. Ну, допустим, можно попробовать попасть в пещеры под крепостью. Но как найти путь? По легенде, его должна указывать Путеводная звезда.

1689 год

— Ну что, преставился? — в комнату заглянул тощий востроносый дьячок. — Мне псалтырь читать али как?

— Выйди и жди, пока позовут, — не оборачиваясь, буркнул Матвей Иванович. Дьячок прикрыл дверь, но купец слышал, как он сопит и возится за дверью. Матвею Ивановичу хотелось еще немного побыть со своим другом. Он только что закрыл ему глаза, и жаль было, что так недолго длилась их дружба. Однако за те два года, что чужеземец прожил в его доме, мир стал для Матвея Ивановича шире и ярче. Жан Тавернье красочно рассказывал о Париже, откуда был родом, о европейских дворах, где побывал, об Индии — волшебной, сказочной стране, где птицы как цветы, а цветы как драгоценности. Матвей и сам бывал в Голландии, торговыми путями ходил в Курляндию, но так далеко от дома не забирался. Женившись, и вовсе осел в Москве, вел дела через приказчиков, лелеял жену, красавицу свою Лизавету. Прошлый год Лизавета разрешилась первенцем и вот опять на сносях. Матвею хотелось, чтобы она родила девочку, он уж думал, какие сережки купит дочке и как станет баловать.

Лизавета Жана побаивалась, но перечить мужу не посмела, и иностранец, которого рекомендовал купец Мешков как честного негоцианта, остановился в их доме. Он надеялся вернуться в Париж, но приболел в дороге. Тем временем дошли слухи, что в Париже чума, и Жан испугался ехать во Францию. Думал о Голландии. Потом вдруг стал говорить, что лучше бы ему вернуться в Индию. Там тепло, там красивые женщины и птицы поют как в раю. Лекарь, которого Матвей позвал из Немецкой слободы, долго щупал Жана, выстукивал грудь и бока, спрашивал, как тот ест и что чувствует до еды и после еды. Как часто бывает озноб иль жар. Прописал какие-то травки да поститься, но, уходя и принимая от Матвея плату, покачал головой и сказал:

— Через полгода помрет, самое позднее.

— Но как же… — ахнул Матвей.

— Жар сухой, изнутри горит. Я уж видал такое. Узлы на шее опухли… Куда он там все собирается? В Индию? Не пускайте, в дороге быстрее помрет.

И Матвей уговорил Жана, который с приходом лета снова засобирался было в дорогу, подождать, чтобы окрепнуть. Жан, чтобы не скучать днями, стал записывать свои путешествия. Память у него ослабела, и подчас он путался с датами и подробностями, но кое-что помнил удивительно точно.

И вот за окном март, но метет так, словно и не весна вовсе, а друг Жан умер. И ведь надо же, как жил чудно, так и скончался, едва успев переложить на его, Матвея, плечи заботу немалую.

Исповедовавшись и безо всякого почтения выпроводив священника, Жан Тавернье позвал Матвея и, схватив его за руку, зашептал:

— Друг мой, за доброту твою не хочу отплатить злом… Оставляю тебе что имею, — он указал на стол. Матвей узнал кожаный мешочек, который Тавернье прежде носил на шее, не снимая.

— Там камни драгоценные, — Матвей дернулся было, но Жан сжал руку. — Не за дружбу плачу, она бесценна, и счастлив я, что привел мне Господь встретить тебя, ты стал как брат… Но это не просто камни. Каждый из них несет в себе проклятие или благословение. Так сложилось, что я находил их или они меня находили. Но кто-то должен и дальше за ними присматривать. Не обессудь, друг мой, тебе ноша сия достается. Надумаешь продавать — разбей сперва, тогда свойства их чудесные пропадут. И будут просто камни, что деньги, ничьи… Не разбивай лишь тот, что в перстне. Имя его — Путеводная звезда. Он нужен, чтобы люди могли найти дорогу, путь к Золотому городу. Я ведь рассказывал тебе про Золотой город? Там спрятано счастье для всех людей, сколько их ни есть в нашем мире…

Когда Мири вышла из ванной, Андрей не спал. Он по-прежнему разглядывал фотографии книжных иллюстраций на ноутбуке. Мири с истинно сестринской нежностью взглянула на его светловолосую голову и ссутуленную спину, улыбнулась снисходительно… и поймала в зеркале внимательный взгляд голубых глаз. Братец несколько секунд смотрел внимательно, потом разогнулся и, обернувшись, уставился ей в лицо.

— Что? — спросила Мири, понимая, что лицо выдало ее. Ах, как обидно!

— Ты ведь что-то нашла… Ты поняла, где чертов лабиринт?

— Да. Да, я догадалась, где лабиринт. Но что толку? Нам не пройти без сапфира. А где находится камень, мы не знаем. Или ты хочешь спросить об этом у «Мудрецов»? Ах да, Лилу уверена, что и они не знают тоже!

— А если просто обыскать все? Аппаратуру с собой привезти… вроде той, что Яромильский использовал для поиска клада? — голубые глаза Андрея возбужденно сверкали. Он вскочил и принялся мерить шагами комнату. Золотой город, клад кладов, обрел вещественность, стал гораздо более реальным, ибо сестра знает, где находится вход в лабиринт!

— Нет… ты не понимаешь, — Мири ссутулилась, обхватила плечи руками. — Медальон может открыть дверь, или проход, или что там… Но пройти к нему просто так не получится. Если нет Путеводной звезды — можем год искать, и все напрасно.

— А где лабиринт?

Мириам помедлила, потом села рядом с Андреем и, чувствуя вину, словно лишает ребенка обещанного подарка, произнесла:

— Я не скажу тебе. Иначе ты полезешь туда на свой страх и риск. А это опасно.

Как она и опасалась, брат обиделся. Ругался, требовал, просил, но Мириам твердо стояла на своем. Тогда он ушел, хлопнув дверью. Вернулся утром еще более злой и объявил, что уже заказал билет и улетает в Париж сегодня же. А еще сказал, что не желает иметь с ней ничего общего. И что савта Мириам никогда так не обижала людей. Мири лишь пожала плечами: большой мальчик, но обиженный. Перебесится. А что касается савты… Так она, Мири, знала ее лучше, чем кто-либо другой.

Пока Андрей собирал вещи, раздался звонок компьютерной связи. Мири с удивлением увидела на экране Яромильского.

— Здравствуйте, — растерянно сказала она. — Вы… у вас все нормально?

— Да… — он помедлил. — Где Андрей?

— Андрей? Собирает вещи. Его расстроило то, что мы не смогли извлечь ничего полезного из книги, и он решил вернуться в Париж.

— Я могу помочь вам в ваших поисках, — медленно сказал Николай Павлович. — Пусть Андрей приедет ко мне сегодня. Я жду, — и он отключился.

После некоторого скандала, в ходе которого было выдвинуто много версий о том, чего хотел Яромильский, и сто раз повторено, что на фиг он сдался, любопытство все же пересилило. Позвонили Виктору и отправились в усадьбу прежним составом.

И вот Мири и Андрей снова идут вдоль аллеи, охраняемой двумя черными каменными обелисками, через удивительный круглый двор, обрамленный флигелями, к главному зданию усадьбы. Яромильский стоит на крыльце. На нем тот же помещичий светлый костюм, но на лице нет ни следа улыбки, и во всей фигуре его чувствуется напряжение.

Молодые люди поздоровались, но хозяин не ответил на приветствие. Он смотрел на них холодно, почти неприязненно, а потом резко сказал:

— Вы рассказали мне интересную историю о кладе… И даже разыграли весьма талантливый спектакль с фотографированием рукописи и прочим. Но я хочу, чтобы вы назвали мне истинную причину своего визита.

Мири и Андрей переглянулись.

— Я не понимаю, в чем вы нас подозреваете и почему, — сердито сказала Мири.

Яромильский спустился с крыльца и подошел к гостям почти вплотную. Краем глаза уловив движение за плечом, Мири повернула голову и увидела двух парней спортивного вида, явно охранников. Они как-то незаметно оказались за спинами гостей и теперь внимательно наблюдали за происходящим.

Андрей тоже оглянулся, несколько секунд растерянно разглядывал подобравшихся почти вплотную охранников, а потом, уставившись на помещика выпалил:

— Вы почему-то меня боитесь… я прав? Не Мири, но меня? Почему?

Яромильский сделал еще шаг и уставился в лицо молодому человеку. Андрей не мог понять, что происходит. Николай Павлович, секунду назад гневный и испуганный, вдруг как-то обмяк и взирал на юношу почти со слезами на глазах. Потом вдруг сказал:

— Иди за мной, — повернулся и пошел в дом.

Андрей и Мири двинулись следом, но один из охранников преградил дорогу девушке.

— Эй, вы чего! — завопила Мириам. — Андрей, не ходи!

— Не будь дурой, — бросил через плечо братец. — Не съест он меня.

Яромильский, не останавливаясь, махнул рукой, и охранники отступили, пропуская Мири в дом. Та взлетела на крыльцо как ошпаренная. В доме было тихо: куда-то подевались и дети, и Илона. Только на батарее грелись два котенка, свернувшись клубочками. Хозяин подошел к подножию изящной лестницы, ведущей на второй этаж.

— Это портреты моей семьи, — сказал он, указывая на полотна, висящие на стене. — Князь Долгорукий. Не хочу хвастать, что я прямой потомок, но родство есть.

Ничего не понимающие молодые люди шли следом за хозяином. Мири время от времени испуганно поглядывала вниз, где остались охранники, чьи пристальные взгляды неотступно следовали за гостями.

— Это мои бабушка и дедушка… родители. К сожалению, родители не дожили до того времени, как я смог позволить себе галерею предков, и портреты написаны по фотографиям… — говорил Николай Павлович.

Мири, стоя наверху лестницы, слушала весь этот портретно-галерейный бред в полной растерянности. Почему этот человек расписывает им достоинства одного из известных московских художников, когда его буквально трясет от напряжения? Опять же охранники… Они поднялись до середины лестницы и замерли там, не спуская внимательных взглядов с гостей.

Может, у Яромильского крыша съехала, раз он решил, что они пробрались в дом с какой-то тайной целью? Но в чем же именно он их подозревает? Мири очнулась от задумчивости, когда монотонный голос Николая Павловича смолк. Хозяин пристально смотрел на Андрея. Мири перевела взгляд на названого братца. Молодой человек таращился на последний в ряду портрет, и на лице его проступало странное выражение не то обиды, не то удивления. Мири тоже посмотрела на портрет. Красивая девушка сидит у окна, за которым стынет какой-то осенний ветреный пейзаж. Смотреть на него, наверное, тоскливо, но художник придал лицу девушки выражение напряженного ожидания. Светлые волосы падают на плечи, изящный поворот головы, четкая линия губ. Красивая, но почему-то очень нерадостная женщина.

— Ты ведь узнал ее, Андрей? — спросил вдруг Яромильский, и Мири, метнув на него быстрый взгляд, увидела, что губы помещика дрожат, а над губой выступили капельки пота.

— Кто это? — резко спросила она. Происходящее нравилось ей все меньше. Псих какой-то! Да еще охранники эти, сверлящие спины взглядами. — Кто эта женщина? — требовательно повторила Мири. — И что за комедию вы здесь ломаете?

— Мама, — пробормотал Андрей.

— Тебе нехорошо? — испугалась Мири. — Идем отсюда, — она потянула братца за руку вниз, решив, что в случае чего постарается как-нибудь прорваться через стерегущих лестницу телохранителей.

Но Андрей не двинулся с места. Он смотрел на портрет как завороженный, а потом, взглянув на Николая Павловича, вопросительно повторил:

— Мама?

— Да, — тот кивнул. — Это Марина, моя сестра и твоя мать.

Глава 8

Когда все немного успокоились и переместились в кабинет, Яромильский налил себе и Андрею коньяку, пригубил бокал и рассказал историю своей младшей сестры.

Марина была девочкой спокойной, училась ровно и проблем особых семье не доставляла. Мать с отцом всегда больше беспокоились о Николае: то он подрался, то залезли они с пацанами в булочную и хлеб растащили, потом он пошел в армию, и там не все шло гладко. А вернувшись, решил зарабатывать деньги. Время было смутное, и родные видели его нечасто. Впрочем, уже тогда Николай Павлович неизменно заботился о семье, что бы ни происходило, деньги для матери с отцом и сестры он присылал регулярно.

Как попала Марина в секту, он так и не понял; может, кто-то из подруг поспособствовал. Сперва она ездила в молельный дом, слушать проповеди старца Кирилла, а потом заявила матери и отцу, что переезжает жить в коммуну. Собрала вещички и, не слушая родительских протестов, уехала. Отец тогда уже болел, а мать, душа которой измучилась, раздобыла адрес и через полгода поехала за дочерью. Коммуна размещалась в заброшенной деревне в Можайском районе Подмосковья. Члены секты подновили дома, разбили огороды, завели скотину, превратили клуб в молельный дом и старались жить так, как учил старец: по совести, не желая материального, питаясь просто, проводя время в трудах и молитвах.

Марина возвращаться домой не захотела. Мать упросила позволить ей переночевать, потому что в один день обернуться до деревни и обратно в Москву ей было не под силу. Вечером, чтобы не оставаться одной в старом деревянном доме, где по углам ей чудились тени и шорохи, она пошла со всеми в молельный дом, страшась и желая увидеть пророка, который стал для дочери важнее всего остального в этой жизни.

К ее удивлению, «старец» оказался крепким мужчиной лет сорока пяти, гладко выбритым и вполне симпатичным. Он поговорил с расстроенной женщиной, похвалил за чудесную дочь, сказал, что по силе духа Марина выше многих и даже он, Кирилл, не равен ей. А кроме того, они с Мариной любят друг друга и хотят пожениться. Время сейчас трудное, поэтому они решили немного подождать… Мать опешила от перспективы, но возразить ничего не посмела. Удивило ее равнодушие дочери, которая все время разговора стояла рядом с Кириллом, смотрела на мать голубыми своими глазами и ни разу не улыбнулась даже. Кирилл же со спокойной обстоятельностью говорил, что, как только община укрепится, они позовут родителей на свадьбу.

От волнений и новостей мать почувствовала, как поползло вверх давление. Уже чувствуя жар, она вышла на улицу, чтобы глотнуть воздуха и не напугать людей: при скачке давления у нее всегда шла носом кровь. Их участковый врач, Антон Михалыч, всегда говаривал: «Везет тебе, Сергеевна, и таблетки не нужны! Кран открылся, давление стравил — и опять котлы в норме!» Переждав привычное «стравливание давления», она прошлась по деревне и углядела, что одеты жители коммуны просто, но чисто и не в рванье. Огороды и дома выглядели ухоженными, а их обитатели здоровыми и вполне довольными. А уж когда к началу моления стали съезжаться к деревне иномарки да в молельном доме появились люди явно небедные и непростые, мать и вовсе подумала, что, может, по нонешним-то смутным временам не так плохо ее дочка и устроилась. У каждого свой бизнес: одни воруют, другие крышуют, а третьи вон молятся.

Когда верующие собрались, расселись в зале и затихли, Кирилл начал проповедь. Он говорил про сложное время и непростую жизнь. И про то, что у каждого в этой жизни своя роль и необходимо роль эту узнать и понять правильно, чтобы выполнить свое предназначение. Помочь в этом может пророчество. Он, Кирилл, пророк, посланный в смутное время, чтобы помогать людям. Вера людей ослабла, и пути их спутались, они заплутали в лабиринтах своих суетных желаний, и его миссия — вывести их на свет и придать смысл их существованию, сделать так, чтобы их жизни не были напрасными.

Он говорил и говорил, и мать слушала с напряженным вниманием. Речь Кирилла, сперва размеренная и спокойная, становилась все более страстной. Обыкновенное, в общем-то, лицо преобразилось: он горел и пророчествовал, он вещал и верил в то, что говорит. Голос его набрал силу и то гремел под сводами зала, то заставлял напрягать слух, опускаясь до порога слышимости. Порой речь его обретала рифму, неровные, но выразительные стихотворные формы, и это действовало еще сильнее. Люди подавались вперед, жадно ловили каждое слово старца. Так же как и он, они верили, что творят историю, что живут ради блага народа и веры, что только такой путь правилен и праведен… Кирилл подошел вдруг к одному из сидевших в первом ряду мужчин: высокий человек с породистым и капризным лицом римского патриция, он невольно подался назад, когда Кирилл положил руку ему на лоб и умолк. Все затаили дыхание. Молчание скручивало напряжение в тугую пружину, заставляло неровно биться сердца, ждать и верить: что-то важное родится сейчас из этой напряженной тишины, наполненной дыханием более чем сотни людей.

— Путь твой ведет тебя по краю пропасти, — быстро заговорил Кирилл. — Но ты должен пройти его, не сворачивая и не боясь. Ибо так ты послужишь людям и имя твое останется в веках!

Все время, пока Кирилл говорил, обращаясь то ко всем, то к отдельным людям, Марина сидела чуть сбоку, отдельно от остальных. Ее голубые глаза неотступно следили за пророком. В какой-то момент, остановившись подле одной из женщин, Кирилл поманил жену к себе. Марина подошла, положила руку женщине на голову, а он свою — сверху. Быстрым шепотом Марина читала молитву, пока пророк неотступно смотрел в глаза верующей. С последним словом та коротко вздохнула и без чувств повалилась на руки соседей. Мать испуганно ойкнула, и кто-то рядом негромко пояснил, что эта женщина актриса, у нее неоперабельная опухоль мозга, но благодаря чудесному воздействию старца, она почти не чувствует боли и даже выходит на сцену, сохраняя смысл своего существования.

Мать уехала успокоенная. Она посвятила себя мужу, ухаживала за ним, дочери звонила редко, та была не слишком приветлива, и всегда разговор получался пустой. «Как ты?» — «Хорошо». — «Как папа?» — «Хуже». — «Тебе надо что-нибудь?» — «Деньги Николаша посылает, нам на все хватает, но вот повидаться бы…» — «Сейчас не могу, попозже, может быть». Через два года умер отец, и Марина, приехав на похороны, привезла с собой годовалого мальчика: голубоглазого и светловолосого. Мать, рыдая, просила не лишать ее внука, но Марина на следующий же день вернулась в скит и строго-настрого не велела матери приезжать. Была она как чужая, словно льдом подернулись голубые глаза, а волосы из светло-русых вдруг словно стали белыми.

А еще через два года Кирилла арестовали, и началось долгое и муторное следствие по делу о мошенничестве, туда же приплели вдруг наркотики, сектантство. Николай мог помочь только деньгами — он безвылазно сидел на Дальнем Востоке, сколачивая капитал на останках рушащейся империи. Кирилл умер в следственном изоляторе при весьма странных обстоятельствах. Марина, помаявшись в Москве год, вдруг сгинула неизвестно куда, оставив мальчика бабушке. Та была счастлива, холила и лелеяла внука, но сердце в какой-то момент не выдержало. Дела повернулись так, что Яромильскому пришлось скрываться, он не смог даже приехать на похороны матери. Почти три года Николай Павлович жил на Урале по чужому паспорту и, только когда бандитские разборки унесли тех, с кем он не поладил, смог вернуться в Москву.

Тогда он и узнал, что его племянника усыновили иностранцы. Рассудив, что там пацану вряд ли будет хуже, чем здесь, он просто выбросил его из головы.

— И только родив своих детей, я понял, что это был мой самый, наверное, страшный грех, — произнес Николай Павлович, глядя на Андрея полными слез глазами. — Ты не поверишь, но последнее время я думал о тебе все чаще. Решил, что надо начать настоящие поиски. И тут вы оба являетесь… с дурацкой историей о кладе. Я чуть с ума не сошел, гадая, что именно вы задумали.

Мири, которая чувствовала себя словно Алиса, попавшая в Зазеркалье, некоторое время просто таращила глаза, а потом выдохнула:

— Но почему вы так уверены? Его внешность… да и факт усыновления могут оказаться совпадениями.

— Вы же пили у меня чай, — усмехнулся помещик. — Я попросил сделать анализ ДНК. Она совпала с моей ровно в той части, как и должна. Андрей — мой племянник.

Андрей, который так и не притронулся к коньяку, спросил хриплым голосом долго молчавшего человека:

— Когда умерла моя мать?

— Она жива, — быстро сказал Яромильский.

— Жива? Но… вы знаете, где она?

— Да… — он помедлил, но все же продолжил: — Я отыскал ее лет пять назад. Это стоило трудов и денег, но тогда деньги уже не имели значения. Она живет на Алтае. Скит, отдаленная деревня… Ее называют Белой пророчицей или Белой колдуньей, и туда ездит иногда народ. Она мало кого принимает. Меня приняла, — он криво усмехнулся какому-то болезненному, видимо, воспоминанию. — Смотрела как на чужого. Я ей: «Как же ты сына бросила?» А она: «Так было нужно». Я говорю, что могу его найти. А она… — Помещик виновато глянул на напряженно слушающего Андрея. — А она только плечами пожала. Я говорю: «Приезжай, хоть на могилы сходишь к родителям». Она глянула, словно я глупость сказал, и говорит: «На мне лежит забота о живых». Потом встала и говорит: «Уезжай. У тебя своя жизнь, а у меня своя».

После того, что рассказал им Яромильский, всякие поиски неведомых сокровищ отступили на второй план. Мири купила три билета до Сургута, а оттуда на местный авиарейс до Бийска. И, отыскав в Интернете местное турагентство, договорилась, что им дадут человека с машиной, который довезет их до озера Уч-Кель. Девушка в турагентстве не знала, где это, и Мири пришлось читать по бумажке странные названия, которые записал для них Николай Павлович.

Надо сказать, что поездка произвела на молодых людей тяжелое впечатление. Мири, хоть и проводила в России много времени, никогда (кроме школьных экскурсий по Золотому кольцу) не выбиралась дальше Москвы и Питера. А Анри, всю сознательную жизнь проживший в Европе, даже в этих городах был лишь проездом. Когда он узнал, что они едут в горы, то скорее обрадовался — с приятелями они много времени провели в Альпах, катаясь зимой на всем, на чем можно кататься, а летом бродя с альпенштоком и прочими альпинистскими радостями по склонам. Однако вскоре выяснилось, что горы горам рознь.

Главное для туриста, бесспорно, природные красоты и впечатления от них, но есть и бытовая сторона вопроса, которая тоже имеет немалое значение. Аэропорт Сургута заставил молодых людей нервно озираться и с осторожностью выбирать то, что можно съесть. А уж Бийск поверг в состояние почти шока.

— Здесь все как после войны, — пробормотал Андрей, оглядывая облезлые стены и груду железа неясного предназначения, но мокрого и ржавого, сваленного в углу и без того невеликого здания.

— Не говори глупостей, — отозвалась Мири. — Не было здесь войны.

— Никогда?

— Ну… в древности. Скифы там… Потом, может, монголы.

— Почему же здесь так… неустроенно?

— Не знаю я!

Но Андрей не мог успокоиться:

— Я прочел статью в Википедии, там сказано, что этот край — богатейший. Тут есть золото, и драгоценные камни, и природные богатства. И туризм.

— Но не больно-то они о туристах заботятся, — пробурчала Мири, с содроганием вспомнив посещение местного туалета.

Оба замолчали и принялись озираться, в надежде увидеть, наконец, человека с табличкой, который должен был их встречать. Его отсутствие тревожило все больше, так как молодые люди ощущали пристальное внимание местных. Немногие прилетевшие на том же самолете пассажиры уже разошлись или нашли своих встречающих, и только они торчали посреди обшарпанного зала, выделяясь среди местного населения, как яркие мухоморы среди опят. Мири уверена была, что окружающих удерживает на почтительном расстоянии только присутствие Виктора, который и здесь выглядел абсолютно на своем месте: угрюмый, чуть небритый, напряженный, он идеально вписывался в местный ландшафт. На Мири была красная куртка, а на Андрее — хаки, но хорошего качества. Дорогие рюкзаки и ухоженный вид безошибочно выдавал в них иностранцев, потому что все местные носили темную одежду и лица имели неулыбчиво-серые. А еще здесь — может, и случайно — не было ни одной молодой женщины, и потому Мири явственно ощущала пристальный интерес окружающих. Андрей тоже чувствовал себя объектом наблюдения: краем глаза он следил за двумя мужчинами, которые уже два раза обошли их по широкой (насколько позволял зал) дуге, теперь же они стояли неподалеку, уже открыто разглядывая приезжих, переговариваясь и вырабатывая (как решил Андрей) тактику нападения.

В этот момент в зале появился еще один персонаж: плотный невысокий человечек с плоским лицом пролетел двери, остановился, достал из кармана черной кожаной куртки не слишком чистый платок, вытер им мокрый лоб, потом руки, убрал платок в карман и торопливо направился к молодым людям. Они в некоторой тревоге уставились на него. Подойдя почти вплотную, он опять полез в карман (судя по тому, какие эти карманы были оттопыренные и какие потертые имели края, он носил там много полезных и нужных вещей), достал сложенный лист бумаги, развернул его и, подняв на уровень глаз перед лицами прилетевших, улыбнулся, словно ожидая похвалы за удачно выполненный трюк.

На изрядно помятом листке формата А4 было ручкой написано: Мириам Грибегр и Андрей Пирке.

Поскольку гости молчали (несколько обалдев от интерпретации собственных фамилий), человек перестал улыбаться и удивленно заморгал глазами. Потом быстро оглядел зал, уверился, что тут нет никого другого, подходившего под определение «два иностранца и сопровождающий», опять вопросительно уставился на гостей и громко спросил Виктора:

— Они по-русски шпрехают?

— Да, — отмерла Мири. — Вы приехали за нами?

— Ну да ж, конечно ж! — от облегчения и духоты в зале лицо человечка опять покрылось потом. Он отдал листок Андрею, достал платок и опять утерся. Забрал бумагу и сунул ее в карман вместе с платком.

— Идемте со мной! — важно сказал он.

Подле здания аэропорта их ждала белая «Волга». Виктор, как всегда немногословный, загрузил рюкзаки в багажник, сам сел на переднее сиденье, а своих подопечных усадил на заднее. Водитель представился Михаилом Ивановичем и бодро спросил, куда господа хорошие хотят сперва: в гостиницу или сразу в баньку?

— На тракт, — сказал Виктор.

— Так то ж как же ж? — забормотал водила. — А город посмотреть? А отдохнуть с дороги?

— Гостиницу мы не заказывали… — начала Мири.

— Так то ж не проблема! У нас все есть! Будете как у Христа за пазухой! И стол накроем…

— Мы спешим, — ровно сказал Виктор. — Выезжайте на тракт.

Михаил Иванович то ли обиделся, то ли растерялся от такого обращения, но только он умолк, засопел, опять вытер лоб и руки платком, поерзал на сиденье, устраиваясь, и машина, наконец, тронулась с места.

— Нам далеко ехать? — спросил Андрей, когда стало ясно, что немногие и невыразительные дома города остались позади.

— Так смотря куда ехать.

— Когда я заказывала машину, я указывала конечный пункт — озеро Уч-Кель.

— Неблизко будет, — пробурчал Михаил Иванович, косясь на Виктора. — Да и нет там проезжей дороги. До перевала если, а там пехом, пехом… А что вам сдалось озеро? Вот надо бы вам на Катунь съездить. Там река! Ежели сплавляться или отдохнуть, самые ж места! Там и туркомплекс есть… А то можно на водопад. Такого, говорят, и в Швейцарии нет, — он говорил, все более оживляясь, — или вот еще можно к Иню податься…

— Нам нужно озеро, — сказал молчавший доселе Андрей. — Озеро, где живет Белая колдунья.

Машина вильнула, а шофер крепче вцепился в руль.

— Это ж… зачем же ж… — забормотал он опять через пару минут. — Места там нехорошие. Ежели вам полечиться или там к колдунам, так давайте я вас к шаману свезу. Хороший шаман, настоящий. К нему сам глава района захаживает.

— Вы дорогу знаете к озеру Уч-Кель? — спросил Виктор.

Шофер опять беспокойно заерзал.

— Да дорога-то одна, чего не знать. Только места те нехорошие. И колдунья эта, она живет не на Уч-Кель.

— А где? — быстро спросил Андрей.

— В тех краях три озера. Первое — Уч-Кель видно с дороги. А сестры его, остальные озера, дальше. И третье — совсем в котловине… Там перевал свой, только пешком. Дорог нет.

— Я смотрел карты — там только одно озеро, — сказал Виктор.

— Так что ж карты… Мало ли чего там нарисуют… На районных, какими наши пользуются, озера есть. Их еще при Союзе рисовали, тогда все было строго.

— Сколько нам ехать до Уч-Кель? — продолжал расспросы Виктор.

— День да ночлег… Ну и еще с полдня. — Михаил Иванович отвечал неохотно, но деваться было некуда.

— А потом?

— Не знаю, сам не ходил. День пути, а то и два, как дорога.

— Вы нас проведете?

— И ни-ни… я шо́фер, а не проводник. По буреломам не лажу.

— Найдете проводника?

— Так помер недавно, Николай-то, — вздохнул шофер. — А кроме него к Колдунье никто и не водил. Ну, то есть местные дороги знают, но… — он бросил взгляд в зеркальце заднего вида, встретился глазами с Мири, потер ладонью затылок, покряхтел и все же выговорил: — Не знаю никого там, чтоб людей доверить можно было. Заведут и все, не найдет вас никто.

— В смысле? — удивленно спросил Андрей.

— Ах ты ж, — опять завздыхал Михаил Иванович. — В смысле порешат ради вещичек и денег.

Некоторое время все молчали. Дорога была весьма приличная, но «Волга» есть «Волга», и ход у нее неровный. К тому же в салоне ощутимо пахло бензином. К этим запахам примешивался душок пота от парящегося в кожанке Михаила Ивановича и еще какие-то местные запахи: чеснок или еще что-то. То ли от этого коктейля, то ли от страха Мири слегка замутило. Она глотнула воды и сунула в рот жвачку.

— Так вот я и говорю, — снова завел шофер. — Давайте на Катунь, а? А к шаману я вас свожу, это ж не сомневайтесь.

— Нам нужно заехать в город или село, где есть военкомат или воинская часть, — сказал вдруг Виктор.

— Это ж зачем? — удивился Михаил Иванович.

— Нам нужна карта района. Или у вас есть?

— А на чего она мне? — удивился водитель. — Тракт, он прямой. И езжу я по нему уж лет сорок. Мне карты не нужны.

— Тогда воинская часть, — твердо сказал Виктор.

Дорога шла ровно, путешественники все больше молчали. Михаил Иванович честно пытался рассказывать о местной экзотике, то вспоминая своего знакомого шамана, то переключаясь на охоту и со вкусом произнося такие экзотические названия, как снежный барс, соболь, беркут и сапсан. Хвалился, что может достать наилучших кедровых орехов, хотя урожай этого года будет только в августе, так что кто будет предлагать — не берите — гниль продадут.

В какой-то момент машина свернула на неприметную грунтовку и запетляла меж холмов. Вот колючая проволока и шлагбаум, недвусмысленно намекающий на военизированность данной территории.

— Ждите меня в машине, — велел Виктор, вылез из машины и, аккуратно закрыв дверцу, зашагал к КПП.

Вернулся он только через три часа, которые Михаил Иванович продремал, изредка всхрапывая, а молодым людям это время показалось вечностью. От Виктора пахло водкой, а с плеча у него свешивалось ружье. Он устроился на сиденье и невозмутимо сказал:

— Ну, вот и я. Теперь нам нужно место, где можно переночевать. Дальше поедем завтра.

— Карты достал? — не утерпел Андрей.

— Да.

— А что так долго?

Виктор лишь пожал плечами. Михаил Иванович, с уважением поглядывая на «Сайгу», которую Виктор пристроил на коленях, расспрашивать ни о чем не стал и тронул машину с места. И опять путники молчали, глядя на тайгу, перемежающуюся лугами и полянами. Иногда попадались участки, заросшие ерником — низкорослыми деревцами и кустарником. Они поднимались довольно круто вверх и выбрались на Семинский перевал. Здесь имелась большая заасфальтированная площадка, несколько палаток с торговцами и памятный обелиск. Михаил Иванович хотел остановить машину, начал перечислять сувениры и цены, но Виктор спросил:

— До жилья далеко?

— Да с час езды еще. Перевалим, дорога вниз пойдет в долину Урсул.

— Тогда не нужно останавливаться. Едем дальше.

Шофер обиженно засопел и всю дорогу до деревни рулил молча. На горизонте вставали горы. Они были синими и далекими. Ближний хребет — Сарлык — виднелся ясно. Дорога вела в долину реки Урсул, петляя меж кедровых рощ и альпийских лугов.

До деревни они добрались быстро, хоть и миновали обозначенную на картах Туэкту.

— Там только деньги дерут, да и грязновато у них, — презрительно заметил Михаил Иванович. Еще минут через двадцать он свернул к виднеющимся на холме домам.

— Здесь будем ночевать. Дальше русских, почитай, нет, одни алтайцы. С ними каши не сваришь, так что отдыхаем здесь, у кумовьев.

Дом — крепкий пятистенок, поднятый на хозяйственный двор, где живет скотина, — выглядел опрятным и уютным. Мири и Андрей устали так, что согласились бы и на спальник в палатке.

Хозяйка представилась Анной Юрьевной и захлопотала, проводив гостей в чистые и удобные комнаты; одну отвела для Мири, другую — для мужчин. Потом несколько неуверенно спросила, будут ли они кушать.

— Конечно! — сказал Виктор, а Мири и Андрей невольно застеснялись урчания в желудках. — И, надеюсь, Михаил Иванович не откажет присоединиться. А уж если, Анна Юрьевна, и вы с нами за стол сядете, то будет как праздник.

Хозяйка, к удивлению Мири, засмущалась и покраснела — это было видно даже сквозь загар. Потом подхватилась:

— Там баня теплая еще, сейчас дров подкину, да и помоетесь с дороги, а я пока стол спроворю.

Бесцеремонно сунув руку в рюкзак Мири, Виктор выставил на стол водку и коробку конфет, предусмотрительно закупленные в аэропорту.

— Наш скромный вклад в ужин, — сказал он.

После бани Мири несколько ожила и перестала воспринимать окружающее как сквозь грязноватое стекло машины. Пробегая от бани к дому, она успела увидеть, как какие-то местные мужички заправляют «Волгу», пользуясь куском резинового шланга и воронкой. Михаил Иванович укладывал запасную полную канистру в багажник. Сообразив, что от такого груза пахнуть в салоне лучше не станет, Мири вздохнула.

За столом, кроме хозяйки, оказался еще кум с женой. Улыбаясь и кивая, пока все знакомились, Мири мучительно гадала, где она могла видеть этих людей, и наконец сообразила: они невероятно похожи на известного комика, который выступает в паре со своей женой: он маленький и плешивый, с зализанными волосами и шустрыми глазками, а она крупная, с высоко взбитой прической и замашками старшины-сверхсрочника. Как и жена юмориста, кума красила губы сердечком и поярче, гордо несла выдающийся бюст и на все имела свое мнение.

Анна Юрьевна к ужину принарядилась: надела нарядное платье, уложила волосы. Бирюзовые бусы в несколько рядов оживили голубые глаза. Если бы не огрубевшие от работы руки и обветренное лицо, Мири назвала бы ее весьма привлекательной.

Когда сели за стол, кум разлил всем «по первой». Мири налили местной клюковки (Виктор шепнул: «Больше двух рюмок не пей — она на спирту»), а Андрей виновато улыбнулся и сказал:

— Уж простите, пить не буду, здоровье не позволяет.

Хозяева, повидав городских с их странностями, настаивать не стали, и ужин пошел своим чередом. Все было необыкновенно вкусно: мелкая, но рассыпчатая картошка, жареные цыплята, соленья-варенья, грибы. Сперва разговор за столом шел светский: про Москву, дороги, цены на бензин и водку, про охоту и рыбалку.

Потом Виктор, усердно подливавший кумовьям, значительно глянул на Мири. Помня его наставления, Мири извинилась, сослалась на усталость и, таща за собой осоловевшего от еды Андрея, ушла в комнаты.

С уходом «городских» все почувствовали себя свободнее, и скоро кум, пытаясь приобнять Виктора за плечи (но ручки были коротки, а плечи гостя широки), гудел:

— Ох, парень, не туда вы идете, не надо бы людя́м туда ходить… Эти, что с Колдуньей, окопались в скиту и чужих не любят. А местные, теленгиты, боятся Колдуньи и тех, что в скиту, как черт ладана.

— Значит, проводника найти не получится? — переспросил Виктор.

— Да ты что! Никто туда добровольно не пойдет. Бывает, местные ходят, но только ежели заболеет человек, и так худо, что все равно помирать. Иногда возвращаются, лечит она, Колдунья-то. Живут еще, долго даже.

— Старики живут, — фыркнула кума. — А молодые все одно уходят.

— Куда?

— Да туда же, на озеро, в скит. Помаются, словно невмоготу им тут, и возвращаются к Колдунье. И уж тогда все, с концами. То ли присушивает она их, то ли что…

— Говорят, она забирает их души, — шепотом сказала Анна Юрьевна.

— Вот вы ж, бабы, вечно сказки какие-нибудь выдумаете, — фыркнул кум, целеустремленно гоняя по тарелке скользкие маринованные опята.

— Пока заправляли машину, один из местных сказал, что сможет отвести нас на Уч-Кель, — гнул свое Виктор.

— Который? — вскинулся Михаил Иванович. — Небось, Васька-кривой? Да он вас заведет в тайгу, ограбит и бросит!

— А то и в урочище какое спихнет, — подала голос кума.

— Убивец он, все знают, — припечатал ее муж.

— А много народу в поселении Колдуньи? — спросил Виктор.

— Человек до тридцати, а сколько точно… может, двадцать, а может и десять.

— А чем живут?

— Чем все. Охота, рыба. Что-то они там сажают, огороды есть.

— А чем ваш мальчик болен? — участливо спросила кума.

Виктор, сообразив, что она имеет в виду Андрея, который отказался пить «по здоровью», пожал плечами.

— Да разве ж эти медики чего понимают, — буркнул он. — Только деньги тянуть умеют.

— Это точно, — подхватил кум. — Вот сноха моей сестры, что в Барнауле…

Виктор слушал про сноху внимательно, в нужных местах сочувственно кивая и ахая. Михаил Иванович, едва дождавшись конца печальной истории, опять завел свое:

— Вот вам же ж лучше бы к шаману….

— А что шаман думает о Белой колдунье? — быстро спросил Виктор.

— Да что… Известно, у них, у этих, свои задвиги, — повздыхал шофер. — Я спрашивал, потому как интересно ж… Ну, он говорит, мол, сбежала она от кого-то, а здесь нашла, что искала. А что искала — я не понял. Он же часть по-своему говорит.

— Местные, они вообще такие, — подхватил кум. — Вот они, например, верят, что сила есть в этих горах и водах, только нужно уметь взять.

— А между прочим, среди них есть те, что и по сто двадцать лет живут, — вмешалась вдруг Анна Юрьевна. — А старики говорят, раньше духовидцев много было и тех, кто со зверями разговаривал…

— А еще говорят, что они, скитники-то, жилу там нашли… — Кума навалилась на стол пышной грудью, оглянулась на темное окно и зашептала: — Золотую! И камни…

— Чего мелешь, дура! — вскинулся вдруг кум, который начал было задремывать.

— А что? Дед мой был геологоразведчик. Он говорил, что еще в шестидесятых нашли они руду, которая к золоту ведет, ну, то есть указывает, что есть месторождение. И еще металлы, такие… — она запнулась, и кум нехотя добавил:

— Редкоземельные. Но вот ты бы языком не молола, чего не знаешь!

— А чего я не знаю? — жена выпрямилась и сердито глянула сверху вниз на его плешь. — Дед мой здесь многие места знал! Или ты забыл, на что твой сын автосервис в Барнауле открыл?

— Цыц, говорю!

— Ты мне не цыкай! — кума пошла вразнос. — Все и так знают, что там богатства немерено! Или забыл, сколько народу сгинуло, пытаясь разведать горы? А вот Колдунья, говорят, сумела договориться… Сама слышала: бабы крем давеча в магазине выбирали, и Танька говорит, вот бы мне, мол, те снадобья, что Колдунья пользует. Говорят, она красива, как Снежная королева, — женщина помолчала, потеряв мысль, и хозяйка продолжила:

— А Ленка и говорит: а мне так черт с ней, с красотой, мне бы малую толику того золота, что они в горах наковыряли.

— Так я не понял, местные-то почему золото не добывают? — спросил Виктор.

— Так ведь горы же! — проникновенно сказал кум. — Они всякому не дадут…

Большую часть этого разговора Виктор пересказал Мириам, без церемоний разбудив ее ночью.

— Как Снежная королева? — задумчиво переспросила Мири, вспоминая висевший в доме помещика Яромильского портрет. Красивая девушка, но королева? Никакого сходства ни с персонажем советских времен мультика, ни с актрисой, игравшей колдунью из «Хроник Нарнии», Мири припомнить не смогла. Когда она попыталась озвучить свои сомнения, Виктор лишь пожал плечами:

— Так местные говорят.

— А потом что?

— А потом они принялись рассказывать мне местные страшилки про духов, обитающих в горах. Мол, духов этих надо задабривать… Про пирамидки эти, которые местные из камней складывают… про туман, который накрывает путника на перевале. И в лучшем случае человек просто исчезает…

— А в худшем? — затормошила его Мири. Она сидела на кровати, завернувшись в одеяло, и таращилась в темноту круглыми от любопытства и страха глазами.

— Да бред все это… — сонно отозвался Виктор. — Давай спать.

Он быстрым и ловким движением обхватил ее, потуже завернул в одеяло, уложил рядом с собой, прижал покрепче и заснул. Мириам, не успевшая даже пикнуть от удивления, некоторое время лежала и думала, что это глупо — работать плюшевым зайцем, а потом не заметила, как провалилась в глубокую пропасть сна.

Снились ей, надо сказать, всякие ужасы. Бывает такое тоскливое состояние во сне, что вроде как краем сознания понимаешь, что это не явь, но реальность окружающего действует на нервы, и все равно страшно, страшно и тоскливо. Вот и Мириам с замиранием сердца смотрела на встающие на горизонте горы. Она должна пройти через лес, миновать холмы, не свалиться в ущелье… Мири оглядывается; позади ласково блестят воды озера, невероятно бирюзовые и красивые, но туда нельзя возвращаться… непонятно почему, но надо идти вперед. И она идет, чувствуя огромную усталость и тоску, она бредет по местам, где нет ни тропинки, ни дорожки, но странным образом уверенная, что впереди вот-вот возникнет та самая гора и перевал… И при мысли о перевале надежда опять смешивается в ее душе со смертным ужасом.

Мири проснулась, задыхаясь, с колотящимся сердцем, с трудом спихнула с себя тяжелую руку Виктора, выпуталась из одеяла и подошла к окну. В рассветном сумраке по деревне стлался туман. На какой-то миг ей померещились фигуры людей, мелькнувшие за околицей. Она подалась вперед, уткнувшись носом в стекло, но толком разглядеть ничего не могла. Однако, хоть Мири даже не вскрикнула, Виктор проснулся просто оттого, что услышал, как сбилось ее дыхание. Он в мгновение ока оказался рядом и быстрым шепотом спросил:

— Что там?

— Не знаю… мне показалось, за околицей кто-то прошел, несколько человек. Но может, померещилось.

Он повернулся и выскользнул из комнаты, оставив Мири кутаться в одеяло и трястись от нервной дрожи.

Вернувшись, он принялся перебирать рюкзак.

— Там кто-то был? — спросила Мири опять усевшаяся на постель.

— Кто-то прошел, да… но, может, местные по делам. Я тут чужой, и мне трудно судить. Но в любом случае нам надо выезжать, как только поднимется туман. Где-то минут через сорок. Так что собирайся.

Выйдя из комнаты, Мири наткнулась на взгляд Андрея. Тот лежал и сонно помаргивал ясными голубыми глазами. Потом увидел у нее за спиной Виктора, бросил взгляд на безупречно застеленную кровать, стоявшую в «мужской горнице», и насмешливо вопросительно вскинул брови.

Мири лишь плечами пожала: не буду я ничего объяснять и оправдываться не стану. Собственно, не за что оправдываться, так что тем более не буду.

Усилиями Виктора они погрузились в машину как раз в тот момент, когда солнце все же высушило туман и весело заискрилось на утренней росе. Однако, несмотря на погожий денек, все как-то подавленно молчали. Даже Михаил Иванович не балагурил. Он долго плескался у рукомойника во дворе, потом, встретившись с Мири глазами, завздыхал, словно надеясь, что в последний момент городские передумают и пойдут тем же маршрутом, что и большинство туристов: к перевалу, любоваться горами, а потом к шаману, слушать бубен, невнятные песни на незнакомом языке и смотреть, как человек со смуглым морщинистым лицом кружится в вихре звуков и ленточек, пока не упадет в изнеможении и не снизойдут на него духи.

Но нет, эти ненормальные решили на свою голову отправиться к Белой колдунье. Ну, так то их дело.

Ехали молча. Местность ощутимо менялась. Следов пребывания человека становилось все меньше. Почти пропали указатели с названиями деревень и турбаз, а Чуйский тракт все вился и вился. Мири и Андрей, открыв рты, смотрели за окно. Ни один из них не назвал бы окружающие пейзажи красивыми. Это банальное открыточное слово не подходило к тому, что явлено было взору людей. Природа здесь не желала красоваться. Она была сама по себе, для себя и ради чего-то большего, чем человек, привыкший считать себя венцом творения. Все, что вздымалось и громоздилось вокруг, не предназначалось для обозрения и использования. Иногда людям удавалось что-то изменить. Они прорубили проход в скалах и назвали его перевал Чике-Таман. Но каждый раз, проходя или проезжая по узкой дороге, любой человек испытывает страх, понимает и признает свою ненужность здесь, в этом краю гор, камней, озер и неба. Крутые склоны, по которым вилась дорога, поросли мхом, кустарником, баданом и таволгой. Михаил Иванович молчал, вцепившись в руль и не убирая ногу с педали тормоза.

Однако после перевала он заметно повеселел, опять принялся болтать и травить байки. Спросил, где они хотят остановиться на обед. Виктор любезно предоставил выбор ему как знатоку местных особенностей.

— Да уж я-то знаю, это точно, — шофер оживился. — Можно в Акташе. Поедим, а там уж и до Красных ворот недалеко. Потом мимо Мертвого озера до перевала Кату-Ярык. Перед самым перевалом, там и будет турбаза. Дорога дальше идет, но вам-то в сторону, да по тропиночке… Переночуем, и завтра — вы налево, я направо, вот и до свидания.

Перспектива эта почему-то так обрадовала Михаила Ивановича, что он даже принялся насвистывать какой-то мотивчик.

Собственно, дальше все и шло по данному сценарию. Они пообедали в селе Акташ. Никаких тебе архитектурных изысков: ряд одно— и двухэтажных, по большей части деревянных, домов вытянулся вдоль дороги. Однако в поселке оказался магазин, заправка, гостиница и кафе с милым названием «Как дома». Увидев у кого-то в руках телефон, Андрей издал победный рык и принялся терзать свой сотовый, который до этого категорически отказывался вообще принимать хоть какие-то сигналы.

— А что здесь такой поселок крупный? — удивилась Мири, которой вся горная местность представлялась абсолютно краем земли, куда могут забредать лишь отдельные особи рода человеческого.

— Так погранотряд тут недалеко стоит, граница с Монголией скоро. Да еще ртуть добывают, шахты, переработка, — пояснил Михаил Иванович. Подумав, добавил: — Туризм вот, опять же ж, развивается.

Туристы покивали и направились в кафе, поели, заправили машину и поехали дальше. Через некоторое время скалы, встававшие над рекой, вдоль которой вилась дорога («Чибитка называется», — пояснил шофер), обрели видимый красноватый оттенок. Андрей начал жаловаться на головную боль, на что шофер охотно пояснил:

— То ж от ртути. Тут у многих голова болит. А какие особо чувствительные, так и в обморок, бывало, падали. В этих местах все пропитано киноварью — ртутной рудой. Вот там дальше — Мертвое озеро. Так там не то что рыбы или ж каких водорослей нет — на него даже птицы не садятся.

Озеро и правда выглядело безжизненным, и была ли то фантазия Мири или нет, но ей все казалось, что на его неподвижной воде время от времени блестит радужная пленка, а сама вода выглядит необычно тяжелой и потому не плещется даже от ветра.

Через некоторое время дорога опять пошла вверх и, свернув по указателю на Балыкчу, Михаил Иванович поерзал на сиденье, устраиваясь поудобнее, и заявил, что теперь гравийка и подъем на Кату-Ярык. Хотя он рад, что им только вверх, а не вниз.

— Почему же? Ведь спуск, наверное, проще, чем подъем? — легкомысленно заметила Мири.

Шофер крякнул и принялся объяснять, что дорога с перевала — это 3,5-километровый зигзаг из 9 петель, вырубленный в 70-градусном склоне горы, с перепадом высоты 800 м, одноколейка над пропастью, разъехаться со встречными машинами можно только на поворотах (там есть небольшие «карманы»).

Но все слушали его краем уха, так как почти достигли высшей точки Кату-Ярык, и все страхи и мысли разом вылетели из головы. Люди вышли из машины и стояли, оглядывая открывавшиеся их взорам земли.

Внизу узкой зеленой лентой извивался Чулышман-река. Почему-то никто не говорит здесь о реках, используя женские местоимения, как привычно жителям европейской части России. Нет в этих реках ничего женственного. На противоположной стороне ущелья — Чулышманское нагорье, обрывающееся в долину отвесными скальными стенами километровой высоты, по которым низвергается почти стометровый водопад. Справа видны несколько зигзагов дороги с перевала, слева — уходящее в сторону Телецкого озера ущелье, по которому течет Чулышман, с обступающими его зелеными и «плюшевыми» на вид горами.

Меж дальних гор лежали озера. Горы там были старые, пологие и спокойные. Они обнимали озера поросшими лесом берегами, лес и небо отражались в безмятежной воде. Ладони великана, ладони земли собрались ковшиком, чтобы удержать три драгоценные капли живительной влаги, три драгоценных камня, вобравших в свои глубины отражение неба и звезд.

Мириам и Андрей стояли на вершине холма, потрясенные увиденным.

Гравийка вела в сторону от перевала, и быстрые сумерки почти поглотили горы и дорогу, когда впереди гостеприимно замаячили огоньки турбазы. Здесь имелись два алтайских домика-чадыра, в каждом из которых могли разместиться по четыре человека. Один чадыр был занят: там ночевал женский состав тургруппы, которую завтра должен забрать автобус. Мужчины разбили палатку на берегу небольшой речки, которая весело шуршала и звенела по камням подле турбазы. Туристы были из Питера, усталые, но веселые. Они уже вырвались из объятий тех странных и диких мест, где испытывали себя и друг друга, и теперь балагурили и пели у костра, преисполненные гордости и предвкушения домашнего тепла.

Мири и остальные разместились во втором домике и постарались держаться подальше от шумной компании. В центре каждого чадыра стоял стол, по периметру вдоль стен расположены низкие деревянные нары с матрасами. В домике имелась печка, что порадовало Мири, так как с наступлением темноты температура падала весьма низко.

Здесь было даже электричество, вырабатываемое дизельным генератором. Путешественников накормили, напоили и попытались уговорить на несколько экскурсий. Хозяйничали на базе две колоритные личности. Высокий, с растрепанными волосами молодой человек в тельняшке, загорелый почти до черноты, представился Лехой. Дядечка с борцовскими плечами и добродушным круглым лицом назвался Сергеичем. Узнав, куда собираются завтра вновь прибывшие, хозяева базы переглянулись и пожали плечами: каждый волен развлекаться, как хочет.

Глава 9

Все путники устали. Дорога была долгой, а впечатления — огромными и труднопреодолимыми, как местные перевалы. После ужина Андрей отошел к берегу реки, нашел место, откуда было хорошо видно огни базы, опустился на камень и долго сидел, вслушиваясь в шум реки и другие звуки. Мири легла спать, и ее не беспокоили даже песни питерских туристов.

На следующее утро Виктор провел некоторое время над картой местности, добытой в воинской части. Михаил Иванович и Леха тоже склонились над расстеленными на столе листами, время от времени тыкая пальцами в план. До Мири доносились реплики вроде:

— А вот тут по хребту…

— По реке можно…

— Здесь вброд, потому что урочищем они не пройдут…

— В этом году завалило еще больше…

Мири уже экипировалась для пешего похода: ботинки, спортивный костюм, ветровка, рюкзак стоял подле ног. Онасидела на лавочке подле чадыра и смотрела на подступившие к лагерю горы. Почему-то сегодня они казались ближе и выше, чем вчера. И совершенно четко девушка понимала, что ей не хочется туда идти, не хочется подниматься по склонам и спускаться в ущелья, искать озера и встречаться с Белой колдуньей. Здравый смысл требовал ответа: какого черта она вообще поперлась на этот Алтай? Отправила бы Андрея с Виктором.

Так нет, надо же везде самой, во всем поучаствовать… Оглянувшись, Мири нашла взглядом Андрея. Тот сидел в стороне, глядя на горы. На лице его застыло странное выражение, словно он прислушивался к чему-то. Мири покрутила головой. Что тут слушать? Река, птицы, мужчины разговаривают. Питерцы, слава Богу, уехали. Наверное, это природа произвела на братца такое впечатление, решила Мириам. Ну, и наверняка Андрея тревожит предстоящая встреча с матерью. Кто знает, какой прием их ждет? По словам Яромильского — не слишком радушный. Мири повздыхала, пнула рюкзак, посмотрела на Виктора. Тот все еще обсуждал что-то с Лехой. Она опять уставилась на горы. А на что тут еще смотреть-то? Куда, как говорится, ни кинь… Мири с тревогой подумала, что чем дальше в лес и горы, тем ближе эта негостеприимная природа окажется, что ее — человека сугубо городского — совершенно не радует.

Предчувствия ее не обманули: к концу дневного перехода Мири готова была отдать многое… например, свою коллекцию драгоценных камней, лишь бы очутиться в центре самого захолустного города Европы. Там не будут так безжалостно есть комары, за ноги не станут цепляться корни, не придется обходить непролазные урочища, которых напрочь не видно, пока не подойдешь вплотную. Само собой, они делали остановки, но когда начал спускаться сумрак, Мири понадобилось все ее мужество, чтобы не заплакать и не попросить устроить, наконец, настоящий привал.

И в этот момент перед ними открылось озеро. Путники остановились, глядя слезящимися от пота и усталости глазами на бирюзовую гладь. Никогда прежде Мири не видела такой зеленовато-призрачной воды. Они торопливо спустились к берегу, на ходу сбросили рюкзаки, Мири и Андрей вслед за рюкзаками начали снимать одежду. Вместе с сумраком подобралась прохлада, но им хотелось окунуться в бирюзовую воду, смыть пот и грязь, и чтобы можно было лечь на поверхность и смотреть в темнеющее небо. Мири осторожно ступала по траве. Тонкая полоска мелких камушков с песком, и вот вода — она почти не плещет, ветра нет, и молодая женщина с восторгом делает шаг, другой…

И с воплем выпрыгивает на берег. Первое впечатление было такое, словно ноги обожгло кипятком. И только выскочив на траву, она сообразила, что вода не горячая, а наоборот — невероятно холодная. От обиды и усталости по лицу потекли слезы. Стуча зубами — солнце садилось, и в лесу становилось холодно, — Мири все же умылась и принялась торопливо одеваться. Оглянулась. Виктор быстро и ловко разводил костер. Андрей… у нее перехватило дыхание. Андрей входил в озеро. Он шел медленно, и вода уже достигала бедер, но движения его были плавными и неторопливыми.

— Андрей, — крикнула она. — Вылезай, там же ледяная вода!

— Не ори, — негромко сказал Виктор. — Здесь не нужно кричать. И не трогай его. Он большой мальчик.

Мири подсела к костру и круглыми от ужаса глазами смотрела, как Андрей вдруг провалился в воду с головой, но тотчас же показался над поверхностью снова и, развернувшись, так же медленно пошел к берегу. Он вышел, оделся, подсел к костру и будничным голосом сказал:

— Холодная вода. Но я когда-то занимался йогой… Наверное, поэтому мне было проще перетерпеть холод.

Они поели и выпили чаю. Тьма сомкнулась вокруг костра, оставив людям маленький освещенный участок земли. Мири старалась не смотреть вокруг. Это было страшно, так страшно, что она даже думать об этом не хотела… И все же спросила:

— Здесь водятся волки?

Виктор посмотрел на нее, хмыкнул и сказал:

— Самый страшный зверь на этой планете — человек. От всех остальных я всегда смогу тебя защитить. Вот твой спальник. Залезай и спи, — потом он повернулся к Андрею и спросил: — Ты сможешь продержаться пару часов? Мне нужно поспать, а потом я тебя сменю до утра.

Андрей кивнул, и Виктор тоже лег, не выпуская из рук оружия. Спальника у него не было, и он завернулся во что-то вроде плащ-палатки. Андрей сторожил сон своих спутников три часа, но потом начал клевать носом и, побоявшись заснуть и оставить лагерь без охраны, разбудил Виктора.

Ночь прошла спокойно, утром они позавтракали, затоптали костер и пошли дальше. Второй день был точной копией первого. А к полудню третьих суток они дошли до скита, где жила Белая колдунья. Но они опоздали.

Васька-кривой подбил дружков напасть на скит и забрать золото, которое, по слухам, добывали люди Колдуньи. Бандитов собралось человек двадцать, в основном полукровок. Теленгиты, жившие в горах, боялись и уважали Колдунью. Русские так далеко в горы забирались редко, почти все работали и не очень-то верили в сказки о сокровищах обитателей скита. Но имелись в этом краю (как и в любом другом) отщепенцы, которых сторонились оба народа. Они любили выпить, но, физиологически не приспособленные к потреблению большого количества алкоголя, быстро спивались. Не хотели работать, зато всегда нуждались в деньгах, не уважали и не боялись никого и ничего. В скиту жило двенадцать человек — семеро приехали с Колдуньей из Москвы и пятеро местных. Они жили, служа своей госпоже. Семеро мужчин выполняли роль охотников и охранников. У них имелись ружья, и они постарались дать бандитам достойный отпор. К концу боя нападавших осталось восемь, но служители Колдуньи не устояли против обезумевшей от близости золота и жажды крови шайки.

Виктор, Мириам и Андрей вышли на вершину холма и увидели далеко внизу, подле самого берега озера, скит: несколько деревянных домов и хозяйственные постройки. Пока спускались с поросшего сосняком и ерником холма, обитель Колдуньи опять пропала из виду. И лишь выйдя из леса, снова увидели они скит и смогли разглядеть людей около домов. Виктор, обладавший прекрасным зрением, реакцией бойца и всегда готовый к худшему, одним взглядом окинул открывшуюся перед ним картину, вскинул ружье и начал стрелять. Ни Мири, ни Андрей не поняли, что происходит, даже когда раздались ответные выстрелы. Выпустив несколько пуль, телохранитель рывком отшвырнул женщину себе за спину, бросившись за дерево, толкнул Андрея, и тот тоже повалился в неласковый можжевельник. Прежде чем бандиты сообразили, что вообще происходит, Виктор успел убить троих. Среди них был Васька-кривой; тот, что сколотил шайку. Остальные, выжившие не потому, что были самыми смелыми или ловкими, а потому, что умели вовремя спрятаться и отсидеться, бросились прочь и скрылись среди деревьев.

— Я буду прикрывать, — коротко сказал Виктор, — А вы быстро туда, снимите людей и оттащите к тому дому, — он ткнул пальцем в ближайшую избу и остался под прикрытием деревьев, настороженно прислушиваясь и оглядывая местность.

Мири и Андрей послушно спустились по склону холма и в ужасе остановились, глядя на безумное зрелище. Бандиты оставили в живых несколько человек, чтобы узнать, где Колдунья прячет золото и драгоценности. Их привязали к столбам ограды, поддерживающей поленницу. Двое были уже мертвы — их замучили до смерти. Двое еще дышали, но даже Мири было понятно, что без квалифицированной медицинской помощи эти люди умрут очень скоро. А врачей и операционных в тайге нет, не проходит сигнал сотовой связи, а значит, нет и надежды на спасение. Они с Андреем отвязали их — мужчину и женщину — положили на траву, стараясь не причинять лишнюю боль неловкими движениями и унять дрожь в перепачканных кровью руках. Мири осталась рядом с умирающими, пытаясь добиться от мужчины, есть ли в каком-то из домов рация. Андрей — она даже не заметила как — скользнул в сторону и пропал. Он вернулся скоро, неся на руках Колдунью.

Юноша положил мать на траву подле берега озера и опустился рядом с ней на колени. Мири увидела, как женщина подняла руку и коснулась головы сына. Девушка вскочила, подошла, глянула на тело… три пулевых отверстия — два в живот и одно в грудь. Стреляли из охотничьего ружья — чудо, что она еще дышит. Мири поразилась тому, что у Колдуньи совершенно белая кожа и белые волосы — не русые, именно белые. Бледно-голубые глаза смотрели внимательно, бескровные губы шевельнулись. Мири не поняла, но Андрей расслышал. Поднял голову и сказал:

— Уйди, она будет со мной.

Мириам вернулась к умирающим. В бессильном отчаянии смотрела она на мужчину, который тихо стонал. У него был вспорот живот, и он умер буквально через пару минут. Мири плакала. Слезы текли по щекам и подбородку, но она не могла их вытереть, не могла заставить себя прикоснуться к лицу выпачканными в крови руками. Осталась еще женщина. Мири поднесла к ее губам фляжку с водой, та глотнула, сморщилась, потом зашептала:

— Госпожа жива?

— Пока да, — всхлипнула Мири.

— Я хочу за ней… похороните меня, как ее…

— Что вы, вы выздоровеете. Мы… мы донесем вас до жилья.

Женщина судорожно вздохнула:

— Не хочу жить… и не выживу. Поклянись, что я уйду за ней.

— Я… хорошо.

Мири не знала, что нужно говорить и делать в таких случаях. Она взяла женщину за руку, та вдруг судорожно вздохнула и, кажется, впала в забытье. Мири плакала, смотрела то на неровно бьющуюся на шее умирающей жилку, то на Андрея, который все сидел на берегу, склонившись над матерью.

Виктор появился за спиной внезапно, так, что Мири чуть не завопила от страха. Глянул на женщину, ничего не спросил. Потом кивнул в сторону Андрея:

— Там что?

— Она умирает, две пули в живот и одна в грудь.

— Как только она отойдет, уводи Андрея. Шайка вернется, а он торчит там как свечка, — и телохранитель опять канул в тени кустов.

Мири посмотрела в сторону Андрея. Тот стоял, держа на руках тело матери. А потом он вдруг пошел в озеро. Он шел как тогда, день назад, медленно, осторожно нащупывая дно. Приоткрыв рот, она смотрела, как брат входил в воду все дальше. Его ноша оказалась под водой, и Мири думала, что он отпустит тело. Но Андрей продолжал идти. Вот он погрузился с головой. Мири невольно задержала дыхание. Через несколько секунд ей показалось, что легкие ее вот-вот разорвутся, в глазах потемнело, и она судорожно вздохнула. Но Андрей показался лишь спустя минуту, не меньше. Он вышел из озера, несколько секунд стоял, глядя на воду, потом подошел к ней. Мири едва удержалась, чтобы не отползти в сторону, так напугало ее выражение лица молодого человека. Он наклонился, поднял застонавшую женщину и понес ее к озеру.

— Андрей, подожди, она ведь жива, — Мири рванулась было следом, но Виктор, опять оказавшийся рядом, удержал ее, а Андрей даже не оглянулся. Ей казалось, что она смотрит повторяющийся кошмар, — юноша опять входил в воду, не спеша, прижимая к себе тело. Виктор, периодически озираясь, внимательно следил за молодым человеком, а Мири рыдала, опустившись на истоптанную траву.

Когда Андрей вернулся, Виктор спросил:

— Живые в домах есть?

— Нет, — сказал он.

— Тогда уходим.

— Постойте! — Мири протянула к ним руки, покрытые потемневшими липкими пятнами. — Я… я так не могу! Она липкая, и этот запах…

Андрей молча повернулся, вошел во двор и принес ведро колодезной воды. Он поливал сестре на руки, не обращая внимания на то, что с его мокрой насквозь одежды течет вода.

Виктор между тем принес рюкзаки и коротко велел:

— Переоденься в сухое.

Мири, увидев вещи, торопливо стащила с себя испачканную куртку и надела свитер.

— Пошли, — Виктор вскинул свой рюкзак на плечо, и они двинулись в лес.

— Мы идем не в ту сторону, — негромко заметил Андрей минут через двадцать.

Мириам вздрогнула: это были первые слова брата после того, как они нашли Колдунью и ее людей. Лучше бы он поплакал, думала девушка, украдкой поглядывая на застывшее лицо Андрея.

— Да, — невозмутимо отозвался Виктор. — Но нам нужно где-то переночевать, скоро сумерки. В лесу эти отморозки нас найдут быстро — они местные, и не нам с ними тягаться. Я хочу дойти до тех холмов… там камни, следов будет меньше. Может, найдем пещеру.

Мири в разговоре не участвовала. Она его даже не слышала толком. Ее душили слезы, и сердце рвалось от жалости к брату. Стараясь взять себя в руки, она постаралась все свои силы сосредоточить на движении. Нужно идти. Переставлять ноги, правильно дышать, смотреть, куда ступаешь, чтобы не упасть. Пещеру они не нашли, но зато им подвернулся оползень. Когда-то от горы отделилась малая часть породы. Она раскололась и, раскрошившись обломками неправильной формы, сползла вниз. Наверное, сверху это похоже на куличик, по которому кто-то ударил лопаткой. Путники устроились среди камней. Виктор сунул в руки Мири хлеб, но она лишь замотала головой: при виде пищи горло перехватило спазмом. Он не стал настаивать, но заставил ее выпить воды, в которую плеснул коньяк. Потом проследил, как Мири залезла в спальник, и повернулся к Андрею.

— Я посижу, — быстро сказал тот. — Три часа у вас есть.

Виктор колебался, но Андрей добавил:

— Я не засну, обещаю.

И охранник, завернувшись в свою хламиду, лег рядом с Мири.

Мириам снился сон. И если бы она могла, она вырвалась бы из этого сна, но нет! Они втроем опять шли по холму вниз, деревья расступались, и вот показалось озеро. Вода в нем волшебного, неправдоподобно яркого бирюзового цвета. Озеро лежит меж холмов, что поднимаются к горам. Холмы покрыты лесом, и оттого озеро выглядит уютным и защищенным. Теперь Мириам видела все, что не успела заметить в момент выхода к скиту. Память возвращала детали, промелькнувшие перед глазами, но не достигшие сознания. На берегу озера пять домов — крепкие, рубленные из сосны пятистенки, а не алтайские жилища. Четыре почти одинаковые, а на пятом — резные наличники и петушок на крыше. Вон там, у берега, домик поменьше — это, должно быть, баня… Подле бани и подле каждого дома сложены поленницы — высокие, красивые. Мири слышит, как Виктор, идущий сзади, задерживает дыхание, как шуршит по ткани куртки сдернутое с плеча ружье… Но взгляд ее продолжает скользить по пейзажу, и теперь она видит все очень отчетливо. Некоторые поленницы огорожены плетнем. И, добравшись воспоминанием до этих плетней, Мири застонала — она уже знает, что увидит сейчас подле крайнего дома… Там собралось несколько человек, они заняты чем-то, так заняты, что позабыли об осторожности и, когда Виктор начинает стрелять, не сразу понимают, что происходит. Один поднимает голову, и Мири отчетливо видит его темные раскосые глаза, перепачканный чем-то темным рот, он вдруг падает на спину и катится за поленницу…

— Мири, проснись, — Андрей трясет ее за плечо. — Мири…

— Да… — она открывает глаза, но нет сил шевелиться. Кругом темно, только наверху горят яркие, колючие звезды, и от их света из глаз девушки текут слезы.

— Спи, сестренка, — он гладит ее по голове… — Спи спокойно, не нужно видеть снов, сегодня не нужно…

И она заснула снова, и в этот раз кто-то ответственный за наши страдания смилостивился, и сны больше не тревожили ее.

Утром они пожевали хлеба, запив его водой, и тронулись в путь.

Виктор наметил маршрут вдоль гор, стараясь не углубляться в лес, где боялся встретить остатки шайки. Они двигались как могли быстро, ели, не разводя костров, спали, прижимаясь спинами к скалам. Это был трудный переход, но оказалось, это то, что нужно. Два дня тяжелейшего пути не оставляли сил ни на что, и Мири больше не видела снов. На третий день она пришла в себя настолько, что спросила Виктора:

— Почему мы идем так долго?

— Так надо, — терпеливо ответил тот. — Чтобы не наткнуться на остатки шайки, мы должны выйти к базе кружным путем, он с тревогой всматривался в осунувшееся личико девушки. — Ты как?

— Ничего. Помыться бы…

— Потерпи. Сегодня к вечеру доберемся до турбазы, поедим как люди и баню натопим.

Как и хотел Виктор, перевал оказался чуть в стороне. Они смотрели на него со склона лесистого холма. Мири, отупевшая от усталости, несколько оживилась. Она двинулась было вперед, но Виктор придержал ее за плечо.

— Погоди, — он опустился на землю и потянул ее за собой. Несколько минут все трое сидели, всматриваясь в противоположный склон.

— Видишь что-нибудь? — негромко спросил Виктор Андрея.

— Нет… Думаешь, они нас ждут?

— Это логично. Перевал — единственная сухопутная дорога из долины Чулышмана.

— Вон там, — прошептала Мири.

— Что?

— Ниже перевала, где глыбы… Там что-то шевельнулось.

Сумерки сгущались быстро. Усталым людям мучительно было даже думать провести еще одну ночь под открытым небом без горячего питья и еды. Но теперь и Виктор заметил чуть блеснувшую красную точку — тот, кто притаился среди каменных обломков, курил.

— Черт, что же делать? Они могут караулить там вечно, а у нас даже еды не осталось, — пробормотал Андрей. — Может, ночью попробовать проскользнуть?

— Там нет растительности, и при свете звезд нас увидят, — Виктор покачал головой, потом неуверенно пробормотал: — Если только утром, в тумане…

— А вот что-то ты такое говорил про местный туман, особенно тот, что на перевале, — неуверенно прошептала Мири.

— Бабьи сказки, — отрезал телохранитель.

И опять потянулись мучительные часы. Виктор завернул Мири в свой плащ, и она задремала. Андрей и он сам спать не стали: сидели, вглядываясь в темноту. Туман начал собираться в долине еще до рассвета. Он клубился белесоватой тьмой, и его мягкий морок беззвучно поглощал реку и склоны гор.

— Надо идти, иначе он накроет все, и мы не найдем проход в скалах, — сказал Виктор. Они бросили рюкзаки, чтобы меньше шуметь и идти быстрее, и двинулись вперед налегке. Шли, стараясь держаться на границе тумана, но вскоре стало очевидно, что влажный сумрак обгоняет их. Очертания гор стали расплываться, и все вокруг казалось очень-очень похожим, и Мири уже не могла понять, где та гора, в которой есть перевал. Виктор двигался вперед уверенно, и она шла за ним, надеясь, что он, как всегда, знает, что делает. Потом она оступилась и поняла, что тропинка дрожит и растворяется перед глазами. Так же дрожала и колебалась спина Виктора. Туман нагнал их, обволакивал тела, наполнял легкие холодной сыростью. Странно было обнаружить, что в тумане жили звуки. Постукивали камни, иной раз чуть ли не рядом слышалось чье-то тяжелое дыхание или шелест: то ли птица пролетела, то ли пробежал кто…

В какой-то момент Виктор схватил Мири за руку, подождал Андрея и молча положил его руку на рукав девушки. Еще несколько минут они продвигались таким паровозиком, а потом вдруг впереди темной массой выросла гора. Прижавшись к ней, путники двинулись направо, туда, где должен находиться перевал.

Теперь, когда бесполезно стало смотреть под ноги, Мири таращилась вокруг, и ей становилось все страшнее и страшнее. Туман был полон форм и теней. Какие-то тени приближались и оказывались замечательно безобидными деревьями, кустами и валунами. Но некоторые, так и не обретя вещественности, проплывали на границе зрения, то уплотняясь, то рассеиваясь и пугая до обморока своей недосказанностью.

А потом Мири поняла, что туман стал светлеть. Она оглянулась на Андрея и за его спиной увидела сероватые тени деревьев и скал — рассвело, и туман начал подниматься. Она дернула Виктора за куртку, тот оглянулся, кивнул и ускорил шаг.

В какой-то момент им пришлось отойти от скалы — из-за большого количества мелких и острых обломков они вынуждены были вернуться на тропинку и пройти несколько десятков метров по открытой местности. Увидев впереди темный провал, Мири вздохнула — это перевал, за которым темные горы, а не светлое небо, вот и кажется, что там тьма.

И тут сзади раздался крик, потом выстрел, и пуля выбила фонтанчик камней подле ее ноги. Виктор тут же оказался рядом, толкнул вперед, велел:

— Беги вниз, к турбазе!

Сам он выстрелил раз, другой, рванулся под прикрытие скал.

Мири увидела, как слева к перевалу бегут трое бандитов. Четвертый стоял на камне и стрелял. Потом его же товарищи оказались на линии огня, и тогда он с воплем прыгнул вперед и тоже побежал. Туман еще сохранялся вокруг вершины перевала, он искажал расстояния и предметы и не позволил бандитам попасть в беглецов. Андрей дернул ее за руку, и они побежали, еще раз замерли на самом перевале, оглянулись — но преследователи скрылись в белесой каше. Там метались тени и слышны были их крики и топот ног, даже стрельба.

Виктор нагнал своих подопечных, толкнул вперед, и они рванули вниз, к турбазе, к людям. Но дорога — какая дорога — тропа с осыпающимися камнями — подвела. А может, сказались напряжение и усталость. Бежали они быстро, и когда Мири оступилась и упала, тело ее врезалось в землю так, что она перекувырнулась через голову, прокатилась еще несколько метров и некоторое время не могла дышать. Андрей и Виктор подхватили девушку, протащили вперед, пристроили под какой-то негостеприимный колючий куст. Андрей упал рядом, скорчившись и задыхаясь. Виктор встал на одно колено, ствол ружья был обращен к тропе. С этой стороны склон был чистый, только наверху испарялись последние клочья тумана, и вот-вот на дорогу выскочат преследователи.

— Надо бежать, — прохрипел Андрей. — Здесь, на открытом месте, они перестреляют нас как цыплят.

Мири попыталась встать и поняла, что на ногу наступить не может: боль была такая, что в глазах потемнело и к горлу подступила тошнота. Она опять опустилась на землю и, дрожа от накатившей слабости, прошептала:

— Не смогу бежать… и идти не смогу. Виктор, давай ружье, а вы бегите за помощью.

Виктор на секунду обернулся, глянул на нее, хмыкнул, спросил Андрея:

— Стрелять умеешь?

Тот покачал головой.

— Мы стобой ходили в тир, помнишь? Во Фрейбурге, — сказала Мири. — Я смогу.

— Старайся попадать, — сказал телохранитель. — Твои цели — первый и второй, остальные мои. Постарайся не попасть в меня.

Он отдал ей ружье и бросился обратно, подкатился под куст возле самой тропы, и Мири увидела, как он достал нож.

Они ждали. А потом, когда их собственное дыхание успокоилось и сердце перестало греметь в ушах, они вдруг поняли, что не слышат ни криков, ни шагов преследователей. В напряженном ожидании прошло минут пятнадцать. Потом Виктор осторожно выбрался из кустов и подошел к своим друзьям.

— Идем в лагерь, — сказал он.

— Но… почему они не идут? — с недоумением спросил Андрей.

— Не знаю. Идем. Бери ее.

Мужчины закинули руки Мири себе на плечи, понесли ее, двигаясь короткими перебежками и каждую минуту оглядываясь назад. Но на перевале так и не появилось ни одной фигуры.

Увидев их на тропе, с турбазы поспешили навстречу, и последние сто метров Мири нес на руках Леха.

К удивлению Мири, он сказал, что по профессии является врачом, ощупал Мири с ног до головы и определил ушиб ребер и закрытый перелом лодыжки без смещения (на этом месте девушку охватили сомнения, но осмотр причинил такую боль, что она предпочла оставить их при себе). Прежде чем заковать Мири в лубок, Леха отнес по ее просьбе в баню ведро воды, но топить категорически отказался: «Нельзя ногу греть». И все же кое-как помывшись, Мири почувствовала себя на верху блаженства. Потом ей забинтовали ногу, наложив предварительно лубки, заставили выпить прописанный Лехой чай с коньяком и кусочком хлеба, и она заснула прежде, чем успела хоть о чем-то подумать или спросить.

— И что была за стрельба? — поинтересовался Леха, опускаясь подле Виктора на лавку. Тот коротко пересказал, что они нашли в скиту, и как бандиты встретили их на перевале.

— Так, говоришь, из тумана не вышли? — переспросил Леха.

— Нет.

— Знаем, это звучит странно, — вмешался Андрей, — но мы ждали минут пятнадцать, потому что Мири сломала ногу, и бежать мы все равно не могли…

— Придется пойти поглядеть, — буркнул Леха, обращаясь даже не к ним, а к безмолвному Сергеичу. Тот кивнул, потом ушел и вернулся с лопатой и киркой.

Андрей открыл рот, но, так и не придумав, что спросить, промолчал и поплелся вслед за всеми обратно в гору. Пока хозяева турбазы хлопотали вокруг Мири, он успел заскочить в кухню, залез в кастрюлю и съел миску чего-то горячего и густого — то ли суп, то ли гуляш. Приятное тепло и тяжесть в желудке оказали немедленный снотворный эффект, но Андрей, переборов себя, отправился за остальными. Подъем показался ему намного круче, чем в прошлый раз. Но вот и перевал. Мужики помедлили, Сергеич повздыхал, потоптался неуверенно, но потом все же шагнул между скал. Остальные двинулись за ним. Бандиты не добрались до верха всего ничего. Все четверо лежали в пределах двадцати метров от тропинки. Глянув на ближнего, Андрей тут же пожалел, что успел поесть. Тело человека выглядело как мешок, набитый студнем, — раздувшаяся, потемневшая кожа, вытекшие глаза… Юноша успел отбежать к кустам, и его вывернуло наизнанку.

— Это что? — негромко спросил Виктор. Он забрал у Сергеича лопату, последовал за Лехой в сторону от тропы и принялся копать яму.

— Туман, — коротко ответил тот. — Ты ж сам сказал, что они из тумана не вышли.

Через некоторое время, устав копать, Виктор сел спиной к трупам и спросил:

— А неприятностей не будет, ежели так закопать? Власти тревогу не поднимут?

— Не-е, нету тут особо властей, — ответил Леха. — В скит я местных пошлю, они там приберут, похоронят всех… Значит, Колдунью не нашли? — спросил он вдруг.

— Нет. Я сам обошел дома — не было ее там, — уверенно отозвался Виктор. Андрей попросил, чтобы он сказал именно так, и охранник не видел смысла открывать правду. Тем более, если никто не собирается ставить в известность ни полицию, ни другие власти. Какая разница, сколько трупов зароют теленгиты в тайге?

Почва на склоне оказалась каменистой, и копать было трудно. Андрей, стараясь не смотреть в сторону тел, пришел и тоже копал, пока Леха с Виктором отдыхали. И все же через несколько часов яма была готова. Отворотив лица и стараясь не смотреть лишний раз на трупы, Леха с Виктором перетаскали их в яму, засыпали землей.

— Мелко, — тяжело дыша, заметил Виктор. — Зверье выкопает.

— Шутишь? Их даже умирающий с голоду волк есть не станет, — отозвался Леха. — Черви, тем все равно, но другие — ни в жисть. Но мы все же подстрахуемся.

Он задрал голову и замахал руками. Проследив за его взглядом, Виктор и Андрей увидели выше на склоне Сергеича. Тот махнул рукой в ответ. Мужчины отошли к перевалу. Взрыв был негромкий, оползень получился не такой уж большой, но он аккурат накрыл могилу.

Само собой, первым делом в Бийске они отправились в больницу, и Мири сделали рентген. Врач полностью одобрил поставленный Лехой диагноз, но лубки сменил на традиционный гипс, после чего нога у Мири стала ныть больше и настроение ухудшилось. Андрей, едва дорвавшись до Интернета, час просидел, общаясь с Лилу. Мири позвонила Эмилю, который с ума сходил, не имея возможности связаться с невестой в течение нескольких дней. Уезжая, Мири туманно сказала, что они с Андреем планируют пеший поход по живописным местам и горам. Когда он удивился, с чего это невесту потянуло в горы, Мири пообещала, что альпинизмом увлекаться не будет, но это важно для брата и ей бы хотелось его поддержать. И вот сперва он неделю не может дозвониться ни до нее, ни до Андрея, а теперь она появляется на экране скайпа как ни в чем не бывало. Эмиль углядел ссадины на лице и руках, да еще Мири сказала, что сломала ногу, и Эмиль нахмурился и стал говорить с ней сухо. Его вытянувшееся лицо не добавило девушке оптимизма, и она довольно быстро закончила разговор.

Вот поди ж ты, теперь будет дуться… Придется что-нибудь сочинить и не забыть заставить Андрея выучить отредактированную версию их приключений, а то ляпнет что-нибудь! Пусть уж лучше жених считает, что она свалилась с какой-нибудь невысокой горки, пусть думает, что Мири нескладная и бестолковая — только бы он не узнал, что случилось на самом деле и что им пришлось пережить.

Чтобы не оставлять Мири одну, мужчины организовали ужин в номере, и Виктор, налив в бокалы вино, вдруг сказал:

— Давайте помянем…

Все молча, не чокаясь, выпили. Мири решительно запретила себе вспоминать то, что произошло в скиту. Украдкой глянув на Андрея, она с изумлением увидела, что брат улыбается.

— Не спрашивай, — быстро сказал он, перехватив ее растерянный взгляд. — Просто я рад, что нет больше неизвестности. Я… потом тебе кое-что расскажу. А пока вот что… Мы нашли сокровище там, где не искали. Смотри! — с этими словами он сунул руку в карман и положил на стол тяжело звякнувший предмет.

Приоткрыв рот, смотрела Мири на массивную оправу тускло-золотистого цвета, слишком темную, чтобы быть чистым золотом. Часть оправы обнимала темный, почти черный сапфир овальной формы, граненный кабошоном. Неведомый мастер расположил камень не по центру, а лишь как навершие уродливого лица — или маски? — с выпученными глазами, грубо вылепленной из того же металла.

— Это, это… — Мириам протянула руку и взяла кольцо. Не веря своим глазам, уставилась в камень. Там, внутри, жил тонкий, но яркий луч, то собиравшийся в точку, то протягивавшийся куда-то вдаль. — Это Путеводная звезда! Недостающий артефакт! Но как… Откуда он взялся?

— Это перстень моего отца, — сказал Андрей. — Мать… Колдунья отдала его мне, перед тем, как уйти в озеро. Она сказала, что это Путеводная звезда для ищущего. И я думаю, что дело тут не только в Золотом городе… Ни Кирилл, ни Колдунья ничего не знали о легенде и сокровищах асов. Они искали другого… И камень вел их. — Он помолчал, потом все же договорил: — Именно поэтому я хочу оставить его себе. Чтобы отыскать свою дорогу. Но лишь после того, как мы доберемся до Золотого города, хорошо?

— Да, — Мири растерянно хлопала глазами. А братец осторожно забрал у нее кольцо и опять убрал в карман. Второй шок девушка испытала, услышав, как Андрей говорит:

— Я хотел бы, чтобы Виктор остался здесь еще на некоторое время.

— А? Но зачем?

— Несмотря на Лехин оптимизм по поводу местных властей, я бы предпочел подстраховаться… — несколько неопределенно заметил молодой человек. — Виктор может в случае необходимости выступить свидетелем. Чтобы не получилось, что мы проехались по тракту, оставив за собой груды трупов. Он со мной, кстати, полностью согласен.

Мири уставилась на Виктора.

— Пока вам особо ничего не грозит, — сказал тот. — А к финальному моменту, то есть когда ты вылечишь ногу и соберешься в поход к Золотому городу, дайте мне знать, и я приеду.

— Но… на сколько же ты планируешь здесь задержаться?

— На неделю… дней на десять. — Виктор налил Мири еще вина, а себе соорудил очередной бутерброд с бужениной и невозмутимо принялся жевать мясо.

— Спешить некуда, — поддержал его Андрей. — Никто не знает, что мы нашли сапфир. «Мудрость Сиона» будет ждать, пока звезды сведут вместе все три артефакта. Поэтому сейчас самое важное — вылечить твою ногу. Ты же не собираешься пробираться по лабиринту на костылях? А уж потом наступит следующий этап операции «Золотой город». Мне такой план действий представляется вполне логичным.

Мири растерялась, потому что вдруг поняла: мужчины все оговорили заранее и просто поставили ее перед фактом. Технически говоря, именно она является работодателем Виктора и может приказать ему лететь завтра в Москву. Но Мириам привыкла полагаться на здравость суждений своего телохранителя и так устала от всего пережитого, что ей очень-очень хотелось, чтобы кто-то все за нее решил и сказал: «Так будет лучше». И она согласилась с доводами мужчин.

Мири разнервничалась чуть не до слез. Слишком много всего навалилось сразу: сломанная нога, перстень, то, что рядом не будет верного и надежного Виктора. Да еще на краю сознания отравленными шипами кололись воспоминания о пережитом в горах Алтая. Пытаясь хоть как-то расслабиться, она слишком много выпила, поела плохо и не осмелилась попросить у Андрея кольцо еще раз. Что-то в том, как братец клал его на стол, как следил за ней глазами, пока она разглядывала камень, как торопливо убрал перстень в карман, почти с видимым облегчением скрыв его от глаз окружающих, поразило девушку.

Мужчины ушли, оставив ее отдыхать. Мири забралась в кровать, устроила ногу поудобнее и задумалась. Вряд ли когда-нибудь им удастся узнать, как сапфир попал к человеку, который был известен как провидец и проповедник, старец Кирилл. Когда его арестовали, перстень, видимо, остался у Марины, и она забрала его с собой на Алтай. Мири вспомнила белое лицо, белые волосы женщины и бледные голубые глаза… Колдунья поразила ее странной, неживой какой-то внешностью, но… сколько ей было лет? Мири попыталась вспомнить все, что говорил Яромильский, и подсчитать хоть приблизительно. Лет сорок. Не выглядела Колдунья на сорок. Вообще возраст определить казалось невозможно… Как местные говорили: Снежная королева. Значит, она успела что-то рассказать Андрею, отдала ему перстень и попросила похоронить себя в озере. Мири вздохнула, вспомнив бирюзовые воды. Страшно как.

Но, может, так было нужно… судьба странная штука и повернулась так, что теперь они смогут закончить ее собственную миссию. Золотой город… Найдем, не найдем — это еще вопрос. Но Мири очень надеется, что город они найдут и будет от этого какая-нибудь польза. Не для нее самой: слава богу, у нее все есть: здоровье (ох, нога ноет и ребра тоже), деньги, жених. Мири вздохнула, вспомнив, как Эмиль вскинул брови и поджал губы, услышав ее сбивчивый лепет по поводу неудачного похода в горы. Потом она немного разозлилась на себя и на него: «А с какой стати я вообще стала оправдываться? Да, пошла в горы — это мое дело, куда я иду. Ишь, какой правильный! Поехал бы со мной и берег бы лично! Не буду в следующий раз ни в чем оправдываться!» Злость несколько улучшила настроение, но заснуть не помогла.

Она вдруг подумала, что хорошо бы еще раз взглянуть на перстень… Если потихоньку постучать в дверь… а может, у них открыто? Тогда, чтобы не будить Виктора… Тут Мири вспомнила, что на ноге у нее гипс и «потихоньку» — это не про нее. Повздыхав, она опять принялась думать об Эмиле, расстроилась окончательно и заснула в слезах.

Глава 10

Мири почувствовала себя человеком, только когда они вернулись в Москву. Огромный аэропорт выглядел уже почти по-европейски, и она вздохнула с облегчением. «Мы вырвались, — сказала себе девушка, с содроганием вспоминая оставшийся позади ужас. — Еще чуть-чуть, и я сбегу в Европу и сдамся на милость Эмиля».

Никакого багажа у них не было, и после паспортного контроля молодые люди сразу пошли к выходу. Андрей нес рюкзаки, а Мириам неловко прыгала на костылях. Откуда-то вывернулся плотненький мужичок и, ловко выхватив у Андрея рюкзак, сказал:

— Пойдемте, машина близко совсем стоит, дамочка и то доковыляет.

— Вы кто? — с привычной осторожностью вскинулась Мири.

— Как кто? Таксист! Лицензированный, между прочим! — дядька гордо выпятил грудь, обтянутую синтетической водолазкой, на которой болтался кривовато приколотый бейджик. — Бомбил теперь внутрь не пускают, тут только которые с лицензией. Но моя машина ближе всех.

Машина — серый «шевроле лачетти» — и правда оказалась близко от выхода. Был уже одиннадцатый час вечера. Мири, закусив губы, чтобы не стонать, потому что ребра ныли и нога тоже разболелась, села в салон. Андрей устроился рядом, положив костыли вперед, рядом с водителем.

— Ты когда в Париж? — негромко спросил Андрей, когда машина тронулась с места.

— Не знаю… Впрочем, нет, знаю: как можно скорее!

— Послушай, я помню, что мы уже об этом говорили, но… Когда выбираешься из странного места в город, где все такое обычное, хочется взглянуть на вещи по-другому, более рационально. И поэтому я должен спросить тебя еще раз: ты решила пойти до конца? Будешь искать Золотой город?

— Да, — Мири не колебалась ни секунды.

— Меня возьмешь?

— Куда ж я теперь без тебя…

Он улыбнулся, довольный.

— Только сперва надо снова начать ходить на двух ногах, — продолжала Мири.

— Само собой!

Они успели отъехать от Домодедово, но до Москвы было еще далеко. Шоссе в будни по вечернему времени было не слишком загружено. Шофер, завздыхав, сказал, что бензина маловато, и свернул на поъездную дорогу к заправке, но потом вдруг крутанул руль еще раз, и машина съехала на узкую и неосвещенную дорогу, ведущую перпендикулярно шоссе.

— А куда вы, собственно… — начал было Андрей, но машина уже затормозила. Дальше все происходящее напоминало сцену из плохого детектива, идущего по НТВ. Из припаркованной впереди машины выскочили двое, подбежали, распахнули дверцы «шевроле», выволокли Мири и Андрея из салона. Мири завизжала и тут же получила наотмашь ладонью по лицу. Из разбитых губ брызнула кровь, и девушка замолчала. Андрей не успел даже крикнуть: удар в живот, потом по шее — и он распластался на асфальте.

— Что вам нужно? — быстро заговорила Мири, с трудом шевеля непослушными губами. — Все деньги у меня, вот, возьмите, не нужно его бить…

Нападавшие молчали, слышно было только тяжелое дыхание мужчин. Один прислонил Мири к машине и быстро обыскал; она содрогнулась от отвращения, когда его руки шарили по телу и залезали в карманы. Потом он отобрал у нее сумку и толкнул девушку на обочину дороги. Мири упала, с трудом села, увидела, как второй обшаривает тело Андрея. Потом нападавшие сели в «лачетти», машина, стоявшая впереди, тронулась, «шевроле» следом — и вот уже Мири и Андрей остались на дороге одни.

— Андрей, ты жив? — встать она не могла и подползла к брату.

— Да, — он дышал хрипло, но тоже сел. — Живот свело, черт, надо подождать, пока пройдет… Мири, — в его голосе была такая боль, что сестра испугалась.

— Что с тобой? Ты ранен?

— Нет… Мири, они забрали перстень. У меня… у нас больше нет Путеводной звезды.

Неловко встав на колени, она обняла брата за плечи. Мириам прекрасно понимала, что для Андрея сапфир значил гораздо больше, чем для нее самой. Не просто ниточка, которая должна привести двух авантюристов к некоему мистическому месту (честно сказать, Мири не больно-то верила, что из этой затеи с поисками Золотого города что-нибудь выйдет). Для Андрея Путеводная звезда являлась наследством родителей, чьи жизни оборвались преждевременно и трагически.

— Что за страна такая, — пробормотала Мири. — Только подумаешь, что все хорошо, как опять оказываешься в заднице. — Некоторое время они просто сидели рядышком на грязном асфальте и переводили дыхание. Потом Мири сказала: — Как только доберемся домой, надо будет позвонить в банк и заблокировать кредитки. Сколько раз летала, но про такое только слышала…

Когда жертвы ограбления более-менее пришли в себя и поковыляли в сторону шоссе, началась вторая серия кошмара: поймать машину на шоссе двум грязным, выбравшимся из кустов особям без денег и документов очень трудно. Мири прекрасно понимала, какую живописную картину они собой являют: она тяжело опирается на Андрея, потому что костыли ей отдать никто и не подумал, по лицу размазана кровь, которую даже нечем вытереть — сумочки нет, а значит, ни платка, ни салфетки. Оба порядком вываляны в пыли и грязи. И все же какой-то узбек пенсионного возраста на раздолбанном жигуленке сжалился над молодыми людьми, довез до дома, дождался, пока Андрей вынес ему деньги (которые одолжил у консьержа), и уехал, довольный. Мири позвонила в банк, чтобы заблокировать карточки, но с посольством решила подождать до завтра. Была у нее надежда, что паспорта могут подкинуть, слышала она о таком бизнесе.

Ожидания оправдались. На следующий день ближе к обеду, когда Мири, устав разглядывать в зеркале опухшие губы и синяки под глазами, собиралась звонить в посольство и каяться, позвонила какая-то шепелявая бабулька. Радостно объявила, что нашла на газончике, аккурат подле ларька с пивом, сумочку, а в сумочке — паспорта. Так вот она, бабулька, отыскала в сумочке визитку и звонит в надежде сделать доброе дело… Андрей поехал на встречу с «доброй самаритянкой», заняв у консьержа еще денег. Затем завернул в банк, еще раз озвучил печальную историю про карточки и получил небольшую сумму наличными. Купил поесть и отдал долг (плюс проценты в качестве благодарности) консьержу, который вздохнул с видимым облегчением.

Им пришлось провести в Москве еще несколько дней. Андрей все время где-то пропадал, а Мири лежала дома и успела много чего обдумать. Да, она слышала, как грабят тех, кто ловит частника от аэропорта. Но ведь они с Андреем вернулись не из-за границы. Они прилетели из Сургута и выглядели небогатыми русскими туристами. Кто мог знать, что они иностранцы? Паспортный контроль? Таможенники как сообщники грабителей? Как-то это… сомнительно. Если уж рисковать теплым местом в таможне, то ради чего-то значительного. Но, глядя на их купленные в местном магазине свитера и простые спортивные сумки, кто мог предположить, что у них вообще есть что отнимать? Чем дольше она об этом думала, тем больше убеждалась, что их ждали, и грабеж был затеян именно ради кольца с Путеводной звездой. Но кто мог знать, что на Алтае они нашли камень? Кто? Мири сотни раз задавала себе этот вопрос. Про кольцо знала она сама, Андрей и Виктор. Все. Ну, Андрей, скорее всего, поделился с Лилу, но у той нет даже подруги, которой девочка могла бы выболтать этот секрет. Может, за ними следили? Жучок? Мири покачала головой. Ни один жучок не пережил бы всех злоключений на Алтае. Из привезенной с собой одежды у них мало что осталось, да и то было постирано. Свои рюкзаки, перепачканные и пропахшие дымом, они выкинули. Купили в Бийске самые дешевые, просто чтобы сложить немногие оставшиеся вещи. Нет, это не техника, это человек. Но кто? Кто и почему?

Мири не знала, какие мысли терзали Андрея, но он как-то замкнулся в себе. Они мало разговаривали и старались не касаться того, что пережили на озере Уч-Кель и на перевале. И уж совсем не хотелось говорить о будущем, которое, как казалось, было так близко — и вдруг вновь стало совершенно недостижимым.

— Зачем было отбирать у них перстень? — смуглое личико девочки кривилось от злости и презрения. — Мириам привезла бы его сама!

— Вот это меня и беспокоило, — отозвался Поль. — Сами привезли, сами все нашли и всем попользовались.

— Вы меня недооцениваете, — Лилу смотрела на мужчину в упор. — Я узнаю, где находится вход в лабиринт, и сообщу вашим людям. Они прибудут на место заранее. Так вы сможете избежать ненужного шума и драки.

— А если Мириам просто пошла бы туда одна? Не поставив в известность Анри?

— Это абсолютно исключено! Перстень формально принадлежит ему, а у Мириам, как это ни смешно, есть очень твердые принципы. Думаю, она возьмет с собой не только брата, но и Виктора — не забывайте, теоретически вход охраняет дракон и, хоть она не знает ту часть легенды, где говорится, что дракон обязательно должен получить человеческую жертву, иначе он не даст пройти… все же, думаю, она сообразит взять с собой людей, которые могли бы помочь справиться со зверем.

Так что Анри будет точно знать день и час, а также место входа в лабиринт. А у Анри от меня нет тайн.

— Я подумаю над вашими словами, — сказал Поль и отключился.

Оторвавшись от монитора, он придвинул к себе стопку бумаги и принялся вырисовывать затейливый вензель. Неприятная девочка, но людьми манипулировать умеет, ничего не скажешь. Объективно говоря, она права: особой необходимости отбирать камень не имелось — достаточно было установить слежку за парнем. Но Поль просто не смог с собой совладать. Ему захотелось увидеть, взять в руки хоть один артефакт, почувствовать, что он, наконец, стоит на пороге своего Золотого города.

Да, именно так! Только он, Поль Танье, может назвать этот город своим. Он искал его двадцать лет! Еще будучи студентом-историком и проводя долгие часы в архивах, он наткнулся на несколько разрозненных документов. Юноша с интересом прочел пасквиль, написанный против императора Рудольфа. Автор утверждал, что Рудольф собрал при своем дворе всех грешников и чернокнижников, превратив Прагу в одно из самых нечестивых мест в Европе. В качестве доказательств сего обвинения приводились поиски философского камня, опыты с гомункулусом, сожительство с демоном и дружба с Львом Бен Бецалелем. Раввин старой пражской синагоги спас жизнь императору, и тот в благодарность рассказал ему, где находится Золотой город. Тайна эта, по утверждению автора пасквиля, предназначалась лишь для избранных и праведных и уж никак не для иудея, да еще колдуна. Но, хоть император Рудольф и владел ключом от города, путь туда ему открыт не был, потому как таким грешникам дорога в Золотой город заказана.

Поль лишь подивился, что это за город такой, и почему то, что именуется тайной, обсуждается столь широко и известно чуть ли не каждому, и сосредоточился на той стороне документа, которую можно было использовать для написания статьи о настроениях общества в империи того периода.

А через полгода он нашел письмо. Вернее, это было завещание знатного вельможи, барона и потомка одной из боковых ветвей дома Габсбургов. Собираясь на очередную войну, сей достойный муж писал сыну, который пока был слишком мал, чтобы понять слова отца. Барон весьма красочно изложил легенду о Золотом городе, который стережет дракон Фафнир. Мы, наследники Сигурда, писал он, храним печать от врат города. Печать эту надлежит передавать от отца к сыну (или другому достойному преемнику благородного рода) вместе с легендой, пока не сойдутся звезды так, что Печать света и путеводная звезда не окажутся в руках одного человека, и тогда сможет он пройти лабиринт от начала и до конца и отомкнуть врата Золотого города.

Легенда Полю понравилась. Он иной раз представлял себе этих рыцарей, потом дворян, которые из века в век несли на своих плечах ответственность хранителей некоей печати.

Закончив университет и желая продолжать заниматься наукой, Поль по протекции дяди получил место в организации, которая называлась «Мудрость Сиона». В задачи общества входило хранить память и подробности жизни сынов Израилевых, для чего организация — на деньги благотворительных пожертвований — покупала семейные и прочие архивы. Кто-то из стариков завещал обществу свои бумаги, зная, что дети могут и выбросить. Это было весьма малооплачиваемое место, и в обязанности молодого историка входило разбирать пыльные архивы единоверцев.

И однажды, копаясь в очередных папках, Поль наткнулся на записи раввина, который жил в Праге в конце девятнадцатого — первой половине двадцатого века. Там было много всякой неудобочитаемой чуши — про демонов и ангелов, про зелья и заклинания, были записи легенд, среди которых он с изумлением прочел и уже знакомую историю о Золотом городе. А потом он увидел бумагу, на которой был нарисован круг, испещренный непонятными узорами. Подпись, сделанная крупными буквами, гласила: «Печать света». Рядом изображен кружок размером сантиметра два в диаметре и тем же почерком написано: «Размер медальона». А еще в бумагах раввина оказались записи и рассуждения о разговорах с неким Карлом фон Райнцем. Насколько понял Поль, немец считал Золотой город сказкой, а рабби — метафорой. И только Поль Танье увидел в легенде руководство к действию.

Он работал как проклятый, объездил всю Европу и Ближний Восток и за двадцать лет собрал все возможные сведения об артефактах, которые, согласно легенде, должны были привести его в Золотой город. Поль превратил третьеразрядное благотворительное общество в мощную организацию с крупными денежными потоками и влияниями во многих сферах. Одержимый одной идеей, он растерял друзей и не желал тратить время на такие глупости, как женщины или брак. И вот теперь, теперь наконец он увидел, как складываются карты судьбы: нашлась печать, Мириам знает место, где находится вход в лабиринт и — как подарок судьбы, как знак, что его цель близка, — в невероятной глуши, в каких-то горах Сибири вдруг объявляется утерянная несколько веков назад Путеводная звезда.

«Если мы не смогли удержать сапфир, значит, время еще не пришло, и не мне суждено отыскать клад, который охраняет дракон Фафнир», — решила Мири. Сказать, что она по этому поводу расстроилась, было бы ложью. Напротив, с души словно камень упал. Мириам вернулась в Париж и занялась лечением и делами.

Вспомнив, что твердо решила выйти замуж, она старалась больше времени проводить с Эмилем. И даже попыталась научиться готовить. «Вот он придет с работы, а тут я с его любимым блюдом!» Да еще не хуже, чем у его мамы. Решив провести разведку и выведать рецепты любимых блюд жениха, Мири напросилась в гости к маме Эмиля. Та прослезилась, узнав, что будущая жена ее мальчика такая домовитая и заботливая. А потом заявила, что сама готовила очень давно, наверное, еще когда мальчики ходили в школу. В начальную. А уж потом она взяла кухарку. Так гораздо удобнее. Мири просто рот открыла. Черт, а ведь правда! Это все ее русское воспитание и воспоминания о походах в гости к друзьям, где, как правило, готовили жены и матери. А на самом деле секрет семейного счастья прост — нужно найти хорошую кухарку!

Мириам занялась поисками женщины, которая могла бы пару раз в неделю приходить и готовить. Но пока таковой не нашлось, Эмиль продолжал упражняться в кулинарии, привлекая к этому и Мири. В один из дней октября он позвонил и виновато сказал:

— Милая, я купил свежие овощи на ужин, но придется задержаться на работе: позвонил старый друг, я не могу отказать… Сделай на ужин запеканочку, хорошо? А я принесу тебе подарок.

И вот теперь Мири, ругаясь на всех известных ей языках — то есть на четырех, — пыталась справиться с запеканочкой. Из овощей в холодильнике нашлись вечные брокколи, кабачок и цветная капуста, а также пучок вызывающе оранжевой морковки. Некоторое время она просто любовалась ярким натюрмортом на кухонном столе, потом достала форму для запекания, выложила в нее кочешки брокколи и цветной капусты. Задумчиво покрутила в руках цуккини, но, вспомнив, как это обычно выглядит на тарелке, порезала кабачок кружочками. Потом так же порезала морковь. После чего уставилась в заполненную на две трети плошку. А вот теперь самое сложное: чем-то это надо залить, чтобы получилась запеканка. Но чем? Вздохнув, Мири отправилась к компьютеру. Из всего разнообразия она выбрала самый простой рецепт: взбила яйца со сливками, залила овощи и, посыпав сверху сыром, засунула в духовку.

Честно сказать, про запеканку она после этого забыла, но Эмиль пришел через полтора часа, так что все оказалось вполне съедобным. Морковка, правда, была жестковата, а кабачки почти растеклись, и про соль Мири тоже не вспомнила, но тем не менее ужин удался. Эмиль был весел, Мири горда тем, что стряпня вышла съедобной, они открыли вино и прекрасно поужинали, что-то рассказывая друг другу наперебой и веселясь по поводу и без. Держась за руки, они отправились в спальню, а через какое-то время решили выпить еще вина. Мири пошла в кухню — она уже почти не хромала — и скоро появилась на пороге комнаты с двумя бокалами. Села на край кровати и протянула вино мужчине своей мечты.

— Ты сказочно хороша, — сказал Эмиль. — Даже этот ужасный медальон, — палец его коснулся золотого дракона, распластавшегося на ониксовой пластине, словно на облачном небе. — Даже этот китч не портит тебя.

— Ну не такой уж и китч, — пробормотала Мири, несколько обиженная за свое творение.

— Как скажешь, ты у нас эксперт, — он поцеловал ее в уголок губ и продолжал: — Но я принес нечто действительно ценное. Человек, у которого брат — помнишь Поля? — купил перстень, уверял его, что кольцу не меньше четырех сотен лет. Думаю, он соврал. Но Поль заставил его зайти к ювелиру и проверить камень. Камень настоящий. А оправу ты сможешь заказать современную…

Эмиль сунул руку под кровать и извлек оттуда бархатный мешочек. Мири, которая, несмотря на взрослость и профессию геммолога, обожала камни и драгоценности, тотчас же уселась в кровати, схватила мешочек (тяжелый!) и принялась нетерпеливо дергать за завязки. Эмиль наблюдал за ней со снисходительной улыбкой.

В конце концов Мири все же распустила шнурок и вытряхнула на ладонь тяжелый перстень. Это был очень странный момент — один из самых удивительных в ее жизни. Даже бегство от призрачного автомобиля на улицах Москвы и странные картины, увиденные — или пригрезившиеся? — ей после, казались реальнее и проще. Тяжесть кольца давила на ладонь. Оправа была ближе к бронзе, чем к золоту, металла оказалось много, и странно трудно было представить руку, на которой хорошо смотрелся бы столь массивный перстень. Выпуклые дорожки на металле по обеим сторонам камня образовывали узор лабиринта, каким его рисовали древние, — извитой путь от входа к центру. Камень помещался в верхней части оправы, а в нижней, нарушая всякую симметрию, находилось грубое изображение какого-то свирепого идола: вывороченные губы, вылезшие из орбит глаза; уродливое и отталкивающее лицо. Сам камень был темен — темно-синий, почти черный сапфир, овальный и выпуклый. Его гладко-шлифованная поверхность словно подернута молочным туманом. Помедлив, Мири взяла перстень и заглянула в камень. Там жила звезда. Плененная давным-давно, на заре сотворения этого мира, она сияла вечным блеском. Свет этот, призрачный и яркий одновременно, не потускнел от многих веков и множества взглядов, устремленных в глубину камня. Луч притягивал взгляд, манил за собой, хотелось смотреть и смотреть на него, ожидая чуда, откровения, утешения…

Тот самый перстень, который бандиты отобрали у Андрея на темной дороге неподалеку от Домодедово. Тот самый перстень, который умирающая Белая колдунья отдала сыну. Тот, о котором писал Тавернье и рассказывали легенды. Путеводная звезда, чей луч укажет направление и приведет хранительницу Печати к сокровищу, что охраняет дракон. Мири мельком глянула на отталкивающее лицо на оправе. Она помнила легенду о волшебном золоте древних богов, асов, которое охраняет Фафнир. В книге герра Рольфа легенда излагалась в нескольких версиях. И одна из них гласила, что изначально сокровища Золотого города не принадлежали асам. Они украли их у какого-то карлика по имени Андварри. Что это был за персонаж и почему боги не погнушались его обворовать, Мири не помнила. Но почему-то она твердо была уверена, что на оправе кольца изображен тот самый карлик Андварри. Мириам смотрела в его несимпатичное, злобно-насмешливое лицо и понимала, что этот ужасный, нереальный момент означает неизбежность шага, от которого судьба уберегла ее бабушку. Именно ей, Мири, придется пройти лабиринт и встретиться с драконом.

— …оправа ужасна! — говорил Эмиль. — Я хотел сам оправить кольцо заново. Но потом подумал, что если оно такое древнее, то нельзя просто уничтожить историческую реликвию. Да и дизайн ты лучше выбери сама.

— Да, — сказала Мириам.

— Тебе понравился подарок? — с некоторой тревогой спросил он, глядя на невесту, которая словно окаменела в позе будды, неподвижными глазами созерцая перстень, лежащий на ладони.

— Это невероятно, — пробормотала Мири. Потом, немного опомнившись, опустила перстень обратно в мешочек и лишь тогда перевела дыхание. Сердце колотилось, словно она не сидела на кровати, а убегала от погони. — Ты не представляешь, сколь ценен для меня этот подарок, — сказала она, внимательно глядя на Эмиля. И, чуть поколебавшись, все же спросила:

— Как к тебе попал перстень?

— Это важно?

— Да. Кольцо считалось утерянным много лет назад… больше ста лет назад. И странно, что оно появилось именно теперь. И что купил его ты.

— Почему это странно?

— Ходили слухи, что оно в России… И вдруг вот так просто кто-то его продает…

— Какие вы, ювелиры, подозрительные люди, — пожал плечами Эмиль. — Во всем норовите найти тайну. Или это ты у меня такая романтичная девушка, и вечно тебя тянет к загадкам и секретам? Ну, неважно. А важно то, что ничего загадочного в этой истории нет. Я был на заседании благотворительного комитета, когда ко мне подошел Поль, мой старший брат. Я ведь знакомил тебя с ним. Он сказал, что один знакомый попал в затруднительные обстоятельства, дела идут из рук вон плохо. Чтобы удержать фирму и не ухудшать положение семьи, этот человек не хочет брать очередной кредит — сама знаешь, чем это может кончиться в наши дни. Поэтому он решил продать драгоценности, принадлежавшие когда-то родителям. Он сказал, что продал почти все. Но остался один перстень, и дают за него мало… а вещь старинная, и камень редкий. Поль вспомнил, что ты эксперт по драгоценным камням, — Эмиль улыбнулся снисходительно и добавил: — Он сказал, что ты лучший эксперт. И ты сможешь оценить камень и дать настоящую цену. Или посоветовать человека, который сможет его купить. Кого-то, кто любит такого рода антиквариат. Я посмотрел на вещь — она была у него с собой. Перстень показался мне любопытным. И я решил сделать тебе подарок. Может, я немного переплатил, но решил, что если тебя порадует необычная безделушка, то оно того стоит.

— Спасибо, — без тени улыбки ответила Мири. Потом наклонилась, поцеловала Эмиля в лоб и сказала: — Ты спи. А я теперь не смогу. Надо… успокоиться. Это очень ценный подарок.

— Ну и хорошо, — кивнул он, устраиваясь на подушке. — Значит, я не зря отдал немалые деньги. Погаси свет, ладно?

Мириам накинула шелковый халат, погасила в спальне свет и ушла в гостиную. Села на диван и положила на стол мешочек с камнем. Вот оно как… Кто же прислал ей этот подарочек? Таких совпадений не бывает. Значит, все подстроено. Этот якобы стесненный в обстоятельствах и деньгах человек не случайно предложил перстень именно брату Эмиля. Или — она метнула быстрый взгляд в сторону спальни — или любимый рассказал ей сказочку, а все было совсем по-другому?

Закрыв лицо руками, Мири тихонько застонала. «За что мне это? Ну почему я? Почему, черт возьми, именно на меня сваливаются всякие неприятности? Вот бабушка всю жизнь носила медальон — и ничего! Никто не требовал от нее сражаться с драконами, искать сокровища… Почему же все это свалилось именно на меня и сейчас?» У каждого человека своя судьба, и каждый должен выполнить свое предназначение. Так гласит мудрость. И бесполезно плакать и просить. Если три артефакта сошлись вместе в ее руках — значит, настало время для чего-то.

Мириам долго сидела, обдумывая свое прошлое, настоящее и будущее и пытаясь понять, как именно надлежит ей действовать в подобных обстоятельствах. Она заснула здесь же, на диване, измученная. Утром, проснувшись оттого, что Эмиль включил кофеварку, Мири целую минуту не решалась открыть глаза, из последних сил то ли молясь, то ли надеясь, что ей приснился и вчерашний разговор, и тот ужасный подарок, что принес любимый. Но, разомкнув ресницы, она сразу же увидела мешочек синего бархата, лежащий на столе. И только теперь, при свете дня, Мири заметила, что на мешочке имеется вышивка. Не веря своим глазам, она схватила его, расправила… Львы и семисвечник. Ах вот, значит, как!

Мири едва дождалась, пока Эмиль уйдет. Его неспешность и тщательность в бритье, завтраке, выборе галстука и прочих утренних делах буквально сводили ее с ума. Еще вчера она подозревала его в причастности к заговору «Мудрости Сиона», но сегодня она проснулась с уверенностью, что он лишь жертва манипуляции, а управляет всем кто-то другой.

Когда за Эмилем закрылась, наконец, дверь, Мири заметалась по квартире, одеваясь и собираясь, хотя спешить ей было, в общем-то, совершенно некуда. Никакого плана действий она вчера так и не придумала. Когда на компьютере звякнул вызов скайпа, Мири вздрогнула так, что сердце пропустило удар, и по телу прошла волна неприятной слабости. Она остановилась, глядя на компьютер. Экран мерцал, и Мири, не в силах двинуться с места, как зачарованная смотрела в синий прямоугольный омут. Сигнал повторился. В этот раз она взяла себя в руки, подошла к столу и ответила на вызов.

Когда появилось изображение, Мириам не сразу узнала несколько искаженное веб-камерой лицо.

— Здравствуйте, — сказала девочка, неулыбчивая, как всегда.

— Лилу? Ох ты меня напугала… — Мири опустилась в кресло, с неудовольствием отметив неприятное ощущение в коленях. Этак нервы скоро совсем ни к черту будут. — Я тут жду звонка, — туманно пояснила она. — Но мы можем поговорить, если недолго. Ты что-то хотела?

— Я хотела узнать, получили ли вы кольцо.

Мири тупо уставилась на смуглое хмурое личико.

— Кольцо?

— Да. Перстень с Путеводной звездой. Впрочем, можете не отвечать, — едва ли не презрительно продолжала девочка. — Судя по вашему испуганному виду — получили. Тогда я хочу знать, когда мы отправляемся на поиски Золотого города?

Огромным усилием воли Мири заставила себя проглотить все недоумения и вопросы, вертевшиеся на языке. И она приказала себе забыть, что перед ней пятнадцатилетняя девочка. Это враг, хитрый, предавший не только ее, Мириам, но и Анри, который любит эту мерзавку как родную сестру.

— Я отправлюсь на поиски, когда сочту нужным, — резко ответила Мири, сделав ударение на слове «я».

— МЫ отправимся как можно скорее, — не без злорадства передразнила ее Лилу. — Вы ведь догадались, откуда кольцо? Люди из «Мудрости Сиона» не будут ждать вечно. Они вообще очень не любят ждать, и они уверены, что смогут заставить вас привести их к цели. Теперь, когда у вас в руках все три артефакта…

— С чего ты взяла, что у меня их три? Да, вчера я получила кольцо, держала в руках книгу, но недолго…

— Анри мне все рассказал. Он уверен, что вы вычислили местонахождение лабиринта, хоть он и не понял, как. А еще я знаю, что у вас есть Печать.

— Нет у меня никакой печати.

— Не лгите. Анри видел медальон у вас на шее и, когда разглядел рисунок, легко его опознал.

— Я спрятала его в надежном месте.

— Так достаньте.

— Как ты могла связаться с этими людьми, Лилу? Они едва не убили Анри, еще там, в Швейцарии!

Девочка равнодушно пожала сутулыми плечами:

— Я использую их, чтобы добиться своих целей. И вас я тоже использую. Могу даже сказать, для чего. Легенда говорит, что тот, кто доберется до Золотого города, получит не только сокровища, но еще здоровье и долголетие. Может быть, даже — вечную жизнь. Я не хочу прозябать такой, какая я сейчас… Это мой шанс.

— Но ведь это всего лишь легенда! А если нет там никакого города? Просто груда золота?

— Тогда… тогда я буду прозябать очень богатой женщиной, — Лилу усмехнулась, и Мири невольно подалась назад, столь жестока и неприятна была эта усмешка, скорее похожая на оскал. — Я даю вам день, — продолжала Лилу. — Завтра утром мы с Анри будем готовы ехать в любую точку мира.

— Анри-то тебе зачем? — удивленно спросила Мири.

— Что-то подсказывает мне, что вы не захотите тащить меня на руках, если дорога окажется трудной. А он поможет. Дракон, опять же…

— А если я откажусь? — спросила Мири, хоть и знала, что ответ ей не понравится.

— Я отдам вас людям из Мудрости Сиона. Они сумеют заставить вас показать путь, — зло сказала девочка. — И не вздумайте убегать! Они этого не допустят. Вы ведь не хотите, чтобы ваш жених умер до того, как станет вашим мужем?

Она отключила связь прежде, чем Мири успела собраться с мыслями и ответить.

— Маленькая тварь, — пробормотала Мириам, по инерции глядя на экран.

Как там говорят? Неисповедимы пути Господни! Отданная под ее опеку слабая здоровьем девочка-подросток оказалась змеей, пригретой на груди. Она представляет смертельную угрозу и для самой Мириам, для всех близких и родных. У судьбы очень странное чувство юмора, что и говорить… однако все это чушь. Мири встряхнулась, встала, подошла к окну и, распахнув створки, вдохнула пахнущий бензином городской воздух. Нет у судьбы никаких чувств — ни юмора, ни сострадания, ничего. Поэтому сидеть сложа руки не годится. Надо попытаться придумать хоть что-то… Ей нужен союзник, верный человек, способный помочь и, в случае чего, прикрыть спину. Короче говоря, пришло время звонить Виктору. Мири потянулась к мобильнику и на краткий миг испытала нечто вроде угрызений совести, потому что подумала не о женихе, который теперь должен быть самым близким человеком, а о телохранителе. Более того, она твердо знала, что рассказывать Эмилю ничего не станет. Он не поймет. Жених считает ее немного взбалмошной, но в целом практичной и совершенно обыкновенной девушкой. Ну, то есть она необыкновенная для него в том плане, что любимая и единственная. Но Эмиль не обрадуется, если окажется, что его будущая жена является хранительницей какой-то древней и опасной тайны, что за ней охотятся убийцы из тайной организации, что, вместо того чтобы обратиться в полицию, она собирается каким-то образом обмануть этих опасных людей.

Мири набрала телефон Виктора, выслушала «Абонент недоступен…» и удивилась. Позвонила Андрею.

— Ты давно не получал известий от Виктора? Он мне нужен.

— Он на Алтае.

— Что? — Мири растерялась. — Опять? Что он там забыл?

— Сказал, что хочет жить там и уехал. Зачем он тебе? — Андрей внимательно вглядывался в лицо сестры.

— Я подумала, нам может понадобиться помощь…

— Почему бы тебе не рассказать все Эмилю? У него есть влиятельные друзья. А может, он и сам захотел бы стать твоим защитником.

— Нет, — не обращая внимания на очевидный сарказм этих слов, Мири показала головой. — Я не хочу, чтобы он знал о том, что происходит. Он нормальный, понимаешь? Из обыкновенной, замечательно, чудесно обыкновенной жизни! И если он узнает… Эмиль не сможет относиться ко мне как прежде, понимаешь?

— Странные отношения. Я не смог бы скрывать от любимого человека такую тайну.

«Это потому, что ты пока никого не любишь», — хотела сказать Мири. Потом вспомнила, что он рассказывал Лилу все, что происходило с ними. Доверял ей все тайны. М-да…

Андрей почувствовал неладное в напряженном молчании сестры.

— А что, собственно, происходит? — спохватился он. — Зачем это тебе срочно понадобился Виктор?

— Приезжай, — сказала Мири.

— Не могу сейчас, позже…

— Тогда позвони той, от которой у тебя нет тайн, — зло сказала Мири. — И пусть она расскажет тебе свой маленький секрет!

Андрей растерялся, девушка увидела, какое беззащитное сделалось у него лицо… и он отключил связь.

Мири достала инструменты и, разобрав медальон с дракончиком, извлекла Печать света. Старый, неровный кружок теплого металла, с нанесенными неизвестно кем и когда знаками, доставшийся ей в наследство и поставивший под угрозу ее жизнь.

Вздохнув, она повесила медальон на шею и, усевшись за стол, принялась приводить свои мысли и дела в порядок. «Итак, если завтра все кончится плохо… Вовремя я послушалась совета бабушкиного нотариуса и составила завещание. Имущество и деньги распределены разумно, и это хорошо. Теперь Эмиль». Некоторое время Мири сидела над чистым литом бумаги с ручкой в руке и пыталась сформулировать хоть какое-то послание. Нельзя просто уехать и ничего не объяснить. «Что он подумает, если меня убьют? Ну… ему будет больно. Он удивится. Но он это переживет». Прикусив губу, Мири аккуратно положила ручку на стол. «Не стану я писать. Эмиль принадлежит к миру, где все логично и прилично. Он такой респектабельный, что лучше ему ничего не знать о моих странностях и авантюрах. Итак, этот вопрос тоже решен».

Поколебавшись, она опять набрала в скайпе номер Анри. Внимательно разглядывала бледное лицо, обрамленное непривычно растрепанными белокурыми волосами. Словно он их ерошил или таскал себя за волосы. Выглядел братец невеселым и смотрел исподлобья.

— Ты позвонил Лилу?

— Да.

— Она сказала, что «Мудрецы» нашли способ вернуть мне перстень?

— Да.

— Хочешь приехать и забрать его?

Андрей помолчал, потом покачал головой.

— Пусть пока будет у тебя.

— Ты решил отправиться с нами или поведешь себя разумно и не полезешь в этот капкан?

— Полезу, — буркнул он. — Когда мы едем?

— Завтра утром.

— Куда?

— В Лондон. Мне нужно забрать Печать, которую я оставила в банковской ячейке. А там поглядим.

— Ты должна сказать мне, где вход в лабиринт.

— С какой стати?

— Мири, сейчас не время шутить. Нам нужно быть готовыми к чему угодно.

— Хорошо, раз ты так считаешь… — она сделала вид, что колеблется, но потом пожала плечами и выпалила: — Это Зальцграбенхёле — пещера в Альпах в районе Берхтесгаден.

— Господи, где хоть это?

— Верхняя Бавария, у юго-восточной границы Германии. Не бойся, я знаю дорогу.

Мириам отключилась и мысленно поставила еще одну галочку. Враг направлен по ложному следу. Она забронировала через Интернет билеты для себя, Лилу и Анри на поезд от Парижа до Лондона, а потом — на самолет от Лондона до Зальцбурга. Поразмыслив немного, она решила, что вранье должно быть как можно более правдоподобным, и заказала аренду машины от аэропорта. Заказ на три дня с возможным продлением. Кто их знает, этих «Мудрецов», могут они отследить манипуляции ее компьютера или нет. Если могут — пусть знают, куда девушка собралась. Впрочем, она не сомневалась, что Андрей расскажет о пункте назначения Лилу, а та — «Мудрецам». И чудесно. Пусть прогуляются в Альпы. Горный воздух полезен.

Потом она прошла в спальню, выложила на кровать джинсы, майку, курточку, флисовую толстовку — в подземелье будет холодно. Кроссовки на толстой нескользкой подошве. Рюкзак. Ну, настоящего рюкзака у нее не имелось, был красивый кожаный, похожий скорее на торбочку: с декоративными кистями и металлическими элементами отделки. Мири засунула в него бутылку воды, шоколадку, фонарь и документы. Подумав, добавила косметичку с женскими мелочами.

Потом она все это прибрала, чтобы Эмиль не видел, вернулась в гостиную и с ужасом поняла, что ей совершенно нечем заняться. Это оказалось очень странное и неприятное ощущение. Мири всегда была очень деловой и активной женщиной. Любимая работа и друзья занимали большую часть ее времени. В промежутках она старалась успеть все остальное: спорт, книги, фильмы, выставки, пройтись по магазинам, посетить салон красоты. Времени всегда не хватало. И вот она смотрит на часы и думает: так, наверное, чувствует себя человек, ждущий казни. Столько всего надо бы сделать, можно бы заняться… Но смысл?

Мири не знала, как дожила до вечера. Она не могла есть, не хотела ни с кем разговаривать и не знала, куда себя деть. Единственное, что хоть как-то помогало скоротать время, — распечатанные Анри бумаги про лабиринты и артефакты. Она перебрала все до единого листочка, еще раз перечитала легенду о драконе Фафнире, с содроганием вспомнила чудовище, виденное на фреске в подземелье.

А вот, кстати, о драконе. Он охраняет город или сокровища, или что там спрятано. И как-то мимо него надо будет пройти! Мири призадумалась. По легенде, Сигурд убил дракона. Значит ли это, что теперь Золотой город никто не стережет? Она опять полезла в бумаги. Через час голова пошла кругом окончательно. Самым надежным источником представлялась книга герра Рольфа. Научный труд, как-никак. Но именно в этой книге Мири нашла две противоположные версии легенды. В одной дракон упоминался и говорилось, что ему нужно принести жертву, чтобы он пропустил к сокровищам. В другой версии про стража вообще не было ни слова.

Девушка призадумалась. Жизненный опыт говорил, что всегда нужно быть готовой к худшему. Значит, считаем, что дракон есть. Да и та фреска в тоннеле, где нарисован был чудовищный червь… Черт, как не вовремя уехал на Алтай Виктор! Уж он бы знал, где и какое оружие нужно раздобыть. Но что же делать? Что? Отложить поход? Лилу не позволит. Мири вспомнила фанатичный блеск глаз девочки, и поняла, что договориться с ней не удастся.

Не зная, что делать, она опять набрала номер Андрея. Скайп не отвечал, и Мири взялась за телефон.

— Да, — буркнул брат.

— Слушай, ты не мог бы достать к завтрашнему дню какое-нибудь оружие?

— Зачем?

— Ну, я тут подумала о драконе…

Некоторое время юноша молчал, потом сухо ответил:

— Не заморачивайся, он тебя не тронет.

— Почему?

— Ты хранительница Печати.

— Да? — с некоторым сомнением протянула Мири. — А ты как же?

— Я сам разберусь, — коротко ответил он и повесил трубку.

— Ах так, — разозлилась Мири. — Ну и черт с тобой!

Не в силах оставаться дома, она схватила сумку, мобильник и устремилась на воздух.

Париж, как любой город, состоит из нескольких слоев, рассуждала Мири, скорым шагом продвигаясь по улицам. Это… это как лабиринт Иерихона. Вот наружная стена и дорожка вдоль нее — это шумный и грязный современный мегаполис. Второй виток — здесь есть чудесные парки, скверы и тихие улочки. За третьей стеной можно найти много страшных и опасных мест, где приветствуется и обслуживается любой порок. Еще виток, и человек попадает в город, где живут люди: они рождаются, работают, растят детей. Новый поворот, и перед глазами предстает город, где когда-то жили люди; они оставили после себя храмы и дворцы, сады и картины. И только если ты полюбишь этот город, то сможешь войти во внутреннее пространство и найти свое место среди его обитателей, в сердце города.

Мири шла по улицам, и голова ее болела от страха перед тем, что должно произойти завтра, а еще от дурацких и философских мыслей, которыми она пыталась этот страх заглушить. Остановившись посреди Елисейских Полей и оглядевшись, Мири вдруг поняла, что ее страшно раздражает Париж: нелюбимый, серый, живущий напоказ. «Это потому, что я еще не прошла местный лабиринт», — усмехаясь, сказала она себе.

Поль с сомнением смотрел на бумажку. Ну и название, однако. Девочка диктовала его по слогам, а он чувствовал себя бестолковым школьником, записывая неудобочитаемое слово. Пожалуй, даже для немецкого языка, который славится своими длинными словами, это перебор. Как это вообще можно выговорить? Или он все же неправильно записал? Черт, надо было, чтобы на почту скинула…

Поль покосился на монитор. Позвонить? Он вспомнил худое, злое личико и наглую самоуверенность, с которой держится девочка. Нет, не хочется с ней разговаривать, удивительно неприятный человек. Но, с другой стороны, несомненно — личность. И как безжалостно она использует своего названого братца — Анри!

Как только в его мыслях промелькнуло слово «брат», Поль тотчас подумал об Эмиле. Его собственный братец тоже порядком легковерен. Он без тени сомнения проглотил сказочку о чудаке, который продает сапфир в силу стесненных обстоятельств. И деньги заплатил не раздумывая. Немалые, кстати, деньги. Подобную расточительность можно рассматривать как еще одно доказательство того, что Эмиль действительно любит эту Мириам. И ведь брат совершенно не представляет, насколько у девицы богатая биография. После того как Мири унаследовала от бабушки медальон, ее досье существенно пополнилось. Даже если допустить, что девушка и правда не знает, кто ее отец… Все равно — одна прошлогодняя история с погонями и убийствами чего стоит! И камень-то, между прочим, пропал! Сперва Поля подобное положение вещей забавляло, затем он даже немного пожалел брата. А потом их пригласили на свадьбу двоюродной кузины, и Эмиль привел с собой Мири и познакомил ее с братом. Так компьютерный файл обрел плоть и кровь. Поль с некоторым удивлением разглядывал невысокую худощавую девушку. Темные тяжелые волосы, живые и блестящие карие глаза, большой рот. Мири оказалась смешливой, остроумной, очень подвижной. А еще к концу вечера Поль осознал, что она действительно любит Эмиля и именно поэтому не посвящает его в разные сложности своей жизни.

Правду же говорят — противоположности притягиваются. Респектабельный и положительный до занудства Эмиль инстинктивно тянется к женщине, которая не может усидеть на месте и попадает из одного приключения в другое. А она ценит в нем именно умиротворенность бытия. Этакая тихая гавань, где не страшны жизненные бури.

Поль, по привычке чертивший каракули на листке бумаги, дошел до записанного на листочке слова. «Да, что-то я отвлекся». Он не слишком уверенно ввел в поисковую строку безумное сочетание букв и вскоре уже знал, что пещера с таким названием действительно существует, находится в Баварии, рядом с каким-то городишком — еще одно кошмарное название! Пещера довольно велика, обследованные ходы составляют порядка девяти километров, но могут быть и неизвестные участки. Там опасно, так как пещера соединяется с другими карстовыми полостями, а где вчера был выступ, сегодня может оказаться провал. Что ж…

Он еще немного пощелкал кнопками и вскоре нашел сайт местного энтузиаста, который, будучи школьным учителем и спелеологом-любителем, записывал также местный фольклор и выкладывал на своем сайте красочно оформленные — не без помощи учеников — истории, прославляя, таким образом, свою малую родину.

Вот вам, пожалуйста, и история о драконе имеется. Все как положено: сторожил клад, ел девиц и пал от руки рыцаря. Это классический вариант. Имелись и более современные сказки: в пещере кто-то слышал непонятные звуки и видел тени, в ней могут обитать тролли или другой горный народец. Кому-то попались на глаза неясные огни и опять же шумы, на основании этого делаются многозначительные намеки на инопланетян. Поль пожал плечами: современный фольклор.

Что ж, место вполне подходящее. Он дал распоряжение начальнику службы безопасности подготовить группу. Посидел еще и, вспомнив маршрут, который озвучила ему Лилу, заказал себе билет на экспресс до Лондона. «Я не выпущу их из виду, — твердо сказал он себе. — Ни на секунду».

Глава 11

Пока они грузились в поезд и ехали до Дувра, Мири все посматривала на Андрея. Он заметно осунулся и похудел. Всю дорогу молчал, стараясь лишний раз не встречаться с ней глазами. На Лилу он тоже не смотрел. Мири стало жалко названого братца: ему от предательства девочки должно быть намного больнее, чем ей самой. Они знают друг друга много лет, и он всегда относился к ней с трогательной любовью, заботился, оберегал, восхищался ее способностями, а в ответ такое откровенное и беззастенчивое желание использовать его, как любого другого. На подъезде к Дувру Мири встала и пошла к дверям.

— Ты куда? — вскинулась Лилу.

— В лабиринт.

Глаза девочки сузились, темные губы вытянулись в злую нитку, но она молча подхватилась и пошла к выходу. Андрей взял свой и ее рюкзаки и выскочил на перрон вслед за своими спутницами. Мири хотела было отправиться в замок, который возвышался на горе, пешком, но потом решила не уподобляться жестокостью своим врагам и направилась к стоянке такси.

— Разве здесь есть пещеры? — подозрительно спросила Лилу.

— Есть. Многокилометровые тоннели, которые выкопал неизвестно кто еще до римлян. Потом их углубляли и расширяли все, чуть ли не перед каждой войной: наполеоновской, Первой мировой, Второй мировой…

Таксист доставил их ко входу в туристический офис, который располагался на территории крепости. Низкое здание было совершенно неприметно и очень функционально. Они узнали, что следующая экскурсия в пещеры начнется через полтора часа, и, оплатив билеты, отправились в кафе. Никто не обратил внимания на одинокого мужчину в бейсболке с длинным козырьком и с фотоаппаратом на груди, который тоже приехал на такси вслед за ними. Человек этот рассматривал открытки на стенде, пока они оплачивали экскурсию, а потом тоже направился к прилавку.

— Зачем нам экскурсия? — капризно спросила Лилу, когда все трое устроились за деревянным столом кафе, и Мири принялась за горячий шоколад, а Андрей — за черный кофе. — Я не хочу ждать.

— Ты расстроилась, что никого из «Мудрости Сиона» нет поблизости? — не удержалась Мириам.

— Я буду поблизости от тебя, пока ты не приведешь нас к Золотому городу, — прошептала девочка, подавшись вперед и окинув Мириам ненавидящим взглядом. — И смотри, не заплутай по дороге…

— Думаю, экскурсия нужна, чтобы просто войти в тоннели, да? — вмешался Андрей.

— Да, — отозвалась Мири, решив впредь вообще не заговаривать с Лилу и игнорировать ее. — Там очень солидные ворота.

Полтора часа, проведенные в тягостном молчании, показались всем очень длинными. Но в конце концов они все же кончились, и троица присоединилась к группе, собравшейся подле запертых ворот. Все погрузились в электрокары и некоторое время тащились по тоннелям, слушая экскурсовода. Выгрузились в большом зале и пошли вслед за солидной дамой, которая добросовестно перечисляла количество войск и припасов, укрывавшихся здесь в ожидании вторжения Наполеона. Мири взглянула на перстень, который надела на палец, пока ехали в электрокаре. Перстень был ей велик и более-менее держался только на большом пальце, да и то она все время сжимала руку в кулак, опасаясь, что кольцо соскользнет. Лучик Путеводной звезды указывал вперед и вправо. Группа двинулась за экскурсоводом, рассматривая надписи на стенах. Мири сделала несколько шагов вперед и увидела боковой тоннель, прикрытый деревянным щитом. Дождавшись, пока группа скроется за поворотом, она указала Андрею на щит. Тот попытался отодвинуть его, но толстые доски оказались слишком тяжелыми.

— Позвольте, я помогу.

Все трое обернулись. К ним подошел турист в бейсболке и ухватился за щит. Мири начала что-то говорить, настаивая, чтобы он шел за группой, иначе пропустит самое интересное, а она просто хотела сфотографироваться на фоне темного тоннеля, такая блажь…

— Не тратьте время, Мириам, — сказал мужчина. — Экскурсовод может вернуться.

Пока Мири стояла с открытым ртом, мужчина и Андрей сдвинули щит, все пролезли внутрь и вернули щит на место. Пройдя несколько шагов и включив фонарь, Мириам обернулась и уставилась на человека в бейсболке. Она уже поняла, что где-то видела его. Но где?

— Кто вы такой?

— Меня зовут Поль Танье. Вы не узнали меня, Мириам? Я брат вашего будущего мужа.

— Но… но что вы здесь делаете?

— Он пришел, чтобы попасть в Золотой город, — сказала Лилу. — Тебе не удалось провести единственного умного человека в «Мудрости Сиона», сестрица. Впрочем, если у кого-нибудь есть оружие, мы можем его убить.

— Я всегда подозревал, что ты добрая девочка, — сказал Поль, извлекая из кармана пистолет. — Идите вперед. Я буду, так сказать, в арьергарде.

— Идем! — Лилу решительно направилась в глубь тоннеля. — Ты же не хочешь, чтобы нас нагнали и вернули на экскурсию? Иди вперед!

Взглянув на перстень и убедившись, что тоннель ведет в правильном направлении, Мириам зашагала по широкому проходу меж каменных стен. Шаги четырех пар ног гулко отдавались под сводами, и Мири без труда различала неровную походку девочки. Через некоторое время она с удивлением поняла, что не слышит больше шаркающих шагов, оглянулась и увидела, что Анри несет Лилу на руках. Вскоре они дошли до развилки. Тоннели уходили направо и налево от Т-образного перекрестка. Мири опять взглянула на кольцо. Луч камня, словно стрелка компаса, указывал вправо. Все послушно повернули и двинулись дальше. Потом был новый поворот и еще один. Тоннель сузился, кое-где было сыро, потом опять шел сухой участок. Тоннель стал еще уже и ниже. Мири наклоняла голову, Анри шел, согнувшись, Лилу он нес на спине. Как там двигался Поль, Мири даже не смотрела. Всю дорогу ее терзал вопрос: знает ли Эмиль, чем занимается братец, какую роль он играет в организации «Мудрость Сиона» и в ее жизни… знает или не знает?

Через некоторое время Мири стало казаться, что они бродят в подземелье не один день. Впервые мелькнула мысль: а работает ли камень-компас в обратную сторону? Если они ничего не найдут… как, черт возьми, они будут отсюда выбираться? Все шли молча, словно говорить было не о чем. Наверное, это свойство лабиринта, думала Мири. Каждый из людей, двигавшихся по узким тоннелям, то и дело касался одного из своих спутников, слышал их дыхание, видел сосредоточенные и усталые лица. И все равно остро, почти до слез чувствовал свое одиночество. Все они идут к Золотому городу. Но у каждого своя цель. «Как так может быть, — удивленно думала Мириам. — Мы идем вместе, в одном направлении, пробираемся по этому чертову тоннелю чуть ли не прижавшись друг к другу, и все же мы словно идем в разные стороны. Каждый сам по себе, к своей и только своей цели. Зачем иду я? Затем, что меня вынудили. Назначили хранительницей и вложили в мои руки артефакты: медальон, перстень и книгу. Я как компьютерное устройство: навтыкали в него флешек и дивайсов, оно жужжит и выдает некий результат. Каков будет результат — компьютеру неизвестно и неинтересно. И вообще, его бы воля, он бы и не связывался со всякими приключениями. Замуж бы вышел… То есть, тьфу, я бы замуж вышла».

Вспомнив об Эмиле, Мири зашмыгала носом и злобно покосилась на Поля. У этого типа, понятное дело, цель есть, и шел он к ней, похоже, долго. Сбор материалов и поиск артефактов проводился не один год. «А хочется господину Полю Танье… думаю, денег и власти».

Потом Мири стала думать о Лилу, и мысли ее были темными и недобрыми. Удивительно — такой мощный интеллект, и такая эгоистичная и лишенная светлых чувств натура. Собственно, девочку влечет то же, что и Поля: власть и богатство. Только формулирует она это более по-детски, в соответствии с подростковыми ощущениями: всемогущество, всезнание. На секунду Мири стало страшно: а вдруг Лилу и правда обретет все это в Золотом городе? Последствия будут ужасные, даже катастрофические. Без нравственных и прочих тормозов девочка станет настоящим чудовищем. Но сама Мири в чудовищ верила с большим трудом, а потому стала думать об Андрее. Ей было жаль, что брат, такой веселый и открытый, очень изменился. После поездки на Алтай он стал молчалив, редко улыбался и, казалось, все время думал о чем-то своем. Мири надеялась, что тяжелое впечатление, которое произвели на него события в скиту, со временем все же немного рассеется и Анри будет прежним — творческим, веселым, порывистым юношей. Она вздохнула. Не хватало ему еще в этот чертов лабиринт попасть, после алтайских-то гор и злоключений. И за этой мыслью пришла другая: а зачем, собственно, он вообще сюда полез? Ну, то есть понятно, что ради клада, Золотого города и связанной с ним тайны. Но вот зачем ему Золотой город? Она оглянулась. Анри устал, он поставил Лилу на ноги, и некоторое время девочка шла сама. Потом сказала: «Не могу больше», — и молодой человек опять понес ее на руках.

Через некоторое время Мири тоже выбилась из сил. Она бросила рюкзак на землю и села на него. Анри так же устроил девочку, сам опустился прямо на камень. Поль сел в стороне.

— Уберите пистолет, — сказал Анри. — Ни у кого из нас нет оружия. Если уж так получилось, что вы оказались с нами, идем вместе.

— Прошу вас помнить, что мы идем не вместе, — сухо сказал мужчина. — Не надо обольщаться. Каждый идет к своей цели и каждый ищет что-то свое.

Но пистолет он спрятал в карман. Мири попила воды, потом достала шоколадку. Оказалось, что в рюкзаке у Анри, кроме воды, ничего съедобного нет. Не глядя на девочку, Мири разломила шоколадку и половину протянула Анри. Он поделился с Лилу, хоть, будь воля Мириам, шоколадка застряла бы в горле маленькой мерзавки.

— Сколько еще идти?

Голос Анри прозвучал так хрипло и чудно́, что Мири испуганно вздрогнула.

— Не знаю, — шепотом ответила она.

— Мы шли сорок минут, — сказала Лилу.

— Не может быть!

— Я слежу за часами. Сама посмотри.

— У меня нет часов, только на мобильном. А он тут вообще сдох. Батарейка, может, села, — с досадой призналась Мири.

— Нет, это не батарейка… думаю, все дело в пещере.

Анри молча смотрел на свои часы.

— Сколько времени? — спросила Мириам.

— Не знаю, — растерянным шепотом произнес он. — Часы… по ним получается, что мы шли минут пятнадцать, не больше.

— Это лабиринт, — пробормотал Поль, маленькими глотками отпивая воду из бутылки.

Лилу, шипя, как рассерженная кошка, потянула к себе фонарь, направила луч на свои часики и замерла.

— Теперь… теперь они показывают, что мы здесь минут двадцать… но этого не может быть!

— Да, — кивнула Мири. — Этого вообще не может быть, ты не забыла? Не бывает драконов, никто не дарует злым девочкам вечную жизнь и груды золота. Мы просто умрем здесь.

— Я умру последняя, — прошипела Лилу, с ненавистью глядя на девушку.

— Почему это?

— Потому что я убью тебя, и мне будет что есть.

Мири отшатнулась, больно стукнулась затылком о каменную стену, подобрала рюкзак и, встав, побрела вперед. За очередным поворотом они вдруг почувствовали, что стало холоднее и впереди задышало пространство. Девушка замедлила шаг, и вся группа цепочкой тянулась следом, ворча и выглядывая из-за ее плеча. Мири, не обращая внимания на своих спутников, пристально смотрела то вперед, то под ноги. И вот в какой-то момент вместо серого камня пола показалась чернота. Мири остановилась и продолжала светить себе под ноги. Камень кончился. Чернота оказалась пустотой, провалом, который зиял на пути. Лучи фонарей заметались, ощупывая пространство вокруг. Они увидели стены и потолок, те по-прежнему были близко, на расстоянии вытянутой руки. Но вот пол… пол кончился, темнота уходила куда-то вниз, и лучи фонарей не находили дна. Путники скорчились на краю пропасти. Была она неширокой — метра четыре. Но это как раз то расстояние, которое невозможно перепрыгнуть. Анри достал из рюкзака пластиковую бутылку с водой, допил остатки и бросил бутылку вниз. Они считали. Все, каждый про себя. Раз, два, три, четыре — потом послышался чуть слышный «пум».

— Не так чтобы очень глубоко, — пробормотал Поль.

— Хватит, чтобы убиться, — холодно отозвалась Мириам. — Причем убиться насмерть.

— Да ладно! — недоверчиво воскликнула девочка. — Подумаешь, ну, четыре метра.

— Ты в школу ходишь? — зло спросила Мири. — По закону всемирного тяготения скорость тела в свободном падении равна 9,8 метра в секунду умножить на время.

— И что?

— Это значит, что за это время расстояние будет равно 9,8 умножить на время в квадрате, поделенное пополам, — печально сказал Анри.

— Говорите по-человечески! — топнула ногой Лилу. — Это глубоко?

— Метров восемьдесят.

— Что же нам делать? — жалобно спросила девочка. — У нас ведь не из чего построить мост.

Она с надеждой уставилась на Анри. Тот пожал плечами. Мост и правда сделать не из чего. Он уже посветил вперед, за пределы пропасти, и увидел, что продолжение пути есть: каменный пол, стены, все то же, что было до сих пор. И в тоннеле на той стороне не имелось ровным счетом ничего, за что можно было бы зацепить брошенную веревку и даже веревку с кошкой.

Конечно, он все равно попытался. Остальные отошли подальше, чтобы дать ему место. Анри раскрутил кошку, бросил; якорек приземлился на той стороне, но безнадежно скользил по полу: уцепиться было категорически не за что. Анри кидал раз за разом, надеясь, что лапы кошки застрянут в какой-нибудь щели, зацепятся за выступ… Но стены и пол лабиринта были до обидного гладкие. Не имелось там щелей и выступов.

Поль сидел на каменном полу и смотрел на бесплодные попытки Анри.

— А если это не случайный провал? — спросил он вдруг. — Если это испытание?

— Если это испытание, то мы его провалили, — зло сказала Лилу. — Нам не перебраться на другую сторону, потому что у нас нет ни единой доски! — тут ее осенила новая мысль. — А вот помните, там, у входа в тоннель, был такой деревянный щит? Мы еще за него пролезали? Может, если вернуться за ним… — взгляд ее обратился на Анри.

Юноша, не отвечая, взял два фонаря и при их свете внимательно оглядывал стены на противоположном «берегу».

— Испытание? — пробормотала Мири, пытаясь уследить за мыслью Поля. — То есть вы думаете, что это что-то типа «моста веры»? Как в «Индиане Джонсе»?

— Что такое «Индиана Джонс»? — нетерпеливо спросила девочка.

— Это кино такое, — задумчиво отозвалась Мири. Она подползла к краю и, опустив руку за край пропасти, провела ею от одной стенки до другой. — Там ничего нет, — сказала она, обращаясь к Полю.

— Вера, — повторил тот.

— Вера, — как эхо отозвалась Мириам. — Это интересно. И кто же, по-вашему, должен первым доказать свою веру?

— Можем кинуть жребий, — подал голос Анри. Он аккуратно сматывал веревку.

— Эй, вы совсем с ума посходили? — Лилу, не в силах сдержать бешенство, пнула Поля ногой. Тот замахнулся было, но Анри рывком оттащил девочку назад и мрачно глянул на мужчину.

— Не советую, — негромко сказал он.

— Тогда уйми свою маленькую стерву, — огрызнулся Поль. Он устал, был зол, и ему очень не нравилась Лилу, а потому он добавил: — На твоем месте я не стал бы так уж о ней беспокоиться. Знаешь, зачем она взяла тебя с собой? В легенде о Золотом городе и драконе, который его сторожит, есть намек, что Фафнир может потребовать человеческую жертву, чтобы пропустить к Золотому городу. Твоя подружка изучила все имеющиеся материалы и, думаю, постаралась учесть все возможные варианты. Так вот ты и есть тот потенциальный жертвенный баран, которого она с радостью скормит дракону.

Анри обернулся и внимательно взглянул на девочку. К удивлению Мири, Лилу не стала ни оправдываться, ни отрицать жестокие слова Поля. Лилу стояла на краю пропасти, выпрямившись, вздернув подбородок, сжав кулаки. Ее темные губы казались черными на смуглом лице. Не отводя глаз от лица Анри, она повторила:

— Что такое «мост веры»?

Анри опустился на пол и принялся убирать веревку и кошку в рюкзак, усталым голосом рассказывая:

— В одном старом фильме есть такой эпизод: чтобы добраться до желаемого сокровища, человек должен был перейти пропасть. А еще он должен был очень верить в свою миссию. И хоть моста никто не видел, но он появился, едва этот верующий шагнул в пропасть…

Он не успел еще договорить, как услышал короткий вскрик Мириам и быстро поднял голову. Лилу шла через пропасть. Она не смотрела вниз, она не смотрела вокруг, она просто шла, раскинув руки в стороны, как дети ходят по бревну или парапету. Четыре метра — не такое большое расстояние, и вот девочка обернулась и с торжеством посмотрела на них, стоя на твердой земле.

— Киньте мне фонарь, — крикнула она. — Я пойду в Золотой город!

— Анри, не надо, — Мириам протянула руку, но было поздно: молодой человек подхватил свой рюкзак и фонарь и шагнул с края тоннеля. Он смотрел на Лилу, которая ждала его, не выказывая ни страха, ни волнения, лишь нетерпение. Как только он ступил на другую сторону, она развернулась и устремилась в тоннель, уверенная, что брат пойдет за ней. Но Анри остановился и оглянулся на Мири.

— Иди сюда, — позвал он.

— Я… я боюсь, — она попятилась, чувствуя дурноту при мысли, что нужно ступить на эту темную пустоту.

Однако Поль успел собраться с духом. Он встал, тоже подхватил свой рюкзак и, бормоча то ли молитву, то ли ругательство, шагнул за край. И камнем полетел вниз. Раз, два, три, четыре… раздался ужасный, отвратительный звук рвущейся влажной плоти, которая врезалась в скальную породу. И все — ни крика, ни стона. Мириам без сил опустилась на холодный камень. Ее трясло, перед глазами метались искры, рот наполнился кислым привкусом.

— Мири, — голос Анри доносился как сквозь вату. — Иди ко мне. Иди сюда.

— Нет, — она еле шевелила онемевшими губами. — Я не могу. Он верил — и упал. А я… я даже не верю. Не верю и не хочу.

— Дело не в желании, — настойчиво говорил Анри. — И даже не в вере. Дело в тебе. Пройдет только тот, кто должен. Кого ждут.

— Тебя ждут? — Мири уставилась на него, вытерла слезы и переспросила еще раз. — Но почему?

— Не знаю, — он покачал головой. — Может, я жертвенный баран. Иди и не бойся. Ты не упадешь.

— Да?

— Да. Вспомни, у тебя Печать и Путеводная звезда. Без тебя мы не сможем пройти лабиринт и не сможем попасть в Золотой город. Артефакты проведут тебя. Ну же, Мири, давай!

Господи, как дрожат ноги… Она встала, держась за стену. Сделала шаг вперед, еще один, зажмурилась и отступила бы назад, если бы повелительный голос Анри не зазвучал снова:

— Смотри на меня, на меня, слышишь?

Повинуясь, она уставилась ему в лицо. Бедный, как он осунулся! И словно стал старше. Намного старше. И глаза. Раньше они были яркие, а теперь бледно-голубые. Странно, разве у человека может поменяться цвет глаз? Или это так кажется, из-за полумрака?

Анри подхватил ее, как только девушка ступила на каменный пол.

— Молодец, — сказал он. — Давай немного посидим, а потом пойдем дальше. — Какое-то время они в молчании просидели на полу. В голове у Мири было пусто. Только все время, как считалочка, повторялись слова: раз, два, три, четыре… Наконец, не выдержав, она встала и заявила, что пора идти дальше. И опять они брели по лабиринту, то и дело поглядывая на сапфир, лучик которого служил путеводной нитью. А потом вдруг тоннель несколько расширился, и получилось что-то вроде площадки. Мири взглянула на кольцо — луч указывал на стену. Осветив камень фонарями, путники увидели грубо высеченный контур двери. В центре темнел кружок чуть больше медальона.

— Это дверь! — зашептала девочка, дрожащими пальцами проводя по углублению. — Ну, что же вы стоите столбами? Мири, открывай скорее!

Мириам медленно сняла с шеи медальон и осторожно приложила его к кружку. Сперва ничего не происходило, и она попыталась убрать Печать. Но не тут-то было! Та словно приклеилась и теперь поблескивала на каменной стене совершенно неуместным и нелепым украшением. А камень… Что-то происходило с ним, что-то противоречащее законам физики. По всему периметру начерченной двери камень как-то вдруг истончился, посыпался песком, и вот уже медальон упал на пол, а перед ошарашенными людьми открылся темный проем. Мири подобрала медальон, и, объединив свет фонарей, они разглядели пещеру. Пещера была невелика, но имела подозрительно правильную прямоугольную форму. По стенам виднелись какие-то уступы и, проведя рукой, Мири нашла несколько ржавых штырей и колец.

— Может, это крепления для факелов? — шепотом спросил Анри.

— Может.

В противоположной стене темнела дверь; очень небольшой прямоугольный проем, из которого отчетливо тянуло холодным воздухом. Все направились к ней, Мири сделала шаг в сторону, оглядывая стены при свете фонаря и пропуская нетерпеливо стремящуюся вперед Лилу. Под ногой что-то покатилось. Она посветила вниз и подобрала камень… нет, металл. Фигурка была округлой формы, по размеру с бильярдный шар…

Она вдруг увидела, что осталась одна: Анри и Лилу уже шагнули в темный проем и пропали, только лучи их фонарей мелькали короткими вспышками. Сунув фигурку в рюкзак, Мири поспешила следом и, согнувшись, протиснулась в прямоугольное отверстие.

За дверью оказался новый зал. Впрочем, на зал это было мало похоже. Скорее длинный неф в готическом храме, где над головой смыкаются летящие арки, а по бокам ряды колонн, за которыми не видно стен… Однако все формы и линии выглядели выгнутыми и искривленными, так не бывает в здании. Нет, это не похоже на храм. Скорее… скорее на пасть дракона. Кто-то могучий раздвинул челюсти гигантской твари, разомкнулись зубы, образовав сталактиты и сталагмиты, меж которыми стлался волнистый и неприятно ровный каменный язык. Мири и Анри посветили в стороны. Что-то угадывалось там, за частоколом полусомкнутых сталактитов, некое пространство, то мутно-бледное, то вспыхивающее неясными искорками, а то вдруг быстро и жадно поглощавшее свет фонаря. Или это лишь иллюзия? Анри ахнул, тоненько заскулила Лилу, и Мири поняла, что она тоже видит нечто: мягкое золотое свечение пробиралось откуда-то издалека, и вместе со светом доносился — легким дыханием — теплый, едва уловимый ветерок. Еще несколько торопливых шагов, и там, за частоколом каменных зубов, пригрезились людям очертания стройных башен, горделиво возносящихся в опаловое небо… Нефритовые воды ласкались к порфировым ступеням, ведущим в золотистый туман; влажным ониксом сверкнул взгляд легконогого создания, ступавшего по изумрудной траве; душистый ветер тронул кожу, и нежный звук поплыл по пещере — как звон хрустальных колокольчиков — далеко-далеко… Лилу вдруг дернулась в сторону и попыталась сойти с дорожки, протиснуться сквозь каменную решетку сталактитов. Она что-то бормотала, извивалась всем телом, не обращая внимания на ободранные в кровь ладони. Через несколько минут бесплодных усилий девочка сознала, что даже ее тщедушное тельце не пролезает меж зубьев ограждения. Плача, она пнула камень ногой, а потом, обернувшись, крикнула:

— Что вы стоите столбами? Помогите мне, сломайте эти дурацкие сталактиты. Анри, иди сюда!

Но Анри не успел прийти ей на помощь. Словно судорога прошла по пещере, потускнел золотой свет, и откуда-то из темного жерла тоннеля, маячившего впереди, потянуло тяжелым затхлым запахом.

— Нет-нет, пустите меня, пустите, — бормотала девочка, которую Анри подхватил на руки. Но она вырвалась и вдруг бросилась к Мириам. Вцепилась в нее и зашептала:

— Дай мне его!

— Что?

— Дай мне Печать света! Тогда они пустят меня туда…

Мириам растерялась, но не успела ничего сказать или сделать. Анри, издав какой-то не вскрик даже, а хрип, попятился и потянул ее за собой. Из темного жерла пещеры, из мрака и волны душного зловония надвигалось нечто. Темное чешуйчатое тело, уродливая морда с выпученными глазами, неприятно-человеческие по строению челюсти, а на толстом змееобразном тулове маленькие ручки с многосуставчатыми пальцами. Фафнир был отчетливо видим в тускло-золотистом свете, и был он отвратителен. Голова Фафнира, размером с кабину КамАЗа, выдвинулась им навстречу, и чудовище замерло, пристально разглядывая людей. Осторожно дыша, Мири поражалась тому, что чудовище оказалось точь-в-точь таким, как было нарисовано на той фреске, виденной в Москве, в приснопамятную ночь охоты за привидениями. Еще она отметила, что в запахе дракона присутствовал отчетливый оттенок чего-то неплотского — так пахнет нагретый пластик или резина. Но глаза его, выпуклые, яркие, переливающиеся перламутром белков, желто-зеленым кружком радужки, в центре которой пульсировал вертикальный зрачок, — они, несомненно, были глазами живого существа.

— Пришли… — челюсти дракона разомкнулись с некоторым усилием. — Я ждал.

Людей окатило новой волной удушливого запаха, и они попятились назад.

Анри все пытался прикрыть собой женщин, но Мири вдруг шагнула вперед и вытянула перед собой руку с медальоном.

— Я… мы пришли, чтобы увидеть Золотой город, — громко сказала она, надеясь, что голос ее не очень дрожит.

— Город… — дракон вдруг издал хрипящий звук, и люди опять отшатнулись назад. Неужели он смеется, подумала Мири. — Город увидеть можно… попасть в него нельзя.

— У меня есть Печать…

— У тебя нет кое-чего большего, — прервало ее чудовище. Теперь понимать его стало проще, слова звучали более членораздельно, словно он быстро обретал навык, в котором долго не практиковался. — У тебя нет мудрости и полета мысли. Нет желания воспарить над вечностью… Печать открывает пещеру. Но она не дает вам, смертные, права войти в Золотой город. Вы недостойны.

— Так нечестно! — Лилу, осмелев вдруг, выступила вперед. — Ты, тварь, обязана слушаться древнего заклятья! Легенда говорит, что Печать света откроет дорогу в Золотой город, к вечной жизни! А ты, Фафнир, ты всего лишь страж!

— Я Сигурд…

— Кто? — против воли удивилась Мири. — Сигурд был герой, который убил дракона Фафнира.

— Да, я его убил. Был так же глуп и жаден, как вы. И асы наказали меня, заставив занять его место. Но теперь срок моей службы подошел к концу. Я буду свободен, и один из вас станет стражем.

Голова чуть подалась вперед, и люди отшатнулись. Дракон опять захрипел, потом придвинулся еще чуть ближе и сказал:

— Ну, кто из вас хочет жить вечно… почти вечно? Стеречь Золотой город, не испытывая ни голода, ни жажды. Лицезреть его нефритовые воды и порфировые набережные, его золотые и хрустальные купола, устремленные ввысь башни, его изумрудные травы и сапфировое небо, чувствовать, как благоуханные ветры дуют в лицо. Обладать всезнанием и всевидением, ибо страж знает все, что происходит в Золотом городе, и все, что происходит на Земле.

Мири и Анри, не замечая, что держатся за руки, отступали все дальше назад. Но Лилу стояла на месте.

— Ты правда обладаешь всевидением? — спросила она.

— Лилу! — крикнул Анри. — Иди сюда, не глупи!

— Правда, — ответил дракон, его морда опустилась ниже, и огромные желтые глаза не мигая смотрели на щуплую фигурку. — Я знаю все, что делается в мире. Про каждого человека. И про тебя, брошенный ребенок. И про этого юношу, чья кожа бела, а душа печальна, потому что его мать ждет сына в холодных водах горного озера. Я знаю, какой дар есть у этой молодой женщины и что «Ярость богов» чуть было не настигла ее… Но ведь эта история еще не кончена, правда?

— Молчи! — крикнула Мири, в ужасе, что всезнающее чудовище выболтает лишнее.

Хриплые звуки, от которых кровь стыла в жилах, эхом отразились от сталактитов, сталагмитов и готических пещерных сводов. Дракон смеялся.

— Лилу! Иди сюда! — звал Анри. Он сделал было шаг по направлению к девочке, но чудовищный червь взметнулся, открыл пасть, и вот уже фигурка Лилу исчезла в его утробе. Сомкнулись страшные челюсти, глаза подернулись пленкой. Дракон содрогнулся, и волна прокатилась по полу и потолку, заколебались сталактиты, камешки и пыль посыпались с потолка. Мири и Андрей с трудом удержались на ногах.

А потом вдруг дракон стал отступать обратно в темное жерло пещеры. Чудовищная тварь складывалась нелепой автобусной гармошкой, двигаясь то судорожными рывками, то медленно, словно лишившись сил. Анри рванулся к нему, схватив фонарь наперевес, как дубинку. Он уже занес его над головой червя, впрочем, не над головой — так высоко он бы не достал, но надеялся попасть в глаз, — когда дракон с видимым трудом поднял складчатое веко. Потускневший глаз уставился на человека.

— Уходите, — прохрипел червь. — Скоро она растворится во мне, и я уйду… Сигурд будет отпущен на свободу и обретет покой. Лилу станет стражем. Ее тело вплавится в эту оболочку, созданную, чтобы существовать здесь и знать, что происходит в остальных уголках мира. И я уже чувствую, что она ненавидит вас обоих. Уходите, пока она не владеет моим телом, иначе она не выпустит вас. — Желтый глаз с вертикальным темным зрачком повернулся и уставился на Мириам. — Дверь… закрой дверь, приложив Печать.

Анри и Мири пятились, боясь повернуться спиной, потом, уже отойдя на порядочное расстояние, все же побежали к выходу, оборачиваясь и прислушиваясь к тому, как ворочается позади дракон. Мири все пыталась разглядеть хоть что-нибудь меж сталактитов и сталагмитов, увидеть волшебное место, откуда теплыми волнами счастья изливалось золотистое свечение. Но все кругом застилала дымка, какая бывает, если смотришь сквозь слезы.

Вот и выход из пещеры. Квадратная комнатка кажется теперь особенно маленькой и темной. Сзади нарастает шум, и вдруг они слышат голос:

— Не бросайте меня! Анри, Анри, не оставляй меня здесь одну!

Юноша остановился, повернулся и сделал шаг назад. Мириам вцепилась в него:

— Нет, это не Лилу! Это страж! Ты видел, кем она стала? Уходим, быстро!

— Анри…

На какой-то миг Мири тоже замерла; голосок был детский, не похожий на хрип дракона. Но тут же в двери показалась уродливая голова, она пыталась пролезть в узкий проем, достать до них, дотянуться. Сверкнули желтоватые лезвия зубов, и тот же детский, но одновременно хриплый голос прошипел:

— Я доберусь до вас! Вам не уйти… Останетесь во тьме, навечно… Я сделаю себе ожерелье из ваших костей…

Мириам вытолкнула остолбеневшего от ужаса Анри за порог и протянула вперед руку с Печатью, не зная, закроется ли вход, и пытаясь нащупать ту точку, где был невидимый замок. Пещера ходила ходуном: червь бился головой о камень, пытаясь расширить проем и добраться до людей. Но воздух перед лицом Мири помутнел, заткался словно тонкой паутиной, которая становилась все гуще; и вот уже пелена уплотняется, а голос из-за нее, выкрикивающий мольбы и проклятия, звучит все тише. Наконец Мири осторожно коснулась стены. Сплошной камень, словно и не было никогда проема. Только в центре начерченной на каменной стене двери виден золотистый кружок Печати. Некоторое время они по очереди ломали ногти, пытаясь отделить его от стены, но золото словно вплавилось в камень, и не было никакой возможности извлечь медальон обратно.

— Может, так и надо, — с сомнением произнес Анри. — Если придет тот, кому разрешено открыть дверь, так она и откроется.

— Может быть, — эхом отозвалась Мири.

Они постояли еще, чувствуя усталость, растерянность и жалость.

— Идем, — сказал Анри, потянув сестру за руку. — Надо двигаться к выходу. Я устал так, что лучше бы поскорее выбраться на поверхность.

Некоторое время они брели по тоннелю, потом Мири нарушила молчание.

— Обидно, да? — спросила она, чувствуя, что горло вдруг перехватило слезами. — Он был там, такой красивый… И… и почему мы недостойны? Неужели ты и я так уж плохи?

— Не знаю. Может, и плохи. Зависит от критериев оценки того, кто строил город. Что для него было хорошо?

Мири растерялась:

— Наверное, ты прав. Критерии за давностью лет и скудостью данных и правда оценить сложно. Но тогда зачем он нас вообще пустил? Если мы недостойны, зачем открылась пещера?

— Пещера открылась, потому что у тебя был ключ — Печать света. А еще… Может, чтобы страж получил смену?

Они остановились, чтобы попить.

— Что, если у выхода нас караулят бойцы из «Мудрости Сиона»? — спросил Анри.

— И пусть. Кто угодно, только с человеческим лицом и телом. И я готова поцеловать первого, кого увижу… если мы вообще отсюда выберемся.

Они шли и шли, ноги подкашивались от усталости. Больше всего Мири удивляло, что им не встретилось ни одной развилки. Тоннель время от времени поворачивал или шел под уклон, но никаких ответвлений не было. У них не осталось воды, и не было больше сил на разговоры. А потом впереди показался свет. Мири рванулась было, но Анри поймал ее за куртку:

— Погоди, пристрелят еще. Давай вместе.

Но никто не ждал молодых людей у выхода из пещеры. Они выбрались, щурясь от света, который казался очень ярким, повалились на землю, поросшую какими-то кустиками и мелкоцветковыми травами, и некоторое время просто лежали, глядя в серо-голубое небо. Потом Анри сел и хрипло сказал:

— Это не то место.

Мири с трудом поднялась на дрожащие ноги и огляделась. Да, тоннель вывел их невесть куда. Пропала крепость, не видно ни моря, ни признаков человеческого жилья. Кругом только горы. Старые, живописные, открыточно-красивые. Ближние пики и хребты видны ясно, а дальние частично скрыты за дымкой.

— Как-то это не похоже на пейзаж в окрестностях Дувра, — пробормотал Анри.

— Тоннели прокладывают во тьме, а во тьме нет расстояний. И еще много чего нет… начинается тоннель в одном месте, а ведет в другое или еще дальше, — сказала Мири.

— В смысле? — Анри уставился на нее удивленно.

— Так мне сказал один человек…

Они еще помолчали, собираясь с силами.

— Надо идти, — сказал Анри. — Где-то должны найтись люди.

Им повезло. Через час с небольшим, когда Мири готова была упасть и умереть, они заметили группу людей в ярких жилетах, цепочкой двигавшихся по склону. Анри закричал и замахал руками, Мири села на камни, ноги ее не держали.

Группа туристов с сочувствием взирала на молодых людей. Гид, оценив состояние девушки, вызвал вертолет. Еще он поделился с несчастными водой и прочел им суровую нотацию о том, что бывает с безрассудными туристами, которые, ища приключений на свою голову, отправляются в одиночку бродить по горам Шотландии.

— Это только кажется, что наши горы не так уж и велики. Уверяю вас, здесь ничего не стоит заблудиться и пропасть… Ведь в этих горах есть и разломы, и трещины, и оползни…

— И пещеры, — прошептала Мири.

— Пещеры? — переспросил гид. — Ну, пещер-то как раз немного и они не особо интересны.

Когда найденных привезли на базу, где формировались экскурсионные группы, и врач подтвердил, что жизням молодых людей ничто не угрожает, им выписали крупный штраф и отпустили, строго-настрого запретив — под страхом суда — приближаться к горам без сопровождения проводника. Мири и Анри были согласны на все. Пока сердитый констебль выписывал штраф, они успели выпить по кружке какао и рассмотреть висевшую на стене карту.

— Значит, мы здесь? — третий раз спросила Мири, тыкая пальцем в красный флажок на карте.

— Да, мадам, — отозвался констебль, подумав про себя, что если кавалер под стать дамочке, то немудрено, что они заблудились. Бестолковые какие-то… Впрочем, чего ждать от французов? — Мы у подножия Грампианских гор, в Шотландском высокогорье. Если вы выглянете из окна, то увидите Бена.

— Кого?

— Самая высокая вершина этих гор — пик Бен-Невис. Со старого языка переводится как «злая гора».

— Это другой конец страны, — прошептала Мири, завороженно глядя на карту. — Дувр находится на юге, а мы в Шотландских горах — на севере.

— Мы не могли столько пройти, — пробормотал Анри.

— Это все тоннели. Их так проложили.

— Не говори глупостей, этого не может быть…

— Да? А все остальное могло быть?

Следующие два дня Мири провела в маленьком лондонском отеле. Она спала, ела и смотрела телевизор. По скайпу отзвонила Эмилю и наврала, что у нее появилась срочная работа в Англии. «Да, милый, все хорошо. Да, приеду через пару дней». Он уже попрощался и хотел отключить связь, когда Мири неожиданно даже для себя выпалила:

— Эмиль, а когда мы поженимся?

Мужчина помедлил, внимательно вглядываясь в ее лицо, потом очень серьезно сказал:

— Как только ты решишь, что хочешь этого.

— Почему ты так говоришь? Мы ведь все уже обсудили.

— Обсудили, — он кивнул. — Но мне казалось, что в глубине души ты все время искала то ли причины не спешить, то ли еще что…

— Нет, — Мири закусила губы. Неужели это было так очевидно? — Даже если так и было… Я нашла, что хотела.

— Что же именно?

— Я нашла в своей душе уверенность в том, что именно с тобой я хочу делить горе и радости. И от тебя хочу детей. — Сказала и испугалась. А если он спросит: «Почему ты не разделила со мной горе смерти моего брата? Нет, он ведь еще ничего не знает о гибели Поля. А я… я никогда не скажу ему об этом. Или он может спросить: почему ты не сказала просто: “Я тебя люблю”».

Но Эмиль не спросил ни о чем.

— Если ты не против, то я хотел бы назначить свадьбу на начало января, — спокойно сказал он. — Так мы успеем с приглашениями, ведь сейчас только начало октября. Ты не спеша выберешь платье, закажем ресторан.

— Хорошо, — кивнула Мириам. — Начало января.

— Мы еще поговорим об этом, когда ты вернешься.

— Хорошо.

— Приезжай поскорее.

Мири опять кивнула. Она улыбалась и старалась не моргать, чтобы не пролились слезы. Выключив компьютер, долго ревела. Но все же этот разговор принес успокоение. Эмиль нужен мне, думала она. Нам будет хорошо вместе. Это будет нормальная, настоящая жизнь. Без всяких дурацких и страшных приключений.

Тем же вечером позвонил Анри и спросил, могут ли они увидеться. И вот названые брат и сестра сидят в кафе на Лечестер сквер. На столе остывают остатки пиццы, и согревается белое вино в бокалах. Мимо окон течет празднично разодетая публика. Это район театров, и люди спешат за развлечениями.

— Я принесла твой перстень, — Мири положила на стол бархатный мешочек. — Прости, что забыла отдать сразу.

— Ничего, — он опустил мешочек в карман.

— Мы с Эмилем решили, что поженимся в начале января.

— Это хорошо. Я рад за тебя… Ты скажешь ему о брате?

— Нет. Никогда.

Анри молча кивнул.

— Я пришлю тебе приглашение на свадьбу, — мечтательно сказала Мири. — Ты будешь очень красивый в смокинге.

— Прости, но я не приду.

— Но почему? — Мири растерялась. — Мы с тобой семья, ты помнишь?

— Да, сестренка, — он улыбнулся, и Мири почувствовала, как беспокойство охватывает ее. Все-таки он слишком бледный, может, что-то со здоровьем? Или это стресс?

— Я уезжаю, — продолжал Анри.

— Куда?

— На Алтай.

— На… что?!

— Что слышала, — он вдруг усмехнулся — весело, почти как раньше. — Удивил я тебя?

— Но зачем?

— Так нужно. Виктор ждет меня там. Он восстановил скит. Больше они нас врасплох не застанут.

— Анри… Андрей, — Мири схватила его за руку и перешла на русский. — Одумайся! У тебя есть работа, ты закончишь институт и сможешь жить и работать в любой стране мира! Ты талантлив! Я знаю, что тебя уже звали в солидную компанию работать, мне декан говорил… Неужели ты хочешь все это бросить? Ради чего? Там даже некому мстить, они ведь все умерли, вспомни! Ты сам хоронил их около того перевала, как он там…

— Кату-Ярык.

— Ужасное название, страшные места! Зачем тебе это? Нужно жить дальше, нельзя возвращаться в прошлое, поверь мне…

— Это не прошлое. Это мое будущее. Ты забыла, что сказал дракон? Мать ждет меня.

— Андрей… Ты с ума сошел! Она умерла!

— Ты не понимаешь… Так нужно. Я должен вернуться, должен принять… наследство.

Мири смотрела на юношу полными слез глазами. Он либо сошел с ума, либо… у каждого свой путь и предназначение. Она прошла свой, и он был нелегок. Может быть, Андрей должен пройти дорогой, ведущей через перевал Кату-Ярык к бирюзовым горным озерам. Хорошо, что там будет Виктор, он присмотрит за братом.

— Знаешь, я тут думал о тоннелях, — сказал вдруг Анри.

— Да?

— Помнишь, ты говорила, что они ведут не туда, куда думаешь, а куда проложены? И еще я читал материалы из архивов «Мудрости Сиона». В компьютере Лилу много чего можно найти, — он куснул губы, но упорно продолжал: — Так вот, я думаю, что это правда.

— Что правда?

— Что в Золотой город можно попасть из любой точки. Главное — суметь найти ведущий туда тоннель. Нет, не так… Когда человек станет достойным этого пути, тоннель найдется.

— Я не понимаю, — грустно сказала Мири. — Я не хочу больше ничего искать. Я замуж хочу, Андрей!

— Так выходи замуж, — весело сказал названый братец. — Твой Эмиль сухарь еще тот, но он, кажется, хороший человек. А я буду иногда писать тебе, хорошо?

— Да, пиши почаще, ладно? И, Андрей…

— Да?

— Если ты позовешь, я приду и буду вместе с тобой искать чертов тоннель, или Золотой город, или что угодно. Мы же семья, помнишь?


Примечания

1

Савта — бабушка (ивр.).

2

Ярость богов. М.: Вече, 2011.

3

Питер Клас (1597–1661) — один из «малых голландцев». Специализировался на создании натюрмортов-завтраков.


home | my bookshelf | | Печать света |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу