Book: Гостиничный роман (сборник)



Гостиничный роман (сборник)

Алексей Комов, Василий Веденеев

Гостиничный роман

Гостиничный роман

/хроника одного расследования/

19 часов 40 минут

Надо же?! Можно подойти к окну и раскрыть его, не боясь, что в лицо ударят жаркий ветер и раскаленный песок. Можно выпить воды из–под крана, не пропуская ее через фильтр. А можно… Впрочем, все можно. Наконец–то дома, на Родине. Теперь можно вспоминать эти три года в Африке, в далеком городе далекой страны. Конечно, сейчас он обеспечен, но пусть первым бросит камень тот, кто докажет, что это дармовые деньги. Ему даже в кошмарах не снились огромные скорпионы под ногами, ядовитые змеи, хищные звери, похищающие людей с окраин городка, или заманчивая прохлада медлительной реки, воды которой буквально кишат паразитами.

Однако хватит… Ни с ним, ни с кем из домашних ничего не произошло. Малярия не в счет, там это как легкая форма простуды. Теперь все позади. Семья уже дома, а он дня на два задержится в Москве. Совсем неплохо.

А столица, пока его не было, переменилась. Похорошела. Он, как прошел таможенный досмотр, сел на такси, уложил два пузатых чемодана в багажник, проехался по улицам. Европа! Витрины, машины, а девушки, девушки какие!

Анатолий Яковлевич Киреев решил чемоданы не распаковывать. Все необходимое под рукой. Лучше погулять, подышать родным воздухом. Он с удовольствием принял душ, облачился в легкий, но достаточно строгий костюм и повертелся перед зеркалом. Хорош! Как ни посмотри, хорош. Деловой человек лет тридцати семи. В таком виде не стыдно показаться даже на ответственном приеме, не то что на улице.

В прекрасном расположении духа он закрыл дверь номера и пошел завоевывать столицу.

Уже на лестнице была слышна приятная музыка. Высокий мужской голос на итальянском языке страдал о потерянной любви. Мелодия Кирееву понравилась и он, подбрасывая в руке массивную деревянную грушу с ключом от номера, прошел мимо администратора и толкнул дверь с черным рисунком.

Бар оказался небольшим и достаточно уютным. Несколько столиков, легкий сумрак, разноцветная стойка с рядом высоких табуретов. Цвета выдержаны, свет подобран. «Растем», – подумал Киреев…

Посетителей было немного. Двое молодых людей что–то оживленно обсуждали за дальним столиком. У стойки спиной к Анатолию Яковлевичу сидела девушка, потягивая коктейль. Она, очевидно, почувствовав его взгляд, обернулась, откинув красивые светлые волосы, задумчиво посмотрела на Киреева и едва улыбнулась.

«А почему бы не выпить рюмку для настроения? Отметить, так сказать, приезд на родную землю?» – подумал Киреев и сел на табурет рядом с девушкой. Она озорно покосилась на него и опять улыбнулась. Хорошо так, по–доброму. Лицо у нее было милым и чуть строгим.

Незнакомка заглянула в свою пачку «Столичных», но та оказалась пустой. Какая неприятность! Киреев достал «Данхилл». Девушка кивком поблагодарила и ловко вытащила длинными ухоженными ногтями сигаретку. У Анатолия Яковлевича была уже наготове японская электронная зажигалка. А потом наступила пауза. Немой разговор закончился. За стойкой никто не появлялся. «Все по–старому», – грустно констатировал Киреев.

– Тут как, обслуживают или надо самому наливать? – громко пошутил Анатолий Яковлевич, надеясь, во–первых, что за стойкой после его слов кто–нибудь появится, а во–вторых, хоть завязать разговор с соседкой.

Эффект был неожиданным. Незнакомка с интересом посмотрела на него.

– Ой, – сказала она, рассмеявшись, – я думала, что вы иностранец…

Смех у нее был тоже приятным.

– Да нет, – кокетливо ответил Киреев, – я свой, доморощенный. Из дальних странствий, так сказать, возвратясь…

Она снова рассмеялась. Киреев тоже не выдержал и расхохотался. Дальше знакомство пошло само собой. Ее звали Лариса.

– Мне рюмку коньяку, – попросил Анатолий Яковлевич у появившейся хмурой барменши…

– В разлив крепкими спиртными напитками не торгуем, – отрезала она и небрежно положила перед ним листок папиросной бумаги с полурасплывшимися названиями коктейлей.

Заметив его растерянный взгляд, Лариса заметила:

– Новые времена – новые веяния. Хорошо, что хоть коктейли есть, – и потом лукаво подсказала: – возьмите «Солнце пустыни». Только очень надо попросить.

– Пустыня – это что–то очень близкое.

Киреев попросил: отдал несколько купюр, естественно, не требуя сдачи.

Коктейль оказался простым. В кристально прозрачной водке, окруженный мелкими пузырьками воздуха, плавал багровым солнцем сырой яичный желток…

Не пил Киреев давно. До поездки не слишком баловался. В жаре не до спиртного. И тут начинать сразу с водки, да еще без закуски…

Не без содрогания он сделал первый глоток. Но водка пошла на удивление хорошо. Вскоре он уже прислушивался к новым для себя ощущениям.

Лариса была просто обворожительна, а бар словно таял в серебристой дымке. Интересные истории, которые он рассказывал своей новой знакомой, так и теснились в голове. Он видел восхищенные глаза своей собеседницы, ее неподдельный интерес и ощущал себя настоящим мужчиной, который и дом играючи построит, и льва пустынного разорвет, попадись тот под руку. Кстати, о львах. Была такая история…

Правда, Анатолию Яковлевичу хватило благоразумия отказаться от второй порции «Солнца» и взять что–то полегче, что значилось в скромном меню.

В баре начал собираться народ. Стало шумно. Киреев задумался, может, Ларису пригласить в номер? И как это поделикатнее сделать? Кроме собственной супруги вот уже три года он никого не соблазнял. Но в данный момент такой опыт малопригоден.

Сомнения разрешились сами собой.

– Я думаю, Толик, нам с вами пора проветриться, – сказала Лариса, изящно соскакивая с табурета. Ноги у нее были длинными и стройными.

– А, может, лучше… – протянул Киреев, глядя на них.

– Толя, ну что вы?! Я обижусь. За кого вы меня принимаете?

Кирееву стало стыдно.

Вечер был на удивление хорош. Только две вещи омрачали чудесную прогулку. «Солнце пустыни», попав внутрь, разгоралось все жарче и жарче, и еще мешала деревянная груша с ключом, которую он забыл сдать портье. Киреев неловко вертел ее в руках. Заметив его мучения, Лариса предложила:

– Ну что вы страдаете? Положите ко мне в сумку, потом возьмете.

Анатолий Яковлевич для приличия поотказывался, но потом согласился.

Потянуло прохладой. Киреев заботливо накинул на плечи Ларисе свой пиджак, ненароком обняв ее. Они поцеловались. Потом еще раз. Он уже сто лет не целовался на улице. Вот так, вечером.

Они оказались в каком–то красивом микрорайоне.

– Подождите минуточку, – сказала тихо Лариса. – Здесь живет моя подруга. Видите, на третьем этаже свет горит? Она сейчас одна. Родители на даче. Я загляну на секундочку. Может, нас пригласят… на чашечку чая.

Она обворожительно улыбнулась. Анатолий Яковлевич был совсем не против чая в пустой квартире Ларисиной подруги.

Лариса скрылась в полутемном подъезде.

Киреев стоял и наслаждался мечтами о предстоящем чаепитии. Но минут через пятнадцать он начал волноваться. Что там случилось? Ждать уже не хотелось, и он сам решил найти квартиру, куда пошла его очаровательная подруга. Но в подъезде на дверях вместо привычных номеров квартир оказались вывески разных контор с труднопроизносимыми названиями. Судя по всему, за ними ни Ларисы, ни ее подруги быть не могло.

Спустившись вниз, ошарашенный Анатолий Яковлевич заметил еще одну маленькую лесенку, которая вывела его во двор, заставленный пустыми ящиками и мусорными бачками. За ними был выход на параллельную улицу. Киреев понял, что Лариса больше не придет…

Назад он шел пешком. Денег на такси не было. Голова раскалывалась. До гостиницы он добрался только под утро.

Портье поднял на него сонные глаза.

– Понимаете… – Кирееву было страшно неудобно, – я…

– В каком номере живете? – не дослушав, бесстрастно прервал портье.

– Вот… – Анатолий Яковлевич достал из брюк случайно оставшуюся карточку гостя.

Портье лениво повернул этажерку с пустыми гнездами.

– Берите…

Перед Киреевым была его родная деревянная ручка с ключом. «Неужто я ее сдал?» – удивился он, но тотчас вспомнил свои мучения. Забыв про усталость и головную боль, он бросился мимо лифта. По лестнице, пробежал по коридору и открыл дверь номера.

Лихорадочно обыскал все, даже заглянул в душевую. Чемоданов нигде не было…

5 часов 10 минут

Пока следователь и эксперт осматривали номер, колдуя с баночками и кисточками и фотографируя обстановку, Бойцов устроился с потерпевшим в креслах холла. Он внимательно слушал сбивчивый рассказ, короткими вопросами направляя его в нужное русло. Случай был достаточно тривиальным. Даже тот проходной подъезд, на языке мошенников «сквозняк», известен. Но огорчения от этого Шура не почувствовал. Он был профессионалом, и запутанных и сложных дел не любил.

– Что будет теперь? – уныло спросил Киреев, разглядывая ногти на руке.

– Работать будем… – пожал плечами Бойцов. – Искать…

– И найдете? У меня ведь в пиджаке деньги были, билет на самолет, документы… Улетать завтра надо.

– Ну, если надо, значит, улетите, – невозмутимо пообещал Шура.

– Это как? – вспылил Киреев. – Без денег, вещей? В одной рубашке? Как я Саше покажусь?

– Дела семейные – это сфера личных интересов. Ваших личных, – спокойно уточнил Щура. – Как и что вы будете говорить супруге, нас не касается. А вот сколько у вас денег было, мне очень интересно.

– Много, – вздохнул Киреев. – И чеки были. Знаете, в «Березку»?

Бойцов кивнул. Своих чеков, правда, у него не было, но чужие время от времени искать приходилось.

– Не вспомните точно, во сколько вы вернулись в гостиницу?

– Около четырех утра. Удивительно, но ключ был у портье. Я его взял и поднялся в номер… Ну, а как в себя пришел – вам позвонил.

– Ясно…

Бойцов встал, сунул в рот «беломорину» из мятой пачки и пошел в номер. Примостившись у полированного стола, следователь писал протокол осмотра. Саша искренне пожалел его – теперь ему писать и писать…

Эксперт взглянул на вошедшего Шуру и виновато отвел глаза.

– Совсем ничего? – спросил Саша.

– Почти… В перчатках, наверное… Только тут вот, – он показал на пол, – небольшой следочек от половой краски. Свеженькая. На подметке, видно, принес. Да еще на подоконнике царапинка и ниточка. Может, перчатки нитяные?

– Может… – Саша открыл окно и выглянул. – Так, так… Вы тут давайте… Я пока прогуляюсь.

Выйдя из гостиницы, он наконец–то раскурил свою папиросу. Прохожих еще не было – слишком рано. Тишина, утренний покой.

Бойцов завернул за угол, нашел окна номера и стал внимательно осматривать газон под ними. Вскоре около лужицы нашелся след модного мужского ботинка, примерно 42–го размера. Газон был мягким после вчерашнего полива, и травка редкая. След отпечатался хорошо. Рядом еще один. Женской туфельки на шпильке.

Удовлетворенно улыбнувшись, Шура воткнул рядом со следами веточку. А что, он сейчас, пожалуй, похож на знаменитых детективов, может, для полного сходства еще лупу купить? Шура снова усмехнулся и направился к поломанному кусту. Под ним явно были видны вмятины, оставшиеся от падения тяжелых предметов.

Вернувшись в гостиницу, он послал сержанта доложить следователю о следах на газоне. Еще работы ему прибавилось…



5 часов 40 минут

Кто–то считает для работника уголовного розыска самым главным умение логически мыслить, кто–то – стальные мышцы. Что ж, и это необходимо. Но не менее важно уметь говорить. То есть не просто говорить, а разговаривать. Со свидетелями, пострадавшими, подозреваемыми. Так, чтобы люди рассказывали то, что порой и от родных утаивают. Не так это просто, «разговорить» людей. Порой после таких «разговоров» Шура чувствовал себя совершенно измотанным.

Сейчас, в конце дежурных суток, и вовсе сил не было. Тем более он все время помнил еще об одном важном деле. И все же…

– Капитан Бойцов, – представился он пожилому портье. Тот едва склонил голову и, кося глазами, заглянул в удостоверение.

– Слушаю вас?..

– Вы ночью выдавали ключ от 365–го?

– Извините, не помню.

– Около четырех утра. Ваш постоялец еще в одной рубашке пришел.

– А–а–а. Как же, как же, этого помню. Которого обокрали? – портье понизил голос, склонившись через стойку.

– Тот самый, – в тон ему ответил Бойцов, подчеркивая, что дело действительно почти тайное. – Так вы ключик выдавали?

– Я… Но у него была «визитка» – карточка наша. Ходят–то у нас как попало. А уж когда иностранцы останавливаются, те и вовсе…

– О загнивающем Западе – позже. Вспомните, кто сдал ключ?

– Не знаю…

– Как это? Давали вы. А принимал кто?

– Видите ли… Возраст… – портье замялся, – я пенсионер. Подрабатываю. Ночью–то тяжко все время сидеть. А о больших заездах известно заранее. Вот и прихватишь, бывает, час–другой.

– Ясно… Но кто–то же сидел здесь?

– Как же. Горничная, Короткова Екатерина Ивановна. Она у нас передовик, на Доске Почета…

– Она здесь?

– Да. Мы всегда вместе уходим.

– Это ваша жена?

Портье смущенно откашлялся.

– Я, видите ли, вдовец. Одному, знаете ли, трудно жить…

Короткова, пухлая моложавая женщина, сдавшего ключ помнила.

– А он аккурат один и сдавал, пока я сидела, – по–домашнему сложив руки на животе, рассказывала она Бойцову, – молодой такой, обходительный.

– С чемоданами?

– Да нет. С чемоданами я бы так не выпустила. Надо же номер принять. Правда, поинтересовалась я, куда ж, мол, ночью–то?

– Так, так, а он что?

– Отшутился. Говорит, к начальству вызывают. И подмигнул. Ясно, к какому–такому начальству по ночам ездят. И ушел. Все.

– Спасибо, Екатерина Ивановна. Если понадобится, узнаете его?

– А чего не узнать? Узнаю, если надо. Неужто это он все покрал? И не подумаешь, вежливый такой, культурный…

Бойцов снова вышел на улицу. Громко фыркая, мимо него промчался автобус. Показались первые пешеходы, спешащие на работу. День начинался. А с момента преступления прошло уже полсуток. Кто ж все это завертел?

Девица сыграла свою партию как по нотам. Только вот кто эти ноты написал? Версия об участии работников гостиницы, пожалуй, отпадает. Судя по всему, если это и была заранее приготовленная ловушка, то не на конкретное лицо, а так, кто попадется. Лишь бы богатеньким был, Буратинка. А страна дураков его уже ждала. И проводник хороший.

Впрочем, это лирика. А что же делать дальше? Здесь Бойцову никто ответить не мог. У каждого из их группы свои обязанности. Следователь оформит все бумаги, допросит пострадавшего, свидетелей. Эксперты все проверят. А он, капитан Бойцов, должен найти и задержать преступника.

Что ж, пора искать женщину! Ту самую, коварную Ларису. Может, в баре она частый посетитель? Надо проверить.

О чеках он уже предупредил. В «Березках» усилят контроль. Маловероятно, что может повезти, но вдруг… И о машине тоже. Таксист мог запомнить поздних пассажиров с чемоданами. Но этим займутся другие. Ему сейчас надо идти по главному следу.

6 часов 56 минут

Дверь долго не открывали. Бойцов было подумал, что никого нет, но тут замок щелкнул, загремела цепочка.

– Милиция? Так рано? Что случилось? – женщина с поблекшим лицом испуганно смотрела на удостоверение. Не дожидаясь ответа, она приоткрыла дверь, сняла цепочку, впустила раннего гостя. Отступила, прислонясь к косяку, придерживая одной рукой у шеи воротник халата, а другой попыталась пригладить растрепавшиеся со сна волосы. Глаза ее были настороженными.

– Что вам надо? – еще раз спросила она негромко.

– Поговорить, – коротко ответил Шура. – Извините, что так рано. Но дело не терпит отлагательств.

Женщина испытующе взглянула на этого большого милиционера, действительно помощь нужна, или просто прием такой у них?

– Пойдемте на кухню, – предложила она. – Только, пожалуйста, тише. Мои еще спят.

Через несколько минут она успокоилась и давала толковые ответы.

– Нет, не знаю я ее. То есть, видела несколько раз… Броская такая. А кто она, не интересовалась. Некоторые из таких девиц с барменшами знакомятся, считают нелишним. А эта нет, сама по себе.

– Вчера она долго перед тем, как с мужчиной уйти, сидела?

– Часа два. Да, два. Я как раз пошла в подсобку перекусить, народу почти не было. Тут она и села за стойку.

– Откуда вы знаете, что именно когда вы только отошли? Не за минуту же вы поели, а, Надежда Васильевна?

– Да я только собралась пожевать, слышу – разговор. Выглянула. Два парня рядом с ней, южно–кавказского типа. Раз посетители появились, я вышла. А она только села. В сумочке копалась и устраивалась поудобнее. Ну, сразу видно, только–только появилась. Она «шампань» себе заказала. А ребята ей – чего, дескать, такой дешевый пьете? Хотите, самое лучшее для вас закажем? Ну, тут она им и выдала… Их как корова слизала. Простоватые ребята. Когда я снова вышла – тут уже этот, импортный был. С ним–то она голубицей ворковала.

– Может, они раньше были знакомы?

– Да нет. Я сразу различаю, кто на какой стадии знакомства.

– Что они пили, не помните?

– Начали с крепкого. Точнее, он начал. Девица слабенькое пила и орешки заказывала. Ну, понемножку, понемножку, а на тридцать два рубля насидели… Бумажник у него хорош. Из крокодиловой кожи.

– …Из крокодила, значит… – задумчиво повторил Бойцов. – Это хорошо, что из крокодила… Выходить–то они куда–нибудь выходили?

– Как же, – усмехнулась Надежда Васильевна. – Столько всего выпить и не выходить? Не вытерпишь. И она бегала, и он.

«Вот здесь–то, – подумал Бойцов, – она и позвонила из автомата в вестибюле. Потом, когда они гуляли под луной, она уже от «миленка» своего ни на шаг не отходила.

– Может, кто из ваших постоянных клиентов ее знает?

– Вряд ли… Не с постоянными она приходила знакомиться. Завсегдатаи мои кто? Чаще всего студенты, кто в гостиничный бар со спиртным сумеет «просочиться». Ей же наверняка с иностранцами хотелось познакомиться. Она и того сначала за фирмача приняла. Где искала, дура. У нас ведь только тур–класс останавливается. Они сами каждую копейку считают и в магазинах всякую ерунду, которая у них дорого стоит, скупают. Так что, вряд ли… – Надежда Васильевна задумалась. – Какой там… Господи! Сама я, старая дура, все спросони забыла! У меня с этой куклой свой счет. На прошлой неделе парень к ней подходил. Настырный такой. Ну, она телефон свой дала.

– Откуда вы знаете?

– Так он, паразит, бумаги не нашел – на стойке нацарапал! Я его потом умаялась затирать.

– Затерли? – быстро спросил Шура.

– Да вроде незаметно. А так… Не помню уже.

– Поехали. – Шура поднялся.

8 часов 12 минут

Нина Титаренко, владелица телефона, впустила Бойцова сразу и безо всяких расспросов. Просто открыла дверь и, уже убегая на кухню, бросила без всяких пауз:

– Вы звонили, проходите, я быстро.

Шура протиснулся в узкую переднюю, раздумывая, с чего бы начать разговор. Нина снова неожиданно возникла перед ним в дверях, прихлебывая из чашки.

– Кофе хотите? – она уже говорила медленно, откровенно рассматривая Бойцова.

– Спасибо, нет, – соврал Шура. Кофе бы сейчас не помешал. Но он почему–то чувствовал себя неуютно под ее взглядами.

– Вот и хорошо, – Нина метнулась в комнату, на ходу поставив чашку на подзеркальник. – Простите, я ужасно тороплюсь. Некогда. Новые веянья… Начальник намекнул, что больше не будет закрывать глаза на опоздания. А как у вас?

Шура повернул голову, чтобы ответить, и замер. Многочисленные зеркала отражали практически все, что происходило в комнате. У Нины была хорошая фигура…

Ответ как–то выпал из памяти. Бойцов, от греха подальше, отвернулся и стал рассматривать выключатели. Нина, похоже, не слишком обращала внимание, отвечают ей или нет.

– Я по поводу вашей подруги, Ларисы, – уставившись на стену, не совсем уверенно начал он.

– Лариса? – быстро переспросила Нина. – Что–то не припомню… Это какая?

– Приятная такая, блондинка. Мы в баре познакомились…

– Ну и?..

– Да она просила кое–что… А телефон ее я неправильно записал, или он не работает. Хорошо, что ваш оказался… Случайно.

– Вот как? – Нина появилась в дверях, раскрывая губную помаду. Строгий костюмчик ей удивительно шел. – Извините, ради бога.

Она протиснулась мимо Шуры, который попытался, насколько это возможно, вжаться в стену, подошла к зеркалу. Крася губы, протянула:

– Как вы обворожительно велики и неуклюжи…

Шура не знал, что ответить. Мужчина он действительно был заметный. В кругу друзей его иногда ласково звали «Центнер». Но это дружеское прозвище было неточным. Несмотря на регулярные занятия спортом, вес у Бойцова давно перевалил за сто. Жена периодически переводила его на яблочно–кефирную диету – шкалы весов в медицинских кабинетах едва хватало, когда его взвешивали. Хотя толстым он не был. Так, в меру упитанный, двухметровый и симпатичный.

Через зеркало Нина еще раз внимательно посмотрела на него.

– А как вас, собственно, зовут? Мне вы почему–то не представились.

Шура смутился.

– Александр Алексеевич…

– Так вот, Саша, я ужасно не люблю отчеств, это старит, не правда ли?.. Вы меня, надеюсь, простите. Так вот, Саша…

Бойцов насторожился.

– …А как вы меня нашли? Это интригует.

– Один парень там ее знает, – бодро начал Шура…

– Ой, не надо, не надо… Не хотите, и ладно. Парень… Скажите прямо – она вместо своего дала вам мой телефон. Это в ее стиле. Из–за этого мы и расстались. Кстати, учтите, она не натуральная блондинка… Пошли, мне пора… – Нина распахнула дверь и достала из сумочки ключи.

У подъезда она с удивлением посмотрела на светлую «Волгу», к которой подошел Шура.

– Вы даже на машине? И с шофером? Какой гость… Вы мне нравитесь, Саша. Подвезете?.. Это очень мило с вашей стороны…

– Так где мне ее найти? – Бойцов грузно сел рядом с Ниной на заднее сиденье…

– Вы все о том же? Дома, где же еще, – усмехнулась Нина. – Мне к метро «Новокузнецкая», пожалуйста, а там я пешком… Наш шеф ревнив, а я не хочу его раздражать…

– И где ее дом… – с упрямством тянул свое Шура.

– Господи, и почему мужчин всегда интересуют такие пустышки? Если уж она вам так необходима – пожалуйста! Мы как раз едем в ту сторону… На Пятницкой живет… А что вы от нее хотите?

– Хочу предложить ей путевку…

– Ой, прелесть какая… Нет бы мне кто предложил. И куда, если не секрет? Ай, какой фасон, – Нина обернулась, чтобы посмотреть на какую–то модницу.

– В солнечное Коми, – плоско пошутил Шура.

Но Нина, кажется, не расслышала адреса…

– Да? – переспросила она, снова усаживаясь поудобнее. – А где это? Далеко? Новый курорт? Что–то я не слышала. А как там с питанием?

– Далеко… – буркнул Шура… – А питание гарантировано.

– Вот ее дом. Квартира 20… – показала в окно Нина. – Остановите здесь. Я выйду… А то наш лысый дурачок увидит. Представляете, он видит меня в машине с таким грандиозным мужчиной! Он у нас считает, что подвезти женщину на машине – высший подарок для нее… Время от времени на своих стареньких «Жигулях» кого–нибудь осчастливливает. «Кумир машинисток»… – фыркнула Нина. – Саша, вы мне очень понравились… Телефон есть, звоните.

– Непременно… – туманно пообещал Шура. – А что я услышу?

– Будет видно, когда позвоните… Спасибо…

Она хлопнула дверцей и легко застучала каблучками по асфальту.

– Ишь, коза… – прищурился ей вслед пожилой водитель.

– Разворачивай… – почему–то зло скомандовал Шура, – поедем на Пятницкую…

9 часов 14 минут

– …Какой вы бестолковый, – Лариса отчетливо выговаривала каждое слово, словно объясняясь с малым ребенком. – Битый час толкую, что нигде не была и никакого Киреева не знаю. У меня таких знакомых нет.

Она откинулась на спинку дивана и с независимым видом закурила сигарету, искоса бросая взгляды на Шуру.

Бойцов, сидя на хрупком стульчике, в который раз со скукой оглядывал комнату Ларисы. Обычная обстановка квартиры одинокой женщины, следящей за собой. Большое трюмо у окна. На подзеркальнике куча баночек и красивых флакончиков. Но больше всего его интересовал шкаф. Точнее, маленький кусочек серого материала, который впопыхах защемили дверцей. Очень похоже на ткань, из которой сшиты брюки Киреева. Эх, сюда бы прокурора с подписанным ордером на обыск. Очень любопытно узнать, что же это такое?

Шура «оторвался» от шкафа и тут же словно укололся о настороженно–враждебный взгляд хозяйки…

– Вы еще ответите за ваши наглые действия, – не выдержала она затянувшегося молчания. – По закону.

– И что же я нарушил? – с интересом спросил Шура.

– Вы… – Лариса на секунду растерялась. – Вы ворвались в мою квартиру. Свидетелей я найду.

– Отлично. Приятно иметь дело с грамотным человеком. То, что «ворвался» я без шума и применения насилия, более того, с вашего добровольного согласия, понятно, значения не имеет. Кому будете жаловаться? Сразу туда? – Шура выразительно посмотрел вверх.

– Не обольщайтесь, министру не до вас. Есть дела и поважнее. Тем более с такими подчиненными ему и так нелегко работать. Будет он со всякой капитанской мелочью возиться. С вас и полковника довольно, из управления…

Шура был невозмутим.

– Тактически зрело, – серьезно похвалил он. – Министр действительно будет вам очень благодарен за то, что вы его в покое оставите. А может, мы и сами как–нибудь разберемся?.. Так что, вы сначала жалобу напишете или скажете, где вещички?

– Вы удивительный нахал! – закричала Лариса со слезами в голосе. – И говорите всякие несуразности. Уходите, я не хочу вас видеть.

– Хватит! – глухо и грозно сказал он и тяжело опустил свою ладонь на стол. Лариса вздрогнула и выронила сигарету. – Хватит! Не хотите по–человечески – поехали, собирайтесь! Вы, гражданка Грачева, задержаны по подозрению в совершении кражи у гражданина.

– Я никуда не поеду! – испуганно сказала Лариса.

– Сигарету поднимите, а то так и пожар устроить недолго.

Лариса машинально наклонилась и подняла дымящийся окурок.

– Вы еще ответите… – произнесла она растерянно.

– Отвечу, – резко сказал Бойцов. – А вот что вы отвечать будете? Барменша вас опознает, потерпевший, тот на всю жизнь вас в памяти оставил. Так что, зря вы это…

Лариса вздрогнула. Сигарета обожгла ей пальцы. Она с ненавистью посмотрела на свою руку, сильно вдавила окурок в пепельницу… Та соскользнула на пол. Весь мусор рассыпался по паркету и ковру. Лариса было наклонилась, чтобы поднять, прибраться, но вдруг разрыдалась.

– Да, да, да!!! – кричала она, глотая слезы. – Да! Была я в баре! И с дураком этим познакомилась. Была! И что? Ну что? Я одна! Нет у меня никого! Нет! Что хочу, то и делаю. Я работаю, живу на свои. Одна. Мы не во Франции, у нас нет полиции нравов. Что вы меня изводите…

Шура ничего не ответил. Он подождал, пока Лариса успокоится, и только потом продолжил разговор.

– Ну познакомились, так познакомились. Это ваше дело, не спорю. Меня больше интересует, как вы расстались.

– Нормально расстались… – Лариса, все еще судорожно всхлипывая, достала новую сигарету.

– М–да, – Бойцов положил на колени тяжелые кулаки. – Не клеится наша беседа. Боюсь, что потом ничем не смогу вам помочь. Жаль… Жаль, действительно было жаль, что вот такая красивая, неглупая женщина сама себя загоняет в тупик. Что–то с ней будет, когда она вернется из дальних краев?

– Я и не нуждаюсь, – Лариса снова взяла себя в руки. Она еще надеялась, что все обойдется, кончится само собой. – А раз разговор не клеится, так и нечего его продолжать. Давайте простимся по–хорошему.

– Может, вы и правы, – неожиданно для Ларисы согласился Бойцов. – Только еще один вопрос. Ладно? Не по теме… Кто из ваших знакомых на днях полы красил? – Шура внимательно следил за ее реакцией…

Губы у Ларисы дрогнули. Едва заметно, но дрогнули. Она хотела ответить сразу, но не знала что. Отвернувшись, выдавила:

– Не знаю.

– Знаете. А чтоб не терять времени даром, я сам вам схемку набросаю, что как было… Звонок из вестибюля своему дружку. Он подъезд присоветовал. Потом – прогулка под луной. И уход по–английски. Затем – еще проще. Вещички из номера – через окно. За углом такси. Чемоданы приятель прихватил, – Бойцов встал и подошел к шкафу. – Единственно не знаю, пиджачок вы забыли отдать или жалко стало? Наверно, второе. Вот он у вас и висит здесь одиноко среди женских вещей. – Шура тронул толстым пальцем кусочек прищемленной ткани.



Нервы у Ларисы сдали.

– Нет! – завизжала она, кидаясь к шкафу. – Не смей! Не открывай! Не открывай!

– Открывать? – Шура удивился. – Как можно? У меня же нет ордера на обыск. Я законы не нарушаю.

Он улыбнулся. И тут она поняла, что проиграла окончательно. Лариса отступила на несколько шагов и тихо опустилась на низенький столик.

– Ну–ну… – сказал Шура примирительно, – успокойтесь. У вас не все еще потеряно. Жизнь не кончается. Вещи–то где?

– Он, он меня заставил! – Лариса говорила, не отрывая взгляда от одной точки. – Он… У Павла все.

– Но пиджак здесь, я не ошибся?

Лариса кивнула.

– Тогда где бумажник? Пухлый такой, из крокодила! Там, между прочим, кроме чеков и документов билет на самолет.

– Все в подзеркальнике…

10 часов 42 минуты

Два сержанта, которых Шура прихватил в соседнем отделении, настороженно смотрели, как опер из МУРа раз в двадцатый нажимает кнопку звонка.

Ларису била нервная дрожь и мучила икота.

Из–за двери не доносилось ни звука. Только сильно и противно тянуло лаком и свежей краской.

– Вы ему сюда звонили? – Бойцов повернулся к Ларисе.

– Сюда… Он как раз покрывал лаком пол в комнате, сам говорил.

– Молодец… Хозяйственный. Он один живет?

– С теткой. Но сейчас ее нет. К родственникам, в Калугу, уехала.

– Уехала… А где же племянник?

– Не знаю, – удивленно пожала плечами Лариса.

– Как не знаете? Вы же вместе из гостиницы уезжали.

– Я там больше не была. Отдала ему ключ, и все… Правда–правда…

– Интересно, откуда же тогда там появился женский след на шпилечке?

– Шпилечка? – мгновенно преобразилась Лариса, Глаза ее зло сощурились, растерянность прошла. – А кто вещи таскал, тому тоже срок положен?

– Суд может вынести и такое решение, – с интересом наблюдая за ней, предположил Шура.

– Тогда поехали. И этих своих прихвати, – она кивнула на сержантов. – Все, подруженька дорогая, и ты поплатишься, будешь знать, как мужиков уводить, – Лариса бормотала, забыв обо всем. Шура едва поспевал за ней, пока они шли к машине.

– …И он гад! – продолжала Лариса… – Клялся, что с ней все. Ну, Анька…

– Он, кстати, ножичек там или еще чего носить не любит? – поинтересовался Шура, как бы между прочим.

– Не знаю, – ответила Лариса. – Я вам покажу. Остальное – ваше дело.

11 часов 17 минут

– …Пожалуйста, – пробормотала растерянная девица, и Бойцов вошел первым, отстранив хозяйку. За ним сержанты, Лариса осталась на лестничной площадке, со злорадством глядя на ошеломленную соперницу.

Закусывавший на кухне мужчина в наброшенной на плечи вельветовой рубашке, увидев Шуру и его спутников, поперхнулся.

– Гражданин Шведов?

– Я… Это недоразумение… Я вам все объясню, – не сводя глаз с Бойцова, он поднялся со стула, вытер ладони о джинсы. Их разделял кухонный стол.

Шведов вдруг отскочил назад, к двери на лоджию, там резко рванул люк пожарной лестницы.

Когда Шура, удивительно легко перепрыгнув стол, выскочил на лоджию, из люка уже высовывалась только рука. Шведов хотел захлопнуть крышку. Бойцов успел подставить ногу и вцепился в кисть. Рука дернулась. Бойцов сжал сильнее. Внизу завыли, и в отверстии люка показалось перекошенное от боли лицо.

– Ой… Инспектор… Больно же… Отпусти…

12 часов 20 минут

Послышались шаги.

Бойцов быстро оглянулся. Киреев радостно улыбался.

– Александр Алексеевич, вы уж того, простите великодушно. Я тогда был несколько резок. Утром.

– Бывает. А за извинение спасибо. Не часто услышишь. Многие почему–то думают, что работник МВД к грубости в свой адрес невосприимчив и несправедливые упреки на него не действуют.

– Как можно, Александр Алексеевич. Я вам так обязан. Может, если не возражаете, сходим, отметим ваш успех? На Западе все вечерние газеты уже пестрели бы заголовками о блестящем сыщике. Серьезно, серьезно. Пойдемте, я знаю хороший ресторан. Там вполне приличная публика, а женщины, говорят…

Шура усмехнулся. Этого человека, кажется, ничего не исправит.

Добрый вечер

Глава I

1

У Вячеслава Ионовича Силаева, полнеющего, но все еще элегантного мужчины лет пятидесяти, известного в узком кругу деловых партнеров под именем «Славки–Декапота» или просто «Декапота», было отвратительное настроение. И раньше случалось – накатит вдруг – и ничто уже не радует. Даже самому себе перестаешь нравиться. Но обычно хандра быстро проходила. Час, другой – и нет следов. А здесь – напасть какая–то. Второй вечер к ряду крутит, и крутит.

Повод для этого появился вчера, в семнадцать двадцать пять. Именно в это время к нему пришел участковый, капитан Худокормов.

С капитаном они были земляками. И привелось же встретиться через такую пропасть лет в Москве. Жизнь – смешная штука… Оба родились в орловском селе Петровки, а теперь и тот и другой имеют отношение к московской Петровке. Капитан – по долгу службы, а Вячеслав Ионович – как потенциальный клиент.

Именно поэтому Худокормов и появился. Он и раньше заходил, душеспасительные беседы вел. Дескать, плохо живешь. В смысле, не на зарплату.

Конкретных претензий участковый не имел. Но и в помощь многочисленной родни, которая бескорыстно вот уже столько лет помогала Вячеславу Ионовичу приобретать мебель, ковры, стереосистемы – тоже не очень верил. Впрочем, из уважения к общим детским воспоминаниям, пока формального довода не было, своим подозрениям Худокормов официального хода не давал.

И вчера вроде с денег начал, а потом так ведь дело повернул, так задел, что ноет внутри и ноет. О пустоте говорил, об одиночестве. Банально вроде, в зубах навязло. А когда к тебе относится – совсем иначе воспринимаешь. Самое страшное – участковый, который по большому счету красивой, шикарной жизни–то и не видел, за своими ежедневными заботами о спасении заблудших душ алкоголиков и одичавших уличных подростков, искренне пожалел его. Его, Силаева!

Вспомнив это, Вячеслав Ионович шумно запыхтел, отдуваясь. Когда–то за эту привычку пыхтеть один образованный дружок и приклеил ему кличку «Декапот», старинный паровоз, значит. С годами от привычки почти удалось избавиться. Но стоит поволноваться, как теряешь контроль и…

Вячеслав Ионович прошелся по квартире, потом решительно подошел к бару, выпил рюмку коньяка, пожевал ломтик лимона, посыпанного солью, но успокоения в привычно милой процедуре не нашел. Все еще шло.

Тогда он уселся в кресло и включил недавно приобретенный цветной телевизор фирмы «Филипс» со стереозвучанием и дистанционным управлением. Телеэкран, вещал о проблемах силосования грубых кормов. По другой программе шла передача о сложной плавке. К выплавке стали Вячеслав Ионович не имел отношения, а проблемы силосования его не интересовали. Он нажал на кнопочку, и экран погас. Тишина снова стала хозяйкой в квартире.

Со всех сторон его окружали дорогие вещи, которые он, собирая годами, тщательно отсеивал. Они всегда доставляли ему удовольствия, вселяя в душу умиротворение и спокойствие. Всегда, но не сейчас.

Ах, Худокормов! И чего тебя вчера принесло с душеспасительными разговорами? Все у него, у Силаева, нормально! Все! Чего пристаете?.. Работа – великолепная. Много лет назад выбрал и не расстается. Он контролер в автобусах.

Правда, на маршруты выходит редко – пассажиры, за малым исключением, народ сознательней, дают нормальную выручку. А чтоб начальство было довольно, он постоянно вносит необходимую сумму штрафов из своих внутренних запасов, Чуть больше средней выручки по конторе, но не настолько, чтоб к нему присылали коллег для обмена опытом. Может, кто и мог осудить за то, что здоровый мужик занимается столь «сложным» делом, дескать, есть и другие места для приложения сил. Но Вячеслав Ионович был убежден, что именно на этом месте он приносит самую большую пользу. И в первую очередь – себе.

Еще в институте, после практике на заводе, он решил на производство или в науку не идти.

Его талант чуть не раскрылся в госторговле, куда Силаев бросился, кое–как защитив диплом и отвертевшись от романтического распределения на новостройки Восточной Сибири. Дела коммерческие ему нравились. Он придумывал новые формы обслуживания покупателей, разные приспособления для облегчения труда торговых работников. Начальство рвение дипломированного продавца оценило. За три года Вячеслав Ионович стал заместителем директора теле–радио–магазина.

Но на этой престижной должности он пробыл недолго. Ушел по собственному желанию. По собственному: не по формулировке, а по существу. Просто, как человек неглупый, Вячеслав Ионович понял, что его новшества, рано или поздно, может реально оценить не только начальство. А отправляться в места не столь отдаленные, ему совсем не хотелось.

О средствах на жизнь не беспокоился. Помимо формально, отраженного в трудовой книжке рода занятий, было у него «настоящее дело». Силаев одним из первых понял, что «стиляги», при их всеобщем осуждении, имеют и свои, пусть небольшие, но весьма, сильные козыри, против которых отечественная легкая промышленность пока не могла ничего противопоставить.

Постепенно у Славки–Декапота появились каналы снабжения иностранными шмотками и постоянная клиентура. Кроме того, у него была голова на плечах, которая не давала зарываться. Обычно он брал чуть меньше, чем его коллеги по ремеслу. Над ним сначала смеялись и подшучивали. Но проходило время. Все те, с кем начинал «Декапот», уже примерили, некоторые и не по одному разу, телогрейки и ватные штаны. А он – ничего, чистенький. Сейчас уже патриарх среди молодой поросли. Ох, и хищнички выросли. Даже ему порой не по себе становится. На днях поехал с тремя в загородный ресторан. Ну, ни в какие ворота их поведение да влезало. Швырялись деньгами, закупили на всю ночь ансамбль, притащили кучу девиц. Нет, он не ханжа, но зачем устраивать такое в кабаке? Какое–никакое, а все же учреждение.

Увы, эти мальчики пока только научились делать деньги, но не тратить их. Для этого нужен интеллект…

К концу того сумасшедшего вечера, уже солидно «набравшись» Силаев, взглянув на крепкие спортивные фигуры своих молодых приятелей, почему–то подумал, что им будет нетрудно на лесоповале. Ну да, Бог с ними! Пусть гуляют, свое ж садят, свое. Но – без него! У Вячеслава Ионовича другие проблемы.

Угадал Худокормов, куда его ударить, за что поддеть. Все, говорит, y тебя есть, А счастья не нажил. Потому что счастье обманом не наживешь. Воли кто и привязывается к тебе, то не из–за того, что та такой хороший, а потому что вещей иного. Людей, говорит, у тебя мало знакомых – деляги одни…

Дурак ты, Худокормов! Чтобы Силаев бессребреником стал? Да он такого кошмара и представить себе не может. Только вот одиночество… Кто этого участкового за язык тянул? Ну, не везет в личной жизни Славке–Декапоту. Три жены было. И все три ушли. Ушли странно – постоянно возвращаясь, Не потому что соскучились, а так – с разными требованиями по разделу имущества, слезами, денег… Хуже, когда приходят две сразу. Свары начинаются, крик, А в начале недели собрались все три. Сговорились, что ли? Вячеслав Ионович слушал их ругань и чувствовал, как падает настроение и поднимается давление. Сам он, во всех их спорах, был предметом второстепенным, ненужным, даже лишним, с которым им, однако, приходилось мириться в силу обстоятельств, как с залежалым товаром в наборе дефицитных вещей. Еще тогда к нему заползли первые сомнения. Но он думал, что этого никто не заметит. А Худокормов заметил! Да еще по полочкам разложил. Противно чувствовать вокруг себя пустоту, когда уже стукнуло пятьдесят, и впереди осталось много меньше, чем прошло. Когда ясно, что уже поздно…

Вячеслав Ионович снова достал из бара рюмочку и бутылку, потом передумал, взял стакан, выполнил его почти до верхней кромки и залпом выпил.

Устроившись в кресле, с ненавистью взглянул на молчавший телефон. «Черт побери, позвонил бы хоть кто–нибудь», – поддал он с мрачной надеждой. И телефон зазвонил…

2

«Надо же, – удавился Вячеслав Ионович, снимая трубку, – кто он это?»

– Алло? – сказал он мягко и настороженно.

– Вячеслав? – говорила женщина, судя по голосу, достаточно молодая и знающая себе цену.

«Вячеслав» прозвучало у нее с многообещающими интимными нотками.

– Да… М–м–м… Это я… – Вячеслав Ионович непроизвольно подтянул: свой животик, как это всегда делал при знакомстве с хорошенькими женщинами.

– Вы меня не узнаете?

– Ну, почему же… – Протянул он. Голос действительно был совершенно незнакомым. Но признаваться в этом не хотелось. – Может, просто не сразу вспомнишь? Вы понимаете, телефон искажает.

Женщина на том конце провода сдержанно рассмеялась.

– Это Елена… Помните, в загородном ресторане?

Силаев вспомнил. Среда всей молодой компании, с которой он гулял недавно, она была, пожалуй, единственно приятной ему женщиной, в разумно строгом платье. Кажется, ее звали Лена. И, кажется, он ей дал телефон. А, может, не ей?

– Ну что Вы, Леночка, как можно забыть. Конечно, помню. Вы меня обижаете.

– Я не хотела… Но всех не запомнишь. Так много дел, знакомых. Наоборот. Сегодня вы первая, кто мне звонит. Разумеется, не считая всяких суетных звонков.

– Значит, вы скучаете?

– М–м–м… Ну, в некотором роде… А вы?

«Все же, кажется, это та самая Лена», – подумал Вячеслав Ионович.

– Я девушка серьезная, а это отпугивает современных мужчин. – Молодых мужчин, Леночка, мо–ло–дых! А мы люди другого воспитания. Женщина – это чудо и к нему надо относиться с трепетом. «Ну и чушь я несу, – в душе усмехнулся Силаев, – во вроде, ничего».

– … Знаете, что? Приезжайте ко мне. Что мы с вами болтаем по телефону, этому злому гению, разъединяющему людей? Давайте лучше по–старинному, за чашечкой чая посидим.

– Как к вам ехать?

Чудо–женщина. Не стала ломаться и кривляться. Правда, Вячеслава Ионович беспокоило, что одна из жен грозилась сегодня нагрянуть. Какая точно – он не помнит, да принципиального значения это не имело. Все одно – много шума. А, черт о ним! Может он иметь личную жизнь? В конце концов – они разведены. По закону. Какая бы ни появилась – не пустит и всё…

3

Лена была у него минут через сорок. Он не ошибся – та самая, из загородного ресторана.

Он помог ей снять пальто.

В комнату она вошла не сразу. Сначала осмотрелась и с восхищением сказала:

– У вас, Вячеслав, не просто хорошо. У вас замечательно! Все так красиво…

Силаеву эта оценка польстила. Плохое настроение уже почти улетучилось. Леночка – добрый ангел, посланный ему в утешение…

– Сейчас будет прекрасная музыка!

Вячеслав Ионович поставил кассету с записью из «Порги и Бесс». Исподволь он рассматривал гостью. Здесь, в его квартире, она показалась ему еще лучше, чем в ресторане, в чаду сигаретного дыма, среди пар, дергающихся под громкие звуки электронных инструментов. Высокая, стройная, со светлыми волосами, мягко спадавшими на плечи. На вид – лет двадцать пять. Впрочем, это не важно. Когда женщина кажется тебе красивой, вопрос о возрасте просто не встает.

Они сели за столик. Вячеслав Ионович накрыл его заранее. Финские шоколадные конфеты, апельсины из Марокко, сыр и, конечно, лимон, посыпанный солью. Последнее – для себя. Коньяк, понятно, французский.

Выпили по первой. Голова у Силаева блаженно зашумела, внутри начала бродить молодая энергия. Глаза все чаще стали останавливаться на строгом, но достаточно глубоком «декольте» Леночкиного платья. Она – просто прелесть!

Вячеслав Ионович понимал, что надо приступать к более решительным действиям. Леночка улыбалась, принимая комплименты, и весело хохотала, когда он рассказывал всякие двусмысленные небылицы. Но интуиция настойчиво требовала; пора, пора! Поцелуй ее!

Но как? Его прекрасная, уютная мебель выкинула с ним злую шутку. Кресла слишком глубокие. Не будешь же садиться на подлокотник, чтобы поцеловать ее. Неудобно. Пригласить танцевать? Музыка не та. Сам джазовые импровизации поставил. Вячеслав Ионович был в растерянности.

– Вячеслав, а это у вас что? – Леночка встала с кресла и подошла к его маленькой коллекции статуэток. Ах, Леночка, умница, все почувствовала.

Вячеслав Ионович подошел сзади, сдерживая сопение.

– Фарфор. Очень старый.

Леночка повернулась к над. Ее губы были совсем рядом. Напротив его глаз.

«Зачем она такая высокая?» – подумал он. Но отступать было некуда. Вячеслав Ионович приподнялся на цыпочки и поцеловал Лену.

…Заснули только часам к четырем. А вставать пришлось через три часа. Лена спешила на работу. Впрочем, Вячеслав Ионович так и не встал. Он только едва приоткрыл глаза. Болела поясница, ныло сердце, голова гудела. Шершавый сухой язык едва помещался во рту. Сквозь похмельный туман он смотрел, как стройная фигурка перебегает из одного угла в другой, торопливо что–то делая.

– Вячеслав, вы меня слышите? – Боже, она снова называет его на «вы». Как это трогательно.

– Да, дорогая, – простонал он, хотя ничего не слышал.

– Вы обманщик, Слава. Я к вам с делом, а вы и слушать не хотите…

Слово «дело» как–то пробудило Декапота. Он насторожился.

– Так что? – переспросил он.

– Я вам битый час говорю о своей знакомой. Она предлагает интересные вещи. Я подумала, может, вам любопытно?

Очарование стало осыпаться как старая штукатурка. И здесь о деле. Вот оно что.

– Дальше, – Вячеслав Ионович лег на спину и перешел на деловой тон.

Лена, почувствовав у него металл в голосе, удивленно оглянулась и растерянно пролепетала:

– Последние модели Блю Белл, Левиса, есть Карден и Кристиан Диор…

– Товар ваш?

– Нет, что вы. Подруга предлагает…

Вячеслав Ионович нахмурился. Лена–Леночка–Элен, зачем все это?! Новым людям он не доверяет. Риск он давно свел к минимуму. Тем боже, подруга какая–то. И зачем такую прекрасную ночь разменивать на товар? Любовь на тряпки? Объяснить ей надо.

– Сколько? – спросил Декапот вместо объяснений.

– Я не знаю. То есть, лучше она. Я дам ваш телефон? Ладно? – выпалила она.

Где та фантастическая женщина из вчерашнего вечера? Силаев сказал бы «нет». Но ему давно не было так хорошо.

– Давай! – сказал он устало и, наконец открыв полностью глаза, внимательно посмотрел на Лену. «Почему я вчера решал, что ей 25?.. М–да… Скорее худая, чем стройная… И нос–то у нее…»

Вячеслав Ионович, шумно, уже не стесняясь, выдохнул. Услышав, как хлопнула входная дверь, повернулся на правый бок, подложил ладошки под щеку и заснул.

4

Подруга не заставила себя долго ждать. Ровно в двенадцать тридцать телефон требовательно зазвонил.

«Вячеслав?» – спросил низкий голос.

– Внимательно слушаю…

– Я по рекомендации Лены. Вы помните?

– Немного, – вздохнул Декапот.

– Как это «немного»? – не поняли на том конце провода его грусти.

– Помню, помню… – успокоил он. Меня зовут Валерия. Давайте сразу к нашим проблемам…

Декапот уже жалел, что втравился в эту историю. С бабами лучше дел не иметь. Тем более с такими напористыми.

О цене договорились быстро. Назначив на завтра встречу у кинотеатра «Космос», распрощались. Весь разговор занял не более четырех минут. Так быстро разрешить серьезное дело? Что–то не нравится Декапоту современная оперативность.

Он походил по комнате, подумал и, отбросив эмоции в сторону, достал японский миникомпьютер, расчерченный по им же разработанной схеме листок, «Паркер» и углубился в подсчеты, иногда затягиваясь гаванской сигарой. Их он держал специально для создания деловой обстановки.

Через некоторое время, когда листок был заполнен мелкой цифирью, а компьютер устало мигал экранчиком, Силаев, закончил свои вычисления. Результат его одновременно и насторожили и обрадовали. «Карбач» – процент прибыли по–человечески, составил достаточно значительную величину. Но кроме денежных выгод сделка сулила и моральные. При нынешнем раскладе – неизвестно, что лучше. Разумеется, всякие «Блю Беллы» и «Левиса» элементарно восполнимы. Но вот Карден и Диор! Некоторые супруги весьма солидных людей его просто умоляют найти этакое «нечто», сулят взамен не только деньги, но и всякую помощь и поддержку. А «нечто» во всяких «Березках» не валяется – в нем пол–Москвы не ходит. Оригинальность, она дорого стоит, хотя не каждый это знает. Видимо, этим друзьям не известно, что у них в руках находится? Все по стоимости ширпотреба взвешивают?

Что ж, попытаться надо, Выигрыш больше, чем риск.

И Декапот начал думать над деловой стороной. Вопрос серьезный. Со счета снимать нельзя – слишком активные отношения со сберкассами могут привлечь ненужное внимание. Если уж положил деньги на книжку, полагал он, то пусть и лежат. Не следует щипать по крошкам. Наличных не хватало две тысячи триста двадцать рублей.

Пыхтя и вздыхая, он достал свою пухлую записную книжку, прикидывая, кого, без особой опасности для своих коммерческих интересов, можно было бы взять в компаньоны? Наконец он остановил палец на одной из строчек и набрал номер.

– Петюня? Радость моя, здравствуй. Да, да, Славик говорит… Узнал–таки? Спасибо… Ну что уж сделаешь?.. Заботы все, заботы, вот и не досуг звякнуть. Сам, между прочим, мог бы набрать. Ну ладно, ладно, что считаться. Я к тебе, собственно, по делу…

5

Минут за пятнадцать до назначенного времени оба друга прохаживались недалеко от кинотеатра, перед огромной афишей, на которой была изображена томная красавица в руках аморального злодея и положительный герой, пытающийся спасти малую девушку. «Шедевр» был написан в суровых черно–красных тонах.

Деловые партнеры успели внимательно рассмотреть произведение рекламного живописца и теперь, не отвлекаясь, занимались ожиданием Декапот, как человек, получивший основы хорошего воспитания, держал небольшой букетик ранних цветов. Петюня, Петр Борисович Разин, высокий, лысоватый человек с лицом неудачливого чиновника, так и не выбившегося в начальники, цветов не имел. Зато у него имелись сомнения. Крупными делами самостоятельно он не занимался. Но так как деньги у него водились, и не исчезло желание, чтобы их становилось все больше, он входил в долю к надежный партнерам.

С Декалогом их связывала давняя коммерческая дружба, в редких случаях, переходившая в чисто товарищеские чаепития. Он и сегодня подписался помочь приятелю. Однако в его душе боролись страх и надежда. Разин был бы только рад, если бы вся операция сорвалась.

– Ты что, в кабаке не мог договориться встретиться? – Петюня нервно вертел головой и переступал ногами. У него промокли туфли. Апрель – еще не май. Сыро и прохладно.

– Волнуешься? – запыхтел Декапот. – Нет, деловым человеком ты, Петя, никогда не станешь. Волноваться надо было раньше, когда машинка закрутилась – переживания забудь! Только чутье и хватка.

– А вдруг это обычное «динамо»? – спросил Петя с надеждой. Силаев с удивлением оглянулся на него.

– Радость моя, где ж ты таких слов–то набрался? За них подросткам уши обрывать надо, а ты на старости лет такое говоришь…

И потом, «динаму» тебе у вокзала крутануть могут. Здесь – серьезное дело. Улавливаешь разницу?

– Ну не знаю, не знаю, – невпопад ответил Пётр. – А как ты товар повезешь? Тачки–то нет?

– Такси есть. Перестань паниковать. Положись на меня. – Декапот взял ласкового своего приятеля под руку и ободряюще улыбнулся.

К ним приближалась невысокая брюнетка в кожаном плаще. Декапот засеменил к ней навстречу. Галантно раскланялся, вручил букетик и приложился к ручке. Женщина с удивлением посмотрела на цветы, но потом улыбнулась. Они подошли к Разину.

– Добрый вечер. Валерия… – представилась женщина, опередив Декапота. – Вы готовы?

– Конечно! Все давно готово, – и Силаев, как ему показалось незаметно, провел рукой по плащу, чтобы еще раз нащупать пачку ассигнаций, лежавшую во внутреннем кармане.

– Ну, тогда поехали.

– Куда? – мрачно поинтересовался Разин, разглядывая носки модных сапог их новой знакомой. Ему еще хотелось узнать, почему так поздно назначена встреча – скоро уже темно станет?! Но сдержался, опасаясь недовольства своего приятеля. Декапот и без того укоризненно посмотрел на него. Вопрос надо было задать. Только не так, в лоб. Они не то, что эти современные мальчики, которым все равно, кто перед ними – девушка юная или старец седой, – деньги давай и все. Они подход имеют.

– Как куда? – переспросила Валерия. – За товаром. Я же не могу носить все с собой. Там много.

– Э–э… Петр Борисович, – вы не совсем его поняли, – интересуется местом, – дипломатично разъяснил Вячеслав Ионович. Ему самому было интересно, куда надо добираться.

– Это не далеко. За платформой «Окружная».

Декапот откашлялся. «Окружная», понятно, не Владивосток, но все же… С другой стороны, он, может, просто привык к близости своей квартиры к Бульварному кольцу?

Валерия, заметив колебания Силаева и нахмуренные брови Разина, обворожительно улыбнулась.

– Это же совсем рядом. На машине – минут двадцать, не больше.

Декапот шумно выдохнул. Он решил, он начал действовать, он не остановится.

Они пошли к стоянке такси, выстояли небольшую очередь и сели в новенькую машину, В пути Силаев внимательно рассмотрел свою спутницу. Умело наложенный макияж на лице искусно подчеркивавший глубину глаз и припухлость капризных губ, ухоженные руки, рельефная, полная грудь, стройные ноги, видневшиеся в разрезе модной юбки. Все это расположило Вячеслава Ионовича.

Разин сидел на переднем сиденье. А Декапот с Валерией мило беседовали на заднем. Петр Борисович им не мешал, но внимательно прислушивался.

За разговором выяснилось, что вещи привез ее хороший знакомый. Нет, нет, просто друг детства. Он постоянно ездит за границу. Иногда привозит кое–что. Все знают, как дорого существование в тех краях. Надо оправдать расходы. Но не стоять же у комиссионных? Разве их товароведы знают настоящую цену хорошей вещи? И вот – счастливое знакомство с Леной, а потом с Вячеславом Ионовичем.

Валерия то ли случайно, то ли умышленно забыла упомянуть о Петре Борисовиче. Это почему–то очень его обидело. Он стал еще более хмуро смотреть на дорогу.

А разговор продолжался. Уже о мелочах. Нет, она разведена. Ранний брак – девчоночьи мечты и суровая реальность. Детей не завели. Живет одна. Не скучно, наоборот – сама себе хозяйка. Бывает и одиноко. Почему же нельзя увидеться? Но об этом потом, время ведь будет…

Машина остановилась у платформы. Вдали, за большим пустырем, кое–где белевшим еще не стаявшим снегом, мерцали огоньки домов.

– Там… – Валерия махнула в их сторону, – что же, через пустырь пойдем? – не скрывая дурных подозрений, опросил Разин.

– Нет, зачем – усмехнулась Валерия. – Тут дорожка по краю. Все так ходят. Да не бойтесь, там фонари есть.

Декапот ни о чем не спрашивал. Он подхватил ее под локоток и повлек по дорожке. Разин, стараясь не отставать, пристроился с другой стороны. Фонари действительно горели. Но от одного до другого было очень далеко. От густых кустов, которыми была обсажена дорожка, тянуло сырой прелостью прошлогодних лежалых листьев, дымком далекого костра. Порывами налетал сырой ветер.

Разин поежился. Скорей бы дойти до места.

6

До домов оставалось совсем немного. Последний поворот дорожки. Впереди медленно шли два человека, Разина это даже успокоило. Хоть не одни. А так как не их, а, наоборот, они прохожих догоняют, то бояться вроде и нечего.

