Book: Сага о шпионской любви



Сага о шпионской любви

Игорь Атаманенко

Сага о шпионской любви

Трем Татьянам: Вавилкиной, Козловой и Сошниковой — ПОСВЯЩАЕТСЯ

Часть первая. Из большого шпионажа — в большую любовь

Глава первая. Сумерки резидента

Был уже двенадцатый час дня, когда полковник Гасан Ахмед-паша, военный атташе посольства Турции в Москве и по совместительству резидент военной турецкой разведки, проснулся от тревожного сердцебиения. С трудом освобождаясь из пут сна, более похожего на наркотическое забытье, огляделся. Высокие портьеры на окнах посольского особняка спущены, свет розового ночника, едва пробиваясь сквозь клубы табачного дыма, слабо освещал разбросанные по огромной постели шелковые подушки и подушечки. Сил едва хватило, чтобы, помянув недобрым словом свою беспечную жену Ширин, заядлую курильщицу, протянуть руку и включить кондиционер. Подтянув штаны пижамы и не найдя вторую туфлю, Ахмед-паша босиком прошлепал в ванную комнату. Приблизив свое крупное лицо с черными жокей-клубскими усами к зеркалу, движением, ставшим привычным за последние два месяца, он поочередно оттянул нижнее веко правого, затем левого глаза.

«На все воля Аллаха!» — еле шевельнулись губы военного атташе, ибо белки по-прежнему тускло мерцали желтизной, и он, держась за правый бок, с трудом вошел в душевую кабину, включил горячую воду.

Ценнейший дар жизни — оптимизм — Гасан Ахмед-паша начал утрачивать после того, как во время прохождения плановой диспансеризации в американском военном госпитале узнал из разговора врачей, что умирает.

Вспомнив, что пациент прекрасно владеет американским слэнгом, доктор Джек Макквин спохватился и, извинившись, предложил продолжить разговор вне смотрового кабинета.

«Мистер Ахмед-паша, — сказал он, как только они уселись в глубокие кожаные кресла комнаты для доверительных бесед с высокопоставленными клиентами, — вам следует начинать думать, что ваша жизнь продлится месяцы, а не годы».

Стало ошеломляюще тихо. Доктор нервно кашлянул. Турок кашлянул в ответ.

«У вас так называемый “тлеющий гепатит” — хронический активный гепатит, вызванный столь неуловимым вирусом, что он имеет отрицательное название: “не-А, не-Б”. Специалисты по болезням печени знают этот вирус по “отпечаткам пальцев”, которые он оставляет, и по его репутации тихого убийцы. Хронический активный гепатит — это снижение мужской функции, прогрессирующее недомогание, которое разрушает печень, потом мозг, самый сложный орган человеческого тела. Печень — это источник энергии и обезвреживающий агрегат организма. Орган, столь же важный для жизни, как и более популярный, но менее сложный насос — сердце. Ваша болезнь тихо и без предварительных симптомов перешла в цирроз, рубцевание печени, которое часто вызывается алкоголизмом…»

«Но я ведь никогда не употреблял алкоголя», — парировал Ахмед-паша.

«…Но также и вирусным гепатитом, врожденными и наследственными болезнями или воздействиями токсинов, — не обращая внимания на возражение пациента, продолжал Макквин. — Поскольку нарушился нормальный ток крови через печень, у вас возникло варикозное расширение вен пищевода. Если эти варикозные вены разорвутся, вы можете умереть от потери крови, а ваши шансы остаться в живых через год после серьезного кровотечения пищевода примерно пятьдесят на пятьдесят… Но даже если вы переживете кровотечение, то в лучшем случае вам останется лет шесть-семь жизни… Кроме того, когда ваша печень больше не сможет фильтровать токсины из вашего организма, вы начнете впадать в ступор».

«В чем это выразится?»

«Вы не сможете прочесть газету, закончить фразу, иметь дело с деньгами. Через некоторое время вы неожиданно для себя выясните, что вам все труднее пользоваться основным инструментом вашей профессии — словами. При бездействии печени другие органы начнут разрушаться. Появятся эпизоды спутанности сознания, похожие на симптомы болезни Альцгеймера. Регрессия половой функции даст о себе знать в первую очередь, а это скажется на ваших супружеских отношениях. Жена попросту покинет вас. Если я не ошибаюсь, в приемной находится ваша супруга, которая, как мне кажется, много моложе вас, не так ли?»

«Жена покинет меня? У восточных народов это не принято…»

«В таком случае, страдая сами, вы обречете на физические страдания и ее, она начнет изменять вам. Вы, наблюдая ее неверность, будете страдать вдвойне».

Этот аргумент подействовал сильнее других.

«Где же выход?» — внешне сохраняя присутствие духа, поинтересовался разведчик.

«Операция… Пересадка печени от донора! Безусловно, это дороже, чем пересадка сердца, и процесс реабилитации длится значительно дольше и сложнее, а значит… еще дороже, но другого не дано!»

«Сколько пришлось бы заплатить?»

«Более пятисот тысяч долларов…»

Военный атташе протяжно посмотрел на доктора. Мог ли он объяснить собеседнику, что одна лишь учеба двух сыновей от первого брака в американской военной академии Вест-Пойнт не позволяет ему менять личный автомобиль чаще, чем раз в три года? Что он ждет присвоения генеральского звания, а ляг он на больничную койку сейчас — прощай служба, после чего он уже не нужен будет своей жене, двадцатипятилетней красавице Ширин? Что, наконец, Коран против хирургического вмешательства в человеческие внутренности?!

Полковник запротестовал, говоря, что прожил счастливую жизнь, имеет любящую жену и четырех взрослых детей, упирая на то, «что есть время жить и время умирать».

«Дети — детьми, — спокойно отреагировал Макквин, — но молодая жена… Я не пытаюсь вникнуть в подробности вашей личной жизни, вдовец вы или разведенный — мне все равно. Но уже одно то, что вы женились на такой красавице, свидетельствует о вашей любви к жизни… Хотя бы только из-за нее вы должны продолжать бороться за жизнь…»

Это был едва ли не самый сильный аргумент доктора. Турок надолго задумался. Именно тогда Макквин нанес решающий удар.

«Вы знаете, дорогой Ахмед-паша, если со мной что-то случится, я был бы счастлив, если бы кто-то вроде вас остался жить с моей печенью, то есть для такого мужественного человека, каким в моем представлении являетесь вы, я мог бы выступить в роли донора…»

Расчувствовавшись, полковник, не отдавая отчет своим словам, поспешно произнес:

«Доктор, для вас я бы сделал то же самое!»

Макквин вскинул руки в притворном ужасе:

«А вот этого не надо! Я бы совсем не хотел иметь вашу печень!»

Искренне рассмеявшись и пожав друг другу руки, расстались друзьями.

…После многих лет упорной борьбы с хронической болезнью печени, которая разрушала его организм, но не успела помрачить рассудок, Гасан Ахмед-паша, услышав вердикт врача, все еще не думал о смерти. Ему, боевому офицеру, в молодости не раз смотревшему в глаза смерти во время операций по усмирению курдских повстанцев, не пристало отступать под натиском неприятеля!

Будучи не в состоянии спать, он начал много читать по ночам, ища утешения в книгах. Особо запомнились слова, будто они были посвящены ему: «Не ждите от Бога той мелочности, которую вы обнаружили в себе».

Полковник не стал «сердиться на умирающий свет». Более того, он стал снова учиться жить, учиться вести жизнь по-новому, осторожно, как держат воду в ладонях кочевники в пустыне. Теперь ему постоянно приходили на память строки классика турецкой литературы Махмуда Абдул Бакы, признанного знатока искусства умирать:

«Все безнадежно больные, услышав свой смертный приговор, проходят через несколько кругов: отрицание, гнев и, наконец, принятие».

Подтверждение своему отказу от хирургического вмешательства военный атташе нашел в беседах по телефону из Москвы с Мусой, старшим братом, психиатром стамбульской клиники.

«Гасан, запомни, — неоднократно повторял брат, — больные с пересаженной печенью никогда не выздоравливают. Они только обменивают смертельную болезнь на тот срок жизни, который может обеспечить для них Аллах и достижения медицины. Поэтому стоит ли выбрасывать на ветер деньги? Не лучше ли довериться консервативному лечению химическими препаратами и аутотренингу, в крайнем случае, прибегнуть к помощи психоневролога или психиатра, в совершенстве владеющему искусством гипноза? Пойми, после трансплантации ты будешь чувствовать себя в обществе людей как прокаженный с колокольчиком на шее. Дар Аллаха — жизнь — превратится для тебя в пытку. На мой взгляд, надо дождаться кризиса, то есть того кровотечения, о котором тебе говорил американец, а там будет видно. Читай Юнуса Эмре, у него есть прекрасные строки: “Вы можете увидеть радугу только после дождя. И вы можете разделить радость, только испытав боль”. Сколько, кстати, запросил с тебя американец за операцию?»

«Более полумиллиона долларов…»

«Ширин знает о диагнозе?»

«Нет, но доктор предупредил меня о неминуемом снижении половой потенции. Рано или поздно она догадается, что со мной не все в порядке…»

«Думаю, Гасан, перед Ширин ты сможешь оправдать свое бессилие занятостью по работе. Да и вообще, тебе не следует преждевременно извещать ее о результатах медицинского обследования…»

«Я тоже так думаю!»

Некоторое время братья молчали, думая каждый о своем. Наконец старший произнес:

«Даже если бы мы сумели убедить дядю Гаджи продать мебельную фабрику, нам все равно не удалось бы собрать требуемую сумму. Думаю, что с трансплантацией торопиться не следует. Кризис решит все, Аллах акбар!»

…Ахмед-паша на словах внял совету старшего брата, потому что находился еще в круге первом — отрицании смертного приговора — и операции предпочел лечение лекарственными препаратами, полученными от доктора Макквина, которые он в тайне от молодой супруги глотал пригоршнями.

Одновременно, готовясь к худшему — трансплантации, военный атташе начал предпринимать некоторые шаги, которые, по его расчетам, должны были помочь в кратчайшие сроки собрать требуемую для операции сумму. Идею, сам того не подозревая, подсказал старший брат, упомянув мебельную фабрику родного дяди.

«Если мы соединим мою безупречную репутацию офицера разведки и капиталы дядюшки, получится неплохой результат: я спасу свою жизнь, а Гаджи-ами удвоит, нет — удесятерит свое состояние! С помощью русских я получу даже больше, чем полмиллиона, я добуду миллион долларов! Надо немедленно слетать в Стамбул, дядя не может не соблазниться предприятием, которое я ему предложу. Он поймет меня, так как привык жить в мире осязаемых, земных ценностей, а не заниматься распродажей небесных светил! Аллах акбар!»

…Скаредность Гасана Ахмеда-паши — в целях экономии он вел международные телефонные переговоры с братом из своего служебного кабинета — была с аплодисментами воспринята российскими «слухачами».

Содержание разговоров «ЯНЫЧАРА», под этой кличкой он проходил по оперативным учетам ФСБ — «Федеральной Службы Быта», — пришедшей на смену КГБ, который ранее был известен эстетствующим персонажам из столичной богемы как «Контора Глубокого Бурения», — незамедлительно было доложено генерал-майору Казаченко, чье подразделение занималось оперативной разработкой иностранных разведчиков, под различными прикрытиями действующих в Москве.

Моральное и физическое состояние, в котором пребывал военный атташе, Казаченко оценил как основу, благоприятную для вербовочного подхода. Вопрос был в том, как его реализовать: напрямую или опосредствованно?

Действительно, у каждого смертного свой недуг. У кого-то больна печень и ему требуются деньги на лечение, а кто-то страдает зудом обладать чужими секретами, и для этого ему нужны вербовки кадровых сотрудников противоборствующих спецслужб, и чем больше их будет, тем лучше…



Глава вторая. Напутствие генерала Карпова

Зверское убийство английского разведчика в Шереметьевском аэропорту капитаном Аношиным Ганнибалом Ганнибаловичем, было воспринято руководством ФСБ достаточно спокойно, как личная месть за убиенного в свое время его отца, самодержца Чада, но вот его исчезновение вызвало настоящий переполох. Состоялась Коллегия ФСБ, которая вынесла вердикт: генерал Карпов отправляется на пенсию, Казаченко занимает его должность, и ему присваивается звание генерал-майора.

Передавая дела Казаченко, Карпов извлек со дна сейфа потрепанную общую тетрадь под грифом «Сов. секретно. Хранить вечно».

— Олег Юрьевич, говорят, самый отъявленный атеист — это поп-расстрига, ставший таковым по воле неправедного решения Синода. Лицемерить не стану, — потухшим голосом произнес Карпов, — санкции в свой адрес я действительно считаю несправедливыми и чувствую себя обиженным. Но не на религию, которую я исповедовал около тридцати лет и которую по должности представляет Синод, то есть Коллегия нашего ведомства, а лишь на некоторых ее членов. Во время моей службы начальство одновременно вешало на меня и собак, и ордена. Я благосклонно, как вердикт судьбы, принимал и то и другое, но сейчас — нет! Не могу согласиться с решением Коллегии… Короче, так! Эту тетрадь, будь я обижен на нашу религию, я со спокойной душой уничтожил бы по акту…

Генерал протяжно глянул на своего бывшего подчиненного.

— Но делать этого не буду, ибо уверен, что сведения, здесь собранные, по-прежнему актуальны и помогут дать ответы на некоторые вопросы нашей повседневной работы.

Заметь, эта тетрадь — не свод ответов на кроссворды, которые нам, контрразведчикам, приходится решать каждый день. Это — не молитвенник, который, однажды зазубрив, ты сможешь, представься случай, по памяти читать и за здравие, и за упокой. Отнюдь! Здесь собраны и описаны достаточно оригинальные методы разведывательных ухищрений противника и способы им противодействия. Особо обрати внимание на последние…

Лекцию читать тебе не стану, ты и сам прекрасно знаешь, что дело это пустое — искать разницу между «благородной разведкой» и «низменным шпионажем», а уж то, в какие тяжкие нам приходится пускаться, чтобы переиграть противника, ты извещен не хуже моего. Словом, здесь ты встретишь нестандартные ситуации — открой и полистай этот талмуд. Его вел мой наставник, ему он достался по наследству от его предшественника, ну и так далее…

Думаю, не все содержание талмуда пригодится тебе, но одно знаю наверняка: все материалы, касающиеся лично «КОНСТАНТИНОВА», обязательно пригодятся в ходе работы с ним. В добрый час!

…Планируя мероприятия по активизации разработки «ЯНЫЧАРА» и его жены, проходившей под оперативной кличкой «ШЕХЕРЕЗАДА», Казаченко не преминул воспользоваться советом бывшего шефа и, засидевшись допоздна в рабочем кабинете, неспешно перелистывал ту часть тетради, где в деталях были описаны операции по разработке объектов заинтересованности Службы, в которых был задействован агент «КОНСТАНТИНОВ».

Одинаково впечатляли и материалы талмуда, и сведения из личного дела агента — все читалось как приключенческий роман.

Глава третья. Тайный кружок «Корсара»

Из личного дела №-00000 секретного агента КГБ «КОНСТАНТИНОВ»

«…В начале ХХ века Османская империя занимала первое место по численности жителей-армян (второе — Российская империя) и второе после Греции по количеству проживавших в ней греков. Армянские и греческие общины существовали во всех больших городах Турции. Трапезунд (ныне Трабзон), где в 1899 году родился дед агента, которого назвали в честь завоевателя Малой Азии греческого царя Митридатом, исключением не стал. Там существовал и греческий квартал, где семья Иоакимиди держала скобяную лавку, и греческая школа, и православная церковь. Жизнь текла своим чередом. Митридат переходил из класса в класс и уже подумывал о продолжении образования после школы, как вдруг началась Первая мировая война.

Турция была союзницей Германии, а значит, противником Российской империи, чьей армией на Южном фронте командовал православный армянин Андроник-паша. Поэтому если турки радовались успехам кайзера Вильгельма, то турецкие армяне и греки приветствовали победы царя Николая, но старались делать это так, чтобы турецкое окружение этого не видело. Однако радость в глазах православных после каждой удачной вылазки российских войск была видна все отчетливее, и 24 апреля 1915 года в Турции начались погромы православных греков и армян. Сначала в Константинополе, а затем и в приграничных с Россией городах. Отец Митридата сразу осознал смертельную опасность и, погрузив все свое семейство на утлое суденышко, отбыл в сторону Батума.

Исколесив все побережье Черного моря, семья наконец обосновалась в Геленджике, где в 1947 году родился Аристотель Константинович Иоакимиди, будущий секретный агент КГБ «КОНСТАНТИНОВ».

В детстве, пока были живы прадед и дед, Аристотель неплохо освоил разговорный турецкий язык, которым пользовались старейшины семьи Иоакимиди, чтобы обмениваться мнениями о своих невестках и зятьях, которые, в отличие от них, владели только греческим и русским. Маленький Ари, постоянно вертевшийся у стариков под ногами, впитывал, как губка, каждое произнесенное ими слово. Разумеется, прежде всего он научился ругаться матом по-турецки. Но это так, к слову…

Окончив греческую школу, он в 1964 году поступил учиться на факультет романо-германской филологии в Краснодарский пединститут. Способный к языкам студент, к тому же яркой внешности, Аристотель не мог не привлечь внимания сотрудников местного управления КГБ. Получив предложение о негласном сотрудничестве, он долго не раздумывал и навсегда связал свою жизнь с органами госбезопасности.

…21 апреля 1967 года группа армейских офицеров совершила в Греции государственный переворот и установила режим военной диктатуры. Офицеры, больше известные мировой общественности как «черные полковники», действовали по планам, разработанным в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли, и поэтому первый свой удар обрушили на резидентуры КГБ и ГРУ Генштаба ВС СССР. Наши разведчики, работавшие под прикрытием дипломатической, торговой и других миссий, были высланы или бежали из страны.

Десятки греческих граждан — секретные агенты, действовавшие в интересах наших спецслужб, были схвачены и зверски замучены в застенках АСФАЛИИ — политической полиции Греции.

В КГБ СССР было принято решение восполнить понесенные в Греции потери активизацией работы по греческим дипломатам, находящимся в Москве. Цель — приобретение в их среде источников информации. Для этого Центру нужны были люди. Второе Главное управление (контрразведка Союза) обязало местные органы: ищите молодых греков, способных к чекистской работе. Из Краснодара ответили: есть такой человек.

Из характеристики агента «КОНСТАНТИНОВ»:

…Глубокое проникновение в суть дела, трезвая расчетливость, дальновидность, основательность. Адаптация к новой обстановке высокая. Ответственность за свои обещания, обязательства выполняет аккуратно и в срок. Постоянно нацелен на успех. Имеет высокий уровень навыков и умений в изучении людей, установлении и закреплении контактов, добывании информации, интересующей органы госбезопасности. Обладает развитой наблюдательностью, быстро ориентируется в незнакомой среде и трудной ситуации. В достаточной мере владеет психологическим механизмом выведывания.

Легко сходится с людьми, независимо от их социального положения. Держится просто, непринужденно, с достоинством. Имеет разнообразные утилитарные, познавательные, культурные, престижные потребности. Вполне надежен. Может быть использован в качестве агента-вербовщика.

Пользуется безусловным успехом у женщин, независимо от возраста. Внешне весьма привлекателен. Обладает от природы повышенной мужской функцией…

В Москве «КОНСТАНТИНОВ» оказался под началом Карпова, тогда еще носившего лейтенантские погоны и работавшего в отделе Второго Главного управления КГБ, занимавшегося разработкой иностранных разведчиков, действовавших «под крышей» зарубежных посольств. Ему удалось убедить свое руководство в целесообразности оформить Иоакимиди как особо засекреченного спецагента с выплатой ежемесячно ставки, равной окладу оперуполномоченного центрального аппарата КГБ. Кроме того, агента надо было обустроить в Москве.

С жильем в столице всегда было трудно, большинство кадровых сотрудников ютились в коммуналках, отдельные квартиры предоставлялись только начальствующему составу.

«КОНСТАНТИНОВУ» с учетом той деятельности, которой ему предстояло заниматься, требовалась отдельная квартира. Пришлось пожертвовать одной из конспиративных квартир в Староконюшенном переулке. Ответственным квартиросъемщиком стал некий Александриди. На эту фамилию агенту был выдан паспорт, а позднее и бессрочное свидетельство об освобождении по состоянию здоровья от воинской службы — «белый билет», чтобы не докучали военкоматы…

В связи с осложнением оперативной обстановки в Греции первостепенное значение приобретало создание каналов проникновения в среду греческих дипломатов, аккредитованных в Москве.

Чем увлекались иностранные дипломаты вообще, и греческие в частности, в столице конца 1960-х годов? Бизнесом на антиквариате, иконах, ювелирных украшениях, являвшихся фамильными реликвиями русской придворной знати. Секретари всех рангов всех посольств, не говоря уж о простых клерках, не считали для себя зазорным проведение операций с советской фотоаппаратурой и часами. Во внерабочее время иностранцы устремлялись в театры и на поиск красивых и уступчивых женщин. В этих сферах и планировалось использовать «КОНСТАНТИНОВА», там предстояло ему искать встреч, завязывать знакомства.

«Послушай-ка, Ари, а не сделать ли тебя морским офицером?» — предложил как-то Карпов.

Морская форма преобразила «КОНСТАНТИНОВА». Яркой внешности от природы, Аристотель в мундире капитан-лейтенанта стал вообще неотразим.

Не прошло и месяца, как он превратился в завсегдатая театров, антикварных и художественных салонов, комиссионных магазинов. Чаще всего его можно было встретить в ювелирном магазине в Столешниковом переулке. Там на ниве бизнеса он сошелся с секретарем греческого посольства. Обоюдный интерес к драгоценностям закончился согласием дипломата помочь информацией и шифрами. Удача! Орден и молниеносное продвижение по служебной лестнице Карпову были обеспечены: начав операцию лейтенантом, он завершил ее капитаном.

Проплаченные Комитетом репетиторы из Большого театра натаскивали «КОНСТАНТИНОВА» по части светских манер, ставили ему литературное произношение, давали уроки хороших манер и обхождения с дамами из советского высшего света.

Скоро Аристотель свободно ориентировался в мире московской богемы, ее тайн и интриг, капризов и интересов.

Разве можно устоять под взглядом этих зеленых оливковых глаз, разве можно отказать обезоруживающей улыбке этого морского дьявола? А его широта и щедрость? Они не знали границ. Что ж, досрочно списанный на берег бывший командир атомной подводной лодки, а ныне начальник отдела в Главном штабе Военно-морского флота СССР получал неплохие деньги. К тому же он не женат и детей не имеет. Вскоре подружки Аристотеля дали ему прозвище «КОРСАР». Не было случая, чтобы «абордаж» новых кадров «КОНСТАНТИНОВЫМ» потерпел неудачу.

Через некоторое время, перепробовав поочередно каждую из вновь рекрутированных опереточных танцовщиц или певичек, Аристотель приглашал их на ужин в дорогой ресторан. Обычно это были «Берлин» или «Метрополь». Как-то случайно за столом оказывались иностранные дипломаты. Неотразимый и сияющий «КОНСТАНТИНОВ» блестяще произносил тосты, шампанское лилось рекой, языки развязывались, информация хлестала через край…

Москва конца 1960-х годов — театральная, музыкальная, пьющая, фарцующая, гулящая. Вот в этой Москве — светской и одновременно распутной — «КОНСТАНТИНОВ» был своим человеком.

Галантный, остроумный капитан-лейтенант производил впечатление надежного мужчины, готового быть деловым партнером и другом, способного провернуть дельце и вывернуться из любой непредвиденной ситуации, и в то же время устроить для очередной любовницы из Большого незабываемую ночь-праздник, сексуальный фестиваль, после которого она уже отвергала домогательства других поклонников. Все это был Аристотель Иоакимиди, в иночестве — «КОНСТАНТИНОВ».

Его видели с артистками в «Пекине» и «Национале», он собирал компании на подмосковных дачах, талантливо раскручивал флирты и интриги, за оргиями не забывая своего основного предназначения — добывания интересующей КГБ информации.

Карпов прекрасно знал, на чем замешана трагедия Кирова — на балеринах Ленинградского оперного театра. Любовницы-танцовщицы приревновали лидера ленинградских коммунистов к его последней пассии — официантке Мильде Драуле — и сделали все возможное, чтобы ее ревнивый до безумия муж узнал о приключениях ненаглядной женушки с трибуном партии большевиков. Было известно Карпову и роковое увлечение маршала Тухачевского примы-балериной из Большого. Поэтому-то его усилия были направлены на то, чтобы в фокусе внимания «КОНСТАНТИНОВА» постоянно находились лица, вращающиеся в околотворческой среде…

Советской власти за время своего существования не удалось изменить психологию мужской половины Советского Союза, а уж об иностранцах и говорить не приходится.

Наши партийные и военные деятели, иностранные дипломаты всех рангов по-прежнему «западали» на модных актрис, певиц и изящных балерин. Информацию об интересующих КГБ людях «КОНСТАНТИНОВ» добывал через своих многочисленных наложниц, которых он сначала укладывал в постель объекта, а затем в свою, где ему ничего не подозревавшие подружки, как на исповеди, выкладывали все…

…Однажды в Столешниковом «КОНСТАНТИНОВ» познакомился с молодой женщиной ослепительной красоты, которая пыталась сбыть золотой браслет. Агенту было достаточно одного взгляда, чтобы определить, что вещь представляет собой не столько материальную, сколько художественно-историческую ценность. Разговорились. Выяснилось, что Тамаре — так представилась незнакомка — браслет подарил иранский дипломат, а сбыть она его решила не от хорошей жизни: нужны были деньги на аборт. «КОНСТАНТИНОВ», как всегда в форме морского офицера, предложил за браслет цену, вдвое превышавшую оценочную. Не без патетики заявил, что офицерская честь не позволяет ему наживаться на горе такой красивой женщины. Просил полчаса, чтобы достать недостающую сумму. На самом деле эти тридцать минут нужны были агенту, чтобы, известив Карпова, принять совместное решение. Когда «КОНСТАНТИНОВ» обрисовал шефу женщину, тот заорал в трубку, что немедленно высылает бригаду «наружки» для захвата «продавщицы» с поличным…

Через час женщина оказалась на Лубянке, где серьезные дяди сказали: статья такая-то, спекуляция в особо крупных размерах, восемь лет как минимум, и к бабке не ходи… Тамара плакала, умоляла простить. Но дяди объяснили, что Лубянка — не церковь, где можно отмолить грехи, здесь их отрабатывают. Через час перед ней положили папку — «Уголовное дело №…», в котором основным фигурантом была она. Разговор по душам закончился предложением выполнить несколько деликатных поручений, познакомившись с иностранцами, на которых укажут дяди. Сразу предупредили, что для их выполнения, возможно, придется вступать в сексуальную связь с объектами… Способ разоблачения шпионов поначалу показался Тамаре несколько странным, но чего не сделаешь на благо своей социалистической Отчизны, и чтобы избежать зоны?!

Олег, взглянув на часы, положил талмуд и личное дело агента на дно сейфа, и со словами: «Надо срочно ввести “КОНСТАНТИНОВА” в разработку “ШЕХЕРЕЗАДЫ”! — покинул кабинет.

Глава четвертая. Орудие главного калибра — к бою!

Как уже было сказано, «КОНСТАНТИНОВ», участвуя в оперативных мероприятиях по разработке объектов заинтересованности контрразведки, выступал в роли офицера Главного штаба Военно-морского флота СССР.

Действительно, трудно придумать лучшую визитную карточку для агента, чем военная форма. С ее помощью можно не только без труда познакомиться с объектом, но и в течение нескольких минут завоевать его доверие, создав предпосылки для последующего развития контакта с целью получения необходимой информации.

Военно-морская форма на плечах агента имела еще одно преимущество. Если он привлекался к разработке установленных разведчиков — сотрудников военных атташатов недружественных стран, — то через него, как офицера, имеющего доступ к сведениям, составляющим военную тайну, можно «гнать дезу» — поставлять ложную информацию о нашей обороноспособности и военных приготовлениях.



* * *

Через три месяца круглосуточного наблюдения за «ЯНЫЧАРОМ» и «ШЕХЕРЕЗАДОЙ», в котором использовался весь комплекс оперативных средств: осведомители из числа обслуживающего персонала в местах жительства и работы объектов, «наружка» и аудио-видеоконтроль — генерал Казаченко пришел к выводу, что взаимоотношения супругов достигли критической точки и «курс лечения» — их разработку — пора активизировать, применив самое действенное оперативное снадобье, — «амурный дар» особо ценного агента «КОНСТАНТИНОВ».

О необходимости принятия экстренных мер свидетельствовало, прежде всего, состояние здоровья «ЯНЫЧАРА». С каждым днем увеличивалось количество опорожненных упаковок от медикаментов — об этом докладывала агент «ВИОЛЕТТА», служившая у объектов горничной. Кроме того, она сообщила, что в личных вещах «ШЕХЕРЕЗАДЫ» обнаружила десяток различных размеров фаллоимитаторов.

Наконец сыщики наружного наблюдения зафиксировали сближение «ШЕХЕРЕЗАДЫ» с Эббой Йонсен, женой шведского посланника, известной в дипломатических кругах лесбиянкой. И хотя инициатива нарождавшейся «розовой» любви принадлежала шведке, стало ясно, что ее домогательства были бы отвергнуты турчанкой, если бы не прогрессирующая болезнь и сексуальная несостоятельность «ЯНЫЧАРА».

Промедление — провалу разработки подобно, и Казаченко отдал приказ:

«Орудие главного калибра — агента “КОНСТАНТИНОВ” — к бою!»

Глава пятая. Утро секретного агента

«КОНСТАНТИНОВ» брился, стоя перед зеркальным шкафом. Что может быть лучше ощущения горячего прилива жизни! Черт возьми, какая легкость во всем теле! Кровь так всего и омывает, пена для бритья так и кипит на щеках — вены готовы взорваться от адреналина. Так славно вчера все получилось! А этот новый шеф, молодой генерал Казаченко, оказывается, не глупее мудрого змия Карпова. Надо же, как тонко все просчитал!

«КОНСТАНТИНОВ» повел плечом, и ноги сами притопнули по ковру. Это же счастье — жизнь, полная приключений! А кто их создает? Правильно — иностранные разведки и КГБ, или как бишь его теперь называют? А, ну да — ФСБ!

И, вдруг испугавшись: не прыщик ли? — Аристотель придвинулся к зеркалу. Прыщика не было.

— Нет, он есть. Прыщик — это я! — вслух сказал себе «КОНСТАНТИНОВ». — А иностранные разведчики и генералы Карпов и Казаченко — это мои целители…

От этой мысли стало чуть-чуть грустно.

«Ничего, — успокоил себя агент, — у каждого своя судьба и свое предназначение — кому-то кашу заваривать, а кому и пробу с нее снимать. Вы, ребята, придумывайте, анализируйте, противоборствуйте, а пенки наслаждений снимать буду я! И как можно чаще вводите меня в разработку таких красоток, как вчерашняя турчанка! Такую девочку надо еще поискать. А найди ее кто-то, на вас не работающий, так вы же сами его к ней и не подпустите, потому как она — объект вашей оперативной заинтересованности! И что б я делал без вас, дорогие мои операторы?! Воистину:“плыть по течению особенно легко при попутном ветре”.Вы — тот самый ветер, который надувает мои паруса…»

Повеселев от оценки собственной роли в контрразведывательных мероприятиях и воспоминаний о вчерашнем событии, Аристотель бросил бритву на стеклянную доску, выбежал из ванной комнаты и схватил лежащую на письменном столе визитную карточку.

«Надо же придумать такую должность — помощник советника по этническим вопросам! Наверняка на дипломатическую службу она попала по блату. Интересно, кто ее спонсор? Да, облагодетельствовать такую кошечку — одно удовольствие. А коль скоро филантропия сегодня не в моде, то какой же страстной должна была быть ее благодарность? Стоп! Казаченко что-то там говорил о ее муже, “шишкаре” в посольской резидентуре, он — основная цель разработки. Ничего, доберемся и до него! Будем продвигаться к мужу не торопясь, короткими перебежками, а лучше — ползком. Сначала раскрутим роман с турчанкой, а Казаченко подождет! Дольше едешь — больше командировочных. Это — аксиома!

Вообще, черт возьми, как удивительно устроен этот мир! Ах, Ширин, Ширин! Стоило нам встретиться с тобой глаза в глаза, как мы сразу поняли, что наш роман состоится! Не будь я связан заданием, не будь “наружки” вокруг, — а то, что она была, сомнений быть не может, зря я, что ли, четверть века отпахал на генерала Карпова, — мы бы с тобой, моя красавица, уже через десять минут мчались ко мне домой!

Да, определенно что-то есть в тебе такое, дорогая моя, чего не заметил в тебе еще ни один мужик! Ты не просто красива, ты обворожительная фея! Твои глаза — два манящих капкана, из которых не выбраться! А какая глубина! Это же пучина, пропасть. Смотришь в них, и дух захватывает, голова кружится, будто в бездну сорвался!»

…Аристотель повернул никелированные краны, горячая вода зашумела в белую ванну, поднимая облачка пара. Закрыл воду, сбросил пижаму и, вздрагивая от звериного наслаждения, с шумом окунулся по самый подбородок. Продлевая наслаждение, поворачивался с боку на бок, оживляя в памяти подробности вчерашнего знакомства с прекрасной турчанкой.

* * *

Стоило молодой красавице наклониться, чтобы запереть дверцу темно-синего «мерседеса», как тут же порыв ветра, выпорхнув из-за угла Тверской на Страстной бульвар, насмешливо забросил ей на плечи юбку, обнажил ее соблазнительные чресла. Проходившие рядом мужчины на мгновение застыли в изумлении, наслаждаясь импровизированным стриптизом.

Небрежным жестом женщина одернула платье и царственной поступью направилась к подъезду. На грохочущем лифте поднялась на пятый этаж и потянула на себя ручку обшарпанной двери.

— По вам, дорогая Ширин, можно сверять кремлевские куранты! — раздалось в глубине квартиры, и навстречу жене турецкого военного атташе выплыла известная в кругах московской артистической богемы портниха-белошвейка, великая искусница Эсфирь Моисеевна.

Женщины манерно обнялись. Хозяйка тараторила не умолкая, изливая на иностранку ушаты восторженных похвал. Не были забыты ни умопомрачительной красоты фигура гостьи, ни ее глаза, волосы, кожа и прочая, прочая, прочая…

Под конец Эсфирь Моисеевна сделала провокационный комплимент Ширин, отметив ее изысканный вкус. Хотя Ширин была в восторге от работы белошвейки, эта ее уловка, превратившаяся в подобие ритуала, изрядно надоела турчанке. Она дипломатично парировала грубую лесть, ограничившись нейтральным замечанием.

— Извините, Эсфирь Моисеевна, я сегодня очень занята, поэтому кофе мы выпьем в следующий раз. Не возражаете?

— Ну что вы, что вы… Я вообще удивляюсь, как вам удается выкроить время, чтобы посетить меня. Я готова примчаться к вам по первому же сигналу, вы только позвоните!

…Лишь только дверь за очаровательной клиенткой закрылась, как лицо угодливой хозяйки приобрело бульдожьи черты. Вынув из передника переговорное устройство, закамуфлированное под портняжный мелок, она прорычала:

— «Первый», «Первый»! Я — «Второй». Манекен вышел! Как поняли? Прием!

«Первый» прохрипел в ответ, что сигнал принят.

* * *

Турчанка вышла из подъезда, и ее взгляд уперся в спущенное колесо. Вынула из сумочки мобильный телефон. Секунду постояла в раздумье, но вдруг решительно открыла багажник и вытащила насос. Вспомнила, что для предстоящих манипуляций необходим еще и домкрат, но куда он запропастился, да и вообще, черт подери, как с ним обращаться?!

Ширин растерянно рассматривала свои перепачканные маслом белые перчатки, как вдруг к тротуару лихо свернула черная «Волга», и из нее выпрыгнул писаный красавец в форме морского офицера.

…Все жены профессиональных разведчиков, сопровождающие мужей во время длительных загранкомандировок, как наши, так и «ихние», в обязательном порядке проходят ускоренные «курсы повышения квалификации оперсостава» (хотя о какомповышениии о какомоперсоставеможет идти речь?!). Поэтому Ширин не только определила звание офицера, выпрыгнувшего из «Волги», как черт из катапульты, но и, заметив, как ладно на нем сидел мундир, сделала вывод, что он — штабной служака. Однако количество орденских планок говорило о том, что на берег каперанг списан недавно, — таская дым в штанах по штабным коридорам, и за двадцать лет не заработать шестнадцать наград!

«Ему, похоже, еще нет и пятидесяти… О, Аллах, да у него орден Красного Знамени и орден Красной Звезды! Значит, он воевал? А что? Говорит же Ахмед-паша, что русские ни на один день не прекращали тайных войн с момента прихода к власти большевиков, — вот передо мной живое тому подтверждение. Ничего себе сюрприз! Вот за такими русскими флибустьерами Ахмед-паша и приехал сюда поохотиться. Но этот чертовски хорош собой! Прямо-таки языческий Бог, правда, изрядно поседевший. А глаза! Цвета морской волны, они просто завораживают…

Да, ордена просто так не даются… Вот бы Ахмед-пашу сюда! И почему ему не везет с русскими морскими офицерами? Поймай он в свои капканы парочку таких вот орденоносцев — давно стал бы генералом! Стоп! У этого корсара восточный профиль! Кто он? Армянин? Азербайджанец? Ахмед-паша говорит, что в бывшем Советском Союзе кровосмешение достигало таких масштабов, что чистокровными остались лишь ахалтекинские скакуны и восточно-европейские овчарки…»

— Мадам, у вас проблемы? — «КОНСТАНТИНОВ» взглядом указал на насос в руках Ширин. — Если вас это не очень огорчит, мой водитель в вашем распоряжении. Старшина! — оборот головы к «Волге» — Ко мне бегом, марш! Надо же, оказывается, сказки бывают не только в книгах, но и на московских улицах: встретить красавицу из восточных сказок — это даже не сказка — это фантастика! — вперив пронзительный взгляд в зрачки турчанки, с искренним восторгом произнес агент.

— Спасибо за комплимент…

— Вы — женщина, не нуждающаяся в комплиментах!

Турчанка, не ожидавшая такого натиска, вмиг зарделась, опустила насос себе под ноги и тихо сказала:

— Спасибо и за этот комплимент… Не стоит беспокоиться. Я позвоню в посольство. Они приедут и все сделают…

— Посольство? Так вы не россиянка? А откуда вы?

— Я из Турции…

Услышав это, агент взял Ширин под локоть и увлек ее подальше от кромки тротуара.

— Бог мой, вот так сюрприз, — лицо «КОНСТАНТИНОВА» озарила улыбка, от которой таят льды на Северном полюсе. — Через месяц мне предстоит командировка в Стамбул. Вы в Москве по коммерческим делам?

— Нет, я сотрудник посольства…

— Ну да, конечно… Как это я сразу не обратил внимание на номер вашей машины! Хотя сейчас многие иностранные бизнесмены разъезжают по Москве на машинах дипломатических корпусов своих стран.

«КОНСТАНТИНОВ» испытующе смотрел в глаза собеседницы.

— Нет-нет, я не коммерсантка…

Ширин, еще больше смутившись под этим гипнотическим взглядом, безотчетно сняла испачканные перчатки и бросила их в урну. Вдруг она решительным жестом распахнула сумочку и вынула визитную карточку.

— Вот, пожалуйста, возьмите!

«КОНСТАНТИНОВ» внимательно прочитал текст.

— Откровенно говоря, я бы проехал мимо, если бы знал, что вы сотрудница посольства. Я приказал водителю остановиться, увидев красивую женщину с насосом в руках. В таких руках привычнее видеть цветы, бокал вина, но никак не… Что ж, видно, не судьба!

«КОНСТАНТИНОВ» умолк, театрально потупив взгляд.

— Что вас смущает? Насос в моих руках или моя национальность? Турция — не самая плохая страна, не так ли? — с вызовом спросила Ширин.

— Меня? Ничто! Но мое начальство… — агент коснулся рукой погона. — Турция — в составе НАТО, нынешнее продвижение Североатлантического альянса к границам России и так далее… Я лишь могу сказать, как плохо, что большая политика мешает простым людям общаться, влюбляться, устраивать личную жизнь!

— Вы такой влюбчивый?

— Я бы не сказал… Я — вдовец.

— Простите, я не хотела вас обидеть…

— Ну что вы, не стоит извиняться, уже семь лет, как я потерял жену.

— У вас есть дети?

— Нет… А что это мы всё обо мне да обо мне? Давайте о вас поговорим! — агент многозначительно посмотрел на часы. — До совещания в Генеральном штабе у меня есть еще двадцать две минуты. Вы здесь по делу или просто проезжали мимо?

— По делу. Здесь живет моя портниха…

— Так, может, это она иголкой проколола колесо? Вы, наверно, ей плохо платите? Если что, можете рассчитывать на мою помощь!

«КОНСТАНТИНОВ» комично округлил глаза и подмигнул турчанке.

Рассмеялись. Ширин смеялась особенно громко — сказывалось нервное напряжение. Взгляд каперанга будоражил глубины души и вместе с тем притягивал, манил какой-то неземной силой.

— Благодарю вас, мой муж — военный атташе и неплохо зарабатывает. Кстати, в пятницу в нашем посольстве состоится прием, я приглашаю вас…

— По какому случаю прием?

— Колесо готово, Аристотель Константинович! — раздалось за спиной.

Агент, продолжая смотреть турчанке прямо в глаза, сжал ее руку.

— Как тебя зовут?

— Ширин… На визитке есть мое имя…

— Я хотел услышать, как произносишь его ты, чтобы называть тебя так, как тебе нравится. Это ведь древнее турецкое имя, я не ошибаюсь? — «КОНСТАНТИНОВ» перешел на шепот.

— Да! Такое же древнее, как твое… Ты — грек? — спросила турчанка, не заметив, что они вдруг перешли на «ты».

— Греция — не самая плохая страна, не так ли? Что же вас смущает? Погоны на моих плечах или моя национальность?

«КОНСТАНТИНОВ» в точности воспроизвел слова и интонацию иностранки. Снова рассмеялись.

— Вы — остроумный человек, с вами надо держать уши острыми…

— Держать ухо востро…

— Извините… Я еще плохо знаю русский язык…

— Поверь мне, ты знаешь его в достаточной мере, чтобы понять слова любви… Вопрос в том, будет ли у меня возможность тебе их произнести? — комок застрял в горле агента, а глаза вмиг увлажнились. Срывающимся голосом агент спросил:

— Когда в следующий раз ты должна быть здесь? Скажи, и я приеду! Я брошу к черту все дела и примчусь немедленно!

Дыхание турчанки участилось, взгляд лихорадочно метался по лицу собеседника, она вдруг увидела стоявшие в его глазах слезы. С трудом переведя дыхание, женщина прошептала:

— Аристотель, не надо…

«КОНСТАНТИНОВ» уже двумя руками сжимал локти Ширин.

— Надо! Хотя бы одно свидание. Оно ведь ни к чему тебя не обязывает, поверь… Я позвоню, дай мне свой домашний телефон!

— Нет-нет! Завтра. Здесь. В это же время…

Турчанке показалось, что грек не расслышал ее слов, так как в это время он, склонив голову, покрывал поцелуями ее руки.

— Аристотель… Завтра… В это же время! — полузакрыв глаза, повторила Ширин. «КОНСТАНТИНОВ» резко поднял голову, крепко поцеловал женщину в губы и, развернувшись по-военному на каблуках, нырнул в «Волгу»…

* * *

«Значит, сегодня у нас с тобой, дорогая Ширин, примерка. Похоже, она должна была состояться не сегодня, а позже, но для того, чтобы встретиться со мной? ты ответила так решительно: “Завтра!” Девочка, ты и не подозреваешь, что за примерка предстоит нам обоим! Постараемся тебя не разочаровать! По-русски ты говоришь превосходно. Интересно, это тоже входит в обязанности помощника советника по этническим вопросам?

Черт! Забыл сказать Казаченко, что нужен букет роз. Прийти на первую встречу без цветов? Да никогда! Это все равно, что заявиться к женщине на первое свидание в несвежих носках и нажравшись чеснока. Первое — тут же станет последним! Значит, придется заехать на Центральный рынок. Розы! И только белые! Как символ чистоты и невинности моих помыслов, наших будущих встреч и наслаждений… Приготовьтесь, господин Казаченко, выделить деньги еще и на розы. Судя по тому, сколько вы мне дали на сегодняшние развлечения, в вашей “Федеральной Службе Быта” напряженка с деньгами. Н-да, у Карпова в “Конторе Глубокого Бурения” было по-другому. Старина Карпов был прав, повторяя:“Средства, потраченные на ухаживания за объектом, — гроши по сравнению с тем капиталом — информацией, которой он располагает!”

Ну и времена настали! Похоже, у вас, чекистов, кроме чистых рук, горячих сердец и холодных голов, теперь появилось еще одно отличие от прочего люда — пустые кошельки! Так, долой лирику, пора приниматься за дела!»

Глава шестая. Первая проба сил

В назначенный час «КОНСТАНТИНОВ» на черной «Волге» со служебными номерами Министерства обороны подкатил к знакомому подъезду на Страстном бульваре.

— Ширин, добрый день! Первый раз в жизни встречаю такую пунктуальную женщину! — сказал Аристотель, усевшись в «мерседесе». — Признаться, я думал, что мне придется или долго ждать, или уехать ни с чем…

— Почему? — вместо приветствия спросила турчанка.

— Видишь ли, хотя я уж и не вспомню, когда последний раз назначал свидание женщине, но мне известно, что все женщины лишены чувства времени, поэтому всегда и всюду опаздывают. А во-вторых…

Агент умолк, выжидательно глядя на собеседницу.

— А во-вторых? — лукаво улыбнулась Ширин.

— А во-вторых, первым на свидание прибывает тот, кто от него ожидает большего, чем…

— Ты — опасный человек, Аристотель! — ударив ладонью по рулю, с грустью в голосе заметила Ширин.

— Самый безобидный и беззащитный человек на свете — это мужчина, сбежавший со службы, чтобы встретиться с возлюбленной! Почему же я опасен? — кротко произнес «КОНСТАНТИНОВ», а про себя подумал: «Привыкай, девочка! Я — тиран, деспот и буду все время, играя на грани фола, подавлять твою психику… Но, в конце концов, поверь, тебе это понравится!»

— Потому что ты — психолог… Действительно, первым приходит тот, кто от свидания ожидает большего, чем другой…

«КОНСТАНТИНОВ» прижался щекой к женскому плечу и примирительно сказал:

— Ширин, дорогая! О чем это мы с тобой заговорили? Кто из нас ждет от свидания больше, а кто меньше? Ну что нам с тобой делить? Уже одно то, что мы с тобой в служебное время вырвались на свидание — это разве не доказательство, что от него мы ждем одинаково много?! Жаль, что я только в душе поэт, а то бы я сложил поэму, как сутки напролет, не смыкая глаз, поминутно смотрел на часы, ожидая наступления этой сказки — возможности вновь увидеть тебя! Пойдем, я тебе что-то покажу…

Агент нежно взял турчанку за руку и открыл дверцу. Ширин, безотчетно повинуясь, выбралась из машины не через свою дверь, а вслед за Аристотелем.

Увидев целый стог белых роз, заполнивших заднюю половину салона «Волги», турчанка, головой окунувшись в него, еле слышно выдохнула:

— Ты — поэт, Аристотель… Не на словах — в жизни!

* * *

Так и ехали: «КОНСТАНТИНОВ» — за рулем, Ширин — в дурманящем цветочном сугробе сзади.

Когда выбрались на Можайское шоссе, Ширин вдруг спросила:

— Аристотель, а куда ты меня везешь?

«Отлично сказано, девочка! Мысленно я тебе, нет, не тебе — себе аплодирую! — оценил вопрос турчанки агент. — Ты правильно поставила вопрос: не куда Мы едем, а куда Я тебя везу! Значит, подсознательно ты уже готова к тому, что ведущий — я, а ты — ведомая».

Бесстрастным тоном, как если бы вопрос о маршруте был уже согласован, «КОНСТАНТИНОВ», не отрывая глаз от дороги, коротко заметил:

— На дачу моего приятеля…

В ответ Ширин согласно кивнула головой. Затем, спохватившись, обеспокоенно спросила:

— А кто, кроме нас, там будет? Приятель?

«Это очень хорошо, что у тебя, девочка, всех-то и проблем — будет ли на даче приятель, а не когда мы вернемся и чем мы будем там заниматься! Или последнее — это уже для тебя вопрос решенный? Ну-ну, посмотрим, как ты поведешь себя дальше!» — «КОНСТАНТИНОВ» весело рассмеялся.

— Нет, приятеля там не будет! Он — не поэт… Он — мой сослуживец, и в рабочее время подсчитывает и оценивает секреты, украденные нашей разведкой у военно-морских сил стран НАТО. На даче будет только сторож. Он приготовит шашлыки, пока мы будем кататься на катере. Ты каталась когда-нибудь на катере по Москва-реке?

Надо было срочно перевести стрелки мыслительных процессов иностранки на любой свободный путь, переключив ее внимание, пока она не передумала, ехать или нет.

«Всё как будто идет по плану, но черт его знает, как ты поведешь себя в следующую секунду! Мало ли что может заставить тебя, девочка, круто изменить намеченный генералом Казаченко и мною маршрут?!»

— Долго нам ехать?

Оценив вопрос, агент с облегчением вздохнул — возвращаться с полпути не придется.

— Уже почти приехали…

Как только с Можайского выехали на Успенское шоссе, «КОНСТАНТИНОВ», чтобы окончательно отвлечь турчанку от возможных размышлений о ее безрассудном поступке, начал нести всякую чепуху о мелькавших за окном строениях, их мнимых хозяевах, не забывая забрасывать попутчицу вопросами.

— А вот здесь Молотов принимал свою любовницу, балерину из Большого… Помнишь такого заместителя Сталина?

— Конечно… Я училась в Сорбонне и прослушала специальный курс о вашей советской истории. Там я начала учить русский язык…

Агент, будто никогда не слышал от генерала Казаченко, что турчанка получила европейское воспитание и образование, разыграл искреннее изумление.

— Как?! Ты училась во Франции? Вот оно, оказывается, в чем дело! А я-то, влюбленный глупец, думаю, почему моя дорогая Ширин по Москве разъезжает не в парандже?! Н-да, как поет Володя Высоцкий: «Она жила в Париже, куда мне до нее! — Ты слышала, Ширин, песни Высоцкого?

— Конечно…

— А вот здесь, смотри-смотри, Микоян жарил шашлыки из осетрины и чуть не погиб, подавившись костью! А правда, что это ваше национальное блюдо — шашлык из осетрины?

— Ну, не совсем наше… Скорее, это иранское национальное блюдо…

— А вот здесь, знаешь, что происходило в сталинские времена?..

Импровизировал агент искренне и самозабвенно, а в памяти всплывали эпизоды из жизни Ширин, рассказанные генералом Казаченко в ходе последней явки…

Глава седьмая. Из девушки по вызову — в агентессы

Ослепительной красоты девочку-подростка, доставленную в стамбульскую клинику с диагнозом «гнойный аппендицит», на операционном столе изнасиловал врач-маньяк.

Суд приговорил вурдалака к четвертованию, но горю семьи и репутации пятнадцатилетней Ширин это помочь не могло.

Ширин Фаттах-кызы, единственная дочь у родителей, внучка известного в Турции соратника Ататюрка, скрываясь от местных папарацци и людских пересудов, вынуждена была покинуть родину и выехать в Париж.

Вскоре, не вынеся горя и позора, покончил с собой ее отец, высокопоставленный правительственный чиновник, и Ширин, студентка факультета славянской филологии Сорбонны, осталась без материальной и моральной поддержки…

…Умопомрачительно красивое юное создание, к тому же иностранка, Ширин не могла остаться незамеченной парижскими сутенерами, вербовавшими наложниц в студенческой среде.

Начали с малого: предложили за большие деньги позировать для мужских журналов. Один парижский журнал поместил ее цветное фото на обложке, и для Ширин это явилось следующей ступенью по лестнице, ведущей вниз.

Экзотическая красота и загадочный шарм турчанки, наконец, безупречные формы тела обратили на себя внимание людей, рассматривающих такие снимки с коммерческой точки зрения. Она получила предложение от нескольких почтенных парижских клубов и приняла самое выгодное из них. За 250 франков в неделю она поступила в кабаре гостиницы «Пале-Рояль».

В воздушном, украшенном блестками наряде она проделывала на маленькой сцене несколько ритмических движений, после чего по приглашению кого-нибудь из посетителей подсаживалась к его столику.

…Однажды обер-кельнер передал ей приглашение от Жоржа Бофиса. Обычно в таких случаях он говорил девушке несколько слов о кредитоспособности приглашающего.

Когда Ширин ворчливо спросила, что представляет собой этот Бофис, обер-кельнер коротко ответил:

— Я был бы рад получить десятую долю той суммы, на которую он раскошелится, если ты сумеешь ему понравиться.

Обер-кельнер не преувеличивал, хотя и не подозревал, что Бофис, успешно проворачивая спекулятивные сделки с недвижимостью, является платным агентом американской резидентуры ЦРУ в Париже. Когда Ширин подошла к его столику, он сразу перешел к делу:

— Здесь не место для тебя. Если хочешь, я помогу тебе достигнуть большего. Если ты доверишься мне, я введу тебя в высшие круги европейского общества…

Ширин почувствовала, что Бофис сулит ей не воздушные замки, и решила рискнуть. В тот же вечер, отказавшись от ангажемента в кабаре, она, уступив желанию Бофиса, переехала к нему на виллу в предместье Парижа.

Самым, пожалуй, удивительным в их отношениях было то, что стареющий повеса не прикоснулся к сказочно красивой турчанке, не сделал ее своей любовницей, хотя Ширин несколько месяцев жила у него.

Бофис, циничный покровитель молодого дарования, подобно театральному режиссеру, проходил с ней роль, которую ей предстояло играть на празднествах, устраиваемых им для своих друзей и партнеров по бизнесу. Эта была всего лишь роль девицы легкого поведения, но Ширин должна была добиться вершин совершенства.

Турчанка оказалась чрезвычайно способной ученицей: в пятнадцать лет едва отведав из чаши греха, с годами она стала пить полными глотками, подтверждением чему служили многие известные ее любовники, от Марлона Брандо до Майкла Дугласа и Ричарда Гира.

…Во время одного приема, который Бофис устроил у себя дома для друзей из американского посольства, все приглашенные — дипломаты и девушки по вызову — нагишом взапуски бегали по саду, изображая Адама и Еву. Совокуплялись, не таясь, на подстриженных лужайках.

Ширин, которой хозяином возбранялось принимать участие в подобных игрищах, обнаженная лежала на надувном матрасе в бассейне, наблюдая за забавами гостей. Она заметила, как Бофис, занятый приготовлениями ночной программы, отвел в сторону какого-то джентльмена в смокинге и указал на нее, а затем украдкой сделал ей знак: на эту ночь ты принадлежишь ему.

Как впоследствии выяснилось, проституируя в среде мультимиллионеров, красавица турчанка попала в поле зрения «охотника за головами», офицера-вербовщика из ЦРУ Майкла Селлерса, который, ознакомившись с ее личным делом в Сорбонне и установив за ней наружное наблюдение, пришел к выводу, что из девочки можно воспитать агентессу экстра-класса.

…Селлерс, молодой привлекательный мужчина, подошел к краю бассейна и, представившись американским дипломатом, на хорошем французском сделал девушке то же предложение и в тех же выражениях, что полгода назад она услышала из уст Бофиса. Разница состояла в том, что незнакомец предлагал ввести ее «в высшее американское общество».

Ширин, для которой к тому времени менять покровителей стало так же привычно, как ежедневная смена носового платка в сумочке, немедленно ответила согласием. Ей и в голову не могло прийти, что Майкл Селлерс — так представился американец — является заместителем главы резидентуры ЦРУ в Париже и по совместительству оператором ее содержателя Жоржа Бофиса.

Не растерявшись, девушка поставила одно условие: оплатить ее обучение в университете.

«Меня вполне устраивает факультет, на котором вы обучаетесь, поэтому я готов оплатить вашу учебу», — ответил Селлерс.

Сделка состоялась. В последующие несколько лет никто из них не пожалел о заключении устного контракта.

…Цэрэушник начал обхаживать Ширин. Лишенная возможности общаться с богатыми клиентами, она вскоре полностью перешла на его содержание, не подозревая, что деньги он тратит не из собственного кошелька, а из кассы Управления.

Поначалу ей казалось, что Майкл хочет с нею просто дружить, но зачем? Если Бофис не дотрагивался до нее, приберегая для своих друзей и партнеров, под которых он подкладывал ее без всяких колебаний, получая огромные комиссионные, то Майкл даже разговоров об интиме не заводил! В чем же дело?!

В ходе многочасовых бесед Селлерс часто повторял турчанке одну и ту же фразу: «Я не хочу с тобой любовных отношений, потому что в таком случае будет нарушен существующий между нами пафос дистанции».

Однако, в конце концов, Майкл не устоял перед соблазном и однажды вступил с турчанкой в интимный контакт, предупредив ее, что женат, имеет двух малолетних детей и никогда не оставит семью.

* * *

«Нет отбросов — есть кадры!» — лозунг любой спецслужбы.

Американец, проплатив обучение Ширин в Парижском университете, начал «втемную» использовать турчанку в изучении сотрудников советской дипломатической миссии в Париже. Ширин, не подозревая о коварстве своего «благодетеля», стала весело, походя, добывать интересующую Селлерса информацию…

Со временем цэрэушник стал выводить Ширин в свет. Она стала его постоянной спутницей на дипломатических раутах в советском посольстве. Окружающим он представлял ее как свою жену. Свое стремление познакомить турчанку с кем-либо из присутствующих дипломатов американец объяснял желанием помочь ей как можно быстрее овладеть русским разговорным языком.

…Окончив Сорбонну, Ширин по настоянию Селлерса вернулась в Турцию и, благодаря связям покойного отца, начала работать в русском отделе турецкого министерства иностранных дел, совершенно не понимая из-за своей невероятной наивности, каким лакомым кусочком является для американца, для которого постельные забавы с необыкновенно красивой куколкой были лишь пикантной приправой к основному блюду — шпионажу.

Ширин абсолютно не понимала, во что вовлек ее «благодетель». Полагала, что, пересказывая Селлерсу содержание подслушанных разговоров русских дипломатов и изредка занимаясь с ним сексом, она таким образом погашает долг за проплаченную им учебу в университете.

Разведчик же, перебравшись за своей подопечной в Турцию, выжидал. В ожидании строил грандиозные планы по выводу турчанки, будущей агентессы экстра-класса, на разведывательные просторы России. И Судьба, наконец, взяла его за руку!..

Однажды, во время очередной встречи с турчанкой, Селлерс рассказал ей часть правды о своей работе. Ширин была шокирована. Майкл же, вслед за признанием, попросил сделать ему одолжение.

«Часть моей работы заключается в наблюдении за русскими дипломатами, я пытаюсь понять, что они замышляют. Ты знаешь этих людей, и ты бы мне очень помогла, если бы поделилась со мной некоторыми из своих открытий и наблюдений и передавала мне, о чем они говорят. Так мне проще будет вычислять среди них моих коллег-разведчиков».

«Хорошо. — ответила Ширин. — Если тебе это принесет пользу»!

«Не мне, а нам с тобой!» — поправил турчанку разведчик.

Скоро Ширин стала весьма полезным источником, сообщая Селлерсу о содержании бесед, которые она проводила с русскими дипломатами в качестве помощника атташе по культуре турецкого МИДа. В Лэнгли решили, что «плод созрел», и завели агентурное дело «ДЖОКОНДА».

* * *

Через полгода после возвращения в Турцию Ширин поняла, что злой рок следует за ней по пятам. Стамбул встретил ее в штыки — в местной печати снова замелькали заметки с подробным описанием глумления над ней врача-маньяка, а его родственники приложили немало усилий, чтобы с помощью отвязных папарацци добыть и предать гласности факты из ее порочной жизни в Париже. Скандал разрастался. С работой в МИДе пришлось распрощаться. Обвиняемая в распространении и популяризации проституции в Турции, Ширин, получив очередную повестку в суд, поняла, что родина в очередной раз ее отвергла. Не знала она, что публикации в местной прессе о ее похождениях в Париже инспирированы и проплачены… Селлерсом.

…Когда Ширин разрыдалась на плече у своего «благодетеля», обвиняя всех и вся и грозясь покончить с собой, Майкл успокоил ее, пообещав познакомить со своим приятелем.

— Кто он? — всхлипывая, спросила турчанка.

— Овдовевший военный атташе Турции в Москве, который сейчас находится в Стамбуле и подыскивает себе жену, чтобы увезти с собой в Россию, — с готовностью ответил Селлерс.

Разумеется, американец умолчал о том, что жених смертельно болен и жить ему осталось даже не годы — месяцы. Спасти его могла только операция по трансплантации печени, но стоила она более полумиллиона долларов — сумму, которой у турка не было, и в обозримом будущем взять ее было неоткуда…

Последнее обстоятельство вполне устраивало цэрэушника, так как после смерти турецкого военного атташе он был уверен, что вправе рассчитывать на исчерпывающее использование всего потенциала «ДЖОКОНДЫ», как в разведывательном, так и в интимном плане.

— Да, Майкл, — это выход! — вытирая ладонями мокрое от слез лицо, воскликнула турчанка. — Выйдя замуж и уехав в Россию, если, конечно, это удастся сделать, я, наконец, избавлюсь от моих преследователей и позора… Спасибо, Майкл, Аллах послал тебя мне в помощь!

Часть вторая. Непредсказуемы ипостаси людские

Глава первая. Быть «Шехерезадой» — хорошо, а «Джокондой» — плохо!

Стамбульская резидентура КГБ, действовавшая под посольской «крышей», неотступно следила за перипетиями судьбы Ширин и ее контактами с советскими дипломатами, имея на нее свои ведомственные виды.

Однако Советский Союз неожиданно распался, превратившись из супердержавы в просто Россию, и офицерам-агентуристам резидентуры в Стамбуле, что намеревались сделать из скандально известной турчанки «Мату Хари советского розлива», стало не до нее. Вскоре дело вербовочной разработки Ширин под кодовым названием «ШЕХЕРЕЗАДА» оказалось в архиве КГБ.

* * *

Свадьбу отпраздновали в Стамбуле, и Ширин вместе с мужем — объектом оперативной разработки «ЯНЫЧАР» — прибыла на работу в Москву. Туда же последовал и Майкл Селлерс, ее благодетель и «кукловод», который теперь затаился «под корягой» — действовал под прикрытием второго секретаря посольства США в Москве.

Нашей контрразведке потребовалось не много времени, чтобы выявить конспиративные контакты Селлерса с турчанкой. Удалось также установить, что Ширин тщательно скрывает от мужа свою связь с американским разведчиком. Дело «ШЕХЕРЕЗАДЫ» немедленно извлекли из архива, изменив вектор прежней разработки: из кандидата на вербовку ее перевели в разряд подозреваемых в шпионаже в пользу США.

Сложилась парадоксальная ситуация: военный атташе посольства Турции в Москве, который был известен своими пантурецкими притязаниями, переходившими в откровенно антиамериканские, разрабатывался нашей контрразведкой с целью привлечения к секретному сотрудничеству в пользу России, в то время как его жена находилась под наблюдением по подозрению в проведении антироссийских разведывательных акций!

Задача Службы, которую теперь возглавлял генерал-майор Казаченко, и состояла в том, чтобы разобраться, возможно ли использовать «ЯНЫЧАРА» в качестве нашего секретного источника информации и какова истинная суть конспиративных контактов «ШЕХЕРЕЗАДЫ» с сотрудником ЦРУ Майклом Селлерсом, а вдруг да они просто любовники, ведь ее муж — сексуальный банкрот. Если же последний посыл не найдет подтверждения и «ШЕХЕРЕЗАДА» действительно состоит на связи у американского разведчика, то возможна ли ее перевербовка.

«А почему бы не попробовать сделать из турчанки двойного агента, сыграв на ее происхождении? — не раз задавался вопросом Казаченко. — Ведь известно, что турецкий военный атташе в кругу ближайших соратников любит повторять: “Турция не слепец, бредущий за богатым поводырем, Соединенными Штатами. У нас в Азии есть свои, чисто турецкие интересы!”

Россия — это евразийская страна, — продолжал развивать свою идею новоиспеченный генерал, — а если переставив акценты, преподнести турчанке Россию каказиато-европейскую державу, да процитировать ее мужа, неужели и тогда «ШЕХЕРЕЗАДА» устоит и отклонит наше предложение о негласном сотрудничестве?! Нет-нет, что-то здесь не так… Что же именно? А то, что военный атташе не имеет абсолютно никакого влияния на свою жену! Ведь об этом сообщают все агенты, работающие по супругам. Что же делать? Пожалуй, надо дать полную свободу действий «КОНСТАНТИНОВУ». Чувствую, ему по силам крепко «зацепить» турчанку, недаром же Леонтий Алексеевич называл его «Казановой своего агентурного аппарата»!..

Глава вторая. Приказано совратить

Аромат жареного мяса заполнил салон «Волги», как только сторож суетливо открыл ворота и машина въехала на ухоженную лужайку перед роскошной дачей.

— Какая красота! — воскликнула Ширин. — Твой приятель — военно-морской министр? Это не дача — это вилла, достойная какого-нибудь миллиардера где-нибудь на Багамах, а не в Подмосковье!

— Нет, это — всего лишь дача зятя командующего ВМФ России, — криво улыбнулся «КОНСТАНТИНОВ». — Дай нам Бог когда-нибудь побывать на дачах, где живут слуги народа — Ельцин, Хасбулатов, Гавриил Попов… Вот у них — виллы, а не дачи!

— Аристотель, я еще плохо знаю русский язык, а что такое «слуги народа»?

— Деточка, это все те, кто дни и ночи напролет только и делает, что печется о благе народа, другими словами — это наш президент, наше правительство и вся высшая чиновничья рать, которых, как мне думается, 80 процентов жителей России попросту задушили бы в своих объятиях. Вот такая у нас любовь к нашим слугам народа… Ясно?

— Да, конечно… А скажи, Аристотель, твой друг — это тот, который ворует секреты НАТО? — Ширин лукаво взглянула на «КОНСТАНТИНОВА».

— Нет, ворую секреты я, а он пишет об этом отчеты. Я — разведчик, а не бюрократ. Мое дело — добыть информацию, а бумаги пусть пишут другие… Позволь, я сниму китель — очень уж жарко!

— Так ты — шпион, Аристотель?

— Ширин, давай договоримся, что во внеслужебной обстановке я не Аристотель, а просто Ари. Тем более для тебя!

Агент, следуя линии поведения, отработанной ему генералом Казаченко, уклонился от прямого ответа. Сделал так, как советовал поступить его наставник: «“Да” и “нет” не говорить, черное и белое не называть!» Сработало.

На ум пришли слова, произнесенные генералом Казаченко во время последнего инструктажа:

«Вообще, Аристотель Константинович, жизнь, которую мы ведем, заставляет нас многое скрывать. Поэтому надо стараться говорить как можно больше правды или, еще лучше, не говорить ничего. Присмотрись, и ты заметишь, что твои собеседники не очень-то интересуются твоим мнением или тем, что ты им хочешь рассказать, а предпочитают рассуждать сами. Им нравится, когда их внимательно слушают, а ты лишь ограничиваешься поощрительными замечаниями или уточняющими вопросами. Они уйдут с убеждением, что ты — прекрасный собеседник, разделяющий их взгляды, хотя на самом деле ты вообще не высказывался, а лишь внимательно слушал. Это приносит успех.

Совсем по-другому надо вести себя с человеком, о котором тебе известно, что он намерен “прокачать” тебя. Полагаю, что в лице Ширин ты столкнешься именно с таким человеком… Мне кажется, что оптимальным вариантом было бы заинтриговать ее, напустить туману вокруг того, чем ты занимаешься в Главном штабе ВМФ России. Выжидая, фиксируй интерес иностранки к специфике твоей профессии. При этом постарайся не выражать своей обеспокоенности по поводу ее целенаправленного любопытства и попыток что-либо разузнать не пресекай. Чаще ссылайся на своих коллег, которые якобы лучше осведомлены в тех вопросах, на которые иностранка потребует ответов. Время от времени прояви простодушие, предложи познакомить ее с этими осведомленными коллегами-друзьями, но при этом чуть-чуть приревнуй… Или отшутись, но каждый раз оставляй ей шанс. Пусть она винит себя в том, что не смогла в правильной редакции поставить вопрос. Словом, тебе надо сыграть в игру: “да” и “нет” не говорить, черное и белое не называть». Мне кажется, было бы правильно перенести на более поздний период обсуждение любых тем, относящихся к твоей служебной деятельности. О них можно поговорить, ну, скажем, во время приема в посольстве, на который ты приглашен.

Думаю, не следует задавать собеседнице встречных вопросов, касающихся ее работы в посольстве. Ты — влюблен, она тебя интересует как женщина, а не как должностное лицо».

— Ари, ты не ответил на мой вопрос! — настаивала турчанка.

— Почему же, ведь я сказал, что ворую секреты, значит, я — шпион…

— А твой приятель? Он тоже шпион?

— Скорее, нет. Он — аналитик, пишущий отчеты о том, как твой Ари ловко крадет секреты. Мой приятель преуспел в этом деле и даже возвысился. У него бойкое перо, а у меня — всего лишь оперативный дар. Но работать с ним в тандеме — одно удовольствие!

— Разве ты, Ари, не понимаешь, что он эксплуатирует тебя: ты таскаешь ему каштаны из огня, а он только и делает, что составляет отчеты. Пишет о том, что сделано тобою, а не вами! Разве это справедливо?

— Но награды все-таки получаю я…

— Да, я заметила, у тебя даже есть боевые ордена… Интересно, за какие бои?

— За те сражения, что я вел на даче моего приятеля с очаровательными иностранками, воруя у них посольские секреты! Дорогая, тебе не кажется, что мы заболтались? Пора тебе узнать, каким искусством жарить шашлыки владеет наш сторож.

«КОНСТАНТИНОВ» взял турчанку за талию и увлек к мангалу, где жарилось мясо.

Про себя же подумал:

«Черт подери, не слишком ли прямолинейно, девочка, ты начала “прокачивать” офицера Генерального штаба, коим я для тебя являюсь?!»

На лужайке, рядом с мангалом, был врыт в землю длинный дубовый стол, на котором громоздились закуски и целая батарея бутылок со спиртным.

— Ари, — вдруг закричала Ширин так громко, что агент от неожиданности вздрогнул, — мы забыли цветы!! Здесь не хватает роз!!

«КОНСТАНТИНОВ» махнул рукой, и сторож, сгибаясь под тяжестью ноши, приволок охапку белых роз к столу.

— Клади прямо на стол! — приказал агент сторожу, хотя догадывался, что этот рослый детина, судя по возрасту, как минимум в звании майора.

Начали с шампанского. Ширин бросила в бокал с вином лепестки роз.

— Уезжая из Парижа, я бросила горсть монет в Сену с одного ритуального моста, чтобы вновь туда вернуться. Лепестки — это тоже монеты. Может быть, когда-нибудь мне доведется вернуться в море роз…

«Жаль, если не со мной», — с грустью подумал «КОНСТАНТИНОВ».

…Прогулочный катер, уже с другим рослым майором у штурвала, летел по Москва-реке, играя фейерверком брызг на хвосте. Мимо проносились идиллические берега с сосновыми лесами, уютными полянами, густо заросшими цветущими ромашками. Красота — ни одной живой души вокруг!

«КОНСТАНТИНОВ» и Ширин, обнявшись, стояли на палубе. Он исступленно целовал ее лицо, губы, шею, открытую впадину груди. Волосы турчанки вились по ветру, окутывали его лицо. В какой-то момент, не выдержав испытания искушением обладать этим огнедышащим телом, агент приподнял Ширин от пола, и, держа на весу, сбежал по ступеням в каюту.

Никогда не знаешь, что в голове у женщины, хотя порой бывает и видно, чего она хочет и чего нет, чего боится и до каких пор подпустит к себе. Но никогда нельзя заставлять женщину делать что-либо вопреки ее желанию.

Аристотель рискнул и положил свою руку турчанке на грудь. Удивительное дело! Ширин не отстранила руку, наоборот — всем телом легла на ладонь. Волшебное ощущение! Но сомнения у агента оставались. Женщина, тем более такой редкой красоты, должна же посопротивляться, хоть для порядка. Ведь они едва-едва знакомы…

— Давай разденемся, — продолжил атаку «КОНСТАНТИНОВ».

Она молча сдернула блузку на ковер, до подмышек подняла подол широкой юбки, с остервенением рванула ажурные трусики, явив на свет Божий две молочно-белые ляжки, скрепленные наверху черным треугольником, и с едва заметной улыбкой застыла посреди комнаты.

— О Господи, какая же ты красивая! Как пахнет от тебя чистотой весеннего дождя, горьким медом и… розами!

Аристотель шагнул к Ширин, прижал к себе и ощутил под пальцами упругую бархатную грудь, которая казалась ему огромным персиком.

— Чему ты смеешься? — прошептала она.

— Я счастлив, — еле шевельнулись его губы. Подняв женщину на руки, он тут же опрокинул ее на ковер. Крепко держась за его шею, она прошептала:

— Не здесь, не здесь… Не сейчас!..

Аристотель, вмиг захмелевший от предвкушения близости, упрямо мотал головой — только здесь, только здесь, немедленно!

Как в бреду говорили они — быстро, яростно, смятенно — и весь их горячечный разговор был просто криком, — его оголтелым и торжествующим «ДА!» и ее отчаянным и бессильным «НЕТ!»

С истерической слезой в горле она бормотала, уговаривала подождать, только не сейчас, потом, лучше потом, но сейчас не надо, это ужасно — ведь знакомы они всего лишь второй день, это ужасно, ей стыдно, у нее ни с кем такого не было, она ему верит, но они же не скоты, не животные…

«КОНСТАНТИНОВ» в каком-то сомнамбулическом приступе продолжал раскладывать ее между обжигающе-холодными ведерцами с шампанским, трясущимися руками скользил по упругому шелку ее бедер, пока его ладонь не вобрала в себя горячий бутон ее лона. Наконец похоть и приключенческий задор победили последние крупицы разума в ней, и она уступила. До хруста прижав женщину к себе, Аристотель присел немного, а ее вздернул на себя.

Она коротко вскрикнула и обмякла, отдавшись во власть его безумного порыва. Белые лучи вздыбившихся ног турчанки, черный мохнатый тюльпан ее естества сводили Аристотеля с ума, рвали на куски его воспаленное воображение…

Ее губы были закушены, а в уголках глаз метались бесовские искорки. И когда он вошел в нее, она зажмурилась, сладко и глухо замычала.

«Врет, ведь все врет! Не надо сейчас, мне стыдно, у меня ни с кем такого еще не было… А в Париже? Тоже ни с кем и ничего не было?!» — мелькнула у Аристотеля мысль и тут же погасла кометой, потому что он почувствовал, как мука наслаждения перетекает из ее чресел в него, и водоворот нечеловеческой страсти отключил сознание.

Фантастический загул начался. Время остановилось за порогом каюты, там, на палубе, а может быть, на Страстном бульваре?

Сексуальным атакам, казалось, не будет конца. Наконец обоюдная страсть достигла апогея, и «КОНСТАНТИНОВ» почувствовал, как женское тело забилось в последних счастливых конвульсиях обладания. Тела их замерли. Ширин, больно вцепившись Аристотелю в грудь, испытующе наблюдала за ним, вперив взгляд в его зрачки. Он приподнялся над ней и совершенно неожиданно для самого себя громко рассмеялся.

— Ари, что происходит? — забеспокоилась женщина.

— Ширин, тебе сколько лет?

— Двадцать семь… А что?

— Нет-нет, ничего… Ты сумела мне вернуть мои двадцать семь. Безумие какое-то… Подумать только, десятки женщин пролетают в твоей жизни, как снежинки во время метели, как вдруг — стоп машина! Ты нашел то, что искал всю жизнь…

Аристотель испытывал счастье и боль одновременно, глядя на это щедрое молодое тело, преисполненное неги, готовое к пылкой отдаче, эти влекущие глаза, одинаково хитрющие и доверчивые. Он думал о том, что между ними дистанция в полтора десятилетия и… генерал Казаченко. А так хочется продлить эти мгновения яростного первобытного блаженства, когда это тело, разгоняемое тобою, мычит и сладко воет, а ты нутром чуешь, что забавы с ним никогда не прискучат и не внушат усталости, потому как, не успев закончить первый заезд, ты уже вновь готов продолжить эту лютую скачку!

«Вот и попробуй изложить это генералу Казаченко в отчете о проведенном мероприятии! Да разве я сумею описать это? Да разве он сумеет понять?! Странно, — вдруг пришло в голову “КОНСТАНТИНОВУ”, — а девочка что? Уже никуда не торопится?»

Будто подслушав его мысли, Ширин обеспокоенно спросила:

— Ари, который час? Боюсь, что меня уже ищут в посольстве!

— Я сейчас вызову из Генерального штаба вертолет, и он тебя доставит прямо в кабинет посла. Только чур не одеваться!

…Поднявшись на палубу катера, «КОНСТАНТИНОВ» приказал штурвальному возвращаться. На подходе к берегу агент, стоя у самой кромки палубы, в порыве страсти вновь подхватил Ширин на руки. Как-то так получилось, что в этот момент катер заложил такой крутой вираж, что мужчина и женщина, как снопы, рухнули за борт. В ту же секунду вслед им полетели два спасательных круга, а лжебоцман, спокойно вытащив из кармана широченных морских клешей какой-то черный пластмассовый предмет размером со спичечный коробок, поднес его к ручке дамской сумочки, с которой турчанка не расставалась ни на минуту. Коробок жалобно запищал. В следующую секунду из другого кармана клешей был извлечен еще один черный коробочек. Прикоснувшись к ручке, он едва слышно зажужжал.

Лжебоцман удовлетворенно крякнул:

«Ну вот, диктофон теперь будет молчать, как Герасим… А щас посмотрим, как там наши Муму, не утонули еще?»

На берегу «КОНСТАНТИНОВ» рассмешил перепуганную турчанку, рассказав, что именно за такие приключения он получил все свои боевые награды.

…Устранением записи беседы, которую «ШЕХЕРЕЗАДА» должна была доставить своему оператору, Казаченко подталкивал Селлерса сделать еще одну попытку «прокачать» начальника отдела Главного штаба ВМФ России, коим для американца являлся «КОНСТАНТИНОВ». Цель: выяснить направление разведывательных устремлений американца.

Глава третья. Грезы «Шехерезады»

В ночь после свидания на даче Ширин долго не могла уснуть. Уже Ахмед-паша, отложив на прикроватную тумбочку томик стихов Махмуда Абдул Бакы, пожелал ей спокойной ночи и выключил свой ночник, а она продолжала жадно курить, неотрывно глядя в потолок.

С нежностью турчанка перебирала в памяти гербарий прошедшего дня — свежие лепестки воспоминаний о часах общения с Аристотелем. За годы, проведенные в Париже, она сменила множество постелей, и лица наиболее выдающихся партнеров и любовников порой продолжали стоять у нее перед глазами, но теперь их напрочь вытеснил образ боевого морского офицера…

Всякая женщина, даже не отягощенная таким богатым сексуальным опытом и не наделенная такой ослепительной красотой, как Ширин, хранит в сердце сказку о Принце, который вот-вот придет, но почему-то всегда опаздывает на целые годы. И вот он, наконец, предстал перед ней в облике Аристотеля…

«Удивительное дело! — размышляла турчанка, раскуривая очередную сигарету. — Я впервые встречаю человека, мужчину с такой разноречивой духовной палитрой.

Ари, ты — усталый циник, self-made man— человек, без чужой помощи пробившийся в жизни, — с оттенком грусти сообщающий о своей профессии разведчика, и вместе с тем ты — поэт, романтик, иначе как можно расценить преподнесенный тобой стог цветов и все, что было затем!

По твоему поведению чувствуется, что хотя ты и избалован вниманием красивых женщин и обладаешь какой-то сатанинской гордостью, но при этом тебе удалось сохранить некое мальчишеское очарование. В твоих оливковых глазах и наивная чувственность девственника, и жесткость, даже жестокость хищника… При всей моей настойчивости ты не ответил всерьез ни на один из моих вопросов, сумел все перевести в шутку и уйти от прямого ответа. Ничего не скажешь — разведчик!

И все-таки твое истинно мужское начало, твой крепко взнузданный половой инстинкт, обаяние, такт и внутренняя грация производят неизгладимое впечатление… Когда ты улыбаешься, твое лицо озаряется каким-то детским мечтательным сиянием, тебя сразу хочется притянуть к себе и отдаться тебе без остатка!

Странное дело, я, искушенная во всех премудростях флирта, растерялась, как девочка, под твоим пронзительным взглядом, я потеряла уверенность в себе, я готова была поступиться своим самолюбием, лишь бы подольше быть с тобой, мой милый Принц, так неожиданно появившийся из генштабовской “Волги”!

Рядом с тобой, Ари, мой ты чистокровный скакун, я вижу своих прежних партнеров беспородными вьючными мулами. Сразу видно, что ты — не медяшка, а чистое золото! Твоя плоть источает аромат расы патрициев и превосходство над окружающими, и даже… над всем моим прошлым!

Словом, по всем физиологическим и интеллектуальным параметрам мы подходим друг другу, Ари! Люблю мужчин с кипучей энергией, мечтающих перекроить мир на собственный лад. Мне нравятся люди с огромными амбициями, с ними не соскучишься. Ты показался мне человеком действия с хваткой бульдога. Ты хорошо изучил женщин, умеешь найти правильную ноту в разговоре с ними, склонить их к исполнению твоих желаний. Но, несмотря на это, я вижу, я чувствую, что ты уже немножко в меня влюблен. Да и я сама, по-моему, тоже…

Даже если отбросить непреложную истину, что никакая женщина не откажет мужчине, если видит в его глазах огонь любви, пусть даже он — настоящий Квазимодо, но ты ведь не такой, ты — красив, как языческий бог! Так вот, в тебе есть еще две черты, импонирующие женщинам, — авантюризм и самоуверенность. Наверно, они — твои чисто профессиональные качества. Как бы там ни было, слабый пол любит опираться на мужчин, которые знают, чего хотят, и, не обременяя себя сомнениями, напролом идут вперед. Я терпеть не могла богатых слюнтяев с собачьими глазами, которых раздирал внутренний вопрос: поцеловать сейчас или потом, при всем том, что за мои ласки они уже заплатили Бофису. Ты делаешь все правильно. Если любовь — это сражение, так атакуй же… И ты атакуешь, да еще как! Ты мне подарил незабываемый праздник, нет! — фестиваль, ничего подобного у меня в жизни не было. Я хотела бы провести с тобой еще не одну ночь, и чтобы небу стало жарко, а шайтану завистно!»

* * *

Ахмед-паша громко захрапел во сне. Не в силах делить свои размышления с внушающим отвращение мужем, Ширин с омерзением выпрыгнула из постели, накинула пеньюар и, роняя на ковер пепел с зажженной сигареты, бросилась вон из спальни.

…Во сне она плакала, видя себя больной и бедной, странствующей в обносках по ухабистой дороге в поисках давно утраченного счастья. Иногда на ее пути встречались беломраморные дворцы, в которых осенний ветер клубил пожелтевшие листья под какой-то странный могильный мотив.

Она бродила по огромным пустым залам и всякий раз подходила к маленькой закрытой изнутри двери. От ее осторожного толчка дверь открывалась, скрипя давно не смазанными петлями. Перед нею открывалась небольшая уютная комната, из угла которой языками пламени ей подмигивал камин. Туда не доносился холодный ветер из дворца. За столом сидел Аристотель и на калькуляторе подсчитывал секреты, похищенные у НАТО.

Увидев Ширин, он вскакивал, бросал ручку, подбегал к женщине и нежно ее обнимал. В комнату каждый раз входил еще кто-то, но турчанка всегда боялась оглянуться, будто зная, кто стоит за спиной. Однако грек брал ее за плечи и поворачивал к двери. На пороге стоял Майкл Селлерс, очень серьезно смотрел на них и загадочно улыбался.

«Познакомься, — говорил Аристотель, — это мой коллега и соперник».

Лицо Ширин после этих слов становилось мокрым от слез, она выбегала из комнатушки, мчалась по мертвым залам в надежде найти выход. Безуспешно! Всякий раз ее путь превращался в кольцо, а она с все большей настойчивостью пыталась вернуться к той маленькой комнате, но никак не могла ее отыскать…

…Утром Ахмед-паша обнаружил жену спящей на кожаном диване в гостиной. Первым его желанием было перенести ее в спальню, но вдруг он почувствовал резкую боль в правом боку и отказался от своего намерения.

Ширин, спала по-детски беззащитно раскинув руки. Залюбовавшись молодым телом, военный атташе забыл о приступе боли, затем вдруг вспомнил, что еще неделю назад он даже насильно не мог бы выпроводить супругу из своей постели, так они были счастливы, познавая и наслаждаясь друг другом.

«Что делают с нами болезни! Слова врача обретают пророческий смысл… Моя Ширин уже сделала шаг в сторону от меня, она уже не хочет со мной спать. Ну что ж, на все воля Аллаха!»

За завтраком Ахмед-паша, сосредоточенно помешивая в чашке кофе, как бы невзначай, вкрадчиво произнес:

— Дорогая, если со мной что-то случится, знай, что половина тех денег, что идут на мой счет в банк «Credit Lyon» от нашего совместного предприятия с дядей Гаджи, принадлежит тебе. Необходимое распоряжение я уже сделал…

— Спасибо, дорогой Ахмед-паша. Но я думаю, что вы опережаете события! — ответила женщина, не поднимая головы от чашки кофе.

Турок, пристально глядя на жену, добавил:

— Кстати, почему тебя вчера не было к ужину?

Подняв голову, Ширин в упор посмотрела на мужа.

— У меня спустило колесо, когда я собиралась отъехать от портнихи. И если бы не офицер Главного штаба ВМФ России…

Тут она намеренно сделала паузу, заметив заинтересованность во взгляде мужа, на которую и был сделан расчет. Затем, как ни в чем ни бывало, Ширин скороговоркой добавила:

— Да-да, я пригласила его на завтрашний прием, который вы устраиваете… В общем, Ахмед-паша, вы не должны думать, что… Словом, о вашей карьере я пекусь не менее вашего!

— Приятно слышать… Кстати, я сделал заявку на поездку в Новороссийск. Там опять отмечена активность русских кораблей.

— Когда вы уезжаете?

— Это зависит, как ты понимаешь, дорогая, от российского МИД. Думаю, что на этой неделе все решится. Что представляет собой этот офицер?

— По-моему, он один из тех, кто вас интересует. Персональное авто, полная грудь орденов, относительно молод. Более того, он не славянин!

— Кто же?

— Грек… Аристотель Александриди.

— Ты делаешь успехи, дорогая, спасибо!

Из-за стола супруги поднялись в полном согласии. Равновесие удалось сохранить путем взаимных уступок и маневров…

Глава четвертая. Откровения на явочной квартире

— Птичка в клетке! — выпалил «КОНСТАНТИНОВ», едва переступив порог явочной квартиры.

Встретив снисходительный взгляд Казаченко, добавил:

— Откровенно говоря, этот ваш майор у штурвала испортил мне мундир, а Ширин, барахтаясь в воде, потеряла золотую серьгу. Надо же было заложить такой вираж у самого берега! Он что, приревновал меня к турчанке или это было предусмотрено вашим сценарием?

«КОНСТАНТИНОВ», от которого генерал Карпов ничего не скрывал, обсуждая на равных, как с оперативным сотрудником, его роль в предстоящем мероприятии, недоверчиво посмотрел на своего нового оператора.

— Я надеюсь, Аристотель Константинович, ты объяснил турчанке, что золотая серьга в Москва-реке — то же самое, что горсть монет в Сене? Как она, готова вернуться на дачу? — Казаченко в шутливом тоне попытался переключить внимание агента, заставив его отвечать на свой вопрос.

— Боюсь сглазить, Олег Юрьевич, но думаю, она уже по уши в меня влюблена…

— Так уж сразу и влюблена! Это с ее-то опытом общения с мужчинами… Знает ли она вообще, что такое любовь?

— Олег Юрьевич, достаточно того, что я знаю, как выглядит влюбившаяся в меня женщина… Поведение Ширин у меня сомнений не вызывает — влюблена! Знаете, умные люди говорят, что любовь — сродни беременности. Трудно утаить. Еще труднее симулировать…

— Аристотель Константинович, а ты не допускаешь мысли, что она такая же актриса по жизни, как и ты? Психологи, к примеру, утверждают, что мы всегда должны иметь в виду возможность быть обманутыми. Логика проста: если ты пытался кого-то обмануть и твой обман удавался, то теоретически, ты не должен исключать того, что и с тобой могут проделать то же самое, то есть провести, переиграть, обмануть. Как считаешь?

— Но она же билась в конвульсиях не теоретического, а физиологического оргазма… Ладно бы только это, но ведь есть еще и глаза, там же море любви. Нет-нет, меня в этих случаях не проведешь!

— Имея такой богатый эротический опыт, актриса, вроде нашей «ШЕХЕРЕЗАДЫ», может с успехом изобразить не только наступление оргазма, но и любовь во взгляде…

В голосе Казаченко агенту послышались нравоучительные нотки. Он медленно забросил ногу на ногу, раскурил сигарету и отрешенно смотрел на носок лакированного башмака, на котором играл солнечный зайчик, невесть как пробившийся сквозь наглухо задернутые шторы.

«Тебе ли меня учить, генерал, где разыгранный по сценарию пароксизм страсти, а где настоящие чувства? Знаешь ли ты вообще, какая разница между забойным сексом и настоящей любовью? Вот уж действительно: всегда найдутся эскимосы, которые разработают для жителей Африки инструкцию, как вести себя в условиях жары. Впрочем, невозможно объяснить аромат шашлыка человеку, который годами жевал шнурки от собственных башмаков… Не учи орла летать и не занимайся соплежуйством, генерал, послушай лучше, что тебе говорит мастак по части любви и секса, и хорошенько усвой сегодняшний мастер-класс!» — закончил свой внутренний монолог «КОНСТАНТИНОВ».

Уняв волну внутреннего протеста, агент заставил себя улыбнуться и, чеканя каждое слово, произнес:

— Олег Юрьевич, разыграть ту бурю страстей и то наслаждение, в которых я едва не захлебнулся, невозможно, как невозможно хмелеть по памяти… Стонами и подвыванием во время совокупления еще можно ввести партнера в заблуждение, но как можно волевым усилием заставить работать на полную мощность железы внутренней секреции? Это под силу только йогам, однако о том, что турчанка занималась йогой и поэтому владеет механизмом эмоциональной и физиологической саморегуляции, вы мне, Олег Юрьевич, ничего не говорили…

Казаченко с улыбкой выслушал доводы агента, упивающегося своим превосходством в вопросах практического секса, и примирительно произнес:

— Будем считать, что психологическую разминку мы провели, пора переходить к делу. Когда следующее свидание?

— Ближайшее будет через два дня, во время приема в посольстве, затем она позвонит сама…

— Не подведет, как думаешь? Вдруг да передумает? — автоматически спросил Казаченко, про себя же подумал:

«Сумку турчанка должна отдать Селлерсу на освидетельствование, затем получить от него инструкции. Поэтому она и взяла инициативу в свои руки — позвонит сама».

— Не передумает! — коротко ответил «КОНСТАНТИНОВ» и с нескрываемым сожалением посмотрел на своего наставника. — Мне показалось, что она готова встретиться со мной хоть завтра, но что-то ей мешает. Я настаивать не стал. Если уж быть откровенным до конца, Олег Юрьевич, то я абсолютно уверен, что она позвонит и примчится, куда и когда я скажу! Может быть, вам трудно в это поверить, но в ее глазах я видел искреннюю любовь.

Согласен, у нее было много любовников, но то была проплаченная любовь. Она в них видела не мужчин — самцов, упакованных деньгами. А тут вдруг на́ тебе — снопы роз, побег из Москвы, шашлыки, шампанское. Да и морской офицер, что оказался рядом, кстати, не последний урод. Целое романтическое приключение! Ей еще и тридцати нет, Олег Юрьевич! Что она видела последнее время? Клиентов, покупающих ее тело, да мужа-импотента? Вы знаете, когда она смотрела на снопы белых роз, у нее слезы стояли в глазах…

— Они стояли и у тебя при первой встрече, не так ли? Почему она намеренно не могла пустить слезу?

— Послушаешь вас, вроде всё верно… С одной поправкой, Олег Юрьевич: я своих слез не скрывал, я их выставлял напоказ, смотри, мол, прекрасная незнакомка, как ты боевого офицера-орденоносца сумела вмиг околдовать! И совсем ведь по-другому вела себя она. «ШЕХЕРЕЗАДА» сделала все, чтобы я не заметил ее слез. Сразу отошла, якобы запереть свой «мерседес», и на заднее сиденье «Волги» села так, чтобы я не мог ее рассмотреть в зеркало. Да что там говорить… Не надо быть психиатром, чтобы поставить ей диагноз: влюблена! Но вместе с тем надо признать: держит она себя, то есть свои чувства, в узде. Поэтому я с полным основанием могу утверждать, что на катере она испытала не просто удовольствие, но настоящее наслаждение. А женщина, впервые вступающая в интимный контакт с мужчиной, которого она не любит, вряд ли выкажет такую бурю эмоций, какую она продемонстрировала мне.

— Кстати, Аристотель Константинович, — перебил Казаченко агента, — ты сам-то как, не влюбился ли случайно в «ШЕХЕРЕЗАДУ»?

Греку показалось, что он услышал в голосе Казаченко инквизиторские нотки.

— А как же без этого роль сыграть, Олег Юрьевич? — запротестовал «КОНСТАНТИНОВ». — Я обязан себя в нее влюбить, иначе она моментально фальшь почувствует. «Восток — дело тонкое», — говаривал герой известного фильма…

— Твоими бы устами, Аристотель Константинович, да мед пить. — Казаченко одобрительно кивнул головой. — В общем, так. Во время приема, когда будешь общаться с турецким военным атташе, — кстати, «ШЕХЕРЕЗАДА» выступает в роли его переводчицы, потому как в русском ее муж слабоват, — тебе надо будет невзначай обмолвиться, надоело, мол, ездить в командировки в Новороссийск…

Туркам уже известно, что нам не удается договориться с Украиной по Севастополю, и нам рано или поздно оттуда придется уходить. Твое упоминание о командировке в Новороссийск будет для них еще одним подтверждением прогнозам аналитиков из натовских штабов, что главную военно-морскую базу мы намерены перенести не в Туапсе, а в Новороссийск… Секрет Полишинеля, но, получив от тебя эту информацию, которая в ближайшем будущем найдет официальное подтверждение, турок, а заодно с ним и Селлерс станут тебе доверять…

— А не примут ли они меня за простофилю, который безалаберно разбрасывается сведениями, которые хотя и временно, но все же составляют государственную и военную тайну? Не потеряют ли они вслед за этим интерес ко мне?

— Резонно, но, на мой взгляд, они, скорее всего, решат, что и в будущем от тебя также легко можно будет получать информацию, не тратя ни времени, ни усилий на «прокачку» какого-нибудь тугодума… К слову, турок подал заявку в наш МИД на очередную поездку в Новороссийск. Черт его знает, что ему там нужно! Четвертый раз за последние три месяца туда едет…

Секунду подумав, генерал решительно произнес:

— Сделаем так: ты скажешь, что едешь туда через две недели, а ему мы «зеленый свет» включим прямо завтра. Это нужно, чтобы он тебе там свидание не назначил, идет?

— Значит, свидания ждут меня здесь. — «КОНСТАНТИНОВ» мечтательно закатил глаза. — Придется мне ее к себе домой пригласить, как считаете, Олег Юрьевич?

— Да, пожалуй… Но только не к себе, а на дачу. Скажем, в Горьковском направлении, оно по-прежнему закрыто для иностранцев. На трассе вас остановит ГАИ, то да се, предъявите документы… «ШЕХЕРЕЗАДА» вынуждена будет достать свою аккредитационную карточку. — Ага, нарушаете, значит! Протокол, подпись, печать — все как положено…

— И тогда прощай, свидание!

— Нет-нет, это мы организуем на вашем обратном пути. А вот вслед за этим, чтобы снять стресс, ты и пригласишь ее к себе домой! Там уж она себя сдерживать не будет, даст волю своим чувствам, поверь! Вот тут-то ты и успокоишь ее, пообещав познакомить со своим приятелем-дипломатом…

— Зачем?

— Как зачем? Протокол должен пройти через МИД, а приятель твой имеет возможность притормозить направление ноты в турецкое посольство, потому как занимает весомое положение в ведомстве. Думаю, турчанка не упустит такой возможности. Не захочет же она, во-первых, светиться как нарушитель дипломатического протокола, а во-вторых, подставлять своего мужа, когда он ждет присвоения генеральского звания… У себя дома ты ее хорошенько «прокачаешь», спросишь, где, мол, ты сможешь найти атташе в Новороссийске да зачем он туда ездит… Как она, кстати, пьет?

— Нормально… Не по-мусульмански… Можно вопрос, Олег Юрьевич?

— В чем проблемы?

— Вы будете выступать в роли приятеля из МИДа?

— Не будем торопить события, вполне может быть, что я. У меня свое начальство есть, пусть оно и определяется! Кстати, решение этого вопроса полностью будет зависеть от тебя…

— То есть?

— Как ты сумеешь «прокачать» турчанку и узнать, зачем ее муж посещает Новороссийск. Поясню. За последние три месяца в том районе никакие военно-морские учения не проводились, раз. Наши новые корабли там не появлялись, два. И тем не менее Ахмед-паша постоянно туда стремится. Мы предположили сначала, что ездит он туда, чтобы активизировать работу турецкой агентурной сети, но, увы, и эта версия оказалась тупиковой. Вся их агентура, проживавшая на побережье, с развалом Союза предпочла выехать в Грецию и Турцию, чтобы там спокойно тратить заработанные в страхе деньги. Тогда мы пошли другим путем. Ежедневно из Управления ФСБ по Краснодарскому краю получаем сводку всех судов, зафрахтованных военным атташе. И опять ничего! Изменений не прослеживается даже в ассортименте грузооборота. По нарастающей идет отправка в Турцию судов, груженных чем бы ты думал? Многотонными станками-монстрами, коими затоварены все склады Краснодарского станкостроительного завода имени Седина, потому что потребности в их применении на внутреннем рынке нет, а за границей и подавно — устарели морально и технологически! Причем каждый раз, как пять-семь пароходов со станками должны отправиться в Стамбул, в Новороссийск прибывает «ЯНЫЧАР». Но работяги и администрация завода довольны. Еще бы! Появилась возможность избавиться от неликвидного товара, да и валюта в кассу предприятия идет бесперебойно. Хотя какая там валюта! Смех один — за двадцати-, сорокатонный станок Ахмед-паша платит 100–150 долларов. В общем, кошкины слезы, а не суммы…

— А кто получатель груза?

— Они установлены. Схема такова: армяно-турецкие совместные предприятия «Дустр», «Ахтамар» и «Гаянэ» заключили контракты на закупку станков и на производство фурнитуры, то есть деревянной обшивки, которая производится в Красноярском крае. Мы проверили их через возможности внешней разведки — результат нулевой. Они — посредники, согласно документам продающие станки крупным стамбульским заводам. С ними, с совместными предприятиями, все ясно. Какие вопросы у нас, у контрразведки, могут быть к ним? Ну, занимаются люди коммерцией — так и Бог им в помощь! Но, с другой стороны, настораживают объемы потребляемых, но, подчеркиваю, устаревших станков, ведь из закупленного Ахмед-пашой оборудования можно сегодня уже построить… новую Великую Китайскую стену из железа! Но самое главное, непонятна тяга военного атташе к этим бронебойным караванам. Уж не бизнесом ли «ЯНЫЧАР» занялся от безысходности? Известно, что его проблемы со здоровьем могут быть устранены только с помощью трансплантации печени. Операция стоит около полумиллиона долларов. Неужели из никому не нужных станков можно сделать такие деньги? Впрочем, закупаемое Ахмед-пашой оборудование как высококачественный металлолом хотя и стоит прилично, но, чтобы собрать полмиллиона долларов, потребуется не один год, а у него каждый прожитый день на счету…

Вот его предшественник делал деньги на коврах, которые партиями закупал в Ташкенте, Бухаре и Самарканде и дипломатической почтой отправлял прямиком на стамбульский базар. О-очень неплохой приработок имел этот разведчик-бизнесмен, доложу я тебе! Собственно, на этом и «спекся», отклонив наше предложение о сотрудничестве. Вылетел из Союза на ковре-самолете…

Но станки! Какие деньги может сделать на них наш бодрящийся импотент, Гасан Ахмед-паша?!

— А может, заводы — потребители оборудования — всего лишь перевалочная база, «крыша», под которой прячутся о-очень серьезные люди? — подал голос «КОНСТАНТИНОВ».

— По данным закордонных источников — нет! В общем, сплошной туман…

— Олег Юрьевич, мне кажется, метод индукции и дедукции здесь не помощник. Надо идти рационально-практическим путем!

— То есть? — почувствовав подвох, насторожился Казаченко.

— Лет, этак, с десяток назад была у меня подружка, — «КОНСТАНТИНОВ» начал неспешно плести паутину, из которой его шеф не должен был выкарабкаться, — так вот она утверждала, что двадцать процентов советских женщин, то есть каждая пятая, не носит трусы…

— Любопытно! На чем же основывалась эта статистика?

— Личный опыт… Рационально-практический метод познания окружающего мира и людей, его населяющих. Моя подружка работала продавцом обувного магазина. Ну, вы понимаете, женщины, примеряя обувь, обычно нагибаются…

— Оригинально! Какое же отношение этот рациональный метод познания действительности имеет к нам, в частности, к бронебойным караванам?

Вслед за этим вопросом агент выложил на стол свой основной козырь:

— Олег Юрьевич, а я ведь турчанке по вашему совету брякнул, что через месяц мне предстоит командировка в Стамбул, помните? Может, отправите? В жизни всегда есть место высокооплачиваемому подвигу, не так ли? — «КОНСТАНТИНОВ» хитро подмигнул генералу.

— А что? Это — мысль! Получишь наводку от «ШЕХЕРЕЗАДЫ» — перышко тебе в зад — лети, голубь сизокрылый! Проверишь. Точку-то надо поставить в этой «бронебойной» разработке! Давай-давай! Вот тебе и стимул, чтобы хорошенько над объектом поработать… Кстати о любви, Аристотель Константинович… Прости, конечно, но я степень влюбленности оцениваю не громкостью стонов во время совокупления, как это делаешь ты, а более прозаическими материями…

— То есть?

— Ну, скажем, чистыми бланками паспортов… Попробуй! Принесет тебе турчанка чистый бланк турецкого паспорта, значит, я не прав — любит она тебя. Откажет — сам оценивай ее чувство к тебе, идет?

— По рукам, Олег Юрьевич!

— Удачи!

Глава пятая. «Константинов», «Янычар», «Шехерезада»

Благословив поход «КОНСТАНТИНОВА» на прием в посольство, Казаченко настоял на том, чтобы агент в общении с «Янычаром» ненавязчиво «засветил» свое знание турецкого языка. Таким образом, у военного атташе должно было сформироваться мнение, что начальник отдела Главного штаба ВМФ Александриди курирует турецкую линию. Уж такой-то подарок судьбы объект не должен был оставить без внимания! Да и «ШЕХЕРЕЗАДА» получила бы дополнительное подтверждение, что находится в контакте с офицером, представляющим бесспорный интерес не только для ее мужа, но и для Селлерса. Почему бы не устроить турку и американцу «гонки за лидером»?

Генерал Казаченко обоснованно считал, что происхождение агента — лишь подспорье его успешному вводу в разработку «ЯНЫЧАРА». На дворе конец XX века — о каких национальных и религиозных предрассудках может идти речь для разведчика-вербовщика, коим является Ахмед-паша? Он в силу своей профессиональной принадлежности просто не может себе позволить идти на поводу конфессиональных пристрастий. Да и есть ли они у него? Он ведь долго жил и учился в США. Поэтому, как бы глубоко ни засели в его сознании исламские постулаты, по долгу службы он вынужден быть интернационалистом! Наконец, отработанная «КОНСТАНТИНОВУ» линия поведения предполагала создать у турецкого разведчика иллюзию перспективы развивать контакт на нейтральной основе, для чего агент должен был заявить о своей предполагаемой поездке в Стамбул.

Словом, с какой стороны ни оценивал Казаченко участие «КОНСТАНТИНОВА» в приеме, последний для турка должен был представлять несомненный интерес.

…Как только начальник отдела Главного штаба ВМФ России капитан первого ранга Александриди Аристотель Константинович переступил порог посольского особняка в Вадковском переулке и небрежно бросил на поднос камердинеру свою визитную карточку, он понял, что его прихода заинтересованно ждали. Выступивший вперед младший камердинер в красной ливрее и черной феске многозначительно произнес на чистейшем русском:

— Господин Александриди, его превосходительство военный атташе будет очень рад лично познакомиться с вами. Следуйте за мной!

Агент не спеша осмотрелся. Вокруг сплошь смуглые, желтые и иссиня-черные лица. Из европейцев, похоже, только прибалты. В морской форме никого не видно. Что ж, это радует — меньше будут докучать вопросами, значит, больше внимания можно будет уделить «ЯНЫЧАРУ». Кондиционеры работали вполсилы — турки блюли режим экономии, поэтому зал успел наполниться тяжелым духом арабско-индийской косметики — многих военных дипломатов сопровождали жены, ароматом дорогого английского табака и восточных благовоний.

Ахмед-паша и Ширин приветствовали гостей недалеко от входа.

«КОНСТАНТИНОВ» был обласкан с чисто восточной любезностью. Военный атташе обрушил на него целый водопад благодарностей за вызволение жены из «беды». Вопреки утверждению Казаченко, турок весьма бойко, хотя и с сильным акцентом, говорил по-русски. Ширин, прижимая обеими руками изящную сумочку к животу, буквально пожирала глазами вслушивающегося в похвалы «КОНСТАНТИНОВА».

«Как это на даче я не обратил внимания, что эта сумочка не попала в воду?! И хотя ты, красавица, ни на секунду не выпускала ее из рук, сумочка почему-то осталась на палубе, когда мы с тобой нырнули в Москва-реку! Теперь понятно, что наше сальто в воду было запланировано Казаченко — ему нужна была твоя сумочка! Пока мы барахтались в воде, “боцман” провел с нею какие-то манипуляции… Ах, Олег Юрьевич, Олег Юрьевич! Знать бы вам, какие наставления я в свое время получил от незабвенного генерала Карпова, вы не стали бы использовать меня “втемную” — делаем-то общее дело…

Леонид Иосифович не раз говорил мне, что КГБ — организация, основанная на взаимном доверии. Якобы во взаимоотношениях между кадровыми офицерами и их негласными помощниками существует неписаный закон — “презумпция лояльности организации”, ее общим целям и друг другу. А вы, Олег Юрьевич, чем сможете объяснить ваш поступок? Или “КОНСТАНТИНОВ” для вас всего лишь поденщик, таскающий из огня каштаны?!»

Агент попытался себя успокоить, вспомнив слова генерала Карпова: «Контрразведывательная операция — это конвейер, на котором каждый из участников должен досконально знать свой маневр и нести персональную ответственность только за него».

От нахлынувших мыслей «КОНСТАНТИНОВУ» стало немного не по себе, что сразу заметил наблюдавший за ним военный атташе, который смятение гостя принял на свой счет. Тут же он поспешил переключить внимание гостя.

— Господин капитан первого ранга, мы будем очень рады, если однажды на уик-энд вы приедете к нам в Стамбул. Мы живем в европейской части города, район Каракюй, улица Бесиктас, дом 7. Совсем рядом с дворцом… Так что милости просим!..

— Этот вопрос, ваше превосходительство, уже решен моим начальством… Я отправляюсь в Стамбул, как только закончу все дела в Новороссийске…

— Вот как! Я тоже намерен посетить этот порт в ближайшее время… А вам часто приходится там бывать?

— За последние три месяца я оттуда просто не вылезал, — с напускным неудовольствием ответил агент. — И все из-за того, что наши политики не сумели отстоять исконно русскую базу в Севастополе! Что уж, спрашивается, можно требовать от нас, военных разведчиков?..

Ахмед-паша сделал вид, что пропустил мимо ушей последнее замечание, и как ни в чем не бывало продолжал:

— Господин капитан первого ранга, сегодня ближайшие вам родственные народы стали вашими непримиримыми противниками и, наоборот, ваши традиционные внешние враги считаются лучшими друзьями и стратегическими партнерами России. С точки зрения государства, которому вы служите, как можно оценить сегодняшнюю ситуацию? Поясню. Я недавно перечитывал труды Гитлера, так вот его планы в отношении СССР строились на двух постулатах: расчленение страны и насаждение различных обособленных религиозных течений. Не нужно быть мудрецом, чтобы не заметить аналогий…

— Что касается Гитлера, он был отнюдь не глупым человеком, — глубокомысленно произнес «КОНСТАНТИНОВ». — Совсем не тем идиотом, каким мы его, по понятным причинам, выставляли… Я думаю, что его наследие заслуживает изучения, хотя бы для того, чтобы видеть константы векового нажима Запада на Россию. Но Гитлер — история давняя. Есть более свежий пример — Директива Совета национальной безопасности США от 1948 года, где были четко сформулированы цели Запада в отношении нашей страны. И что мы видим? Почти полное совпадение с посылами недоброй памяти «господина с чубчиком»!

Согласно Директиве, у СССР, во-первых, не должно быть мощного военного потенциала. Во-вторых, он не должен оказывать влияния на европейские страны. В-третьих, в нашей стране может быть любое правительство, даже коммунистическое, — не это самое главное. Важно, чтобы оно играло по правилам, установленным ведущими странами Запада. Надо признать, увы, что все эти цели сегодня достигнуты полностью! — с горечью произнес агент.

— А что здесь плохого? Американцы более последовательны в проведении своей политики, — невзначай заметил Ахмед-паша.

— Согласен. Американцы наметили четкую, реалистичную стратегию и на протяжении десятилетий воплощали ее в жизнь… Разведке, да и всем нормальным людям было понятно, в каком направлении действуют наши международные партнеры. Но были и иллюзии. Они были у Брежнева. Они выросли и у Горбачева.

— Простите, если я не ошибаюсь, вы второй раз ссылаетесь на разведку… Вы — разведчик?

— А вас это шокирует? — рассмеявшись, в свою очередь задал вопрос «КОНСТАНТИНОВ».

— А у Ельцина? У него какого рода иллюзии? — настаивал турок.

— У Ельцина, я думаю, особых иллюзий нет… Но для того, чтобы отстаивать государственные интересы, надо иметь четкое представление об этих интересах. Надо иметь динамично развивающуюся экономику, эффективную разведку, а не только ядерные ракеты…

— Мне кажется, невозможно было работать в разведке и не проникнуться убеждением, что Советский Союз — лучшая форма государственной организации на том жизненном пространстве. Но сегодня кто-то из ваших бывших коллег работает в банке, кто-то создал частные охранные агентства… Словом, они занимают не последнее место в этой жизни и способны оказывать на нее влияние. Вас, господин каперанг, что удерживает на государственной службе, конкретно, в разведке? Романтика? Чувство долга? Боль за утраченные советские пространства?

«Эк тебя проняло мое упоминание о разведке… Значит — поверил! — не без удовлетворения отметил про себя “КОНСТАНТИНОВ”».

— Минуточку! Не надо перехлестывать. Советский Союз был названием нашей страны на протяжении всего лишь семидесяти четырех лет. Менялись названия, идеология и территория. Но остается главное — мы русские люди, живем на своей Русской земле, и нашему существованию возникла исторически эпохальная угроза. Русских, да и вообще жителей России, ежегодно становится на миллион меньше. Даже американцы пишут о невиданной демографической катастрофе. Есть о чем задуматься, а задумавшись, забеспокоиться. Результат нынешних реформ — это минус миллион русских людей в год…

— А почему, господин каперанг, вы все время говорите «русские, русские»? Вы ведь, судя по вашей фамилии и внешности, грек?

— На моей памяти у нас в разведке работали представители более тридцати национальностей. И никогда предпочтение никому не отдавалось… Так что, ваше превосходительство, грек я или еврей, спрос с меня как с профессионала одинаково высок… Знаете, в нашей системе не без успеха трудятся на благо России и турки! They are not short in brains too! (У них тоже башка варит.)

«КОНСТАНТИНОВ» умолк, оценивая произведенный на турка эффект.

— Блестяще, господин Александриди! У вас настоящее оксфордское произношение! Вы бывали в Англии? — Ахмед-паша даже не пытался скрыть своей заинтересованности.

— Да, в студенческие годы…

— А сейчас вам часто приходится выезжать за рубеж?

«Так я тебе все сразу и выложил, ваше превосходительство! Похоже, тебе уже чудится запах парного молока от близости к вымени судьбы… Ты меня, что, как мальчика, хочешь взять “на ура”? А подписку о состоявшейся вербовке отберешь вон там, за колонной?!» — подумал «КОНСТАНТИНОВ», но ответил вполне дипломатично:

— По мере необходимости…

Поняв, что переусердствовал, военный атташе поспешил сменить тему:

— Я надеюсь, ваше посещение Стамбула связано с какими-то официальными переговорами? Если да, то я мог бы оказать вам значительную помощь через свои возможности…

— Благодарю вас, ваше превосходительство! Вы, в свою очередь, можете без стеснения обращаться ко мне при выезде в Новороссийск! — сделал ответный выпад «КОНСТАНТИНОВ».

Вслед за этим предложением военный атташе сразу потерял интерес к агенту.

— Дорогая, — обратился турок к жене, — займись нашим гостем!

«КОНСТАНТИНОВ» исподволь наблюдал за турчанкой, задаваясь вопросом: что она будет делать с сумочкой?

Ширин нежно взяла грека под руку, но затем, будто вспомнив что-то, бросилась к столику, где на подносе лежали визитные карточки приглашенных, и одним взмахом сбросила с запястья сумочку.

— Ари, ты неотразим, ты не разведчик, ты — дипломат. Я внимательно слушала ваш диалог и восхищалась тобой… — прошептала турчанка, увлекая агента за собой. — Кстати, в Новороссийск Ахмед-паша улетает завтра утром…

— Но там нет аэропорта…

— Он летит в Анапу, а там его встретит помощник, капитан Кямал… Он сегодня уже выехал туда на машине.

— А когда они вернутся?

— Через три дня.

— Значит, у нас в распоряжении целая вечность!

— Для меня, Ари, три дня с тобой — даже не взмах ресниц, потому что промелькнут они мгновенно…

— Ширин, я возьму отгулы на эти дни и завтра жду тебя на прежнем месте и в то же время!

Турчанка в знак согласия едва заметно кивнула.

— А почему Ахмед-паша мне ничего не сказал о поездке? Я действительно мог бы оказать ему содействие… Мало ли что может случиться в пути, да и в Новороссийске… Он не забыл, что находится в России, где на каждом шагу иностранцев подстерегают сюрпризы, нет, — капканы?! Мне кажется, он излишне скрытничает, ведь и МИД, и наша контрразведка все равно извещены о его маршруте, он же делал официальный запрос…

— Не знаю, Ари. Он и от меня скрывает цель этих поездок… Мне кажется, Ахмед-паша вместе со своим дядей затеял какую-то аферу, решили стать миллионерами. Три месяца назад он для этого летал в Стамбул, о чем-то договаривался с дядей, но даже меня с собой не взял!

— Значит, поездка неслужебная?

— Дорогой, не спрашивай меня больше ни о чем, я сказала все, что знала!

— Не знаю, Ширин, стану ли Я когда-нибудь миллионером, но то, что ближайшие три дня мы с тобой поживем, как миллионеры, у меня сомнений нет!

Глава шестая. Искушение изменой

Едва Аристотель и турчанка переступили порог дачи, их руки сплелись и они, срывая друг с друга одежды, забились в объятиях…

По стонам Ширин, по слезам блаженства, которые грек осушал горячими поцелуями на ее щеках, по жару, с каким она принимала его ласки, он понял, что женщина исходит истомой от переполнявшего ее желания физической близости.

Турчанка яростно сгорала в восторгах страсти Аристотеля, не в силах ни остановиться, ни насытиться его божественным даром. Ширин шептала на ухо греку его имя, порою срываясь на крик.

Держа в руках это молодое, источавшее неуемную страсть тело, Аристотель испытывал глубокое упоение своей неисчерпаемостью. Самозабвенно-сладостному акту, изредка нарушаемому ее протяжными стонами, казалось, не будет конца, ибо мгновения заключительных ласк и новых приступов желания сливались в единый взрывной порыв, непрерывную волну ранее не изведанного ими блаженства.

Во время этого праздника плоти наконец сбылось то, что они так часто в безрассудстве сексуальных баталий с другими партнерами считали уже пережитым, но чего в действительности никогда не пережили — воплощения мечты.

Жизнь и смерть, время и пространство, все было отвергнуто счастьем обоюдного обладания. Очарование друг другом было бесконечным, и они расточали себя исступленно до изнеможения более часа…

Последнее, о чем успел подумать Аристотель, погружаясь в забытье, что он сбежит с Ширин тайком в Турцию, во Францию, куда угодно, хоть на край света, лишь бы удержать ее навсегда, ибо она принадлежала ему, как ни одна женщина до нее!

…Автомобиль с Аристотелем за рулем и Ширин на переднем сиденье без устали пожирал километры серой ленты шоссе. Его правая нога онемела, застыв на педали газа, выжимавшей всю мощь десятков лошадиных сердец, впаянных в форсированный мотор.

Проносясь мимо поста ГАИ, едва не сбил генерала Казаченко. В форме лейтенанта милиции тот выбежал наперерез мчащейся машине и махал полосатым жезлом. Пронесло! Губы грека беззвучно шептали:

«Только бы добраться до границы, только бы успеть!»

Впереди показалось бревно шлагбаума, за которым вожделенная заграница. Не сбавляя скорости, Аристотель таранит его радиатором, едва успевая пригнуть голову к рулю, и тут же чувствует, как кусок дерева, пробив обшивку машины, больно впился в левый бок. Кровь из раны бьет ключом…

Мотор заглох. Машина, потеряв управление, покорно уткнулась разбитым носом в насыпь. Изумрудная трава вмиг окрашивается кровью Аристотеля. Черные тени пограничников, набежавших со всех сторон, вытаскивают его из искореженной машины и куда-то волокут. Левой рукой он зажимает кровоточащую рану, а правой сжимает запястье Ширин, которую несут двое дюжих молодцов в милицейской форме.

Беглецов втаскивают в огромный, расцвеченный праздничными огнями дом. Люди в масках на лицах снуют вниз и вверх по лестницам. Многие с любопытством останавливаются. Но кто может узнать под масками его и Ширин, ведь они тоже участники маскарада!

Их вносят в роскошный зал. Здесь идет крупная игра. Все игроки в красных мантиях и гэбэшных фуражках с васильковым околышем уже сидят у стола. Банкует генерал Казаченко, невесть как успевший добраться сюда с поста ГАИ. Разлепив крепко сжатые губы, он презрительно цедит: «Ну что, беглец, сыграем?» — и начинает раздавать карты.

Аристотель вдруг замечает, что его и турчанку подтаскивают не к свободным креслам, а к установленному в центре стола кресту, у основания которого лежат два терновых венца.

Боже праведный! Венцы немедленно водружают на головы ему и Ширин, которая перед тем, как оказаться вздернутой на крест, успевает крикнуть:

«Вы не смеете, я — иностранный дипломат и требую встречи со своим послом!»

Крест вдруг исчезает, и Аристотель взмывает вверх, увлекая за собой турчанку. Вместе они бьются о железную решетку купола, не в силах выбраться наружу. Он кричит возлюбленной:

«Если бы я только знал раньше, что умею летать, разве мы мчались бы к границе на машине?!»

За решеткой появляется тень Ахмед-паши, который грозит им пальцем, приговаривая:

«Я — владелец всего железа, я покрыл им этот купол, я сделаю то же самое со всем земным шаром!»

…Наступает просветление, грезы рассыпаются битым хрусталем и становятся явью. Очнувшись, «КОНСТАНТИНОВ» приподнимается на руке и видит роскошное тело Ширин, которая, прижавшись к нему, спит с открытым ртом и рассыпанными по ковру волосами. Агент пытается разбудить ее, но она спит бесчувственным сном мертвецки пьяного человека, совершенно недосягаемая в своем наркотическом забытьи. Он вновь пытается разбудить свою возлюбленную, но ее глубоко обморочное состояние продолжается. Наконец она чуть приоткрывает глаза и кончиками пальцев гладит его плечо. Спохватившись, отдергивает руку, распахивает во всю ширь свои огромные глаза черного жемчуга и в панике спрашивает:

— Ари, где мы?!

— Успокойся, милая, я рядом, значит, неважно, где мы. Главное — мы вместе…

Про себя же «КОНСТАНТИНОВ» думает о том, как трудно будет ему играть роль на посту ГАИ, когда придется наблюдать беспомощность и смятение турчанки, попавшей в расставленные силки. И кем расставлены — им же самим! Какое вероломство, черт подери, какое глумление над доверившейся ему любимой женщиной! Нет-нет, это — пытка! А пошли бы вы все на…

Не в силах выдержать устремленного на него взгляда, светящегося безграничной любовью и нежностью, агент резко вскакивает и, пряча глаза, с наигранной беззаботностью выдавливает из себя:

— Ширин, дорогая, может быть, выпьем по бокалу шампанского?

Не дожидаясь ответа, грек наливает полный бокал и залпом выпивает, затем еще и еще. Это предусмотрено сценарием Казаченко — от «КОНСТАНТИНОВА» должно разить перегаром, когда их остановят на посту ГАИ. Но агент явно переборщил — злость на себя, на Казаченко, бессилие что-либо изменить он пытается утопить в вине.

— Ари, ты с ума сошел! Что с тобой, милый? Почему ты так пьешь? Ты меня уже не любишь?! — турчанка вскакивает и бросается в открытые объятия Аристотеля.

— Нет-нет, — вмиг захмелев от вина и аромата обнаженного женского тела, бормочет «КОНСТАНТИНОВ». — Совсем наоборот… Я пью потому, что слишком сильно влюбил себя в тебя! Прости, я не рассчитал силы и слишком влюбился. Даже больше, чем должен был…

— Ари, объясни, что значит «должен был»?! — Ширин всем телом прижимается к греку и пытается заглянуть ему в глаза. — Кому ты должен?!

«КОНСТАНТИНОВ» делает над собой усилие, к нему возвращается способность разумно рассуждать и действовать в соответствии с полученным заданием. К тому же он знает, что свидание если и не снимается на видеопленку, то уж наверняка под контролем «слухачей».

Вместо ответа Аристотель всем телом прижимается к женщине, прячет лицо в ее волосах и шепчет ей на ухо:

— Ширин, дорогая, мне становится совсем не по себе от одной только мысли, что нам когда-нибудь придется расстаться… Все это время, с момента нашей первой встречи, я только и делаю, что думаю о тебе, ищу выход из создавшегося положения и… не нахожу его! Если бы я был на двадцать лет моложе, все было бы проще…

— Что было бы проще?

— Все! Ради тебя я бы оставил службу, родину, друзей… Я бежал бы с тобой сломя голову хоть на край света. Мы могли бы устроиться в любой стране, у нас же с тобой на двоих целый десяток языков. Но мой возраст!

— Ари, твой возраст для меня не помеха. Мой муж старше меня на двадцать лет. Для меня достоинства мужчины прямо пропорциональны его возрасту, поверь…

— Ширин, люди, то есть женщины твоих лет, склонны смотреть на жизнь куда как более оптимистично, чем представители моей профессии и моего возраста. Мы, разведчики, все пессимисты. Начнем с того, как бы мне удалось выбраться из России? Да, у меня есть заграничный паспорт, и не один, но… Кто же мне позволит пересечь границу без разрешения моего начальства? С моим паспортом меня остановит первый же пограничник! Мы, разведчики, все на учете!

«КОНСТАНТИНОВ» подобрался к сердцевине намеченной генералом Казаченко темы: выяснить возможность заполучить через «ШЕХЕРЕЗАДУ» чистый бланк турецкого паспорта — и теперь умолк, ожидая ответной реакции.

— Ари, у нас говорят: «Если черная кошка сама приходит в чей-то дом, она приходит, чтобы отвести беду».

— Нет, Ширин! Если под черной кошкой ты имеешь в виду себя, то ты пришла, чтобы принести счастье, а не отвести беду! Проблемы у меня возникли с твоим появлением, поэтому давай договоримся: ты и заберешь беду, тобой принесенную, и принесешь счастье в мой дом, который со временем станет нашим…

— Нашим? Ты не ошибся, Ари? У нас может быть наш дом?!

При этом турчанка невольно перевела взгляд на лежащую подле ее ног сумочку.

«Опять диктофон! — догадался “КОНСТАНТИНОВ”, перехватив взгляд турчанки. — Как же, черт подери, он мне надоел! А ведь Казаченко о нем знает, а мне ничего до сих пор не сказал… Эх, Олег Юрьевич, Олег Юрьевич! Далеко тебе до моего генерала Карпова! Ну ладно, придет время — сочтемся!»

— Ширин, любимая, я не в силах жить без тебя… Мы созданы друг для друга, наши отношения — это не просто страсть, это — настоящая любовь, она ниспослана нам Небом! Разве ты не чувствуешь этого? У меня есть только ты! Я уже в том возрасте, когда более ценят женщину, не с которой хотелось бы переспать, а с которой хотелось бы просыпаться… Ты — солнечный лучик в моей жизни кромешной безысходности! Ты — моя путеводная звезда, с тобой я уже вошел в тот мир, из которого возврата нет! Тебя я украду у твоего мужа, себя — у Главного штаба… Мы сбежим отсюда навсегда, мы спрячемся там, где нас никто и никогда не найдет! Меня ничто здесь не держит, у меня, кроме работы, ничего и никого в этой стране нет! Не отталкивай руку, протягивающую тебе сердце, помоги мне, и у нас будет наш дом! Мне нужен бланк турецкого паспорта, об остальном я позабочусь сам…

Во время горячего монолога грека сливообразные глаза турчанки стали медленно наполняться слезами, и наконец водопад хлынул сквозь ресницы.

— Милый, я попробую… Но вдруг ты передумаешь и решишь остаться? Ты ведь не сделаешь этого?

— Мое решение окончательно и пересмотру не подлежит! — громко произнес «КОНСТАНТИНОВ» и, прижав к себе женщину до хруста в костях, наполнил бокалы шампанским.

— За наше совместное греко-турецкое предприятие!

Глава седьмая. Спектакль по сценарию контрразведки

Стемнело, когда любовники покинули дачу. Не успели они свернуть с проселочной дороги на трассу у Старой Купавны, как у поста ГАИ путь им преградил милицейский уазик, разбрасывавший снопы фиолетовых искр и надсадно сигналивший.

По тому, как нежно и вместе с тем непреклонно его и турчанку извлекли из машины дюжие парни, одетые в милицейскую форму, «КОНСТАНТИНОВ» понял, что работают «скорохваты» из команды «Альфа» во главе с легендарным Владимиром Зайцевым. О нем, его бойцах и некоторых проведенных ими операциях агенту довелось слышать во время конспиративных встреч с генералом Карповым…

…Первым, кого увидел «КОНСТАНТИНОВ», когда его и «ШЕХЕРЕЗАДУ» ввели в помещение поста ГАИ, был… Карпов. В форме полковника милиции он картинно-монументально возвышался за обшарпанным столом, на котором стояла консервная банка, служившая пепельницей.

«Значит, я не ошибся — в качестве моего приятеля из МИДа будет выступать Казаченко. Или этот пострел опять что-то переиграл, не поставив меня в известность? В любом случае, с Леонидом Иосифовичем приятнее иметь дело, чем с…»

Размышления агента прервал возглас Ширин:

— Я — турецкий дипломат, — с вызовом произнесла она, когда один из «гаишников» предложил ей стул. — Я пользуюсь дипломатическим иммунитетом, и вы не имеете права меня задерживать!

Карпов равнодушно посмотрел на женщину, затем перевел взгляд на «КОНСТАНТИНОВА» и невозмутимо спросил:

— А вы, полковник?..

— Капитан первого ранга, а не полковник! — отчеканил агент, которому в мизансцене отводилась роль бунтаря, протестующего против милицейского произвола. С этими словами «КОНСТАНТИНОВ» швырнул на стол свое служебное удостоверение.

— Да-да, капитан первого ранга, — произнес Карпов, открывая красную книжицу, — ну а ВЫ чем объясните ваше поведение? Дипломатической неприкосновенностью или преступной халатностью?

— А кто вам дал право, — строго следуя роли, продекламировал агент, — останавливать машину с номерами Генерального штаба?! Я протестую и требую немедленно соединить меня с оперативным дежурным Главного штаба ВМФ! Слышите, немедленно!

— Там, где вы сейчас находитесь, каперанг, обычно просят, а не требуют! — процедил в ответ Карпов. — Кроме того, от вас за версту несет перегаром! Или вы будете отрицать, что находились за рулем в нетрезвом состоянии?! Ну-ка, ребята, препроводите гражданина в соседний кабинет для отбора пробы на алкоголь, заодно пусть и остынет там немного!

— Вы не имеете права препятствовать мне связаться с дежурным офицером Главного штаба, я протестую! — воскликнул «КОНСТАНТИНОВ» и, сделав шаг к столу, протянул руку к телефону.

Немедленно два дюжих милиционера одним приемом скрутили грека и буквально на руках вынесли из кабинета.