Они почти поравнялись. Вячеслав Ионович хотел было, как полагается пропустить их вперед, но она неожиданно выдернула у него свою руку и резво сказала, подтолкнув:

– Нет, вы сначала!

Силаев непроизвольно прошел несколько шагов. Поравнялся с прохожими. Хотел спросить, что за странные шутки у его спутницы. Но в этот момент прохожие резво повернулись.

– Деньги у этого, – крикнула Валерия.

Разин сначала ничего не понял. Только почувствовал, как его грубо взяли за ворот куртки и полезли за пазуху, выгребая все из внутренних карманов.

Петр Борисович лишился способности не только двигаться, но и соображать. Он только шевелил губами, силясь что–то вымолвить.

– Да не этот же, – раздосадовано прикрикнула Валерия. – Толстяка потрошите, толстяка!

Разина сильно оттолкнули в сторону. Ноги его не держали, и он встал на четвереньки у самых кустов. Перед его глазами мелькали казавшиеся огромными и мохнатыми фигуры грабителей.

«Боже! Спаси и помилуй!» – молился про себя Разин, никогда ранее не задумывавшийся о вопросах религии, медленно пятясь задом поглубже в кусты.

– Ну, бабки! Быстро!

Силаев, хотя и растерялся, но денег добровольно отдавать не хотел. Он рванулся и попробовал убежать. Но его успели схватить за рукав.

– Ах ты… – грязно выругался нападавший, – Сейчас попрыгаешь! В его руке был какой–то металлический предмет.

Силаев, натужно сопя носом, пытался вырваться. И вдруг ему это удалось. Рука грабителя соскользнула с гладкого пальто. Декапот прыгнул в сторону, побежал к освещенным домам.

Разин уже совсем скрылся в кустах, когда резко прозвучал выстрел и раздался визгливый крик. Он быстро развернулся, вскочив на ноги, юркнул за какую–то трубу, и, сдерживая дыхание, затаился…

Глава II

1

Вот уже третий день Литвин шелушил материалы дела как старую луковицу, отбрасывая засохшую кожицу нереальных версий, чтобы, в конце концов, добраться до сочной сердцевины…

Месть из ревности?.. Литвин взглянул на фотографии трех женщин. Они были чем–то неуловимо схожи между собой. Разного возраста и упитанности, но с одинаковыми, хитрыми и одновременно злыми глазами, которые словно говорили: «Э–э–э, нет, нас не обманешь, свое возьмем». Да и показания (он нашел протоколы их допросов) они давали на одинаковом интеллигентно–рыночном диалекте. Зачем потерпевшему понадобилось менять одну на другую, было совершенно не понятно. Но, в конце концов, у каждого свой вкус. Одному нравится поп, другому попадья, а третьему – попова дочка… Что ж, будем иметь в виду, и эту версию. Хотя, по отдельности, вряд ли каждая из них могла продумать этакую интригу. Предположить, что они скооперировалась – сложно. Хотя, чего не бывает в подлунном мире.

На глаза попалась фотография потерпевшего – Силаева. Вальяжный, с глазами–пуговками, тугими щеками и кокетливо повязанным пестрым галстуком. Удивительно похож на народного плюшевого медвежонка. Здесь же, в конверте, лежали снимки с места происшествия и заключение судмедэксперта.

Судебный медик осмотрел рану Силаева на следующий день, Ваш собственно, была не очень серьезной. В мягкие ткани бедра, на вылет. Георгий быстро пробежал глазами бумагу, привычно опуская заковыристые медицинские термины.

При осмотре одежды потерпевшего следов пороха, смазки ствола и тому подобных вещей, свидетельствующих о том, что выстрел произведен с близкого расстояния, не обнаружено. Заключение: ранение нанесено выстрелом из огнестрельного оружия, предположительно, пистолет или револьвер, со значительного расстояния – метров 20–25. Быстро бежал гражданин Силаев!

Итак, оружие было тщательно вычищено. Значит, стрелявший умеет с ним обращался? Убивать, видимо, не хотел. Попал в ногу на таком расстоянии, да еще в темноте. Так и целил – по ногам? Следовательно, сам потерпевший нужен не был. Личную месть можно исключить. Он интересовал нападавших только как носитель материальных благ.

Литвин разложил перед собой протокол осмотра мест происшествия и фотографии, сделанные экспертом научно–технического отдела. Первое, что его заинтересовало – нашли ли гильзу? Гильзы не было. Жаль, но гильзе можно было бы определить марку оружия, проверить по учетам. Но на нет и суда нет! Зато есть вероятность, что стреляли из револьвера. Тогда гильза осталась в барабане.

Обвинять в недобросовестности тех, кто проводил осмотр места происшествия, оснований не было. Они облазили и зафиксировали все, что только было можно. А пуля? Пулю не нашли. Куда она делась, пройдя через ногу потерпевшего? Эксперт определил наиболее вероятное место, где стоял преступник, произведший выстрел, проверил по направлениям возможных траекторий и деревья, и кусты, и землю.

Ничего. Проверяли костюм, плащ потерпевшего. Бывает, пуля, потеряв свою силу, остается в одежде. И там ее не было.

Литвин просмотрел фотографии. Ага, вот тут лежал Силаев. Милиция и скорая помощь прибыли очень быстро. Вячеслав Ионович, едва отойдя от первого шока, так завопил, что жители близлежащего дома дружно начали набирать по телефону 02 и 03.

Так, вот тут, примерно, стоял стрелявший. Литвин быстро пролистал протокол допроса потерпевшего. Показания были какими–то путанными. Создавалось впечатление, что в тот момент он еще не совсем пришел в себя. Или что–то скрывал?

Что – выяснилось утром. Разъяснил второй потерпевший. Во всех подробностях. Искать его не пришлось – сам нашелся. Случавшееся так подействовало на него, что, едва дождавшись утра, он поспешил на Петровку – 38.

Литвин просмотрел материалы допроса Разина. Необычная словоохотливость. Может, после пережитого страха? Изложил о себе и Силаеве все, без утайки. Даже сказал, как зовут Вячеслава Ионовича в деловых кругах. Вот и справочка из БХСС. Мелькала у них в некоторых делах, хотя и вскользь кличка «Декапот». Очень осторожный гражданин. Очень… И вдруг такое? Не вяжется.

Литвин нашел на фотографии место, где гражданин Разин заполз в кусты. Хороший ориентир. Рядом труба и щербатый бетонный блок.

Так, а что с Разиным? – Взята подписка о невыезде. Кто же так распорядился? Увидев подпись, Литвин хмыкнул – старый знакомый. Этот и свидетеля готов привлечь к уголовной ответственности. Была бы воля Литвина, он бы кое–кого попросил сдать удостоверения. Но оставим пока мечты на тему «Если бы я был министром».

Посмотрим, что после ознакомления с показаниями Разина вещал Декапот. Ага, вот это уже ближе к делу. После выстрела, второй подбежал и вырвал деньги. Тут–то Силаев и заорал благим матом! Может, именно этим и спас себе жизнь? Преступники под аккомпанемент его визга моментально исчезли. Оставили ли они следы? Да. Вот фотографии следов модного женского сапога и мужского ботинка, 43 размера. Ну конечно, обязательно самый ходовой. Неужели, нельзя как–нибудь выделиться? Так нет, не хотят, подлецы… Впрочем, там и другие люди ходят. А Силаев орал так, что посмотреть на него сбежалась добрая половина микрорайона. Натоптали, конечно. Были наверняка и в модных женских сапогах, и в ботинках 43 размера.

Георгий закурил, зажал сигарету в углу рта и, щурясь от ароматного дымка, стал читать дальше зеленоватые листы протокола допроса с угловатой подписью Силаева внизу. Как положено, каждый лист – в двух местах.

Так, вот тут Вячеслав Ионович поведал о некой продавщице универмага Лене Михайленок. Правда, он не стал посвящать во все подробности их отношений сотрудников органов. Просто указал, что известная дама провела у него ночь и подтвердила наличие между ними интимных отношений. Похвальная целомудренность.

Хорошо, где материалы относительно этой дамы? Вот они. Посмотрим… М–да, а Лена ничего такого особого следствию сообщить не смогла. Было у нее мимолетное знакомство с женщиной, назвавшейся Валерией, в кафе. Жаловалась на жизнь…. Лена дала телефон. Больше не виделись. Вещи предложила по телефону. Все! Больше никаких зацепок.

…О призрачной Валерии – ничего существенного. Фамилии не называла, номера телефона не давала. Что же она о себе говорила? Муж был художником… Надоел – пил. Разошлись…. Обычная картина. Профессия – зацепка… Но кто поручится, что художник – не порождение фантазии этой загадочной особы, назвавшейся Валерией?

Литвин был практически полностью уверен, что и имя это, хотя ж красивое, но вымышленное.

Интересно, пробовали делать фоторобот? Напавших, конечно, никто толком и не видел, а вот Валерия…

Литвин порылся в конверте. Есть фоторобот. При его составлении большую помощь оказал Разин. Он лучше всех запомнил ее лицо, Георгий повертел карточку. Просто классическая головка, со строгой прической, небольшие серьги. Но, кто поручится, что фоторобот похож на оригинал? Сколько было случаев, когда масса свидетелей во весь голос кричала: «Точно, он!», – а потом оказывалось, что составленный по их описаниям портрет ничего общего с настоящим преступником не имел. Свидетелю иногда свойственно добросовестно ошибаться. Да и видит каждый по–своему. Интересно узнать мнение Силаева о фотороботе. Что он скажет?

Литвин взял один снимок и вложил его в подкладку блокнота, туда, где хранил заранее проштампованные и подписанные повестки вызовов в Управление уголовного розыска. Ладно, с Силаевым еще увидимся.

А ребята постарались. Все, что могли собрать за какие–нибудь несколько дней – собрали.

Литвин начал изучать остальные материалы: рапорты, сводки…

2

– Машину чрезвычайного и полномочного посла Доминиканской республики к подъезду! – громко объявили из синего радиоавтобуса. К подъезду ресторана «Прага» не подъехал, буквально подплыл, словно огромный морской лайнер, черный лимузин.

– …Машину чрезвычайного, полномочного посла Соединенных Штатов Мексики – к подъезду!

На площадке перед массивными дверями белым облаком возник шикарный «Мерседес».

– …Машину оперуполномоченного Московского уголовного розыска капитана Литвина – к подъезду…

Увы! Ни лайнера, ни облачка…

Георгий еще раз в уме попробовал подсказать радиоавтобусу нужную формулировку очередного объявления. Но автобус не внял и вызвал автомобиль еще какого–то посла.

Машина, собственно, нужна для дела. Так–то Георгий не слишком любил автотранспорт. Вполне обходился без своих «колес» и чужим не завидовал.

Сегодня он хотел использовать автомобиль для «чистоты эксперимента». Единственная «разгонка» отдела, как всегда, была занята совершенно неизвестно чем, но важным; а такого количества машин, как у их коллег, в жизни – пока не предвиделось.

Хотя, нет худа без добра. Пока у электричек был перерыв, Литвин зашел в кафе «Прага», благо из–за дипломатического приема, народа было мало. Выпил чашечку черного кофе и съел порцию мороженого с орехами.

После такой «заправки» и «служебный трамвай» – общественный транспорт – становится много милее.

…Устроившись у окна в вагоне электрички, Литвин попытался скоротать время, читая вчерашнюю «Вечерку». Но уже известные новости были пресными. Газеты вообще, интересны либо сразу, либо по достижении ими почтенного возраста. И только тогда нас снова начинает умилять то, что изумляло и волновало наших дедушек и бабушек. Сунув газету в карман, он стал смотреть в окно. За грязным стеклом проплывали серые здания складов, полуразломанные заборы.

Наконец, показались красные кирпичные корпуса гостиниц, и электричка остановилась у платформы «Окружная». Суета, море людей и мелкий нудный дождик. Литвин поднял воротник плаща и пошел к Гостиничному проезду, мимо красных корпусов, конечной остановки автобуса, желто–веселого павильона «Пиво», собранного из ребристых пластиковых плит, по направлению к пустырю и островку новых белых многоэтажек за ним. Вскоре гостиницы, магазины и толпы приезжих остались сзади. Впереди виднелись новостройки. Но между ними и Литвиным простирался обширный пустырь с горками ржавеющих металлоконструкций и уродливо изломанными могучей техникой строителей деревьями. Нужную дорожку искать не пришлось – она оказалась единственной. В самом начале пути Литвина ждала огромная, как водохранилище лужа. Брод обозначался двумя–тремя кирпичами, едва высунувшимися из желтоватой глинистой воды. С минуту он созерцал все это, грустно драя о том, что не мешало бы взять за привычку слушать по утрам сводку погоды, а потом уже лететь неизвестно куда. Рациональный Астахов поступил бы именно так. Но не возвращаться же. И без того потерял массу времени. Было жалко глянцево–блестевших новой, еще не помятой кожей, финские сапоги. Литвин поднял повыше воротник плаща и тремя прыжками преодолел водную преграду, Место, где с Вячеславом Ионовичом произошло досадное происшествие, найти было не сложно. Георгий прошелся туда – обратно, присматриваясь. Со стороны его поведение выглядело, наверное, странным. Прилично одетый молодой человек бродил по грязной асфальтовой дорожке, останавливаясь, рассматривая что–то на земле, трогал рукой мокрые ветви кустов, ежась под моросящим дождем. Однако увидеть его здесь практически некому. До гостиничных корпусов далеко, а новостройки закрывает пусть еще и голые, но довольно густые заросли кустов. По всей вероятности, дорожка была наиболее оживленной по утрам, когда люди спешили на электричку, предпочитая грязь и выигрыш во времени чистому шоссе и опоздание на работу. Потом – вечером, когда торопились обратно.

Преступника, или, по крайней мере, одни из них, знали этот район, эту дорожку, и когда на ней можно встретить людей, а когда – нет. Учитывая возраст новостроек, это был в определенной мере след, пусть и психологический, зато довольно свежий. Действовали люди с расчетом и умом, предусматривая мелочи и разработав пути отступления.

Вот здесь Разин заполз в кусты, вон труба и бетонный блок. Так, а где же лежал раненый? Литвин прикинул. Найдя место, припомнил фотографии и определил откуда примерно стреляли. Получалось, с расстояния шагов в 20–22. Все четко. Преступник и его жертва были на практически прямом отрезке дорожки. Куда же могла деться пуля?

Походив еще, Георгий нашел следы работы эксперта. Там ковыряли ствол старого тополя, вот тут сломаны кусты… Да, ребята искали добросовестно.

Литвин достал из пачка сигарету, прикрыл от дождя огонек зажигалки, прикурил. Тут же на сигарету ушла капля. Табак затяжелел, стал плохо тянуться. Пришлось выбросить. Машинально проследив взглядом за брошенным окурком, Литвин вдруг насторожился. Какая странная траектория. Сначала окурок, отброшенный щелчком, полетел прямо, потом, словно споткнулся и вильнул в сторону, необъяснимым образом чуть подпрыгнул и лишь после этого упал. Глядя, как тонкая бумага набухает коричневой влагой и начинает расползаться, он вспомнил рассказ Астахова об одном странном случае, когда пулю, ранившую человека в правое плечо, обнаружили у него в левом рукаве. Никто не может предугадать, как поведет себя пуля, уже потерявшая свою кинетическую энергию при встрече с препятствием. Но какое препятствие было у нее в данном случае? Брюки! Штанина Декапота!

Литвин быстро прошел на место, где лежал Силаев, и начал осматриваться. А что, если пуля действительно ушла под углом вверх?.. Да и характер раны немного под углом. Такое впечатление, что стреляли не с вытянутой руки, и от кармана – снизу вверх.

На морось с неба он уже не обращал внимания. Ребятам, проводившим осмотр, не очень повезло – темнота, грязь, любопытные. Правда, в косом свете сильных прожекторов дежурного автомобиля можно найти много такого, чего не увидишь и при солнце. Но день – есть день. Даже с дождем.

Стоя на месте падения раненого, Литвин медленно поворачивался из стороны в сторону, напряженно выискивая то, что может подтвердить правильность его версии. Наконец, его внимание привлекла свежая царапина на толстой ветке низкорослого кустарника. Промытая от грязи дождем, она шла стрелочкой, как раз немного снизу вверх. Георгий прикинул. Да, пуля могла задеть куст, если его идея верна. Но куда она делась потом? Он подошел к кусту, примерился к царапине. По ее направлению чуть в стороне лежали бетонные трубы. Может, коллектор канализации, а может еще что. Литвин мысленно провел черту от царапины к трубам и шагнул в грязь.

Поначалу Георгий ковырял грязь палочкой, но потом понял, что так он ничего не найдет. Упорно шаря красными, промерзшими руками, стал прощупывать каждый комочек глинистой почвы под трубой. Наградой этому был маленький бесформенный кусочек металла, который минут через пятнадцать лежал у него на ладони.

Пуля? Кто же ее знает? В этом комочке трудно что–либо узнать. Литвин бережно прополоскал свою находку в луже и завернул ее в листок из блокнота.

3

На шестом этаже Петровки располагается научно–технический отдел.

Именно здесь был человек, который мог помочь Литвину. Витя Токарев, по прозвищу «Доктор», веселый крепыш, с остатками некогда буйной шевелюры известный, как автор юмористических рассказов. На самом деле, доктором Виктор не был. Прозвище он получил за то, что окончил в свое время фармацевтический факультет медицинского института. Но поработать в аптеке ему так и не пришлось. Астахов, всегда высоко ценивший Витино доброе расположение духа и чувство юмора, говорил, что фармакология много потеряла в лице Токарева, зато еще больше приобрела криминалистика.

Литвин застал «Доктора» за странным занятием. Поворачивая эксикатор, он пристально вглядывался сквозь матовое стекло внутрь этой большой кастрюли с притертой крышкой. За стеклом смутно угадывался вытянутый силуэт какого–то предмета.

– Ты чего? Занялся вивисекцией?

– О!.. Георгий Константинович! – засмеялся Виктор. – Привет. Присаживайся…

Литвин настороженно покосился на колбочки и скляночки, какие–то шипящие агрегаты из стекла в вытяжном шкафу и осторожно сел подальше от них, спрятав вод стул ноги в грязных сапогах. В центре, по закону подлости, дождя не было и по дороге все глазели на него, а чистильщики обуви в ваше время – явление редкое, почти уникальное.

– Вивисекция – это порождение западного пессимизма, – радостно сообщил «Доктор», – а я занимаюсь реанимацией! И не для дяди, а рада наших кровных интересов! Понял?

– Не совсем, – честно признался Литвин, доставая сигарету. «Доктор» нетерпеливо пошевелил пальцами над пачкой и Литвин угостил и его. Пыхнув голубым дымом, «Доктор» продолжил:

– Все просто… Как это… как яйцо! Во!.. Если пищевой продукт, присланный на экспертизу сильно подсох, наливаешь немного воды в эксикатор, и – туда его родимого. Полежит маненько и обретает нормальную влажность… Извини, у меня кипит… – Он, не глядя, кинул сигарету в крышку чашки Петри, приспособленную под пепельницу, и подскочил к вытяжному шкафу. Литвин с интересом наблюдал, как он, что–то приговаривая себе под нос, ловко расправлялся с колбами и шлангами.

«Сейчас бы еще черного кота, закопченную посуду, блики пламени и – готовый алхимик», – подумалось Литвину, Химии он не звал, и отчасти лаборатория представлялась ему дьявольской кухней, «Доктор» вернулся к столу довольным.

– Согнал, наконец.

– Кого?

– Краситель… Из ОБХСС здесь работенку прислали. Никак не хотел сходить, собака. С полиамидов вообще трудно сгонять, тем более, с импортных. Гниют там, на западе, а красят крепко… Да и я не промах, – он прикурил у Литвина, потыкав своей сигаретой в его, – вот, согнал, теперь легче будет.

– Мне бы твои заботы.

– Не судите опрометчиво, – засмеялся «Доктор», – Ты чего пришел? Я тебе сразу скажу: у меня экспертиз – во!.. – он провел ребром ладони по горлу.

– Не погуби, «Доктор»! Очень надо. Глянь, может, поможешь?

Литвин достал свой пакетик. «Доктор» махнул рукой, дескать, Бог вам судья, и взял сверток. Он быстро промыл комочек металла в какой–то остро пахнущей жидкости, промокнул фильтровальной бумагой и, – бросив Литвину «Я сейчас», убежал. Вернулся он скоро.

– На, получай свою игрушку, – сказал он довольно, – Точно не скажу, из чего выпустили, но, что это револьверная пуля, могу ручаться. Правда, старого производства. Сейчас уже таких не делают.

– Спасибо.

– Кипиани спасибо скажешь… Я оружием практически не занимаюсь. Что сказал Прутков? «Нельзя объять необъятное!» Ты лучше давай скорее ту игрушку ищи, из которой стреляли. Вот тогда я тебе рад помочь. Например, могу газохроматографический анализ сделать. Попробую доказать, что именно из этого ствола пулька летела.

– А пока пульку ты официально на экспертизу отправь. Я с Витей Калитко поговорю. Из уважения к вашей фирме побыстрее заключение дадим.

– Спасибо… – еще раз поблагодарил Литвин, снимая с вешалки уже просохший плащ.

4

…А назавтра наступило лето. Правда, воздух бил еще прохладный, но с самого утра небо очистилось, словно всю ночь там работали дворники. Они смели темные, грязные, как мартовские сугробы, облака. И солнце, забыв про вчерашнюю сдержанность и холодную суровость, засветило во всю силу. Стало тепло, легко и празднично. В такие дни хочется дарить подарки, очаровывать самых красивых женщин, делать то, что сделать невозможно.

Литвин тоже хотел бы очаровывать красивых женщин. Тем более, на прошлой неделе он познакомился на дне рождения своего приятеля с интересной девушкой. Вчера, по телефону она сказала, что сегодня у нее свободный вечер.

Прекрасно. Он тоже надеется освободиться пораньше.

Осталось одно важное дело. Обязательно нужно съездить в Силаеву. Встреча с ним была заранее Георгием запланирована, а раз что–то намечено – переносить нельзя.

По случаю тепла, на прогулку было разрешено выйти всем ходячим больным. И вот, они тщательно закутанные в пальто, куртки с выглядывающими из–под них казенным халатом, бродили тихими группами по аллеям старого парка еще голыми деревьями, или сидели на просохших лавочках, предусмотрительно постелив газетки.

Вячеслава Ионовича Литвин нашел быстро. Тот гулял один, не прибиваясь ни к одной компании и осторожно обходя группки любителей «козла» и тихих, но не менее азартных, шахматных поединков.

Его тугие щеки несколько пообвисли, как у строго бульдога, гордый кругленький животик исчез, а в глазах–пуговках затаилась глухая тревога.

Проходя по аллейке, Силаев мельком взглянул на Литвина и захромал дальше, опираясь на солидную трость с затейливым набалдашником.

– Вячеслав Ионович? – негромко окликнул Литвин. Силаев вздрогнул, приостановился и медленно повернулся.

– Вы ко мне? – настороженно спросил он.

– Меня зовут Георгий Константинович, – успокаивающим тоном представился Литвин, – Я сотрудник московского уголовного розыска. Вот моё удостоверение.

– А–а, – протянул Силаев уже более спокойным, но, все же, недовольным тоном, не забыв тщательно сверить фотографию на удостоверении с оригиналом. – Господи, и когда все это кончится? Впрочем, это сейчас неважно. Из МУРа, так из МУРа. Пойдемте, там есть тихая лавочка.

И он, шумно отдуваясь, зашагал впереди Литвина, еще больше.

Они подошли к длинной деревянной скамейке с витыми чугунными ножками. Силаев достал из кармана несколько газет, посмотрел на числа, две спрятал, одну оставил себе, а другую протянул Литвину.

– Подстрелите, – буркнул он, – грязно. Убрать никак не соберутся.

Они почта одновременно расстелили газеты. Но Силаев, увидев какую–то заметку на первой странице, быстро свернул свою, достал другую, проверил, и, увидев, что все в порядке, постелил ее.

Начать разговор Вячеслав Ионович не торопился. Он долго усаживался, поправлял теплый больничный халат с застиранными обшлагами, потом застегивал щегольскую дубленку, накинутую поверх. Заметив недоуменный взгляд Литвина, нехотя буркнул:

– Мерзну… Врачи говорят от потери крови. В моем состоянии и летом в шубу влезешь.

Наконец, поправлять больше было нечего. И тогда, шумно вздохнув, он спросил:

– Ну, что еще интересует доблестную московскую милицию? Я, вроде, уже все рассказал вашему коллеге. Он, правда, был чуть постарше.

Силаев уже успел рассмотреть работника МУРа и прикинуть стоимость того, в чем он был одет. Калькуляция вызвала у него внутреннюю усмешку и настроила Вячеслава Ионовича на несколько иронический тон. Довольный собой, он пристроил больную ногу на трость и, блаженно зажмурившись, повернул лицо к солнцу. И все же Литвин почувствовал, что его настороженность не исчезла.

– Да, – сделав вид, что не замечает иронии, соглашается Георгий, – вы действительно подробно отвечали на вое вопросы. Но меня не интересует то, о чем у вас уже спрашивали. Меня интересуют вещи несколько иного характера.

– Может, вы полагаете, что я знаю больше того, что знаю? – с издевкой спросил Силаев. Но в его голосе снова была слышна тревога.

– Зачем вы так? – мягко укорил Литвин и раскрыл перед Силаевым пачку сигарет. Тот посмотрел на этикетку а, сморщившись, покачал головой. Достал «Мальборо». Так и закурили, каждый свое.

– Ну, положим, вам не повезло, – продолжил Литвин. – Вооруженные преступники! Пока мы их не нашли. Вы же не хотите, чтобы они еще чего натворили?

– Это правильно, – согласился Силаев, – с преступниками надо бороться. Но я–то чем могу помочь? Не под лавкой же они у меня спрятаны. Или от допросов, которые вы мне устраиваете они, как клопы сдохнут?

Разговор начал раздавать Литвина, но уйти ни с чем он не имел права.

– Пока все вертится вокруг вас. И потому, приятно это или нет, нам с вами придется еще много разговаривать. Не хотите помочь себе не надо. Нам вы обязаны помочь.

Силу Вячеслав Ионович уважал. Тем более, в лице государства. А рядом сидел, хотя а молодой, но сотрудник очень уважаемой организации.

– Спрашивайте, – смиренно сказал он.

– Сколько у вас похитили?

– Около десяти… тысяч.

– Разин утверждает, что вы собирались купить импортные вещи? Силаев нахохлился и отвечал на вопросы без энтузиазма.

– Какая, собственно, разница, что? Не атомную же бомбу… Я за мир… Ну, джинсы, ну, тряпки разные. Слабость, знаете ли, хорошо одеться. Родственникам тоже надо помочь. Это что, криминал?

– И бывшим супругам, очевидно? – не удержавшись, съязвил Литвин.

– И им… – сквозь зубы выдавил Силаев и пробормотал еще несколько слов в адрес бывших своих «половин».

– Однако, – после легкой паузы сказал Георгий, – вам можно позавидовать. Даже если брать самые высокие рыночные цены, вы же не в магазине собирались покупать, то у вас такое количество родственников, что семьи восточных долгожителей – ничто, по сравнению с вашей. Неужели и о бывших тещах тоже заботитесь?

«Щуренок! Принесла его нелегкая…» – мрачно подумал Силаев. Он был уже не рад, что заорал тогда, как резаный. И Разин – дурак! Все им выложил – и сколько денег у них было, и зачем поехали…

– Родни хватает. Может, вам о каждом рассказать подробно? Вы что, из БХСС? Насколько я помню, речь шла не обо мне и моих родственниках, а о поимке вооруженных преступников?! Но если вас теперь интересуют мои родственники – пожалуйста! Я расскажу.

– Сами узнаем, если понадобится. Меня больше волнуют ваши знакомые. Точнее, одна прекрасная незнакомка.

– Валерия?

– Именно… Пока она единственная ниточка к преступникам. Нам с вами надо найти ее ошибку.

– Ошибку? – Силаев удавился такому повороту разговора. Он приготовился к самым неприятным расспросам.

– Не может преступник все сделать абсолютно так, как ему хочется. Что–то его все равно выдаст, что–то не так получится. Правильно я говорю?

– Это точно. Что–то, да сорвется, – с чувством согласился Силаев, но тут же спохватился и добавил. – Наверное, так оно и есть. Вам виднее. Вы с этой нечистью больше общаетесь. Я–то даже не знаю, что вам поможет.

– Ну, начнем с ваших впечатлений, – Литвин достал фоторобот, протянул Силаеву. – Похожа?

Тот, далеко отставив руку с фотографией, вгляделся, почмокал.

– Так, схематично, что–то общее – есть, есть. Вам бы на живую поглядеть. Все картинки баловством покажутся. Есть в ней, знаете ли, нечто такое… – он неопределенно покрутил рукой.

– А поточнее? – забирая карточку, спросил Литвин. – Какая она?

– Какая? Хай–класс? – как сейчас говорит молодежь! Прима! Королева! И, заметьте, знает, как себя подать. Идет – вроде сдержанно, неброско, а все мужики шею сворачивают. Умеет показать все выигрышные моменты. Товар лицом…

– Как вы сказали, показывает?

– Ну да! Знаете, такая походка бывает у танцовщиц или у «вешалок», – Силаев, забывшись, перескочил на жаргон.

– Имеете в виду манекенщиц?

– Да, да, манекенщиц… Очень импозантная. Хотя, когда присмотришься… полновата она уже для идеала. Чуть–чуть, а полновата. – Силаев пошевелил пальцами и сделал волнистый жест в воздухе, очерчивая женскую фигуру, потом словно присмотрелся к ней – правильно ли нарисовал и, довольный, добавил, – но ходит легко, легко.

– Вы говорили, что она брюнетка? Может, на ней парик был?

– Нет, в этом–то я понимаю, – Вячеславу Ионовичу понравилась роль следователя, он говорил с достоинством, со знанием дела, – Волосы свои, без сомнения. Только, скорее, шатенка. Цвет естественный, вряд ли крашеная. Да… А вот тех, извините, не рассмотрел. Впрочем, постойте–ка, вроде у одного, ну, у того, который у меня деньги схватил, на руке пальца не было. Точно. Как сейчас помню: отпихиваю руку и натыкаюсь на обрубок. Противно… Не то безымянного, не то среднего – не было. Определенно сказать затрудняюсь.

– На какой руке?

– Сейчас… – Силаев начал самого себя то одной, то другой рукой брать за грудки. – Ага, вот так… Значит, на правой. Левой он меня за рукав… А правой схватил, тряхнул и потом в карман полез.

Силаев, вспомнив подробности того вечера, разволновался. На глазах еще больше постарел. Отодвигаясь от наплывшей жуткой картины, он глубоко зарылся в воротник и потянулся за новой сигаретой. Георгий дал ему прикурить.

– Спасибо, – дребезжащим голосом поблагодарил Вячеслав Ионович, – если у вас ко мне больше ничего нет. Пойду я… Не по себе как–то.

– Конечно, конечно.

Силаев тяжело поднялся а, кивнув Литвину, пошел по аллее, припадая на трость и неуклюже загребая раненой ногой.

– Спасибо вам, – сказал ему вслед Литвин.

Силаев полуобернулся, устало взглянул на него.

– Да, ладно… Когда только все это закончится? – последнюю фразу Вячеслав Ионович произнес для самого себя.

Литвин посмотрел на часы и попал, что к девушке он безнадежно опаздывает.

5

В наш дни понятие «час–пик» стало наполовину условным. Нет, «пик» остался, а вот «час» – дань стародавним временам трамваев с кондукторскими площадками и английских двухэтажных автобусов. Теперь, помимо утреннего времени, когда люди, озабоченно поглядывая на часы, торопятся на метро, из метро на троллейбус, спешат в самом метро на переходах со станции на станцию с одной мыслью – не опоздать бы, и вечерних часов, когда те же люди, озабоченные уже другими проблемами и нагруженные тяжелыми сумками, возвращаются обратно, в середине дня совершенно неожиданно возникают спонтанные «пики». Как и почему они образуются – пока никому не известно. Хотя предположений много. Впрочем, при всех минусах «пиков», есть и положительные моменты. Например, возможность получить совершенно неожиданную информацию.

Как известно, москвич способен читать в общественном транспорте в любых обстоятельствах и при любой степени освещенности. В час–пик читающий человек достоин двойного уважения. Во–первых, потому что сам читает, во–вторых, благодаря его героическим усилиям, могут читать еще человек пять, стоящих рядом.

Литвин, пока добирался до «Текстильщиков», успел узнать о тенденциях развития нефтеналивного судостроения, о чувствах де Бюсси и графини де Монсерро, о правилах эксплуатации дорожного примуса «Шмель» и, вкратце, о физико–механических свойствах деталей машин, изготовленных из поликарбоната методом литья под давлением.

Сегодня предстояла встреча с Леной Михайленок. Пока он специально не спешил поговорить о ней. После его визита в Силаеву, ребята разыскали не только водителя такси, но и нескольких человек, которые хоть что–то видели. Лена, как надеялся Литвин, – это выход на реальный след. Хотя на допросе она ничего конкретного не сказала. Игра? Это–то и надо понять. Но обстановка Главного управления внутренних дел отнюдь не всех располагает к откровению. Потому–то он я решил приехать к ней сам. Правда, толчея никак не была предусмотрена…

У стоянки маршрутного такси – огромный хвост желавших попасть в фирменный универмаг. «Минут тридцать ждать при самом благоприятном раскладе», – прикинул Литвин. Другой транспорт туда не шел. Все расчеты летели к чертям. Он не успеет сделать и половины из того, что намечал на сегодня.

Выход нашелся сам собой. Водители такси, стоявших неподалеку, подходили к хвосту очереди и вкрадчивыми голосами предлагали:

– Подбросить? По полтиннечку, четыре человека…

Иногда они оглядывались на машину с грозной надписью «Линейный контроль». Но опасения были напрасны. Пассажиры машины были заняты своими, никому не ведомыми делами. И таксисты с очередной четверкой шли к своим экипажам.

Можно постоять в очереди и, на совершенно законных основаниях сесть в маршрутку. Только микроавтобусы не слишком часто подходили к остановке. За десять минут Литвин подвинулся всего метров на пять. Сделав несложные арифметические расчеты, он понял, что с такой скоростью в магазин попадешь только к закрытию. И тогда он шагнул навстречу таксисту–искусителю…

У обоих входов в универмаг стояли очереди. Георгий представил, что нужно пробиваться сквозь них. Здесь, пожалуй, никакое удостоверение не поможет. Но выяснилось, что это в одежду и обувь. А Михайленок – в кожгалантерее.

Литвин прошел через свободные двери, за стеклянной перегородкой выяснил, где находится отдел кадров.

Заведующая, элегантная женщина лет тридцати, сдержанно спросила о цели его прихода и вызвала из секции продавщицу.

– Может, нам уже надо принять меры? – Визит Литвина очень обеспокоил заведующую.

– Что вы, что вы, – успокоил ее Литвин, – мне необходимо просто поговорить.

– Товарищ капитан, я вас очень прошу, если что – дайте мне сигнал. Мы поддерживаем у себя очень строгий порядок. Вы же понимаете, во что превращается торговля без контроля.

Это Литвин знал очень хорошо. Даже слишком.

– Где вы хотите поговорить?

– Если можно в вашем кабинете. Желательно, вдвоем…

– Конечно, конечно. Мне как раз надо пойти в торговый зал. Через несколько минут в дверях появилась девушка.

– Здравствуйте, – сказала она тихо, с настороженным любопытством взглянув на Литвина. – Можно?

Не дожидаясь ответа, она вошла и присела напротив.

– Лена Михайленок, если не ошибаюсь?

– Да.

– Елена, вы не знаете, куда здесь можно повесить плащ? Девушка удивилась такому началу разговора.

– Там, в шкафчике, – растерянно сказала она.

Литвин, не торопясь, взял пустую вешалку, повесил свой плащ, поправил волосы. Одновременно, незаметно он рассматривал свою собеседницу.

Эффектная девушка. Но когда приглядишься, так и кажется, что красот у нее с «чужого плеча».

Литвин сел, достал предусмотрительно купленную в буфете пачку сигарет. Предложил девушке. Та не отказалась. Он чиркнул зажигалкой. Лена затянулась.

– Много курите? – спросил Литвин.

– Когда как, – она пожала плечами.

Внешне – само спокойствие. Первое волнение прошло. Но преувеличенно много внимания уделяет встряхиванию пепла в «фирменную» пепельницу. И пальцы чуть подрагивают. Ждет, о чем будут спрашивать.

– Много вам неприятностей принес Вячеслав Ионович?

– Да уж… Вызывают, спрашивают. Вы, небось, тоже не в театр пришли приглашать?!

– Резонно. С этим подождем.

– Ладно. У меня у самой тут, – она кивнула в сторону торгового зала, – цирка хватает. Надоели все эти рожи. Ни культуры, ни воспитания. Все хапают, хапают…

Гражданка Михайленок хочет пожаловаться на жизнь? Не будем мешать. Так, пожалуй, она больше сможет рассказать.

– Как же вы работаете? С такой ненавистью?

– А что прикажете делать? Это я хоть знаю. Училище закончила. Перейти куда – так заново учиться? Нет уж, увольте. Мне жить нормально хочется.

– Замуж выходите!

– За кого? – с благородным гневом возмущения произнесла Лена. – Одни хорошие да бедные, другие богатые, да сесть с конфискацией могут. А где середина? И потом, знаете, как сейчас говорят, муж или жена – лишний рот в семье. Он кричит, что она ничего дома не делает. Она, естественно, его честит на чем свет… Сколько сейчас инженер получает? А? А цены? А одеты–то все как?! Вы послушайте, о чем наши замужние разговаривают. Кто попроще – о стирке, да о готовке. Остальные друг с другом любовников обсуждают. Кто на чем их возит, что дарят. Потом эти подарки от мужей прячут, до удобного повода. Чем все это дерьмо хлебать, лучше одной, пока «принца» подходящего не найдется.

– С Валерией вы на этой почве и сошлись?

– Гадина она, вот кто! Наобещала. А я ей, как человеку, помочь хотела. Плакала на несчастья. Ребенок умер, муж пьяница, бросил, то да се…

– У нее муж был? И кто, интересно?

– Вам–то виднее, был или нет. Мне говорила, что был. Врала, небось! – Елена увлеклась жалобами и больше не выбирала выражений и жестов, – Художник, говорила, получает много, все спускает.

– Фамилии не называла, или как мужа зовут?

– Не называла. Ни мужа, ни своей. Мне и не особенно интересно. Фамилия… Не с фамилией живешь, с человеком.

Неприятный сюрприз. Она, кажется, действительно ничего не знает.

– … Мы случайно познакомились, я рассказывала уже вашему человеку. Обедали вместе в кафе.

– Чем же ей хотели помочь?

Лена подобралась, насторожилась и голос у нее изменился.

– Так я говорила. Знакомый к ней приехал. Оттуда, – она неопределенно мотнула головой в ту сторону, где по ее мнению, находилась заграница. – Ну, вещи всякие привез. На сдачу. Вот и хотел проверить. А ей какой–то процент причитался.

– А вы совершенно бескорыстно решили помочь малознакомой, но несчастной женщине?

– А что, конечно. Хотела.

– Лена, мы с вами так прекрасно разговаривали и вот… К Силаеву вы тоже из–за сострадания к Валерии отправились?

– Ну почему же, не только из сострадания. – Лена кокетливо повела плечами, – Вячеслав Ионович еще мужчина в силе.

– Лена, вам не идет обманывать.

Она посмотрела на Литвина и, махнув рукой, сказала:

– Ладно. Слушайте. Она обещала, если помогу, джинсы и фирменный летний костюм бесплатно.

– И все? – искренне удивился Георгий.

– Все… – подтвердила Лена.

– Но вы же в магазине работаете. Зачем вам еще доставать где–то что–то.

– Будто не знаете. На что я буду покупать весь дефицит? На сто десять минус подоходный и профсоюз? В кабак сходить – и то приличного платья нету. Старые перекраиваю… А попробуй здесь купи вещь – мегера, – она кивнула на кресло заведующей, – поедом съест. Все думают: продавщица – денег навалом! В овощном каком или мясном – может, и навалом. А у меня? Что, подтяжки укороченные продавать? Или кошельки, которые никому и так даром не нужны, с переплатой загонять? Может, наше начальство и имеет. А мы, кроме ругани ничего.

Лена разволновалась и тяжело дышала…

– Я вам еще нужна? – наконец спросила она.

– На сегодня нет. Дальше – видно будет. Спасибо.

Михайленок ушла. Литвин еще немного посидел в кабинете. Информации за эти несколько дней он получил довольно много. Но девяносто девять процентов – шлак.

Глава III

1

Литвин пришел в свой кабинет в третьем часу, когда, уже отстояв очередь в столовой и быстро уничтожив все приобретенное, ребята впали в легкое послеобеденное мление. Дед Самарин (дед – потому, что он действительно был дед и самый старый сыщик в МУРе) курил сигарету, которую врачи ему строго запретили держать даже незажженной около себя, и изучал учебник английского языка. С сентября на удивление всем он вдруг начал заниматься на курсах. Как всегда элегантно одетый Астахов, удобно пристроившись на своем стуле, уставился в окно. Огромный Шура Бойцов с интересом листал журнал «Здоровье».

Приход Литвина всех немного оживил. Астахов, не отрываясь от окна, спросил:

– Надеюсь, теперь, надежда уголовного сыска, вам все известно?

В отделе было исписанное правило: не хочешь или не можешь отвечать – отшутись. Больше расспрашивать никто, не считая начальства, не будет. Литвин решил ответить.

– Почти. Например, экспертами, дано заключение, что пуля выпущена из старого револьвера. Скорее всего, из нагана.

– Старый наган – это хорошо, – не отрываясь от учебника, заметил дед.

– По пулегильзотеке не проверить – слишком сильная деформация, – ответил Литвин.

– Как фоторобот? – поинтересовался Астахов.

– Михайленок, продавщица, узнала. Но она участвовала в составлении портрета.

– А твой пострадавший?

– Не признает. В жизни, говорит, она совсем другая.

– Жук он, этот пострадавший, – буркнул Шура. – Шерсть подпалили, а он все равно темнит. У самого рыльце в пушку.

– Похоже, – согласился Литвин. – С ним, конечно, еще тоже придется разбираться. Однако, этот жучок весьма наблюдателен. Так мне ее походку описал. Кое–какой круг возможных претендентов на роль Валерии наметился.

– Да? И кого же ты включил в него? – с интересом спросил Астахов.

– Манекенщиц и танцовщиц, – у Литвина был вид победителя. Секунду никто слова не ног вымолвить. Потом рассмеялись…

– Что за глупый смех, – рассердился Литвин. – Так действительно получается.

Объяснение только добавило веселья.

– Ты еще стюардесс забыл, – выдавил сквозь смех Астахов.

– Это еще зачем? – насторожился Литвин.

– Там тоже много красивых женщин.

– Идите к черту! Я серьезно.

– Я тоже, – переведя дух, сказал Астахов. – У стюардесс походка… – он мечтательно закатил глаза.

– Да, пожалуй, – погрустнел Георгий. – Круг расширяется. Тогда, по большому счету, и театры, и филармонии, и концертные организации, самодеятельность, балетные студии… и весь Аэрофлот. Немало.

– А ты за всех сразу не берись. Тех же стюардесс – не так уж и много. Рейсовые, из других городов, видимо, отпадают. Что они – прилетели, улетели и тю–тю. А здесь и время необходимо, и город надо знать.

– Про возраст не забудьте, – пробурчал дед Самарин. – Данные есть?

– Не моложе двадцати пяти и не старше сорока.

– И то хлеб.

– А может, твоя Валерия и с профессией рассталась? – задумчиво произнес Астахов. – Мне это кажется вероятным. Тот, кто работает, приключений подобного рода в зрелом возрасте ищет редко.

– Дообедай, а то такое количество красивых женщин натощак трудно будет вынести, – по–житейски мудро посоветовал Бойцов.

2

Версия. Красивое слово. Однако это всего лишь вариант. При этом все они, выдвинутые тобой версии, имеют равные шансы на успех. Чем больше версий, тем вероятнее успех? Но верная–то только одна!

Версии – это огромная поклажа, которую навьючивает на себя сыщик. И вот он, как Золушка, перебирает смешанные злыми людьми факты и фактики, отделяя зерна от плевел. Но золушкина мачеха и вздорные сестры – просто шаловливые дети по сравнению с клиентами уголовного розыска. Их фантазия простирается куда дальше, и ее капризы не в пример опаснее.

Однако, плох тот сыщик, который превращает себя в машину для сбора данных и отработки на их основе выдвинутых версий. Сыщик, как режиссер, которому недобрые дяди из худсовета подсунули «провальный» сценарий, должен и немного дорисовать в своем воображении целую картину. Только права на художественный вымысел у него нет.

Версия – это затаившийся в ручьях золотоносный песок. Среди множества ручьев, раскинувшихся как Волжская дельта, надо отыскать наиболее перспективные, перемыть горы породы и, наконец, найти золотые крупицы истины.

К тому же, работу уголовного розыска не зря называют оперативной. Оперативно – значит быстро. А попробуй быстро намыть эти редкие золотые песчинки! Тут нужно не только терпение, но и выносливость супермарафонца.

Но зрелому размышлению, Литвин пришел к выводу, что переходя со своим «лотком» от ручья к ручью, он упадет где–нибудь между ними, а по прошествии довольно значительного времени будет обнаружен обеспокоенным начальством. Но – без намытого золота. Это его не очень прельщало. Потому он решил взять пробы с каждого ручья, проверяя выдвинутые версии на перспективность. Это давало возможность сконцентрировать усилия на наиболее интересных гипотезах, тем более, щедрое руководство выделило ему двух практикантов из средней школы милиции. Им он отводил роль рудокопов.

Свою «золотодобычу» или, как мрачновато пошутил Астахов, «золотарный промысел», Литвин начал с Аэрофлота, хореографических училищ и студий бального танцев.

Уже на второй день беготни он проклял все выдвинутые им предположения, легкомысленность Силаева и, заодно, бесчестную Валерию (или как там ее, на самом деле), напустившую такого тумана на свою преступную личность.

Перед глазами проходила вереница личных дел, листков по учету кадров, стандартно–безликих кабинетов кадровиков, делово–вежливых улыбок, настороженных взглядов, безразличных жестов.

Когда на третий вечер один из практикантов пошутил, что эта Валерия, может, совсем и не Валерия, а Валерий, и не женщина, а может, и совсем наоборот, мужчина, только переодетый, Литвину стало не смешно. Он только покивал и подумал, что это тоже со временем может стать одной из версий. Теперь Георгий уже с уверенностью мог сказать, где в Москве больше всего красивых девушек. Не мог он по–прежнему одного – сообщать руководству что–либо нового по делу.

3

После нескольких дней мелькания перед глазами фотографий разных девушек (формат – четыре на шесть, как полагается) и некоторых личных встреч, Литвин решил пойти в ЗАГС. Во Дворец бракосочетания. То есть, не в сам Дворец, а в подвал, где расположился архив отделов записи актов гражданского состояния.

До архива добирался пешком, по Бульварному кольцу. Просто необходимо было пройтись, подумать.

Он шел вдоль пруда с темнеющим посередине утиным домиком.

Птиц видно не было. Им, давно уже не летающим на зимовку в теплые края, эти дни были не по нраву. Снег сошел, но еще ничего не зазеленело. Природа словно раздумывала, не укрыться ли снова под пузом свежего, хрустящего, как простыня после маминой стирки, снегом? Или раздвинуть плотные шторы тяжелых туч для озорного весеннего солнца? А пока серый ветер лениво путался среди ежившихся со сна деревьев. В лужах, еще сохранивших зимнюю стылость, плавал прошлогодний потемневший мусор. Темные скамейки, темный асфальт. Только в конце аллеи холодно, словно нерастаявший сугроб, белел модный ресторан.

Валерия говорила Лене Михайленок, о том, что разошлась с мужем–художником. Но разойтись – еще не означает развестись. С другой стороны – они могли быть и вовсе не расписавшиеся. И, наконец, может, и не было в помине не только художника, но и мужа… Хотя, последнее – вряд ли. Чем человек опытнее, тем достовернее его ложь. А достоверность появляется от близости к правде. Просто так вообще не соврешь. Знакомого из–за границы: придумать просто. Тем более, об этом расспрашивать как–то не принято. Дела семейные – дела личные. Раз в деловом разговоре речь об этом зашла, да еще с жалобами и очень правдоподобными, значит, что–то было. Могло быть. Точнее, возможно, могло быть. Значит, стоит принять, что одна женщина пожаловалась другой на разлад в личной жизни.

Литвин прибавил шагу. Не хватало еще схватить «любимую» ангину. И так после поездки на пустырь горло по утрам першит.

У Дворца – череда разукрашенных машин, нарядные люди… Улица праздников. Георгий с легким умилением, присущим всем, кто еще ни разу не проходил эту процедуру, посмотрел на счастливые пары, посочувствовал про себя, что ребятам не повезло с погодой, и направился к двери. Вошел вместе с компанией, радостно поднимавшейся по ступеням в залу.

Но ему надо было не туда, а как раз наоборот, вниз, в подвал в архив. Символика…

Его встретила аккуратная старушка в старомодных круглых очках в тонкой золотое оправе. Поджимая сухие губы, она вежливо выспросила, что именно он хочет найти. Когда Литвин закончил свои не слишком четкие объяснения, она тихо сказала:

– Я думаю, вы не там хотите искать. Архивы судов, вот что вам необходимо. У женщины был ребенок? Кажется, так вы оказали?

– Да–да, – под ее строгим взглядом непроизвольно заспешил ответить Георгий. Наверное, такими были классные дамы в гимназиях, о которых когда–то рассказывала бабушка.

– Видите ли, – она сняла очки, и оказалось, что толстые стекла скрывали светлые и очень добрые глаза, – если у женщины ребенок, то расторгнуть брак можно только через суд.

– В том случае если ребенок общий. А предположим, от предыдущего брака или вообще не это… – с брачной терминологией у Литвина было плохо. – Ну, без брака. А муж – не усыновил, не удочерил.

– Все равно, – грустно улыбаясь, ответила женщина. – Подадут в суд заявление. Теперь даже разойтись не могут по–человечески, как приличные люди. Теперь все стремятся разделить. Начиная с детей и кончая вилками. Причем, заметьте, как правило, наиболее потерпевшей стороной оказывается мужчина.

– Вот как? – удивился Георгий.

– Вы видели мужчину, которому удалось выгодно развестись? Я имею в виду настоящие браки, а не фиктивные, для прописки.

– Пожалуй, нет, – подумав, ответил Литвин.

– Вот именно, а женщин таких – хоть пруд пруди, странно, наверное, слышать, но здесь в большинстве случаев я на стороне мужчин, если тот не пьяница и не садист. Вот и медики говорят, что сильная половина тяжелее переносит подобные потрясения. Хотя и тут хватает… Сами увидите. И «нормальные» разводящиеся помнят о всяких пустых мелочах. Имущество, деньги. Забываем, что развод – это еще и крушение светлого чувства, мечты. А вашу организацию вряд ли будет интересовать возвышенная особа. Мой вам совет – не теряйте времена даром, отправляйтесь в судебные архивы.

И все же Литвин, хотя и согласился с заведующей, целый день просматривал документы.

Господи, кто только не разводился? Георгий и не подозревал, сколько несостоявшихся семей в городе! Расторгали брак художники и художницы, гимнастки, манекенщицы, стюардессы…. А впереди еще были суды…

Вечером, выходя из дверей Дворца, он увидел запоздалую пару, прежнего чувства умиления почему–то не возникало.

…На третий день работы в судебном архиве Литвин почувствовал, что больше не может. В ЗАГСе была просто констатация, а здесь – все подробно: показания сторон, свидетелей, выступления адвокатов. Еще как–то можно понять, когда люди просто не подходят друг другу. Чего в жизни не случается.

Но временами некоторые картонные папочки казались Георгию контейнерами с продуктами распада отравляющих веществ.

Пожилой и полный заведующий архивом, выслушав Литвина, вздохнул:

– Это еще что. А вот этот стеллажик! – он не вставая, похлопал по папкам рукой с вросшим в палец обручальным кольцом. – Здесь дела по взысканию алиментов с детей в пользу родителей. Другими глазами на мир посмотришь.

4

Вахтер – это не профессия, а образ мышления. В этом Георгий убедился еще раз, видя, как на сурового ВОХРовца не произвело ни малейшего впечатления его МУРовское удостоверение.

– Не положено, – бубнил тот, уставившись на Литвина пустыми глазами. При этом он с вежливыми поклонами пропускал разных личностей, не предъявлявших никаких документов.

– А кому положено?

Олег потащил его в сторону.

– Ну что ты споришь? Не видишь – он при исполнении! Пойдем, через другой вход.

Рощин оказался прав. В другой будке сидела бабуся, мельком глянувшая за удостоверение Литвина и пропустившая его на выставку без единого вопроса.

Времени оставалось в обрез. Они едва успели дойти до демонстрационного зала и занять места.

Решив сегодня заняться манекенщицами, Литвин отправился первым делом в редакцию молодежной газеты. Олег Рощин, сотрудник отдела информации и приятель Георгия, писал самые интересные материалы о том, что происходит в городе, выдавливая, из текшего в лету потока каждодневной информации, золотых рыбок репортерской удачи. Уж кто–кто, а он должен был знать о манекенщицах если не все, то почти все!

Они столкнулись нос к носу в дверях редакции.

– Ты ко мне? – Олег на ходу влезал в рукава модной куртки. – Пошли, старик, некогда, в машине расскажешь… Рву в Сокольники, на выставку легкой промышленности. Через полчаса показ коллекции.

Это было, кстати, и Литвин сел в новенькие «Жигули».

– Как на фронте борьбы с преступностью, – поинтересовался Олег, лавируя в потоке машин.

– Теряю дни, – пожаловался Литвин. – Обидно. Добро бы чего стоящее искал. Редкий химический элемент, например. А то мразь всякую. Потому и тороплюсь.

– Ничего, развеешься: музыка, манекенщицы, новые модели. Георгий только хмыкнул.

…Выставка проводилась для специалистов. Но в области одежды, украшений и парфюмерии каждый считает себя знатоком. Поэтому очередь за билетами тянулась к метро, рядом с которой Олег с трудом припарковал машину, до входа в старый парк, в глубине которого спрятались выставочные павильоны.

Публика в демонстрационном зале собралась преимущественно профессиональная. Литвин получал со всех сторон информацию о том, какие модели просто гениальны, а какие – так себе.

Выходили манекенщицы. Красивые и не совсем. Модели, которые они демонстрировали, были, по мнению Георгия, удивительными и необыкновенными. Но представить себя в этом на улице или на службе, он не мог.

Олег, сидевший рядом, что–то помечал в блокноте, одновременно задавая вопросы кому–то из отечественных светил моделирования одежды. Светило оценивал демонстрируемого буйство фантазии, но, как отметил про себя Георгий, сам был одет в достаточно скромный костюм классического покроя, явно сшитый в тех краях, где садится солнце…

Через час с небольшим показ закончился. Олег предложил заглянуть в пресс–бар.

Народу было немного. Рощин с кем–то поздоровался, на ходу, отказался от приглашения присоединиться к знакомой кампании кивнул бармену и прошел в дальний угол, где стояли маленькие столики на двоих.

Литвин коротко рассказал о своих трудностях с манекенщицами – Олег человек проверенный, лишнего болтать не будет, – показал фоторобот.

– Нет, не видел, – внимательно присмотревшись, сказал Олег. – Да я и не многих лично знаю. Только с кем материал готовил. Помнишь, тот репортаж–интервью? Ничего получилось, а? В Болгарии перепечатали. Вот…

Он снова посмотрел на составленное из кусочков изображение.

– Если эта штука не очень далека от оригинала, она вполне могла быть манекенщицей. Жаль, что на фигурки робот не составляют.

– Было бы еще больше путаницы.

– Ну не скажи… В общем, не в том дело была или не была. Я тут такой же специалист, как и ты. Еще кофейку будешь? Ладно, покурим. Как найти? Мне кажется, надо начинать с другого. Зачем она пошла в манекенщицы? Профессионалов у нас здесь, к сожалению, практически нет. Как Лида Ковалева. Такая беленькая, помнишь? Вот это мастер! Когда Дом моделей в Англии был, у нее как у кинозвезды журналисты интервью просили. Говорят, все модельеры Большинство рассматривает эту профессию с прикладной точки зрения. Приходят, например, неудавшиеся актрисы или танцовщицы… Эти долго не задерживаются. На сцене ты себя показываешь, а здесь–то, что на тебе. Другая категория состоятельных мужиков отлавливает. Кто для супружества, кто для материального обеспечения жизни. Меркантилистки. В этом отряде тоже большой отсев, но и оседает достаточно. Вот тебе основная классификация. Рукоплещите – автор перед вами. Прошу только отметить, что я дал «чистые» группы. В жизни возможны смешения и перехода из одной категории в другую и наоборот. Понятно?

– Это понятно. Только какая же польза от вашего блестящего блиц–анализа, сэр журналист? – поинтересовался Георгий.

– Месье сыщик, вы суетитесь. Все услышанное – преамбула. Анализ последует далее. Термины, может, и не совсем верные, но, надеюсь, вы меня простите. – Олег шутливо поклонялся и перешел на серьезный тон. – Не думаю, что твоя дама относилась к «профессионалам» по убеждению. Их хорошо знают, а потом манекенщица высокого класса и без этих штук заработает достаточно. Вряд ли она была и бабочкой–однодневкой. Если твои свидетели говорили о походке, значит, она успела выработать определенные навыки. А это сразу не появляется. Правильно? Значит, идеальный вариант – она из второго подотряда. Меркантилиус–вульгариус, то есть, обыкновенных массажисток тугих кошельков. А у таких особ вырабатывается тонкое чутье на наживу. Я так думаю. Если ошибаюсь – извини.

– Ошибаешься или нет – там видно будет. Не стоит сейчас гадать на кофейной гуще.

– Еще кофейку?

– Нет, спасибо, а то потом спать не буду.

– Как знаешь, дело хозяйское, – пожал плечами Олег.

– Ты лучше, как человек знающий все тонкости душ манекенщиц, – продолжал выпытывать Литвин, – подскажи, где мне её вернее поискать?

– Начни с Центрального дома моделей и далее – по спирали, вниз. Полагаю, далеко спускаться не придется…

5

Кадровик оказался невзрачным мужчиной преклонных лет, с тщательно уложенными на голове серенькими волосами, сквозь которую просвечивала деликатная лысенка. Такую прическу в народе метко окрестили «внутренним заемом».

«Странно, – подумал Литвин, – работает в доме моделей, а сам, как незаметный серый воробушек. Волосы серенькие, костюмчик – тоже серенький, галстук серого цвета – в тон рубашке. И смотрит как–то жалостно. И все это посреди великолепия нарядов и женских прелестей?»

Кадровик, в свою очередь. Рассматривал Георгия без особого интереса, хотя и с профессионально вежливым выражением лица, говорящим о готовности ответить на любой вопрос. Ему этот молодой человек не понравился. Одет стандартно, взгляд уверенный, что для кадровика равнозначно наглому. Сюда много приезжает. Интересно, что этот хочет? Будет просить, что из вещей или о ком из девочек выспрашивать? Если второе – быстро спровадим. А с первым – это не к нему, не к нему…

Литвин, выдержав положенную паузу, заговори первым.

– Здравствуйте. Разрешите? – не дожидаясь приглашения, он присел у стола в полужесткое деловое кресло и показал стареющему воробышку удостоверение.

– Э–э… Позвольте взглянуть, – кадровик протянул худую руку. Надел очки, внимательно прочел все, вплоть до надписей на печатях и последней строчки, сообщавшей о том, что владелец удостоверения имеет право на хранение и ношение огнестрельного оружия. На всякий случай посмотрел, что там, на задней корочке, и, убедившись, что там ничего нет, поднялся, снял очки и подавая левой рукой удостоверение, правую протянул для рукопожатия. Он был растерян.

– Очень рад… Кобзарь Эдуард Иванович. Очень рад. Э–э–э… хотя, какая тут радость. Извините, конечно, чем могу… – Пока не знаю, – убирая удостоверение, честно признался Литвин.

– Как это? – Эдуард Иванович удивленно поднял бровки. – Мне казалось, что сотрудники органов внутренних дел не приходят бесцельно.

– Почему бесцельно? Просто не знаю пока, сможете ли вы мне помочь.

– А–а–а, – протянул Кобзарь, – ну это другое дело. Так что же?

– Не знакома ли вам эта женщина? – Литвин подал ему через стол фоторобот Валерии.

Кобзарь снова надел очки, отчего его сходство с востроносым воробышком только усилилось, и долго разглядывая, приглаживая свободной рукой свой зачес.

– Нет, простите, ничем не смогу, – сказал он, возвращая фотографию. – Не знаком… Что–нибудь еще?

– Может, постараетесь вспомнить? Она могла работать у вас несколько лет назад.

– При мне такой у нас не было. Я всех своих сотрудников прекрасно знаю. Как положено. Если бы принимал или увольнял, то смею вас заверить, вспомнил бы.

– И давно вы здесь работаете?

– В занимаемой должности два года четыре месяца. А до этого я в главке работал. Но вот попросили, как на укрепление…. Раньше я, если интересуетесь, был заведующим ателье «Люкс». Да. А в молодости и сам был неплохим закройщиком. И на Большой театр шил, и на Госцирк. За все годы работы – ни одной жалобы. Так вот. И всех своих коллег с самого начала хорошо помню. Сейчас же по долгу службы обязан. А архивов у нас нет. М–да… Нет, не помню, чтобы такая… не помню… – Может, еще кто подсказать сумеет?

– Из старых? Из старых, из старых… – задумчиво протянул Эдуард Иванович. – Старых–то, тех, кто вам полезен может быть, не так много и осталось. Кто получше работу нашел, хотя, кто знает, где лучше, где хуже? А я вам вот что скажу, хотите – казните, хотите – милуйте… Ну как же быть злоупотреблениям? Я ведь замом директора считаюсь. Да. Вот сидишь тут, и звонят, и звонят, директора не застают – так ко мне… И как отказать уважаемым людям? Одному – платье для жены, другому – костюм такой же, как в новой коллекции, позарез срочно к выпускному вечеру для дочери нужно. Убейся, а выложи. Я–то их официальным путем стараюсь, объясняю про запись, очередь. Обижаются. Как тут слабому человеку не дрогнуть? В Москве вообще тяжело работать. Не замечали?

– Замечал, – осторожно ответил Литвин, не понимая к чему клонит разговорчивый собеседник, который от возможности изложить наболевшее, даже преобразился, стал как–то солиднее, больше, значимее. – Город большой, – продолжал Георгий. Из конца в конец даже на метро – часа полтора, a то и два будет.

– Город, – фыркнул кадровик, – что город? Начальства–то сколько, начальства… Ой–ёй–ёй! И союзного масштаба, и республиканского, и городского. Про районное я уж и не говорю, – он пренебрежительно махнул рукой, – И у всех жены, дочери, племянницы, внучки. А модно одеваться теперь и восьмидесятилетние дамы хотят, Я вот, грешным делом, предположил, что ж вы…

– Я нет, – успокоил его Литвин. – Коллекционные образцы мне не по карману. Давайте лучше вернемся к тем, кто может помочь нам в поисках.

Литвин специально сказал «нам». Это как–то их объединяло, и, как заметил Георгий, польстило кадровику.

– Есть одна работница, – задумчиво произнес Эдуард Иванович.

– Пенсионерка уже правда, но помогает по разным вопросам – к показам там, подготовиться, или разрезать чего. Она должна быть в курсе. Только, знаете, она человек простой. Она сказать может так… ну, просто… Да… Я вызову?

– Нет, нет, – остановила его Литвин. – Лучше самим подойти, если не возражаете…

Анна Михайловна, на счастье, была на месте. Эдуард Иванович представил Литвина и убежал, сославшись на дела.

Георгий присел на потертый стул, судя по виду проживший бурную жизнь и теперь заброшенный в эту тихую гавань.

Познакомившись, поговорили о том, о сем. Наконец, когда, как показалось Литвину, контакт был налажен и закреплен, он показал фоторобот.

Анна Михайловна внимательно посмотрела.

– Вроде, на Верку похожа, – сказала она раздумывая. – Похожа. В жизни только поинтереснее будет.

– Верка? – с необъяснимым трепетно–радостным чувством повторил Литвин. Это была первая зацепка с самого начала поиска. – Кто эта Верка?

– Догулялась, значится… Кто, говоришь? Да была тут одна девка. Красивая. Бабьим мясом–то не очень богата, – Анна Михайловна провела руками по груди. – Но теперь такие мужикам нравятся. Да и она сама хвостом покрутить не прочь была. Вроде, разведенная. Точно не скажу. Но вот что ребеночек у ней был, точно. Помню, еще со мной советовалась, когда заболел. Только вот не припомню, девочка у неё, мальчик?

– Вы говорите, мужчины ее замечали. А может, кто–то чаще других?

– Ой, спросил! Упомнишь, вас всех, кобелей. Девчонок–то у нас много. После каждого показа столько всяких женихов появляется. А она уволилась года три как.

– И больше не заходила?

– Ко мне нет. Она… – Анна Михайловна задумалась о чем–то и, вспомнив, ударила одной рукой по коленке. – Она нет. К ней тут приходил мужичонка.

– Кто? Как выглядят, не вспомните?

– Чего не вспомнить? Патлатый такой. В брючатах потертых. Ростом, не, устань–ка… – Литвин поднялся, Анна Михайловна оглядела его оценивающим взглядом. – …Пониже тебя на полголовы будет, и похудее.

Литвин снова сел, пометил в блокноте.

– И что он? – поинтересовался Георгий.

– Спрашивал. Говорит, если объявится, пусть Анатолию, ему то есть, позвонит.

– Куда?

– Откуда мне знать. Телефон он не оставлял. Только вот что, – сказала Анна Михайловна, снова вглядываясь в фоторобот, – Верка–то светлая была, а здесь темная. Может, и не она?

Приехали! Литвин тяжело вздохнул.

– …А может, покрасилась? – продолжала женщина.

– Почему он к вам пришел?

– Так ко мне многие идут. Вот и ты тоже… Нравится, значит.

– Понятно… Анна Михайловна о нашей беседе никому, пожалуйста, не говорите, хорошо? Если тот парень придет, позвоните мне по телефону… – он быстро черкнул номер и вырвал лист из блокнота. – Вот, пожалуйста. А ему назначьте время, когда снова прийти. Мол, была она и тогда–то снова будет. Сможете?

– Хорошо ли так обманывать? Не придет ведь она.

– Нужно так, Анна Михайловна, нужно.

– Ох, видно, в серьезные дела Верка влипла, – женщина аккуратно сложила записку и сунула ее в кошелек. – Смотри, а мне–то ничего не станет? У меня внуки. Один так в школу ходит, присматривать надо. А ну, как что?

– Не будет. Людям поможете. Если это действительно она, то дела очень нехорошие за её душой. А еще чего–нибудь вспомните, звоните, ладно?

Через час Литвин вышел из дома моделей. В его блокноте было аккуратно записано: Федорова Вера Ивановна. Уволилась по собственному желанию три года назад. Имеет дочь.

Главное, что грело душу Георгия – адрес. В старой книге учета сохранился адрес, по которому была прописана гражданка Федорова.

Эдуард Иванович на прощанье жал руку и приглашал, если что надо, и не только по работе, заходить без всякого стеснения.

6

Старая панельная пятиэтажка стояла в глубине двора. Темная керамическая плитка кое–где отлетела, и дом был похож на дряхлого облезлого пса, который доживает последние дни в этом мире. Эти пионеры великой армии пятиэтажек уже запланированы к сносу. Но пока руки до них не доходят. А с другой стороны, раз сносить – значит, и ремонтировать ни к чему. Вот и стоят, зияя проплешинами и ржавыми потеками. Летом дом еще прячется за густой зеленью деревьев, разросшихся за четверть века. А сейчас, пока почки только взбухают, укрыть свои дряхлость нечем.

Литвин, взглянув на адрес, зашел сначала во второй подъезд. Но посмотрев на почтовые ящики, понял, что ошибся. Указателей на дверях подъездов, понятно, давно не было. Георгий пошел в соседний, поднялся на третий этаж.

Дверь открыла девчонка лет восьми. На ее школьном форменном платьице вместо темного фартука был повязан домашний, когда–то пестрый и яркий, а теперь застиранный и вылинявший. И на одной косичке развязалась розовая ленточка.

– Фам кофо?

Она с интересом уставилась на Литвина, не открывая дверь до конца. Он улыбнулся от сурового вида такого грозного стража квартиры. Девочка чуть подумала и улыбнулась в ответ.

– В лесу потеряла? – Георгий постучал пальцем по своим передним зубам, – или мышонок утащил?

Девчонка фыркнула.

– Не, у нас нет мыфей. Только тараканы… Нофые скоро фырастут. Еще лучфе, чем были. Папа сказал… Если фы к бабуфке – идите, a папы нет ефе…

«Папа? Интересно», – подумал Литвин и, входя, еще раз взглянул на номер квартиры. Не ошибся ли? Все правильно. – «Может, пока про маму узнать? Нет, торопиться не стоит. Откуда папа взялся?»

– Папа–то скоро придет? – поинтересовался Георгий.

– Ага, – ответила маленькая хозяйка.

В тесной прихожей Литвин снял плащ. Коридорчик и сам по себе был небольшим, а обилие всяких вещей делал его еще меньше. Правда, все было прибрано, но не уютно.

– Бабуфка, к тебе, – девчушка открыла дверь в комнату, а сама быстро юркнула на кухню.

Литвин взглянул на себя в пожелтевшее зеркало, поправил волосы и зашел в комнату.

– Здравствуйте…

Старуха, сидевшая в старом массивном кресле у окна, с трудом повернула голову. Седые волосы аккуратно прибраны, очень усталые или очень грустные, какие бывают только у несчастных ладей, глаза. Скользнув по Георгию безучастным взглядом, она молча закивала. Потом снова откинулась на спинку кресла.

Литвин не знал, что делать дальше. Со старухой явно говорить нельзя. Ей не до того. И с девчонкой не лучше. Надо ждать.

Георгий огляделся. Обстановка более чем скромная. Небольшой книжный шкаф, с аккуратно расставленными книжками. Судя по затертым корешкам – здесь они не предмет интерьера. В поцарапанном серванте разномастная посуда. Старомодный диван с выцветшим покрывалом. В углу – кресло–кровать. Литвин в детстве спал на таком. Скрипучий каркас из металлических труб и три жесткие подушки.

Здесь оно тоже, кажется, для ребенка. На стене рядом с ним самодельный коврик с аппликацией: веселый бегемот ест эскимо, перед ним сидит щенок, облизываясь и явно рассчитывая на угощение, а вверху резвятся обезьяны. Цветы на круглом столе, покрытом скатертью с кистями.

– Бабуфке сегодня лучше… А кофрик тётя Зина делала. Нрафится фам? – девчонка, неслышно подошла сзади, дёрнула его за руку. – Раздефать бабуфку? Будете слуфать? – она снизу очень серьезно, совсем по–взрослому взглянула в глаза Литвину.

Георгий почувствовал рядом чужую беду, еще не осознавая, что она из себя представляет, а просто ощущая ее кончиками нервов.

«Нету здесь мамы. Как же я сразу–то не понял?! Господи, да что же они так и живут вдвоем?» – Литвин внимательно посмотрел на старую женщину в кресле. Укрытые пледом ноги, неподвижно лежащие кисти рук, словно вылепленные из желтого сухого воска, безразличный взгляд… «А папа… Но какой папа, откуда?»

Литвин уже побывал в ЖЭКе и знал, что в этой квартире прописаны Федорова Вера Ивановна, ее дочь – Дарья Федоровна, и мать – Пелагея Кузьминична. Мужчин не было.

– Фы будете слуфать?

Литвин оторвался от размышлений. Девочка все еще держала его за руку.

– Тебя, кажется, Дашей зовут? Да? А меня дядя Жора. Только я не доктор.

– А папа сказал, что врач придет. Я фдала. – Даша растерялась – как же это она незнакомого человека в дом впустила? – А фы кто?

Литвин замялся, как ей объяснять? Но в этот момент в прихожей стукнула дверь.

– Даша, – басом позвали оттуда. – Иди скорей сюда, разбираться будем, что нам в магазине продали.

Девочка выпорхнула из комнаты. Из прихожей послышался ее торопливый шепот, в ответ прогудели басом и через некоторое время в дверном проеме появился плотный мужчина лет сорока, с густой, наполовину седой шевелюрой. Он вопросительно глядел на Литвина.

– Вы к нам? Кого вам нужно?

– Наверное, вас.

– Федор Петрович, – представился мужчина, так и не входя в комнату. Он еще раз расценивающе оглядел Георгия и, наконец, произнёс, – я сейчас, – приподнял сумку, набитую продуктами.

«Федор Петрович – это же бывший муж Веры, – вспомнил Литвин, – Но как он здесь оказался?»

С кухни доносились звуки раскрываемых дверец, ящиков, шуршание бумаги и веселый Дашин голос, пофыркивающий, как у маленького ежика. Изредка добродушно гудел отец.

Через минуту все стихло, и в комнату вошли Федор Петрович и Даша, державшаяся за руку отца. Державшаяся так, словно отпусти она эту широкою сильною ладонь – и все пропадет. Федор Петрович снова обратился к гостю: «Слушаю вас». Литвин показал удостоверение. Лицо Федора Петровича словно окаменело.

– Иди, Дашенька, посмотри суп… А мы с дядей пока во дворе поговорим.

Они вышли из подъезда, прошли в глубину дворика к навесу, под которым был вкопан любителями «козла» столик и скамьи. Сели. Федор достал из кармана пачку «Дымка», предложил Георгию. Тот мотнул головой и достал свои, крепкие курить не хотелось.

– Что случилось? – глухо спросил Федор.

– Вы отец Даши? – на всякий случай поинтересовался Георгий, не отвечая на вопрос.

– А что, не похож? – криво усмехнулся Федор и потом жестко добавил, – имейте в виду: ребенка я не отдам. Хоть по закону, хоть без закона. Сам выращу! Пусть даже министр приедет.

Литвин несколько растерялся. С чего это такая злость?

– Я не собираюсь отбирать дочь, – начал оправдываться он. – Почему я вас должен разлучать?

Федор глубоко затянулся, раздумывая, не милицейская ли это уловка? Поди, все знают, только притворяются. Потом, решив, что вроде ни к чему этому капитану комедию ломать, пояснил:

– Да было такое… Приходила тут одна. Говорит из инспекции из детской, ваша, милицейская. Грозилась меры ко мне принять… – отбросил окурок сигареты и сразу достал новую.

– За что? – спросил Литвин.

– По мне, так не за что. А она все про неполную семью толковала, про мою занятость. Помочь, понимаешь, захотела. Я ведь, с одной стороны, по природе – отец, а с формальной – наполовину нет. Когда разводилась, суд Дашу ей оставил. А она через полгода хвостом крутанула и – ищи ветра… Ребенок не нужен, мать забыла, вот такая девушка… Ну, я сначала хотел дочку–го забрать у тещи. Отношения–то, знаешь, у нас с ней, как в анекдотах, сложились. Супруга моя бывшая, как видно, не всему на улице научилась. – У мамаши тоже характер – не подарок. Хотеть–то хотел, только по–другому вышло. Парализовало мою тещу. Куда ж ее бросишь? В больницу или в этот, интернат для стариков, отдать? Можно, конечно, да по–людски ж это будет? Как потом Дашеньке в глаза смотреть?

– А что в суд не пойдешь? – Георгий не заметил, как они перешли на «ты» – Ты и алименты небось платишь?

– Плачу. И вот ведь, стерва, хоть бы брала. А то лежат на почте мертвым грузом. Для дочки же. Надо сходить, надо, знаю. Времени все нет. Я ж мастером в две смены. Подрабатываю кое–где. Деньги нужны. Комнату свою сдал.

– Как же ты с ними управляешься?

– Верчусь… Теперь легче, Дашенька подросла, помотает по хозяйству. Умница. Красивая какая, видел? В меня пошла. Подлости не переносит.

– И что ж все три года твоя бывшая жена так и не подавала признаков жизни?

– А чего ей станется? Зина здесь пару раз говорила что–то, я не брал в голову, вычеркнул из жизни. – Федор поймал быстрый взгляд Литвина при упоминании женского имени и смутился.

– Зина – это подруга ее, моей бывшей жены. Помогает иногда. Ты не подумай чего плохого. Человек она. Может, и хотела бы чего, а я не могу. Сам знаю, не подарок… Придет Дашеньку вылижет всю…

– И что ж, она говорила, что общается с Верой?

– Нет. Знает, что меня это из себя выведет. Сам понял. А тебе что, жена что ли моя бывшая понадобилась? – Федор недоверчиво посмотрел на Литвина.

– Да так. Дело к ней есть.

– У тебя? – Федор скептически оглядел Литвина. – Тут приходил один, год этак назад. Тоже говорил, дело есть, так я его… – он сжал увесистый кулак.

Георгий улыбнулся.

– У меня другое. А приходил такой полный, с залысиной?

– Ладно… – Федор махнул рукой, – чего из меня дурака–то делать? Тоже детективы читаю. Натворила она чего что ли? Так просто уголовный розыск на дом не приезжает.

– Ничего определенного пока нет, – пожал плечами Литвин. – Может, вовсе и не о ней речь. Посмотри, похожа?

Федор повертел в руках карточку фоторобота. Протянул Литвину и произнес твердо:

– Она это. Только волосы темные.

– Свои светлые?

– Так и не понял. Красилась по настроению. То белая, то рыжая, то черная. Какая на самом деле, она и сама, думаю, забыла.

– А почему вы развелась? Расскажи, если можешь, конечно.

– Могу… – Федор проглотил тугой комок, – Могу, – повторил он. – Все просто. Красиво жить я не умею. О ней забочусь мало – не дарю ценных вещей. Денег не много приношу. Не поняла, что я халтуры не люблю. Сейчас – по необходимости. Я лучше друзьям просто так что сделаю. И без меня все, что угодно продают… Деньги ей были нужны. А что мужику общение с друзьями иногда нужно, про то они забывают…

– Скажи–ка, только честно, а ты не выпиваешь?

– Какой там… Уроки проверь, на собрание в школу сходи, за старухой – убери. А продукты, а кухня, а стирка… Хорошо, Зина помогает.

– Ты где работаешь?

– Мастером на заводе. А зачем тебе моя работа?

– Так просто, не волнуйся. Лучше скажи, – Георгий достал блокнот, – откуда этот инспектор, ну, из детской комнаты, приходила. Какое отделение милиции? Я позвоню, скажу, чтобы помогли с судом, с алиментами. Да ж вообще, чтобы помогла.

– Думаешь, послушают? – усомнился Федор.

– Куда денутся… Главное управление внутренних дел города послушают.

– Вот даже как… – протянул Федор. – Неудобно. Такое начальство из–за меня суетиться будет. Видно, каша крутая получилась. Парень тот, что приходил, пониже тебя будет, волосатик, щупленький, чуть сутулится. А Верка здесь не появится, я Зине сказал, если будет звонить или что, передай, появится – прибью. За все ее пакости. За дочь. Дашеньке женская ласка нужна. Она еще год назад Зину то тетей, то мамой звала. При живой–то матери! Дело это?

– Не дело, – согласился Литвин. – Ты бы дал мне телефон или адрес этой Зины. Хочу с ней увидеться.

Федор задумался. И лишь потом сухо сказал:

– Пиши… – он продиктовал. – Если все, пойду я. А то одни они там. И Дашенька соскучилась…

7

Просыпаться не хотелось. Вот сейчас раскроешь глаза и исчезнет яркое, светлое, пусть бессвязное, но необычное видение и начнется обычная суета. Сегодня суббота. Можно посидеть дома, разобраться, что к чему. Но голова тяжелая. Устал. Кажется, что все встречи, разговоры, как лапша, брошенная неумелой хозяйкой в еще холодную воду, сплавились в один липкий бесформенный комок. Ничего не разберешь.

Литвин заворочался и сладко потянулся, так и не раскрыв глаза. Но потом, смирившись с неизбежным, сбросил одеяло и сел на край диван–кровати. В соседней комнате родители уже смотрели какую–то утреннюю передачу.

Отчего такое плохое настроение с утра? Может, весенний авитаминоз?

Георгий посмотрел с тоской на пудовую гирю и гантели в углу комнаты, решительно встал, набросил старый черно–розовый халат, видавший в своей жизни много больше нынешнего хозяина, единственно по причине своего необыкновенного долголетия. А, естественно, знавшим, что если хозяин его надевает, то о зарядке речи быть просто не может. Так оно и случилось.

– Доброе утро, – буркнул Георгий родителям, с интересом наблюдавшим, как бравые пехотинцы смело бросались в учебный бой, умудряясь при о том быть застегнутыми на все крючки.

– Завтрак остыл, – бросила маман, не отрываясь от экрана. – Меньше спать надо.

– Подогрею, – хрипло спросонок ответил Георгий.

В дальнейшие разговоры вступать не хотелось.

К родителям он относился с пониманием и теплотой. И все же, когда тебе почти тридцать, хочется завести и свой дом. Но метраж их квартиры не позволял надеяться ни на какое чудо, даже кооперативное. А разменять две смежные комнаты с маленькой кухней удобствами, было утопией. Оставалось жениться, как неоднократно намекала ему мать. Идея была не лишена основания, хотя жениться «на квартире» он не хотел, а так, как в классике, чтобы ударило и все в душе перевернуло до конца дней, как–то не встречалось. В последнее время Литвин стал ловить себя на мысли, что ему совсем не хочется ускорять события и думать о браке, как о деле самого ближайшего будущего. Почему–то просто очень захотелось пожить одному.

Попадется такая, как Вера – инфаркт обеспечен. Зачем ей Федор был нужен? Вчера Зина сказала, что для покрытия старых грехов. Может, и так. Только кто сейчас грехов боится? В наши дни становятся все больше женщин, которые под свободой понимают лишь возможность брать от других: вещи, внимание, силы, нежность, любовь, поклонение, деньги, – и ничего не давать взамен тем, кто рядом. Наверное, Вера относится к их числу. Федор был идеальным вариантом для нее. Только одно – не престижный мужик, красивую жизнь не так понимает. Потому, очевидно, и ушла. И из–за этого же решилась на преступление? Стоп, стоп! Что–то заносить начало. Участвовала или ее участвовала она в том ограблении нужно еще проверить. Кто поручится, что это именно она Силаева на пустырь привела? Фактов пока мало.

Георгий лениво намазал себе бутерброд, налил чая. Заболевает он, что ли? Или переспал? Даже душ не помог. А надо еще во вчерашних записях разобраться. Иначе все забудешь. И без того каша в голове.

Через час Георгий раскрыл свой блокнот.

В записях кроме него самого никто бы не смог ничего понять. Здесь была отдельные фразы, чаще – слова, иногда – непонятные междометия. Когда собеседника пытаешься разговорить, лучше не пугать его подробной записью. А уж завидев диктофон, человек может и вовсе замолчать. Поэтому Литвин принял систему, о которой ему рассказал Олег Рощин – по ориентирам.

Вот, что этого за слово? У Литвина с первого класса почерк отвратительный. Ни плохие оценки, ни долгие разговоры с родителями, так и не помогли. «Нь» на конце – несомненно. А что с начала? Ясно «ткань»! Когда он написал его?

…Он позвонил в дверь. Открыла невзрачная рыжеватенькая девушка. Она растерянно посмотрела на грозное его удостоверение и сразу спросила, что случилось у Веры, Литвин тогда понял – Федор позвонил и предупредил.

В скромной комнате (Вера, кажется, специально таких людей выбирала – непритязательных, безответных) на большом столе валялись разноцветные лоскутки, выкройки, модные журналы и наброски, на листах плотной бумаги. Тогда–то он и пометил себе – «ткань»! Зина рассказала, что она модельер. И, благодаря ей, Вера стала работать манекенщицей.

…Что дальше? А дальше стрелочка, «худ–ник», снова стрелочка и большой вопрос. Здесь ясно. Зина как–то вдруг выпалила:

«Из–за меня Вера от Федора ушла». Так и сказала.

Георгий вспомнил, что он сначала и не понял: всерьез они или смеётся над ним? И еще просит, чтобы он не говорил Федору. Георгий запутался и задал совсем глупый вопрос, не приревновала ли Вера, случаем, Федора к ней? Зина даже руками замахала. Пыталась сразу все объяснить. Что он совсем не то… Что не из–за нее, как таковой, а из–за нее, как из–за подруги… В конце концов, он попросил стакан воды. Когда Зина принесла, Георгий пить не стал, он и не хотел, а попросил рассказать все по порядку. Оказалось, что у Зины есть знакомый художник по тканям. У того – приятель, художник–график, с которым Вера и сошлась.

Вопрос Литвин задал, вспомнив, что «мифическая» Валерия говорила о разводе с художником. Не исключена случайность, конечно, но совпадение интересное.

Графика Зина почти не знала, даже имени не смогла вспомнить. «Куртц» – фамилия художника по тканям.

А вот черта.

…Зина в тот момент сказала, что вот уже два года, как Куртц уехал. И в тот момент у Литвина все оборвалось.

Но выяснилось, что уехал он всего–навсего в Иваново, а не так далеко, как было предположил Литвин.

Затем на странице просто черточки. Это Зина начала рассказывать о своей жизни. О том, как много лет назад они встретилась с Федором. И как она, на свою голову, познакомила его с Верой, думая, что красивая подруга придаст ей больше обаяния. Георгий понял, что отношения между подругами далеки от душевных. Так, по инерции общаются. Сейчас Зина не знает телефона Веры. Та ей сама звонит. Редко, но звонит.

Крупно: «Боря» и три восклицательных знака.

…Боря – это хороший парикмахер. В последних числах декабря он перебрался в один из центральных салонов. Характеристика: мастер хороший, приветливый, внимательный, чаевые берет на высоком уровне, клиентура не слишком обширная, но складывавшаяся годами. Перешел потому, что новое место ближе к центру и оборудовано западногерманской фирмой. Вера звонила в начале года, почти сразу после праздников, спрашивала, как его найти. Все логично. Такие женщины с большей легкостью изменят своим любовникам или мужьям, нежели парикмахерам.

…Адрес и телефон Бори записан на другом листке и почерком Зины. Георгий ее сам попросил это сделать.

Когда они прощались и Георгий произнес дежурную просьбу, чтобы об их разговоре она никому не говорила, особенно Вере, если та позвонит или зайдет, Зина вдруг зло сказала: «А чего ее предупреждать? Сама виновата. Друзья у нее сейчас такие… Скорей убьют, чем помогут. Не спрашивайте, я их не знаю и никогда не видела. Я по Вере это поняла. Она такая жестокая стала. Даже дочку не хочет видеть. Чего ее предупреждать? И от меня ей помощи больше не будет».

Георгий увидел, что перед ним женщина, достойная не жалости, а уважения и любви. Подсказать бы Федору, чтоб не просмотрел…

8

…Льется вода, промывает песок в лотке. Тускло отсвечивает песчинки. Глаза устают искать, не сверкнет ли что там, среди пустой породы? Бывает, и сверкнет, но кто поручится, что это самородок? И снова просьба за просьбой…

Ах, если бы вдруг внезапно закружила, опьянила и свела с ума немыслимая удача!..

…Хозяин мастерской то брал пачку сигарет, но, так и не раскрыв, бросал ее на стол, то начинал перекладывать с места на место бумажки, фломастеры. Словно искал что–то важное, только что бывшее на глазах.

Разговор не клеился.

– А вы порисуйте, пока мы говорим, – предложил Литвин.

– Что? – Не понял хозяин.

– Порисуйте, поможет успокоиться. Привычное дело всегда хорошо в колею вводит. По себе знаю.

– A–агггггг–a… Да, да… Сразу не понял. А вас отвлекать не будет? Хотя, что я говорю. Простите, все так неожиданно.

– Пожалуйста.

Художник послушно начал чисто механически чертить на плотном куске бумаги. Фломастер, словно непонимающий, что за абракадабра выходит, сердито поскрипывал.

Литвин внимательно присмотрелся к собеседнику. Внешность вполне обычная. Блондин лет сорока, уставшие глаза, крупный нос. Тонкие, нервные пальцы. Одет без претензий: линялые джинсы, старенький свитер грубой ручной вязки. В мастерской обстановка более чем скромная. Из мебели – старая широкая тахта с большими круглыми валиками и стеллажи с альбомами, книгами, картонными папками и всякими мелочами, которые можно встретить у художников: кисточки, полувыжатые тюбики, штихели. Все. Даже большая, свечей на траста, лампа под потолком – без абажура.

– Простите, – после паузы заговорил художник, – для меня это так неожиданно. Миша пошел в Дом моделей и вдруг вернулся с вами!

– Вы часто посылали его туда?

– Не очень… – хозяин не смотрел да Литвина. Он, казалось, был полностью увлечен своим непонятным рисунком, – Второй раз. Раньше сам заходил. А вы не подумайте чего, просто Миша парень хороший, отзывчивый.

Что правда, то правда – хороший, в душе согласился Георгий. Он надеялся на подарок судьбы, и на сей рез фортуна, эта капризная женщина, была к нему добра. Миша сегодня пришел в Дом моделей с утра. Анна Михайловна, помня свое обещание, позвонила Литвину, сообщив ему все таинственным шепотом. А потом задержала разговорами любопытного молодого человека. Георгий подоспел вовремя.

Миша при появлении сотрудника МУРа скорее растерялся, чем испугался. Он сразу сказал, что, собственно, Веры он и не знает и даже не видел. Это – сбежавшая любовь его приятеля, Толи Хоботова. Сам он прийти сюда стесняется, но и без подруги невмоготу. Вот и попросил помочь.

Миша охотно рассказал, где живет Хоботов, когда бывает дома, показал, когда попросили свой паспорт, назвал место работы, и только потом поинтересовался, не грозят ли ему самому неприятности? Когда узнал, что никаких, оживился и вызвался проводить. Пошутил даже, заметив, что к другу хоть не любимую женщину, а все одно, интересного человека ведет.

В метро Миша совсем успокоился и рассказал Литвину, что Вера познакомилась с Анатолием, когда тот был на взлете: участие в крупной выставке, успех, внимание прессы, договоры на оформление нескольких солидных книг, неплохие гонорары, поездка в составе делегации молодых графиков на книжную ярмарку в Данию. Сам Миша был тогда в ссоре с Хоботовым. По какому поводу – не важно.

А потом срыв. Разгромная статья в крупном еженедельнике. Надо бы в тот момент ему доказать, что не так все плохо. А у Толи застой. Не идет рисунок, И тут его Вера исчезает. Или наоборот? Сначала исчезает, а потом застой? Толя не рассказывает.

– Сам я считаю, – говорил Миша по дороге к дому Анатолия, – все это к лучшему. Художник должен страдать. Даже великие жили впроголодь, среди пустоты, непонимания. А какие вещи творили? Сытенькие, что они творят? Сытенькие не только в смысле еды физической, а и духовной! Надгробья они лепят, как дурак горбатых! И еще говорят о художественной мысли, о назначении искусства. Мрак! Тошнота! Но их в президиум – потому, как они коньячок с кем надо распивают. И ругать их – ни–ни! Они выше критики. А талант, он страдает, мечется… Одного маститого я здесь спросил накоротке, не мешает ли ему в творчестве собственная «Волга», пятикомнатная квартира и дача на Черном море? Он так важно ответил, что художнику может помешать только отсутствие таланта. Это он–то и про талант! А сам за последние года только автопортрет намазал. Посмотришь – с души воротит. Федотов вон все бросил, все, чтоб нерв темы понять, страдания испытать. А эти, наоборот, сотворят в поисках обеспеченности. У Толика сейчас время накопления. Увидите, он еще потрясет людей. У него сейчас условия для этого идеальные.

…И вот Литвин в условиях, идеальных для потрясения человечества. Перед ним грустный Толя Хоботов, не слишком молодой человек, потерявший в своей жизни что–то для себя очень важное.

Вера, что же она за женщина такая? Литвин не мог понять ее. И дело даже не в том, теперь это становилось все более очевидным, что именно она привела Силаева на тот пустырь. Он не мог понять ее как человека. Во всяком случае, если было стремление приобрести материальное благополучие и вес в обществе, то зачем ей тогда преступление? А может, при всех совпадениях – Вера не та Валерия?

Надо проверить до конца.

– Вас Куртц познакомил? – нарушил затянувшееся молчание Литвин.

– Хорошо подготовились, – печально усмехнулся Хоботов. – Все знаете. Как и полагается. Вам известно, где сейчас Вера?

– Пока нет, – ответил Литвин вполне серьезно. – Честно говоря, думал, что вы поможете.

Хоботов пожал плечами.

– Она давно ушла от меня. Где она теперь, не знаю. – Он говорил, словно карабкался по отвесной стене, где каждый сантиметр давался напряжением всех сил. – Я ее искал. Ищу.… Сейчас временами… Трудно мне с ней. Я ведь гордый… Был… Сейчас это ни к чему… Но если придет – приму, еще раз через себя переступлю. Скажите, почему Верой заинтересовалась ваша организация? Или это секрет?

«Секрет», – мысленно подтвердил Литвин и все же решил Хоботову сказать если не всю правду, то хотя бы ее часть.

– Существует подозрение, – Георгий умышленно перешел на казенный язык, – что она была соучастницей тяжкого преступления. Ну, скажем… ограбления. А преступники пока не задержаны.

Анатолий отложил фломастер и удивлённо улыбнулся.

– Вера и… грабеж!? Чушь какая–то. Вы уверены, что там была она?

– Я сказал: есть предположение.

– Ограбление? Скорее всего, вы ошибаетесь. Если эта женщина способна на преступление – то только на жуткое убийство в стиле фильмов Хичкока.

– Мрачновато для характеристики любимой женщины.

– Любимой? Разве я сказал «любимой»? Здесь не то. Богатый русский язык вряд ли имеет всему этому точное определение. Здесь все: и тоска, и ненависть, и страсть… Одних женщин привязываешь к себе лаской, других – хитростью, третьих – деньгами! Её привязать нельзя было ничем. Она была главной и решала все! Причем так, что ты этого долго не чувствовал. Общаешься с ней и думаешь: «Какая глубина!». И только сейчас ясно: не было глубины – только твое же отражение, преломленное на мелководье. Мы встретились, когда я уже был в силе! А успех всеобъемлющ. Думаете, у меня мало было знакомых женщин? Напротив… И с ней началось, как обычно. Встретились, визитка. Назавтра звонок, предложение встретиться. Трогает, знаете, когда красивая женщина говорит, что восхищена вами как мужчиной, а не только как художником. Новая встреча, ресторан, утром на столе твой любимый кофе по–турецки. За две секунды до появления мысли, когда же она уйдет, она уходила, а ты испытываешь легкое чувстве стыда. И вдруг замечаешь, как ее не хватает. И наступает похмелье, словно от спирта. Выпьешь один раз, а потом голова становится не твоей от каждого глотка воды. Все понимал, все видел. Но добровольно сдавал редут за редутом. Она заставляла придумывать ее, и я придумывал, наделяя всеми возможными добродетелями… Перессорила с половиной друзей, отняла моё гипертрофированное самолюбие. Но как?! Вы не представляете! Все я делал добровольно, с радостью. А как она ссорилась?! Молча. Я говорил, умолял, матерился. Она молчала, иногда только морщилась недовольно. Вечером я начиная клясть себя. И при этом, какой она бала женщиной, если б можно было ее страсть и нежность передать на бумаге, в рисунке…

– И, несмотря на все, если вернется, вы ее снова примете? – сочувственно спросил Литвин.

– … И буду вилять хвостом от радости. Может быть, она не такая, может быть, я всю ее придумал для себя, но она мой наркотик. Знаю, что вредно, а без него не могу. Кстати, с ней у меня самые лучше работы вышли, – сказал Анатолий и добавил тише, – и провал тоже с ней. Ну что ж, художники испытали свое, пусть экс–философы попытаются.

«Только отставных философов нам и не хватало», – метнулось в голове у Литвина.

– Простите, – уже вслух, – о каком философе речь?

– Я всегда сквозь пальцы смотрел на её многочисленные знакомства, гостей. Мы не здесь жили, вы не подумайте. У меня квартира есть.

– Так что за философ?

– Да, да… Она с ним случайно познакомилась. Интересный парень, толстовец, наоборот. В смысле, так же любит длинные рассуждения, но отнюдь не с позиций Доброхота.

– Вы с ним хорошо знакомы?

– Да нет. Виделись и все.

– У вас на квартире?

– Нет, да после того, как она ушла. Не подумайте только, что я за ней следил, слава Богу, я еще не пал так низко. Просто случайно встретились в ресторане ВТО.

– Они были вдвоем?

– Нет, компанией. Правда, небольшой – втроем.

– И как его зовут, этого вашего соперника? Анатолий зло посмотрел на Литвина.

– Иронизируете? Давайте, чего уж…

– Извините, не хоте я вас обидеть.

– Да нет, ничего. Все, в сущности, так и есть. Хорохорюсь просто… Мы не знакомились. Я вошел, когда они уже к горячему перешли. Вера, со свойственной ей непосредственностью пригласила меня за столик. Она первая меня увидена. А я так растерялся, что согласился. Надеялся перекинуться хотя бы парой слов. Какой там! Философ так и выливал на всех поток красноречия. Ну, посидел немного, как идиот. Собрался с силами, раскланялся и ушел. Это была наша последняя встреча.

– Откуда вы знаете, что он философ?

– Вера так сказала.

– Кстати, посмотрите – это она? – Литвин запоздало протянул фоторобот.

– Несомненно. Странно. Кто это рисовал? Как чертеж, без души.

– Вы ее рисовали?

– Как не удивительно, нет. Не мог уловить суть… Пытался несколько раз, да так и не сумел. Так вы не сказали, чей это…

Хоботов кивнул на кусочек картона.

– Фоторобот, – объяснил Литвин, – Сделан по показаниям потерпевших.

– Потерпевших. – Повторил вслед за Литвиным Хоботов. – Значит, их было несколько?

– Даже больше, чем мы предполагали, – произнес Георгий, сочувственно глядя на сутулую фигуру художника. – Когда была та, последняя встреча?

– С полгода… А «философа» я, представьте, потом видел. Даже поговорили. Пошел на этюды (предложили в издательстве проиллюстрировать Гиляровского, сувенирную книжечку), хотел кое–что из старой Москвы «набросать». И вот на Чаплыгина, вижу, дома старые ломают. Подошел. Встретились… нос к носу. Он, по–моему, там работает.

– Почему вы так решили?

– А он из–за забора вышел. В телогрейке, Я сразу и не узнал. Подходит этак, нагло улыбается и говорит: «Рыщешь?.. Не понял, что тебе сказали: «Пшел вон?!“» Ну, я не стерпел. Нервы тоже не железные, размахнулся. Неловко получилось – какой из меня драчун? Он перехватил руку и смеется, Противно так. Еще и пальца не хватает.

«Ого, – кольнуло Литвина, – вот оно, наконец!»

– Пальца? – быстро переспросил Георгий. – Где? Какого?

– По–моему, на правой руке… – озадаченно ответил Хоботов.

– Давно его видели?

– С неделю назад.

– Нарисовать сможете? – Литвин быстро бросал короткие вопросы, обеспокоенному такой переменой Анатолию.

– Кого?

– Фило… всех, кто был в ресторане.

– Попробую.

Хоботов подвинул к себе кусочки ватмана и черный фломастер. Рисовал он быстрыми короткими штрихами. Вскоре на бумаге появилось лицо молодого мужчины с крепким подбородком и неприятно наглыми глазами. Впалые щеки, нос с горбинкой, чуть приподнятая бровь.

Нетрудно догадаться, что это и есть «философ». Так оно и оказалось.

Анатолий уже набрасывал другой портрет. Губы гонкие, сжаты в ниточку. Литвин никогда не видел этого мужчины, но было впечатление, что он его знает. Откуда?

– Хорошо же вы их запомнили.

– Профессия, и люди мне не безразличные. А этот, – Анатолий ткнул в портрет второго, – так на меня посмотрел…

9

На Чаплыгина Литвин помчался сразу же, выйдя от Хоботова. Надо было узнать, кто ломает, что, и не сломали ли все до конца? От начальства строительного управления, возможно, удастся подучить какие–нибудь данные об этом парне без пальца.

Успеть бы на автобус. Спасибо водителю, подождал.

…Удача? Тьфу, тьфу, тьфу, чтобы не сглазить!..

…На Чаплыгина лучше через этот двор, потом прямо по переулку…

Рядом что–то ухало, что именно невозможно рассмотреть из–за тучи бело–розовой пыли. Надрывно стучали отбойные молотки, пытаясь сломить сопротивление двухэтажных московских старожилов. Победа была за техникой.

Уже около пяти. Рабочий день заканчивается. Литвин бистро вошел в раскрытые ворота с категорической надписью «ПОСТРОННИМ ВХОД СТРОГО ВОСПРЩЕН». Перепрыгнув через искореженную балку, он окликнул пожилого мужчину в засаленной телогрейке, копавшегося у компрессора.

– Не подскажете, в ведомстве какого строительного управления эти развалины?

– Подскажу, чего скрывать… А тебе кого надо–то?

– Приятеля одного.

– Да ты не крути. Чего надо. Рамы, двери, печные изразцы? Это и без приятеля можно. Сговоримся. Много не возьму. Жалко, пропадает. И никому не надо…

– Не нужны мне рамы. Мне, действительно, одного друга отыскать необходимо, – он поджал фалангу указательного пальца на правой руке и потряс кистью.

– A–a–a, Сашку? Вон, видишь, да не–е, не тот, вон домик остался. Ага, так и есть, если не ушел. Войдешь и налево, там его хозяйство.

И он снова отвернулся к своему замолкнувшему компрессору. Старые доходные дома и полуснесённые сейчас особнячки, прятали в своем дворе старый флигель, видимо, бывшую дворницкую, избранную строителями временной штаб–квартирой.

До «домика» было не так далеко. Но пройти по «полю битвы» за прогресс, где обе стороны несли потери, которые так и бросили здесь, оказалось не так просто. Наконец, оставив справа от себя обломанную коробку дома, казалось, сошедшую с кадра из хроники времен мировой войны, а слева – бульдозер со сползшей гусеницей, он добрался до облезлых вагонщиков, среди которых и притулился флигелек с яркой надписью «Прорабская».

Георгий толкнул дверь. Комната, куда он попал, была почти пустой. Только перед зеркалом причесывался парень, явно собиравшийся уходить.

– Вам чего нужно? – спросил он, не поворачиваясь и рассматривая Георгия в зеркале.

Литвин ответил не сразу. Он быстро огляделся, заметил баночки с краской, трафареты, рисованный плакат по технике безопасности. Стало ясно – хозяин комнатки по договору мастерит наглядную агитацию на площадке.

– По договору работаете? – строгим начальственным тоном спросил Литвин.

– По договору, – буркнул парень, повернувшись к нему. Он продул расческу и убрал ее в кармашек пиджака. Литвин взглянул на его руки. Указательного пальца на правой кисти не было.

– Это вы – Саша? – снова строго спросил Литвин, еще не решив, продолжать игру или…

– Ну, я… И что? – он весело прищурился на Георгия. – Разве нельзя быть Александром, – имя он выделил, – и работать по договору? Сами–то вы кто? У интеллигентных людей, прежде всего, фамильярничать, принято хотя бы представиться.

Опасный момент. Литвин сделал шаг вперед, чтобы контролировать окно, и дверь одновременно.

– А я, Александр, из уголовного розыска. Моя фамилия – Литвин.

– Ого, какие гости. – Сашка шутовски поклонился. – Я сожалею, мой рабочий день закончился. Так что, рассказать про наших жуликов стройматериалов могу только завтра. Или хотите заказать мне плакат по технике безопасности? Вроде «Не стой под трубой»? Все равно – завтра!

Разговаривает так, словно за его душой ни одного греха, кроме банки варенья, съеденной в детсадовском возрасте без ведома бабушки.

– Да нет, придется поговорить сегодня.

– О чем, если не секрет? Прошу, – он указал на колченогий стул около стола, заваленного обрезками картона. Литвин подождал пока Сашка сядет сам, и только потом воспользовался приглашением. Все же чувствуется напряжение, переигрывает. Не так ему весело, как хочет показать.

– Для начала хотелось бы познакомиться! – сказал Литвин.

– Вы, по–моему, представились. Для меня этого достаточно. Я не буквоед. А как меня зовут, вам известно, Какое еще знакомство?

– У вас есть какие–нибудь документы при себе?

– Из всех существующих документов у меня есть только паспорт. В остальном – не состою, не числюсь, не зарегистрирован. Но паспорт при себе не ношу, – Сашка развел руками. – Потеряешь – что останется? И за новый еще платить придется.

– Жаль. Хотя, ко мне вас и без паспорта пустят.

– Куда это, к вам? – насторожился Сажа.

– Поедем на Петровку.

– Я арестован? – удивленно спросил он.

– Нет, я просто приглашаю вас побеседовать.

– На предмет?

– Там и узнаете. Пойдемте? Рабочий день, как вы сказали, уже закончился.

– Пошли, – легко согласился Сашка. Взял замок и, осмотревшись, все ли выключено, шагнул к выходу. В коридоре он остановился.

– Мне сюда… На минутку… В туалет. Вы уж простите великодушно, – Сашка кивнул в сторону противоположную выходу.

– Хорошо, – сказал Георгий. Он первый подошел к двери, обитой фанерой, распахнул ее. В глаза бросились грязный унитаз и засиженные мухами картинки из журналов на стенах. Пыльное, зарешеченное окошко едва пропускало серый свет.

– Прошу… – он, не выходя, сделал приглашающий жест рукой.

– Литвин, – насмешливо спросил Сашка, – вы что, тоже захотели? Но здесь всего один узел санитарии. Неудобно как–то.

Литвину действительно стало неудобно. Какого черта, куда Сашка денется?

Тяжелая дверь захлопнулась, звякнул накинутый крючок. Потом раздался Сашкин голос.

– Скажите, а вы с пистолетом? А то без него неинтересно!

Литвин промолчал. Он рассчитывал. Сашку надо было довести до Петровки. На общественном транспорте, да еще в час пик – это безумие. Надо ловить такси. Сейчас машина не помешала бы.

– Вы скоро? – обеспокоенно спросил Литвин.

– Скучаете? – послышалось из–за двери. – Будьте милосерднее, Литвин!

Минуты через две Георгий снова постучал.

– Выходите…

Никто не откликался. Георгий не терпеливо дернул дверь.

Она не поддалась. Навалившись плечом. Литвин с большим трудом созван ее с крючка.

Аккуратно вынутые гвозди лежали на полу. Тут же стояла прислоненная к стене решетка. Грязная рама с тусклыми стеклами была приоткрыта.

Литвин быстро побежал на улицу. Сзади флигеля темнели развалины, в которых мог спрятаться добрый батальон, не то, что один человек.

10

Когда злой до предела Литвин вернулся в отдел, в комнате сидел один Астахов. Спокойный и, как всегда, сосредоточенный, он листал пухлое дело. Георгию стаю еще хуже на душе. «Володька бы не упустил, – думал он. – Не постеснялся бы и в туалет зайти. И посмеяться над собой не дал».

Против ожидания, Астахов, выслушав его взволнованный рассказ, язвить и ругаться не стал. Сочувственно покачав головой, он предложил папиросы.

– А не может такого случиться, – спросил он, – что ты фактически подгоняешь под версию? Вдруг твой Сашка – просто шутник? Заштатный шут гороховый. У меня такое бывало.

– Слишком много совпадений. Палец, например.

– Что, палец? – Астахов развел руками. – Мало людей, которые потеряли палец?

– И портрет сходится. – Литвин достал из кармана рисунки Хоботова. – Вот Вера, вот Сашка, а это их приятель.

– Ну–ка, ну–ка, – Астахов разложил перед собой рисунки.

Внимательно всмотрелся в каждый. Потом взял в руки портрет мужчины, которого Хоботов видел в ресторане. – Интересно. Вместе они, говоришь, были? Очень интересно… Знакомое какое–то лицо.

– Мне тоже показалось. Вроде мелькало у нас что–то подобное. Давно.

– Дай–ка… – подошедший дед Самарин протянул руку за листком. Не торопясь, надел очки и вгляделся в рисунок. – Где взял? – вдруг резко и требовательно спросил он.

– Его, – Астахов кивнул на Георгия. – Принес сейчас.

– А ты где нашел? – дед повернулся к Литвину.

– Художник нарисовал. Хоботов. Бывший сожитель Веры–Валерии. Он видел с ней этого типа в ресторане.

– Давно? – Самарин внимательно посмотрел на Литвина. Казалось, он готов сорваться с места и тотчас рвануться в дело.

– Несколько месяцев назад, – ответил ничего не понимающий Георгий. – Что случилось?

Дед бросил карточку на стол. Открыл сейф и порылся в бумагах. Наконец он достал фотографии и положил рядом с рисунком.

– «Треф»… Покойник…

Глава IV

1

Треф покосился на мирно спящую Веру, тихо откинул одеяло, встал и прошел на кухню. Не зажигая огня, открыл холодильник. В неярком свете вспыхнувшей лампочки тускло желтели бутылки, полупустые и еще не откупоренные. Треф взглянул на них, но пить не стал. Душа не принимала. Вынул баночку с домашним кислым квасом. Маленькими глотками выпил половину. Громко, словно хватил стакан водки, и вздохнул. Еще раз ощутил, как это прекрасно – быть свободным, далеко остался лесоповал, зона, бараки, а у него все не проходит удивление, что он сам себе хозяин. Разве эти добропорядочные мешки, которые кроме теплых постелей ничего не видели, могут оценить жизнь?

И все ж, что–то сосало внутри. Что?

Треф потянулся за сигаретами, валявшимися на столе. Глубоко затянулся.

Что же свербит и не дает спать спокойно? Не торопясь, тихо, он провернул в разных местах несколько крупных дел. Может, уже ищут? Не пора ни пропетлять и на дно?

В отношении уголовного розыска он не обольщался. Их там натаскивают – будь здоров. В специальных школах. Свои ученые есть, которые диссертации пишут, как лучше ловить таких, как он. Передовой опыт на конференциях обсуждают, в электронные машины вкладывают. С электроникой не поспоришь. Ее, электронику, уважать надо.

А у них какой обмен опытом? И где? В колонии, в следственном изоляторе?

Правильно, что со шпаной не стал связываться. Только освоился на месте, сразу стал прикидывать, как лучше. Даже книжки начал читать о вычислительных машинах. Понял, что единственный шанс успеха – не давать много информации, пусть даже косвенной. Поэтому к любому делу готовился тщательно, все взвешивал, рассчитывал, чтоб наверняка и без следов.

С этим сумасшедшим Сашкой повезло. Когда у человека такая мешанина в голове, он становится податливым, как глина – лепи, что хочешь. И не страшно, что наколет.

Балует его судьба…

Тогда, в тайге, тоже подбросила правдоискателя. Он, видишь ли, с начальством поругался, решил вертолета не ждать, пехом поперю А Треф наплел ему, что сбежал, чтобы правду свою доказать, отомстить клеветнику. Помощи попросил. Ростом они были схожи. Одежда тоже примерно одного размера…

Потом, с полгода, он внимательно изучал стенды «Их ищет милиция». Но ни о нем старом, ни о нем новом (с чистенькой биографией и документами) ничего не появлялось.

Но он таился, осторожничал. Чуть что – всё его в уголовке есть: и пальчики, и портретики, и черт–те чего там только о нем не найдешь.

Нет, надо, надо бы уже и на дно лечь. Отдышаться, пожить спокойно. Поехать в глубинку, или даже лучше на юг (там народу больше и люди беспечнее на отдыхе), и пожить без опаски, в свое удовольствие. Пока время хорошее. Теперь богато жить уже не стыдно. Стыдно теперь спрашивать, откуда богатство. И он бы уехал, еще полгода назад. Да вот Верка встретилась…

Что она с ним сделала? Других баб он пачками на корню скупал. Взгляда хватало, чтобы любая делала все, что ему захочется. А эта не такая. Вязнет он в ее мягкости. Обволокла липкой паутиной, что твой паук муху. А ему сопротивляться вроде как и не охота. Послал бы ее… Или страшно потерять? А чего, собственно, терять? Красоту? Видели красивее. И ещё увидеть придется. Ну, пошлет она его, ну знает, что когда сказать, когда и как приласкать. Словно все трещинки в душе заливает мягким и податливым. Однако, только с виду доброта ее мягкая. Щупальцы это, щупальцы! Вот чего!

Кончать надо. Деньги тогда у Сашки в попыхах оставил. Забрать! И исчезать, растворяться! Страна большая. И сейчас бы уехал, да остальные деньги надежно спрятаны. Эти, последние, нужны. И хватит этой бабе поддаваться. Все…

2

– Все собрались? – тихо спросил Попов, – Тогда начнем… Начальник отдела подполковник милиции Алексей Семенович Попов всегда говорил тихо. Он никогда не кричал на подчиненных, ни тем более на задержанных. Считал кричать самым последним делом. Не любил унижать человека, даже когда очень сердился, не повышал голоса. Только слова звучали все глуше и, казалось, еще больше темнели глаза. С сотрудниками он был по–товарищески прост, но без панибратства, по–отечески заботлив. Любил неназойливо, вовремя помочь советом, справедливо полагая, что профессионалы, с которыми он работает, поймут, что к чему. Не любил патетики. Его спокойная «педагогика» вызывала порой улыбки у других, более грозных начальников подразделений, но своя результата давала. Именно из его отдела выходили работники самого высокого класса, ученые, Многие из них уже перегнали своего бывшего начальника по званиям, но какие бы посты они не занимали, у каждого оставались в душе признательность и уважение ученика к учителю.

– …Начнем, – повторил Алексей Семенович, подравняв перед собой листки бумаги. – По делу, которое ведет Литвин, открылись неожиданные обстоятельства. Удалось установить, что в совершении преступления, возможно, принимал участие особо опасный рецидивист, которого мы давно уже вычеркнули из списка живых. Не скрою, что факт его «воскрешения» – большая неожиданность, требующая проверки. Я говорю о гражданине Трифонове Николае Кузьмиче, более известном под кличкой «Треф». Остальные его клички указаны в справке, которая перед вами, перечислять не буду. Расчетливость и дерзость преступления, применение огнестрельного оружия – все это характерный «почерк» Трифонова. Прямых доказательств его соучастия пока нет. Но не исключена возможность, что именно «Треф» принимал непосредственное участие в нападении на Силаева. Анализ поступивших из информационного центра данных дает основание предположить, что и несколько других, пока не раскрытых опасных преступлений, могут быть делом его рук. Причем география, как вы ведите, широка. Напоминаю обстоятельства, которые позволили считать Трифонова умершим. Более десяти лет назад он был осужден на длительный срок лишения свободы. В исправительно–трудовом учреждении вел себя нормально, даже участвовал в самодеятельности. А потом, во время работы на лесоповале, совершил дерзкий побег. На второй день, был обнаружен его изувеченный труп. На берегу реки. Следствие установило, что бежавший, пытаясь добраться до большой реки, чтобы спуститься по ней вниз, в густонаселенные районы, стал жертвой несчастного случая. Перебираясь через пороги речки, видимо, сорвался с камня. Течение там сильное, камней много… В общем, размолотило, как в жерновах. Тогда сомнений, что это именно Трифонов не возникло. Лагерная одежда, рост, цвет волос, большая удаленность места обнаружения трупа от жилья, геологических партий, буровых. Заявлений об исчезновении кого–либо в тех местах тоже не поступало. В свете последних данных, признание Трифонова умершим представляется неверным. Видимо, погиб другой человек. Возможно, его убил Трифонов. Личность погибшего сейчас устанавливается. 0бстоятельства узнаем, когда возьмем «Трефа». Сейчас он действует совместно с сообщником. Удалось установить, что им является Зотов Александр Ильич, 28 лет, ранее судимый, проживающий по адресу… Впрочем, по месту жительства после неудачной попытки его задержания, – на этих словах голос у Попова стал глуше, – он больше не появился. Там дежурят наши сотрудники. На работу он тоже больше не выходил. Так… Биография у Зотова вполне пристойная. Школу закончил в Ельце, служил в армии, в войсках связи. Демобилизовавшись, приехал в Москву, поступил на философский факультет университета, отучился полгода и бросил. Пошел по лимиту на стройку. Недавно получил комнату за выездом. Об ошибках, допущенных отдельными лицами, сейчас распространяться не будем. Давать им оценку пока тоже преждевременно. Целесообразно обсудить план дальнейших мероприятий по розыску и задержанию преступников и, в первую очередь, Трифонова. Никто не возражает? Хорошо. Тогда заслушаем подполковника Самарина. У него большой опыт общения с Трифоновым. Так, что ли, Михаил Яковлевич? Тем, кто не знает, поясню, что именно Михаил Яковлевич брал «Трефа» в семидесятые годы… Так, а затем капитан Литвин познакомит нас с проектом плана дальнейших действий…

3

А, может быть, все не так уж и плохо?.. Наверное, он просто устал. Устал и всё. Устал от всего. От того, что он – не совсем он, а по документам – и совсем не он. Устал откликаться на чужое имя, осторожничать, скрытничать, таиться. И Сашка–придурок что–то в назначенное время не позвонил, а без этих денег – теперь никак нельзя, ну хоть убейся. С ними сейчас все – жизнь, свобода… А обратного хода ему нет.

Хорошо, денег недолго осталось ждать. Принесет? Никуда не денется.

Он провел рукой по ее жадному, зовущему телу. Что–то теплое неожиданно шевельнулось глубоко внутри. Потянуло вдруг к размеренному покою.

– Вер… А, Вер?! Может, поженимся?.. А?

Она молчала.

– Чего молчишь?

– Думаю…

– Чего думать?

– Как жить мы с тобой будем, – усмехнулась она. Усмешка его покоробила. Теплое затаилось, на смену ему начало подниматься темное и злое, но он загнал его обратно.

– Нормально будем жить… дом купим.

– Корову… – подхватила она, – ты чего, в деревню собрался, что ли?

– Зачем, в деревню… – терпеливо объяснял он, – я в холодных краях достаточно пожил, теперь погреться хочу. На юг поедем, к морю. Там и домик купим. А? Чего молчишь?

– А когда деньги кончатся? Или ты хочешь, чтобы я всю жизнь ждала, кто раньше придет? Ты или эти, из милиции? Нет, не по мне. Мне кого потяжелее надо, – она снова усмехнулась. Треф молчал.

– Чего же ты со мной–то тогда? – наконец разлепил он губы.

– А чего мне отказываться? – она поднялась, села к нему спиной, нашаривая ногой домашние туфли, – собой ты вроде ничего, в силе, копейка есть и не жадный… Зачем же отказываться? Но и есть–то у тебя – копейка!

– Во–о–о–на! – тихо протянул Треф, – вот так, значит?

– А ты как думал? – она накинула халат, – Нет, милый, мой, хорошо нам с тобой было, да ты только потребитель. А мне кого понадежнее надо.

– Ну и хорек ты, Верка. Как есть, хорек! Хищник мелкий, – Треф тяжело сел, чувствуя, как подкатывает к горлу, закипает в нем безудержная ярость.

– «Хищник», – передразнила она его от зеркала. – Это ты, хищник–то! Ты чужой кровью, да чужой бедой живешь, а не я. Ты? А от меня кому плохо? Тебе?! Видать, тоже хорошо, раз замуж позвал. Нет бы спасибо сказал, что лаской грею, все ночи твои. А ты тоже – «хищник»…

Треф слушал ее и думал, как ладно было бы взять сейчас эту проклятую бабу за волосы и об пол лицом. Потом ногой в живот, потом по почкам. И, зверея от вида разбитого, залитого кровью лица, бить, бить, холодно, жестоко, расчетливо, чтобы выплевывала зубы, захлебываясь кашлем отбитых легких, чтобы никогда уже не поднялась она с пола такая, как была: розовая, здоровая. Чтобы уже никому не смогла душу вывернуть… Он аж зубами скрипнул и, собирая себя в комок, отгоняя видение, загоняя внутрь рвущуюся наружу злость. Нельзя – наследишь! А ему без шума уйти надо.

Тихим хриплым голосом сказал:

– Не–е–т… Хищник… Хорек! Тот мозг у кур сосет, а те у людей душу… Хорошо, пусть я кровью живу, пусть! А ты душой чужой живешь. И моей тоже… Сашку – философа ты доломала, и не его одного… Вот и выходит, что самая что нинаесть, пара мы с тобой. Да… Только ты пострашнее меня будешь!

– Дурак! – кротко бросила она. Но, увидев в зеркале его глаза, осеклась, кинулась уластить, приласкать…

Он молча отнял ее руки от себя. Оделся, собрался.

«Продает, сволочь!» – подумал, глядя на нее с порога, и коротко бросил:

– Я позвоню… Жди дома.

4

В кресле сидела «мартышка». Симпатичная, лет двадцати. Одета фирменно, можно поработать.

Борис Сергеевич (да, да, именно Сергеевич, он фамильярности не позволял, у нас все профессий почетны) смотрел на голову своей клиентки, как стратег, обдумывающий план предстоящей битвы. При выборе прически он учитывал не только фактуру волос, их цвет, внешность, но и принадлежность клиентки к соответствующей категории в классификации, созданной им же самим. «Мартышками» были случайные клиентки, записавшиеся в очередь за несколько дней, «мадамы» – уважаемые им самим, приходящие по договоренности, обеспеченные значительно выше нормы. «Поднебесные» – означали близость к сильным мира сего, требующие максимального внимания, зато и оставлявшие захватывающие дух чаевые.

Надо сказать, что беззаветно любя свою работу, Борис Сергеевич презирал практически всех клиенток, всех разрядов. Он давно понял, что волосы для женщин – это то же, что ум для мужчин. Но свои эмоции он прятал глубоко. Внешне Борис Сергеевич был само обаяние. Высокий, полный, с шапкой некогда золотистых кудрей и доброжелательной улыбкой, А как он мог ублажить своих посетительниц. Хороший инструмент, импортный лак, невиданный ароматический шампунь, специальные бигуди и химические составы. Понятно, что всем этим его снабжали не со склада. Сам покупал, на свои. Но расходы подобного рода увеличивали доходы. Ну как не бросить лишний червонец («червячок» по Борису Сергеевичу) в оттопыренный карман, пришитый на животе его нейлонового халата. Особенно после таких профессионально–нежных пассажей с волосами, легкого массажа, приятного разговора. И, главное, увидев свое отражение в зеркале.

Борис Сергеевич стандарт не гнал. Прически он изыскивал в модных журналах, западных альбомах. Даже в кино он не столько следил за сюжетом, сколь головы рассматривая. Но зато, какие прически он делал! Все это обеспечивало ему две вещи, которые он очень любил: деньги и фотографию на доске почета, потому что почет он тоже очень любил.

Не любил Борис Сергеевич, когда его отрывали от работы. Все в салоне это знали – ни–ни, только в экстренных случаях: в связи со стихийным бедствием или визитом жены высокого министерского начальства. Поэтому Борис Сергеевич очень удивился, когда ему сказали, что его ждут двое мужчин и хотят срочно увидеть.

Он стриг и мужчин. Лишняя пятерка? Лишними только клопы бывают, как шутил Борис Сергеевич, деньги – они всегда к месту и ко времени.

Бросив прическу клиентки на половине, он отряхнул халат и вышел в почти пустой холл.

Мужчин было, действительно, двое. Один явно не клиент – стрижен коротко. Лицо полноватое, ранняя седина, крепкие, тяжелые плечи и насмешливые зеленые глаза. Такие в салоны не ходят. Это, очевидно, богатый, но скупой дядюшка. «Уродует себя человек, – мелькнуло у Горина, – с его волосами такой шедевр можно сотворить – все бабы упадут! Костюмчик модный надел, дорогой. А голова… Точно, скупой дядюшка, – решил Борис Сергеевич. – A второй – племянник. Моложе, стройнее, джинсы, куртка. Волосы тоже коротковаты, но уже что–то можно было бы сделать, «Золотого ежика“, к примеру. Это когда все дыбом…»

– Вы Горин? – низким голосом спросил «дядюшка».

«Ничего себе, тон для просителей!» – подумал удивленно Борис Сергеевич.

– Да, – с достоинством ответил он. – Что желаете?

– Мы из уголовного розыска…

Вот тебе и клиенты. «Червячки» в кармашке на животе заворочались, как живые и начали покусывать. Куда бы их, так, незаметненько…

– Э–э–э, по какому, простите?..

– Нас интересует ваш клиентка, – по–доброму поинтересовался «племянник».

«Зубы заговаривает, – зло подумал Горин. – Сначала клиентка, потом – сколько на чай дала, а потом – на какие шиши машина с дачей?»

– Господи, всегда – пожалуйста… Чем могу… А кто именно? – «А вдруг, действительно, только какая–то мартышка им нужна? Продам. Со всеми потрохами. Продам. Только бы знать кого?» – решал без колебаний Борис Сергеевич.

– Вера… Не помните такую эффектную даму лет двадцати восьми–тридцати, – разговор все так же вел «племянник».

Веру Горин помнил. Еще как. Особенно ее последнего спутника. И, поэтому, прежде чем ее «продавать», нужно было все взвесить.

– Вера, Вера, Вера… – быстро забормотал он. – А что мы стоим? Садитесь, мебель у нас прекрасная, из ФРГ привезли. Значит, вы говорите, Вера? Тут, знаете ли, через руки столько проходит, – он пошевелил пухлыми короткими пальцами, – Нет ли у вас, э–э–э….

– Есть! – молодой протянул ему фотографию.

Тянуть дальше некуда.

– Советская милиция … она всегда… Она все… Позвольте? – разумеется, она. Как ему ее не узнать? Сам сосватал опустевшую на три года квартиру одной «мадам», которая уехала за границу. Имел с этого навар в тридцать рублей ежемесячно. Про квартиру они могут знать. Это уже ее новый сожитель снял. А про него? Нет, очевидно, если не спрашивают. Инженер сказала. С таким взглядом только под мостом, на большой дороге инженерить!

Горин решил, что нужно делать.

– Вы узнаете? – поторопил второй.

– Почему же? Узнаю, как же… Причесывал, да… Очень интересная дама. Вот только она у вас здесь брюнетка, а я ее не так давно осветлил. Изволила желанье блондиночкой стать.

– Давно? – спросил первый.

– Да не так… Недели полторы–две…

– А это лицо вам не знакомо?

Вот оно! С небольшой фотографии на него глянул колючими глазами «инженер». Про прическу его лучше не говорить. Борис Сергеевич догадывался, где так стригут. А молчать нельзя. Нельзя молчать…

– Видел. Вроде, новый муж ее.

– Когда?

«Господи, молодой, а ум такой привязчивый».

– Вместе с ней и видел. Он ее встречать приходил к салону. Она еще сказана, что собираются, как потеплеет, ехать отдыхать, – последнее Борис Сергеевич добавил уже от себя.

– Перед отъездом не обещала зайти?

– Не говорила. Может, и зайдет. Если эта дама вам так нужна, могу дать адрес. Она, когда от старого мужа ушла, квартирку стала снимать. Вот и посоветовал, не судите строго, Клиентка уезжала…

Молодой уже достал блокнот и ручку.

Горин продиктовал. Адрес. Про телефон он решил «забыть».

Когда они ушли, Борис Сергеевич присел на кресло. Руки слегка дрожали. Потом, вспомнив глаза «инженера», он решился. Быстро сбросил халат и выскочил из салона на улицу. В кабинете у телефона всегда люди. А при этом разговоре свидетели не нужны. Вот и автомат. Как истый москвич, наученный горьким опытом, он не стал опускать монету. Услышал гудок, стал набирать номер, ничего–ничего, все волки будут сыты. Милиция получила адрес, а два–три слова успокоят Веру с «мужем». И кто узнает о звонке?

Пусть они между собой сами разбираются. …94…В трубке послышались длинные гудки. Борис Сергеевич, было, изготовился опустить двушку («семишничек» по–старомосковски). Но в этот момент дверь будки распахнулась и его руку кто–то перехватил. Он раздраженно повернулся и мгновенно обмяк. На него насмешливо смотрел «дядюшка».

– А про телефончик вы промолчали… Придется, видимо, некоторое время нам побыть вместе.

– Что вам надо?? – сделал слабую попытку к сопротивлению Горин.

– Удержать вас от неверного шага. Да и клиентка, наверное, соскучилась.

– Я не могу позвонить по телефону?

– Туда – нет! Вы же Веру хотели предупредить?!

– Почему вы думаете?

– Проверим! Если ошиблись – принесем извинения…

«А если не ошиблись…» – Бориса Сергеевича даже затошнило от страха.

– Ну что, пошли достригать? – предложил Астахов.

Борис Сергеевич вошел в зал…

Через полчаса «мартышка» с удивлением смотрела на свою голову. Но, решив, что это последний писк моды, она было хотела, как обычно, сунуть десятку в заветный кармашек. Но Борис Сергеевич отпрыгнул от нее, как от зачумленной.

– Вы что? – он закричал возмущенно высоким голосом. – С вас пять двадцать семь. Вот четыре рубля семьдесят три копейки сдачи!

5

Ужасный день, какой ужасный день! Как все нелепо. Почему так неуютно на мягком сиденье удобной машины? И совершенно безразлично, что рядом сидит молодой симпатичный мужчина. Нет сил даже сказать что–нибудь, потребовать объяснений….

Нужно прийти в себя. ТАМ не будет времени. Надо сделать так, чтобы все поняли – она тут ни причем. Этого не может не получиться! Ведь ТАМ с ней будут говорить мужчины, а разве они могли когда–нибудь ей в чем–либо отказать?

Странно, только собиралась выйти, уже оделась, как звонок в дверь. Открыла – на пороге милые молодые люди. Думала, зашли по ошибке. Но они предъявили всякие бумаги, стали искать Николая, обыскивать. В ее сумку и то заглянули.

Неужто ТАМ узнали про пустырь? Как? Ее же никто не знает! Нет, нет, не может быть. Все Николай. Зачем он был нужен? Мало мужиков?

С детства она завидовала тем, кто мог что–то делать так, как никто другой. И ненавидела. Но талантливый щедр и силен. А значит выше. Выше ее? И это стерпеть? Тогда она ненавидела их всех еще сильнее. Федор? Зина? Они талантливо человечны, и было приятно видеть, как их корежит от ее жестокости. Какое невыразимое наслаждение – ломать, топтать чужое «я», упиваясь безнаказанностью, потому что тот, кого ты топчешь, порядочнее тебя, и от сознания этого, хочется топтать его еще больше, пьянея от духовного садизма.

А художник? Как он был упоен своими успехами. Парил над толпой, и толпа покорно задирала голову. Пришла она, и от ее настроения стало зависеть – быть или не быть новому шедевру. Кто сказал, что она бесталанна? Она талантлива, по–своему (чего перед собой кокетничать?). Людям нравится, когда их ломают. Сами на пламя летят. А Николай ни на кого из них, слюняво–добропорядочных, похож не был. Мрачный демон, как это пишут в рецензиях на западные фильмы – антигерой. Когда разозлятся – в глаза заглянуть страшно. Испепелит. Сколько душ загубит?

И что? Да то же самое. Но с ним интереснее, чем с другими. Из–за денег? Нужны ей деньги.… Нет, Николай должен был делать не то, что хотел, а что пожелает она! Это, как в клетку со львами, как по краю… И его затоптать, сделать тряпичной куклой…

Неужто милиция докопалась? Нет, еще раз нет, не могли. Николай все продумал. Он ошибаться не мог. И место, и время, и все, все – его идеи.

Нет, не может быть. Скорей всего, за его старые грехи зацепились, значит, она просто красивая, обольстительная женщина, волей случая, попавшая в сети коварного преступника. Обольстительная, именно так.

Когда машина подъехала к Управлению, Вера если не успокоилась, то, во всяком случае, снова уверилась в своих силах.

Они поднялась на лифте, прошли по длинному коридору. Она посередине. Впереди и чуть сзади – молчаливые мужчины.

– Направо, – подсказал молодей человек. Он представился тогда, у входа, но она совсем забыла, как его зовут.

Кабинет, куда она вошли, ее разочаровал. В кино красивее, а здесь – побелка, масляная краска, сейфы и канцелярские столы.

Всего–то экзотики, что надпись на телефоне о том, что по нему запрещается вести служебные разговоры. За столом, устало положив перед собой руки, сидел пожилой мужчина.

– Присаживайтесь, – предложил он. Молодой человек сел за другой стол.

– Моя фамилия Попов, – представился пожилой, – о вас лично мы пока говорить не будем, еще найдется время. Ответьте, Федорова, где сейчас Трифонов?

– Трифонов? Не знаю такого. Не знакомы.

– «Инженер», с которым вы сожительствуете, – строго уточнил молодой, положив перед ней фотографию «Трефа».

– Вы с женщиной говорите, выбирайте выражения! – Вера старалась выиграть время, успеть подумать и понять, что скрывается за строгостью этого молоденького сыщика.

– И все же? – строго спросил Георгий.

– Курить можно?

Литвин протянул ей сигарету, щелкнул зажигалкой. Вера прикурила и улыбнулась своему «собеседнику». Улыбка не сработала.

– Не знаю, – тихим голосом ответила она.

– Напрасно вы так, – тихо сказал Попов. – Может, тогда вспомните, когда виделись с ним в последний раз?

– Это не скромно.

– Вы отказываетесь отвечать? Это в вашем положении не разумно.

Вера кокетливо повела плечами.

– Как вы его называли? – спросил Литвин.

– Николай. Дальше мне было не нужно.

– За все время, пока вы с ним знакомы, кроме имени, так ничего и не узнали? – бесстрастно поинтересовался Попов.

– Ну, вроде, фамилия его Горохов или Терехин. Работал где–то на Севере по найму, потом поругался с начальством, переехал сюда.

– Без прописки?

– Такие нюансы меня не волновали. Это ваши заботы.

– Какие отношения у Вас были с Зотовым? – снова задал вопрос Литвин.

«Железобетонные они, что ли? Неужели, совсем не видят, что я красивая молодая женщина, которая могла бы понравиться, – подумала Вера, – А про пустырь и богатого толстячка здесь не знают. Во всяком случае, со мной не связывают».

– Некоторое время достаточно близкие, – доверительно сказала она, вновь обретая уверенность в себе. – Совсем недолго. Саша – он хороший, умный… Но как мужчина… Знаете, я, как каждая женщина, хочу, чтобы можно было чувствовать рядом не только заботливого, нежного, но и сильного мужчину, – она быстро взглянула на Литвина, обещающе и заинтересованно и, как ей показалось, этот молодой сухарь смягчился. Даже едва заметно улыбнулся, а как же иначе, какой мужчина устоит против нее…

– А кто стрелял в Силаева?

Вера не поняла. Она еще раз посмотрела на молодого. Он по–прежнему едва заметно улыбался. Только теперь его улыбка казалась ей ехидной и злой.

«О чем это он? О чем? Силаев? Как Силаев? Откуда они взяли? Сашка сказал? А он здесь откуда? Неужели? О Боже!.. А вдруг проверяют? Конечно, проверяют…»

– Не знаю никакого Силаева… – едва пролепетала она.

– Силаев Вячеслав Иванович, – охотно, с участием пояснил Попов, – с которым вы с месяц назад встречались у кинотеатра «Космос». Он–то вас прекрасно запомнил.

У Веры все внутри оборвалось. Черты лица ее застыли, резко обозначились морщины под глазами и около губ глаза потускнели. Куда делась молодая, уверенная в себе покорительница мужских сердец? Перед ними сидела сразу ставшая сутулой женщина.

– А почему я вам должка давать отчет? – вдруг визгливо закричала она на Литвина. – По какому праву вы, молодой и здоровый, сидите здесь и терзаете меня? – она захлебнулась в рыданиях, – меня, женщину с несчастной судьбой, мать–одиночку? Что я вам сделала? Махинации свои прикрываете? Вон, преступники гуляют, убийцы, – она дернула головой в сторону зарешеченного окна. – Их поймать не можете? На слабых отыгрываетесь? Герои… Идите туда… Пахать на вас надо, бугаи. А мы содержим вас еще… Пахать надо!

Попов спокойно слушал. Литвин по его знаку налил стакан воды и поставил на ближний к Вере угол стола.

Она замолчала, потянулась к стакану и жадно выпила воду. Литвин молчал, и, лишь увидев, что Вера успокоилась, тем же ровным голосом сказал:

– Ставлю вас в известность, что о вашей дочери заботится ее отец, ваш бывший супруг. Очевидно, вы будете лишены судом родительских прав. А сейчас вернемся к теме нашей беседы. Так кто стрелял в Силаева?

Все. У нее больше нет сил. «Истерика» была последней попыткой спастись, изменить ход событий. Теперь уже не было сил сопротивляться дальше. Она привыкла, что ей подчиняются обстоятельства. Теперь – наоборот.

– Не знаю… Не поняла, – устало произнесла она.

– Где Трифонов?

– Не знаю…

– Обманывать не в ваших интересах.

Они спрашивали по очереди, тихо и спокойно. Но, кажется, что их слова взрываюся в мозгу, с диким шумом, бьют молотком по нервам. Спрятаться, уйти от них, от этих безжалостных, гонящихся в угол вопросов. Уйти бы? Но куда?

– Я действительно не знаю. Он исчезает на несколько дней. Потом звонит. Мы встречаемся.

– Когда теперь должен звонить?

– Не знаю. Сказал, чтобы никуда не уходила.

– У кого деньги, взятые у Силаева?

– Я не интересовалась. Кажется, у Зотова.

– У кого оружие?

– Не знаю я…

– Почему Трифонов деньги отдал Зотову?

– Откуда я знаю?

– Как долго Зотов должен держать у себя деньги?

– Николай собирается уезжать. Наверное, деньги возьмет.

– При обыске мы нашли записку. Что она означает? «Перово, шесть тридцать, у головы».

– Николай сказал, чтобы я это прочитала Сашке, когда он позвонит.

– Как прочитала? – не понял Георгий.

– По телефону.

– Когда Трифонов должен позвонить?

– Сегодня.

– В какое время он звонит?

– Обычно по вечерам.

– Зотов?

– Естественно, тоже…

– Могут они встретиться без звонка?

– Не знаю. Думаю, Сашка тоже не знает, где бывает Николай. Он никому не говорит. Осторожный.

– Где сейчас может быть Зотов?

– У него много знакомых.

– Хорошо. Если вы согласны помочь нам, то поедете сейчас на квартиру, там наши товарищи. Позвонит Зотов, пригласите его приехать. Скажите, что не можете понять, что в записке. Если позвонит Трифонов, найдите повод пригласить и его. Это ваш шанс.

Вера встала, направилась к двери и вдруг, обернувшись, с ужасом спросила:

– А вдруг он придет меня убивать?

– Не думаю, чтобы ему представилась такая возможность, – ответил прежним бесстрастным голосом Попов.

6

Перово … Шесть тридцать… У головы… В какой день…? В шесть утра или вечера? И чья там голова? Может, прозвище? Но Треф старался не иметь лишних контактов. Где эта голова?

Свою сломаешь… Литвин так и сяк крутил записку. Попов сидел рядом, читая протокол допроса. Отложив листки, он взял у Георгия мятую полоску бумаги.

– Какие идеи?

Литвин развел руками, что означаю полное отсутствие каких–либо соображений.

– Нам с тобой этот ребус разгадывать, нам, – Георгий понял, что у многоопытного начальника тоже пока никаких конкретных соображений нет. – В квартире Астахов, – продолжал Попов, – он все сделает как надо. Только боюсь, не придут они. Звонить будут, а сами не придут. Как думаешь, не скажет наша Вера им чего лишнего?

– Не знаю, – честно признался Литвин. – Не могу ручаться, Алексей Семенович. Судя по всему, не должна, а так – кто их разберет… Трифонов не дурак. Он и малейшую фальшь поймет. Про намек я уже и не говорю. А с другой стороны, может, и обойдется?

– Ты, Георгий, на авось–то не надейся. Давай лучше прикинем, что главное? А главное, то, что Треф с Зотовым не могут не встретиться! Будем исходить из худшего, что Треф знает о неудачной попытке задержания Зотова, – Литвин виновато опустил голову, но Попов сделал вид, что не заметил этого. – …Тогда встречаться с ним «Трефу» совсем не захочется. Он уже битый, знает, что к чему. Поймет, что и его ищут, все перекрыли: вокзалы, аэропорты…

И Сашка вряд ли останется в городе. Ребята звонили, говорят, аккуратненько так собрался перед уходом, даже мебель полированную протер. Ничего на память не оставил. Даже ни одной бумажки с записями… А холодильник забыл протереть, – посмеялся Попов, – там его пальчики и остались. Сашка будет искать встречи с Трефом. Тот – его надежда. И вывезет и всему научит, опыт есть. Но вот как Треф?

– А не может Зотов с деньгами рвануть? Что ему сообщника–то ждать?

– Не исключен и такой вариант. Хотя, не думаю, что станет он с Трефом шутить – испугается. Да и (по мнению Зотова) – труба ему сейчас без Трефа. А потому, думаю, он ему о твоем визите не скажет. Побоится один на один с нами остаться. Вдвоем ему с Трефом веселее, кажется, веселее. А в нас он сейчас врагов видит. М–да…

– Что делать?

– Думай, голова, думай, картуз куплю, как мой дед говаривал…

7

Наконец–то!

Телефон хрипло прозвонил один раз, потом другой. Вера зачарованно смотрела на аппарат, но трубки не поднимала.

– Берите трубочку, разговаривать будем, – кивнул ей Астахов.

Вера безропотно потянулась к телефону. Владимир взял отвод–наушник, подсоединенный приехавшим с ними телефонистом.

– Да, слушаю.

Соединение было плохим, в трубке шумело.

– Ты? – спросил низкий мужской голос.

Трифонов, понял Астахов. Ладонь, державшая трубку, вспотела, словно этот бандит был совсем рядом и сейчас его надо брать.

– Да, – ответила Вера.

– Почему долго да подходила?! У тя, что, гости? – подозрительно спросил Треф. Вера вопросительно посмотрела на Астахова. Тот свободной рукой потер голову.

– Что ты, какие гости?! Душ принимала… Сколько жду, скучаю. Ты куда пропал?

Вера говорила без особого энтузиазма, но пока все правильно. Учитывая помехи на линии, ее голос вполне мог передать тоску забытой женщины.

– На кудыкину гору… – хмуро отрезали на том конце провода.

– Хорошо… – Астахов выразительно прижал руку к сердцу и закатил глаза, изображая страстное ожидание.

Вера поняла.

– Коленька, ты приедешь? Я жду… Мы ведь с тобой так и не договорили.

– Наговорилась уже, – Треф выслушал приглашение без восторга. Чувствовалось по его тону. – Впрочем, приеду… как–нибудь. Жди. А пока, слушай меня внимательно. Философ позвонит, передашь, что я написал. Не потеряла записку–то?

– Нет. Не поняла я в ней ничего.

– И не надо. Скажешь, послезавтра, и – по документу… Все… Пока!

– Алло, алло, Коленька…

Трубку уже повесили. Вера опустилась на диван и закрыла глаза. В комнату вошел сержант.

– Звонили из автомата, из ГУМа, – доложил он. Астахов представил себе муравейник магазина и тяжело вздохнул. Там искать бесполезно.

8

– …Значит, убежден, что не кличка?

– … Боится он со знакомым сейчас ходить, Алексей Семенович! – Литвин убеждал начальника. – Знает, что в первую очередь все его связи проверять начнем. Все контакты оборвал, проверено! Я настоятельно предлагаю принять мой план. Знает он или не знает, что я был у Зотова, все равно ни к кому не пойдет. И раньше не ходил. Перестраховывается.

– Принять хорошо, – согласился Попов. – Но еще лучше, если бы мы точно сказали там–то, тогда–то, во столько–то! А то…

– Вариантов всего два. Голова – это головной вагон. Сам сколько раз так договаривался. Значит, встречаются они у первого вагона станции метро «Перово». Логично!

– Логично. Еще логичнее, не забывать и про электрички. Так, если мне не изменяет память, тоже первые вагоны, или «головы», по–вашему, бывают, не так ли?

– Так, – вяло согласился Георгий.

– Не сочти за ворчание старика, но учись не спеша делать важные дела, думать не суетясь. Быстро, но не суетясь. Подумай тогда, не пришлось бы сейчас ловить Зотова. За него ты свое еще получишь. Ладно. Теперь займемся разработкой подробного плана действий оперативных групп…

9

Звонили еще двое. Вера сослалась на нездоровье и не стала разговаривать. Не только потому, что Астахов так распорядился, ей и самой не до того было.

После звонка Трефа, она несколько раз вяло пыталась завести разговор с Владимиром, но он, молча рассматривая журналы мод и каталоги иностранных фирм, никак не реагировал.

Снова звонок, Астахов отложил журнал. Вера уже смотрела на телефон, как на своего смертельного врага.

– Привет! – голос у Зотова был звонкий. Первый испуг, видимо, прошел, – Твой дома?

– Нет, уехал. Сижу, жду. Хочешь, зайди.

– Любовницы друзей, священны. Даже, если это бывшие твои. Лучше скажи, что передавал?

– Записку написал. Подожди, сейчас возьму… – Увидав жест Астахова, она закрыла микрофон рукой.

– Спросите, где эта «голова»? – тихо приказал Владимир.

– Алло…

– Могла бы и побыстрее. Времени нет.

– … «Перово»… Шесть тридцать… У «головы». Послезавтра.

– Ясно… – засмеялись на том конце провода.

– Саш, а где эта голова?

– Должно быть, на плечах. Поняла? Привет, не скучай, пока твой не пришел.

Срочно высланная из второго отделения милиции группа у телефона–автомата рядом с кинотеатром «Ударник» некого не нашла.

10

– Значит, так… – Попов оглядел собравшихся, – выйдем и утром и вечером. Гарантий, что место определено точно, нет. Литвин вот постарался, придумал, где это может быть, Надеюсь, правильно. Тем не менее, перерываем весь район, вокзалы, аэропорты, речной порт. Фотографии Трифонова и Зотова готовы и разосланы по районным управлениям, и в транспортную милицию. Заступающие на смену наряды будут проинструктированы. Напоминаю: один из преступников вооружен, возможно, оба. Работать четко и внимательно! Нам с вами народные шествия с буффонадой и стрельбой ни к чему! Брать аккуратно и тихо. За радиосвязь отвечает Дробов, Старшими групп идут: Астахов, Спирин, Морозов, Царьков. Координатор – Литвин, общее руководство беру на себя. Все. Готовьтесь…

Из кабинета вываливались гурьбой, уже в дверях нетерпеливо щелкая зажигалками и попыхивая синеватым дымом. В коридоре Астахов придержал Литвина за локоть.

– Сядь, Георгий, ты ничего нового не узнал? Треф – мужчина серьезный. Подведут нервы и… Не любит он почему–то уголовный розыск. Самое неприятное, – Астахов дал Литвину прикурить, – мы не знаем, у кого оружие. Или, действительно, у обоих? Что Вера–то говорила?

– Ничего не знаю, ничего не видела, ничего не слышала. Как она себя на квартире вела?

– Без энтузиазма, – Астахов пожал плечами. – Как обычно в ее положении. Ты обратил внимание, что у Трефа – никаких следов ни оружейного масла, ни масленых тряпок не нашли? А он ведь должен был чистить оружие? Должен. Я всю хату излазил, вплоть до мусорного ведра. Чисто. Может, револьвер у Зотова, которого ты благополучно упустил?

– Не трави душу… Не знаю.

– Извини… Пойдем, работы полно.

Глава V

1

С сухим щелчком, как обойма в рукоять пистолета, входила батарея питания в серое металлическое тело носимых радиостанций. А что, сравнение не так уж абстрактно. Порой эта продолговатая штучка выручит больше, чем оружие. Она – твой товарищ, который всегда готов помочь.

Дробов взял тряпочку и протер рацию. Он специально задержался позже других. Ему нравилось вот так, в тишине, поработать и подумать. Пусть мысли могут показаться обычными, ему–то нравится. Так уж сложилось, что он в отделе занимался техникой. Надо – так надо.

А сегодня особенно удачно вышло. Люся, его дочь, забрала Витьку и Андрюшку, трехлетних близнецов, к себе. Пока они с мужем обитают в коммуналке, дожидаясь новой квартиры, ребята живут у них. Сейчас он – самый молодой дед в МУРе. Ребята посмеиваются. Молодежь, где им понять, что дедом быть не так уж и плохо. Ему нравится. Завтра, с этим делом он, наверное, будет занят весь день. А вот послезавтра надо обязательно съездить к малышам, сводить куда–нибудь. В зоопарк или на «мультики». Дробов нажал на кнопку. В каждой рации он проверил переключатель диапазонов и приемо–передачи. Динамик затрещал, как сухой камыш под ногами. Сквозь шум неожиданно громко прорывались голоса, дававшие неведомым «восьмым», «сорок пятым», «двадцать третьим» распоряжения, команды. На всех диапазонах шла напряженная работа.

Рации Дробов проверял дотошно. У одной заметил, что отходит антенна и поэтому прием нечеткий. Тут же все исправил. С другой возни было больше. Кнопка приемо–передающего блока иногда западала и вообще, болталась в гнезде, держась, практически, на честном слове. Надо бы заменить, перепаять… Но получать вечером новый блок – дело суетливое. Дробов, похлопав себя по карманам, вынул коробок спичек и, достав одну, расщепил ее остроотточенным ножичком. Половинку отложил в сторону, а другую просунул в гнездо кнопки.

Попробовал. После трех–четырех нажатий спичка притерлась и стала помогать ослабевшей пружине.

Прекрасно, на сегодня работа закончена, и можно идти домой. На улице начинал накрапывать дождь. Говорят, что во время дождя – самый чистый воздух. Подышим.

Дробов убрал в сейф рации, надел плащ и вышел из кабинета.

2

Мелкие капли дождика редко и неохотно стучали по стеклу, словно шел он не сам по себе, а потому, что за его спиной стояли свои, небесные конвоиры. И фонарь сиротливо так горит. Один на всю улицу. Один…

К черту, все к черту! Треф в темноте протянул руку, нащупал сигареты, спички, закурил. Дым был одновременно горьким и приторным. Сигареты и те… «Махорочки бы сейчас, – мелькнуло в голове, и он усмехнулся невесело, – «Зона“ въелась, как пыль. Соскучился?»

Легкий ветерок скользнул в приоткрытую форточку, парусом вздулась занавеска. Запахло свежестью.

«Весна… Зеленый «прокурор“»! Сколько раз его звали рвануть на волю? Весна, зеленый прокурор, подписывает свободу! Не замерзнешь, следов не оставишь, по которым быстро и зло пойдет конвой с собакой. Кружит голову пьянящий теплый ветер с воли. Нет, не соглашался ни разу. Коварен он, «зеленый прокурор». Кто из тех, бежавших, на свободу попал? Никто…

Нет, он выжидал. Обрыднет в зоне – сил нет. А стиснет зубы и работай. Делай вид добросовестного бодрячка. А однажды к вечеру не выдержал – завалился на еще сырую землю и до одури смотрел на глубокое небо. До боли в глазах. Потом встал, стиснул зубы и пошел работать. Если бы только вкалывать… Тот майор в последней колонии, как клещ впился. За честную жизнь говорил. Дескать, злоупотреблять добротой народной и властью нельзя.

Нельзя! Открыл Америку! И без него понятно. Нельзя… по мелочам. Надо хапнуть по–крупному – и в сторону. Все про то знают. Не зря он вел разговоры с умными людьми. Знают все, да немногие делают. Пьянка, мордобой, мелочь на опохмелку – и снова обсуждай с дружками на нарах, как надо было делать на свободе.

«Зеленый прокурор»… Не поддался он ему там. Осенью убегал, когда всего вокруг вдоволь. И за то награжден был судьбой. А здесь, на воле забылся.

А уголовка в отставку не подала. Работает милиция, работает. И, пока его не зовут в гости, нечего их назойливо теребить. Он сознательный, понимает, что и без него им хватает дел.

И вот тебе, первый звоночек от судьбы. Верка! Поил, кормил, одевал, обувал. А поговорили – понял – продаст! Не сегодня, так завтра. Подстилка! Он ее до себя поднял, а она ему… Нет, с ней больше вместе нельзя. Надо было уйти – и он ушел.

Ладно, что волноваться. Об этой даче, где он отлеживался, никто не знает. Билет будет. Завтра в ночь он исчезнет из Москвы. Пусть тогда ищут.

Останется снова с носом: этот, «зеленый прокурор»… Но почему же не отпускает тоска в груди, и мучат кошмары – въедливый майор и аккуратные домики зоны? Может, плюнуть на завтрашнюю встречу, рвануть на электричку и – до Рязани или, скажем, Коломны? А потом на скорый и …

Нет, деньги оставлять нельзя. Они ему сейчас нужны. Очень. Завтра полседьмого встреча и все. Он снова исчезает…

3

Астахов считал, что в жизни ему не везет. Но никому об этом не говорил, не жаловался, не плакался. Все равно не поверят. Другие не только считали его вполне преуспевающим человеком, но и – завидовали. Одни – его силе, другие – удачливости, третьи – эрудиции, умению сходиться с людьми и быстро становиться своим в любой компании.

Все так. Но это было над водой, ярко светящимся островком. Внизу, темной массой, несложившаяся семейная жизнь, дочка, которой сказали, что его нет на этом свете, отрезая все возможности общения с ней. А еще – вечернее одиночество, несбывшиеся мечты о счастье, и … Да мало ли тяжести хранит любой человек в своей душе? Что перечислять? Лежит и лежат. Иногда нудный, мелкий дождь, вот такой, как сейчас, всколыхнет муть со дна. Но без этого тоже невозможно. В конце концов, страдания человека тоже составная часть жизни.

Астахов заворочался на диване. Он сегодня пораньше лег. Дело завтра предстоит весьма важное. Но заснуть не мог.

– Володя, может, тебе успокаивающего чего дать? Заснешь быстрее, – спросила мать, тихо войдя в комнату.

– Ну, ты же знаешь, я не употребляю, – отшутился он, – спасибо мамочка.

Мама Владимира любила тепло, и заботливо создавала его. Может, и не всегда она понимала сына, но он постоянно ощущал ее преданность, ласку и отсутствие какого–то ни было родительского эгоизма.

– Вот, – посетовала она. – Опять не спишь, думаешь? А вставать ни свет, ни заря. Такой режим вреден. Ох, я бы этих жуликов вообще больше не выпускала.

– Даже тех, кто по недомыслию ошибся?

– Ну, если по недомыслию… Но это – раз! А то и второй, а третий… – и все оступается? Хромота это, а не ошибки.

– Хромота тоже вылечивается. Пусть, с третьего раза – а получится.

– Добренькими мы становимся, Володя. Не добрыми, а добренькими… Разницу понимаешь? Это, когда добро делается формально. Распевали: «А паразиты никогда…», так и думала, что никогда! – мама выросла в семье старых русских интеллигентов, где слово никогда не расходилось с делом и, потому ее суждения иногда бывали категоричны, – Вот и жили бы «паразиты» отдельно от хороших людей, раз с ними не могут.

– Люди людей судят! – разговор этот возник не впервые, и Володя лишь слабо сопротивлялся. Тем более, мама не во всем была неправа. – А аппаратов, которые бы в души заглядывать позволяли, нет!

– А я помню, нам последнего паразита обещали показать! А теперь в газетах о хищениях меньше, чем на несколько тысяч и писать считают неудобным.

– Те, кто обещал – поторопились. Теперь на эти вещи мы здраво смотрим. А закон наш добрый, потому что лучше уж ошибиться с добротой, чем переборщить со строгостью. Тебе–то не надо эти вещи разъяснять.

– Ладно, ладно, разъясняльщик. Спи лучше, может, завтра как раз и выловишь последнего паразита. А я все же заварю тебе травки. Вчера с Дона привезли.

– Спасибо, мама.

Как мало надо, чтобы снова почувствовать себя маленьким. Легкая ласковая материнская рука, заботливо поправленное одеяло, теплый поцелуй в седеющую макушку.

4

Сашка старательно намылил щеку, попробовал на ногте жало бритвы и провел по щеке. Брился он с вечера, потому что уходить от подружки, у которой он остановится сегодня, придется рано утром, родители вернутся с ночной смены. Бритва цеплялась за щетину. Разве эта «Золингер», как у него дома? Но после того случая на стройке, Сашка рядом со своим районом и близко не показывается.

Хорошо он тогда милиционера провел. Вот тебе и МУР. Надо будет Николаю рассказать. Пусть посоветует, что дальше делать.

Все–таки лезвие никуда не годится. Вон сколько щетины осталось. Завтра совсем заросшим будет. В парикмахерскую не зайдешь – денег совсем мало. Да и страшновато на людях… Из того, что они с Николаем экспроприировали, Сашка не позволял себе взять ни копейки. Пока не разделили.

Сколько ему там причитается? Если даже треть – это ж какие деньги!!! Может, вместе с Николаем куда махнуть? На Камчатку, к примеру. Вольные края, богатые. Личность только в таких местах и вырастает.

Вон, Николай, каких глубин самосознания и свободы личности достиг. Сашке нравится суровая немногословность его приятеля, решительность и пренебрежение к толпе.

Николай поймет сложность обстановки. Недаром, уголовный розыск им заинтересовался. Может, из–за того толстяка? Откуда они узнали? Ладно, Николай что–нибудь придумает, поможет.

И Сашка начал по–новой яростно скрести свою щеку.

5

Он, уже знал, что две вещи она любит больше всего на свете: цветы и яблоки. Это было замечательно. Денег как рез хватило на букетик роз и два сочных яблока, которые продавал жгучий южанин по бешеной цене.

И все было, как рассчитано: сначала легкий восторг – от такого замечательного букета и скромное приятие похвалы, потом предложение погулять по стареньким московским переулкам с экзотическими названиями. Но помешал дождик, который, казалось, ехидно выстукивал по карнизам: «Ну, а теперь, что ты будешь делать?» А что действительно делать? Современные девушки, даже самые лучшие, любят богатых мужиков, добытчиков. Литвин добытчиком никогда не был. Он был увлекающимся человеком. Любил делать то, что ему нравится, а сколько за это платили – было делом пусть и важным, но второстепенным.

Опасения оказались напрасными. Они просто стали… кататься в метро. А когда надоел шум поездов и мелькание огней вышли наверх и спрятались под тяжеловесный козырек старого московского особняка. Дождик, сменив иронию на доброту, тихо заклевал в темную жесть навеса, зная, что этот негромкий стук лучше любой музыки, помогает разговору двоих.

– Почему ты хотел встретиться именно сегодня? – спросила она, – Я институт прогуляла. Завтра же у меня свободный вечер.

– Я не знаю, когда освобожусь завтра. Может, очень поздно.

– Фи, какой противный, – она ласково стукнула его в плечо своим маленьким кулачком. – Не можешь сделать любимой девушке приятное? Сказал бы, что чуть не умер, не видя меня так долго, что считаешь минутки до нашей встречи, поэтому настоял на свидании. А то «завтра некогда»! Совсем одичал там, со своими уголовниками.

– Зато у тебя есть возможность проделать невероятный эксперимент – вернуть меня к цивилизации. Но учти, одичание любого холостяка после двадцати семи, происходит в крайне сложных формах.

– Уговорил, – согласилась она, – Слушай, а расскажи, чем ты сейчас занимаешься в своем розыске? Всяких пестрых ловишь, из международной мафии? Или секрет?

– Нет. Просто ищу нехорошего человека….

– Хочешь дам тебе другого? Искать не придется. У нас начальник отдела такой нехороший.

– Тот еще хуже.

– А банда у него есть? Как в фильме «Черная кошка»?

– Нет. Просто этот человек – большая сволочь, которой помогает сволочь поменьше. А называем мы это дело очень просто – «Добрый вечер».

– Не эффектно, Романтики нет. Назвали бы тогда «Будьте здоровы!» или «Как самочувствие?»

– Смейся, смейся. Это у тебя от безграмотности. Чему вас только в институтах учат? Слушай внимательно, говорю для малограмотных. В начале века, у преступников была еще своя «империя», которая и на заграницу выходила. И вот ее «подданные» решили придумать свой язык. Чтобы никто их больше не понимал. Придумали. И назвали «музыкой».

– И как звучала эта «музыка»?

– Для непосвященного человека совершенно непонятно. Это была смесь немецкого, венгерского и цыганского языков. Причем многие вещи или действия имели символические названия. Гостиничная кража, например, называлась «гутен–морген» – доброе утро, дескать, проснулись, а чемоданчиков нет. И у нас похоже. Хотел человек к вечеру разбогатеть, а вышла крупная неприятность. Вот тебе и «Добрый вечер»!

– Стой! – она закрыла ему рот своей теплой ладошкой. Потом поднялась на цыпочки и поцеловала.

– Какой ты у меня умный! Все знаешь.

– Это не я все знаю, а мой приятель, Володя Астахов. Большой специалист в этих делах. Между прочим, в 1981 году русской сыскной системе исполнилось сто лет. Причем, наш сыск построен на несколько иных принципах, чем в других странах. Вот, положим…

– Тс–с–с, тише, Литвин. Хватит эрудиции, смотри, какой вечер. Дождь всех разогнал. Никого нет. И ты меня давно не целовал…

Глава VI

1

Утром ничего ее произошло.

Сообщений с вокзалов и аэропортов не поступило…

Преступники ничем себя не проявили.

2

Четверть седьмого. Литвин прошел по всем постам. Оперативные группы окружали предполагаемые места встречи. Со стороны их заметить невозможно. Кто–то ждет знакомых (самое время для свиданий), кто–то читает газеты. Многих – вообще не видно.

Георгий старался не торчать у всех на виду. Не стоило рисковать. Зотов мог запомнить его в лицо. Поэтому он выбрал для себя наблюдательным пунктом пешеходный мост над железнодорожными путями. Длинный, метров пятьсот, а то и больше. И вот, Литвин, как капитан огромного корабля, вышагивает по своему мостику.

В динамике пискнуло и вкрадчивый бас Астахова проурчал:

«Третий, третий, я – второй, как слышите? Прием!»

– Я – «третий», слышу хорошо, – ответил Литвин, дождавшись, пока пройдут люди.

– Нормально, – рявкнула рация и Георгий поспешно отключил ее. С голосом Астахова только в Большом петь.

Кнопку приемо–передачи заело. Пришлось поспешно подцепить ее ногтем, чтобы вылезла из гнезда. Она появилась на поверхности, но начала подозрительно болтаться. Литвин пощелкал ей несколько раз и, увидев, что она держится, успокоился.

Хотя, какой там, успокоился! Еще несколько минут и все станет ясно. Если их сегодня не возьмут, потом искать будет очень трудно. Страна большая. Когда они еще себя проявят? И, главное, как? Если кто–то пострадает или погибнет – это будет и на его совести. Ведь это он упустил Зотова. И сейчас, с определением места и времени встречи преступников – ошибся или угадал?

Он отвернулся от платформы и посмотрел в другую сторону. Красиво. Темно–синий вечер, густые россыпи синих, желтых, зеленых, красных мигающих огоньков и строгие узоры десятков путей, упирающихся в далекий горизонт. А в центре клубка стальных рельсовых нитей – диспетчерская башня, как голова хищной птицы.

Голова!!!!!

Конечно, «голова»! Зачем им встречаться на людном месте!? У башни они, конечно, тоже на виду, но напротив – склады, чуть дальше – стройка.

«У головы» – а почему не там?

Литвин выдернул рацию и с силой утопил кнопку на «передачу»!

3

Дробов, не спеша, раскрыл пачку сигарет, Честно говоря, устал он от этой суеты. Года все–таки берут свое. Литвин и Астахов еще молодые, здоровые. А он, если честно, с удовольствием ушел бы начальником отделения охраны. «Госцирка», например, или какого–нибудь крутого универмага. Даже «ловушки», как москвичи сразу после открытия окрестили огромный магазин «Московский», на площади трех вокзалов.

А что, работа спокойная. Какой дурак пойдет обворовывать крупный магазин? Небось, у нас не Нью–Йорк! И для семьи больше времени останется.

Ладно, три года до пенсии. А потом вполне можно найти приличную, спокойную работу.

«Ишь, «голова“! В сырости здесь только торчать! А эти – сидят у какого–нибудь пьяницы, по кличке «голова“ и посмеиваются над вами. Точно… Напридумывали, фантазеры», – беззлобно подумал Дробов о ребятах.

Он взглянул на часы. Восемнадцать двадцать две. Немного осталось. Скорей бы, что ли…

Рация во внутреннем кармане требовательно запищала. Дробов ответил на позывной.

– «Третий» молчит, – обеспокоенно прогудел Астахов. – Посмотри, где он там. Прием.

– Понял, – буркнул Дробов и глянул на место на мосту, где несколько минут назад стоял Литвин. Его не было. Мелькали только редкие фигуры пешеходов, не решившихся, как остальные, переходить по путям. Литвина не было. Куда он делся?

В это время в динамике рации раздайся треск, и голос Литвина, сбиваясь, сообщил:

– Я «третий»… «третий»… Место… Напротив диспетчерской. Рация… наверное… Попробую… – такое впечатление, словно Георгий обрывал слова на бегу. – Буду передавать…

Дробов оглянулся. Темная фигурка бежала наискосок от платформы к низким складам. Чуть в стороне темнела башня диспетчерской.

4

Спрятаться за деревом. Так хорошо. И башня видна, и все подходы. Еще минуты две–три есть.

Разобравшись с «головой», он сбежал с пешеходного мостика и обосновался в символической рощице из пяти тополей средней толщины.

Литвин вытащил приемо–передающее устройство рации, быстро осмотрел его. Рядом с кнопкой торчал хвостик измочаленной спички. Только этого не хватало. Наверное, она и мешает. Георгий выдернул ее ногтями.

К «Чухленке» подошла электричка. Сейчас две соседние платформы электропоездов разных веток – только дополнительная сложность. Если придет поезд и на «Перово» – попробуй тогда отыщи в толпе Зотова или Трефа.

Вот какой–то мужчина идет к башне. Издали не разберешь.

Но Литвину показалась, что это именно Сашка. Почему он идет к диспетчерской? Неужели, все–таки встреча там?

Литвин оттолкнулся от дерева и пошел, одерживая дыхание, словно в грохоте сортировочного узла оно могло его выдать.

Они сближались.

И вдруг, когда Литвин прошел уже половину пути, мужчина резко повернул и направился к складам.

Георгий ускорил шаг.

Рельса…

…шпала…

…шпала…

…гравий…

…рельса…

…перебежать перед тихо ползущим вагоном…

Как же неудобно бегать по путям!!!

Впереди электричка. Мужчина успевал перейти путь. Литвин понял, что тот сейчас исчезнет за проходящим составом.

– Зотов! – закричал он, что было сил.

Мужчина замер, потом быстро повернулся, вглядываясь. В резках тенях зажегшегося огромного светильника над путями трудно было сразу узнать, кто это окликнул. Литвин заторопился.

Это действительно Сашка!

Зотов, наконец, понял, кто его звал. Он рванул было вперед, но, услышав истошный визг электропоезда, отпрыгнул и побежал вдоль состава в сторону.

Георгий бросился за ним, крикнув на ходу в рацию: «Зотов здесь, преследую».

5

Астахов нервно жевал мундштук папиросы. Происходило нечто непредвиденное. Литвин зачем–то побежал к складам. Что–то вдруг случилось с его рацией.

Видимо, надо взять координацию на себя. Он связался с Поповым.

Тот дал «добро». Сообщи, что посылает на подмогу еще одну группу оперативников и объявляет повышенную готовность в близлежащих отделениях милиции.

Астахов быстро снял часть людей из метро, оставив там минимум, – в крайнем случае, помогут постовые и дружинники, – и направился с ними к «Перово».

Из машины они периодически вызывали Литвина. Но тот не отвечал.

От метро до электрички было минут пять езды.

6

Зотов бегал довольно быстро. Едва прошла электричка, как он метнулся в сторону. Но там уже медленно шел товарняк.

Сашка проворно догнал вагон, вскочил на тормозную площадку и исчез из виду.

Мимо тяжело дышавшего Литвина проходили рефрижераторы. Поезд набирал скорость. Вагонов впереди было еще много. Состав только–только втягивался на перегон. Наконец, появились открытые платформы, Прыгать неудобно и опасно – земля сырая, но… Хорошо, хоть куртку надел.

Георгий быстро побежал рядом с платформой, изловчился, зацепился за деревянный борт и резко подпрыгнул.

…Мгновенная заминка – свалиться под колеса или перевалиться внутрь?

…Внутрь!

Теперь надо сделать прыжок с обратной стороны.

…А, черт, рукой об рельс!

Потом это все, потом, потом…

Литвин бросился к проходу между складами. Больше Саше бежать было некуда.

Все–таки стройка… Георгий увидел, как Зотов проворно отодвинул доски в заборе и юркнул в дыру. Литвин вздернул микрофон и крикнул, что они находятся в районе складов, направляются в сторону стройки. Крикнул без особой надежды.

7

Стоя на переходном мосту, Астахов пытался угадать, где сейчас находится Литвин и что делает. Скорее всего, он заметил преступников, появившихся с неожиданной стороны, и бросился за нами. Но куда? Проклятая связь!

Шипение рации, непонятные звуки, голос Георгия: «…следую в р…ш–ча–з–ш…ладов…ш–ш–ш–ш–ш».

Отошел, по–видимому, контакт. На бегу иногда замыкает. Потом разберемся.

«…ладов» – это безусловно – складов. Значит, преступник в районе складов.

Может, там и встреча!? Надо отправлять туда ребят.

И еще не забыть, что рядом овощебаза. Не исключен и этот вариант.

Астахов начал быстро распределять людей.

8

В недостроенном доме было сыро и тихо. Влетев в подъезд, где скрылся Зотов, Литвин тут же остановился. Кирпич, горки цемента, блоки, деревянные лестницы. Типичный вид законсервированной стройки. Судя по всему, строили не жилое здание, а административный корпус. Когда глаза привыкли к полумраку, Георгий увиден длинный коридор, огороженные провалы без перекрытий.

Где–то рядом раздался скрип. Он был хорошо слышен в гулкой тишине. Литвин быстро обернулся. Скрипела и покачивалась доска, положенная на ступени, залитые черной смолой. Наверху зашуршало. Он присмотрелся внимательней. Точно, Зотов там, на лестничной площадке второго этажа. Хорошо, лестнички узкие.

Георгий бросился наверх, Зотов быстро поднялся выше. Но на строительной лестнице быстро не побегаешь. A у Сашки, к тому же, оставалось уже не так много сил. И тогда он, быстро свернув в темный проем, бросился бежать по длинному коридору.

Литвин кинулся за ним. Поминутно спотыкаясь и рискуя переломать себе ноги, он преследовал Зотова по анфиладе пустых пеналов будущих комнат. Несколько раз там, где не было перекрытий, под ногами погудели мостки из досок. Кое–где светились тусклые лампочки дежурного освещения, очевидно, соединенные с внешним освещением и включавшиеся вместе с фонарями.

Потихоньку Георгий догонял Сашу. И тот это слышал по всё усиливающемуся грохоту шагов за его спиной. Он несколько раз затравленно оглянулся. И вдруг резко остановился и присел. Раздался скрежет дерева о бетон, секундная пауза и грохот внизу потонул в туче взлетевшей цементной пыли.

Литвин, хотевший было сделать рывок, чтобы настигнуть Зотова, в последний момент сумел остановиться. Их разделял темный провал. Сашка скинул мостки.

Литвин огляделся. Перекрытия не было от стены до стены.

Только с этой, его стороны, площадочка метра два, да со стороны Сашки – метра четыре. И метров пять между ними. Хорошо, что за Сашкой глухая стена. Никуда не денется. Надо только его извлечь из ловушки, совсем простенькое дело!

Георгий вышел в соседнее помещение. Никаких мостков, чтобы перекинуть. Надо спускаться ниже и искать. Но пока найдешь – Сашка уйдет. Значит, надо заставить его самого сюда перейти. У него за спиной вон сколько досок валяется.

Георгий вернулся назад.

– Зотов, – сказал он как можно грознее, – положите доски и переходите сюда.

– А мне и тут хорошо, – хмыкнул тот.

Рация явно не работала. Ни позвать, ни посоветоваться. Как поступать в такой ситуации? Литвин не знал. Ясно одно – надо попробовать «дожать» Зотова.

– Зотов! Я приказываю: положите мостки и переходите сюда!

– Бросьте, Литвин, – Сашка достал мятую пачку сигарет и устроился поудобнее на куче досок. Не станете же вы стрелять, в самом деле? Права не имеете. Или вы опять без пистолета? Я так и думал. Ну, ничего… Я на вас и не думаю нападать. Правда, и переходить тоже не собираюсь. Вы вот лучше спички мне киньте, а то мои выпали где–то.

Литвин машинально похлопал рукой по карману. Звук спичек, трущихся о коробок, такой простой и привычный, помог овладеть собой.

– Ну ты, брат, однако, нахал… – протянул Георгий, – Так ты сюда пойдешь или нет?

– Вопрос ребром, – ехидно прокомментировал Сашка, – Отвечаю так же недвусмысленно: нет! Здесь буду. Подожду, чем этот бардак закончится… Так кинешь спички?

Литвин подумал и бросил коробок. Сашка ловко пойман его, прикурил и бросил обратно.

Георгий сунул его в карман. Дурацкое положение. «Вань, я медведя поймал!..» Делать было просто нечего. Георгий достал рацию и стал рассматривать.

В корпусе вмятина. И кнопка болталась, как хотела. Попробуй разберись, на какое положение она сейчас переключена, на прием, на передачу. Или просто не работает? Он вспомнил совет своего соседа телемастера о то, что прежде, чем начать самый сложный ремонт любого электронного прибора, нужно его пару раз стукнуть кулаком. Сейчас других способов починки аппарата просто не существовало, и Литвин от души трахнул по несчастной рации…

9

Переговорное устройство зашумело, и незнакомый голос тихо (человек явно находится далеко от микрофона) с усмешкой произнес: «Что не фурычит твоя машинка?»

Астахов, он периодически вызывал Литвина и включался на прием, насторожился, приникнув к динамику своей рации.

«Не работает…» – согласился голос Георгия.

Его рация, очевидно, лежала в стороне, потому что и голос Литвина звучал не четко.

Странно, где они так спокойно беседуют? Что случилось с Георгием?

«…Может, твои и придут, а мой друг раньше здесь будет», – Зотов! Астахов узнал голос, который не так давно слышал по телефону. А «друг» – это, конечно. Треф, сейчас появится там. Где они? Что там происходит? Астахов лихорадочно думал. В какой ситуации они могут так говорить? Это если Литвин не может задержать Зотова, а Зотов не может уйти! Вопрос задачи – где такое случилось и почему такое может быть (с учетом, что такого быть просто не должно)? Опоздаешь с ответом – случится непоправимое. Треф разговоры вести не будет. А вдруг и Зотов вооружен и только зубы заговаривает? Астахов снова в снова вызывал Литвина. Безуспешно. Тогда одну рацию он оставил на «приеме» жадно слушая то, что доносилось из динамика. «Твои искать будут долго, – продолжал голос Зотова, – да и рация твоя накрылась, зато мой приятель знает куда идти». «Так вы именно здесь должны были встречаться?» – спросил Георгий. Астахов напрягся. Рядом стоял бледный Дробов. В том, что передатчик не работал, он корил только себя.

«Именно не именно, а здесь – точно», – ответил голос Сашки.

Хорошая слышимость. Сюда бы пеленгатор! Но, если так хорошо слышен весь разговор – они рядом! Надо искать, Как можно быстрее, но осторожно, без суеты, чтобы не спугнуть Трефа.

«Внимание, всем постам!» – взяв другую рацию, сказал Астахов, – «Сбор – склады. Пятому, восьмому, десятому – разгрузку и цеха овощебазы!» – он еще раз огляделся. Чуть дальше была стройка. Астахов мгновение подумал и решил, что там слишком светло – включено несколько прожекторов, да и от сортировки свет доходит. Посылать туда людей? Сразу на все сил пока не хватит…

«Максимальная осторожность», – закончил он распоряжения опергруппам.

10

– А как же «голова»? – удивился Литвин.

– И это знаешь? Любопытный, – зло процедил Зотов. – А ты с той стороны посмотри, из соседней комнаты.

– Хитро придумано. Не надоело сидеть? Твой друг может и не прийти. Район оцеплен.

– Он – человек воспитанный. Выдерживает протокольные четверть часа. А ты, наверное, соскучился? Ну что же оживим обстановку? Побегаем, постреляем. Каждый со своей стороны. В кино так, вроде, полагается. Или тебе не из чего?

– Набегались, – отрезал Литвин. – Ты вон, едва отдышался. И воевать не стоит. Давай лучше миром. Кидай сюда оружие, если есть, клади дощечки и пойдем вниз. Друга твоего мы сами дождеемся. Не уйдет он никуда.

– Однообразный вы, уважаемый Литвин, как железнодорожные пути. Одно и то же «Сдай пистолетик, иди сюда», – гримасничая, передразнил Сашка. Передразнил похоже, и Георгия это задело, но он промолчал. – А сколько вам за такую однообразность платят? Или это большой секрет? Раскройте, за ради … маленькой компании!

– Мне хватает.

– «Хватает!» – снова загримасничал Зотов. – Скажи, стыдно сознаться, Я–то интересовался. 115 рубликов ваш оклад. Ну, за звездочки еще подбросят, за выслугу или как – за «тупость», у вас называется. И все?! А вы знаете, уважаемый Литвин, что уборщица в метро может больше заработать и живет дольше. Потому, как нервы крепче. Книжки о вас пишут, романтику воспевают. А в жизни ты перед каждым, кто повыше званием и должностью, тянуться должен, на себя наступать!

– Так, что тебя смущает? Что ловит тебя малооплачиваемый специалист, или то, что он подчиняется вполне определенной дисциплине?

– «Дис–цип–ли–на», – слово–то какое мерзкое, – Сашка говорил брезгливо, – цепляется, как ножки у паука. Если бы это был порядок, а то на самом деле – подавленные личности, все лучшее в человеке. Я, когда помоложе был, на машине работал, хлеб по утрам развозил. Утро, все спят, а я уж за рулем. Опоздать – ни–ни. Благородно ведь, хлеб людям везу! А там точно отмечали, когда приехал, погрузился. А потом я узнал про махинации. По мелочи, правда, а воровали! Нетипично, говоришь? Ладно, на миллионы воруют, миллиарды пропадают – «нетипичны». Пусть… А что, человек, как бобик, к своему столу привязан и выйти не смей – нарушителем запишут?! А может, мне в парке лучше работается?! Нет, начальству так удобней. Тот, кто повыше в должности, он всегда унижает нижестоящего. Не так, скажешь, страж закона?

– Поток сознания. Могу и я перечислить, что еще у нас есть плохого. Позиции только у нас с тобой разные. Ты выглянул из–за угла, вякнул и спрятался, чтобы темные делишки свои обделывать. А я – пытаюсь кое–что изменить, чтобы, люди жили лучше и спокойнее. Это сложнее и незаметнее. А ты из себя строишь обличителя, но только это один пустой треск.

– Да не обличаю я. Свободы мне хочется! Чтобы человеком себя чувствовать!

– Значит, пошел на разбойное нападение для самоутверждения? О какой же свободе ты хочешь говорить? О свободе совершать преступления? Этого никто не позволит. И дело не только в милиции. Народ не позволит. Не сочти за громкие слова, но ни рабочим, ни интеллигенции, ни колхозникам преступники на свободе не нужны. Им спокойно работать хочется. Понимаешь? РАБОТАТЬ! Поэтому коли уж оступился, так умей отвечать. Изолируют тебя и будут перевоспитывать. И только потом на свободу.

– Подождите–ка, Литвин. Давайте разберемся. Мы что, у государства украли? Обидели рабочего? Или колхозника? Или, может быть, нашего советского интеллигента? Ваши же слова возвращаю… нет?! Такого потерпевшего, – это кажется, ваш термин? – давить надо. Фарца! Твой толстяк, которого ты сейчас, рискуя собой, защищаешь, зачем шел? Тряпки купить, чтобы потом тебе же по бешеным ценам, за три твоих месячных оклада и продать.

– Ох, Зотов, Зотов! В твоем возрасте уж звать бы надо, что я не толстяка защищаю, а общество от таких как ты, преступников, или просто хищников, как твой сообщник, рецидивист и убийца. Ладно, ты еще все сам успеешь прочувствовать. Надоело мне с тобой болтать о всякой глупости. Где твой друг? Уже прошло всякое протокольное время.

И, словно в ответ, внизу кто–то загремел железом, чертыхнулся. Литвин насторожился.

– Николай, – радостно вскочил Зотов.

– Философ? – спросил снизу сипловатый басок. – Ты где?

11

Астахов старался не пропустить ни слова из разговора…

Болтовня, понятно, его мало интересовала. Он надеялся, что Литвин догадается хоть намеком пояснить, где они находятся.

Ничего!

Чтобы не прерывать радионаблюдения, все команды Астахов передавал по рации Дробова. Через нее же принимались сообщения.

Правда, пока ничего утешительного не было. И Литвин и Зотов, как сквозь землю провалились. Осмотреть осталось еще треть намеченного. Успеют ли? Хватит ли времени?

«Не хватит», – понял Астахов, когда услышал радостный вопль Зотова.

Как Треф сумел пройти незамеченным? Или кто–то прозевал? Или… они совсем в другом месте!

«Ну что, мой бог счастливей», – донесся из динамика торжествующий голос Зотова.

12

Патовая ситуация кончилась. Они торжествуют победу…

Рано…

Литвину было проще, когда он чувствовал, что может проиграть. Тогда Георгий становился спокойным, хладнокровным и ум работал четко и быстро.

У кого же из них оружие? Если у Трефа, он не задумываясь, воспользуется им. Как неприятно, оказывается, быть под прицелом. В животе становится как–то пусто и противно. И вообще, тогда кажется, что ты – словно голый, незащищенный живот…

– Ты где там? – снизу снова послышался голос Трефа, – с кем?

Литвин осторожно посмотрел вниз. Никого. Значит, Трифонов под ним. Зотов тоже подошел к краю.

– А ну, давай к стене! – засипел на него Литвин.

– Теще своей приказывать будешь! – огрызнулся тот и закричал, – Я здесь!

Внизу выматерились, под тяжелыми шагами захрустел строительный мусор. Литвин открыл застежку кобуры. Пистолет показался очень легким. Если честно, то Георгию никогда не приходилось стрелять в людей. Самое больше, что было – предупредительный выстрел вверх. Хватало… Сейчас, пожалуй, только этим не обойдется.

Но пока он решил не торопиться доставать оружие.

– Чего тебя наверх занесло? – хмуро сказали снизу.

– Коля, осторожней! Опер тут! – крикнул Зотов.

Шаги, раздавшиеся уж совсем у проема, стихли. Георгию даже показалось, что в тусклом квадрате света внизу, что–то мелькнуло, но тотчас скрылось.

– Откуда опер? Один? – голос был слышен уже справа. Значит, действительно, Треф рядом!

– Не бойся! Он один! Без оружия, вроде, а рация не работает. Он еще ко мне на стройку приходил! – быстро выпалил Зотов.

– Ты что ж, сука, на хвосте притащил его? – Треф начал злиться.

– Нет, я убежал тогда. Не знаю, как нашли, – начал оправдываться Сашка.

– Верка, что ли продала?

– Тебе видней.

– Ну–ка, к стенке! – попробовал еще раз приказать Литвин Зотову.

– Да перестань ты… – махнул пренебрежительно тот, – Коля, он тут меня блокировал. Выбраться не могу. Треф ответил не срезу.

– Ты, философ! Деньги–то взял?

– С собой… Николай, мне с тобой поговорить потом надо.

– Поговорим, – пообещал Треф мрачно. – Слушай, опер, давай разойдемся тихо. Дадим тебе три штуки и разбежались. Лады, паренек?

– Да чего с ним разговаривать, – закричал Сашка. – Его прийти могут.

– Молчи, сявка! – зло оборвал Треф, – Наворочал дел…

– Трифонов, я предлагаю вам добровольно сдаться органам милиции. Суд учтет это обстоятельство… – официально сказал Литвин. Он понимал, что вряд ли его слова хоть как–то подействуют, но надо было тянуть время.

– Нечего мне учитывать, – отрезал Треф. Он еще раздумывал. – Санек, слышь, ты пока кинь мне деньги и билет, а я сейчас поговорю с лягавым.

Зотов опешил.

– Ты деньги возьмешь, а мне за двоих расплачиваться? Ну, нет.

Треф начал нервничать.

– Ну, что, опер, не надумал? – быстро спросил он.

– А ты? – переспросил Литвин и тотчас же отпрянул назад, заметив внизу метнувшуюся тень. Выстрел в пустом помещении, как удар по барабанным перепонкам…

13

Что говорил тот, третий, понять было невозможно. Микрофон ее слишком чувствительный. Но слова Георгий Астахов слышал хорошо. К чему идет дело, было ясно, как божий день.

«Ну, намекни, где ты, где…» – как заклинание, повторял про себя Астахов. Но Литвин не говорил.

…Выстрел Астахов сначала услышал по рации. Казалось, динамик разлетится. И через несколько мгновений – тихий щелчок со стороны стройки.

Стройка! Но где именно? Звук отражается от соседних зданий. Где же стреляли?! В том длинном доме или недостроенной высотке, рядом? Или вообще в стороне?

Почему нет второго выстрела? Неужто хватило одного?..

14

Все? Отбегался? Конец свободе?

Или нет? Нет, пока он – хозяин положения. Играть – так до коша. Как учила злая жизнь.

Откуда свалился этот опер? Убить, взять деньга и уйти! Или без денег? И так хватит. Нет, десять тысяч лишними не будут.

Быстро снять опера. Слабенькая лампочка светит наверху – значит, лягавому все–таки видно его, Трефа. Надо жаться к стене под ним. Высоковато только. Есть куда ему прятаться. И надо все быстро, быстро!

Выстрел! Мимо!

Теперь вправо… навскидку… не целясь…

Опять в пустоту.

Надо бы примериться, выждать. Но, время!

Со стороны автобусной остановки не было засады. Значит, они не оцепили стройку. Провел их Треф, провел. По станциям сейчас толкаются. Вот лишь один «клещ» вцепился.

Надо быстрее! Выстрелы услышат.

Еще раз.… Привстать на ящик. Вот так, отлично…

Почему он сам не отвечает? Вправду, безоружный? Или ждет, когда патроны кончатся? Жди, голуба, жди… дождешься…

Выстрел. Попал?

– Попал? – крякнул Треф.

– Нет, – взвизгнул Сашка.

«Боится, дурак. Сам подставился и меня подставил. За это…»

Треф быстро крутанул барабан. Всего три патрона осталось.

Мало. Надо наверняка. Пройдем вдоль стеночки. Ящик… Модно одет опер. И не скажешь, что опер, если встретишься на улице. Странно, может же спрятаться за проем, а сам – словно подставляется. Заговоренный что ли? Попробуем?.. А, черт, доска провалилась, пуля в сторону пошла. Всего две осталось.

Хорошо, заговоренный, попробуем по–другому.

– Саша, корректируй, где там твой друг, – крикнул Треф.

– Он сейчас в углу, справа от меня. Присел, – старательно стал говорить тот. – К окну пробирается.

Сашка вытянул руку, и чуть наклонился над пустотой.

– К стене, – крикнул Литвин, – встань к стенке!!!

«Поздно», – усмехнулся Треф. Он шагнул вперед, подняв наган вверх…

15

«Внимание всем постам! Окружить стройплощадку у завода…» – Астахов давал команды быстро, отрывисто. Одновременно он прислушивался к выстрелам. Звук не «Макарова». Почему Литвин не отвечает? Опять загадки. Ну, обойдись все хорошо, поговорит он с этим пижоном.

«Патрульным машинам отделений милиции блокировать подходы к стройплощадке. Вывести гражданское население из возможного сектора обстрела. Перекрыть движение транспорта. Внимание всем! При задержании быть предельно осторожными и внимательными! Преступники вооружены и не остановятся перед применением оружия.

Опергруппа МУРа – приготовиться к захвату!»

Астахов отключил рацию и бросился к стройплощадке. Дробов за ним. Он не отставал от Астахова ни на шаг.

16

Первое желание – спрятаться. Но тогда у него останутся боеприпасы. Ребята должны были услышать выстрелы. Но, если они бросятся сюда, он не остановится ни перед чем, Значит, надо заставить его израсходовать все патроны. Наган так быстро не перезарядишь. Да и вряд ли у него большой запас боеприпасов с собой, если они вообще есть.

И Георгий начал «дразнить гусей». Точнее «гуся». Надо было бы отвечать. Но Треф – опытный жук, уйти может. И еще, когда противник молчит – равновесие теряется. Пусть побольше понервничает.

Но как же страшно!!!

Долгая тишина, бесконечные секунды, которые одновременно и растягиваешь – только бы подольше она длилась, и торопишь – быстрее бы все кончилось.

Выстрел! Весь сжимаешься в комочек, чтобы стать меньше пылинки. И сразу осторожно начинаешь ощупывать себя.

…Все в порядке, пуля прошла мимо. И снова тишина.

…Зачем Трефу понадобилось Сашка? Он и так может контролировать, где он, Литвин, находится. Зачем?

– К стенке! – крикнул Литвин, – встань к стенке!!!

И он непроизвольно подался вперед!

Выстрел…

Пуля вошла в тело…

Саша резко выпрямился. Захрипел. С усилием сунул руку за пазуху и стал клониться вперед. Потом вытащил руку с зажатыми в ней деньгами, словно она вдруг стали давить ему на сердце, не давали вздохнуть.

Сашка упал вниз. Он, падал несуразно, нелепо. А за ним, словно вдогонку, летели радужные разноцветные бумажки, которые стали ему сразу не нужны!

Литвин не сразу понял, что случилось. И только увидев окровавленную руку с деньгами, осознал – Треф убил Сашку! У Георгия перехватило дыхание. Да, раньше он видел убитых, присутствовал на вскрытиях. Но там были трупы. С ними, с живыми, он не общался. Только восстанавливал предшествовавшие события.

Встречи были уже по разные стороны жизни. Вот так, вплотную со смертью, он еще никогда не сталкивался. Только сейчас разговаривая, шутил, издевался – и все?! Так просто?! Удар маленького комочка металла – и все…

Но сколько раз за эти несколько минут с ним самим могло случиться то же самое!

Георгий почувствовал, что пальцы рук и ног холодеют. Так было в детстве, когда на юге он подошел к краю обрыва, взглянул вниз и почувствовал, что начинает сползать туда, в пустоту… Тогда его успел подхватить отец. А здесь?

Здесь помочь себе может только он сам и никто другой.

Слабость и страх отошли вглубь подсознания…

А сознание стало ставить конкретные вопросы. Зачем Трефу мертвый Зотов?

Деньги! Ему необходимо достать деньги, а патроны уже кончались. Вот и разгадка. Есть один способ задержать Трефа – нужно помешать взять их.

Просто…

Литвин перевел дыхание, осторожно вытянул руку с пистолетом и шагнул к провалу…

Вот он. В руке наган. Быстро поднимает его. Кто быстрее. Литвин нажал на спусковой крючок. Выстрела не было…

17

Дробов старался не отставать от Астахова. Он казнил себя за то, что совсем не выбросил ту злосчастную рацию. И теперь из–за его разгильдяйства, их товарищ находится в руках бандитов.

Дробов, если бы мог, побежал быстрее Владимира, чтобы быть первым, выручить, если еще надо будет выручать. Скрутить сволочей. Но Астахов сильнее и моложе.

Дробов задыхался.

Радовало то, что там еще стреляли. Значит, жив, жив!

Как трудно бежать…

В темноте не видно ям, плит всяких.

Бежать надо…

Остановились, прислушались, Перестрелка – в том длинном здании. Еще метров семьдесят по прямой. Но придется обегать огромную яму. Накопали.

…Не отставать, не отставать от Астахова!

18

…Литвин отпрянул назад.

Пуля прошла, у самой головы и разочарованно чмокнула о кирпич.

Георгий не удержал равновесия и упал на колени. Внизу раздался щелчок, еще один и злобный мат Трефа.

Патроны у него кончились…

Хорошо!

А почему не выстрелил его пистолет?

Всё ясно! Забыл дослать патрон.

Литвин оттянул затвор, встал во весь рост и взглянул вниз.

Треф подошел к Сашке.… К телу Сашки.

Георгий выстрелил, целясь по ногам Трефа. Пуля прошла рядом. Тот отпрыгнул в сторону.

Этого зверя нужно брать живым. Чтобы стоял перед судом, слушал приговор, а потом сам отсчитывал свои последние часы.

Теперь он, Георгий, не должен выпустить его отсюда. От него будет ли этот бандит стоять перед судом.

Треф поднял толстую палку. Протянул ее к неподвижному телу, стараясь подтянуться к себе пачку денег.

Литвин прицепился. В такой темноте трудно попасть…

Выстрел.

Есть…

Расщепленная пулей палка отлетела в сторону.

Рука у Трефа начала пульсировать болью. Контузило слегка от удара пули. Научились стрелять. Что же делать, что делать?! Черт с ними, с деньгами. Но у Сашки еще и билет на поезд! Но опер не даст! Бежать?! А если пуля в спину?

Надо попробовать. Пока не поздно. Иначе…

Треф развернулся было к выходу, но вдруг услышал приближающиеся голоса.

– Внизу он, внизу! – закричал Литвин.

19

– Распределиться по этажам! – скомандовал Астахов. – Быстрее, быстрее, ребята!

Сам он рванул по нижнему коридору. Дробов за ним. Совсем немного осталось. Сзади бежал еще кто–то.

Впереди они услышали крик. «Георгий! Жив! Кричит, что внизу. Треф?! Не уйдет!»

Астахов вдруг споткнулся и припал на одну ногу. Зацепился за что–то. Добров не стал его дожидаться. Вон оттуда слышен голос Литвина. Вход здесь…

20

Бегут. Со всех сторон. Неужто, все?!

Нет, до конца…

Зубами горло станет рвать за свободу.

Треф услышал шаги совсем рядом, тяжелое дыхание. Он отскочил к дверному проему, перехватил поудобнее рукоять нагана.

Дробов успел сделать только шаг в тускло освещенное помещение. Сзади его обхватила сильная рука. Воздуха сразу не стало. Он попытался перебросить своего противника через плечо, но тот оказался проворнее.

Дробов почувствовал сильную боль в голове и потерял сознание..

…Треф еще раз со всей силы ударил опера по голове, рванул оружие, отпустил обмякшее тело. Развернуться он ее успел. Кто–то большой и сильный навалился сзади, сбил с ног, перехватил руку, отнимая оружие, с хрустом вывернул ее назад, подтянул вторую и защелкнул браслетами.

Глава VII

1

Вечером небо очистилось и стали видны звезды. Но Вере не хотелось смотреть на небо. Она не могла видеть решетку. Как, она за решеткой?! За что? Разве она виновата в том, что произошло?

Разве не виноват Федор? Мужик он или нет? Стукнул бы кулаком по столу, спустил бы соперника с лестницы, ну побил бы её, в конце–концов. Сразу бы шелковой стала. Что она, себя не знает?

А Зина? Подруга, называется. Поговорила бы, как надо, опекала бы. Ей ведь так совета не хватало.

И мать. Воспитанием совсем не занималась. Доброты не видела она материнской. Тряпки ласки не заменят. Эх, если простят, она бы знала, что для Даши сделать, она смогла бы ей вкус привить.

Вкус… Анатолий кроме искусства и знать ничего не хотел. Ее не хотел. А будь по–другому, к чему ей Сашка и Николаи?

Ни к чему? Она же не развратная женщина. Не она во всем виновата, не она…

2

На шикарной мебели лежал слой пыли. Квартира стала какой–то чужой, не похожей на ту, прежнюю. А разве он не изменился?

Силаев, не снимая плаща и ботинок, медленно пошел в комнату и, еще раз, оглядевшись, сел в кресло. Похудевший, в ставшем великоватом костюме. Бодрость так к нему и не возвратилась. И безудержной уверенности в собственной удачливости тоже не осталось. Считай, что он заглянул по ту сторону бытия, познал нечто недоступное…

Да нет, он просто понял себе цену. Толстый поросенок, которого все ждут, не дождутся, как заколоть. И нечего лицемерить перед самим собой. На другое он не годен. Ни для общения, ни для любви, ни для дружбы. Те сволочи просто и откровенно показали это. За все время в больнице ни один дружок не появился. И жены не пришли. Зато несколько раз приходили женщины с работы. Уставшие, замотанные, а все равно заскакивали проведать.

Вячеслав Ионович закурил и поймал себя на мысли, что он, пожалуй, не удивился бы, приди к нему и Худокормов.

Силаев поднялся, зажег свет. Он начал искать свое удостоверение. Завтра он выйдет на линию. Он начинает новую жизнь…

3

Астахов шел домой, Он сегодня очень устал. Ему хотелось только одного – горячего чая с лимоном. И еще, после чая, когда отпустит усталость – выкурить папиросу.

Мама ни о чем спрашивать не будет. Она поймет, что сыну просто надо отдохнуть. Почему же «та» никогда не хотела понимать его?..

4

То, что раньше было Сашкой положили на оцинкованный стол и ушли. Прозектор со скукой посмотрел на него и зевнул. Так, ничего интересного.

Шаркая ногами, он пошел к себе в каморку кормить рыбок, которыми он приторговывал на Птичьем рынке по воскресеньям.

Не будет он сегодня этим привезенным заниматься. Поздно уже. Все равно, патологоанатом придет только завтра…

5

Попов успокаивавший плачущих жену и дочь Дробова поднялся навстречу врачу.

– Жить будет, – поняв, что хочет от него этот пожилой человек, сказал доктор. Но сказал, как–то очень грустно.

И Попов понял, что это не все.

– …Но? – продолжил он, тихо отводя врача в сторону.

– Да, есть «но»… Сейчас трудно утверждать что–либо определенное, может быть, я ошибаюсь, но судя по характеру травм, повреждены очень важные участки головного мозга.

– Чем это грозит? – насторожено спросил Попов.

– Если все так, как мы предполагаем, ваш товарищ…

– …Дробов, – подсказал Попов.

– Дробов, – повторил доктор, – Может потерять способность к членораздельной речи, а также может быть серьезно нарушена координация движений. Хотя, предупреждаю, что это – предварительный прогноз. Пока неподтвержденный диагноз. Может, все будет лучше…

– А может, и хуже.

– Может… – подтвердил врач и, попрощавшись, ушел…

6

Литвин сидел безразличный ко всему. Позволяя себе расслабиться вот так, минут на пятнадцать. Еще не все оформлено. Оказывается, как здорово быть живым и невредимым. Просто чудо.

Ладно, радоваться будем потом. Сейчас…

Георгий придвинул к себе чистые листы бумаги. Нужно писать рапорт о применении оружия при задержании опасного преступника. Подробно писать. Хотя какую–нибудь неточность в его действиях те, кто потом станет дотошно рассматривать все обстоятельства, все равно найдут…

7

Ворота медленно закрывались. Он специально чуть задержался на ступенях, чтобы посмотреть туда, где ярко отсвечивал асфальт, шумели машины и торопились люди.

Все. Эти ворота закрывали от него жизнь. Да, потом будет и следствие, и суд, и ожидание ТОГО момента. Но это не то. Жизнь заканчивается вот сейчас, когда ворота закроют последнюю щелочку в мир, который отторгнул его, Трефа, как вредный сор…

8

А люди спешили по своим делам, веселым и грустным, приятным и не очень.

В Москве наступил вечер.

Добрый вечер!

Ушла из дома и не вернулась…

Глава 1. Мать

… Занято, опять занято! Господи, ну, сколько можно болтать по телефону? И о чем? Когда в голове – ни одной мысли. Мозги совершенно не затуманены интеллектом.

Но дозваниваться нужно. Пусть я рухну замертво здесь, у телефона, но прорвусь.

Я снова, который раз, набираю номер. Стараюсь без суеты. А то еще не так соединит. За что мне все это навалилось? Ну почему у всех все хорошо, а у меня всегда несчастья? Вон и лак на ногтях наполовину облез. Все руки до маникюра не дойдут. Когда–то один близкий знакомый говорил, что такая небрежность претит хорошим мужикам. Правильно говорил… Ладно, мой ненаглядный и так должен ценить. Других все равно уже нет. Никакой личной жизни! Все ему, его делам, дочери. Его дочери! Не ценит. Спокойный сидит, довольный. Не ценит. Или не понимает, кому всем обязан?

Наконец–то длинные гудки. Что за манера так долго не снимать трубку? Ведь дома же, дома, только что болтала.

После шестого гудка в трубке щелкает, и подруженька томно тянет.

– Алло–у.

С каким–то английским акцентом. Думает, красиво. Все равно за километр видно «подвальное» воспитание. И годы ничего не изменили.

– Лялечка?… Здравствуй, это Тата… Узнаешь?

Еще бы ей меня не узнать! Когда «мой» приезжает из очередной загранкомандировки, она как на карауле около чемоданов. Откуда только узнает?

– Таточка, прелесть моя…

Действительно рада или изображает восторг? Все мы живем в мире условностей. Впрочем, все равно, не до нюансов…

– Лялечка, извини, что так поздно… Ну что ты, я же понимаю. У тебя было занято… Я по – делу.

– Таточка, знаю–знаю, я все уже поняла. Ты только не волнуйся, я все прекрасно помню. Я ей уже звонила. Но придется подождать. Ты не представляешь! Она сейчас шьет жене одного дипломата, перуанского, кажется… Не будем называть имен, телефон, сама понимаешь… Так вот там такая модель! Фантастика! Сейчас, оказывается, модно…

Пора как–то остановить этот поток. Иначе услышишь все сплетни стран Латинской Америки. А мне они сейчас совершенно безразличны.

– Ляля! – говорю я тихо. Притворяться нет сил, и моя болтливая подружка понимает, что мне не до сплетен. – Ляля, моя Света у тебя не была сегодня?

– Не видела, – она удивленно примолкает.

– Спроси у Зойки, может, она сегодня виделась с ней? Или знает, где она?

– Сейчас спрошу… Нет, они уже с неделю не виделись. А что случилось?

– Ее до сего времени нет дома… – мой голос дрожит, и я ничего не могу поделать.

– Боже мой! И ты волнуешься? Нашла трагедию… Взрослая девка, а время еще детское. Сколько ей сейчас, семнадцать? Ты сама–то в эти годы что, до двенадцати не гуляла?

– Уже полпервого, – уточняю я, и снова голос срывается. Я окончательно разозлилась на Ляльку. Хорошо утешать, когда дочка под боком. И попробуй, приди она позже десяти, такая выволочка будет. А моя, вон, учудила вообще домой не прийти полторы недели назад. У подруги видишь ли, была. Знаем мы этих подруг.

Я так всю ночь и просидела под пледом в кресле. Утра дожидалась. Дождалась. Утром входная дверь хлопнула, и мое кровное дитя, не глядя, буркнуло «привет», и удалилось в свою комнату. Словно так и надо. Где она бывает? О самом страшном пока думать рано. Пара коробок конфет и кое–что по мелочи позволили узнать некоторые подробности последнего медицинского осмотра. Вроде все тьфу–тьфу. Но куда же заносит девчонку последнее время? За полтора года совсем замкнулась.

Вот она, благодарность дочерняя. Я для нее все, а она доброго слова матери не скажет. Ну, я ей тогда устроила «небо в алмазах». Думала, изменится, – Как же, сегодня даже позвонить не соизволила.

– То–то и оно, что взрослая, – говорю я Ляльке.

– А когда ушла? – с интересом спрашивает она.

– Днем… Я побежала в магазин, прихожу, ее нет…

– Может Игорь знает?

– Нет, – отрезаю я…

Как же, знает. Мой благоверный сидит в кресле с «Иностранкой». Почитывает, как ни в чем не бывало. Другой отец давно бы уже весь город перевернул ради своего ребёнка, с ума сошел бы от беспокойства. А этот нет, спокойный… Спокойный! Какая же я дура! За то и наказана. Испугалась тогда.

Испугалась, что тот, другой, был замечательно сумасшедшим, что звонил по вечерам черт–те откуда, чтобы только пожелать мне спокойной ночи, исчезал на месяц, закопавшись в работе, а потом внезапно появлялся и начинался праздник.

А как прекрасно было просыпаться утром и чувствовать его рядом, словно слышишь красивую музыку. И этого праздника я тоже испугалась.

Нашла свое богатство. Спокойного. Инженера. Молодого, подающего надежды. Вот мать моя обрадовалась. Все получилось. Как у людей, так и у него. Высокая должность, загранкомандировки. Шикарная квартира. Машина. Все есть. Все, а праздника больше не было. Только спокойствие…

– Татка, ты вот чего, ты сначала успокойся. Давай разберемся. Во что она была одета?

– Как это была! – взрываюсь я, – Ты чего говоришь? В своем уме?!

– Не психуй. Ну, не так сказала. Извини… Я ж в морг не советую звонить. Ты нормально скажи: во что она одета?

– Да они теперь везде в одних и тех же джинсах ходят. Или в этих, комбинезонах. Зачем тебе это?

– В светлых? – уточняет, не отвечая, Лялька.

– В светлых, в светлых, – нетерпеливо соглашаюсь я. Она что–то знает? – Для чего тебе?

– А ты разве не знаешь? – удивляется Лялька.

– Н–нет, – настораживаюсь я. В части новостей она даст фору любому информационному агентству. По части оперативности мужики из ТАСС или Рейтер рядом с ней – сопливые дети.

– Ты только не психуй, ладно? – Вот ведь, любит жилы тянуть.

– Да говори ты!

– Весь город гудит, а ты ни сном, ни чохом?! Баборез по городу ходит.

– Кто–кто? – не понимаю я.

– Ты где живешь? Ничего не понимаешь. Ба–бо–рез, – по слогам, как недоумку, повторяет она. – Мужик такой, всех баб режет, кто в белом или светлом. Жуть! В магазинах, говорят, самые шикарные белые пальто висят, и никто не берет. Ясно! Ты что, правда, не знала?

– Нет… – внутри у меня холодеет, – а, может, вранье все это? А? Нигде же не сообщалось. Наверное, предупредили бы.

– Можешь не верить, – обижается Лялька и замолкает. Закуривает, судя по всему, – в газетах тебе уж точно не напечатают. Или подожди пока во «Времени» предупредят. Ты вспомни, сколько про этого армянина молчали, который всех топором рубил. Это потом, когда поймают – сообщат: обезврежен преступник, шизиком оказался, но ничего страшного совершить не успел. Ты что, только родилась?

Я не очень верю во всякие ужасы. Тем более, Лялька – известная болтушка. С другой стороны – она всегда знает, кого ограбили, на кого напали. Она, говорят, специально в дружину записалась, чтобы подписку на милицейскую газету получить. «На боевом посту» – так, кажется. В ней много всяких подробностей рассказывают. Она как–то давала почитать. Может, и не слухи?..

– …уже три случая, – увлеченно продолжает Лялька, забыв о роли успокоительницы. – Один, кстати, тут, рядом с нами, на Пресне. Ну, точно тебе говорю! У моего Шурика знакомый в прокуратуре. Имен называть не будем. Сама понимаешь – телефон… Вот, зачем ему обманывать? Он подробно про это дело рассказывал. Ты пойди, посмотри, чего она надела…

Я бросаю трубку и бегу в коридор, к вешалке. Светкиного белого плаща нет…

Глава 2. Отец

… Ловлю себя на том, что бесцельно вожу глазами по строчкам, ничего не понимая. Другим голова забита. Тут не до чужих переживаний – своих драм больше, чем надо. Сейчас бы лечь поудобнее, расслабившись всем телом, чтобы энергия прилила к мозгу, и мысли стали особенно выпуклые, яркие и мудрые. По методу древних индийцев или японцев. Шут их там знает. Не в этом суть.

Как же, тут расслабишься – сразу же налетит. И так скандала не миновать. Но хоть чуть позже.

Дочь исчезла, дочь исчезла! А почему? Этого она не спрашивает. Как спросишь, когда на себя придется внимательно посмотреть? Залюбила ребенка до смерти. Подозрения, попреки, «откровенные» разговоры, больше похожие на допросы с пристрастием. Дыбы только не хватает. В милиции за это по закону ответить можно, а здесь, какой закон?

В прошлом месяце у девочки что–то случилось, ну, как это сказать? В общем, не все вовремя. Взрослые люди, все понимаем. Так что же вы думаете? В доме Содом и Гоморра! У девочки – истерика, «моя» побежала в поликлинику. Там вроде успокоили. Так даже извиниться не догадалась. Забыла, что семнадцать лет – самый щепетильный возраст. Впрочем, она и раньше не знала слов «извини», «прости», «спасибо». Все всегда воспринимала как должное. Словно весь свет ходил у нее в должниках.

Совсем затуркала девку. И еще заявляет, что в дочери вся ее жизнь. Шла бы лучше работать, а не шастала целыми днями по комиссионкам. А то и дел только по телефону трепаться, жалуясь поочередно, то на судьбу, то на мужа, то на неблагодарную дочь. Ох, уж эти. «Лялечки», «Таточки», «Дусечки». Попробовал передразнить их перед зеркалом. Получилось. Улыбнулся даже. А потом грустно стало. Уж больно похоже на обезьяньи гримасы из «Мира животных».

Ага! Закончила болтать по телефону. Побежала зачем–то в прихожую. Ну, теперь «моя» и на нашу скромную персону обратит внимание. «Моя» – это вслух… «Мегера» – подразумевается само собой. Даже не верится, что когда–то я придумывал ей ласковые имена. Глупые и милые…

– Сидишь…?

Нет, прыгаю… Терпеть не могу идиотских вопросов. Что спрашивать, когда и так видно? Сказал бы что–нибудь, да неохота – себе же нервы портить. Лучше молчать. И я молчу.

– Ребенка дома нет! А тебе все равно!

Ну, не все равно. Может, я за дочь больше чем ты переживаю? Только кому это интересно? Это ты построила из своей материнской любви крепкую клетку и думаешь, что дочь на седьмом небе от твоих замков? Я–то знаю, как нужна человеку свобода. Но одно тебе, безусловно, удалось. Девочка на своего отца смотрит как на пустое место. Специально подсчитал – две недели человеческим словом не перебросились. Это живя бок о бок.

А когда я попытался поделиться с ней своими мыслями, она просто оборвала меня, совсем как мама, заявив, что мои проблемы это мои проблемы, и ее они совершенно не интересуют. Вот так. Телефон стал дороже родного отца.

Попробовать объяснить «моей», что девочка стала совсем, чужой? Пытался, в далеком прошлом. Занятие совершенно бесполезное.

Вон рухнула в кресло напротив. Ногтями с полуободранным лаком вытянула из пачки сигарету. Может я мнительный – но эти ободранные ногти страшно раздражают. Прикурила, затянулась глубоко. Зло смотрит на меня. Я тоже смотрю. На ее шею, с уже морщинистой кожей, под которой пульсируют синие жилки. Порой, когда уже невмоготу терпеть такое высокомерное к тебе отношение, я ловлю себя на неодолимом желании ласково, нежно, но очень крепко зажать эти жилки. И не отпускать. Пока не перестанут пульсировать…

– Я уже обзвонила всех… Больницы, травмпункты…

Она морщится и закрывает глаза рукой. Это означает, очевидно, морги, про которые она просто не нашла сил сказать, интересно, за кого она меня держит? Я–то слышал весь ее треп с подружками. Какие морги, там и медпунктами не пахло. Но чего спорить, не имеет смысла.

Я поудобнее устраиваюсь в кресле. Если уж суждено выслушивать обличительно–скорбные монологи, так хоть с удобствами.

– Горяев!

Это мне. Когда–то, на заре семейной жизни, у меня тоже были ласковые домашние имена. Теперь зовут по фамилии. Как на собрании.

– Слушай, Горяев! Ты бы хоть из вежливости изобразил обеспокоенность.

Молчу. Жду. Это увертюра. Сейчас начнется основное. Максимум крика при минимуме содержания.

– Господи! Ну что ты молчишь как истукан?! Мужчина ты или нет? Ну, надо же что–то делать?!

Любопытно, она вспомнила, что мужчина все–таки лучше соображает, чем она.

– Что? – спрашиваю я. – Что ты хочешь?

– Что?! И это ты спрашиваешь меня? Поглядите на него – и это отец?! Другой бы на твоем месте…!

Она задохнулась, театрально раскинув руки, обращаясь к стенам и японскому календарю с полуголой девицей. Провинциально играет. Правильно сделали в свое время, что выгнали ее из театра. И нечего всем рассказывать про интриги режиссеров.

А вот про «другого» – это интересно. Что бы делал «тот», другой? Когда она согласилась выйти за меня замуж, я же был горд, чувствовал себя победителем. Как же – «тот» старше, опытней, уж какое – никакое имя у него было. А я – так, мальчишка–инженер. Думал, предпочли потому, что я лучше.

Оказалось, нет. Обидно, но чтобы до конца понять это, мне понадобилось много лет. Ей бы только командовать. И чтобы ее слушались. Беспрекословно. А «тот» был сильней. Куда ей им командовать. Тем все у них и кончилось. Тогда и подвернулся я.

Дуралей! Сам пошел под каблук. Даже побежал. С радостью. Только что хвостом не вилял. Хорошая она тогда девчонка была. «Тот» ее хорошо воспитал. Потом начала становиться теперешней. А я ей помогал, боясь сказать слово поперек.

Надо было разводиться. Легко сказать – надо. Крепко меня тогда тестюшка связал. Должность завидная, выезд за границу, карьера – его работа. Сейчас поздно…

– …с ребенком, может, уже случилось… – дух переведен, можно продолжать дальше. Что ж, послушаем, – Лучше не думать! Не думать! Ну, за что, за что – ведь все, все для вас?…

Все понятно, все. Кроме того, что ты, дорогая, тратила на своих любовников, существование которых даже не слишком тщательно пыталась скрывать.

– … Собирайся, вставай! – вдруг приказывает она.

– Зачем, – удивляюсь я.

– Зачем? – шипит она. – Мы едем в милицию! Да–да, именно в милицию! На Петровку! В уголовный розыск! Они все могут, они должны…! Вставай же!

Одеваюсь, в который раз выслушивая, какой я поганый человек. Беру ключи от машины. Честно говоря, ехать не хочется. И не потому, что я такой бессердечный.

Просто уверен, что девочка сидит сейчас у моей матери. После той ссоры, неделю назад, она скорей всего решила спрятаться на субботу–воскресенье у своей бабки. Но говорить я об этом не буду. Итак «моя» свекровь видеть не может. Лучше молчать! Черт с ними со всеми! Послушаю, как «моя» сейчас начнет врать, что дочь никогда позже одиннадцати не приходит домой, что в семье – идиллия. А я, как водила из такси, – привез, увез…

На лестнице замечаю, что второпях забыл одну запонку. Будешь тут внимательным и спокойным, под такой аккомпанемент.

– Прекрати греметь ключами!

Ну это уж слишком! Истеричка!

В детстве я застрелил из отцова ружья кошку и долго мучился. Теперь, наверное, таких мучений уже не было бы…

Глава 3. Сотрудник уголовного розыска

… Молчим. Момент визуального знакомства, как определил один начитанный стажер. Проще – разглядываем друг друга.

Их двое. Смотрят одинаково – с настороженным интересом. Можно ли мне доверить свою беду. Мне, человеку совершенно незнакомому? Не обману ли я их надежд?

Эти первые секунды важны. Во всяком случае, для меня. Начнут мне верить – больше расскажут. Больше расскажут – легче работать. Умение нравиться людям – для нас, сыщиков, качество.

Может они ожидали чего другого? Этакого супермена? Но чего нет, того нет. Так, коротко стриженный, чуть полноватый, выше среднего роста, лет тридцати. Костюм вполне приличный, хотя и не по последнему писку моды. В общем, вполне нормальный средний человек. Между прочим, самая лучшая внешность. Быстро становишься своим. На супер сыщиков хорошо любоваться, а разговаривать проще с таким же, как и ты. Он как–то ближе.

Я тоже их разглядываю. Во–первых, надо сразу понять, какой стиль разговора, выбрать, во–вторых, чисто по–человечески интересно, а что это за люди? Конечно, работая в уголовном розыске, в новых знакомствах недостатка не испытываешь. Но человек, которому приедаются встречи с людьми, который больше не испытывает к ним никакого интереса, может работать на любой другой, лучше бумажной работе, но только не в розыске. Слишком близко мы стоим у человеческого несчастья. Неловко повернешься и вместо помощи можно принести новое несчастье.

Честно говоря, не особо выдающаяся пара, с достатком несколько выше среднемосковского.

Привыкли следить за собой. «Сам» – в хорошо пошитом темном костюме, свежей сорочке. Галстук в тон. Скорее всего, такой парадно–деловой вид – для него обычно–повседневно. Иначе к чему наряжаться к середине ночи? Только вот на левом манжете нет запонки. Потерял или забыл в спешке? Скорее второе. Вон другая, с декоративной цепочкой. Такую потерять сложно.

Она одета тоже хорошо, хотя менее тщательно. Волнуется. Глаза заплаканные, припухшие. Судорожно мнет в руках маленький надушенный платок. Духи дорогие, по–моему, французские. На ногтях старый маникюр, лак уже облез.

На вид – добропорядочные супруги со стажем. Как у нас отмечают в документации – «благополучная семья», что же с ними стряслось?

Я прерываю затянувшуюся паузу:

– Слушаю вас?

Она вздрагивает, подается навстречу.

– У нас… – она всхлипывает-, подносит платочек к глазам. Он берет ее за локоть, сжимает, успокаивая. Я думал, что он заговорит сам, но продолжает она.

– У нас несчастье… Наша дочь не вернулась домой. Ушла еще днем и не вернулась…

Вот оно что… А я – то думал…

Впрочем, нечто подобное ты сразу и предположил. Это уж потом в голове всяких страстей накрутил.

Минут десять назад звонок дежурного поднял меня с дивана в кабинете. Чертыхнувшись про себя, я снял трубку. Когда по городу дежурит Викула оперативнику покоя нет. Все время дергает. Может, совпадение, может, нет, но в смену Сердюкова или Дайкова поспокойнее. А тут только с выезда вернулся и на тебе – опять…

– Спустись, дорогой, в дежурку. Заявители пришли… – голосок у Викулы мягкий, вкрадчивый. Прямо масло из телефонной трубки закапало. Так и понял, что–то совсем неинтересное. Выдернул из розетки шнур электрического чайника, тщательно оберегаемого от пожарников, застегнул хомут кобуры, и по скрипящему старше паркетом коридору, пошел к внутренней лестнице во двор. Вот тогда–то и придумал страсти. В который раз убеждаюсь, что первым предчувствиям нужно верить.

Ладно, эмоции эмоциями, а у людей несчастье. Надо работать.

– Куда ушла? Сколько лет? Фамилия, имя, отчество? Во что была одета?..

Я достаю блокнот, ручка наготове. Специально набросал сразу несколько вопросов. Не надо создавать атмосферу допроса. Лучше потом переспрошу, если что забудут сказать.

Отвечает она.

– Плащ – светлый… Туфли – белые… – начинает почему–то с одежды. – А платье темно–синее, в горошек, с белой кокеткой… Горяева Светлана Игоревна… Недавно семнадцать лет исполнилось. А еще у нее сумка, модная такая, Игорь привез, тоже белая, – она снова всхлипывает. И он опять поддерживает ее под локоть.

Интересно, что ей так дался этот белый цвет – все время акцент делает именно на него? И почему говорит она? Супруг менее возбужден или лучше держится, во всяком случае, мог бы, наверное, более внятно изложить суть дела. Сидит как зритель. Странно.

– Скажите, пожалуйста, ваш адрес?

– Карамышевский переулок, дом…, квартира… Учится она в институте управления… На первом курсе…

Закрытые толстым плексигласом внутреннего окна, за нами лениво наблюдают ребята из дежурной части. Хорошо им – сутки отсидели, двое – дома. А у нас, когда запарка – выходные как награда.

– Когда ушла?

– Мы говорили, сегодня… Наверное, после обеда… Меня не было дома… Игорь на работе…

Смотрю на часы – половина второго. Может, рано паникуют? Хотя родители… Шура Бойцов сейчас, наверное, назидательно произнес бы свою любимую фразу: сам обзаведешься детьми – поймешь… У него двое, ему верить можно…

– В свое отделение милиции обращались?

– Я звонила. Но мне сказали, что разыскивать положено только через пять суток. Закон такой…

М–да. Закон совсем не такой. Сделал пометку. Нужно будет разобраться с теми «композиторами».

– …Вот мы и решили сразу на Петровку… – она говорит настороженно, словно готовится ругаться. И он ослабляет узел галстука. Словно к битве приготовились.

– Решили и хорошо, – она обмякает. Не ждала. – А раньше ваша дочь не задерживалась так поздно?

– Что вы? Никогда! Самое позднее в одиннадцать дома…

– А у подруг, приятелей…

– Мы уже со всеми связались. Ее нигде нет.

– Может свидание… Первая любовь… – трудно родителям задавать такие вопросы. В лоб–то не спросишь о том, что интересует.

– Нет–нет… Мы с ней подруги… Она бы мне рассказала. Она только учебой, ну… подруги. Мальчики просто знакомые…

Нет, нет.

– А вы не поссорились случаем?

– Что вы… Я же говорю, у нас теплые дружеские отношения.

Отец упорно молчит. Кто глава семьи, здесь невооруженным глазом видно. И отчего он такой молчаливый?

Но главное другое. Где может быть эта девчонка? Гуляет? На улице погода не для прогулок. Холодный дождь накрапывает, ветер.

– Ее фотографии у вас с собой нет?

– Что? Зачем?.. А–а–а, простите, не догадались. Игорь подвезет.

– К утру не поздно? – уточняет он.

Я вытаскиваю зеленоватый бланк объяснений и прошу заполнить.

– Господи, Неужели все так серьезно? Я не переживу… – она снова громко всхлипывает и прижимает платочек к глазам. Горяев, поняв, что ему придется заполнять бланк, с некоторым опозданием протягивает руку.

Он пишет быстро, мелким аккуратным почерком. Прошу указать номера телефонов, домашнего и служебного. Говорю какие–то успокаивающие слова и провожаю до дверей. На прощанье передаю листочек со своим служебным телефоном.

Все. Хлопнули дверцы горчичных «Жигулей», мелькнули красные огоньки в нашем старом Средне–Каретном переулке. Все…

Возможно, эта история закончится спокойно и благополучно. Дочь появится сама, и самое страшное, что ей предстоит выдержать, это бурная семейная сцена. Или все только начинается? И финал будет не таким счастливым?..

Глава 4. Ответственный дежурный по городу дежурной части главного управления внутренних дел

… Ну и боль, черт ее подери! Словно стержень в позвоночник загоняют. Как сырая погода или понервничаю – в крестце так и ломит. А там еще и голова раскалывается. Я тут как–то видел перечень наших профессиональных болезней, в пенсионный отдел, когда заходил. Не поверишь, пока в руках не подержишь – том целый. Тут не то, что до старости добраться, непонятно, как со всем нашим добром до отставки доживают?

Ладно, это все от боли. Чтой–то я, как старик; о болячках разохался. На службе – о службе. Так – расслабиться. Опустить руки вдоль тела, чтобы меньше давило вниз, на позвоночник. Дождаться слабости и легкой испарины. Тогда и конец боли.

Звонок. Неудобно, надо дотянуться к трубке. Повернулся и снова, словно на раскаленную иголку насадили. Как его там? Травматический спондилез? В госпитале говорили, да все из головы вылетает. Каждый раз по–новому называют. В жутких снах снова вижу ту, свою первую боль. Именно вижу. Как тогда – будто рвет тебя на части и ломает.

Забыли мы, что «бандеры» великие мастера на всякие пакости. Надо было проверить, все ли вылезли из схорона. Я вслед за лейтенантом нашим новеньким спрыгнул в кисловонючую духоту бункера. Сделал два шага, еще не различая ничего, наткнулся на его спину. Он как раз что–то открывал и тут к–а–ак крутануло…

Во Львове, в территориальном госпитале, где лежали такие же пацаны, как и я, призванные уже после, всех побед и над Германией и над Японией, но получившие свою порцию железа от войны, тощий капитан–хирург, объяснил, что спас меня тот лейтенант, которого на куски разорвало, да автомат, который прикрыл грудь. Только один, малюсенький, с кончик булавки осколок от бандеровской мины, ударившись о кожух ствола, рванул в сторону и засел где–то в самом низу, у основания позвоночника, зарос мозолью. Капитан тот пообещал, что лет двадцать и замечать не буду. Достать–то его было невозможно. Тогда двадцать лет вечностью казались, а вон как проскочили.

Вот, опять начинает. Терпи казак, атаманом будешь. Хотя, атаманом уже не стать, но до всех положенных прибавок к пенсии дотянуть надо. Внуки подрастают.

Самое трудное, на дежурстве виду не показывать, что болит, собака. Снизу позвонили, что пришли заявители, интеллигентная пара. А тут самый приступ. Дело–то для РУВД. Но я дежурного опера вызвал, – Молодежь она хорошая, только вот все по верхам летает. Надо и на обыкновенные беды реагировать. Мы, небось, не с цифрами, как математики, с живыми людьми дело имеем. Полезно и в быт окунуться.

Ребята принесли стакан чая. Такой, как я люблю, вишневого цвета, густой. Сейчас отпустит маленько и хлебну. И, чтоб никто не догадался, когда схватит, улыбаюсь. Говорят, так у меня вид благодушней.

Вот и дежурный сыщик. Отхлебну, чтоб думал, что испарина от чая. А может, шут с ними, с прибавками? Пусть дома шипят, сколько хотят, что им не хватает. Хватит!

С другой стороны, чего дома делать буду? Из угла в угол слоняться? Или с мужиками в беседке в козла стучать? Так они меня, может, и не примут…

По глазам вижу – выудил парень что–то у заявителей. Начнет сейчас в сводку по городу пихать. Молодые, торопятся. Боятся не успеть. А по мне – лучше семь раз отмерить. Лишнего давать не стоит. Сводку–то не только наши непосредственные начальники изучают, но и кто повыше. Что зря беспокоить. Может выясниться все через час – другой? Сутки–то, они, ой, какие длинные.

Опять заныло. Когда ж это все кончится? Надо скорее глотнуть чаю и шутливым тоном спросить:

– Ну что, сыщик, пообщался с заявителями? – вроде получилось…

Глава 5. Сотрудник уголовного розыска

…На втором этаже дежурной части оперативный зал. Рядами пульты с множеством всяких тумблеров. Во всю стену карта города, с мигающими лампочками. Красиво. Сколько сюда хожу и каждый раз словно в, какой–то незнакомый мир. Честно говоря, не вяжется у меня все это с моей работой, с грязью, матом, кровью, ранениями и воровством.

Все время хочется спросить о тех огоньках – они для красоты мигают или есть какой–то практический смысл? И если есть, то почему на эту карту никто из дежурных никогда не смотрит? Но у нас чужими делами интересоваться не принято. Не этично. Принято хорошо делать свое.

А вот и реальность, которая, никак не стыкуется с этим фантастическим уголком. Викула блаженствует, развалясь за пультом. На столике рядом – стакан крепкого чая. Не хватает только тазика с теплой водой, ноги попарить, и пушистого кота на коленях. А так – совсем домашняя обстановка.

Он ласково улыбается мне. Майорские погоны, как крылышки херувима, поднялись торчком на форменной рубашке.

– Ну что, сыщик? Пообщался с потерпевшими?

До чего ж хорошо он живет. Все время улыбается. Словно и забот нет.

– Пообщался, – отвечаю я как можно более официальным тоном. – Не наше это дело. В районе такими вопросами должны заниматься.

Викула не отвечает. По–прежнему лукаво щурится и улыбается. Его, по–моему, ничего не может вывести из равновесия.

– Надо бы, – продолжаю я, поняв, что ответа на свое замечание не дождаться, – ориентировочку дать по городу: «Ушла из дома и не вернулась Горяева Светлана Игоревна…»

Читаю весь текст.

Викула сразу не отвечает. Он вкусно отхлебывает из стакана. Отдувается. Большим носовым платком вытирает испарину со лба и, словно нехотя, говорит:

– Дадим, милай, дадим… Вот чайку попьем и, дадим. Ты текстик–то пока вычитай, чтоб ошибочек не было.

Попьем… Угостил бы чаем – попили бы. А так – сиди, жди, пока он свой бездонный стакан закончит. Я, между прочим, еще не ужинал. Мой–то стакан чая, по его милости, вскипеть не успел.

Дозрев, раскрываю рот, чтобы высказать Викуле все, что думаю по поводу такого стиля работы.

Но именно в этот момент на пульте начинает судорожно мигать красная лампочка и глухо урчит зуммер. С Викулы мгновенно слетает вальяжность, он весь подбирается и, щелкнув тумблером включения в линию, внимательно слушает. Лицо его мрачнеет, и он жестом подзывает меня. Судя по всему, что–то серьезное.

– Со скорой звонили. – Викула оторвался от телефона. – Дежурную бригаду на выезд. – Это уже своим помощникам. – Поедешь к Зубовской, – он снова обращается ко мне. – Ножевое ранение. Быстрее. Следы пока свежие…

Я скатываюсь по лестнице. Во дворе урчит желтый уазик. Франтоватый Леха Жданов уже запихал своего кобеля, такого же франта, в машину, через заднюю дверцу. Лезу в темноту салона, если этот не слишком удобный ящик можно назвать салоном. Наступаю на ноги доктору Токареву; Доктор – это прозвище. По профессии он эксперт научно–технического отдела. Вроде все в сборе. Петр Прокопич, следователь, сидит рядом с водителем. Можно трогаться.

Из подъезда выскакивает помощник Викулы. Кричит, чтобы позвонили оттуда. Позвоним, позвоним, не первый раз на выезде…

Выскакиваем из Колобовского переулка и жмем по Петровке в сторону Садового кольца. Сирену не включаем. Поздно, что людей будить. На крыше крутятся маячки. Мрачные синие блики словно отодвигают запоздалые машины с нашего пути, останавливают ночных прохожих.

Лешкин кобель за сетчатой перегородкой повизгивает, стучит хвостом о металлический пол. Волнуется, работу чувствует.

Молодой еще.

Жданов тоже только пару лет как из погранвойск демобилизовался. Тоже волнуется. Интересно, от кого кому передается беспокойство: от пса Лехе, или наоборот? Прокопич, вот воплощение невозмутимости. Дремлет себе тихо на переднем сиденье, Токарев что–то не в себе. Случилось чего или заболевает? В такую погоду не мудрено ОРЗ подхватить. Вон, какая пакость моросит. Хорошо, что всегда с собой плащ–болонью ношу в сумке. Пусть ребята посмеиваются. Зато сейчас пригодится. Проскочили Смоленскую. Уже совсем немного осталось. Я просовываю руку под пиджак. Нащупываю рукоять «Макарова», в кармашке – запасная обойма. Всяко может случиться. Когда–то в самом начале работы я пытался угадать, что меня ждет там, на месте преступления. Но потом понял, этого делать нельзя. Устаешь от волнения раньше, чем начинаешь работать.

Сворачиваем на Пироговку и около длинного ряда темных, троллейбусов, ночующих на улице, останавливаемся.

«Скорая» еще здесь. Хорошо, что не уехали – может, удастся поговорить с потерпевшим, если врачи дадут, конечно.

Под Прокопичем скрипит сиденье, он поворачивается к нам.

– Ты давай к «скорой»… – это он мне. Прокопич вообще любит обходиться местоимениями.

– А ты готовь своего зверя… – это, естественно, Алехе.

Доктору он ничего не сказал. Значит, будет в резерве. Следователь у нас опытный, знает, что делает…

Глава 6. Врач «Скорой помощи»

…я просто боюсь. Каждый раз, когда диспетчер вызывает нашу бригаду, начинаю предполагать самое страшное.

На станции меня считают нелюдимой, замкнутой, черствой. Нет, все совсем не так. Просто не хочу, чтобы кто–то догадался, в каком состоянии я отправляюсь на выезд.

Самое страшное… А что это такое? Еще до «скорой», три года, пока училась в институте на вечернем, я в больнице работала. У медсестры забот хватает. Чего только не насмотрелась. Каких только смертей не видела, каких болезней. Думала все – иммунитет появился у меня к человеческой боли. То есть, понимать, понимаю и жалею, но внутрь себя не допускаю. Для хорошего врача такое умение, наверное, просто необходимо. Да об этом и написано много, зачем повторять.

Когда на «скорую» переходила и не предполагала, что здесь меня ждет. В поликлинике врач зарабатывает не так много. Деньги понадобились на кооператив, а облагать «налогом» больных, как пытались делать некоторые, противно.

Только теперь я поняла, какой он, настоящий страх. На четвертый день, именно на четвертый день работы, мы выехали на автомобильную катастрофу. Мои пальцы до сих пор чувствуют, как на запястья детской ручонки пропадает тоненькая ниточка пульса. А я ничего не могу сделать, ничего.

Больница… Много ли увидишь среди белых стен и аппаратуры? Там люди поставлены на грань беды и радости. У нас все по–другому. Беда настигает людей везде, ужасная своей неожиданностью и неотвратимостью. Кровь смешивается с грязью. И я уже не медик, не просто врач, а бог, который вот сейчас, на глазах других, обязан совершить чудо. И никому нет дела, что я сама еще девчонка и очень боюсь чужого горя.

Вот и сейчас. Я, еще подъезжая, заметила – лежит на правом боку, съежившись и подтянув колени. Неужели в печень?!

Осмотрели и действительно, хуже некуда. Бок, прижатый к мокрому асфальту, подплывает темной кровью.

Знаете; что такое ранение в печень? Возьмите кусок сырой печенки и полосните по нему ножом. Потом вденьте в иголку нитку, лучше белую, так виднее, и попробуйте зашить разрез. Вы увидите, – как нитки будут прорывать ткань, не стягивая краев…

Так, лирику в сторону!.. Противостолбнячную… Вывести из шока… Остановить кровь… Шок продолжается. Надо активнее… Внутривенную инъекцию…

Какого черта здесь стоите? Срочно передайте, пусть готовят стол, реанимационную бригаду… Тампон!

Как это водители совершенно ни на что не реагируют? Хорошая выдержка или просто на все наплевать?..

Еще один тампон! Пока так, сверху…

Страх не мешает давно заученным движениям рук. Но я знаю, он не ушел, нет. Только притаился, мерзкий и лохматый, чтобы появиться потом, когда вернусь на станцию, и диспетчер снова по громкой связи вызовет нашу бригаду.

Видимо, нельзя мне работать на «скорой». Пока я здесь, не избавиться мне от него. А вдруг уже никогда не избавиться?

…дыхание становится ровнее. Наконец–то! Рана обработана. По идее всё должно быть в порядке.

Подъезжает машина. Милиция. Теперь их дело начинается. Мы свое закончили. Можно ехать.

Кто–то, в темном плаще, грузно прыгая через лужи, спешит к нам…

Глава 7. Сотрудник уголовного розыска

Почему до сих пор никто не написал оду московским зевакам? Нет, серьезно. Это же просто уникальное явление… Они бывают везде и всегда, независимо от времени суток, сезона, погодных условие и характера происшествия. Даже реальная опасность не может победить их тяги к совершенно бесполезным знаниям.

Сегодняшняя ночь не исключение. Нормальные люди уже пятый сон добросовестно досматривают, а несколько старушек и пожилых мужчин, терпеливо мокнут, глазея на нас и на «скорую». Пока, правда, им скучновато – ни тебе пожара, ни автомобильной катастрофы. Ничего, сейчас Жданов выведет своего молодого крокодила и сразу станет веселей.

Спешу к «скорой». Потом в больнице, пока прорвешься через заслоны врачей – потеряешь массу времени. Теперь надо поговорить, теперь. Не мне это необходимо – делу.

Только собираюсь взяться за ручку, как дверь машины сама открывается. Внутри салона вижу неестественно яркий с мертвенно синим оттенком свет, колбочки, резиновые трубки и еще черт–те что. Снаружи страшно, а изнутри совсем… Приходилось «пользоваться услугами», после встречи с одними неспокойными «клиентами».

Ладно, пока бог миловал, можно на все медицинские страсти смотреть со стороны. К тому же, есть объект для наблюдения поинтереснее. Хороша доктор! Глаза огромные, копна золотисто–рыжих волос. Королева! Отмечаю, что обручального кольца нет. Я разведенный и среди друзей считаюсь убежденным холостяком, но мысль о необходимости обзаведения семейным очагом меня нет–нет и посещает.

Улыбаюсь, как можно приветливее. Для дела полезно и вообще располагает, чисто по–человечески.

– Доктор, как там потерпевший?

– Плохо.

– Поговорить можно? – вкрадчиво спрашиваю я. Она пристально смотрит на меня. Ясно, разрешать разговор с пациентом ей не хочется. Улыбаюсь еще обаятельней. Надо, девушка, позарез мне задать несколько вопросов. Может тот тип с ножом где–то поблизости бродит. А если он не один?

Вдруг доктор тоже улыбнулась и, сразу же спрятав улыбку, распорядилась:

– Минуту дам. Не больше. У нее полостное, проникающее… У нее? Значит, ранена женщина. Влезаю в машину и тут же натыкаюсь на взгляд расширенных от боли глаз. Лицо грязное, потное, слипшиеся волосы. Совсем девчонка. Лет 17, не больше.

– Я из уголовного розыска, – говорю тихо, низко наклонившись к носилкам. Как же тяжело она дышит. – Где Вас ранили, кто?

– …В кафе… были… Потом нас провожали… Эти подошли… Меня потащили. Я рвалась, потом закричала… Дальше не помню!

Слова не произносит – выталкивает. Трудно ей. Но я не могу уйти ни с чем. Она – единственная ниточка.

– С кем вы были? Кто вас провожал? Имена, адреса, телефоны…

– С подругой…, Алик и Виктор… – потерпевшая обессилено закрывает глаза.

Меня трогают за плечо. Время прошло. Но я же так ничего и не знаю! Ну хотя бы еще один вопрос!

– В каком кафе вы были? В каком? Бело–синие губы медленно разжимаются:

– На Комсомольском проспекте… Фрунзенск… – договорить сил не хватает.

Выходя из машины, оглядываюсь. И только теперь замечаю, что на раненой девчонке – пусть грязный, но светлый плащ, и платье в крапинку, о котором вполне можно сказать – в горошек!

– Как ее фамилия? Документы при ней были? – поворачиваюсь на удине к симпатичной докторше, – Обнаружили одну? Подруга где?

– Не знаю. Никого здесь не было, когда мы приехали. Только сторож, который ее нашел. Документов я не спрашивала. Что еще?

«Королева» начинает сердиться? Понятно, ей тоже сейчас не до разговоров.

– Спасибо, все. Куда сейчас?

– В первую городскую, – она пожимает плечами и поворачивается к машине.

– Простите! – окликаю я ее. – Где вас можно найти?

– На станции «Скорой помощи». Доктор Шамрай…

Бело–красная машина, сверкая маячком, уезжает. Провожаю ее глазами и иду к сторожу. А информации пока практически никакой – только предположения.

Сторож – старичок при исполнении служебных обязанностей – шмыгает носом и солидным басом представляется.

– Рожков наша фамилия. Федор Степанович.

– Очень хорошо, – говорю я по привычке, хорошего–то пока мало, – когда вы обнаружили раненую, где? И прошу вас, Федор Степанович, подробнее. Во сколько, что делали, что видели, что слышали?

– Вон тут и нашел, – он кивает на край тротуара. – Я рядом здесь нахожусь. Ну, а так часу во втором слышу – кричат. Честно скажу – не отреагировал. Думай, покричат – перестанут. И вправду перестали. Потом стон. Стонет и стонет. Вроде раненый, думаю. Я ведь на фронте санитаром был, это дело ой, как знаю, как стонут–то. Вот и вышел. А она тутось и лежит…

– Кричал–то кто? Мужчина? Женщина?

– Ну… Поначалу вроде как мужчина чего–тось крикнул. Не разобрал. Радио у меня играло. Приемничек. Потом уж она, девчонка эта. Тонко так, вроде птицы.

– Она лежала как?

– Обыкновенно лежала. На боку. Рука под ней подвернутая. Кровь–то я поначалу и не заметил. Темно…

Старичок продолжает подробно рассказывать. Я киваю головой, уточняю детали, но думаю о другом. Рожков больше ничего интересного не расскажет. Главное изложил. Судя по описанию позы раненой, ее сначала развернули к себе, рванув за руку, а потом ударили ножом. Коротко, без замаха, чуть снизу и в бок. Вполне профессионально.

За что? Оказала сопротивление преступнику? Слишком много знала или не то увидела? Может, просто так, для забавы? Такое в последнее время тоже встречается. Тогда тот, с ножом, еще страшней. Какую еще новую забаву он придумает?

– Так можно или нет?

Вопрос Рожкова прерывает размышления.

– Что «можно»?

– Идти мне можно? Я на посту.

– Нет, Федор Степанович, нельзя пока… Пойдемте со мной.

Завожу его в салон УАЗика, где терпеливый Прокопыч пытается поговорить со старухами, которые сидят рядком перед ним и, стараясь привлечь внимание милицейского начальника, галдят все разом, не слушая никого, кроме себя. Теперь к ним прибавится еще и Рожков.

В салоне тесно. Я киваю доктору Токареву, забившемуся в угол, чтобы выходил.

Отрешенно слушавший старушек, Прокопыч вдруг настораживается и властным движением руки прекращает нестройное гудение. Одна из женщин сказала, что остался платок потерпевшей, когда санитары уносили ее. Это уже зацепка. Вдруг еще что осталось? Прокопыч кивает мне. И я с Токаревым иду на то место. Надо искать…

Глава 8. Эксперт

Даже кобель посмотрел на меня укоризненно, когда я остался в салоне. Ему на дождь, а мне в автомобильном тепле отсиживаться.

Ну конечно, мне всегда лучше всех! И работа не пыльная.

Щелкнул пару раз фотокамерой, позвякал баночками, с кисточками повыпендривался – и вся деятельность.

Дилетанты! Попробовали бы сами поискать пальцевые отпечатки на сложных поверхностях, например, на батарее парового отопления дли на некрашеных досках пола. Да еще чистенькие, хорошенькие, годные для идентификации. А их еще надо снять, сохранить, обработать, дать заключение, вывести дактоформулу. А, кроме того, проявить пленки, напечатать снимки, закончить срочную экспертизу, одновременно отбиваясь от панибратствующих сыщиков, у которых всегда все горит. И все срочно: «Выручи, Витек, за нами не пропадет!» Как же, не пропадет! Результат дашь – сразу забывают все свои славословия. И так, думают, мне прекрасно живется.

А, может, самому последнему оперу в сто раз лучше, чем мне?! «Живая» все–таки работа, всю дорогу с людьми. Там покурит, тут поболтает, туда побежит, сюда сунется…

Хотя, чего считаться. Вместе дело делаем.

Хорошо, что машина «Скорой помощи» так долго стояла. В противном случае нужен не я, эксперт–криминалист, а судмедэксперт.

Прокопьич нудно допрашивает свидетелей. Какие–то старухи. Разговор идет путанный. Пытался вслушаться. Не получилось. Но наш мудрый следователь внимательно выслушивает этот галдеж.

Нет, напрасно я ворчать начал. Мы все вместе силу представляем: и следователь, и оперативник, – и я, и все остальные из бригады.

Вон еще один старик подхода! Места уже нет, значит, мой черед выползать под дождь. Наш славный опер меня уже зовет. Неохота, конечно, в грязь. Тем более работы там у меня будет немного. Помните, фильм такой был «И дождь смывает все следы». Это про нас, про экспертов. Не фильм, разумеется, название. Точно. Слизывает, как языком. А еще поют, что у природы нет плохой погоды. Я уже лысеть начал на производстве экспертиз и знаю, что есть, еще как есть!

Может, мужики нож найдут? Собачка–то, она и по сырому идет, вопреки широко распространенному мнению, что в таких случаях собак не применяют. Ничего подобного. При всей современной технике пока нечем собачку заменить.

Проверим вспышку. Работать пора…

Глава 9. Сотрудник уголовного розыска

Троллейбусы стоят плотно друг к другу, бесконечной вереницей, прижав свои штанги–оглобли к крышам. От машин пахнет горелой резиной, мокрым металлом и чем–то уютно–родным, московским. Сколько сегодня людей в них проехало, и каждый оставил частицу своего запаха. Впрочем, эта смесь ароматов интересует только нас, людей. Лешкин пес «зацепился» за один и, повизгивая от нетерпения, тянет нас по улице.

– Не потеряет? – беспокоюсь я, догнав Жданова.

– Не должен… Машина надежная… – на бегу отвечает он, ласково и уважительно называя своего друга «машиной».

С другой стороны от троллейбусов – забор детского парка – высоченные металлические прутья, зажатые между бетонных столбов. Зачем детям такой забор? Одного металла тонны.

Лешкина «машина» бежит как заведенный, вывалив розовый тонкий язык между громадных клыков. Мы едва поспеваем за ним, разбрызгивая лужи. Я чуть приостанавливаюсь, чтобы перевести дух и вдруг, взглянув вперед, замечаю мелькнувшую тень. Человек явно заметил нас и теперь бежит, петляя между троллейбусами. Леха вопросительно оборачивается. Конечно, самое простое – спустить собаку с поводка. Но среди застывших машин трудно работать. Жестом показываю, чтобы Жданов не торопился.

Тот и не думает останавливаться, наоборот, припускается еще сильнее. В этот же момент пес внезапно сворачивает в сторону. Значит, след оставил не убегающий?

– Давай по следу, – кричу на ходу Жданову, – я за этим.

Спринтерский рывок, как в старые добрые времена. Поначалу бег легкий, свободный. Но уже через пару поворотов сердце начинает гулко стучать. Останавливаюсь, пытаясь успокоить дыхание. Слышу, как тихо шелестит дождь, где–то у парка топочет Леха Жданов. И все. Того не слышно. Исчезнуть он не ног. Затаился? Думает, пробегу мимо? Бежать больше не хочется. Медленно крадусь вдоль троллейбусов. Впереди три машины. Дальше некуда удирать – открытое место. Ага, вот он, долгожданный, стоит между троллейбусами. Вижу его через окно и лобовое стекло. Кажется, на крышу собирается забраться? Этого мне только не хватало.

– Эй; – окликаю я его. – Иди сюда…

Он вздрагивает и затравленно оборачивается.

– Тебе говорят! – я подхожу ближе и останавливаюсь напротив его укрытия.

Высокий лохматый парень в модной куртке делает несколько неуверенных шагов вперед, и неожиданно бросается на меня, целясь наклоненной головой в живот. Сосунок! Решил – раз один на один, то способен справиться? Шаг в сторону, рывок за плечо и подсечка. Так хочется еще добавить, чтобы на всю жизнь пропала охота «бодать» солидных уважаемых людей. Но сдерживаюсь.

Ну, растянулся, как червяк на асфальте, и не движется. Ишь, какие мы чувствительные.

– Вставай… – приказываю я.

– Чего вам еще надо? – плаксиво тянет он. – Чего? У меня ничего больше нет.

Вот это номер! Хитрит? Не похоже.

– Вставайте, не бойтесь, – на всякий случай перехожу на «вы», – я из милиции.

Парень приподнялся и недоверчиво взглянул на меня.

– Не врешь?

– Леша! – кричу я.

Через минуту из–за троллейбуса выскакивает «крокодил», а за ним и сам Жданов. Оба здорово промокли и потеряли свою франтоватость.

– След пропадает у перекрестка. На машину сел, то ли еще что. Было бы сухо…

– Тут гражданин, – прерываю я излияния Лехи, – сомневается, что мы из МУРа.

Жданов изучающе взглянул на задержанного. Пес его изучал уже давно, с явным профессиональным интересом и очевидным нетерпением ожидая команды от своего хозяина.

Последнее, пожалуй, было убедительней всего.

– Я нет… Я что… – мой «бодливый» быстро вскакивает и, косясь на собаку, начинает отряхиваться. – Я сам в милицию шел… Меня ограбили…

– Где?

– Тут.

– Где тут?

– В троллейбусе. Вон в том. Четвертом отсюда.

– Ты чего же, в нем ехал что ли? – мрачно спрашивает Леха, удерживая глухо ворчащего кобеля.

– Нет, я из кафе шел.

Интересно. Надо думать, мальчонка не врет.

– Как зовут?

– Не знаю.

– Как это не знаешь. Имя свое забыл?

– Я думал вы про тех… Виктор Сухоруков. Я на третьем курсе института связи учусь…

– В каком кафе был? – такого пострадавшего «раскручивать» не надо. Только останавливай вовремя.

– В «Ровесниках».

– С кем?

– Один. Хотел разрядиться.

– Возвращался тоже в одиночестве?

– Нет… – смутился он. – Я там с девушками познакомился…

– Вместе с ними шли?

– Да.

– Одна девушка в синем платье в горошек с белой кокеткой? Белая сумка, зовут Светлана? Так? Не знаю, какой бес потянул меня за язык. Фактов практически нет. Но я уверен – угадал!

– Она уже заявила?

Почему у него такой испуганный вид?

– О чем заявила? – я резко разворачиваю Сухорукова лицом к себе. Пес угрожающе рычит.

– Я не мог, я ничего не мог. Пустите меня, – вырывается он. – Нас потащили в разные стороны, Саша пропал…

Прихватываю сильнее, не обращая внимания на то, что куртка его сырая и грязная.

– Кто пропал? Что ты не мог? Говори яснее!

Он мотает головой и всхлипывает. Совершенно обалдел от страха.

– Поедешь с нами.

– Зачем? – вздрагивает он.

– Ты же шел в милицию? Там и поговорим, – мрачно обещаю я, – Здесь тебя обстановка смущает.

– Не смущает… Подошли к троллейбусам… Тут они… Сашка в сторону, а мы попались. Я пытался… Но меня потащили…

– Кто? Куда?

– Я же говорил, в троллейбус. Кажется, четвертый отсюда.

– Это тебя, а Светлану?!

– Тоже, кажется. Потом кричали. Она, по–моему.

– Какой троллейбус, вспомни.

– Где–то в середине.

– Пошли, покажешь.

Тащу его за собой. Он бежит плохо, едва переставляя ноги. Здорово накачался коктейлями.

– Здесь где–то, – задыхаясь, говорит Сухоруков.

– Точно?

– Кажется, – тянет не слишком уверенно. Если ошибся, будем осматривать все машины, искать следы.

Только два троллейбуса стоят с открытыми «гармошками» дверей. Понятно, что преступники могли и закрыть их за собой. Но начнем, все же, с этих.

Луч фонарика выхватывает на полу всякий мусор: билетики, конфетные обертки, веточки, застрявшую в решетке новенькую копейку. Поленились, очевидно, подмести с вечера салон. А мне возись. Не верю, что сразу повезет. По закону подлости, если и отыщем, то в самой последней машине. Сколько раз так было.

Неожиданно замечаю матовый блеск хорошей книги под одним из сидений. Почудилось? Снова веду лучом фонаря туда. Наклоняюсь. Записная книжка на молнии. Большая, красивая. Потерял кто–то? Возьмем осторожно, чтобы эксперт потом не ворчал на меня, когда будет снимать отпечатки пальцев. Тихо потянув замочек, откроем.

Пока везет. Внутри паспорт. Новенький. Обложка без единой царапины. Раскрываю. На первой странице аккуратным почерком написано: «Горяева Светлана Игоревна» .

Фотография? Это лицо я только что видел в «скорой».

Не сработал сегодня закон подлости. Иногда так бывает…

Глава 10. Мать

Как это можно? Как? Ее нежное тельце, мягкая кожа и вдруг страшная рана, кровь, грязь. Нет, нет здесь что–то не так, такого просто нельзя представить. У кого только поднялась рука?!.. Нож… Какой ужас!

… Почему мы так медленно едем? Кому понадобилось делать Москву такой огромной?! Пока до больницы доберешься, уже не останется сил.

Сколько раз я ей говорила, успеешь навеселиться, будь осторожна в выборе знакомых. Нет, она все хочет делать по–своему, всегда и во всем понимает больше других. То, что я прожила столько лет на свете, во внимание не принимает. И друзья у нее… Да, собственно, я и не знаю, кто у нее друзья. С матерью делиться не хочет. Дерзит. Попробовала бы я в ее возрасте так ответить матери, она бы мне такое устроила.

Но ведь я к ней с любовью, пытаюсь понять, убедить. Разве так чего–нибудь добьешься? Самостоятельности ищет… Доискалась…

…О чем это я? О чем? При чем тут воспитание? Какая ерунда. Девочка в беде, ее надо спасать, закрыть собой от всего. Лучше бы со мной такое, какая же я дура, пусть делает все, все лишь бы была жива и здорова. Всю себя я готова отдать по кусочкам, лишь бы обошлось. И кровь моя не подходит. У нее отцовская группа.

Боже! За какие грехи мне эти наказания?

Мы приедем, наконец, или нет? Зачем он так тащится? Нашел время соблюдать правила.

…Помню, какой плаксой была, когда ее из роддома привезли. Все ночи орала. Я тогда думала, что скоро сойду с ума и уже никогда в жизни не смогу выспаться… А когда в школу пошла, я, наверное, больше ее волновалась. Вернее – только я и волновалась. Для нее это было началом новой игры. Какой же смешной она была: огромные восторженные глаза, косички, тоненькие ножки, новый необмятый ранец. Чудо мое…

Попадись мне тот ублюдок, который посмел! Убила бы, зубами в горло вцепилась и разодрала. Сволочь! Таких стрелять надо! Вешать! Забивать кнутом на площади!

Что же случилось? Вот и больница. Боюсь, не смогу выйти из – машины. Куда же я задевала валидол?

Глава 11. Отец

…Неужели это и есть поворот? Не думал, каким он будет тяжелым и жестоким. Хотя, перемен без боли не бывает. A я ждал, когда должно произойти подобное? Только отчего именно дочь стала верстовой вехой в жизни? Опять, опять я получаю свою боль через другого.

…Бензин почти на нуле. Надо бы на обратной дороге заправиться.

До двадцати девяти лет жил вроде нормально. Нет, я и тогда понимал, что все вокруг нас проходяще. Но понимал как непреложную истину, как некий абстрактный постулат, который ко мне относился лишь со стороны приобретений.

Диплом, жена, квартира, дочь, положение… И вдруг умер отец. Я и не понял сначала, что все! Не будет его больше! Что вместе с ним начало мое исчезло. Да, то было первым толчком, который вывел меня из равновесия, заставил оглянуться. А ровно через год в автомобильной катастрофе разбился лучший друг. За день до того посидели хорошо в баре, от души пивка попили, а на следующий вечер я за гробом поехал.

Скорее всего, вот тогда я и почувствовал наиболее остро зыбкость всего. Неприступные, на первый взгляд, жизненные редуты оказались холщовыми декорациями.

Черт, на красный проскочил. Ладно, под утро в Москве, слава богу, все еще спят. И так гоню на пределе, без всяких правил…

Зыбкость, значит… Смертным я себя ощутил. Смертным! Из плоти, крови и разума. И тут, познавший мизерность отпущенного ему срока, разум стал раздваиваться. Один я живет, а другой я наблюдает. И этот второй с каждым днем все больше убеждался, что не так первый живет. До крика не так, как мечталось, как хотелось, просто. Как амеба. До инерции смирился со всем и движется, как с горки на детских санках: куда подтолкнули – туда и понесло…

Не сразу это раздвоение пошло. Сначала, вроде, и не очень замечал. Так, легкое беспокойство. А вот когда уже за сорок перевалило – стало ясно, – не может дальше такое продолжаться. Сделалось противно жить. Только, чтобы произошли изменения в бытие, мне внешний толчок нужен, как знак от судьбы. И я ждал его, зная, что он обязательно будет. Наверное, это от слабости. Только о ней никто не знает. Наоборот, окружающие считают меня, энергичным, сильным, уверенным. Тем лучше! Стану именно таким! И чтобы с дочкой не случилось я, именно я, буду ей опорой…

…Вот и ворота первой городской. Хорошо запомнились. Тогда, много лет назад, тоже в них заезжал. За телом друга…

Глава 12. Сотрудник уголовного розыска

Подъезд заперт. Конечно, ночью вход в больницу с другой стороны. Совсем замотался, если забываю простые вещи. По мокрому асфальту иду вдоль корпуса. Можно было и на машине сто метров проехать. Нет, надо пройтись по воздуху, расслабиться. Предстоит встреча с родителями. Подобные сцены требуют массы нервной энергии, особенно в такой тягостной обстановке.

Сгусток боли города – вот что такое больница «Скорой помощи». Кто считает это просто красивой фразой, пусть «погуляет» под утро по тихой дорожке больничного парка. Фонари почти не горят, так, едва тлеют. Сумрачно. Неестественно яркий свет в широких окнах операционной. Возможно, где–то там, за одним из этих окон, под яркими рефлекторами бестеневой лампы лежит на операционном столе та девушка?

Месяц назад, не споткнись я на лестнице, когда брали троих «гастролеров», и мне пришлось попасть туда. Это в лучшем случае…

Навстречу медленно идет санитар в зеленых хирургических штанах, неся в руках большой полиэтиленовый бак, полный окровавленных бинтов и ваты. Ему–то все равно, он привык, а мне, честно скажу, не по себе. Хорошо, что родители Светланы еще не приехали. Неизвестно, как бы они себя повели, столкнувшись с таким «мусорщиком»…

Вот–вот должны подъехать. Я им сам звонил. Как можно мягче и туманнее сказал, что, кажется, их дочь попала в больницу, и попросил приехать сюда. Как же, обманешь родителей. Мать буквально засыпала меня вопросами.

Только я подошел к дверям приемного покоя, как в ворота «влетел» автомобиль Горяевых. За рулем «сам». Лихо развернувшись, он резко тормозит и выскакивает из машины. Быстро осмотрев покрышки, переходит на другую сторону и подает жене руку.

В приемный покой входим вместе. Это я делаю быстро, чтобы пресечь вопросы. Эмоций получим еще более чем достаточно.

Дежурит пожилая женщина. Показываю удостоверение, объясняю, зачем мы здесь. Она, молча, берет трубку и набирает несколько цифр. Начинаются нудные переговоры. Потом набирается еще один номер. «Королева» со «Скорой», очевидно, не поинтересовалась фамилией. Приходится для уточнения тихо говорить о характере ранения, подробностях состояния. Но Горяева слышит. Вижу, как она бледнеет. У отца лицо непроницаемо–каменное. А запонка на месте.

– Больная в реанимационном отделении. Операция прошла нормально… – дежурная кладет трубку на рычаги, – можете подняться в хирургию. Вам разрешили.

Она встает и подходит к старому шкафу с облупившейся белой краской, открывает дверцу. Недолго роется в нем и, наконец, протягивает матери застиранный халат без завязок. Другой такой же халат получает Горяев. Я жду своей очереди. Но дверцы шкафа со скрипом закрываются.

– Нет–нет, – говорит дежурная, видя мой удивленный взгляд, – Только родители.

Безропотно сажусь на потертый диванчик. Нет, так нет. Пожалуй, даже спокойней.

…Не прошло и пяти минут, а уже возвращаются? Она быстро идет, почти бежит с потерянным лицом. Супруг тяжело шагает сзади.

Я, естественно, встаю им навстречу. Неужто произошло самое страшное?

Горяева чуть ли не натыкается на меня, секунду изумленно и зло смотрит и вдруг хватает за лацкан.

– Где моя дочь?! Где? Скажите правду, что с ней?

Она кричит и трясет меня, как тряпичную куклу. Он пытается ее оттащить. Я стою чурбан–чурбаном и ничего не понимаю. Это не их дочь? Тогда кто?

Дежурная дает несчастной матери выпить что–то остропахнущее из мензурки. Она залпом проглатывает лекарство и дает себя увести.

Выхожу следом за ними, муж усаживает ее в машину. Чуть помедлив у своей дверцы, он возвращается ко мне.

– Вы понимаете… это не она.

– Как это? – у меня, наверное, глупый вид, но сейчас не до этого.

Отец пожимает плечами.

– Не она и все… Жена говорит, что это подруга дочери, Люда Рюмина. Они со Светкой похожи… Извините, до свидания.

Сутулясь, делает несколько шагов к автомобилю, но, остановившись, опять поворачивается ко мне.

– Может быть, вам это пригодится… Жена не знает… – говорит мне, но смотрит куда–то вниз, в сторону. – Света иногда ночует у бабушки. У моей матери. Если нужно, я смогу дать вам адрес.

Глава 13. Бабушка

Холодно как! Наверное, старость началась именно с ощущения озноба. Раньше я согревала вещи, передавая им свое тепло, а теперь они мне отдают свой холод. Видимо, совсем недолго осталось противиться этому знаку судьбы…

Нет, я спокойна, смерть, собственно, логическое завершение бытия. А когда бытие совсем потеряло всякий смысл, зачем противиться и переживать? Жаль только, что со мной кончится мой мир. И этот маленький бюстик Пушкина станет просто предметом для сдачи в антикварный магазин, а не дорогим моему сердцу подарком от Саши, который он сделал в первый же день после приезда из Германии, после войны. Затащил меня на Арбат и купил. На память. О войне, о победе, о нас. Полковник, а все ещё как мальчишка. Хотя, кто в те дни был сдержанным и спокойным? О чем только мы не мечтали? «Долго жили и умерли в один день». Вон как растянулся мой день без него…

Говорят, старики замучают своими воспоминаниями. Ну что же делать, если у некоторых кроме воспоминаний больше ничего не осталось?

«Дорогая мамочка, мы решили, что тебе лучше жить в отдельной квартире, Мы не хотим тебя беспокоить, у тебя давление, нервы, а мы шумим, отдыхать мешаем». Мне, может, как раз их шум – лучше всякого лекарства? А сын хоть бы слово сказал. Чем она его так приворожила? Не в отца пошел. Нет, не в отца – характер не тот. Я, может, быть плохая мать, но были времена, когда мне очень хотелось, чтобы они развелись. Нет, почему же, она не плохая. Заботлива, готовит хорошо, вкус отменный, образована. Только глаза у нее холодные. Я потом это поняла. Сначала радовалась удачной семье сына. Но вот поняла…

Теперь размышляю, как же это люди перестают понимать друг друга? Я, чтобы людей видеть, в литературный музей пошла работать. Через два дня, на третий. Все при деле. И среди людей. Оттого и холодно мне так, что близким–то тепла моего не нужно. Внучка приезжает, и та чужой становится. Мне она родная, а я ей уже не очень. Ей до меня нет забот, свои дела. Такая же – сама по себе, как и остальные. Но внучка ведь, сердце–то болит!

Утром, часов в шесть, позвонил какой–то, как это называется, сыщик, что ли? Очень корректный, вежливый. Долго извинялся, что так рано беспокоит, разбудил, наверное. Пришлось его успокоить, меня трудно разбудить, я, почитай, и не сплю. Пригласила в дом. Волновалась сильно. О девочке волновалась. Да с милицией раньше никогда не общалась по таким вопросам.

Ожидала увидеть некого Шерлока Холмса, патера Брауна. А в дверях стоял не очень высокий, не слишком молодой, плотный человек. Лицо приятное, благодушное. Глаза очень цепкие, как у кота в засаде на воробьев.

– Когда вы в последний раз виделись с внучкой?

Спрашивает совсем как в кинофильмах. У меня все отнялось. Я же помню, что обычно дальше бывает.

– Что с ней? – не отвечая, спросила я. – Что–то серьезное?

– Пока не знаю, – помедлив, ответил он и оглядел комнату. Словно каждый предмет сфотографировал, – Разрешите, я присяду…

– Да, пожалуйста… Может быть, чаю?.. Со Светой мы виделись вчера днем. Она зашла, посидела немного, а потом попросила денег.

– Сколько вы ей дали?

– Да сколько было. Рублей семь с мелочью, А что, не надо было?

Сыщик неопределенно пожал плечами.

– Она не говорила вам зачем?

– Куда–то собиралась идти с подругой. Я понимаю – не нужно баловать. Но где девочка еще понимание найдет, как не у бабушки?

– Вы не вспомните, куда именно они хотели идти?

– Ну, куда сейчас ходит молодежь. На танцы, в кафе…

– Вы сказали понимание. Что, у вашей внучки не слишком хорошие отношения с родителями?

Как быстро он задает вопросы. Даже подумать некогда. И о вещах не слишком приятных. Ну, как рассказать о моем отношении к их жизни?

– Их жизнь я не смею обсуждать. Светлане, по–моему, там не очень уютно. Не примите это за стариковское ворчанье.

– В семье что–то произошло?

– В любой семье что–то происходит. Как оценить со стороны? Теперь я к их семье имею мало отношения…

– Простите, она раньше исчезала из дома?

Мне стало неприятно. Незнакомый человек лезет в нашу жизнь. Напористо, бесцеремонно. Не верю я, что со Светой могло случиться страшное. Может, и не стала бы отвечать ему, но желание обезопасить внучку, застраховаться, заставило меня продолжать разговор.

– Исчезать не исчезала. Уходила. Не надолго. Ко мне, к подругам… У нее сложный возраст. А мать думает, что для дочки обеспеченность это все…

– В котором часу она вчера ушла от вас?

– По–моему, в пять. По радио начали радиостанцию «Юность» передавать. У меня трансляция всегда работает. С войны привычка…

– Спасибо, – оказал он и поднялся, чтобы уйти.

– Что со Светой? – Чувства чувствами, но сыщики зря не приходят. Я начала серьезно волноваться.

– Надеюсь, что ничего. Пока не знаю, – не слишком искренне ответил он и слабо улыбнулся. Только в тот момент я увидела, какие у него по–стариковски усталые глаза. Тогда я испугалась по–настоящему.

Господи, неужто еще одно несчастье на мою голову?..

Глава 14. Сотрудник уголовного розыска

Утром пятиминутка, бывает, тянется долго и нудно. Не зря некоторые остряки у нас в Управлении называют ее за глаза «молебном».

Наконец, раздав «всем сестрам по серьгам», начальник просит меня задержаться. Смотрю на часы – почти одиннадцать. Пошли вторые сутки как я на ногах. Ни сна, ни отдыха…

– Что у тебя там, по этому кафе? Девушку нашел?

– Нашел, только не ту. Людмила, подруга, с которой они пошли, в кафе, – что–то у меня не слишком связная речь. Ну, ничего, потерпит начальник, все же после дежурства отчитываюсь.

– Рана сложная, но уже не опасная. Врачи говорят, что через месяц – другой все будет нормально. Одного парня, с которым они в кафе познакомились, мы установили – Виктор Сухоруков. Второго он, как утверждает, не знает. Только имя – Саша. Познакомились там же, в кафе.

– Понятно… – начальник поиграл очками. На тыльной стороне его кисти при каждом движении вздрагивает крыльями вытатуированная чайка – память о военной молодости в морской пехоте. – Приметы дают? Галина эта, например?

– Людмила, – поправляю я шефа, – Людмила Рюмина. У нее болевой шок, без, сознания пока. А от Виктора удалось получить только приметы того Саши.

– Слушаю.

– Не очень подробное описание, – страхуюсь я, зная, что шеф не станет высказывать восторга по поводу тех жалких крупиц информации, которые удалось получить. – Плотный, темноволосый, лет двадцати трех – двадцати пяти, одет в темный костюм и шерстяную водолазку.

– Все?

Я неопределенно пожимаю плечами. Начальник выразительно молчит. Не спорю – на его месте мне хотелось бы услышать от подчиненного нечто более конкретное. Но за неимением…

– Ясно, – протянул шеф, – Что преступники взяли у Сухорукова?

– Часы «Ориент», деньги и документы: паспорт, комсомольский билет, абонемент в бассейн «Октябрьский». Особенно жалеет часы. Говорит – подарок. Выяснилось, что у Рюминой была на шее цепочка серебряная, из таких квадратных колец. Нашли ее уже без цепочки…

– Выяснили, сколько было нападавших?

– Трое. Саша с Людой побежали в сторону. А Виктор бросил свою спутницу и попытался спастись в одиночку. Так что, где Светлана, и какова ее судьба, не знает.

– Сухоруков, как, сопротивлялся?

– Мне так показалось, нет. Испуганный очень.

– Кто же ранил Рюмину?

Интересно, мне сейчас что, надо назвать имя, отчество и преступника, домашний адрес и по каким часам его можно застать дома? Чем задавать риторические вопросы, отпустили бы выспаться.

– Послушай, а вдруг этот Саша просто подвел их к нужному месту и предал дружкам? Если он сам участник группы?

Стоп, рано спать! Вот за что люблю шефа – за неожиданность и смелость версий. Кажется просто, а мне в голову не пришло.

– Может, – соглашаюсь я. – Сухоруков показал, что именно Саша предложил пойти мимо троллейбусов. И девушек тоже он выбирал. У Сухорукова, как я докладывал, было, что брать.

– Кстати, Сухоруков, он что, работает, много получает?

– Учится. У него родители – люди обеспеченные. Работают за границей. А он с теткой живет. Вот и гуляет.

– Догулялся. Материалы будешь передавать в отделение? – вопрос на засыпку. Ответишь «да» – могут обвинить в излишней строгости и перестраховке. «Нет» – наоборот.

– Я сегодня после суток, – говорю максимально усталым голосом. – Отдохну – посмотрим. Между прочим, Саша этот у Сухорукова телефон взял еще в кафе.

Начальник явно заинтересовался и про свой вопрос пока забыл. Или сделал вид?

– Свой оставил? – быстро спрашивает он.

– Сказал нету. Наврал, очевидно.

– Все может быть… Сейчас главное – где девушка эта, Горяева? Исчезла при криминальных обстоятельствах. Ушла из дома и не вернулась… Да… Материалы передавай Зайцеву. Пока тебя нет, он поработает. А сам иди пока, отдыхай.

Завтра продолжишь работу. Затягивать нельзя. Ладно, все, иди. Понадобишься – позвоним…

Вот уж напутствовал! И так ни выходных, ни праздников. Еще и после дежурства звонить будут. Отключу к черту телефон, пусть звонят хоть до скончания века…

Глава 15. Начальник отдела управления московского уголовного розыска

Сжимаешь руку – складываются крылья, раскрываешь ладонь – расправляются. Пашкина затея. Это он перед отправкой на операцию предложил отличительный знак выколоть: «скитальца морей» — альбатроса. Художник, правда, из него вышел неважный и потому альбатрос больше напоминал чайку. Да разве в этом дело? Вся наша комсомольская ударная рота морских пехотинцев красовалась на следующий день с «тайным знаком». И бросили нас в бой… Керчь, Феодосия…

Сколько таких птичек осталось? В прошлом году на день Победы только трое кроме Пашки приехали. Постарели альбатросы…

Сейчас вон, какие орлы пошли. Хоть и нет войны, а в самое пекло лезут. Люблю своих ребят. Совсем они другие. Умницы, интеллектуалы, знают столько, сколько их сверстникам сороковых и не снилось. Авторитет свой, право руководить ими, каждый день доказывать надо. А все равно люблю. За дело, за честность, за то, что ради других себя не жалеют… Пусть скажут, что меня на старости лет на красивости потянуло, пусть. Но тот, кто это скажет, моих ребят не знает. Вот, сидит напротив меня, усталый, как черт, но не стонет. А ведь сам за ночь почти полдела раскрутил. И уже дальше ниточку нащупал.

То, что я ему подсказываю – не моя идея, его. Он просто от усталости еще не все видит. Отдохнет, выспится, посидит, подумает, факты проанализирует. Раскрутит! Только мешать ему не надо. А главное, с людьми может хорошо разговаривать, понять. Для сыщика, ой, как важно своими расспросами душу не поранить.

А дело предстоит хлопотное. Родители пропавшей девочки, – и той, что в больнице, и друзья родителей Виктора Сухорукова – все начнут звонить, требовать, возмущаться. С одной стороны их, конечно, понять можно. Но с другой стороны – разве ни с того, ни с сего девушки пропадают из дома неизвестно куда, развлекаются в сомнительных кампаниях? Раньше надо было смотреть. И не столько за детьми, сколько за собой, товарищи родители!

Ладно, звонки и неприятные разговоры я возьму на себя. Ребята пусть спокойно работают. Дергать никому не дам…

Глава 16. Сотрудник уголовного розыска

Прекрасным утром я, отоспавшись, свежий, начисто выбритый, в элегантном костюме бодро вхожу в отдел. Лицо мое выражает оптимизм и жизнелюбие, чувства, которые еще не успели испортить служебные заботы.

Огромный Саша Бойцов, друг и сосед по кабинету, мрачно оглядев меня, наверное, он не так хорошо выспался, сообщил не без злорадства:

– Тебе уже звонили…

В интонациях его голоса явно слышится: «Подожди, голубчик, и получаса не пройдет, как дела вернут тебя в первозданное состояние!»

Сам знаю, что так оно и случится, потому обреченно спрашиваю:

– Кто?

– Парень какой–то, – поводит мощными плечами Паша. – С безводной фамилией. Сухофруктов, что ли?

– Сухоруков?

– Во–во, он самый, – сказал и углубился в бумаги.

С Сашкой мы подружились сразу, как он пришел к нам в отдел. Бывает так – увидишь человека и чувствуешь – свой! Вот так и у нас. Спокойный, ироничный, необыкновенно сильный, отец двух прелестных девчушек, он, говорят, положительное начало в нашем творческо–розыскном тандеме. Это в противовес мне – увлекающемуся, и, временами, взрывному.

Но почему Сухоруков звонил? Ему вчера вручили повестку. Под расписку. Там все ясно сказано, куда прийти, зачем и к кому. Какие еще могут быть вопросы?

Виктор перезванивает сразу после пятиминутки, которая сегодня длилась действительно недолго – всего четверть часа. Голос у него какой–то настороженный, неуверенный, Скороговоркой выпаливает:

– Сегодня прийти не могу, извините… Можно в другой раз?

– В чем дело? – не понимаю я. – Заболели?

Он отвечает не – сразу, обдумывая ответ. Наверное, решает: соврать или не стоит?

– Нет, здесь вот что… Тут… В общем, появились некоторые обстоятельства.

– Послушайте, Сухоруков, – говорю я строго. Притворяться не приходится, он действительно начинает меня злить. Где оно радужное утреннее настроение отдохнувшего человека, – у вас есть на руках официальная повестка?

– Есть… Но…

– Вероятно, вы не поняли? Это не приглашение на просмотр в Дом кино, а вызов в Московский уголовный розыск. Разницу ощущаете?! В чем дело?!

– Ну… Я не могу сегодня… Лучше завтра…

– Почему?

– Ну, мне не хотелось бы…

– Слушайте, Виктор, надо поймать преступников. Как раз тех самых, которые и вам доставили неприятности. А вы тут бормочете что–то невнятное!

– Простите меня.

Саша, прислушиваясь, невозмутимо роется в бумагах. А я уже «завожусь». Детский сад! И это потерпевший! Какая шлея ему под хвост попала? Чего он боится?

Стоп! Боится? Конечно, боится! Кого он сейчас может так опасаться, что даже не хочет прийти в уголовный розыск? Вот мы сейчас и проверим.

– Виктор, они вам позвонили?!

Не отвечает, только сопит. Кажется, в точку.

– Как вам сказать, – на том конце провода явно с трудом подбирают слова. Отвечать не хочется, и молчать нельзя. В какой–то – степени… Ну…Звонили! – решается он, в конце концов.

– Угрожали? – кажется, я впервые «колю» человека по телефону, интересная идея. И какая экономия времени.

– Сначала, да…

– Только сначала? Потом перестали? Что они оказали?

Черт бы побрал этого горе–студента! Тряпка! Тянешь из него клещам, когда ему в собственных интересах надо выкладывать мне все, как на блюдечке. Ну, самому не надо – так помоги другому, кого завтра те друзья могут пырнуть ножом.

– Они предложили мне документы и часы выкупить… За триста рублей.

Того и гляди, сейчас от страха помрет у телефона.

– Ты согласился?

– Не сразу, товарищ следователь, не сразу…

«Следователь»… Безграмотная молодежь пошла. Ладно, пусть хоть прокурором называет, лишь бы говорил.

– Значит, в конце–концов, согласился?..

– Часы–то жалко. Только они предупредили, чтобы никому не говорил.

– А ты никому и не говори. Кроме нас. Отвечай кратко и точно, где они тебе назначили встречу и во сколько?

– В четыре, у церкви, на «Парке Культуры», – выпаливает он. И тут же интересуется, – знаете?

Знаю ли я?! Это для него, который из баров не вылезает, родной город, что твоя Антарктида – край неведомый.

Церковь Николая Угодника в Хамовниках! Вот это настоящая Москва… Словно расписной ярмарочный пряник или кокетливая девчушка в солнечный день. Свежепобеленная, с яркими изразцами, ажурной звонницей и кованым шатром над входом. Стоит как игрушечка среди скучных от своей функциональности (или как там, у архитекторов?!) современных домов. И удивленно смотрит на урчащие стада автомобилей, несущихся по проспекту…

А ведь преступление совершено неподалеку. Думаю, не из лирических побуждений выбрано именно такое место встречи. Интересно, живут здесь или работают рядом? Район они, безусловно, знают хорошо. Там старые переулки с запутанными проходными дворами, в домах – подъезды — «сквозняки», три станции метро и, как пишут в отчетах, «развитая сеть наземного транспорта». Ко всему прочему, у древней церквушки редко бывает много народа. Ждущего или наоборот, подходящего – видно издалека. Есть возможность определить – один он или нет. Эти парни начинают мне все больше и больше не нравиться. На дилетантов не похожи. Но если так, то почему связываются с такими мелочами? Цепочки, часы? Нет, не сходится…

На место встречи мы приехали заранее. Сухоруков нервничает, суетится, вертит головой. Я пытаюсь по–отечески успокоить его. Но мои слова до него совершенно не доходят. Саша (я отпросил его у начальника на сегодня) присаживается к пенсионерам на лавочке. Через пять минут он там свой человек. Деловито стучит костяшками домино и, как третейский судья, решает кризисные вопросы. Просто прирожденный пенсионер. К половине четвертого появляются ребята из отделения. Мы быстро растворяемся в окружающем пространстве. На виду остается один Сухоруков. Он бестолково топчется на месте, вытирает пот, хотя сегодня скорей прохладно, чем тепло, поминутно на себе что–то одергивает, поправляет. Прямо Наташа Ростова перед первым балом. Проходя мимо, зло шепчу:

– Не суетись… Здесь мы… Ничего с тобой не случится, – он затравленно смотрит на меня. Делаю на секунду страшное лицо. Он отворачивается. Хорошо, хоть сообразил, что ничего спрашивать нельзя.

Осмотримся еще раз. Стоим как раз на повороте тротуара. Здесь начинается кривой переулок, ведущий к проходной комбината «Красная роза» и дальше, к домам, что стоят в глубине. Впереди станция метро, слева остановка троллейбусов и автобусов.

Время почти вышло. Бойцов встал, лениво направился к стендам с газетами. Подход к метро заблокирован. Остальные ребята тоже на позициях.

Откуда он появится? Приедет на этом троллейбусе, который сейчас раскрывает двери, или на такси, что подрулило к тротуару?

Три минуты опоздания. Автобусы и троллейбусы идут один за другим. Надо бы туда еще пару человек.

Пять минут опоздания. Ну что за дела? В серьезных вопросах такая расхлябанность. Я начинаю злиться.

Семь минут в минусе. От проходной комбината повалил народ. Вот дьявол, – кончается смена! Ладно, в конце концов, и нам легче укрыться в толпе.

Сухоруков вдруг забеспокоился, начал судорожно оглядываться. Заметил кого? Найдя меня взглядом, замахал руками, показывая на кого–то в потоке людей.

– Вон он… Вон, вон, – закричал он визгливо, – видите?.. Скорей!

Люди удивленно оглядываются и на него и на меня. Теперь это уже не имеет значения. Пытаюсь схватить взглядом движущийся поток.

Вот он! Парень в темном джинсовом костюме и черной рубашке. Густая шевелюра, узкое лицо. Все, что я успеваю рассмотреть, прежде, чем сорваться с места. Он бросается в сторону дворов. Мы, расталкивая толпу, – за ним. Поздно! Слишком поздно!

Вечером надо идти в «Ровесники». С Саней пойду. Все веселее. Где это мой утренний оптимизм?

Глава 17. Бармен

Кассету вставляю в видеомагнитофон, плотоядно пощелкивающий своим индикатором. Звук надо дать погромче. Включаю световую мишуру, развешанную вокруг танцподиума. Еще раз критически осматриваю прилавок стойки – все ли на месте и удобно ли расставлено, так, чтобы сразу под рукой? Бокалы, миксеры, фужеры… Поправляю бабочку. Пора. Занавес! Спектакль начинается!

Да–да, именно спектакль. Совсем по Есенину – если театр, то в кабаке, а если кабак, то с театром. Вот и у меня через вечер (мы с напарником работаем по очереди) – «Комеди франсез», «Кабуки» и лондонский «Ковент–Гарден» вместе взятые.

Два «Полета»? Секундочку… Пожалуйста… Орешков сегодня нет, могу предложить конфеты… Что вы, у нас всегда свежие… «Фанту»? Еще добавить? Как попросите… Зачем же, деньги–то ваши… А тебе, мальчик, рано даже газировку пить… Иди, иди…

…Да, театр. А кто в нем я?

Зритель? Несомненно. Причем такой, о котором мечтает любая труппа. Тонкий, вдумчивый, сопереживающий, неравнодушный.

Режиссер? Безусловно. Здесь настроение начинается с меня. Я дирижирую разношерстной толпой публики, незаметно, ненавязчиво, – но все они бессознательно подчиняются мне. И палочки у меня две. Первая – тускло искрится в бутылках с цветными этикетками. А вторая – звучит из нескольких колонок. Сменю кассету – и вместо безудержного веселья всех захлестнет волна лирически–светлой грусти.

Актер? И это тоже. Иначе не продержаться мне здесь столько лет. Я играю со всеми! Играю скромного, исполнительного, внимательного работника. Играю с директором, с завпроизводством, со строгой общественностью, которая время от времени устраивает проверки, с местным участковым, которого наш шеф за глаза презрительно зовёт «околоточный», но при каждой встрече улыбается и вкрадчивым голосом приглашает к себе в кабинет. Играю с завсегдатаями и со случайными посетителями. Несколько раз пришлось играть перед сотрудниками ОБХСС. Самая рискованная игра. Играю, но никто и ничто, кроме тягучих ликеров, пенистого шампанского, ярких сиропов да кубиков льда, не знает правил моей игры.

Что? Красиво сказано? В классических традициях? Все же школьный учитель во мне неистребим, хотя и проработал я по распределению только два года. И было это так давно…

Коньячное что–нибудь? Может быть, желаете коктейль?.. Чистый?..

Тебе, дорогой, сейчас в этом состоянии только и пить чистый. Но, хочешь корчить из себя купчика, – мешать не буду.

…Минутку, все сделаем…

Выпей–ка, милок, водочки с портвейном. Цвет – как у «Наполеона», а вкус тебе уже безразличен. Главное – «убойной силы» в этой гремучей смеси больше, чем в любом коньяке.

– Нет, нет, это наш закон – точно давать сдачу…

Теперь можно и осмотреться. Поглядеть, кто сегодня у нас в гостях и что поделывают. Веселится народ. Шикует. Половина девиц вполне могли быть моими ученицами, останься я трудиться на ниве народного просвещения. Спросил бы кто меня, я в обязательном порядке всех классных руководителей раз в неделю обязывал ходить в бары. Потом много проще выстраивать воспитательный процесс.

Вон пару столиков заняли студенты. Публика небогатая, но я их люблю. Все же сам почти шесть лет оттрубил. Если вдуматься – так действительно золотая пора.

А это уже мои кормильцы – кожа, бархат, золото. Максимум расходов при минимуме вкуса. Хотя свои эстетические эмоции я всегда прячу поглубже. Мне тоже много чего надо. Жена, дети, кооператив. Дачу достраивать нужно…

Слушаю вас? Покрепче?.. Коньяк, пожалуйста… Могу предложить армянского разлива… Дорого? (Если дорого, нечего здесь перья распускать, пей коктейль за рубль двадцать и радуйся жизни…) Хорошо, только для вас – водочки и пару капель сока для цвета. Устроит?..

Еще бы не устроило. Усердно спаивает девицу с обручальным кольцом на руке. Да и она, вроде, не против. Каждый точно знает, чем это застолье закончится, но все равно и он, и она делают вид, что просто зашли посидеть в уютном кабачке. Как режиссер и зритель одновременно, хочу отметить слащавую банальность мизансцены. Даже красиво заняться развратом не могут. Все стыдливо, с оглядкой. Но я – актер, ничего этого понять не в силах. Будем считать, что сейчас я – просто человек за стойкой. Тем более, чтоб споить эту «застенчивую грешницу», ему придется еще не раз ко мне подойти.

Два покрепче, два так просто?.. Возьмите конфеты девушкам… Вы совершенно правы, цветы тоже были бы к месту. Но я только бармен, а не волшебник.

Друзья, чьи три рубля? Не забывайте, так и разориться можно…

Ну не нужен, не нужен мне твой червонец, гость Москвы. Нет у меня «Лезгинки» на видеокассете. Дона Самор есть, а джигитов нет.

Так вот, о публике. Я заметил, что за последние годы она изменилась. Сам знаю, что культурному человеку, если ему уже исполнилось двадцать семь, вечером и пойти некуда. Приличный кабак – как реликтовое растение. Да и те отличаются от прочих лишь деталями. Будь моя воля, я бы из этого бара сделал салон. Старомодная мебель, мягкий свет, дорогие налитки. И каждый вечер своя программа. Сегодня, например, лучшие оперные арии, завтра – классический негритянский джаз, а послезавтра – камерные пьесы восемнадцатого века. И музыка звучит негромко, так, чтобы поговорить можно было. Но разве начальство пойдет на это? План есть – значит, нового изобретать не нужно.

Мой час пик прошел. Зал наполнен. Можно слегка расслабиться. Сейчас заказывать станут по мере насыщения. Хотя, вот еще один идет к стойке. О–о–о, неужто последний из могикан?! Забрался на высокий табурет. Что–то давно знакомое в его внешне расслабленной и одновременно собранной позе. Сидит боком. Держит в поле зрения весь зал и, через зеркало, входную дверь. А взгляд… В таких случаях моя первая наставница ставила поднос с бутербродами под локоть. Один нескромный вопрос – и все они на полу. Считай потом – сколько колбасы недовесили. Но у меня не бутерброды!

Внизу стоит сумка с моей собственной, естественно не маркированной, водкой.

– Вечер добрый, Алик.

– Привет…

Меня многие знают по имени. Но что же знакомое? Одет прилично, но без претензий. В глаза не бросается.

Вспомнил! Он прищурился, и я вспомнил. Профессиональная зрительная память. Действительно, последний из могикан. Частенько бывал здесь раньше. Во времена малоизвестности нашего кафе. Сколько лет, сколько зим! Я тогда начинал осваивать свою новую профессию. А он, то ли учился где–то рядом, то ли жил. Блестяще играл на гитаре. В те времена магнитофон еще не до конца забил живые голоса. Теперь, видно, гитара забыта. «Деловых» мужиков я вижу сразу. Во всех них есть что–то от бульдогов. Только с какой стороны он деловой? Милиция? Или… Впрочем, без разницы. Лучше быть в ладах и с теми, и с другими.

Точно, тот самый парень. Он и тогда курил папиросы. Если пришел сюда после такого перерыва, значит, очень надо? Что? Посмотрим. Сегодня, возможно, придется освоить еще одну роль в моем «театре» – суфлера. По глазам вижу – ему хочется меня попросить подсказать. Может быть, я и сделаю это. Только в школе подсказывать нельзя, как справедливо поет «Радионяня».

Небрежно облокачиваюсь на стойку.

– Где пропадал?..

Глава 18. Сотрудник уголовного розыска

Это уже не наше кафе. Помещение старое, вход тоже, а внутри все изменилось. В гардеробе вместо вечно вязавшей старушки, крутятся два бодрых швейцара, с оценивающе–жадными глазами. И в зале все иначе. Другая мебель, другие стены, другой свет. Нет, не хуже и не лучше – просто все совсем не так. Ну, чего ворчать – красиво. Только, на мой взгляд, такое темно–интимное решение интерьера скорее разделяет людей, чем помогает сближению. Я не настаиваю – может, это индивидуальное восприятие? Но мне такая полутьма – совсем не нужна. Разглядеть, кто есть кто, весьма сложно.

С Сашкой мы разделились сразу, как вошли. Словно два незнакомых человека. Он присаживается за столик недалеко от входа и, раскрыв меню, начинает изучать зал. А я иду к стойке бара. Сажусь на свободный высокий табурет с краю. Боялся, что здесь будет одна молодежь, и мы выпадем из общего состава. Нет. Девицы, правда, в большинстве молоденькие. Зато среди мужской части публики есть такие, которых из уважения к возрасту должно называть на «вы».

Стараюсь сидеть небрежно, в расслабленной позе отдыхающего. Поглядываю на экран видеомагнитофона, бросаю небрежные взгляды в зал. Разглядеть там что–либо практически не надеюсь. Жду, пока освободится бармен.

Его я знаю еще со студенческих времен. Алик ни на йоту не изменился – тонкий, сухопарый, ровная ниточка пробора в темных волосах, старомодные «учительские» очки. Будто и не прошло стольких лет. Как ему удается так сохраниться?

– Вечер добрый, Алик.

– Привет, – отвечает он на ходу, так, по инерции, только мельком взглянув, пока открывает бутылку ликера. Не узнал сразу? Неужели я сильно изменился? Потом, пока обслуживает клиента, еще раз смотрит на меня. Теперь уже действительно приветливо. Узнал–таки! Хорошо, слабая была надежда, а получилось. Освободившись, он снова подходит, облокачивается на стойку.

– Где пропадал?..

– Так… – неопределенно пожимаю я плечами. Сказать, что давно сменил специальность химика на работу в уголовном розыске? Сразу станет неинтересно друг с другом. Зачем же нам это? – Искал, где лучше.

– Нашел? – флегматично интересуется Алик.

– В процессе.

– Ну–ну… Ты выпить или по делу?

– Я не пью.

– Да–да, ты и раньше, помнится, не слишком жаловал спиртное. Вот на гитаре… Кстати, не пробовал этим делом заняться? Сейчас барды снова в почете. Не то, что в былые времена. А пел ты неплохо. Может быть, все же смочишь голосовые связки?

– Петь не пробовал. А пить? Правда, не пью. Надо же кому–то быть ярым трезвенником?

– Возможно… Хотя у нас из–за таких план горит.

– Ну, на банкрота ты совсем не похож.

– Бог миловал, – отвечает Алик и отходит заменить кассету.

Когда он возвращается, решаю переходить к делу.

– Слушай, – наклоняюсь ближе к нему и стараюсь говорить тихо, другим мою просьбу слышать ни к чему, – мне надо найти одного парня.

Лицо Алика остается равнодушно–спокойным. Никаких эмоций. В баре такие вещи – дело привычное. Ждет, что скажу дальше.

– Он бывает у вас, – продолжаю я. – Последний раз заходил дня три назад. Среднего роста, плотный, черноволосый, в темном джинсовом костюме и светлых спортивных ботинках, – наудачу даю те приметы преступника, которые успел «поймать», когда видел его у церквушки. – Не знаешь?

– Должник? – Алик едва раздвигает губы в улыбке.

Я киваю. Мне так удобнее, и бармену спокойнее.

Он морщит лоб, изображая напряжение памяти, а сам искоса разглядывает меня. Что ж, погляди. Вот я – весь на виду.

– Да вроде был такой… – наконец говорит он. – Сейчас, кажется, в зале его нет.

– Спасибо, это я успел заметить…

– Все иронизируешь? Значит, не так плохо живешь. Зачем он тебе?

– Остановимся на прежнем варианте, – гашу я взыгравшееся у него любопытство.

– Дело, понятно, твое. Но… Хочу предупредить, как старого знакомого. Мутный, по–моему, парень. Стоит ли связываться из–за нескольких рублей?!

– Где его найти, что ты о нем знаешь? – нетерпеливо спрашиваю я, и тотчас понимаю, что чуть не порчу все дело.

– Ну вот, – произносит он укоризненно, – ты прямо, как в милиции.

– Извини, просто очень нужен. Между нами, не в рублях дело. Тут третий человек замешан…

– Стоп! Чем меньше знаешь чужих секретов, тем больше шансов стать долгожителем. Слушай внимательно и сразу забывай, кто тебе это сказал. Есть тут у него приятель. Сегодня тоже должен прийти. Практически каждый день бывает. Насколько они близки – не знаю, но вижу их вместе часто. «Твоего» Александром зовут? Значит, точно. Как придет, я тебе подскажу… Пока – на вот, – Алик подвигает ко мне бокал с боржоми, закрашенным каким–то сиропом. – Сидишь, как белая ворона.

– Спасибо. Сколько с меня?

– Не обнищаю. Хлебай свою воду. Мало будет, по старой дружбе еще плесну. За услугу платят не деньгами – услугой. Кто знает, каким боком жизнь повернется? Тогда и ты мне поможешь.

И он поворачивается ко мне узкой спиной. То ли все понял, то ли решил, что и у меня завелись темные делишки. Надо ли конкретизировать? Главное, помог.

В народе говорят – ждать и догонять самые противные вещи. Теперь представьте, каково нам, сыщикам, учитывая, что это половина сущности нашей работы. Второй час сижу и жду. Дождусь ли? Не знаю.

Сашка с аппетитом уплетает куриную ножку. Где он ее в баре раздобыл? Впрочем, такой большой и симпатичный кого хочешь, уговорит. Допиваю третий стакан минералки. Хорошо, что рядом видео. Какое – никакое, а все развлечение.

Оглянулся в зал на танцевальный подиум. Посмотрел, и стало тоскливо. Как медленно и красиво танцует молодая пара. Вдвоем, только он и она, и никого для них больше не существует. Конечно, может и не так все у них чудесно? Но ведь любят же… Ты вот сидишь, ждешь очередную сволочь, вчера искал другую сволочь, позавчера гонялся за третьей, и завтра придется раскручивать козни очередного подлеца, а эти ребята просто любят.

Когда же я последний раз влюблялся? И не вспомнить. Словно где–то в книжке вычитал, так давно было. Будет ли когда–нибудь еще? Не знаю. Боюсь, нет.

Ерунда это, когда утверждают, что работа не отражается на характере. Еще как. В отношениях с женщинами – тоже. Нравится, не нравится – все равно десять раз пытаешься перепровериться. Подошла только что девушка, лет двадцати трех, одета со вкусом. Заказывает коктейль и на меня с интересом поглядывает. О чем в такой момент думает нормальный мужик? Надо знакомиться или не надо. Я же ловлю себя на мысли – куда ее девать, если будет задержание? Только потом доходит нелепость такого предположения.

С расстройства достаю папиросы.

– Так и не научился сигареты курить, все с папироской, – Алик незаметно появился около меня. Дает прикурить с совершенно отстраненным лицом. Ну, просто и знать меня не знает.

– Пришел? – едва слышно, между затяжками спрашиваю я.

– Сзади, справа, у стенки. Четвертый столик. Коричневая с красным куртка, джинсы, белые мокасины… Слава…

Через пару минут, словно невзначай, оборачиваюсь и, «пробегая» глазами по столикам, фиксирую Славу. Модный парень. Тряпки явно куплены с рук. Ничего подобного даже в «Березках» не найдешь. Хотя, это еще не зацепка. Пол–Москвы ходит в том, что нигде и никогда не продавалось. Манеры развязно–наглые. Ясно уже по нескольким движениям, хочет казаться более значимым, чем есть. Или твердо убежден, что наглость – добродетель, а не порок? На этом мы и сыграем.

Нужен повод для «знакомства». Но какой? Кто с ним рядом сидит? Не та ли самая девчушка, поглядывавшая на меня совсем недавно? Пока я грустил, Слава уже подсуетился и подсел к ней. Может, они и раньше были знакомы? Но в данный момент такая мелочь не имеет значения.

Встаю и иду к их столику. Смотрю не на Славу, само собой, на девушку.

Не успеваю остановиться, как Слава поднимает голову и, смерив меня взглядом, угрожающе произносит:

– Вали отсюда! Наши девушки с чужими не танцуют.

Не обращая на него внимания, церемонно наклоняю голову, приглашаю прелестную незнакомку. Со стороны вид, наверное, глупейший. Грохочет ультрасовременная музыка, народ прыгает, а я, одетый в нелепый здесь костюм с галстуком, со своим, по определению одной знакомой, бюргерским лицом, пытаюсь увести девочку от такого «клевого чувака». Для Славы это – нонсенс. Но девушка растеряна и, скорей, не прочь принять приглашение, чем отказать.

– Эй ты, осколок империи, – еще громче и злее бросает он мне. – Ты понял, что тебе сказали? Здоровье потом не купишь.

Двое его приятелей весело гогочут – хорошо отбрили мужика? «Мужик» должен растерянно оглянуться и чуть испугаться. Мальчикам до поры вовсе не обязательно знать, что мне доводилось выступать на первенстве Москвы по боксу, а дома в ящике стола валяется удостоверение инструктора по боевому самбо.

Так, прием сработал. Теперь, чтобы в дальнейшем меня никто не мог обвинить в провоцировании граждан на правонарушения, наклоняюсь к Славе и очень мягко говорю:

– Молодой человек, вы хотите со мной пообщаться? Думаю, нам лучше это сделать в другом месте.

– Пообщаться? О чем, уважаемый? – рисуясь перед девушкой, спрашивает он.

– О вашем поведении.

Отвечаю честно. Зачем темнить? Однако мои слова понимают совсем иначе.

– А маме потом жаловаться не будешь?

– Надеюсь, мальчик, что и ты уже дорос до того возраста, когда за свои поступки отвечаешь сам, не впутывая родителей, – спокойно парирую я.

Слава вскакивает. Дозрел! Я имею в виду – до беседы. Теперь, по неписанным правилам, надо выйти? Хорошо, иду первым, мимо столика, где сидит Сашка. Он не отвлекается от разговора с сотрапезниками. Здесь я спокоен. Ему все ясно. В зеркальной стенке перед входом замечаю насмешливый взгляд Алика. А еще вижу, что за Славой тянутся два его приятеля. Я их не звал, но если хотят…

Выйдя на улицу, делаю пару шагов, потом резко отклоняюсь влево и сразу же оборачиваюсь. Все правильно. Кулак Славы пролетел мимо. Молодой, торопится. Рядом прекрасная подворотня, нет, ему обязательно на улице надо мордобой устроить. Едва успел из дверей выйти – сразу кулаками размахивать, да еще в затылок метит, словно тени от фонарей не существует.

Он снова бьет. Привычно ухожу в сторону, ловлю его руку и резким рывком выворачиваю за спину. Одновременно прихватываю резвого юношу удушающим захватом. Славины приятели не успевают прийти ему на помощь – их останавливает Саша.

– Тихо, ребята, не дергаться! Уголовный розыск!

Парни сразу становятся паиньками. Слава тоже затихает.

– Пусти, – сипит он, – я же не знал… Извините, мы же ничего…

Захват я ослабляю, но за руку держу крепко. Рванет еще, гоняйся за ним потом, на ночь глядя. Нет уж, пусть немножко потерпит.

– Может, разойдемся, а? Ну, ей богу, – плаксиво тянет Слава. Куда девался тот наглый, развязный тип, сидевший в баре полторы минуты назад?

– Разойдемся, – обещаю я. – Только сначала надо вернуться, расплатиться и девушек успокоить, чтобы не волновались.

Подталкиваю его к дверям кафе. Саша остается с приятелями. На ходу я бросаю ему номерок, пусть плащ получит в гардеробе.

Слава идет впереди, поникший и скучный. Собственно, острой нужды возвращаться в зал не было. Но вдруг девушка заволнуется и поднимет шум? Нам этого не надо. И потом, признаюсь, хочется чисто по–мужски наказать этого юнца за хамство.

Подходим к столику. За ним уже сидят еще две девицы. «Моя» откровенно скучает. Если они и знакомы, то весьма плохо. Новенькие узнают моего понурого спутника сразу.

– Привет, Славик, – кричит одна, кокетливо взмахнув рукой. В ответ он слабо кивает и вымученно улыбается. Мне кажется, что перед глазами у него не эта ярко–серебристая блондинка, а продолговатая красная книжечка с гербом РСФСР и золотистой надписью «Московский уголовный розыск», которую предъявил Саша, дабы развеять все сомнения.

– Я ухожу, – мямлит Слава, оглядываясь на меня. Я киваю – все правильно, продолжай. – У нас тут… дела. Вот, обещал отдать, – он протягивает «серебристой» девице десятку.

«Моя» незнакомка сначала удивилась, а сейчас едва сдерживается, чтобы не прыснуть, глядя на пижона, стоящего перед ней с видом котенка, которого отлупили мокрой тряпкой за его проказы.

– Ты скоро вернешься? – удивленно спрашивает другая девица с густо подведенными глазами и большими оранжевыми треугольниками в ушах.

– Может быть… – без энтузиазма отвечает Слава.

Я на прощанье киваю незнакомке, и та, как мне кажется, грустно улыбается в ответ. Что здесь сказать – специфика работы…

В МУР не поехали – пошли в соседнее отделение милиции. Вдвоем трудно вести троих, но ребята и не пытаются удрать. Славины дружки нам нужны постольку поскольку. Но отпускать их не разумно – могут спугнуть того, кого мы собственно, ищем. Эта покорность настроила меня на оптимистический лад. Подумал даже – основное уже сделано, а оказалось – все только начинается.

– …Не знаю я никакого Саши, – выставил перед собой ладони Слава, будто отпихивая мои слова. – И знать не хочу. У меня своих френдов хватает.

– Но видел его? – мы, кажется, уже пошли по четвертому кругу.

– Кого?

– Сашу этого, видел? – басит Шура.

В нормальных условиях, когда задают одни и те же занудливые вопросы, человек может сердиться, скучать, отвечать на них безразлично или с раздражением, но не контролировать каждое свое слово. А Слава, как комочек. Может, он не только знает Сашу, но и сам – соучастник преступления?

– Ну, знаешь или нет?! Вспомни–ка – темненький такой, и костюмчик на нем темненький…

– Да кто вам сказал, что я его знаю? – не говорит – стонет, причем излишне горько.

– Люди… – неопределенно отвечаю я.

– Ну, кто, кто мог такое сказать?

– Кто мог, тот и сказал. Вопросы здесь задаем, и будем задавать мы. А ты должен отвечать. Искренне и правдиво. Понял?

– Никакого вашего Саши черного не знаю и не хочу знать. А люди ваши – сволочи! Они кого хочешь оговорят.

Алик решил поблефовать? Да нет, зачем это ему? Вряд ли.

Слава от разговоров взмок. Слабые нервишки–то. Расстегивает ворот рубашки. Я тут же впиваюсь взглядом в серебряную цепочку из плоских квадратных колец, одетую у него на шее. Точно такую же цепочку отобрали у потерпевшей Рюминой. Сходится? Так, пожалуй, хватит гоняться друг за другом. Я решаю «нажать».

– Слушай, Слава….

– Слушаю, – отзывается тот.

– Внимательно слушай. Очень внимательно. Чтобы понять, о чем тебя спрашивают.

– Ловлю каждое ваше слово. Снова обрел уверенность? Ну–ну…

– Ты учишься в техникуме?

– Иногда…

– Стипендия у тебя какая?

– Не интересовался.

Ерничает, а сам насторожился. Характер вопросов изменился. Теперь интересуются им самим, и это ему явно не нравится, хотя и старается не показать вида.

– …Меня не удостоили. Из–за каких–то там хвостов. Чего же понапрасну забивать голову всякой ерундой?

– Отец с вами давно не живет?

– Точно. Покинул, подлец, одну женщину с двумя детьми на руках и бросился во все смертные грехи с другой…

– Алименты мать на тебя уже не получает…

– Вы хотите мне помочь? Простите, простите, забыл о вопросах. Нет, не получает. Уже год я вынужден жить без финансовой поддержки родителя.

– Девятнадцать лет – прекрасный возраст. Все хочется сделать. И все уже доступно, – я ласково тяну его в мышеловку, – тебе нравится красиво отдыхать? Нравится ведь?

– Ну, нравится. Что из того?

Он так и не понимает, к чему я веду. Читать, Слава, больше надо. Очень развивает кругозор. Особенно правовая литература.

– Ничего. Просто интересно, на какие средства ты гуляешь и угощаешь девочек?

– Вы что, из министерства финансов?

– Из уголовного розыска! Давно пора это понять! Отвечайте на вопрос. Хватит играться!

– Меня угощали…

Испугался? Значит, как в той игре, тепло…

– За что?

– По дружбе…

– Хорошо таких друзей иметь – почти ежедневно поят, кормят, развлекают… В общем, так, пока ты здесь пытаешься изобразить частичную утрату памяти и начальную стадию идиотизма, мой товарищ, – киваю в сторону Бойцова, – поедет к тебе домой, пригласит понятых, следователя и произведет обыск…

– Обыск? У меня? – Слава бледнеет.

– Да, у вас! Уголовно–процессуальный закон предусматривает такую возможность с последующим уведомлением прокурора. Желаете ознакомиться с соответствующей статьей УПК ВЖР? Нет? Верите на слово? Прекрасно. Думаю, нам удастся найти кое–что из тех вещей, которые дал тебе Саша. Или ты деньгами свою долю получил? Сколько там за удар ножом платят? Или краденые цепочки выдают, а?!

Иду на грани фола. Но другого ничего не остается. Не должно быть срыва, не должно!

– Я… Я не был… Я не брал деньги.

– Кто бил? Ну?

– Я не знаю, не видел.

– Сейчас мы тебя задержим на основании статьи 90 уголовно–процессуального кодекса РСФСР. Обвинение, согласно требованиям законодательства, будет предъявлено в десятидневный срок. И, как я уже сказал, произведем обыск.

– Не надо… – Слава низко склонил голову и смотрит в пол.

– Как это «не надо»?

– Я сам все расскажу… Это он во всем виноват. Я ничего такого не делал. Она умерла, да?

– Кто ударил ножом? – не отвечая, задаю вопрос.

– Сашка… Я не знал. Он потом сказал. Молчи, сказал. Я крик услышал, хотел подбежать, а он мне навстречу… Молчи, говорит. Теперь, если узнают, всем вышку… Или свои пришьют, если заложу…

– Кто еще был с вами?

– Я их не знаю. Я вообще с ними случайно. Я просто пришел. Сашка попросил помочь познакомиться, у меня это всегда хорошо получается. Там еще высокий такой студент был. Ну, я познакомился… Он потом снова подошел с парнем каким–то. Сказал, что надо пойти с ним. Дело денежное. Мне уже тогда долг надо было отдавать. А парень сразу полсотни отвалил.

– Откуда он деньги взял, не поинтересовался?

– Мне все равно было. Чего отказываться, если дают? Когда вышли на улицу, там еще один ждал. Я его тоже не знаю. Как выглядит, помню плохо. Дождь накрапывал, все в плащах закутаны… Тот, первый, сказал: «Зайдем в троллейбус на стоянке у парка, сейчас «бабки“ сами придут…» Я понял, что они хотят, но уйти не мог. Страшно стало.

– Дальше, – подгоняю я его.

– Дальше… Потом показались они. Саша, две девушки и тот студент. Ну, мы вышли им навстречу. Первый что–то сказал. Одна девушка вырвалась и побежала. За ней – Сашка. Студент тоже рванул. За ним кинулся второй. Еще один парень со второй, девчонкой остался.

Слава утверждает, что их было трое. Сухоруков говорил о двоих. Что–то не сходится.

– Ты где был?

– У троллейбуса. Я не подходил к ним.

Ясно, его просто не увидели в кутерьме.

– Что случилось со второй девушкой?

– Тот, первый, который, сказал ей что–то. Она ответила. Я не слышал, честное слово, не слышал. Тихо говорили. Потом крик. Та, что побежала, кричала. Ну, эта вздрогнула, а парень повернулся ко мне и приказал пойти выяснить, что там. Я пошел. А навстречу Сашка. Он и сказал все…

– Куда они потом делись? Где девушка?

– Не знаю. Сашка сунул мне еще пятьдесят рублей и цепочку итальянскую… – Слава дрожащими руками снял с шеи цепочку и положил передо мной на стол. – Вот… Потом приказал, чтобы я немедленно сматывался.

– Цепочку мы изымем, – я отодвигаю ее на край стола. – Где сейчас твои приятели? Адреса их знаешь?

– Сашка квартиру снимает, обычно к 12 ночи уже дома. Иногда позже.

– У кого?

– Недалеко тут. Мы там как–то раз бардачок… вечер устроили. На Усачовке это. Могу показать…

Итак, детали преступления все яснее. Но куда исчезла девушка? Увели с собой? Зачем? Рэкет, что ли? Сколько в уголовном розыске работаю, с таким пока не сталкивался. Даже если и предположить, что это так, почему выкупа не требуют? На изнасилование тоже не очень похоже. Если верить Славе, она сама пошла с ними. Что же случилось? Главное – время! Чем больше его проходит, тем меньше шансов найти девчонку живой…

Усачовка – бывшая улица московской окраины. Глухие кирпичные заборы, темные приземистые здания заводских цехов, корявые и толстые стволы тополей с темными дуплами, глухие дворики–колодцы. И ни одного прохожего.

Оставив машину и нескольких человек во дворе, идем в подъезд.

Лестница скудно освещена тусклой грязной лампочкой. Кажется, что она здесь с начала века. Поднимаемся на третий этаж. Нас теперь много. Я взял ребят из отделения. Не помешают.

Звоню. Дверь открывается почти сразу. На пороге – разбитная бабенка в цветастом халате и тюрбане из махрового полотенца.

– Кого надо? – не слишком любезно поинтересовалась она.

– Вас… – выходит из–за моей спины участковый. – Разрешите?

Хозяйка пропускает нас в квартиру, и, судя по ее лицу, мучительно пытается сообразить, зачем это, на ночь, глядя, понадобилось заявляться к ней участковому с такой оравой?

Ребята свое дело знают и быстро рассредоточиваются по всем помещениям. Квартира пуста, жилец или жильцы не появлялись.

Будем ждать. Из комнаты хозяйки квартиры слышно, как участковый не торопясь, выясняет, почему она не сообщила о своих жильцах и не заключила договор о поднайме жилья. Но я больше прислушиваюсь к другим звукам. Тем, что доносятся с лестничной площадки.

Дожидаться долго не пришлось. Минут через пятнадцать в дверном замке заскрежетал ключ. В прихожую вваливаются два парня. Водкой от них несет за версту.

Пока пришедшие не успевают опомниться – быстро обыскиваем их. Ничего примечательного. Проверяю паспорта. Одного зовут Симаков Петр Спиридонович, другого – Симаков Борис Спиридонович. Вот и познакомились. Интересно, это тот самый Петя или нет? Но такие подробности узнаем позже. Меня больше волнует Александр. Где он? Эти двое молчат. Понятно, протрезвеют – разговорятся. Но на это время надо. А Сашу необходимо взять сейчас. Мне кажется, что вещи, известные нам – это не столько преступления, сколько подготовка к чему–то более серьезному. И чтобы найти Горяеву, надо, прежде всего, отыскать того, «первого», который так странно вел себя у троллейбусов.

Решаю, пока есть время, спуститься вниз, проверить, все ли в порядке. В квартире Бойцов – в случае чего, и сам справится.

С площадки второго этажа вижу стоящего у лифта черноволосого парня. Он медленно поднимает голову, и мы встречаемся взглядами. Сразу узнаю эти колючие злые глаза. Но и он понял, кто я, и быстро метнулся в сторону.

– Стой! Стой!

Перемахиваю через перила.

– Стой!

Прыгаю через три ступеньки. Скорей, скорей. Рву входную дверь, выскакиваю во двор. Его нет.

Куда он делся? На улицу не выбегал. Если выскочил, наши бы уже его взяли и дали сигнал отбоя.

И тут я вспоминаю, что за шахтой лифта, кажется, есть закуток.

Возвращаюсь в подъезд, тихо, стараясь не хлопнуть, закрываю дверь и на цыпочках подхожу к почти незаметной лестнице. Осторожно спускаюсь по ней и заглядываю в темноту большой ниши. Но там – никого.

Черт, и фонарика с собой не взял. Хотя, кто знал, что придется лазить в темноте?

Вечно ЖЭКи на лампочках экономят! Двигаюсь на ощупь. Но через два шага останавливаюсь. Хватит суетиться, сначала надо приготовиться. Расстегиваю кобуру. Проверяю оружие. Все никак не могу собраться и сшить себе нормальную кобуру. Те, что нам выдают – очень неудобные. Что стоит сделать ее косой – сунул руку, как во внутренний карман, и выхватывай оружие, словно с лета? Нет, лепят и лепят такие, что пока до пистолета доберешься – раз двадцать ухлопать могут.

Теперь можно двигаться дальше. Через несколько шагов упираюсь в дверь. Ощупав, осторожно тяну ее на себя. Легко поддается. Тусклый серый свет из пыльных плафонов в толстой проволочной сетке бьет по глазам после темноты. Под ногами выщербленные цементные ступени. От нижней площадки влево идет коридор.

Что делать? Спускаться? Или, приперев дверь, позвать еще кого? А вдруг там есть еще один выход?

Около площадки вжимаюсь в стенку и, вытирая ее спиной, делаю шаг в проем коридора. Никого. Только где–то тихо капает вода. Кап… кап… Где–то недалеко протекает кран, мешая вслушиваться.

Полутемный коридор, пахнущий сырой известкой и старой бумагой, разветвляется на два рукава. Левый прикрыт дверью из толстого железного листа с рычагом–запором. Бомбоубежище, что ли здесь было во время войны?

Ну, этот бункер бесшумно открыть просто невозможно. Поэтому нужно быстро осмотреть, что справа.

Коридорчик оказался кривым и совсем маленьким. За ним – небольшая комнатушка – все тот же серо–желтый полумрак, пара стертых ступенек. Только вместо пыли и засохшей грязи на полу – масляно поблескивает застоявшаяся вода. У противоположной стены – большой старый верстак, напоминающий дряхлый броненосец. И, как воспоминания о лучших временах, – облезлые тиски и неряшливо брошенный ржавый инструмент.

Вверху – люк вентиляции, заросший паутиной. И все. Здесь никто спрятаться не сможет – негде.

Возвращаюсь назад. Ну все, если его нет и за этой дверью, значит, он не человек, а какая–то нечисть. Некуда ему исчезнуть.

Железная дверь поддается на удивление легко, только страшно скрипят несмазанные петли. Внутри темно, тихо. Никаких признаков присутствия живого человека. Ни черта не видно. Вроде, ступенек нет и пол ровный.

Ну что, вперед? Стоять на пороге – бесполезно. Жаль, что выключатель там, внутри. Нащупываю спички, беру сразу три, чиркаю и делаю шаг.

И тут меня хватают за плечо и бьют. Жестко и больно. Я даже не успеваю отклониться. Дикая боль взрывается в правом боку. Падаю, пытаясь увернуться от следующего удара. Иначе – вся эта история кончится плохо. Откатываюсь на бок и неожиданно упираюсь в его ногу. Резко дергаю. Охая, он валится на меня. Стараюсь сбросить его с себя, он тянет руки к моему горлу. Если бы не бок, мне и труда–то особого не составило его скрутить. Но сейчас там, под ребрами, моя печень наливается тяжелым свинцом боли.

Неожиданно мой противник вскакивает и кидается к двери. На мгновенье в светлом проеме я вижу его фигуру. Нет, он не просто пытается удрать, ему захотелось еще и закрыть меня здесь. Тяжелый железный лист ползет к косяку. Сейчас последний раз скрипнет эта бронированная дверь, наступит полная темнота и тишина. Вопи потом, плачь, стреляй или бейся головой. Никто не услышит. А позора–то будет, когда найдут…

Вскакиваю, не замечая боли. В последний момент успеваю просунуть в щель ногу. Он давит снаружи, я – изнутри. Кто кого? Потихоньку его сопротивление ослабевает.

Тогда он отскакивает от двери и бросается по другому коридорчику. От страха отказало чувство ориентации? Там же тупик.

Я кидаюсь за ним. Он в два прыжка, разбрызгивая грязную воду, бросается к верстаку и хватает молоток. Я, по инерции скатываюсь по ступенькам и останавливаюсь. На лице его, разбитом, в темных потеках, очень гадкая улыбка.

Я его сейчас ненавижу. Ненавижу за то, что он мразь и подонок, который может ударить ножом любого – женщину, ребенка, старика, за то, что он сейчас этим старым молотком собирается убить меня. Но я не дам ему сделать этого. Не дам уж хотя бы для того, чтобы он почувствовал себя слизняком и дрянью.

Пистолет достать я не успею. Надо защищаться так, полагаясь только на свои руки и опыт.

Он взмахивает молотком. Ныряю под его руку и резко толкаю плечом. И все же рукоять молотка задевает меня по затылку. На какое–то мгновенье все перед глазами поплыло. Мы плюхаемся в воду около стены. В нос бьет затхлый запах. Как нашатырь. В последний момент успеваю перехватить его руку с вновь занесенным молотком. Как у Лермонтова – «обнявшись крепче двух друзей», мы, тяжело дыша, вжимаясь в стену, медленно поднимаемся. Он пытается меня боднуть в переносицу, но я начеку, успеваю спрятать голову на его грязном плече.

Пора переходить к более активным действиям. Отступаю назад, немного, всего на полшага. Он пытается левой, свободной рукой, схватить меня за горло, но я уже не обращаю на это внимания. Резко поднимаю ногу и дергаю, что есть сил, за полу его куртки. Он охает и сгибается. Бью еще раз, вкладывая в удар весь вес, зная, что больше не надо, и этого хватит. Его голова откидывается, и он медленно сползает по стене вниз. Глухо плеснул упавший молоток.

Не дожидаясь, пока он придет в себя, одеваю ему «браслеты» наручников.

– Вставай. Пошли…

Он открывает мутные глаза. Едва поднимается, опираясь мокрыми руками о серую стену. Понуро тащится к выходу.

Сверху слышится шум. Зовут меня. Вовремя, очень болит бок…

Глава 19. Мать

Занято, опять занято!

Ну почему моему ненаглядному надо разговаривать по телефону именно в ту минуту, когда я должна сказать ему очень важную вещь?! А вдруг он тут ни при чем? Просто плохо соединяет? Лялька мне объясняла – сейчас устанавливают новые станции, с электроникой, а в ней – какие–то вихревые токи образуются. Вот из–за них и получается неразбериха. Надо попробовать еще раз.

Набираю номер как можно медленнее, без суеты. Все. Теперь пауза и… Все–таки занято!

Возможно, так даже лучше. Будет время подумать над тем, что собираюсь сказать. Может, короткие гудки в трубке – знак свыше – не говорить по телефону о таких делах?

Иду в комнату. Мимоходом оглядываю себя в зеркале. Странно, сколько я вытерпела с того дня, как пропала дочка, а внешне на мне это совсем не отразилось. Только глаза кажутся усталыми. Больше ничего. У других, рассказывают, волосы за одну ночь седеют. И морщины. А я все та же, словно ничего не случилось… Неужели, я просто сухарь, бездушное бревно?!

Да нет же, нет! Сколько валокордина выпила, наверное, целое ведро. И постарела сразу на много лет. Изнутри постарела, в душе. А лицо? Лицо – просто маска.

Что же со Светой? Среди пострадавших в авариях нет, среди неопознанных умерших не обнаружено. Так, по крайней мере, нас заверили в милиции. Значит, она не тонула, не попадала под машину, не падала на улице на острый камень. Но тогда что же?

Я звонила в МУР. Но сотрудника, с которым мы разговаривали в ту, первую ночь, все время нет на месте. Чем они только, там заняты? Гуляют в свое удовольствие. Позвонила Андрею Львовичу, и он (вот где человеческая чуткость) обещал нажать по своим каналам. Ну, как же это так, пропала девушка, в центре Москвы, а ее который день найти не могут. Как? А действительно – который? Неужели всего третьи сутки? Всего? Нет, уже третьи!

Не знаю ничего мучительнее неизвестности и одиночества. Игорь как специально стал приезжать с работы очень поздно. Может, без «как»? Просто специально. Словно не видит, что я устала ждать и еще больше устала разговаривать сама с собой. Хочешь или не хочешь все равно задаешь себе самый сложный вопрос: почему всё плохо? Почему я теперь, когда мне так нужна помощь, совсем одинока? Кто виноват – муж и дочь? Или я сама?

Конечно, сама. Женщина должна семью создавать. Только твое тепло спасет этот хрупкий домик. Много Игорь нежности видел от меня? В сущности, он человек хороший, мягкий. Деньги в дом несет. Ну, не люблю я его, ну и что? Сколько вместе прожили, и все теперь прахом? Зря я тогда второго ребенка решила не рожать и без его ведома пошла в больницу. Он после этого еще больше замкнулся.

И дочка стала чужой. Я–то, выяснилось, ничегошеньки о ней нынешней не знаю. Все малышкой видела, такой живой куколкой. А она, оказывается, совсем взрослый человек. Скоро сама матерью может стать. Только бы все обошлось, только бы ничего страшного не случилось! Все пойдет по–другому. Клянусь, будет так! Клянусь перед собой.

Надо обед готовить. Картошку с бараниной потушить? Что на первое? И на сколько человек готовить? На троих? А если… Ну почему мое сердце, как там пишут, молчит? Почему ничего не чувствую, что с ней? Вдруг, самое страшное уже произошло?

Я боюсь, что наступит настоящее одиночество. Игорь станет совсем далеким. Любовников заводить? Но любовник – для развлечений. Может, попробовать еще одного ребенка родить? Слава богу, не старая, сил много. Будет рядом со мной трогательный теплый комочек, топотун–говорун. Потом важный первоклашка, который старательно выводит большие неуклюжие буквы в своей тетрадке… И для Светки отдушина. Уж чего–чего, а эгоизма в ней хватает. Игорь, наверное, будет рад…

Правильно, только так и надо. Обед подождет. Необходимо сейчас же дозвониться до Игоря. Пусть приедет сегодня пораньше. Пошлет к черту все дела и приедет. Нам о многом надо поговорить. Он должен узнать, что теперь все будет по–другому. Теперь я стану ему настоящей женой…

Глава 20. Отец

От всех бед для мужика единственное лекарство – работа. Я за эти дни столько «перепахал», сколько за несколько месяцев не сделаешь. А впрочем – надо бросить лицемерить. Даже перед самим собой. Вернее, «не даже», а в первую очередь.

Все равно от своих мыслей никуда не сбежишь. Между телефонными звонками, словно дождавшись очереди, нет–нет, да накатит удушливая тоска. Та, из–за которой я боюсь спать. Боюсь, что опять начнут сниться все те же кошмары, липкие, безобразные. Да, кто–то мучается от бессонницы, я же сам стараюсь ее вызвать.

Если со Светланкой случилось непоправимое, никогда себе не прошу. Именно себе! Это здесь, на работе, я человек уважаемый.

Вон, Витька Раскин, когда–то вместе в институте учились, а все равно на «вы» называет.

Но стоит только прийти домой, как я становлюсь никем. Встань, принеси, сядь, говори, молчи, улыбнись гостям, дай понять, и прочая, прочая, прочая. И я вставал, приносил, улыбался и давал понять. С дочкой тоже занимался по команде. Чего лукавить, так и было. Видел, что «моя» делает с девчонкой, и молчал. Себя успокаивал: молчание – своеобразная форма протеста. Ерунда! Банальная покорность.

Ну почему же я все это так долго терпел? Неужто испугался своей жены? Ну, нет, оказывается, мне так было удобно. Думать не надо. Так, время от времени пожалеешь себя, и опять – в ракушку, сотворенную собственными руками.

Надо было раньше порвать и с ней, и с этим домом. Еще в то давнее время, когда первый раз почувствовал отчужденность. Так нет, все на что–то надеялся, дуралей. Образуется, дескать, само собой. Жди, образовалось! Когда Светка родилась, думал, мол, ребенок нас свяжет. Как же! Для нее дочь – ребенок, только ей принадлежащий. Во всех отношениях. А я – фактор наполовину случайный.

Зачем же я за эту семью, которая и семьей–то никогда не была, так держусь? Даже скандалы и те привычно скучны. Разве тому же Раскину плохо? Развелся несколько лет назад. Сейчас модный, ухоженный, без тени забот на узком лобике. Я, наверное, более одинок, чем он. Дома вокруг меня вертятся всякие Лялечки, Мусечки, их важные тупые мужья и ни одного приличного человека – только нужные. А у Витьки нужных нет – просто хорошая компания, приятные женщины, молоденькие девушки. Причем не он их ищет, этого я знаю, он часто от меня звонит, они сами настаивают на встрече.

Ничего удивительного. У мужчины после сорока – самый лучший возраст для личной жизни, если, конечно, на себя рукой не махнул. В себе уверен, знаешь, как с женщиной общаться и о завтрашнем дне и хлебе насущном не очень заботишься – зарплата позволяет. «Свой дом – свое гнездышко»! Тошнит меня от нашего гнездышка. И Светку тоже тошнило, уверен. В меня пошла.

Надо ставить точку. Встречу хорошего человека – женюсь. Подумаешь, дело какое. Кораблин в сорок пять лет сына родил – сейчас счастливей его человека не найдешь… Парню уже третий год пошел. А пока не встречу – буду жить в свое удовольствие. Светку к себе заберу, хватит ей в этом гадюшнике задыхаться. Квартиру сделаю – у меня тоже друзья есть. И нечего меня попрекать заботой тестя. «Заграница, заграница!» Шут с ней, с заграницей! И без нее люди живут, не тужат. А то застило все глаза тряпками, человека не видно – потерялся. Нет, пора, пора становиться человеком. Не когда–нибудь в отдаленном будущем, а сегодня, сейчас! Витька вечером предлагал в ресторан сходить, у его девицы свободная подруга появилась. Не буду отказываться. Вот так! Не буду и все.

Надо позвонить «своей» и сказать, что я приеду позже или вовсе не приеду. Просто сказать и никаких объяснений! Пусть думает, что ей захочется. Я начинаю новую жизнь…

Господи, но где же Светка–то?!

Глава 21. Начальник отдела управления уголовного розыска

– Чай будешь?

– Можно по чуть–чуть.

Вопрос излишний. Просто так – дань традиции. Сколько вместе работаем (точную цифру лучше и не называть, а то совсем грустно станет), столько пьем с Прокопычем крепкий чай.

Ослабляет узел галстука, снимает пиджак и вешает его на спинку стула. Устал наш следователь, устал. А ведь сегодня допрос мы вели вместе, вдвоем. Когда мои ребята этого Сашку вытащили из подвала, я сразу послал машину за нашим следователем. Как чувствовал, что задачка разговорить этого парня будет не такой простой.

Найти контакт с Радовым было сложно. Нет, он не молчал и не очень врал. Просто не хотел говорить основного. Только когда мои ребята принесли к нам в следственную комнату протоколы допросов его приятелей, тот понял, что дальше выкручиваться бесполезно. Однако полной уверенности в правдивости полученных показаний у меня так и не появилось.

Ставлю на поднос две пиалы – подарок из Ташкента. Густой темно–золотистый напиток ароматно дымится. Ну, как себя не похвалить? Удался сегодня чаек.

Прокопыч с наслаждением делает глоток.

– Поэзия… Ты, как на пенсию выйдешь, устраивайся в чайхану. Можешь в ту, что на Садовом. Нельзя такой талант от народа прятать.

– Ты мне в который раз уже одно и то же советуешь.

Опять о пенсии заговорил. Знает же, отчего не люблю я вспоминать о ней. Как мальчишка боюсь, что совсем скоро с утра не на работу буду торопиться, а в булочную, за хлебушком.

Сидит и блаженно прихлебывает чай из пиалы. А самому–то, кстати, тоже скоро на заслуженный…

– Ну, сыщик, о чем задумался? Полдела, считай, раскрутили, – у Прокопыча настроение благодушное. Мне бы его оптимизм.

– Лучше давай на ту, вторую, половину посмотрим. Что–то она пока яснее не становится. Смотри: кто ранил девушку, нам известно – Радов признался, и другие его вину подтверждают. Это хорошо. Взяли еще двух его сообщников – трое получается. Правильно? Плюс Слава, которого мои ребята в кафе выудили. Итого – четверо. Все, вроде, сходится? И у троллейбусов четверо было. Живи и радуйся. Мелочь только одна неизвестна, маленькая–маленькая. Если мы всю группу взяли, где девчонка? А? Где, я тебя спрашиваю?

– Ты, как бухгалтер в плохом магазине – дебет с кредитом никак не сведешь… – хрипло засмеялся Прокопыч. – Плесни–ка еще, в горле пересохло. Давление, что ли скачет, будь оно неладно. Не погода, а так, божье наказание… Я вот что думаю – не крутит ли нам мозги этот Радов?

– Есть такое впечатление. Смотри – о преступлении рассказывает подробнейшим образом, самые мелкие детали помнит: кто, где стоял и что делал. Готов выехать на место и все показать, как было. Но организатором преступления себя не признает. Утверждает, что его этакий «страшный дядя» заставил. Глупо?

Прокопыч отвечает не сразу. Помешивает чай в пиале, делает несколько глотков. Я терпеливо жду. Информация сама по себе – сырье, необработанная руда. Что она отдаст нам?

– Глупо… – соглашается он подумав. – Настолько глупо, что похоже на правду. С другой стороны – вполне объяснимо. Кому охота на себя все брать? Лучше выставить впереди себя паровозом некую мифическую фигуру – с него, с дяди этого, и весь спрос. А я так, мелкая, дескать, сошка. Тем более, Радову своих грехов вполне достаточно, чтобы получить солидный срок.

– Значит, вертит? Но если ему хочется себя максимально в этом деле выгородить, то есть все резоны сказать, где Света Горяева. А он не говорит. Почему?

– Допустим, что Радов нам «арапа заправляет», желая прикрыть более тяжкое преступление. Пока не исключена его заинтересованность в этом. Горяевой–то, действительно, нигде нет. Но, может, и игра…

Нет у меня уверенности в том, что он говорит правду. Понимаешь, нет! Вот представь: он и его дружки расправились с Горяевой, потом Радов наносит ранение Фоминой. Могло так быть?

– Не думаю. Ты же знаешь, мои ребята на месте происшествия все излазили, просчитали. Не хватило бы у него времени на все. Да и Слава утверждает, что Горяева еще и поговорить с незнакомцем успела. Крик был позднее. Значит, Светлана еще разговаривала, когда ранили ее подругу. Не сходится.

– М–да, – Прокопыч поставил пиалу на край стола. – Я и говорю – так глупо, что похоже на правду.

Он замолчал. Я тоже не спешу высказывать новые догадки. От правильности выдвинутой нами версии зависит, в каком направлении дальше пойдет поиск и преступников, и пропавшей девочки. Ошибемся, и кто знает, что случится дальше и с ней, и еще с кем–нибудь?

– Хорошо, – наконец произносит следователь. – Все равно нам проверить существование той темной личности необходимо. А Радова я еще порасспрошу, может, что новое скажет?

– Согласен. Давай тогда прикинем, как лучше действовать. Прокопыч берет бланки протокола допроса, нетерпеливо трясет очки, расправляя запавшие дужки заушников.

– Так–так–так, – приговаривает он, просматривая листы. – Попробуем внести нашу логику в росказни.

Часть листов, которые он уже просмотрел, передает мне.

– Начнем? В кафе у метро «Электрозаводская» Радов знакомится с двумя молодыми мужчинами. Обоим на вид лет тридцать, речь, с точки зрения Радова, интеллигентная, одеты без претензий, но аккуратно. Светловолосый представился Севой, второй, постарше – Николаем. Радов в тот день гулял. Начал их угощать и расплатился сам. Ты следи, следи, чтобы я чего не напутал…

– Давай дальше, – говорю я, – пока все правильно…

– Расставаясь, договорились встретиться через день. Новые знакомые обещали отдать должок. Думал, что не придут, но встреча все же состоялась. Выпили, разговор стал более откровенным. Главное, что Радов уяснил – его новые приятели терпеть не могут «слизняков с деньгами». В доказательство, Николай и Сева «поговорили» в туалете с одним из «модных» посетителей. Парень безропотно выложил деньги и никуда не заявил. При следующей встрече подобная «реквизиция» не удалась. Они едва убежали от милиции. Тогда–то Николай и предложил свой план. Создать группу подростков и, после определенной подготовки, совершить с их помощью несколько нападений на квартиры известных ему состоятельных людей. При этом, заявив, что ежели хозяева денег не захотят отдавать, их и попытать можно. Радов согласился.

– Погоди–ка, а зачем им в таком случае Радов?

– Ну, здесь остается только гадать. С первого взгляда, действительно, – мелковат он для их наполеоновских планов. Хотя, если вдуматься… Мелковат, но калач тертый. Судя по его показаниям, ни Николай, ни Сева уголовного опыта не имеют. С другой стороны, Радов не слишком умен, а Николай, очевидно, считает себя мозговым центром. Кроме всего, Радова можно было и обмануть. А для того, чтобы сколотить свою группу, нужны были средства. Исходя из нашего допущения, идея ограбления хорошо одетых девушек принадлежит Николаю. Но кому–то ее надо выполнять? Вот Радов и пригодился.

– И все–таки, слишком нереально.

– Ну, вот ты, наконец, и произнес это слово. Но если ставка именно на это? Попадется Радов, расколется, а ему не поверят? Слишком неправдоподобно. А, не поверив, не будут их искать. Тем более, никаких данных, кроме описания внешности и имен Радов сообщить не может. Исполнитель «втемную»? Что? В этом есть своя логика! К тому же, Николай со своей малолетней компанией собирается, со слов Радова, за три–четыре дня взять максимально возможное количество квартир в разных концах города. А если с ним действительно будут подростки? Первое ощущение обманчивой силы безнаказанности! Сам знаешь эти вещи. Но зачем им девушка нужна? Не проверял, у родителей выкуп не требовали?

– Нет, никто и ничего. Скрывать, думаю, не станут. Какой резон? Да, здесь Света ломает все наши логические построения.

– Ломает, не ломает, а третьего пока не дано. Единственная зацепка – завтрашняя встреча на футбольном матче! Если Радов не врет, то Николай или Сева туда придут. Хотя бы для того, чтобы со стороны посмотреть, как и что: все ли чисто. Согласен?

– Что же, наши выводы совпали. Я уже дал задание. Ребята сейчас подойдут, останься, обсудим вместе кое–какие детали этой операции. Черт, стадион какой–то. Очень мне эти игры не нравятся. Слушай, а тебе не кажется, что нам давно пора не девушку, а тело искать?

Прокопыч встал, надел пиджак. Это со мной, по старинной дружбе, он позволяет себе немного расслабиться. Но через несколько минут войдут оперативники. И он не может позволить себе появиться перед ними в одной рубашке. Старые служебные привычки.

– Скорее всего, ты прав…

Глава 22. Сотрудник уголовного розыска

Билетерша с шумом втянула в себя воздух, принюхиваясь, и задумалась – пускать или не стоит? Но толпа напирала, и я с независимым видом зашагал к трибунам, оставив бдительную женщину с ее сомнениями. Порадовала она меня. Раз засомневалась, значит, тянется за мной хороший «факел» спиртных паров.

Я вообще; не пью. Но сегодня мне надо быть для всех очень «тепленьким». Вот ребята и постарались, сделали замечательное полоскание.

Перед входом на трибуну тяжело и гулко хлопают на ветру спортивные флаги. Дождя нет, но в воздухе сыро. И все же есть ощущение какого–то праздника. Гремит музыка из репродукторов. Много народу. Последнее меня совсем не радует. Толпа в сегодняшнем деле не помощница. Странно, судя по газетным отчетам, посещаемость матчей резко упала. Но, может быть, дело в том, что красно–белые сегодня обязательно должны выиграть у бело–синих, для выхода в призеры? А бело–синие из–за своего расчета не могут позволить такого исхода встречи. Им самим необходима победа. Иначе они уйдут во вторую лигу. Это я твердо уяснил из объяснений коллег. Я холоден к футболу. Ну, международные встречи, еще куда ни шло, остальные – совершенно не волнуют. Лучше самому погонять – «пузырь» – больше удовольствия. Замедляю шаг, незаметно осматриваюсь. Кругом оживленные лица, веселая толчея. Мне привычней другой стадион – спокойный, деловой, с запахом пота, квасцов, кожи и вазелина в плохо проветриваемой раздевалке боксерского зала моего родного общества…

Но это все теперь не мои воспоминания. Сейчас я – бывший футболист, который остается верным любимой игре, когда–то отвергнувшей его. Надо искать своего «подопечного». Появиться он должен вот у этой мачты с минуты на минуту.

Иду неторопливо, чуть сутулясь и покачиваясь, засунув руки в карманы старой спортивной куртки. Вид у меня некогда преуспевавшего, а сейчас опустившегося и особо не задумывающегося о будущем человека.

На трибуну не тороплюсь – сначала надо убедиться, что мой «подопечный» приехал.

У фундамента осветительной мачты стоит светловолосый мужчина лет двадцати семи. Сева? Вокруг него кучка молодых ребят в красно–белых шапочках и таких же шарфах. Мужчина неторопливо оглядывается по сторонам. Что, время начала матча приближается, а приятеля не видно? Пусть поволнуется. Иногда полезно.

Я покупаю мороженое, ем, выжидая, пока терпение светловолосого иссякнет, и вся его стайка перетечет на свои места.

…Сверху трава на футбольном поле кажется полосатой, как шкура тигра. Все время хочу узнать, стригут ее, что ли особенным образом в разные стороны? Или специальные сорта трав сажают? Да все недосуг поинтересоваться.

Стадион гудит. Трибуны заполнены примерно наполовину. По нынешним временам зрителей много. Но не столько, чтобы не сесть на нужное место. Спотыкаясь о вытянутые ноги и несвязно извиняясь, как и полагается человеку моего вида, пролезаю на свободные места рядом с веселой компанией молодых болельщиков в красно–белых шапочках, среди которых сидит светловолосый. Мельком смотрю на него. Ничего особенного, только он внутренне напряжен, я–то это хорошо вижу. Волнуется, что не пришел на условленное место дружок?

Компания же его чувствует себя вполне раскованно. Мальчишки отпускают плоские шутки, пересмеиваются, время от времени громко орут футбольные лозунги. У одного в ногах стоит несколько бутылок. Присмотрелся – обыкновенное пиво. Видно, не позволяют им особенно распускаться.

Бравурная музыка, гремевшая из репродукторов, оборвалась на полутакте и судья–информатор начал объявлять состав команд. Заиграли футбольный марш и на поле выбежали игроки. Стадион загудел. «Мои» ребята снова стали скандировать приветственные четверостишья и размахивать флажками. Ну, совсем, как на празднике в детском саду. Только у этих детишек глотки луженые.

…Игра шла вяло. Комментаторы в таких случаях говорят об упорной борьбе в центре поля. Если кто–то и бил по воротам, то либо слишком далеко, либо слишком высоко. Соседи кричать стали меньше, начали доставать сигареты, откупоривать бутылки.

Исподтишка разглядываю их. Рядом со мной конопатый парнишка со светлым пухом над верхней губой, который он, очевидно, считает усами. Острые колени обтянуты дешевыми джинсами, на которых шариковой ручкой на английском старательно написаны названия популярных рок–групп. Нейлоновая курточка, затертая на швах до сального блеска, нитяная красно–белая шапочка. Руки обветренные, в цыпках. Рот по–детски полуоткрыт, взгляд устремлен на поле. Глаза пустые, оловянные какие–то. Или мне просто так, кажется? Рядом с ним еще один. Без усиков, волосы потемнее и куртка другая, а все остальное такое же. Они все – как братья–близнецы в своих красно–белых шапочках, с провинциальным жаргоном и пустыми глазами. Стадный инстинкт, что ли срабатывает? Даже мне трудно выделить в каждом что–то характерное, индивидуальное. Интересно, а если с ними надо будет вступить в контакт? Не говорить же этому, с пушком: «Мальчик, давай дружить!» Я для них уже глубокий старик, случайно уцелевший свидетель давно минувших дней.

Пока я размышляю, ситуация на поле меняется. Красно–белые, словно вспомнив, зачем они вышли на поле, рванули к воротам бело–синих. В штрафной площадке началась свалка. Судья свистит, трибуны в истерике. В руках соседа появляется большая дудка, которую он подносит к губам.

И тут, не раздумывая, что будет дальше, я тоже вскакиваю и выдергиваю ее у опешившего мальчишки. Дую, что есть силы. Дудка хрипло визжит. Рядом вопят и машут флагами. Чувствую, что еще мгновенье и мне скажут по поводу дудки что–то неприятное. Тогда я снова сую ее в руки соседа и кричу так, что рискую навек остаться глухонемым. Кричу дольше всех. Наконец, сзади меня дергают, требуя, чтобы я, в конце концов уселся. Шлепаюсь на скамейку, продолжая возмущаться. Наконец, немного «успокоившись», поворачиваюсь к соседу.

– Извини, приятель, не могу, когда свои играют…

– Кто это «свои»? – «конопатый» косится на меня не слишком доверчиво. И тут меня понесло.

– А я с ребятами, – небрежно киваю на поле красно–белых, – знаешь, сколько «пузырь» в Тарасовке погонял? Да… И в основном составе несколько раз выходил. А потом «подковали». Сволочь одна. На выезде… Теперь вот только смотреть и осталось.

Остановиться уже не могу. Волна несет меня все дальше от того берега, где я был спокойным наблюдателем. Но останавливаться уже поздно. Лью воду, как могу, сыплю едва знакомыми терминами и жаргоном, который, слава богу, знаю неплохо. Осторожно называю прозвища некоторых игроков, которые когда–то слышал от своих друзей. Все проходит на «ура». Начинаю даже авторитетно комментировать происходящее на поле. Слушают, раскрыв рты. Все отлично, одно плохо – моих скудных знаний футбола надолго не хватит.

К концу первого тайма я сижу уже среди этих пацанов, безоговорочно поверивших в мое славное футбольное прошлое. Светловолосый совсем близко. Моего появления он не ожидал и пока явно в растерянности, что же ему делать? Хорошо, пусть поразмышляет. Чем дольше я общаюсь с мальчишками, тем трудней ему будет послать меня куда подальше. Закон стаи надо знать хорошо, как говаривал Киплинг.

В перерыве меня зовут в буфет, куда заранее выслана группа – занять очередь. Идти с ними – нет резона. Опять придется рассказывать байки, а их уже почти не осталось.

– Не–е, – небрежно тяну я и называю первую пришедшую на ум причину. – Хочу к ребятам зайти, в раздевалку…

Мгновенно понимаю, что сморозил. В моих руках, не успел я договорить, целый ворох программок. Мне нужно взять автографы у игроков. Кто–то даже попытался ко мне примазаться, чтобы пройти в раздевалку. Но эти поползновения я мигом пресекаю. Но как взять подписи – ума не приложу. Хотя, отступать некуда.

– Ладно, мужики, – добродушно улыбаюсь я, – бутылку ставите – все сделаю. Можно две…

Под их нестройный хор, обещающий «ящик и красивую жизнь» в придачу, иду вниз.

Недалеко от раздевалки, уже под трибуной, наконец, отыскиваю своих. Быстро рассказываю о знакомстве и прошу помочь, прямо–таки засовываю в их руки пачку программок. В ответ слышу массу нелестных слов о моей дурной манере работать. Стоически выношу все тяжкие обвинения, и за это через пятнадцать минут получаю программки. На каждой – по два–три автографа. Тут же мне коротко передают установки тренера на вторую половину игры и несколько свежих сплетен из жизни команды. Возвращаясь, еще раз быстренько пробегаю глазами состав команды и статью из истории клуба.

На свое место возвращаюсь уже «на коне».

Под восторженный гул небрежно раздаю программки, объясняя, что ребята отдыхают, заняты с массажистом, и поэтому на каждой программке все не успели подписаться. И, кроме того, надо было обсудить тактический рисунок в оставшееся время. Здесь, пока не начался второй тайм, излагаю, как красно–белые собираются играть дальше.

Когда через несколько минут все случается именно так, как я рассказал, мой авторитет вне всяких подозрений. Даже светловолосый, кажется, смирился с моим присутствием и перестал на меня обращать внимание, очевидно, уверовав, что перед ним обычный спившийся футболист, который ищет, кто его сегодня будет угощать.

Свежих баек мне хватает до конца встречи. Благо, как я убедился, мальчишки футбол знают не намного лучше меня.

После окончания матча, когда все встали и направились было к выходу, я обиженно и бесцеремонно напоминаю о нашем договоре отметить получение бесценных автографов футбольных звезд.

Ребята растерялись. Первым нашелся конопатый.

– Слушай, у тебя время есть? Поехали с нами!

– Правильно, – поддерживают остальные, – свой мужик.

– В магазин и поехали…

– …К Николаю…

Николай? Это интересно! Светловолосый пытается возражать, но не слишком твердо, понимая, что мальчишек не переспоришь.

Неужели удастся? Только бы не потеряли нас из виду мои ребята.

В электричке занимаем шумной компанией несколько скамеек. С футбольных баек перехожу на анекдоты. Здесь я чувствую более твердую почву под ногами. Однажды на спор три часа рассказывал и не повторился ни разу.

Над моей головой покачивается на крючке сумка с дешевым портвейном. Светловолосый сидит у окна, в углу. Вроде, ко всему безучастный, но время от времени ловлю на себе его испытующий взгляд. Что–то в его взгляде недоброе ко мне. Или это только кажется.

За окнами темнеет. Вижу, как по проходу вагона, неспешно разминая сигарету, проходит Шура Бойцов.

Чуть выждав, тоже выхожу покурить. В тамбуре кроме нас никого нет. Беря спички, тихо говорю:

– Кажется, ведут к Николаю. Где – не знаю. Светловолосый – возможно, Сева. Возьмите еще людей на месте. Не тяните. Чем скорее придете, тем лучше.

Шура кивает.

Я отхожу. И тут же в тамбур выходит Сева. Мы с Бойцовым стоим в разных углах…

…Со станции идем пешком. Не останавливаясь, проходим остановку автобуса. Значит, где–то рядом?

Дом, в который меня ведут – на второй улице от станции. Старенький, небольшой, с пристройками и подобием самодельного мезонина. Сквозь еще полуголые ветви сада светится лампочка на веранде.

И тут вся толпа, словно наткнувшись на что–то, останавливается. Перед калиткой стоят двое. Один пожилой, в старомодном костюме, другой – в милицейской форме…

Глава 23. Представитель общественности

…И надо было шум поднимать? Сколько знаю Петровича, все не могу понять – с чего он такой недоверчивый? Нет, справедливости ради, замечу, порядочек у нашего участкового хороший. Если хулиганят, то не свои, а дачники разные. Авторитет у него тоже на уровне.

Но раз порядок везде, зачем суетиться понапрасну?

Вот с этими ребятами, возьмем, – не нравятся, говорит, мне они, болельщики эти. Не понимает он, видишь ли, почему тридцатилетний мужик с пацанами занимается. А что здесь плохого? Может, у человека педагогические наклонности проявились? В газетах вон, сколько пишут об энтузиастах, которые ребяческие клубы сами организовывают, мероприятия всякие полезные проводят. Я Петровичу излагаю все это, статьи даже показываю – у нас в красном уголке подшивки аккуратно ведутся, Марфа Ивановна внимательно следит. Очень исполнительная и хозяйственная женщина… Ну да, я не о том. Так, значит, знакомлю с передовым опытом. Петрович не спорит, соглашается даже. Только замечает, что, как ему кажется, мальчишки от тех собраний просто скрытней стали. И еще на внутреннее свое ощущение кивает, на интуицию, как в книгах пишут. Двадцатый год нашего участкового знаю, уж и возраст у него солидный, а все как мальчишка, который фильмов про шпионов насмотрелся или детективов начитался. Чувства, видишь ли, у него… Уж у нас–то, все как на ладони! Какие тайны, когда в поселке каждый человек на виду?!

И жилец этот новый тоже… Я про него все знаю. Дом–то не его. Нефедов, как жену похоронил, к детям в город перебрался, чтоб успокоиться там, от беды отойти, ну, известное дело, что с человеком бывает, когда жену, с которой считай всю сознательную жизнь прожил, сам на кладбище проводишь. А пока, чтоб за домом глаз был, сдал он его жильцу. Молодой такой, симпатичный мужчина. Вежливый, тихий. Ну и хозяйственный – двор–то всегда в чистоте содержит. Компаний шумных не собирает. Нет, бывает, конечно, приезжают к нему друзья–приятели всякие, но ведут себя без шума, порядочно. Пьяных песен не орут, по поселку не шатаются, мордобоя на танцах не устраивают. Вот, а с месяца полтора стали у него собираться пацаны наши, те, что на футболе помешались. Так после этого даже надписи всякие на заборах и стенах домов перестали появляться.

А у Петровича подозрения… Ну ладно, он все–таки за порядок отвечает. Настоял–таки на своем. Навели мы справки. Зовут молодого человека Николай, отчество – Петрович, фамилия тоже простая – Белкин. Работает в конторе, которая эксплуатацией и состоянием водопровода в жилых помещениях занимается – точно название сейчас не помню. Нормально работает – помощник бригадира. Сутки дежурит, двое отдыхает. Понятно – в Москве хозяйство, в смысле водопровода, сложное. За дежурство намотается, надо человеку отдохнуть. Что еще? Устроился он туда с полгода назад, а до этого на какой–то далекой сибирской стройке трудился, кажется, в ударном молодежном отряде. Это уж не в письме, а по телефону мне лично сообщили, правда, предположительно. Но, думаю, вполне может быть. Хороший такой парень, я людей умею видеть. После войны, когда к себе на участок людей набирал, я очень своему ощущению доверял. Вот посмотрю – достойный человек, надо брать – и брал. Да–да, брал! Поверите, ни в ком не ошибся. Есть это во мне.

Ну, я не о том… Петрович–то не успокоился. Потащил меня сегодня к Белкину. Самим, дескать, посмотреть, что да как.

Взяли и пошли. Для хозяина неожиданно появились. Но принял нас хорошо. Правда, в комнату пустил не сразу. Извинился, мол, там небольшой беспорядок и надо маленько подождать, пока приберется. Понятно, когда никого не ждешь, мало ли чем можно заниматься. Я и сам, бывает… Ну да ладно.

Потом прошли. Аккуратненько так, чистенько. На стенах фотографии футболистов, журналы спортивные. Чувствуется, что человек интересуется футболом.

У хозяина чай был как раз горячий. За чашечкой и поговорили. Так я и ожидал: жалко стало серьезному человеку, что мальчишки без дела по улицам слоняются, ищут сомнительных приключений. Пригласил их к себе. Клуб футбольных болельщиков организовал. Теперь на матчи пацаны ездят либо с ним, либо с кем–нибудь из его друзей. А дома спортивные новости обсуждают. А Петрович не унимается: спрашивает, почему за помощью ни к каким организациям не обращался? К комсомолу, например, в поселковый совет, в спортивные организации? Молодой человек объяснил, что не знал, к кому конкретно подойти, но теперь обязательно воспользуется представившейся возможностью.

Ну к чему придираться? Ясно как день – хороший человек! Нет, только спустились с крыльца, как Петрович наклоняется ко мне и тихо шепчет: «Ты заметил, как долго он нас не впускал, когда мы пришли?» Я тут чуть не рассмеялся. Совсем наш участковый на старости лет на шпионах помешался.

Вон наши ребята возвращаются. Двое взрослых с ними. Радоваться надо, что мальчишки в хорошие руки попали!..

Глава 24. Сотрудник уголовного розыска

…Милиционер направился было к нам, но человек в гражданском его остановил, и они пошли к старому автомобильчику. Темновато стало, но мне показалось, что у того, который в форме, недовольное лицо. Не хочет уезжать, не подойдя к нам?

Откуда они здесь? Зачем? А Сева испугался. Напрягся, несколько раз оглянулся. Привычка опасаться людей в милицейской форме? Или что–то более серьезное? Любопытно…

У мальчишек реакция нормальная. На секунду притихли, потом стали громко хихикать и шутить.

Делаю ничего не понимающий вид. Как рассказывал длинный анекдот, так и продолжаю его тянуть, хотя концовку никто не слушал.

Атмосфера в компании, достаточно нервная и без того, после появления этих двух людей еще больше накалилась. Причина одна – Сева. От него нервное раздражение передается мальчишкам. Но чего же, чего он так ждет?!

Гурьбой проходим по узкой дорожке в саду, и мальчишки стучат в дверь. Открывают быстро. На пороге – симпатичный улыбающийся мужчина лет тридцати. Лицо открытое, мужественное, как у положительных шерифов в вестернах. Видя меня, он продолжает добродушно улыбаться. Только улыбка стала словно деревянной. Машинально похлопывает ребят по плечам, называя каждого по имени. Наконец, я подхожу к нему.

Он ни о чем не спрашивает. Просто протягивает руку.

– Николай… Будем знакомы. Проходите… Очень рад…

С секундным замешательством он уже справился, и я, действительно, готов поверить, что он рад появлению нового человека, если бы, пожимая мне руку своей твердой широкой ладонью, он не бросил мимолетный злой взгляд в сторону Севы.

Я им мешаю? Вообще, как посторонний человек, от которого неизвестно чего можно ждать, или конкретно сегодня?

Попытаются меня выпроводить? Но я им должен помешать. Спасение у меня одно – мальчишки.

С веранды проходим в комнату, оклеенную дешевыми обоями в желтый цветочек. Посредине – широкий стол, вокруг стулья. Из комнаты дверь на кухню. Рядом еще одна, с облупившейся белой краской.

А ребята в этом доме чувствуют себя привольно, как хозяева. Николай хорошо их приручил. Только в белую дверь никто не входит. Почему? Сунуться туда самому? Нет, рано, пока подожду.

Я хожу с Мишкой, парнем с пушком под носом. Он уже успел поведать Николаю мою легенду, и у него это получилось намного красивее, чем у меня.

Он и еще несколько ребят так от меня и не отходят. Поэтому хозяину достаточно сложно сказать прямо в лоб, что я лишний в их компании. Остальные мальчишки суетятся, накрывая на стол. Закуски, надо сказать, подобраны со знанием дела: хорошая рыба, дорогой карбонат, зелень, даже красная икра. Это удивляет не только меня, но и всю малолетнюю гвардию. Вопли восторга слышны непрерывно. На вопросы ребят Николай только улыбается и подмигивает, не отвечая.

Да, вечер сюрпризов. Что–то будет дальше?

Севы не видно. Николай тоже исчезает, когда стол уже накрыт. Из окон комнаты не видно, где они. Под предлогом покурить, выхожу на веранду. Отсюда можно разглядеть две фигуры под деревьями в стороне от дорожки.

Обсуждают, как меня выставить? Посмотрим, что придумают.

Николай вошел первым. За ним Сева. Сейчас подойдут и… Как же они все преподнесут? Ну же, я готов к обороне. Не так–то просто меня выставить за дверь, когда я еще не хочу прощаться.

Чуть помедлив, Николай направился ко мне.

– Разреши…

Я понял, что ему нужно, только секунду спустя, когда он, отодвинув меня в сторону, полез в старый комод за вилками.

Сева вообще не удостоил меня вниманием.

А вдруг мы просто–напросто ошиблись? Ну не тот это Сева. И мальчишки другие. Николай тоже другой. Произошло самое невероятное?!

– Ребята, пора за стол, – донесся голос Николая. Комнату освещали четыре свечи, стоявшие на большом столе.

Кто–то из парней достал было бутылки дешевого портвейна, закупленного после стадиона. Но Николай жестом остановил его.

– Оставим это для сотворения божественного напитка под романтическим названием «глинтвейн». Паша, отнеси на веранду. Сегодня, в наш необычный вечера мы будем пить то, что достойно настоящих мужчин… Сева!

Сева появился из–за той двери, в которую никто не входил, держа в руках несколько бутылок коньяка. Мальчишки снова восторженно загудели. Очевидно, каждый из них ранее с коньяком был знаком лишь визуально. Все–таки, кажется, мы вышли в цвет. Не то что–то тут, не то! Но почему они меня оставили в покое?..

Где же наши?

– Кто сегодня будет главными виночерпиями? – спросил Николай.

И тотчас вскочили трое ребят, суетливо откупорили бутылки и начали разливать коньяк по граненым стаканам. Наливали не скупясь. Но Николай их не останавливал.

Когда стаканы были наполнены, Николай встал.

– Друзья мои! Так уж сложилось, что внутри нашей компании все равны, независимо от мелочей, которые им, – он неопределенно кивнул в сторону далеких домиков за окном, – не дают спокойно спать и заставляют ворочаться в засаленных постелях. Пришло время доказать наше право на полную самостоятельность. Но право – это сила! А у нас сильны и каждый, и все вместе… Пьем за наш союз, за его нерушимость!..

Сева включил магнитофон. Ребята зашумели. Коньяк они пьют неумело, но старательно.

Сева внимательно наблюдает за мной. Ладно, деваться некуда. Глотаю свою порцию залпом, словно хлещу самогон. Теперь надо собраться и не дать себе опьянеть. Правда, потом чувствуешь себя ужасно, но сейчас это необходимо.

Почему Николай говорит с мальчишками, словно меня, постороннего, здесь нет? В таких случаях свидетели не нужны. А тому, что они мне доверяют, я не поверю.

«Виночерпии» вновь принялись за работу. Наливают просто лошадиные дозы. Все правильно – в их возрасте выпить меньше других – показать свою слабость. Кто же на это согласится? Быстро Николай накачает свою команду. Но почему именно коньяк? Для них и «Столичная» – напиток богов. Поразить воображение? Не похоже – слишком мелко.

Сева все так же исподтишка приглядывает за мной. А я – ничего, весел, разговорчив и всем доволен. Обычный алкаш, случаем попавший на шикарную выпивку, за которую не придется платить ни копейки.

Дорогое вино, изысканная закуска, мерцающий тусклый свет, возбуждающе красивая музыка и обаяние их старшего «друга» кружат ребятам голову и пьянят сильней любого крепкого напитка. Хозяин дома – не дурак и у него определенно еще что–то припасено.

Все тосты сегодня буду говорить я! – громко и безапелляционно говорит Николай. «Команда» резво поднимает бокалы.

Мы дружны и сильны, – продолжает он. – Мы можем все! Нам хочется жить сейчас, а не через двадцать лет, когда волосы выпадут, и мы разучимся радоваться жизни. Мир должен принадлежать молодым. И не потом, а сразу, с завтрашнего дня. И так будет! У нас для этого есть головы на плечах, сильные руки, уверенность в себе и надежные друзья. А еще у нас будет свой ангел хранитель… Сева!

Когда вышел подручный Николая, я не заметил. Теперь он появился из–за той таинственной белой двери, держа за руку… девушку.

Черт побери! Это же Светлана Игоревна Горяева! Рост примерно сто шестьдесят три – сто шестьдесят пять, волосы светлые, платье в горошек. Жива и невредима. Ждали сюрприза – заполучите!..

– Пьем за нашего ангела. До дна!

Когда же появится Бойцов с ребятами? Ему надо добраться до местного отдела, взять там еще людей и сюда. Где тут милиция? Хорошо, если не очень далеко от станции. Кто–то наверняка остался страховать меня около дома. Но что мы сделаем вдвоем или втроем?

Я здесь уже довольно долго. Предположим, что мои ребята появятся не раньше, чем минут через двадцать пять. Ну, двадцать от силы. С таким темпом, что взял этот «капитан» малолетних суперменов – слишком долго! Самое плохое – я никак не могу предугадать его последующего шага. Что–то будет? Слишком мальчики возбуждены. И Николай это наверняка использует. Но как?!

Внимательно смотрю на Горяеву, не таясь – все мои соседи буквально пожирают ее глазами. Кажется, мальчики таких красивых интеллигентных девушек видели только в кино и на обложках зарубежных журналов. А она сидит, опустив глаза. И все. Новая задача. Особого испуга я не замечаю. Отчаяния тоже. Может, она за эти дни стала «подружкой» Николая? А если и раньше была связана с ним? Чем черт не шутит…

Бог, как известно, любит троицу, – красивый баритон Николая словно завораживает мальчишек. Они почти одновременно повернулись к своему кумиру. Стаканы уже наполнены. Сева только успевает ставить новые бутылки.

Мы друзья. Каждый с каждым. И мы равны. Каждый перед каждым… – чего у Николая в избытке, так это дешевой демагогии… – И каждый перед каждым не должен выделяться. Ни вещами, ни храбростью, ни успехом. Все равны…

К чему он ведет? Понять, надо обязательно понять!

– …Наш добрый ангел должен стать нашим не на словах. Она должна принадлежать всем нам. И каждому!

Николай залпом опрокинул в себя стакан коньяка, подошел к Светлане, медленно опустил руку на ее плечо и вдруг резко рванул ворот платья. Она вскрикнула и попыталась закрыться, но сзади ее руки перехватил Сева.

Мальчишки заворожено смотрят на белеющее в полумраке тело Светланы, ее хрупкие плечи, небольшую красивую грудь… Постепенно до «команды» доходит смысл того, что сказал их «капитан»…

Девушка уже не пытается сопротивляться, она вся напряглась и опустила голову.

Идиот! Как я сразу не понял, для чего это дешевое представление.

Николаю нужно быть уверенным, что ни один из этих сопляков не захочет уйти в сторону. Ему надо повязать их на общем преступлении! На таком, которое бы они совершили вроде как сами, по своей охоте. Вот зачем ему нужна Горяева.

Кровь тоже, наверное, будет. Без нее он не обойдется. Такие «милые хозяева» в живых не оставляют ни жертвы, ни свидетелей… Свидетелей… А я для них кто? Вот почему посадили меня за стол и не обращали внимания до поры до времени. Телок, которого чуть позже заколют?

Ну, нет, ребята, не для того я сюда пришел. И потом очень мне это не нравится – когда меня убивают.

Надо звать своих. Втроем мы запросто справимся. Именно сейчас, пока новоявленный «крестный отец» не втянул мальчишек в преступление. И Горяеву надо защитить.

Но как? Стоящие на улице уже привыкли к мельканию теней за слабоосвещенными окнами. А если свет зажечь? Нет, не поймут. Тем более, до выключателя далеко.

Время, время! Быстрее думать! Каждая секунда – в их пользу.

Попробовать выскочить на веранду и оттуда во двор? Нет, уходить нельзя. Оставишь ситуацию без контроля.

Вон как девчонка побледнела, видно даже при свечах.

Быстрей соображай! Чертов коньяк, как же мешает.

Коньяк… Господи, самый простой способ! Вон и бутылка, как по заказу, почти под рукой. Потихоньку примериваюсь, чтобы, не привлекая внимания, дотянуться до нее и, как это описано в добром десятке книг, запустить снарядом в окно. Уж на это мои ребята обратят внимание.

– Но мы не станем набрасываться на нашего доброго ангела толпой, – вкрадчивый голос Николая отвлекает меня от рассуждений. – Пусть первым будет самый достойный…

Поздно! Любой мой жест насторожит их. Мне не дадут бросить. Черт возьми, что делать?

…Кто у нас самый достойный? – шепотом закончил Николай.

Я!

Мой возглас, как удар хлыста! Так и надо. Отвлекать внимание на себя. А пока суть да дело, можно будет еще что–нибудь придумать.

– В приличных домах, – говорю я с пьяной уверенностью, – принято уважать гостя…

Сева отпускает руки девушку и она тут же закрывается руками, сжавшись в комочек. Он медленно направляется ко мне. Остановившись, презрительно смотрит сверху вниз, лениво покачиваясь на носках.

– Ты что же, фофан тряпочный, со своим уставом в чужой монастырь? Тут другие законы…

Руки у пояса – сейчас должен бить. Но сначала ему придется встать поустойчивей.

– Да? – удивляюсь я. – А не пойти ли тебе, со своим законом… Дослушать куда, Сева не захотел.

Я оказываюсь быстрее. Сильно оттолкнув его, вскакиваю. Стул с грохотом отлетает назад. Кто–то справа кидается на меня. Не глядя, бью наотмашь ребром ладони и отпрыгиваю к стене.

Все, со спины не нападут. Хорошо, если бросятся все вместе. В толпе будут только мешать друг другу…

– Тихо! – властно прикрикивает Николай. – Всем еще хватит… Как говорит наш новый друг, гостю в приличных домах почет и уважение. Пусть начнет Сева…

Понял, что к чему… А Сева уже на ногах и трет тыльной стороной ладони губы. Недобро рассматривая меня исподлобья. Ударился? Или отвлекает? Драться будем один на один? Или это очередная уловка? Нет, видно, вправду хотят показательно уложить чужака. Вот и ладно. Будем прорываться на веранду. Здесь сигнала ребятам не подашь.

Пытаюсь скользнуть вдоль стенки в сторону двери. Но там толпа мальчишек. Раскидать их недолго. Но за спиной – Сева!

…Жаль, ногами работать нельзя – тесно…

Ну же, что он медлит? Прикидывает, будет ли это бой гладиаторов или резня младенцев? Вот и начали. Решился–таки…

Прямой Севы блокирую левой. Отвечать не спешу, мне тоже надо понять, с кем имею дело… Еще раз уйдем от удара. Не грубо так, ненавязчиво, чуть неуклюже. Вроде, он сам не попал. И еще… Какие злые у него глаза. Все–таки здорово я смешал планы этим ублюдкам…

…Бьет грамотно. Совсем не просто играть с ним в поддавки. Но торопится, торопится. Что, надо скорее уложить меня на пол и начать топтать ногами? Нашли потеху. Не спеши, голубчик, еще не вечер! А дышит этот бугай ровно, двигается уверенно. Стоит поубавить ему спеси.

До чего же стали тяжелыми ноги. Где та легкость, что была лет десять назад. Класс боксера определяется работой ног…

…Скот этот Сева! Так и норовит попасть по затылку, ударить по почкам, боднуть головой. А мне приходится все время обтирать спиной стену. Но пусть уж лучше сзади стена, чем разгоряченная дракой орава.

Пьяные мальчишки что–то выкрикивают. Подбадривают Севу?

Хватит! Пора брать инициативу… Не ожидал? Едва увернулся, но мой кулак все же скользнул ему по уху. Оно тут же краснеет и вспухает… Добавим по корпусу – хватит тебе легко дышать! И еще…

Ага! Теперь ты стал осторожней? Закрылся плечом, опустил подбородок. Боксу он учился, это несомненно. И приемчики подленькие – с тех времен. За них–то его, наверное, и выставили из секции.

Надо пробиваться к двери на веранду. По времени раунд уже должен был бы кончиться. Но здесь перерыв не объявят. Если гонг прозвучит, то похоронным звоном. Проклятый коньяк! Комом стоит в горле, дышать трудно.

Как много их столпилось у двери…

…Все вспыхивает ярким светом и тут же темнеет. Заметил, собака, как я на секунду открылся. Тут же сбоку ударил. И локтем по скуле. Хорошо, что не в висок. Здоров, бык… Тяжелей меня на добрый пуд и моложе. Ему нужно меня голыми руками уложить, на радость мальчишкам. Вон как визжат.

Еще один сильный удар. Ниже пояса. Сгибаюсь и хриплю.

Толпа воет. Сопляки! Поставили на мне крест? Жалок, смешон, коряв. Они не поняли, что удар до цели не дошел.

…Пячусь к входу на веранду…

Пора! Дверь – вот она. Резко распрямляюсь и, толкнув Севу в плечо, разворачиваю его. Он не сразу понимает, что случилось. Почему я очнулся? Потом поймешь. Короткий шаг вперед, сильно бью по корпусу и он вылетает на веранду.

Оглядываюсь назад. Вовремя. Встречаю прямым в голову не в меру резвого мальчишку, решившего помочь приятелю. И тут же получаю удар сзади. В голове застучали молоточки. Нельзя отвлекаться! Не так уж много сил осталось.

Надо заканчивать бой. Я на пределе.

В глазах Севы слепая ярость. Отскакиваю в сторону, пропуская еще один удар мимо себя, и, схватив его сбоку за волосы, сильно бью в подбородок. Нам тоже кое–что известно за пределами правил…

Зубы его лязгают, я слышу этот звук, голова дергается под моей рукой. Отпускаю и бью еще раз, собрав все оставшиеся силы. Он отлетает назад и падает на застекленную стену веранды. Кто–то тонко кричит, сыплются разбитые стекла…

– Хватит!.. – между мной и входной дверью стоит Николай, держа в руках вилы с короткой рукояткой. Рядом еще двое.

Точно рассчитали. Силы мои уже кончились. А ребята уже не успеют…

Николай делает шаг ко мне. Его телохранители за ним.

Эх, и под рукой ничего тяжелого нет. Ну, давайте, давайте! Чего тянете?

И тут входная дверь распахивается, словно и не была заперта на замок. В проеме – могучая фигура Шуры Бойцова.

– Всем оставаться на местах! Брось вилы! Ну!..

Вместе с ним врываются на веранду наши ребята, участковый в форме…

Эпилог

– Чаю хочешь?

Светлана пожимает плечами. Интересно, это «да» или «нет»?

Я, на всякий случай наливаю.

Она сидит, закутавшись в мой пиджак. Надо же было девчонке что–то накинуть на себя?

Твоих родителей мы вызвали. Скоро подъедут. Почему–то не слишком радуется.

Они очень беспокоились о тебе.

Да–да, – безразлично отвечает она.

Ну, это мне совсем не понятно. Вообще–то с человеком, который рисковал собой ради того, чтобы ты осталась живой и невредимой, можно бы быть и любезней. А она сидит здесь добрых четверть часа и ни звука. Только междометия.

– Вы простите меня, – неужели поняла, что я думаю? – Но… как вам объяснить… Я не хочу домой.

Вот это номер? Сегодня точно – вечер сюрпризов! Думал, все кончилось там, в доме. Ан, нет!..

– За эти дни я много передумала. Ну, как вам это объяснить? В тот вечер я очень сильно испугалась. Когда услышала крик, подумала, что и со мной так… А этот, Николай, он говорит: «Хочешь в живых остаться, тогда поехали с нами…» Я бы попыталась убежать, вырваться. Но…

Она потянулась к стакану и сделала несколько больших глотков.

– …Я еще раньше решила не возвращаться домой. Не могу там больше. Нет, родители, они хорошие, да, интеллигентные, отца на работе уважают. Но им нельзя жить вместе! Они же ненавидят друг друга! Может, сами не понимают этого? Не знаю. Потому, что я – между ними. А мать любит меня, не потому, что любит, а назло ему. Чтоб всю свою энергию на меня выплеснуть, без остатка, а для отца ничего не оставить.

Она говорила все быстрее и быстрее, словно все то, что так долго хранилось у нее на душе, вот сейчас, здесь, в нашем казенном кабинете, прорвалось наружу.

– …Но ведь она не меня, понимаете, не меня – себя любит!.. Что я с детства помню их ссоры. По любому поводу. Почему я кашку не ем, почему меня кутают… Жуткие скандалы с криком, обидными словами. И все из–за меня. А знаете, когда мама узнала, что мне нравится один человек, – он старше, институт сейчас заканчивает, – так она меня к врачу проверяться потащила, все ли у меня в порядка… Представляете? А отец… Ему все равно. Что со мной ни происходит, все равно. Он, по–моему, боится маму. Я его считаю тряпкой и совсем не уважаю. Я больше не могла. У меня даже подруг почти не было, у меня друзья никогда не собирались. У меня… Она всхлипнула и снова взяла стакан с чаем.

В общем, после ссоры я взяла все свои сбережения и пошла в бар. Там–то и решила больше не возвращаться домой.

Куда же ты собиралась?

Не знаю. Сначала к бабушке… Хотя нет, в общежитие к девчонкам. А там… не знаю. Все равно ничего не получилось… Когда они меня повезли, я не знала, что будет. Но мне было все равно.

Я думала – чтобы ни случилось, так будет лучше. И боялась одновременно. И еще было любопытно. Но все случилось не так, как я думала. Привезли в тот дом, поселили на второй этаже. И никто не пытался сделать ничего плохого. По дому разрешили ходить, где угодно. Но выходить не позволяли. Николай сказал, что все необходимое в доме есть. Поинтересовалась на второй день, что же со мной собираются делать? Но Николай не ответил. Когда приходили мальчишки, меня запирали в комнате. Знаете, я хоть и была пленницей, впервые почувствовала свободу. Как вам объяснить? Многого было нельзя. Зато в душу никто не лез. Даже уважительно относились. Я, конечно, понимаю сейчас, для чего… И очень благодарна вам… Эти слюнявые мальчишки, Николай… Но я про другое… Понимаете?..

Понимаю ли я? Смешно. Мне бы ее заботы. Обута, одета, сыта. Это мне в ее возрасте пришлось самому зарабатывать, не надеясь на шибко обеспеченных родителей.

А, в общем–то, что поделаешь, семнадцать лет – бунтарский возраст. Перемелется – мука будет, как говаривала моя бабушка. И выйдет из нее прекрасная, заботливая и нежная женщина. Может быть, я действительно рад был бы поменяться с ней заботами. Жить в удобной квартире почти в центре города, иметь дачу в ближнем Подмосковье, машину, полный гардероб модных тряпок, родителей, которые могут все. Хотя ладно, грех жаловаться. Мне тоже неплохо живется. Бывают моменты…

Вот сейчас передам ее родителям с рук на руки, спущусь в буфет и перекушу. А потом придет Прокопыч и надо будет допросить Николая, Севу, их приятелей…

Я честно и хорошо сделал свое дело. Преступление раскрыто, преступники найдены и обезврежены. Вот она, «пропажа», сидит передо мной, живая и здоровая. Самое главное – живая. Завтра, не приведи господь, еще что–нибудь случится в нашем огромном городе. И я скоро забуду про тебя, милая моя Светлана Игоревна. Только на допросах еще недолго будет встречаться твое имя. Да как–нибудь в компании вспомнится: «А однажды было со мной…»

Что же до семьи, то англичане говорят, что в каждом доме спрятан свой труп в шкафу. Образно, конечно, но правильно. Сами разберутся. Семейные отношения уголовным кодексом не измеришь, и в сферу моих дел это не входит. Перемелется, мука будет…

Зазвонил телефон. Я поднял трубку. Дежурный сообщил, что приехали Горяевы. Осталось только вызвать кого–нибудь, чтобы Светлану проводили вниз. Самому почему–то перед этими людьми показываться не хотелось. Может быть, не хочется неискренней благодарности? Или наоборот?

Вошел сержант.

– Ну, все. Поезжай домой. С родителями ты не права. Они очень переживали за тебя. Прости им их неправоту. Все наладится…

Она поднялась и, сказав «До свидания», пошла к двери. Но у самого порога остановилась.

– Может, вы и правы, – сказала она. – Но я все равно уйду из дома и больше не вернусь. Никогда…

Самая трудная роль

(не театральная драма)

Акт первый. Олег

– Свободен, шеф, – через опущенное стекло передней дверцы просунулась помятая физиономия. На Олега дохнуло крутым перегаром.

Пьяных Олег не любил. Не любил вообще, а возить особенно. То пристают с душевными излияниями и, самое противное, со слюнявыми «дружеским» поцелуями, то забывают, куда им надо ехать, или норовят уйти не расплатившись. За некоторыми и вовсе приходилось салон убирать.

– …Свободен, спрашиваю? – переспросил нетерпеливо. Пьяных Олег не любил. Но сегодня пятница – для таксиста богом проклятый день. Пассажир вроде идет, но – сплошные шляпы. И естественно, маршруты небольшие, сверху если и дают, то так, курам на смех. А Олег в таксисты, собственно, из–за денег пошел. Семья, дети. Со стариками жить надоело. Квартиру надо. Из института отчислился, временно, понятно. Только вот уже три года прошло, а восстановиться так и не собрался.

– Куда ехать? – без энтузиазма ответил Олег вопросом на вопрос и добавил, чтоб были пути к отступлению: – А то конец смены скоро.

Дверь раскрылась, и на заднее сиденье тяжело шлепнулся лохматый парень.

– Не боись, – хохотнул он. – Заработаешь. Для начала давай на Ольховую.

– А потом? – хмуро поинтересовался Олег – Тоже мне, сверхдальний маршрут.

– Потом заберём приятеля в центре – и в Домодедово… Да не кисни, шеф, a то от твоей физиономии скулы сводит, – пассажир поудобнее приладил на коленях «дипломат». – Мы тебе счётчик в оба конца накроем. Навар будет!

Олег вздохнул. Навар его что–то не радовал. Но не высаживать же, раз сел?

…Следя за светофорами и движением, Олег изредка поглядывал в зеркало на своего пассажира. Тот безучастно смотрел в окно.

На Ольховой он попросил остановиться у большого углового дома.

– Здесь. Я подожди, я скоро… – он взялся за ручку двери.

– Сколько ждать? – обречённо спросил Олег и с тоской посмотрел на счётчик. Три сорок можно списать из семейного бюджета.

– Боишься, сбегу? – сощурился пассажир. – На, поцацкайся… – небрежно бросил на сиденье мятую пятёрку и, не захлопнув дверцу, быстро пошёл к подъезду.

Вернулся он на удивление скоро – пять минут не прошло, тяжело уселся на прежнее место и зло бросил дипломат рядом.

– …Скотина безрогая, козёл вонючий… Нажрался водяры… – Он долго и зло ругался, наконец обратился к Олегу. – Давай в центр.

«Волга» выскочила к площади трех вокзалов, мимо гостиницы «Ленинград», пересекла Садовое кольцо и покатила по улице Кирова.

«Пока до аэропорта доберёмся, всю Москву изъездим», – подумал Олег. Но это его совсем не огорчало. Ласковым котёнком урчал счётчик. О заплаченной пятёрке пассажир и не вспоминал. Нет, не такой уж плохой сегодня день…

– Вот тут останови–ка, приятеля заберём, – пассажир тронул плечо Олега, когда они подъезжали к ЦУМу.

Он снова вышел из машины, не торопясь двинулся к дверям магазина, разминая на ходу затекшие ноги, и одновременно внимательно вглядывался в толпу. Его тонкая шея смешно вытягивалась из воротника тёплой куртки.

«На гусака похож, – подумал Олег, – а «дипломат» свой из рук не выпускает, золото у него там, что ли».

Но вот «гусак» резко повернулся и пошёл навстречу двум мужчинам. Один – среднего роста, кряжистый, с короткой, как у боксёров, стрижкой. У второго самой значительной деталью был большой пузатый чемодан. Всё остальное, казалось, было подогнано к нему.

Приятели радостно встретились и направились к такси. Олег было вышел, чтобы поставить чемодан в багажник, но «боксёр» остановил его:

– Не суетись…

Глуховатый окрик резанул Олега. Этого он не любил. Впрочем, чёрт с ними. Он молча сел за руль.

Приятели втроём втиснулись на заднее сиденье. Олег подумал, что на переднем тоже не так плохо, но смолчал. Их проблемы. Его дело везти.

– А теперь давай в аэропорт, шеф.

…Судя по оживленному и путаному разговору, новые пассажиры тоже были здорово навеселе.

Только машина пересекла кольцевую дорогу, «боксёр» достал из бокового кармана пиджака бутылку водки и складной пластмассовый стаканчик.

– Ты, шеф, сейчас потише гони. Расплескаешь, – хохотнул он, a вместе с ним и остальные.

«Тоже подворотню нашли», – со злостью подумал Олег, но снова промолчал.

После бутылки разговор у компании стал еще оживлённее и громче. «Боксёр» называл того, что с чемоданом, земляком. Пассажир с «дипломатом» заметно присмирел. Вроде как задумался, прислушиваясь к ощущениям внутри себя. И вдруг начал неудержимо икать. Наконец это стало раздражать не только Олега.

– Сверни–ка здесь и притормози, – распорядился «боксёр». Рядом была небольшая боковая дорога. Олег охотно подчинился.

У кювета рос кустарник, потом нечастые деревья. Чуть дальше виднелся овраг.

Олег ждал, когда тот, с «дипломатом», выйдет из машины. Но он вроде и не собирался. Икать тоже перестал.

– Ну, чего, земляк… приехали, – хрипло сказали сзади.

Олег не сразу узнал голос «боксёра» – так он изменился. В зеркальце было видно, как «боксёр» ухватил пассажира с чемоданом за ворот одной рукой, а другой полез к нему за пазуху, шаря по внутренним карманам.

Олег даже не сразу понял, что к чему. Думал, шутят.

– Чего вы? Чего? – взвизгнул пассажир с чемоданом и рванулся было вверх. После сильного удара в лицо он обмяк и больше не сопротивлялся.

Икавший судорожно расстегивал «дипломат».

Все было слишком серьёзно. Олег «на автомате» повернул ключ зажигания, и мотор заглох.

Наконец «дипломат» раскрылся. «Гусак» вытащил из него что–то тёмное, металлическое, тускло блеснувшее смазкой.

«Обрез!» – с ужасом понял Олег и бросился из машины. За ним выскочили пассажиры. Вломясь в кусты, Олег побежал, петляя, к оврагу. Выстрелов сзади не раздалось. Зацепившись за какой–то корень, покатился вниз…

Из оврага он вылез только минут через сорок. За это время перед глазами мелькали жуткие сцены из виденных зарубежных детективов. Потом он вдруг вспомнил, что под рукой у него лежала монтировка, и, сообрази вовремя, можно было бы себя защитить. Но он тут же отогнал эту мысль. Нет, такая роль не для него.

Наконец стало ясно, что сидеть и пугать самого себя бессмысленно. Надо возвращаться. Под ноги то и дело попадались сучья. Олег выбрал потолще.

На шоссе он выходить сразу не стал. Осторожно раздвинул кусты и огляделся. Машина с раскрытыми дверцами сиротливо стояла на обочине, болезненно припав на правую сторону. «Шину прокололи, гады», – понял Олег. Ключи он машинально выдернул из гнезда, выбегая. У заднего колеса неподвижно сидел пассажир с чемоданом. Глаза у него закрыты.

«Только этого не хватало. С убитым возиться», – испугался Олег.

Но когда он приблизился к машине, «убитый» вздрогнул и быстро повернул голову. Увидев, что это водитель, он снова размяк.

– Ушли? – спросил Олег, на всякий случай не выпуская палку.

– Кажется. Я, как за вами погнались, тоже из машины выскочил… Всё унесли, всё…

– Что, много было?

– А–а–а… хватало. Да главное, там, в папке, очень важные бумаги, за которыми я в Москву приезжал. Что я теперь на работе скажу? Всё прахом…

– Ладно, – Олег отбросил палку, – нытьём делу не поможешь.

Он открыл багажник и достал запаску.

– Помогай! Скорее!

Вскоре салатовая «Волга», отчаянно сигналя на перекрёстках, мчалась по Москве. По адресу Петрова, 38…

Акт второй. Сотрудник уголовного розыска Александр Бойцов

Назад они неслись с сиреной на муровском «рафике». Сзади, отделенный от пассажиров проволочной сеткой, нетерпеливо повизгивал служебно–розыскной пёс.

– Вот тут стоял этот «боксёр»… – Олег показал на хорошо сохранившиеся у обочины следы, – а вот тут – второй, с обрезом. Oн хотел стрелять, но напарник стал обрез отнимать.

– Отнял? – к Олегу подошёл высокий мужчина с тяжелыми плечами. Старший оперативной группы капитан милиции Бойцов. Человек он был добрый, иногда немного медлительный и всегда невозмутимо спокойный. Во всем, кроме работы. Даже старики МУРа не могли вспомнить более въедливого, с бульдожьей хваткой сыщика.

Каким–то верхним чутьем из многих версий он выискивал единственно верную и, уже взявшись за след, распутывал самые хитрые дела. Сам он говорил, что каждое преступление он, как художник, раскладывает по цветам и потом только определяет нужную гамму. Друзья слегка посмеивались над ним, подозревая, что Бойцов их просто разыгрывает. Но, тем не менее, на его счету было несколько блестяще раскрытых сложных преступлений.

– Так что, отнял? – переспросил Бойцов

– Не видел, – признался Олег.

– Но ведь где кто стоял, видели хорошо?

– Не очень. Только в памяти у меня словно сфотографированы эти картинки.

– Тогда вы должны были обрез хорошо запомнить! – крупные сильные пальцы Бойцова неторопливо разминают кажущуюся в них совсем маленькой «беломорину».

– Понимаете, товарищ… – Олег замялся, не зная, как назвать этого огромного милиционера в спортивной куртке.

– Зовите меня Александр Алексеевич.

– …Александр Алексеевич, я как–то не обратил внимания. Понял только, что обрез, а какой–то он там…

– Ну, хотя бы сколько стволов?

– Стволов… – протянул Олег. – Кажется, два. А может, и один.

– Спасибо, – поблагодарил Бойцов.

Жаль, что шофер не заметил такой важной детали. Зато другое помнит. Вот от второго потерпевшего ничего путного пока добиться не удалось. Твердит, что родился в Харькове, работает в Норильске, был в командировке. В магазине, каком, точно не помнит, в центре, познакомился с парнем по имени Женя, тоже из Харькова. Пока стояли в очереди, вроде сдружились. Потом это дело в кафе отметили. Выяснилось, что его друг тоже сегодня улетает, предложил поехать в аэропорт вместе. И вот…

Время от времени потерпевший вдруг замолкал и задавал сам себе попеременно два вопроса: «Что же будет на работе?» и «Что я скажу жене?»

Розыскная собака уверенно взяла след от обочины, бодро пробежала метров сто сначала к шоссе, потом в сторону города и остановилась. Села и виновато завиляла хвостом. След исчез. Здесь они поймали попутку, это ясно. Не ясно какую. И вообще не ясно, за что хвататься. Пока ничего конкретного, кроме того, что в городе объявились два опасных преступника с оружием в руках, нетрезвые и готовые в любой момент пустить обрез в дело…

Бойцов понимал, что Женя из Харькова с таким же успехом может оказаться Витей из Ростова–на–Дону или Петей из Владивостока.

И все же времени на долгие раздумья не было. Свежий след есть, и терять его Бойцов не мог, как та добросовестная собачка. У него не нос главный инструмент в поиске, а голова. И хотелось надеяться, что соображает она лучше, чем у тех двоих.

Оставив часть группы с экспертом на месте преступления, Шура решил вернуться в город. Срочно надо было проверить еще одно, хотя пока и неясное, но, возможно, перспективное направление в поиске преступников. С собой он захватал в таксиста.

– На Ольховую, – сказал Бойцов водителю, когда они въехали в город.

Со стороны, наверное, кажется, что самые сложные дела – это те, что раскрываются долгими неделями, а то и месяцами. Когда преступника находят почти сразу, непосвященный считает, что это было просто. На самом деле раскрытие преступления по горячим следам, если можно так сказать – блиц–расследование, не только не легче, а порой и сложнее долгих поисков.

Здесь приходится делать все то же самое, но только со скоростью курьерского поезда. Быстрое раскрытие сложного преступления – это мастерство, столь же высокий уровень профессионализм, как у поэтов умение подбирать зримые, выпуклые образы, у слесарей–ремонтников – по звуку мотора определять, где неисправность, у портных – без единой примерки шить костюм точно по фигуре. Поэтому и говорят – «мастер сыска»! Стихи можно переписать, мотор – перебрать, костюм – перешить. «Переискать» преступника нельзя. Твое неумение, непрофессионализм могут обернуться непоправимой бедой для других.

…Участковый был молодым, щеголеватым и сообразительным. К делу он относился со вниманием. По его словам, в интересовавшем сотрудников МУРа доме проживал только один человек, к которому могли приезжать подобные гости. Некто Попов, которого местные старушки называли не иначе, как Сенька–пьяница. Временами, после визита участкового, он устраивался в соседние магазины грузчиком, но трудового энтузиазма ему хватало только на месяц–другой. А потом – до следующего визита. Жена в настоящее время отбывает срок. Попов жил один, хранил верность своей супруге.

…Дверь долго не открывали. Наконец, зашлепали неуверенные шаги, что–то опрокинулось. Дверь приоткрылась, и через цепочку на Бойцова глянули водянистые вспухшие глаза.

– Кого надо? – настороженно спросили хриплым голосом.

– Открывайте, Попов, гости к вам, – Бойцов достал муровское удостоверение. Попов оробел. Раньше к нему приходили не выше участкового. Он открыл дверь и, не дожидаясь, пока гости войдут, прошлепал в комнату. Она была похожа на грязную стеклянную банку под замызганной крышкой, а хозяин – на полузадохшуюся столовую муху в ней.

Попов был очень пьян. Но значительная фигура Бойцова, рокот его баса и необычное удостоверение привели его в относительно сознательное состояние лучше ледяного душа.

Косясь попеременно то на мощные руки Бойцова, то на молодцеватого участкового и почесывая грудь серыми, давно не немытыми рукам с синими разводами тусклой татуировки, Попов торопливо начал отвечать на вопросы:

– Не знаю я ничего. Вот ей–богу – ничего. Пил с вечера. Вглухую… От Машки письмо получил. Скучает… – И слезливо затянул: – И я по ней заскучал. Вот…

– Кто к вам приезжал сегодня, Попов? – спросил Бойцов. – Только толком отвечайте. – Воздух в комнате был до того спёртым, что казалось, и голос звучит по–другому.

– Это когда? – тупо переспросил Попов и снова поскреб впалую грудь.

– Сегодня, примерно часа четыре назад.

– А–а… Ну, так бы и сказали… Зяма был. Земляк мой. Как же, как же…

Еще один земляк. Не дело, а землячество какое–то.

– Зяма – это кто? – спросил у смышленого участкового Бойцов.

Участковый знал все.

– Дружок его, – быстро ответил он. – Зимин Евгений Константинович. Проживает…

Нет, не зря в глазах молоденького участкового видны отсветы блестящей карьеры. Толковый малый.

– Та–ак, – протянул Бойцов, выслушав всю информацию. – Вы разрешите? – неожиданно опросил он у хозяина, достав папиросу. И тут Попов сробел вовсе. Так у него еще никто не спрашивал. Ему стало всё ясно. К нему приехал генерал. Всё сходится: фигура, голос, вежливость, потому как большая власть. И раз так, плохи его дела, влип по пьянке! Только бы вот ещё знать во что?!

– Я всё расскажу, честное слово, тов… гражданин генерал, всё! – зачастил хозяин.

От «гражданина генерала» Бойцов сам чуть не поперхнулся, но сдержался и серьёзно сказал:

– По званию не обязательно, просто Александр Алексеевич, – Бойцов ждал, может, вот сейчас испуганный алкоголик сообщит что–то путное.

– Гражданин генерал, Александр Алексеевич, вот оно как получилось. Да, Зяма приходил… Ага, намедни мы о чем–то договаривались. Не помню о чем. Помню я вот что–то плохо. Машка, помню, вчера письмо прислала…

Больше ничего, кроме данных о его жене, от Попова добиться было невозможно.

Шура последний раз посмотрел на хозяина квартиры, впавшего в алкогольный маразм, и подивился на преступников. Вот этого пьяницу они, по–видимому, хотели взять в сообщники? Хотя кто из нормальных, приличных людей пошел бы с ними? Спускаясь по лестнице, Бойцов спросил:

– Почему вы его в ЛТП не отправите?

– Все оформлено, товарищ капитан. Как раз завтра должна путёвочка быть, – отрапортовал участковый…

Вскоре по рации сообщали из картотеки данные на гражданина Зимина: ранее судим, несколько месяцев назад вернулся из мест лишения свободы. Его ближайшим другом, а точнее «наставником», был некий Александров Виктор Иванович.

– Вот вам и Женя – усмехнулся Бойцов, кладя трубку радиотелефона, – фантазия убогая, ничего лучше придумать не мог, как назваться именем дружка.

Судя по тому, что удалось узнать, бандиты достаточно глупы. Но это не только не успокаивало, а, наоборот, требовало быстрого действия. Глупость, сплавленная с жестокостью, помноженная на страх и алкоголь, порой опаснее холодного расчёта.

Шура связался с дежурным по городу. Тот сообщил, что пока всё спокойно.

– Поехали к Зимину, – распорядился Бойцов. – Может, застанем?

…В подъезде стоял крепкий запах, похожий на аромат зверинца с хищниками. Лестница грязная, заплёванная. «И куда ДЭЗ смотрит? – удивился Шура. – Дом–то совсем не старый».

На широкой площадке молодой практикант из высшей школы милиции попытался обогнать Бойцов. Тот попридержал его могучей рукой:

– Не торопись!

– Так он, может, он вооружённый!..

– Тем более! Запомни закон МУРа: старший идет первым!

Квартира Зимина оказалась на последнем, пятом этаже. Дверь открыла древняя старушка. Самого Зимина дома не было.

– Шут его знает, где его носит, – безразлично ответила она на вопрос, а потом назидательно добавила:

– Вы – из милиции, вам и знать надо, куды он шастает!

В комнате Зимина в углу, около кровати, среди прочего мусора и пустых бутылок лежали два обрезка отпиленных стволов 12 калибра и часть приклада.

Их принесли Бойцову, который на кухне пытался найти общий язык с сердитой старушкой. Находка произвела на неё неожиданное действие. Она мелко закрестилась и что–то начала бормотать, то ли богу молиться, то ли внука непутевого проклинать. И здесь – минимум информации. А время шло. След «остывал». Преступники еще были на свободе. Бойцов начинал злиться. Участковый, конечно, молодец, но вот проглядел незарегистрированное оружие. А изъял бы вовремя…

– Дальше что делать? – спросил у него молоденький практикант.

«Откуда я знаю?» – подумал Бойцов. Но вслух сказал другое:

– Поехали снова в гости. Теперь в Александрову. Может, он больше других знает? А товарищи из отделения подождут Зимина.

На улице уже темнело. Но фонари еще не зажглись. Для водителя самое сложное время. Серая дорога сливается с серым небом, и между ними мелькают серые, едва различимые тени – пешеходы. Поэтому их «рафик» ехал не торопясь. Почти у самого дома Александрова уставший, полусонный таксист вдруг вздрогнул, подскочил и бросился к заднему окну.

– Он, он! Тот, с чемоданом, «боксёр»! – закричал Олег.

Бойцов быстро глянул в окно. Как ни медленно шла машина, они уже успели здорово обогнать мужчину с пузатым чемоданом в руках.

– Давай за угол, – скомандовал Бойцов. – Останови…

…Александров у самого угла нос к носу столкнулся о каким–то увальнем. Он хотел его обойти (не до ссор), но добродушное лицо того расплылось в радостной улыбке:

– Витька, друг сердешный, неужто ты? Здорово!

Александров растерялся и машинально протянул руку, чтобы поздороваться. Может, действительно какой кореш? В темноте–то не разглядишь. Но тут же почувствовал, что его рука будто впала в медвежий капкан. Добродушный увалень вдруг стал очень быстрым.

Рванув на себя, он развернул Александрова и, прихватив за второй рукав, поднял его. Ничего толком не успев сообразить, он оказался в муровском «рафике»

– Чемодан подберите, – приказал Бойцов, досматривая одежду задержанного.

Посыпались вопросы:

– Куда вы, Александров, шли?

– Домой.

– Домой?

– Ну да.

– А где Зимин?

– Не знаю!

– Ну? – рявкнул Бойцов. К кому «ну» относилось – понять было невозможно. То ли к задержанному, то ли к оперативнику, запутавшемуся с чемоданом. Но Александров почему–то испуганно вздрогнул.

– А обрез тоже не знаете где?

– У него… если не выбросил… Ой… – Александров повернулся и скорчился от боли, быстро стрельнув глазами в лицо Бойцова.

– В чём дело?

– Я на тебя жаловаться буду. Рёбра, гад, поломал!

Александров попытался взять инициативу разговора в свои руки.

Но на Бойцова такие примитивные приемы не действовали.

– Ребра–а–а? – протянул он. – Молодец!

«Молодец» не означало ровным счетом ничего. Но многоопытный Александров, соединив грозный тон с внушительной фигурой оперативника, сделал какие–то свои, только ему ведомые выводы.

– Где вы договорились встретиться? – спросил Бойцов.

– А зачем встречаться–то? – Александров левой рукой осторожно разминал пальцы на правой. Кисть покраснела и начала припухать. – Гляди, чего сделал, – злобно сказал Александров. – Достанется и тебе ещё своё, водила чёртова, – кольнул взглядом таксиста.

– Что же вы так волнуетесь? – вдруг ласково и заботливо спросил Бойцов. – Для вас всё самое страшное уже позади. A вот дружку вашему куда хуже. Будет ждать, волноваться, почему вы не пришли.

– Дa не должен я с ним встречаться!

– Должны, должны… Над же вам рассказать ему, как дальше быть, да что в крайнем случае говорить. И я даже могу сказать, где ваша встреча должна состояться. Хотите?

– Валяй, – притворно–безразлично сказал Александров, подбираясь как перед прыжком.

Это был самый сложный момент разговора. Если Бойцов скажет верно – победа за ним. Александров сломается. Чуть ошибся – он замкнется, и из него клещами ничего не вытащишь. Поймёт, что у них одни догадки и ничего конкретного.

– Будет она недалеко, – спокойным голосом начал Бойцов. – Иначе – такси бы взял. Тяжёлый чемодан долго не потаскаешь. С другой стороны, даже если недалеко – всё равно глупо с ним таскаться. Значит, надо в камеру хранения сдать. Но без квитанции – зачем следить? Для этого автоматы есть. Самые ближние – на Курском вокзале. Так? Через полчаса сразу несколько южных поездов отходят. Ячейки освободятся. Ну а дальше всё просто, встречаться лучше всего на приметном и спокойном месте, где не привлечешь ничьего внимания. То есть у какой–нибудь афиши. Там много людей друг друга дожидаются.

Александров молчал. На лбу у него выступил пот. Одна капля сползла по носу на губу. Он машинально слизнул ее языком.

Бойцов говорил спокойно. Но рубашка у него была мокрая от напряжения. Чёрт его знает, откуда так складно всё получается? Интуиция и вид бандита? Но этого мало. Догадки? Слишком велика вероятность ошибки. Очевидно, здесь вступали в силу законы профессионализма, когда человек, знающий и любящий своё дело, может совершать невероятное. Бойцов был убежден, что составные этого закона современной науке не неизвестны. Но это им не мешает быть объективной реальностью.

– …Так вот, – продолжал он, – самое ближнее место, которое отвечает вашим требованиям, кинотеатр «Звезда». Встреча назначена, – Шура посмотрел на часы, – минут через сорок, самое большее через час.

Александров молчал. Он проиграл и думал теперь об одном: как бы получить меньшее из того, что ему причитается.

– Вещи вы очень кстати захватили, – заметил Бойцов с улыбкой. – И сопротивления не оказывали при задержании. Суд учтёт… Пропить ещё ничего не успели? Нет! Вот и чудненько. Потерпевший только вот опоздает… Где документы и деньги, вы, надеюсь, сами расскажете? Нет, нет, не к спеху… Нам сейчас ещё Зимина взять надо. Вы–то помочь отказываетесь? Так что своими силами обходиться будем.

– Ладно, это… – Александров вытер тыльной стороной ладони лоб. – Ждать он меня будет не у афиши, а на скамейке, там, рядом со стекляшкой. В полвосьмого…

Акт третий. Ах, женщины, женщины

К чёрту, всё к чёрту! Связался, дурак. Надо ж 6ыло на разбой идти. И этот хорош! Сам завёл, райскую жизнь расписал, горы денег, а как что–то делать – язык проглотил. Третьего не взяли. Алкаш! Нашёл помошничка! А из–за этого таксист ушёл, и клиент смылся. Стрельбу чуть не подняли у оживлённого шоссе,

Вечер был тёплым. Но Зимина пробирала дрожь. Вся кожа как–то особенно болезненно ощущала любое дуновение ветерка. Он понимал, что и таксист, если он не дурак, и тот клиент, которого «сняли» в магазине, ужe давно в уголовку настучали. А контора (как он привык называть про себя Петровку, 38) ох не любит, когда по городу с «пушками» разгуливают.

Он стоял у скамейки, где договаривались. Устал, и хотелось сесть. Но сделать это было невозможно. Засунутый за пояс обрез даже при ходьбе неудобно упирался в ногу. Где уж там сесть! Господи, а слово–то какое нехорошее! Сесть! Тьфу на него, тьфу…

Чёрт, уже должен прийти. От голода (с утра он так ничего и не ел), от усталости, неизвестности и чувства, что за ними уже кто–то идёт, чтобы забрать, сосало под ложечкой. Он был зол на Александрова и остальной белый свет.

Нy, наконец–то. Вдали показалась знакомая фигура. И этот слизняк когда–то его учил? Зимин от досады сплюнул. Теперь роли поменялись. Он будет командовать. Вот, вышагивает на прямых ногах, словно и коленок у него нет…

И вдруг Зимина будто холодной водой облили. Уж больно неестественно шёл кореш. И улыбка как с другого человека взята и наклеена. Женька оглянулся. Сзади, о чём–то переговариваясь, подходили два крепких парня. Сбоку к бровке подъехал РАФ.

«Захомутали», – мелькнула догадка.

Спортом Зимин никогда не занимался. К спорту он испытывал необъяснимую неприязнь. Любимой шуткой его была им же придуманная в пивной фраза, что врачи запретили ему поднимать зараз больше 500 граммов. Шутка пользовалась шумной популярностью, а тем, кто пытался усомниться в авторстве Зимина, доходчиво объясняли его ошибку. Но здесь…

Воздух оказался удивительно упругим. И обрез страшно мешал. Но Зимин бегал от света, ища темноты и не находя её. Везде горели фонари. Поначалу ему повезло. Те, кто за ним приехали, не ожидали, что он прыгнет в сторону и бросится во двор, черев узкий проход. А тут ещё сеанс кончался. В общем, фора была.

Поворот, поворот… На пути кто–то стоял. Женька толкнул и уже сзади услышал женский крик. Не до этого. Не надо дуре под ногами болтаться.

Спереди, как огромная гора, вырос высокий белый дом. Сил бежать дальше уже не было. Когда он влетел в первый же подъезд, сердце билось где–то в горле. Воздуха не хватало. Дернулся к лифту. Кнопка горела злорадным красным светом.

– Сволочи, сволочи, сволочи, – сипло приговаривал он, поднимаясь по ступенькам. Что делать дальше, когда окажется на самой верхней площадке, он пока не знал.

Вдруг на площадке этажом ниже щелкнул замок. Женька пригнулся. На площадке аккуратная старушка в цветастом шелковом халате и красивых сиреневых шлепанцах, держа в руке глубокую тарелку, покрытую полотенцем, звонила в соседнюю квартиру.

Вот оно, спасение! Женька одним прыжком оказался рядом с ней. И вместе со старушкой вошел в квартиру…

Наверху хлопнула дверь. И сразу наступила тишина. Бойцов чертыхнулся. Где теперь его искать? По всем квартирам ходить? Но 14 этажей – почти сотня квартир. А если он откроет стрельбу? Могут пострадать люди, дети. Нет, его надо брать наверняка и тихо.

Бойцов вышел из подъезда и направился к машине, которая только что развернулась около него, снял трубку рации и усталым дежурным голосом сообщил: «Внимание всем экипажам патрульных машин, находящихся в районе улицы…»

…В квартире оказалась ещё одна пожилая женщина. Такая же чистенькая и аккуратненькая, как и первая. Зимин непослушными руками, тяжело дыша, рванул из–за пояса обрез:

– Тихо!

Хозяйка пошарила в кармане своего халата, достала очки и, не надевая их, сквозь толстые стекла посмотрела на непрошеного гостя. Её подруга, наоборот, сняла очки, рассматривая тяжело дышащего парня.

– Мария Павловна, – спросила хозяйка, – это что же, грабитель?

– Тихо, бабки, – прерывающимся шёпотом сказал Зимин. – В комнату! К окнам, дверям не подходить! Ну!

Аккуратные старушки испуганно переглянулись и отступили к дверям в комнату. Женька вошел за ними и без сил привалился к стене. Перед глазами была какая–то пелена.

– Воды дай! – едва выдавил из пересохшего горла. – Только смотри! – он выразительно покачал обрезом.

– Э–э–э! Молодой человек, а кто, простите, должен дать вам воды? – побледнев, спросила хозяйка, с испугом глядя на обрез.

– Вот эта, – Зимин ткнул стволом в сторону старушки с тарелкой. Та вздрогнула, торопливо передала свою тарелку и, шаркая ногами, засеменила на кухню, поминутно оглядываясь.

Зимин собрал силы, подошел к окну и незаметно взглянул. Окна выходили на противоположную от подъезда сторону. Двор был пуст.

«Может, оторвался?» – с надеждой подумал он.

Бойцов ходил возле дома и смотрел в окна. Где–то там сидит бандит, и в любой момент может произойти непоправимое. Патрульные машины он отправил за угол соседнего дома. Зверь, когда почувствует, что он обложен, вдвойне опасен. Но между этажами уже стояли по два милиционера. Бойцов еще раз посмотрел на окна.

Дом с экспериментальной шумозащитной планировкой, когда кухня и другие подсобные помещения выходят на одну сторону, а жилые комнаты – на другую. Только зачем такой дом поставили в тихом переулке – понять было невозможно. И тут, прервав размышления, у его ног упал комок газеты, проткнутый вязальной спицей. Бойцов удивился и, быстро подойдя к свету, развернул газету. В углу, на полях, были нацарапаны пять цифр: 156–03. Бойцов сразу понял, что они означают, и бросился к рации.

– Внимание! Срочно сообщить о вызове «скорой помощи» по адресу…

– Вот вам вода, – старушка дрожащей рукой поставила на тумбочку стакан и боязливо отошла в сторонку.

– Чего ты там так долго? – хмуро спросил Зимин. – Гремела чем?

– Воду надо было спустить, чтоб холодненькая, – старушка запиналась. – И из холодильника лёд достала.

Женька взял хрустальный стакан, действительно с холодной водой, в которой плавал кубик льда. Ишь, старушенции, а понимают.

И тут он почувствовал сладость власти, неограниченной власти над людьми. С этими двумя интеллигентками он что хотел мог сделать. И Женьке от сознания силы полегчало.

В два глотка он выпил холодную воду, поставил стакан и с превосходством взглянул на старушек. Но тотчас испугался. Хозяйка квартиры тихо сползала по косяку с закатившимися глазами.

– Эй! – прикрикнул он неуверенно. – Ты чего, чего там, бабка? Чтой–то с ней? – спросил он у соседки.

Та уже поддерживала подругу:

– Да помоги ты, ирод! Плохо с ней.

Женька оставил обрез на диване и помог дотащить на удивление тяжёлое тело хозяйки до глубокого кресла. Её голова запрокинулась. На него глянул мутный, остановившийся зрачок. Зимину стало жутко. Роль бандита перестала ему нравиться. Бабка явно помирала.

– Ты чего это? А? А ну, давай оживай! – не слишком уверенно приказывал он. – Неужто помрёт? Только этого мне не хватало.

– Ой, Дашенька, – всплеснула руками суетившаяся вокруг кресла вторая старуха. – Никак и впрямь помираешь, сердешная?! Ты, ты, супостат, – набросилась она на Женьку, – ты её убил, ты!

– Да ты что, сдурела, – опешил Женька. – Ты мне мокрое дело не клей. Я её и пальцем не тронул. Зачем мне… Мне пересидеть, да ноги…

– Ты! – кричала старушка тонким фальцетом. – Ты убил! И всем скажу – штукой этой до смерти угрожал. И засудят тебя. И меня можешь убить. Ведь сердце у неё никуда не годное. С войны ещё. Немец не убил, а ты…

Женька растерялся. Чёрт его знает. Связался… Если и вправду помрёт – поди попробуй докажи, что по своей инициативе.

Он ясно представил знакомый зал суда, того, своего первого, судью с лысой головой, который говорит: «К высшей мере наказания», – и стало не по себе.

– Ты, старая, лекарства лучше дай, чем на меня орать, – рассудительно сказал Женька.

– Не поможет лекарство–то. Укол, укол нужен.

– Ну, делай укол! Чего ждешь?!

– Уколы врачи делают. Это специальная инъекция.

При слове «инъекция», красивом, но незнакомом, Женька понял, что дело ещё серьёзнее, чем он представлял.

– Ну ладно, вызывай «скорую», – вздохнув, сказал он. – Только смотри! Я буду здесь стоять, в углу. Игрушка под пиджаком. Если что – пикнуть не успеете.

Старушка бросилась к телефону.

Прошло минут пятнадцать. Хозяйка едва дышала. «Скорой» всё ещё не было.

– Что же за безобразие?! Человек помирает, а они не торопятся! За что им только деньги платят? – возмущался Женька.

Наконец раздался звонок в дверь.

Женька собрался, встал в угол коридора и кивнул головой, дескать, открывай.

В дверь вошла маленькая хрупкая девушка с сёрьезным лицам. Больше никого не было.

– Где больная? – спросила она.

Женька прошёл в комнату. Последние сомнения рассеялись. Доктор посмотрела и, обернувшись назад, приказала:

– Чемоданчик с медикаментами и носилки, быстро!

В комнату вошёл высокий санитар с добродушным лицом и ещё один, поменьше ростом. На Женьку они внимания не обратили. Обступили кресло.

– Надо срочно в больницу, – сказала доктор. – Молодой человек, помогите, пожалуйста, пока санитары вынесут больную.

Она протянула Женьке чемоданчик. Он непроизвольно подошёл на два шага вперёд. Сделал шаг в сторону, чтобы обойти большого санитара.

– Да я… – начал он, но больше ничего сказать не успел.

Руки почти мгновенно оказались вывернутыми назад. Обрез тяжело упал на пол. Нa запястьях щелкнули браслеты.

– Вот и всё, – сказал Бойцов, расстегивая халат, который был ему страшно мал и лопнул на спине. Бойцов, увидев это, виновато усмехнулся. – У вас тут курить можно?

– Конечно, конечно, какие могут быть вопросы, – сказала «ожившая» хозяйка.

– Спасибо, большое вам спасибо, вы даже представить себе не можете, как нам помогли.

– Что вы, полноте, – улыбнулась хозяйка. – Мы с Марией Павловной и не такое играли. Мы ведь старые московские актрисы. Умирающая – этюд для начинающих. Мария Павловна догадалась написать записку и, увидев вас, бросила. Окна–то на разные стороны выходят. А дальше понять друг друга несложно.

– И неужели не страшно было?

– Страшно. Чего скрывать, страшно. В театре зрители без обрезов сидят. Ну, самое большее – освистают. А здесь… Но мы ведь всю войну во фронтовых бригадах. Навидались. Но, честно говоря, это, пожалуй, была самая трудная роль. Но успешная, правда, Машенька? – Она обернулась в угол, где стояла ее подруга, и вдруг вскрикнула: – Машенька, Машенька, что с тобой?

Мария Павловна побледнела и, держась за сердце, медленно садилась на стул.

Бойцов кинулся к двери.

– Доктора! Срочно! – крикнул он в гулкие марши лестничных пролетов…



home | my bookshelf | | Гостиничный роман (сборник) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 2.0 из 5



Оцените эту книгу