— Ишь ты, разошелся! — прокричал вслед Карпов. — Он, видите ли, требует и протестует! Тоже мне, протестутка из Главного штаба ВМФ! Мы и не таких обламывали…

Поняв, что ей придется остаться с самодуром из дорожной полиции наедине, Ширин растерянно пробормотала:

— Вы его арестовали? Но за что? Разве он не имеет права позвонить?!

— Госпожа дипломат, я бы советовал подумать прежде всего о том положении, в которое вы поставили себя и свое посольство! По причинам, пока нам неизвестным, вы оказались в зоне, запрещенной для въезда всех категорий иностранцев, в том числе и дипломатов. Советую подумать вам о последствиях! Кстати, я до сих пор не видел вашей аккредитационной карточки…

«ШЕХЕРЕЗАДА» покорно вывалила на стол содержимое своей сумочки и стала искать карточку. Карпов, с показным безразличием наблюдавший за ее действиями, вдруг оживился, увидев фото турчанки и Селлерса, позировавших на фоне храма Христа Спасителя.

— Простите, мадам, а кто это с вами на фотографии?

Ширин густо покраснела.

— Да… Это — мой коллега и близкий друг. Он — второй секретарь посольства США в Москве! — скороговоркой ответила «ШЕХЕРЕЗАДА», а про себя подумала:

«Какая же я дура! Забыла выложить фото… А все Майкл! “Давай снимемся у нового храма, давай снимемся. Мне надо послать фото родителям в Штаты, чтобы они не думали, что по Москве разгуливают одни медведи. Увидев меня рядом с красавицей, да еще на фоне храма, они изменят свое мнение о Москве”. Хорошо, хоть Ари не видел этого снимка! А то бы…»

В этот миг стоявший за ее спиной милиционер по-кошачьи ловко схватил пустую сумку. Турчанка в знак протеста замахала руками, как вдруг за стеной послышался шум борьбы, сдавленный крик Аристотеля и звук падающего на пол тела. Глаза Ширин наполнились ужасом, она неотрывно смотрела на Карпова. В его взгляде она прочла откровенную издевку.

— Видите, мадам, — раскуривая сигарету, назидательно произнес Карпов, — как говорится, «дрессировщик выпил — звери закусили». Как это вас угораздило сесть в машину к такому пьяному водителю, он же на ногах не держится, вы слышали, как он упал?

— Неправда, он не пьян, он совсем немного выпил, — едва слышно произнесла турчанка, от чьей горделивой осанки не осталось и следа. — Я думаю, его там бьют…

— Возможно, если он оказывает сопротивление должностным лицам, препятствуя отправлению ими служебных обязанностей. Ничего, разберутся. А экспресс-анализ покажет степень его опьянения. Меня, мадам, больше интересует, как вы оказались в особо охраняемой зоне Московского военного округа, где расположены секретные ракетные подразделения ПВО?

«ШЕХЕРЕЗАДА» не успела ответить, как сзади появился милиционер и протянул Карпову ее сумочку.

— Товарищ полковник, в ручке сумки обнаружен диктофон, вот посмотрите!

— Диктофон? Ничего себе птаха к нам залетела! — и уже обращаясь к турчанке — Интересно, а фотокамеры у вас с собой нет?

— Я не понимаю, о чем вы говорите!

— Не будете же вы отрицать, что это ваша сумочка? — с усмешкой спросил Карпов.

— Да, моя… Это — подарок подруги. Но я? При чем здесь я? Не могу же я нести ответственность за свою подругу, за хозяина магазина, в котором куплена сумка, наконец, за фабрику, где она изготовлена!! Я не понимаю, почему я должна отвечать за то, что по не известным мне причинам в сумке оказался диктофон, о котором я не имела ни малейшего представления! В конце концов, Nullum crimen sine lege!

— Вы неплохо знаете латынь, мадам… Согласен, «нет преступления без указания на то в законе». Само по себе присутствие записывающего устройства в вашей сумочке состава преступления не содержит. Но сейчас речь не об этом. Вы оказались в зоне, запрещенной для посещения иностранцев, — это уже нарушение! И наличие диктофона в ваших вещах значительно усугубляет вашу вину, не так ли? Допустим, о диктофоне вы ничего не знали. Я говорю «допустим», потому что нам предстоит сейчас выяснить содержание записей. Мне бы очень не хотелось услышать ваш голос, диктующий на пленку места расположения военных объектов. Нам уже известны такие трюки иностранных дипломатов, использующих диктофоны «walky-talky» — «иду-и-говорю».

За дверью послышались громкие голоса, и в помещение ворвались два возбужденных молодых человека, увешанные фотоаппаратурой.

— Товарищ полковник, вы же обещали! Мы находимся на посту уже два часа… Вы, наконец, задержали нарушителей, а нас к вам не пускают! Нам бы только пару снимков сделать для завтрашнего номера!

— Ну что с вами, журналистами, делать… Да, обещания надо выполнять. Значит, так. Один снимок делаете здесь. Второй — в соседнем кабинете. И чтобы я вас больше в помещении не видел! Марш на трассу!

Ослепленная фотовспышками «ШЕХЕРЕЗАДА» не заметила, как вдруг рядом с нею оказалась ее сумка, которая с уходом фоторепортеров так же мгновенно и исчезла.

— Тарабрин, — подобревший полковник обратился к милиционеру, — есть у нас устройство, чтобы прослушать запись?

— Найдем, но сначала надо извлечь диктофон из ручки. Товарищ полковник, а может, позвонить «соседям», пусть у них голова болит от этой мурцифали?

— Слушай, Тарабрин, кто здесь начальник? Я или ты?

— Конечно, вы, товарищ полковник!

— Так вот слушай и мотай на ус! Позвонить «соседям» мы всегда успеем. Позвони мы им сейчас, явятся они, белоперчаточники, заберут диктофон и турчанку, потом окажется, что она в нашей с тобой зоне ответственности шпионажем занималась. И что? «Соседи» ордена себе навешают, а о нас и не вспомнят! Они же на нашем горбу в рай въедут! Кто провел задержание? Мы! Кто доказательную базу о проведении подрывных акций против России собрал? Мы! Ты сейчас пытаешься остричь барана, пока у него еще не выросла шерсть… Вот соберем все доказательства противоправных действий иностранного дипломата, тогда и позвоним «соседям»! Потому что, когда встанет вопрос о наградах или о денежных премиях, «соседи» обязаны будут о нас вспомнить и… поделиться! Усек, салага? А ты говоришь «мурцифаль»!

— Усек, товарищ полковник!

— Тогда скажи Глазунову, чтобы пригласил понятых — продавцов из магазина напротив!

Ширин показалось, что она совершенно перестала интересовать блюстителей дорожного порядка.

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник невзрачный сержант.

— Товарищ полковник, задержана иномарка, в багажнике которой обнаружена крупная партия гашиша!

— Откуда машина? — настороженно спросил полковник.

— Машина московская, катаются на ней по доверенности кавказцы, похоже, чеченцы. Принадлежит иномарка сыну заместителя Генерального прокурора России по фамилии Птицын.

— Да-а, выдался вечерок — не соскучишься! Дипломаты, каперанги из Главных штабов, теперь вот — наркодельцы. Спидоносов нам только не хватает для полного комплекта! Давай сюда задержанных! Мадам, прошу меня извинить. Вам придется подождать в соседнем кабинете. Не возражаете?

«ШЕХЕРЕЗАДА» в ответ только пожала плечами и резко поднялась со стула.

Переступая порог кабинета, где находился ее возлюбленный, Ширин была уверена, что внутренне готова ко всяким неожиданностям. Однако то, что она увидела, потрясло ее.

Аристотель стоял в центре помещения, скрестив на груди запястья, схваченные наручниками, и… улыбался. И это несмотря на то, что с одного плеча свисал оторванный погон, рубаха до пояса была заляпана какими-то бурыми пятнами, похожими на кровь, нос припух, а под левым глазом красным фонарем сверкал свежий кровоподтек!

— О Аллах! Что они с тобой сделали?! — Ширин бросилась на шею Аристотелю. — Милый, они тебя били?!

— Знаешь, это не так просто сделать, я ведь могу и сдачи дать… А в остальном? Думаю, что все бы обошлось, если бы не твое заявление! Ты же, девочка, допустила непростительную ошибку! Ну кто тебя за язык тянул? «Я — турецкий дипломат, я пользуюсь дипломатическим иммунитетом». Ты спокойно могла сойти за грузинку. Русским ты владеешь даже лучше, чем многие из них, — Аристотель кивнул головой в сторону смежного кабинета, — а о внешности и говорить нечего. Ничего бы не случилось, никому бы и в голову не пришло рыться в твоей сумочке…

— Ари, откуда ты все знаешь?! — вскричала турчанка.

«КОНСТАНТИНОВ» молча указал на маленькую дверцу под самым потолком в стене, разделявшей их помещение с кабинетом Карпова.

— Это — вентиляционная шахта. Когда меня оставили одного, я поднялся на стул, открыл дверцу и прослушал весь разговор. Я знаю и о диктофоне, и о репортерах, и о гашише. Кстати, должен тебя предупредить, что если диктофон мы могли выкупить у этого милиционера, а о твоем появлении в этой зоне посольству ничего не было бы известно, так как я смог бы притормозить направление ноты через своих друзей из МИДа России, то на репортеров управы не найти, они сегодня недосягаемы — четвертая власть в стране. Завтра наши фото могут появиться в «Московском комсомольце», а вот это уже, действительно, пахнет скандалом!

Турчанка, не в силах более сдерживать себя, уткнулась лицом греку в плечо и разрыдалась.

— Успокойся, Ширин, все уже позади… Главное, что я из этого кабинета сумел позвонить своему другу дипломату. Он должен скоро сюда подъехать, чтобы уладить твои дела…

— Спасибо, милый, а как же ты? У тебя же из-за этих извергов из дорожной полиции будут неприятности по службе, разве нет?

— Если ты сделаешь то, о чем я тебя просил, то скоро мы со смехом будем вспоминать обо всем этом где-нибудь на Гавайских островах…

— Прости меня, Ари, что я сомневалась в твоей решимости уехать отсюда… О Аллах! Я обязательно достану тебе бланк паспорта. Лишь бы нота не попала к послу, иначе я ничего не смогу сделать для тебя!

— Для нас, милая, — вкрадчиво подсказал «КОНСТАНТИНОВ».

— Да, любимый, для нас! Скажи, — турчанка уже полностью контролировала свои эмоции, — а кто такие «соседи», о которых распространялся полковник?

— Так в милиции называют сотрудников КГБ…

Глава восьмая. Как один агент двух генералов озадачил

— Леонтий Алексеевич, поверьте, мне не хотелось вас расстраивать, да…

— Ладно уж, говори!

— Данные слухового контроля общения «КОНСТАНТИНОВА» и «ШЕХЕРЕЗАДЫ» на даче свидетельствуют, что агент постоянно стремится выйти из зоны прослушивания.

— То есть?

— Вопреки договоренности, он все время шепчет что-то турчанке на ухо… Возможно, я ошибаюсь, но у меня сложилось впечатление, что он пытается утаить наиболее значимые, принципиальные части их бесед. В итоге я не могу сделать вывод, насколько четко он придерживается отработанной ему линии поведения!

— Чепуха! «КОНСТАНТИНОВ» неоднократно проверен под техникой. Он никогда не отклонялся от магистральной линии поведения, отработанной ему накануне мероприятия. В нюансах, да! Тут он иногда увлекается, импровизирует, вносит свои, как ему кажется, необходимые коррективы. Во всяком случае, так было всегда, пока он находился на связи у меня… Я догадываюсь, что ты имеешь в виду: не ведет ли «КОНСТАНТИНОВ» двойную игру? Уволь, Олег Юрьевич! Агент, прослуживший верой и правдой органам госбезопасности двадцать пять лет, и вдруг двурушничество! Нет, этого не может быть, потому что быть не может никогда! Да и с другой стороны, какие секреты он может выдать противнику? Рассказать, что он агент? Эка невидаль для Селлерса, на которого работает «ШЕХЕРЕЗАДА»! Она выступает в той же ипостаси, что и наш «КОНСТАНТИНОВ»! Схватка разведчиков с контрразведчиками — не глушение рыбы динамитом — это поединок интеллектов! Кто кого переиграет. Да, Селлерс может подозревать грека в сотрудничестве с КГБ, видеть в нем «подставу»… А ты уверен, что «ШЕХЕРЕЗАДА» ему, своему оператору, докладывает все? Я — нет! Она влюблена в «КОНСТАНТИНОВА», поэтому вряд ли доводит до сведения Селлерса все от А до Я. Думаю, что информирует она его дозированно и выборочно. Потому-то американец и снабдил ее диктофоном, чтобы вести одновременно контроль и за своей агентессой, и за «КОНСТАНТИНОВЫМ». Хотя, конечно же, предупредил турчанку о присутствии записывающего устройства, иначе с чего бы она так старалась уберечь сумочку от купания в Москва-реке! Ты, кстати, предупредил «КОНСТАНТИНОВА», что его «пишут»?

— Нет, Леонтий Алексеевич.

— Н-да, промашку ты допустил, Олег Юрьевич… — Карпов полез во внутренний карман кителя за сигаретами. — Грек ведь не новичок в разработке шпионов. Он посвящен во многие тонкости их и наших ухищрений! Я от него ничего не скрывал — делаем-то общее дело! А ты? Недоговорил — все равно, что обманул. Именно так «КОНСТАНТИНОВ» может расценить твое поведение. Ты принял его на связь и решил, что ухватил Бога за бороду? Что агент автоматически проникнется к тебе доверием? Нет! Доверительные отношения надо возводить по кирпичику, а не моноблоками, и довольно долго, а фундаментом их должна стать взаимная искренность. И исходить она должна прежде всего от тебя, наставника. Только так ты поможешь агенту раскрыться. Отношения между оператором и агентом — дело трудное и деликатное. Если взаимопонимания нет, агент может заартачиться или потерять интерес к выполнению заданий. Тебе не кажется, что ты по отношению к «КОНСТАНТИНОВУ» ведешь себя слишком агрессивно, хуже того, потребительски? Он — твоя верная шпага, а не шприц разового пользования! Если агент увидит, что его используют как памперс, как презерватив, он откажется работать. Хуже того, может такую кашу заварить, что тебе до пенсии будет отрыгиваться. Тем более, если речь идет о поднаторевшем в наших делах агенте, как «КОНСТАНТИНОВ»…

— Леонтий Алексеевич, таблицу умножения я уже давно усвоил…

— Нет, друг мой, ты уж дослушай брюзгу-пенсионера до конца. Когда-то я получил знак «Почетный сотрудник госбезопасности» как лучший агентурист Службы. А это — высшая ведомственная награда, и ты это знаешь! Кроме того, даже когда ты был моим подчиненным, я тебя таковым лишь формально считал. Всегда видел в тебе единомышленника, продолжателя накопленных мною традиций контрразведки, другом, в конце концов. А друзья должны говорить друг другу правду, а не петь ласкающие слух дифирамбы. Так что дослушай уж до конца!

Подчеркиваю, «КОНСТАНТИНОВ» в наших делах не новичок! Если он сам догадался, что у «ШЕХЕРЕЗАДЫ» имеется диктофон, то вот тебе и ответ на твои подозрения его в двойной игре. Они возникли в твоем воспаленном воображении. Почему ты не допускаешь, что «КОНСТАНТИНОВ» скрывает содержание задушевных разговоров с «ШЕХЕРЕЗАДОЙ» не от тебя, а от диктофона в ее сумке? Зная, что его записываем не только мы, но и турчанка, он по вполне понятным причинам начинает шептать ей на ухо то, что ему предложил ТЫ, а не то, что хотел бы услышать, или, наоборот, не должен был бы слышать Селлерс! Логично?

— В общем-то да, Леонтий Алексеевич, — задумчиво произнес Казаченко. — Но меня настораживают некоторые реплики «КОНСТАНТИНОВА», которые я слышал во время встреч с ним при отработке задания по «ШЕХЕРЕЗАДЕ»…

— Например?

— Да сколько угодно, Леонтий Алексеевич! То он обронит невзначай: «Всю жизнь я проплавал в вашем унитазе баттерфляем», то вдруг с сожалением скажет: «Я и иже со мной — деляги, авантюристы и мелкие жулики от контрразведки». Наконец, его заявление: «По прошествии двадцати пяти лет работы на КГБ я себя чувствую пианистом, которому отрубили руки». Станьте на мое место и оцените его высказывания! Что я должен в них усматривать? Либо свидетельство его временной депрессии, либо общее разочарование в нашей работе, либо его сожаление о том, что свою судьбу он связал с контрразведкой. Вы согласны со мной, Леонтий Алексеевич? Да и объективно, ну что «КОНСТАНТИНОВ» получил от нас? Прописку в Москве и однокомнатную квартиру, которой грош цена?! Труднее перечислить, что он потерял, связав свою судьбу с нами. Семьи нет, детей нет, дача, машина отсутствуют. Деньги, которые мы ему платим, — это же крохи, и он этого не может не сознавать, потому что по нашему же заданию общается с людьми влиятельными и весьма обеспеченными. Он невольно проводит сравнение не в свою пользу с теми, по кому мы заставляем его работать…

Карпов, внимательно слушавший азартный монолог Казаченко, задумчиво произнес:

— Ну, во-первых, Олег Юрьевич, мы не заставляем… Все на добровольной основе. Во-вторых, «КОНСТАНТИНОВ» рожден быть агентом, как птица для полета. Наконец, в-третьих, — высший смысл жизни он видит в получении удовольствия. Он — гедонист по своей природе, знаешь, кто они такие?

— Да, гедонизм — это этическое учение, которое высшим благом признает наслаждение, — по-школярски бойко произнес Казаченко. — Но ему поклоняются люди, конкретно, мужчины в возрасте до сорока, сорока пяти лет. А потом приходят нехорошие мысли, что твоя квартира наполняется кошмарами, потому что в свое время она не наполнилась голосами твоих детей, не так ли, Леонтий Алексеевич?

Карпов внимательно посмотрел на собеседника и с расстановкой изрек:

— Ты хочешь, чтобы я поговорил с греком по душам?

— Не исключаю такой возможности, Леонтий Алексеевич! Главное в другом. Вы должны понять, что мое отношение к «КОНСТАНТИНОВУ» — это следствие его сомнений в нас и, как мне кажется, утраты интереса к нашему общему делу. А первые симптомы его разочарования в нас и в нашей работе я вижу в упомянутых мною репликах…

— Ну да ладно, потеоретизировали и буде! — Карпов хлопнул ладонью по столу. — Вернемся к конкретным делам. Тебя уж, наверняка, заждался «КОНСТАНТИНОВ». Думаю, пора углубить любовь турчанки к агенту.

— Каким образом?

— Как, ты забыл?! Не ожидал от тебя такого, Олег Юрьевич! Ты же выступаешь сотрудником МИДа РФ, располагающим связями среди руководителей российских средств массовой информации… Предложи турчанке пакт: ты можешь повлиять, то есть воспрепятствовать появлению ее фото в «Московском комсомольце»…

— А взамен?

— А взамен ничего не проси, пусть думает сама! Тебя, своего друга из МИДа «КОНСТАНТИНОВ» вызвал, чтобы ты не допустил публичного скандала, который может спровоцировать какая-нибудь бульварная газета, так? Турчанка одним уже этим будет обязана Аристотелю. Агент уже убедил «ШЕХЕРЕЗАДУ» переночевать у него дома. Завтра поутру он вынет из почтового ящика номер «МК», исполненный в одном экземпляре, где в рубрике «Срочно в номер» будет заметка такого содержания:

«Вчера в 21.50 на Горьковском шоссе, в районе сосредоточения дивизионов ПВО стратегического назначения, был задержан сотрудник дипкорпуса одной из стран НАТО, в нарушение дипломатического протокола находившийся в запретной зоне. О развитии событий мы сообщим нашим читателям в следующем номере дополнительно».

И все! Она поймет, что ты сдержал обещание, и поэтому ее фото не появилось в газете, но вместе с тем вероятность его появления осталась, так ведь? Вот это-то и укрепит ее веру в «КОНСТАНТИНОВА», и тем быстрее она добудет для него чистый бланк паспорта. Действуй! В разговоре с нею подчеркни, что ты пошел на сделку со своей совестью, игнорировал должностные инструкции, лишь отдавая дань своей дружбе с Аристотелем. Покажи, что ты не для нее стараешься, а для него. Тем самым ты подчеркнешь ее зависимость от агента…

— А «КОНСТАНТИНОВ»? Получив паспорт, который открывает въезд во все зарубежье, не смотается ли он?

— Извини за цинизм, Олег Юрьевич, но это уже не мои проблемы… В конце концов, он сейчас у тебя на связи! По душам я с ним, как и обещал, поговорю, но не более того. С другой стороны, если ты поставил перед собой цель выяснить, зачем Ахмед-паша закупает станки, тебе просто деваться некуда. Ты просто вынужден послать «КОНСТАНТИНОВА» в Турцию. Послушай, Олег Юрьевич, даже если он сбежит, что мы теряем? В госсекреты он не посвящен. Да, работал на КГБ-ФСБ, ну и что? Кто у нас сегодня не агент?! МВД, таможня, налоговые органы… Да мало ли какие силовые структуры имеют свою агентурную сеть! Ну, пожурят тебя, ну и что? Вали все на меня — Карпов, мол, воспитал перебежчика. С тебя взятки гладки, ты только что принял его на связь! Это раньше за побег негласного сотрудника можно было схлопотать неполное служебное соответствие или понижение в звании, в нынешние времена все изменилось… Тебе известно, сколько офицеров КГБ и ГРУ во время перестройки переметнулось на сторону противника? Нет? Тогда я тебе скажу: более двадцати! Заметь, бежали не агенты, а кадровые разведчики и контрразведчики, и не лейтенанты — полковники… Но не все физически переместились с Лубянки или из Ясенево в Лэнгли, некоторые по заданию своих хозяев из ЦРУ стали «кротами» — оставаясь в Москве и продолжая исполнять свои служебные обязанности, они одновременно снабжают противника ценнейшей секретной информацией…

В этой связи вспоминаю допрос одного из последних задержанных «кротов», секретаря парткома Первого главка (внешняя разведка Союза) полковника Пигузова. Ох и угорь же он был — голыми руками не возьмешь! Однако, на его несчастье, дело вел полковник Добровольский, ас Следственного управления Комитета, патриот, умница, очень порядочный и объективный следователь.

На допросах Пигузов пытался преподнести свою измену как феномен, естественно присущий человеческой природе. Этот демагог за основу брал два библейских события. Следуя абстрактной логике, он в весьма оригинальной трактовке подавал противостояние Иисуса Христа и Иуды Искариота.

Согласно сделанному им без преувеличения сенсационному открытию выходило, что Иисус, чтобы сбылось предсказание пророков, сам побудил Иуду совершить «священное предательство». Поэтому-де Иуда, — делал заключение экс-секретарь парткома, — и не пытался его скрыть, что обычно делают предатели.

В том же духе Пигузов интерпретировал и поступок Каина: убив брата, он не предал его, а лишь принес кровавую жертву Богу.

— А что Добровольский?

— Добровольский уличил бывшего партийного лидера в плагиате: до него то же самое утверждал некто Херман Левин-Гольдшмидт, отвязной теолог, состоявший на иждивении у западных спецслужб. В своих трудах, созданных в начале 1980-х годов, он выворачивал наизнанку Библию, пытаясь облагородить один из смертных грехов — измену. Он оправдывал предательство, используя исторические аналогии, представлял его как вселенски обусловленное явление. Смотрите, мол, делали же это праотцы рода человеческого, почему же нам запрещено?

Заказной характер аргументации этого лжеученого очевиден. Не вызывает также сомнения и местонахождение источника финансирования его псевдоисследований — Лэнгли, штаб-квартира ЦРУ… Ладно, — Карпов резко взмахнул рукой, — лирическое отступление окончено, вернемся к нашим баранам. Пойми меня правильно, я ни на чем не настаиваю, решать тебе. Думай! Не веришь агенту — откажись от затеи посылать его в Стамбул, изыщи другие способы узнать, почему и для чего военный атташе страны, входящей в блок НАТО, вдруг закупает в огромных количествах никому ненужное оборудование. Ты только представь: трех, пятиметровой высоты станки-монстры весом по 10, 20, 40 тонн! И не у кого-нибудь, а у нас — своего потенциального противника! Это — главное. Но, заметь, разобраться тебе в этом поможет только «КОНСТАНТИНОВ», другого варианта я не вижу. Да, ты рискуешь, но кто из нас не рисковал?! Да, душа агента — потемки, тем более в сложившейся у тебя с ним ситуации или у него с «ШЕХЕРЕЗАДОЙ», уж и не знаю, как правильно это назвать… Но дело не в этом. Тебе надо узнать, как используются станки. Ты действуешь, получив приказ от самого директора ФСБ, так ведь?

— Да…

— Тогда отбрось все сомнения и бей… по станкам! И не отвлекайся на мелочи, как это в свое время случилось с Леонардо да Винчи…

— То есть?

— А вот так… Леонардо, как известно, потратил 12 лет, рисуя губы Моны Лизы. А все потому, что заявлялись к нему ходоки, отвлекали. То сделай им водокачку, то кран подъемный, то вертолет, летать, мол, хотим…

Генералы дружно рассмеялись. Спора и взаимных претензий как не бывало. Промокнув губы платком, Казаченко спросил:

— Ну а Селлерс? Как его употребить?

— Не торопи события. О нем в беседе с турчанкой ни слова! Ты же выступаешь как дипломат, а не как контрразведчик. Будет еще время продемонстрировать ей пленки фото-видеосъемки их конспиративных встреч. По их мнению, конспиративных… Прибереги козыри, то есть сведения, что они с американцем для нас давно уже не Terra incognita (непознанный край) на конец игры… Черт, далась мне эта «ШЕХЕРЕЗАДА» со своей латынью. На память стали приходить латинские выражения, а ведь я считал, что все уже давно забыто…

— Так посылать «КОНСТАНТИНОВА» в Турцию или нет, Леонтий Алексеевич?

— Непременно! А турчанку ты попридержишь здесь заложницей, если вдруг у него возникнут или уже возникли намерения остаться за кордоном… В случае чего, через Генеральную прокуратуру получим санкцию на ее арест по факту нахождения в строго охраняемой зоне, да еще и со звукозаписывающей аппаратурой.

— Но она же пользуется дипломатическим иммунитетом?

— Это для бойцов из «Альфы» не препятствие. Проведут моментальный «съем», и через пятнадцать минут она будет давать показания в Лефортово. Кстати, фотографии сумочки, снабженной диктофоном, с «ШЕХЕРЕЗАДОЙ» на заднем плане вышли отлично! «Альфовцы» сейчас готовят протокол ее задержания и отберут объяснение у «КОНСТАНТИНОВА»…

— Так я пошел вызволять турчанку? — взглянув на часы, Казаченко вопросительно посмотрел на Карпова.

— С Богом! Не забудь ей сказать, что записи в диктофоне носят интимный характер, интереса для дорожной полиции не представляют и поэтому, мол, мы их и диктофон возвращаем в первозданном состоянии и без всяких последствий для нее. Пока без последствий, а там видно будет… Да, вот еще! В сумочке «ШЕХЕРЕЗАДЫ» мы обнаружили фото. Она с Селлерсом позирует на фоне храма Христа Спасителя. Фото надо бы переснять и копию показать «КОНСТАНТИНОВУ»…

— А это еще зачем, Леонтий Алексеевич? Зачем фото Селлерса показывать «КОНСТАНТИНОВУ»?

— Вдруг да столкнутся у одной кровати! — Карпов, откинувшись на спинку стула, по-мальчишески захохотал. Вдруг посерьезнев, сказал, как обрезал:

— Олег Юрьевич, «КОНСТАНТИНОВ» обязан знать своего противника в лицо, так что иди и пересними фото, а потом займись турчанкой. Вперед!

* * *

Казаченко и Карпов прибыли на Лубянку далеко за полночь. Оперативный дежурный, ссылаясь на строжайшее указание сверху, пытался не допустить экс-шефа Службы в здание. Олег пригрозил разбудить заместителя директора ФСБ, и вопрос был решен. Не успели они войти в кабинет, как шифровальщик доставил телеграмму-молнию из Новороссийска.

Москва, генерал-майору Казаченко

Шифротелеграмма 1901—99 от 12.07.199_ года

Совершенно секретно, весьма срочно

Об операции «Станки»

11 июля в порт Новороссийск для принятия на борт и последующей доставки в Турцию очередной партии станков прибыли семь сухогрузов, зафрахтованных совместными армяно-турецкими предприятиями «Ахтамар», «Гаянэ» и «Дустр».

В ходе ознакомления с декларациями и книжками моряков, а также в процессе изучения членов экипажей через наших агентов из числа таможенников, сотрудников санэпиднадзора и портовой администрации установлено:

— количество находящихся на борту матросов значительно превышает обычные нормы для судов такого класса. Так, команда сухогруза «Исмаил-бей» вместо 25 состоит из 40 матросов, на борту теплохода «Гюльчатай» также находится на 15 человек больше, чем предусмотрено табелем положенности.

В общей сложности личный состав судов на 142 единицы больше штатного расписания;

— лица, входящие в состав команд, впервые выступают в роли моряков, о чем свидетельствует отсутствие в их документах отметок о посещении ими других иностранных портов.

Для выяснения истинного статуса сошедших на берег моряков, среди которых преобладают сенегальцы, алжирцы, ливанцы, греки и итальянцы, нами были задействованы агенты «Майя», «Морячка», «Крутая», «Левик», «Бриз», «Повеса» и другие в количестве 20 «штыков» из числа женщин легкого поведения и фарцовщиков — жителей Новороссийска. В процессе изучения иностранцев с нейтральных позиций были получены данные, подтверждающие, что они профессиональными моряками не являются, до включения в состав экипажей между собою знакомы не были, наняты в Стамбуле для проведения на судах каких-то временных работ, о характере которых не имеют ни малейшего представления.

Обращает на себя внимание тот факт, что в работах по контролю за погрузкой станков принимают участие только члены судовых команд турецкой национальности, в то время как «моряки» по найму распутничают и дебоширят в местных ресторанах.

В настоящее время в порту находятся более 70 ж.-д. платформ, доставившие многотонные станки из Краснодара. Ближайшая дата убытия первого судна 14 июля.

12 июля в 13.15 в Новороссийск прибыл военный атташе Турции, объект Вашей заинтересованности «ЯНЫЧАР». С 15 до 18 часов он посетил все семь турецких судов, стоящих под погрузкой. Во время посещения им плавсредств и общения с капитанами его помощник капитан Кямал оставался на причале в автомобиле, на котором вместе с водителем прибыл из Москвы. В 19.45 военные дипломаты вернулись в гостиницу «Советская» и заказали ужин в номер. Завтра, 13 июля, иностранцы намерены посетить нефтеналивные причалы на мысе Шисхарис. В новороссийском отделении «Интуриста» турки заказали билеты на авиарейс 1257 Анапа — Москва, убывающий в Москву 14 июля в 19 час. 20 мин.

Других данных, представляющих оперативный интерес, в ходе наблюдения за «ЯНЫЧАРОМ» и его помощником не получено.

Сообщаем в порядке информации согласно Вашему указанию УСС-1007 от 14.07. 199_ года.

Начальник Новороссийского отдела управления ФСБ

по Краснодарскому краю

полковник Бессмертный

Прочитав шифротелеграмму, Карпов снял очки, протер стекла носовым платком и спокойно произнес:

— Вот и настал час вводить в бой «КОНСТАНТИНОВА»…

— Да он и сейчас без дела не сидит, Леонтий Алексеевич…

— Ты имеешь в виду только разработку «ШЕХЕРЕЗАДЫ», а я еще и поручение директора ФСБ…

— То есть?

— Скорейшее выяснение вопроса, зачем понадобилось туркам закупать в таких количествах устаревшие станки, да еще и под непосредственным контролем военного атташе. У него что, других забот нет? Если ты установишь, что закупка станков — частная инициатива Ахмед-паши, ты сразу заполучишь к нему ключик и можешь смело выходить на вербовочную беседу, а в случае отказа скомпрометировать его. Но помочь тебе может только «КОНСТАНТИНОВ»…

Карпов выжидательно посмотрел на своего бывшего подчиненного. Однако Казаченко не спешил выступать в роли просителя. Поняв это, генерал добавил:

— Ты обратил внимание на один пассаж в телеграмме новороссов? Тот, где они сообщают, что зафрахтованные моряки до включения в состав судовых команд между собою знакомы не были и что они беспробудно пьянствуют и развратничают. Разве это не шанс для тебя?

И опять Казаченко промолчал, вынуждая Карпова раскрыть карты.

— Упрям ты, Олег Юрьевич. Ну да ладно. Раз уж позвал меня посоветоваться, так слушай! — Карпов всей грудью налег на край стола. — Сдается мне, что среди этих ливанцев, итальянцев и греков, гуляющих по Новороссийску, не может не быть персонажа, внешне схожего с «КОНСТАНТИНОВЫМ»!

Наконец Казаченко не выдержал:

— Ну и что?

— Милый мой, вот это и есть твой звездный шанс! Надо послать «КОНСТАНТИНОВА» в Турцию под видом грека, ливанца или итальянца…

— А с какими документами? — окончательно сдался Олег.

— С теми, которые имеются у двойника нашего агента. Разумеется, идеального сходства ты не найдешь, но моряки с зафрахтованных судов между собой все равно мало знакомы или не знакомы вовсе… Лучше подобрать какого-нибудь повесу с бородой и усами. Тогда проще будет загримировать «КОНСТАНТИНОВА»… Понял идею?

— А как мы завладеем его документами?

— А это уже от твоей оперативной смекалки зависит. Клофелином ли путаны опоят кандидата на отстранение от рейса или в милиции его попридержат до отхода судна, решать тебе, милый мой! А когда «КОНСТАНТИНОВ» вернется из командировки, сдадим двойника в соответствующее консульство. Но самое главное в другом. Если ты уж боишься, что «КОНСТАНТИНОВ», влюбившись в «ШЕХЕРЕЗАДУ», решил порвать с нами, то с книжкой моряка, которую ты ему добудешь, он дальше стамбульского порта не уйдет. Да, новороссийские пограничники по нашему заданию закроют глаза на некоторое различие его внешности с портретом истинного владельца. Думаю, турецкие стражи тоже не будут обращать особого внимания на лица, потому что к вербовке поденщиков приложил руку если и не сам Ахмед-паша, то некто, кому он покровительствует.

В дальнейшем «КОНСТАНТИНОВУ» ничего не останется, как явиться по прибытии в Стамбул в наше консульство и обратиться к человеку, на которого ты ему укажешь. Понял?

— В общем-то да… — задумчиво произнес Казаченко.

— А что тебя смущает?

— А вдруг он получит бланк турецкого паспорта от «ШЕХЕРЕЗАДЫ» до отплытия в Турцию?

— Так это же от тебя зависит! Вызывай «КОНСТАНТИНОВА» на экстренную встречу и немедленно отправляй его в Новороссийск! Слышишь, немедленно! Он сейчас у себя дома с турчанкой, так ведь?

— Да, но ночь на дворе, Леонтий Алексеевич!

— Ну и что! Изменились обстоятельства… «КОНСТАНТИНОВ» — агент дисциплинированный. «ШЕХЕРЕЗАДЕ» он объяснит, что его срочно вызывают в Главный штаб ВМФ, да мало ли… Звони ему сейчас же, или хочешь, чтоб это сделал я?! Если он или, того хуже, они что-то задумали, реализовать свой план у них не будет времени. Ты его разрушишь! Звони и направляй агента в Новороссийск! Сегодня уже тринадцатое, завтра уходит первый сухогруз со станками. Чем черт не шутит, вдруг да удастся внедрить «КОНСТАНТИНОВА» в этот экипаж! Денег ему только много не давай.

— Леонтий Алексеевич, или вам самим не известно, что у нашей бухгалтерии при подведении полугодового баланса вообще ничего не выпросишь?! У них хотя бы пятью сотнями долларов разжиться.

— Пять сотен, милый мой, — это уж совсем по-нищенски… Вдруг да у «КОНСТАНТИНОВА» трудности возникнут с турецкими стражами границы. В Стамбуле ему, возможно, придется проникать на закрытые склады. Кому-то на лапу дать, кому-то заплатить за информацию. Да и на пароходе, кто знает, как все обернется. Лучший подарок на Востоке — это бакшиш в «зеленых»! Надо бы все-таки агенту тысячу-другую подкинуть…

* * *

«КОНСТАНТИНОВА» удалось отправить первым турецким судном 14 июля. По прибытии в Турцию он был временно принят на связь майором по фамилии Заика, работавшим под прикрытием вице-консула дипломатического представительства в Стамбуле. До отправки обратно в Россию агент находился под неусыпным контролем майора — распоряжение Центра, как-никак!

Через два дня Казаченко и Карпов, получив шифротелеграмму из стамбульской резидентуры ФСБ, обсуждали информацию об использовании турками неликвидных станков.

Глава девятая. Задание выполнено!

Москва, генерал-майору Казаченко

Шифротелеграмма №-1049 от 16.07.199_ года

Совершенно секретно

Сегодня, 16 июля, выполняя Ваше устное указание, мною, майором Заикой Ю. П., с соблюдением мер предосторожности, в районе стамбульского торгового порта принят и доставлен на территорию российского дипломатического представительства Ваш агент «КОНСТАНТИНОВ».

В помещении резидентуры мною с использованием полученной от Вас фонограммы произведена идентификация агента по голосу.

Следует отметить, несмотря на то что процедура идентификации явилась для Вашего источника полной неожиданностью, он держался непринужденно, уверенно, с достоинством и даже иронично.

В ходе устного доклада о выполнении Вашего задания «КОНСТАНТИНОВ» сообщил следующее:

14 июля в 16.20 (время московское), когда сухогруз «Ататюрк» вышел в открытое море, всем наемным морякам было приказано разойтись по кубрикам и лечь спать. Около 23 часов (время московское) моряки были подняты по тревоге и построены в две шеренги на верхней палубе. Им были розданы плоскогубцы и гвоздодеры, после чего все 60 человек были разделены на бригады по 6 человек и принялись снимать обшивку со станков. Доски — фурнитура — аккуратно отслаивались, сортировались и складировались в штабеля, которые затем специальными лебедками опускались в трюмы.

Работа проводилась при свете бортовых прожекторов, на минимальной скорости сухогруза. За каждой бригадой следили по два вооруженных пистолетами с взведенными к бою курками турка из штатной команды. В случае повреждения досок они зверски избивали виновного кусками свинцового кабеля в резиновой оплетке.

По подсчетам агента, всеми рабочими до восхода солнца было разукомплектовано свыше 200 станков.

Справка: каждый контейнер, с находящимся в нем многотонным станком, был обшит досками размером 4×2,5 метра, толщиной 25 мм.

По завершении работ поденщиков партиями по 20 человек под присмотром вооруженных охранников препровождали в кают-компанию, где им вручали по пять долларов и кормили. При этом насильно заставляли выпить по стакану спирта. «КОНСТАНТИНОВУ», с его слов, удалось перелить спирт в стакан соседа по столу.

По прибытии в стамбульский торговый порт агент обратил внимание, что все сошедшие на берег рабочие страдали нарушением памяти. Ни один из опрошенных «КОНСТАНТИНОВЫМ» рабочих (вопросы задавались агентом на английском, французском, греческом и турецком языках) не мог вспомнить, чем он занимался на судне. Отдельные рабочие с трудом вспоминали даже то, что вообще выходили в море. По мнению Вашего источника, в спирт были подмешаны наркотики.

Агентурное донесение «КОНСТАНТИНОВА» будет переправлено Вам дипломатической почтой 20 июля с.г.

В настоящее время мною под различными предлогами предпринимаются исчерпывающие меры, исключающие выход «КОНСТАНТИНОВА» в город и ограничивающие его общение с персоналом российского дипломатического представительства.

Согласно договоренности 19 июля «КОНСТАНТИНОВ» под общим наркозом будет доставлен в контейнере на борт сухогруза «Павлик Морозов» и отправлен в порт Новороссийск в специально оборудованной звуко— и водонепроницаемой камере.

Зам. начальника резидентуры ФСБ в Стамбуле

майор Заика

Дождавшись, когда Карпов закончит чтение телеграммы, Казаченко с плохо скрываемым раздражением изрек:

— Леонтий Алексеевич, у меня складывается впечатление, если больной разведчик очень хочет жить, то контрразведчики бессильны. Какое дьявольски изощренное воображение надо иметь, чтобы до такого додуматься! Нет, вы только представьте: заказывать эшелоны не имеющих сбыта станков, помещенных в короба из кедровых досок. И ведь знал же, стервец, что именно кедром будут обшивать станки. Ахмед-паша сделал расчет на то, что доски будут цельные, по размеру контейнера: 4 × 2,5 м и 8 × 5 м, — и ни разу не прогадал! Это ж сколько кубометров ценнейшей древесины украл у России Ахмед-паша, если только в последний рейс на караван из семи судов было погружено семьдесят железнодорожных платформ со станками!

— Почему украл? Он же оплачивал товар в валюте, кроме того, отечественные производственные мощности не простаивали, наши работяги вовремя получали зарплату, ты сам говорил…

— Да в том-то все и дело, Леонтий Алексеевич, что платил турок лишь за станки, а древесина как упаковочный материал, фурнитура, в стоимость поставки не входит! За станки он платил гроши, а ценнейшая кедровая древесина доставалась ему даром! Доведись ему закупать ее в чистом виде, он бы разорился! Именно древесина приносила ему и его дяде основную прибыль. Мебель из кедра на Западе считается самой экологически чистой и стоит бешеных денег! Не удивлюсь, если излишки древесины, что дядя сам был не в состоянии переработать, он сбывал по выгодным ценам основным производителям мебели в Европе — итальянцам и испанцам. А мы потом эту мебель из нашего же кедра втридорога у них покупаем. Ловок, ничего не скажешь, этот военный атташе!

— Так это не вина, а его заслуга. Плюс наше головотяпство. А почему кедром обшивались контейнеры, почему не сосной или березой?

— На поверку выходит, Леонтий Алексеевич, что Ахмед-паша нашу географию и экономику изучил лучше, чем чинуши из российского Министерства внешнеэкономических связей. Он прекрасно знал, что еще со времен бывшего Советского Союза вся наша продукция, идущая на экспорт, обшивается ценными породами древесины. Потому и был уверен, что, приобретая неликвидные станки-монстры, заполучит даром десятки тысяч кубометров кедра…

— А откуда дровишки? — равнодушно спросил Карпов.

— Из Красноярского края. В том регионе еще с советских времен на десятках тысяч гектаров лесных делянок лежат и гниют миллионы и миллионы мачтовых кедровых стволов. Вывезти их нечем: то горючего не выделили, то технику работяги на запчасти разобрали и пропили. Русская предприимчивость, вы ж понимаете!

— А станки, как турок использует станки?

— Да очень просто — продает сталелитейным компаниям как металлолом — это же сотни, тысячи тонн высококачественной стали…

Казаченко выпрыгнул из кресла и, заложив руки за спину, зашагал по кабинету. Успокоившись, остановился перед Карповым и произнес:

— Проблема, в конце концов, не в этом… Что будем делать с Ахмед-пашой?

— Чтобы тебя, Олег Юрьевич, хоть как-то успокоить, расскажу тебе один исторический курьез.

Однажды приснопамятный Лазарь Каганович, будучи членом Военного Совета, выступал на слете бойцов-отличников Калининского фронта. Шел сорок третий год, и всех интересовал один вопрос: когда же союзники откроют второй фронт. На это Каганович ответил так:

«Открытие второго фронта целиком зависит от одного человека — от Черчилля. Если бы Черчилль был членом ВКП(б), мы с товарищем Сталиным вызвали бы его в Кремль и сказали: или открывай второй фронт, или клади партбилет на стол! А так, ну что мы можем сделать?»

— Да, — в сердцах произнес Казаченко, — будь моя воля, Ахмед-паша не партбилет — аккредитационную дипломатическую карточку на стол положил бы…

— Ты, Олег Юрьевич, — язва! Я же для тебя стараюсь. Ну кто такой генерал Карпов сегодня? Заурядный пенсионер, которому без спецпропуска даже на свое бывшее рабочее место не попасть! А было время… Да что там говорить… Спасибо тебе — сделал меня содержателем явочной квартиры для особо ценных агентов. Если бы не ежемесячное вознаграждение, что ты мне положил за использование моей квартиры, — не знал бы, на что и жить! — в глазах генерала блеснули слезы, он в сердцах ударил кулаком по столу. Вдруг, спохватившись, вскричал:

— Стоп-стоп, Олег Юрьевич! Что-то меня занесло! Поволновались мы с тобой, праведную желчь слили, пар из патриотических котлов выпустили — и буде! Немедленно выходи на вербовочную беседу с «ЯНЫЧАРОМ». Думаю, сломать турка с имеющейся у нас доказательной базой труда не составит! Заодно спросишь, сколько ему нужно, чтобы оплатить операцию. Сто тысяч? Всего-то? Какие пустяки, ваше превосходительство! Вот вам деньги, езжайте, меняйте свою печень на новую, живите полнокровной шпионской жизнью во благо России! Ладно, хватит ерничать!

Карпов умолк и вопросительно взглянул на внимательно наблюдавшего за ним Казаченко:

— Извини, Олег Юрьевич, если что не так…

— Почему же, Леонтий Алексеевич? Все так! Только вот знать бы наверняка, сколько «ЯНЫЧАРУ» отпущено природой оставаться на этом свете. Я наводил справки, беседовал со специалистами. Цирроз печени, гепатитная энцефалопатия — штука непредсказуемая, тем более в таком запущенном состоянии, как у нашего объекта. Сегодня мы его вербуем, выплачиваем сто, двести или триста тысяч долларов, а завтра он возьми да и отдай концы. И что? Деньги, которые мы дадим «ЯНЫЧАРУ», пойдут на его похороны и на венки от ФСБ?..

— И ты решил отказаться от выхода на вербовочную беседу с военным атташе?! — Карпов удивленно поднял брови.

— Нет, Леонтий Алексеевич, ни в коем случае! Вербовать буду с использованием добытых «КОНСТАНТИНОВЫМ» данных, но денег турку давать не буду. Пусть сначала отработает то, что успел украсть у нас. Расквитаемся, сведем дебет с кредитом, а там смотришь, он еще и должен нам будет! Словом, поживет — увидим!

* * *

Утром 17 июля разведчики службы наружного наблюдения, следовавшие за машиной «ЯНЫЧАРА» по Садово-Кудринской, стали свидетелями его гибели.

«Мерседес» с Ахмед-пашой за рулем внезапно повернул влево, пересек три полосы встречного движения и врезался в торговую палатку. Сыщики, осведомленные о проблемах объекта со здоровьем, немедленно вызвали «скорую». Несмотря на час пик, врачи на место происшествия прибыли в считанные минуты. Однако им оставалось лишь констатировать смерть турка.

По мнению врачей «скорой помощи», после рвоты кровью и обморока у иностранца приключилась брадикардия, перешедшая в острую сердечную недостаточность.

В тот же день останки военного атташе были отправлены в Стамбул на транспортном самолете турецких ВВС и преданы земле по мусульманским обычаям. На родину гроб с покойным сопровождали его жена и капитан Кямал.

«ШЕХЕРЕЗАДА», улетев в Турцию, раньше времени покинула поле предстоящей битвы, на котором тандем стратегов Казаченко — Карпов уже проводил построение своих боевых порядков.

Узнав о смерти Ахмед-паши и об отъезде его жены, Карпов отреагировал на события в свойственной ему манере:

— Не успели еще карты раздать, и вот те раз — на зеленом сукне вдруг гроб взгромоздился. Ну и дела! Но и это еще — полбеды. А вот чтобы два кандидата на вербовку одновременно сорвались с крючка — увольте! — такого в моей оперативной практике не было! Вынужден констатировать: да, его превосходительство «ЯНЫЧАР», наш объект, всех надул! Мало того, что кедровыми досками на гроб себе обеспечил за наш счет, так еще и супружницу свою, «ШЕХЕРЕЗАДУ», у нас из-под носа умыкнул, прохиндей!

— А если учесть, что в Стамбуле сейчас находится «КОНСТАНТИНОВ», а у них с турчанкой любовный роман… — подлил масла в огонь Казаченко.

Карпов протяжно посмотрел на собеседника.

— Что ты этим хочешь сказать? Что они успели согласовать встречу в Стамбуле? Вздор! Они, что? Заранее просчитали смерть «ЯНЫЧАРА»?! Давай, Олег Юрьевич, оперировать земными категориями, а то ты, извини за прямоту, все время со своими фантастическими гипотезами в какой-то виртуальный мир норовишь переместиться… И меня туда же затащить!

Глава десятая. Из боя не вернулся…

17 июля. Полдень. Стамбул, Бейоглу-туннель, проспект Истикляль, 443, Российское генконсульство.

«КОНСТАНТИНОВ» изнывал от безделья. Праздность, как известно, внушает праздные мысли, а они, в свою очередь, внушают беспокойство. А беспокоиться греку было от чего!

Чтобы скрасить неожиданно свалившийся на него бессрочный досуг, он пошел на хитрость: под предлогом покупки очков для генерала Казаченко попросил майора Заику разрешить ему выйти в город, но тут же получил резкий ответ-отповедь. Догадался, что находится под неусыпным контролем и все его передвижения ограничиваются территорией генконсульства. Стало понятно, почему первое, что сделал этот надсмотрщик, — забрал у него книжку моряка и все деньги. Призадумался, с чего бы это? Вспомнил еще раз генерала Карпова и понял, что с его уходом все кардинальным образом изменилось…

В ушах агента продолжали звучать слова нового наставника.

За полчаса до отъезда «КОНСТАНТИНОВА» в Новороссийск Казаченко вдруг без всякой видимой связи с происходящим стал рассказывать о майоре по фамилии Заика. Подчеркнул, что этот страж российской колонии в Стамбуле — большой спец по невозвращенцам. Агент поинтересовался, что значит «спец по невозвращенцам». Казаченко, лукаво поглядывая на Аристотеля, поведал ему историю, одним из главных фигурантов которой был Заика.

До назначения в Стамбул майор работал под «крышей» вице-консула нашего посольства в Париже. Однажды профессор Н., член советской научной делегации, ехавший с Заикой в машине, обратился к нему с просьбой остановиться у полицейского участка. Вежливо попрощался и заявил о намерении просить политического убежища. Наивный бедняга, конечно, не подозревал, что его попутчик тут же даст ему по голове гаечным ключом, скрутит и привезет в посольство. Затем связанного затолкнет в самолет, отлетающий в родные пенаты.

Однако свободолюбивые французы, узнав из местной прессы об инциденте, запротестовали, и бдительного стража отправили подальше от скандала на другой материк — в Азию…

…«КОНСТАНТИНОВУ» стало ясно, что он находится в состоянии круговой обороны, и лучший способ вырваться из окружения — пойти на штурм. Кроме того, ему не давали покоя мысли о Ширин.

«Птичка певчая моя, как ты там без меня? Меня выдернули из постели, оторвали от тебя, провели инструктаж, вручили билет на самолет, по прибытии в Новороссийск приклеили бороду и усы, выдали книжку моряка на имя какого-то Антонио Бельграно — и это при том, что по-итальянски я, кроме “Arrivederci, Roma!” или “Porca madonna!”, ничего не знаю! — приказали прикинуться этим самым алкашом-итальяшкой, и давай, “КОНСТАНТИНОВ”, действуй! Разберись, для чего военный атташе Турции закупает в огромных количествах неликвидные станки-монстры. Я все исполнил. И что? Какова благодарность?! По прибытии в Стамбул меня стерегут, словно прокаженного! Нет, ребята, не будет по-вашему! Запомните, “КОНСТАНТИНОВ” — Freelancer — вольный стрелок, вольная птаха, и нет таких ножниц, что могли бы подрезать ему крылья! Уж хотя бы на час, но я вырвусь из этих застенков! Вам, конечно, этого не понять, но я должен увидеть частицу того, что воскрешает в моей памяти образ любимой! Ширин, клянусь Небом, я убегу отсюда хотя бы на час, чтобы прикоснуться к тому, что впитало твой аромат, и всего лишь одним глазом взгляну на твой дом и обстановку, в которой ты жила до знакомства со мной. Иначе я умру! Нет, я должен, я не могу по-другому! Мне так тебя не хватает, милая! Я выберусь отсюда, чего бы мне это ни стоило, а там — хоть трава не расти! Заика сказал, что через три-четыре дня я вновь буду в Москве… Скорее бы! Я вновь смогу ощутить вкус твоих губ, тепло твоих объятий, моя ты ненаглядная Ширин! Но почему такое пристальное внимание к моей персоне здесь, в Стамбуле? Ни шагу без сопровождения майора! Конспирация? Но я от нее не отступал все эти двадцать пять лет работы с генералом Карповым. Что за чертовщина?! Значит, мне не доверяют… Ясно, что отношение ко мне Заики — следствие установок этого баламута, новоиспеченного генерала Казаченко! Конечно, — это он… Ну, Олег Юрьевич, держись, посмотрим, кто кого! Сам вынуждаешь меня идти на крайности, пеняй на себя!»

«КОНСТАНТИНОВ» ожесточенно потер приклеенную бороду: давала знать о себе собственная щетина, третьи сутки не имевшая возможности пробиться из-под искусственного панциря. Как только агент понял, что находится под присмотром Заики, он отказался от мысли снять грим в присутствии соглядатая.

«Нет-нет, накладную бороду я пока снимать не буду, пусть она останется, пусть майор знает, что я — бородач! Потому что, если вдруг нам доведется столкнуться нос к носу при реализации моего плана, я без бороды и усов буду для него неузнаваем. Не дай Бог, конечно, нам встретиться, ибо мне придется грохнуть этого вертухая плоскогубцами, которые я почему-то не сдал там, на сухогрузе! Будто чувствовал, что они могут пригодиться… Вот черт! Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь! Я ведь ничего не планировал там, на судне. Идея посмотреть на твое жилище, Ширин, пришла спонтанно уже здесь… И надо же, без плоскогубцев не обойтись!»

…За сутки пребывания на территории генконсульства грек хорошо изучил распорядок жизни российской колонии и в ожидании вечера успел провести рекогносцировку и все просчитать.

Вечером «КОНСТАНТИНОВ» провел небольшую подготовку — пожаловался Заике на расстройство желудка из-за несвежей пищи. Тот подхватил мысль с энтузиазмом:

— Травят нас эти гады-турки, постоянно стремятся всучить продукты с истекшим сроком годности, да и с комендантом представительства давно пора разобраться, закупает, понимаешь, этот жулик по дешевке что ни попадя. Прикармливает своих поставщиков, с которыми в доле! Все руки не доходят до этого захребетника, чтоб ему пусто было!

В 19.25 служащие толпой двинулись в кинозал культурного центра. «КОНСТАНТИНОВ», на ходу переговариваясь с Заикой, будто нечаянно уронил зажигалку. Искать в такой толпе глупо и бесполезно, и он бросил своему стражу:

— Я — в туалет, сейчас вернусь! — при этом Аристотель скорчил такую страдальческую мину, что у самого рьяного охранника сомнения отпали бы сами собой…

Закрывшись в кабине, минуты три тужился, пока не извлек из прямой кишки тончайшую капсулу — домашняя заготовка — с десятью свернутыми трубочкой купюрами по сто долларов. Вторую тысячу, пятьдесят билетов по двадцать долларов, пришлось вернуть Заике! Исчезновение припрятанной тысячи объяснил воровством в кубрике. Спал, проснулся — обокрали. У кого спрашивать, если никто не понимает ни единого слова из всех известных ему языков?

…С помощью плоскогубцев Аристотель открыл окно. Ему повезло: на улице рядом остановился грузовик, закрывший оконный проем от турка, охранявшего генконсульство, и «КОНСТАНТИНОВ» спрыгнул на тротуар. Сорвал бороду и усы, надел темные очки.

Затем — такси, коих тьма-тьмущая на улицах вечернего Стамбула. Небрежно бросил водителю по-английски: «Besiktas-street, seven!»

Держался уверенно и нагло — это всегда помогает в незнакомой обстановке.

Вручив шоферу стодолларовую купюру, попросил подождать у виллы.

Водитель согласился беспрекословно. Во-первых, за сто долларов он готов был ждать хоть до утра. Во-вторых, клиент направился к одному из самых богатых домов Стамбула!

На служку у входа Аристотель взглянул, как на чучело, — тот даже взял под козырек, — и важно вошел внутрь.

Вдруг послышался хор плакальщиц.

«Что за чертовщина, — мелькнула мысль, — правильный ли адрес я назвал таксисту?!» Вернулся к привратнику и спросил, действительно ли это вилла Ахмед-паши.

— Уже нет, — услужливо ответил турок, — теперь эта вилла принадлежит жене усопшего Ахмед-паши…

— Как усопшего?! — закричал по-русски «КОНСТАНТИНОВ», на мгновение потеряв самоконтроль. Тут же взял себя в руки и переспросил по-турецки.

— Да-да, мой господин, этот дом посетило горе, большое горе, — с достоинством ответствовал турок, — его превосходительство Ахмед-паша скончался сегодня утром в России и час назад предан земле, да упокой Аллах его душу!

Агент, стоя спиной к вилле, застыл в нерешительности, как вдруг почувствовал горячее прикосновение женских рук, которые обвили его шею. Привратник быстро отвернулся, а Ширин обрушила на грека водопад упреков. Говорила по-русски:

— Ари! Я знала, я чувствовала, я предвидела, что ты здесь! Ты так неожиданно уехал! Ты, конечно, не помнишь, но перед тем, как тебе позвонили из твоего штаба, ты во сне говорил по-турецки… Ты — обманщик! Ты скрывал от меня, что владеешь моим родным языком. Но ведь он и для тебя НЕ иностранный! Ты говоришь по-турецки совершенно без акцента, так говорят жители черноморского побережья! Тогда я интуитивно почувствовала, что звонок и твой отъезд как-то связаны с Турцией… Я знала, нет! — я чувствовала, что рано или поздно мы ЗДЕСЬ встретимся! Я могу тебе это доказать: я захватила бланк паспорта для тебя! Ари! Я счастлива, что мы снова вместе! Мы теперь никогда не расстанемся, нам уже ничто не мешает быть вместе, правда, милый?!

Турчанка припала к груди Аристотеля и разрыдалась. Губы «КОНСТАНТИНОВА» безмолвно прошептали строки из Библии:

«Не возвратится более в дом свой, и место его не будет уже знать никто…»

Глава одиннадцатая. Объявлен в розыск

Москва, генерал-майору Казаченко

Шифротелеграмма №-20—0056 от 17.07.199_года

Совершенно секретно, весьма срочно

Докладываю, что мною, майором Заикой, 16.07 с.г. согласно Вашему указанию был принят на связь и взят под личный плотный контроль объект Вашей заинтересованности агент «КОНСТАНТИНОВ».

Однако, вопреки исчерпывающим мерам предосторожности с нашей стороны, «КОНСТАНТИНОВУ» с территории посольства удалось исчезнуть в неизвестном направлении. В настоящее время группа сотрудников стамбульской резидентуры под моим руководством выясняет обстоятельства побега «КОНСТАНТИНОВА».

Прошу Вашего указания сообщить конкретные места в Стамбуле, где возможно появление «КОНСТАНТИНОВА», его связи, наклонности и привычки.

План транспортировки «КОНСТАНТИНОВА» из Турции в Россию остается без изменений.

Зам. начальника резидентуры ФСБ в Стамбуле

майор Заика


Когда генералу Казаченко доставили шифротелеграмму из Стамбула, в кабинете находился и генерал Карпов, по-хозяйски развалившийся в некогда принадлежавшем ему кресле.

— Ну вот, Леонтий Алексеевич, случилось то, что я и предвещал! — подавая бланк шифротелеграммы экс-шефу, произнес Казаченко. — Сбежал-таки наш агент, вернее, ваш суперагент «КОНСТАНТИНОВ».

Карпов спокойно водрузил на нос очки, ознакомился с содержанием депеши и невозмутимо ответил:

— Согласен, Олег Юрьевич, я склонил тебя направить «КОНСТАНТИНОВА» в Турцию, но спрос все равно будет с тебя: «КОНСТАНТИНОВ» находится у тебя на связи, и санкцию на его маршрутирование давал не Карпов, а Казаченко… Ладно, хватит морализировать, пора принимать конкретные решения! Ты никак не связываешь безвременную смерть военного атташе, отъезд в Турцию «ШЕХЕРЕЗАДЫ» для погребения своего мужа и, наконец, нахождение там «КОНСТАНТИНОВА»?

— Нет, не связываю. Это — разрозненные эпизоды! — Казаченко в крайнем возбуждении зашагал по кабинету.

— Успокойся, я всегда ценил в тебе способность не терять самообладания и конструктивно подходить к любой проблеме, так что не разочаровывай старика. Да, действительно, это — разрозненные фрагменты, но…

— Леонтий Алексеевич, — перебил экс-шефа Казаченко, — неужели вы хотели сказать, что «КОНСТАНТИНОВ» и «ШЕХЕРЕЗАДА» знали дату смерти Ахмед-паши и заранее спланировали встречу в Стамбуле?!

— Бред какой-то… Ты что, Олег Юрьевич, считаешь меня пациентом психиатрической клиники? Нет? Тогда не заворачивай пряники в портянки! Тот факт, что «КОНСТАНТИНОВ» оказался в Стамбуле именно в день смерти мужа «ШЕХЕРЕЗАДЫ», — простое совпадение. Это — аксиома. Согласен? Но давай немного пофантазируем… «КОНСТАНТИНОВ» так влюблен в турчанку, что сломя голову убегает из посольства, чтобы хоть краешком глаза взглянуть на дом, где она проживала! Ну, можем мы допустить такое, хотя бы теоретически?

— Теоретически — да! Но откуда он знает ее адрес?

— Милый мой, не ожидал от тебя такой забывчивости. Во-первых, сам Ахмед-паша во время дипломатического приема в турецком посольстве пригласил агента посетить его в Стамбуле, дав ему визитную карточку с домашним адресом. Во-вторых, «ШЕХЕРЕЗАДА» могла во время общения с «КОНСТАНТИНОВЫМ» сообщить ему свой адрес… Хотя бы там, на даче по Горьковскому шоссе. Ты же сам мне докладывал, что они о чем-то шептались, разве нет?!

— Согласен, Леонтий Алексеевич! Похоже, что если «КОНСТАНТИНОВ» и сбежал, то сбежал к своей возлюбленной… Да, но остается один безответный вопрос: как агент узнал, что «ШЕХЕРЕЗАДА» в Стамбуле?

— Не ломай себе голову… Все это — чистой воды случайные совпадения. Я настаиваю на своей версии: появление «КОНСТАНТИНОВА» в Турции и смерть Ахмед-паши — два независящих друг от друга события. Каковы дальнейшие шаги по уши влюбленного в турчанку «КОНСТАНТИНОВА»? А ему просто захотелось посмотреть, где и как живет его возлюбленная, и он рванул по известному ему адресу, не зная, что там находится «ШЕХЕРЕЗАДА»! Ну, можешь ты допустить такое развитие событий, хотя бы в качестве гипотезы?!

— Да, в качестве гипотезы я это допускаю… Но в качестве реальной вероятности — никогда, так и знайте, Леонтий Алексеевич!

— Ну что ж, Олег Юрьевич, жизнь нас рассудит. Если нам еще доведется свидеться с «КОНСТАНТИНОВЫМ»…

— Вот именно! Если увидимся, тогда и расспросим. Если, конечно, увидимся. В чем я очень сомневаюсь!

— Кстати, Олег Юрьевич, ты не допускаешь мысли, что ваше поведение, твое и Заики, подтолкнули «КОНСТАНТИНОВА» к принятию решения остаться за границей?

— Я это категорически отвергаю!

— Плохо! Тогда зачем ты сообщил агенту, как поступил майор Заика с профессором, имевшим намерение просить политического убежища во Франции? Подстраховаться решил или постращать? «КОНСТАНТИНОВ» сразу же после твоих наставлений позвонил мне и спросил, не запугивает ли его Казаченко…

Знаешь, я должен открыть тебе глаза на Заику. Он попал в органы госбезопасности по так называемому «партийному набору». Заика — бывший второй секретарь Туапсинского райкома партии… Когда он был назначен на должность заместителя начальника отделения в моей Службе, я переругался со всем начальством! Как это так, бывший партийный номенклатурщик, ничего не знающий об оперативной работе вообще, и о работе с агентурой в частности, получает такую высокую должность?! Меня пытались переубедить, мол, бывший партийный работник знает, как подойти к людям и найдет с ними общий язык. Ни черта подобного! Опыт показал, что все эти партийные выдвиженцы ни хрена не смыслят в работе с агентурой! Они нашу агентуру, которую мы выпестовываем десятки лет, ни во что не ставят. Для них — они разовые презервативы, не более! Они ими не дорожат, постоянно подставляют их, то есть делают все, чтобы они себя разоблачили как агенты перед объектами нашей заинтересованности. А чего им, бывшим партноменклатурщикам, беспокоиться? Мы, профессиональные «охотники за головами», навербуем для них других агентов…

Мои доводы нашли поддержку в среде оперативников-вербовщиков, но только не у начальства, и что мы видим сегодня?! Заика — заместитель резидента ФСБ в Стамбуле! Повышение! Поэтому тот факт, что от него сбежал «КОНСТАНТИНОВ», меня нисколько не удивляет…

Стоп! Есть для тебя выход из положения — агент сбежал из-за халатности Заики! Именно Он не принял исчерпывающих мер, чтобы перекрыть все пути бегства «КОНСТАНТИНОВА» из посольства. Ну как, варит у меня еще башка, Олег Юрьевич? Что нахмурился? Не нравится такой вариант, тогда придумай другой, который бы тебя вывел из-под удара. А то, что он последует оттуда, — Карпов указал пальцем на потолок, — можешь не сомневаться.

Короче, так. Сейчас ты садишься и пишешь рапорт на имя заместителя директора ФСБ, который курирует нашу, тьфу, твою Службу. В рапорте прямо укажешь, — а чего, собственно, юлить? — майор Заика халатно отнесся к своим обязанностям и не предотвратил уход из посольства агента «КОНСТАНТИНОВ», понял?

— Да неудобно как-то, Леонтий Алексеевич…

— Неудобно, милый мой, на потолке спать — одеяло сползает… Если ты не перенесешь центр тяжести вины на Заику — получишь, как минимум, выговор с занесением в личное дело, уловил? А это значит, что на пенсию ты так и уйдешь генерал-майором. У тебя, кстати, сколько лет выслуги?

— с Афганом двадцать два…

— Ах, уже двадцать два? Так тебя спокойно можно уже и сейчас на пенсию отправлять. А на твое место сажать Заику!

— Ладно, Леонтий Алексеевич, убедили. Напишу рапорт!

— Но только правильно акценты расставь.

— Сделаю…

Выпив стакан воды и успокоившись, Карпов примирительным тоном произнес:

— Ты вот что, Олег Юрьевич, напишешь рапорт и сразу разошли ориентировки во все резидентуры стран, куда могут направить свои стопы «КОНСТАНТИНОВ» и «ШЕХЕРЕЗАДА». Я полагаю, что первой страной должна быть Франция.

— Откуда такая уверенность, шеф?

— Ну, давай, зажимай пальцы… Начнем с того, что ее ждет на родине? Всеобщее презрение, унижение, отсутствие работы. Поэтому в Турции она не появится. Кроме того, большую часть своей сознательной жизни она провела и получила образование в Париже, значит, обзавелась там связями, в том числе и дружескими. Наконец, Париж, и я в этом уверен, вызывает у нее более приятные ассоциации, чем Россия, не говоря уж о ее родине. И, наконец, она не может уехать из Турции одна. Она влюблена в «КОНСТАНТИНОВА», значит, уедут вместе. Есть еще одно соображение, но пока оно не имеет прямого отношения к поиску «КОНСТАНТИНОВА», поэтому оставим его до лучших времен. Сейчас главное — сосредоточить внимание французской и других наших европейских резидентур на выяснении связей «ШЕХЕРЕЗАДЫ», понял? Связей и их характера. Связи, связи, связи — они решают ВСЕ! Без них она и «КОНСТАНТИНОВ» не выживут! Без них и без денег. Так что ИЩИ!

И последнее. По счету, но отнюдь не по значимости… Куда вкладывал деньги от продажи станков покойный муж турчанки? Вспомнил? Да-да, в «Credit Lyon»! Так что первая ориентировка, которая уйдет за твоей подписью, — должна быть направлена в Париж!

Казаченко хотел было что-то возразить, но затем, выпрямившись по стойке смирно, отчеканил:

— Будет сделано, шеф!

— Флаг тебе в руки, Олег!

* * *

Париж, полковнику Куприянову

Шифротелеграмма №-3000—1949 от 17.07.199_ года

Совершенно секретно, весьма срочно

Центром разыскивается агент «КОНСТАНТИНОВ» — Иоакимиди Аристотель Константинович, не вернувшийся на Родину после выполнения задания.

ПРИМЕТЫ: Лицо греко-кавказского типа, волосы густые, черные с проседью на висках, глаза зеленые, нос прямой. На вид 45–50 лет, нормального телосложения, рост 185–187 см. Походка стремительная, спортивная. Внешне привлекателен, раскован, улыбчив, легко идет на контакт. Одевается просто, но со вкусом.

Свободно владеет французским, английским, русским, греческим и турецким языками.

В общественных местах «КОНСТАНТИНОВ» может появляться с эффектной молодой женщиной, выдающей себя за гречанку или латиноамериканку.

Приказываю ориентировать на розыск указанной пары ваши источники из числа гостиничного персонала, а также ресторанов, кафе и увеселительных заведений.

Об обнаружении указанных лиц докладывать незамедлительно.

Начальник Службы ФСБ генерал-майор Казаченко

Часть третья. Охота за агентами-отступниками

Глава первая. Все дороги ведут в Париж

Спустя несколько дней супружеская чета из Турции — Ширин Фаттах-кызы и Аскер Ахмед-паша — прибыла в парижский аэропорт Орли.

Согласно суннитской традиции, пояснила Ширин, после смерти своего супруга турчанка должна выйти замуж за младшего брата усопшего.

— Ари, поверь, такой тактический ход снимет массу проблем у меня при встрече с моими знакомыми, а возможно, поможет и тебе. Тем более что внешне ты вполне можешь сойти за турка. А для того, чтобы ты быстрее вжился в образ брата моего покойного мужа и усовершенствовал турецкий, мы прямо сегодня начнем говорить только по-турецки. Я познакомлю тебя с обычаями и традициями нашей среды, а ты будешь штудировать турецких классиков. Согласен?

«КОНСТАНТИНОВУ», авантюристу по жизни, предложение возлюбленной пришлось по вкусу.

Но в самолете его осенило: традиции — традициями, но ведь официальные документы о бракосочетании отсутствуют! Он тут же поинтересовался мнением Ширин.

— Не беспокойся, об этом мы позаботимся в ближайшую субботу. И о заключении брака, и о составлении брачного контракта…

— А это еще зачем? — удивился Аристотель.

— Так принято на Западе. Мало ли что может, сохрани нас Аллах, случиться с каждым из нас. Кроме того, дорогой, неизвестно, как долго мы будем исполнять мелодию нашей совместной жизни на два голоса. Вдруг ты влюбишься в парижскую нимфетку и сбежишь с нею от меня? Все ведь может случиться, не так ли, дорогой?

— Отпадает! — резко отреагировал Аристотель на провокационный посыл турчанки. — Тебя одной мне хватит до конца дней моих. Я тебе уже говорил: в моем возрасте мужчины более ценят женщин, не с которыми хотелось бы переспать, а с которыми хотелось бы просыпаться!

— Да-да, помню, ты уже это говорил…

— Ничего! Молитва от повторения не портится…

— Успокойся, дорогой. Успокойся и прости меня, дурочку. Даже не знаю, что на меня нашло…

— А свадьба у нас будет? — В голосе Аристотеля прозвучала ирония.

— Посмотрим, — приняв слова возлюбленного всерьез, неопределенно ответила Ширин. — Все зависит от того, сколько денег успел перевести Ахмед-паша на мой счет в «Credit Lyon», потому что на моей кредитной карточке осталось не более пяти тысяч долларов. Кстати, ты хотел бы устроить ее на мусульманский манер или по-европейски?

— Ты знаешь, Ширин, по моему глубокому убеждению, все эти помолвки, свадьбы — условности и показуха, рассчитанные на друзей и родственников жениха и невесты. Главное — это то, что у тебя в сердце.

— А что у тебя в сердце? — лукаво спросила турчанка.

— А вот это надо спрашивать у тебя, что у меня в сердце, — шутливо погрозив пальцем собеседнице, ответил Аристотель. — Ведь мое сердце лежит у тебя на ладони!

…Когда они проходили мимо балюстрады, делящей зал прилета и отлета, турчанка не заметила, как за колонну поспешно нырнул Майкл Селлерс, который, как ему казалось, сделал все, чтобы стать неузнаваемым, — черные очки впол-лица, на голове шляпа, из-под которой развевались длинные волосы «а-ля хиппи».

Второй человек, наблюдавший за прибывшей парой, наоборот, никак не пытался скрыть своего присутствия, будучи уверен, что ни «КОНСТАНТИНОВ», ни его спутница его не знают. Это был резидент российской разведки в Париже Гелий Куприянов, выполнявший задание Центра. Ему надо было лишь отфиксировать прибытие объектов в Париж, и узнать, где они остановятся. Предполагалось, что в дальнейшем «сладкой парочкой» займутся другие. Но конкретного плана на этот счет у генерала Казаченко пока не было.

* * *

Москва, генерал-майору Казаченко

Совершенно секретно, весьма срочно

Шифротелеграмма №-1947/18 от 20.07.199_ года

20.07 с.г. в аэропорту Орли мною зафиксировано появление объекта вашей заинтересованности — агента «КОНСТАНТИНОВ», который в обществе эффектной женщины характерной восточной внешности прибыл рейсом № 680 из Стамбула.

Таможенный контроль они не проходили, так как предъявили дипломатические паспорта. В здании аэропорта объекты ни с кем не контактировали.

Взяв такси, пара сделала несколько кругов в центральной части города, затем прибыла на виллу, расположенную на улице Алезия, 19. Пробыв в доме около двух часов, «КОНСТАНТИНОВ» со спутницей отправился в ресторан «Акрополь».

После этого наружное наблюдение за объектами было снято.

Начальник резидентуры ФСБ в Париже

полковник Куприянов

Глава вторая. Первые разочарования

Как только Ширин и Аристотель устроились на заднем сиденье такси, турчанка тоном, не терпящим возражений, заявила:

— Ари, с этой минуты у нас начался медовый месяц, но не обольщайся: кроме постели, нас ждет обширная культурная программа. Последний раз в Париже я была два года назад, поэтому многое надо освежить в памяти, а заодно и тебя приобщить к мировым культурным ценностям. Думаю, ты кроме чужих секретов, ничего не знаешь!

— Я не против… Кстати, а куда мы едем? В гостиницу?

— Ай, шайтан! Совсем забыла назвать адрес водителю…

Направлялись они на виллу в южном предместье Парижа, которую в свое время снимал Селлерс для встреч со своей особо ценной агентурой. После смерти хозяйки виллы Ширин, будучи уже замужем, настояла, чтобы Ахмед-паша выкупил виллу и приусадебный участок у наследников. Уступая натиску жены, военный атташе так и сделал, но здоровье и занятость по работе так и не позволили ему ни разу побывать в своем парижском доме.

…Аристотель изредка оборачивался и пристально изучал следовавшие за ними машины, стараясь запомнить те из них, которые не предпринимали попыток обогнать такси, двигавшееся по просьбе грека с малой скоростью. И он-таки обнаружил то, чего так опасался, — за ними неотступно следовали две автомашины. Одна из них — внешне неприметный «форд-эскорт». Второй машиной была «рено-408».

Чтобы получить подтверждение своим подозрениям, грек, под предлогом ознакомления со столицей мира, попросил водителя покружить в центральной части города. И хотя он никогда не бывал в Париже, но знал наверняка, что в таких старых городах именно в центре легче затеряться, а значит, оторваться от «хвоста» — там много светофоров, масса узких улочек с односторонним движением, где машины ползут впритык друг к другу.

— Ари! Ты выбрал ошибочный способ знакомства с прелестями Парижа. Ты сможешь проникнуться к нему любовью, лишь бродя по его улицам и площадям не спеша, прогулочным шагом, — недовольно отреагировала Ширин на предложение возлюбленного.

— Не волнуйся, дорогая, одно другому не помеха… Начнем с автомобильной экскурсии, а прогулки оставим на потом, — ответил Аристотель и, чтобы не пускаться в дискуссию о способах познания города, прильнул к окну, разглядывая прохожих, дома, машины — все, что встречалось им на пути. И чем больше он вглядывался в окружающий его чужой мир, тем больше им овладевало разочарование. И беспокойство. Потому, что преследователи неотступно двигались за ними, четко сохраняя дистанцию между собой и таксомотором.

Когда такси остановилось под светофором, «форд» вдруг вырвался вперед и остановился рядом слева, «колесо в колесо».

Грек всмотрелся в водителя, внимательно наблюдавшего за светофором, и, несмотря на то что тот был при усах и глубоко надвинул на лоб шляпу, узнал в нем Селлерса! В тот же миг американец, будто почувствовав, что за ним наблюдают, отвернулся и прозевал переключение светофора. Машины, стоявшие в правом ряду, стартовали, как резвые рысаки на ипподроме. Селлерс же, не имея возможности сразу перестроиться в правый ряд, некоторое время двигался сбоку, а затем отстал, затерявшись в веренице авто, следовавших за такси. Зато теперь почти вплотную к таксомотору двигалась вторая машина-преследовательница, «рено».

…После того как «КОНСТАНТИНОВ» обнаружил за собой «хвост», он, вместо того чтобы впасть в уныние, наоборот, успокоился и даже повеселел.

«Действительно, правы психологи, утверждая, что человека пугает неизвестность и неопределенность, — пришло на ум Аристотелю. — Как только тебе становится известно, с какой стороны можно ожидать удара, ты внутренне мобилизуешься и спокойно обдумываешь контрмеры. Ну-ка, Ари, напряги извилину и ответь себе на один вопрос. Если обе машины-преследовательницы из одной “фирмы” — из американской резидентуры в Париже, — то почему за рулем одной из них сидит Селлерс собственной персоной? Его начальство никогда бы не позволило ему лично проводить наружное наблюдение, факт! Уж очень это деликатное мероприятие, которое по плечу только профессионалам из “наружки”. Селлерс — агентурист, и как вести слежку, знает чисто теоретически. Его задача — “не светясь”, встретить в аэропорту свою агентессу-беглянку, показать ее своим парням из “наружки” и ждать от них известий, все! Если же Селлерс занялся самодеятельностью, решил вести слежку лично, это значит, что он ни о чем не докладывал своему шефу и действует на свой страх и риск. Ладно, с ним все ясно, но кому, чьей “фирме” принадлежит “рено”? Может быть, Селлерс попросил какого-нибудь своего друга из парижской резидентуры подстраховать его, и они работают “тандемом”? Отпадает!

Во-первых, тогда была бы не “рено”, а BMW или “Alfa romeo” — любимые машины разведчиков всех западных спецслужб.

А во-вторых, как любил повторять незабвенный генерал Карпов:

“В спецслужбах между сотрудниками не бывает дружбы — это террариум сообщников, и ни один разведчик не рискнет нарушить общепринятые нормы и приказы ради прихоти своего, пусть даже очень близкого коллеги. Это — безумие, заканчивающееся сломанной карьерой или даже увольнением. И этот постулат чтим во всех разведках мира. Такое понятие, как дружба, вообще неведомо разведчикам. Зависть, подсиживание, карьеризм — все это есть в среде разведчиков любой страны. А дружбы — увольте, ее в разведке нет и никогда не будет!”»

«Да-а, многому меня научил генерал Карпов. Спасибо вам, Леонтий Алексеевич!» — Аристотель, глубоко вздохнув, всем телом откинулся на спинку сиденья. Однако мысль о втором «хвосте» не давала покоя.

«Ну с “фордом” все ясно — Селлерс “пасет” свою агентессу, кстати, мою невесту Ширин. А что здесь делает “рено”? Неужели тот, в “рено”, “пасет” меня?! В таком случае возникает другой вопрос: как он, этот некто, узнал о моем прибытии в Париж? От генерала Казаченко? Если это так, то я аплодирую вам, Олег Юрьевич! Не ожидал от вас такой оперативной прыти и таких аналитических способностей! Впрочем, я для вас недосягаем — ведь я гражданин Турции Аскер Ахмед-паша, поэтому я вас навсегда вычеркиваю из памяти. Да и вообще, чем реально вы можете мне навредить? Ровным счетом ничем! “Эскадроны смерти”, которые в сталинские времена учиняли физическую расправу над такими, как я, отступниками, давно канули в Лету. Вот уж кого надо опасаться — так это Селлерса! Он “играет на своем поле”, поэтому может основательно напакостить мне и особенно Ширин…

Так, Ари, хватит! — скомандовал себе “КОНСТАНТИНОВ”. — Позанимался гимнастикой мозга и буде… А всех этих селлерсов и казаченко надо послать к черту! Сейчас необходимо расслабиться, обозреть окрест, разумеется, не выпуская из вида “хвост”».

…Аристотель вновь прильнул к окну и увидел серый пяти-шестиэтажный город, с большим количеством мусора на улицах, тротуары, загаженные собачьим дерьмом.

Никаких ярких реклам, никакого блеска витрин — не столица мира, а заштатный провинциальный городишко. Да и вид самих парижан, одетых в большинстве своем во что-то неприглядно серое, проигрывал по сравнению с яркими одеждами москвичей, которые одевались куда как дороже, добротнее и элегантнее и поэтому выглядели более эффектно.

«Черт возьми, оказывается, недаром князья Киевской Руси презирали Париж. Дочка Ярослава Мудрого, вышедшая замуж за Генриха II, писала отцу душераздирающие письма с просьбой забрать ее из этой дыры, из грязной деревни, и в подметки не годившейся величественному, пышному Киеву. А Александр I? Тот, покусывая ус, снисходительно рассматривал Монмартр, который уже начали обстреливать русские пушки. Наверное, хотел захватить Париж, но боялся, что имперский желудок его не переварит. Казаки шли к нему через всю Европу, тогда и появились бистро — жрали и пили быстро. А сейчас? Сейчас вместо бистро — на каждом квартале по два Макдоналдса…

А женщины! Боже мой, ни одного привлекательного, запоминающегося лица! Всю жизнь я считал, что Париж — это бесконечная карнавальная фиеста с беззаботно веселящимися людьми. Но где он, этот праздник?! Странно, что старик Хем назвал этот город “праздником, который всегда с тобой”! Какой, к черту, праздник?! Серая обыденность, размеренность и расслабленность дряхлого пенсионера, все повидавшего и испытавшего на своем веку! И вот в этом захолустье мне предстоит переквалифицироваться из профессионального агента российской спецслужбы в рантье?! Да, конечно, сначала в рантье, пока не подыщу себе дело по душе…

Ну что ж, Ари, — подвел итог своим размышлениям Аристотель, — ты по собственному желанию ушел в отставку, на себя и пеняй!»

…Неожиданно в толпе прохожих Аристотель увидел мужчину, ростом и походкой напомнившего генерала Казаченко.

«Интересно, — усмехнувшись в усы, подумал грек, — а что бы я сейчас делал, не свались на меня Божья благодать в лице Ширин? А, ну да, конечно, сидел бы в Москве на какой-нибудь явочной квартире перед эстетствующим генералом Олегом Юрьевичем Казаченко и поддакивал бы ему, наблюдая, как он с усердием сержанта-сверхсрочника выводит формулу собственных соплей, подавая свои жидкие мыслишки как Высшее Откровение. И в том дурдоме я пробыл почти двадцать пять лет. Чудны дела твои, Господи!»

…Некоторое разнообразие во всеобщую серость уличного ландшафта вносили расцвеченные огнями и переполненные посетителями кафе. Оттуда неслись музыка, песни и смех.

Со временем Аристотель узнает, что в жизни парижан кафе и рестораны занимают особое место, они — продолжение их жилищ. Только очень близких друзей и родственников парижане приглашают к себе домой, во всех остальных случаях для свиданий есть рестораны и кафе, коих в Париже тысячи. Они расположены на всех улицах и рассчитаны на любой вкус и любую кредитоспособность клиентов.

Ни в одном ресторане или кафе официанты не знают слова «нет». Если, допустим, вам захотелось ветчины, а она в данный момент отсутствует в меню, вам эту ветчину принесут или даже привезут из другого ресторана. Причем за руль сядет не метрдотель, а сам хозяин заведения…

…Взглянув на Аристотеля и не увидев в его глазах восторга, Ширин назидательно произнесла:

— Ари, пройдет совсем немного времени, и ты с моей помощью поймешь, что внешний облик Парижа — это лишь раковина, которую надо еще открыть, чтобы добраться до жемчужины, а пока не смотри на все происходящее вокруг как человек, потерявший мечту! Усвоил?

— Как скажешь, дорогая…

Глава третья. Виртуальные ухищрения Селлерса

Майкл Селлерс не стал торопить события и сразу выходить на беседу со своей агентессой. Зачем? Достаточно на неделю установить за ней круглосуточное наружное наблюдение, которое поможет прояснить цель ее прибытия во Францию, выявить парижские связи, а самое главное — установить, что за «красавчик» ее сопровождает и для чего она привезла его в Париж.

Все это можно было сделать с помощью разработанной французской контрразведкой так называемой техники «сетки».

Сотрудники УОТ (Управление охраны территории — контрразведка Франции), связанные друг с другом мобильными телефонами, размещаются в стратегических точках столицы — вблизи мостов, крупных магистралей и популярных ресторанов, — чтобы на большом расстоянии проследить путь подопечного объекта. Если «сетка» поставлена хорошо, то он не сможет ускользнуть.

Если наблюдаемый в течение длительного времени не появляется там, где его поджидают, то становится ясно, что он где-то сделал остановку. Значит, встреча разведчика с агентом или просто с интересующим его лицом должна произойти в периметре, который уже элементарно рассчитать. После этого сотрудники «наружки» спешно стягиваются в определенном месте и проводят незаметный осмотр квартала, чтобы засечь встречу и установить, с кем у объекта происходит рандеву.

Техника «сетки» очень эффективна, не срабатывала она лишь с очень опытными офицерами парижской резидентуры КГБ, которым всегда помогал отдел, называемый «линией КР», призванный обеспечивать безопасность офицеров-агентуристов КГБ при выходе на явку.

Когда, например, кто-либо из них отправляется на встречу со своим агентом, сотрудники КР тщательно прослушивают частоты, на которых работает французская «наружка». И если вдруг они отмечают увеличение выходов в эфир, то отзывают своего офицера, которого явно «засекли».

Отдел КР имеет в своем арсенале еще один прием: «сбить со следа». На улицы Парижа выводится сразу с десяток офицеров, которые растаскивают силы наружного наблюдения. Они, эти «пустышки», кружат, как сумасшедшие по городу, пока не состоится настоящая явка.

Но в последнее время русские разведчики кардинально изменили тактику проведения явок со своей парижской агентурой. Теперь они взяли за обыкновение проводить моментальные встречи — «в одно касание» — отдать инструкции и забрать секретные материалы в храмах искусств. Особой популярностью у них пользуется Культурный центр Помпиду. И действительно, с точки зрения профессионалов, это место весьма удобно для проверки, есть ли за тобой «хвост». Там так много эскалаторов и переходов, тупиков и террас, что для разведчика-профи, вышедшего на встречу со своим агентом, не составляет труда выявить слежку.

Однако в отношении «ДЖОКОНДЫ» Селлерс был совершенно спокоен — она не имела ни малейшего представления о методах работы «наружки». Ну а «красавчик»? А вот с ним все станет ясно, как только будет поставлена «сетка»!

«А поможет мне ее поставить Дезире Паран, заместитель начальника парижского департамента УОТ. Надеюсь, он не забыл о том, сколько раз я выручал его! — ухмыльнулся американец. — Жаль, что сегодня, именно в день приезда моей агентессы-отступницы, Паран срочно убыл в Швейцарию, и мне самому пришлось вести наружное наблюдение. Ну ничего. Будем надеяться, что я нигде: ни в аэропорту, ни по дороге — не “засветился”. Но если даже турчанка меня и видела, то тем хуже для нее — ожидание неприятной встречи хуже самой встречи. Пусть немного помучается. С морально сломленным человеком легче иметь дело и убедить его в твоей правоте. А то, видите ли, она устала выполнять мои задания. А кто тебя содержал, кто оплачивал твою учебу в университете! Кто, наконец, выдал тебя замуж за достойного и богатого человека и помог устроиться в посольстве Турции в Москве, ты забыла?!

Так, спокойно, Майкл, — одернул себя Селлерс, — не распаляйся и прибереги свой праведный гнев до встречи с “ДЖОКОНДОЙ”! А может, турчанка уже вовсе не ДЖОКОНДА”, может, русские сумели ее перевербовать, и теперь у нее другой псевдоним?! Ну что ж, через неделю я буду знать и это!»

Глава четвертая. Начало медового месяца

— Вот мы и дома, Ари! — радостно воскликнула Ширин, когда они въехали в тихую узкую улочку, на которой с трудом могли разъехаться два автомобиля. Этим решил воспользоваться Аристотель, чтобы убедиться, действительно ли в городе он видел Селлерса.

Едва только таксист резко затормозил у железных ворот, за которыми виднелось желто-розовое, сплошь увитое плющом двухэтажное строение, грек выпрыгнул из машины и, ни слова не говоря Ширин, направился к багажнику, якобы для того, чтобы помочь таксисту извлечь вещи. На самом деле он ждал, когда появятся машины преследователей.

Через секунду на улочку на огромной скорости ворвалась уже знакомая Аристотелю «рено». Когда она вплотную приблизилась к такси, грек отчетливо рассмотрел водителя. Тот, объезжая таксомотор справа, как бы не замечал стоящего перед ним препятствия, ибо все его внимание было приковано к табличке на воротах, где были указаны название улочки и номер дома. Преследователь очень заинтересованно, будто запоминая, всматривался в эти ориентиры. Но более всего Аристотеля поразило то, что у «рено» были… дипломатические номера российского посольства в Париже…

«Ну ты и конспиратор, парень! Ведешь слежку без прикрытия, в наглую! Это что? Разгильдяйство или демонстрация силы, чтобы попугать меня? А может, ты просто денег пожалел и не стал брать напрокат машину с французскими номерами?»

В ту же секунду грек увидел, как у въезда в улочку остановилась машина с Селлерсом за рулем. Постояв несколько секунд, она резко стартовала и продолжила путь по прямой.

«Вероятно, — мелькнула мысль у “КОНСТАНТИНОВА”, — американцу знакома эта вилла и ему лишь надо было получить подтверждение, что именно здесь остановится его агентесса, потому-то он и не стал сюда въезжать. Ну да ладно, завтра все прояснится».

…Как только Ширин и Аристотель оказались во внутреннем дворике, больше напоминавшем огромную клумбу, — столько там было цветущих роз, — как дверь отворилась и на крыльцо выбежала высокая, худая и плоская, как декорация, женщина неопределенного возраста.

— Это — моя приходящая управляющая, Эльза, немка по национальности. Она живет по соседству и присматривает за виллой в мое отсутствие. Вчера я послала ей телеграмму, что мы сегодня прилетаем. Держи с ней ухо востро, она чрезмерно любопытна. Постарайся быть с ней твердым и непреклонным, на все ее вопросы отвечай уклончиво, но не юли, ибо она достаточно хитрая женщина, интуитивно чувствующая фальшь, — вполголоса наставляла Ширин Аристотеля, пока они шли к дому по дорожке из тертого красного кирпича.

Аристотель в ответ лишь молча кивнул головой.

— Бонжур, мадам, бонжур, мсье! Как дольетели? Надьеюсь, без неприятных приключений. А почьему не прилетел Ахмед-паша? — затараторила управляющая на отвратительном французском.

Ширин резко оборвала не в меру говорливую женщину:

— Эльза, познакомься. Это — мой новый муж, Аскер Ахмед-паша. Он — младший брат моего безвременно скончавшегося супруга. Я вышла замуж за Аскера в соответствии с нашими традициями. Так что теперь он — мой властелин и хозяин всего, что принадлежало покойному Гасану Ахмед-паше. Его слово — закон для нас обеих! Да ты не переживай, — заметив, как побледнела Эльза, поспешила добавить Ширин. — Аскер очень умный и добрый человек. А самое главное — он совершенно лишен капризов. Так что, моя дорогая, поверь, тебе будет легко с ним!

При этих словах немка очень проворно сделала книксен, расплылась в улыбке и, путая от смущения французские слова с немецкими, произнесла:

— Прошу в дом, мой господьин, битте… Объедать готова… Прикажьете накрывать?

— Надеюсь, Эльза, вы позволите нам сначала привести себя в порядок после перелета из Азии в Европу и хотя бы часок отдохнуть? — моментально войдя в роль хозяина, отчеканил Аристотель.

— Я-я, да-да, коньечно… Какая я глюпая! Я так была обрадоваться ваш приезд, что совсьем потерять голову… Извиньите…

Вновь вмешалась Ширин:

— Эльза, ты сегодня нам не понадобишься, так что если у тебя есть какие-то дела, то — до завтра! Утром нас не буди, но завтрак приготовь, ясно?

— Я-я, да-да, всье ясно! До свиданий!

* * *

Когда за Эльзой с грохотом закрылись ворота, Ширин упала в объятия Аристотеля.

— Ари, ты мой палач и мучитель! Я не могла спать, вспоминая наши свидания, твои ласки! Если я засыпала хоть на час, я чувствовала твои руки, разрывающие на мне одежды, я физически ощущала, как ты зубами рвешь мое тело, как ты мощно входишь в мою плоть. Если бы мы не встретились в Стамбуле, сегодня я была бы уже в психбольнице! Ари, я хочу тебя немедленно! — прокричала турчанка, увлекая возлюбленного на пол, и ее глаза метнули ему в лицо сноп искр. Во взгляде было все: и мольба, и жажда физической близости, и предвкушение пылкого восторга.

«Девочка моя, — срывая с себя и турчанки одежды, подумал про себя грек, — знала бы ты, какого неимоверно титанического усилия потребовалось мне, чтобы усмирить свою плоть во время этой вынужденной сексуальной блокады!»

…По стонам Ширин, по слезам блаженства, которые Аристотель осушал поцелуями на ее щеках, по жару, с каким она принимала его ласки, он понял, что она полностью разделяет его восторг. Неземное наслаждение от обладания друг другом пленило обоих, превратившись в нескончаемую сказку.

Очарованный благоухающим ароматом ее роскошного обнаженного тела, которое дразнило и возбуждало фантазию, нежась в лучах ее безрассудного желания, Аристотель испытывал глубочайшее упоение и свою неисчерпаемость. Безумному по своей силе соитию в сопровождении сладострастных стонов Ширин, казалось, не будет конца. Аристотель чувствовал, как пригоршнями черпает счастье, но еще в большей мере дарит его своей возлюбленной. Мгновения испепеляющих конвульсий экстаза обернулись новой волной обоюдных ласк и нежности, слившись в единый миг доселе не изведанного блаженства. Ни он, ни она не хотели покидать царство музы Эроса…

Как только прозвучал последний аккорд гимна плоти, Аристотель, отдавший возлюбленной всю силу своей страсти, едва слышно прошептал:

— Для кого-то Париж стоил мессы. Нет! По мне, он стоит лишь мига райского счастья, которое я испытываю каждый раз, обладая тобой, Ширин!

— Ты не ошибаешься, Ари? С другими женщинами ты разве не испытывал того же? — турчанка вперила взгляд прямо в зрачки грека.

У Аристотеля от удивления округлились глаза, он расщепил пересохшие губы, чтобы ответить, но Ширин своей ладонью зажала ему рот и жарко зашептала:

— Ари, милый, дорогой, любимый не надо ничего говорить, я все знаю и без твоих слов — ты любишь только меня… Прости меня, дурочку, за мое глупое кокетство… Прости и забудь! Я спросила об этом, потому… потому, — из глаз Ширин брызнул фонтан слез, — потому что меня никто никогда не любил. Только ТЫ! Клянусь могилой моих предков! Я поняла это еще там, в России, но там была лишь прелюдия любви. Любви украдкой, ворованной любви… Наконец-то мы можем принадлежать друг другу без остатка и без оглядки, так ведь?

«А как же твои агентурные отношения с Селлерсом? — чуть было не спросил Аристотель. — Ведь рано или поздно он обязательно попытается встретиться с тобой — из Москвы в Париж он, наверняка, прилетел по твою душу, дорогая. Как тогда поведешь себя ТЫ? Я ведь по-прежнему для тебя разведчик. А Селлерс, “охотник за головами”, просто не сможет пройти мимо такого лакомого куска, если ты представишь ему меня как начальника отдела Главного штаба ВМФ России. Какие клятвы тогда я услышу от тебя? К черту! Сегодня о Селлерсе ни слова, но завтра, завтра мы с тобой, Ширин, должны расставить все точки над “i”. Это, кстати, и в твоих интересах тоже. Заодно это будет и проверкой твоей любви ко мне…

Хотя какая, к черту, может быть проверка любви?! В любви все определяет вера. Если хоть раз проверить любовь, как меня учил генерал Карпов перепроверять информацию и людей, ее поставляющих, то может случиться предательство, более страшное, чем случайные постельные связи у Ширин в прошлом или шальная баба у меня завтра…

Прочь всякие проверки! Я и без того вижу, что ты влюблена в меня по уши, как, впрочем, и я в тебя… А вот что касается Селлерса, то завтра же надо все обсудить и что-то придумать на случай его появления!

Кстати, а где та волшебная сумочка с диктофоном? Может быть, ее отсутствие — знак того, что ты, Ширин, решила порвать агентурные отношения со своим оператором? Все, на сегодня хватит, объяснимся, ненаглядная моя, завтра!»

— Ари, дорогой, ты почему замолчал? Ты сейчас был похож на Пифагора, решающего сложнейшую теорему. Что с тобой? Ты устал? Тебе не понравилось, как я себя вела? Ну, говори же!

— Нет-нет, дорогая, все в порядке! — как можно беззаботнее заулыбался Аристотель. — Я просто вспоминал, куда я засунул ту тысячу долларов, что сэкономил в Турции. К тому же я очень голоден…

— О деньгах ты можешь не беспокоиться, как, впрочем, и об ужине тоже! Значит, так, Ари. В Париже существуют два типа ресторанов. Одни — дорогие, потому что там изысканная и добротная кухня. Поэтому там всегда очень много народу. Другие — дешевые, с отвратительным меню, беспардонным обслуживанием и… отсутствием посетителей. В этих дешевых ресторанах мы можем сидеть в полном одиночестве. Так что выбирай!

— А нет ли чего-нибудь усредненного, где и кормят хорошо, и страждущих набить свое чрево вкуснятиной немного, и цены доступные?

— Ура, Ари! Вспомнила. Есть такое место на Елисейских Полях. Это греческий ресторанчик «Акрополь». Сама я там никогда не бывала, но об этом райском уголке наслышана. Сейчас найду телефонный справочник и попробую заказать там два места, ибо заполучить целый столик на двоих в это время нереально. Впрочем, если ты еще не забыл греческий язык, то попробуй договориться с хозяином сам. Он — понтийский грек. Зовут его Агамемнон. Для друзей он просто Ага. Вот уж он-то накормит нас на славу! Более уютного ресторана не найти во всем Париже, к тому же в «Акрополе» очень добротная кухня, а цены вполне доступные…

— Ширин, дорогая, мы теряем время. Неси быстрее справочник! Да, кстати, какой смысл ты вкладываешь в понятие «понтийский грек»?

— У нас в Турции так называют всех греков, проживающих вне Греции, на побережье Черного моря, от Стамбула до Азовского моря…

— Правильно, милая! Я еще раз убедился, насколько обширны твои познания в средиземноморском и черноморском этносе. Недаром, оказывается, в Москве ты работала советником по этническим вопросам… Знаешь, ведь я и мои предки тоже понтийские греки, и наш язык несколько отличается от того, на котором говорят в Греции. Там говорят на литературном языке, мы же, понтийцы, общаемся на диалекте. Впрочем, и те и другие греки свободно понимают друг друга. Но понтийцы более сплочены, так как им всю жизнь приходилось выживать во враждебной среде, поэтому у них более развиты чувства сопереживания и взаимовыручки…

— Ари, для меня нет никакой разницы, к какой греческой ветви принадлежишь ты. Важно другое — ты мой любимый!

— Нет-нет, дорогая, я имел в виду совсем иное. Если хозяин ресторана понтийский грек, то столик для нас гарантирован. Давай, звони!

Ширин, набрав номер, передала трубку мобильного телефона Аристотелю.

— Здравствуйте, это «Акрополь»?

— Да, «Акрополь». Что вы хотели?

Тембр голоса собеседника показался Аристотелю очень знакомым.

— Простите, а с кем я говорю?

— С хозяином заведения, а что?

— Простите за дерзость, — почти заискивающе произнес грек, — вы не жили в России?

— Слава Всевышнему, уже десять лет, как я с семьей покинул СССР и его коммунистический рай! А вы что? Тоже оттуда? — хозяин «Акрополя» перешел на русский.

— Да-да, оттуда, — по-русски ответил Аристотель.

— А как вас зовут и где вы в СССР, то есть в России, проживали, если, конечно, это не секрет?

— Меня зовут Иоакимиди Аристотель, а жил я в Батуми, Анапе и в Краснодаре. Последнее время — в Москве. А вы из каких мест будете?

Вместо ответа в трубке раздался громкий стон, затем хозяин со слезой в голосе выдавил из себя:

— Ари, ты разве не узнал меня, я же — твой двоюродный брат, Иоакимиди Агамемнон. Ага из Джубги! Боже мой, как тесен мир! Ты давно в Париже? Впрочем, о чем это я?! Приезжай немедленно, выпьем, вспомним наше детство, юность… Бери такси и немедленно, слышишь, немедленно чтоб ты был у меня!!

Аристотель от неожиданности чуть было не выронил трубку из рук. Он вскочил, в диком возбуждении подхватил на руки турчанку и, сбивая стулья, торшеры, напольные вазы и напевая какой-то веселый мотив, закружил по комнате.

— Ари, что происходит?! — в панике закричала Ширин.

Аристотель, едва придя в себя, посадил турчанку прямо на стол и, отдышавшись, произнес:

— Ширин, любимая, хозяин «Акрополя» — мой двоюродный брат, Агамемнон Иоакимиди, представляешь?! Сейчас же берем такси — и к нему! Немедленно!

— А как ты собираешься представить меня своему брату?

— Моей единственной, первой и последней женой-грузинкой по имени Тамара…

— Но ты ведь мне говорил, что ты вдовец, Ари…

— Врал, врал, конечно… Да и вообще, мало ли было вранья между нами там, в Москве?!

— Ты на что намекаешь, дорогой? На диктофон в сумочке? Но я готова хоть сейчас тебе все объяснить. Спрашивай!

Помолчав какое-то мгновение, турчанка добавила:

— В Коране говорится: «Все будет так, как должно быть, даже если все будет иначе». Самое красноречивое подтверждение этим словам — наша любовь. Да, в самом начале наших отношений между нами было много лжи. Но лгали мы друг другу не по своей воле, а по воле людей, от которых зависели. Сейчас все изменилось — мы стали независимы, мы…

Ширин умолкла и, чтобы не расплакаться, до крови прикусила нижнюю губу.

Аристотель понял, что его возлюбленная балансирует на грани истеричного срыва. Он выхватил из бара початую бутылку виски, плеснул в стакан и силой заставил Ширин выпить. Затем крепко обнял ее и, поглаживая по голове, стал ласково приговаривать:

— Ширин, ты — моя вечная и единственная любовь. Не будем портить наш праздник. Пойми, все то, что было между нами в прошлой жизни, там, в России, уже стало прахом… Кроме нашей любви. Хотя… Хотя кое-что нам еще предстоит прояснить. Но мы сообща сделаем это завтра. Согласна?

— Слушаюсь и повинуюсь, мой господин! — сделав над собой усилие, улыбнулась турчанка.

— Вот так-то лучше, вперед!

…Когда они ехали в такси, Ширин поинтересовалась, что из себя представляет Агамемнон.

— Я это спрашиваю не из праздного любопытства, а для того, чтобы знать, как следует себя с ним вести, что можно сказать, а каких тем нужно избегать, ну, ты понимаешь, Ари…

— Милая, Агамемнон мудрый человек, проживший тяжелую жизнь. Он из тех, кто умеет сам себя за волосы вытащить из проблем. И хотя он не родился в рубашке, но без штанов никогда не останется, уж в этом-то я уверен. Он очень предприимчив и вместе с тем сентиментален до слез… Агамемнон — это удивительный коктейль из прагматизма и романтизма. Человек он азартный, жизнерадостный. Говорить с ним можно о чем угодно. Ага — очень интересный собеседник и обладает великолепно развитым чувством юмора, который всегда помогал ему преодолевать трудности. Он никогда не отказывал в помощи тем, кто в ней нуждался, хотя сам жил небогато. И последнее. Ага — человек-кремень, на него во всем можно положиться. Более порядочных людей я в своей жизни не встречал…

— Какой ты у меня умный, Ари! Несколькими мазками создать такой живописный портрет… Ах, да, ты же у нас поэт! После исполненной тобой оды в честь Агамемнона, он стоит у меня перед глазами как живой. Да и вообще, у меня такое чувство, будто мы с ним знакомы уже много лет…

Глава пятая. Вечеринка эмигрантов

Несмотря на претенциозное название, в «Акрополе» был всего один небольшой зал, где стояло не более двух десятков столов. А вдоль стен располагались малюсенькие кабинки, отделенные друг от друга деревянными перегородками.

На стенах висели увеличенные фотографии именитых посетителей «Акрополя»: Шарля Азнавура, Сильвии Вартан, Джо Дассэна, Сильвестра Сталлоне, какого-то негра отталкивающей внешности и даже президента Франции Жака Ширака.

В зале ресторана, действительно, были заняты все столики. Клиенты громко говорили по-гречески, лишь иногда в эту эллинскую разноголосицу вдруг вклинивалась французская речь. Ширин, зная о неприязни греков к туркам, шепотом предложила Аристотелю говорить по-русски.

Переступив порог ресторана, Аристотель буквально физически ощутил уютную атмосферу дома своего брата, где он так любил проводить время, пропадая там неделями. Образы детства и отрочества ожили в его памяти, в глазах сверкнули слезы, и он до боли сжал плечо Ширин.

— Ари, сейчас же возьми себя в руки! Ты ведь не на похороны пришел. Ты должен радоваться, что встретил своего брата! Где он, кстати?

Агамемнон в это время расхаживал между столиками с аккордеоном и наигрывал грустные греческие и еврейские мелодии. Плакал не таясь. Слез не вытирал.

Первой увидела Аристотеля жена Агамемнона, Агния, сидевшая за кассой. Она радостно закричала, да так громко, что в зале на миг наступила мертвая тишина. Увлекая за собой мужа, они вдвоем бросились навстречу вошедшим. Агамемнон сорвал с себя аккордеон и всем телом навалился на Аристотеля с такой силой, что тот едва устоял на ногах.

Казалось, объятиям, слезам, смеху и радостным восклицаниям всех троих не будет конца.

Все в зале притихли, наблюдая эту сцену.

Наконец Аристотелю удалось вырваться из цепких объятий брата. Он обернулся к молча стоявшей у порога Ширин.

— Агния, Агамемнон, познакомьтесь, это моя жена, Тамара. — Аристотель намеренно сказал это по-русски.

— Которая по счету? — не удержавшись от подначки в адрес младшего брата, по-гречески спросил Агамемнон.

— Первая и последняя, брат! — по-русски ответил «КОНСТАНТИНОВ».

Поцеловав протянутую руку Ширин, Агамемнон стал по стойке смирно и с пафосом произнес:

— Такая красивая женщина мой ресторан еще не посещала. Если не возражаете, мы сделаем фото, и ваш портрет будет висеть… ну, к примеру, рядом с Жаком Шираком, он ведь теперь президент Франции. Соглашайтесь!

«Слава Богу, что сказал это Ага по-гречески, — мелькнула мысль у Аристотеля. — В противном случае Ширин была бы в шоке от такого предложения: можно себе представить, какие ассоциации у нее вызывают ее портреты, выставленные в публичных местах. Ведь всегда найдется хоть один посетитель, который помнит ее фото в порнографических журналах. Вот был бы конфуз!»

— Ага! — отчеканил Аристотель по-русски. — Во-первых, Тамара не понимает греческого, а во-вторых, мы здесь в служебной командировке. Ты понял, что я имею в виду? Так что извини, но твое предложение отклоняется!

— А-а, ну да, конечно! Ты всегда хотел стать разведчиком… Значит, ты им стал, и здесь, конечно, инкогнито. Разумеется, тогда ни о какой фотосъемке не может быть и речи. Все! Пошли к столу, а то что-то в горле пересохло! Агния, принеси нам для начала ретсину. И пикилу не забудь! — теперь Ага говорил только по-русски.

— Ретсина? Это что такое? — наклонившись к Аристотелю, шепотом спросила Ширин.

— Деточка моя милая, ретсина — это сухое вино розоватого цвета с острова Крит. Его выдерживают не в дубовых, а в сосновых бочках, поэтому, когда его пьешь, возникает иллюзия, будто ты гуляешь в хвойном лесу. По своим вкусовым качествам оно превосходит многие французские вина. Подается в качестве аперитива или к рыбе. Хотя гурманы пьют его и с мясными блюдами…

— А пикила?

— Это — ассорти из холодных закусок, где преобладают разные сорта сыров и маслины. Уверен, что ничего подобного тебе пробовать еще не доводилось, впрочем, как и все остальное, чем сегодня собирается попотчевать нас Ага…

…После пикилы последовали салат из даров моря, долма, улитки по-бургундски, фаршированные кальмары. На горячее были поданы гамбасы — шашлыки из только что родившегося ягненка и мусака — жаренные на вертеле баклажаны, сыр, лук и помидоры. Ретсина, янтарное шабли и бургундское цвета спелого граната лились рекой, а тостам, казалось, не будет конца.

В заключение трапезы на столе появилось блюдо с греческим деревенским сыром, который греки запивают киром, — смесью шампанского с соком из красной смородины свежей выжимки.

Ширин, наклонившись к Аристотелю, прошептала:

— Какая прелесть, Ари! Нельзя ли взять с собой баночку этого напитка?

— Мы можем и сами его приготовить, надо только попросить у Аги красной смородины и узнать, в каких пропорциях он смешивает сок с шампанским. Ведь кир надо пить сразу после приготовления.

…Обслуживал компанию высокий, под два метра, красавец-официант. Наметанный глаз Аристотеля сразу определил, что в его жилах течет изрядная доля африканской крови: волосы черные, курчавые. Губы и нос хотя и не расплющены, как у негроида, но карие глаза большие, округлые, белки с синевой, какие обычно бывают у африканцев. Но более всего Аристотеля удивило то, что Ага обращался к нему по-русски, лишь иногда употребляя греческие слова, в основном названия блюд.

Наконец «КОНСТАНТИНОВ» не выдержал и обратился к брату по-гречески:

— Послушай, Ага, у тебя, оказывается, экзотика не только на столе, но и в зале.

— Что ты имеешь в виду?

— Официанта, который нас обслуживает…

— А-а, Мустафа… Он — человек очень сложной биографии. Иногда мне кажется, что Мустафа — россиянин, хотя, устраиваясь ко мне на работу, предъявил настоящий французский паспорт. Да и говорит он по-русски свободно. Подозреваю, что раньше он служил во французском Иностранном легионе…

— Почему ты так решил, Ага? — настороженно спросил Аристотель.

— Он как-то обмолвился, что пришлось повоевать, а где, когда, на чьей стороне — молчит. Поэтому я и решил, что он — бывший легионер…

— А где он выучил русский?

— Этого я, Ари, не знаю… Впрочем, я его не подвергал допросу, как это ты делаешь сейчас со мной!

— Прости, Ага, но ты сам меня спровоцировал на выяснение биографии Мустафы…

— Я? Каким же образом?!

— Ты упомянул французский Иностранный легион. Мне кажется, ты просто не знаешь, что этот легион — сборище выкидышей рода человеческого. Уголовники, стремящиеся уйти от правосудия, от наказания за совершенные ими тягчайшие преступления, за которые, как минимум, полагается пожизненное заключение. И это — в лучшем случае. Обычно под знаменами Иностранного легиона прячутся те, кому грозит смертная казнь. Пойми меня правильно, брат! Я не из праздного любопытства расспрашиваю тебя о Мустафе. Я беспокоюсь о тебе… Ладно, оставим эту тему. Пожалуй, я сам займусь этим загадочным метисом!

— Но ты же в Париж прибыл, как я понимаю, по своим шпионским делам, плюс жена… Когда уж тебе заниматься Мустафой?! Да и стоит ли? Откровенно говоря, Ари, в том, что он не бывший уголовник, я уверен на все сто процентов!

— Откуда такая уверенность?

— От жизненного опыта и знания людей. Мустафа — порядочный, надежный и не раз мною проверенный в делах человек. Заметь, в делах весьма щекотливых…

— Тогда давай, выкладывай все, пока женщины ушли на кухню…

— Ну, если ты настаиваешь, Ари, то слушай… Мустафа официально числится у меня охранником, а не официантом. Он — штатный сотрудник охранного бюро «Легионер». Но там ему платят гроши, вот он и подрабатывает у меня официантом.

— Получается, что он работает у тебя на двух должностях, так, Ага? Сколько же ты ему положил?

— Не много… Впрочем, основной его заработок — в чаевых. Поверь мне, Ари, это — общепринятая на Западе практика. Кроме того, он кормится здесь. Живет с нами на втором этаже, у него отдельная комната. Денег я с него ни за еду, ни за проживание не беру. Так что, думаю, обижаться ему не на что. Хотя, конечно, работа у него адская. Ну, представь, двенадцать часов на ногах. И, несмотря на то что зал у меня крошечный, за смену он, по моим подсчетам, проходит километров двадцать-тридцать. Да не прогулочным шагом с тросточкой в руках, а бегом с тяжеленными подносами. И так — через день. У него есть сменщик, француз Жюль, но тот часто болеет, так что Мустафе нередко приходится работать каждый день.

Мои клиенты, да и не только они, принимают его за алжирца. Скажу тебе по секрету: парижанки, посещающие «Акрополь», от Мустафы просто без ума. Некоторые приходят сюда только для того, чтобы с ним пофлиртовать, ну и, конечно, дают ему обильные чаевые. Общаясь с ними, Мустафа выучил французский, а проживая и работая с нами, он освоил греческий. Мустафа очень способный к языкам парень. Да и вообще он умница и очень хороший человек. Собирается скопить денег, чтобы открыть женский ресторан с греческой кухней. — Агамемнон раскатисто рассмеялся. — Наивный парень! Он думает, что сможет составить мне конкуренцию! К тому же он, как мне кажется, не скоро соберет нужную сумму для покупки какого-нибудь разорившегося или убыточного ресторана…

— Почему? — в один голос спросили Аристотель и вернувшаяся с кухни Ширин.

— Мустафа, чтобы поддерживать себя в боевой форме, дважды в неделю посещает спортклуб. Его любимый вид спорта — тхеквондо, у него очень высокий разряд, по-моему, «черный пояс» и какой-то «дан», я уж и не помню, какой именно. Кроме того, он ходит в тир, тренируется в стрельбе. У него даже боевой пистолет есть! Да, а вы что думали? Занятия в спортзале и в тире обходятся ему в копеечку, так что, как говорится, «не до жиру — быть бы живу!» — подвел итог Ага.

— А как к этому относится его жена? — проявила интерес Ширин.

— Он не женат…

— Такой красавец, и не женат?! А как же он обходится без женского пола? — настаивала турчанка.

— В Париже с этим проблем нет — столько продажных женщин, столько публичных домов! У меня есть подозрение, что именно там он успокаивает свою плоть и удовлетворяет голод по женскому обществу. А в общем, не знаю! — замахал руками Агамемнон. — Я с ним на эту тему не говорил, да и, вообще, не мое это дело… Хотя, помнится, однажды он привел сюда какую-то девчушку, то ли танцовщицу, то ли стриптизершу из «Мулен Руж». Ну та была красавица, фотомодель! Через некоторое время девочка стала приходить сюда каждый раз, когда работал Мустафа. Устроится где-нибудь в дальнем углу, закажет бокал ретсины и чашку кофе по-турецки и сидит так до обеда, не сводя глаз с Мустафы. А он даже не подойдет к ней, хотя до полудня у меня обычно очень мало посетителей. А вечером они встречаться не могли, так как она была занята в вечернем мюзикле «Мулен Руж». Вот так месяца три и продолжалась их, с позволения сказать, любовь. А потом девочка перестала приходить… Не знаю, что между ними произошло, не вникал я в их отношения…

— Вот это уже выглядит странно — уж мне ли не знать, какой ты, Ага, дотошный и любопытный, тебе до всего есть дело! — подначил брата Аристотель.

Видя, что Агамемнон не собирается поддаваться на провокацию, Аристотель попытался развить ранее затронутую тему.

— А что делал твой Мустафа в прошлом? Может быть, перед тем как воевать, он играл в каком-нибудь театре? А что? Я, например, вижу его в роли Отелло. Внешне, во всяком случае, он подходит на эту роль…

— Ари, ты не прав, — возразила Ширин. — Отелло внешне был отталкивающе, отвратителен, а Мустафа, скорее, похож на Яго… Такой же вкрадчивый, вежливый, с лукавым взглядом и приятной внешностью, если не сказать больше…

— Дорогая! — дурашливо сложив губы, воскликнул Аристотель. — Уж не влюбилась ли ты в официанта?! Смотри мне! А то я не постесняюсь тут же, в ресторане, исполнить заключительную сцену из шекспировской пьесы. Ты, надеюсь, помнишь, что сделал Отелло с Дездемоной…

Все дружно рассмеялись.

— Мустафа, с его слов, бывший десантник, — продолжил Ага, когда смех стих. — Я только из-за этого и выбрал его, когда три года назад мне пришлось обратиться в охранное бюро… О, это целая история! В общем, было так.

Три года назад, когда мы из Греции приехали в Париж и только-только открыли ресторан, на нас стали «наезжать» отморозки из местной мафии, требовали, чтобы мы им отчисляли часть своего дохода. Я — в полицию. А там мне говорят: «Все платят, а ты чем лучше? Плати!» Вот так и платил целых два года. Когда же появился Мустафа и свернул двум рэкетирам шеи, бандиты на некоторое время оставили меня в покое.

Я видел, как он это делал, — действовал Мустафа вполне профессионально, как на ринге в спортзале, — потому я и поверил, что он бывший десантник. Представляете, в одно мгновение свернуть шеи двум вооруженным ножами бугаям?!

Аристотель поморщился от этих слов.

— Брат, пощади психику моей жены!

— Нет-нет, пусть рассказывает, это все очень пикантно! — воскликнула Ширин.

— Ну так вот, — продолжил описывать Ага свои перипетии, — прошло где-то месяца три, как появилась новая пара бритоголовых с тем же предложением «делиться». Мустафа хотел тут же расправиться с ними, но я запретил ему это делать в «Акрополе». Тогда он, под предлогом передачи денег, назначил им свидание в Булонском лесу. С тех пор о них ни слуху ни духу. Да и вообще бандиты оставили меня в покое.

Беда пришла оттуда, откуда я ее меньше всего ожидал. Из полиции. После исчезновения тех четверых меня, Мустафу и Жюля каждый день вызывали в местный комиссариат полиции на допросы, длившиеся по шесть-восемь часов! Показывали фотографии тех самых рэкетиров, которых убрал Мустафа. Требовали, чтобы мы признались в убийстве тех вымогателей. Наивные люди! Ну кто ж будет свидетельствовать против самого себя и добровольно лезть в петлю, тем более что доказательств у полицейских не было никаких! Потом стали избивать резиновыми дубинками. Били по почкам, по печени… Это для того, чтобы не оставить следов. Мне пальцы сломали, засунув их в проем двери. Я после этого месяц не мог играть на аккордеоне. Правда, Жюля через некоторое время оставили в покое, перестали вызывать на допросы, но с нами, со мной и Мустафой, «обработку» продолжили…

— Извини, что перебиваю, брат! — вклинился в монолог Агамемнона Аристотель. — Ты-то сам не задумывался, почему Жюль перестал интересовать полицию?

— Ну, во-первых, Жюль — француз, коренной парижанин, к тому же — белый, поэтому к нему отношение было не таким, как к нам с Мустафой, инородцам. Во-вторых, он после этих допросов с пристрастием слег в больницу…

— Брат, а ты не допускаешь мысли о том, что полиция оставила Жюля в покое, потому что в ходе допросов он согласился оказывать им содействие в расследовании, а может, и вовсе является их осведомителем?

— Слушай, Ари, мне как-то и в голову это не приходило! Вот, оказывается, что значит пообщаться с профессиональным разведчиком! — Агамемнон и Агния с восхищением смотрели на родственника.

— Пожалуй, ты прав, Ари… Да, надо срочно искать замену этому хиляге, тем более что есть масса желающих работать у меня официантами… Решено! Я уволю его под предлогом, что он часто болеет, а мне якобы приходится платить Мустафе двойную ставку…

— Как же вам удалось выпутаться из этой истории? — поинтересовалась Ширин.

— Помог господин случай. Его, как говорится, трудно дождаться, но очень легко упустить… Я не упустил. Короче, однажды вечером в «Акрополь» заглянул кто б вы думали? Бывший мэр Парижа, а ныне президент Франции Жак Ширак! Да-да, собственной персоной, безо всякого предварительного звонка, да еще и без охраны. Может быть, она и была, но осталась дожидаться его снаружи, во всяком случае, в зал он вошел только с супругой. Стоп-стоп! Забыл сказать о самом главном. С Шираком был его личный секретарь, грек по национальности. Я это понял, когда он вслух, на чистейшем греческом, зачитывал меню, а затем переводил супругам Ширак.

Обслуживал чету Шираков я вместе с Агнией. И тут меня осенило: вот оно, мое спасение! Надо обратиться за помощью к секретарю, ведь мы оба греки, не может же он отказать в просьбе своему земляку! И, действительно, не отказал, слава Тебе, Господи…

Я долго к нему присматривался — с какого боку к нему подойти да с чего начать. Наконец решился. Вы же знаете, наглость — второе счастье. И вот я, набравшись наглости и извинившись перед Шираками, обратился к секретарю по-гречески и коротко объяснил ему свои проблемы с полицией. Молодец Сократ, не подвел! Выслушав меня, он дал мне свою визитную карточку. Посоветовал больше в полицию не ходить, а если меня вызовут, сразу позвонить ему. Что я и сделал через пару дней, получив повестку из комиссариата. Все! С тех пор, тьфу-тьфу-тьфу, ни рэкетиры, ни полиция мне не докучают! — при этих словах Ага постучал по деревянной перегородке.

В следующий раз, когда супруги Ширак посетили «Акрополь», они согласились сфотографироваться, и вот теперь фото президента Франции висит у меня на стене. Подозреваю, что он схитрил, согласившись фотографироваться. Да и вообще, супруги Ширак недаром ко мне забрели в тот вечер…

— Почему?

— По-моему, это был просчитанный тактический ход. Ему это было выгодно, так как он тогда боролся за президентское кресло. Ширак в то время очень часто показывался на публике со своей супругой, стремясь убедить людей, что он очень прост и доступен всем избирателям, даже если они бывшие иностранцы, получившие французское гражданство… И что ты думаешь? Он не прогадал — все мои посетители, кто имел право участвовать в выборах, проголосовали за него. Думаю, что «Акрополь» — не единственный ресторан, посещаемый эмигрантами, где побывал Ширак для популяризации своего имени во время предвыборной кампании… Кстати, даже французские газеты обвиняли его в заигрывании с иностранцами, имеющими французское гражданство. Благодаря им он якобы и выиграл выборы. Не знаю — я политикой не интересуюсь…

— Послушай, брат, коль скоро речь зашла о фотографиях, я хотел бы задать тебе один вопрос. То, почему у тебя вывешены фото Азнавура, Сталлоне, Ширака и других популярных среди парижской публики лиц, — это понятно. Не понятно только, как среди них оказалось фото какого-то уродливого, как Квазимодо, негра?

— А, этот! — поморщился Ага. — Это — фотография приятеля Мустафы, Антуана Бокассы, сына императора Центрально-Африканской империи… На фото имеется даже его дарственная надпись… Было время, когда он почти каждый вечер заходил ко мне. Да не один, а с такими дивами, что закачаешься! Все, как одна, истые фотомодели — ноги растут из ушей, широченные бедра, грудь шестого размера. Деньгами сорил бессчетно, как семенами для голубей. Но меня поразило больше всего то, что он ни разу не притронулся ни к одному из моих фирменных блюд, то есть вообще никакой еды для себя не заказывал! Для подружки — да, брал всякие деликатесы, но сам ничего не ел, а ведь кухня у меня — дай-дай, такую в Париже надо еще поискать… Да ты и сам убедился, или я не прав?

— Прав, конечно, прав! Продолжай! — Аристотель придвинулся поближе к собеседнику.

— На чем я остановился? А, ну да, конечно! Антуан ничего у меня не заказывал из еды, только пил. Ретсину смешивал с метаксой и этот коктейль обязательно запивал киром. И подружек своих этой же убойной смесью накачивал…

— Ну и что же здесь странного? — развел руками Аристотель. — Он ведь перед приходом к тебе мог насытиться в другом ресторане…

— Согласен, что нет ничего странного в том, что Антуан у меня не ел, а только пил и спаивал свою спутницу… Странное в другом. Через неделю фотография его подружки, с которой он приходил ко мне, появлялась во всех парижских газетах в рубрике «Розыск». То есть получалось так: стоило принцу Бокассе побывать в моем ресторане с какой-нибудь дивой, как она тут же бесследно пропадала… И никаких следов, ни трупа, ни орудия убийства полиция никогда не находила…

— А почему же ты не уберешь его портрет, если он так тебе неприятен?

— Да все забываю… То времени нет, то просто недосуг… А с другой стороны, фото ведь подписано не кем-нибудь, а наследником престола… Слушай, Ари, у меня идея, а что, если вместо фото принца мы повесим твой портрет или портрет твоей жены?

— Ты опять за свое. Я уже объяснил тебе, что мы находимся здесь в служебной командировке, поэтому всякая съемка отпадает. Ты же понимаешь, почему! Кстати, о трупах. Ты ведь лукавишь, Ага! Уж куда девались трупы тех фотомоделей, что посещали твое заведение, ты должен знать! Во-первых, потому что Мустафа — приятель Бокассы, а во-вторых, вы ведь тоже куда-то дели трупы тех отморозков, что на тебя наезжали? — Аристотель заговорщицки подмигнул брату.

— Ари, ну тебе это нужно? Ты разве не усвоил основное правило нашей жизни: меньше знаешь — дольше живешь. Да и вообще, тебе что? Своих секретов не хватает? Ты же их, наверно, мешками похищаешь! Ворюга, вот ты кто! — при этих словах Ага театрально швырнул на стол салфетку и рассмеялся так громко, что посетители ресторана повернули головы в сторону кабинки хозяина и его гостей.

Ага выдержал паузу, затем, приложив правую руку к сердцу, произнес:

— Клянусь детьми, что ни Мустафа, ни я не знаем, куда девались те дивы, которых в «Акрополь» приводил принц Бокасса! Может быть, Мустафа что-то и подозревает, но со мной на этот счет он никакими подробностями не делился, поверь! Да и вообще, принц давно уже что-то не заходит ко мне. Пропал, как в воду канул…

— Куда же он девался?

— Вот чего не знаю, того не знаю! — перекрестившись и приложив левую руку к сердцу, ответил Ага. — Я даже Мустафу спрашивал — тот лишь плечами пожимает…

Агамемнон произнес это настолько убедительным тоном, что «КОНСТАНТИНОВУ» ничего не оставалось, как принять все за данность. Хотя… Улучив момент, когда Агния вновь отошла к кассе, чтобы рассчитать группу насытившихся клиентов, Аристотель неожиданно спросил Агамемнона:

— Послушай, брат, я вот слушаю тебя, слушаю и все никак не могу понять, как ты оказался во Франции, ты ведь, насколько мне известно, из бывшего Союза выехал в Грецию. Почему не остался там?

— Это длинная история, расскажу как-нибудь при следующей встрече, если вообще расскажу, — Агамемнон раскатисто рассмеялся. Затем, секунду подумав, произнес:

— В каждой семье — свои тараканы и свой скелет в шкафу. Моя — не исключение. Так уж и быть, открою вам секрет нашего переезда из Греции во Францию, чтобы раз и навсегда закрыть эту тему! В Афинах ваш покорный слуга на пятидесятом году жизни вдруг занемог от любострастной болезни. Влюбился в одну молоденькую гречанку-студентку… Приворожила, черт бы ее подрал! Умом я тянулся к семье, к Агнии, я же верный муж, домосексуалист, а сердцем — к той студентке…

— Агния знала о твоей связи со студенткой? — спросил Аристотель, заговорщицки понизив голос.

— В том-то все и дело, что знала. Но надо отдать ей должное — она поступила очень достойно, предложив мне самому принять решение. Я его принял и оказался здесь, в Париже. С тех пор я еще больше стал дорожить Агнией… Ладно, хватит о делах амурных — переходим к десерту… Агния! — окликнул Ага жену, вновь отошедшую к кассе. — Неси торт, фрукты и метаксу!

— Какую бутылку? Из тех, что в подвале, или в баре? Ты же знаешь, что я в коньяках, тем более, в метаксе, не разбираюсь… Сходи сам!

Как только Агамемнон покинул кабинку, на пороге вырос Мустафа. Аристотель понял, что тот давно дожидался момента, когда гости останутся наедине. От острого глаза «КОНСТАНТИНОВА» не ускользнуло также и то, как внимательно прислушивался красавец-метис к тому, о чем говорилось за столом, намеренно долго собирая использованные блюда и расставляя вновь принесенные. Один раз Агамемнон даже поторопил его, вслух высказав удивление по поводу его необычной нерасторопности.

— Простите за дерзость, — на чистейшем русском произнес Мустафа, — я случайно услышал, что вы из России… Не могли бы вы, господин Аристотель, по возвращении в Москву передать моей маме маленький подарок?

— А откуда вы знаете, что я москвич? — насторожился грек.

— Все очень просто — у вас московское произношение… Нет-нет, никаких писем передавать я не буду — я знаю, что это запрещено.

— А что за подарок? — как можно беззаботнее спросил Аристотель, хотя внутренне весь напрягся, обдумывая, почему официант не хочет послать подарок по почте и что он собой представляет, этот «подарок для мамы».

«Возможно, моя настороженность объясняется словами Агамемнона о том, что Мустафа мог служить в Иностранном легионе, — мелькнула мысль у “КОНСТАНТИНОВА”. — Поэтому надо обязательно заполучить посылку, которую собирается передать Мустафа. По адресу, который он мне даст, можно будет многое узнать об этом красавце-официанте! А если очень повезет, то и к какой из “спецконтор” — к ФСБ или ГРУ — он принадлежит. Не исключено также, что он — разведчик-нелегал, потерявший связь с Центром, и теперь через нас предпринимающий попытку ее восстановить и сообщить, где он находится…»

— Ничего особенного, крошечная алюминиевая копия Эйфелевой башни, которую можно приобрести в любом магазине сувениров, и два шарфика…

— Несите! Только никакой обертки. Мы уложим ваши сувениры среди своих вещей, чтобы у таможенников, ни французских, ни российских, не возникло никаких вопросов…

Официант тут же вынул из кармана сувениры и молча положил их перед Аристотелем.

«Ну вот, все, кажется, становится на свои места. Тысячекратно уменьшенный макет Эйфелевой башни должен указывать на место, где он сейчас находится. А веселенькая расцветка шарфиков должна свидетельствовать о том, что у него все нормально, как и выгравированная на постаменте башни надпись:“Дорогой маме от верного сына”.Внимание привлекает слово “верного”. Это может означать, что он хоть и утратил связь с Центром, но продолжает верно выполнять отработанное ему задание… Н-да, что-то уж все очень складно получается, уж не иду ли я на поводу своих фантазий, а разведчик-нелегал в лице Мустафы — лишь плод моего, подстегнутого ретсиной и киром, воображения?! Черт его знает! Ладно, поговорим — разберемся…»

— А где адрес?

Официант молча подал собеседнику клочок бумажки.

«Вот так сюрприз! — Аристотель, потрясенный сделанным открытием, чуть не выронил из рук клочок бумажки с адресом. — Этот парень, оказывается, проживал дверь в дверь с генералом Казаченко. У последнего квартира под номером 188, а здесь — 189… Пока отсутствуют Ага и Агния, надо срочно “прокачать” этого Мустафу!»

В том, что официанта зовут по-другому, у Аристотеля сомнений уже не было.

— Милейший, но здесь нет номера телефона. А приехать к незнакомому человеку без предварительного звонка — это верх бестактности… Кроме того, вашей матери может не оказаться дома… И я что? Вынужден буду приезжать в адрес несколько раз?! Нет, я так не могу… Пишите номер телефона вашей мамы!

— Но у нее нет телефона, а мама все время дома, ведь она на пенсии! — затараторил официант.

Наблюдая за поведением официанта, «КОНСТАНТИНОВ» понял, что тот находится в крайней степени возбуждения, а человек, утративший над собой контроль, даже не заметит подвоха в заданном ему вопросе и, значит, может бессознательно сказать правду, то есть проговориться.

«В общем, — решил Аристотель, — настал момент истины. Надо задавать вопросы в лоб!»

Глядя собеседнику прямо в зрачки, он, как бы невзначай, спросил:

— Любезнейший, так, значит, вы были соседом генерала Казаченко?

Вопрос застал Мустафу врасплох. Не отдавая себе отчета, что с головой бросается в ловко расставленные сети, официант поспешно спросил:

— Он, что? Уже генерал?

«Ну, вот ты и раскололся, паренек! — с удовлетворением отметил про себя Аристотель. — Ты — не из ГРУ, ты служишь или служил в ФСБ! Теперь — натиск, натиск и еще раз натиск! Впрочем, многого я здесь от него не добьюсь — сейчас вернутся Ага и Агния, при них он замкнется, и разговора у нас не получится. Надо бы назначить ему встречу у себя дома. Стоп! А что, если вилла нашпигована спецаппаратурой, как это некогда было с моей московской квартирой? Нет, встречу надо провести в каком-нибудь ресторане. Как же мне с тобой, Мустафа, связаться, какой номер телефона тебе дать? Телефон виллы отпадает… Эврика! Ему надо дать номер мобильника, который Ширин привезла с собой из Турции. Разговор по нему засечь пока невозможно».

— Так вы, значит, служили с Казаченко еще до того, как он стал генералом? — с показным безразличием спросил Аристотель.

— Почему вы решили, что я служил с ним? Мы просто были соседями по лестничной площадке, не более… До своего отъезда из России я видел его в звании полковника… Потому и удивился, что он так быстро продвинулся по служебной лестнице…

— А ему от вас привет передать? — задал очередной провокационный вопрос грек.

— Да, в общем-то, не стоит… Кто я для него? Сосед, не более…

— Давайте, Мустафа, или как там вас в действительности зовут, сразу оговорим одно условие. Вернее, два…

— Какие? — вытирая платком лицо, по которому градом катил пот, выдавил из себя официант.

— Я передаю сувениры вашей матушке только в том случае, если вы не будете мне лгать. Это — во-первых. А во-вторых, запомните номер телефона, по которому вы мне позвоните, когда будете свободны от работы. Мы с вами посидим в каком-нибудь непопулярном ресторане, где минимум посетителей, и обсудим ваши проблемы. Полагаю, у вас их накопилось на две жизни. Содержание нашего разговора останется тайной для всех и станет известным только нам двоим, слово офицера!

— В чем же я солгал? — оглянувшись по сторонам, спросил Мустафа. «КОНСТАНТИНОВ» понял, что малый без боя сдаваться не собирается, поэтому решил идти напролом.

— Зажимайте пальцы, милейший. Во-первых, вы не могли видеть Казаченко в форме, потому что он служит в таком подразделении ФСБ, где приказом запрещено не только появляться на людях в форме, но и вообще сообщать окружающим, в том числе и соседям, место работы и свое звание. Откуда, скажите, вам известно, что Казаченко, до присвоения ему звания генерала, был полковником, а?

Во-вторых, вы мне соврали, что у вашей матери отсутствует телефон. Она, как вы только что сами сказали, на пенсии. В Москве пенсионерам устанавливают телефоны в первую очередь, тем более что улица, на которой проживает ваша мать, полностью телефонизирована, это говорю вам я, коренной москвич… Если за три года вы ни разу не позвонили своей матери, значит, вы боитесь, нет, вы просто уверены, что ваш телефон «на прослушке», и ваше бывшее начальство моментально вычислит, где вы находитесь в настоящее время. По этой же причине вы не посылали по почте посылок своей матери — по обратному адресу нетрудно установить ваше нынешнее место проживания. Ну что? Продолжать?

— Не надо… — прошептал официант. — А когда я могу позвонить?

— В общем-то, когда вам будет удобно — мы пока относительно свободны, но лучше поздно вечером, накануне вашего выходного дня. — Аристотель продиктовал номер мобильника. — Только вот что, давайте без глупостей. Не надо никуда убегать, прятаться… От себя и своей совести вы все равно не сможете скрыться. Мне кажется, вам необходимо снять какой-то камень с души, вы нуждаетесь в совете и моральной помощи, или я ошибаюсь?

— Нет, не ошибаетесь…

— Тогда я буду ждать вашего звонка… Не передумаете?

— Ни в коем случае… Спасибо вам за все, я обязательно позвоню… Только вот не знаю, когда, — Жюль опять приболел.

— Мы с Тамарой здесь пробудем долго, так что мы обязательно встретимся. Когда будете звонить, представляйтесь Мустафой. Да, кстати, а как ваше настоящее имя?

Это был контрольный вопрос, грек его задал, чтобы убедиться в искренности официанта и быть уверенным, что тот не изменит своего намерения встретиться наедине.

— Ганнибал… Ганнибал Ганнибалович Аношин, — без колебаний ответил официант. — Я — бывший подчиненный генерала Карпова и полковника, то есть генерала, Казаченко.

— Хорошо, Ганнибал, идите, вам уже машут из кабинки напротив…

Как только Ганнибал ушел, Ширин, прижавшись щекой к плечу возлюбленного, сказала:

— Милый, ты так ловко выудил у официанта все его тайны, что я начинаю тебя бояться…

— Почему?

— Потому что завтра меня ждет такой же допрос и мне придется выложить тебе все мои секреты, как только что это сделал Ганнибал…

— Ты преувеличиваешь мои способности, дорогая, никаких тайн он мне не раскрыл, если не считать того, что назвал свое настоящее имя и место прежней службы… Полагаю, что завтра тебе придется труднее, чем сегодня Ганнибалу, — наигранно весело произнес «КОНСТАНТИНОВ».

— Почему, милый?

— Да потому что, я спрашивать ничего не буду — ты должна будешь мне сама все рассказать! А я все тобой рассказанное сопоставлю со сведениями, которыми располагаю на твой счет… Таким образом мне сразу станет ясно, лукавишь ты или нет…

— А ты не разлюбишь меня после моих откровений? — еще плотнее прижавшись к Аристотелю, кокетливо спросила Ширин.

— Исключено! Ты ведь слышала, что сказал Ага: «В каждом доме свои тараканы и свой скелет в шкафу». И он абсолютно прав… От себя могу лишь добавить, что я ценю людей не за отсутствие у них недостатков, а за их достоинства. А их у тебя так много, что хватило бы на троих.

— А если я тебе буду, ну не врать, а так, что-нибудь сочинять… Как ты отнесешься к этому?

— С интересом, как к захватывающему роману… Впрочем, меня интересует только один очень конкретный вопрос…

— Какой?

— Наши с тобой отношения, — уклонился от ответа Аристотель.

— Очень уж расплывчато, милый. К тому же с ними, с нашими отношениями, все и без вопросов ясно — мы любим друг друга!

— А вот завтра все и конкретизируем! Все, закончили — Агния несет торт и фрукты, а мой брат наконец нашел бутылку метаксы, которую, наверняка, припасал для какого-нибудь чрезвычайного торжества. Приготовься, сейчас мы будем пить нечто божественное…

Аристотель не ошибся. Коньяк был столетней выдержки, поэтому Агамемнону стоило большого труда разлить его в специальные, тюльпанообразные бокалы на высоких ножках. Метакса со временем превратилась в киселеобразную массу, которая издавала такой сильный аромат свежесрезанных чайных роз, что Аристотелю показалось, будто он забрел в розарий…

…Прощались долго, с жаром и слезами на глазах. Наконец Аристотель, не выдержав, воскликнул:

— Агамемнон, брат! Мы прощаемся так, будто никогда больше не увидимся. Подожди еще — мы успеем тебе надоесть.

— Слушаюсь, товарищ полковник! — стоя по стойке смирно, гаркнул захмелевший Ага.

— Не полковник, а капитан первого ранга!

— Так ты, значит, в морской разведке служишь? — Агамемнон даже не пытался скрыть своего удивления, смешанного с восхищением.

— Ну, ты посмотри на него, — посмеиваясь, обратился Аристотель к Агнии, — пьяный-пьяный, а разницу между полковником и капитаном первого ранга сразу вспомнил… Ладно, ребята, расходимся… До встречи!

Уже в такси Ширин вспомнила, что не взяла у Агнии красной смородины и не узнала, какие пропорции соблюдаются при приготовлении кира.

— Не беда! Приедем домой, напишешь записку Эльзе, чтобы она завтра утром, до нашего пробуждения, сходила на рынок, в супермаркет или куда-нибудь еще, купила красной смородины и самого качественного шампанского… А с пропорциями мы справимся сами.

— Как?

— Методом ненаучного тыка. Будем смешивать сок с шампанским до тех пор, пока не найдем оптимального варианта… Ох и наклюкаемся же мы с тобой прямо с утра!

— Вот и отлично! — от радости Ширин захлопала в ладоши.

— Почему?

— Пьяненьким ты будешь еще добрее, дорогой мой Ари, и допрос превратится просто в застольную беседу. Ура-а!

Глава шестая. Супружеские разборки

Аристотель проснулся задолго до пробуждения Ширин. И хотя вчера в «Акрополе» выпито было немало, чувствовал он себя бодрым, жажда деятельности переполняла его, голова была полна идей, а внутренний голос твердил:

«Вперед, Ари, вперед без остановок!»

Вдруг он заметил бумажку, лежавшую на прикроватном столике. Развернув ее, прочел:

«Мой господьин, Ваше указаньие выполньено, свежьая смородина и шампанское — в холодильнике. Завтрак готов. С уважением, Ваша Эльза».

«Черт возьми, кто позволил этой декорации входить в нашу спальню?! Это надо пресечь в корне, раз и навсегда! Да и до кира ли сейчас, когда нужно решить столько проблем?!»

Накинув на себя халат, заботливо разложенный Эльзой на кресле возле кровати, и надев турецкие тапочки, Аристотель двинулся в сторону кухни, откуда доносились звуки, свидетельствующие, что управляющая находится именно там.

— Доброе утро, Эльза! — Аристотель призвал на помощь все свое обаяние. — Спасибо вам за заботу — за халат и тапочки, — но прошу впредь без моего разрешения в нашу спальню не входить! Я достаточно ясно выразился, Эльза?

— Добройе утро, мой господьин! Да, я всье поньяла… Впредь этого не будьет, повьерьте вашей преданной Эльзе! Что прикажьете подать на завтрак?

— Кофе и круассаны, мы сейчас уезжаем…

— Но хозяйка еще спит…

— Эльза, давайте разберемся раз и навсегда, кто здесь хозяин… Вчера вам было сказано, что хозяин здесь Я! Вы что? Плохо слышите или считаете меня временщиком? Должен вам сказать, что я здесь поселился крепко и надолго… А вас мне придется заменить, потому что вы либо чего-то не понимаете, либо не хотите выполнять указания с первого слова…

Провоцировал управляющую Аристотель не без умысла. По ее реакции на свое мнимое неудовольствие он мог выяснить, кто ее нанимал, сама Ширин или Селлерс? Если она будет слишком покладистой, то она — соглядатай Селлерса! А если ее взяла Ширин? Нет-нет, в любом случае менять ее надо, а брать либо совершенно незнакомую девушку, либо… Ганнибала!

— Я очьень хорошо всье понимать, мой господин! Это просто какое-то недоразумение…

Покладистость Эльзы только утвердила Аристотеля в своих подозрениях.

«Нет-нет, кто бы ее ни нанимал, Селлерс или Ширин, убирать ее нужно немедленно! Завтра же займусь этим вопросом, а поможет мне в этом Агамемнон или, на худой конец, Ганнибал. Конечно, соблазнить последнего работать у меня — было бы самым оптимальным вариантом, но и, вместе с тем, верхом наглости по отношению к Агамемнону… Но ведь я могу попросить брата лишь на время арендовать Мустафу? Все, решено — Ганнибал будет работать у меня!»

Минут через пятнадцать Аристотель разбудил Ширин:

— Просыпайся, дорогая, нас ждут великие дела!

— А что, уже утро? — сладко потягиваясь и не открывая глаз, спросила Ширин.

— Да-да, пора вставать… — шепотом сказал Аристотель. — Сейчас быстренько выпьем кофе и — вперед, «обламывать» дела!

— Ари, ну что за жаргон?! Так в Москве говорят только тинейджеры, да и вообще, мы договорились с тобой общаться только на турецком языке. Ты разве забыл? Кроме того, ты собирался прямо с утра приготовить кир… Эльза приобрела необходимые компоненты?

Грек понял, что Ширин намеренно ищет предлог, чтобы отложить на неопределенное время неприятный для нее разговор о ее взаимоотношениях с Селлерсом, поэтому сделал обходной маневр.

— Извини, дорогая, — Аристотель перешел на турецкий, — с этого момента я говорю только по-турецки, лишь при необходимости перехожу на все другие известные мне языки! — «КОНСТАНТИНОВ» мысленно обругал себя за то, что заговорил с Ширин по-русски, — в спальне Селлерс мог заблаговременно установить подслушивающую аппаратуру.

«Хорошо, что все было произнесено мною шепотом! Даже если дом оснащен звукозаписывающими устройствами, Селллерс вряд ли что-либо мог разобрать…» — успокоил себя Аристотель.

— А что касается Эльзы, то она — чрезвычайно исполнительная управляющая. Усердствует она даже сверх того, что от нее требуется…

— А именно?

— Пока мы спали, она провела экскурсию в нашей спальне — принесла мой халат и тапочки…

— Ну и что тебя удивляет? Она поступила совершенно правильно, она очень исполнительная управляющая. Не понимаю твоего неудовольствия…

— Дорогая, все зависит от того, кто ее нанимал — ты или Селлерс? — шепотом пояснил Аристотель, вплотную приблизившись к уху Ширин.

— Селлерс снял виллу для меня с уже найденной им управляющей, то есть Эльзой… У меня лично к ней никогда не было претензий, но если ты считаешь, дорогой, что она следит за нами по заданию американца, мы ее быстренько уберем, не сомневайся! Возьмем кого-нибудь другого…

— Например?

— Ну, не знаю… Надо почитать объявления в газетах…

— А что если и эта, вновь принятая управляющая, будет подставой американца, тогда что?

— Не знаю, милый! Это — твои проблемы, не сваливай их на мою голову, она у меня и так раскалывается после вчерашних возлияний, хотя я и выпила всего глоток ретсины и глоток метаксы!..

— Ширин, любимая! Ты заблуждаешься, говоря, что это — мои проблемы. Это — наши общие с тобой проблемы! Если ты хочешь избавиться от Селлерса и его недреманого ока, то во всех моих делах ты должна принимать самое непосредственное участие, а не сваливать все на мои плечи! Я-то справлюсь, пусть у тебя не возникает на это счет никаких сомнений, но тогда позволь мне действовать согласно моему опыту и моей интуиции. Если ты отказываешься, тогда я не понимаю, что с тобой происходит, — либо ты совсем не дорожишь собственной безопасностью, либо тебе совершенно наплевать, что может сделать с тобой американец, получив от тебя категоричный отказ от сотрудничества, какими бы серьезными ни были твои мотивы… Думаю, что ты просто недооцениваешь коварство твоего бывшего оператора и того, какая угроза может исходить от него в случае окончательного разрыва с ним агентурных отношений! Он слишком много вложил в тебя, чтобы просто так расстаться с тобой, со своей суперагентессой. Он не позволит тебе просто так помахать ему на прощание ручкой, уж поверь моему опыту! Ширин, бесконечно любимая моя ласточка, я боюсь не за себя — для Селлерса я недосягаем…

— Ари, ты преувеличиваешь угрозу, исходящую от Селлерса… Он — джентльмен, поэтому сделать мне плохо не позволит его воспитание. А вот что касается тебя — не знаю… Да, я согласна отправить Эльзу на месячишко в отпуск, а управляющим взять Ганнибала, ну а потом что? Если Селлерс специально приставил ко мне Эльзу, то ее уход в отпуск сразу же вызовет у него подозрение. Тем пристальнее он заинтересуется личностью Мустафы-Ганнибала. Ты уверен, что он не накопает компромат против него? Если да — приглашай его немедленно, он мне пришелся очень по душе. Кстати, а ты не боишься нарваться на ссору со своим братом?

— Нисколько! Мы ведь арендуем Ганнибала всего лишь на месяц. С учетом того, что Ага поверил в то, что я нахожусь в Париже в служебной командировке, он не может не пойти мне навстречу. Кроме того, Ганнибал числится сотрудником охранного бюро «Легионер», оно может отозвать его на месяц из «Акрополя» для охраны нашей виллы, не так ли? Так что перед Агамемноном мы останемся чистыми…

— Как знаешь, дорогой! Ты — профессионал, поэтому поступай в соответствии с приобретенными навыками… А я умываю руки…

— Нет-нет, Ширин! Ты не права! В данный момент я пекусь не о себе, отнюдь, — я с документами, выписанными турецким посольством в Москве, и со своей измененной внешностью для Селлерса совершенно недосягаем. Речь идет о твоей безопасности, как ты этого не можешь понять?!

— Ари, ну это уж слишком — моя личная безопасность! Ты что, думаешь, Селлерс посмеет физически воздействовать на меня, чтобы вернуть меня в лоно запрещенной законами Франции его деятельности? Чепуха! Здесь он — чужестранец. В Штатах — да, но что он может со мной сделать здесь? Я — дипломат! За моей спиной стоит посольство Турции, он не может с этим не считаться… Кроме того, твои гипотетичные прогнозы не убедительны. Хотя бы потому, что за все время общения со мной он показал себя истинным джентльменом…

— В России он тоже был чужестранцем, однако же… Не забывай, Ширин, что у него могут быть друзья во французской контрразведке. По его просьбе они смогут напакостить тебе… Ты разве не допускаешь такого варианта?

— Может быть… А вообще, Ари, я очень устала от этих разговоров. Давай отложим разговор до некоторых пор, а сегодня расслабимся и пообедаем в каком-нибудь приличном ресторане. Я знаю такой на Монмартре…

— Как скажешь, дорогая! — грек внешне продемонстрировал полное смирение и покладистость, про себя же подумал:

«Ширин, моя дорогая глупышка, ты даже не представляешь себе, чем чреват для тебя отказ от сотрудничества с американцем. Для тебя, как видно, выполнение заданий Селлерса всегда было чем-то сродни водевилю со счастливым концом. Ты не отдаешь себе отчета в том, что с момента предстоящей встречи с ним и твоего отказа помогать ему тебя только и придется, что оберегать! Я уже знаю, как это делать, но твоя ошибка в том, что ты уверовала в джентльменское воспитание Селлерса. Пойми! Все его джентльменство улетучится вмиг, как только ему понадобится твоя помощь в добывании оперативно значимой информации. Ладно, как только встречу Ганнибала, мы с ним решим все без твоего согласия!»

* * *

Наскоро выпив отвратительный кофе по-французски, Аристотель и Ширин захватили с собой все необходимые документы и отправились устраивать свои частные дела.

…В местном муниципалитете их встретил клерк, в обязанности которого входил прием посетителей. Он долго вертел в руках дипломатические паспорта Ширин и Аристотеля и никак не мог взять в толк, что от него требуется и почему свалившаяся на его голову пара иностранцев решила зарегистрировать свой брак именно в его учреждении.

— Почему вы обратились именно к нам? Разве вы не можете заключить брак в консульском отделе вашего посольства?

Аристотель, на добротном французском языке, долго и нудно объяснял ему, что они, во-первых, проживают на территории муниципалитета, в который обратились, а во-вторых, хотят иметь именно французское свидетельство о браке, так как со временем намерены стать полноценными гражданами Франции. Наконец, исчерпав все аргументы и запасы своего терпения, грек вытащил оставшиеся от командировки в Стамбул доллары, отсчитал пять сотен, обернул их в бумагу, подхваченную со стола клерка, и молча передал деньги бестолковому чиновнику.

Сумма, которую передал Аристотель клерку, равнялась, примерно, его месячному окладу. Поэтому у того моментально наступило просветление в мозгах, он схватил деньги, выпрыгнул из кресла и, захватив с собой паспорта жениха и невесты, ринулся к двери, радостно воскликнув:

— Мадемуазель, мсье, вам не придется ждать и пятнадцати минут — все ваши проблемы будут решены незамедлительно!

Действительно, минут через десять клерк вернулся, триумфально помахивая свидетельством о браке, в котором значилось, что с сего дня Ширин Фаттах-кызы является законной супругой Аскера Ахмед-паши и носит новое имя — Ширин Аскер Ахмед-паша…

— Поздравляю вас со вступлением в законный брак и желаю безоблачного супружества! — поклонился француз. — Да, кстати, мои отдельные поздравления вам, — клерк обратился к Аристотелю, — у вас прекрасное, чисто парижское произношение! До свидания! Если понадобится какая-либо помощь, обращайтесь только ко мне, ни к кому более! Вот вам моя визитная карточка…

— Простите, — обратилась к нему Ширин, — а брачный контракт вы не поможете нам заключить?

— Нет ничего проще, мадам, наш нотариус ждет вас! Пойдемте, я провожу вас…

Через десять минут все формальности были закончены. Ширин настояла, чтобы в случае ее смерти в брачном контракте было оговорено, что принадлежащие ей вилла и счет в «Credit Lyon» перешли полностью во владение ее супруга — Аскера Ахмед-паши. «КОНСТАНТИНОВ», пожалуй, впервые в своей жизни был вне себя от восторга — вот так подарок! Вознаграждения такого масштаба ему еще не доводилось получать от своих операторов. Какой-то бесенок вдруг проснулся в нем, и он, улыбаясь во весь рот, иронично заметил:

— Моя дорогая, а ты не боишься, что после заключения контракта я сбегу к той виртуальной нимфетке, о которой ты вела речь?

— Нет, Ари, не боюсь, так как нет ничего крепче, чем наша с тобой любовь. К тому же у меня есть кое-какая информация для тебя. Лично для тебя!

…Покинув муниципалитет, молодожены направились в турецкое посольство.

Перед отъездом из Стамбула Ширин предусмотрительно запаслась рекомендательным письмом к послу Турции в Париже. Дал его член турецкого правительства, бывший друг ее покойного отца.

— Ари, дорогой мой муж, я не могу сидеть дома, я — человек очень деятельный и потому должна немедленно устроиться на работу. Для начала — в посольство, а там видно будет…

— А что делать мне? — разочарованно спросил Аристотель.

— Ничего… Пока поживешь на вилле, освоишь турецкий, а там посмотрим, — неопределенно ответила турчанка. Заметив, как при этих словах Аристотель сдвинул брови, Ширин наигранно весело воскликнула:

— Ну, где мы будем кутить сегодня? Ты не забыл, дорогой, что наш медовый месяц продолжается?! — в глазах Ширин заиграли шаловливые искорки.

— Где поинтересней, — коротко ответил грек и добавил: — Я надеюсь, ты не забыла, что нам должен позвонить Ганнибал?

— Да, конечно, я об этом помню, но это не помешает нашей экскурсии… Должна тебе сказать, что Париж разделен на двадцать округов. Нумерация начинается с Лувра. Возле него расположены сад Тюильри, Вандомская площадь с отелем «Ритц» и самыми дорогими ювелирными магазинами, затем следуют авеню Опера, театр «Комеди Франсез», Пале-Рояль, Старая биржа, Форум Ле Аль — бывший рынок «чрево Парижа», описанный еще Эмилем Золя, универсам «Самаритэн». Что еще я любила посещать в Париже? Это — новый художественный дворец д’Орсе, ставший таковым по воле покровителя искусств президента Жоржа Помпиду — он переделал его из одноименного роскошного вокзала — и теперь там выставлены полотна из старого Лувра и холсты Дега, Эдуара Мане и прочих импрессионистов. Ах да — площадь Вогезов, Люксембургский сад, Монпарнас, Монмартр с его красивейшим кладбищем, где похоронены братья Гонкуры, Генрих Гейне и масса других знаменитостей. Есть еще одно — Пер-Лашез. Если хочешь поклониться праху коммунаров, пойдем туда. Так что, выбирай, куда мы направим свои стопы!

— Почему только коммунаров? — «КОНСТАНТИНОВ» решил, что настала пора показать и свою осведомленность о достопримечательностях Парижа. — Там покоится прах и Мольера, и всей семьи Гюго, и Оскара Уайльда, и Бальзака, и Шопена, и Эдит Пиаф…

— Ари! — воскликнула турчанка. — Ты не перестаешь меня удивлять! Значит, ты бывал в Париже, а мне ничего не сказал?! Ты — сейф, набитый секретами!

— Что ж, всему свое время… Теперь — сказал! А удивлять тебя я не перестану до конца дней своих. Иначе — скучно! Вот туда и пойдем… на Монмартр! Там, в отличие от Пер-Лашез, меньше посетителей, а, как ты помнишь, нам надо выяснить некоторые детали наших отношений, так ведь, Ширин?

— Значит, допрос все-таки состоится, мой дорогой муж?

— Ты опять преувеличиваешь, милая! Будет не допрос, а свободный обмен мнениями любящих друг друга людей.

— Бонжур! — говорит Ширин, когда они с Аристотелем добираются до нижнего Монмартра. — О Аллах! Сколько же здесь туристов — целые стада! А посмотри, Ари, на «Мулен Руж» — как он тускл и уродлив днем, будто снял с себя все румяна… А ведь когда-то в деревушке Монмартр царила тишь и Божья благодать, потом сюда приперлись все эти художники, все алкаши и развратники. Горбун Тулуз-Лотрек здесь писал до умопомрачения свою любовницу, проститутку Гулю. Его дружок, сейчас почти неизвестный певец Аристид Брюйан, перематывал шею красным шарфом, надевал черный плащ, сажал себе на колени Гулю и позировал до утра. Ужасно, что всю эту гадкую богему прославляла та же нищая богема. Подняли друг дружку до небес и вошли, сами себе, на удивление в историю. Создали себе славу, загадив все вокруг… Нет-нет, Ари, бегом отсюда — меня тошнит от бензиновой гари!

* * *

Не успели супруги войти на территорию Монмартрского кладбища, как раздалась малиновая трель мобильного телефона, лежавшего в сумочке Ширин.

— Да, слушаю! А-а, здравствуй, Мустафа! — радостно воскликнула турчанка и передала трубку Аристотелю.

— Здравствуй, здравствуй, мой друг! Что? Сегодня? Отлично! Во сколько и где? В ресторане «У Леона» в пятнадцать? Хорошо, я приду с женой заранее и буду ждать тебя за каким-нибудь столиком у окна. А она будет сидеть где-нибудь поблизости… Договорились? Жду!

Аристотель отдал мобильник Ширин и, неотрывно глядя ей прямо в зрачки, невозмутимо произнес:

— Милая, ты не одолжишь мне диктофон, которым тебя снабдил Селлерс? Он может мне пригодиться во время встречи с Ганнибалом…

Лицо Ширин вмиг покрылось красными пятнами, от волнения она вместо сумки засунула мобильник себе в нагрудный карман пиджака и закричала по-турецки:

— Ари, ну почему ты мне не веришь?! Клянусь Аллахом, я покончила со своим шпионским прошлым! Кстати, не последнюю роль в принятии мною этого решения сыграли те люди, которые задержали нас, когда мы с тобой возвращались с дачи… Но прежде всего помог мне ТЫ, твоя любовь! Поверь мне, Ари! — в глазах турчанки блеснули слезы. — Я поняла, что все эти шпионские шалости не по мне, понимаешь, это — не мое!

У нас на Востоке говорят: «От женитьбы кукол дети не рождаются». Ну, что путного могло получиться от нашего шпионского сотрудничества с Селлерсом? Да ничего! Ибо заинтересован в нем был только он, вся эта шпионская суета нужна была ему для продвижения по служебной лестнице, а мне? Мне это совсем не было нужно! Я рождена для того, чтобы любить и быть любимой. Рожать детей и воспитывать их. Слава Аллаху, с тобой я обрела любовь и очень верю, что она обоюдна… Ари, любимый, прошу тебя, придумай что-нибудь, чтобы американец оставил меня в покое. Если ты ничего не придумаешь, я обращусь к Ганнибалу — пусть он свернет ему шею, как он это сделал с рэкетирами, что требовали дань с твоего брата. Клянусь могилой моих предков, я ни перед чем не остановлюсь, если Селлерс снова начнет меня заставлять работать на него!

А диктофон я отдала ему на следующий же день после посещения дачи и попросила больше на меня не рассчитывать и не тревожить, иначе я пожалуюсь Ахмед-паше. Не знаю почему, но Селлерс тогда был очень напуган моей угрозой…

— А как он отреагировал на твой отказ от сотрудничества?

— Да никак. Возможно, он и начал бы меня переубеждать, приводить какие-то аргументы, может быть, даже шантажировать, но я специально устроила так, чтобы наша встреча прошла накоротке, как говорите вы, профессионалы, «в одно касание»… Таким образом я лишила его возможности высказаться. Потом он несколько раз звонил, назначал мне встречи, но я каждый раз просто бросала трубку. Ну, а через некоторое время умер Ахмед-паша, я улетела в Стамбул, а теперь мы, дорогой мой муж, в Париже. Селлерсу и в голову не придет искать меня здесь…

— Он уже нашел нас. Вчера, когда мы ехали из аэропорта, он висел у нас на хвосте — следил за нами. Я заметил, что нас преследует какая-то машина, потому-то и попросил таксиста покружить по центру города. Мне нужно было получить подтверждение своим подозрениям. И я их получил! Один раз, где-то в районе Лувра, Селлерс, то ли случайно, то ли демонстративно, остановился под светофором рядом с нами, слева от нашего таксомотора, и я отлично рассмотрел его. Но больше всего меня поразил другой факт: продолжая двигаться за нами, он не стал сворачивать с авеню Клебер и не въехал на нашу улочку. А ведь должен был бы, чтобы узнать, по какому адресу мы будем проживать! Значит, он уже заранее знал наверняка, где мы остановимся, то есть ему известно, под каким номером числится твоя вилла… Вот теперь и докажи мне, что я ошибаюсь!

Ширин при этих словах вздрогнула и всем телом прижалась к мужу.

— Что же мне делать, Ари?! Ну не молчи, пожалуйста! Ну придумай что-нибудь, чтобы этот шайтан Селлерс отстал от меня! Ты же такой умный, Ари!

— Хорошо, дорогая, я научу тебя, как можно отделаться от Селлерса, но сначала ты скажешь мне, что за информацию ты приберегла для меня и почему американцу известно, где находится твоя вилла?!

— Ари, я все тебе объясню… Только, пожалуйста, дорогой, не говори со мной тоном учителя с нашкодившей ученицей. Я в своей короткой жизни успела наделать очень много ошибок… Но в этом нет моей вины, поверь! В семье я получила очень строгое воспитание. Так уж сложились обстоятельства, что я оказалась в тупике, и мне пришлось срочно выехать за границу. Без денег, без знакомых, без помощи родственников в чужом, совсем чужом для меня Париже…

Ари, поверь, я никогда не стала бы делать то, что заставляли меня делать злые люди, преследовавшие свои корыстные цели, если б знала, что когда-нибудь встречу тебя, мою любовь, и мне придется держать ответ за все мои прегрешения! Видно, так было угодно Аллаху, чтобы я прошла через все круги ада — он испытывал меня…

У нас на Востоке говорят, что недостатков не лишена даже дочь муллы. Я не оправдываюсь, поверь, любимый! Все, что я тебе рассказываю, — это мое покаяние, исповедь, которая поможет мне очистить душу, а я, и ты об этом знаешь, принадлежу только тебе! Разве ты этого не видишь?! Ты, который всему может научить, защитить и своей любовью очистить меня от скверны… Ты уже делаешь это!

Что же касается адреса виллы, то ты совершенно прав — Селлерсу он известен, потому что, когда этот шайтан заставил меня работать на него, он снял для меня этот дом. Он оплачивал не только мое проживание там, но и учебу в Сорбонне. В общем, я была у него на содержании. Но я не была его любовницей, я была с ним близка лишь пару раз. Почему? Да потому, что он мне все время твердил, что боится вступать в любовные отношения с такими умными женщинами, как я. Возможно, он ожидал какого-нибудь подвоха с моей стороны, а может быть, он мне льстил, не знаю… За оплату виллы и учебу в университете я должна была посещать клуб русского посольства, знакомиться с русскими дипломатами, выяснять их должности, настроения, отношение к советскому режиму, выискивать среди них недовольных своей карьерой, условиями жизни в СССР. Особенно его интересовали дипломаты, кто много пьет, у кого нелады в семье и кто жалуется на свою мизерную зарплату… Все, что мне удавалось узнать, я затем сообщала Селлерсу. Шайтан, чтоб его мать надела по нему траур… и как можно скорее!

Помню, как однажды я сообщила ему нечто очень важное об одном русском дипломате, потому что через некоторое время он подарил мне золотой перстень, подчеркнув, что — это поощрение за выполненное мною задание. Я никогда его не носила. Надевала лишь тогда, когда он приезжал на виллу…

— А как фамилия того дипломата, не помнишь?

— Что-то связанное с названием ваших российских городов… То ли Москвин, то ли Нижегородцев… Не помню, клянусь Аллахом!

Как рассказывал мне Селлерс, этот проходимец-дипломат, после окончания МГУ, где он обучался на отделении романских языков, добровольно пошел в армию и служил офицером в лагере Пермь-35, в войсках, охранявших ваших диссидентов. В конце восьмидесятых он уволился в запас и с помощью своих друзей устроился на дипломатическую службу в Консульский департамент российского МИДа, а затем, с учетом положительной характеристики и знания им французского и английского языков, был вскоре направлен на работу в Париж в качестве третьего секретаря посольства. Я познакомилась с ним, посещая клуб при русском посольстве. Очень неприятный тип, но мне пришлось войти с ним контакт и даже подружиться — этого требовал Селлерс.

Через некоторое время несостоявшийся дипломат попросил у французских властей политическое убежище. Вскоре он сбежал из русской дипломатической миссии и основал в Париже журнал по проблемам прав личности в России.

Селлерс тут же организовал ему пресс-конференцию, на которой этот дипломат разглагольствовал о том, как нарушаются права человека в вашей стране. Ссылался на свой собственный опыт, когда он охранял диссидентов в лагере. Все это было напечатано на первых полосах всех западноевропейских газет.

Сначала беглец, не без помощи французов, очень здорово «раскрутился», потому что, постоянно высказываясь в защиту российских диссидентов, он заимел поддержку не только французских, но и американских спецслужб. Широко разрекламировав свое издание, этот экс-дипломат нашел свою нишу на парижском газетном рынке.

Однако со временем, то ли исчерпав запас материалов о диссидентах, то ли решив переключиться на более прибыльное дело, этот пройдоха вместо издательской деятельности занялся жульническими операциями: делая закупки различных товаров на крупные суммы, расплачивался необеспеченной кредитной карточкой. Затем эти товары реализовывались в России и других республиках бывшего СССР, а деньги поступали в банк на его счет. Я об этом немедленно сказала Селлерсу, и бывший дипломат был арестован французской полицией за мошенничество в крупных размерах и препровожден в тюрьму. Находясь в тюрьме, он решил облегчить свою участь и заявил, что намерен предать гласности важную информацию о советских разведчиках, работающих в Москве, но готовящихся выехать в Париж.

Для расследования его заявления были привлечены сотрудники французской контрразведки, которых проворовавшийся экс-дипломат сумел убедить, что, проживая в Москве, состоял в дружеских отношениях с русскими офицерами-разведчиками, которые по долгу службы занимались шпионажем во Франции, Италии, Испании и в странах Бенилюкса. Более того, он сумел убедить французских контрразведчиков, что все его приятели из российской внешней разведки только и мечтают о том, чтобы сбежать за границу. Но коль скоро без денег за границей делать нечего, они согласны за приличное вознаграждение некоторое время поработать на французскую контрразведку. С ее помощью россиянин сложными каналами, о которых, разумеется, Селлерс мне ничего не сообщал, вступил в контакт со своими бывшими приятелями, сотрудниками ФСБ, соблазнив их обильным вознаграждением в валюте за предоставляемую ими информацию…

Действительно, через некоторое время дипломату-арестанту в тюрьму стали доставлять микрофильмы, аккуратно заделанные в игральные карты. Сотрудники французской контрразведки решили использовать его в своих целях, и дипломат, сидя в тюрьме, стал исполнять роль «почтальона», а я — роль связника. Меня снабдили липовыми документами, будто я являюсь его женой, поэтому мне пришлось навещать его каждую неделю в тюрьме и забирать игральные карты с микропленками.

По утверждению московских «информаторов» дипломата-затворника, один из высокопоставленных членов правительства социалистов Франции являлся платным агентом ФСБ, о чем свидетельствовали документы, зафиксированные на микропленке. Французским контрразведчикам показалось, что материалы носили сенсационный характер, и они поспешили доложить о них самому президенту.

Среди пятерых высокопоставленных чиновников, названных «агентами» осужденного дипломата, один оказался ближайшим советником Франсуа Миттерана, президента Франции. Последний настороженно отнесся к полученному известию и поручил сотрудникам Управления по охране территории вступить в контакт с МИ-5, английской контрразведкой, чтобы до конца прояснить ситуацию. Англичане совместно с французскими коллегами быстро выявили ранее не замеченные противоречия в высказываниях дипломата-перебежчика.

Но все стало на свои места, когда обнаружилось, что документы, якобы поступавшие из России от работавших на шпиона-дипломата офицеров ФСБ в Москве, были исполнены на пишущей машинке, находившейся в российском торговом представительстве в Париже, в двух шагах от тюрьмы…

Через год горе-шпион, отбыв срок за жульнические махинации, был освобожден из тюрьмы. Дальнейшая его судьба мне не известна…

Селлерс, вручая мне золотой перстень в качестве награды за успешно проведенную операцию, пояснил, что российский дипломат, возможно, использовался как подставное лицо в хорошо спланированной акции российской разведки, которая преследовала цель дискредитировать пришедшего к власти Франсуа Миттерана и все правительство социалистов…

Вот это, пожалуй, самое крупное мероприятие, в котором мне довелось участвовать по инициативе Селлерса… Хотя он не брезговал и другими грязными делами, в которые уговорами и шантажом втравлял меня. Было одно его задание, которое так унизило меня, что я до сих пор не могу вспоминать о нем без содрогания…

Ширин умолкла, из глаз брызнули слезы, она припала к груди Аристотеля и забилась в конвульсиях рыданий. Аристотель подхватил турчанку на руки и, прижав к груди, стал расхаживать с нею по аллее, ласково приговаривая:

— Ширин, дорогая, я больше не хочу ничего знать из твоего прошлого, договорились? Что собой представляет Селлерс и на какие подлости он способен, мне давно известно… Так что забудь все, что с ним и его заданиями связано, — есть только Я и Ты… Мы недаром уехали из Турции в Париж. Мы уехали, чтобы начать новую жизнь, вычеркнув из памяти наше прошлое. Так ведь? Кроме того, Селлерс не может вечно оставаться в Париже — он ведь работает в Москве, так что скоро он покинет Францию, и ты навсегда забудешь его…

Ширин, продолжая всхлипывать, прошептала:

— Я боюсь за тебя, Ари. Селлерс хорошо тебя рассмотрел, когда ты был на приеме в нашем посольстве, помнишь? Он зашел в посольство всего лишь на одну минуту и поинтересовался, участвует ли в рауте кто-нибудь из русских. Мой покойный муж ответил утвердительно и указал на тебя, когда мы с тобой отошли в сторону. Я все это видела и слышала, потому что стояла лицом к Ахмед-паше, ожидая, когда он подаст мне знак подойти к нему, чтобы выступить при необходимости в роли переводчицы. Селлерс, конечно, запомнил тебя — у него отличная зрительная память…

— Мы по приезде в Париж уже обсуждали эту тему, дорогая. Ну что ж, продолжим, если тебе необходимо выговориться. Вместе с тем должен заметить, милая, что ты сгущаешь краски… Положа руку на сердце, признаюсь, что я тронут твоей заботой и волнениями, как бы Селлерс не раскрыл нашу с тобой тайну, что я выдаю себя за другого человека. Однако беспокойства твои напрасны, и вот по каким причинам.

Во-первых, на приеме я был в военной форме. По собственному опыту я знаю, что человек, сменивший мундир на цивильный костюм, становится неузнаваемым, поверь! Это уже не раз было проверено на моих московских друзьях-сослуживцах. Иной раз, когда мне доводилось приходить к кому-нибудь из них в гости в штатском, случались настоящие конфузы: хозяин дома, он же мой сослуживец, протягивал руку, чтобы познакомиться, представляешь! И лишь через секунду, рассмеявшись, хлопал себя по лбу и удивлялся, как это он не узнал меня, хотя знакомы мы уже несколько лет…

Во-вторых, милая моя, я по твоему совету отпустил усы и ношу очки.

Все вместе взятое гарантирует мне неуязвимость и абсолютное инкогнито. Не только Селлерс, но даже мой начальник не узнал бы во мне бывшего капитана первого ранга Аристотеля Александриди!

Ты лучше скажи мне, моя ненаглядная и бесценная Ширин, — перешел в атаку «КОНСТАНТИНОВ», — каким псевдонимом ты подписывала свои донесения?

Это был контрольный вопрос. Грек намеренно задал его, чтобы до конца убедиться в искренности своей возлюбленной, ибо по собственному опыту знал, что операторы любого секретного агента, попавшего в безвыходное положение, позволяют ему сообщать допрашивающим его людям некоторые детали мероприятий, в которых он принимал участие, но псевдоним — это святое, его категорически запрещено называть.

— Донесения? Но я никогда ничего не писала! Селлерс приносил с собой диктофон и записывал свои вопросы и мои ответы — вот и все… А какой у меня псевдоним? Я этого не знаю, америкашка никогда мне его не называл, поверь! Стоп, вспомнила! Иногда в разговоре Селлерс вдруг почему-то называл меня Джокондой… Тут же извинялся, объясняя свою оговорку тем, что я имею потрясающее сходство с шедевром Леонардо да Винчи…

Однажды, когда он в очередной раз оговорился, я в шутку спросила, не проще ли ему называть меня Моной Лизой. Он оторопело посмотрел на меня и спросил, кто такая эта Мона Лиза. Пришлось объяснять этому невежде, что «Мона Лиза» и «Джоконда» — одно и то же, все тот же портрет, написанный Леонардо да Винчи, который лишь называют по-разному… Тогда оговорки Селлерса я воспринимала как комплимент в свой адрес, но сейчас, после твоего вопроса, я догадываюсь, что Джоконда — это был мой псевдоним. Может, я и ошибаюсь…

— Нет, дорогая, не ошибаешься… Все так и есть. Впрочем, покончим с этим… С тем, что называешь «допросом». Это — не допрос, а твоя исповедь, которая поможет мне выработать тактику твоего отказа от сотрудничества с Селлерсом. Вообще-то у меня уже есть некоторые соображения, как «убрать его с поля» — то есть нейтрализовать. Разумеется, только с твоего согласия… Стоп! А что, если сказать ему, что ты беременна и врачи рекомендуют тебе избегать всяких треволнений, в противном случае может родиться неполноценный ребенок, ну что? Неплохая задумка?

Аристотель умолк, заметив, как при этих словах вздрогнула и побледнела Ширин.

— Что с тобой, дорогая? Тебе плохо?

— Ари, ты просто провидец! Я действительно беременна!

— Ах, вот какой новостью десять минут назад ты обещала огорошить меня! Ты уверена, что беременна? От кого же? — на пределе духовных сил, едва сдерживая эмоции, спросил Аристотель.

— Эх ты, провидец… Я могу быть беременна только от тебя, Ари… Ведь мой муж последние полгода был полным импотентом из-за болезни печени, а других половых контактов у меня, кроме тебя, ни с кем не было… Так что, Аристотель Константинович, нет-нет, — Аскер Ахмед-паша, приготовьтесь стать отцом!

— Милая, — погрустнел вдруг грек, — но ведь тебе совсем нельзя употреблять ничего спиртного, иначе малыш может родиться уродом…

— А я ничего и не употребляю!

— Ну а вчера в «Акрополе» ты разве ничего не пила?

— Нет, конечно! Я только чуть-чуть лизнула ретсины и метаксы. Уж очень мне захотелось попробовать, каковы они на вкус. Вино из сосновых бочек и коньяк столетней выдержки… Разве можно удержаться от искушения? Ты просто ничего не замечал, потому что был увлечен беседой сначала с Агамемноном, а потом с Ганнибалом.

— Ну а кир? Ты же хотела рецепт у Агнии взять… Наконец, Эльза сегодня все приобрела по твоей заявке…

— Ари, ты мой дурачок… Ну как ты не понимаешь, что я все делала для тебя!

— То есть?..

— Я же видела, что тебе нравится этот напиток, вот и старалась… А пить? Нет, я вчера не пила! И вообще, Ари, давай сменим тему… Скажи, ты хочешь, чтобы я тебе родила девочку или мальчика?

— Извечный вопрос всех женщин, готовящихся стать матерью… По правде говоря, мне абсолютно все равно, кого ты родишь — мальчика или девочку. Кто бы ни родился, я одинаково сильно буду любить и малыша, и малышку, ведь это наше дитя, наша плоть и кровь!

Кстати, некоторые ученые, врачи и биологи, утверждают, что существует такой закон природы — если у матери до рождения первого ребенка не было выкидышей или прерванной беременности, то в девяносто девяти случаях из ста рождается дитя, внешне похожее на противоположный пол. Так что выбирай сама!

— А как это?

— А вот так, милая. Если родишь мальчика — он внешне будет похож на тебя, если девочку — на меня. Так что, повторяю, выбор за тобой!

— А нельзя ли сделать так, чтобы родился мальчик, и он как две капли воды был похож на тебя? — обняв мужа, заговорщицки прошептала Ширин.

— Тут я бессилен, милая… Как назначит Аллах, так и будет! — от души рассмеялся Аристотель. — Да, кстати, а на каком ты месяце?

— Уже на третьем…

— Боже мой, — воскликнул грек, покачав головой, — неужели мы так давно знакомы?! — И вдруг вмиг погрустнев, спросил:

— Как в твоем посольстве отнесутся к тому, что ты станешь матерью, ведь тебе придется уйти в декретный отпуск?

— Никуда я уходить не собираюсь… За ребенком присмотрит Эльза или Ганнибал, а я лишь буду отлучаться из посольства, чтобы покормить малыша. Заодно и проверю, чем занимается дома мой любимый супруг!

— Ты думаешь, дорогая, что я собираюсь сидеть сложа руки и вести праздный образ жизни парижского рантье? Нет уж, увольте! Я не из таких. Надо будет подыскать себе какое-нибудь дело по душе…

— Не спеши, Ари! Пройдет немного времени, я поговорю с послом и, возможно, сумею тебя пристроить на какую-нибудь должность в посольстве. К тому времени, надеюсь, ты в достаточной мере освоишь турецкий язык, чтобы сойти за турка. Читай книги и штудируй учебники…

Посол, я думаю, не откажет мне в просьбе. Я ведь не собираюсь требовать для тебя должности первого секретаря посольства. Все будет зависеть от твоего усердия, согласен? Кстати, посол так обрадовался, когда увидел меня, — мы ведь работали с ним в турецком МИДе до моего выхода замуж и отъезда в Москву… Кроме того, он в дружеских отношениях с тем человеком, который дал мне рекомендательное письмо. Так что, милый, не торопись — нацель свои помыслы на работу в турецком посольстве… Но с одним условием — секреты похищать ты не будешь! Иначе, и меня, и тебя подвергнут четвертованию — таковы наши суровые законы. Ты должен с ними считаться, если ты любишь меня и нашего будущего сына!

— Так, значит, ты окончательно решила, что должна родить сына?

— Я в это верю, пользуясь нашими, турецкими, приметами…

— А именно?

— Не может человек, в котором так сильно мужское начало, как у тебя, зачать девочку. От него обязательно должен родиться сын… Так что, Ари, нам с тобой надо подобрать достойное имя твоему наследнику, согласен?

— Нет, не согласен… Имя мы подберем после рождения ребенка. Я суеверен, как и все разведчики. Поэтому теоретически мы можем обсуждать имена нашего будущего наследника или наследницы, но только лишь теоретически — окончательное решение мы примем, когда ОН или ОНА появится на свет, договорились?

Часть четвертая. Одиссея капитана Ганнибала

Глава первая. Разговор начистоту

Аристотель недаром назначил встречу Ганнибалу в три часа пополудни — в это время во всех ресторанах, в том числе и «У Леона», очень мало посетителей.

«А раз так, — рассуждал “КОНСТАНТИНОВ”, — есть возможность спокойно обсудить с ним все проблемы, а заодно, наблюдая за входящими в заведение посетителями, выяснить, действительно ли на кладбище нас с Ширин преследовали четверо мужчин, повадками похожие на сыщиков “наружки”. Если я не ошибся, то вскоре они должны появиться в зале ресторана. Не все, но хотя бы пара… А вычислить их труда не составит. Это, как правило, поджарые, как гончие собаки, молодые или средних лет мужчины с неприметной внешностью, с бегающим ищущим взглядом, в помятых пиджаках и неглаженных брюках, с “шарами” на коленях от долгого сидения в машинах. Стоп! Значит, Ганнибала надо посадить спиною к залу, чтобы “топтуны” не смогли его “срисовать”. А как он будет выходить? Есть идея! В тот момент, когда Ганнибал соберется покинуть зал, надо вместе с Ширин подойти к столику “опекунов” и занять их какой-нибудь бессмысленной беседой. Ганнибал же в это время покинет ресторан, минуя кухню и подсобные помещения, а на выходе его будет ждать посольский “мерседес”. Все, дубль первый и последний, мотор!»

…Ресторан располагался в старинном отеле и представлял собой подлинную французскую страсть прошлых веков к великолепию: холл был увенчан старинными гобеленами и освещен люстрами «баккара», в малюсеньком внутреннем дворике бил фонтан, украшенный позолоченной лепниной. Словом, везде царила изысканная, подкупающая атмосфера бьющей в глаза роскоши, которая вдохновляла, подталкивала на безрассудные траты. А чего уж там! Раз уж ты находишься в царстве рафинированного наслаждения, доступного лишь избранным, то, давай, выкладывайся… И еще как выкладывались, особенно «новые русские»!

У входа супругов встретил портье в расшитом золотом камзоле «а ля Людовик XIV».

Обходительный до слащавости метрдотель, улыбаясь и изгибаясь как червь, спросил, где бы хотели разместиться господа.

— Любезнейший, — Аристотель обратился к нему по-английски и барским жестом подал пятидесятидолларовую купюру, — произведите ваше привычное волшебство и сделайте так, чтобы моя дама оказалась за столом неподалеку от меня, я же устроюсь у окна, где буду обедать с моим другом, — он уже на подходе. Пожалуйста, милейший, к моей спутнице никого не подсаживайте!

— «У Леона» нет ничего невозможного. Следуйте за мной!

Рассадив клиентов, мэтр обратился к Аристотелю — чутье подсказывало ему, что в лице грека он имеет главного распорядителя кредитов, и весьма значительных.

— Что будете заказывать, мсье? На закуску могу посоветовать холодную белугу под хреном, вырезку из сибирского оленя, медвежатину под сметанным, смешанным с ткемали соусом, осетра, фаршированного черной икрой, барашков, вываренных в парном молоке, перепелиные яйца, фаршированные лососевой икрой, салаты из сыров тридцати сортов…

Рассматривая окружавшее его великолепие, грек просто не слышал вдохновенную речь мэтра, который вещал предельно вкрадчивым, но, вместе с тем, очень убедительным тоном пастыря, обращающего инородца в свою веру. Заметив, что клиент с неподдельным интересом любуется старинными гравюрами на стенах, грациозными формами окружающей его мебели и совсем не слышит обращенных к нему слов, мэтр замолк, терпеливо выдерживая паузу.

— Простите, мсье, вы что-то сказали? — наконец вернулся к реальности Аристотель.

— Извините за беспокойство, мсье… — пролепетал служка. — Так изысканно прекрасен интерьер нашего ресторана, что он не может не привлечь внимания ценителя искусства. Действительно, все, что вы можете созерцать вокруг — это не подделки, а работы мастеров прошлых веков. Поздравляю, вы — знаток, по крайней мере, человек, понимающий толк в настоящих, а не в декоративных произведениях… Простите за откровенность, но я это почувствовал сразу, увидев вашу спутницу. У вас очень хороший вкус. Она — красавица!

— Благодарю вас. Вы очень любезны, вас ждут обильные чаевые! Простите, мсье, за фамильярность — как ваше имя?

— Жильбер…

И мэтр поспешил вновь повторить только что предложенное Аристотелю меню.

— Даме, пожалуйста, принесите то, что она потребует… А с заказом для меня несколько повременим, так как я полагаюсь на вкус своего друга. Да, кстати, если у вас делают «кир», то принесите мне бокал, нет, лучше два…

— Нет проблем, мсье, в нашем ресторане есть все, чем славится кулинария мира…

— Простите, Жильбер, только между нами мужчинами. Если мою спутницу пригласят к телефону, независимо от того, будет ли это женский или мужской голос, то прежде чем подозвать ее, поставьте в известность меня. Надеюсь, вы не откажете мне в этой любезности, Жильбер?

Даже понимая, что Жильбер вполне может являться осведомителем полиции или даже контрразведки, Аристотель решил «пойти против волны» и добиться своей цели.

— Нет проблем, мсье! Я просто-напросто принесу вам наушник, так что вы прослушаете всю беседу вашей спутницы с… С кем бы то ни было!

— Отлично, Жильбер! — искренне обрадовался Аристотель, и тут же вручил мэтру еще одну хрустящую пятидесятидолларовую купюру.

* * *

Ганнибал вошел в ресторан ровно в три часа пополудни. Постояв у входа, он профессиональным взглядом окинул зал и размашистой походкой направился к столику Аристотеля, на ходу лишь вежливо поклонившись Ширин.

«Похоже, у нас должен состояться действительно серьезный разговор, раз уж метис решил не откладывать встречу, а позвонил на следующий же день. Сначала выслушаем его проблемы, а затем перейдем к своим, — решил «КОНСТАНТИНОВ». — Судя по той поспешности, с какой он решил встретиться со мной, мнимым разведчиком, его проблемы много серьезнее, чем у нас с Ширин».

…Ганнибал и Аристотель уселись за стол и начали потягивать «кир», принесенный мэтром.

Последний, судя по его поведению, не желал отдавать такую лакомую добычу кому-либо из своих подчиненных, поэтому взялся обслуживать Аристотеля лично. Еще бы! Получить сто долларов в течение каких-то десяти минут — это обнадеживало и сулило богатые чаевые.

«В том, что один из них — англичанин или американец, — рассуждал мэтр, — ясно как божий день, — уж я-то на своем веку повидал всяких, поэтому ошибка исключена. А тот, что пришел позже, внешне смахивает на алжирца. С той лишь разницей, что выходцы из Алжира — много ниже ростом и одеваются куда как неряшливее… Ну да бог с ним, с алжирцем, — расплачиваться все равно будет другой, тот с внешностью киноактера и замашками заезжего нувориша. Только вот незадача — эта необычная просьба — дать ему прослушать разговор его спутницы… Все признаки адюльтера налицо! Муж шпионит за своей женой, потому они и сидят за разными столами. Очевидно, он ее использует в качестве приманки. А что, если любовник, невзирая на присутствие мужа или просто его не заметив, возьмет, да и сядет рядом с мадам? Тогда что делать? Да-а, тогда скандал неминуем. Ну что ж, как говорит наш шеф-повар, из каждой свинской ситуации, в которую ты попал, надо уметь вырезать кусочек ветчины для себя. Что я и сделаю — потребую дополнительной денежной компенсации от этого рогатого красавчика!

А вообще, пошли вы все к черту, — подытожил мэтр. — Главное, чтобы в зале не произошло драки, а тем более стрельбы, и чтобы красавчик, подслушав разговор своей жены с ее любовником, не забыл хорошенько отблагодарить меня! Впрочем, по всему видно, что он не из жмотов, так что сегодня я имею шанс неплохо заработать на чужой неверности. Отставить! Эти двое просят повторить аперитив».

* * *

— Друг мой, — с ходу атаковал метиса Аристотель, как только тот осушил второй бокал «кира», — вы совершенно верно тогда поступили…

— Когда?

— Во-первых, когда совершили возмездие над убийцей своего отца, а во-вторых, когда немедленно скрылись с места происшествия. В двух словах могу пояснить, почему.

«КОНСТАНТИНОВ» заметил, что его собеседник находится в полной оторопи от услышанного. Эффект, на который рассчитывал грек, был достигнут всего двумя фразами.

«Ну а теперь из метиса, как из цилиндра циркового фокусника, можно вынимать все — от серпантина до голубей и кроликов!» — решил для себя Аристотель и продолжил мозговую атаку.

— Значит, так, — неторопливо начал он, — мне известны некоторые подробности происшедшего в аэропорту Шереметьево-2. И, сказать по правде, я на вашем месте поступил бы точно так же…

Во-первых, вы очень правильно сделали, что отомстили… Во-вторых, что скрылись с места совершения праведной мести, ибо ваш случай не стали бы рассматривать в Военном трибунале. Вас, скорее всего, передали бы в руки английского правосудия, и тогда суд над вами вершили бы судебные инстанции Великобритании — ведь жертвой пал их подданный, прибывший в Москву как представитель лондонской фирмы международных грузовых перевозок, не так ли? То есть вас судили бы не за то, что вы убили шпиона и убийцу вашего отца, а только за то, что вы лишили жизни подданного Ее Величества королевы Великобритании, ясно?

— А как же материалы, собранные в деле агентурной разработки моего отца, наследного принца? Они что? Не были бы учтены нашими, советскими защитниками?! — искренне удивился Ганнибал.

— Никогда! Материалы, собранные в деле агентурной разработки вашего отца, никогда бы не были представлены английскому суду — они же под грифом «совершенно секретно». Так что уж поверьте моему опыту, они никогда не стали бы фигурировать в вашем деле!

Ганнибал, по-моему, вы — очень честный и порядочный человек. Положа руку на сердце, могу вам сказать, что при проведении любой операции я хотел бы иметь за спиной такого парня, как вы. Но у вас есть существенный недостаток, вы чрезвычайно наивны. Век таких романтиков, как вы, очень короток в спецслужбах любой страны, будь то СССР, Россия или США — не важно! Вы что думаете, генерал Карпов, уж не говоря о генерале Казаченко, взялись бы защищать вас на процессе, где должны были бы фигурировать совершенно секретные документы разработки вашего отца и убитого вами кадрового офицера английской спецслужбы Джона Вуда?! Никогда! Я нисколько не сомневаюсь в порядочности генерала Карпова, но защищать вас ему бы никогда не позволило его руководство. Его бы заставили откреститься от вас, и он вынужден был бы сослаться на то, что вы попросту рехнулись в Шереметьево, то есть перестали отдавать отчет своим действиям!

Вариант второй. Вы попадаете на освидетельствование в Институт судебной медицины им. Сербского, где вас признают психически больным человеком. В таком случае вас уволили бы из органов госбезопасности с назначением пенсии, но со страшным диагнозом «социопат с устойчивой манией убийства». Знаете, что это означает?

— Понятия не имею…

— А это означает, что в обществе людей вы проживать не можете, ибо рано или поздно вы все равно кого-нибудь убьете. Но это лишь в том случае, если бы вас признали душевнобольным, а если нет? То все бы развивалось по первому сценарию, о котором я вам поведал минутой ранее. Почему? Да потому, что в кадрах КГБ сидят дубы, рассуждающие примерно так:

«Да, подумаешь, одним опером меньше, одним больше — незаменимых все равно нет. Сколько еще нахлынет таких дурачков-романтиков, мечтающих попасть в органы госбезопасности, — пруд пруди! Никогда не иссякнет источник, подпитывающий наши штаты. Уж кто-кто, а мы без работы не останемся никогда!»

И они всегда правы, должен вам доложить. После инцидента в аэропорту генерал Карпов был отправлен на пенсию, а его место занял полковник Казаченко. Уж он-то бы постарался, чтобы вас передали в руки английского правосудия, которое судило бы вас по всей строгости закона о предумышленном убийстве подданного Ее Величества королевы Великобритании. И уж поверьте, минимальным сроком для вас было бы заключение в одиночной камере лет, этак, на двадцать пять! Это — в лучшем случае. В худшем — смерть через повешение. Устраивает вас такая перспектива? Думаю, что не устраивает. А что касается генерала Карпова, то, как я вам уже сказал, он — пенсионер, и к его мнению никто из продолжающих работать коллег не рискнул бы прислушаться. И не потому, что они к вам плохо относятся, отнюдь! Просто никуда не годится вся система защиты наших оперработников, совершивших правонарушение в отношении иностранцев. Даже если оно вызвано праведным мотивом.

Словом так, Ганнибал, — подвел итог своим рассуждениям Аристотель, — вам в Россию хода нет — там вас сразу передадут в руки английского правосудия, и хорошо еще, если оно найдет смягчающие обстоятельства и упечет вас, как я уже сказал, на двадцать пять лет в тюрьму, а может ведь и смертный вердикт вынести. Но даже если бы вас судил российский Военный трибунал, а обвинителем выступал представитель английской Фемиды, я все равно ничего хорошего в этом не вижу. Со сталинских времен советский да и российский суд тоже являет собой уникальный феномен, подобного правосудия человечество еще не знало. Это — правосудие без оправдания. И не похоже, чтобы в ближайшем будущем что-то изменилось к лучшему… Ладно, не будем развивать сюжет. Сидите во Франции под именем Мустафы и никуда не дергайтесь!

— Простите, господин Аристотель, но я ведь не собираюсь въезжать в Россию под своими истинными анкетными данными. Хотя советский паспорт и служебное удостоверение капитана госбезопасности у меня сохранились…

— Они уже просрочены, поэтому недействительны, — усмехнулся грек.

— Но зато у меня вполне надежные документы на имя алжирца Мустафы Фатх ибн Ибрагима. Я въеду в Россию под этим именем. Кроме того, я свободно владею французским. Агамемнон заблуждается, считая, что я выучил французский, общаясь с моими поклонницами, посещающими «Акрополь». Нет же! В бывшем СССР я окончил спецшколу, где большинство предметов преподавалось именно на французском.

— Простите, Мустафа Фатх ибн Ибрагим, вы совсем забываете о том, что ваши увеличенные фото, с бородой, усами и без них, а также описания вашей фигуры, роста, походки, мимики и жестов, наконец, цвета кожи имеются на всех пунктах пограничного контроля! А вы знаете, что у вас весьма колоритная внешность. И даже если вы будете иметь документы на имя папы римского, вас это не спасет. Ну не станете же вы уподобляться Майклу Джексону и превращать себя в урода?! Кстати, вам пришлось бы не только менять лицо и его цвет, но еще и ноги подпиливать.

«КОНСТАНТИНОВ» заметил, как помрачнел Ганнибал.

— Простите, господин Аристотель, но, судя по всему, вам не приходилось долго проживать за границей. Вам просто неведомо чувство ностальгии. Это страшное чувство, доводящее до самоубийства!

Грек, чтобы не развивать тему, затронутую метисом, тоном, не терпящим возражений, произнес:

— Ганнибал, оставьте вы все эти «господин», «мсье» для других… Я для вас приятель, друг, в конце концов, наставник, но никак не господин. Да и вообще! Мы делаем общее дело, так что и обращаться друг к другу должны, как соратник к соратнику. Впредь перейдем на «ты», согласен?

— Согласен, Аристотель! Но что ты мне посоветуешь делать дальше?

— Что делать? Обосноваться здесь навсегда, тем более что все документы у тебя в порядке, завести семью, рожать и воспитывать детей!

«КОНСТАНТИНОВ» выжидательно посмотрел на собеседника.

— А как же мама? — вырвалось у Ганнибала. — Она не сможет пережить такого долгого расставания со мной…

— Как я тебя понимаю, Ганнибал! Не беспокойся, надеюсь, что вскоре откроются новые возможности, чтобы пригласить твою маму в Париж. Сначала она приедет по гостевой визе, затем ее продлят, и так до бесконечности, понял? Всего я тебе раскрывать не имею права, но думаю, что не позже, чем месяца через три-четыре, ты будешь встречать свою матушку в парижском аэропорту. Слово офицера! Но в этом можешь помочь мне только ты!

— Я? Но каким образом?! — удивлению Ганнибала не было предела.

— Очень просто, Ганнибал, — ты сотрудник охранного бюро «Легионер». Ты должен будешь осуществлять физическую охрану моей жены — утром, при входе в здание посольства Турции, а затем, после вызова, при выходе. Разумеется, я компенсирую все твои затраты.

— Аристотель, прости за вопрос. Ты действительно капитан первого ранга и разведчик, как ты об этом сказал Агамемнону?

Аристотель предвидел такой вопрос и, улыбнувшись, сунул руку во внутренний карман пиджака. Готовясь остаться в Турции, он перед отъездом захватил с собой бессрочное удостоверение начальника отдела разведки Главного штаба ВМФ России, выданное ему еще генералом Карповым.

— Ну, убедился, что мы с тобой «хлебали из одной тарелки»? Я недаром употребил прошедшее время — ты ведь уже «отхлебался», не так ли?

— Странно! — произнес Аношин, пропустив мимо ушей ироничную реплику Аристотеля.

— А что здесь странного? Что при выезде за границу мне разрешили взять свое служебное удостоверение, ты это имел в виду?

— Ну да…

— А ты разве не знаешь, Ганнибал, что в нашей работе порой приходится менять традиционную тактику «на марше»? Мне в Париже предстоит провести вербовку одного бывшего гражданина ГДР, который был лояльно настроен к социалистическому строю вообще, и к нам в частности. Раньше этого не успели сделать по чисто техническим причинам — ну не мне же тебе объяснять, как долго раскручиваются бюрократические маховики в нашей системе, — с упоением продолжал фантазировать «КОНСТАНТИНОВ». — Кинулись, да поздно — СССР приказал долго жить, а немец из Лейпцига исчез! Долго его искали, наконец, установили, что живет он в Париже, работает в одной авиастроительной фирме, имеет допуск к секретным документам. Приняли решение вернуться к идее и привлечь его к негласному сотрудничеству с нами. А чтобы у немца не возникло сомнений, что вербовка — не провокация западных спецслужб, пришлось взять с собой удостоверение. Так что, молодой человек, буду вербовать немца под «своим флагом»! — подытожил Аристотель и улыбнулся при мысли, что так ловко удалось повесить лапшу на уши сидящему напротив губошлепу.

Судя по заинтересованному взгляду Ганнибала и по тому, с какой жадностью он ловил каждое слово, Аристотель понял, что весь его импровизированный монолог был принят собеседником за чистую монету. А чтобы лишить его возможности развивать затронутую тему, грек поспешил задать вопрос.

— Да, кстати, а как тебе удалось обзавестись французским паспортом?

— Это длинная история…

— А мы разве куда-то спешим? — парировал Аристотель.

— По правде говоря, — Ганнибал от волнения потер переносицу, — мне бы не хотелось вспоминать того, что произошло четыре года назад…

— А вот тут ты, мой друг, отступаешь от вчера достигнутых в «Акрополе» договоренностей. От собственной заповеди.

— А именно? — недоуменно спросил метис.

— Никогда не лгать мне, Ганнибал! Вчера я дважды уличил тебя во лжи, но инициатива прекратить разоблачения принадлежала тебе. Или же ты так заврался, дорогой мой, что путаешь правду с вымыслом, что не отличаешь начальника отдела разведки Главного штаба ВМФ России от своих подружек или своего хозяина, Агамемнона? По твоей просьбе я не стал до конца выставлять тебя лжецом перед своей женой и, должен тебя заверить, ничего не сказал своему брату. Да и впредь никому не скажу, о чем мы говорили. Это не только в твоих интересах, но и в моих тоже. Должен признаться — генерал Карпов мой ближайший друг, поэтому я в общих чертах знаю о твоих перипетиях. Но я для того, чтобы помочь тебе выпутаться из этой истории, чтобы не попасть как кур в ощип, должен знать все подробности. Начинай!

Аристотель блефовал, как в покере. Имея на руках слабую комбинацию карт, он все-таки выиграл — Ганнибал рассказал все!

Глава вторая. Чужой среди своих, свой среди чужих

— Начиналось все, как это обычно бывает в любой спецслужбе, — довольно буднично, — даже не пытаясь скрыть своего волнения, произнес Ганнибал. — Моего отца — Ганнибала Сесе Секо Куку ва за Банга, наследного принца императора Чада, — разрабатывала в целях вербовки советская резидентура, действовавшая с позиций посольства СССР в Нджамене, столице империи. Одновременно за моим отцом неотступно следовали «охотники за головами» из Сикрет Интеллидженс Сервис. Словом, началось «перетягивание каната». С одной стороны моего отца обрабатывали «кукловоды» — агентуристы — из СИС, с другой — советские офицеры-вербовщики. Чаша весов склонялась в пользу советских разведчиков, что, разумеется, приводило в бешенство англичан. А тут еще моему отцу вздумалось съездить в Москву на Международный фестиваль молодежи и студентов, где он познакомился и влюбился в мою маму. Они провели пару ночей в посольской резиденции отца, после его отъезда переписывались, потом родился я. Узнав об этом, англичане предположили, что принц, то есть мой отец, угодил в «медовую ловушку», устроенную Комитетом госбезопасности, и с помощью моей мамы был завербован. Что совершенно не соответствовало действительности, потому что между ними вспыхнула настоящая любовь. Но кому это докажешь, да и кто в это поверит? Маму через некоторое время исключили из ВЛКСМ и уволили из райкома комсомола, где она работала секретарем по идеологии, с формулировкой «за связь с буржуазным элементом и утрату политической бдительности». А англичане, по-моему, решили так: «Вы, русские, рано празднуете триумф — принц не достанется ни нам ни вам!»

Моего отца убили, а дело представили таким образом, будто он подавился малой берцовой костью во время ритуала поедания своего врага — человека из другого племени. Но я никогда не поверю, что мой отец баловался каннибализмом, хотя бы потому, что его воспитателями были гувернеры из Франции и Англии. Вот сын властелина Центрально-Африканской империи, Антуан Бокасса, тот — да. Недели не мог прожить без того, чтобы не съесть какую-нибудь из своих многочисленных подружек. Я с ним на этой почве и расстался. Но об этом как-нибудь потом!

— А откуда тебе известны подробности убийства твоего отца? — спокойно спросил Аристотель.

— Дело агентурной разработки, которое вели советские разведчики из чадской резидентуры, мне однажды дал полистать Казаченко. Он тогда был старшим опером и носил погоны подполковника. Из дела я узнал многое: и о жизни моего отца, и об обстоятельствах его гибели, и, наконец, имена лиц, причастных к его смерти…

— А зачем Казаченко дал тебе ознакомиться с делом?

— Не знаю… Может быть, хотел таким образом завоевать мою симпатию… Нет, не знаю…

— Ладно, оставим это на совести Казаченко, продолжай!

— Дело в том, что тогда в Москве находился некто Джон Вуд, один из убийц моего отца, кадровый офицер СИС. Я сидел «на прослушке» — контролировал его встречу с особо ценным агентом — и собственными ушами слышал его признание в том, что именно он убил моего отца, проткнув ему горло костью. Когда англичанин прибыл в Шереметьево-2, чтобы улететь на родину, я уже поджидал его и сделал то же самое, что он совершил с моим отцом, — проткнул ему голову коровьей костью. Ну вот, пожалуй, и все…

— Да нет же, Ганнибал, не все! Ты так и не ответил на мой вопрос — откуда у тебя настоящий французский паспорт?

— Это — совсем другая история…

* * *

— После того как я совершил акт возмездия над убийцей моего отца, первая мысль, которая пришла мне в голову, была: «Бежать! Бежать куда бы то ни было, где меня никто не сможет найти». Вторая мысль была еще более безрассудной — я должен найти свою смерть, ведь я подвел своих товарищей, и в первую голову генерала Карпова, к которому я, без всякого преувеличения, питал сыновнии чувства. Своей смертью я должен был искупить свою вину перед ним, коллегами, да и вообще перед всей ФСБ, которую я опозорил, поддавшись чувству мести за безвинно убиенного отца…

Я заехал домой, взял деньги, переоделся в камуфляжную форму, попрощался с матушкой и, сказав, что убываю в долгосрочную командировку, рванул в аэропорт. Там я взял билет на Тирасполь — тогда еще местный аэропорт принимал самолеты отовсюду, — а затем перебрался в Бендеры, где провоевал почти полгода. Потом на меня вдруг снизошло прозрение: «За что я сражаюсь? За то, чтобы Игорь Смирнов, зараженный вирусом тщеславия партийный номенклатурщик, стал во главе псевдогосударства? Увольте! Я дурак, но еще не до такой степени, чтобы какому-то властолюбцу своими костьми устилать дорожку к трону и жертвовать собой ради его прихоти стать самодержцем псевдореспублики».

Захватив с собой бронежилет, АКС последней модели, несколько гранат и переговорное устройство, я, как был в пропахшем порохом камуфляже, так и отбыл на Северный Кавказ. Там в это время разгоралась первая антитеррористическая кампания. Я регулярно просматривал всю центральную прессу и понял, что там грядет заварушка посерьезнее приднестровской, поэтому и бросился туда.

— Как? Неужели ни один милицейский или военный патруль не заинтересовался тобой? Никогда не останавливали?

— Останавливали, и не раз. Однажды даже в поезд не пускали… Но выручали «корочки» — удостоверение капитана ФСБ. После его предъявления все, как один, брали под козырек и желали счастливого возвращения! Но дело, в общем-то, не в этом. Сейчас, по прошествии стольких лет, я все-таки склоняюсь к мысли, что я искал смерти, я жаждал ее, как жених первой брачной ночи.

Ганнибал умолк и протяжно посмотрел на Аристотеля.

— А вы, то есть ТЫ, Аристотель, как считаешь?

— Думаю, что не ошибусь в оценке твоих действий, — ты действительно искал пулю, но, к счастью, она еще не была отлита для тебя. Иначе я бы не познакомился с таким отважным, самоотверженным и порядочным человеком, каким, по моему твердому убеждению, являешься ты, Ганнибал. Нет-нет, пойми меня правильно! Это — не лесть и не похвала, отнюдь. Это — просто констатация факта! Ты — очень мужественный человек, Ганнибал. Мне остается только пожалеть, что мы раньше не были знакомы. Общение с такими людьми, как ты, очищает, вдохновляет на что-то доброе, подвигает на сопереживание, заставляет помогать ближним. Глядя на тебя, хочется быть лучше, порядочнее, жертвовать собой ради других. Поверь, это — не просто красивые слова в твой адрес, это — сожаление о том, чего не сделал я сам в своей жизни…

— Да ты, Аристотель, оказывается, поэт, — с усилием проговорил Ганнибал — комок застрял в его горле. Затем, промокнув салфеткой накатившуюся слезу, сказал как отрезал: — Хватит лирики! Вернемся к тому, как я добыл паспорт на имя Мустафы Фатх ибн Ибрагима.

Дело было так. Добрался я до Чечни. Ну, думаю, — здесь-то уж точно в боях с самопровозглашенцами, или, как их еще называли, «чехами», найду свою смерть. Ан нет! Оказалось, что я, даже предъявив удостоверение сотрудника ФСБ, никому из федералов не нужен. Все командиры боевых подразделений отмахивались от меня, как от надоедливой мухи! Чужой среди своих. Я понял, что федералам не до меня — к кому бы я ни обращался из войсковых командиров наших боевых частей, во мне всегда видели «засланного казачка». Даже не верили моим документам. Однажды меня чуть было не пристрелили, но спасли навыки рукопашного боя. После чего я понял — воевать на стороне федералов мне заказано, и, вообще, надо «делать ноги» оттуда. Теперь я понимаю, что виной всему, конечно же, была моя внешность — меня принимали за арабского наемника, пытающегося внедриться в боевые порядки федералов. Вместе с тем я благодарен ей, своей внешности, потому что именно она помогла мне выбраться из этого ада — Чечни и оказаться в Париже.

…Двигаясь в сторону Грозного, откуда, как мне было известно, самолеты регулярно вылетали в страны Ближнего Востока и Турцию, я неделю питался только консервами. Спал урывками, где придется. А ведь заметь, Аристотель, это был январь — не лучший сезон для отдыха на пленэре…

Прошла почти неделя моих скитаний по лесистой пересеченной местности, как вдруг, о чудо! Я набрел то ли на хутор, то ли на отдельно стоящие строения чеченцев. Вот уж где я почувствовал себя своим среди своих!

Но обо всем по порядку.

Прикладом автомата я постучал в железные ворота, передернул затвор и отошел в сторону от входа, приготовившись ко всяким неожиданностям. Мало ли, а вдруг и здесь сидят в засаде федералы! Нет уж, хватит, ребята, натерпелся я от вас!

К моему удивлению, железная калитка мгновенно бесшумно отворилась, и наружу выглянуло милое личико молодой чеченки. Какое это было лицо, Аристотель! В такие лица влюбляются в одно мгновение. Куда там Клеопатре и Шехерезаде! Пожалуй, последние со своей внешностью не годились бы даже в прислужницы к той чеченке, что выглянула наружу.

Я обратился к ней сначала по-английски, но поняв, что она ничего не понимает, перешел на французский. Ты бы видел, как расцвело ее лицо! На чистейшем французском она спросила, что мне нужно. Боже мой, какая находка — в Богом забытом уголке Чечни я встретил девчонку в ситцевом халатике на голое тело, которая владела французским языком! Как потом выяснилось, она преподавала французский язык в средней школе. Но дело, в общем-то, не в этом…

Я ответил по-французски, что уже неделю скитаюсь по бескрайним горным дорогам Чечни, да-да, так и сказал — по бескрайним просторам Чечни, чем, я думаю, сразу завоевал ее расположение, — ведь она, как истая патриотка своей республики, конечно же, считала свою родину бескрайней. Пояснил, что я прибыл из-за границы, заблудился, голоден, спал урывками, иногда отстреливался от федералов, но никак не могу выйти на штаб Хоттаба. Короче, мне нужен отдых и постой на два дня. Потом я уйду искать штаб Хоттаба, так как имею устное послание от его руководства, которое заучил наизусть…

При этих моих словах я заметил некоторую настороженность в ее взгляде.

«Хоттаб, — ответила она, — находится очень далеко отсюда. Вы его не там ищете. Он — в горах, недосягаем. Но если вам надо связаться с кем-либо из его полевых командиров, то я помогу вам, проходите в дом. Да, кстати, как вас зовут?»

«Мохаммед», — назвал я первое пришедшее мне на ум мусульманское имя.

По ее настороженному взгляду и уклончивым ответам я догадался, что Аминат — так звали девушку, встретившую меня, — имеет отношение к боевикам. Тогда я не знал, какое. Дней через десять я понял, что она была одним из самых активных членов бандформирования, в чей штаб она меня в конце концов и привела. Но, увы, не по своей воле…

— Что, так долго проверяла, действительно ли ты наемник, прибывший за тридевять земель, чтобы защищать так называемую республику Ичкерию? И каким же образом она тебя проверяла?

— Насчет проверки я тебе еще расскажу. Но сначала, Аристотель, был водопад секса, переросшего в обоюдную безумную страсть…

…Когда я вошел в дом, я не застал там ни одного мужчины, только одного седобородого старца, лет под сто. Аминат подвела меня к нему и что-то сказала по-чеченски. Потребовалось несколько минут, чтобы она, наконец, втолковала ему, что за пришелец вторгся в их обитель. В конце концов он согласно закивал головой, с явным удовлетворением произнося лишь одно слово: «Газават, газават, газават!»

На мой недоуменный вопрос, а где же остальные мужчины, женщины — их было трое вместе с Аминат — хором ответили, что остальные мужчины находятся на работе. Когда Аминат перевела мне это, я понял, что они попросту с оружием в руках воюют против федералов.

«Ну что ж, — сказал я себе, — если федералы тебя отвергли, Ганнибал, посчитав лазутчиком арабских наемников, стань теперь своим среди чужих». И я им стал!

…Первое, что я попросил, — дать мне помыться, ибо за неделю скитаний по Чечне я буквально оброс мохом. Когда я мылся под душем, я заметил, что за мной следят чьи-то глаза. Чьи именно, я не мог понять, потому что в доме находилось три женщины. Но у меня возникло подозрение, что это была Аминат.

Меня обильно накормили. Оказывается, основной пищей чеченцев является хорошо вываренный индюк с мамалыгой — кашей из молотой кукурузы и разными острыми приправами, названия которых, как я ни пытался, так и не запомнил.

Дело было к вечеру, и я, насытившись, уснул как младенец. Не знаю, сколько я проспал, но среди ночи вдруг почувствовал, что рядом со мной шевелится жаркий комочек человеческого тела, который, мало того, что всем телом терся о меня, — предпринимал попытки возбудить мою плоть!

Наконец, голос в кромешной темноте прошептал мне по-французски, что хочет меня, поэтому я догадался, что в постели рядом со мною барахтается Аминат. Я, зная обычаи горцев, тут же грубо оттолкнул ее от себя и велел ей уйти. На что она с укором ответила мне, что ее муж убит федералами, и она не делает ничего противного Аллаху — спит с таким же мусульманином, как и ее погибший супруг.

Я не ожидал такой откровенной вульгарности от внешне сдержанной и даже неприступной, на первый взгляд, молодой женщины. Но мне вдруг понравились ее настойчивый, неудержимый эгоизм, неуемная жажда жизни и обладания мужским телом.

Где-то такие люди опасны — поймал я себя на мысли — ведь они не обременены предрассудками и моралью, потому что они искренни в своей откровенной жадности и всех жизненных утех добиваются властно, невзирая на трудности!

Я не ошибся, но, к сожалению, убедиться в этом мне пришлось много позже.

— Аристотель, ты должен понять меня! — почти выкрикнул Аношин. — Почти год воздержания сделал свое дело — и я, вопреки своей воле, овладел Аминат, хотя разум мне подсказывал, что я совершаю ошибку. Мы не могли утихомириться до самого рассвета. Это было нечто божественное, нет, вернее, это была дьявольская пляска двух ненасытных тел, обуреваемых животными желаниями. Она билась головой о деревянную спинку кровати, рычала, изрыгала какие-то, как мне казалось, чеченские проклятия и каждый раз, не единожды достигнув свирепого оргазма, постоянно приговаривала:

«Ах, Мохаммед! Ты ниспослан мне из преисподней, самим шайтаном! Ничего подобного я в своей жизни не испытывала!»

…Через неделю, основательно успокоив свою изголодавшуюся плоть, я прямо спросил Аминат, когда же она меня сведет с полевым командиром, имеющим выход на Хоттаба — ведь я прибыл в Чечню, чтобы передать ему устное послание, а самое главное — уничтожать неверных и зарабатывать деньги, а не для того, чтобы предаваться плотским утехам, как бы хороши они ни были.

Что мне оставалось делать? Не принять предложение чеченки — это значило не выйти на знакомых ей «чехов» — а в том, что она с ними связана, у меня уже не было никаких сомнений: каждое утро она, набив торбу снедью, куда-то отправлялась и пропадала до вечера. На мою удачу, помогла подстроенная Аминат уловка.

…Я превратил свою комнату, выделенную мне чеченками, в своеобразный спортивный зал: из кроватного матраса, на котором спал, сделал мат, подушки превратил в воображаемых противников, ну и так далее.

Делаю я упражнения, входящие в систему восточных единоборств, как вдруг в мою комнату входит Аминат, страсть моя безумная. Берет мой АКС, стоящий у входа в комнату и, зная, что он постоянно взведен, наставляет его на меня и истошно кричит:

«Я пришла убить тебя, предатель! Ты совсем не тот, за кого себя выдаешь. Ты подослан к нам федералами, и сейчас я разделаюсь с тобой!»

Я мобилизовал все свои внутренние силы и как можно спокойнее ответил ей:

«Аминат, ты же знаешь, что автомат находится на взводе, достаточно тебе прикоснуться к гашетке, и он обольет меня свинцом! Неужели ты жаждешь моей смерти, после всего, что было между нами?!»

В ответ прозвучала длинная очередь из автомата.

Я резко перевернулся на мате, чтобы уйти от пуль, и выхватил своего друга, который не раз выручал меня, — пистолет Стечкина, с которым я не расставался даже во время тренировок. Держал я его в шерстяном носке, которые подарила мне мать Аминат, в благодарность за ночь, проведенную с нею… Да-да, не удивляйся, Аристотель, в ночь, когда отсутствовала Аминат, в постель ко мне забралась ее мать! Черт бы их всех подрал, этих лицемерных похотливых чеченок!

Короче, выхватил я пистолет и всадил пулю в косяк двери, на сантиметр выше головы Аминат. По логике вещей, я мог бы запросто пристрелить ее в целях самообороны, но не сделал этого. И как ты думаешь, Аристотель, она отреагировала на мое поведение? Аминат поставила АКС на прежнее место и пояснила, что она по заданию тех самых полевых командиров, с которыми должна свести меня, проводит проверку: на самом ли деле я тот, за кого себя выдаю. Поэтому-де она стреляла не в меня, а по холодильнику, который все равно не работает.

«Послушай, Аминат, — сказал я как можно ласковее, — пришло время поговорить начистоту. Ты не только таскаешь боевикам жратву, но ты и активно участвуешь в их акциях против федералов».

«Откуда такая уверенность?»

«Огромного синяка на твоем правом плече мне достаточно, чтобы сделать вывод, что ты постоянно стреляешь по БТР и танкам федералов из гранатомета. Теперь скажи мне, что я неправ!»

«Это все твои домыслы. А синяк на плече у меня от удара о дверной косяк, милый мой Мохаммед! Так что закроем эту тему, договорились? А что касается встречи с полевыми командирами, то это мы сделаем завтра. Готовься, тебя ждет серьезный и… жесткий разговор-допрос!»

Глава третья. Прощальная пуля в лоб

После этих слов Аминат, подхватив походную сумку, набитую провизией, вышла за ворота. Выждав несколько секунд, когда чеченка скроется в кустарнике, я ринулся за ней, прихватив с собой АКС и четыре гранаты. «Стечкин», разумеется, был при мне.

Следить за Аминат не составляло особого труда — январь, все деревья и кустарник сбросили листву, однако, мне это тоже создавало определенные трудности — обернись она, я тут же был бы обнаружен.

Но, на мою удачу, Аминат утратила всякую бдительность. «Хвоста» за собой она не заметила!

Вопреки всем мерам предосторожности, она не стала петлять, делать проверочные круги, а прямиком привела меня к бункеру.

По количеству «растяжек» — минных ловушек, окружавших бункер, и по тому, что он был снабжен несколькими антеннами, я понял это именно тот штаб, куда Аминат обещала меня доставить!

Из подземелья доносились голоса чеченцев, но слышна была и арабская речь. Я мог бы сразу реализовать свой план, но почему-то Аминат как живая встала перед моими глазами, и я решил подождать, когда она покинет бункер. Потом я пожалел об этом, но решение мною уже было принято…

Как только я увидел, что Аминат выбралась из бункера, таща на себе гранатомет и десантный вариант «Калашникова», и направилась в сторону федерального шоссе, соединяющего Грозный с Урус-Мартаном, я тут же связал четыре наступательные гранаты, присоединив к ним остававшиеся у меня куски пластиковой взрывчатки, и метнул всю эту смертоносную смесь в бункер. Вслед за взрывом оттуда раздались стоны и проклятья на чеченском и арабском языках.

Нет, я не остановился на бомбометании, я ворвался в бункер и стал расстреливать из АКС и «Стечкина» оставшихся в живых и истекающих кровью боевиков…

Когда я убедился, что в двух комнатах бункера не осталось ни одного живого правоверного, я занялся проверкой документов, грудой лежавших на столах и, как ни странно, совершенно не пострадавших от взрыва. Боже мой, что я обнаружил! Там были чистые бланки паспортов всех стран мира, соответствующие печати и штампы выездных и въездных виз, а также документы на ввоз и вывоз легкого стрелкового оружия! Впрочем, они были действительны только для арабских стран и Турции…

Представляешь, Аристотель, паспорта всех стран мира! Кроме того, там была куча фотографий, на любое лицо, с бородой или без, метисов, белых, негров, кого угодно!

Я, не теряя времени, сразу же стал изготавливать себе заграничный паспорт.

Мне это было нетрудно сделать, так как до прихода в ФСБ я занимал должность начальника отдела Управления московского городского ОВИРа, который выдавал паспорта всем гражданам, в том числе и иностранцам, поэтому я досконально был знаком с технологией оформления паспортов всех стран.

Я подобрал фотографию, соответствующую моим антропологическим данным, и с помощью специальной машинки закатал ее в паспорт. С тех пор я — Мустафа Фатх ибн Ибрагим!

…В тот самый момент, когда я направился к выходу, держа в руке новенький паспорт, согласно которому я — гражданин Франции алжирского происхождения, в проеме бункера появилась Аминат.

На какой-то миг наши глаза встретились. Она передернула затвор автомата, но мой «Стечкин» оказался проворнее — пуля вошла ей между глаз.

Не спрашивай, что я потом чувствовал, не надо…

Раскаяние, гнев, злость на себя за убийство женщины, к которой я испытывал нечеловеческую страсть…

Знаешь, я плакал все то время, пока рыл ей могилу… В конце концов разум возобладал над эмоциями, и я успокоил себя тем, что если бы я не убил ее, она застрелила меня…

…Я похоронил ее тут же, у входа в бункер, в безымянной могиле. Разумеется, в ее дом я больше не вернулся — ушел в сторону Грозного, но увы, оказалось, что грозненский аэропорт разбомблен.

Кстати, в бункере я обнаружил множество пачек долларов в банковской упаковке, однако на поверку все они оказались фальшивыми. Тогда я стал шарить в карманах убитых арабов — вот там-то я и нашел огромные суммы, но уже настоящих долларов.

— Помародерствовал, значит, — усмехнулся в усы Аристотель.

— Аристотель, а что мне оставалось делать?! Думаю, на моем месте любой поступил бы точно также. Уверенности в том, что я смогу обойтись лишь фальшивыми долларами, у меня не было никакой…

Торговцы, у которых я покупал провиант на базарах, с пониманием относились к «фальшакам» и оценивали их один к тридцати центам. Меня это вполне устраивало, так как в рюкзаке у меня этого добра было ни много ни мало — целых три миллиона. Но настоящие «баксы» я приберегал для покупки билета в Стамбул.

— А почему в Стамбул? — поинтересовался Аристотель.

— Потому, что прямых авиарейсов Баку — Париж в те времена не существовало. Кроме того, мне надо было переодеться в цивильную и, по возможности, дорогую одежду — я ведь собирался лететь не куда-нибудь — в Париж! Не лететь же туда в камуфляже.

— Ну, при стольких наличных «баксах» тебе это труда не составляло.

— Меня, в буквальном смысле, ограбил дагестанский проводник. Ну не пристреливать же его за неуемную жадность. Он и так сделал для меня все возможное…

— А именно?

— Провел через всю Чечню, минуя все блокпосты, кормил и поил у своих родственников в Чечне и Дагестане. Но когда я ему предложил три миллиона «зеленых», он сразу насторожился и спросил, не фальшивые ли они. Я откровенно сказал ему, что они поддельные, но он сможет сбыть их по тридцать центов за доллар. Он отказался наотрез. Я попытался убедить его с помощью АКС.

«Бесполезно, — ответил он, — если ты меня сейчас убьешь, без моей помощи ты не сядешь на теплоход, следующий в Баку, ибо при этом значат только знакомства, но никак не деньги, как бы велика ни была сумма!»

В конце концов сошлись на том, что я отдаю ему рюкзак с фальшивыми долларами, свой АКС, боезапас к нему, пару гранат и три тысячи настоящих «зеленых». Я пришел к выводу, что сделка устраивает обоих — я избавлялся от оружия, из-за которого у меня наверняка возникли бы неприятности при посадке на теплоход Махачкала — Баку, а проводник приобретал не только фальшивые доллары, которые потом, наверняка, сбыл по сходной цене, но и довольно ходовой и высокочтимый в их горах товар — АКС и гранаты. Но «Стечкин» остался в носке. И ведь пригодился!

* * *

Баку поразил меня сиянием витрин, множеством разноцветных реклам, обилием магазинов, где, казалось, можно приобрести все, были бы деньги. Я удивился, что на меня никто не обращает внимание. Посмотрев по сторонам, я понял, в чем дело, — улицы кишмя кишели молодыми людьми, одетыми, как и я, в камуфляжную форму. Побродив по ночному городу и перекусив в какой-то харчевне, где в качестве прохладительного напитка подавали ледяной гранатовый сок, который тут же при тебе выжимают специальным гидравлическим приспособлением, я решил прибарахлиться в одном престижном супермаркете готовой одежды.

Войдя внутрь, я тут же заметил, что за мной наблюдают три усатых типа. Нет-нет, они не стояли рядом, пока я примерял рубашки, костюмы, плащи. Они, курсируя по магазину, просто делали вид, что разглядывают товар. Возможно, в другое время, при других обстоятельствах я бы просто не обратил на них внимания, но ты же понимаешь, Аристотель, что в тот момент у меня, что называется, все импульсы были наружу — поэтому я и заприметил эту усатую троицу. Особо их заинтересовало, какими деньгами я буду расплачиваться. Вот тут-то они и разоблачили себя, вернее, свои намерения. Как только я вынул пачку «зеленых», все трое поочередно покинули магазин. Ну а чем, кроме долларов, мог я расплачиваться? Разумеется, только ими. Благо в Баку их принимали беспрепятственно, и не надо было искать пунктов обмена валюты.

…Экипировался я по первому разряду — любой лондонский денди дал бы самую высокую оценку тому, что я приобрел. Черт возьми, я же, в конце концов, еду не в какой-то Мухосранск, а в Париж!

Во всем приобретенном великолепии, благоухающий интригующим ароматом французского одеколона, я вышел из магазина и тут же был остановлен уже знакомой мне троицей.

— Так, старик, выкладывай из карманов, что там у тебя осталось. Да побыстрее — у нас мало времени. Заодно снимай этот прикид, который на тебе — он мне очень по душе!

Взглянув на пятизарядный женский браунинг, который от дрожи плясал в руке старшего усача, я понял, что имею дело не с профессионалами, а со шпаной.

— Может, — предложил я, — начнем с башмаков?

— Никаких башмаков — только «баксы» и костюм, да побыстрее!

— Но «баксы» у меня в носке, — как можно спокойнее ответил я, заметив, что для ускорения процесса экспроприации остальные двое грабителей достали раскладные ножи.

Я вынул из носка «Стечкин», который произвел убийственное впечатление — их буквально парализовало, а я, как ни в чем не бывало спросил:

— Ну, ребята, кто из вас хочет умереть первым?

Умирать, как оказалось, никто не хотел, поэтому незадачливые грабители сломя головы разбежались в разные стороны.

…В аэропорту, перед тем как пройти таможенный и пограничный контроль, я расстался со своим верным «Стечкиным», незаметно опустив его в ближайшую урну. Ты знаешь, Аристотель, это было сродни тому, как если бы я расставался со своей прежней жизнью. Убийство англичанина в Шереметьево, бои в Приднестровье, скитания по Чечне, залитое кровью лицо Аминат — вдруг все это, как в фантастическом ужастике, пронеслось перед моими глазами… Я попытался вычеркнуть все это из памяти. Но на смену этим картинам возник образ мамы…

Поднимаясь по трапу самолета, я расплакался. Стюардесса заметила это.

— Вам плохо? Какие-нибудь лекарства?

— Девушка, милая, мне срочно бутылку водки! За любые деньги, и если можно, не одну!

— Не волнуйтесь, не успеете вы занять свое место — все будет в вашем распоряжении!

Пил я беспробудно все шесть часов полета. Но, как ни странно, хмель совершенно не брал меня — сказывалось нервное напряжение. Так что в Стамбул, а затем в Париж я прибыл свежим, как огурчик!

Теперь ты, Аристотель, можешь смело приниматься за написание романа под названием «Одиссея капитана Ганнибала». — Аношин захохотал и, разбросав в разные стороны огромные ручищи, откинулся на спинку кожаного дивана.

— По-моему, в романе будет не хватать одной главы, — с напускным безразличием заметил грек.

— И какой же, по-твоему?

— О твоем пребывании во французском Иностранном легионе, — невозмутимо ответил «КОНСТАНТИНОВ», вперив взгляд в зрачки собеседника.

Смуглое лицо Ганнибала вмиг стало иссиня-черным, взгляд потух, губы беззвучно что-то шептали. Пауза продолжалась секунд пять. Наконец метис взял себя в руки и охрипшим от волнения голосом тихо спросил:

— А тебе это откуда известно? Ведь я никому о легионе не рассказывал.

— Извини, Ганнибал, — пожав плечами, спокойно ответил грек, — чужие догадки я обратил в свой прямой вопрос, не более того…

— Чьи догадки? — вскрикнул Аношин, грохнув кулаками по столу. — Если ты сейчас же не ответишь, я немедленно уйду!

— Ганнибал, возьми себя в руки — метрдотель уже мчится к нашему столу, — предельно спокойно произнес Аристотель. — И поверь, я не предполагал, что мое замечание о легионе может так ранить тебя…

— Нет-нет, ты мне не ответил, кто поделился с тобой своими догадками?!

— Я не делаю из этого секрета… и не вижу трагедии в том, что тебе довелось побывать там. Мой брат Ага буквально в двух словах высказал мне свое предположение, что ты служил в легионе. Предположение, ты понял?! Оно таковым и останется в сознании Агамемнона. Что касается меня, я считаю: в жизни надо испытать и узнать все, что бы ни подбрасывала тебе Судьба… Ну, был ты в легионе, ну и что с того? Во всяком случае, этот эпизод из твоей бурной жизни моего отношения к тебе нисколько не изменил, поверь! А там как хочешь. Хочешь — расскажешь. Если больно вспоминать — я настаивать не буду…

— Знаешь, Аристотель, порой мне кажется, что ты выбрал не ту профессию. Не знаю, какой ты разведчик, но будь ты священником, тебе бы цены не было!

Аристотель, моментально уловив смену настроения Ганнибала, решил закрепить успех. Сказал:

— Ты, наверно, не знаешь, друг мой, что разведчик, как и сапер, в своей жизни ошибается дважды…

— Я считал, что только однажды, — Ганнибал удивленно вскинул брови.

— Нет-нет — дважды. Первый раз — при выборе профессии…

Дружно рассмеялись. «КОНСТАНТИНОВ» понял, что душевное равновесие Аношина восстановлено и сейчас последует еще одно откровение. И не ошибся.

Глава четвертая. Пираты без флага и без родины

— С чего начать? — весело спросил Ганнибал.

— Да хоть с того, что собой представляет этот закрытый клуб? Мне о нем известно лишь кое-что из открытой печати, тебе же, думаю, удалось вникнуть и в историю его создания, и в структуру, и разузнать многое о его членах.

— Ну, тогда слушай…

Легенды о французском Иностранном легионе как о некоем братстве настоящих бывалых солдат, делающих чисто мужскую работу и вследствие этого не желающих умирать в собственных постелях на склоне лет, нет-нет да и выйдут из-под пера проплаченных отвязных репортеров.

На самом же деле начиная с 1831 года в легионе оседали головорезы, авантюристы, убийцы, проходимцы и богоотступники всех мастей со всех концов Земли. Их всегда называли «псами войны».

Легион имел особый статус и всегда был острейшим средством достижения политических целей. Франция в нужный ей момент снимала намордники со своих псов и направляла их за тридевять земель, в Богом проклятые и чертом забытые места, где регулярная французская армия была бессильна навести порядок.

В Индокитае, на Мадагаскаре, в Тунисе, Марокко, Алжире, Чаде и Заире — везде легион оставил после себя десятилетиями нерубцующиеся раны на телах и душах местного населения. Настоящая сага разбоев, убийств и глумления над младенцами и их несовершеннолетними матерями. Мальчики-солдаты с разбойничьей кровью в жилах резали и насиловали, жгли и обезглавливали целые селения, черпая энергию лишь в Силе Приказа и Силе Денег, ибо все исполняемое щедро оплачивалось.

— Кем?

— Дойдем и до кредиторов, не спеши, Аристотель!

Так вот, в приказах и деньгах — индульгенция псов. Забытье и оправдание своим зверствам они находят в безудержном употреблении алкоголя и наркотиков. Ибо приказы они выполняют, как правило, все также в состоянии крайнего алкогольного или наркотического опьянения.

Вообще, целый полк регулярной армии любой цивилизованной страны в сравнении с даже небольшим подразделением легионеров — это отряд умытых и наглаженных бойскаутов, поставленный против разнузданной шайки пьяных, обкуренных или обколотых легионеров, соответственно обученных и экипированных по самому последнему слову военной науки и техники. Но главное — беспощадных в достижении целей и ненавидящих все живое. Может, потому так наплевательски они относятся и к собственной жизни?

…Иностранный легион — это сборище отребья со всего света, это вынужденная остановка на жизненном пути людей разных национальностей.

Сегодня в легионе служат представители 120 национальностей. После революции в России в 1917 году легион пополнился белогвардейскими офицерами и казаками, из которых сформировали нечто вроде полка. До чина генерала в Иностранном легионе дослужился приемный сын Максима Горького Зиновий Пешков, чье имя теперь занесено в «золотой манускрипт» легиона.

После Второй мировой войны в легион хлынули бывшие полицаи всех национальностей бывшего СССР. Они жили и работали рука об руку с немцами-эсэсовцами, солдатами и офицерами националистических дивизий СС «Галичина» «Литва», «Латвия», «Эстония». Французский Иностранный легион все более превращался в исчадие дьявола, в отрыжку рода человеческого.

…Во Франции существуют 18 призывных пунктов, куда могут обратиться молодые мужчины в возрасте от 18 до 35 лет. И будь ты битым волком или молочным щенком, переступив порог призывного пункта, у тебя будет отобрано все — от паспорта до трусов. Если у волонтера отсутствуют документы, его первым делом фотографируют, снимают отпечатки пальцев и отправляют запрос в Интерпол. Главное, чтобы кандидат в легионеры не засветился в Интерполе, — от остальных напастей, национальных сыскных органов, легион своих избранников всегда отмажет.

Далее к работе приступает ведомственный отдел собственной безопасности. Спокойные и вполне доброжелательные люди, как правило, бывшие военные, со степенями бакалавров или магистров психологии и психиатрии, ведут многодневные допросы через переводчиков — большинство наемников не говорит по-французски. Никто из экспертов не питает иллюзий, что перед ним — кандидат в церковный хор мальчиков, отнюдь! Специалисты прекрасно отдают себе отчет, что у каждого прибывшего за спиной прошлое. Иногда такое, что психологам остается удивляться, как такого персонажа еще земля носит…

После медицинского осмотра, проверки умственных способностей, профессиональных навыков, если таковые имеются, и трех-четырех месяцев испытательного срока новичка зачисляют в легион. Конкурс довольно высок: четыре кандидата на одно место. В компьютер вводят новое имя, новую дату и место рождения. Сообразно внешним данным меняют национальность.

Но кем бы ни был в прошлой жизни волонтер: бомжем, убийцей, насильником или мошенником, — став легионером, он подпадает под особую юрисдикцию Иностранного легиона. Своих он никогда не выдаст, и прежних преступников уже никто не вычислит. С этого момента легионеру объявляется, что ему прощены все его прежние грехи, а сам он как личность исчезает и начинает вести анонимный образ жизни. Если на легионера поступает запрос с его прежней родины, то она получит выдержанный в благопристойных тонах ответ, что таковой на французской территории не числится.

Французы формально не имеют права вступать в легион, и тогда они обретают иную родословную. Они становятся выходцами из канадских, бельгийских, швейцарских франкоговорящих семей.

…Свой первый контракт легионер заключает сроком на пять лет, дальше — по желанию. Во время квартирования во Франции денег платят немного — не более тысячи долларов в месяц, поэтому все рвутся в дальние края, где находятся французские войска и где зарплата намного выше. Жилье и питание у легионеров бесплатные. Три года легионер не имеет ни имени, ни гражданства, ни документов. Позже он может пройти процедуру так называемой «ратификации» и получить обратно свой старый паспорт и в придачу вид на жительство во Франции, если, конечно, доживет до этого времени.

В течение пяти лет легионер не имеет права обзаводиться семьей, хозяйством, даже иметь собственный автомобиль. Однако нисколько не возбраняется завести амурную интрижку на стороне, если это не отвлекает от основных занятий. Категорически запрещены гомосексуальные связи, педофилия и скотоложство.

Если через пять лет хорошо зарекомендовавший себя легионер решает вернуться к гражданской жизни, легион оплачивает ему год учебы по выбранной специальности. После восьми лет службы особо отличившиеся легионеры получают премию в размере 24 месячных окладов. На пенсию легионер может выйти после 15 лет безупречной службы. Ежегодная пенсия — до 15 тысяч долларов — зависит от личных заслуг и звания. Причем она регулярно индексируется в соответствии с инфляцией.

В укромном уголке побережья Средиземного моря расположен дом отдыха для престарелых легионеров и тех, кто стал инвалидом в ходе боевых действий. Там, вдали от мирской суеты, бывшие пираты рассказывают друг другу были и небылицы из своего бытия и делают знаменитое на весь мир легкое легионерское вино.

* * *

Обо всех вышеперечисленных тонкостях конкурсного отбора в легионеры я узнал от бывшего легионера-парижанина, когда искал работу. А ее, Аристотель, ох как непросто найти «цветному» в Париже, хотя и с французским паспортом. Тем более, не имея ни связей, ни рекомендаций с прежнего места. Ну не посылать же мне запрос в Москву генералу Карпову?!

Помыкался я с полгодика, истратил почти все деньги, доставшиеся мне с Божьей помощью, и решил последовать совету того легионера-пенсионера. Кстати, он мне посоветовал лететь в Джибути. Почему? Да потому, что там платили несравненно больше, чем на Корсике, в Таити или в Гвиане, — около трех тысяч долларов в месяц.

Однако перед тем как явиться на вербовочный пункт и исчезнуть как личность для любых правоохранительных органов всех стран мира сразу, я предусмотрительно проделал одну простую операцию.

В муниципальном банке Джибути я арендовал ячейку в сейфе, куда поместил советский паспорт, комитетское удостоверение и «фальшак» на имя Мустафы Фатх ибн Ибрагима, а также оставшуюся наличность, всего около пятисот долларов. Береженого Бог бережет!

На призывной пункт Иностранного легиона я прибыл в камуфляже, без документов, но с пачкой аспирина. Зачем? Объясняю: чтобы слегка изменить врученный природой, и по заблуждению непосвященных, неизменяемый дакторисунок на ладонях и пальцах.

Для этого за пятнадцать минут до прохождения дактилоскопического теста надо проглотить три-четыре таблетки аспирина, после чего начинается активное потоотделение. Ладони и пальцы также постоянно покрываются испариной.

Даже если офицер-легионер, снимающий у новобранца отпечатки пальцев, предложит ему ветошь, чтобы вытереть верхние конечности, то все равно отпечатки получатся несколько искаженными, смазанными — ведь пока офицер донесет палец до карты, он опять станет влажным.

Невелика хитрость, однако действует, да еще как!

Глава пятая. Прощай, оружие!

Где-то через год с начала моей легионерской карьеры вновь вспыхнул военный конфликт в Эритрее, области, расположенной на территории Эфиопии, но населенной в основном выходцами из Сомали. В гарнизон зачастили вербовщики противоборствующих сторон, предлагая огромные деньги за участие легионеров в боевых действиях на своей стороне.

Начальство корпуса выжидало, когда конфликт дойдет до критической точки и перерастет в полномасштабную войну, — вот тогда, и ни днем раньше, можно будет, назначив самую высокую цену, бросить своих головорезов в бой…

Я не собирался воевать на стороне ни тех ни других, какие бы деньги они ни платили. Хватит, навоевался в России! К тому же на память пришли слова какого-то польского юмориста, сказавшего, что «в жизни всегда найдется место подвигу. Надо только подальше держаться от этого места».

Этот афоризм и накопленные деньги, что-то около десяти тысяч «зеленых», окончательно убедили меня немедленно дать деру из Джибути, распрощавшись с жизнью легионера. Принятию такого решения способствовало и чувство невостребованности, которое меня, человека действия, вгоняло в глубочайшую депрессию.

В общем, пришло время, и я приказал себе: «Баста, штык — в землю!»

Согласно разработанному плану, мне надо было вернуться в Париж окружным путем.

Решено — сделано.

Рано утром следующего дня я отпросился в увольнительную, на такси добрался до муниципального банка, где из ячейки сейфа извлек деньги и документы. Заехал в универсальный магазин и приобрел цивильную одежду. Переоделся в примерочной.

Чтобы не столкнуться в городе с патрулем легионеров, который смог бы узнать меня и в цивильной одежде, я отправился на такси не в международное аэроагентство, а прямо в аэропорт, где первым делом сдал в камеру хранения свою амуницию. Брать билет на прямой рейс Джибути — Париж я не стал — вдруг да по моему следу пустят ищеек из отдела собственной безопасности? Используя выданный мне легионом паспорт на имя Мохаммеда Саида Барре, я вылетел сначала в Каир. Оттуда до Парижа я летел чартерным рейсом Каир — Рим — Париж, но уже под именем Мустафы Фатх ибн Ибрагима. И хотя по прилете в Париж я стал двуедин в одном лице, но все равно остался «цветным», а значит, опять не мог устроиться на работу. Но однажды я оказался перед дверью охранного бюро. Над входом неоном отсвечивала вывеска «Легионер». В первую секунду меня прямо-таки бросило в дрожь. Надо же, черт подери, с чем боролся, на то и напоролся! Да и вообще, подумал я, не сон ли привиделся мне? Нет, это была явь. Понял я это, когда вышедший на крыльцо мужчина средних лет, одетый, как и я, в камуфляжную форму, пригласил меня зайти. Ну и началось. Задушевная беседа с психиатром, затем тесты, полиграф, анкета, тир, спортзал. И все в течение каких-то трех-четырех часов. В итоге оказалось, что я даже со своим паспортом «цветного» по всем статьям годен для работы в «Легионере». Радости моей не было предела. Тут же был подписан контракт на три года с последующей автоматической пролонгацией еще на пять лет. С условием, что я не попаду под суд и в тюрьму. Ну и, разумеется, если останусь жив. В заключение я прошел инструктаж, получил аванс, крепкое рукопожатие и был направлен в «Акрополь». С момента той непредвиденной встречи с менеджером «Легионера» прошло три года. Все! Вопросы есть, Аристотель?

— Вопросы?.. Да, конечно, будут!

Глава шестая. Агенты влияния

— Кстати, Ганнибал, ты в начале нашей беседы обмолвился, что знаком с сыном бывшего самодержца Центрально-Африканской империи, Антуаном Бокассой. Что с ним? Где он? О нем что-то давно ничего не слышно… Ну, с его папашей все ясно — ему инкриминировали геноцид в отношении малолетних подданных его империи, и он едва не угодил в качестве обвиняемого на скамью Гаагского международного трибунала. Говорят, что сейчас он мирно доживает свой век где-то в укромном уголке юга Франции. А вот его старший сын Антуан, чем он занимается сегодня?

— Аристотель, можно задать вопрос? — перебил грека Аношин.

— Да хоть десять!

— А почему вдруг российскую разведку заинтересовал Антуан Бокасса?

— Ну-у, Ганнибал, уж от кого — от кого, а от тебя я такого наивного вопроса не ожидал… Тебе наверняка известна расхожая шутка советских контрразведчиков: «Агента — в каждую семью!» Но это — шутка. Хотя в каждой шутке — лишь доля шутки… А если серьезно, то ответ на твой вопрос я могу предварить лекцией о становлении разведки, как таковой, и государственных деятелях, ее организовавших. Ну как?

— Сгораю от нетерпения, Аристотель Константинович!

Грек посмотрел на часы, затем на сидящую к нему спиной Ширин, безмятежно поглощавшую новорожденного барашка, вываренного в парном молоке, и, поудобнее усевшись в кресле, назидательным тоном лектора из Высшей школы КГБ начал просвещать своего друга о зарождении и становлении агентурной разведки.

— Ты, конечно, Ганнибал, знаком с общеизвестной легендой о Троянском коне — как Одиссей научил греков, безуспешно осаждавших Трою, хитроумной уловке.

Греки притворились, будто сняли осаду, и, погрузившись на корабли, якобы убрались восвояси. В покинутом неприятельском лагере троянцы обнаружили огромного деревянного коня.

Это знают все, не знают другого — что без агента Одиссея по имени Синон этот деревянный конь так и остался бы невостребованным…

По указанию Одиссея, один сдавшийся в плен троянцам греческий юноша Синон, сообщил неприятелю, что, по предсказаниям жрецов, конь наделен волшебными качествами, и пока он будет находиться в Трое, крепость останется неприступной. Обрадовавшись, троянцы увезли коня в город и, празднуя победу, перепились до положения риз.

Ночью по сигналу Синона греческие суда вернулись к стенам крепости. Одновременно многочисленные воины, прятавшиеся в деревянном туловище коня, выбрались наружу и перебили спящих троянцев. Так за одну ночь с помощью юного агента-дезинформатора, а именно в этом амплуа надо рассматривать Синона, была достигнута цель, которую в течение долгих десяти лет не могли достичь греки…

Пример второй.

Знаменитый полководец Ганнибал, не раз громивший армии римских императоров во время Второй Пунической войны в III веке до нашей эры, многими своими победами обязан не только своему полководческому гению, но и отлично отлаженной агентурной разведке. Задолго до своего похода в Италию он заслал в Рим своих агентов, регулярно снабжавших его стратегически важной информацией. Впрочем, он и сам не гнушался посетить Рим под видом просящего подаяние нищего. Нацепив парик и приклеив фальшивую бородку, он проникал в римский стан, чтобы составить личное мнение о том, как обстоят дела у противника и насколько объективны в своих донесениях агенты…

Пример третий.

Одним из самых известных правителей древности, наиболее эффективно использовавшим агентурную разведку, был царь Понта Митридат VI, живший в I веке до нашей эры.

Он вступил на престол, будучи ребенком. Впоследствии был свергнут в результате дворцовых интриг, выброшен из страны на произвол судьбы и долгое время беззащитным ребенком скитался по странам Малой Азии. Как он выжил, питаясь объедками бедуинов и прося милостыню, — он и сам по прошествии времени удивлялся…

В 14 лет он понял, что главной зачинщицей заговора против него были его мать и ее родственники. Он поднял восстание, которое вернуло ему престол. После этого Митридат казнил свою мать и ее ближайшее окружение. Умный и беспощадный деспот в борьбе против более сильного противника — Рима, он умело прикидывался другом покоренных римскими легионами народов. Вместе с тем многочисленные и надежные агенты Митридата неутомимо действовали во всех азиатских владениях Рима и Греции. Информацию, полученную им от секретных агентов, Митридат, царь Понтийский, постоянно реализовал в своих интересах. В частности, он, отлично разбиравшийся во внутриполитическом положении Рима, с помощью своей секретной агентуры сумел получить для себя выгоды из гражданской войны, раздиравшей Римскую империю…

Пример четвертый.

Крупнейший полководец античности Юлий Цезарь особую ставку делал на агентурную разведку в покорении Галлии. По его указанию туда регулярно засылались агенты-дезинформаторы с ложными сведениями о неприятеле, то есть о самом себе. Поэтому можно с уверенностью сказать, что агентурная разведка при Юлии Цезаре оформилась как постоянный государственный институт, имеющий в своих рядах профессиональных разведчиков-наставников и секретных агентов, готовых выполнить любое их задание.

…Серьезные исследователи считают, что разведка, в частности, и шпионаж вообще возникли задолго до Одиссея. Следы их возникновения уходят в глубь тысячелетий. Если верить Библии, то сам Господь Бог вознамерился организовать разведывательную службу, после того, как создал небо, и землю, и человека по образу и подобию Своему. Впрочем, после акта Сотворения мира Господь устал и решил непосредственное руководство шпионажем передать в руки кому-нибудь из пророков.

В 13-й главе Книги Чисел и в Книге Иисуса Навина говорится о том, что руководителем разведки был назначен пророк Моисей.

Мораль, к которой подводят упомянутые источники и Библия, состоит в том, что высокопрофессиональная агентурная разведка приносила и продолжает приносить бесценные плоды — секретную информацию. А кто ею владеет, тот властвует миром…

— Мой друг, — подвел итог экскурсу в историю Аристотель, — исходя из всего мною сказанного, возникает вопрос, какую же из профессий: охоту, домостроение, земледелие, проституцию, журналистику или разведку — считать наиболее древней. Я, будучи профессионалом, склоняюсь к мысли, что древнейшей профессией является все-таки агентурная разведка.

Аристотель раскурил очередную сигарету, обвел взглядом полупустой зал и, подмигнув притихшему Ганнибалу, спросил:

— Ну, как тебе нравится лекция из моего «Курса молодого бойца»?

— Очень интересно, Аристотель Константинович!

— Ну, тогда продолжим… Что касается венценосных особ, то они всегда находились и находятся в поле зрения спецслужб любой державы. Их, как правило, используют в качестве так называемых агентов влияния, иными словами — «особо оберегаемых источников». Они и их ближайшее окружение: советники, члены правительства — золотой фонд любой спецслужбы и являются потенциальными, если не уже используемыми особо оберегаемыми источниками. С их помощью можно формировать не только политику в их собственных странах, но и воздействовать на геополитические процессы — ведь все они имеют союзников, которые прислушиваются к их мнению.

Наконец, они и их союзники обладают голосом в ООН, а это, милый мой, уже целый хор, которым-то и дирижирует спецслужба той страны, на чьем обеспечении находятся эти особо оберегаемые источники…

— Скажи, Аристотель, а у них, у агентов влияния, так же как и у обычных агентов, отбирают подписку, проводят с ними встречи на явочных квартирах, отрабатывают задания?

— Абсолютное заблуждение! Агентура влияния не вербуется в классическом, традиционном понимании этого слова. Она завоевывается, а затем терпеливо и ненавязчиво воспитывается. Да и к отбору кандидатов в агенты влияния спецслужбы относятся с большей ответственностью и осторожностью, нежели к вероятному источнику из числа рядовых иностранцев.

Если ты вербуешь нужный тебе объект, ты обязан раскрыть ему цель, почему ты привлекаешь его к секретному сотрудничеству, так ведь? Совсем по-другому обстоит дело с агентами влияния. Их подбирают строго конспиративно, уж не говоря о том, что конечная цель должна быть от них скрыта безусловно.

Только в результате длительной и кропотливой обработки выбранного тобой политика или государственного деятеля появляется возможность считать его агентом влияния, а последний и не догадывается, что занесен какой-то иностранной спецслужбой в файл особо оберегаемых источников.

На нашем профессиональном слэнге это называется «использовать подходящий объект втемную».

— Но он все-таки получает какое-то материальное вознаграждение, иначе чего бы он старался, этот агент влияния? — недоуменно спросил Ганнибал.

— А как же, конечно, получает, да еще какое! Ты знаешь, Ганнибал, спецслужбы настолько в этом поднаторели, что всех форм поощрения агентуры влияния никто тебе никогда не перечислит. Все зависит и от объективных условий, в которых живет и действует особо оберегаемый источник, и от изощренности воображения его «кукловодов» — офицеров-агентуристов, — и еще от многих факторов, которые вот так, с ходу, назвать просто невозможно…

К самым простым способам вознаграждений относятся выплаты огромных гонораров в твердой валюте за якобы изданные на Западе миллионными тиражами книги особо оберегаемого источника или приглашение его прочесть серию лекций в каком-нибудь западном университете. Плата за чтение таких лекций, как ты понимаешь, в десятки раз превышает ту, которую получила бы местная профессура, разглагольствуй она перед аудиторией на ту же самую тему. А по окончании чтения лекций в университете следует, как правило, бесплатный отдых для агента влияния и членов его семьи на каких-нибудь экзотических островах…

— Ну а отдача от такого агента для его хозяев какова, в чем она может конкретно выражаться? — настаивал Ганнибал. — Деньги, потраченные на него, надо ведь как-то отрабатывать!

— Отдача, друг мой, от агентуры влияния колоссальная.

Это и принятие Госдумой законов, или одобрение Правительством России тех или иных проектов, которые, на первый взгляд, должны были бы пойти на пользу Федерации, а на самом деле создадут режим наибольшего благоприятствования той стране, которая курирует такого агента из числа руководителей фракций нашего Парламента или членов Кабинета министров.

Это и заключение российским Правительством сделок по инициативе агентов влияния, которые на поверку оказываются выгодными кому-то, но только не нам, да мало ли… Кстати, во времена Горбачева очень активно играл в пользу наших противников его министр иностранных дел Шеварднадзе, за свою дьявольскую изворотливость прозванный западными политиками Седой Лис.

Что ни удар — все в наши ворота!

Стремительный вывод, а вернее, бегство нашей огромной группировки войск из стран Восточной Европы — это его заслуга, не знаю точно, перед кем, но только не перед Россией… В голове не укладывается, как можно было вывести более пятисот тысяч солдат и офицеров, тысячи танков и самолетов, десятки тысяч орудий за какие-то полгода!

Канадцы, к примеру, лишь одну общевойсковую бригаду, насчитывавшую три тысячи военнослужащих, выводили из Западной Германии целых восемнадцать месяцев!

А в какую копеечку обошлось России предоставление Седым Лисом американцам права на сверхльготных условиях вести разработку шельфа Берингова пролива, богатого залежами высококачественной нефти и редчайшими породами рыбы?! Этого никто не знает, ибо делалось все келейно, за занавесом «сохранения государственной тайны».

По неподтвержденным данным, почерпнутым из публикаций вездесущих западных папарацци, репортеров желтой прессы, Седой Лис за свои услуги якобы был поощрен Союзом промышленников Германии роскошным трехэтажным особняком в элитарном районе Парижа, который был ему передан в безвозмездное пользование на сто лет. Дом будто бы оформлен на дочь Лиса, которая в настоящее время использует его как гостиницу для сверхважных персон. По слухам, в этом доме-замке во время вояжей по Европе останавливались Мадонна, Сильвестр Сталлоне, Шварценеггер, Шарон Стоун.

Перед отъездом в Париж мне в руки попала книга Вячеслава Широнина, не слышал о таком?

— Нет…

— О нем мало кто слышал и знал до выхода его книги «КГБ-ЦРУ. Секретные пружины перестройки», ведь он был, ни много ни мало, заместителем начальника контрразведки Союза и возглавлял управление «А» — аналитика и прогнозирование, — личность, как ты понимаешь, особо засекреченная и надежно охраняемая.

Так вот, в своей книге Широнин, кроме прочего, утверждает, что Эрих Хонеккер, бывший глава ГДР, который знал очень многое, незадолго до смерти прямо указывал на предательство Шеварднадзе.

На основе конкретных документов он обвинял Горбачева и Шеварднадзе в том, что «обновление ГДР», закончившееся присоединением к ФРГ, были запрограммированы в Вашингтоне в результате закулисных переговоров Горбачева и Шеварднадзе с руководством США еще на заре перестройки.

«Шеварднадзе, как и позднее господин Козырев, — писал Хонеккер, — приложили немало стараний, чтобы Россия утратила самостоятельность на международной арене и по всем ключевым вопросам выступала бы как послушный сателлит Соединенных Штатов».

Ты, наверно, помнишь, Ганнибал, что во времена перестройки с экранов телевизоров не сходила целая плеяда «новых политиков», чьи имена сегодня связаны с разрушительными для Советского Союза тенденциями. Это — Елена Боннэр, Галина Старовойтова, Валерия Новодворская, Геннадий Бурбулис, просвещавшие общество, как перейти «от стадии гниения империи к стадии ее цивилизованного демонтажа».

На доступном языке это означало, что на карте СССР должны были бы появиться пятнадцать или двадцать «суверенных государств». В то же время Яковлев, Шеварднадзе, Медведев, члены горбачевского Политбюро — все они не без оснований подозреваются спецслужбами России в сотрудничестве с ЦРУ в качестве агентов влияния — с пеной у рта уверяли, что такого рода сепаратистские настроения якобы никакой угрозы не представляют.

«Время показало, — пишет генерал Широнин, — что позиция и разглагольствования этих деятелей как раз-то и способствовали развалу СССР».

— Кстати, одним из самых красноречивых способов приобретения агента влияния являлась агентурная разработка советскими и английскими разведчиками твоего отца. Прости, что пришлось затронуть больную для тебя тему…

— Ничего… Все уже пережито и осмыслено, а от кровоточащей раны остался только рубец… Я вот о чем думаю, Аристотель. Ты упомянул руководителей фракций депутатов Госдумы, членов Правительства РФ, ряд общественных деятелей. Так неужели же агенты влияния из числа политических и государственных деятелей имеются в арсенале только иностранных разведок? А что же наша Служба внешней разведки? Ведь среди ее оперативников немало умных ребят, тонких психологов, которым только дай команду: «фас!» — и они, что называется, не жалея живота своего, привлекут к негласному сотрудничеству столько особо оберегаемых источников, сколько того потребует руководство ФСБ…

— Почему ты вдруг решил, что иметь агентов влияния — это прерогатива только западных спецслужб? Есть они и у нас. И в немалом количестве…

Кстати, тот же Антуан Бокасса, сын самодержца Центрально-Африканской империи, по моему твердому убеждению, был нашим агентом влияния.

— А в чем конкретно выражалось его сотрудничество с нами?

— Ганнибал, ты слишком многого от меня требуешь! Всего я, конечно, знать не могу, потому что не был его оператором, но один факт из его биографии как сына государственного деятеля бесспорно указывает на то, что он, будучи кронпринцем, то есть наследником императора Бокассы I, являлся нашим особо оберегаемым источником.

Ты, безусловно, помнишь, с какой помпой в СССР отмечались юбилеи Великой Октябрьской социалистической революции. Руководители всех стран социалистического лагеря готовы были выпрыгнуть из штанов, чтобы только показать, как они чтят наш юбилей. По их указанию выпускалась масса агитационного материала: книги, значки, плакаты и т. п.

Так вот, единственной капиталистической страной, которая приняла участие в пропагандистском марафоне, посвященном 60-летию ВОСР, была, кто бы ты думал? — Центрально-Африканская империя!

Антуан, кронпринц Центрально-Африканской империи и сын Бокассы I, без согласования с отцом, но на его деньги, а это — сотни тысяч франков — выпустил десятки тысяч почтовых марок, прославляющих завоевания Октября. Марки были рассредоточены в филателистических магазинах и пунктах продажи прессы всей Западной Европы. Должен тебе сказать, Ганнибал, что идея этой акции зародилась в недрах Комитета, им инициирована и реализована через нашего резидента во Франции Гелия Куприянова. Разумеется, она вызвала бурю негодования прежде всего в администрации президента Соединенных Штатов. Но, увы, дело было сделано, маховики пропагандистской машины раскручены на полную мощность!

Есть и другие, на первый взгляд, менее сенсационные факты выполнения наших заданий агентами влияния.

Пример второй, но не последний.

Как ты понимаешь, я оперирую сведениями лишь из уже рассекреченных особо оберегаемых источников. Так вот. Выборы 1972 года принесли коалиции СДПГ СвДП победу, в результате которой канцлером Западной Германии стал Вилли Брандт. Его референтом и казначеем партийной кассы был некто Гюнтер Гийом, наш особо оберегаемый источник.

Начиная с 1 января 1973 года он постоянно участвовал как в заседаниях правлений партии и фракций, так и в совещаниях заведующих отделами партии, влияя на их ход и принятие выгодных нам решений.

Мнение Гийома по тем или иным проблемам воспринималось присутствующими как точка зрения его шефа Вилли Брандта, поэтому партийные номеклатурщики считали, что Гюнтер Гийом является его рупором, а против воли первого лица в государстве вряд ли кто осмелился пойти.

В последующем Гийом немедленно сигнализировал нам о всех принятых на партийных форумах решениях, об обострении международной обстановки, о подготовке Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, о позиции западногерманского федерального правительства относительно переговоров по разоружению между США и СССР и другим менее важным вопросам.

Таким образом, западногерманские парламентарии и местные партийные боссы всех уровней следовали в фарватере его предложений, совершенно не подозревая, что высказанные им концепции являются не плодом его интеллектуальных изысков и дара анализировать сложившуюся обстановку, а заданием, полученным им от сотрудников одного из управлений центрального аппарата КГБ. Кроме того, будучи казначеем партии, он по своему усмотрению мог направлять финансовые потоки, поступавшие в кассу коалиции СДПГ-СвДП от промышленников Западной Германии в нужном нам русле.

Своим агентом влияния КГБ собирался сделать, кого ты думаешь? Кристину Онассис, дочь мультимиллиардера Аристотелеса Сократеса Онассиса!

С ее мнением считались воротилы бизнеса и государственные деятели, банкиры и политики, словом, вся олигархия Запада и Востока, потому как после смерти своего отца она унаследовала принадлежавшее ему состояние.

И вдруг 1 августа 1978 года в районном загсе Москвы она оформляет брак с заурядным клерком нашего «Совфрахта» Сергеем Каузовым. Это был, пожалуй, самый сенсационный брак ХХ века.

Запад едва не задохнулся от изумления, он просто онемел от шока и возмущения. Еще бы! Кристина жила в сказочной роскоши, была немыслимо богата и при желании могла выбрать в мужья хоть короля испанского, хоть принца датского, хоть султана брунейского, ан нет же! Она вдруг остановила свой выбор на одноглазом, с редкими волосиками на голове русском мужике не первой свежести и перебралась в крошечную двухкомнатную хрущобу на окраине Москвы, где ей пришлось сожительствовать еще и со своей свекровью, матерью Каузова…

— Невероятно! Неужели все так и было?! А что, собственно, побудило Кристину выйти замуж за русского? — от возбуждения Ганнибал стал передвигать стоявшие на столе приборы, пепельницы, теребить салфетку.

— Представь себе, да! Все так и было на самом деле. От вступления в брак с русским лапотником Кристину отговаривали все ее великосветские друзья, поклонники и многочисленные родственники. Но она хоть и была взбалмошной женщиной, способной эпатировать окружение своими экстравагантными выходками, однако при всем том обладала кремневой волей и стальным характером своего отца.

Особо рьяным оппонентам невеста со смехом отвечала:

«Да — он русский! Да — он коммунист! Да — он агент КГБ! Но мне так хочется заглянуть внутрь этого ящика Пандоры, что я обязательно выйду за него замуж!»

— Теперь тебе ясно, что побудило Кристину связать себя супружескими узами с «мужиком из страны березового ситца»?

— Ясно… А как они познакомились?

— Познакомились они в Москве, куда Кристина приехала по делам своих многочисленных фирм: она владела крупнейшим в мире танкерным флотом, а Каузов служил в отделе танкерных перевозок «Совфрахта».

Ее сразу потянуло к этому умному, обаятельному, в некоторой степени даже застенчивому мужчине, выгодно отличавшемуся от своих коллег изысканными манерами, так не свойственными русскому человеку, хоть и москвичу, хоть и не раз побывавшему за границей и общавшемуся с высокоинтеллигентными и воспитанными людьми. Мне кажется, Каузова навстречу Кристине подтолкнула какая-то сила…

— Или его операторы из нашей конторы! — улыбаясь, подсказал Ганнибал.

— Не исключаю и такого варианта… Впрочем, нет! Думаю, Комитет подключился позже, когда там убедились в серьезности намерения Кристины связать свою жизнь с Каузовым…

Полагаю, и ты со мной согласишься, что как бы Комитет ни подталкивал Каузова к установлению дружеских, а затем и любовных отношений с Кристиной, но последнее слово все-таки оставалось за ней. Недаром народная мудрость гласит: «Насильно мил не будешь» — так ведь, Ганнибал?

— Резонно!

— Кроме того, тот факт, что Кристина вдруг воспылала любовью к безвестному русскому, надо рассматривать с учетом ее душевного состояния, в общем контексте ее личной драмы… Ну ты только представь: от редчайшего заболевания, атрофии мышц, умирает ее отец. Все нажитое им несметное богатство переходит к его старшему сыну Александру, который по прошествии нескольких месяцев со дня смерти Онассиса-старшего погибает при загадочных обстоятельствах, пилотируя личный спортивный самолет.

После его гибели Кристина становится полновластной хозяйкой всего движимого и недвижимого имущества, нажитого ее отцом.

Вскоре, опять же при загадочных обстоятельствах, уходит из жизни мать Кристины. А накануне умерла любимая тетка, родная сестра отца. В течение года-двух все ближайшие родственники новоиспеченной миллиардерши переселились в фамильный склеп на острове Скорпиос. Жизнь для Кристины потеряла смысл, как вдруг господин случай подставляет ей Каузова…

Я не исключаю, что в любви и браке с Каузовым Кристина пыталась обрести душевное равновесие, суеверно полагая, что смена быта, обстановки, наконец, окружения поможет остановить этот водопад несчастий, обрушившийся на род Онассисов…

— Прямо мистика какая-то, Аристотель!

— Нет, милый мой, это — жизнь и… смерть!

…После первой встречи в Москве Каузов и Кристина вскоре сталкиваются в Париже. Думаю, что «сталкиваются» — слово, подходящее только для непосвященных в подоплеку их взаимоотношений.

Скорее всего, Сергей по заданию своих шефов из Конторы Глубокого Бурения еще в Москве обусловил с ней встречу за границей. А тот факт, что они оказались в Париже, на мой взгляд, — чистая случайность.

Они тайком встречались в дешевых парижских гостиницах, в тех, которые обычно используются проститутками для работы со своими клиентами.

Только для французских спецслужб и для ЦРУ это был секрет Полишинеля, ибо после знакомства Каузова с Кристиной в Москве они с нее глаз не спускали, хотя и были бессильны помешать развитию ее отношений с Сергеем…

— Ну и чем же вся эта история закончилась? — Ганнибал заерзал в кресле от нетерпения.

— Закончилась трагедией. Комитет, полагаю, разобрался наконец, что из себя представляет Кристина Онассис. В Центре, возможно, поняли, что она настолько неуправляема, что сделать из нее агента влияния не сумеет ни сам Господь Бог, ни сатана…

Каузов прожил с Кристиной около полутора лет. Его бывшей жене и двум дочерям госпожа Онассис купила четырехкомнатную кооперативную квартиру, муженьку же, чтобы подсластить пилюлю расставания, отстегнула несколько танкеров. Он, не будь дураком, получив отступные в виде нефтеналивных судов, сразу же организовал свою фирму.

Невероятная история про Альфонса-Золушку в образе одноглазого чиновника из «Совфрахта» продолжается по сей день…

— Что? Каузов был еще и одноглазым? — удивлению Ганнибала не было предела.

— Ганнибал, я об этом сказал в самом начале… Ты, видимо, был так ошарашен событием как таковым, что просто не обратил внимания на эту деталь. Ну да, один глаз у Каузова стеклянный…

Последний раз о Сергее Каузове упомянула радиостанция «Свобода» в прошлом году.

«Вчера на нью-йоркском пляже 60-летний русский миллионер Каузов, бывший муж Кристины Онассис, одноглазый, обрюзгший, лысый и с вставной челюстью тайный агент КГБ, приставал к несовершеннолетним школьникам. Дряхлеющий жиголо был так настойчив в своих домогательствах, что жертвам его вожделений пришлось призвать на помощь полицию».

— А Кристина? Вновь вышла замуж или…

— Или! Она бросилась в такой бесшабашный загул, что Северная и Южная Америки дрожали, как при землетрясении. Кристина не только умела зарабатывать деньги, но и знала, как их потратить. Клубы для избранной публики она меняла чаще, чем носовые платки в сумочке. Пила по-черному…

В ноябре 1988 года ее бездыханное тело обнаружили в одном из клубов для лесбиянок в предместье Буэнос-Айреса. Ей было всего 36 лет.

Ее родственники поспешили заявить, что она умерла от сердечного приступа. Потом западные папарацци запустили в массы новую версию: Кристина покончила с собой, приревновав свою партнершу-лесбиянку к сопернице…

Впрочем, Ганнибал, у меня есть собственная версия смерти Кристины…

— А именно?

— Месть ЦРУ за отказ сотрудничать.

— Вполне может быть. — Ганнибал укоризненно покачал головой.

— Так что, как видишь, мой юный друг, — продолжил свои рассуждения «КОНСТАНТИНОВ», — тайная война разведок не утратила своей актуальности даже в связи с кардинальными переменами, происшедшими в мире и в России за последние полтора десятилетия. Чтобы не быть голословным, приведу тебе некоторые высказывания моего друга генерала Карпова во время наших с ним посиделок за рюмкой чая у него на кухне:

«Тайная война разведок отнюдь не прекращена, — говаривал Карпов, — она лишь вышла на качественно новый виток, несмотря на общее потепление атмосферы международной обстановки. Приобретение агентуры влияния продолжает оставаться на повестке дня всех держав, заботящихся не только о собственной безопасности, но и пытающихся подобраться к чужим секретам. В подтверждение этого тезиса некоторые аналитики из наших спецслужб отмечают расширение круга лиц, среди которых секретные сообщества как Запада, так и Востока изыскивают возможности отобрать себе лакомый кусочек — кандидатов в особо оберегаемые источники.

Кроме политиков, общественных и государственных деятелей сегодня они проявляют пристальный интерес к российским капитанам индустрии, крупным бизнесменам, ближайшему окружению руководителей наших естественных монополий и к отечественным олигархам».

— Ну вот видишь, Аристотель! Иностранные спецслужбы наступают по всему фронту, значит, нам тоже нужно не обороняться, а идти в контрнаступление… Раз уж мы смогли провернуть такую мощную пропагандистскую операцию с помощью африканского вурдалака Бокассы I и привлечь к сотрудничеству эстетствующего интеллектуала — Гюнтера Гийома, то, значит, можем! Было бы желание. Я никогда не поверю, что и сегодня у нас нет кандидатов в агенты влияния среди государственных деятелей Западной Европы. Есть, наверняка есть! Надо только дать задание нашим разведчикам, находящимся за рубежом, — и дело в шляпе!

— Эх, Ганнибал, Ганнибал! Твоими бы устами да мед пить… Расскажу тебе еще одну историю, услышанную от генерала Карпова.

Пятнадцать лет назад его сын поступал в КГБ. Чтобы попасть в контору, он прошел тщательное медицинское обследование, тестирование и беседу с психологом и психиатром. И что ты думаешь? Начальник медицинской службы КГБ, будучи в приятельских отношениях с Карповым, наставлял его так:

«Пусть твой сын, Боже упаси, не обнаруживает слишком высоких показателей при тестировании! Если он покажется комиссии слишком умным, его не примут. Потому, что наш лозунг: “Дураки с ума не сходят! КГБ нужны здоровые, но недалекие парни!”Если у нашего разведчика вдруг “поедет крыша”, начнутся проверки, разбирательства. А кому из начальства это нужно? Да никому! Поэтому они и стараются принимать на службу людей серых, заурядных, звезд с неба не хватающих, отлично понимая, что оперативники с утонченной душевной структурой наиболее подвержены всякого рода психическим расстройствам. Поэтому, Леонтий Алексеевич, еще раз прошу тебя, втолкуй своему отроку, чтобы он, во время прохождения тестирования, ни в коем случае не высовывался и не раскрывал своих дарований в полной мере. Он должен прикинуться мышкой, серой мышкой — тогда будет беспрепятственно принят на службу в органы госбезопасности, усвоил?!»

«Вот потому-то, — негодовал Карпов, — за последние пятьдесят лет наша разведка не предложила оригинального решения ни одной мало-мальски значимой международной проблемы! А все почему? Да потому, что наши разведчики, генетически связанные с советским тоталитарным государством, только и думают о том, чтобы не потерять работу за рубежом, а чтобы рискнуть, заварив какую-нибудь кашу, — увольте. Пусть рискуют новички».

— В общем, Ганнибал, выводы делай сам — а я умываю руки, — Аристотель раскурил сигарету, посмотрел на одиноко сидящую Ширин, потягивающую апельсиновый сок из очередного бокала, и вернулся к начатому разговору об Антуане Бокассе.

— Ну, как считаешь, сможем мы с тобой сделать из наследного принца агента влияния?

— Нет! — коротко ответил Ганнибал. — На мой взгляд, в настоящее время он ни для нас, ни для иных спецслужб уже не представляет ни малейшего интереса, так как к делам бывшей империи не имеет абсолютно никакого отношения. Да и вообще, он недосягаем!

— То есть как это — недосягаем?

— Потому, что Антуан Жан-Бедель Бокасса по решению консилиума всемирно известных психоневрологов и сексопатологов и с одобрения президента Франции был пожизненно госпитализирован в одну из психиатрических клиник в предместье Парижа с диагнозом: «социально опасный сексуальный маньяк с каннибалистскими наклонностями».

— Ничего себе сюрприз! — «КОНСТАНТИНОВ» раскурил новую сигарету.

Часть пятая. Можно совершить ошибку, но умирать дураком нельзя!

Глава первая. Селлерс принимает решение

Весь день Селлерс бродил по Парижу, выбирая самые тихие улочки. Неожиданно вспомнил, что дома на столе оставил в пепельнице непогашенную сигару.

«Да черт с ней, с сигарой, есть дела поважнее возможного пожара… Боже, как я был наивен, начиная работать на “ферме”!(так сотрудники ЦРУ называют свою штаб-квартиру в Лэнгли.). Мне, как и многим моим сверстникам, представлялось, что судьба разведчика — это бесконечная череда ночных клубов в Рио-де-Жанейро, Риме и Париже, где ты походя вербуешь обворожительных стриптизерш, которые в перерывах между сексуальными забавами в постели с министрами и политиками играючи выуживают у них государственные секреты, а затем “сливают” их тебе. А по окончании успешно выполненного задания ты получаешь огромное вознаграждение и, набив свой бумажник хрустящими банкнотами, отправляешься в какой-нибудь клуб для особо важных персон, где за рюмкой коньяка вербуешь заезжих министров и депутатов парламента недружественных стран…

Мне казалось, что агентурная работа — это сплошной праздник и наслаждение от общения с агентессами — полногрудыми похотливыми блондинками или яростными в своей страсти жгучими брюнетками, с которыми ты встречаешься в роскошных номерах фешенебельных гостиниц. А они все трепещут от любви и безумного желания обладать тобой. И ты в конце концов уступаешь их тайным желаниям и отдаешься им без остатка. Господи, какая глупость! О каких министрах и депутатах ты, Майкл, можешь мечтать, если даже свою “ДЖОКОНДУ” не можешь убедить вернуться в разведывательное лоно!

Мне было очень грустно, когда я сосватал тебя, Ширин, за турецкого военного атташе. Но тот был доходяга, которому оставалось жить на этом свете не более полугода, и я решил, что после его смерти стану твоим полновластным хозяином. Как я заблуждался! Атташе умер, но ты, Ширин, как змея, ускользнула из моих рук. Исчезла, даже не предупредив об отъезде, меня, твоего куратора! Воспитал на свою голову секретную помощницу, нечего сказать!

Конечно, не будь у меня своих людей среди прислуги в твоем стамбульском доме-дворце, я бы никогда не узнал, что ты собираешься вылететь не в Москву, а в Париж. Да еще и не одна, а с каким-то мужчиной, которого челядь никогда и в глаза не видела.

И вот те на! В аэропорту я вижу тебя под руку с самцом, внешне напоминающим голливудскую звезду Омара Шерифа. У меня вдруг появилось отвращение к тебе и, конечно, ощущение оскорбленного самолюбия! Страдание пришло чуть позже…

Надо же, черт возьми! Ты, Ширин, даже не выдержала положенного по религиозным канонам срока — одного года после кончины мужа, — нет, ты сразу выскочила замуж. А может, так сильна ваша любовь?!

…Да, неплохо сработали “топтуны” из службы УОТ, спасибо тебе, Дезире Паран, что не подвел! Теперь я знаю, кто муж Ширин. Знаю ли? Может быть, только тешу себя иллюзией, что знаю, а на самом деле, не знаю о нем ничего! Ладно, оставим выяснение подробностей его биографии на потом, сейчас важнее разобраться с собственными чувствами к моей агентессе и… решить, как строить отношения с ней в будущем. Использовать ее, как и прежде, в качестве “насоса” по выкачке секретной информации из интересующих меня фигурантов? Пойдет ли она на это здесь, в Париже, при всем том, что она и в Москве не особо проявляла инициативу? Хотя справедливости ради надо признать: если “ДЖОКОНДЕ” удавалось добыть какие-то сведения, то они всегда были высшей пробы — “четыре девятки”! Но теперь, — и я это чувствую, — имея рядом красавца-мужа, она обязательно изыщет какой-нибудь предлог, чтобы отказаться от продолжения сотрудничества! Впрочем, никаких предлогов она не изыскивает. Она просто бросает трубку, как только слышит предложение о встрече. Когда я, наконец, в шестой раз позвонил на виллу и буквально упросил Эльзу подозвать к телефону Ширин, управляющей стоило больших трудов это сделать. Турчанка все же подошла к телефону. Пояснила, что новый муж — младший брат ее покойного супруга — патологически ревнив и не собирается отпускать ее от себя ни на шаг — только на работу в посольство.

Она сказала мне: “В одной руке двух арбузов не удержать. Я беременна, мне надо родить и выходить ребенка, а добывать секреты — это твои проблемы, поэтому отстань от меня навсегда!”

Я чуть было не потерял над собой контроль и едва не прокричал ей в трубку:

Ты забыла, деточка, сколько я вложил в тебя! Кто тебя вытащил из развратной клоаки Парижа? Кто тебя ввел в общество, которого ты достойна?! Кто купил тебе виллу, в которую ты привезла какого-то “Омара Шерифа”?! Если бы не я, ты бы снималась в порнофильмах или продолжала проституировать в каком-нибудь борделе или, того хуже, — на панели.

Но сегодня ты особа неприкасаемая — дипломат! Так вспомни, кому ты всем этим обязана?! Нет, девочка, если память у тебя коротка, если все тобой воспринято как дар Божий, то ты заблуждаешься! Всем, что ты имеешь сегодня, кроме, разумеется, твоего нового мужа, — ты обязана Майклу Селлерсу, кадровому сотруднику ЦРУ! По затратам — и счет! Как будем рассчитываться — придумаю я сам, но платить по счету придется тебе! И знай, что “ни один человек не богат настолько, чтобы искупить свое прошлое…”

Тебе повезло, что ты вовремя отключила телефон, и поэтому не знаешь, что я намерен был тебе сказать. Ясно одно: если ты категорически отказываешься от сотрудничества, то нам надо свести дебет с кредитом, то есть выяснить, кто, кому и сколько задолжал. То, что нам обязательно придется это сделать, у меня не вызывает никаких сомнений. Вопрос в том: как и когда? Ну да ладно, для обдумывания время еще есть!»

…Селлерс почувствовал, как кто-то вдруг дотронулся до его плеча. Он вздрогнул и обернулся.

Три уличные проститутки улыбались и призывно махали руками.

— Красавчик! Ну неужели мы тебе не нравимся? Пойдем, покувыркаемся, и ты напрочь забудешь о своих заботах… Иди же, милый, иди! Мы недорого возьмем, и ты поймешь, что только с нами жизнь покажется тебе совсем другой — беззаботной и лишенной проблем, которые написаны на твоем лице!

«Проклятье! — Селлерс рубанул рукой воздух. — А ведь жизнь продолжается! И как проницательны эти жрицы панельной любви — сразу определили, что у меня проблемы! Да, девочки, они есть, но не сексуального свойства — много серьезнее! Черт возьми, а ведь я влюбился в “ДЖОКОНДУ”, мою прекрасную агентессу! Вспомнить хотя бы, сколько нежности и истинной страсти было между нами?! Хотя я не исключаю того, что ты, Ширин, воспринимала проявления моей любви как стремление закрепить наши оперативные отношения. А как завидовали нам жены разных “шишек”, когда мы, разыгрывая роль влюбленных супругов, появлялись на дипломатических раутах? Почему же все это разом рухнуло? Как мог погаснуть огонь твоей страсти ко мне?!

Может быть, я завидую ее новому мужу или им обоим? Может, я не в силах вынести их счастья? — остановившись, спросил себя Селлерс. — Может, я не хочу смириться с тем, что мне приходится отдавать другому то, что по праву должно принадлежать мне?! Но изменить что-то, вернуть любовь Ширин я не в силах… Тогда зачем я иду к ее вилле?! Нет, с этим наваждением надо кончать раз и навсегда! Надо смириться с тем, что я уже никогда не буду обладать Ширин, упиваться мгновениями счастья от чувства безграничной тайной и явной власти над этой Золушкой. Все осталось в прошлом, а она теперь еще и беременна…»

Смутное недовольство нарастало в Селлерсе по мере того, как он приближался к вилле турчанки. Недовольство против всего и всех. Он начал злиться на себя из-за собственного бессилия, на успешных коллег, с которыми он работал. В их присутствии он не мог позволить себе даже подержать ладонь Ширин в своей, когда они, упиваясь друг другом, разыгрывали роль мужа и жены на светских приемах в иностранных посольствах.

В памяти вновь всплыли слова Ширин о том, что она ждет ребенка. Селлерс в раздумье остановился.

«Стоп! Почему я опять вспомнил именно об этом? Может быть, этот нюанс пришел мне в голову, чтобы подтолкнуть меня к решительному шагу, совершив который я буду испытывать чувство отвращения к ней? Так-так, а что если лишить ее возможности родить? А что, это идея! Впрочем, надо все хорошенько обдумать и… привлечь моих приятелей из местной контрразведки. Решено! На войне как на войне — все средства хороши, чтобы заставить “ДЖОКОНДУ” вернуться к исполнению моих заданий!»

Глава вторая. Кровавый спектакль

Ганнибал съехал с полотна дороги на тротуар, остановил «мерседес» напротив входа в посольство и помог Ширин выбраться из машины.

В ту же секунду из-за угла посольского особняка, грохоча и стреляя газами, на бешеной скорости вылетел гоночный мотоцикл с двумя седоками в черных кожаных куртках и тонированных шлемах. Не сбавляя скорости, мотоциклисты поравнялись с Ганнибалом и турчанкой, прижавшимися к «мерседесу», чтобы уступить дорогу хулиганам на колесах.

В проеме задней левой двери машины появился Аристотель. Боковым зрением он увидел, как парень, сидевший за водителем, выхватил из-под куртки длинную велосипедную спицу.

— Ганнибал, осторожно! — заорал Аристотель.

Ганнибал тут же прикрыл своим телом Ширин, и предназначавшаяся ей спица вонзилась ему в руку.

Инстинкты озверевшего грека сработали молниеносно, и он вместе с Ганнибалом вспрыгнул на мотоциклетных ковбоев. Под тяжестью четырех тел мотоцикл потерял равновесие и завалился набок, намертво заблокировав ноги бандитов.

Аристотель отпрыгнул в сторону и стал с остервенением наносить удары ногами по шлемам и телам злоумышленников. Водитель мотоцикла сунул руку за пазуху и выхватил огромный тесак. В ту же секунду Ганнибал оседлал налетчика, играючи отобрал у него тесак, коленом прижал голову в шлеме к тротуару и, вынув из-за пояса наручники, прикрепил его запястье к шее второго налетчика.

— «Скорую»! Срочно вызови «скорую помощь»! — крикнул Аристотель охраннику, мчавшемуся на помощь, и, сорвав с себя пиджак, подложил его под голову лежавшей навзничь Ширин. Она была в глубоком обмороке.

— Куда их теперь, Аристотель Константинович? — по-русски спросил Ганнибал, кивком головы указывая на бандитов.

— А черт его знает! — также по-русски ответил грек. — Стоп! Вези-ка их в «Акрополь»!

— Не понял…

— Запрешь их в морозильной камере… Думаю, что к моему приезду они остынут настолько, что выложат все, что им известно. Хотя многого мы от них не добьемся — они, скорее всего, и сами не знают ничего. Получили заказ — выполнили. Но попытаться выяснить, кто заказчик, думаю, нелишне. И вопрос даже не в том, сумеем ли мы размотать весь клубок. Вопрос в другом — позволят ли нам это сделать те люди, что стоят за этими вурдалаками!

— А кто они, эти люди, Аристотель Константинович?

— Вот это нам и предстоит выяснить… Так, Ганнибал, закончили — «скорая» приехала! Я — в больницу, брат. Молись, чтобы мой сын, которого носит Ширин, остался жив! Слава Богу, что не случилось выкидыша сразу… Думаю, что врачи справятся, и плод можно будет сохранить, несмотря на стресс, который испытала Ширин. Мой ребенок будет жить! Да, вот еще! Переверни им шлемы таким образом, чтобы они не знали, куда ты их везешь, и забрось мотоцикл в багажник «мерса», он нам еще пригодится…

Грек выглянул из окна отъезжающей «скорой» и увидел, как группа папарацци с видеокамерами и микрофонами наизготовку мчится к месту происшествия.

«Н-да, кто-то неплохо продумал сценарий кровавого спектакля, — мелькнула мысль у “КОНСТАНТИНОВА”, — уж не Селлерс ли решил сыграть ва-банк?!»

— Остановите машину! — закричал Аристотель водителю и бросился к репортерам, окружившим Ганнибала, у которого капала кровь из рукава кожаного пиджака. Орудие несостоявшегося убийства — спицу — он уже успел выдернуть и бросить на сиденье «мерседеса».

— Так, спокойно! — обратился Аристотель к репортерам. — Никаких комментариев! Вы все узнаете из вечерних новостей в «Паризьен»! Туда из посольства поступит факс по поводу инцидента, и соответствующая нота протеста будет направлена в МИД Франции. Все! Благодарю за оперативность и до свидания!

— А вы кто? Представитель посольства?

— Да! — коротко ответил Аристотель и показал свой дипломатический паспорт.

Затем он призывно махнул рукой охраннику посольства, и тот вместе со своими помощниками оттеснили папарацци, жаждавших сенсационных подробностей кровавого нападения на сотрудников турецкого посольства.

— В полицию не звонить! — приказал Аристотель стражам. — Мустафа сам доставит негодяев в комиссариат, а я еду в больницу…

— Слушаемся, Ахмед-паша! — хором ответили охранники.

Приблизившись вплотную к Ганнибалу, грек шепотом произнес по-русски:

— Ты как, брат?

— Терпимо…

— Пусть тебе Агния хорошенько обработает рану, мало ли, вдруг на спице был яд… Да, как следует проверься — за тобой могут увязаться моторизованные папарацци. От них можно ожидать чего угодно, мы же не знаем, какие инструкции они получили… Не случайно же они появились здесь в нужное время… Давай, шевели поршнями!

— Не волнуйтесь, шеф! Все будет в шоколаде!

* * *

Врачи быстро вывели турчанку из обморочного состояния. Узнав, что она на пятом месяце беременности, ей ввели безобидные для плода транквилизаторы.

— Но мне ведь совсем не больно! — запротестовала Ширин.

— Деточка, так нужно, вы ведь перенесли сильнейший стресс! Если вы хотите сохранить плод, постарайтесь отвлечься, думайте о чем-нибудь хорошем!

Аристотель придвинулся к Ширин, взял ее лицо в свои руки и притянул к своей груди.

— Ари, — произнесла по-турецки Ширин, — почему ты весь дрожишь? Тебя прямо-таки лихорадит!

— Любимая, это — нервы. Не обращай внимания, пройдет! — натянуто улыбнувшись, ответил грек и губами коснулся ресниц Ширин. — Ты у меня такая красивая… Ты просто прекрасная фея из сказки! Мне даже во сне никогда не приходили такие красавицы. Ты — моя Шехерезада! — сделав над собой неимоверное усилие, чтобы не расплакаться, шепотом произнес Аристотель.

— Ари, обещай мне, что с сегодняшнего дня ты будешь называть меня только так — Шехерезада!

— Обещаю называть тебя так до конца дней моих!

* * *

Направляясь в «Акрополь», Ганнибал выбрал один из маршрутов, которые заранее разработал на случай проверки, — есть ли за ним слежка.

Неотрывно глядя в зеркало заднего обзора, он то мчался на предельной скорости по улицам с односторонним движением, то неожиданно сворачивал в узкие переулки, где легко заметить, висит ли у него кто-то на хвосте. Вдруг он заметил, как из боковой улочки на огромной скорости вылетел «Харлей-Дэвидсон».

«Интересно, кто он, этот мотоциклист, — один из папарацци, что как по мановению волшебной палочки появились в нужный момент в нужном месте, или…»

Ганнибал не успел додумать, как мотоциклист, поравнявшись с «мерседесом», выхватил пистолет с глушителем и направил его в сторону метиса. Ганнибал упал головой на руль и резко затормозил. В следующее мгновение он выжал до упора педаль газа, крутанул баранку вправо и, очутившись в тупике, остановился. Мотоциклист, не ожидавший такого маневра, пулей пролетел мимо и со всего маху врезался в каменную стену.

Ганнибал обнажил «Беретту» 45-го калибра, ничком выпал из «мерседеса» на брусчатку дворика. Выждав несколько секунд, поднялся и, держа на прицеле лежащего ничком мотоциклиста, по-кошачьи подкрался к нему. Из-под смятого, как яичная скорлупа, шлема ручейком струилась кровь. Аношин нагнулся, протянул руку к сонной артерии. Пульса не было.

— Спекся! — вытерев рукавом куртки пот с лица, констатировал Ганнибал. — Что ж, тем меньше будет хлопот у нас…

…Сделав несколько кругов в центре города и убедившись, что хвоста нет, Ганнибал подрулил к черному входу «Акрополя».

Морозильная камера, облицованная белым кафелем, занимала подвал в виде куба. На металлических стеллажах лежали разделанные осетра, телячьи, говяжьи, свиные и еще черт знает чьи туши, обложенные глыбами льда и прикрытые окровавленными холстами. По стенам были развешаны колбасы и окорока.

В камере поддерживалась постоянная температура — ноль градусов, под потолком сиротливо мерцала лампочка.

Перед тем как выволочь налетчиков из машины, Ганнибал тщательно обыскал их. Как оказалось, не напрасно. Кроме шприцев с бурой жидкостью и кисетов с марихуаной, оба были отлично экипированы. Каждый бандит имел при себе складной нож, снабженный острозубой пилой для резки металла, а у одного Ганнибал нашел еще и баллончик-спрей с хлористой смесью. Обработав этим составом любой кусок металла — трубу или штырь толщиной в 20 миллиметров, — их можно было ломать, как карандаши.

Оставив налетчиков в одних трусах и шлемах, Ганнибал заткнул им рты ветошью и поволок в морозильную камеру, приговаривая по-французски:

— Ну вот, ребята, вы в Центральном морге… Вам уже некуда спешить. Побудете здесь, привыкнете к тому, что вас уже нет в живых, и останетесь здесь лежать до кремации как неопознанные трупы, жертвы автомобильной катастрофы… А если кто-то из вас захочет и дальше резвиться на гоночных мотоциклах, тот должен быть покладистым и рассказать мне все, чтобы облегчить свою душу и… участь. В общем, все зависит от вашей готовности пойти мне навстречу… Такова жизнь. Как известно, она начинается в родильном доме, а заканчивается в морге… — подытожил психологическую обработку бандитов Ганнибал.

Мозговая атака подействовала. Один из бандитов, чтобы привлечь к себе внимание, начал с силой биться шлемом о землю и натужно мычать. Как только Ганнибал выдернул кляп у желающего высказаться, тот спросил:

— Что ты хочешь за наше освобождение?

— Правду и только правду!

— Да пошел ты в жопу!

— Ах, так! — Ганнибал попытался заткнуть рот негодяю ветошью. Однако тот не собирался сдаваться и укусил Ганнибала за палец.

— Ну-ну, старик! Кляп все-таки будет у тебя во рту, чтобы вы не смогли ни о чем договориться…

С этими словами Ганнибал просунул другую руку под шлем и пальцами зажал обидчику нос. Когда тот, задыхаясь, открыл рот, Ганнибал беспрепятственно вернул туда ветошь. Затем отправился на кухню. Коротко рассказал супругам о покушении на Тамару, но ни словом не обмолвился о нападении на него самого.

— Хорошо, что я был в кожаной куртке, а то бы спица прошила мне руку насквозь, — с улыбкой произнес Ганнибал, наблюдая, как Агния старательно обрабатывает рану перекисью водорода.

— Нет, ты мне скажи, что ж это получается? — вскричал Агамемнон. — Ари с женой в Париже без году неделя, и уже у них есть враги?! Нет, скорее всего, они охотились за моим братцем и наконец нашли его… Долго, наверно, искали… Стоп, стоп! А что делали Ари и Тамара у турецкого посольства?!

— Ага, об этом ты спросишь своего брата…

— Ну, уж непременно! Впрочем, черт с ним, с турецким посольством… Меня больше беспокоит другое — что, если эти вурдалаки заявятся сюда? Тогда и нам с Агнией не сносить голов, так, что ли?! О горе мне, горе!

— Не волнуйся, Ага, тебя никто не тронет. На этих двоих в морозильной камере все и закончится… В конце концов, Я здесь для чего? Да, для охраны! Сейчас подъедет Аристотель, мы побеседуем с гостями и отправим их туда же, куда я отправлял твоих вымогателей… Дай мне клофелин и спирт!

— Ты знаешь, где все это лежит… Я ничего не слышал и не хочу ничего знать, у меня куча посетителей, помощи никакой, так что прости — я умываю руки! — Агамемнон, чертыхаясь по-гречески, скрылся в ресторане.

Глава третья. Все тайное становится явным

В тот же вечер Аристотель, получив согласие посла, направил в редакцию газеты «Паризьен» заметку.

Сегодня, в 9 часов 45 минут, у здания турецкого посольства в Париже двумя неизвестными совершено зверское нападение на советника турецкой дипломатической миссии Ширин Аскер Ахмед-пашу, получившую ранения, которые, по мнению врачей, могут привести к летальному исходу.

Женщина-дипломат, подвергшаяся нападению, отправлена в ближайшую клинику, где в настоящее время находится в глубокой коме. Ей оказывается необходимая медицинская помощь, хотя врачи мало верят в успех проводимых мероприятий по спасению пострадавшей.

К сожалению, налетчикам удалось скрыться, когда доставлявший их в комиссариат полиции водитель на минуту отлучился из машины, чтобы купить сигареты.

Посольство Турции в Париже направило ноту протеста в МИД Франции, ибо незащищенность турецких дипломатов ставит под угрозу общий процесс развития плодотворного сотрудничества между Турцией и Францией.

В направленной в «Паризьен» информации Аристотель намеренно не упомянул о беременности жены и о состоянии плода. По его замыслу, это должно было либо притупить бдительность заказчика, либо, наоборот, спровоцировать его на более активные действия. В любом случае заметка, по мнению Аристотеля, должна была сыграть роль капкана для инициатора покушения. Капкана, у которого негодяя во всеоружии поджидает он и Ганнибал…

— Неужели ваша супруга находится в таком тяжелом состоянии? — поинтересовался посол, прочтя черновик заметки.

— Ваше превосходительство, — бесстрастно ответил Аристотель, — на мой взгляд, необходимо сгустить краски, чтобы злоумышленники не предприняли новых попыток убить мою жену. Думаю, они с восторгом воспримут эту информацию, считая, что цель, которую они преследовали, достигнута, а значит, повторные покушения исключаются… Как мне кажется, информация в «Паризьен» дает вам, ваше превосходительство, дополнительные козыри в беседе с министром иностранных дел Франции при подаче ноты протеста…

От внимания Аристотеля не ускользнуло, как посол заинтересованно отнесся к его последней фразе.

— Если я не ошибаюсь, опубликованную информацию и нападение на нашего дипломата посольство может использовать с выгодой для Турции, — подытожил свои соображения грек. — А что касается состояния моей жены, то оно вполне удовлетворительное… И все благодаря моему личному шоферу. Он и явился фактическим спасителем моей жены. По сути, он воспрепятствовал совершению акта вандализма… Кстати, он — охранник-телохранитель знаменитого в Париже охранного бюро «Легионер», у него отличные характеристики-рекомендации…

— Кто он? Мусульманин, католик, православный? — как бы между прочим поинтересовался посол. — Насколько он знает Париж?

— Он — мусульманин, а Париж знает лучше, чем свою ладонь! — твердо ответил Аристотель, предчувствуя, что посол стоит на пороге принятия решения о приеме на работу Аношина. — Зовут его Мустафа Фатх ибн Ибрагим. Он — уроженец Алжира. Надежен, как бронированный сейф, иначе я бы не взял его к себе водителем-телохранителем… Ему я обязан жизнью моей любимой жены. Если бы не он…

— Послушайте, Аскер Ахмед-паша, — перебил посол подчиненного, — вы не будете возражать, если я заберу его у вас? Вы же знаете, мой личный шофер через две недели убывает в Турцию по окончании контракта. Я готов взять Мустафу на работу, но только после всех проверок, которые проведет наш отдел собственной безопасности…

— Ваше превосходительство, все проверки уже проведены охранным бюро, — не моргнув глазом, с энтузиазмом солгал Аристотель. — Иначе я бы не имел с ним никаких дел…

— Ну, тогда благодарю вас за подарок! Вы ведь знаете, что я в долгу не останусь, — место коменданта посольства вам гарантировано, как только закончится срок пребывания в Париже Фикрета Гаджи-оглы…

— Премного благодарен, ваше превосходительство господин посол!

— Еще раз примите мои соболезнования по поводу инцидента и, пожалуйста, передайте вашей супруге, украшению нашего посольства, мои искренние пожелания скорейшего выздоровления! Можете завтра быть свободны, посвятив всего себя уходу за вашей супругой… Что касается нашей ноты протеста, то я сегодня же вручу ее министру иностранных дел Французской республики!

* * *

Аристотель привез Ширин в «Акрополь» на такси. По заключению врачей, перенесенный ею стресс не отразился на состоянии плода, и ее отпустили домой под обещание неукоснительно выполнять все предписания: по телевидению смотреть только развлекательные программы, мультфильмы, спортивные новости, никаких мелодрам, боевиков и ужастиков. Категорически запрещалось обсуждать происшествие.

Ширин уложили в спальной комнате Агнии. В приказном тоне Аристотель вменил ей в обязанность любым способом отвлечь «Тамару» от воспоминаний об инциденте.

…Объяснение между братьями было бурным. Говорили, нет! — орали друг на друга по-гречески. Ганнибал попросил Агнию переводить. Сначала она грустно покачивала головой, но под конец громко рассмеялась.

— Ну что, что там? — заерзал в кресле Аношин.

— Аристотель готов отдать Аге виллу в обмен на «Акрополь»… И ты, Ганнибал, наконец, воплотишь свою мечту — станешь владельцем греческого ресторана… Все, они замолчали… Целуются!

…Аристотель, выслушав рассказ Ганнибала о нападении на него вооруженного пистолетом мотоциклиста, заметил:

— Дружище, ты сегодня дважды побывал на линии огня… Я — твой должник, ибо и в первом, и во втором случае на твоем месте, по прикидкам инициатора покушения, должен был оказаться Я. Н-да… Полагаю, что инициатор и организатор — в одном лице… А если это так, то я, похоже, знаю, кто он!

— И кто же?

— Ганнибал, скажу немного погодя… Что касается мотоциклиста на «Харлее», то он должен был сначала осуществлять контрнаблюдение, а затем провести зачистку. На мой взгляд, ты под раздачу попал случайно, главной целью были эти двое отморозков…

— Может, «заморозков»? — Ганнибал хитро подмигнул Аристотелю.

— Слушай, а ты прав — пора уж их «размораживать»!

* * *

Через минуту Аристотель и Ганнибал допрашивали налетчиков. Дело оказалось нелегким. И хотя у бандитов зуб на зуб не попадал от холода и страха оказаться в крематории, однако без гарантий остаться в живых они «раскалываться» отказывались.

После долгих увещеваний, сменявшихся откровенными угрозами, Аристотель, теряя терпение, заявил:

— Хорошо! Мои гарантии — в обмен на ваше чистосердечное признание, по-другому не будет! Даю пять секунд на размышления, иначе вас немедленно погрузят на катафалки и отправят в печь! Ну так кто послал вас совершить убийство?

— Франсуа Перон, — выкрикнул наиболее податливый бандит. — Но он нам не приказывал убивать женщину… Мы должны были только воткнуть ей в живот спицу…

— Его адрес и сколько он вам заплатил? — бесстрастным тоном задал вопрос Аристотель.

— Улица Луизиана, 21, а нам он дал по «штуке» в евро…

Грек вопросительно взглянул на Ганнибала.

— Это — «блошиный рынок», Восточное предместье, — по-русски сказал Аношин.

— Едем!

— А их куда?

— Пусть полежат здесь до полного выяснения обстоятельств. Большего, я чувствую, мы от них не добьемся. Да и ничего они не знают! Но все-таки не забудь напоить их водкой с клофелином. Да, вот еще что! Скажи Агамемнону, чтобы накрыл их какой-нибудь войлочной попоной, а то они могут окочуриться к нашему возвращению…

* * *

В жилище Франсуа Перона Аристотель и Ганнибал проникли в лучших традициях американских триллеров, предъявив консьержу карточку охранника из «Легионера», которая внешне выглядела, как удостоверение сотрудника полиции.

Увидев перед собой сидящего в кресле-качалке человека преклонного возраста с трясущимися руками, Аристотель начал психическую атаку в стремительном темпе.

— Перон, ваши люди сегодня убили женщину, дипломата!

— Как?! Они должны были ее только… — воскликнул старик.

При этих словах Аристотель и Ганнибал переглянулись: «мы на правильном пути!»

— Впрочем, я, господа полицейские, умываю руки и не намерен отвечать на ваши вопросы! — поняв, что допустил оплошность, отрешенно произнес старик. Однако через мгновение он расщепил потрескавшиеся губы.

— Я уже давно отошел от дел мирских — настала пора подумать о душе… Так что ваши вопросы — в никуда… Отвечать я на них не буду. Я чист перед собственной совестью, и этим все сказано…

Аристотель тут же выхватил из кармана пиджака диктофон, включил начало записи и, схватив старика за ухо с такой силой, что тот застонал от боли, воскликнул:

— Ну, а теперь послушай, старый пень, что ТЫ сказал в самом начале допроса! — Аристотель включил диктофон. — Ну, слышишь? Это ли не доказательство твоей причастности к убийству?! Любой суд твое непроизвольное высказывание примет как прямую улику, свидетельствующую против тебя! Ты — организатор убийства, так что умрешь ты не в кресле-качалке, а на виселице! Кстати, твои подручные, Поль и Жан, весьма обижены на тебя — они не довольны теми деньгами, что ты им заплатил. Веселенький будет спектакль, когда я вам устрою рандеву в морге! Ладно, — примирительным тоном произнес грек. — Деньги за выполнение заказа — это твои проблемы, мне до них нет забот… Мне и так ясно, что ты заказчик и организатор покушения и убийства!

— Нет, мсье, вы глубоко заблуждаетесь… Я — посредник. Заказчик и организатор, в одном лице. Он — иностранец, который все продумал и оплатил акцию…

Старик, скрестив руки на груди и, покачиваясь в кресле, перевел отсутствующий взгляд на стену. На какое-то мгновение Аристотелю и Ганнибалу показалось, что он впал в прострацию. Когда же по впалым щекам старика покатились слезы, Аристотель вновь решил перестроиться.

— Послушай, Перон. Нам лучше договориться по-хорошему… Или ты сейчас рассказываешь все, что тебе известно о заказчике, или мы везем тебя в Центральный парижский морг, откуда ты со своими подельниками отправишься на тот свет через трубу крематория! Ну, как? Устраивает тебя такая перспектива?!

«Стоп! — сказал себе Аристотель. — Ведь старик может и не знать имени заказчика. Надо зайти с другой стороны».

Он вынул из бумажника фото Селлерса, полученное от Казаченко во время последней явки, и показал его старику. Тот, напряженно прищурив глаза, несколько секунд всматривался в фотографию, затем, все так же молча покачиваясь в кресле, утвердительно кивнул головой.

— Но запомните, это — мое последнее признание, — расщепив пересохшие от волнения губы, произнес Перон, — больше я ничего не скажу, ни в комиссариате полиции, ни на суде. Я буду отрицать все!

— Расскажешь все, как миленький, — воодушевленно воскликнул Аристотель, — ибо теперь тобой будет заниматься не полиция, а французская контрразведка! Понял, Перон?! Человек, которого ты опознал на фотографии, — американский шпион, работающий против Франции. Тебе, гражданину Франции, земляку Вольтера и Робеспьера, должно быть стыдно, что ты, польстившись на жалкое вознаграждение, пошел на сделку со своей совестью и предал национальные интересы Франции! Надо же! Ты — француз, а выполняешь гнусные задания какого-то дерьма америкашки! Они — нация без истории и культурных корней, и ты это знаешь лучше меня! Так что подумай хорошенько, на чью мельницу ты льешь воду, все замалчивая и отрицая. Не стоит брать на себя вину американца… Предлагаю тебе быть откровенным. И сейчас, и на суде… Может, сумеешь избежать виселицы. Впрочем, наказания тебе не избежать при любом раскладе… Хоть за подстрекательство к убийству турецкого дипломата, хоть за связь с американским шпионом — разницы никакой, ясно?! Но облегчить свою участь у тебя шанс есть… Думай, черт бы тебя побрал!

— Я не был посвящен в подробности… Он, — старик пальцами в воздухе обозначил рамку фотографии Селлерса, — мне не сказал, кто та женщина, которую надо было проткнуть спицей! И откуда мне было знать, что он — американский шпион… Знай я об этом, разве я согласился бы за его вшивые три тысячи евро послать Жана и Поля на убийство дипломата?! Они — мои любимые внуки. Ну не сложилась у них жизнь, что ж им теперь, в тюрьме или на виселице оказаться из-за меня, старика?! Нет, это несправедливо! Я всю вину возьму на себя — это я их подбил на это дело…

— Еще вопрос, Перон… Откуда у твоих внуков «Харлей-Дэвидсон»?

— Нет у них никакого «Харлея»… Они ездят на старом «Чезете»…

Аристотель торжествующе подмигнул Ганнибалу, что означало: «Видишь, я был прав — было и контрнаблюдение, и попытка “зачистить” нападавших!»

Неожиданно Перон запрокинул голову и, закрыв глаза, стал сползать с кресла. Аристотель, указывая Ганнибалу на тумбочку, приказал по-русски:

— Валерьянку или нашатырный спирт, быстро! Иначе мы будем иметь в своем пассиве незапланированный труп…

Едва Ганнибал влил в рот старику полфлакона валерьянки, грек скомандовал:

— Брат, уходим! Режь телефонный шнур, чтобы старик не смог предупредить Селлерса или своих дружков!

* * *

— Шеф, а что будем делать с Полем и Жаном? — поинтересовался Ганнибал, усаживаясь в «мерседес».

— Разве ты не знаешь, что с ними делать?! Я полагал, что опыт общения с рэкетирами тебя научил, как поступать с подобной публикой…

— Ясно, шеф… Значит, опять «булонский вариант»…

— А что это значит? — настороженно спросил Аристотель.

— Это значит, что я, предварительно накачав бандитов спиртом с клофелином, привозил их ночью в Булонский лес, усаживал бесчувственные тела на мотоцикл, включал полный газ и спускал в один из зарыбленных прудов… Всплывали они, как показала практика, не раньше, чем через трое-четверо суток. К тому времени рыбы так обгладывали мягкие ткани их лиц и конечностей, что идентифицировать их не представлялось возможным… Не осталось ни лица, ни дакторисунка на пальцах рук и ног, ничего, что помогло бы установить личности утопленников… Лиц бандитов, напавших на твою жену, никто из репортеров не видел, так что трупы перепившихся ухарей-мотоциклистов, которых обнаружат в одном из прудов Булонского леса, к нам не имеют никакого отношения…

— И давно ты взял на вооружение эту тактику, терминатор ты мой самоучка?!

— Нет, все началось и закончилось теми наездами на Агамемнона… Отчасти мне помогли некоторые познания в оперативных делах, с которыми я знакомился в Москве… А что?

— Согласен, но ведь я заявил репортерам, что отправляю налетчиков в комиссариат полиции, — нахмурившись, заметил Аристотель. Секунду подумав, радостно хлопнул ладонью себя по лбу и воскликнул:

— Все в порядке! Я совсем забыл, что в заметке, направленной в «Паризьен», указал, что налетчики по пути в полицию сбежали из «мерседеса», потому что шофер якобы вышел купить сигареты… Не отметил только, что в машине был обнаружен брошенный ими набор инструментов для побега из тюрьмы… Ну, ничего! Если понадобится, мы предъявим его полицейским. Но только в том случае, если они поднимут шум. Хотя думаю, что до этого дело не дойдет. Вряд ли Селлерс станет рисковать и обращаться к помощи полиции — ведь ниточка может привести к нему… Как, собственно, уже и привела! Обнаруженный тобой в салоне автомобиля набор пилочек для резки металла и баллончик с хлористой смесью опять же свидетельствуют в твою пользу — ты имел дело не с дилетантами, а с профессионалами, готовящимися не только совершить преступление, но и, в случае задержания, бежать из тюрьмы… Ну а ты? Какие могут быть претензии к тебе? Да, ты, действительно, вез их в ближайший комиссариат полиции. Но они исчезли! Да, твой недосмотр. А почему? Ты их попросту недооценил, и вот те на! Они бежали, когда ты вышел, чтобы купить пачку сигарет… Они же — профи, так ведь?! Ну что с тебя взять, хоть ты и являешься штатным охранником фирмы «Легионер»? Ты обучен защищать и собственным телом прикрывать лицо, тебя нанявшее. Но вместе с тем ты не обучен транспортировать наемных убийц! Тебе казалось, что ты принял все меры предосторожности, однако их бегство показало, что ты недооценил их опыт и навыки… Ну, как? Оправдательная база достаточно убедительна? — подытожил свои рассуждения Аристотель.

— Куда уж более, — одобрительно кивнул головой Ганнибал. — Я понимаю, Аристотель Константинович, все, что вы сейчас наговариваете, — это подготовка меня к возможной встрече с полицией, так сказать, репетиция… И тем не менее я разделяю ваше мнение, что никаких полицейских разборок не предвидится, ибо это не в интересах заказчика — Селлерса. Я уже понял, кто он такой, поэтому и не прошу пояснений. Ему совсем не нужен шум вокруг спланированной им акции… Ну а журналистам, оказавшимся у посольства, которые сначала получили команду «фас!», он, с тем же успехом, затем скомандует: «на место, сидеть!» И они притихнут, будто ничего и не было… Ну разве не так, шеф?

— Ты, Ганнибал, выстраиваешь правильную конструкцию, не могу с тобою не согласиться… Журналистов вообще можно не брать в расчет, а от полиции мы сумеем себя защитить… Однако сейчас я думаю совершенно о другом… О способе нейтрализации злоумышленников. «Булонский вариант» неприемлем для нас в любом случае — ну не изверги же мы! — запальчиво произнес Аристотель. — Кроме того, Селлерс, скорее всего, уже сбежал из Парижа. Во-вторых, ЦРУ и французские спецслужбы работают в плотном контакте, он мог попросить своих друзей из местной контрразведки — УОТ — установить за нами круглосуточное наблюдение… Не хватало еще, чтобы жандармы повязали тебя у лесного пруда при реализации акции возмездия!..

Впрочем, не исключено, что я перестраховываюсь и начинаю шарахаться от собственной тени… Ну-ка, дружище, заверни к посольству. Я сделаю пару проверочных звонков — вдруг да мне удастся выяснить, где находится наш заклятый американский друг!

…Какой бы номер телефона американского посольства ни набирал грек, ему неизменно отвечали: «Человек по имени Майкл Селлерс среди сотрудников американской дипломатической миссии в Париже не значится».

Наконец, позвонив в консульский отдел и представившись бизнесменом из Марселя, Аристотель попросил к телефону Майкла Селлерса. Удача! Он попал на заместителя коменданта американского посольства, весьма болтливого молодого человека, который сообщил, что сегодня утром он заказывал билет на имя Майкла Селлерса, вылетающего по маршруту Париж — Москва. Тут же, будто спохватившись или что-то вспомнив, клерк изменившимся голосом наотрез отказался указать номер рейса и дату вылета Селлерса в Москву.

«Ну что ж, парень, и на том спасибо! — кладя трубку, мысленно поблагодарил Аристотель невидимого собеседника. — Ты даже представить не можешь, губошлеп, как ты мне помог и от скольких хлопот избавил! Да, прав был генерал Карпов, говоря: “работать контрразведке отнюдь не плохо, когда средь супостатов много лохов!”»

* * *

Через три дня Ширин, полностью оправившись от свалившихся на нее треволнений и приступив к работе, торжествующе показала Аристотелю номер «Российской газеты», которую с некоторых пор выписывали все иностранные посольства, как аккредитованные в Москве, так и находящиеся за пределами России.

— Аллах милостив, — шепотом сказала турчанка, — читай, милый!

Грек быстро пробежал глазами заметку, отчеркнутую красным фломастером:

Интерфакс уполномочен заявить, что вчера, 27 сентября с.г.? объявлен персоной non grata и выдворен из России гражданин США МАЙКЛ СЕЛЛЕРС, чья деятельность признана несовместимой со статусом дипломата.

По данным, предоставленным ФСБ России, американец, прикрываясь должностью второго секретаря посольства США в Москве, занимался сбором сведений, составляющих военную и государственную тайну Российской Федерации.

В связи с изложенным послу Соединенных Штатов Америки в Москве заявлен решительный протест, в котором подчеркнуто, что деятельность «лжедипломата» не способствует развитию отношений двух стран.

— По-моему, не Аллаха, а ФСБ надо благодарить, — возвращая газету, произнес Аристотель, — ближайшие года два-три мы можем чувствовать себя в полной безопасности…

— Почему только два-три года? — с беспокойством спросила Ширин.

— Потому что именно столько длится карантин для американских разведчиков, провалившихся за границей. В течение этого срока они отсиживаются на «ферме» — в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли, — не имея права выезжать в загранкомандировки. Если, конечно, их после проведенного служебного расследования не увольняют из ЦРУ.

В любом случае, милая, кто знает, где мы с тобой будем через два-три года… Может быть, далеко от Парижа, в какой-нибудь экзотической стране, а Селлерс к тому времени может погибнуть в автомобильной катастрофе, как знать? Выше нос, милая, мы все преодолеем, если будем вместе!

Глава четвертая. Блицбросок в Москву

Через неделю после кровавого инцидента, когда Аристотель и Ганнибал остались наедине, грек с загадочным видом обратился к другу по-русски:

— Мустафа, у меня к тебе две хороших новости. С которой начать?

— То есть? — сбитый с толку формой обращения, спросил Ганнибал — ведь грек наедине с ним всегда называл его собственным именем. — Я вас не понял, шеф!

— Ты не ответил на мой вопрос! Итак, с какой из новостей начать? Предупреждаю, дело в обоих случаях не весть какое сложное, но вместе с тем достаточно ответственное и… рисковое. Ты как? Готов?

— Аристотель Константинович, пока вы будете говорить загадками и интриговать, что свойственно вашей манере общения с людьми, я не смогу ответить ни на один ваш вопрос! В чем дело?! — запальчиво ответил Ганнибал.

— Спасибо за откровенность, дружище, кажется, я действительно переборщил! В общем, так. Тебя в качестве личного шофера берет к себе посол… Ну, как тебе первая новость?

— А как же быть с «Акрополем»? Агамемнон, наверняка, будет недоволен моим уходом!

— Стоп-стоп! Не гони лошадей! Чей брат Агамемнон? Твой или мой?

— Твой…

— Так вот, Ганнибал, если он — мой брат, то и согласовывать вопросы твоего трудоустройства не твоя — моя забота, понял?! — все более распаляясь, воскликнул Аристотель. — У меня складывается впечатление, что ты из сотрудника КГБ решил превратиться в профессионального официанта, так, что ли?!

— Нет, почему же?!

— Нет? Тогда слушай мой приказ! После отъезда в Турцию водителя посла ты поступаешь в распоряжение его превосходительства! И нечего мне тут розовые слюни пускать. Пора заняться делом и стараться как можно ближе находиться к секретоносителям, коим и является посол Турции в Париже, как и его окружение! Вопросы есть?

Аристотель, удовлетворенный сыгранной ролью в первом акте спектакля, сделал вид, что сменил гнев на милость. Положив руку на плечо друга, прошептал по-русски:

— Но это отнюдь не все новости. Есть вещи и посерьезней… И вот тут мне без твоей помощи не обойтись, дружище! Значит, так, сообщаю тебе как своему соратнику. Готовясь принять дела от убывающего на родину коменданта посольства, я как разведчик, первым делом поинтересовался, как обстоят дела с расходованием спирта у нашего шифровальщика…

— А при чем тут спирт? — недоумению Ганнибала не было предела.

— Да при том, дорогой мой несмышленыш! Чистым, 96-процентным спиртом обрабатываются все криптографические машины, находящиеся в ведении нашего шифровальщика Аслана. Я выяснил, что перерасход спирта за год составил 24 литра! Это — два литра в месяц, ты понял?

— Ну и что? Аслан мог нечаянно пролить спирт, мог просто не рассчитать нужный объем для обработки шифровальных агрегатов, да мало ли…

— В том-то все и дело, что нет! Он его использовал не по назначению…

— Неужели пил эту гадость?!

— Так точно, Ганнибал, он его употреблял внутрь, что по законам шариата карается очень строго, уж не говоря о том, чем он рисковал как криптограф, если бы обнаружилось, что он пьет! Это — конец ему и его семье! Аслана предали бы военно-полевому суду, а затем подвергли четвертованию, а семья сгнила бы в нищете! Выбрав удобный момент, я по душам поговорил с Асланом, заранее предупредив его, что разговор носит сугубо конфиденциальный характер и никто о нем знать не будет… И ты знаешь, он как на духу признался мне, что является бытовым алкоголиком. Впрочем, он уже приготовился к тому, что рано или поздно его разоблачат. Поэтому он переводил каждый месяц энную сумму из своего жалования на счет своей семьи в турецком банке… Я поинтересовался, что же это за деньги, которыми он собирается обеспечить свою семью в случае разоблачения. Оказалось — смехотворная сумма, которой не хватит даже на полгода безбедного проживания семьи из шести человек… Кроме того, я объяснил ему, что вслед за его арестом все его авуары, находящиеся в банках, будут конфискованы, а его семья будет обречена на нищету.

Он согласился с моими доводами.

Тогда я предложил ему сумму, втрое большую его вклада в банке, кроме того, пообещал перевести его деньги в какой-нибудь европейский банк. Аслан оказался парнем понятливым и без лишних слов отдал мне кодовые таблицы и шифры, которыми пользуются все турецкие посольства в Западной Европе…

Аристотель выжидательно смотрел на Ганнибала.

— Такое впечатление, шеф, что вы ждете от меня ответа… Какого?

— Ну что ж, понятливым оказался не только Аслан… Прости за сравнение! Какого ответа я жду? Согласия слетать в Москву до того, как ты приступишь к обязанностям личного водителя посла…

— А как же мои фото, описания внешности на пограничных пунктах въезда иностранцев в Россию?..

— Это все ерунда! Рассказывая тебе об этом, я, с одной стороны, проверял тебя, с другой — немного блефовал… Да, твои фото имеются на каждом пограничном пункте, как и твои анкетные данные, но не на Мустафу Фатх ибн Ибрагима, а на Аношина Ганнибала Ганнибаловича! Кроме того, тогда у тебя не было шкиперской бородки и усов. Так что риск пересечения тобой границы Российской Федерации равен нулю! К тому же заметь, с твоего исчезновения прошло четыре года! Нет, Ганнибал, я, как опытный разведчик, не настаиваю, но вместе с тем не вижу препятствий для посещения Москвы. Впрочем, решение за тобой. Захочешь повидаться с матушкой — полетишь… В конце концов я найду другой канал поставить в известность моего друга Карпова или генерала Казаченко о добытом материале — шифрах и кодовых таблицах. Я не тороплю — думай! Может быть, у тебя это единственный шанс реабилитировать себя перед Карповым и Казаченко, а в их лице — перед Россией и ФСБ… Знаешь, писатель Куприн в 1920-е годы эмигрировал из России и, помыкавшись по заграницам, решил вернуться на родину. Друзья его отговаривали, пугали сибирскими лагерями, застенками НКВД. На что он им ответил: «Можно совершить в жизни ошибку, но нельзя умирать дураком.  Еду!» Ну, как тебе мотивировка?

— Еду! — решительно произнес Ганнибал. — Когда прикажете вылетать, товарищ капитан первого ранга?

— Ближайшим рейсом… Но мы все должны еще обдумать, так что не спеши! — Аристотель про себя с удовлетворением отметил готовность Ганнибала пойти на риск. — Значит так, я напишу карандашом такую записку:

«Дорогой Леонтий Алексеевич! Спешу Вас обрадовать, что мне удалось приобрести в Париже отличный гербарий, из тех, которые Вас интересуют. Как меня найти Вам или Вашему доверенному лицу, подскажет торговец киоска печати, который находится на Анжуйской набережной у дома номер 15. Продавца я использую «втемную». Для того чтобы он был уверен, что имеет дело именно с ожидаемым человеком, последний должен иметь в петлице черного пиджака желтую гвоздику и, якобы по ошибке, расплатиться стодолларовой купюрой за набор конвертов, в одном из которых будет находиться мой адрес. Жду Вас или Вашего посланца каждый понедельник в 13.00 начиная со следующего месяца.

Верный Вам КОНСТАНТИНОВ

— Теперь о том, Ганнибал, что тебе придется сделать. При прохождении таможенного и пограничного контроля ты должен держать эту записку во рту, как если бы это была жевательная резинка. Понял? При необходимости сам знаешь, что с ней сделать. На тот случай, если тебе придется ее проглотить, заучи текст наизусть, затем исполнишь его своей рукой. Маме отдашь эту записку в почтовом конверте, на котором обязательно должны остаться твои отпечатки пальцев, — это очень важно! Запомнил? А твоя мама после того, как ты улетишь из Москвы, на следующий день передаст этот конверт твоему соседу — Казаченко лично в руки, усвоил?

— Так точно, шеф!

— Не забудь предупредить маму о том, что ты в Москве находился только сутки, ибо при опросе, который ей устроят Карпов и Казаченко, ее глаза все равно в течение какого-то времени будут светиться радостью от общения с тобой. Почему ты пробыл всего лишь один день — пусть сама найдет объяснение, или придумайте его вместе. Самое главное — чтобы оно звучало правдоподобно!

Да, вот еще что! Ни в коем случае не раскрывай маме имя, под которым ты проник в Россию. Ну, ты понимаешь, почему. Возможно, под этим именем тебе придется летать туда не раз…

Глава пятая. Карпов и Казаченко: что делать?

Получив конверт из рук матери Аношина, Казаченко, бегло ознакомившись с содержанием записки, через час позвонил Карпову.

— Леонтий Алексеевич, у меня есть неожиданная новость от наших… — Казаченко сделал паузу, подбирая слово, наконец, раздельно произнес: — друзей из-за границы. Да-да, от «КОНСТАНТИНОВА» и, как вы думаете, от кого еще? Никогда не догадаетесь!

— Ладно уж, Олег Юрьевич, не томи, выкладывай!

— От капитана Аношина!

Вслед за этим наступила долгая пауза, не свойственная карповской манере вести беседу. Наконец генерал пришел в себя.

— А этот пострел как там оказался? Нет-нет, я не так выразился… Как они нашли друг друга?!

— В письме об этом, Леонтий Алексеевич, ни слова… Впрочем, и не письмо это — записка… Ее и конверт я отдаю на графологическую и дактилоскопическую экспертизу. Вы можете не спешить, время еще есть. Думаю, пока будут проведены необходимые исследования, пройдет не менее часа. Да-да, до встречи, пропуск я вам заказал…

* * *

— Ну что я могу тебе сказать, Олег Юрьевич… Да, действительно, записка исполнена моим, то есть уже твоим, агентом «КОНСТАНТИНОВ» — задумчиво произнес Карпов. — Вопрос в том, писал ли он ее по собственной инициативе или под диктовку наших западных коллег, которые с его помощью решили затеять с нами оперативную игру?

Кроме того, на конверте обнаружены еще и отпечатки пальцев Аношина… Невероятный коктейль, который либо наводит на мысль, что они оба «под колпаком», либо, наоборот, на свой страх и риск продолжают вдвоем делать наше общее дело! А как, кстати, Аношин проник в Россию, если установки на него разосланы во все пограничные пункты?

— Это для меня тоже полная неожиданность, Леонтий Алексеевич…. Думаю, в Россию он проник по чужим документам.

Карпов громко выдохнул, затем размеренно, будто диктуя телеграмму, произнес:

— Будем исходить из худшего — «КОНСТАНТИНОВ» и Аношин помимо своей воли задействованы в оперативной игре против нас. Поэтому «КОНСТАНТИНОВ» предлагает нам какую-то наживку. Мое мнение — сделать вид, что мы готовы ее заглотить! Но только так, чтобы не пострадали оперативные сотрудники парижской резидентуры. Как это сделать — твоя забота, Олег Юрьевич!

Вариант второй.

«КОНСТАНТИНОВ» и Аношин хотят реабилитировать себя, добыв какую-то оперативно значимую информацию. Как знать, не является ли кто-нибудь из них той самой мышкой, которой удалось своротить репку? Если это так, тем более необходимо выходить на контакт с ними…

— Ну а как?! — Казаченко вопросительно смотрел на экс-шефа. Однако Карпов по своему обыкновению не спешил разворачивать декорации. Он медленно прошелся по кабинету, пробарабанил пальцами по крышке стола, остановился у гордости всей Службы — напольных часов с боем — наконец, уселся в кресло и, поймав на себе взгляд Казаченко, изрек:

— Это уже зависит от твоей изобретательности. Кстати, исходные данные, как на них выйти, у тебя есть… Прочитай еще раз послание «КОНСТАНТИНОВА». В любом случае, Олег Юрьевич, ты не должен игнорировать предоставленный агентом шанс. За двадцать пять лет работы с ним я его достаточно хорошо изучил и уверен, что по мелочам он не стал бы обращаться к нам. Он относится к разряду людей, которые умеют сами себя за волосы вытащить из возникших проблем. А раз так, то не наша помощь понадобилась ему. Наоборот, он хочет оказать содействие нам!

— Согласен с вашими доводами, товарищ генерал. С одним условием: «КОНСТАНТИНОВ» — невозвращенец, а к ним, как известно, применяется суровая кара.

— Ты эту патетику прибереги для дедов-пердунов из коллегии ФСБ. Не ты ли мне внушал, что, сотрудничая с нами, «КОНСТАНТИНОВ» ничего не имел ни жены, ни детей, ни накоплений? А сейчас?! У него есть все: горячо любимая и любящая жена, материальный достаток, а он, тем не менее, выходит на нас с предложением о возобновлении сотрудничества. В общем, так: либо ты немедленно, — Карпов взглянул на календарь, — сегодня уже 27-е — выезжаешь на встречу с агентом, либо, руководствуясь отжившими свой век инструкциями НКВД-КГБ, объявляешь агента в розыск с использованием возможностей Интерпола!

Наступила долгая пауза. Карпов неотрывно смотрел на Казаченко, во взгляде которого читалось сомнение. Генерал понял, что смущает его бывшего подчиненного. Как бы между прочим, сказал:

— А почему бы за государственный счет тебе не погулять на Елисейских Полях? Ты, не в пример резиденту Куприянову, хорошо знаешь и «КОНСТАНТИНОВА», и Аношина. В общении с ними быстро сориентируешься, блефуют ли они, то есть работают ли они под контролем или же, наоборот, проявили творческую инициативу и добыли нечто важное… Ну, как тебе перспектива нанести рабочий визит в Париж? Заодно поздравишь с шестидесятилетием нашего особо ценного источника — G-1… Да-да, того самого, Гийома Борхфениуса, генетика. Что-то давно от него не было никаких известий, хотя деньги мы регулярно переводим на его счет в Лихтенштейн!

— Но он ведь живет и работает в Германии?

— Так в этом-то и прелесть! Выписывай командировку в Германию якобы для встречи с G-1, а поедешь через Италию и Францию. В качестве прикрытия укажешь должность советника торгового представительства. Могут же быть у торгпреда свои интересы в Италии и во Франции? Таким образом, тебе не нужно будет объясняться перед высшим начальством и перед бухгалтерией, что ты едешь встречаться с отступниками, понял? Напомни еще раз, какими языками ты владеешь?

— Французским… В меньшей степени итальянским и английским, — задумчиво ответил Казаченко.

— Отлично! Выедешь бизнесменом в Италию — итальянцы выдают шенгенские визы проще, чем французы, — а оттуда махнешь в Париж. Кстати, в киоске для печати, который указывает «КОНСТАНТИНОВ», ты должен произвести впечатление не француза, отнюдь, а иностранца! Так что говорить тебе придется по-английски. В Париже его все понимают…. Стодолларовую купюру не забыл?

— Нет, шеф, ничего не забыл!

— Ну, тогда с Богом!

Глава шестая. Явка в Париже

Казаченко появился у киоска периодической печати в черном пиджаке с желтой гвоздикой в петлице и в кашемировых желтых брюках. Он небрежно бросил стодолларовую купюру на аккуратно разложенные газеты и журналы и просительно протянул руку. Подавая Олегу пакет конвертов, продавец заговорщицки подмигнул и, посмеиваясь в усы, произнес:

— Wet dreams!(Мокрых сновидений!)

— Haven’t caught you! (Я вас не понял!) — ответил Казаченко.

— А потому, — перейдя на французский, добавил продавец, — что дама, оплатившая этот пакет, уже в летах. И, по-моему, надеется, что вы своим молодым задором доставите ей во время свидания действительно мокрые сновидения! В любом случае, получится у вас или нет, она верит, что простыня будет мокрой! Поверьте моему опыту… Bonne Chance, мсье! И не забудьте взять вашу «зелень»! — С этими словами торговец брезгливо бросил американскую купюру на тротуар.

У Казаченко от такого поведения продавца камень свалился с души — по его шутливому тону он понял, что, при любом раскладе, здесь все «чисто».

— Have you got a coin for… (Нет ли у вас монеты для…) — Казаченко указал на круглый металлический туалет, стоявший поблизости.

— О, yee, please… — торговец подал Олегу жетон.

— How much? (Сколько я должен?)

— Don,t mention it! (Ничего!)

Олег впервые заглянул в парижский уличный туалет и был поражен увиденным. Он вдруг почувствовал себя пилотом космического корабля — так много было там всяких кнопочек и рычажков, поблескивающих хромом.

«А вдруг дверь не откроется и я окажусь взаперти?! Вот уж будут тебе, Олег, “мокрые сновидения”! Так, спокойно! Сначала дело — потом эмоции!» — приказал себе Казаченко и торопливо надорвал единственный заклеенный конверт. В нем была записка, исполненная рукой «КОНСТАНТИНОВА».

Вам, не меняя внешности, необходимо быть в ресторане «АКРОПОЛЬ» с 2.00 до 2.30 p.м. К Вам подойдут знакомые Вам лица.

* * *

— Я не знаю, Олег Юрьевич, в каком качестве вы здесь находитесь и каким временем располагаете, поэтому буду предельно краток, — сказал «КОНСТАНТИНОВ», подсев к столику, за которым со скучающим видом расположился Казаченко.

— Рад приветствовать вас, Аристотель Константинович! — оживился генерал. — Я располагаю неограниченным временем. Чтобы не привлекать внимания сыщиков французской «наружки», коих тьма-тьмущая пасется у нашего посольства, я намеренно не заезжал туда. Прогулялся по городу — и вот я здесь… Послушайте, — Казаченко посмотрел по сторонам, — а нет ли здесь более укромного уголка, а то мы сидим у всех на виду, как голые на эскалаторе московского метро… Вы, кстати, как? Не скучаете по Москве?

Казаченко, глядя на грека, понял, что «попал в десятку». Аристотель, поднимаясь из-за стола, в свою очередь, сделал вид, что не расслышал подначки.

— Сейчас мы с вами, Олег Юрьевич, пройдем в личные апартаменты Ганнибала Ганнибаловича. Оттуда, кстати, вы сможете, не привлекая внимания, выйти на противоположную улицу… Ну вот и прибыли, — открывая дверь, сказал «КОНСТАНТИНОВ», — здесь нам никто не будет мешать, располагайтесь! А вообще, чтоб вы знали на будущее — это заведение держит мой двоюродный брат Агамемнон, попросту Ага. В случае необходимости, можете к нему обращаться, как ко мне, конфиденциальность гарантирована!

Будем считать, что вручение верительных грамот закончено, — Аристотель раскурил сигарету, — теперь можно перейти к делу. В этой папке, — агент проворно снял с книжной полки и положил перед Казаченко нечто, обернутое в газету, — вы найдете шифровальные таблицы и коды, которыми пользуются все турецкие посольства в Западной Европе. Я, благодаря Ширин, работаю сейчас в турецком посольстве в Париже. Возможно, займу должность коменданта. Но это — дело будущего, определенности никакой. Аношин, по моей рекомендации, займет должность личного водителя посла, но, опять же подчеркиваю, определенности никакой — все может измениться в последний момент, ну вы же знаете этих турок! Второе и, может быть, самое главное — что мы еще можем сделать для ФСБ для нашей реабилитации?

— Если кодовые таблицы окажутся подлинными, то вы уже себя реабилитировали…

— Простите, Олег Юрьевич, что перебиваю… Кроме таблиц, что мы с Аношиным могли бы еще сделать для конторы, чтобы с чистой совестью вернуться на Родину, если в этом возникнет необходимость?

— А вы что, еще не определились, возвращаться или нет?

— Видите ли, Олег Юрьевич, дело не только во мне и Аношине… Мы готовы вернуться в Москву, но! Есть ведь еще Ширин и… моя любовь к ней! Кроме того, не считаете ли вы, что втроем мы могли бы принести больше пользы конторе, находясь здесь, а не в Москве?..

— Похвально, Аристотель Константинович… Теперь о папке с кодами. Вы же профессионал и должны понимать, что забрать ее я не могу, — мне не позволит мой условный рефлекс самосохранения. Двадцать лет в контрразведке, знаете ли…

— Боитесь провокации?

— Думаю, на моем месте вы поступили бы так же…

— Согласен, но как быть?

— Все просто, Аристотель Константинович! Через час, — Казаченко взглянул на часы, — после моего ухода перебросьте папку через изгородь нашего посольства. Там будут предупреждены, и все материалы попадут по назначению. Да, вот еще! Лучше, если это сделаете не вы — вам не стоит «светиться» у посольства, ну, вы понимаете. Пусть это сделает хотя бы та женщина, которая передавала конверты, идет?

— Будет сделано, Олег Юрьевич!

— Ну и отлично!

Казаченко на секунду задумался, затем, решительно махнув рукой, достал из внутреннего кармана пиджака конверт и положил его перед греком.

— Здесь — шестьдесят тысяч евро. Это — вознаграждение нашему агенту в честь его шестидесятилетия. Кроме того, вот вам еще три тысячи на бензин и на обустройство в отеле… Агента-профессора вы сможете найти в местечке Шпайер, что в окрестностях города Людвигсхафена. Там в сельской местности, среди крестьянских дворов построен отель под названием «Оазис грез». В нем проживает и работает наш агент Гийом Борхфениус, его специализация — генетика. Связь с ним по псевдониму — G-1. Запомнили? Он ведет затворнический образ жизни, ну вы же знаете психологию настоящих ученых. Он покидает свои аппартаменты в «Оазисе» только для того, чтобы наведаться на свои делянки, расположенные в округе. Охраны никакой. Вы должны попытаться получить от него образцы последних его изысканий: пшеницы, сои, картофеля — словом, все то, что он вам предложит. Если не получится — не настаивайте. Просто передайте привет от «старика Лео» и постарайтесь обусловить следующую встречу, на которой будет присутствовать сам «Лео». Место и время предстоящей встречи — на усмотрение самого Борхфениуса, ясно? Мне в Шпайер ехать не с руки — я могу привлечь внимание французской контрразведки, а вам и Сам Господь Бог велел. Ну, подумаешь, два туриста решили оттянуться в «Оазисе грез»! Все ясно? — засуетился Казаченко.

— Ясно-то ясно, товарищ генерал, — изрек агент и задумчиво почесал в затылке.

— Тогда в чем дело, Аристотель Константинович?

— Да как-то не могу сразу связать воедино похищение кодовых таблиц с пищевыми проблемами. Неужели наша контора занялась заготовкой картофеля?!

— Милый мой, Аристотель Константинович! Ты извини, но ты безвозвратно отстал в своем видении, как ты изволил выразиться, «пищевых проблем». России сегодня нужен свой трансгенный картофель, сахарная свекла, соя, помидоры и прочие продукты, без которых не обходится хорошее застолье и за которые мы вынуждены платить золотом, закупая их за рубежом, а там, и ты об этом хорошо знаешь, с нас дерут три шкуры…

— Трансгенный? А что это такое и с чем его весь мир-мирской ест? Вы уж извините мое невежество, Олег Юрьевич!

— Трасгенный — это генетически модифицированный источник… Трансгенные растения еще называют ГМИ. Но сути это не меняет. К примеру, трансгенный картофель устойчив к колорадскому жуку, а Россия из-за этого проклятого насекомого теряет ежегодно 30 процентов урожая. Еще 25 процентов сахарной свеклы у нас гибнет из-за сорняков! Вот и получается, что наши поля сплошь покрыты сорняками. Из-за этого приходится обрабатывать их избыточным количеством химикатов. Снизится их использование — улучшится экология.

Нашими учеными уже выведены сорта риса с повышенным содержанием витамина А; сорта кукурузы, устойчивые к гербицидам и к стеблевому мотыльку; выращены сорта пшеницы с таким мягким зерном, что его не надо молоть… Мы продвинулись в области трансгенной инженерии, но не настолько, как того хотелось бы, поэтому и приходится прибегать к помощи наших источников — ученых… Ну, теперь усвоил, почему наша контора заинтересована в получении лучших образцов трансгенных растений? Ты, надеюсь, хочешь, чтобы мы, наконец, выбрались из третьего мира?!

— Так точно, товарищ генерал! — обескураженно промямлил «КОНСТАНТИНОВ». — Только вот вопрос: как я узнаю этого генетика?

— Черт! — Казаченко достал из внутреннего кармана пиджака изрядно помятую ксерокопию фотопортрета G-1. — Здесь он значительно моложе, чем в жизни, но, тем не менее легко узнаваем по своему орлиному профилю. Ну, теперь, кажется, все… Я ушел! — Казаченко стремительно поднялся. — Передай мой привет и наилучшие пожелания Ганнибалу Ганнибаловичу… Стоп! В случае крайней необходимости вы можете связаться с нашим резидентом Гелием Куприяновым. Он каждую среду с 12.00 до 13.30 обедает в ресторане Эйфелевой башни. У него есть ваши фотографии, так что он вас узнает. Но, повторяю, этот способ связи лишь на крайний случай… И последнее. Юбилей у G-1 — первого… Сегодня уже 29-е, так что буду очень вам признателен, если вы поспеете в «Оазис» ко дню его рождения, ты ж понимаешь, Аристотель Константинович, — дорого яичко к Христову дню! До свидания!

— Минуточку! — остановил генерала «КОНСТАНТИНОВ». — А на каком языке я буду общаться с профессором?

— Не имеет значения, он говорит на всех европейских языках… Еще раз — до свидания, и удачи!

Глава седьмая. И вновь задание позвало в дорогу

Сборы в дорогу были недолгими. Проблема была в том, куда пристроить Ширин. Ничего лучшего, чем определить ее к Агамемнону на время своего отсутствия, Аристотель не придумал.

— Дорогая, — обратился он к жене, — ты достаточно хорошо знаешь эту семью, и я уверен, что они окружат тебя любовью и заботой, которой ты никогда не получишь от Эльзы. А на случай экстренного вызова в посольство у тебя всегда под рукой мобильник. Кроме того, тебя ежеминутно будет сопровождать охранник из «Легионера», друг Ганнибала. Так что я, взвесив все «за» и «против», со спокойной душой оставляю тебя на два, максимум на три дня. Обо мне можешь нисколько не беспокоиться, ты же знаешь, что я — заговоренный! Более того, со мной мой неизменный телохранитель — Ганнибал! Ну что может со мной случиться?! Да, вот еще! Не забывай отзываться на имя «Тамара», договорились?

— Ари, ты мне врешь, что выполняешь спецзадание! Я беременна, и ты хочешь оторваться, чтобы погулять с продажными девками, я это чувствую!

— Тише, дорогая, тише! О спецзадании знаем только ты и я Нет! Спецзадание — это только для меня, для Ганнибала и… для тебя — все! Больше никто не должен знать об этом, даже под пытками! Ты готова к такому исходу?!

— Я-то готова! Но скажи мне, почему это спецзадание появляется именно в тот момент, когда мы не можем вести нормальной половой жизни?!

Аристотель исхитрился и привел самый действенный, по его мнению, аргумент:

— Душа моя, разве я не зачеркнул в своей жизни все ради тебя?

— Да, это так, но сейчас… Сейчас меня мучит сомнение. Обещай мне, Ари, что ты не будешь общаться с продажными девками во время своей спецкомандировки!

— Ширин, дорогая, у нас говорят: «У Бога добавки не просят». Зачем мне какие-то продажные женщины, если у меня есть ТЫ! Я тебе не просто обещаю — клянусь Аллахом, что никакого адюльтера не будет!

— Ари, милый, я так люблю тебя! — Ширин, рыдая, припала к груди мужа. — Я даже представить себе не могу, чтобы ты оказался в объятиях какой-нибудь нимфетки…

— Все будет в порядке, дорогая! Никаких нимфеток и никаких продажных женщин спецзадание не предполагает!

* * *

Выехали затемно, чтобы к утру быть в Страсбурге, — оттуда до Люденсдорфа рукой подать.

Аристотель покачал головой в знак неодобрения, узнав, что надо пройти более шестисот километров.

— Мы же приедем туда обессиленные и ни на что не способные!

— Успокойся, Ари, — произнес Ганнибал, нажимая на акселератор, — автобаны — это непересекающиеся шоссейные дороги, скорость движения по ним не ограничена, за исключением отрезков, где установлены специальные знаки. Идеальное покрытие обеспечивает настолько плавное перемещение по поверхности шоссе, что если ты не будешь следить за стрелкой спидометра, то о скорости забудешь напрочь, так как у тебя возникнет иллюзия, что ты стоишь на месте, до тех пор пока не врежешься во впереди идущую машину, понял? А если, не дай Бог, тебе не повезет и ты угодишь в так называемый «карамбуляж», это когда друг на друга наезжают сразу несколько десятков машин, то пиши пропало, ибо дорожная полиция будет растаскивать всех и составлять протоколы часов пять. Дольше, чем занимает весь путь от Страсбурга до Люденсдорфа… И хорошо, если ты выберешься из этой свалки без повреждений и физических увечий, иначе, попав в больницу, ты рискуешь уже там скончаться от инфаркта — счета за медицинское обслуживание в немецких больницах так велики, что не всякий карман и не всякое сердце пострадавшего в аварии выдерживает их…

— Ну, ты зря меня пугаешь, Ганнибал… В дорожных переделках я бывал не раз — шесть сломанных ребер в итоге… А потом, не профессионал ли у меня за рулем? Или я ошибаюсь?! Если сомневаешься в своих навыках вождения, — уступи руль мне. Уж я-то покажу тебе, как не въехать в «карамбуляж»!

Глава восьмая. Вертеп под названием «Оазис грез»

В поисках прикрытия

Все началось с поездки в лифте. Как-то вдруг в кабине оказались три нимфетки различного окраса: блондинка, брюнетка и пепельная. Общим было одно: ноги. Едва прикрытые мини-юбками, размером с носовой платок, они у всех див росли прямо из подмышек.

Универсальный окрас трех нимфеток, рельефные фигуры и увеличенные силиконом губы и бюсты удовлетворили бы вкус самого взыскательного клиента. Вызывающие позы, томные вздохи, подмигивания и призыв чарующих взглядов: «выбери меня!» — откровенно говорили об их профессии и намерении немедленно заполучить ангажемент.

…В кабинке ехали вшестером, впрессовав тела друг в друга. Аристотель буквально уперся головой в грудь блондинки. Громкое сопение щуплого мальчика-лифтера, казалось, доносилось откуда-то из-под юбки брюнетки.

Гигант Ганнибал, забившись в угол и сложив руки на груди, чтобы создать естественную преграду между собой и третьей красоткой, в недоумении взирал на немой эксгибиционизм компании с высоты своего двухметрового роста. Вдруг прижавшаяся к нему пепельная нимфа, обволакивая его маслено-непристойным взглядом, приподняла сумочку до уровня подбородка, щелкнула замком и вынула оттуда… резиновый фаллос. Ганнибал демонстративно отвернулся, продолжая краешком глаза наблюдать за девицей. Еще теснее прижавшись и горячо дыша ему в шею, дива сунула фаллос себе под юбку. По тому, как ритмично двигался ее локоть, метис догадался, что она мастурбирует.

Как только лифт остановился, она томно запрокинула голову назад и громко по-английски оповестила попутчиков о достижении оргазма: «I’ve come!»

— Послушай, Ари, — едва только переступив порог номера, набросился Ганнибал на друга, — куда ты меня привез?! Здесь же черт знает что творится! Ты обратил внимание, что делала стоявшая рядом со мной девица?! Она же с помощью искусственного члена онанировала прямо в лифте!! Да и ее подруги, эти бывшие в употреблении грации, они взглядами откровенно приглашали нас составить им компанию! Это ж, это ж… Это ж черт знает что такое! Великосветский бордель, оазис разврата этот твой пансионат! В конце концов, это насилие над моей нравственностью…

— Мой юный друг, — с пафосом произнес Аристотель, — ты, оказывается, девственник! Или, быть может, ты — ханжа?

— Ни то ни другое… Но существуют ведь общепринятые нормы поведения!

— И, кроме того, задание двух генералов, которое мы должны выполнить! Не так ли, Ганнибал? Ты просто засыпал меня упреками, и я сразу не могу сообразить, на который из них ответить прежде всего. А впрочем, знаешь, что я тебе скажу? Если ты у нас такой праведник, то самый лучший выход — повесить себе на грудь плакатик: «Я — советский разведчик-пуританин. Прошу меня не домогаться!» Впрочем, вторая фраза будет лишней. Достаточно тебе написать лишь свою гражданскую принадлежность, и никто к тебе ближе, чем на метр, не приблизится…

— Почему?

— Да уж такая слава ходит о нас по свету… Мы же — бессребреники, ну что с нас взять! Знаешь, почему эти девицы потянулись к тебе? Потому что увидели в тебе американца. А что? Твой рост, наивно-романтичное лицо, наконец, манера одеваться вводят в заблуждение окружающих европейцев… Уверен, что и эти проститутки приняли тебя за парня из американской глубинки. Ну, подумаешь, пепельной красотке приспичило поонанировать в твоем присутствии, ну и что с того? Она же таким образом свое расположение к тебе продемонстрировала! А ты что? Благодарностей от нее ждал за то, что вдохновил ее?! Это, милый мой, — верх наглости. Скажи спасибо, что она не вытерла о твои штаны фаллоимитатор… Так что, Ганнибал, не драматизируй, все в порядке!

В конце концов, Аристотель успокоил приятеля, сказав, что его нервный срыв — это следствие долгой поездки, да и вообще, разведчики на задание выходят взвинченными, поэтому во всей ситуации нет ничего необычного. Добавил:

— Как ты думаешь, если я заказал два двухместных номера на разных этажах гостиницы, у нас хватит трех тысяч, выделенных Казаченко?

— Не уверен…

— Тогда я совсем не зря захватил с собой карточку «GOLDEN VISA». На нее, если я не ошибаюсь, Ширин перевела около ста тысяч евро! Так что поживем в свое удовольствие, старина!

…Вышли в фойе. Ганнибала тут же привлекло объявление, исполненное красным фломастером:

«Господа, кто из вас вчера подвозил очаровательную блондинку с пикантной родинкой на правой ягодице, просьба вернуть ее джинсы и документы. Обращаться в администрацию. Вознаграждение и анонимность гарантируются».

— Тьфу ты, сплошное бесстыдство! — укоризненно покачал головой Ганнибал.

— Успокойся, дружище, немцы вывешивают объявления, казалось бы, в самых неожиданных местах. Неожиданных для представителей других стран, но отнюдь не для соотечественников. Объявления выставляются для того, чтобы донести информацию до всех, не так ли? Поэтому и размещаются они в местах, посещаемых всеми посетителями и постояльцами: в туалетах, у лифтов, у входа в ресторан и казино. Психология! Впрочем, ты не туда смотришь, Ганнибал! Вон стенд хозяйственных принадлежностей. Обрати внимание на него!

— А что там интересного?

— Дурачина, там выставлены сачки для ловли бабочек!

— Бабочек? А зачем они нам?

— И как тебя в органы брали? Явно по анкете и… по анализам. Простофиля! Ты никак не можешь понять, что профессора на делянке, если он там живодерствует, мы можем найти, лишь прикинувшись энтомологами — собирателями бабочек и других летающих тварей, вплоть до вшей. Я ясно выразился, Ганнибал? Пойми же ты, наконец. Две приобретенные проститутки — это первое наше прикрытие, потому что мы — два великовозрастных жиголо, приехавших разнообразить свой досуг. Сачки энтомологов — наше второе прикрытие, необходимое для поиска генетика, ясно?! Ну посуди сам, не с бейсбольными же битами нам бегать по полям, на которых священнодействует ученый?!

— Ари, скажи, — поспешил сменить тему Ганнибал, — а у тебя такой же номер или лучше?

— Нет, милый мой, — такой же… Ибо мы с тобой — в обыкновенных номерах, а апартаменты для особо важных персон расположены на третьем этаже. Вот там, да, настоящая роскошь! Там в нескольких номерах, каждый из которых состоит из двенадцатикомнатной анфилады, находят приют арабские шейхи, наркобароны, звезды эстрады и кино мирового масштаба…

Недавно, например, здесь гостили сын короля Саудовской Аравии, Мадонна, Леонардо ди Каприо, Сильвестр Сталлоне, а Кевин Костнер, тот вообще неделями не вылезает из «Оазиса».

Не знаю точно, кто сейчас из знаменитостей обживает упомянутые мною кельи, но думаю, что нам тоже что-нибудь перепадет и мы непременно кого-нибудь из редких персонажей рода человеческого встретим. Тем более что сегодня пятница — конец рабочей недели. На уик-энд сюда такие птицы слетаются, у-у-у! В «Оазисе грез» всегда присутствует цвет нашей вселенной, поэтому здесь постоянно царит атмосфера вечного праздника!

Ликбез для девственников

Был апрель, и в качестве аперитива молодым людям принесли громадный серебряный ковчег, наполненный колотым льдом, на быстро таявшей поверхности которого были уложены в своих раковинах громадные королевские голландские устрицы — последние в уходящем зимнем сезоне. Их прозрачные тела под лучами ослепительного полуденного солнца, косо падавшими прямо на стол, приобретали удивительный перламутровый оттенок. Разрезанные пополам марокканские лимоны, словно водяные лилии, дрейфовали вдоль серебряной кромки в талой воде.

«Черт подери, и вот так живет некогда побежденная нами страна. Да уж лучше бы мы со всем своим богатством сдались ей в плен!» — мелькнула мысль у Аристотеля.

На столе появились изящные подсвечники, тут же зажглись и свечи. Еще один источник света был явно лишним, но возражать никто не стал. Бесчисленное количество столовых приборов, крахмальные салфетки и изогнутые в желании угодить официанты расслабляли и предрасполагали к безоглядному чревоугодию, но никак ни к обдумыванию плана выхода на связь с G-1…

Аристотель с легкой ухмылкой наблюдал за реакцией Ганнибала.

— Ну, как, нравится? Но это только начало. Мы еще совершим омовение в филиале Мертвого моря. Ты спросишь, почему филиал? Да потому, что немцы додумались в «Оазис» доставлять на военно-транспортных самолетах выпаренную соль из настоящего Мертвого моря, да-да, того самого, что в Израиле! Купание в нем действительно вызывает фонтан ни с чем не сравнимых ощущений. Ну так что, пойдем?

— А как же профессор?

— Нам, Ганнибал, для начала надо осмотреться, вникнуть, так сказать, в оперативную обстановку, а профессор от нас никуда не денется. Ну, так идем?

— Разумеется! — с готовностью ответил Ганнибал, у которого от окружающего великолепия слегка закружилась голова. Он поднял бокал шабли и потянулся за очередной устрицей, как вдруг увидел, что в проеме двери появились и застыли в ожидании метрдотеля три черно-бело-пепельные нимфы.

— А вот и наши соседки, — произнес Аристотель и приветственно помахал им рукой. Подняв глаза на онемевшего от удивления сотрапезника, вежливо, но очень твердо произнес:

— Ганнибал, мы договорились с тобой: здешние традиции ты воспринимаешь глазами американца, так? Да и вообще, ты — мой друг из Штатов, так что веди себя, как подобает американцу, ясно?

Ганнибал сразу повеселел.

— Ари, так почему мы теряем время? Где это чертово Мертвое море? Не пора ли двинуть туда, к этому куску земли Сиона?!

— Мой юный друг! Во-первых, мы еще не покончили с аперитивом, и нас ждет основательный обед. В бассейн рекомендуется идти, сытно поев, ибо твоя молодая кровь должна сконцентрироваться в районе желудка и быть занятой только перевариванием пищи, иначе… Иначе она ударит тебе в голову от зрелища, которое тебе предстоит созерцать. Так что не торопись, всему свое время… Обещаю, нас ждут события, которые потрясут тебя!

Грек поднял свой бокал шабли и знаком показал усевшимся за соседним столом черно-бело-пепельным нимфам, что пьет за них и, к удивлению Ганнибала, осушил его до дна. Аношин, вспомнив о наставлении Аристотеля играть роль парня из Штатов, сделал то же самое. Кутить так кутить!

— Полагаю, Ганнибал, что черной икрой тебя не удивишь, — с улыбкой произнес Аристотель, рассматривая карточку меню, — поэтому предлагаю начать с французского паштета из гусиной печенки с трюфелями и супа из бычьих хвостов. Кстати, по поводу этого супа есть один исторический курьез… Однажды нашему лысому лидеру Никите Хрущеву во время званого обеда в его честь подали чашку супа из бычьих хвостов. Он брезгливо отодвинул ее в сторону, пробурчав: «Ишь, стервецы, мясо сожрали сами, а мне, главе атомной державы, подсовывают хвосты! Убрать это немедленно!»

На самом деле этот суп — настоящий деликатес, но советую не переусердствовать — нас ждет еще кусок нежнейшей говяжьей вырезки, приготовленной по рецепту великого французского романтика и гурмана, поэта Франсуа Рене, виконта де Шатобриана.

Заметь, Шатобриан был не только ненасытный чревоугодник, но и неистребимый женолюб. По его убеждению, любая трапеза должна проходить в обществе прекрасной дамы, поэтому и рецепт вошедшего в историю блюда он создал для двоих. Не удивляйся, когда увидишь перед собой тарелку с куском мяса, граммов, этак, на семьсот-восемьсот. Разумеется, к мясу мы возьмем красное вино…

— Ари, я поражен! — с нескрываемым восхищением произнес Аношин. Откуда у тебя, недавно прибывшего в Париж, такие глубокие познания в национальной кулинарии?! Я почти четыре года провел на Западе, но понятия не имею и о десятой части того, что знаешь ты… Нет, я просто снимаю шляпу перед твоим знанием французской кухни!

— Это — заслуга Ширин, — ответил грек и, вспомнив напутствие жены, погрустнел. — Это она таскала меня по всем элитарным ресторанам. И приучила к престижной французской кухне. Кстати, мой друг, — менторским тоном произнес грек, — шабли к мясу употребляют только простолюдины, это — дурной тон. Если ты уж доверился мне, то слушай и мотай на ус, а с заказом я как-нибудь справлюсь сам. Поверь, ты ни о чем не пожалеешь! А закончим обед тетеревом, запеченным в шафранном французском соусе… Да, что ж это я! — Грек хлопнул себя ладонью по лбу. — Обед мы закончим десертом, а не тетеревом!

— А что у них на десерт?

— Здесь по традиции подают сыры. Подкатят к нам двухэтажный столик на колесах со многими сортами сыра. На верхней столешнице находятся сыры твердые, на нижней — мягкие, полузрелые. Рекомендую попросить три-четыре кусочка с каждого этажа. Десерт принято запивать сухим рейнским, так что не вздумай хватать бокал с красным вином… Да, чуть не забыл! Когда тебе подадут мягкий сыр, постарайся сдержать себя и не отпустить какую-нибудь шутку по поводу несвежих носков официанта. Запах будет исходить не от его ног, а от сыров на твоей тарелке, все понял? Тогда приступаем!

…Вырезка от «виконта де Шатобриана» задерживалась, и грек, чтобы заполнить вынужденную паузу, заказал мартини — с шабли уже было покончено.

После насыщенных йодом устриц, обильно сдобренных сухим вином, Ганнибал испытывал ощущение невесомости, по телу растекалось ни с чем не сравнимое блаженство, предстоящая явка с агентом, которого еще надо было отыскать, и все заботы виделись далеко-далеко, как в перевернутом бинокле. Мартини мгновенно ударил в голову, и Ганнибал не стал возражать, когда грек предложил пригласить черно-бело-пепельную троицу к себе за стол.

— Так будет лучше, старина… Надо поближе познакомиться с нашей «крышей» за столом, все-таки мы на них рассчитываем, — по-хозяйски распорядился Аристотель, — и тогда ты не будешь шарахаться от них в бассейне. А то, что они туда пойдут, — нет никаких сомнений. Все это делают после обеда, посмотришь! Да и вообще, Ганнибал, у тебя есть уникальная возможность понаблюдать, как проводят свободное от работы время горлопаны из немецкого парламента, бундестага, помощники министров, их шефы, банкиры, капитаны германской индустрии, да и другие особо важные персоны…

А если ты проявишь щедрость, и не только на внешние знаки внимания, то сумеешь расположить к себе одну из этих фей напрокат. Она тебе взамен таких пикантных подробностей о сильных мира сего нарасскажет, что хватит на целый отчет Казаченко… Ты как? Еще не против составить отчет о проделанной работе своему шефу? Извини за шутку, но в каждой шутке, как известно, есть только доля шутки… Ладно-ладно, можешь не отвечать. Кстати, ты еще не забыл, что нам надо разыскать генетика?.. Так! — командным голосом приказал Аристотель, — забыли обо всем! Общаясь с нашей «крышей», только успевай называть фамилии из мира бизнеса, политики, спорта, и любая из этих птичек начирикает тебе столько о них, что у тебя материала хватит не на одну шифровку для Казаченко. Уверяю тебя, имена многих высокопоставленных чиновников, с которыми ты можешь встретиться лишь на дипломатических раутах в турецком посольстве, если, конечно, ты туда попадешь, давно уже в записных книжках этих див. Почему? Да потому лишь, что все они когда-то перебывали в постели с этими птичками… Многие из тех, кого ты привык видеть на фотографиях в газетах и журналах облаченными в смокинги, в строгие костюмы и при галстуках, сегодня предстанут перед тобой в чем мама родила. Уж они-то никогда не откладывают работу на субботу, а постель с нимфеткой из «Оазиса» на старость. Советую последовать их примеру. Еще раз напоминаю: ты для девушек — американец.

— Но по-английски я говорю гораздо хуже, чем по-французски…

— Ну что ж, будем перестраиваться на марше. Ты — канадец и говоришь по-французски. Ты из Монреаля, а не из Парижа, и зовут тебя Поль, а не Ганнибал, договорились?

Раскурив сигарету и успокоившись, Аристотель менторским тоном продолжил излагать положения «Курса молодого бойца».

— Проститутки, практикующие в «Оазисе», — аккумуляторы самой актуальной информации. Однако должен тебя предупредить, это касается только европеек, наподобие наших знакомых…

— Других я что-то здесь не вижу! — громко выпалил уязвленный Аношин.

— Подожди, еще не вечер, они появятся… Я тут полистал один свеженький буклетик, пока ты рассматривал в хозяйственном отделе сачки для бабочек… Хозяин заведения пригласил сюда трансвеститов из знаменитого на весь мир ансамбля «Альказар-шоу» — это настоящая передвижная кунсткамера под управлением некоего Эмиля Барановского.

— А это что такое? Девятое чудо мира?

— Ты, конечно, из исторических романов знаешь, — начал неторопливо грек, — что у одной из жен короля Генриха Восьмого было три груди. Хотя это — не единственный факт ее жизни, позволивший ей войти в мировую историю… Но речь сейчас не о ней — о таких же уродцах, которых один предприимчивый израильтянин, Эмиль Барановский, собрал по всему свету и гастролирует с ними по самым фешенебельным курортам и заведениям Европы. Сначала он намерен получить громогласную рекламу, а потом махнет со своим аттракционом за океан, в Штаты. Через две недели Барановский убывает в Англию, а пока…

— А этот Барановский, он что? Демонстрирует заспиртованных человеческих аномалов, что ли? Эка невидаль!

— Да нет же, Ганнибал, его экспонаты — не в колбах и пробирках, а во плоти и крови, за деньги выставляющие себя напоказ всем желающим… Впрочем, и нежелающим — тоже! Значит так, когда публика в ресторане основательно захмелеет, герр Зигмунд Лейзенбок, хозяин «Оазиса», предоставляет сцену уродцам из труппы Барановского…

Начинает он с демонстрации самой простой патологии: выводит в зал семь членов какого-то арабского то ли клана, то ли племени, у которых на обеих руках и ногах по шесть пальцев. Поясняет, что члены этого племени, чтобы сохранить свое отличие от других представителей рода человеческого, женятся только между собой. Самое интересное, что если в этом шестипалом семействе появляется новорожденный с пятью пальцами на руках и ногах, все! Муж требует развода.

— Почему?

— Он считает, что жена изменила ему с ненормальным! Но это — только начало. Вслед за арабами, Барановский, что называется, достает из рукава козырного туза — выталкивает на сцену короля уродцев. Думаю, этот Барановский, до того как перебраться в Израиль, проживал у нас в Союзе, в Одессе. Школа та — одесская! Во всяком случае, он отменный психолог: стартует на малых оборотах, потом включает полный газ, а затем шоу уже катится само по себе. Но денег эти монстры собирают с присутствующих в зале тьму-тьмущую!

— Что, прямо-таки с шапкой по столам ходят?

— Представь себе, да! Посуди сам, ну кто ж откажет существу, у которого единственным человеческим признаком является лишь его взгляд, преисполненный мольбы. Некоторые слабонервные клиенты не выдерживают зрелища и, разрыдавшись, либо падают в обморок, либо уходят. Но после того, как заплатят… А платят всегда! Деньги, которые они дают, что-то вроде отступного человеческому уродству. Да, так вот я начал о короле уродцев, — вновь ухватил нить мысли Аристотель, — он — индус, зовут его Коко. Он — гибрид, то есть его мать должна была родить двойню, но в итоге получился один Коко…

— Не понял? — Ганнибал в диком возбуждении безотчетно раскурил новую сигарету.

— Сейчас поясню… Голова у него одна, а вот некоторых органов явно в избытке, природа вынудила его позаимствовать их у своего брата-близнеца. У этого Коко, например, четыре ноги, четыре руки, два комплекта половых органов. На спине он таскает тельце своего безголового братца-близнеца, с которым его связывает только шея.

— Какой ужас! Неужели он в зале появляется обнаженным? — Ганнибал в шоке отвалился на спинку кресла.

— А для чего бы тогда нужно было затевать весь этот балаган?! — как бы между прочим спросил Аристотель. — Разумеется, на сцену он выходит в чем и с чем мама родила. Иначе он ничего не заработает, разве ты не понимаешь? Да и не только он — весь зверинец Барановского появляется на публике только нагишом!

— А женщины в этом зверинце есть? — заинтересованно спросил Ганнибал.

— А как же! Есть одна. Француженка по прозвищу «Женщина во фраке». К ее собственному тазу природа припаяла еще один, рудиментарный член с дополнительными ногами-яйцами. При ходьбе эта пара недоразвитых ножек болтается, как фалды фрака, отсюда и прозвище.

— Потрясающе! — Ганнибал раскурил новую сигарету.

— У нее в паху растут две рудиментарные груди, которые она дает потрогать всем желающим…

— Что, неужели находятся и такие?!

— Желающих хоть отбавляй. Я же сказал тебе, шоу начинается, когда публика, собравшаяся в зале ресторана, находится в крайней кондиции подпития…

— Ари, неужели никто из репортеров не пытался заснять этих уродцев на видеопленку во время выступлений? Ведь можно сделать такой сенсационный репортаж! Это ж — бомба!

— Опомнись, милый мой! Объявление сексуального содержания ты у лифта рассмотреть сумел, а вот более важные вещи — запреты на проведение любой фото— и видеосъемки не заметил! В «Оазисе» любая съемка категорически запрещена как таковая… Впрочем, ты меня отвлек, слушай дальше. Есть здесь еще один уникум, прямо-таки ископаемое чудовище, но его редко выпускают на люди…

— Почему?

— Ну, во-первых, общение с ним, что называется, на любителя, уж больно омерзительное впечатление производит на зрителей его патология. Во-вторых, он, в отличие от своих собратьев, достаточно интеллектуально развит и для него выйти на сцену — что взойти на Голгофу. Говорят, что он — отпрыск какого-то английского лорда, который отказался и от него, и от жены сразу же, как только увидел, какой чудовищный сюрприз преподнесла ему природа. Этот парень, Эдвард Мордейк, внешне очень красив, к тому же он талантливый музыкант — играет на нескольких инструментах. Но при этом у него два лица, одно из которых — женское!

— Да ты что!! — изумлению Ганнибала не было предела.

— Ну да, именно так о нем мне и рассказывали, потому что сам я его не видел. Его вообще мало кому удавалось видеть, так как он часто впадает в депрессию и прячется от людей. Говорят, он уже несколько раз пытался покончить с собой. Думаю, что все это из-за того, что если для остальных уродцев из балагана маэстро Барановского выступления и выпрашивание денег, — это карнавал, где они забавляются, как дети, то для бедняги Эдварда — это пытка…

— Так у него две головы?

— Нет, Ганнибал, два лица… Одно, как у всех — спереди, а второе — на затылке. Оно не ест и не говорит, но может вращать глазами и даже плакать и смеяться, представляешь!

— Мать моя! Ари, ну ты меня убил наповал!! Это же настоящий двуликий Янус!

— Да, точно, так и есть… Говорят, он пытался связаться с врачами, чтобы ему удалили лицо с затылка, но как только Барановский узнал об этом, он посадил беднягу на цепь…

— А как же он его перевозит?

— Да так и перевозит. Приковывает к себе наручниками и — вперед! Чтобы, значит, не сбежал, ибо тогда Барановский лишится едва ли не самого высокооплачиваемого экспоната. У него уже один такой умер, некто Паскуаль Пиньон, мексиканец с двумя головами…

— Черт возьми, да сколько же аномалий в природе!

Не обратив внимания на восклицание Ганнибала, Аристотель увлеченно продолжал:

— Так вот у того, покойного Пиньона, на лбу росла вторая голова, которая тоже могла беззвучно шевелить губами и вращать глазами. Однако со временем эта меньшая голова утратила все свои функции и превратилась в бесформенный нарост. После чего Барановский избавился от экспоната. Вот еще что я вспомнил! Последнее время маэстро Барановский якобы накачивает Эдварда наркотиками, чтобы тот был покладистым и давал желающим из числа зрителей прикоснуться к своему второму лицу.

— Мне кажется, что и смотреть-то на это не совсем приятно, не то чтобы прикасаться…

— Не драматизируй, Ганнибал! Услышишь еще об одном экспонате — ахнешь! Этого Барановский оставляет на десерт… Этот — действительный фаворит, жемчужина коллекции израильтянина из Одессы, гвоздь его программы… Кубинец по имени Хулио Дос Сантос. Сложен и красив, как молодой Бог. Ему посчастливилось родиться с лишней парой ног и дополнительным… пенисом! Но если дополнительные ноги — просто рудименты, болтающиеся сами по себе, то его второй член, как и первый, — всегда на боевом посту! Я в постели с ним, слава Богу, не был, судить не могу, но слышал, что одна из штатных проституток «Оазиса» рискнула попробовать, каково быть скрипкой, на которой играют одновременно два смычка…

— То есть?

— Она уложила его к себе в постель, ну захотелось ей чего-то такого, неземного, чтобы запомнить на всю жизнь… Так вот этот Хулио один свой член воткнул ей традиционно в вагину, а второй… Ну, сам понимаешь, куда…

— Куда?!

— Куда-куда… В попу! Пардон, в анальное отверстие… Кончил он в оба отверстия одновременно, поэтому у той бедняжки было ощущение, будто в нее синхронно ударили горячие струи из двух пожарных брандспойтов!..

— Ну и поделом ей, той нимфоманке! — в сердцах воскликнул Ганнибал.

— Ганнибал, ты несправедлив к ней… Ну любит она мужчин и их игрушку между ног, что ж тут зазорного? Смотри на это проще. Может быть, у нее инстинкт продолжения рода ярче выражен, чем у других, как знать? А что касается Хулио, то он ее очень напугал.

— Ну ты даешь, Ари! Штатную проститутку напугать пенисом?!

— Двумя… И испугалась она не двупенисного Хулио, а его сексуальной неистовости. Во время полового акта он агрессивен до безумия — изорвал и исцарапал все ее тело, вся постель была в крови! Хулио оказался сексуальным маньяком с выраженными садистскими наклонностями. Вообще-то, при всей своей внешней привлекательности, он производит впечатление хорошо замаскированного вурдалака! Да ты и сам сможешь убедиться в этом вечером, когда его увидишь…

— Так ты считаешь, Аристотель, что вечер нам придется провести здесь?

— Ну да, конечно! — ответил заплетающимся языком грек.

— А как же генетик? — спросил Аношин, видя, что его друг основательно захмелел и что надо брать вожжи в свои руки.

— Брат, но мы только начали его искать, мы его еще не нашли… Завтра утром начнем поиски, а сейчас расслабься, оттянись немного, ничего не может произойти, пока мы с тобой развлекаемся. Генетик от нас никуда не уйдет! Кстати, Ганнибал, ты жаждал посетить филиал Мертвого моря, что, забыл?

— Нет-нет, ни в коем случае!

— Вот и отлично! Пора звать к нам за стол нашу «крышу». Отведаем десерт, а потом пойдем вместе купаться…

«Розовая» любовь в раздевалках

Ганнибал, прихватив с собой бутылку отборного французского коньяка «Remy Martin», в компании пепельной нимфы расположился за столиком на краю бассейна — филиала Мертвого моря.

«Черт его знает, во сколько обойдется эта остановка в “Оазисе Грез”, на которую меня соблазнил Аристотель. До грез ли нам будет, когда подадут счет за все выпитое и съеденное?! Впрочем, платит Аристотель, какие мои проблемы? Гуляй, Ганнибал, от евро и выше!»

Размышления Аношина прервал шепот пепельной.

— Дружок, а как тебя зовут?

— Поль…

— А я — Эмма… Знаешь, Поль, мы вовремя пришли!

— Почему?

— Сейчас все купальщики станут выбираться из бассейна, чтобы отправиться на полдник. Но перед этим они сначала пойдут в душ, чтобы смыть с тела соленый раствор. Поэтому будут дефилировать прямо мимо нас голыми! Уж если под одеждой можно что-то скрыть, какой-то природный или приобретенный дефект, то уж теперь все знаменитости будут перед тобой, как на рентгене. Тут такого насмотришься, такие подробности узнаешь бесплатно, которые в другом случае не смог бы купить ни за какие деньги! Смотри-смотри, начинается!

Действительно, из бассейна, отряхиваясь и отплевываясь, стали выбираться мужчины и женщины, которые до этого были скрыты густым туманом испарений.

— Ага, вот и первая парочка, смотри, Поль!

По бортику бассейна неторопливо шествовали в обнимку две обнаженные женщины. Если бы у них не было рук, можно было подумать, что сразу две Венеры Милосские покинули свои пьедесталы в Лувре и забрались в немецкую глубинку, чтобы в филиале Мертвого моря смыть пыль веков. Хороши! Но наиболее колоритно выглядела та, что постарше. Огромные, словно воздушные шары, груди. Ноги, больше похожие на лошадиные ляжки, и под стать им мясистые ягодицы. Но удивительное дело: на всех этих телесах — ни одной морщинки! Легкая, пружинистая походка свидетельствовала, что женщины неутомимо занимаются на всяких тренажерах в гимнастических залах.

— Судя по их походке, они — спортсменки, — задумчиво произнес Ганнибал. — Хотя та, что постарше, скорее всего, уже бывшая. Ей, мне кажется, уже за сорок…

— Поль, ты — очень наблюдательный парень! — Эмма обняла собеседника за шею и влепила ему такой засос в губы, что у метиса замельтешили мухи перед глазами. — Как ты догадался, что они — спортсменки?

— Очень просто! Такие ляжки бывают только у лыжниц и женщин, кто очень долго занимался конькобежным спортом или фигурным катанием…

— А вот и не угадал, они — теннисистки! Та, что постарше, — это известная на всю Америку Билли Джин Кинг. Неужели ты не узнал ее? Это она лет десять назад обыграла непобедимого Бобби Ригса, вызвав его на поединок. Представляешь, женщина одолела мужчину на корте. Впрочем, ничего удивительного, ведь она — активная лесбиянка, так что тоже — мужчина…

— А что, среди них есть и активные, и пассивные?

— Поль, ты меня удивляешь! Среди жриц «розовой» любви, так же как и среди приверженцев любви «голубой», обязательно кто-то выполняет женскую — пассивную роль, а кто-то — активную, то есть мужскую…

— Так значит, эта Билли Джин — активная лесбиянка?

Эмма настороженно посмотрела на Ганнибала. Он перехватил ее взгляд и сразу сообразил, что допустил промашку. Нашелся:

— Ты знаешь, я долгое время жил вдали от Канады… Сначала работал в Юго-Восточной Азии, затем перебрался в Париж. Я совсем не читаю американскую прессу, потому что французским владею лучше, чем английским. Может, потому я и прозевал все эти скандальные сплетни.

— Какие сплетни, Поль! Это — истина! Перед тобой сейчас супружеская пара, где роль мужа играет Кинг, а рядом с нею — ее супруга, восходящая звезда мирового тенниса Амели Морисмо. Ходят слухи, что сам папа римский благословил их брак. А ты говоришь — сплетни!

Ганнибал разлил коньяк по бокалам.

— Послушай, Эмма, а как они доходят до жизни такой?

— До благословения папы римского?

— Нет-нет, как они становятся лесбиянками? Я в этом вопросе абсолютный профан, просвети, может, когда-нибудь пригодится, чтобы сделать о них репортаж…

— Так ты — журналист?

— Ну да…

— Считай, дорогой мой, что тебе повезло… Я в свое время тоже играла роль пассивной лесбиянки. Да-да, только не смотри на меня такими удивленными глазами! Твоя покорная слуга вынужденно играла в «розовую» любовь, была на содержании у одной теннисистки, активной лесбиянки. Это было по молодости и продолжалось очень недолго… Я тогда ушла из семьи, и мне очень нужны были деньги, а вообще-то я предпочитаю таких геркулесов, как ты, с таким обволакивающе-гипнотическим взглядом, с такими кудряшками… Давай выпьем за тебя, а потом я тебе все-все расскажу!

Ганнибал попытался просто пригубить и уже отставил свой бокал, но Эмма запротестовала:

— Так, мой дорогой, за себя не пьют — только до дна!

Пришлось подчиниться. Эмма залпом опрокинула содержимое бокала, да так лихо, будто в нем был не коньяк, а морс. Тут же вновь наполнила бокалы и раскурила сигарету.

— А до лесбийской любви теннисистки доходят не от хорошей жизни. Как они сами объясняют, им приходится «пахать» на корте с утра до вечера, а остальное время они проводят в разъездах, колесят по странам и континентам, чтобы зарабатывать себе на жизнь. «Розовые» девушки, а все они — девственницы, оправдывают свое положение тем, что тренировки и соревнования каждый день, вокруг одни и те же лица, ведь круг общения королев корта весьма ограничен — к ним даже специальную охрану приставляют, чтобы они силы на мужчин не тратили. Вот они и начинают потихоньку, в тайне от тренера и антрепренера, заниматься однополой любовью. Природа берет свое, ты ж понимаешь, потребность в сексуальной жизни все равно существует, куда ж от нее денешься? Со временем все они настолько втягиваются в это дело, что мужчина им уже не нужен. Более того, многие из этих теннисисток становятся настоящими феминистками, ярыми мужененавистницами! Эти доводят себя до того, что один только запах мужского пота может вызвать у них рвотные реакции и аллергический приступ…

Ты знаешь, Поль, некоторые именитые теннисистки так уже обнаглели, что молоденькие кудесницы ракетки рискуют стать их жертвами, если не на корте, то в раздевалке. Да-да, эти заматеревшие «розовые» волчицы могут запросто изнасиловать понравившуюся девочку-спортсменку прямо в раздевалке или в душе! Но это — в худшем случае. В лучшем — они неделями и месяцами добиваются их благосклонности. Иногда даже проигрывают им, чтобы вступить в любовную связь. Разумеется, проигрывают не по-крупному, не на решающих турнирах, а так, на второстепенных. Ну а затем, в знак благодарности, требуют ночи любви. Потом — больше. Так и обращают девчонок, начинающих мастеров теннисной ракетки, в свою «розовую» веру…

— Что, неужели так свирепствуют?

— Не удивляйся… Ты хоть и провел столько времени вне цивилизованного мира, но, конечно, не мог не слышать имени знаменитой теннисистки Мартины Навратиловой, не так ли?

— Она из Чехословакии?

— Оттуда! Потом перебралась в Штаты. На ее счету еще больше побед, чем у Кинг. Только призовыми наградами она заработала двадцать миллионов долларов, представляешь! Так вот, перебравшись в США, Навратилова первым делом совратила бывшую победительницу конкурса «Мисс Техас» Джуди Нильсен. Говорят, что на счету Навратиловой более пятидесяти любовниц. И все — девственницы!

— Почему? — спросил Ганнибал, и рука его непроизвольно потянулась к бокалу с коньяком. Эмма схватила свой. Чокнулись. Опять выпили до дна.

— Потому, мой дорогой, что лесбиянки от природы, а не по воспитанию, всегда стремятся к девственницам, их легче завербовать в качестве наложниц. Впрочем, последние, пройдя полный «розовый» курс под руководством опытной волчицы, типа Билли Джин, становятся такими преданными адептами этой извращенной любви, что уже другой и не мыслят… Да и вообще, зачем им какие-то противозачаточные пилюли, аборты! Женщину ведь к чему приучишь, тем она и будет заниматься. Не испытав еще сладости общения с мужчиной, девственница быстро привыкает к ласкам активной лесбиянки и думает, что так и должно быть, что это — истинная любовь. В конце концов, если и не любовь, то естественный путь усмирения своей плоти…

— А как же ты? Ты же говорила, что…

— Ну, таких, как я, вынужденных лесбиянок, немало… Я тебе вот что скажу. Если девушка попробовала мужской ласки, то ее можно на время сделать лесбиянкой, как это было со мной. Но только на время. Потом она вернется к традиционной любви. Совсем иное дело — девственницы. Если она попадет в руки искушенной в «розовой» любви «активистке», то уже вряд ли захочет мужчину!

— Послушай, Эмма, а в других видах спорта тоже существуют кланы лесбиянок или это — специфика только большого тенниса?

— Я, мой дорогой, сексологическими исследованиями в спортивной среде не занималась, рассказала тебе только то, что знаю не понаслышке, из первых рук. По-моему, кланы лесбиянок в большом теннисе существуют потому, что у него особый статус в спорте. Чтобы попасть в это сообщество, недостаточно виртуозно владеть ракеткой, надо быть еще и милашкой, иметь привлекательную внешность, безупречную фигуру, ноги…

— Даже так?! — Ганнибал был искренне удивлен и даже не пытался скрыть этого.

— Да, мой дорогой. Посуди сам, кому будет приятно смотреть на обезьяну, пусть и без промаха работающую ракеткой?! Большой теннис — это, прежде всего, шоу, которое собирает многомиллионную аудиторию, а, значит, там крутятся огромные деньги. И те, кто заправляет этим шоу, диктуют жесткие условия приема и выхода на корт подающих надежды девушек. Именно им, заправилам большого тенниса, выгодно, чтобы в среде теннисисток процветала «розовая» любовь… Ну представь, вложили они в подготовку какой-нибудь девочки миллионы долларов, а она возьми да и влюбись без памяти в футболиста или боксера — все! Праздник окончен! Она забеременеет, станет матерью, значит, для тех, кто спонсировал ее тренировки, вкладывал в нее деньги, все потеряно, одни убытки. Так вот, чтобы этого не допустить, деляги от спорта и потворствуют расцвету «розовой» любви среди теннисисток… Вообще-то одно время ходили разговоры, что и среди лыжниц немало лесбиянок. Но там это явление имеет совсем другие корни, скажем так: естественного, природного характера…

— Что ты имеешь в виду?

— Среди лыжниц немало гермафродитов, женщин, у которых преобладают мужские гормоны. То есть внешне она выглядит женщиной, а на самом деле… Так, все! Молчим — Билли Джин с женой уже рядом! Только прошу тебя не фиксировать взгляд на каком-то определенном участке их тел. Это здесь считается дурным тоном…

— Ну а Навратилова? Ты не закончила…

— А то ты не знаешь, Поль! «Железная Мартина» сейчас в зените славы. После ухода Билли Джин из большого спорта «розовая» корона перешла к Навратиловой. Она вовсю выступает и живет в свое удовольствие со своими соотечественницами Ханой Мандликовой и Яной Новотной…

— Что, так втроем и живут?

— Да представь себе, втроем…

— Но на кортах все трое — непримиримые соперницы! — этой репликой Ганнибал решил восстановить свое реноме — не такой уж он дремучий невежда.

— Знаешь, Поль, что я тебе скажу: можно быть соперницами на корте, но в постели любовницами. Кто-то из лесбиянок предпочитает менять партнерш, кто-то любит постоянство… Так вот Навратилова, Мандликова и Новотна из последней серии. Открою тебе один секрет. Когда десять лет назад в теннисном королевстве начали греметь имена Мандликовой и Новотной, никто не знал, что именно они, эти две якобы соперницы, были первой «розовой» парочкой… Мандликова, чтобы скрыть свое увлечение Новотной, даже вступила в притворный брак с каким-то голливудским актером, но со временем все вылезло наружу, публикациям не было конца, фото обеих «розовых» королев корта не сходили с обложек журналов. Их даже в «Плэйбое» печатали только вместе. Они были ледоколами, взломавшими лед предрассудков и условностей. С тех пор, как стали известны подробности их взаимоотношений, остальные жрицы «розовой» любви из мира тенниса перестали маскироваться…

— Эмма, а кто, по-твоему, станет преемницей Навратиловой, есть кто-нибудь на горизонте?

— Поль, ты у меня прямо интервью берешь… Знаю я вас, журналистов! Сегодня я тебе что-то расскажу, завтра ты опубликуешь это в своей газете, а послезавтра у меня, Эммы Рамштейнер, будут неприятности!

— Эмма, поверь, я не собираюсь на тебя ссылаться как на источник информации, можешь не волноваться! Так как насчет преемницы Навратиловой?

— А-а, ты все про это… К черту! Сейчас скажу тебе и закроем эту тему, перейдем к практическим упражнениям… Я тебя такому научу — век будешь помнить! Значит, слушай. Преемницей Навратиловой наверняка станет Кончита Мартинес. Она уже сейчас среди теннисисток слывет половой бандиткой. Ее уже раз десять заставали в раздевалке в тот момент, когда она лежала на какой-нибудь симпатичной дебютантке. И это при том, что она в открытую живет с Джиджи Фернандес! Сегодня никто из молоденьких теннисисток не решится войти в душ, когда там моется Кончита… Но я думаю, это до поры. Эта агрессивная испанка всегда добивается своего. Любовниц у нее среди теннисисток будет не меньше, чем у Навратиловой. Попомни мои слова!

Ганнибал хотел задать еще вопрос, но тут из тумана вынырнул Ари в обнимку с черно-белой парой:

— А-а, разбойники, вот вы где! Предаетесь пороку без нас? Но мы тоже времени зря не теряли, правда, девочки? Ну-ка, налейте и мне! «Remy Martin» — мой любимый коньяк…

Шпионские будни

На следующее утро грек с большим трудом разбудил Ганнибала. Проснувшись, тот некоторое время отсутствующим взглядом рассматривал спящих рядом проституток, разбросанные на ковре пустые бутылки из-под шампанского и коньяка, предметы женского и мужского туалета, пытаясь понять, где он находится и что вообще происходит.

— Ганнибал, поторопись, нам же надо отыскать генетика! Или ты уже передумал? Тогда останемся и продолжим… Ты вчера клялся, что ради таких женщин, — грек указал на спящих сном праведников нимф, — готов бросить и свою работу, и Париж, да и вообще остаться в Германии… Что ты так на меня смотришь? Неужели ничего не помнишь?! Да-а, набрался ты вчера… Ну ничего. Пара таблеток аспирина, и все как рукой снимет…

— Мне бы лучше пару бутылок пива, — с трудом произнес Ганнибал.

— Будет тебе и пиво, будет и кофе, и какава, как говаривал один герой из блестящей кинокомедии «Бриллиантовая рука»… Так, я не понял, Ганнибал, мы идем искать ученого или нет?

— Конечно, идем, только дай мне принять душ и немного прийти в себя…

Стоя под леденящими струями воды, Ганнибал пытался вспомнить какие-нибудь подробности событий вчерашнего вечера. Тщетно.

«Н-да, погуляли… Ну ничего, сейчас пройдусь по делянкам, оклемаюсь в поле… Стоп! А что будет делать в это время Ари? А, черт, голова прямо-таки раскалывается!»

* * *

Когда Ганнибал и грек спустились в фойе гостиницы, у Аристотеля уже был готов свой план действий.

— Значит, так, — сказал он тоном, не терпящим возражений, — ты, Ганнибал, направляешься в хозяйственный отдел и покупаешь сачок для ловли бабочек, а затем отправляешься искать в полях ученого с характерным орлиным профилем. Не забудь, его зовут Гийом Борхфениус. Найдешь его и вернешься сюда… за подарком, ясно?

— Ари, а ты что будешь делать?

— Сейчас утренний завоз почты, — грек посмотрел на часы, — поэтому я расположусь в фойе и буду наблюдать, кому из постояльцев понадобятся научные журналы, особенно по энтомологии. Таким образом мы сумеем нанести удар по двум направлениям и наконец выясним, какой номер занимает генетик, план ясен?

— Так точно, шеф!

…Однако, вопреки ожиданиям Аристотеля, научными журналами никто не заинтересовался, хотя газеты и популярные журналы шли нарасхват.

Грек выждал некоторое время и обратился к камердинеру, разбиравшему почту.

— Простите, — в руках Аристотеля хрустнула купюра в десять евро, — я разыскиваю профессора Борхфениуса, вы не могли бы мне подсказать…

— Я сожалею, мой господин, — пряча деньги в нагрудный карман, с готовностью ответствовал служка, — но профессор вот уже неделя, как съехал из «Оазиса»…

— И где он работает теперь? — настаивал грек.

— Если я не ошибаюсь, он перебрался куда-то в Испанию…

* * *

До Страсбурга Аристотель и Аношин домчались быстрее пожарного вертолета.

— Единственная надежда отыскать генетика, — со злостью процедил сквозь зубы грек, — это встретиться с резидентом Куприяновым — он-то не может не знать, где находится ученый…

…Увы, в назначенное время Куприянов на связь в ресторане Эйфелевой башни не вышел. Как сообщили вечерние парижские газеты, его, в числе других российских дипломатов, объявили персоной non grata и предложили покинуть пределы Франции в течение сорока восьми часов.

— Ну что ж, Ганнибал, — откладывая газету в сторону, произнес грек, — у тебя есть шанс снова повидать матушку… Ведь других способов связи с Казаченко у нас нет!

— Я готов… хоть сегодня! — радостно ответил Аношин.

Конец


home | my bookshelf | | Сага о шпионской любви |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу