Book: Пантера Людвига Опенгейма



Пантера Людвига Опенгейма

Дмитрий Агалаков

Пантера Людвига Опенгейма

Памяти отца посвящаю

Все предусмотрено заранее: каждый день и каждый час.

Франсуа Мориак «Жизнь Иисуса»

Пролог

Незадолго до полуночи на окраине маленького немецкого городка остановилось четверо всадников в длинных плащах, при шпагах. В темном осеннем небе блестел диск луны. Белый свет очерчивал контур черного ворона, тенью замершего на плече у предводительницы отряда – молодой женщины. Ее смоляные волосы, убранные под широкий берет, открывали бледное, без единой кровинки лицо. Она цепко держала уздечку коня – пальцы ее рук поверх перчаток были тесно увиты перстнями.

– Мы подождем его здесь, Себастьян, – сказала всадница одному из спутников – тощему рыжеусому кавалеру. – Пора получить долг!

Себастьян, голову которого украшала фетровая шляпа с плюмажем, а правый глаз закрывала черная повязка, улыбнулся:

– В каком образе вы предстанете перед ним, моя госпожа?

Хищное и властное, лицо женщины было обращено к спящему городку.

– Что ты знаешь об этом местечке, Себастьян? – ответила она вопросом на вопрос.

– Только то, что родиться и умереть в таком захолустье – величайшее из наказаний, моя госпожа, – весело откликнулся одноглазый и рыжеусый слуга. – Лучше и вовсе не видеть белого света!

В изломе бровей всадницы звучала гроза, но это не помешало ей снисходительно улыбнуться.

– Мне известно куда больше. Тут столетиями живет легенда о страшном звере – большой черной кошке, которая наводила страх на глупых бюргеров. И вот это мне нравится! А тебе, мой старый друг? – вполоборота спросила она у ворона.

Выглядевшая древней, птица, на одной из лапок которой не было когтя, заерзала у нее на плече. Переступая с ноги на ногу, ворон раскатисто проговорил:

– Грррядет последняя жатва, моя госпожа!

– Как это верно, – усмехнулась женщина заученной фразе. – Лучше и не скажешь!..


У большого стола, заставленного носатыми ретортами, колбами и другими склянками, тесно переплетенными прозрачными трубками, суетился тощий седоволосый человек. Горевшие свечи в витой бронзе и масляные лампадки, разгонявшие ночной сумрак, потрескивая, помогали ему в работе. Кафтан пожилого человека, когда-то дорогой, нынче был затасканным, залатанным на рукавах, позолота с пряжек его стерлась, пуговицы облезли. Но как блестели глаза старика, когда он растворял порошки в жидкости, что тотчас превращались в шипящую пену!

Другие столы в этой комнате, с наглухо затворенными окнами, были завалены книгами – сотни закладок торчали из них, зачитанных и распухших. Книги покоились и на стеллажах у стен. Там же поднимались буфеты с лабораторной посудой. Едкий запах пропитал здесь каждый пятачок, каждую страницу.

– Кто тебя за дверью ждет? – бережно протирая большую колбу, напевал старый алхимик. – За тобой, как тень, идет? – Он поглядел на стекляшку через свет, прищурился. – Кто с тобою будет впредь? – Довольный, поставил колбу на стол. – Бог и дьявол, жизнь и смерть!

Внизу три раза громыхнул дверной молоток. Затем еще – три. И еще. Лицо алхимика расплылось в улыбке – он ждал этого стука. Он отыскал глазами самый небольшой подсвечник – на три свечи, взял его и, оглянувшись на стол за своей спиной, пошел к дверям…

Лишь этот стол казался необычным в данной обстановке – к нему, по ширине, с каждой стороны было прибито по длинной доске.

Алхимик осторожно спустился по ступеням, подошел к дверям и спросил:

– Кто?

– Я, хозяин, – торопливо ответил за дверью грубоватый голос. – Открывайте же!

Алхимик поставил подсвечник на полку. Вытащив из кармана старого кафтана ключ, отпер замок, затем отодвинул щеколду. На пороге стоял огромный детина с ношей – в мешке, перекинутом через его плечо, читалась фигура человека.

– Это то, что я просил? – едва дверь была заперта изнутри, поинтересовался алхимик.

Детина, по рябому лицу которого плавали отсветы трех свечей, кивнул:

– Да, хозяин. Ее мачеха сказала, что она – девственница!

– Идем же скорее, – просиял старый алхимик, и первый, держа в руке подсвечник, поспешил по скрипучей лестнице наверх.

Вместе они вошли в лабораторию. Старик тотчас запер и эту дверь.

– Да ты не придушил ее? – спросил он, с сомнением разглядывая неподвижную ношу.

– Нет, хозяин, – уверенно откликнулся слуга, но на всякий случай тряхнул мешок. – Мачеха напоила ее сонным отваром – сказала, проспит часа полтора. А часа полтора уже прошло, пока я на муле ехал от той деревни.

– А мачеха не проговорится? – нахмурившись, спросил у слуги алхимик.

– Что вы, хозяин! Да ее в землю живьем закопают, узнай, что она продала падчерицу живодерам!

– И то правда, – кивнул старик. – Да и десять золотых станут верной печатью на устах любого мошенника! А ее мачеха, думаю, та еще дрянь! – Он похлопал рукой по мешку. – Ну, покажи, покажи мне ее! Да не здесь же, болван! – Алхимик подтолкнул верзилу. – Неси ее на стол! Беда с тобой! Ох, беда!

Детина пересек лабораторию и осторожно положил ношу на тот самый стол, к которому по ширине были прибиты две доски. Вытащил из-за пояса нож и, аккуратно зацепив широким лезвием материал, распорол его на ладонь. Затем, отложив оружие, запустил в разрез пальцы – и мешковина с сухим треском широко пошла в стороны…

Улыбаясь, старик смотрел на лицо спящей девушки – простоватое, совсем юное.

– Не будем терять времени понапрасну! – сказал он, и глаза его зловеще блеснули. – Начнем! – Он направился к столу с колбами, бросив через плечо: – Привяжи ее к доскам, да покрепче! И раздень – только до пояса!

Во сне девушка тихонько застонала.

– Спит, деточка, спит, – выдернув из-под нее распоротую мешковину, с вожделением засопел рябой верзила.

– И рот завяжи! – расставляя колбы на рабочем столе, бросил слуге старик. – Хорошенько завяжи – неровен час проснется!

Слуга взялся за дело. Все тем же ножом распорол кофту и нательную рубашку девушки, вытянул и выбросил лохмотья в сторону. То и дело цепляя взглядом созревшую грудь, подмышки девушки с нежными волосками, привязал руки вдоль одной из досок. Задрав юбку, широко друг от друга, по щиколоткам, прикрутил ноги несчастной к другой доске. Нашел тряпку и крепко завязал ей рот.

Девушка сонно замотала головой. Верзила не удержался и провел неуклюжей рукой от ее живота до груди – полной и белой.

– Я все вижу! – окрикнул его старик. – Оглянувшись, он потряс указательным пальцем: – Мне нужна девственница, девственница! Ты понял, олух?

– Ага, – сглотнув слюну, проговорил верзила. – А она хороша – яблочко наливное!

– Эх ты, садовод, – старик уже вновь колдовал над своими пробирками. – Это так, зеленый плод дикой яблони – пнул и пошел дальше. Ну да тебе этого не понять, – мелко рассмеялся он. (Но верзила его и не слушал – он пожирал глазами юную пленницу.) – Что ты знаешь о настоящих плодах? – занятый своим делом, рассуждал старик. – Душистых персиках, роскошных смоковницах, райских яблочках! – С колбой в руке, той самой, которую совсем недавно с таким усердием протирал, алхимик обернулся к слуге. – Я же сказал, не лапай ее! Мне нужна чистота, болван, горняя чистота! Иначе все пойдет прахом! Пожалуй, пора начинать, пока ты совсем не спятил! – Алхимик оторвался от занятия, подошел к столу. – К слову, она и впрямь мила…

В эту минуту девушка открыла глаза. В первые мгновения она еще думала, что это – кошмар, и сейчас она проснется и стряхнет наваждение. Но сон не проходил. На нее смотрели двое – ухмыляющийся старик и уродливое животное. Затем она рывком подняла голову и увидела, что обнажена. Ужас охватил ее. Но и шевельнуться она не могла – члены ее оказались скованы. Она дернулась, выгнулась, но все напрасно. И крика, уже разрывавшего ее грудь, тоже не было. Кричать могли только глаза. Лишь приглушенный стон отчаяния – эхом ужаса наполнившего сердце жертвы – коснулся слуха алхимика и его слуги.

– Тсс! – приставил сухой палец к губам старик. – Тихо, милая, тихо! Не скажу, что ты у своих друзей, но все же веди себя скромно и не заставляй нас причинять тебе лишнюю боль.

Рябой верзила жадно улыбнулся, а старик, вернувшись к столу, уставился на целый ряд колб и реторт, наполненных разноцветными жидкостями.

– О, великие умы прошлых столетий! – с пафосом воскликнул алхимик. – Каждого из них подводила маленькая ошибка, но она стоила им смерти и бесславия! – Осторожно, то и дело задерживая дыхание, он переливал содержимое этих сосудов в колбу, что так заботливо готовил для действа. – Аполлинарий Лартейский забыл присовокупить сушеную печень летучей мыши! – Старик прищуривал глаза, а в большой колбе, соединяясь, шипели таинственная вещества. – Теофраст Априон из Галанта не добавил слез младенца. – Цепкие руки старика сухими клешнями брали одну за другой колбочки. – Араб Абрахам Караим ал Адеш забыл о крови девственницы! – Старик обернулся на слугу, следившего за священнодействием. – А я ничего не пропущу!

Вылив последнюю колбочку в большой сосуд, проследив, как укладывается пена, старик взял со стола ланцет и с двумя приборами подошел к столу, на котором, распятая, лежала девушка.

– Ничего не забуду! – глядя в ее глаза, повторил он. – Не будь я Гермурдом Крауном-младшим! – Испуганный взгляд девушки не отпускал кончика хирургического ланцета – так и летал за ним, куда бы не повело руку старика. Алхимик заметил это и улыбнулся. – Верно, это для тебя, наше маленькое зеленое яблочко! Начнем же?

Он бережно поставил на соседний стол большую колбу и склонился над запястьем девушки, где под нежной кожей синели венки. Сзади него, горой, придвинулся его слуга.

– Не дыши мне в затылок! – прошипел старик, и рябой верзила отступил. – Тупица!

Он цепко схватил девушку за кисть руки и коснулся острием ланцета ее кожи. Девушка дернулась, но он цыкнул на нее:

– Я перережу тебе глотку, если ты будешь дергаться! И тогда будет много крови, – старик гневно сверкнул на нее глазами, – слишком много крови! – Его ноздри, набитые седыми волосами, вздувались. – Поэтому лежи спокойно. – Неожиданно он заботливо улыбнулся: – Эх, деревенщина, мне и нужно-то всего десять капель! Считать-то умеешь, бестолочь?

Алхимик сделал легкий надрез, кожа вспухла, и тонкая струйка крови вырвалась из надреза. Точно открыв долгожданный источник, старик счастливо улыбнулся и потянулся к отставленной колбе. Подождав, пока первая кровь прольется обильно, он поднес стеклянное горлышко к алому, уже угасающему родничку.

– Даже не дышите! – глухо прошептал он. – Оба!

Первая капля ударила в мутный раствор большой колбы, пятая, восьмая…

Но едва десятая упала в еще пенную муть, как произошло чудо. Точно золотые искры стали пронизать содержимое колбы. Они вспыхивали, озаряя смесь, стремительно поглощая ее! Эти вспышки отражались в торжествующих глазах старого алхимика. И уже скоро раствор преобразился – он стал прозрачно-золотым, точно летнее солнышко спряталось в нем!

– О-о! – вновь приближаясь сзади, пролепетал слуга. – Господи Боже!

– Да, я такой! – поднимая колбу вверх, усмехнулся алхимик. – Вот он, напиток вечного счастья!

Помедлив, старик цепко взглянул на слугу, благоговейно зревшего на волшебную колбу, и вновь отставил сосуд.

– Принеси-ка кувшин вина из буфета, – сказал он. – Да побыстрее – мы отметим нашу победу!

Верзила, протопав через лабораторию, поторопился извлечь из буфета требуемый кувшин.

– А кубки? – нахмурился старик. – Здесь только один – и тот наверняка запылился!

– Так они в столовой, хозяин.

– Ну так сходи в столовую! – уже готов был рассердиться старик. – Какой же ты все-таки тугодум!

Верзила, готовый выполнить любую прихоть гения, поспешил вон из лаборатории. Старик усмехнулся, оглянулся на девушку, по глазам которой катились слезы, и подмигнул ей. Затем поднес руку с перстнем к кувшину с вином, открыл печатку и высыпал в вино белый порошок. Тот вспенился и мгновенно погас. И тотчас на пороге появился слуга, держа в руках чеканные кубки.

– Давай же, давай! – поторопил его старик. – Наливай, не тяни!

Рябой верзила разлил по кубкам вино.

– До дна! – выпалил старик и поднес кубок к сухим губам, но глаза его пристально следили за слугой.

Тот разом опрокинул свой кубок, сладко облизнулся.

– Почему вы не пьете, хозяин?

– Да потому что вино отравлено, мой друг, – убедительно сказал алхимик, отставляя кубок.

– Как это – отравлено?!

– Да вот так, – усмехнулся старик. – Споры ядовитого гриба-оборотня в течение десяти секунд превращают тебя в деревянного болвана, который неспособен и рукой пошевелить, а потом ты медленно задыхаешься. Вот, видишь, видишь! – ткнул он в него пальцем. – Все – правда!

Верзила схватился за горло и пошатнулся, но старик опередил его грузное падение – ловко подставил сзади стул и сам подтолкнул слугу. Тот всей массой бухнулся на сиденье и, выпучив на хозяина глаза, так и застыл одним монументом.

Старик тем временем оказался у стола, где стояла колба и лежал ланцет, отер скальпель от крови и обмакнул кончик его в золотой раствор. Вернулся к хрипящему слуге и занес ланцет над его открытым ртом. Золотая капля набухла на кончике стали и, дрогнув, упала на уже вывалившийся язык верзилы.

Вот глаза его заморгали, дрогнула окостеневшая у шеи рука…

– Свершилось! – выдохнул старик. – Теперь я вижу – свершилось! – Он приблизил сморщенное лицо к рябой и туповатой физиономии оживающего слуги. – Капля возвращает жизнь, кубок подарит жизнь вечную! Одна доза в пять столетий – и мир у твоих ног! – Алхимик счастливо оглянулся на связанную девушку. – Благо дело, девственницы никогда не переведутся!

– За что вы меня так напугали, хозяин? – вяло прохрипел слуга, готовый расплакаться. – Я так для вас старался…

– Да-да, старался, – отходя от него, рыская глазами по лаборатории, бросил алхимик. – Но тебе нужно будет постараться еще в одном – сыграть мою роль! – Он уже возвращался к слуге, держа в одной руке кувшин той же отравы, в другой – гигантскую воронку. Поставив кувшин, он схватил обомлевшего гиганта за нос и с силой откинул ему голову назад. А затем вставил в открытую пасть с плохими зубами воронку – вбил ее до упора. И только потом вылил половину содержимого кувшина в глотку доверчивого слуги.

– Я подарю тебе свое кольцо на память! – удерживая в руках могучее тело, охваченное агонией, проговорил старик. – По этому кольцу, мой друг, меня и опознают: косточки у всех одинаковые! – Вытащив изо рта мертвеца воронку, он отбросил ее в сторону, тяжело захлопнул гиганту челюсть, точно колол ею орехи. Снял с безымянного пальца перстень, где недавно хранился яд, и, обслюнявив мизинец гиганта, тужась, натянул на него роковую печатку. – А после того, как в этом доме вспыхнет вся сера, нефть и масло, которые ты заготовил, и от косточек мало что останется. Горячая пыль! Так-то!

И только потом алхимик подошел к столу и взял большую колбу. Солнце лучилось в пузатом стекле, не иначе! Он пил осторожно и жадно одновременно – и скоро вытряхнул последние золотые капли на язык. Он уже чувствовал это превращение внутри себя, эти крылья, что росли за его спиной! Да, это было то, чего он ждал! Ждал всю жизнь! Но его сладкое оцепенение длилось недолго – пленница вновь заерзала, замычала через тряпку. Прихватив все тот же кувшин, старик подошел к девушке.

– Ты прости меня, деточка, но я не могу оставить тебе жизнь. – Он отрицательно покачал головой. – Никак не могу! Но я не дам тебе умереть страшной смертью – в огне! – Глядя на ее обнаженную грудь и живот, он заботливо вздохнул. – Как не дал надругаться этому чудовищу над тобой! Ты умрешь голубкой горней, и оглянуться не успеешь, как Господь примет тебя в раю, обнимет и приласкает. Он любит таких, как ты! – Старик погладил ее по голове, но девушка замотала ею, плача и мыча, вырываясь из последних сил. Старик наклонил кувшин и тихонько стал проливать вино на тряпку, стянувшую рот пленницы. – А я пойду своей дорогой, – приговаривал он, наблюдая, как намокает тряпка, набухает ядом. – Этой дороге, деточка, было начало, но конца не будет. Не будет уже никогда!

За полчаса часа до полуночи он вывел из ворот дома двух мулов. Один предназначался для него, через другого были переброшены мешки с поклажей – все его пожитки за шестьдесят пять лет жизни! Любимой библиотеке, увы, придется сгореть, когда огонь свечи коснется масляной лужи, но чем-то всегда приходится жертвовать!

Главное, свою звезду он уже достал!

Закутавшись в плащ, озираясь по сторонам, алхимик прикрыл ворота и, забравшись в седло, тихонько поехал по темной улице. Главное, его не должны узнать! Но это время он выбрал неспроста – как раз между двумя стражами! Когда в полночь начнется очередной обход города, он уже будет далеко!

Проехав пару улочек, алхимик повернул на самую длинную улицу, что пересекала почти весь город, начинаясь от ратушной площади. И вот он уже ехал навстречу луне – она нависла над дальним краем городка, ярко очерчивая контуры последних домов. Неожиданно он разглядел фигуру – там, впереди. Стража?



Нет, не может быть…

Путник? Или хуже того – лихой человек? Рука его непроизвольно потянулась к заряженному мушкету. Он всегда умел постоять за себя! Для шпаги стал слабоват, но пустить свинцовую горошину в любого, кто встанет на пути, ему раз плюнуть!

Он приближался к темному силуэту и вдруг непроизвольно натянул поводья. Мул остановился. Там, впереди, его поджидал не человек.

Это был силуэт животного – огромного хищного зверя…

Часть первая

Гроза над Пальма-Амой

Жизнь это сон.

Кальдерон де ла Барка

Глава 1

Гостья

1

За высокими окнами просторной столовой уходящий день позолотил облака. Пожилой крепыш во фраке и пенсне, стоявший во главе стола, торжественно сказал:

– Согласно историческим хроникам, едва одержав победу, император Фридрих повелел основать здесь город во славу своего оружия. Но прежде, обозревая холмы, усеянные трупами врагов, он решил наградить того, кто спас ему в этой битве жизнь – своего фаворита барона Людвига Опенгейма. На холме, где чуть позже поднялась наша ратуша, Фридрих и вручил барону свой меч. Оба они еще не покинули седел. И вот, Людвиг дает клятву верности и уже собирается приложиться губами к лезвию меча, как вдруг конь его встает на дыбы. Не ожидая злополучного рывка, Опенгейм роняет меч, и тот, падая, ранит его любимицу пантеру, которая всюду следовала за своим хозяином. От внезапной боли бедная кошка взвилась и, вырвав тонкую цепь из рук дюжего слуги, скрылась в близлежащем лесу. Долго искали ее, но пантера исчезла – как сквозь землю провалилась. Несмотря на плохой знак, город все-таки основали здесь. В том же году барон Опенгейм пал на поле брани, убитый мадьярами под Дравой, а после потери Фридрихом почти всего эрцгерцогства Австрийского о нашем городке все позабыли… И вот через некоторое время по городу поползли слухи о некоем черном, как смоль, животном, разгуливающем по ночным улицам. Вспомнили старики рассказы своих дедов, что юнцами ходили в походы со славным Фридрихом, о пантере его фаворита – Людвига Опенгейма; о той самой гигантской кошке, что сбежала раненой от своего хозяина и так и не была найдена ни живой, ни мертвой. Но не знали они, что легенде вскорости суждено будет воплотиться в жизнь…

Переводя дыхание, рассказчик протер платком запотевшее пенсне и вернул его на место.

– В начале семнадцатого столетия в наш городок приехал один пожилой лекарь. Его выписал тогдашний бургомистр Крюгендорфа. Лекаря звали Гермурд Краун-младший. О нем сохранились кое-какие сведения. И мать Клеопатры, и Борджиа могли бы гордиться таким учеником – лекарь составлял уникальнейшие яды! Но главной его профессией была вовсе не медицина и не мрачное увлечение смертоносными отравами – старик Гермурд был алхимиком! А искал он не золото – золото не унесешь в могилу! Он искал рецепт вечной жизни! Его побаивались, сторонились. Считали, что рано или поздно дьявол приберет чернокнижника к себе. Но Гермурд был обласкан городским головой и, поговаривали, работал с его подачи! И вот однажды город проснулся – пожар! Полыхал дом алхимика. И как полыхал! Ничто не смогло потушить огонь – дом горел, как заговоренный! Когда разгребли пепелище, то обнаружили обуглившиеся черепа двух человек, которые развалились в руках горожан. И оплавленный перстень Гермурда Крауна-младшего, в котором еще дымился уголь – костяшка от фаланги сгоревшего пальца! Все было бы ясно – хозяин и его слуга погибли в пожаре! – если бы в ту же ночь самого алхимика не нашли мертвым на окраине города – он лежал на мостовой с искаженным от страха лицом. Перстня на его пальце не было! Бургомистр, покровитель алхимика, сам взялся вести это дело. Взялся ревностно, и было почему – бургомистр тоже хотел жить вечно! И вскоре картина стала проясняться. Отыскали двух мулов – один был оседлан, другой нагружен поклажей. Оба животных принадлежали алхимику. В одном из мешков оказалось несколько самых дорогих алхимику книг и пожитки. Несомненно, он хотел удрать из городка! Кто же были те люди, что сгорели в доме Гермурда? Одним был, верно, слуга алхимика. А второй? Нашли человека, которому тот слуга якобы сболтнул за чаркой вина рецепт, что краем уха услышал от хозяина. В рецепте фигурировали, помимо слез младенца, десять капель крови девственницы. Ниточка привела в отдаленную деревню, где пропала падчерица одной злой женщины. Утверждали, что она продала несчастную девушку. Злодейке не поздоровилось, но дело не в этом. Картина становилась ясной, и бургомистр негодовал: он-то понял, что старик Гермурд надул его! Но по какой причине он решил исчезнуть из города, жестоко инсценировав свою смерть? И что остановило его? Отчего он умер в ту ночь? Бургомистр мучился этими вопросами, пока не переговорил с пожилым священником, отошедшим от дел по причине слепоты. Слуга церкви, человек очень набожный, сказал, что не мог заснуть всю эту ночь – острая тревога обуревала его. Около полуночи священник поднялся и подошел к окну. И что же он увидел – незрячий? А увидел он огненного зверя, несущегося в темноте. Так хищник преследует добычу! Напротив окон дома священника страшно закричал человек, затем огненный зверь прыгнул, расставив лапы, точно готовый вцепиться в жертву, сомкнул их и канул во мраке. Священник, уже прослышавший о загадочной смерти алхимика, сказал, что несомненно видел дьявола – и тот на его глазах завладел душой Гермурда Крауна-младшего! Бургомистр долго раздумывал над его словами и пришел к выводу, что алхимик получил искомое снадобье, противоречившее всем законам земным и небесным, и потому погиб. Более бургомистр не задумывался о том, как преодолеть законы природы, и смирился с участью смертного. Своим откровением он поделился с кем-то из родни, те – с друзьями. И уже скоро весь город полнился слухами. Многие и впрямь посчитали, что сам князь тьмы, приняв облик пантеры Людвига Опенгейма, явился за своим слугой Гермурдом Крауном-младшим и забрал его в положенный срок в преисподнюю!

Рассказчик вновь снял запотевшее пенсне и, близоруко сощурившись, одарил всех сидящих за обеденным столом многозначительной улыбкой…


Дело происходило в 1925 году, в особняке бургомистра города Крюгендорфа, на улице Черных сорок, в большой просторной столовой, уже готовой впустить в свои высокие арочные окна вечер.

Рассказ бургомистра был посвящен гостю захолустного городка – доктору китайской медицины Валериусу Киту. Узнав от всеведущего камердинера, что обладатель столь уникальной профессии поселился в гостинице, бургомистр настоял, чтобы г-н Кит переехал к нему в дом. Что тот и проделал всего четыре часа назад, попав с корабля прямиком на бал.

Лет сорока или чуть больше того, атлетического телосложения, с шевелюрой и бородой, в которых сверкали тугие нити серебра, доктор привлекал внимание всех, особенно дам.

– Знаете, уважаемый герр Витгофф, – веско начал гость, пригладив сильной рукой холенную чащу своей бороды, – мне немало приходилось слушать удивительных историй, но ваша легенда займет среди них первое место. Будь я писателем, с чистой совестью положил бы ее в основу романа!

– Вы правы! – сверкнув пенсне, польщенно просиял бургомистр. – И не просто романа – романа исторического. Но – увы! Эта чертова война разрушила все мои планы. А сейчас, как ни жаль, не до того. Слишком много разных забот. И хотя на улицах Крюгендорфа пушки не грохотали и пули людей не косили, контрибуция нас вывернула наизнанку!

Закатное солнце обожгло край портьеры и кинуло неожиданный красноватый луч на старый столовый фарфор. В малиновых бликах, бегающих по перламутру тарелок и вазочек, темному стеклу бутылок и серебристому хрусталю, ожила посуда. Вместе с нею ожило лицо на мгновение ушедшего в свои думы бургомистра.

– Кстати, – подняв голову, он посмотрел в окно, – Альфреду с его избранницей давно пора сидеть за нашим столом. Мы все ждем его загадочную даму, не так ли? – Бургомистр обвел взглядом сотрапезников, и те своим оживлением и перешептыванием подтвердили его слова. – И ждем с превеликим нетерпением!

Тем временем голубой дымок уже окутывал столовую четы фон Витгофф, ее гостей и хозяев. Наступал вечер. Улучив момент, пока новая тема не дала повода для разговора, обаятельная хозяйка поднялась со своего места:

– Господа, прошу в гостиную. Там вас ждут кофе, коньяк, сигары и свечи, которые уже зажигает Марта. Вам же, мэтр, я, как и обещала, покажу нашу библиотеку, а потом мы присоединимся к остальным.

Библиотека располагалась на том же этаже – в противоположном крыле здания. Но уже в дверях фрау Витгофф вспомнила о распоряжениях для горничной, извинилась перед г-ном Китом и пообещала подойти чуть позже.

Он был рад, что его оставили одного. Доктор прошел вдоль стеллажей. Усаживаясь в кресло у окна, перебросив ногу на ногу, он устало закрыл глаза. Сеть невеселых воспоминаний окутала его и увлекла в свои дебри – такие далекие, откуда совсем не было видно толстых корешков бургомистерской библиотеки…

Тогда, в Галикарнассе, на подмостках театра-варьете «Олимп», оно и впрямь испугало его, это чудовище! Он знал, он обо всем знал раньше, но не хотел верить ни в то, что говорил им Огастион Баратран, ни в то, в чем с годами убеждался сам. Воистину дьявольская личина!.. Но в тот злополучный вечер, когда жизнь висела на волоске, некогда было думать об этом. Теперь же, вот уже четыре месяца неотступно всплывая в памяти, этот лик преследовал его…

От невеселых раздумий г-на Кита оторвали порывистые всхлипы клаксона – возбужденный плач пищалки быстро приближался. Он встал с кресла и выглянул в окно. Внизу доктор увидел шикарный послевоенный автомобиль, черный и блестящий, – тот катил вдоль левого крыла особняка, под самыми окнами библиотеки. Автомобиль был открытым, его крылья и капот сверкали, как шелк тугого цилиндра.

Поскольку в доме бургомистра ждали еще двух гостей – друга семьи Адольфа Грубера, как говорили о нем: «хозяина черного лимузина, известного берлинского богача», и его «таинственную спутницу», доктор сразу понял, кто эти запоздавшие. Грядущее знакомство с новой дамой, – для здешних провинциалов так внезапно пленившей их столичного идола Грубера, – разожгло любопытство общества из глубинки сверх меры! И как-то странно коснулось боком и его, Валериуса Кита…

Проследив за машиной, остановившейся у парадного, доктор перенес внимание на спины приезжих, а вернее, только на одну, сразу ему приглянувшуюся – изящную и грациозную… На заднем сиденье, рядом с вальяжно восседавшим медведем в дорогом костюме, сейчас ожидающим, пока шофер распахнет перед ним дверцу автомобиля, сидела молодая женщина в темном дорожном наряде. Доктор не видел ее лица, но уже догадывался, что оно прекрасно. Стоило лишь взглянуть на ее благородные плечи, грациозную посадку головы и изящную шею, которую открывали убранные под шляпку темные, отливавшие медью волосы.

Когда гостья поднялась с широкого кожаного сиденья и, опираясь на широченную лапу спутника, вышла из машины, доктор не смог сдержать улыбки – он эгоистично любил красоту!

Из особняка выбрались хозяева, и началось представление гостьи супругам фон Витгофф, и наоборот…

«Будет очень любопытно познакомиться с нею, – пока шла церемония, нетерпеливо теребил бороду доктор, – вот только лицо?..»

Тем временем ритуал закончился и бургомистр гордо указал на мраморный фриз, изображавший легендарную битву Фридриха. Незнакомка отступила на два шага и, придерживая шляпу, запрокинув голову, обернулась в сторону библиотеки…

2

Когда, выпустив очередь истошных сигналов, к парадному подъехал автомобиль Грубера, фрау Витгофф отдавала распоряжения Марте.

Оставив позади вестибюль, от высоких потолков и облицованных мрамором стен которого веяло холодом, она оказалась на площадке парадного. Теплое вечернее солнце заставило ее зажмуриться, но лишь на мгновение. И первым, что увидела фрау Витгофф, была эта женщина…

Сентябрьское солнце мерно скатывалось к западу, где в дымке начали уже розоветь облака. Через темные ветви и пожелтевшие листья парка, окружавшего дом, оно бросало золотистые с кровоточинкой лучи на лицо незнакомки. Вуалетка ее шляпы была отброшена на тулью, и, подходя к гостям и мужу, фрау Витгофф мельком успела заметить удивительные глаза своей гостьи.

Грубер крепко поцеловал руку фрау Витгофф, она чмокнула старого приятеля в щеку.

– Здравствуй, моя дорогая! – низким баритоном пропел он. – Хозяйка дома – баронесса Клара фон Витгофф… Эвелин Блонк, – представил он гостью.

Ощутив слишком крепкое для такой тонкой и изящной кисти рукопожатие, фрау Витгофф не без волнения посмотрела в глаза этой женщины. Несмотря на беспощадно надвигающийся вечер, они были прозрачно-синие и неуловимо бездонные, как утреннее небо над июльским морем.

– Я вам завидую, баронесса, у вас прекрасный дом, – доброжелательно и с достоинством сказала гостья. – Наверное, ему не менее двухсот лет. А этому фризу мог бы позавидовать любой из сохранившихся в Европе дворцов!

Голос г-жи Блонк был чист и музыкален. Но, несмотря на все изящество и изысканность, в ней чувствовалась сила, упругая гибкость и ловкость акробатки.

После краткого обмена любезностями г-жа Витгофф, предоставив мужу управляться с гостями самому, возвратилась в дом и поспешила в библиотеку.

Но, едва открыв двери, вскрикнула и отпрянула назад. Перед ней возникла белая маска – лицо г-на Кита. Точно испугавшись чего-то, он и сам отступил в сумрак библиотеки.

– О, мэтр?!. – только и смогла пролепетать фрау Витгофф.

Мертвенно бледный, г-н Кит уставился на кончик носа хозяйки дома.

– Мне нездоровиться, сударыня, – сказал он. – Прошу вас, проводите меня в мою комнату.

Хозяйка слабо улыбнулась:

– Может быть, доктора? У нас есть…

Фрау Витгофф не договорила: глаза мэтра обожгли ее льдом.

– Не стоит, – ответил он, огромный и непроницаемый, как колонна, выдвинув вперед великолепную грудь в белоснежной манишке и лопату седеющей бороды.

Не проронив ни слова, лишь растерянно посмотрев на него, супруга бургомистра заскользила по коридору. Г-н Кит не отставал от нее ни на шаг.

Комната для г-на Кита оказалась в том же крыле, что и библиотека, только на третьем этаже. Показать ее гостю раньше не удалось – лучшие апартаменты Марта только готовила.

– Вы, кажется, пришли с каким-то сообщением, фрау Витгофф? – спросил он, когда они поднимались по лестнице.

– Разве? – ответила она вопросом на вопрос и тут же вспомнила, что именно за этим и пришла. – Ах, да, конечно, приехал наш друг, Альфред Грубер, и… некая дама, Эвелин Блонк, – фрау Витгофф сдержанно улыбнулась, – обворожительная женщина!..

Но лестница закончилась, они вышли на третий этаж.

– Мы пришли, – перед второй дверью справа проговорила фрау Витгофф. – Это лучшая комната, мэтр. Я думаю, она вам понравится. Если позволите, Марта принесет вам порошки от головной боли.

– Благодарю вас, сударыня, я не пользуюсь лекарствами, – ответил он. – И, прошу вас, сделайте так, чтобы меня никто не беспокоил. – Г-н Кит пытливо посмотрел на хозяйку дома. – Никто.

Затем он круто повернулся – и тут же дверь за его спиной захлопнулась. И как последнее слово, чья истинность не подлежит сомнению, глухо и четко стукнула щеколда засова. Озадаченной фрау Витгофф оставалось только недоуменно пожать плечами и удалиться прочь.

3

Ощущая лопатками дверь, г-н Кит разжал веки и огляделся. Он стоял в просторной и уютной комнате. Растопленный камин дышал теплом…

Когда женщина, приехавшая с Грубером, неожиданно повернулась с запрокинутой головой в сторону библиотеки, он почувствовал, что сходит с ума.

Не опуская головы, женщина прошла вдоль клумбы и остановилась напротив окна библиотеки, за которым, трепеща, стоял он. Через несколько секунд взгляд ее случайно скользнул по окнам второго этажа и на мгновение, так же совершенно случайно, коснулся его глаз. Сотая доля секунды, но словно электрический разряд пронзил обоих.

Дыхание его перехватило, он отпрянул от окна…

Он не мог и боялся пошевелиться. А затем сорвался к выходу, но двери распахнулись перед самым его носом, и на пороге выросла фрау Витгофф. Он отшатнулся: на какой-то миг ему показалось, что в дверях библиотеки стоит другая женщина…


Придерживаясь за подлокотники, доктор сел в высокое, обтянутое кожей кресло у самого камина. Прошло минут десять, когда плечи его дрогнули и он сдавленно прошептал:

– Этого не может быть! Ведь она… она умерла.

А потом закрыл лицо ладонями, и когда отнял их, в глазах его трепетали горечь и страх – больше ничего. Запоздавшим гостям уже, верно, сообщили о предстоящем лечебном сеансе. А что, если выйти сейчас – первому сделать шаг?

Он затряс головой: нет! Это было выше его сил…

В камине треснула головешка. И тут г-н Кит запустил пальцы в густую седеющую шевелюру и хрипло застонал.

«Вот и все, вот и все», – твердил он, как заклинание. В этом маленьком захудалом городишке, в доме бургомистра, на улице Черных сорок, в душной комнатке захлопнулась его мышеловка.



Тихо потрескивая, в камине вспыхивали и гасли угли. Обхватив голову руками, он сидел сгорбленный, вросший в кресло, озаряемый горячим, мерцающим пламенем.

Несколько раз он слышал, как мимо его двери проходили. Шаги возникали, со стуком надвигались и растворялись в пространстве длинного коридора.

Прошло не менее часа, прежде чем за дверью в коридоре вновь послышались шаги – легкий стук каблуков по паркету. Они приближались и вскоре замерли у его порога.

Вздрогнув от стука, чуть помедлив, он встал с кресла и на цыпочках подкрался к двери.

– Кто? – он вздрогнул, не узнав своего голоса – чужого и хриплого.

Но к чему этот нелепый вопрос?..

За дверью было тихо. Так тихо, что казалось, за ней нет никого. Глухая тишина, сводившая с ума, заполнила и комнату. Только тихо потрескивали угли в камине и тяжело и громко билось его собственное сердце.

«А если все это галлюцинации? – думал он. – Если не было ни стука, ни черного, как преисподняя, автомобиля, ни злополучного города?»

И не было всей его предыдущей жизни?

Но стук повторился, и вместе с ним оборвалось сердце доктора. Тщетно желая справиться с дрожью в руках, он отодвигал щеколду засова…

4

– Здравствуй, Давид, – голос ее был ровный, но незнакомый ему инструмент влился в гармонию таких привычных звуков, делая их далекими и чужими.

Он набрался мужества и взглянул ей в глаза.

– Здравствуй, – чуть помедлив, сказал он и отступил.

Волосы его гостьи в слабом освещении коридора отливали медью. Она успела переодеться – дорожный костюм сменило темно-зеленое открытое вечернее платье с бриллиантом в складках у правого плеча. Гостья вошла и, едва осмотревшись, села в кресло у камина, то самое, что двумя минутами раньше занимал он.

– Закрой дверь на щеколду, – тихо сказала она.

Тот, кто был одновременно доктором китайской медицины, г-ном Китом, мэтром, а теперь еще и Давидом, незамедлительно выполнил просьбу.

Солнце уходило за запад, и одна половина лица его гостьи, сидящей в кресле, сейчас – рыжеволосой, еще освещалась тусклым, голубовато-розовым вечерним сиянием, другую заливали красные и желтые отсветы каминного огня. Было в этом сочетании что-то карнавальное и таинственное.

Перед ним сидела Лея! Живая Лея во плоти и крови!

– Как видишь, Давид, я жива, – словно читая его мысли, печально усмехнулась она. – Ты рад?

Доктор промолчал.

«Ее руки, – думал он, – красивые, тонкие, сильные. Ее руки…» Значит, Лея жива? Но тогда, может быть, мертв он?

Эта странная мысль смутила его.

Она отбросила со лба полыхавшие в отблесках огня рыжие волосы, и тут же сноп яркого света ослепил его. Что это?.. Ах, алмаз! Он вынырнул из темных складок ткани, как из-за ночного занавеса, и зажегся ослепительно холодной звездой у ее плеча – круглого и золотистого. Лея! Как странно, как невероятно было все это…

Лицо его гостьи, повернутое в профиль, не выражало ничего, кроме усталости и сожаления.

– Кстати, – обернулась она, – борода тебя ничуть не изменила. Главное – это глаза. Они никогда не меняются. Они всегда остаются такими, какими тебе их подарила мать. Разная музыка сопутствует им, но главная тема всегда ведет свою основную партию – на протяжении всей жизни!

Разглядев едва заметный розовый шрам, прилипший к ее виску, он старался больше не смотреть туда: слишком много воспоминаний!

– Объявления в газетах были чистой выдумкой, – сказала она, глядя в огонь. – Ты конечно же их читал. Нас обоих «похоронили», а куда им было деваться? Виновники гибели сотни человек, в том числе барона Розельдорфа и примадонны Аделины Велларон, провалились как сквозь землю перед самым носом преследователей. Поэтому нас с радостью причислили к жертвам пожара.

– Но как же ты… – он осекся.

Она презрительно взглянула на него.

– Не тебе об этом спрашивать, Давид. Первые дни я бушевала мщением, но потом… смирилась. Какой смысл укорять человека за то, что он черен сердцем? За то, что он был таковым всегда!

Он вспыхнул, недобро посмотрев на нее. Рассеянно усмехнувшись, смолчал и потупился.

Встав, она подошла к окну. Солнце уходило за горизонт, касаясь темных крыш города Крюгендорфа.

Подойти к ней он боялся. Да и не хотел. Усевшись обратно в кресло, доктор принялся разгребать каминными щипцами угли. Искры взлетали, таяли, на смену им вырывались новые. От перепадов света в камине лицо его освещалось неровно, порывами.

Лишь пару раз он обернулся на нее.

Не двигаясь, она глядела в окно. Он понимал, что мысли этой женщины, равно как и его, бродят сейчас где-то в прошлом – в горечи и радости безвозвратно канувшего времени. Слепая тоска вдруг сдавила его горло и, как спрут тащит жертву в черную пучину океана, увлекла через космос воспоминаний – на двадцать лет назад, в другую осень. В неясном тумане прошедшего он отчетливо услышал далекий пароходный гудок…

Глава 2

Мастер огненной магии

1

Тяжелый гудок парохода «Святая Катарина», подплывающего к причалу, врезался в серое утреннее небо, заглушил на время всех портовых чаек Пальма-Амы и откатился приглушенным эхом за много миль к югу. А минут через пять разноликая толпа, обитательница кают всех классов, хлынула на умытую ночным дождем мостовую города.

…Евгении не было. Она осталась в Гроссбаде – в труппе «Карусели», которую он, честолюбец и гордец, так легко оставил месяц назад. Поток людей, недавних пассажиров, уже прокатился мимо Давида, а он все еще смотрел на пароход – серый безмолвный айсберг.

Чуда не произошло.

Давид надвинул шляпу на глаза. Сунув руки в карманы плаща, так и не просохшего после ночных скитаний по городу, ощутил в пальцах безнадежно сырую пачку папирос.

Что теперь остается ему? Начинать все сначала?

Он поймал чудом не занятую пролетку, и на вопрос возницы: «Куда угодно?» – неопределенно пожал плечами. К черту на рога!..

Но, поеживаясь в намокшем дождевике, под монотонный цокот копыт поглядывая на сырой кирпич зданий, выцветшие серые окна и спину возницы, Давид вдруг трезво взглянул на положение вещей. Кататься по свету – у него нет денег. Галикарнасс? Но там отец. Появиться в отчем доме сейчас значило бы унизить себя насмешками и глупыми упреками. А возвратиться в гостиницу, туда, где он ждал Евгению, ждал целый месяц, – об этом не могло быть и речи. Теперь не только меблированная комната с окнами на океан, где он выкуривал по две пачки папирос в сутки, теперь весь этот город был для него чужим.

Хотелось промочить горло; сидя в теплом углу, утонуть в табачном дыму собственной папиросы.

Скоро Давид вошел в первую из попавшихся ему по дороге питейных – полуподвальную харчевенку, каких в этом городе было немало. Он расположился у окна, недалеко от большого, дышащего на ладан камина. Глядя на ботинки редких прохожих, колеса пролеток и проплывающих омнибусов с целыми шлейфами грязных брызг, Давид заказал у кабатчика-молчуна яичницу с ветчиной, зелень, бутылку вина и папиросы.


Он не помнил, сколько прошло времени, когда, повинуясь неясному импульсу, поднял голову и в очередной раз посмотрел в окно.

Через дорогу от харчевни по тротуару шел человек. Воротник его темного плаща был поднят, широкополая шляпа надвинута на глаза так, что Давид разглядел лишь торчащую клином смоляную бородку. Над головой пешехода был раскрыт огромный тугой черный зонт. Явно торопясь, человек быстро сошел с тротуара, не заметив стремительно летевшую на него громоздкую карету. У Давида перехватило дыхание. Одна из четырех лошадей повела мордой, натянула упряжь. В эту самую минуту зонт открыл человеку то, что уже храпело, дышало, с грохотом разрасталось у него за плечами…

Человек метнулся в сторону, возница натянул поводья, но было поздно. Зонт, как гуттаперчевый мяч, ударившись о конскую грудь, отскочил в сторону. Человек смешно выбросил руки вверх, вскинул, теряя шляпу, черный клин бороды. Через несколько мгновений не только копыта, но и передние колеса подмяли незадачливого прохожего под себя, сломали и оставили лежать скрюченным, неподвижным под деревянным днищем вросшего в мостовую омнибуса.

Давид торопливо встал и, набросив просохший плащ, поспешил на улицу. Там уже собиралась толпа. Давид протиснулся вперед и заглянул в осыпанное каплями дождя лицо покойного. Оно было вытянутым, невероятно смуглым, почти землисто-темным. Большие черные глаза его, под густыми бровями, словно вымазанными сажей, хранили отпечаток ужаса. Рот ощерился, открыв крупные желтоватые зубы…

Распорядителем вызвался быть важный господин в сером пальто под серым зонтом.

– Отнесите тело на тротуар, милейший, – приказал он портовому грузчику.

Гигант охотно взял труп за плечи и легко поволок по мостовой. Темный плащ на груди бедняги вздулся комом и вытолкнул из нагрудного кармана чужеземца два предмета – газету и револьвер.

У места происшествия остановилась случайно проезжавшая мимо полицейская коляска. При виде револьвера офицер нахмурился, обшарил покойного и к всеобщему удивлению обнаружил в правом его сапоге длинный кинжал в узких ножнах.

– Да это ассасин какой-то! – с усмешкой заметил человек в сером пальто под серым зонтом. – Пожалуй, я поеду с вами, – сказал он полицейскому. – Все случилось на моих глазах – я дам показания.

Через десять минут тротуар опустел. У ног Давида лежала газета, которую медленно разглаживал на булыжной мостовой мелкий моросящий дождь. По странной случайности о ней забыли. Давид поддел концом башмака несколько страниц, раскрыв газету на середине. Там она оказалась еще довольно суха. Один из абзацев сильно отличался от общего печатного фона. Нагнувшись, Давид вырвал полстраницы с объявлением и, сжав мокрый клок газеты в кулаке, вернулся в харчевню. За своим столом, расправив обрывок, он прочитал то, что было обведено красным карандашом в графе объявлений под номером «6»:

«ОГАСТИОН БАРАТРАН, доктор огненной магии и мастер воплощения в пространстве, приглашает в свою студию трех учеников. Дни экзаменов: с 1 по 21 сентября. Время: с 10.00 до 20.00. В конкурсе могут принимать участие все желающие мужчины в возрасте от восемнадцати до тридцати лет.

Адрес: бульвар Семи экипажей, дом 67».

На календаре было двадцать первое сентября. Давид усмехнулся: может быть, этот чудак Огастион Баратран удивит его? У кабатчика он справился, где ему искать нужный дом, вышел на улицу и тотчас поймал пролетку.


…Длинная и узкая, как рыба-стрела, Пальма-Ама вытянулась вдоль побережья океана, далеко не уходя в глубь материка, утопая в кипарисах и желтеющих в это время года каштанах. Город источал запах соли и рыбы даже сейчас – после прошедшего дождя.

Проезжая через театральную площадь, разглядывая белый фасад и тронутые временем колонны здания оперы, Давид вспомнил Галикарнасс. Мальчишкой в синем костюмчике с кружевным жабо он впервые попал в оперу. Это случилось давно, когда была еще жива его мать. Но он и теперь помнил, как огромный мавр с низким и протяжным голосом брал в свои руки плечи мертвой возлюбленной, прижимал ее к груди, плакал и звал по имени… Мать любила музыку больше, чем его отца. Она умерла, когда ему, Давиду, не исполнилось и четырнадцати лет. Подхватив простуду, угасла за несколько дней, не успев даже подурнеть. К семнадцати годам Давид твердо решил, что не рожден бакалейщиком. В одной из ссор он сказал об этом отцу с юношеской прямотой и едва ли не презрением, вдруг, непонятно как, выплеснув всю злобу на человека, единственная провинность которого заключалась в том, что он не был способен понять сына. Давид удрал из Галикарнасса с одной из театральных трупп, гастролировавшей тогда в столице. Магазины отца наследовать было некому. Все шесть лет бродячей жизни, даже в те дни, когда отчаяние и горечь неотступно преследовали его, он боялся вернуться домой, боялся показаться слабым, жалким, беспомощным. Ему не хватало духу написать даже письмо, и чем дальше, тем сильнее. Стоило только представить отца, грузного сурового человека, открывающего конверт, где на клочке бумаги теснятся его, Давида, строки. Он боялся, что они окажутся беззащитными, выдадут его с головой.

А иначе зачем было писать?

Судьба улыбнулась ему: на второй год он покинул массовку, а после роли Лаэрта к нему пришел настоящий успех. Но улыбка, так приветливо встретившая его вначале, оказалась насмешкой. Едва взлетев, он понял, что навсегда останется чужим театру. И на то была веская причина. А когда он окончательно смирился с мыслью, что берег его еще не найден – да и будет ли найден когда-нибудь? – в труппе «Карусели», его последнего театра, появилась она. Ее коротко подстриженные золотые волосы, блестящие карие глаза стали для него символом спасения. Евгения была старшего его. Тонкая, умная, веселая, – с первого дня она заслонила все, чем раньше он дорожил.

Но сила притяжения – обманчивая сила. И превратиться в центробежную – ей раз плюнуть.

Давид знал, что Евгения желает его любви, но догадывался, что еще больше боится ее… Он помнил зеркала третьесортных гостиниц. Голубая дымка рассвета становилась прозрачнее, контуры еще спящих предметов яснее. Он курил, сидя в постели, рассматривая в отражении ее по-мальчишески подвижные плечи, острую грудь, высоко поднятые локти и гребень, мягко вонзавшийся в короткие золотые волосы. Он помнил бледное лицо любимой женщины…

«Так не может продолжаться всегда, Давид, – в одно такое утро сказала она. – Я не щепка и не желаю сгореть в твоем пламени. Я сама хочу быть звездой. Не для одного тебя – для многих. И времени для этого у меня все меньше…»

Давид чувствовал, что она не договаривает. Может быть, боится обидеть его? Она молчком пудрилась, чтобы не так сильно были видны тени под глазами – следы их долгой ночи. Подводила брови. Трогала помадой губы… В то утро ее руки неожиданно опустились на колени. В гостиничном зеркале он встретил ее взгляд.

«Но самое страшное – ты бываешь разным, – она с горечью улыбнулась. – И сам не замечаешь, как иногда превращаешься в призрака. Кажется, пройди сквозь тебя, и ты этого не заметишь. И вот этих минут я боюсь, Давид, – боюсь больше всего на свете».

Затем случился грандиозный скандал в труппе. Давид был одним из его зачинщиков. Честолюбец и гордец, он собрал чемоданы и, не оставив замены на двух главных ролях, укатил из Гроссбада в Ларру, а оттуда – в Пальма-Аму. Здесь он ждал Евгению почти месяц, надеясь, что она останется с ним. Но с каждым днем понимал все яснее, что ждет напрасно…

2

Нужный дом по бульвару Семи экипажей оказался на другом конце города. Пожилая горничная в переднике пытливо оглядела Давида и проводила его в гостиную.

– Ждите здесь, – попросила она и ушла.

Справедливо решив, что о случае, приведшем его в этот дом, стоит умолчать, Давид огляделся.

Этот Огастион Баратран был состоятельным малым! Дорогая мебель, величественный рояль, фарфор, рыцарские клинки и пейзажи в золоченых рамах, на комоде – старинные часы, огромные и важные. Они были истинными хозяевами гостиной!

Давид простоял недолго, когда дверь, обратная той, что впустила его сюда, чуть подалась внутрь, и в небольшой проем вошел… черный ворон. Ступая по паркету, он походил на старого профессора, а может быть, и почище – настоящего мага, заложившего руки-крылья за спину. С его появлением в гостиной стало пасмурно и холодно. Ворон был беспросветно черен и совсем определенно – стар. Черные бусины-глаза пристально глядели на гостя.

– Это не Огастион Баратран, – раздался за спиной молодого человека голос.

Давид обернулся – в дверях стоял могучий старик с короткой стрижкой седых волос. В черном трико и свободной белой рубашке с широкими рукавами, отложным воротником и кружевными манжетами, он походил на укротителя львов в цирке.

Пройдя в гостиную, Огастион Баратран подхватил ворона и посадил его себе на плечо. Указав гостю на кресло, легко опустился в другое – напротив.

– Итак, господин Гедеон?

Что бы сделал любой другой на месте Давида? Заикаясь, наговорил бы совсем не того, о чем думал? Давид был актером – и он играл. Но играл самого себя. Он говорил, что всю жизнь им движет стремление к поиску. Ему нужна только его звезда. Он знает, что она существует, но где и какая она – ему пока не известно. А на чужую, пусть прекрасную, он не согласен.

Давид с радостью отметил, что его монолог не оставил Огастиона Баратрана равнодушным. Они проговорили еще около получаса. Понимая, что хозяин этого дома не купит лжи, Давид отвечал даже на те вопросы, на которые не стал бы отвечать никому другому.

Их диалог подытожил сладкозвучный бой гостиных часов. Старик поднялся с кресла и легонько подбросил ворона – черной тенью тот метнулся по комнате и взгромоздился на часы, на золотой их купол.

– Корррабли тонут на моррре! – приплясывая, хрипло прокричал ворон заученную фразу.

Гость улыбнулся этакому выпаду. Старик тем временем подошел к окну.

– Я узнал вас, Давид, – проговорил он. – Вы были Лаэртом в «Гамлете», верно? Год назад. В том маленьком театре на улице Старого Сапожника. Я не мог ошибиться…

– Вы не ошиблись, – ответил изумленный гость.

– Мне понравилась ваша игра, – продолжал хозяин дома. – Неужели эта страсть к поиску так велика? Я уверен, была и другая причина. Какова же она? Говорите как на духу.

Давид усмехнулся:

– Я – одиночка, господин Баратран. Чтобы прийти к этому выводу, мне понадобилось двадцать два года. С карьерой актера все кончено, а с сегодняшнего утра и со всем, чем я хоть немного дорожил. Поэтому я у вас.

– А вы уверены, что именно здесь обретете то, что ищите?

Давид пожал плечами:

– Откуда мне знать? Но я догадываюсь, что чародейством занимаются в одиночку.

Старик улыбнулся.

– Недавно я выбрал двух молодых людей – художника-молчуна Вилия Лежа и бывшего циркача Карла Пуливера. Вы появились как раз кстати – мне нужен был третий. Я жду вас завтра в два часа дня. Но не торопитесь радоваться, Давид. Обучение моему, как вы сказали, чародейству займет не менее десяти лет.

3

Шагая по бульвару Семи экипажей, Давид убедился, что настоящая непогода еще на пути в Пальма-Аму. С севера к городу двигалась целая армада темных туч. Они шли медленно, уже забрав в свою тень низкие горы, теснившиеся изумрудной грядой у атлантического побережья.

Давид нашел экипаж и поехал кататься по городу. Пальма-Ама на короткое время расцвела солнцами – в окнах домов, в лужах на мостовых, в сверкавших алмазных каплях на листьях желтеющих каштанов.

Давид размышлял о недавнем визите. Десять лет – похоже на шутку!

Когда он проезжал мимо набережной, то увидел намокший экипаж, двух понурых лошадей и дремавшего возницу на козлах. За экипажем, шагах в двадцати, набережная обрывалась и начинались ступени. Они вели вниз, к пляжу, лоскут которого, серый из-за мокрого песка, был виден с дороги. Этот песок вспарывал высокий пирс, стрелой уходящий в океан… В самом конце каменной стрелы, рассекавшей прибрежные воды, зоркие глаза молодого человека разглядели крохотную фигурку, одетую в черное. Тучи медленно сходились, небо темнело, океан мертвел в приближении грозы. А там, на узкой каменной дорожке, отвернувшись от города, стояла, глядя в бесконечную морскую даль, женщина…

Отъехав уже шагов на сто от понурого экипажа, Давид внезапно остановил извозчика и, наказав ждать его, спрыгнул с пролетки. Фигура женщины на фоне океана со странной силой притягивала его.

Давид быстро спустился по гранитным маршам многоступенчатой, разорванной несколькими площадками лестницы. Когда она осталась позади, а ботинки его утонули в сером, покрытом сырой коркой песке, Давид почувствовал, как часто бьется его сердце.

«Зачем я это делаю?» – думал он, быстро шагая в сторону пирса.

Фигурка женщины становилась все ближе. Давид уже различал ее стройный стан и темное пятнышко на голове, что спустя еще шагов пятьдесят превратилось в берет.

«Может быть, она в трауре, и я помешаю ей?» – ступая на пирс, думал Давид, но уже не в силах был остановиться.

С двух сторон к каменной дороге подкатывали волны. Пирс казался бесконечным – то ли от того, что он действительно был таким, то ли потому, что Давид с каждым шагом замедлял ход.

Фигура женщины вырастала медленно…

На плечах ее лежал широкий черный мех. Платье черного шелка плотно облегало фигуру. Темные волосы, поднятые на затылке и спрятанные под бархатный берет, сдвинутый на левый бок, открывали часть смуглой шеи… Казалось, женщина слушает, как волны разбиваются о каменные стены пирса. В руках она держала длинный черный зонт.

Никогда он не испытывал страха перед новым знакомством, и однако…

– Скоро погода снова испортится, – чувствуя непривычную робость, сказал Давид, подходя ближе. – И здесь будет небезопасно, сударыня.

Она обернулась, и в то же мгновение что-то укололо его в самое сердце – больно и сладко. Словно вспыхнуло необычайно важное и давно забытое чувство… На него смотрела совсем юная женщина. Она оказалась не просто смугла, как он предполагал вначале. Лицо ее не было лицом чистокровной европейки. Миндалевидные, опушенные густыми ресницами темно-карие глаза, большие блестящие белки, резко очерченные полные губы выдавали в ней присутствие мавританской крови. Давид никогда не видел ее раньше, не был знаком с ней, но что-то в чертах, взгляде, во всем ее облике казалось ему знакомым.

Девушка улыбнулась заговорившему с ней молодому мужчине – рассеянно, словно не расслышав его слов, и ничего не ответила. В руках она держала зонт, прижимая его к бедрам чуть ниже живота. Кисти были стянуты черным шелком перчаток, пальцы поверх него украшали перстни. На левом запястье, спрятавшись между перчаткой и рукавом, выглядывал золотой браслет в форме несколько раз обернувшейся кольцами змеи.

Все еще чувствуя себя неловко, Давид представился.

– Может быть, я помешал вам? – следом проговорил он, рассматривая темный наряд молодой женщины. – Вы… в трауре?

– Да, – ответила она. – Недавно у меня умер муж.

– Муж? – непроизвольно вырвалось у него. – О, простите… Вы еще так юны…

– А сколько, по-вашему, мне лет? – неожиданно спросила она. – Не стесняйтесь, говорите.

– Восемнадцать, не более того.

– Пусть так оно и будет, – ответила незнакомка.

Ее мягкий голос звучал доверительно, взгляд был открытым.

– Простите, что побеспокоил вас, – еще раз извинился Давид. – Простите…

Ему стоило немедленно уйти – он выбрал неподходящее время для знакомства! Но шли секунды, а он не уходил. И его не прогоняли. Глаза молодой женщины, смотревшей на Давида, не отпускали. Они загадочно и лукаво смеялись даже тогда, когда она казалась серьезной.

– Я люблю эту каменную дорогу, – сказала незнакомка и, уже глядя на океан, добавила: – Я прихожу сюда всякий раз, когда мне бывает одиноко… Как сейчас.

Страсти уже бушевали в сердце Давида. Нет, уйти теперь было бы преступлением!

– Как вас зовут? – спросил он.

– Лейла, – с улыбкой обернулась она.

– Лейла… Красивое имя: под стать вам.

– Вы не ошиблись: это имя и впрямь под стать мне, проговорила юная женщина. – На одном из восточных языков оно означает «ночь». – Она опустила глаза и вновь улыбнулась, и в этой улыбке прозвучали волнение и грусть. – А что может быть прекраснее ночи?

Черный мех укрывал ее плечи, пряча в своих сумерках уголок смуглой бархатистой кожи; чуть ниже ямочки, где сходились ключицы, сверкала тонкая бриллиантовая нить.

Разглядывая лицо молодой женщины, стройный стан, линию закованных в шелк бедер, расходящихся черным цветком от узкой стянутой талии, Давид вдруг поймал себя на мысли, что не желает думать о ее трауре. Женщина волновала его так, точно он и впрямь знал ее прежде, и знал близко!..

Порыв ветра и удар волны о каменный пирс – там, внизу, футах в десяти под ногами – оглушили Давида. Несколько холодных капель обожгли его лицо.

Глядя на носочки своих сапожек, женщина спросила:

– Вы спустились сюда ради меня?

– Да, – признался он.

– Я рада. Это правда. – Она внимательно посмотрела на него. – Скажите, вы исполните одну мою просьбу?

– Конечно, – не раздумывая ответил Давид.

Едва заметная улыбка пробежала по ее губам.

– Через неделю в доме герцогини Равенны Руоль будет праздник-маскарад. Его она посвящает знаменитому танцору – Казимиру Ковецкому… Вам известно это имя?

Давид кивнул.

– Я хочу пригласить вас на этот вечер.

Давид не успел даже удивиться, а юная женщина продолжала:

– Дом герцогини находится на улице Чудаков, за городом, под номером «четыреста семьдесят восемь». Вы пройдете мимо дворецкого, что будет встречать гостей у парадного входа, свернете на Темный переулок. Слева будут старые каретные мастерские, справа – парк герцогини. Это почти что лес. Идите вдоль чугунной ограды, пока не подойдете к арочным воротам – северным. Постучите в них. К вам выйдет седоусый старик, кривой на один глаз. – Она улыбнулась. – Не пугайтесь его внешности. Вы скажете ему: «Лейла велела передать, что в этом доме я буду желанным гостем». Вас пропустят. И не забудьте: с того момента вы должны быть в маске. Вы отправитесь к дому, обойдете его. До срока делайте то, что делают все гости – веселитесь. – Лейла требовательно дотронулась до его локтя. – А теперь слушайте внимательно. От озера, которое будет найти несложно, расходятся три аллеи. Одна идет к дому, другая – к южным воротам, третья – к восточным. Последняя – ваша. Там, в дубовой роще, в беседке, ровно в полночь я буду ждать вас. Раньше меня не ищите… Да, и вот что еще. Вы появитесь в Жеррадоне, так издавна зовется поместье Руолей, под другим именем.

– Но зачем? – спросил Давид.

Она снова улыбнулась ему:

– Я так хочу. Это не для меня – для других. Пусть вас будут звать… мм… – она, не сводя с Давида глаз, приложила указательный палец в черном шелке к нижней губе, – скажем, Рудольф Валери. Да, именно так – Рудольф Валери. Вам нравится это имя?

Давид пожал плечами:

– Если таковы правила игры, то да.

– Вот и отлично, – сказала она. – А теперь, Давид, простите меня. Надеюсь, что не обижу вас. Сейчас я хочу остаться одна.

– Разумеется, – проговорил он. – Я ухожу.

Уже сделав несколько шагов, поддавшись смутному внутреннему чувству, он оглянулся. Кутаясь в мех, Лейла смотрела на него. Несмотря на печаль, закравшуюся в ее голос, черты, Давиду опять показалось, что глаза женщины – лукавые, опушенные густыми ресницами, смеются.

– Не забудьте, – махнув зонтом, повторила она, – в беседке за парком, в полночь!

– Я приду! – ответил он.

Крошечная фигурка женщины в черном оставалась стоять на пирсе даже тогда, когда гроза уже вступила в пределы города с его северной стороны. А экипаж уносил Давида, выглядывающего из-за брезентового дождевика назад, вдоль океана – по набережной.


Всю ночь над городом гремела пришедшая с Атлантики гроза. Она сотрясала Пальма-Аму. Ливень обрушился на город такой силы, что водосточные трубы захлебывались и стонали, выбрасывая из своих жерл каскады бурлящей воды. На улицах образовались реки. Окна дрожали и звенели в домах, когда после яркой вспышки, озарявшей ночные улицы, раздавался сухой треск, рассыпавший по крышам тяжелую свинцовую дробь. Так продолжалось всю ночь, и, наверняка, мало кто мог уснуть в городе в эти часы…

Стоя у окна своего номера в гостинице, Давид смотрел сквозь рябое от дождя стекло, как тускло бледнеют – там, на улице, – портовые фонари Пальма-Амы…

4

– У меня в доме все по-простому, Давид, – разбирая почту, говорил старик молодому человеку, сидевшему напротив него в гостиной. – Есть две женщины, горничная и прачка: они приходят убираться и стирать пару раз в неделю. Обе молчаливы, и слава богу. – Баратран разглядывал имена на конвертах, иногда улыбался, иногда хмурился. – Повара у меня нет и не было – ем я крайне мало и готовлю себе сам. Того же потребую и от вас. Нет вездесущей экономки и обо всем судачащих слуг. Если честно, большое количество посторонних при моей профессии ни к чему. – Взглянув на Давида, старик улыбнулся. – Большую часть жизнь я провел в странствиях по миру и привык надеяться только на самого себя. Еще я крепко привык к одиночеству – и не боюсь его. Скажите, Давид, разве может быть одиноким настоящий творец?

Он вопросительно взглянул на молодого человека. Тот встал с дивана, прошелся по гостиной. Отрицательно покачал головой:

– Думаю, нет.

– Именно, Давид, именно.

Пока старик занимался письмами, Давид разглядывал белые гладиолусы в хрустальной вазе. Преломленные стебли цветов, покрытые пузырьками воздуха, казались зыбкими, почти бесплотными. Внезапно он вздрогнул – словно кто-то, подкравшись сзади, жестко хлопнул его по плечу. Но это всего лишь черная птица приземлилась на гостиные часы и теперь устраивалась поудобнее. Ворон Кербер также смотрел на него – гостя. Глядя в черные бусины с сизоватой поволокой пленчатых век, Давид искренне покачал головой:

– Мне кажется, господин Баратран, вашему ворону тысяча лет!

Держа в пальцах одно из полученных писем, старик улыбнулся:

– Предание рода Риваллей Арвеев Баратранов утверждает, что этот ворон бессмертен, молодой человек. Мои предки были аристократами и оставляли потомкам свои портреты. По иронии судьбы все они достались моей старшей сводной сестре Магнолине, которую я не видел уже лет двадцать, и даже не знаю, жива ли она. Так вот, на многих портретах есть черный ворон. И у каждой птицы не хватает на правой лапке одного когтя, как у Кербера. Что до моего старого друга, – он кивнул на птицу, – то я справлялся у орнитолога – это врожденный дефект. Иногда Кербер на годы покидает меня, но всегда возвращается. Где его дороги? Его небо? Думаю, я не первый, кто задается этим вопросом. – Глаза старика насмешливо сверкнули. – Но иногда, ночью, когда я застаю его здесь, у старинных часов с колокольным боем, вижу, как он слушает ход спрятанных под старым деревом механизмов, как следит за медным маятником и черными спицами стрелок, мне действительно кажется, что ему тысяча лет или даже больше!

Старик взял со столика ножницы, срезал край конверта, вытащил открытку и чиркнул по строчкам взглядом.

– Нет-нет, сюда я не пойду, – покачал он головой, – ни за какие коврижки! – Старик отложил открытку, прицелился еще к одному письму, с интересом взял его, клацнул ножницами. – Еще минуту, Давид, еще минуту…

Пока Баратран читал новое письмо, молодой человек, проходя мимо, зацепил взглядом на конверте фамилию отвергнутого адресата. Там значилось: «Герцогиня Руоль, Равенна. Улица Чудаков, «478». «Интересно, – размышлял гость, – что связывает старика и эту герцогиню, в чей дом вчера он был приглашен красоткой Лейлой?»

Но спросить не решился.


В мастерской, куда они вошли вместе, стены оказались голыми – кирпич, штукатурка. Окон не было. Каземат, да и только! Зато от потолка трудно было отвести взгляд – он был стеклянным, составленным из рам, и открывал половину неба над Пальма-Амой.

В левом углу на стульях сидели двое молодых людей: долговязый парень с волосами цвета спелой пшеницы, и второй, похожий на забытую кем-то тень.

Еще два стула были свободны.

– Прошу любить и жаловать – Давид Гедеон, – представил третьего ученика Огастион Баратран. – Карл Пуливер и Вилий Леж. Надеюсь, вы станете друзьями.

Наказав ждать, старик исчез за небольшой дверью в конце залы.

– Карл Пуливер – это я, – вставая, добродушно сказал долговязый. – Но вы зовите меня просто Пуль. Я – Рыжий клоун, – с гордостью добавил он. – Был им до сегодняшнего дня. – Они пожали друг другу руки. – А это – Вилий Леж, – Карл заговорщицки подмигнув Давиду. – Он до сегодняшнего дня писал картины.

Тот, кого назвали Вилием Лежем, по всему – замкнутый молчун, поздоровался тихо и безразлично. Давид понял сразу, что с этим человеком они вряд ли хоть немного сблизятся.

Скоро из комнатки в мастерскую вышел старик. Он был в свободной белой одежде, в какой, не стоило труда догадаться, ходят индусы.

– Я рад видеть вас вместе, – подходя к ним, сказал Баратран.

Он сел напротив молодых людей, вытянув и скрестив ноги.

– Господин Пуливер часть жизни провел на манеже, Давид Гедеон – на сцене, Вилий Леж – за мольбертом, – кивнув каждому, проговорил старик. – Но каждый из вас страстно хотел чего-то большего. Возможно, именно у меня вы и получите то, что искали. Искусство, которым владею я, – тысячелетнее наследие Великих Брахманов, жрецов Огня. Я на сегодняшний день – единственный их преемник. Все остальные посвященные при различных обстоятельствах ушли из жизни.

Баратран не усидел-таки, встал со стула и теперь прохаживался по мастерской – под прицелом трех пар следивших за ним глаз.

Наконец, он остановился.

– Тат твам аси, – произнес таинственную фразу старик. – Или, в переводе с санскрита, «ты есть то» – основополагающая формула многих религий Востока. Для исповедующего буддийскую религию земная жизнь бессмысленна и враждебна. Смысл имеет лишь одно – объединение души человека с душою всего сущего. Самые требовательные к себе буддийские монахи прекращали всяческое сношение с материальным миром, с окружавшими их людьми. Они уходили в леса и горы, где питались кореньями и водой, отказываясь ото всех земных благ. Но оставалась еще вторая часть – мистика. Перед отшельником стояла главная задача – соединить себя с Богом. Шло время, и деяния отшельников, уходивших от мира в поисках внутреннего совершенства, стали приносить результаты. Изучая душу, древние буддисты невольно познавали психологию и физиологию. Как море на протяжении долгих лет обтачивает камни, придавая им округлые, обтекаемые формы, так же и века обтачивали и совершенствовали знания отшельников. Так возникла китайская медицина и два метода ее терапии. Так появились йоги – люди, способные умерщвлять свою плоть и воскрешать ее. Так появилась древняя борьба, обладатели которой крошили руками камень и пробивали пальцами железо. Среди всех этих разгадчиков человеческого существа был один клан, мало кому известный, состоявший из единиц. Он передавал свое искусство из поколения в поколение лишь избранным соплеменникам. Обладатели этого искусства, проложившие великий путь сквозь темный лабиринт человеческого «Я», творили чудеса. Их окружение и они сами считали себя поднявшимися к Богу. То, чем они овладели, и было магией Огня, воплощением в пространстве. Многие религии убеждены, что мир создан из огня. Некоторые проповедуют, что Бог это и есть – огонь. И у всех религий телу отпущены мгновения, душе – вечность. Жрецы Огня воплощали не что-нибудь – свою душу! Они превращали ее в чистый огонь. Великие Брахманы были уверены, что они – каста богов на земле. Те, кому вверены все тайны Вселенной. Каста, в сравнении с которой даже цари – ничтожны. И кто, отправляясь в великое странствие после смерти, воссоединится с Создателем всего сущего. Потому что, оставив бренную оболочку на земле, они смогут обратиться в чистый Огонь!

Старик вновь опуститься на стул, вытянув и скрестив ноги.

– Теперь об инструментарии. Энергия, заложенная в человеке, практически беспредельна – нужно только уметь раскрепостить ее. А сделать это можно лишь благодаря умело контролируемой психике и физиологии. У древних тибетских медиков существовало учение о меридианах и протекании по ним «жизненной энергии». «Точка на теле – мозг – жизненный орган» есть тот волшебный треугольник, те три кита, на которых держится древневосточная медицина. Путем массажа одних точек врач, владеющий этой методикой, может направлять или отнимать у больного органа энергию, тем самым стимулируя его работу. Жрецы Огня добились большего: они уразумели, что можно регулировать свою энергию без применения массажа или иглотерапии, а всего лишь путем определенных движений самого тела и силой своей воли.

Баратран охватил цепким взглядом трех молодых людей.

– Каждый из вас знает старую пословицу: «Глаза – зеркало человеческой души». Кто был тем мудрецом, кому пришло первому в голову: если в глазах можно увидеть человеческую душу, почему нельзя получить ее зеркальное отображение в пространстве?.. Я знаю лишь точную науку «искусства воплощения», но как шли к этой науке на протяжении столетий, с каким трудом преодолевали преграды, не пытаюсь даже догадываться!

Огастион Баратран умолк, точно решал: быть ему до конца откровенным с учениками или промолчать.

– Противники Великих Брахманов, обвинявшие жрецов в гордыне, так же передавали из поколения в поколение легенду о рождении Огня, – уже иным тоном проговорил старик. – Однажды Некто, гордый и свободный, презревший власть Творца, пришел на землю и сделал дерзкий подарок маленькому народу, живущему на Горе Дракона. Он подарил им невиданный ранее Огонь, в пламени которого заключалась великая сила и власть. Сила, способная превратить вас в непобедимого война, и власть, покоряющая умы и сердца людей. В руках мудрого и достойного эта власть была скромным подарком. В руках тщеславного гордеца – угрозой каждому. В руках человека с черным сердцем – чудовищной, разрушительной силой. Та легенда гласила, что Некто, покидая этот мир, открыл своим ученикам будущее. Он вернется – вернется на землю для великой славы, чтобы снова взять Огонь, подаренный им, и покорить мир!

Старик поднялся со стула.

– Как бы там ни было, через несколько минут, если кто и надумал сбежать от меня, подозревая, что я сумасшедший, этого сделать уже не сможет.

Огастион Баратран подошел к дальнему углу залы, потянул за длинный шелковый шнур, и первый отрез материала стал закрывать осеннее небо. То же самое Баратран проделал и с другой половиной стеклянной крыши.

Через пять минут трое молодых людей оказались в кромешной темноте.

Маленькая лампочка на стене вспыхнула мягким и ровным светом, но он был скорее символичным. Привыкнув к полутьме, Давид увидел старика, стоявшего в середине залы. Прошло минут пять, когда одна рука его плавно отделилась от тела, затем вторая, тело изогнулось, в игру вступили ноги. И скоро уже Давид был целиком во власти странного, ранее никогда не виданного им танца…

5

Он наблюдал, как в темноте, наполнившей собой огромное пространство, шагах в двадцати от него из фосфорических светящихся комков рождается фигура белоснежного барса. Зверь танцевал. Он отталкивался от земли, которой не было видно, на широких лапах поднимался в воздух, парил там, словно для него не существовало закона тяготения, и так же медленно опускался обратно. Иногда барс переворачивался в воздухе, но приземлялся всегда на свои мощные серебристые лапы. Все, что хотелось Давиду в эти минуты, поймать взгляд животного. И наконец это случилось – взгляд барса коснулся его глаз. Скоро это повторилось вновь. И еще раз. Давид чувствовал, что животное теперь все время смотрит на него. Но выражение глаз животного изменилось, и не только выражение, но и сами глаза. Они, ледяные, немигающие, изучали Давида почти с человеческим интересом. И тут Давид догадался, что это и есть глаза человека! И тогда он понял – нужно бежать. Бежать куда угодно, без оглядки, лишь бы не видеть этих ледяных, желтых, пристально глядящих на него глаз. Но тут же осознал, почему не сделал этого раньше – за ним была стена! Давид похолодел. Ноги его подгибались, тем не менее он стал медленно красться вдоль этой стены. Но сколько ни двигался, осторожно, стараясь не выдать своего бегства, животное оставалось от него на том же расстоянии. Новая догадка поразила его: он был в замкнутом пространстве – в круге! А в человечьих глазах животного уже читалось любопытство – злое, жестокое любопытство! И вдруг серебристая шкура барса словно погасла – стала пепельной. А глаза животного горели тем ярче, чем темнее становилась его шкура, и главное – по-прежнему смотрели на Давида. Тело барса превратилось уже в одну серую тень. Давид стоял, не двигаясь, упираясь в стену руками. И тут он увидел, что животное приближается к нему и что это уже не животное, а одни светящиеся глаза, потому что шерсть из серебристой и пепельной давно превратилась в черную, как смоль. Но где-то в этом душном пространстве, вместе с холодными желтыми глазами, на него двигалось, выгибая спину, вытягивая морду вперед, мускулистое тело животного. Оно медленно шло к нему… И тогда Давид закричал – отчаянно и страшно… А глаза животного с черными зернышками зрачков уже стояли рядом и в упор смотрели на него…

Давид очнулся, сидя в постели. Лунный свет, падавший из окна, заливал мутным серебром гостиничный номер. Давид вспомнил белоснежного барса, танцующего в темной зале, в доме на бульваре Семи экипажей. Серебристую шкуру. Барс сложился из светящихся комочков воздуха, стал реальным. И казался ручным. Старик, точно дрессировщик, управлял им. Давид вспомнил весь танец животного, рожденного из неведомого ему огня, от начала до конца. Но как странно изменился в его ночном кошмаре танец великолепного серебристого животного! И откуда взялся этот монстр, только что в упор смотревший на него?

Давид повалился назад, головой в подушку, и еще долго глядел в потолок. Сможет ли он забыть о том, что видел в особняке Огастиона Баратрана? Об этом чуде? Сможет ли забыть свой страх и безграничный восторг? Захочет ли?..

6

Вечером следующего дня Давид забрел на Ночной бульвар, сияющий от огней, что переливались на мокрых мостовых. По нему катили, теснясь, экипажи и гуляли сотни наряженных людей. Здесь пахло духами и табаком, тут искали удовольствий. Конечно, по Ночному бульвару веселее было слоняться с туго набитым кошельком, а не с теми крохами, что оставались у молодого бродяги на черные времена, но здешняя жизнь не могла оставить равнодушным даже рассудительного бедняка!

В кабаре «Алая роза» было шумно. Шрапнелью за столиками рвалось шампанское. Маленький оркестр играл канкан – зажигательно, что есть мочи. Восемь ладных девушек-танцовщиц визжали, платья их взрывались белыми кружевами юбок, выбрасывая коленки, туфельки и ляжки в кружевных штанишках. Были и другие номера. Давид уже допивал бутылку вина, когда на эстраду вышел полный, розовощекий, напудренный, похожий на переспевший фрукт, пожилой конферансье.

– Смерррртельный номеррр! – надтреснутым голосом прокричал он. – На сцене кабаре «Алая роза» Госпожа Виолетта Барр и ее питон! Пррррошу!

Он сделал взмах рукой и, на удивление бойко отпрыгнув в сторону, скрылся в кулисах. И тогда под мелкую барабанную дробь не сцену вышла женщина в ярком, по-восточному пестром плаще, скрывавшем ее тело от шеи до пят, и в мягких башмачках с загнутыми носами. Золотая маска оставляла возможность только гадать, каковым было ее лицо. Черные, как смоль, волосы были собраны в пучок над макушкой и падали змеевидными локонами на затылок и лоб.

За женщиной вышел мальчик с духовым инструментом, похожим на свирель. Сев на подушечку, подогнув под себя ноги, он приложил дудку к губам и, стоило барабанной дроби смолкнуть, заиграл. Зал кабаре вдруг затих. Мелодия была дрожащей, похожей на журчание ручья, на переливы цветного шелка, на долгую, почти бесконечную ночь над белыми минаретами, дворцами, пустынными восточными улицами, над лимонными садами и пустынями, по которым, серебрясь от лунного света, проплывают от одного – цветущего даже во сне – города к другому длинные полусонные караваны… Неожиданно руки женщины сбросили плащ назад, и Давид увидел ее всю – смуглую, тонкую, охваченную кольцами змеиного тела. Голова чудовища спала на груди женщины, едва прикрытой серебристой полоской с чашечками на сосках; такая же серебристая нить шла через ее бедра, сходясь в середине в крошечный треугольник.

Женщина подошла к краю сцены. Ловко перебирая пальцами, мальчик в тюрбане выдувал свою нездешнюю мелодию…

Танец женщины начался. Он рассказывал о любви человека и змеи – о любви двух существ, которые никак не могут насытиться друг другом. Давид не мог оторвать от женщины глаз – ее тело было совершенно. В животной силе и грации оно не уступало змее. А та, тем временем, волнами перетекала по ее телу, освобождая его и вновь овладевая им. То обнажая ее живот и темную ямочку пупка, серебряные блюдца на сосках, то закрывая все это своим блестящим, изумрудно-золотистым мускулистым телом… Это было одной из самых невероятных и самых красивых любовных игр. Руки женщины, ее бедра повторяли движения змеи, сливаясь с ней в одно целое или ей противостоя. Женщина вставала на колени и на цыпочки, кисти то нервно рассекали воздух, то бесконечно медленно и плавно скользили по нему, а змея кольцами захватывала ее ноги – колени, икры, лодыжки; плечи, грудь танцовщицы, шею и запястья… И вот тут Давид обратил внимание на ее левое запястье – его стягивал знакомый золотой браслет в форме змеи. «Лейла?!» – прошептал он. Давид одолжил бинокль, настроил его, но тотчас музыка бесконечных песков закончилась. Он увидел лишь пестрый плащ, лежавший на сцене бесформенной цветущей клумбой, лицо мальчика, его белый тюрбан, и черные, змеевидные локоны, расползавшиеся по плечам уже исчезавшей за кулисами танцовщицы. Сколько зал ни аплодировал ей, сколько ни кричал восторженно, она не вышла.

Давид вернул бинокль хозяйке, подозвал официанта, расплатился и поспешно направился в гардероб.

Бульвар мелодично гудел. Пахло недавно прошедшим дождем и ночной свежестью. Постояв в нерешительности на ступенях парадного входа, Давид быстро сбежал по ним, но не окунулся в толпу, а обогнул здание кабаре…


…Когда с черного входа вышли трое: высоченный пожилой мужчина-усач, державший огромный чемодан, женщина и мальчик, Давид спрятался в тень. Но стоило им обойти дом, как он шагнул за ними следом. А выглянув из-за угла дома, увидел, как женщина и мальчишка садятся в фиакр. Погрузив чемодан, пожилой мужчина, точно чувствуя преследователя, обернулся: у него был только один зрячий глаз – левый! Правый закрывало бельмо. Взобравшись на козлы, пожилой великан в черном, чьи седые горизонтальные усы двумя пиками расходились в стороны, поднял вожжи. Фиакр тронулся, спицы в колесах закружились, догоняя друг друга…

7

Утром в большой зале с прозрачной крышей, уже переодевшись в белый наряд, трое молодых людей опустились на циновки, по-восточному перекрестив ноги.

– С этой минуты, господа, – проговорил старик, – вы – мои ученики. Я не стану брать с вас никаких клятв – это бессмысленно. Если вы не желаете потерять алмаз, сияние которого уже видели, то будете во всем слушаться меня. Запаситесь терпением, и я выведу вас на прямую дорогу, которая однажды приведет вас к цели. Вначале я научу вас разжигать в себе семь огненных чакр, семь огненных цветков. Я помогу вам освободить ваши энергетические пути и научу вас прожигать этой энергией каждый миллиметр своего тела, и от простуды и насморка вам будет избавиться так же легко, как от занозы, когда в ваших руках есть игла и пинцет. Я покажу вам таинственную и неведомую для многих карту нервных точек на человеческом теле, которых тысячи; стоит умело дотронуться до одной из них – и вы сможете избавить человека от его недуга. Я научу вас великой хитрости – брать энергию из космоса, и у вас всегда, даже после самых серьезных упражнений, будет сил больше, чем у любого другого человека. Я научу вас видеть перед собой воздух, как каменную стену, чтобы годы спустя эта стена стала полотном, на которое вы сможете выплеснуть свои краски – силу вашей души. И постараюсь научить управлять этой силой. Нет ничего сложнее, но и ничего величественнее и прекраснее тоже нет! Может быть, наступит такой день, когда ваши занятия покажутся вам мукой. Пересильте себя! Может быть, вы станете кусать локти оттого, что у вас ничего не выходит. Не теряйте силы духа – идите только вперед! Главное уже сделано: увиденное вами стало частицей вас. Вы не бросите самих себя. Ничто не стоит такой жертвы. Только молите Бога, молодые люди, чтобы я прожил еще лет десять-пятнадцать. Если вы окажетесь у самого порога, но дальше ход будет вам закрыт, вы проклянете себя за то, что пришли сюда.

Глава 3

Танцовщица из кабаре «Алая роза»

1

В назначенный день, во фраке, скрытом плащом, в цилиндре, лаковых туфлях, держа под мышкой трость, Давид вышел из дома Огастиона Баратрана.

На Пальма-Аму наплывали сумерки.

Давид нанял экипаж, назвал адрес и забрался под черную брезентовую крышу. Он разглядывал убегающие назад дома. Потом – уплывающие туда же пригородные виллы, темнеющие леса, вымокшие до нитки за последние две дождливые недели. Вороны кружились над рощами, полянами и скошенными лугами на фоне красного, ослепляющего диска солнца. Время от времени его догоняли богатые экипажи, кареты и даже автоколяски – на редкость неуклюжие уродцы. Нетрудно было догадаться, что все они держали путь в одном направлении – к владениям герцогини Равенны Руоль…

Не прошло и получаса, как Давид увидел впереди, справа от дороги, за оградой и деревьями парка, роскошный дом в четыре этажа, с флигелями и пристроями. Настоящий замок, сверкавший иллюминацией так, словно вот-вот готов был вспыхнуть и в несколько мгновений сгореть.

У парадного шло столпотворение. В сиянии иллюминации по дорожкам парка двигалось множество людей. Давид проехал дальше, на углу улицы Чудаков и Темного переулка отпустил экипаж и двинулся вдоль старых каретных мастерских, о которых говорила его новая знакомая. Шум, доносившийся со стороны центральных ворот, принимавших гостей герцогини, здесь был едва слышен.

Странный стальной звук, тянувшийся вдоль самой ограды, не отставал от него. Давиду показалось, что за чугунными копьями его преследует черная тень. А вдалеке он уже различал ворота и домик, в котором горело одно окошко.

Через минуту он стучал тростью в литой чугунный щит на воротах. В домике приоткрылась дверь, затем отворилась широко, и на крыльце появился человек в длинном плаще. Спустившись с лестницы, не торопясь, он подошел к воротам. То был высокий, прямой и широкоплечий старик с острыми, как пики, усами. Лицо его, скрытое от света, приглушенно лившегося из парка, оставалось темным.

– Что вам, сударь? – рассматривая гостя, бесстрастно спросил он.

– Мое имя – Рудольф Валери. Лейла велела сказать, что в этом доме я буду желанным гостем.

Мрачный сторож приблизился, прихватил крепкими руками чугунные прутья ограды. Лицо его все еще было черно. Давид терпеливо ждал. Помедлив, старик вытащил из кармана связку ключей, определив один из них на ощупь, сунул в замочную скважину. Провернув его там два раза, открыл ворота.

– Прошу вас, сударь, – пропуская гостя и запирая за ним, сказал он. – Ступайте к дому по этой самой аллее.

Молодой человек огляделся. Вымощенная камнем дорожка начиналась от самого домика, вела мимо клумб и рассекала крохотный лесок впереди.

– Это самый кратчайший путь, – пряча ключ обратно в карман плаща, пояснил старик и повернулся к свету.

Фонарь у сторожки горел неярко, но Давид успел разглядеть неподвижное лицо старика, а главное – его глаза. Левый смотрел зорко, точно у ястреба, что с высоты облаков выглядывает свою добычу, правый – закрывало сизое бельмо.

– Вам выпала большая честь, сударь, – сверля гостя единственным глазом, сказал старик. – Высокая честь!

– Надеюсь на это, – откликнулся Давид, а про себя подумал: «Возница танцовщицы! Ну и образина!»

– Только не забудьте надеть маску, сударь, – бросил ему вслед старик. – Ни с кем не заговаривайте, до поры держитесь особняком. А главное, во всем слушайтесь госпожу Лейлу!

– Благодарю! – через плечо торопливо бросил Давид.

Шагая в сгущающейся темноте по аллее, все дальше уходя от сторожки, он чувствовал, что единственный глаз ночного стража упорно буравит его спину.


Деревья парка слева и справа проступали черными силуэтами на фоне сумеречного, темнеющего с каждой минутой неба. Музыка, доносившаяся издалека, становилась слышнее.

Блиставший огнями – сразу всей громадой выплыв из-за деревьев – замок герцогини приближался. Оттуда уже доносился целый хор инструментов – оркестр играл Оффенбаха.

Надев маску, Давид обогнул один из флигелей дома и, почти сразу оглушенный оркестром, увидел множество наряженных людей. Переборов последние крохи нерешительности, Давид смешался с гостями. В ожидании ночных увеселений мужчины и женщины, все – в масках, перетекали по аллеям парка, освещенного лампионами и цветными фонариками, разговаривая и смеясь, сверкая шелком и драгоценностями.

На широкой эстраде, сложенной из стеклянных плит, под которыми горели цветные огни, вальсировали пары.

Вдруг оркестр смолк, и лишь только последний аккорд вальса растаял в прохладной свежести наступившей ночи, как в возникшей тишине пошел шепот: «Герцогиня! Герцогиня!»

По широкой дороге, ведущей от дома, четверо слуг в ливреях торжественно несли носилки. На них, в большом кресле, похожем на трон, восседала женщина с золотыми, высоко стянутыми на затылке, на греческий манер, волосами, в сверкающем, словно осыпанном алмазной пылью, глубоко декольтированном платье; лицо ее было свободно от маски, на голых плечах, похожий на глыбу льда, лежал белый мех, отливая в сиянии иллюминации лимонно-серебристым светом. Процессия приближалась к сцене… Проплывая над головами приглашенных, по-королевски величавая, хозяйка радушно улыбалась всем, кто стоял вдоль дорожки, изредка поднимая, грациозно приветствуя того или иного гостя, холеную руку.

Позади носилок шел светловолосый человек в черной маске, укутанный в черный плащ, доходивший ему почти до пят.

Четыре гиганта опустили носилки у самой сцены. Женщина, поддерживая платье, встала и, обернувшись ко всем, указала рукой на человека в плаще.

– Это мой пленник, господа! – громко сказала она. – Пленник, друг и гость. И ему одному, в знак моего особого расположения и особой любви, я разрешаю снять маску!

Тот, кого назвали пленником, другом и гостем, легко сорвал маску с лица, оказавшись привлекательным светлоглазым юношей. «Пленник» развязал на шее шнур и, рывком сбросив плащ, остался в одном черном трико, обтягивающем его сухощавую атлетическую фигуру.

– Казимир, прошу вас! – громко произнесла герцогиня.

Поцеловав хозяйке дома руку, под рукоплескания зрителей, едва касаясь светящихся разноцветных ступеней, Казимир Ковецкий взбежал на сцену. И уже через минуту, когда оркестр превратился в один грозный поток вагнеровской музыки, он танцевал. Освещенный огнями, мускулистый, изящный, легкий, как перо, он торжествующе парил над сценой…

Стоя в плотном кольце гостей, шагах в двадцати от Равенны Руоль, Давид рассматривал ее лицо, по которому перетекали цветные огни. Она улыбалась – таинственно, почти отрешенно, жадно впитывая глазами каждое движение танцора…


…Он шел аллеей по берегу озера, в котором отражались огни фейерверков. Они взрывались хлопками за его спиной, возникая вдруг цветными россыпями в темной воде. Торжество находилось в самом разгаре. Близилась полночь…

У развилки, где широкая длинная дорога расходилась на три узких аллеи, гостей герцогини уже не было. Все оказалось так, как сказала ему Лейла – средняя дорожка уходила к чернеющему вдалеке лесу. Но чем дальше он шел по ней, тем сильнее его охватывало чувство неясного беспокойства, тревоги, словно там, где-то уже рядом у таинственной беседки, его поджидало нечто, чего стоило остерегаться…

Стоило ему войти в этот лес – бесконечно угрюмый, как он пожалел, что не взял с собой хотя бы ножа! Две плотные стены деревьев обступали его с обеих сторон. Когда-то, верно, это была настоящая чаща, где водились олени, волки, медведи. И если какому-то зверю удавалось уйти от облавы и скрыться в зеленой пучине, вряд ли гончие псы и егеря герцогов Руолей отваживались долго преследовать их…

– Давид!

Он остановился, чувствуя, как бешено бьется его сердце.

– Я здесь, Давид, – повторил тот же голос, вырвавшись из темноты справа.

Его глаза жадно бегали по темным лесным углам, пока, присмотревшись, он не увидел крышу высокой беседки. Ее уголок с тонкой линией колонны выхватывал серебристый свет лунного серпа. Давид шагнул с аллеи и, только оказавшись шагах в десяти от беседки, разглядел у перил фигуру женщины в темном.

– Я рада, что вы пришли, – сказала его знакомая, когда он поднимался по деревянным ступеням.

Темные глаза Лейлы блестели и, как показалось Давиду, смеялись. В облегающем платье цвета вороного крыла, с широким мехом чернобурки на голых плечах, вся она – тонкая, юная – была эхом ранней осени, ночной свежести, запаха леса, редких вспышек далеких огней.

– А я опасался, что все это шутка, – признался он и тут же спросил. – Вам не страшно здесь, одной?

– Снимите маску, – вместо ответа попросила она.

Давид торопливо сдернул маску и спрятал ее в нагрудный карман фрака.

– У вас красивые глаза, Давид, – заметила юная женщина, – и брови вразлет. – Лейла не сводила с него своих холодных и насмешливых глаз – она изучала его. – Упрямый подбородок, воля в каждой черточке губ. И какая стать! Вы – красавец, Давид, я заметила это сразу, как только взглянула на вас – в день нашего знакомства.

Он хмурился, слушая похвалы: эти оценки так не шли к ее юному возрасту! И медлил с мучившим его вопросом…

– Скажите, Лейла, – тоже став решительным, – вы любите змей?

– Змей? Странный вопрос. К чему он?

– Однажды вечером я бродил по городу и заглянул в кабаре «Алая роза»… Я видел ваш танец.

– Почему вы решили, что это была я?

Давид взял ее левую руку.

– Вот по этому браслету – по золотой змее.

– И только?

Он не отпускал ее руки.

– Нет, не только. Можно подделать браслет, но повторить вас, такую, какая вы есть, вряд ли возможно.

Лейла улыбнулась:

– Эта женщина и впрямь была так хороша?

– О, да! – с жаром воскликнул он. – Она была прекрасна!.. Но тогда, на пирсе, вы сказали мне, что у вас траур по мужу?..

– Я не любила его, – ответила она. – А может быть, его и не было вовсе. Какая теперь разница? Или не так? – Лейла положила руку ему на грудь. – Вы растеряны, Давид. Вас… что-то пугает во мне?

Он посмотрел в ее глаза. Ему в который раз показалось, что он говорит со взрослой, опытной женщиной, так холодно и уверенно звучало каждое ее слово.

– Вас провожал седоусый человек с походкой старика. У него было бельмо.

Лейла подняла брови:

– Вы следили за этой женщиной?!

– Да. Это был ваш слуга? Или слуга герцогини? Ведь это он только что открывал мне ворота, не так ли?

Глаза Лейлы блестели в неярком лунном свете. Не отрываясь, она смотрела на него.

– Ты задаешь так много вопросов…

Она коснулась ладонью его щеки, и только тут он ощутил, что, несмотря на прохладный ночной воздух, лицо его горит.

– Тебе мало того, что я здесь, с тобой?.. Давид?

– Конечно, нет, – быстро, словно очнувшись, проговорил он. – Это ваши тайны, я не имею на них право.

– Я не хочу, чтобы ты говорил мне «вы», – прошептала она, касаясь губами его лица. – Я знала, что в тот день кто-то, похожий на тебя, обязательно найдет меня…

Запах духов и тела, голос юной женщины заставили Давида привлечь ее к себе. Они целовались жадно, боясь отпустить друг друга. Став податливой и легкой в его руках, Лейла порывисто отвернулась, и широкий мех потек с ее голых плеч на пол беседки, щедро открывая Давиду смуглое юное тело. Он едва помнил себя, когда эта женщина, тесно прижавшись к нему спиной, откинула голову назад. Она утопила его лицо в своих душистых волосах, его же поразили ее глаза – бесконечно темные, помутневшие, влажный полуоткрытый рот. Уже почти бессознательно шепча слова желания, она льнула и тянулась к нему одной упругой волной. Голос Лейлы стал хрипловатым, словно простуженным, когда он, забыв обо всем, ловя губами ее губы, собирал в пальцах с ее бедер черную шелковую паутину…

Давид очнулся, когда женщина, с которой он был, закричала: это был хриплый крик – безумный и страшный, вырвавшийся в ночь и растаявший среди черных стволов и ночного неба.

Потом, не убирая головы с его плеча, она тихо сказала:

– Из нас выйдет неплохая пара… Я права?

Медля с ответом, он никак не решался отнять ладони от ее пылающих бедер. Но горячую кожу уже остужал ночной ветер. Давид коснулся губами уха юной женщины:

– Пожалуй…

– И может быть, это не случай свел нас, но что-то большее?.. А, Давид? – спросила она, поворачиваясь, приникая к нему…

Он не решался верить тому, что увидел: темные глаза Лейлы были бесстрастны и холодны как лед. В них не было ни слабого отголоска, ни тени того чувства, которое только что, успев смутить его, бушевало в ней.

– Я… – негромко проговорил он. – Я не знаю.

Лейла ласково отстранила его и принялась поправлять свое белье, но вскоре, безнадежно вздохнув, избавилась от него, швырнув целый ворох разорванных лямочек, резинок и прозрачных лоскутков вон из беседки. Стянув с ног чулки, она отправила их туда же – в темноту.

– Благодаря твоему упорству, это мне больше не пригодится.

Лейла оправила платье. Он поднял с пола беседки ее мех.

– Хочу шампанского, – сказала она. – Идем-ка в дом, милый Давид. Я знаю аллеи, которые быстро приведут нас к черному входу. Ключ от его дверей всегда при мне.

– Ты служишь у герцогини? – спросил он.

– Как ты догадлив, – снисходительно улыбнулась она. – Да, я служу у герцогини. Я ее камер-фрейлина. И еще – ключница. Идем же, тебя там никто не съест.


Остановившись у дверей с низким портиком, Лейла отперла их.

– Сюда, – сказала она и, крепко взяв Давида за рукав, быстро втянула его в черный проем.

Избегая гостей герцогини, попадая из светлых коридоров и зал в темные, они остановились у очередных дверей.

– Это твоя комната? – спросил он.

– Входи, – вместо ответа тихо сказала Лейла.

Свет ослепил его мгновенно. Давид зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел, что находится в гигантской костюмерной. Платья любых эпох, включая военные мундиры, были тут.

– Зачем все это герцогине? – спросил Давид. – Да еще столько?

– Разве ты не знаешь, что полгода назад Равенна Руоль решила набрать труппу актеров для собственного театра? Об этом писали все газеты. Другое дело, что сегодня она вряд ли уже вспомнит о своем капризе!

Давид взял руку девушки, но та проворно освободилась. Засмеявшись, Лейла отступала, хватая одежды, роняя вешалки, путая ряды, перегораживая за собой путь. Принимая игру, Давид уже двинулся за ней, наступая на платья, меха, сюртуки, но потом обернулся, быстро перескочил через вороха одежды и у самых дверей выключил свет.

С улицы доносились крики, смех, звуки канкана. Здесь, в темной костюмерной, стояла тишина.

– Где ты? – спросил он, осторожно шагая вперед.

– Почти рядом, – ответил ее голос, и тут же он увидел силуэт Лейлы, возникший на фоне светлого окна.

Как охотник идет к добыче, он двинулся на нее. Давид уже был близко, когда вспышка фейерверка залила холодным светом костюмерную. Он увидел жадный полуоткрытый рот женщины, трепетавшие крылья ноздрей. Лейла смотрела на него так, словно не он был охотником, а она. Давид протянул к ней руку, но она отступила вновь, исчезая в многочисленных тенях этой залы. И позволила поймать себя лишь в дальнем углу.

Он положил ей руки на плечи – и легкое платье поползло вниз. Завороженный ее наготой, каждой линией ее тела, ровной смуглой кожей, он больше не сомневался в том, кого видел тогда на сцене кабаре.

– Тебе нравится то, что ты видишь? – спросила она, укладывая руки ему на плечи.

– Да, – обнимая ее бедра, ответил он, – я уже боготворю это тело. Оно точно…

– Тело змеи, что ползет меж камней, при луне, отливая изумрудной кожей? – оживая, отвечая движением на каждый его поцелуй, засыпая его лицо волосами, спрашивала Лейла.

– Да, – шептал он, когда она отпускала его губы.

– Точно гладкая, сверкающая на солнце шкура черного леопарда, – льня к нему, прогибая спину и уже заражая его своим огнем, вкрадчиво говорила Лейла, – леопарда, что разрывает свою жертву – разрывает легко и красиво? Да?

Эта женщина смеялась над ним, кусая его губы, мочки ушей, пальцы. Она, совсем еще юная, играла с ним так, как взрослая кошка, искушенная в забавах всей тонкостью своей кошачьей природы, играет с пойманной мышью.

– Да, конечно, – ища губами ее губы, готовый к борьбе – яростной, отчаянной, хрипло повторял он.

– Лейла! Лейла! – кричал в коридоре за дверью женский голос – повелительный и капризный.

Она, утопив в меховой накидке, брошенной на пол, пол-лица, плечи, локти и грудь, прогнувшись волной, отдав его рукам свои бедра, была далеко отсюда. Но этот крик коснулся слуха Давида. Голоса уже были слышны у самой двери. Давид едва успел дотянуться, чтобы одной рукой зажать рот Лейлы.

Дверь на другом конце костюмерной открылась.

– Лейла! Ты здесь? – спросил тот же капризный женский голос.

Свет внезапно ослепил Давида, еще сильнее сжавшего ладонью рот женщины.

– Боже! – воскликнул голос. – Здесь что, прошли сарацины?!. Ох, я больше не буду давать приемы. Казимир, уведите меня отсюда. Это не мой дом.

Свет потух. Дверь закрылась. Шаги уже таяли в коридоре, когда Давид от боли сжал зубы – Лейла, превратившись в один сокращающийся мускул, прокусила ему руку. Отпустив ее рот, морщась, Давид с трудом разжал кулак. Сам не зная, зачем делает это, он провел ладонью от лопаток до ягодиц еще тесно прижимавшейся к нему женщины. В бледном предрассветном свете, падавшем из окна, он увидел на спине Лейлы темный след. Ее кожа стала липкой. Это была кровь – его кровь.

– Ты самый выносливый зверь, каких я только встречала, мой милый Давид, – запрокидывая голову, проговорила она.

Он опустился в тот же мех, и Лейла волной перетекла на его колени. Ее глаза уже были трезвы, и он вновь увидел на ее губах улыбку, с которой не мог смириться – холодную и бесстрастную.

– Ты слишком жестоко обошлась с моей рукой, – стараясь быть беззаботным, сказал он.

– Не страшно потерять десять капель крови.

– Вот как? – усмехнулся Давид.

– Да. Не страшно потерять ее всю. – Она взяла его руку в свою, поднесла к своим губам, вылизала темные пятна. Затем, поднимая глаза, сказала: – Страшно другое, Давид.

– Что же?

Но Лейла словно и не услышала его вопроса.

– Одевайся, – сказала она. – Наша с тобой ночь прошла.

Лейла хотела встать, но он удержал ее за руку.

– Ты мне не ответила.

– В другой раз, – она поцеловала его в губы, и он почувствовал на языке вкус собственной крови. – У нас будет еще время поговорить об этом. Где же мое платье?

Одевшись почти на ощупь, они вышли в коридор. Дом был пуст и тих.

– А где все гости? – удивленно спросил Давид. – Хоть парочка заплутавших пьяниц?

– Праздник закончен, – ответила Лейла. – Все, кто приходит сюда, знают: герцогиня не любит затянувшиеся приемы, тем более навязчивых приглашенных. Остаться может только один человек – счастливчик.

– Счастливчик?

– Это так, к слову. – Лейла остановилась, улыбнулась ему. – Согласись, милый: для нас, – она сделала ударение на этих словах, – время пролетело особенно быстро, не так ли?

– Одним мгновением, – согласился Давид.

Кое-где на стенах горели светильники. Едва слышно играл патефон. В конце одного из коридоров, который они пересекали, тенью проплыл высокий человек.

– Кто это? – шепотом спросил Давид.

– Ясон. Тот самый, что открывал тебе калитку. Он всегда лично обходит дом.

– Но кто же остался на тех воротах?

– Самые отменные в этом доме слуги, – не без гордости усмехнулась Лейла. – Никто не пройдет мимо них! Собаки Ясона! По ночам они бегают вокруг парка вдоль стального троса – у каждого свой участок. Неужели ты не видел этих чудовищ?

– Слышал, – ответил Давид, вспоминая шорох листвы за оградой, черную тень и звон цепи – металлический шум скольжения.

– Не буду врать – я до смерти боюсь этих тварей! – призналась Лейла. – Но кто-то должен охранять богатства герцогини?

Услышав за спиной дыхание собаки, Давид поспешно обернулся. Огромный, подстриженный подо льва королевский пудель, зарычав, припал на передние лапы и показал клыки.

– Фу, Герцог, фу! – тихо шикнула на него Лейла. – Иди сюда. Она поймала собаку, несмело завилявшую хвостом, за кучерявое ухо. Подтащила к себе. – Ах, глупый пес, – шепотом промурлыкала Лейла. – Познакомься. Это – Рудольф Валери. Надеюсь, вы подружитесь. Дай лапу. Ну дай же, дай. Не бойтесь, Рудольф, протяните ему руку.

Давид повиновался. Пес был красив и необыкновенно добродушен. Давид гладил собаку, трепал ее за уши, как давнего доброго приятеля.

– Герцогиня обожает его, – сказала Лейла и ласково шлепнула собаку по морде. – Все, Герцог, иди. Иди же. А я провожу нашего нового друга. Фу! Вот приставучий!

Чувствуя новые нотки в голосе девушки, пес насторожился и тотчас припустил по коридору, царапая ноготками паркет там, где ковер уходил из-под его лап.

Они прошли до лестницы, когда Лейла поспешно остановила Давида рукой и приложила палец к губам. По ее требованию они прижались к стене. Со стороны слабо освещенной лестницы показалась женская голова, а затем горб. Кто-то смотрел в темноту коридора.

– Руфь?! – гневно сверкнула глазами Лейла, выходя на свет.

– Госпожа Лейла?! – пятясь, испуганно пролепетала горбунья.

– Она самая, – наступая на нее, вкрадчиво, но с угрозой ответила Лейла. – Шпионишь за нами?

– Как вы могли подумать, госпожа Лейла? – ответила та, прикладывая все усилия, чтобы разглядеть ее спутника. Но Давид первым успел рассмотреть ее некрасивое лицо – подобострастное и злое.

– Расскажешь о нас герцогине, пожалеешь, поняла?

– Да, госпожа Лейла, – поклонилась та, глаз не сводя с Давида.

– А теперь пошла прочь. Нет, постой…

– Да, госпожа Лейла?

– Герцогиня в своей опочивальне?

Руфь мелко засмеялась:

– Где же быть еще ее высочеству в этот час?

– Все, теперь пошла. И помни: проболтаешься, никогда больше не получишь от меня сладкого. Иди же.

– Иду, уже иду, госпожа Лейла.

Семеня по коридору, горбунья оглянулась, но оглянулась на спутника Лейлы. Ее улыбка и блеск маленьких глаз заставили Давида поежиться.

– А что значит «сладкого»? – спросил он.

– Так, глупости, – отмахнулась Лейла. – Вот ведь, так и ходит по пятам за каждой хорошенькой женщиной в замке, что приводит сюда любовника. Голодная уродка! – Лейла прищурила глаза, опушенные бархатными ресницами. – Но как она смотрела на вас, господин Валери! Заметили?

– И не подумал, – смутился тот.

– Кстати, у нас впереди, я так думаю, еще один визит…

– Кому же мы понадобились под утро?

– Не мы – кто-то нужен нам!

– Да кто же? – увлекаемый по коридорам новой подругой, удивился Давид. И тотчас убедительно прихватил Лейлу за локоть. – Мне нужна только ты!

Скоро они вошли в небольшую залу, и Лейла приложила палец к губам:

– Тсс!

Предрассветный холодный свет окутывал серые глыбы диванов и кресел, буфеты и комоды. На столике одиноко стояла початая бутылка шампанского, один из пары бокалов был перевернут. Давиду показалось, что за следующими дверьми ему слышатся стоны…

Лейла подошла к небольшой живописной пасторали в золоченой раме, словно сейчас, в сумерках, пыталась внимательно рассмотреть полотно, но только бесшумно отодвинула картину. В стене оказался широкий глазок. Прильнув к нему, Лейла улыбнулась. Оторвавшись от глазка, поманила Давида пальцем.

– Это его лучший танец, – тихо проговорила она. – Погляди-ка. Скорее же!

Чувствуя, что совершает что-то особенно низкое, Давид все же подошел к Лейле и приблизил глаз к отверстию в стене. То, что он увидел, заставило его в первый момент в замешательстве отпрянуть. И тут же он поймал на себе насмешливый взгляд Лейлы. Ее ноздри подрагивали. Давид подавил неловкость, даже брезгливость, и снова приник к глазку. На широкой кровати, в кольце молочно-белых женских ног и таких же белокожих жадных рук, отчаянно, уже в беспорядочных конвульсиях бился мужчина. Длинные и темные ногти женщины в эти мгновения были беспощадными когтями борющегося не на жизнь, а на смерть животного. Приглушенные стоны теперь явились отражением реальных событий. Но эти двое – мужчина и женщина – даже отдаленно не напоминали перышко-балеруна и его величественную поклонницу. Того, кто еще недавно, изящный и легкий, полный высокой музыки, парил над сценой в герцогском парке; и ее, жадно следившую за ним, когда он, увлеченным вихрем стремительной музыки, воспарял все выше – к осенним звездам. Казалось, за этой стеной, в спальне, на широкой роскошной постели эти двое в страшной агонии испускают дух…

Давид оторвался от глазка, чувствуя, как в нем закипает глухое раздражение.

– Хорош танец?.. – Лейла подняла брови. – Тебе он понравился?

Но Давид едва расслышал ее вопрос и совсем не заметил, что Лейла сжала его руку, требуя ответа. На какой-то миг ему почудилось, что он только что, мельком, увидел крушение мира. Эти двое за стеной показались ему низвергнутыми с непреодолимой высоты, летящими в пропасть, чтобы на дне ее вспыхнуть огнем и сгореть заживо. И дело было не в простом и грубом совокуплении, которое само по себе естественно и подчас необходимо, но в присутствии Лейлы при этом – здесь, в полутемном алькове: в ее изощренном опыте любовной игры, в лукавой улыбке, сладко жалящем прикосновении, в ее вкрадчивом голосе, ненасытном и сластолюбивом сердце, в ее покупающей с потрохами чувственной красоте!..

Стоны, доносившиеся из-за стены, затихали…

Давид поднял глаза на Лейлу.

– Зачем… ты меня привела сюда?

– Не понимаешь? Или не хочешь понять? – Ее глаза сверкнули. – Однажды позволив вкусить от древа, стоящего в середине рая, разумно ли надеяться, что это забудется? Дав познать плоды его – суть чувственной любви, можно ли предположить, что человек однажды откажется от такого подарка? Пусть кто-то решил, что это и есть – падение. – Лейла точно читала его мысли! – Но сколько беспощадной и притягательной силы в этом падении, не правда ли?

Лейла увлекла его из покоев герцогини. Уже в коридоре, разом остановившись, она положила руки ему на плечи:

– Лучше прислушайся к своему сердцу, милый Давид: ты знаешь обо всем, что услышал, не хуже меня. Нам суждено падать от веку и до конца времен. Другого исхода нет и не будет. И не стоит верить болтунам, которые утверждают обратное. – Она провела ладонью по его пылающей щеке. – Даже не вздумай спорить со мной – все равно не поверю!

Пусть он плохо понимал улыбку на губах юной женщины и совсем не понимал ее глаз, в которых сейчас были отблески крадущегося по коридору света, но в оливковой коже ее шеи и плеч еще сохранился запах таявшей ночи, безумных часов, проведенных вместе, и в этой коже был аромат других, еще не пришедших ночей. И вот это волновало его больше всего остального!

Давид обнял ее, но она… мягко отстранилась.

– Идем, – Лейла подтолкнула его к темной лестнице. – Уже поздно.

Они вышли из замка через тот же черный вход еще до восхода солнца.

– Тебе интересно, чем занимаюсь я? – спросил он, пока они уходили по аллее от замка. – Ты ничего не знаешь обо мне.

– Нет, – честно призналась она. И добавила: – Пока нет. Но, возможно, придет время, когда я спрошу тебя об этом.

У домика Ясона, кутаясь в меховую накидку, Лейла вновь приложила ладонь, уже холодную, к его щеке:

– Не ищи меня, Давид. Я сама найду тебя.

2

Следующие пять дней он думал только о Лейле – юной женщине, так поразившей его. На занятиях старик им внушал великие премудрости, отдавал свой ум, душу и сердце, а мысли его нерадивого ученика, Давида Гедеона, безнадежно путались вокруг недавней любовной интриги, превращая каждый час в пытку! На шестой день им овладело отчаяние, на седьмой он твердо решил забыть о Лейле. Вечером восьмого, поспешно одевшись, Давид вышел из дома с твердым намерением ехать в Жеррадон.

Несчастный влюбленный прошел два квартала, пока сумел поймать фиакр, окна которого были наглухо зашторены. Сказал, куда ему нужно, назвал цену. Возница в дождевике, лица которого он не видел, ответил согласием.

Давид открыл дверцу фиакра и, забравшись внутрь, попал в кромешную темноту. Сиденье было непривычно широким и удобным. Он даже не успел отдернуть занавесь, как его обволок запах знакомых духов. Чьи-то ладони коснулись его лица… Пальцы были прохладными и нежными. Никто не касался его век, висков, скул так, как эти пальцы. И аромат знакомых губ, и теплое дыхание возникли так близко, рядом, что он едва не задохнулся…

– Ты, кажется, решил найти меня сам, Давид? – услышал он ее голос. – Ослушался меня, негодный? Как же так?

Он схватил эти руки и, целуя пальцы, ладони, ощутил, как сжимает на одном из запястий женщины тонкий, словно вьюн, обхвативший ветку, браслет.

Фиакр тронулся.

– Тебе нужны только мои руки? – спросил ее голос. – Почему ты не целуешь меня?

Она придвинулась к нему, прильнула всем телом. Но стоило Давиду обнять ее, одетую в шубку, как он тотчас загорелся, вспыхнул. Руки их в этой темноте, лишенной всякого освещения, были не только руками, но и глазами. Он коснулся ее колен и понял, что ноги Лейлы обнажены. Потянулся дальше и выше, но не нащупал ни одного лоскутка материи. Ее бедра, ягодицы, живот – все было доступно ему! Она сама села к нему на колени, тесно обвила руками шею…

Так прошло около часа. Нанятый фиакр, окна которого были наглухо зашторены, продолжал бежать вперед. За окном был город. А тут, гибкая, горячая, Лейла упиралась руками в его плечи. Чулки, браслет и несколько перстней – это была вся ее одежда. Шубку давно отбросили в темноту.

– Ты не боишься, что я заберу все твои силы? – тихо спросил она.

– Боюсь, – ответил он. – Я не знал раньше ни одной женщины, похожей на тебя. Это смешно, но ты и впрямь пугаешь меня. Неужели тебе действительно восемнадцать лет?

– Хочешь сказать, что я выгляжу старше? – лукаво спросила Лейла.

В салоне фиакра, в этой темноте, Давид не видел даже ее силуэта – здесь всем правили обжигающие прикосновения!

– Ты понимаешь, о чем я, – откликнулся он. – Кто твои родители? Откуда ты – такая?..

– Пришло время светской беседы? – хорошо. Только верни мне шубку – не хочу замерзнуть.

Давид нащупал мех и протянул его Лейле.

– Я сирота, – чуть погодя сказала она уже ровным и рассудительным тоном. – Мать свою не знала, слышала только, что она была наполовину мавританкой. Отец – крупный землевладелец. Наше имение, куда теперь мне путь заказан, на юге страны. Я была внебрачным ребенком. Отец, страшный сумасброд, кажется, никогда не любил меня. А после одной истории он просто выгнал меня из дома.

– Ты что-то натворила?

– Так – сущий пустяк! Я помогла своей младшей сестре найти любовь. У нас работал мальчик, конюх. Однажды днем я гуляла с Флер у нашего озера. Был жаркий день. Тишина. Пели птицы, в траве стрекотали насекомые. Провинциальная идиллия! Проходя мимо воды, я увидела, как мальчик купался – совсем нагой. Моя сестренка тоже засмотрелась на него. «Какая тихая вода, – сказала я, – и солнце печет. Не хочешь искупаться, Флер?» Моя сестренка не знала, что мне ответить. «Не бойся, – сказала я, взяла из ее рук белый зонт и бросила его в кусты шиповника. – Я покараулю твою одежду». Она разделась. Подтолкнув ее к берегу, я тихонько крикнула: «Когда вы будете на берегу, схвати этого мальчишку за его поспевающий виноград!» «Какой виноград?» – спросила она… Если бы ты видел, Давид, как они плыли вдвоем по озеру, по тихой, почти прозрачной воде! Им нравилось быть там, вместе. Потом они вышли на берег. Мальчик был такой юный, загорелый, крепкий. Настоящий маленький мужчина! А Флер – речная нимфа, хрупкая, беленькая, с волосами словно ковыль… Ты знаешь, она сделала то, что я ее попросила. Несмело, но сделала. Потом они тесно прижались друг к другу. Я никогда в жизни не видела ничего более прекрасного, Давид. Это была их первая любовь – на песке, под солнцем, у самой воды. Только кузнечики, ветер в траве и юные, еще несмелые, но уже разбуженные голоса двух родившихся на свет любовников.

– Это – серьезный проступок, – сказал он.

– Ты так думаешь? – усмехнулась она. – Конец истории прост. Бесстыжая девчонка все рассказала отцу, и он, старый дуралей, выгнал меня. – Она притянула Давида за шею, поцеловала. – Ну а теперь, друг мой, мне надо ехать. У меня еще много дел в городе. Никто не может услужить герцогине во всех ее прихотях так, как твоя покорная слуга.

– Но где мы сейчас? – спросил он.

– Там же, где я два часа назад нашла тебя. На бульваре Семи экипажей. Кажется, у меня в руках твой галстук, Давид. А вот и жилет…

Он услышал стук костяшками пальцев в перегородку, отделявшую их от возницы.

Фиакр остановился.

– Я больше не буду оставлять тебя надолго, – сказала она. – Даю слово.

Она оставила его на улице поправлять одежду. И только когда фиакр покатил свой дорогой, вопросы один за другим стали жалить Давида. Откуда она знала, что именно сегодня и в этот час он отправится на ее поиски? Как она угадала время, где и когда надо остановиться фиакру? И какие могут быть дела в городе, когда она встретила его совершенно нагой?

3

С каждым днем Давид понимал все яснее, что первые месяцы в доме старика не прошли для него даром. В нем рождалось нечто новое – пока в ощущениях, но так было. Старик рассаживал учеников вокруг себя, на циновки, и говорил: «Всегда буду повторять: в каждом из вас кроется сила, о которой вы пока даже не подозреваете. Но вас отличает от других то, что вы сердцем чувствуете ее в себе. Поэтому вы здесь». Он клал перед собой обычный карандаш, вытягивал руку ладонью вниз, а затем медленно делал ею круг – и вдруг карандаш начинал двигаться за его ладонью и растопыренными пальцами, все быстрее, точно под ним был магнит. «Этот магнит здесь, – словно читая мысли трех молодых людей, старик указывал пальцем на свой изрезанный морщинами лоб. – И в подушечках моих пальцев. Их и соединяет та сила, которую я должен отыскать в каждом из вас. – Он загадочно улыбался. – Не без вашей помощи, конечно. Когда вы поймете суть этого магического тока, пронзающего все ваше тело, а рано или поздно так случится, то и сами играючи сможете управлять хрупким кусочком дерева». Карл Пуливер подмигивал Давиду – тайком он называл Баратрана фокусником, но дух перехватывало у обоих, когда старик горкой рассыпал перед собой с два десятка карандашей и внезапно опускал зависшую над ними ладонь – точно от удара воздуха карандаши стрелами разлетались в стороны. «Вы правы, Карл, это всего лишь фокус, – вновь угадывая мысли ученика, с улыбкой кивал Огастион Баратран. – Игра и баловство. Но для вас оно и станет первым шагом».

В библиотеке старика Давид читал книги, переводы древних рукописей, и приходил к заключению, что способен поверить в тех богов, от имени которых писались великие труды. Эти боги говорили именно о небывалой силе человека, о его способности подниматься до таких высот, откуда не видно ни земли, ни других людей. И Давид, открыв сердце, внимал этим книгам, ведь он никогда не сомневался в своей избранности.

Так может быть, именно ему, Давиду Гедеону, выпадет счастливый билет?

Но даже ради этого будущего он никогда бы не оставил Лейлу. С ней он чувствовал особенную легкость – и совсем иную силу. Давид часто вспоминал один из зимних вечеров в покоях Лейлы. Ее кровать была убрана по-восточному – балдахин, кисти, множество подушек.

Когда они отдыхали от любви, Давид спросил:

– Я совсем не знаю тебя. Скажи мне, что ищешь ты в жизни? Ведь каждый человек ищет что-то…

Ее пальцы коснулись его руки. Она обернулась к нему, утопив половину лица в собственных волосах.

– Это верно, Давид. Мудрец ищет истину, одержимый – веру, лавочник – золото. Только истина мироздания для человека непостижима, вера способна разочаровать, а золото – уйти как песок сквозь пальцы.

Лейла приподнялась на локте, коснулась пальцами щеки Давида.

– Но есть люди, чей путь – путь избранных. С мечом или пальмовой ветвью, нет для них разницы, идут они к тому трону, где их ждут. Они могут показаться безумцами, но только глупцам и невежам. Они не мудрствуют – их истина для них очевидна, отдавать свою душу в рабство они тоже не желают. И в отличие от черни, которой переполнен мир, им не нужно золота. Власть, купленная за деньги, презренна для них, потому что – мгновенна. Такой власти легко изменить – все решит звон монеты, вес кошелька: золотоискателей на каждом шагу подстерегает предательство! Настоящую же власть невозможно купить: это власть актера, чья игра заставляет рыдать партер и ложи, страдать и разрывать сердца; это власть гениального скрипача, способного своей музыкой, яростной и страстной, заставить слушателя покончить счеты с жизнью; это власть великого полководца, кому под силу красноречивым порывом двинуть в поход сотни тысяч соплеменников, которые без сожаления утопят в крови соседей. Наконец, это власть пророка. За ним пойдут народы, без оглядки, не думая, что их ждет впереди – плаха или слава. И каждый, старый или юный, будет умолять своего Хозяина позволить отдать за него жизнь. Безраздельная власть над чьей-то душой, над душами миллионов, вот что такое настоящая власть!

Она коснулась губами его губ и век. Эти прикосновения и ее речь наполняли сердце его неведомым ядом – сладким и обжигающим. Давид был целиком открыт перед юной женщиной. Она давала ему во сто крат больше, чем способна была подарить любая другая.

– Но избранным необходима свобода, Давид. Без нее они будут бессильны. А что такое свобода? Это полет! Они ненавидят слова – «добро» и «зло». Они жаждут славы – своей славы! Рабство для них – худшее из зол. И если есть высший трон на этом свете, то он создан для них. Просто почувствуй себя богом – и ты победил!

Лейла уже сидела на кровати – напротив окна было черное облако ее распущенных волос, нагой силуэт.

– Ну так что, Давид Гедеон, придет тебе в голову сказать, что ты – всего лишь чей-то раб? Ни за что не поверю в это! – ответила она за него. – Ты из другой породы! Разве ты никогда не желал вспыхнуть самой яркой звездой на небосклоне Вселенной? Не стремился к этому? Звездой, пылающей и горячей, как сто солнц! Ты из другой породы, – настойчиво повторила она. – Иначе я не была бы с тобой.

Ее слова способны были дать крылья самому робкому, а Давид был смел, отчаянно смел.

– А ты… ты из числа этих людей? – спросил он.

– Я? – Лейла прихватила пальцами копну волос, подняла их кверху и рассыпала по плечам. Затем потянулась к Давиду, коснулась руками его груди; она уже ложилась на него – словно змея устраивалась на горячем камне. – Я могу помочь им, – прошептала она ему на ухо. – Только помочь!

4

Подходил к концу март. Теряя остатки холода, принесенного в город зимой вместе с ледяными дождями, Пальма-Ама расцветала.

Сидя в полупустом кафе недалеко от дома Баратрана, спиной к дверям, Давид увидел ее в зеркальной витрине. Лейла, в широком берете и шубке, шла к его столику, разбивая чуть ниже колен складки подбитого мехом платья.

Она всегда появлялась внезапно и приносила с собой то волнение, от которого у Давида все цепенело внутри. Может быть, виной всему был ее взгляд – темный и глубокий, как отражение полного черной воды колодца? Но иногда, на мгновение, в этом взгляде вспыхивал жалящий, как лезвие ножа, хищный промельк, от которого все внутри обрывалось. Точно был он далеким отголоском непонятной и чужой души этой женщины. Для него, Давида, враждебной и даже опасной.

– Закажи мне красного вина, – сев напротив и сжав его руку, попросила она.

– Ты никогда не пьешь белого, – подзывая официанта и распоряжаясь, сказал он. – Почему?

– Пурпур – цвет крови, – ответила она улыбкой. – Мой любимый цвет. Разве ты не понял этого в наш первый день?

Поглядев на ладонь, где еще можно было различить слабый след от укуса – метины страсти, Давид скупо усмехнулся:

– Пожалуй, что да.

Когда бокал Лейлы, забравший толику губной помады с ее губ, был пуст, она встретила взгляд Давида.

– А что, если сегодня я предложу тебе развлечься с особым искусством? Тебя это не испугает?

И, не дождавшись его ответа, встала из-за стола.

Через несколько минут они ехали в северную часть Пальма-Амы, в рабочие кварталы, по адресу, который назвала извозчику Лейла.


Это был старый трехэтажный домишко с обшарпанной парадной лестницей. Они поднялись по ступеням, Лейла постучала. За облезлыми высокими дверями послышался надтреснутый кашель. Им открыла старуха в грязном платье и засаленном фартуке. Старуха обнажила в улыбке пустой рот, кланяясь своим гостям так, словно они были хозяевами этого дома. Давид и Лейла вошли в темный сырой коридор, где воняло испорченными овощами.

– Вот вам ключ, милочка, – в полумраке, вкрадчиво, словно причастная к их тайне, хрипло пробормотала хозяйка. – Это самый лучший номер. Второй этаж – прямо от лестницы.

– Шампанское поставишь под дверью, – повелительно проговорила Лейла.

– Будет исполнено, милочка, – показав пустой рот, улыбнулась старуха и засеменила прочь.

– Шампанское – здесь? – спросил Давид. – В притоне, где в подвале гниют морковь и капуста, нам стоит пить винный уксус! Зачем мы здесь?

– Кто знает, какие сюрпризы скрывают такие дома? – ответила вопросом Лейла.

Они вошли в грязную комнату с топчаном в середине, разбитым буфетом и другой нехитрой мебелью, высокой ширмой у дальней стены. В окна падал серый холодный свет.

– И впрямь – лучший номер, – вновь усмехнулся Давид. – Но где же сюрприз?

– Возьми меня, Давид, – тихо проговорила она. – Я так хочу. Только прежде задерни шторы. – Лейла бросила на топчан шубку, легла на нее и, зацепив пальцами платье, потянула его вверх. – Но задерни плотнее – пусть это будет настоящая ночь.


…Он еще тяжело дышал, уткнувшись в горячее плечо Лейлы, по которому расползлись ее слипшиеся густые волосы, когда она, взяв его лицо в ладони, прошептала:

– Если старуха не обманула, за дверью нас ждет шампанское. Я схожу за ним, – и, ласково отстранив Давида, все еще не желавшего отпускать ее, сползла к краю их ложа.

Он услышал, как она надевала туфли, шла к дверям; серый свет, стоило Давиду обернуться, упал в комнату, очертив нагой женский силуэт; слышал, как, едва закрылась дверь, Лейла возвращалась…

– Вот и шампанское, – неожиданно, у самого уха, прозвучал ее голос, и живота Давида коснулось холодное стекло. – Глупая старуха забыла принести бокалы, но мы обойдемся и без них.

Давид откупорил бутылку, ощутив на кулаке холод убегающей пены, быстро сделал несколько глотков. Шампанское оказалось на редкость хорошим – его едва хватило, чтобы им обоим утолить жажду.

Вновь ее тело было в его руках; сидя на Давиде верхом, она плыла по течению, уже готовому превратиться в бурный поток, наклонялась к нему; волосы Лейлы обволакивали его лицо, липли к губам, мешали ему дышать. Но что-то случилось с Лейлой – танец ее был иным, чем раньше. Ее голос в темноте импульсивно срывался, и Давид, несмотря на близкое освобождение, ловил себя на мысли, что слухом и руками ищет опровержение страшной догадке – ищет и не может найти. Он резко сбросил испуганно закричавшую Лейлу, спрыгнул с топчана и, в два прыжка оказавшись у окна, отдернул штору.

Серый свет упал в комнату, высветив убожество и грязь. На постели сидела чужая женщина. Она была молода, хороша собой, смугла и темноброва, с такой же, как у Лейлы, тонкой сильной фигурой. Не сводя с Давида глаз, девушка нерешительно улыбнулась.

– Кто ты? – хрипло спросил он.

– Розана, – ответила та. – Я – цыганка, подруга Лейлы… Мой табор стоит за городом, господин Валери. Где оливковая роща, озеро и три больших кипариса.

Девушка казалась не столько напуганной, сколько обиженной, словно с ней поступили вовсе не так, как она того заслуживала.

– Лейла мне рассказала, господин Валери, как вы недавно пошутили над ней, – словно оправдываясь, продолжала цыганка, – и предложила мне то же самое проделать с вами. Лейла еще сказала, что вы так хороши в постели, что я не пожалею об этой встрече. Она не обманула меня, господин Валери… Я ведь тоже хороша в любви, правда? Лейла весь сегодняшний день провозилась со мной. Сама меня вымыла, сама надушила. Она уехала в моей одежде и оставила мне свою. Лейла сказала, что когда вы обо всем узнаете, то не рассердитесь, но будете довольны. Она сказала, что вы любите новые знакомства…

Юная цыганка улыбнулась ему, но стоило Давиду шагнуть вперед, как она, испуганно сжавшись, отползла на другой край топчана. Сжав кулаки, Давид стоял уже у самого ложа, где были платья Лейлы, ее шуба. И где сидела незнакомая, испуганная, словно ожидавшая от него удара, женщина.

– Когда же произошла эта подмена? – глядя в черные глаза цыганки, спросил он. – Я же все время слышал голос… твоей подруги.

– Мы обе были здесь. Там, за ширмой, есть дверь. Когда шторы были задернуты, я вошла. Потом, сударь, я ходила за шампанским. А когда вернулась, легла к вам. Лейла все это время была здесь, сударь, говорила с вами… Она сказала мне, что вы будете со мной долго. Но, если вы не хотите, я сейчас же уйду…

Он изловчился и схватил ее за лодыжку, но девушка, оказавшись проворнее, вырвалась. Перепрыгнув через топчан, он поймал ее уже у самой двери – поймал, отбивавшуюся что есть силы, за волосы, с яростью ударив по лицу, швырнул назад – в комнату.

– Кажется, ты не успела получить то, зачем пришла? – подходя к ней, спросил он.

– Я больше не хочу, – замотала она головой. – Лейла сказала, что вы будете ласковы со мной!

– Она соврала тебе – я не буду с тобой ласков!

Давид не хотел этого, но сделал. Злость заменила страсть. Когда он оттолкнул девушку от себя, она, зареванная, с трудом поднялась и пошла к топчану. Уже в дверях, прижимая шубу, платья и другие тряпки Лейлы к себе, она крикнула:

– Вы сумасшедший, сударь!

Дверь захлопнулась. Давид сидел у стены, положив голову на колени. Холода он не чувствовал. Затхлый запах этой комнаты понемногу становился удушливым, невыносимым. За окном быстро темнело. Встав, он заглянул за ширму – там и впрямь была дверь, но она оказалась заперта на ключ. Лейла даже не дождалась окончания спектакля – просто развернулась и ушла!

Ему казалось, что он способен убить. Один раз промелькнув в голове, эта мысль неотвязно преследовала его всю дорогу, пока он возвращался из трущоб.


…В эту ночь Давид проснулся от удушья – он очнулся, когда уже сидел на постели. Сердце выпрыгивало из груди. Этот сон вернулся. Рельсы до горизонта – впереди и за спиной. Но теперь его догонял не паровоз, как в далеком детстве, который он увидел в синематографе. Вырастая из крохотной точки, за ним бежал зверь – черный, как смоль.

5

Через день Давид получил письмо – оно было от Лейлы. В конверте оказался пахнущий духами листок розовой бумаги, сложенный вдвое. Бисерным, необыкновенно ровным почерком, которому мог позавидовать самый искусный каллиграф, там значилось следующее:

«Милый Давид!

Прости меня за этот розыгрыш. Хотя, мне кажется, шутка удалась. Я разочарована только одним: ты надругался над моей маленькой Розаной. Бедная девочка думала, что ей уже не остаться в живых… Конечно, твой поступок отвратителен и оправдание ему найти трудно, но… я прощаю тебя. Даже больше того: я с удовольствием приглашаю тебя сегодня вечером в Жеррадон – на ужин. Будут твои любимые блюда: жареные перепела, яблочный пирог с запеченной корочкой из сливок, взбитых с вишневым соком, старое-престарое вино, лучшее, какое только есть в погребах герцогини, и, конечно… Я. Если тебе нравится это меню, жду тебя в десять у домика Ясона.

Лейла.

P.S. И не вздумайте дуться на меня, любезный г-н Валери».

«Что ж, – почти злорадно думал он, сворачивая листок розовой бумаги, – сегодня ты будешь ужинать одна. И завтра. И послезавтра. С кем-нибудь – другое дело. Но не с “любезным господином Валери”!

Но еще часа через два, когда за окном быстро стемнело, а часы в гостиной, заклокотав сотнями серебряных колокольцев, пробили девять, Давид стал спешно одеваться. Ловя свой взгляд в зеркале, он готов был сжечь свою одежду, чтобы ему не в чем было идти, он презирал себя, но чувствовал, что не может поступить по-другому.

Да и что она совершила такого, чтобы отказываться от нее? – наконец решил Давид, завязывая галстук и разглядывая в зеркале свое бледное нервное лицо. – Подарила ему еще одну красотку, только и всего! Не со старой же ведьмой, что содержала тот притон, она заставила его разделить ложе!»

Зарычав, он едва не разорвал черный шнурок на своей шее, а вместе с ним и накладной накрахмаленный воротничок.

Проходя мимо открытых дверей гостиной, он увидел Огастиона Баратрана во фраке. Старик смотрел в окно. На краю комода лежал цилиндр, рядом была приставлена трость. «Куда он собрался на ночь глядя?» – подумал Давид. Эти часы старик неизменно проводил в библиотеке, и его никто не смел побеспокоить.

Стараясь ступать неслышно, Давид сделал несколько шагов по коридору, когда его окликнули:

– Господин Гедеон…

Давид обернулся – старик впервые назвал его так. Он вернулся к открытой двери.

– Как вы догадались, кто крадется мимо вас по коридору? – полушутя спросил Давид.

Но Баратран, кажется, даже не расслышал его тона – или не захотел этого сделать.

– Искусство воплощения – пик творческого состояния души, – я вам не раз повторял об этом, – проявление всех ее качеств. – Старик по-прежнему стоял спиной к ученику и смотрел в окно, на Бульвар Семи экипажей, где сгущались сумерки. – И потому исключает, или почти исключает, ложь. В этом есть абсолютная правда «искусства воплощения» и главная его опасность. Если душа порочна, образ ваш, независимо от вашего желания будет обладать ее качествами. Но ведь это уже не мысль. Ваш образ обладает материальной силой и способностью двигаться в пространстве. Опасный дар, любезный Давид, не так ли?.. Вы отправляетесь на одну из своих ночных прогулок?

Огастион Баратран повернулся, и Давид ясно увидел, что в глазах старика кроется тревога, но эта тревога никак не связана с ним.

– Что ж, в добрый путь, – кивнул Баратран. – В добрый путь…

…Минутой позже Давид выбрался из дому. Когда он въезжал в пригород, уже совсем стемнело…


– Ты заставляешь себя ждать…

Он оглянулся. Кутаясь в шубу, Лейла выходила из-за домика Ясона.

– Здравствуй, милый Давид, – нежно улыбнулась она и подошла к нему почти вплотную. Лейла положила руки в перчатках на его воротник, но он успел заметить, что все ее пальцы вновь были перехвачены перстнями. – Да ты язык проглотил? – В голосе ее звучала легкая укоризна. – Я же просила тебя не дуться.

Давид с трудом подавил яростное желание влепить ей пощечину.

Они шли по аллее к замку – вдоль темного голого леса, с обеих сторон обступившего узкую дорожку.

Вдруг Лейла остановилась.

– Ну хорошо, прости меня. Я не думала, что ты отнесешься к этому так серьезно. – Она схватила его за рукав пальто. – Прости же меня, слышишь?

Он не знал – верить ей или нет. Он готов был уступить, но ее глаза… Ему казалось, что они снова смеются над ним.

– Мне холодно, Давид, – сказала она. – Идем скорее. Ужин остынет…

Но, так и не тронувшись с места, она обвила его шею руками и уже целовала его – горячо, призывно, в губы.

– Не будь же каменным, – шептала она, – даже если я заслужила это.

…Они любили друг друга на дорожке, слабо освещенной редкими фонарями. Они кружились на ней, сцепившись: она – обхватив его шею руками, стиснув его коленями, задрав голову к темному небу; и он – держа Лейлу как легкое перо, черное, смоляное, крепко стиснув ее бедра, давно захлебнувшись в запахе ее кожи и волос. Пьяный от этой близости, он видел только, как темный голый лес и мокрая аллея плывут перед его глазами…


…Ужин подходил к концу. Давид был неразговорчив, зато много пил в этот вечер – и в этом немалую роль сыграла Лейла, щедро подливая ему вино.

– Помнишь, в первую нашу ночь, на рассвете, ты спросил меня, не хочешь ли узнать, чем я занимаюсь? – Лейла не сводила с него глаз. – И я ответила тебе: нет, но придет время, и я сама спрошу об этом. Помнишь?

Давид кивнул.

– Так чем же? Чем ты занимаешься в доме Огастиона Баратрана?

– Откуда тебе известно это имя? – спросил он.

Лейла пожала плечами:

– Известно, и все. Так что же ты делаешь в доме этого таинственного человека, о котором давно ползут по городу разные слухи? И еще какие!

– Что же это за слухи? – насторожился Давид.

Лейла промокнула салфеткой губы, бросила ее на стол.

– Например, что в его доме живет огненное чудовище. Которое он же сам и породил. – Откинувшись на спинку стула, она рассмеялась. – Так это правда, Давид? Правда?

– Правда, – с вызовом ответил он.

Она сощурила свои темные, густо вычерченные ресницами глаза, с внезапной догадкой покачала головой:

– Ты ведь тоже хочешь взрастить в своем сердце кого-то, тебе еще самому неведомого? Да? Поэтому ты живешь там и дорожишь этим домом? Давид? Ответь мне. И ты многое отдал бы, чтобы так и продолжалось? Потому что поверил своему старику. И поверил себе. В себя… Это так?

Давид поднял на нее тяжелый взгляд.

– Станцуй для меня, – попросил он.

Чувствуя, что перестарался с вином, он еще сильнее путался в догадках. Откуда она столько знает, и зачем эти вопросы – именно сегодня, сейчас? Но не все ли равно! Ему хотелось одного: не перебранки с Лейлой, не ее тайн и секретов, которые не кончаются, будь они прокляты, а ее близости, любви, давно ставшей для него болезнью!

Именно теперь и сейчас – только и всего!..

– Станцевать? Но у меня нет ни змеи, ни мальчишки с флейтой, – подняв брови, улыбнулась Лейла.

– Я прошу – станцуй.

– Но вначале я переоденусь, – сказала она. Лейла подошла к портьере и, уже взявшись за край темного бархата рукой, обернулась: – Это будет танец одной древней богини. Какой из них – ты догадаешься сам!

Из-за ширмы она вышла совершенно нагой. Змеевидные черные локоны сползали от ее ушей, в которых были тонкие золотые кольца, на плечи; локоны доходили почти до груди – острой, торчавшей чуть в стороны.

В руках Лейла держала красный платок.

– Этот ковер будет моей сценой, – сказала она, затушив первую свечу.

Нет, он не мог привыкнуть к красоте ее тела! Каждое движение Лейлы возбуждало Давида. Когда она шла к нему по ковру, когда ловко ускользала от его рук, задувая одну за другой свечи.

– Не сейчас, – говорила она. – Ты сам просил меня станцевать. Теперь – наслаждайся!

Когда в комнате стало темно и только тяжелая бордовая тень от последней свечи ожила на стенах, Лейла вышла на середину ковра. В ее пальцах был зажат огненно-красный лоскут материи.

Давид знал, что это будет за танец. Он знал, что увидит богиню любви. Но с каждой минутой он все сильнее убеждался, что ошибается. Тонкая, сильная фигура Лейлы, сразу отыскав особый, едва уловимый ритм, то порывисто двигалась на своей мягкой сцене, то становилась медлительной и томной; но как она ни поворачивалась к Давиду, ее лицо было закрыто огненным лоскутом, который всякий раз так неожиданно вспыхивал, растягиваясь в ее руках, становясь похожим на ширму; и если даже Давид случайно видел уголок рта, краешек носа или уха танцевавшей на ковре женщины, ее лоб, изгиб бровей, он никак не мог уловить одного – ее глаз! Только один раз он увидел лицо танцовщицы – в зеркале, когда она проплывала, обращенная к нему спиной. Увидел его без платка. Но крепкое вино сыграло с ним свою злую шутку – это была не Лейла! Из зеркала на Давида взглянула чужая женщина – белокожая, без кровинки в лице, с кривым изломом бровей, горящими темными глазами, ястребиным носом, тонкой складкой насмешливо сжатых губ. Но как быстро возникло видение, так же быстро исчезло.

Танец закончился неожиданно – Лейла остановилась у самой портьеры. Взявшись за край полога, обернулась:

– Ты доволен?

Она выглядела серьезной, но темные глаза ее как всегда смеялись. Не дождавшись ответа, Лейла скрылась за портьерой. Он видел, как бедра ее касались плотного бархата там, где была золотая шнуровка, стягивающая два полога.

Покачнувшись, Давид поднялся со стула.

– Ты узнал ее танец? – спросила Лейла, когда тупой столовый нож в его руке рассек золотой шнур.

– Нет, – отбросив нож, ответил он и потащил оба полога в стороны.

– Какой же ты недогадливый, – с усмешкой откликнулась Лейла. Его руки уже касались женских бедер. – Ее зовут Ата. Ата, Давид. Ну же, что ты медлишь!

Он грубо притянул ее за бедра. Но теперь в его руках извивалась не женщина-змея, чье тело упруго и горячо, но нечто иное, чего он распознал не сразу: это была улитка – скользкая и непослушная! Несмотря на все желание отдать себя, она все время пыталась увернуться, скрыть что-то. И когда Давид укротил ее, сделал послушной, своей, когда она сдавленно закричала, рука его сама потянулась к лопаткам Лейлы. Захмелевший, он не сразу понял, что пальцы его взбираются по безобразному холму. Отпрянув, Давид задохнулся от ненависти и омерзения. Это была горбунья! Руфь! И тотчас он услышал отвратительный и злой смех.

«Ата, – вдруг зазвенело в его голове. – Я знаю, кто ты: богиня лжи и обмана!»

Давид рванул на себя портьеру, и тяжелая деревянная гардина, как меч гильотины, обрушилась на него с потолка – он едва успел отскочить в сторону. За портьерой никого не было – лишь узкая приоткрытая дверь. Но в отличие от двери в убогом домишке на окраинах Пальма-Амы, где он уже был обманут, эта дверь точно приглашала его войти…

Давид отворил дверь и перешагнул порог – играть так играть! Его встретила крошечная шестиугольная комната с шестью дверями. Одна из них и вела в покои Лейлы. На каждом простенке тут горели светильники. Давид направился к первой из дверей и распахнул ее…

Ему открывались пустые коридоры, похожие на тоннели, с картинами и светильниками, устланные ковровыми дорожками; полутемные залы. В одном из зеркал он поймал свой взгляд – его легко могли принять за помешанного и вызвать полицию.

Где-то внизу заливалась лаем собака – как пить дать, Герцог!

Поостыв, стараясь шагать бесшумно, Давид прокрался в каминный зал – небольшой, слабо освещенный, с теплым дыханием медленно угасающих за витой чугунной решеткой углей.

Впереди были две портьеры, уходящие под потолок залы. За ними горел яркий свет, прожигавший узкое пространство между полотнищами.

Приблизившись, Давид заглянул в узкий просвет. Это была библиотека. У круглого столика с кривыми резными ножками, в широком ореховом полукресле сидела белокурая женщина в домашнем платье. Герцогиня! Она держала на коленях открытую книгу, но взгляд ее был устремлен на двери, точно она кого-то ждала.

К Давиду наконец-таки вернулся рассудок и он решил дать задний ход, но его остановил стук. Книга с хлопком закрылась.

– Войдите! – громко сказала Равенна Руоль.

И почти тотчас Давид услышал приглушенный ответ:

– Здравствуй, Равенна.

Но лучше бы Давид не слышал этого голоса!

– Здравствуй, – ответила герцогиня.

Шаги гостя все четче раздавались на поскрипывающих шашках паркета. Давид вновь прильнул глазом к золотой щелке в портьерах – руку герцогине целовал Огастион Баратран.

– Спасибо, что не забываешь этот день, – сказала она и указала ему на второе кресло. – Восхищаюсь тобой! Наверное, я стану старухой, сгорблюсь, а ты по-прежнему будешь стройным, как юноша! – Герцогиня встала и уплыла в сторону. – Что будешь пить? Как всегда – херес?

– Как всегда, – ответил старик.

Низко звякнули бокалы.

– А я выпью коньяка, – сказала герцогиня. – Она вернулась с подносом, где были вино и фрукты. – Каждый раз ты делаешь из меня прислугу, – добродушно усмехнулась она.

– Скажи мне, – когда они выпили, спросила Равенна Руоль, – ты любил мою мать? Мне так она говорила, что ты ненавидел ее. Это правда?

«Вот оно что, – затаив дыхание у портьер, думал Давид, – вот она связь!»

– Любить и ненавидеть одного человека очень просто, – сказал старик. – Впрочем, я знал это и до знакомства с твоей матерью.

– Ты до сих пор так никого и не нашел себе? – сделав глоток коньяка, спросила герцогиня и достала из вазы крупную синюю виноградину. – Прости, если я задаю бестактные вопросы.

– Во-первых, я уже старый человек. А во-вторых, моя работа отнимает у меня слишком много времени и сил, чтобы я мог связать себя с женщиной.

Герцогиня опустила глаза.

– Твоя работа, – снисходительно произнесла она, но в голосе ее прозвучал оттенок раздражения. – Мама часто рассказывала о тебе Бог знает что. Самые невероятные вещи. Например, что ты – колдун!

Старик улыбнулся:

– Что ж, наверное, твоей матери было виднее.

– Нет, не смейся, пожалуйста, – серьезно возразила герцогиня. – Полжизни ты бродяжничал по Востоку. Твои мать и отец умерли, пока ты странствовал в свое удовольствие. Если верить слухам, то ли в Индии, то ли в Китае ты был чуть ли не шаманом! И вот теперь, уже полвека, ты живешь со своими тайнами! А это объявление в газетах? Белая магия, воплощение в пространстве! Словно мы живем в Средневековье! Кажется, ты и меня хотел привлечь к своему «искусству», когда я была еще девчонкой? Смешно. Я раньше не решалась говорить с тобой об этом, но тебя в нашем кругу многие считают сумасшедшим. – Она раздраженно повела плечами. – Но, знаешь ли, ты и впрямь чудак!

– Мне безразлично, что говорят обо мне твои друзья, эти павлины и невежи. Я хотел поговорить в этот день о тебе, Равенна. Понятно, все думают, что ты – дочь герцога Руоля. О том, кто твой настоящий отец, ты узнала девочкой-подростком из писем, в которые тебе не следовало лезть. Когда ты подрастала, наши отношения с твоей матерью разладились, я годами не видел тебя. А ведь я просил твою мать помочь нам сблизиться! Я мог бы научить тебя великим чудесам!

– Прошу тебя, отец…

– Но ведь еще не поздно, Равенна! У меня пока есть силы. Ты – мой единственный ребенок, и ты молода. Я бы подарил тебе весь мир! Мне больно смотреть, как ты бесцельно прожигаешь жизнь, невольно подражая своей матери!

– Прекрати! – оборвала она его. – Тебе не нравится, что я живу шумно и весело? – с заметным вызовом в голосе спросила она. – Устраиваю балы? Маскарады? Что я окружена друзьями? Павлинами и невежами, как ты их только что назвал. – Тень пробежала по ее лицу. – Что тебе не нравится, отец? Если ты живешь затворником, это не значит, что так должна жить и я. Или нет?

Старик молчал. Неожиданно герцогиня вспыхнула:

– А если ты веришь слухам, то мне нет до этого дела! – в глазах ее сверкнул неприкрытый гнев. – И даже если что-то из этих слухов правда – я не желаю оправдываться перед тобой! Да, мне нравится, когда вокруг меня много мужчин и много любви. И я не вижу в этом ничего дурного. Об этом мечтают все женщины, только не у всех это получается так, как у меня. У одних нет красоты, у других – денег. Любой дурнушке и нищенке, получи она все это разом, я бы и в подметки не сгодилась. А женщина, которая не желает быть безумной, страстной – неизлечимо больна. И когда перезревшая уродина, у которой нет денег, чтобы купить себе любовника, проповедует целомудрие и скромность, я – смеюсь! Да, смеюсь, господин Баратран. Потому что я знаю, как она сгорает от злобы и похоти, когда видит красивых молодцов, которые гуляют по улицам с хорошенькими женщинами; молодцов, для которых она – не больше, чем набитое соломой пугало. И я знаю, как она ненавидит всех смазливых девчонок! Она готова выжигать им лицо железом – для нее это будет лучшее удовольствие!

Герцогиня выпила залпом остатки коньяка, громко поставила бокал на место. Старик был бледен.

– Я хорошо знаю, что правит этим миром, – с явным превосходством над собеседником заключила она. – И сторицей плачу за все, что получаю!

Давид вздрогнул от прикосновения к щиколотке. Подняв морду, наклонив голову набок, на него смотрел Герцог. Розовый язык, клыки. И тогда Давид обернулся…

В двух шагах от него стояла Лейла. Она была по-прежнему нагой, за исключением наброшенной на плечи накидки из горностая, стянутой шнурком на шее. Но это была не единственная новая деталь в ее туалете – на цепочке между торчащих грудей Лейлы висел шестидюймовый крест.

Держа Герцога на длинном поводке, Лейла улыбнулась собаке и прижала палец к губам:

– Тсс! – И тут же, кивнув на портьеры, прошептала любовнику: – В доме этого человека ты живешь?

Давид утвердительно кивнул.

– Он твой бесценный учитель, да?

– Да, – еле слышно сказал Давид.

– И ты, конечно, не желаешь, чтобы он узнал о том, где сейчас его самый способный ученик Давид Гедеон? Ведь увидев его в покоях своей распутной дочери, с голой служанкой, он не простит такого? Так?

– Что тебе нужно?

Не выпуская поводка, ухватив крест на шее обеими руками, она разорвала его на две части, превратив в ножны и кинжал. Ножны остались висеть на цепочке, тонкое жало остро сверкнуло в луче падавшего из-за портьер света.

Давид отступил, но Лейла миролюбиво протянула ему кинжал.

– Возьми, – тихо сказала она.

Давид медлил, но она сама вложила оружие в его руки.

– Зачем он мне? – прошептал Давид.

Лейла улыбнулась:

– Убей этого пса.

Давид посмотрел в ее глаза – там не было ничего, кроме хищной усмешки и холодной пустоты.

– Убей этого пса, – шепотом повторила Лейла. – Или я закричу. Ведь этот человек прогонит тебя, найди он своего ученика в такой компании, можешь не сомневаться!

Давид оглянулся на двери.

– Они закрыты, – сказала Лейла. – А ключ – может быть, в камине?

Приглушенные голоса за портьерами вдруг смолкли. После короткой паузы Баратран сказал: «Твой дом похож на могилу так же, как был похож на могилу дом твоей восхитительной предшественницы!». «Да как ты смеешь? – за портьерами с шумом отодвинулся стул. – Я не желаю слышать ничего дурного о своей матери!». «Но это правда, – не хотел сдаваться старик. – Чуда не свершилось: и ты – ее тень». За портьерами вновь воцарилось молчание, затем герцогиня сказала: «Уходи».

– Действуй быстрее, – в глазах Лейлы блеснул огонь. – Ну же?! Только зажми Герцогу пасть, иначе здесь будет много визга. И бей в сердце, Давид. Торопись.

– Я не могу этого сделать, – он потянулся к ее руке. – Прошу тебя…

Прикусив язык передними зубами, пес поднял голову, не сводя с них любопытных глаз.

– Не бойся, Давид, это просто собака, – снова улыбнулась Лейла. – Она даже не поймет, что с ней происходит…

В библиотеке возникло движение, и Лейла шагнула к портьере.

– Но твое время вышло!

Сильным движением она стряхнула его руку. Пальцы Лейлы стремительно потянулись к бархатной занавеси – Огастион Баратран и Равенна Руоль все еще говорили. Давид нагнулся, схватил Герцога так, чтобы тот не смог разжать челюсти, и опрокинув его на бок, всадил лезвие кинжала по самую рукоять туда, где у собаки было сердце. Глаза Герцога потускнели. Давид крепко держал его морду, пока тело пса и его лапы бились в судороге. Затем Давид услышал из-за портьер голос старика: «Ты права, мы видимся в последний раз. Прощай».

– Видишь, Давид, как все просто, – проговорила Лейла. – Этот маленький негодяй вчера укусил меня. Ты отомстил за свою даму.

– Я хочу уйти, – сказал Давид.

Лейла миролюбиво пожала плечами:

– Дверь открыта, уходи.

Пес лежал рядом с портьерой. Луч света из библиотеки, пересекая львиный хвост и гриву, отражался в темной, расползающейся по паркету луже.

Не оборачиваясь, Давид выскользнул в коридор. Он уже не слышал, как в комнате за портьерами негромко хлопнула дверь – это одновременно с ним уходил и Огастион Баратран. Только чудом их пути не пересеклись! И все же его бросило в дрожь – уже у самого выхода, когда хруст живой плоти – страшным воспоминанием! – вновь резанул слух. Но теперь, прижавшись спиной к дверям черного входа, он вдруг осознал, что не сам сделал это. Не его рука убила несчастного пса. Он, Давид Гедеон, не способен был совершить такое! Но кто же тогда был этим убийцей? Выдуманный юной и коварной женщиной Рудольф Валери?

Или кто-то другой, о ком он еще не ведал?

Холодный мартовский ветер отрезвил Давида – пальто его осталось в комнате Лейлы. Давид оглянулся на замок. С раскидистыми флигелями, он стоял в ночи, среди спящего парка, почти что черный, с мертвыми окнами. «Бежать, – подумал он, – бежать! Старик был прав: этот дом похож на склеп, на каменную могилу. Но кто же тогда те, кто обитает за этими стенами?»

Где-то неподалеку низко и протяжно завыла собака – верно, одна из спутниц Ясона. Легкая дрожь заставила Давида торопиться: как можно скорее он зашагал по аллее, ведущей к северным воротам владений герцогов Руолей…

Домой он добрался только на рассвете – продрогший до костей. Он крался по коридорам дома Баратрана точно вор, когда знакомый и ненавистный шум настиг его, и острое крыло зацепило одеревеневшую от холода щеку. Давид отчаянно и зло замахал руками, пытаясь поймать черную птицу, но так он лишь боролся с темнотой! Кербер оказался проворнее – стрелой он пролетел мимо него и утонул во мраке коридора.

– Будь ты проклят! – прохрипел Давид. – Дождешься у меня, дождешься…

Ему ли было не знать, как эта чертова птица каждый раз встречала его после очередной затянувшейся прогулки – точно караулила его, подсматривала за ним, ждала от него новых приключений…

6

«Воздух бесплотен и прозрачен, скажет самый обычный человек, – вспоминал Давид, как говорил им на одном из первых занятий Огастион Баратран. – Мы видим только предметы и совсем не замечаем того, что пролегает между нами и что мы именуем эфиром. – Старик вставал, тянул на себя штору, и яркий осенний луч простреливал комнату. – Мы способны увидеть воздух лишь тогда, когда он, полный солнечного света, пропускает через себя мириады пылинок. – Ученики щурились, разглядывая широкий луч, подходивший к их ногам. – Но мне придется убедить вас в обратном, – продолжал Баратран. – Не научившись строить перед собой стену, видеть и чувствовать воздух плотным и материальным, как реальную преграду – на любом расстоянии от себя, – будет практически невозможно собрать вашу энергию в один пучок, суметь не рассеять ее, не потерять. Как художнику необходим холст, чтобы накладывать на него краски, так и вам необходимо то воздушное полотно, куда вы сможете вынести свое творение, самих себя…»

И вот прошли месяцы, во время которых Давид усвоил, что должно происходить с ним, что он должен чувствовать – сердцем и умом одновременно. И однажды он стал выстраивать эту стену по кусочкам, крохотным осколкам, связывая их друг с другом. Его стена то и дело рассыпалась, но только вначале. Умение сконцентрировать себя на одной идее помогло ему. На одном из занятий мозаика стала складываться иначе – осколки спаивались намертво. Давид смотрел вперед и видел незримую и прочную преграду. Она была размером со среднее живописное полотно и толщиной в два пальца, не более того, но он явственно ощущал в пространстве эту стену!

– А теперь откройте все энергетические каналы, Давид, освободите все пути для всей вашей энергии, – за его спиной взволнованно говорил Баратран, говорил так, точно требовал от него немедленно совершить подвиг. Или чудо? – Вы уже знаете, как это делать, так делайте же!

Но разве иначе, как чудом, можно было назвать то, что с ним сейчас происходило? Давид ощущал во всем теле небывалую теплоту. Одновременно с рождением стены, которая так и осталась в пространстве, горячая волна закипала в груди Давида и поднималась выше. Карл Пуливер и Вилий Леж, затаив дыхание, с трепетом смотрели на товарища. А долговязый циркач смотрел еще и с восторгом – он искренне болел за друга! Но когда жар оказался нестерпим, Давиду стало страшно, потому что происходившее с ним – происходило впервые!..

– Не смейте отступать! – точно чувствуя его испуг, продолжал настаивать старик. – Я знаю, что происходит с вами! Этого я и добивался от вас! Ну же, Давид, пытайтесь, боритесь!..

Учитель уже давно обошел его – он стоял в двух шагах от той стены, которую с таким трудом, но и с таким упоением нарисовал для себя Давид.

– Давайте же! – потребовал старик. – Давайте!

Давид запомнил лишь одно, как что-то обожгло его внутри, а потом наступило освобождение – часть его естества ушла в ту самую преграду, им же созданную. Старик все понял, он шагнул вперед и, сразу уловив направление взгляда Давида, выставил вперед руку с растопыренными пальцами и двинул ее по направлению к ученику.

– О Господи, – неожиданно прошептал старик, остановив руку. – Получилось, Давид, у тебя получилось! – Его лицо расцветало все больше. – Господи, как горячо!..

Прошли минуты. Давид лежал на циновке, глядя в потолок залы. Его голова кружилась, немного поташнивало. Над ним склонили головы старик и Пуль. Вилий Леж остался в стороне – увы, капризный художник был ревнив к чужим удачам. Карл Пуливер улыбался. Старик торжествовал.

– Ничего, – успокоил уставшего и опустошенного ученика Огастион Баратран. – Это пройдет. Пройдет. – Он положил руку на грудь Давида, потрепал его. – Однажды я научу вас брать энергию отовсюду и держать ее в себе столько, что хватило бы на целый армейский дивизион. А то и на целую армию!

Все это случилось незадолго до того, как Давид видел танец богини обмана. Потом все изменилось. Перевернулось у него внутри. Он понимал, что нельзя предаваться унынию, отчаянию от случившегося, но никак не мог с собой справиться. Огастион Баратран и прежде уже не раз предупреждал его – быть внимательнее, слушать каждое его слово. Теперь же он слушал его, но не слышал вовсе. Иначе бы, прервавшись, старик не встал с циновки, и лицо его не приняло решительное выражение.

– Да что с вами, Давид?! – резко спросил он. – Вы живы или нет? Вы же не слышите меня. Не слышите ничего! Может быть, вы больны?

– Я здоров, господин Баратран, – подняв на старика глаза, ответил ученик.

– Отлично, – кивнул Баратран. – После обеда жду вас в своем кабинете. Не забудьте, пожалуйста. Очень возможно, что нам придется говорить о вещах куда более важных, чем вы можете себе представить. А теперь – продолжим…


Вечером, запершись в своей комнате, Давид курил. Теперь он знал наверняка, что способен убить. Больше того – он почти желал этого!

Но когда? Где?

Сумерки вплывали в Пальма-Аму. В окнах домов напротив зажигались огни. Раздавив окурок в пепельнице, Давид недолго мерил комнату шагами, затем остановился у комода, открыл верхний ящик. Здесь, среди галстуков, баночек с гримом и булавками, жабо и прочим ненужным театральным хламом, оставшимся после его актерской карьеры в «Карусели», в самом дальнем углу появился новый и необычный для него предмет в плюшевой тряпице. Запустив руку поглубже, он вытащил его и… осторожно распеленал. На его ладони лежал револьвер – притягательная и страшная штука! В том же ящике хранилась и коробка с патронами. Все это Давид купил у одного часового мастера – на следующей день после той ночи. Так он чувствовал себя увереннее. Защищеннее. Смелее. Закутав оружие, Давид отправил его на место и потянулся еще за одной папиросой.

Сегодня после обеда, в своем кабинете, старик сказал, что выгонит его. Выгонит, несмотря на то, что он, Давид Гедеон, самый способный его ученик. Ему не нужны рассеянные бродяги, чья голова забита ночными прогулками и романами! И глядя в глаза Баратрана, Давид понял, что учитель сдержит слово.

Но и он, Давид, не сможет успокоиться, стать самим собой, пока она рядом. Он не сможет заставить себя забыть обо всем, отречься от собственной памяти. Пока эта женщина жива – она стоит на его пути. И будет стоять. Незримо. Неслышно. Ночью и днем. В тени его собственных страхов. Стоять за его спиной и смеяться над ним.

Глава 4

Фрейлина герцогини

1

– Я давно хотел рассказать, как попал к вам, господин Баратран, – входя в кабинет хозяина дома, с самого порога начал Давид, – но прежде не решался этого сделать. – Он пожал плечами. – Побоялся, что это может помешать моему делу. А я в те дни дошел до ручки – это правда. Но теперь, думаю, самое время…

Сидевший в глубоком кресле, старик отложил книгу, указал рукой на диван.

– Так вот, господин Баратран, – усаживаясь напротив, продолжал ученик, – газета с вашим объявлением попала в мои руки не совсем обычным способом…

И Давид рассказал учителю о странном человеке, прятавшем револьвер и кинжал, и в конце концов погибшем под колесами омнибуса, не забыл упомянуть и о газете, где был отмечен адрес Огастиона Баратрана.

– Я уже говорил, что через мой дом за этот месяц прошла целая армия всякого сброда, – пожал плечами старик, – и нет ничего странного, если у кого-то был с собой револьвер и нож. Вам стоило рассказать обо всем сразу. Впрочем, благодарю вас, Давид. Это происшествие никак не отразится на моих симпатиях к вам.

Помедлив, Давид поднялся с дивана.

– Наверное, вы правы. – Уже в дверях он обернулся. – Забыл упомянуть об одной детали… Этот человек был черен лицом. Араб или… – Давид недоуменно пожал плечами. – Не знаю.

Теперь старик не сводил глаз с верхней пуговицы его рубашки:

– Араб или?..

Прошло несколько мгновений, и старик стал так бледен, словно собирался вот-вот испустить дух.

– Его лицо до сих пор стоит у меня перед глазами, – пробормотал Давид. – Но… что с вами?

– Нет, ничего… Ничего. Ступайте, Давид, ступайте.

Но стоило ученику закрыть за собой дверь, как Огастион Баратран решительно встал с кресла, но так и застыл на месте, точно не знал, как ему быть дальше. Его взгляд бегал по углам кабинета. И только взяв себя в руки, старик подошел к окну. Оперся рукой о раму, высоко поднял голову…

Его белая рубашка пылала, залитая весенним солнцем. Сверкал на безымянном пальце правой руки серебряный перстень с черным агатом и причудливым золотым драконом в центре. Вдруг тело старика напряглось, словно его охватила судорога, но так продолжалось лишь несколько мгновений. Теперь только веки Огастиона Баратрана подрагивали, точно глазные яблоки его не находили себе покоя…

…Очертания Пальма-Амы и весеннего неба потеряли для хозяина дома четкость линий, стали таять. Все поплыло, словно краски на акварельном рисунке, нечаянно залитом водой, и стало являться другое. Воздух наполнился жаром, стал раскаленным; высокое зернышко – солнце – готово было испепелить все, что было внизу; песок, застывший волнами, простирался во все стороны до самого горизонта… Медленно, раскачиваясь, шел караван: он был длинный и широкий, как река. Затем пришла ночь. У костра – под звездным небом – сидели трое. Один из них поднял голову. Сверкнули в блеске пламени черные глаза индуса – глаза волка, открылась рассеченная надвое нижняя губа. Лицо это было страшным и беспощадным. Затем явился огромный восточный город, через который плыли узкоглазые и луноликие люди. Среди рощ и лимонных деревьев, среди субурганов, которым не было числа, возник дворец-крепость Потала – огромный, как скала, сам похожий на город, крыши которого сверкали серебром на солнце. Затем были горы, и узкая тропа вела через них. Сверху по каменистому склону спускались люди – это были враги. Черный туман окутал все, а когда он рассеялся, за ним, на фоне ослепительного диска солнца, явился всадник… Потом, у входа в пещеру, стояла девочка-индуска в сари. Ее темные неподвижные глаза смотрели на него. И это видение исчезло, и на смену ему пришло другое: в комнате дворца, высеченного в скале, из тени, в свет пылавшего в каменной чаше огня, к ним выходил старик: седобородый, поджарый словно юноша, в длинной белой одежде. Он стоял, высоко подняв голову, точно изваяние, и слушал, а затем сорвал со своего пальца перстень – черный агат с золотым драконом в серебре; старик уже хотел швырнуть его в огонь, но другой человек, крепкий, чернобородый, в высокой чалме, бросился перед ним на колени. Потом старик в белой одежде начал свой танец, и перед ними стало рождаться из огня чудесное существо – Дракон, и он казался ручным… Затем было много всего – пролетали дни и годы, охваченные войнами; ураган, безумный вихрь затягивал его, не отпускал. Но одно и то же видение, преодолевая все преграды, являлось к нему: лицо человека с волчьими глазами, изуродованное шрамом; и другое лицо – лицо женщины; ее темные неподвижные глаза готовы были испепелить его в своем пламени… И вновь из огненного клубка, творимого стариком, рождался Дракон, но уже другой. Это был грозный и беспощадный разрушитель. Взмыв над землей, под открытым небом, Огненный Дракон сорвался с горы и полетел вниз, чтобы уничтожать, сеять смерть и ужас… Они, беглецы, по собственной воле избежали участи повелевать маленьким народом в горах и сгинуть там же, среди гробниц, в которых покоились повелители прошлых веков… Затем проносились перроны и порты, города; на цирковой арене танцевал его друг; алое чудовище исполинского размера двигалось вместе с ним и вдруг стало стремительно приближаться; оно ударило его, бросило в темноту… И вновь шло время, и тогда явилась девочка – тоненькая, рыжеволосая, с синими, как летнее небо над океаном, глазами, с доброй и ласковой улыбкой. Она смеялась, тащила его в знакомые комнаты, к игрушкам и куклам, а он, наслушавшись славного лепета, усаживал девочку к себе на колени и говорил. И сам удивлялся тому, как внимательно она слушает его, как радостно, взволнованно и отчего-то грустно светятся ее глаза. И опять пробегали годы, и являлись новые лица, так хорошо знакомые ему; но эти видения были уже смутны: он пытался поймать их, остановить, но это никак не получалось, как он ни старался… Вдруг линии стали четкими, что-то остановилось, обрело цельность… Ночь, от причала отходил пароход; город, такой знакомый и близкий, светившийся огнями, скрывался в тумане и сумраке. Он ясно видел свои руки, сжимавшие поручни, пальцы, – но безымянный был пуст! То, что столько лет было с ним, исчезло. В его каюту вошла женщина (так ясно напомнившая ему другую, которой давно не было в живых!), и вдруг он почувствовал укол: сердце его пронзила боль – она оглушила… и опустошила его. Видение дрогнуло, стало рассыпаться, лампочка под потолком каюты налилась светом; этот свет разрастался, превращаясь в огромный пылающий шар, пока наконец не ослепил его, ввалившись в проем окна…

Зажмурившись от яркого солнца, тяжело дыша, Огастион Баратран держался за грудь. Слева, под соском, его пытала такая боль, словно сердце готово было вот-вот разорваться. Что же случилось? Что он видел – там, в будущем?! Ладонью свободной руки старик прикрыл глаза.

Боль медленно отступала…

Он обязательно расскажет своим ученикам о великом путешествии, которое они совершили с Каем Балтазаром, своим другом! Расскажет, когда убедится, что не промахнулся в своих учениках. Что каждый из них – достоин его откровения. А главное, когда их будет не трое – четверо. Ведь это должно случиться. Обязательно. Эта девочка с удивительными синими глазами и ясной улыбкой должна стать частью их семьи! Иначе горе его будет безутешно. Лучше других он знает, что в ней, пока еще – подростке, живет толика неспокойной и неистовой души его друга – ее деда.

Только бы силы раньше времени не оставили его!..

2

Давид и Пуль шли вдоль набережной Пальма-Амы, за которой светилась весенним солнцем бухта, пестрая от пароходов, яхт и рыбачьих лодок. За бухтой, вбирая в себя все солнце без остатка, переливаясь всеми оттенками золотого, сверкал океан.

Они прошагали молчком полмили.

– Ты скоро станешь таким же молчаливым, как Вилий Леж, – сказал товарищу Пуль.

– Я уже стал таким, – хмуро откликнулся Давид. Он выбросил недокуренную папиросу, посмотрел в сторону океана. – Это как во сне: хочешь закричать, но ты нем, хочешь вскочить с постели, но понимаешь, что парализован. Но из каждого кошмара можно вынырнуть. Мой кошмар – явь.

– Конечно, женщина?

– Узнай я сейчас, что ее больше нет на белом свете, я посчитал бы себя счастливцем.

Придерживая шляпу, щурясь от солнца, Пуль задрал голову к весеннему небу. Там, в синеве, прямо над ними, под быстро плывущими облаками кружились стрижи. Птичья стая кочевала над пляжем, набережной и кипарисами, то и дело рассыпалась, ныряла вниз и снова взмывала в синеву. Следя за ее движением, бывший циркач сказал:

– Дело дрянь. – Он поправил шляпу и обернулся к другу. – Со мной однажды приключилось нечто похожее. Рассказывать не стану. Давать советы – тем более: рецептов для этой хвори не сыщешь. Хотя… – он неожиданно усмехнулся, – когда-то я читал, что один персидский шах, попав в подобный плен, нашел простой выход из положения.

– Какой же?

– Убил свою любовницу.

Давид усмехнулся.

– И как он ее убил?

– Это имеет значение?

– Да.

– Заколол ее в постели – сразу после очередной любовной игры. – Пуль покачал головой. – Но вам, дружище, я не предлагаю пользоваться такими рецептами!

Он не заметил на губах своего друга странной усмешки…

Весна оживила город. Уже давно град не хлестал по утрам в окна домов. Прошли ледяные ливни. Дующие с океана ветра, приносящие терпкую соленую влагу к маленьким ресторанчикам и рынкам, что растянулись вдоль всего побережья, стали теплее. Пальма-Ама наполнялась благоуханием расцветающей природы.

– Прокатимся? – предложил Пуль, обернувшись к догонявшему их открытому, свободному от пассажиров экипажу. – Сегодня в цирке на Весенней площади премьера. Дрессированные тигры и леопарды госпожи Долорес Род, а также ее обезьянки и собачки. Но это не самое главное. Там будут акробатки, с которыми я хорошо знаком. Девицы – прелесть! А Кларисс, воздушная гимнастка, просто сведет тебя с ума. Даю слово, все они будут счастливы, если мы приедем к ним вместе. Ну же, Давид, соглашайся! Вот и наш извозчик! А усищи-то у него какие!..

Вслед за Пулем и Давид обернулся на дорогу. Кнут старика-возницы легко щелкнул над крупами лошадей, экипаж припустил вперед.

– Эй! Куда?! Каналья, – ничего не понимая, возмущенно пробормотал Пуль. – Проучить бы наглеца! – И тут же взглянул на товарища. – С тобой-то что?..

Давид стоял, не двигаясь, а затем оттолкнул Пуля, словно тот мешал ему, и бросился вслед за экипажем. Тот уже далеко обогнал их и уезжал вперед. Застыв на тротуаре, Карл Пуливер недоуменно смотрел вслед своему другу. Давид на ходу заскочил в экипаж, но возница даже не обернулся на своего неожиданного седока, словно это его и не касалось.

– Куда мы едем, Ясон? – спросил Давид, когда экипаж вовсю катил по набережной.

– Тут близехонько, сударь, – ответил извозчик.


Минут через пять экипаж остановился у парадного входа той самой гостиницы, где Давид прожил месяц, ожидая Евгению. Глядя на обшарпанный фасад здания, обращенный к порту, он думал, что все, происходившее с ним тогда, было вовсе не с ним, но с другим человеком. Что тот Давид, который был раньше, остался где-то между Гроссбадом и Пальма-Амой на огромном дрейфующем корабле, с пачкой мокрых папирос в кармане плаща; не знающий ни того, что ему делать, ни того, куда плыть, к какому берегу пристать… Но что же тогда происходило с этим Давидом, что сидел сейчас в экипаже?

– Где она? – спросил он. – Номер?

– Шестьдесят четвертый, сударь, – ответил возница.

Давид проскочил мимо метрдотеля. Третий этаж, темный коридор, знакомая дверь. Переведя дух, он постучался в свой номер. Еще раз. И еще. Но открывать дверь ему не торопились.

Тогда он с силой толкнул дверь…

Комната была пуста. Остановившись в самом центре ее, Давид тупо разглядывал знакомые предметы. Затем он сорвался с места. Распахнул оба шифоньера. Отодвинул все картины, ища крохотный глазок в стене, через который он мог предстать сейчас таинственным зрителям в образе зверя, мечущегося в тесной клетке. В длинном зеркале он поймал свое лицо – оно было мертвенно-бледным, неузнаваемым, с глазами потерявшего разум человека… С трудом соображая, зачем он здесь, Давид выглянул в окно – коляски Ясона у парадного не было. Над ним вновь посмеялись? Вряд ли! Неожиданно взгляд его наткнулся на конверт, заправленный одним концом под голубой умывальный кувшин.

«Г-ну Валери» – значилось на конверте. Разодрав его, вытащив надушенный, сложенный вдвое лист знакомой розовой бумаги, Давид прочитал написанные бисерным почерком строки:

«Жду тебя сегодня в полночь в Жеррадоне, на углу улицы Чудаков и Темного переулка».

Подписи не было. Давиду захотелось разорвать письмо, немедленно уничтожить пропитанный ее ароматом клочок бумаги. Но он только скомкал его в кулаке…

Давид подошел к окну, за которым открывался знакомый вид на порт и бухту за ним, сейчас залитые солнцем. Он еще не верил, что поедет туда. И точно знал, что сделает так, чего бы ему это ни стоило.

3

Этой ночью черная ограда Жеррадона показалась ему прочной сетью, которую сплел огромный седой паук – замок герцогини: темный, спящий в окружении гигантского парка.

Давид подошел к чугунной ограде и вдруг замер. Справа зашуршала листва, раздалось рычание. Давид отпрянул: у самой ограды, по ту ее сторону, он увидел два блеснувших в неярком лунном свете глаза. Собака с черной, как смоль, шерстью смотрела на него. Клокочущий низкий звук в ее горле то нарастал, то становился тише.

Давид двинулся вдоль ограды. Собака зарычала громче. Ее тень, так же как и металлический шум скользящего по тросу патрона, и звон цепи, двигались за ним.

Вдруг Давид остановился.

У ограды, рядом с раскидистым дубом, вывалившим добрую часть своих ветвей из парка на улицу, он увидел силуэт женщины. Рык собаки мгновенно стих. Присмотревшись, Давид уловил светлое пятно обращенного к нему лица. Он подошел ближе, разглядел руку в черной перчатке, лежавшую на чугунном кольце между двух копий ограды.

– Зачем ты сделала это? – спросил он.

Услышав чужака, собака захрипела.

– Пошла прочь, – повелительно сказал женский голос.

Зазвенев цепью, черная тень нырнула в кусты.

– Ты, как всегда, придумал себе больше, чем было на самом деле, – сказал тот же голос. – Бедный Давид! Нельзя так расстраиваться по пустякам. Я просто хотела избавиться от несносного пса. Он действительно ни за что ни про что укусил меня. Что же касается горбуньи, так, увидев тебя, поверь мне, Руфь просто помешалась. Она стала смотреть на меня волком оттого лишь, что я занимаюсь любовью с таким красавцем, а она разводит свои кактусы в оранжереях герцогини. Я захотела ей сделать приятное. Что здесь дурного? Было бы лучше, если бы она со зла всыпала мне как-нибудь мышьяку в суп? Или нам обоим? Что же касается отца Равенны, Давид, неужели ты думаешь, что я бы выдала ему твое присутствие? Да меня бы герцогиня за такие проделки первой выгнала бы из дому! Да и зачем мне было так поступать? Для чего? – Голос ее стал вкрадчивее. – Я бы только потеряла тебя. А это было бы слишком жестоко – для нас обоих!

– Ты давно потеряла меня, – проговорил он.

– Я так не думаю, – отозвалась Лейла. – И, знаешь, скажу тебе больше: в пятницу в Королевской опере дают «Аиду». Я хотела бы, чтобы мы пришли вместе.

Давид сжал кулаки – он не мог найти в себе силы сделать то, что решил. Как ясно он представлял себе все это еще час назад, когда сидел, запершись в своей комнате, в доме Огастиона Баратрана!..

Он быстро зашагал вдоль парка – прочь от нее. Но Лейла шла тенью за ним по ту сторону ограды, а за ней, не отставая и не обгоняя, слышался тихий, ползущий звон стальной цепи.

Давид остановился. Остановилась и тень за оградой.

– Ты больна! – громко прошептал он. – Ты неизлечимо больна.

– Где же твое лекарство? – усмехнулась Лейла. – Вылечи меня, Давид. А заодно и себя. Ведь ты за этим сюда пришел. Не так ли? Ну же, смелее!

– Что нам делать дальше? – спросил он.

– Любить, – ответила она.

– Любить – но как?

– Как мы это делали всегда, Давид. Подойди, – протянув ему сквозь ограду руку в перчатке, тихо сказала Лейла. – Иди, поцелуй меня.

Он не двигался с места.

– Ну же, я не укушу тебя.

Давид подошел к ограде, взял ее руку. Он увидел глаза Лейлы – бесстрастные и холодные. Взяв ее за локти, притянув к себе, он коснулся губами ее губ… Лейла вскрикнула, вырвалась; срывая перчатку с правой руки, отшатнулась от ограды. В следующую секунду Давид едва успел отскочить назад – собака метнулась к нему черной тенью из-за кустов. Встав на задние лапы, брызгая слюной, она хрипло лаяла, готовая перегрызть чугунные прутья, лишь бы добраться до того, кто обидел ее хозяйку.

– Прочь, – вновь сказала Лейла.

Собака не послушалась.

– Я же сказала – прочь!

Еще продолжая хрипеть, собака сникла, нехотя повиновалась. Лейла оторвала пальцы от губ – ее рот и подбородок были в крови.

– Мстить – это невеликодушно, – сказала она, приближаясь к ограде, сжимая в кулачках чугунные прутья. – Слышите, господин Валери?

– Я хочу, чтобы ты знала, – проговорил Давид. – Я сделаю то, что хотел сделать сегодня. Обязательно сделаю. Все теперь будет зависеть только от тебя.

4

Через три дня, вечером, они сидели в ложе Королевской оперы. Внизу гудел партер. В оркестровой яме, среди колоннады тянувшихся вверх пюпитров с разложенными на них нотными листами, шла утонченная, почти божественная возня: музыканты настраивали инструменты, наполняя театр легкой притягательной какофонией.

Лейла была в облегающем черном платье, глубоко обнажавшем ее грудь и спину – и если не смотреть на талию и бедра, в нем она казалась почти голой. Смоляные волосы, убранные в высокую прическу, напоминали сложивший лепестки тюльпан – самые непослушные локоны доходили до смуглого золотистого плеча. На шее сверкали нити бриллиантов. Нижняя губа молодой женщины чуть припухла – след его нелепой мести! Уголки же губ все так же выдавали иронию и коварство. Скрещенные на бедрах тонкие руки напоминали уснувших змей. И золотой браслет на запястье левой сверкал так знакомо и опасно!..

Давид до сих пор не знал, как вести себя с ней!

Наконец бесчисленные огни, спрятанные в хрустале гигантской люстры под потолком, стали гаснуть, ввергая зал оперы и публику во мрак. Оркестровая яма затаилась. Вслед за ней быстро угасли голоса в партере и ложах. Море голов внизу замерло. В наступившем сумраке остались одни только шорохи. Давид слышал дыхание своей спутницы. Забыв о сцене, он ловил краем глаза ее профиль. В этот вечер они не обмолвились и двумя словами, и теперь молчание смертельно тяготило его! Давид хотел было сказать хоть что-то, но в эту минуту оркестровая яма и занавес брызнули светом, а следом грянула увертюра… Когда же она отзвучала, и, вздрогнув, занавес поплыл в стороны, Давиду меньше всего думал о мире фараонов, мужественных воителей, прекрасных женщин, любви и предательства – он с особой жадностью ловил каждое движение Лейлы. Ее облик снова завораживал его. Он заставлял Давида забыть о музыке, обо всем, что было вокруг. Ее тело вновь сводило его с ума своей легкой грацией, животной силой и красотой, которую так просто и так великолепно подчеркивала оправа из шелка и бриллиантов. Давид ненавидел и боготворил эту женщину. И презирал себя – презирал за то, что простить вновь оказалось легче. Нет, он лгал себе: не простить, но, обманывая самого себя, забыть.

Хотя бы не вспоминать!

Когда же зал Королевской оперы дрогнул от торжественного марша «Аиды», рука Лейлы внезапно потянулась к его руке и сжала пальцы. И более красноречивого жеста нельзя было придумать!

И ждать от нее…


В открытом экипаже они ехали по ночной Пальма-Аме. Карет в этот час было множество. У подножия города раскинулся океан: время от времени его открывали каштаны и крыши домов. Ползущие огоньки пароходов и яхт оживляли черную пустыню, уходящую к горизонту.

Было прохладно. Полуголая в своем наряде, под шуршание колес о мостовые, Лейла куталась в манто. Когда ветер разрывал легкое облако аромата духов, легко и жадно касаясь кожи, она, опустив ресницы, прятала губы и кончик носа в мех.

– Выпьем по бокалу шампанского в «Алой розе»? – вдруг предложила она. – Помнишь, там чудесный скрипач?

– И ты опять будешь платить за меня? – спросил он.

Лейла изумленно подняла брови:

– Ты не думаешь, что оскорбляешь меня? Давид? Во-первых, герцогиня очень щедра ко мне. Я хорошо служу ей. А во-вторых, мне приятно чем-то поделиться с тобой. И деньги – самое ничтожное из всего, что я хочу и могу тебе дать.

Через десять минут они были на Ночном бульваре у «Алой розы».

Они расположились в отдельном кабинете на широком тугом диване. Вскоре им принесли ужин и три бутылки шампанского в запотевших ведерках со льдом.

– Кажется, мы заказывали только две? – глядя на официанта, нахмурилась Лейла.

Тот услужливо поклонился ей:

– Это подарок от господина из кабинета напротив. Вот записка, сударыня.

Лейла протянула руку за клочком бумаги.

– «Всегда у твоих ног, – вслух прочитала она. – Цезарь». Позовите этого господина, любезный. И принесите коньяк. – Она подняла глаза на Давида. – Цезарь Маурос не пьет шампанского.

Через пять минут в дверь едва протиснулся огромный господин в смокинге. Его лысая голова представляла сверкающий шар, маслянистые глаза на одутловатом безбровом лице выражали презрение ко всему, но только не к спутнице Давида.

– Я у твоих ног, Лейла, – повторил он текст послания, гигантской горой мяса подплывая к дивану и целуя протянутую ему руку.

Лейла представила мужчин друг другу – и глаза гостя неприятно кольнули Давида. Необъятная холеная рука гиганта-толстяка, сухая и горячая, с дымчатым «кошачьим глазом», оправленным в золото, на мизинце, оказалась могучей.

– Ты совсем забыла о нас, – проговорил Цезарь Маурос, вальяжно усаживаясь в кресло напротив Лейлы, вытягивая из пиджака сигару. – Наверное, была на то причина?

– Была, – заговорщицки сжимая руку Давида, ответила Лейла.

Гость понимающе кивнул. И следом недоуменно поднял несуществующие брови:

– Сколько лет тебя знаю – ты не меняешься. А я вот вчера выронил карты из рук!

– Это для тебя удар, Цезарь!

– Еще какой! – откликнулся яйцеголовый гигант.

Он налил себе коньяка, выпил залпом.

– А чем занимаетесь вы, господин Валери?

– Я актер, – прохладно ответил Давид.

Гость вновь расплылся в улыбке:

– Вы играете в покер?

– Иногда.

– Таинственный ответ. Могли бы с вами испытать судьбу, если, конечно, дама не станет возражать.

– Нет, Цезарь, уволь, – сказала Лейла. – Не хочу показаться тебе нелюбезной, но мы здесь не за этим.

– Понимаю, – кивнул гигант. – Не буду настаивать.

Зажав сигару в зубах, щурясь от дыма, он хлопнул себя по мясистым коленям, встал и вразвалку подошел к двери.

– И все же, господин Валери, надумаете разложить колоду, загляните ко мне, – у самого порога бросил он. – Я в кабинете напротив.

Облако синего дыма он выпустил раньше, чем закрыл за собой дверь.

Решение пришло к Давиду внезапно и почти сразу, как их гость вышел. Наверное, он хотел отомстить неуклюжему и самодовольному носорогу за клуб тяжелого сизого дыма, что все еще раскачивался у порога их кабинета.

– Ты дашь мне в долг? – спросил он. – Я хорошо играю. Мне везет. Я сумею проучить его.

– Кого, Цезаря Мауроса? – не скрывая снисходительной улыбки, подняла брови Лейла. – Вот про это забудь. Цезарь – картежник, и разделает тебя, как мальчишку. Играй лучше со мной, – она привлекла Давида к себе. – Я не Цезарь, и сдамся по первому твоему желанию! – Она потянула платье вверх, обнажая удивительной формы ноги в темных чулках. – Как ты уже догадался, кое-что из белья я оставила дома. – Лейла кивнула на дверь. – И запри лучше дверь.

Выполнив ее просьбу, Давид обернулся:

– Я буду играть и сумею проучить этого носорога – тебе стоит только поверить в меня!

5

– Хочу вас предупредить, господин Валери, – сказал Цезарь, доставая из коробки сигару, – я не играю на мелкие взятки. Двадцать тысяч на кон, добор по одной карте, три ставки по первоначальной сумме банка.

Деньги выходили огромные – и Давид медлил.

– Конечно, вы можете отказаться, господин Валери, – самодовольно засопел Цезарь, сверкая лысиной, обнюхивая сигару.

– Я буду играть, – сказал Давид. – Но только в долг – это мое условие.

Чиркнув спичкой, Цезарь раскуривал сигару.

– Наша общая дружба с Лейлой будет порукой вашему слову, господин Валери.

Оба мужчины просили Лейлу банковать, но вместо того, чтобы раздать новые карты, она с яростью отшвырнула колоду.

– У него нет таких денег, – сказала она и тут же повернулась к Давиду: – Хватит ломать комедию – мне пора возвращаться домой.

– Быть в дружбе с такой женщиной и не иметь денег? – миролюбиво улыбнулся Цезарь. – Ты хочешь сказать, что господин Валери… Это всего лишь твой милый блеф, Лейла?

– Я найду эту сумму, господин Маурос, – сквозь зубы процедил Давид.

Лейла метнула на Давида предостерегающий взгляд:

– Смотри, я не стану торговать собой, чтобы расплатиться за тебя.

Но Давид уже забыл о пикировке – он смотрел на один из осколков разлетевшейся колоды. Прямо перед ним, на краю стола, лежала пиковая дама. Лицо этой дамы, наряженной в платье восемнадцатого века, в седом парике, было копией лица Лейлы. Наваждение?

Нет, реальность…

– Господин Валери, – голос противника отрезвил Давида, – так вы играете или нет?

– Играю, – сказал Давид.

Карты были собраны, и Лейла, бросив Давиду: «Черт с тобой», – сдала их – по пять каждому. У Давида на руках оказались две пары: из трефового и бубнового валетов и червонной и бубновой дамы. Он выбросил пятую карту – ненужную семерку пик, и вытащил такую же ненужную тройку треф. Ее он поменял на десятку червей. Десятку – на двойку бубен. Оставалось два хода. И вот тогда он вытащил очаровательную даму треф: она держала в пальчиках голубую розу и многообещающе улыбалась ему! Теперь у него был фулл-хауз. Заманчивая композиция, особенно в том случае, если менять карты предстоит только один раз! Как была нужна ему сейчас дама пик! Воспользуйся он последним ходом, вытяни ее, и у него было бы малоуязвимое каре! Но пиковая дама пряталась где-то в колоде, что до ее копии, то последняя, во плоти и крови, сидела напротив и зло улыбалась обоим игрокам.

– Достаточно, – сказал Давид.

Он видел, как нервничал Цезарь, когда брал первую карту, предназначавшуюся вовсе не ему. Карта оставалась в левом углу взятки толстяка даже тогда, когда Цезарь, обкуривая стол, брал другие карты, с каждым разом становясь все мрачнее. В отличие от Давида, он поменял все пять карт, что вряд ли свидетельствовало об удачной композиции.

– Играете дальше? – спросила у мужчин Лейла.

– Да, – кивнул Цезарь.

– Отлично, – сказала она. – Ваше слово, Рудольф.

– Играю, – сдавленно проговорил Давид.

– Ставки? – спросила Лейла.

– Сорок, – хрипло усмехнулся Цезарь, не спуская глаз с человека, сидевшего напротив него.

Носорогу не быть победителем, решил Давид.

– Принимаю, – чувствуя, как ладони его потеют, кивнул он.

Лицо Цезаря нервно дернулось.

– Нет смысла тянуть, – проговорил гигант, зажав в сведенных челюстях почти что перекушенную сигару. – Остаток – в банк.

И тут он в упор посмотрел на Давида. Спокойное безумие застыло на его одутловатой пунцовой физиономии. И Давид понял: Цезарь Маурос блефует, в надежде, что его противник устрашится суммы – целого состояния! – что поставлена на кон.

– Принимаю, – ответил Давид.

Широкая ладонь Цезаря ослабла – и на стол упали пять карт: пиковые десятка, валет, король, туз и… дама. Копия Лейлы в парике восемнадцатого века, с черной розой в руке. Она была той самой картой, от которой отказался Давид. И эта же карта позволила набрать Цезарю Мауросу флеш-рояль, побить которую едва ли представлялось возможным!

Карты сами выпали из рук Давида.

– Как все просто, Рудольф, – проговорила Лейла. – Вот ты и проиграл.

– С вас, господин Валери, сто сорок тысяч, – оживая, произнес Цезарь Маурос. – Когда вы собираетесь расплатиться со мной?

– Я хочу отыграться. Сейчас.

Цезарь опустил перекушенную и уже потухшую сигару в пепельницу.

– Пожалуйста, не возражаю. Но вначале заплатите мне долг, покажите деньги, которыми вы располагаете, и тогда, возможно, я приму ваше предложение, хоть мы и не оговаривали его вначале. Вы можете это сделать?

Давид посмотрел в безбровое лицо носорога и ответил:

– Нет. Сейчас – нет.

Цезарь улыбнулся:

– Что ж, значит, игра не состоится. А жаль. Не расстраивайтесь, господин Валери. Кому-то везет в картах, кому-то в любви. Впрочем, на любовь такой женщины, как Лейла, я променял бы любое другое везение!.. Тем не менее, когда я получу свои деньги?

– Отвечай на вопрос, Рудольф, и пойдем, – закрывая лицо ладонями, отнимая их, проговорила Лейла. – Я устала и хочу поскорее добраться до дома.

Давид медлил – он все еще смотрел на даму пик. Это был самый дурной изо всех его самых дурных снов!

– Через месяц, господин Маурос.

– Через неделю, – поправил его противник.

– Дай ему хотя бы две недели, Цезарь, – сказала Лейла. – Ради меня.

Лысый толстяк-гигант снисходительно кивнул:

– Хорошо, пусть будут две недели. Но ни днем больше, господин Валери. И не вздумайте со мной шутить: к примеру, удрать в Африку. За вами присмотрят. Мой адрес вам назовет Лейла. До скорой встречи, господин Валери, – улыбнулся всей физиономией Цезарь, доставая из коробки новую сигару и всем своим видом давая понять, что соперник может убираться восвояси. – Рад был познакомиться с вами, ведь вы сделали меня чуть-чуть богаче!


Прохладный ночной воздух, напоенный дыханием океана, быстро отрезвил Давида.

– А что, если я не отдам ему этих денег? – на улице спросил он.

Лейла усмехнулась:

– Есть только один человек, способный на роскошь не отдавать Цезарю Мауросу долги – это Нарцисс. Они друг друга стоят. Но не ты, мой милый игрок! Если ты не вернешь ему долг, Цезарь прикажет убить тебя. Даже я не смогу ничем помочь. Забыла тебе сказать, Цезарь Маурос – один из самых опасных людей на Атлантическом побережье. Его люди, настоящие палачи, повсюду. Должников Цезаря находят на океаническом дне.

– Но почему ты не сказала мне об этом раньше?

– Я всячески пыталась отговорить тебя! – возмутилась Лейла.

– Что же мне теперь делать? – выдохнул он. – Ты же не можешь так меня бросить?!

Придерживая платье, Лейла уже садилась в свой экипаж.

– Думай сам, – устраиваясь на сиденье, сказала она. – Ты ведь у нас отчаянный картежник, не я. – И следом, выдержав паузу, улыбнулась ему. – Ну, хорошо, приезжай завтра в девять вечера в Жеррадон. Я постараюсь помочь тебе.

– Ты дашь мне денег? – спросил он.

– Нет уж, дорогой! – рассмеялась Лейла. – Я подыщу тебе работу.

Давид подошел к экипажу, ухватился за дверцу:

– Но разве можно заработать такие деньги за две недели?!

– Я дам тебе шанс, – ответила она. – Остальное будет зависеть от тебя самого. – И, более не глядя на него, бросила вознице. – Домой, Ясон!

Она уехала, а Давид не двигался с места. Он летел в пропасть! Час назад он занимался с этой женщиной любовью в отдельном номере, и вот он – заложник.

Неужели бежать?!

Давид ступил на тротуар и едва не попал под колеса пролетки. Лошадь захрапела у самого его уха, хлестко ударила брань извозчика.

Но все это очень скоро укатилось вперед…

Точно во сне он шел к спасительному приюту – дому Огастиона Баратрана. И скоро уже стал узнавать улицы.

Вот и знакомый бульвар…

И только у самого парадного Давид очнулся – это был не дом старика и даже не бульвар Семи экипажей! Но откуда он так хорошо знал этот особняк? Словно много лет жил в нем! Почему в беспамятстве шел именно сюда?

Давид перешел на другую сторону улицы, чтобы как можно лучше рассмотреть особняк. Три этажа, мансарда. Портик над парадным украшала голова хищного зверя, похоже, леопарда. Голова была обращена свирепым оскалом и застывшими в камне глазами к ночной улице. Поняв, что ошибся, что бредит от отчаяния, Давид разжал кулак.

На его ладони лежала смятая карта…

6

Прифрантившись, в девять вечера следующего дня Давид сидел на диване в одной из гостиных Жеррадона и ждал у моря погоды. И это ожидание выводило его из себя…

Распахнулись двери и вошла Лейла – неузнаваемо чужая, в длинном черном платье с воротником под самое горло. Отразившись маленьким вихрем в блестящем паркете, она остановилась перед Давидом.

– Сейчас сюда придет герцогиня, – сказала она, когда он поднялся ей навстречу. – Кажется, я отыскала выход из твоего безвыходного положения. Единственный, – она сделала ударение на этом слове, – если, конечно, ты не собираешься заниматься разбоем на большой дороге.

– Что же я должен делать? – спросил он.

– Ты не догадываешься? – усмехнулась Лейла. – Ты станешь любовником Равенны Руоль! Я сказала ей, что такого великолепного жеребца, как Рудольфа Валери, безработного актера, пробавляющегося в Пальма-Аме ремеслом Казановы, ей не найти никогда. И, прошу тебя, не смотри на меня так, словно хочешь ударить меня. Или… убить? – предположила она с усмешкой. – Однажды, если мне не изменяет память, ты уже собирался сделать это?

– Я все еще твой должник, – кивнул он.

– Прекрасно. А пока что улыбайся герцогине. И вот что еще: не забывай называть ее «ваша светлость». А если она позволит – «госпожа Руоль». И главное – не перечь ей!

Давид схватил ее за руку, рванул к себе:

– Так я – раб?

– Отпусти, ты делаешь мне больно, – бледная, пытаясь вырваться, едва выдавила Лейла. – Тсс! Это она…

Лейла растирала запястье, когда в залу вошла герцогиня – белокожая, с греческим узлом пышных белокурых волос на затылке, с высокой грудью, поднятой открытым домашним платьем. Ее брови были слегка нахмурены, словно она желала вспомнить о чем-то, что ей никак не удавалось. Она встретила взгляд Давида открыто, не отводя глаз, чуть приподняв подбородок.

Лейла отступила от него. Хозяйка остановилась от гостя шагах в пяти, пристально разглядывая молодого человека.

– Так это и есть твой жеребец? – спросила она.

Кровь бросилась в лицо Давиду. Это не ушло от внимания хозяйки дома. Не находя объяснений такому поведению, она вновь нахмурилась.

– Он хорош, Лейла, – сказала она. – Я всегда знала: у тебя отличный нюх на таких молодцов… Что ж, молодой человек, мои условия настолько лестны, что вам могли бы позавидовать самые дорогие куртизанки в этом городе. Если вы окажетесь не только красавчиком, но и таким, каким вас описала Лейла, я буду платить вам за один… э-э… сеанс пятьсот монет. Но, повторяю, вы должны быть славным жеребцом. Вас, кажется, зовут Рудольф Валери?

Немного помедлив, Давид кивнул.

– Отлично, – проговорила герцогиня.

Только сейчас Давид разглядел ее руки – белые, прекрасной формы, с унизанными дорогими перстнями пальцами, с длинными, отточенными, кроваво-алыми ногтями.

– Когда вы хотите начать, ваша светлость? – спросил он.

Глаза Равенны Руоль заблестели.

– Здесь, сейчас же, – с насмешкой ответила она.

Давид оглянулся на Лейлу – лицо ее было непроницаемо.

– Вы стесняетесь моей фрейлины?

– Нет. Но… пусть она уйдет.

Теперь герцогиня нахмурилась не на шутку:

– Вы забываетесь. Здесь я ставлю условия.

Давид медлил.

– Что с вами, молодой человек? Мне говорили о вашем положении. Кажется, вы плохой игрок? Я надеюсь, вы пришли сюда не за тем, чтобы препираться со мной?

– Да, вы правы, я пришел не за этим, – проговорил Давид и, шагнув к герцогине, добавил: – Надеюсь, госпожа Руоль, вы не будете против, если ваша служанка закроет двери.

Не дожидаясь согласия патронессы, Лейла подошла к дверям; плотно прикрыв их, прижалась к ним спиной. Герцогиня снисходительно улыбнулась:

– Это все, мой мальчик?

– Что касается увертюры, ваша светлость, – с вызывающей улыбкой поклонился он.

7

В кафе, недалеко от дома Баратрана, днем спустя Давид пил вино и курил папиросы. Он проклинал себя за глупую выходку гордеца. Давид вспоминал, как шагнул к хозяйке трижды проклятого дома; как она задохнулась от возмущения и восторга, когда, пойманную за копну волос, вдруг решившуюся на сопротивление, ее швырнули на ковер… Уже у самых дверей, отстранив Лейлу, он обернулся к лежавшей на полу женщине, казавшейся изломанной, едва живой. Его усмешка стоила ему целого состояния, а скорее всего – жизни. «Вы слишком низко цените мои услуги, ваша светлость!» – бросил он и вышел. Какая чудовищная расточительность!

– Вы господин Гедеон? – окликнул его незнакомый детский голос.

Перед ним был обычный оборванец в кепке.

– Я, – ответил Давид. – Что тебе?

Мальчуган вытащил из-за пазухи конверт, сунул его в руки адресату и был таков. Давид без промедления разорвал конверт и, выудив сложенный вдвое листок, сразу узнал бумагу и почерк.

«Поздравляю, Давид! Герцогиня подняла цену до 1000 монет! Завтра в шесть вечера тебя будет ждать экипаж у дверей нашего кафе.

P.S. Ты гениален!»

Давид смял в кулаке письмо. «Что ж, ваша светлость, – скрипнув зубами, улыбнулся он самому себе, – вам придется забыть слово “жеребец”, а если вы еще хотя бы раз нахмурите брови так, как это привыкли делать, я отлуплю вас. И поверьте, это будет ой как больно!» Он перечитал письмо, а, закурив новую папиросу, улыбнулся самому себе: «Ты тоже гениальна, Лейла». Давид вдруг поверил, что та минута – избавления от этой женщины, – минута, о которой он думал последнее время, которой так боялся и в которую до конца не верил, обязательно придет. Когда? Он этого не знал.

Но, может быть, очень скоро…

8

Он приезжал к Равенне Руоль каждый день в шесть часов вечера и уезжал в полночь. В его распоряжении был один из экипажей герцогини. Но каждые из этих шести часов отнимали часть его жизни! Эта женщина была не просто роскошной красавицей, истекавшей похотью, она оказалась той ослицей, которую стоило убить, чтобы доставить ей настоящее удовольствие.

Они мучили друг друга в каждом уголке замка – везде, где могли уместиться двое, чтобы совершить акт совокупления. Лейла была тенью их вынужденного греха. Она сопровождала их с блокнотом, куда заносила ежедневный заработок Давида. Герцогине это нравилось. Стиснув зубы, Давид сносил выдумки женщин. Ему нужны были деньги, и он задался целью – любой ценой получить их.

Однажды за ужином, ловя его взгляд, герцогиня спросила:

– Рудольф, не скрою, меня беспокоит один вопрос. Когда наш контракт закончится и ты получишь необходимую тебе сумму, мы… останемся любовниками?

Давид подарил ей самую обворожительную улыбку:

– Конечно, милая. Ты – мой цветок! Моя белоснежная роза!

Лейла только усмехнулась этой лжи, но не выдала хозяйке своих чувств.

– И ты не пожалеешь об этом! – зарделась герцогиня. – Вот увидишь, Рудольф, я буду самой щедрой любовницей!

Он ненавидел ее. Ненавидел ее жадный рот, наглые глаза, ее грудь, пышные золотые волосы, – все, из чего она была слеплена! И особенно – ее кроваво-алые ногти. Давид боялся раздеваться при старике и Пуле, когда возвращался домой.

Но еще больше он ненавидел Рудольфа Валери. Давида неотступно преследовало ощущение, что сам он и впрямь раздвоился. Тот, второй, появился уже давно, но именно сейчас эта раздвоенность стала реальной до ощущения панического страха. Он перестал быть просто Давидом Гедеоном. Рядом всегда находился его отвратительный двойник, двуличный и опасный тип, которому незнакомка на пирсе однажды дала придуманное ею имя. С Лейлой этот ублюдок страстно желал быть зверем, но в сердце испытывал неистребимый страх; с герцогиней он был способным альфонсом и талантливым лицемером; с глупой Розаной – жестоким насильником; для несчастного Герцога он стал безжалостным палачом. Рудольф Валери давно зажил своей собственной жизнью. Теперь ему не только был не нужен тот – другой, настоящий, – теперь он сам медленно, но верно становился первым…

Давид успокаивал себя одним: когда долг Цезарю Мауросу будет выплачен, он убьет своего двойника. Рудольф Валери прекратит свое существование.

И уйдет он не один.

9

– Здесь ровно половина – семьдесят тысяч, – вытащив из кармана пачку ассигнаций, сказал Давид. – Через две недели, господин Маурос, я принесу остаток.

Под взглядом двух здоровенных молодцов в смокингах, похожих на быков из одной упряжки, Давид положил перед яйцеголовым и безбровым гигантом деньги и отступил назад.

– Вы не сдержали слова, господин Валери, – сказал Цезарь Маурос. Окутав себя дымом сигары, он прищурил левый глаз. – Очень жаль. Кстати, – он подался вперед, – вы не из тех мужчин, кто принимает деньги от женщин? Ей-богу, таким прохвостам я отрезал бы их горячие хвосты! – Не спуская с гостя глаз, враз превратившихся в острые буравчики, он вновь крепко затянулся сигарой. – Я не возьму ваших денег – не возьму их сегодня. Но завтра вечером в это же время я получу от вас все. Слышите? – все. – Дымчатый «кошачий глаз» угрожающе сиял на мизинце его правой руки. – И не пытайтесь сбежать – я отыщу вас. И, поверьте, я сумею показать вам, чего стоит долг, неуплаченный вовремя Цезарю Мауросу. До скорой встречи, господин неудачник. Кланяйтесь Лейле!

10

Давид подъезжал к Жеррадону. Просить денег у отца, которого он когда-то безжалостно оскорбил и бросил, было уже поздно. Хотя, может быть, он и дал бы ему необходимую сумму. У Баратрана он не взял бы ни гроша. Он не мог смешать два этих мира, в которых жил, не мог дать им пересечься. Ему казалось, он скорее бы умер! Оставалась дочь старика – великолепная Равенна Руоль…

С тех пор, как он стал другом герцогини, Давиду был открыт парадный вход. Давид отворил калитку возле массивной каменной арки с чугунными воротами, прошел по главной аллее к замку.

В дверях его встретил камердинер герцогини.

– Это невероятно, господин Валери, невероятно! – залепетал тот. – Она умерла – задохнулась! Представьте, всего лишь лососевая икринка, сударь. Одна только икринка! Сегодня утром, за завтраком…

Давид схватил его за руку:

– Кто?! Говорите толком!

– Хозяйка! Это ужасно, господин Валери! Попала не в то горло!

Опередив камердинера, Давид ринулся в дом. Огляделся. Зеркала в холле были задрапированы черным.

– Где она? – обернувшись, крикнул он. – Где ее тело?

– В бордовой зале, господин Валери! – вслед ему кричал камердинер. – Идите один! У меня нет сил смотреть на нее!

Давид открыл двери и замер. Шторы были задернуты. В центре залы, на огромном столе, среди белых роз, казавшихся снегом, и полусотни горевших свечей лежало тело женщины…

Подойдя к столу, Давид как зачарованный смотрел на нее. Глаза герцогини были закрыты, черты заострились. Да, Равенна Руоль была мертва. Тело красавицы-Мессалины превратилось в прах. Давид осторожно протянул руку и дотронулся до синеватых губ покойницы. И вдруг сердце Давида забилось часто, слишком часто. Он не мог оторвать своих пальцев от этих губ! У самого уха покойной лежала белая роза, раскрывшая лепестки, на которых блестели капли воды. Давид перевел взгляд с розы на лицо герцогини и вдруг, схватив цветок, всадил его в белый лоб покойной. На целый дюйм, как в масло, корешок вошел в череп Равенны.

И тут же Давид вздрогнул от смеха. Он скатился на него откуда-то сверху – знакомый и резкий. Зала мгновенно наполнилась светом. Чувствуя, что сердце его выпрыгивает наружу, Давид поднял голову.

Из маленькой ложи на него смотрели две женщины – Лейла и ее белокожая и золотогривая хозяйка. Они приветливо помахали ему рукой. Но Давид даже не взглянул на герцогиню – не ее это была выдумка!

– Лейла! – бешено крикнул он. – Тебе стоило бы знать, что воск теплее мертвой плоти!

– Вы сам дьявол, Рудольф! – засмеялась герцогиня. – Вас не проведешь!

– Ах, господин Валери, – вставая со своего места, бросила Лейла, – вы испортили такой великолепный слепок!

Фрейлина герцогини покинула ложу.

– А я на тебя в обиде, – продолжала хозяйка дома. – Ты вовсе не горевал о своей возлюбленной. Ты – черствый человек, Рудольф. Настоящий негодяй. Я надеялась, что ты поцелуешь меня в лоб, а вместо этого…

– Послушай, Равенна, – перебил он ее, – мне нужны деньги. Семьдесят тысяч. Сегодня же. Иначе меня убьют. Ни тебе, ни мне лучше от этого не станет. Я прошу тебя, дай мне эти деньги. Прямо сейчас.

Лицо герцогини вдруг стало обиженным.

– Что значит «дай»? У нас есть уговор. Конечно, мне не жалко этих денег. Для тебя. Но я тоже хочу, чтобы ты исполнил одну мою просьбу. Правда, – герцогиня лукаво улыбнулась, – она, возможно, покажется тебе странной…

– Ты хочешь, чтобы я изнасиловал твою восковую копию? – усмехнулся Давид. Он низко поклонился. – Располагайте мной, ваше высочество. Только прежде научите – как.

– Зачем же копию? – открывая дверь и входя в залу, спросила Лейла. Она держала за руку мальчика лет двенадцати, одетого по-старинному – в камзольчик, панталоны, белые чулки и башмаки с пряжками.

– Вот-вот, – кивнула сверху герцогиня. – Не груби мне и не паясничай. У меня есть паж, его зовут Руби. – Ее голос неожиданно стал капризным. – Так вот, я хочу, чтобы он стал твоим!

– Что значит – моим? – не понял Давид. Он пригляделся к мальчишке – это был флейтист Лейлы. – О чем вы говорите, милые дамы?

– Догадайся, – холодно бросила Лейла.

Не веря своим ушам, Давид посмотрел на Равенну.

– Повтори, – глухо попросил он.

Но герцогиня, словно ей было нестерпимо жарко, тотчас принялась торопливо обмахиваться веером.

– Ты прекрасно меня слышал, Рудольф, – с металлическими нотками в голосе произнесла герцогиня. – Я тебе сказала, как ты можешь заработать эти деньги!

Только тут Давид встретился взглядом с женщиной, державшей мальчика за руку. Фрейлина герцогини обворожительно улыбнулась ему. Ее улыбка, обнажившая ряд белых зубов, улыбка волчицы, искусно преображенной в женщину, была обольстительна.

– Будьте мужчиной, господин Валери, – сказала она. – Ведь на это вы большой мастер. – Лейла расстегнула первую пуговицу на камзоле мальчика. – Не бойся, Руби, – проговорила она тоном заботливой матери, – тебе понравится. Недаром ты любишь наряжаться в женские платья. Вот увидишь, у господина Валери это получается очень славно. А если тебе и будет больно, ты потерпишь, правда? Ведь ты откроешь для себя то, о чем раньше и не подозревал. Как знать, может быть, это поможет тебе как-то по-новому устроить свою жизнь?

С той же нежной заботой она стянула с мальчика камзол, спустила до самых колен его панталоны с белыми кружевами на икрах.

– Я не могу этого сделать, – прошептал Давид.

– Где-то я уже это слышала, – улыбнулась Лейла. Она притворно нахмурилась. – Но вот где?

– Это не пес, – замотал головой он. – Это не Герцог…

– Ты себя недооцениваешь, Давид. Представь, что ты – влюбленный эллин, спартанец, а это – твоя страсть, объект твоих еженощных мечтаний со щечками-персиками. Отпросившись у родителей на полчаса, под предлогом поиграть с другими мальчиками, он прибежал, еще сам с трудом понимая – зачем, в твой дом. Ты же умен, Рудольф. К тому же ты превосходный актер. Представь, что все это – твоя новая роль. Посмотри, какие у него славные, прямо как у девочки, ягодицы, какой свежий рот. Неужели ты сможешь упустить это милое существо, а вместе с ним и целое состояние?

– А если я удавлю тебя? – прямо здесь, сейчас? – тихо спросил он. – А потом и ту суку, твою служанку, на балконе?

Полураздетый мальчик, которого Лейла держала за плечи, испуганно смотрел на Давида.

– Ты сгниешь в тюрьме, дурак, – глядя ему в глаза, так же тихо проговорила Лейла. – Если раньше Цезарь не избавит тебя от этой пытки.

– А может быть, ты платишь ему за то, чтобы он загнал меня в угол?

– Ему платит твой долг, – с усмешкой бросила Лейла. – Это твой мальчишка, бери его. Иначе ты сам загонишь себя в угол: герцогиня не даст тебе ни гроша и вышвырнет вон! – Глаза Лейлы зло сверкнули. – А если я ей шепну, кто убил, так жестоко, заметь, ее любимца-пса, двери в этот дом будут для тебя закрыты навсегда. И ты уже никакими силами, даже используя все свое дьявольское обаяние, не войдешь сюда. Клянусь вам, господин Валери, все будет именно так!

– Что вы там шепчетесь?! – вставая с кресла, вспылила герцогиня. – Я устала ждать!

– Сейчас, госпожа! – крикнула Лейла и подтолкнула мальчика к ковру. – Здесь тебе будет теплее. Вставай так, словно ты у ручья и собираешься напиться воды. Ну же, не упрямься, Руби… Вот так, молодец.

Лейла смеялась ему в лицо. Беспомощный, ничего не видя перед собой, Давид боялся оступиться. Обойдя мальчишку, он непослушными пальцами освобождал себя от одежды, когда, сквозь туман, шум, сдавивший ему уши, виски, услышал окрик герцогини:

– Браво! Браво! Ну полно, Рудольф, полно! Я польщена, что ради моих денег ты готов на все! Этого мне вполне достаточно, – она замахала ему из ложи толстой пачкой банкнот. – Вот они, твои деньги! Тут даже больше, чем ты просишь! Бери же их!

И она швырнула ему эту пачку – в одно мгновение вспыхнувшую фейерверком и рассыпавшуюся в воздухе…

11

Спустя сутки, к вечеру, у набережной остановился богатый экипаж. Давид стоял у чугунных перил, шагах в пятидесяти, наблюдая за тем, как открылась дверца экипажа, как оттуда величаво вышла высокая, нарядно одетая дама, чье лицо было скрыто вуалеткой. Нетерпеливо оглядевшись, она, казалось, готова была вот-вот топнуть ножкой от негодования. И не сделала этого лишь потому, что обнаружила то, что искала. Отбросив вуалетку, она двинулась прямо к Давиду.

– Ах, Рудольф, – еще издалека начала она, – я уж подумала, что ты обманул меня и не пришел! Ну прости же меня, – она уже брала его руку в свою, – прости! – Ее рот стал капризным. – Не сердись на меня за эту глупую шутку с восковой куклой. И за ту, злую, с мальчишкой, тоже не сердись. Неужели ты подумал, что я устрою ему такое испытание? – Она многозначительно сжала его кисть. – Все выдумщица Лейла. Она сказала, что ты обожаешь розыгрыши и оценишь нашу изобретательность по достоинству. Да и чего ты хочешь от меня? Я знакома с тобой всего две недели, а она – почти всю жизнь. Ты должен знать: Лейла всегда что-нибудь затевает. – Положив руки в перчатках ему на грудь, герцогиня нарочито тяжело вздохнула. – Ах, Рудольф, не будь таким букой, не сердись, прошу тебя. Скажу по секрету, я и сама боюсь свою камер-фрейлину. Она порой делает со мной все, что захочет. Но когда Лейла рядом, я чувствую себя сильнее многих. А когда ее нет – теряюсь. Но если бы ты знал, как мне приятно было сделать для тебя этот скромный подарок – я говорю об этих глупых деньгах!.. Не сердись. Ведь ничего страшного не случилось, правда?

– Правда, – глядя ей в лицо, бесстрастным голосом ответил он.

Герцогиня, ничего не заметив, продолжала ворковать:

– Через месяц Пальма-Ама будет праздновать две тысячи лет со дня основания города. Я хочу, чтобы на этом празднике мы были вместе. – Она прильнула к нему, зажав в кулачках лацканы его плаща. – Я исполню любое твое желание. А сейчас – едем ко мне!

Давид отнял ее руки, опустил их.

– Прости, Равенна, – проговорил он, – сейчас я должен уйти.

– Уйти? – она изумленно, не веря своим ушам, посмотрела на него.

– Да, я тороплюсь.

Равенна вспыхнула:

– Торопишься? Значит, я проделала этот путь только ради того, чтобы ты бросил меня здесь одну?.. Рудольф?!

Но он, сунув руки в карманы плаща, не оглядываясь, уже шагал по набережной прочь, – шагал, представляя себе белое от негодования лицо этой женщины, ее яркий, искаженный злобой рот, сжатые, не знающие, куда себя деть, кулачки… А потом, задохнувшись от унизительных и страшных воспоминаний, обернулся и, ткнув пальцем в нее, стоящую там же, словно вросшую в камень, крикнул:

– Ты мне противна! Не ищи меня! Никогда не попадайся мне на глаза! Слышишь, ты? Никогда!

– Рудольф! – ее истеричный голос долетел до него уже издалека. – Ты с ума сошел?! Я найму людей, и тебя кастрируют!

Больше он не услышал ничего. Наверное, Равенна просто задохнулась от злобы и негодования.

Угрозы покинутой женщины, баснословно богатой, глупой и жестокой, могли оказаться не пустыми словесами. Но сейчас Давид думал только об одном – когда и где сможет он встретить Лейлу. Когда и где он сможет сделать то, на что теперь, он знал это наверняка, у него хватит мужества.

12

В своей комнате Давид развернул последнюю из газет, но везде было одно и то же:

«По случаю 2000‑летия со дня основания Пальма-Амы на площади Вознесения состоится карнавал…»

«Грандиозный фейерверк превратит полночь над Пальма-Амой в настоящий полдень…»

«Сотни клоунов и акробатов, тигры и львы, наездники и танцовщицы будут веселить вас до самого утра…»

«Лучшие зрительские места предлагают вам королевские трибуны. Стоимость билета по карману только самым богатым жителям города…»

Давид отложил газету. Итак, королевские трибуны! Он подошел к комоду. Постояв, словно в нерешительности, Давид отодвинул верхний ящик…

13

В день праздника Пальма-Ама преобразилась. Еще ночью город щедро убрали флагами, и на каждом полотнище красовался его незабываемый герб из четырех, вплетенных в терновый венец, роз: белой, алой, черной и голубой.

С полудня Давид сидел в кафе рядом с домом Баратрана, курил папиросы и тянул вино. Он вспоминал Лейлу – всю, каждый дюйм тела, ее голос. И эти воспоминания только добавляли крепости его вину. Но потом он протрезвел: стоило увидеть перед собой глаза и улыбку Лейлы такими, какими были они, когда она подтолкнула к нему мальчишку-флейтиста. Лицо холодной клоунессы, вылепленное изо льда.

Эту женщину он ненавидел!


Оставив старика и Пуля наслаждаться представлением, что проходило на огромной деревянной сцене, за два дня собранной в центре Весенней площади, Давид выбрался из амфитеатра и смешался с толпой.

У клеток, где, глухо рыча, томились тигры, Давид принялся рассматривать в театральный бинокль Королевские ложи. При очередном ослепительном взрыве огней над площадью он разглядел двух дам, скрывавших свои лица под масками. Первая была статной, светловолосой, в серебристо-золотом платье, вторая – тонкой и грациозной, одетой в черное.

Но как было к ним подступиться?

Один из тигров, следивший за Давидом, зарычал, сверкая глазами, и бросился к прутьям. Давид непроизвольно отпрянул. Когда же он вновь поднес бинокль к глазам, женщины в черном уже не было.

В одном из бурлящих кафе, там же на площади, Давид уже расправлялся со стаканом вина, когда кто-то тронул его плечо.

Давид обернулся – на него смотрела Лейла.

– Ты искал меня? – мягко спросила она.

В ее глазах не было и намека на тот холод, которым она окатила его при последнем свидании в доме герцогини. Они лучились! Лейла вся была сейчас одним лучом – ярким и притягательным, несмотря на черное платье и смоляные волосы. Полуоткрытый рот, ровная смуглая кожа, запах духов, юного тела…

Давид поставил стакан на стойку.

– Я хочу поговорить с тобой. Но не здесь – подальше от этого балагана.

– Что ж, идем, – чуть помедлив, ответила она.

Не пройдя среди праздничной толпы и ста шагов, они оказались у зияющего проема в сцене. Остановив Давида, Лейла потащила его за собой… В темноте, пахнущей свежими досками, они стояли друг против друга. Узкие щели были здесь единственным источником света. Грохот сотен ног над головой оглушал. Руки женщины обняли шею Давида, и он почувствовал, что не может дышать – губы Лейлы были тому причиной.

– Я ведь знаю, ты хочешь, – прошептала она и, прихватив платье, сама потянула его по бедрам вверх. – Пусть это будет, как в первый раз. Ты помнишь?

Но ответить он был не в силах. Давид сжал ее запястья и резко повернул Лейлу к доскам. Закинув голову назад, освободив руки, она оперлась о дощатую стену ладонями. «Да, милый, да», – говорила она, когда он, скомкав платье на ее талии, опоясав ее им, уже крепко сжимал бедра любовницы, вновь готовый подчинить ее себе…

Но только они обрели чувство времени, как Лейла переменилась. Точно не решаясь долго оставаться к нему спиной, она сама оказалась позади Давида и уже тесно обнимала его.

– Мне кажется, ты не на шутку обижен на меня, – шептала она, держа его за локти, прижимаясь к нему щекой. – Но за что? Я отговаривала тебя играть – ты не послушал меня. Работа, которую я нашла, спасла тебе жизнь. Восковая герцогиня Руоль? По-моему – славная шутка! Что касается мальчишки, Давид, мы с Равенной решили, а вдруг Рудольфу Валери, пресыщенному женским обществом, захочется чего-то нового? Но ты не захотел и тотчас получил свои деньги! Разве не так?

Давид повернулся к ней. Он не видел лица Лейлы – золотой луч, пробиравшийся между двух досок, бил мимо, но был уверен, что и сейчас, как всегда, эта женщина смеется над ним.

Лейла взяла его руку:

– Почему ты молчишь? Где ты? Милый?

«Сейчас! прямо сейчас! – стучало у него в голове. – Здесь темно, кругом грохот, никто ничего не услышит. Никто!»

Неожиданно рука Лейлы сжала его пальцы.

– Смотри же! Только тише! Кажется, это он…

На фоне отдаленного светлого проема, через который они проникли сюда, стоял мужской силуэт.

– Кто – «он»? – рассеянно спросил Давид.

– Нет, – прошептала она, когда фигура исчезла. – Наверное, я ошиблась. Идем, – Лейла потянула его за руку. – Идем же. Боюсь здесь оставаться – я обо всем расскажу по дороге.


– Вот уже две недели меня преследует незнакомец, – сказала она, когда они вынырнули из толпы на Весенний бульвар, все дальше уходя от площади. – Впервые я увидела его в театре, мы были вместе с Равенной. Он уже немолод, но крепок, черноволос, смугл, и, как видно, в нем еще горячая кровь. По всему он богат. Один раз увидев меня, теперь он преследует меня всюду. Точно из-под земли появляется за моей спиной. А два дня назад я получила от него письмо, где он признается в любви и предупреждает, что убьет любого, кто будет рядом со мной. Отныне я не безопасная спутница!

Но, шагая с ней рядом, Давид сейчас мучился лишь одним вопросом: «Где и когда?»


– Мы опять друзья? – спросила Лейла, когда они шагали по темной, вымощенной булыжниками улочке.

– Конечно, – не моргнув и глазом, ответил он.

Отголоски орудийных залпов и зарницы фейерверков были тут единственным, что напоминало о празднике.

Лейла поежилась:

– Прохладно. Не слишком ли далеко мы зашли? Ты, кажется, хотел о чем-то поговорить со мной, а сам молчишь. Нам стоит поторопиться. Герцогиня уже заждалась меня…

Давид замедлил шаг, и Лейла, не заметив этого, оказалась впереди. Вспышка разноцветных огней озарила крыши домов, зажгла темные окна, россыпью прокатилась по платью Лейлы и ее волосам… Давид стремительно выбросил руку из-за спины и направил дуло револьвера на затылок Лейлы. В эту минуту кто-то окрикнул его – громко и гневно:

– Эй, вы, сударь!

Давид рывком оглянулся. Над площадью Пальма-Амы взорвался и таял золотой букет. На середине улицы, в двадцати шагах от него, стоял человек. В распаде угасающих огней Давид увидел на лице мужчины маску. Правая рука незнакомца, как показалось ему, нырнула за отворот смокинга…

– Стреляй, Давид, не жди, – услышал он голос у самого уха. – Он убьет тебя. Стреляй же!

И тогда он вздрогнул от выстрела, от неожиданно сильной отдачи в ладонь. Человек сделал два шага по направлению к ним, затем отступил и повалился на мостовую.

Несколько секунд Давид стоял в растерянности, потом сорвался с места и подбежал к незнакомцу. Обратив лицо в маске к ночному небу, тот лежал, неловко подвернув под себя правую руку, разбросав широко ноги. На белой манишке его смокинга, на груди, слева, расплывалось темное пятно. Слыша позади приближающийся стук каблуков, согнувшись над человеком, он ощупал ему грудь. Никакого оружия там не было. Давиду вдруг стало страшно. Он протянул руку к лицу незнакомца и сорвал маску. На площади вновь громыхнули пушки, и новая вспышка высветила лицо молодого человека, светловолосого, одних с Давидом лет. В глазах его гасли отблески разноцветных огней. Человек был мертв.

Давид боялся дышать. Чувствуя, как страх расползается по всему его нутру, Давид поднял голову.

– Это не он, – прошептала Лейла. – Я ошиблась. Это совсем другой человек. Я не знаю его…

Огни над площадью погасли. Улица была темна. Давиду казалось, что он оглох. Страх бился теперь в каждой его клетке. Он закрыл лицо руками.

Давид не помнил, сколько просидел так: минуту, две… А потом, ощутив, что по-прежнему сжимает нагретую сталь револьвера, обернулся.

Улица была пуста. Лейла исчезла.

Глава 5

Баронесса Морр

1

Утреннюю привокзальную тишину Пальма-Амы оглашали редкие гудки паровозов. Старику Давид соврал: сказал, что едет проведать отца. Об их старинной размолвке он никогда и никому не рассказывал. И после недолгого ожидания сел на поезд, который повез его вовсе не в столицу, а в противоположную от Галикарнасса сторону – на восток, в Жерон. В кармане путешественника лежала новенькая колода карт, купленная в «Алой розе».

Устроившись у окна, Давид смотрел на проносящийся мимо преображенный весной мир. Молодой человек был собран как никогда. Под его ногами разверзлась земля и черная пропасть грозила падением. Он должен был восстановить равновесие. Перебороть реальность, с которой никак не мог примириться.

Сделать это было сложно, но так необходимо!

В полдень того же дня прямиком с вокзала Давид направился в издательство, отпечатавшее карточный тираж, и уже там, после долгих уговоров, получил адрес художника Паоло Вазионари, создавшего этот шедевр.

Еще через час Давид входил в гостиную, представлявшую собой изысканный музей всяческого хлама. Паоло Вазионари, по всему – стареющий дамский угодник, обладатель веселого и проницательного взгляда, усадил его напротив себя.

– Я коллекционирую карты, – объяснил Давид. – Мне бы хотелось узнать, кто придумал эти лица? Вы?

И он положил перед художником на старый ломберный столик новенькую колоду из «Алой розы».

Вазионари добродушно усмехнулся.

– Конечно, не я. Это всего лишь копия старинных карт.

– А вы не смогли бы мне их показать? – попросил Давид.

Вазионари пожал плечами:

– Почему бы и нет? Мона, милая, – обернулся он к брюнетке в ярком халате, что курила в дверях папиросу, заправленную в длинный мундштук. – Принеси мне эту колоду – она лежит в перламутровой шкатулке. – Дама вышла, а Вазионари вновь улыбнулся. – Только давайте условимся сразу – оригинал я вам не продам. Такой уговор вас устроит?

Очень скоро на ладонь Вазионари лег старый-престарый деревянный футляр, украшенный миниатюрой.

– И прошу вас, будьте осторожны, – сказал художник, бережно кладя перед гостем свое сокровище.

– О, не беспокойтесь! – улыбнулся Давид, внешне стараясь оставаться невозмутимым.

Но сердце его бешено заколотилось, едва он открыл деревянный футляр и вытащил разбухшую от ветхости древнюю колоду. Лица, проходившие мимо него, были как две капли воды похожи на лица с новой колоды. Вот дама треф – милашка с голубой розой в тонких пальчиках. Румяный бубновый валет, так и не пригодившейся ему в злополучной игре с Цезарем Мауросом. То, что он искал, оказалось почти в самом конце. Дама пик! Смуглое лицо Лейлы, обрамленное высоким париком.

Ее улыбка, глаза…

– Однако, господин Гедеон, я не предполагал, что игральная карта способна так преобразить человека! – усмехнулся Вазионари.

– Скажите, – проговорил Давид, – вы верите в то, что одно и то же лицо имеет способность возвращаться?

– Почему бы и нет, – откликнулся тот. – Кровь – штука непростая. И в наше время может всплыть лицо Фридриха Великого! – Он внимательно поглядел на молодого человека. – Вы встречали женщину, похожую на эту?

– Возможно, – тихо проговорил Давид. – А где, вы думаете, могли быть изготовлены эти карты?

– Этого я не знаю, – ответил художник. – Настоящий их футляр утерян. Возможно, они напечатаны здесь, в Жероне. А может быть, и нет. В нашем городском музее есть один специалист. Когда-то он хотел стать художником, но для этого у него не хватило таланта. Личная драма доконала его. Он стал прекрасным искусствоведом, книжным червем, хранителем древностей. Скарлен – добрый старик, хоть от него и не добьешься ни одного хорошего словечка! Он чихает от пыли, боится и ненавидит свет, как самый древний крот, потому что живет в своем музее. За эту карту, молодой человек, я возьму с вас залог – тысячу наличными. Без нее моя колода потеряет ценность. Так что не обижайтесь. Музей в десяти минутах ходьбы отсюда.

2

– Что? От кого? От Вазионари? От этой бездари?! Гоните его прочь, немедленно… Впрочем, подождите, пусть войдет.

Старческий, полный неприязни и раздражения голос Давид услышал, стоя в темном коридоре музея – холодном и мрачном, с потолками такой высоты, что, казалось, каждый, кто попадал сюда, оказывался на дне глубокого колодца.

– Итак, сударь, что вам от меня нужно? – едва Давида провели в кабинет, спросил его старик с морщинистым вздорным лицом, в засаленном сюртуке и нарукавниках. Архивариус стоял над фолиантами и журналами, завалившими его стол, подбоченясь, высоко задрав правую бровь. – Говорите же, у меня мало времени!

Перед стариком легла старинная карта.

– Господин Вазионари сказал, что кроме вас никто не сможет определить время и место ее изготовления.

Подозрительно поглядев на гостя, старик взял подвижными, словно у мальчишки, пальцами кусочек картона.

– Этой карте приблизительно сто двадцать лет, молодой человек. Может быть, чуть больше. Видите вот эту золотую краску? Даю голову на отсечение, печаталась она не в Жероне. Здесь такого оттенка сроду не было. Я хорошо знаю местную печать и ее палитру. Скорее, эта карта родом из Галикарнасса. Постойте-ка…

Старик подошел к стеллажам, забрался по лестнице в пять ступеней на верхнюю площадку, обратив к Давиду всклокоченный седой затылок и тощую спину в обветшавшем сюртуке.

Наконец он зацепил пальцами толстый корешок и вытащил объемистую книгу. Старик полистал ее и запихнул обратно. Со вторым и третьим фолиантом случилось то же самое. С четвертым старик спустился на землю и подошел к столу.

– Смотрите, – сказал он, поманив Давида пальцем. – Это Вергилий, Галикарнасс, 1788 год. Издательство «Королевский двор». Присмотритесь к заголовку. А теперь взгляните-ка на это золото, – желтый ноготь старика заскользил вдоль сверкающего шитья на платье дамы пик. – Видите? – Он тут же достал из ящика стола лупу и для пущей верности ткнул линзой, оправленной в кость, в то и другое золото. – Оно так же отливает изумрудным, как и шитье на платье вашей красотки.

Давид оживленно кивнул.

– Голову даю на отсечение, что это Галикарнасс, – проговорил старик. – Только зачем вам все это?

– Мне хотелось бы узнать об изображенной на карте даме. О ее… прошлом. Если, конечно, это возможно?

– Возможно другое, молодой человек, что ваша дама – плод художественного воображения. Вам бы следовало побеседовать на эту тему с самим художником, да вот, боюсь, он умер лет сто назад! Но если у вас есть желание и возможность тратить на свои фантазии деньги и время, я могу вам посоветовать в Галикарнассе одного человека. Это мой старый товарищ по академии – Феликс Грумм, один из братьев-близнецов. Я дружил с обоими. Феликс опередил Астольфа на одну минуту – и так и остался первым во всем! Великолепный эрудит. Профессор Академии художеств. Поезжайте к Феликсу Грумму – вы развеселите его куда больше меня!

3

И вот теперь он подъезжал к столице. Давид не был здесь почти шесть лет. Это был город, где он родился, где прошло его отрочество и началась юность; где умерла раньше срока его мать; где он не успел завести друзей, а может быть, просто не сумел их сохранить.

И где для родного отца он стал едва ли не врагом.

Он боялся, что на перроне родного города голова его пойдет кругом. Так оно и случилось! Весна осыпала каштаны молодой листвой, в которой уже утопала столица. Свежий, благоуханный, терпкий воздух весны забрался Давиду в глотку, сделав ее непривычно тесной. И в конце концов заставил молодого путешественника вытащить из портсигара папиросу и закурить.

Зайдя в привокзальный ресторан, заказав обед и бутылку вина, Давид больше часа просидел у большого, раскрытого настежь окна. Он слушал тревожные гудки паровозов, чинно вползающих из пригорода в столицу, смотрел на полный суеты уголок города, примыкающий к вокзалу, на ясное майское небо, редкие облака…

Академия художеств, где занимал профессорскую кафедру Феликс Грумм, была в старом городе – в десяти минутах ходьбы от дома Давида. Попав в утренний круговорот знакомых улиц, Давид вспомнил мать. Женщина с волосами угасающего золота, она была прекрасна, – только повзрослев, он по-настоящему понял это. Он хорошо помнил, как незадолго до сна мать всегда сидела перед зеркалом в одном из своих пеньюаров – открытом, воздушном; улыбаясь отражению Давида, она расчесывала свои волшебные волосы. И ему, глядевшему на ее матовые плечи, казалось, что он слышит, как опадают листья… Она умерла от воспаления легких через три года после того, как однажды сказала мужу, что не любит его и никогда не любила. Давид помнил, как дом их с того дня разделился на две половины. На одной звучала музыка – почти всегда Шопен, на другой… Эту половину с тех самых пор Давид избегал. Там тикали часы, отец, еще более замкнутый и нелюдимый, сидел за своим столом и что-то считал. Но однажды, проходя мимо его покоев, Давид услышал то, что раньше никогда не слышал и что показалось ему страшным – сдавленные рыдания…

И теперь, минуя знакомые бульвары и дома, он не мог не думать об отце. Он собирался объясниться с ним в письме, когда уходил из дома. Но в тот день, когда все еще спали, он оставил только записку, где было несколько слов: «Я не вернусь. Прощай». Сколько раз он хотел написать, оставить свой адрес, который бесконечно менялся, но всякий раз откладывал. Одна мысль, что после той ссоры, после всех сказанных ими друг другу слов, отец откроет его письмо, пугала его. Но другая мысль была еще страшнее: приехать, встать перед ним – вот так, сломав преграду времени и расстояния – и увидеть его глаза… Давид чувствовал, что для этого у него никогда не найдется сил…

4

Элегантный Феликс Грумм, одетый в костюм с иголочки, выслушал его с любопытством.

– Ваше дело кажется мне забавным, – сказал он поставленным баритоном, словно всю жизнь пел в опере. – К тому же я с удовольствием услужу старику Скарлену. Что тянуть, давайте-ка мне вашу карту!

Феликс Грумм положил перед собой кусочек старого картона и вытащил из верхнего ящика стола лупу, которая совсем не шла к его щегольскому виду.

– Скарлен не ошибся: это «Королевский двор», – нацелившись в стеклянное око правым глазом, сказал он. – Итак, сударь, хотите узнать, существовала ли дама пик на самом деле? – иронично спросил профессор. – И если да, то в каком веке? Впрочем, ее наряд середины позапрошлого столетия. И при каком дворе? Иначе говоря, ее имя, титул, биографию?

Давид кивнул.

– Превосходно. Но, господин Гедеон, для этого мало одной карты. Мне необходимо видеть всю колоду. Вы привезли ее?

– У меня есть ее точная копия, господин Грумм.

Давид протянул эксперту колоду, купленную в «Алой розе». Феликс Грумм принялся выкладывать карты на стол так, точно собирался разложить пасьянс. Затем выбрал отдельно четырех дам. И вскоре его ироничное лицо осветилось догадкой.

– Кажется, я знаю ответ, господин Гедеон.

– Так сразу? – взволнованно спросил Давид, с недоверием поглядев на профессора.

Феликс Грумм улыбнулся:

– Посмотрите-ка, что каждая из этих дам держит в руке?

– Это розы, – ответил Давид, рассеянно глядя на крохотные цветы в пальчиках каждой из дам.

– Конечно, это розы, – в ответ ему таинственно улыбнулся профессор. – Обычная атрибутика для карточных дам. Первые две розы – белая и алая. Вторые – черная и голубая. Согласитесь, весьма необычный колер? У вашей дамы пик, и на старинной карте, и на современной – роза черная. А теперь скажите, и у других дам из обеих колод цвета совпадают?

Давид, чуть помедлив, кивнул:

– Кажется, да.

Удовлетворенно кивнул и профессор:

– Превосходно! Вот я и подумал: может быть, причуда художника чем-то обоснована, и к этим четырем розам не хватает тернового венца?

– Тернового венца? Я не понимаю вас…

Глаза Феликса Грумма излучали лукавый блеск. Профессор перевернул старую карту. На тыльной ее стороне, среди мудреного орнамента выделялся терновый венец, на который Давид раньше не обратил внимания. Феликс Грумм перевернул пару новых карт – там, в дебрях того же орнамента, венца не было.

– Тот, кто делал копию, выбросил эту маленькую, но очень характерную деталь. Может быть, она показалась ему просто лишней? Если так, то лишь потому, что копиист плохо знаком с земельной геральдикой. Можно начинать поиски здесь, в Галикарнассе, господин Гедеон, но вам лучше отправиться в другое место. А именно – в Пальма-Аму. Ведь именно четыре розы – белая, алая, черная и голубая – в союзе с терновым венцом не что иное, как герб этого прекрасного южного города! Вижу, вы удивлены? Тем не менее я уверен, что безымянный художник был патриотом своего города или же выполнял заказ патриота. – Феликс Грумм отложил лупу и откинулся на спинку своего кресла. – Скажу больше: вам повезло, господин Гедеон. Архивариус Республиканского музея Пальма-Амы – мой родной брат-близнец Астольф Грумм. Очень возможно, что персонажи этих весьма затейливых карт когда-то были настоящими светскими дамами и блистали именно при дворе Пальма-Амы, чьи принцы крови герцоги Ронвенсары были младшими братьями королей!


Давид стоял на перекрестке, в тени молодых каштанов. Было три часа дня, когда двери дома через дорогу отворились… На мгновение Давид почувствовал, что жизнь его неправильна и бессмысленна, если этот грузный человек, почти старик, одетый в темное среди яркого весеннего дня, вот так одиноко сходит по ступеням парадного.

Точно он один на всем белом свете…

Помогая себе тростью, старик направился по тротуару. Желание броситься вслед ему, окликнуть его, охватило Давида. Забыв себя, он шагнул на дорогу и остановился только потому, что прямо на него летел черный фиакр. Он даже увидел темный берет за стеклом, хищный профиль бледного женского лица – ястребиный нос, плотно сомкнутые тонкие губы, гневный излом брови. Знакомый образ! И руку в черной перчатке на дверце фиакра – с четырьмя перстнями поверх шелка.

А когда карета пронеслась мимо, Давид очнулся от внезапного чувства. Грузно ступая, опираясь на трость, человек дошел до угла и исчез за ним.

Может быть, исчез навсегда.

5

Вечером следующего дня Давид был в Пальма-Аме, сказался старику уставшим, чтобы избежать лишних расспросов, а на утро отправился в архив Республиканского музея.

И уже скоро он предстал перед живой копией столичного профессора – трогательной, романтичной и скромно одетой.

– Как Феликс? – спросил Астольф Грумм у столичного гостя – Давид представился ему жителем Галикарнасса. – Все такой же франт?

Молодой человек ответил утвердительно и, достав старинную карту и новую колоду, осторожно ввел архивариуса в курс дела.

– Скажите, господин Гедеон, это профессиональный интерес коллекционера или здесь замешано что-то личное? – спросил его Астольф Грумм.

В его голосе совсем не было оперной баритональности Феликса Грумма – лишь его скромное эхо.

– Я знаком с женщиной, которая как две капли воды похожа на этот портрет, – честно признался Давид. – Словно она и была натурщицей. Ведь лица иногда возвращаются, не так ли, господин Грумм?

– Все возможно, – улыбнулся архивариус.

Давид попросил выполнить работу за три дня и пообещал приличную сумму в качестве гонорара. После выплаты долга Цезарю Мауросу у него еще оставались деньги Равенны Руоль, снисходительно брошенные ему почти в лицо.


Старику он сказал, что все в порядке. Но долго ворочался, не в силах заснуть. Он слышал, как ворон один раз пролетел по коридору мимо его двери, затем второй раз. Тот же Пуль и не обратил бы на это внимания, так почему обращает он? Но разве Кербер смотрит на Карла Пуливера так же, как на него? Никогда! Давид еще долго крутился в постели, считая минуты – мучительные, свинцовые. То и дело перед глазами возникала фигура отца, опирающегося на трость. И еще – профиль неприступной дамы в фиакре.

Где он видел ее? Знакомое лицо!

А потом, когда сон зацепил и поволок его за собой, он увидел улицу. Кутаясь в черный мех, впереди шла женщина. Шаги их на пустынной мостовой отдавались гулким эхом. Яркие вспышки то и дело озаряли небо. И вот уже его гневно окрикнули сзади.

Давид проснулся от выстрела и, тяжело дыша, впился зубами в подушку: «Забыть! Не вспоминать! Забыть! – твердил он, как заклинание. – Этого не было! Не было никогда!» Но вспышка фейерверка опережала его, вырывая из темноты лицо юноши, его слепые глаза, в которых медленно гасли разноцветные огни…

6

– Справка из «Королевского двора», которую вы получили от моего брата, совершенно верна, – три дня спустя сказал Астольф Грумм, когда Давид уселся в предложенное ему кресло. – Колоду карт, выпущенную тиражом в тысячу экземпляров ровно сто двадцать лет назад, нарисовал действительно Бертольд Ван-Вербейн – мастер миниатюры из Пальма-Амы, голландец по происхождению, выписанный герцогом Генрихом Ронвенсаром. – Астольф Грумм улыбнулся. – Итак, нас интересует, выдумал ли художник свои персонажи? Нарисовал их с натуры или скопировал портреты? Я пристально изучил лица всех четырех очаровательных женщин. В обычной колоде все они – близняшки, но не в этой! То же касается и мужчин – королей и валетов. Ниточка потянулась с короля пик – им оказался герцог Карл Ронвенсар, дед Генриха, благодетеля художника Ван-Вербейна! Мне оставалось обратиться к той эпохе, когда жил герцог Карл, тем более что костюмы его эпохи полностью соответствуют костюмам карточных персонажей.

Астольф Грумм встал из-за стола и подошел к стульям, на которых стояли задрапированные полотна. Выждав паузу, архивариус сдернул материю с первого полотна. Перед Давидом оказался портрет светской красавицы в высоком седом парике. Пышная грудь ее была убрана крупными нитями бриллиантов.

Давид нахмурился – лицо дамы показалось ему очень знакомым.

– Кто она? – вставая, спросил он.

Астольф Грумм улыбнулся:

– Не узнаете?.. Что ж, я познакомлю вас. Принцесса Матильда Ронвенсар. Или – очаровательная бубновая дама.

Подойдя к полотну, Давид живо кивнул:

– Верно, теперь я узнал ее!.. Но… вы хотите сказать, господин Грумм, что отыскали и… даму пик?

Давид смотрел на полотно, стоявшее рядом, к которому уже тянулась рука архивариуса.

– Да, я хочу сказать именно это, господин Гедеон, – пальцы хозяина кабинета так же ловко зацепили край материала на втором полотне. – Итак, господин Гедеон…

Материал дрогнул и мягко соскользнул вниз… На Давида, в окружении трех дам, одной из которых была уже знакомая ему «бубновая» принцесса, смотрела Лейла! Не дама пик, похожая на живой оригинал, но подлинная Лейла, почти живая, написанная рукой настоящего мастера!

– Вы хотите сказать, что этой картине двести лет? – спросил Давид.

Астольф Грумм вежливо поклонился:

– Двести один год! Вы, господин Гедеон, конечно, хотите узнать, кто эта прекрасная дама с роковым взглядом? Представлю и ее с радостью: камер-фрейлина принцессы Матильды Ронвенсар – баронесса Аделаида Морр.

В платье XVIII века, Лейла смотрела на него со своей обычной улыбкой – холодной насмешницы, улыбкой, так искусно схваченной гениальной кистью… Но, оторвав взгляд от ее лица, Давид увидел другое, чего не заметил в самом начале; у самых ног принцессы, среди водопада ее розового платья, в траве лежал пес – белоснежный королевский пудель…

– Вы уже догадались? – спросил Астольф Грумм.

– О чем вы? – обернулся к нему Давид.

– Посмотрите на этих дам повнимательнее, господин Гедеон. Ну же? – Лицо Давида озарила догадка, но Астольф Грумм опередил его. – Вот именно – все четыре дамы из вашей колоды! Как видно, для Ван-Вербейна этот групповой портрет был просто находкой! Итак, дама треф – маркиза Камилла Ваарден. Дама червей – графиня Лудовика Санегская. Так вот, история с этим групповым портретом – всего лишь начало другой истории, которая, несомненно, покажется вам любопытной, каковой она показалась и мне. Да вы садитесь, садитесь!

Астольф Грумм вернулся за рабочий стол, Давид опустился в кресло.

– Теперь пришло время письменных свидетельств интересующей нас эпохи, – сказал архивариус. – Блестящей мемуаристкой своего времени оказалась наша очаровательная знакомая – маркиза Камилла Ваарден, дама треф, обладательница голубой розы. Судя по ее перу, это была остроумная и жизнерадостная женщина. И самые интересные эпизоды ее писем связаны с баронессой Морр.

Астольф Грумм открыл деревянную коробку, украшенную резьбой, и вытащил оттуда очень старое, пожелтевшее от времени письмо.

– Вот отрывок из письма Камиллы своему другу графу Кристоферу Гранадскому, – бережно развернув листок, проговорил Астольф Грумм. – Послушайте: «Любезный Кристофер, вы вновь спрашиваете, как поживает наша великолепная баронесса? С радостью успокою вас: она жива и здорова. И, конечно, неподражаема умна. Если кто и может ответить ей на колкость достойно, то это все тот же Робер Валантен, наш художник и дуэлянт. Все остальные мужчины боятся ее. Кстати, наш загадочный “Р.В.” – господин Валантен обещал написать новый портрет Матильды, но она сказала, что собирается пригласить позировать трех своих любимиц: баронессу Морр, меня и Лудовику…»

Астольф Грумм свернул письмо, выудил из коробки другое, заранее приготовленное, и сказал:

– Это письмо Камиллы написано двумя годами позже своему брату Александру, служившему при дворе короля в Галикарнассе. Тон послания иной. Вот отрывок: «Помнишь, милый Александр, я спросила тебя однажды, кого можно бояться и обожать одновременно? Ты ответил мне: языческого бога. Ее светлость обожает и ненавидит баронессу именно таким, языческим обожанием и языческой ненавистью. Мне кажется, наша баронесса просто околдовала ее. Она похожа на волчицу, наделенную умом человека. Стоит только заглянуть в глаза госпожи Морр, как сразу поймешь: она никого не любит!» Почему такая разница в тоне посланий? Все дело в способе доставки письма: Кристоферу Гранадскому письма шли по дипломатической почте, брату Камиллы – через доверенных лиц. А вот еще одно письмо Камиллы – Александру.

Астольф Грумм развернул новый пожелтевший листок.

– Это письмо, пожалуй, заинтересует вас больше остальных: «Господин Валантен пишет нашу принцессу в окружении ее дам: баронессы Морр, графини Санегской и вашей сестры. Я не смогла отказать Матильде, и теперь приговорена следить за ястребиными глазами господина Валантена два часа каждый день. Между прочим, развлеку тебя (а может быть, и устрашу) увлекательными подробностями из жизни баронессы Морр, чьи африканские черты, вернее, их тень, иногда вновь завладевает чьим-то умом. Но ответ всегда один: прабабка Аделаиды была мавританкой. Так вот, слушай. Герцогиня Аспазия Жеррадон, древняя старуха, пересказала мне две короткие, но восхитительные истории. Прадед Аделаиды, человек одержимый страстями, во время загадочной поездки в Египет на поиски таинственного города, куда якобы является время от времени сам дьявол, взял себе в жены красавицу-мавританку – дочь могущественного в тех краях вождя-каннибала. Эти людоеды поклонялись князю тьмы в образе женщины и ее верному спутнику – черному ворону. Воспылав к юной людоедке, барон Морр увез ее тайком от отца. За ними была погоня, но они, после кровавой битвы, спаслись – доплыли до Европы и жили не обвенчанными до самой смерти барона Морра. И вот, прошло больше века, но в глазах Аделаиды, а главное, я уверена, в ее душе – живет чернокожая красавица-людоедка! Вторая история будет почище первой, дорогой Александр. О Моррах якобы ходит легенда, события которой – ровесники правления Карла Великого. У одного из первых Морров, от разных жен, росли две красавицы-дочери – старшая и младшая. Первая – жгучая брюнетка, настоящая дьяволица, вторая – белокурый ангел. У отца двух сестер служил мальчик-паж, ровесник младшей сестры, недозревший Адонис. Однажды он купал лошадей в реке, нагишом, и сестры залюбовались им. И тут старшая помогла младшей раздеться и подтолкнула ее навстречу своей судьбе. Воистину – грехопадение в Эдеме!..»

Астольф Грумм, прервав чтение, непроизвольно нахмурился:

– Что с вами? Господин Гедеон? Вы очень побледнели… Это письмо имеет неизвестную мне силу?

– Может быть, – глядя на групповой портрет, откликнулся молодой человек. – Продолжайте, господин Грумм, прошу вас.

– Продолжаю: «Раскаявшись, девочка рассказала обо всем отцу. Однако бедняжке показалось этого мало – она утопилась. Мальчика-пажа древний Морр приказал оскопить, а старшую дочь выгнал из замка. И вот эта, да простит мне Господь, шалунья-баронесса, взяв с собой своего единственного друга – говорящего ворона, покинула отчий дом. Лишившись обеих дочерей, древний Морр умер от горя. А проказницу-баронессу более никто и никогда не видел. Правда, ходили слухи, что ее разорвала свора гончих псов, выпущенная на бродяжку егерями знатного феодала, славившегося своей жестокостью, но это уже не столь важно…»

Астольф Грумм свернул письмо.

– Это вся информация о баронессе Морр? – спросил у него Давид.

– Ну что вы! – воскликнул архивариус. – Здесь есть увлекательный рассказ Камиллы о том, как Робер Валантен, виконт и придворный художник, бежал от гнева принцессы Матильды. И о том, как этот же Робер Валантен, обманутый коварной баронессой Морр, убил на дуэли юного дворянина. Как я понимаю, шпага в руках Робера Валантена была настоящим жалом!..

– Постойте, – сказал Давид. – Вы сказали: «обманутый коварной баронессой Морр»?

– Именно так, господин Гедеон. Баронесса подставила этого юношу под клинок Робера Валантена, а сама осталась в стороне. Чертовка!

Давид закрыл глаза. Проулок, вспышка фейерверка. И голос: «Стреляй, Давид, не жди! Он убьет тебя. Стреляй же!» Выстрел – и человек мертв. Незнакомый ему молодой человек…

– История Матильды Ронвенсар закончилась неудачно, – разглядывая старинные письма, продолжал Астольф Грумм. – Она умерла от апоплексического удара в неестественно раннем возрасте – в двадцать пять лет. Представляете? – архивариус взглянул на молодого человека. – Но в ее смерти все чаще стали винить баронессу Морр, и той, к радости всего двора, пришлось покинуть Пальма-Аму. Куда она уехала – никому неизвестно. – Заканчивая повествование, Астольф Грумм откашлялся. – Пожалуй, я возьму с вас только половину означенной суммы, господин Гедеон, ведь благодаря вам я познакомился с такой исключительной фигурой, как баронесса Морр. Оставьте мне ваш адрес в Галикарнассе: если я найду еще что-нибудь интересное, то обязательно напишу вам!

7

В полдень у ворот Жеррадона остановился экипаж и оттуда степенно вышел носатый священник средних лет. Сутана до пят, плоская черная шляпа, темные очки. На лице – полное неприятие всех земных радостей. Этим священником был Давид – знакомые из театра на улице Старого Сапожника, где когда-то он играл, с радостью помогли своему коллеге.

Маскараду предшествовал звонок в Жеррадон. На коммутаторе его соединили с замком, но на просьбу пригласить хозяйку дома незнакомый голос ответил, что позвать герцогиню невозможно и настаивать на этом бесполезно. На другую просьбу – позвать к телефону фрейлину герцогини Лейлу – ответ превзошел все его ожидания: «В доме герцогини Равенны Руоль такого имени никто не знает!»

И вот теперь он стоял у запертых ворот замка. По дорожке к калитке шла женщина в переднике. Лицо ее было крайне встревожено.

– Что вам, святой отец? – спросила она.

– Мне необходимо поговорить с герцогиней, – с подчеркнутой вежливостью ответил Давид.

Крайне огорченная, горничная покачала головой:

– Боюсь, это невозможно, святой отец.

– Почему? Герцогиня уехала?

– Нет… То есть… Это невозможно, святой отец.

Священник-самозванец старался всеми силами не выдавать закипавшую в нем злость.

– Хорошо, дочь моя, тогда позови, пожалуйста, фрейлину Лейлу.

– Лейлу? – горничная удивленно посмотрела на гостя. – Но… я не знаю такой.

– Не знаешь? – улыбнулся Давид.

Ему вдруг захотелось ухватить эту женщину за волосы и оттаскать ее, так правдиво она лгала ему в лицо.

– Скажи, дочь моя, что происходит в доме? – голос его звучал вкрадчиво и требовательно одновременно. – Что здесь творится? – Он упрямо смотрел на горничную, не знавшую куда девать глаза. – Нехорошо лгать слуге церкви. Это большой грех!

Горничная вдруг выхватила платок из кармашка фартука и, прижав его к лицу, быстро покачала головой:

– Я не лгу, святой отец! Я обещала молчать, но вам скажу. Умерла герцогиня!

– Что? – воскликнул Давид. – Умерла?!

– Да, святой отец. Это случилось вчера за завтраком. Она подавилась косточкой от вишни. Она вдохнула ее! Господин маркиз, ее кузен, он гостит сейчас у нас, рассказал ей веселую историю, – голос женщины дрогнул, в глазах заблестели слезы, – герцогиня засмеялась – тогда это и случилось.

– Значит, косточкой от вишни? – бледнея под гримом, переспросил Давид.

– Да, святой отец, косточкой. Только никому не говорите об этом, не то меня уволят.

«Для кого же этот новый спектакль? – лихорадочно думал Давид. – Но не все ли равно – для кого?»

– Я хочу пройти в дом, дочь моя, – сказал он.

– Но мне запрещено…

– Даю тебе слово: я только прочитаю около покойной герцогини молитву и сразу уйду.

Горничная была в нерешительности. Ладони Давида вспотели.

– Ну же, дочь моя, – дрогнувшим голосом проговорил он. – Мы были дружны с ней – и теперь это мой долг!

Женщина вытащила из передника ключ и отперла замок.

– Хорошо, святой отец, но только недолго. Мне проводить вас?

– Нет, не беспокойся, я хорошо знаю этот дом.

– Странно, что я вас никогда раньше не видела, святой отец, – уже в спину ему проговорила женщина. – Ведь я тут уже почти десять лет!

Давид усмехнулся: он тоже никогда не видел ее! Направляясь к дому, он увидел, как по боковой аллее в окружении трех белоснежных пуделей, подстриженных подо львов, шел молодой человек в черном траурном костюме. Пышные светлые волосы лежали на его плечах. Он шел медленно, чинно, как павлин, горделиво подняв подбородок, приосанившись, явно довольный собой. Чего ему не хватало, так это пышного хвоста! Пудели вертелись у него под ногами и, как показалось Давиду, этот павлин лишь благодаря случайности еще не отдавил им лапы.

Проследив за ним, пока тот не скрылся за фигурно подстриженным кустарником, Давид обернулся:

– Кто это, дочь моя? – спросил он у догнавшей его горничной.

– Наш новый хозяин, – ответила та. – Клавдий Борро-Жеррадон, кузен покойной герцогини.

«Сколько тебе заплатили, дешевый актеришка?» – подумал Давид, а у провожатой спросил:

– Где тело герцогини? В бордовой зале?

– Откуда вы знаете?! – удивленно спросила горничная.

– Я уже сказал тебе, дочь моя, – с улыбкой, в которой было немало скорби, проговорил гость, – я хорошо знаю этот дом!.. И его хозяев, – процедил он сквозь зубы.


Давид шел не в бордовую залу, а в покои герцогини. Но уже на втором этаже вновь изменил маршрут и направился к комнатам Лейлы…

Чувствуя, как капли пота выступают на лбу, он дотянулся до холодной меди. С какой-то необъяснимой дрожью, почти страхом, Давид рывком распахнул двери. То, что он увидел, поразило его. А увидел он кресло цирюльника, зеркала, и на столике – сверкающие ножницы, бритвы, помады, баночки с пудрой и кремами, бесчисленное количество всевозможных, цветного стекла, флаконов.

Давид обернулся – за его спиной стояла горбунья. Руфь! Она зло смотрела на незваного гостя, впившись в него крохотными серыми глазками.

– Что вам здесь нужно, святой отец? – подозрительно спросила увечная женщина.

Вспомнив одну из мартовских ночей, когда он стал палачом Герцога, Давид пробормотал:

– Здесь, кажется, жила ключница герцогини?

– Везде кто-нибудь когда-нибудь да жил, святой отец. Вам-то что за дело?

– Ты не очень-то любезна со слугой церкви, дочь моя, – вкрадчиво проговорил Давид. – Так я получу ответ на свой вопрос или нет?

– Идите-ка своей дорогой, святой отец, – пропела ему вместо ответа горбунья.

Но рука Давида уже дотянулась до ее сальных волос, схватила их, сжала. Он приблизил глаза к ее некрасивому злому лицу и тихо прошептал:

– Где Лейла? Где она?!

Горбунья обмерла от страха.

– Кто? – испуганно залепетала она. – Я не знаю, о чем вы спрашиваете, святой отец. Ей-богу, не знаю!

– Не знаешь? – усмехнулся Давид. – А ты не боишься смерти без отпущения грехов?

Горбунья, став белой как мел, попыталась вырваться, но рука Давида и не думала отпускать ее.

– Мне нужна твоя подружка, слышишь? Немедленно!

Теряя самообладание, он и впрямь готов был покалечить горбатую уродицу, но та, уже задыхаясь от страха, из последних сил пролепетала:

– Может быть, вам пойти на кухню, святой отец, выпить чего-нибудь…

Давид отпустил ее – оттолкнул.

– Убирайся, – сдавленно проговорил он. – Ступай, дочь моя. И не вздумай вызвать полицию. – Он посмотрел в ее злобные, несмотря на испуг, глазки. – Я отправлю тебя прямехонько в ад. Слышишь? Где тебе самое место. Вот где будет тебе «сладенькое»!

Закрыв дверь цирюльни, Давид быстро шагал в сторону, противоположную той, куда опрометью бросилась горбунья. Через несколько минут он был у покоев герцогини. Двери туда были приоткрыты. Оказавшись в будуаре, Давид прислушался. В спальне кто-то находился. Подкравшись на цыпочках к двери, он легонько толкнул ее…

У зеркала, в розовом пеньюаре, спиной к Давиду сидела сама Равенна. Роскошные золотые волосы волнами укрывали ее плечи, спину, доходя до самых ягодиц.

– Доброе утро, госпожа покойница, – вежливо проговорил он. – Какой же нынче скорбный день!

Тихонько вскрикнув, Равенна обернулась – и пол едва не ушел из-под ног Давида. Бледный, испуганный, на него смотрел Руби. Его губы были накрашены яркой, как кровь, помадой, глаза густо подведены.

– Ты?! – изумленно спросил Давид.

Он подошел к мальчику, осторожно, точно боясь коснуться, положил руку ему на темечко. Вместе с ладонью с головы мальчугана медленно сполз пышный золотоволосый парик.

– Что это за наряд? Почему ты в женском платье?

Губы мальчика надулись – казалось, он готов был расплакаться.

– Господин маркиз приказал мне одеться так, – капризно и зло проговорил он и вдруг, топнув ногой, закричал так громко, что у Давида зазвенело в ушах: – Что тебе нужно?! Уходи! Иначе я позову господина маркиза!

Давид схватил мальчишку за подбородок:

– Хорошо, я уйду, но скажи мне, где Равенна? Где Лейла? – Он что есть силы развернул мальчишку к себе, тряхнул его за плечо. – Где твоя хозяйка? Танцовщица! Придворная дама! Отвечай!

Мальчик плакал навзрыд. По щекам его текла тушь. Пол-лица горело разводами от помады.

– Я ничего не знаю! Отпусти меня, мне больно! – захлебываясь, твердил он. – Уходи! Ты злой! Я не хочу тебя! Сейчас сюда придет господин маркиз, уходи!

Отступив, все еще глядя на мальчугана, тонущего в пышном пеньюаре Равенны, Давид выскочил из спальни герцогини.


Он открыл дверь в бордовую залу. Среди сумрака ярко выделялся длинный стол, и на нем, утопая в море белых роз и горевших свечей, лежало тело покойной.

Желтоватое восковое лицо, руки…

Давид подошел ближе… Тот же заострившийся нос, едва тронутые синими пятнами лицо. Он даже различил пятнышко на лбу покойницы – затертый след от твердого и колючего стебля розы. Но восковая Равенна была приготовлена уже не для него. О нем, Рудольфе Валери, в этом доме забыли…

Давид замер: он услышал дыхание, совсем рядом, близко! Где они спрятались на этот раз? Кого они ждали? Он вдруг забыл о сутане, о своей роли священника.

– Равенна! – что есть силы крикнул он. – Ты не знаешь, кто твоя фрейлина! Это – оборотень! В ней течет кровь чернокожей людоедки! Самого дьявола! Мне жаль тебя. Она поиграет с тобой, а потом напьется твоей крови. – Давид с силой ткнул пальцем вверх – в темноту. – Я убью тебя, госпожа баронесса Морр, если еще раз встречусь с тобой! Клянусь тебе…

Он уже отступил назад, но потом, передумав, шагнул к столу. Схватив одну из свечей, Давид вдавил ее в желтое веко – и погасшая свеча криво вошла в глазницу, вытолкнув наружу то мертвое и бесцветное, что осталось от раздавленного слепого глаза. Давид не успел отпрянуть. Его вырвало прямо на белоснежный кружевной рукав покойницы, открывавший ее бледную, прекрасной формы, убранную перстнями кисть.

В сумраке залы, слева от Давида, колыхнулась серая тень.

– Святая Мария! – полный ужаса, пролепетал чей-то голос. – Это же святотатство! – Из темноты выходил пожилой, сухой, как щепка, священник. – Вы сумасшедший, святой отец! Вы – сумасшедший!

Оглянувшись на обезображенное лицо покойной, Давид бросился вон…


Часом позже, пересев в другой экипаж, Давид въезжал в рабочие кварталы Пальма-Амы – серые и однообразные. Он с трудом отыскал нужный ему дом, и вскоре за дверной цепью показался старушечий глаз.

– Вы помните меня? – спросил Давид. – Я приезжал сюда с дамой. Красивой темноволосой дамой. Ее зовут Лейла. Вы помните?

– Здесь не бывает дам, сударь, – показав беззубый рот, зло проговорила старуха. – Уходите-ка, сударь.

– Вы нам приносили шампанское…

– Чего-о? Шампанское?! А я тарантеллу не плясала перед вами нагишом, сударь? Может, еще и распевала вдобавок? – Она стала злой. – Нечего вам донимать простых людей. Уходите!

Старуха попыталась закрыть дверь, но Давид успел подставить ботинок.

– Слушай, ведьма, – он приблизил лицо к дверному проему, – ты мне все расскажешь о Лейле. Иначе я выломаю эту дверь и тогда…

Но его угроза оказалась для хозяйки не пустым звуком – она даже обрадовалась.

– Эй, Моряк, Варфоломей! – торопливо крикнула старуха куда-то в коридор. – Тут полоумный из богатеньких грозится, что выломает дверь! Идите, потолкуйте с ним! И еще кликните Кабана! Вот вам будет развлечение!

Когда три громилы, один из которых оказался в тельняшке, показались на пороге, лениво озираясь по сторонам, экипаж Давида был уже на перекрестке.

Пригороды Пальма-Амы окрасил вечерний свет, когда экипаж Давида, чуть накренившись, остановился у дороги. Слева была оливковая роща, чуть поодаль – три кипариса одиноко стояли среди надвигающихся сумерек. Закатным алым светом лучилось озерцо.

Экипаж Давида догоняла пустая крестьянская телега.

– Эй, милейший! – крикнул Давид, и крестьянин, натянув поводья, остановил телегу. – Скажите, тут стоял цыганский табор, это верно?

– Табор, сударь? – удивился крестьянин. – Я по этой дороге вожу товар в город уже добрых десять лет, но никакого табора, слава богу, за все это время не видел!


Было около полуночи. В замке, охваченном трауром, гасли один за другим огни. Над его крышами, над спящим парком по темному небу плыли седые облака. В этот час с улицы Чудаков в Темный переулок свернул человек в черном плаще и цилиндре, с тростью. Остановился он у северных ворот Жеррадона. Не обращая внимания на двух черных псов, крутившихся тут же за оградой, глухо рычавших, человек ударил три раза тростью по чугунному щиту.

Выйдя из сторожки, к воротам подошел усатый старик. Лицо его было в тени.

– Кто вы, сударь? – спросил он. – Что вам угодно?

– Ты тоже не узнаешь меня? – усмехнулся прохожий. – Это всего лишь я, Рудольф Валери. Посмотри получше, старик. Ну же? Или твой единственный глаз ослеп?

– У меня два глаза, сударь, – сердито ответил сторож. – Я не знаю вас. Уже поздно. В замке траур. Не время сейчас для шуток!

Старик отвернулся, но не успел сделать и двух шагов, как Давид крикнул ему в спину:

– Где Лейла, старик?! Отвечай! Я должен увидеть ее сейчас же! Слышишь меня?! – Он ухватился за копья ограды, но вовремя убрал руки – один из черных псов щелкнул зубами у самых его пальцев. – Старый негодяй! Лжец!

– Да вы никак не угомонитесь, я погляжу? – рявкнул старик, доставая из кармана ключ и подходя к калитке. – Ну так пеняйте на себя, сударь! Сами отыскали для моих собак работу!

Лицо старика, склонившегося над замком, неожиданно попало в свет, и Давид, уже отступивший назад, хрипло выпалил:

– Остановитесь!.. Постойте…

Полный негодования, старик смотрел на него. Оба его глаза были живыми. Это оказался не Ясон, а совсем другой человек, лишь отчасти, ростом, годами и даже голосом схожий с одноглазым возницей Лейлы.

– Я ухожу, – выдохнул прохожий. – Ухожу…

Ничего ему не ответив, все еще держась за копья ограды, старик провожал непрошеного гостя взглядом, пока того не поглотил тонущий в сумраке ночи Темный переулок.


Когда за его спиной, на востоке, небо стало бледнеть, он вошел в город. Пальма-Ама спала, не было еще ни дворников, ни молочниц. Тускло среди нарождающегося утра светились фонари. Давид шел по темным улицам, с трудом выбирая правильный путь.

На улице Обойщиков он остановился. В нескольких кварталах от этого самого места стоял тот угрюмый особняк: с глухими темными портьерами, полными зловещей тишины коридорами. Где тонкая удавка, наверняка, одна из гостеприимных уловок хозяина!

«Сколько лет тебя знаю, а ты не меняешься», – до сих пор стоял в его ушах голос Цезаря Мауроса. Но говорить о Лейле прежде было ни ко времени и ни к месту. Тогда надо было спасать свою жизнь, теперь же – другое дело.

Давид стучался до тех пор, пока дверь под его натиском сама не подалась вперед. Света нигде не было. Дом наполняла зловещая, заставлявшая трепетать тишина.

– Эй! – крикнул он чужим сиплым голосом. – Есть здесь кто-нибудь? Господин Маурос!

Давид зажег спичку и осторожно шагнул на первую ступень лестницы.

– Эй! – осторожно ступая, то и дело останавливаясь и прислушиваясь, вновь крикнул он. – Цезарь, это я, Рудольф Валери, ваш бывший должник! Отзовитесь, черт бы вас побрал!

Едва успев договорить, он похолодел и отпрянул – его нога наступила на что-то большое и мягкое. Как раз в это мгновение спичка обожгла ему пальцы. Не дыша, дрожа всем телом, гость прижался к перилам.

– Кто это? – едва слышно спросил он.

Неверными руками Давид зажег новую спичку и нагнулся. У его ног, выбросив полтуловища с площадки на лестницу, лежал исполинский труп. Он сразу узнал одного из ублюдков-племянников Цезаря Мауроса – его бычья шея оказалась безобразно распорота и густо обагрена запекшейся кровью.

Давид не знал, что ему делать дальше – немедленно убежать из этого дома или идти вперед. Чувствуя, как бешено колотится его сердце, он перешагнул труп и, нащупав ручку дверей, толкнул их.

Он вышел в коридор и сразу остановился – в конце коридора, на фоне слабо освещенной комнаты, стоял человек. Броситься назад гостю помешала одна странность – тот человек стоял и не стоял одновременно. Тень от него падала в коридор, но ноги его не касались пола – под ними блестел свет! Давид понял все шагов через двадцать – второй племянник Цезаря был повешен под косяком. Стеклянные глаза второго быка из одной упряжки испуганно таращились в коридор, словно там, в темноте, притаилось что-то страшное.

Обойдя повешенного, гость оказался в зале. Давид остановился у самого порога, не удивившись тому, что увидел. Комната, наглухо задрапированная бархатом, была покойна и тиха. В центре, на круглом столе, на серебряном блюде в бурой запекшейся жиже покоилась лишенная волос голова Цезаря Мауроса. Веки его были плотно сомкнуты, нижняя губа, чуть оттопыренная, открывала ряд нижних зубов. Казалось, голова спала. Тело Цезаря Мауроса, в смокинге, пропитанном кровью, расположилось тут же, в кресле. В том кресле, в котором Цезарь встречал своего карточного должника. Могучие руки хозяина дома лежали на подлокотниках. Блестели запонки на белоснежных манжетах, покрытых черными пятнами. В пальцах правой руки торчал окурок потухшей сигары, на мизинце мутно горел перстень Цезаря – дымчатый «кошачий глаз» в золотой оправе.

Давид подошел к столу. Рядом с подносом была записка. Не трогая ее, он прочел: «Спокойной ночи, Цезарь». Вместо подписи стояла всего одна буква «Н».

«Есть только один человек, способный на роскошь не отдавать Цезарю Мауросу долги», – вспомнил Давид слова Лейлы.

– Нарцисс, – прошептал он. Не без злорадства кивнул: – Прощай, боров!

Никогда еще Давид не был так осторожен, уходя из чужого дома! Тенью выскользнул он на улицу и поспешил прочь с места преступления. Лишь один раз он оглянулся на дом, где испытал столько унижения и страха. Запахивая плащ, Давид не смог скрыть злой усмешки.

8

Карл Пуливер настойчиво тормошил его за плечо.

– Который час? – не отпуская подушку, сонно пробормотал Давид.

– Скоро полдень. Я догадался, что ты придешь за полночь, и не стал будить тебя рано. Уезжая, старик сказал, что приедет к обеду, и не один.

Давид оторвал голову от подушки.

– И кто с ним будет? – нахмурился он.

– Откуда я знаю, – беззаботно пожал плечами Пуль. – Так что лучше встань и приведи себя в порядок. У тебя такое лицо, точно вчера ночью ты спускался в ад.

Давид слабо улыбнулся:

– А если вчера ночью я действительно спускался в ад?

Вздохнув, Пуль покачал головой:

– Не стоит делать это так часто. – Уже уходя, он ткнул пальцем в своего друга: – Смотри, чтобы старик не подумал, будто ты опять взялся за свое.

Давид потянулся – потолок его комнаты был залит солнцем. Но откуда пришло это чувство – яркое, упоительное? Избавление! Словно его клетка рассыпалась, кошмар закончился, испарился. Двери ада остались позади.

И он, Давид Гедеон, стал свободен?


Когда к парадному дома подъехал экипаж Баратрана, Давид стоял у окна гостиной, пылавшей от солнечного света. Оказавшись на тротуаре, Баратран галантно протянул руку и на его ладонь легла тонкая, в перчатке, девичья рука. А вслед за тем из экипажа выпорхнула девушка в шляпке и сером платье, подбитом мехом.

«Что это надумал старик? – рассеянно размышлял Давид. – Это и есть та гостья, о которой он предупреждал Пуля?»

Прямо с порога Баратран попросил молодых людей собраться в гостиной. Пятью минутами спустя он вошел туда, держа за плечо юную рыжеволосую девушку, почти девочку. Давида сразу поразили ее большие глаза – ясные, синие.

Она улыбнулась трем молодым людям – весело и открыто. Старик легонько подтолкнул ее вперед, и девушка попала в яркий столб солнечного света, устроившего в гостиной целый пожар. Рыжие волосы гостьи готовы были вот-вот вспыхнуть.

– Познакомьтесь, это – Лея Вио, внучка моего покойного друга, – сказал Огастион Баратран. – Она будет заниматься теперь вместе с вами, и я уверен, – старик заговорщицки подмигнул девушке, – Лее уже и сейчас есть чем с вами поделиться. Ведь не вы мои первенцы, а она. Я ждал этого дня, когда смогу привести ее сюда. Ждал с нетерпением. – Старик выглядел крайне растроганным. – И вот мои надежды, о которых я боялся рассказать вам раньше, сбылись. Вам теперь остается только порадоваться вместе со мной… А теперь, Лея, я представлю тебе твоих рыцарей.

Пуль сиял. Вилий Леж, напротив, хмурился. Взяв девичью ручку с розовыми ноготками в свою, Давид оробел – что-то теплое, нежное и родное счастливо ранило его.

– Мы обязательно будем друзьями, – честно пообещала девушка молодым людям.

Но какие это были глаза! Музыка морского утра звучала в них. Там непременно кружились белые чайки – падали и поднимались вновь! Казалось, душа юной девушки трепетала в чудесной синеве ее глаз.

– Лее остается только переодеться к обеду, – после короткой церемонии улыбнулся старик, – и более не расставаться с вами.

Уже у самых дверей девушка обернулась, и Давиду показалось, что эта мимолетная, едва заметная улыбка предназначена ему – и никому больше!


– Лея – внучка моего покойного друга Кая Балтазара, – все в той же гостиной, поздно вечером, сказал Баратран двум молодым людям – Давиду и Пулю. – Мы долгие годы служили одному богу. Кай погиб без малого двадцать лет назад, во время иллюзиона, в Америке. Я пытался заменить Лее деда и часто посещал дом господ Вио. Увы, я лгал матери Леи, потому что без ее спроса посвящал девочку в тайны искусства Огня и надеялся, что когда-нибудь она станет моей ученицей. Что поделаешь, я чувствовал в ней силу Кая Балтазара! А отведав запретного плода, Лея и сама уже стремилась только к этому. Потом обман раскрылся – и я был изгнан: мать Леи ненавидела и не понимала того, чем занимался ее «сумасшедший свекор», как она его называла, ведь ради своих амбиций он бросил и свою возлюбленную, и своего сына. – Огастион Баратран кивнул. – Но было уже поздно – Лея унаследовала характер деда и месяц за месяцем добивалась независимости. Не смотрите, что она еще маленькая – у нее отважный характер. Двое младших братьев Леи слушались не столько родителей, сколько ее! Одним словом, наш заговор удался. Благословленную на непослушание, Лею отпустили ко мне на полгода с сотней оговорок!

– С тысячью, – услышали они и разом повернулись к дверям гостиной. Прислонившись к косяку, с яблоком в руках, рыжеволосая Лея улыбалась им. – Но мы выдержали одну битву, выдержим и другие? Так ведь, дядя Огастион?

Интерлюдия

1

В конце мая, под вечер, Давид проходил через Весеннюю площадь, когда на одной из скамеек увидел женщину в темном – увидел со спины. В берете, собравшем под себя черные, как смоль, волосы, она сидела так неподвижно, что, казалось, все вокруг не имело для нее никакого значения. Он не желал этой встречи – боялся ее! Он давно убедил себя, что все прежнее было сном. Но и пройти мимо он никогда бы не смог!..

Давид обошел лавку и увидел чужое бледное лицо – молодое, с хищными чертами. Пронзительный взгляд темных глаз, сейчас ничего не видевших, ястребиный нос, четкий излом бровей. И сдержанная улыбка на тонких губах. Он видел ее раньше! Руки незнакомки, обтянутые тончайшим шелком перчаток, были вытянуты вперед и лежали на коленях – все пальцы, за исключением больших, тесно обвивали перстни.

– Позвольте вас спросить, почему вы так смотрите на меня? – подняв голову, вдруг, словно и не было этого явного забытья, беззаботно спросила женщина. – Может быть, мы знакомы?

Давиду показалось, что ее глаза нацелены сквозь него.

– Простите, – пробормотал он. – Вначале я обознался, а потом…

– А потом не могли отвести от меня глаз? – И не дождавшись ответа, сказала: – Я прощаю вас, сударь. Что же мне остается еще делать?

Но Давид не уходил – глаза женщины притягивали его как магнит.

– Уж не хотите ли вы спросить, как меня зовут? – она насмешливо подняла брови.

Давид отрицательно покачал головой:

– Наверное, нет.

– Один ответ лучше другого, – улыбнулась дама. – Что же вы не уходите?

Но Давид растерялся. Он знал эти глаза – и потому не двигался с места! А женщина, тем временем посмотрев влево, проговорила:

– В любом случае, сударь, вы уже опоздали. Сюда идет человек, которого я жду. Не ставьте меня в неловкое положение. Прощайте, сударь. Или – до свидания. Теперь же – уходите.

– Да, конечно, – проговорил Давид. – Прощайте. И еще раз простите меня.

Он развернулся и пошел своей дорогой. Но не смог не оглянуться! К даме уже подходил кавалер. В сером костюме и цилиндре, он был худощав и долговяз, ловок в движениях. Деланно чопорная осанка была под стать его обращению с тростью, которую он игриво выбрасывал при ходьбе. Что до медных, неестественно длинных, чуть закрученных вверх усов незнакомца, то они могли бы стать украшением и гордостью самого отчаянного гренадера былых времен. Долговязый посмотрел в сторону молодого человека и, задержав на нем взгляд, издалека погрозил ему длинным пальцем.

«Шут!» – бросив про себя, отвернулся Давид. Но, не сделав и десяти шагов, вновь оглянулся, точно желал бросить вызов рыжеусому клоуну.

Но странной парочки уже нигде не было. Можно было подумать, что эти двое растворились в сгущающихся над Пальма-Амой сумерках. Давид не сомневался: это была та женщина, которую он мельком видел в Галикарнассе – она проезжала в фиакре, преградив ему дорогу, когда у него вдруг появились силы шагнуть вперед – к своему отцу.

2

С того самого дня, как в студии Баратрана появилась Лея, исчез Кербер. Старик отнесся к этому безучастно.

– Он отправился в свое очередное путешествие, – заявил их учитель, – года два или три вы его теперь не увидите.

Но Давид вспоминал другие слова Баратрана, сказанные ему в день их знакомства: «Где его дороги? Его небо?» И действительно: где?

Давид поинтересовался у Леи:

– Ты знаешь, что в роду Огастиона Баратрана эта птица считается бессмертной?

Лея, стоявшая у окна, провела пальцем по нагретому солнцем стеклу, обернулась:

– Конечно. Чудесная легенда, правда?

Отношения Давида с вороном вряд ли можно было назвать дружелюбными. Терпимыми тоже. Они были враждебными, хотя никто в доме этого и не замечал. Не должна была знать об этом и Лея, так посчитал Давид.

Враждовать с птицей? – глупо!

– Не знаю, – уклончиво ответил он, стараясь не обидеть романтические чувства девушки, – вся эта история с коготком на правой лапке, которого нет и не было у всех птиц, что жили у Риваллей веками. – Давид пожал плечами. – Неужели Баратран хоть на каплю верит в это предание?

– А разве это важно? – вопросом на вопрос ответила Лея. – Я не завидую тем, кто твердо знает, что Троя пала по той лишь причине, что грекам понадобились новые земли. Но стоит представить Париса, тайком похитившего прекрасную Елену у ее мужа, как все преображается! И если ты, Давид, еще не поверил в легендарную птицу дяди Огастиона, поверь в нее. И сразу увидишь, как изменится в твоих глазах Кербер. Он станет едва ли не посланцем дьявола, преследующим род древних рыцарей!

Давид учтиво поклонился:

– Но тогда мне придется поверить и в другое, куда более отрадное. Что и ты, Лея, тоже чей-то посланец. Ведь Кербер покинул этот дом в тот день, когда ты появилась в нем. Верно, он испугался сил более могущественных и сбежал. Как тебе эта легенда?

Лея едва заметно улыбнулась:

– Ты способный ученик, Давид.

3

Давиду было чему поучиться у этой девочки. Лея оказалась большой докой по части разных «фокусов». Она брала его руку в свою, и он чувствовал, что ладонь его лежит на горячем камне. Лея могла так посмотреть на уличного пса-забияку, что тот, поджав хвост, пятился от нее. Как-то она вылечила Пуля. Бедняга попал под проливной дождь, продрог, и мог схватить воспаление легких. Но волшебные руки Леи так умело касалась тощего тела бывшего циркача, пронизывая его своим теплом, что тот быстро ожил. На следующее утро Пуль поцеловал ладонь девушки, надолго задержав ее руку в своей. И Давид, сам не веря своему сердцу, почувствовал ревность.

У него тоже все получится, – уже получается! – твердо знал он. И потому его увлекало будущее. Все то новое, что открывал перед ними Огастион Баратран. И увлекала и подчиняла себе древняя легенда: о великом и бесприютном страннике, гордом и свободном, презревшем власть Творца; о том Некто, кто тысячелетия назад подарил маленькому народу, живущему в горах, Огонь и обещал однажды вернуться для великой славы.

Давид поинтересовался, что думает об этом Лея.

– Для кого-то эта легенда может стать великим стимулом, – ответила девушка. – Но и бездонной пропастью тоже. – Она совсем не по-детски взглянула на него. – Не стоит об этом забывать, Давид.

Конечно, ему больше пришлась по душе первая реплика Леи. Он лишний раз убедился, как не по годам она умна. Да, великий стимул! Иногда, в дерзких фантазиях, он представлял себя этим Некто, что должен явиться в указанный срок за тем, что принадлежит ему по праву.

4

В последний день осени, когда мокрый снег то и дело укрывал мостовые Пальма-Амы, Давид, Лея и Пуль гуляли по набережной. Серьезное лицо Давида и немногословность уже не первый час озадачивали его друзей.

– Да что с вами, господин Гедеон? – шутливым тоном спросила девушка. – Вы – точно грозовая туча!

– Ах, госпожа Вио, не стоит беспокоиться! – Давид поспешно взял ее под руку, прижал локоток к себе. – В ваших глазах столько густой синевы летнего неба, что любой непогоде рядом с вами несдобровать!

Лея опустила ресницы и, как показалось Давиду, чуть покраснела. Зато он поймал на себе взгляд Пуля – и в первый раз ему показалось, что его друг смотрит на него отнюдь не недружелюбно.

На самом деле Давид был задумчив и решал про себя очень хитрую задачку. Сегодня утром старик попросил его как можно подробнее рассказать о том трагическом происшествии напротив окон харчевни и о смуглом человеке, который был вооружен револьвером и длинным кинжалом. Давид отправился в свою комнату, долго шарил по ящикам, а затем принес клочок газеты с красной метой, где был обведен адрес Баратрана. Он сохранил его, сам не зная зачем. Так, на память! Но этот потемневший обрывок с неяркой печатью и размытым карандашом неожиданно и сильно взволновал старика. Тень омрачила лицо Огастиона Баратрана, едва он взял клочок бумаги в руки. Старик спросил ученика, не посвящал ли он своих товарищей в эту историю? Давид ответил, что нет. И тогда Баратран попросил и впредь хранить этот эпизод в тайне от других учеников. Особенно от Леи. В эту минуту Давиду показалось, что он приоткрыл запретную книгу, куда ему не стоило заглядывать…

Просьба старика и встревожила его, и озадачила. Но ветер с океана понемногу выдувал неприятный осадок, оставшийся в душе от разговора с учителем, а общество Леи так просто вдохновляло. Разве что разговор совсем перестал клеиться после того, как они разделились: Давид с Леей – и отдельно Пуль. И чем дальше они шагали по набережной Пальма-Амы, тем все явственнее трое молодых людей чувствовали неловкость. Лея не отпускала Давида, потому что боялась обидеть его, ведь это он привлек ее к себе. Но и Пуль сторонился их, словно за эти минуты стал для них лишним. Тепло от руки девушки все сильнее прокрадывалось через рукав пальто Давида. И еще – тонкий аромат ее духов. Близость Леи была так приятна ему! Давид всегда смотрел на нее как на ребенка – она и была ребенком: Лее еще не исполнилось и четырнадцати, но уже появлялось в ней что-то иное, важное, притягательное…

Увидев цветочный магазин, глаза Леи загорелись.

– Фиалки! – она вырвалась вперед на несколько шагов, обернулась к ним: – Так хочется прижать к сердцу летний цветок! Он бы согрел меня лучше любого шампанского!

– Один момент, – очень быстро ожил Карл Пуливер. – Я мигом, Лея!

И он, в два шага оказавшись у парадного, скрылся в дверях павильона. Давид достал из портсигара папиросу, закурил. Лея, потянув воздух носом, сморщилась и поспешно замахала рукой:

– Фу, какая гадость, господин Гедеон. Как вы это курите?

Молодой человек пожал плечами:

– Привычка, сударыня.

Они замолчали. Лея рассматривала носок кожаного сапожка, вертя его на каблучке. Давид затягивался глубоко и торопливо, словно решил истребить свою папиросу как можно скорее. Было в их молчании что-то особенное, никогда не возникавшее между ними раньше. Из дверей павильона выскочил Пуль, в руке он держал завернутый в фольгу букет.

– Ой, они фиолетовые, – спохватившись, вздохнула Лея, когда Пуль протянул ей цветы.

– Конечно, – сказал он. – А ты любишь какие?

Лея смущенно пожала плечами:

– Я люблю белые. Там есть белые, Карл?

– Кажется, есть. – Он пожал плечами. – Но я думал, фиалка должна быть фиалкой? Нежным лиловым цветком? Впрочем, сударыня, уважая ваш вкус, сделаю еще одну попытку!

Пуль вновь поднялся по ступеням, на этот раз не с такой прытью, и скрылся в дверях цветочного павильона.

– А ведь он прав, фиалка должна быть нежным лиловым цветком, – виновато улыбнулась Лея. – Правда?

Она подняла глаза на Давида – лучистые и грустные.

«Это важное и притягательное, что происходит с ней, оно уже рядом, – думал он, глядя на Лею, – только протяни руку!..»

Девушка сама взяла его за руку, но это уже было другое тепло – не от локтя через пальто. Это была близость.

– Что тебя тревожит? – очень светло спросила она. – Скажи мне, пожалуйста. Пока Пуль выбирает цветы…

– Тревожит? – Давид взволнованно улыбнулся. Господи, Лея сама еще плохо понимала свое превращение – чудесное превращение! – Почему ты так решила?

– Я вижу, Давид. Ты изменился за этот час, за эти минуты…

Он выбросил окурок – задымилась бумага! Да, она застала его врасплох. Угадала: не умом – сердцем. Напрочь забыв об утреннем разговоре с Баратраном, сейчас он думал о чувствах, вдруг его захлестнувших. Что вдруг взволновало его? В первую очередь? И так внезапно? Она. Конечно, она! Тоненькая девушка в сапожках и длинном пальто, отороченном куньим мехом, шапочке из той же куницы, из-под которой выбивались волосы, отливавшие даже в этот пасмурный день рыжим золотом. Ее прикосновение к его руке…

– Послушай, Давид, – разглядев за стеклом павильона Пуля с букетом в руке, Лея сжала его пальцы. – Я умею быть другом, поверь мне. Что бы с тобой ни случилось, я всегда помогу тебе. – И отвернувшись, добавила: – Если, конечно, ты сам захочешь этого.

Часть вторая

Сокровище горы Дракона

Шел пилигрим через пустыню, и не было той пустыне конца и края. Остановился он перевести дух, и вдруг из плотного жара возник перед ним всадник в черном доспехе, с мечом, обагренным кровью; и было в облике этого всадника одно – ненависть ко всему сущему.

«Кто ты?» – в страхе спросил пилигрим.

«Ты не узнал меня? – с грозной усмешкой проговорил рыцарь. – Я – это ты».

«Но я не верю тебе…» – отступив, сказал пилигрим.

Захрапел конь, встал перед ним на дыбы, заслонив солнце; опустился, точно скала, разбив копытами песок. И ответил страннику рыцарь:

«Тогда загляни в мои глаза. Они – лучший свидетель моим словам».

Посмотрел пилигрим в глаза незнакомца, горевшие темным огнем, и когда рыцарь растаял в горячем эфире так же внезапно, как и возник, сел пилигрим на песок и понял, что путь его окончен.

Иероним Александрийский

Глава 1

Завещание белого мага

1

Огастион Баратран, трое молодых людей и девушка встречали уже третье Рождество вместе – под крышей старого особняка на бульваре Семи экипажей.

– Дядя Огастион, – Лея была единственной, кто позволяла себе называть так старика. – Расскажите о том, что случилось с вашим другом Каем Балтазаром в Америке двадцать лет назад. Ведь в тот день «братья Валль» выступали вместе?

Молодые люди с удивлением взглянули на девушку: все знали о том, что двадцать лет назад с дедом Леи произошла трагедия. И, несмотря на упорство Леи, Огастион Баратран всегда уходил от подробностей. Тем настойчивее в эту ночь был взгляд его ученицы.

Но и старику упрямства было не занимать.

– Этот рассказ не годится для рождественской ночи, – отозвался он. – Но если ты непременно желаешь услышать историю невероятную, почти сказочную, я расскажу о другом. О том, чья история мне знакома куда лучше – вот об этом перстне…

И он положил на стол тыльной стороной вверх кисть правой руки. Безымянный палец старика плотно охватывал знакомый всем перстень – черный агат с причудливым золотым драконом в середине. По стертому орнаменту оправы можно было определить, что перстень стар, очень стар.

Баратран прочел на лице девушки разочарование.

– Между прочим, двадцать лет назад он принадлежал твоему деду, Лея.

Девушка удивленно подняла брови:

– Моему деду?.. Но вы раньше никогда не говорили об этом.

Старик пожал плечами.

– Значит, судьба распорядилась так, чтобы я рассказал вам об этом сегодня. Сейчас. – Он вопросительно посмотрел на учеников. – Надеюсь, вы не будете против?.. Я так и думал, – с пониманием улыбнулся старик. – А посему возьмем пару бутылок вина и перейдем в мой кабинет.

Так они и поступили. Лея свернулась калачиком на диване старика, Давид, опередив Пуля, устроился рядом с девушкой. Молчун Вилий Леж отсел в сторонку. Баратран утонул в кресле у камина. Поглядев на алые отсветы пламени, трепетавшие в красном вине, словно отыскивая там нужные слова, он поднял голову:

– Я поведаю вам, друзья мои, о перстне белого мага Рама Каши Ятри и о том, как этот перстень попал в руки европейцев… Случилось это в Цесареополе, в 1859 году. Каю, твоему деду, Лея, исполнилось тогда двадцать два года – он учился в университете и готовился стать бакалавром медицины. Но прежде, будучи сыном обеспеченных родителей, а также обладателем пытливого ума, своенравного характера и недюжинной храбрости, Кай отправился в длительную поездку по Востоку. Отправился в поисках приключений и таинственных открытий в странах, о которых мы в те времена почти ничего не знали. В свои годы он уже отлично владел арабским, и особенно хинди. Он побывал в Египте и Аравии, в Иерусалиме и Багдаде, добрался до Персии, но там подхватил лихорадку и едва не отдал концы. Провалявшись несколько месяцев, поиздержавшись, он двинулся домой через Цесареополь. Именно там, за день до отъезда, Кай Балтазар увидел яркую афишу, которая гласила: «Спешите увидеть! “Дорога в небо”! Единственное представление дает на манеже цирка “Алладин” белый маг индус Рам Каши Ятри!» В означенный час он занял свое место, занавес дрогнул, и на арену, при свете факелов, вышел человек в серебряном тюрбане и черном, как ночь, плаще, усыпанном звездами. Отдав тюрбан и плащ слугам, Рам Каши остался в легком белом одеянии. Та же прислуга потушила факелы, остался гореть только тусклый фонарь, едва освещая круглую сцену. Индус стоял неподвижно минуты полторы, когда первое движение рук его нарушило эту статику и он двинулся в танце – загадочном и непонятном зрителям… И вот перед сидящими в зале рождалось чудо! Из огненных комочков шагах в двадцати от индуса одно фантастическое существо сменяло другое: великолепного рыжего льва – кровавый осьминог, золотисто-лилового павлина – синяя обезьяна, охристого оленя – изумрудная змея. А затем в воздухе стала появляться новая фигура – чужого бога, меднотелого, с шестью руками и горящими рубинами глаз. И это божество, подражая движениям танцующего мага, шагнуло вперед – к зрителям. И тогда три выстрела разорвали абсолютную тишину в цирке «Алладин». На рубашке индуса выступили темные пятна крови. Видение исчезло. Пошатнувшись, безнадежно цепляясь за воздух, Рам Каши рухнул на мягкий ковер. Следом поднялся чудовищный гвалт. Турки бросились к выходу. Но Кай, не замечая столпотворения, смотрел на истекающего кровью индуса. Несколько служителей цирка подняли мага и понесли за кулисы. Пустив в ход локти, расталкивая толпу, Кай бросился за ними. «Я – врач», – сказал он на арабском, едва увидев в небольшой комнате, на низком топчане, мага и бесполезно суетящихся вокруг него турков. На лице индуса выступила испарина, грудь лихорадочно вздымалась. Рам Каши находился в забытьи и, как видно, испускал дух. Кай осмотрел его. Кроме пробитого легкого, кишечника, свинец раздробил несчастному позвоночник. Судьба Рама Каши была предрешена, часы – сочтены. Кай послал перепуганных служителей цирка за горячей водой, бинтами и лекарствами, лишь бы от них избавиться, а сам принялся приводить индуса в чувство. Он уже готов был потерять надежду, когда увидел, что в глазах Рама Каши затеплилась мысль, и губы раненого зашевелились…

«Я врач, – повторил Кай уже на хинди. – Вы слышите меня, брахман?»

«Кто… кто это сделал?» – хрипло отозвался маг, увидев перед собой незнакомца.

Но в следующее мгновение в глазах его вспыхнул страх. И о причине этого не трудно было догадаться.

«Не бойтесь, – быстро сказал Кай. – Я здесь лишь для того, чтобы облегчить ваши страдания».

Пот струился по лицу Рама Каши. Он дышал порывисто, темная пена выступила на его губах. Но от наблюдательного Кая не ушло, что индус усердно прячет под собой правую руку.

«Кто ты? – спросил маг. – И откуда знаешь мой язык?»

«Мои родители были индусы, брахман», – уверенно соврал молодой человек».

Рам Каши не удивился – молодой человек был смугл и походил на цыгана.

«Но ты одет как европеец», – заметил маг.

«Я живу в Европе, но люблю и глубоко чту своих предков по крови», – добавил Кай.

Рам Каши едва заметно улыбнулся, но следом судорожно сжал пальцами левой руки бархатное покрывало, на котором лежал. В глазах индуса читалось страдание. Нижняя часть его тела уже была мертва, верхняя все еще продолжала бороться со смертью.

«Мне осталось жить недолго, – с горьким утверждением прошептал он. – Как жаль…»

Кай решился – и сердце его бешено заколотилось.

«Брахман, я не верю в чудеса, но то, что вы делали, было чудом! – горячо выпалил он. – Откройте мне вашу тайну! Ради нашей общей крови – откройте! – Говоря это, Кай уже верил в только что выдуманную им самим басню. – Если вы умрете сейчас, не сказав ни слова, я буду всю жизнь проклинать себя за то, что родился на свет. Мое незнание станет моим проклятием!»

Индус пристально смотрел на молодого человека.

«Зачем тебе это, юноша? – тихо спросил он. – Я не понимаю тебя…»

Кай сжал кулаки.

«Знайте, брахман, это не минутная прихоть. Меня всегда непреодолимо влекло на родину моих предков. Я всегда мечтал, что тайны ее зажгутся для меня путеводными звездами! Это было целью всей моей жизни – и только поэтому я покинул Европу и отправился на Восток».

В двух словах он рассказал о том, как прервалось его путешествие в Персии.

«Я был полон отчаяния: моя первая попытка не увенчалась успехом. Но вот судьба свела меня с вами, брахман. Я верю – это предначертанная ранее встреча! Боги не ошибаются, брахман, ошибаются только люди. Простите мне эту дерзость, но не ошибитесь и вы сейчас!»

Рам Каши, как мог, улыбнулся.

«А что ты искал… на родине своих предков?»

Но и впрямь, зачем Каю нужна была эта поездка, едва не лишившая его жизни? Ради чего он оставил университет, своих родных, жизнь богатого повесы? Что желал он найти в тех далеких странах, что с начала века начали особенно будоражить умы европейцев? Поддался ли он общему тяготению или шел вслепую за чем-то своим?

«Я не знаю, брахман, – пожал плечами Кай, забывая о выбранной им роли. – Не знаю, но какая-то сила тянула меня туда. Наверное, я думал, что еще не все тайны раскрыты и останется что-то и для меня».

«Тогда, – прервал вновь возникшее молчание Рам Каши, – ты искал не там».

Кай поднял глаза на индуса.

«Как звали твоих родителей?» – спросил маг.

«Варма Мукерджи и Менария Чатурведи, – не моргнув и глазом, вспомнив прочитанный им в юности роман, ответил Кай. – Они умерли, когда мне было десять лет, брахман».

«Как твое имя?»

«Шукла», – смело ответил Кай Балтазар.

– Шукла, – утвердительно проговорил маг и слабо улыбнулся, ведь на его языке это означало «светлый». – Мне кажется, я верю тебе, юноша. Я нарушил священную клятву Великих Брахманов и не воспитал учеников. Я все откладывал, ведь я еще молод. Мне всего тридцать шесть лет. Теперь уже поздно. Для этого нужны годы… Скажи, сможешь ли ты посвятить свою жизнь долгому поиску?»

«Да!» – с сердцем вырвалось у Кая.

«Подумай, прежде чем ответить окончательно. Я понимаю, легко давать умирающему… обещания. Но смотри, если ты обманешь меня, боги твоих предков покарают тебя. И наказание это будет суровым, страшным…»

У Кая земля готова была уйти из-под ног.

«Я не обману вас, брахман, – пролепетал он. – Верьте мне».

«Тогда поклянись», – проговорил индус и вытянул из-за спины ослабленную правую руку.

На безымянном пальце мага молодой авантюрист увидел перстень – оправленный в серебро черный агат с крохотным золотым изображением дракона. Кай без колебаний приложился пылающими губами к камню.

«Клянусь!»

«Это путь многих опасностей и бесконечного труда», – предостерег его индус.

«Я все исполню, брахман!» – воскликнул Кай.

И если бы его спросили, что кричало в нем сильнее в те минуты: холодный и расчетливый ум или горячее, жаждавшее необычайного, сердце, не раздумывая, он ответил бы, что последнее.

«Тогда слушай. Никто из живущих не владеет этой тайной, только трое: я, которому осталось жить минуты, мой Учитель – Великий Брахман… которого, юноша, возможно, уже нет в живых. И его соперник – Рабиндранат Кархар, вставший на сторону зла. Ты должен будешь отправиться в Тибет…»

Неожиданно голос мага сорвался, и он захрипел, по горлу его заходил кадык…

Кай с испугом схватил индуса за руку:

«Дальше, брахман!»

Рам Каши зацепил пальцами рукав Кая, давая этим понять, что еще не покидает его.

«Ты отправишься в Тибет, – повторил он. – Достигнешь Лхасы – города-святыни. У Западных ворот найди дом кузнеца Раши. Встань справа от колодца и смотри на юг. Только с этого места, в час, когда солнце коснется вершин, ты увидишь Гору Дракона – последнюю в той гряде, за которой останутся облака. В этой горе, на Седьмой ступени, куда приведут тебя, ты найдешь Арашма Пура. Покажи ему этот перстень и скажи два слова: “Бессмертный Агни приветствует Владыку священной Горы!” Он проводит тебя к Великому Брахману. Ты отдашь ему перстень и скажешь: “Рам Каши не успел вернуться, – маг уже задыхался, – перед смертью он отдал этот перстень мне. Учеников у него не было, да простят его боги и вы”. Передай, чтобы он научил тебя. Скажи, это моя последняя просьба, мое завещание, если только я имею на него право».

Тело Рама Каши выгнулось в начинавшейся агонии, но, сделав над собой еще одно, последнее, усилие, он продолжал:

«Но главное, опасайся слуги Рабиндраната Кархара и врага Великого Брахмана, имя ему – Меченый. Я был нужен ему живым. Теперь он станет охотиться за этим перстнем! Ничего не пожалеет Меченый, чтобы отобрать его у тебя!»

Рам Каши едва успел снять перстень, как лицо его побагровело, закатились глаза, и кровь хлынула горлом. По телу индуса прошла судорога и через несколько секунд он умер.

Но едва Кай успел вытащить из скрюченных пальцев индуса перстень, как за дверью услышал шаги.

«Рам Каши умер – не примут ли меня за убийцу?» – пронеслось в его голове. В турецкой тюрьме долго он не протянет! Кай подбежал к окну, но прыгнуть не решился – велика была опасность переломать ноги. Он сам уже не помнил, как встал за маленькую ширму у окна. И тотчас в комнату ворвались трое. Кай увидел их, прильнув глазом к крохотной дырочке в пыльном материале. «Только бы не чихнуть!» – взмолился он. Но еще мгновение, и рука Кая нащупывала на поясе рукоять кинжала.

Нет, эти трое не были представителями власти, пришедшими установить личность жертвы и собрать улики против убийц! Первый из ворвавшихся – индус, крупный и властный, с густой черной бородой, бросился к покойному Раму Каши и жадно схватил его правую руку. Постояв некоторое время в замешательстве, не желая верить своим глазам, он разразился проклятиями. В ярости обыскав покойника, пока двое других с трепетом ждали окончания этой процедуры, он поглядел на распахнутое окно и остыл так же быстро, как и взорвался.

«Карша, – он посмотрел на одного из своих слуг, – можешь отыскать убийцу, глупого турка, или араба, или другого мусульманина, и перерезать ему глотку, если это хоть как-то скрасит твою собственную смерть».

Тот, кого он назвал Каршой, тоже индус, затрепетал.

«Рам Каши мне был нужен живым, и вы оба знали это, – продолжал бородатый предводитель. – Сколько лет я охотился за ним – и заставил бы его говорить! А теперь Рам Каши унес свою тайну с собой. – Он указал пальцем на слугу: – У тебя есть только один способ, Карша, спасти свою жизнь – отыскать перстень. Ты знаешь, кто его украл… Лекарь».

Каждую секунду Кай ждал, что сейчас они опомнятся, бросятся к его незамысловатому укрытию и растерзают незадачливого путешественника на части, как дикие звери в клетке – долгожданный кусок мяса. Трусливая мысль – купить свою жизнь в обмен на камень – пришла к Каю, но он с негодованием отверг ее. Даже если он это и сделает, они все равно убьют его!

Тем временем незнакомец подошел к окну, не сомневаясь, что похититель перстня удрал именно таким способом. Его лицо, лицо убийцы, показалось Каю исчадием ада. Кай задыхался от страха, что стук собственного сердца выдаст его.

«Я убью вас обоих, если вы не принесете мне перстень», – сказал бородатый.

Второй, плосколицый китаец, потерявший всю желтизну, также боялся поднять на хозяина глаза.

«А сейчас – прочь! Ты, Карша, в порт, а ты, Цай-Ны, по всем гостиным дворам этого мерзкого города. Живо!»

Оба слуги, низко поклонившись, поспешно вышли. Холодное лицо убийцы, убранное жгучей черной бородой, горящие ненавистью глаза парализовали Кая. Это лицо, смуглое и жестокое, уродовал глубокий шрам, рассекавший нижнюю губу на две части. Кай мог бы поклясться, что и под бородой продолжается этот страшный рубец.

Неожиданная догадка поразила Кая – это был Меченый!

Отойдя от окна, индус медленно подошел к трупу своего соотечественника.

«Жаль, Рам Каши, что, умирая, ты не видел моих глаз. Жаль».

Криво усмехнувшись, словно в отместку за не оказанное покойнику удовольствие, незнакомец нагнулся к нему и плюнул мертвецу в лицо. Но досадить тому было уже невозможно – маг оставил тревоги и волнения, боль и раскаяние живым.

В гостиницу Кай вернуться не рискнул. Купив новый костюм, он поспешил в один из западных портов. И здесь великодушная судьба сунула в его руки спасительный козырь. Через пятнадцать минут его взяла на борт шхуна, уходящая на острова Трех Ветров. Вручая капитану деньги, Кай заметил, что тот особенно пытливо изучает его внешность.

Когда Цесареополь остался далеко позади, к молодому путешественнику, стоявшему на носу корабля, подошел капитан судна. Встав рядом, опершись широкими ладонями о те же поручни, он сказал:

«Благодарите Бога, молодой человек, что вы попали на честного моряка. Полтора часа назад один проходимец оценил вашу душу в тысячу золотых. Поверьте, для негодяя это было бы серьезным искушением! – Капитан добродушно улыбнулся и перевел взгляд на тонкую алую ленту у горизонта – все, что осталось от уходящего дня. – Кровавый закат. Завтра будет шторм, но в гавани мы окажемся раньше. – И он хлопнул проглотившего язык путешественника по плечу: – Спокойной ночи!»

– Вернувшись в Пальма-Аму, Кай Балтазар не мог усидеть на месте, – продолжал Огастион Баратран. – Ведь где-то на другом конце мира, почти на другой планете, в сердце Тибета, на Горе Дракона, жил Великий Брахман, загадочный старик, который мог наделить нового ученика великой силой! И ключ к этому сокровищу был у него.

Но Кай нуждался в надежном спутнике. Мне же к тому времени исполнился двадцать один год, и все, чем руководствовался мой друг, было и моим правилом. Он посвятил меня в свою тайну, и мы решили идти вместе до конца. Но прежде, чем попасть на Гору Дракона, нам предстояло стать «настоящими» индусами. И вот мы кочевали по Индии, Непалу, Бирме, Китаю. О средствах беспокоиться не приходилось – после смерти отца Кай получил крупное наследство. Уже скоро, с наглостью, присущей молодым сердцам, мы с успехом выдавали себя за двух странствующих раджей. Но перед грядущей экспедицией мы все-таки решили вернуться в Европу. Во время передышки Кай успел полюбить – этой женщиной оказалась певица Полина Вио. Позже она даст сыну свою фамилию. И эта же фамилия перейдет к внучке Кая Балтазара – к тебе, Лея, – утвердительно кивнул старик. – Но стоя в день отъезда на перроне Пальма-Амы, окруженные дорожными чемоданами, готовые к самым опасным приключениям, мы об этом еще не знали. Наделив себя именами: Кришнадэв и Раджинав, мы вернулись на Восток, чтобы с караваном паломников двинуться к столице Тибета…

2

Путь наш брал начало в Монголии. На мулах мы везли поклажу, а сами ехали на верблюдах, соорудив на их горбах из мешков удобные седла – целые гнезда. Мы останавливались в монастырях, и через месяц пути вышли к великому песчаному океану – пустыне Гоби. Много дней наш караван тащился по ее бескрайним барханам.

В Кум-Гуме нас ожидали сборы в Лхасу. Сотни миль предстояло пройти нам по высохшей земле, редким полосам пустынь и горам. И пока я запасался провиантом: маслом и толокном, сушеным мясом, закупал дробленый горох для лошадей, Кай целыми днями расхаживал среди паломников и выведывал новости.

Как-то под вечер, когда я, измученный жарой и сборами, заснул, мой друг бесцеремонно растолкал меня:

– Проснись же! Проснись!

Я сел, протирая заспанные глаза.

– Слушай, малыш, – шепотом проговорил он. – С этой минуты никто не даст за наши головы и ломаного гроша. Я лежал у одного из костров, а затем решил прогуляться. Шагая по дороге, я услышал позади себя двух спорщиков и решил подслушать их болтовню. Я укрылся в придорожных кустах, а когда они поравнялись со мной, я уловил одну фразу, сказанную горбуном: «Эти двое, Цай-Ны, верь мне, это они!» «Чушь!» – отозвался другой. «Цай-Ны? – укололо меня. – Где-то я уже слышал это имя…» На свой страх и риск я последовал за ними и скоро эти двое вывели меня к костру. Там двух спорщиков ждал третий, он сидел ко мне спиной. Последние футов пятьдесят, собирая колючки, я полз по земле. «Клянусь, я видел это! – давясь от обиды, уже обоим собеседникам доказывал горбун-китаец. – Видел на груди его перстень – черный камень в серебре. Там был дракон – золотой дракон!» «Я не верю ни единому твоему слову, Юпи-Цен, – грозно сказал третий, – но если это так, то ты мне и принесешь его!» И он повернулся за пучком хвороста. Огонь озарил его лицо, и я увидел рассеченную надвое нижнюю губу индуса и глубокий шрам, уходивший в густую бороду. – Кай развел руками. – И вот я здесь, малыш. – Он горько покачал головой. – Не стоило носить этот перстень на груди, как талисман!

Что нам было делать? Свернуть экспедицию? Бежать? Но покинуть караван сейчас значило бы подписать себе смертный приговор. Только в гуще паломников у нас оставался шанс на жизнь.

Теперь мне по ночам снился черный человек на фоне ослепляющего солнца, он подходил ближе и, открывая лицо со шрамом, протягивал ко мне руки. Я просыпался в холодном поту. Кай уже раскаивался, что втянул меня в эту авантюру. Спрятав перстень в каблук сапога, он расхаживал среди паломников с грудью нараспашку.

Но горбуна нигде не было.

В Камбре мы получили разрешение от ламы-прорицателя на дальнейший поход, у священного костра все паломники освятили оружие, и караван двинулся к Лхасе, которую скрывали от нас высокие горные хребты южного Тибета.

Три месяца пути оказались не напрасными. По истечению этого срока с вершины Ча-Гру ехавший впереди предводитель разглядел первые строения Лхасы. Он поднял руку, державшую копье, и караван остановился. В следующую минуту все мы, паломники, распростерлись ниц и отвесили три земных поклона в сторону «земли богов». Золотые крыши ее храмов с божественным достоинством приняли эту дань.

Еще через три дня мы оказались в городе, умело спрятавшемся от всего цивилизованного мира. В городе ослепительно богатом и беспощадно бедном. В городе чванливых вельмож, которых перемещали на носилках и чье достоинство и происхождение определялось по цвету шапочки; лам и монахов, которых было великое множество; простого люда, что десятилетиями ело одну только цзамбу; тысяч нищих и калек, обезображенных палачами за самую малую провинность.

Наконец, это был город далай-ламы, которого мы и посетили, отстояв свою очередь перед великолепным золотым дворцом Поталой. Горячая ладонь восточного повелителя легла на мое темя. Нарушив правила, я взглянул вверх и увидел узкий разрез холодных глаз. Брови владыки гневно поползли к переносице, но я уже смотрел в пол…

Выждав несколько дней, мы оказались у западных ворот, рядом с домом кузнеца Раши, справа от колодца.

Сейчас, в ясный солнечный день, южные вершины гор в белых шапках отливали алмазной чистотой. На первый взгляд казалось, что они разбросаны хаотично. Но стоило нам приглядеться, как взгляд зацепился за начало галереи. Когда же солнце коснулось горизонта, озарив блистающие вершины гор алым светом, мы впились глазами в поднебесную даль.

Кай обладал более острым зрением, но на этот раз я оказался удачливее. Подтолкнув локтем своего друга, с благоговейным трепетом и растущим во мне восторгом я указал на то, что привлекло мое внимание. В самом конце гигантской галереи, за десятки миль от того места, где стояли мы, поднималась остроконечная вершина. Она была едва заметна – за суровой и благородной твердью своих близнецов.

– За ней останется небо, – заключил пророческим голосом Кай. – Гора Дракона, последняя в гряде…

Но так далека была эта вершина, что казалась ослепительным миражем!..


Лишись мы компаса, вершины и горные реки давно бы сбили нас с пути. Шесть дней мы пробирались через перевалы, оставив лошадей и мулов в одном из окрестных монастырей. Поклажу несли трое проводников – отпетые мошенники. Уже в который раз, пользуясь положением, они требовали поднять плату.

– Куда мы идем? – спрашивали они. – Сдается нам, в сторону Горы Дракона. – Проводники качали головой. – А это опасный путь!

Мы шагали по узкой каменистой тропе. Внизу справа лентой извивалась горная река. Где-то рядом шумел водопад. Слева поднималась пологая скала с редкими деревьями на вершине.

Пропустив вперед самого знающего из наших проводников, Кай поравнялся со мной.

– Если они ведут нас кругами, я пристрелю кого-нибудь из них, – зло усмехнулся он. – Даю слово.

Голос Кая оборвал гулкий выстрел. Шедший впереди проводник с нашей поклажей, оседая, рухнул на камни. Кай стиснул мою руку. Поредевшая процессия замерла. Следующий выстрел размозжил голову второму нашему спутнику – и он свалился в четырех шагах от первого. Слева, у полосы деревьев наверху, я разглядел несколько человеческих фигур. Люди медленно спускались вниз, ружья их были опущены. Тем не менее раздался еще один выстрел – и третий наш провожатый, испустив вопль, с простреленной шеей полетел в пропасть.

Четвертого выстрела не было, а я уже различал лица наших врагов. Впереди шел горбун. Всего их было шесть человек, но зоркие глаза Кая разглядели нечто, укрывшееся от меня.

– Малыш, – хрипло пробормотал он, – они не убьют нас сейчас, потому что перстень, с тобой или со мной, может угодить в пропасть. Но если нас разоружат, нам уже не выбраться из этой заварухи. Там, наверху, за деревом, прячется отличный стрелок, и я вижу его. Он – самый опасный, и он будет моей мишенью. Ты должен взять на себя всех остальных – по кусочку свинца на душу. Но знай: каждый твой промах – ответная пуля. Итак, на счет три – стреляй.

Шестеро противников шли, не торопясь. Они приближались. Горбуну, верно, нравился этот спектакль. Я уже различал его гнусную улыбку и глаза – маленькие черные щелки, хищно смотревшие на нас.

Кай обладал завидным хладнокровием. Стремительно вырвав из робы паломника револьвер, он отчеканил:

– Раз, два, залп!

Шесть его выстрелов, как ушат ледяной воды, отрезвили меня.

Крайний слева, в которого мой револьвер энергично плюнул свинцом, схватился за пах – я увидел это, потому что целился ему в грудь. Второго пуля миновала, и когда третьего ударило в лицо, а четвертый упал, корчась от боли, с простреленным коленом, приклад второго был уже плотно прижат к его плечу. Пятый, горбун, остался невредим, но у него не было оружия, кроме длинного ножа. Сталь клинка, отразив солнце, на долю секунды ослепила меня, когда я положил прицел на живот шестого. С последним мы спустили курки одновременно. Ощутив толчок в плечо, я свалился от болевого шока.

Дальше события развивались так…

Оставшиеся в живых враги посчитали меня, лежавшего футах в пяти от обрыва, мертвым. (Мой друг, полный отчаяния, думал именно так же!) Решив, что если перстень у меня, то ему никуда не деться, трое врагов наступали на Кая. Им оставалось до него шагов десять, когда я пошевелился и неосознанно рванулся в сторону пропасти. Кивнув на Кая, бросив двум слугам: «Убейте его», – горбун, сжимая в руке кривой нож, заковылял ко мне.

В этот самый момент я очнулся.

Не скрою: меня охватил животный страх. Кулак моей правой, здоровой руки сжимал пригоршню мелких камней и песка. И когда я увидел над собой горбуна, все, на что я был способен, так это швырнуть пригоршню в его безобразный лик.

Кай, тем временем, сдавал позиции. Он стоял у самого обрыва, и только поэтому тощий индус, тот, что ранил меня, не смел выстрелить в него. Второй же, китаец, вооруженный тесаком, осторожно подходил к нему с другой стороны. С каждой секундой положение Кая становилось все более безнадежным, но отчаянный вопль заставил обернуться всех троих.

Скорее, жестом отчаяния, чем самообороны, швырнул я камни в лицо горбуна. И конечно, не смел надеяться, что этим спасу себя. Но все случилось именно так. Не ожидая такого выпада, горбун, хватаясь за пораженные глаза, выронил нож. Он упал у моей правой руки. Оставалось только, забыв о боли, покрепче сжать старую костяную рукоять. И когда мой враг, вслепую, рыча от ярости, бросился на меня, когда его пальцы, настоящие клещи, сдавили мне горло, он уже проиграл!

Хриплый крик горбуна и его мгновенная смерть стали шоком для двух, оставшихся без главаря, бандитов. И воскресили моего друга. С кинжалом, тем самым, что он с особой бережностью освятил у огня в Камбре, Кай оторвался от обрыва. Прыгнув на китайца, он всадил острое жало в сердце противника. Китаец охнул и повалился к ногам Кая. Но этот выпад был роковой ошибкой моего друга. Теперь он стал мишенью для последнего нашего врага – индуса. Свинцовая горошина, спрятанная в дуле старого ружья, способна была сделать в груди маленькую дырочку, а из спины вырвать ломоть с добрую пятерню. От бессилия чем-либо помочь своему другу, минуты которого были сочтены, равно как и мои, я ломал ногти о горячие, высушенные солнцем камни.

Выстрел гулко прокатился надо мной и растаял, отраженный скалами. Кай дернулся, а затем я стал терять сознание. Последним, что я увидел, был ослепительный диск солнца и выплывающий на его фоне черный силуэт всадника…


Когда я открыл глаза, меня ослепил солнечный свет. Это был дневной свет, проникающий густым потоком в проход пещеры, ставшей моим убежищем. Рядом были остатки костра. Поленья, часть из которых превратились в золу, еще дышали теплом.

И тотчас, на фоне дневного света, я увидел силуэт. Он приближался, становясь с каждым шагом все более знакомым…

– Кай! – рывком приподнявшись на локтях, радостно воскликнул я и тут же охнул от боли – резко обожгло плечо.

Мой друг был уже рядом.

– Тише, тише! – он покачал головой, заботливо укладывая меня обратно. – Вот непоседа!

– Но как ты спасся? И где наши враги – они мертвы? – Недавние события громоздились в моей голове. – И еще, кто был тот человек на лошади? Мираж или… реальность?

– Ты еще слаб, потерпи до завтра.

Несмотря на его по-отечески строгий ответ, я был счастлив.

– Скажи хотя бы, сколько я провалялся в этой пещере?

– Почти шесть дней, – ответил мой друг.

Я присвистнул и тут же вновь сморщился от боли.

– Ты уже был героем, малыш, – серьезно заметил Кай. – Хорошего понемножку.

Через минуту он напоил меня горьким снадобьем, и я вскоре уснул.


– Когда раздался выстрел, – начал свой рассказ Кай, как и обещал, на следующий день, – произошло то, чего я ожидать никак не мог. Сухопарый индус, мой палач, замер, выпучив на меня глаза, затем выронил ружье и повалился к моим ногам. На грязной его рубахе, под левой лопаткой, расплывалось бурое пятно крови. Все это случилось так неожиданно, что я не мог шелохнуться и только смотрел, как кровь пропитывает выцветшую ткань. И когда способность рассуждать вернулась ко мне, оглянувшись вправо, впереди, на дороге, на фоне ослепляющего солнца, я увидел черный силуэт всадника, похожего на демона, явившегося ко мне прямо из преисподние.

– Значит, он был! Дальше!

– А дальше я бросился к тебе. Едва я успел стащить с тебя тело горбуна, мой спаситель был уже рядом. Этот индус походил на… духа-хранителя. Смуглое лицо, глаза – угли. Я поблагодарил его, он ответил мне едва заметным поклоном.

«Это ваш друг?» – спросил он.

«Да, – ответил я, – и он ранен».

Индус соскочил с коня, отстранил меня и, разорвав твою набухшую от крови рубашку, принялся ворожить над тобой. Промыв рану из своей фляги, он несколько раз, с переменной силой, дотронулся пальцами до поверхности твоего тела, и, о чудо, через минуту кровь перестала сочиться.

«Его рана не очень опасна, – сказал индус, – но ваш друг потерял много крови. Покой и уход поднимут его на ноги».

Затем, внимательно приглядевшись к горбуну, он зацепил носком сапога плечо трупа и отправил его в пропасть.

«Кто вы и куда держите путь?» – спросил наш спаситель.

Имена я назвал, но о маршруте слукавил. Мало ли паломников бродит по земле? Еще полдня странствий, и вот мы здесь, в этой пещере. А снадобья нашего спасителя и впрямь чудесны! К тому же у него оказался целый взвод слуг – они исправно кормят меня и приносят для тебе лекарства.

– Ты спросил, как зовут нашего спасителя?

– Конечно, малыш. Сингх!

– Лев?

Кай улыбнулся:

– И он очень похож на льва! Если тебе повезет, ты в этом убедишься сам!


Здоровье мое шло на поправку. Теперь я подолгу сидел у входа в пещеру, часами напролет наблюдая за облаками над пиками горных вершин. В один из таких дней нам принесла обед девочка-индуска. Она была хорошо сложена для своих немногих еще лет и необыкновенно красива той восточной, смуглой, выразительной красотой, что так завораживает и привлекает европейцев. Девочка поклонилась мне. Встретив взгляд больших черных глаз, неподвижных, смотревших совсем не по-детски, я смутился. Она походила на глухонемую – так выразительны были ее глаза.

Пока она расставляла в нашем просторном «доме» пищу, выкладывая из большой плетеной корзины глиняные горшочки, кувшины, я думал только об одном: как мне заговорить с нашей новой служанкой.

Когда она вышла из пещеры, я был уже на ногах. И только она поклонилась мне, собираясь уйти, набравшись смелости, я взял ее за руку.

– Как зовут тебя? – спросил я.

– Навия, – ответила она.

– И сколько тебе лет? – я все еще не отпускал ее руки.

– Не знаю…

Я улыбнулся странному ответу.

– Скажи мне, есть ли тут поблизости гора, что зовется Горой Дракона?

Девушка молчала.

– Я задал нескромный вопрос?

– Если я отвечу, Огненный Дракон заберет мою душу, – очень серьезно проговорила девочка.

– Огненный Дракон, – пробормотал я, скорее, самому себе, – еще одна новость. – Мне так не хотелось, чтобы она уходила. – Ты очень красивая, Навия. Твои родители тоже служат Сингху?

– Я – сирота, – бросила девочка и выдернула руку так, точно я оскорбил ее. Она быстро зашагала, а затем, прижав к себе пустую корзинку, бросилась почти бегом по тропинке вниз.

Стоя у пещеры, я смел лишь гадать, чем обидел нашу служанку.


Навия больше не приходила. Едва моя рана затянулась окончательно, как слуги Сингха сообщили, что с нами желают говорить. Но кто – не сказали. Нам завязали глаза и повели по горным тропинкам вверх, а затем и по каменным коридорам здешних пещер, где то и дело наши лица окутывало тепло близкого пламени.

В одном из помещений суровый голос повелел:

– Снимите повязки, юноши.

Я сразу догадался, кому он принадлежит! И тотчас увидел лицо этого человека, освещенное пламенем факелов. Настоящий лев! Теперь мне оставалось лично поблагодарить нашего спасителя.

– Следуйте за мной, – проговорил он.

Мы прошли еще несколько комнат, и слуги открыли перед нами новые двери. Первым вошел Кай, затем я и последним Сингх.

Огонь, разведенный в каменной чаше, похожей на цветок, глотал темноту. По стенам, слева и справа, на коврах, в отблесках пламени я увидел мерцающую сталь холодного оружия. Но дальней стены, как ни щурились, мы так и не увидели – она была далека, да и пламя в чаше ослепляло нас. Мы же, напротив, были целиком открыты владетелю этих мрачных апартаментов.

– Вот, Хозяин, эти юноши, умертвившие наших врагов, – проговорил Сингх, – среди которых были слуги Амрата Чандра – Юпи-Цен и Цай-Ны.

– Цай-Ны мертв?.. – это воскликнул я и тут же осекся.

Глаза Кая сверкнули, а у меня перехватило дыхание. Из темноты к нам медленно выплывала фигура мужчины в длинных белых одеждах.

Хозяин вышел к самой каменной чаще, полной огня, и встал напротив нас. Это был прямой и стройный, как юноша, старик-индус с темным, испещренным морщинами лицом и длинными седыми волосами. В огромных черных глазах его светилось нечто, поражающее силой и мудростью, словно откровение великой истины.

И тут потрясающая догадка ошеломила меня. Я обернулся к нашему спасителю, стоявшему за спиной Кая:

– Вы – Арашма Пур?

Индус изменился в лице:

– Да, но…

Далее события развивались с молниеносной быстротой.

– Дайте нож! – стремительно стащив с правой ноги сапог, Кай протянул руку к своему спасителю.

Взглянув на своего хозяина, Арашма Пур вытащил из ножен кинжал и протянул его Каю. Тотчас сапог оказался раскромсан, и на ладони моего друга блеснул глухим черным светом агат с золотым драконом.

Арашма Пур шагнул вперед, но Кай опередил его, упав на одно колено у самой каменной чаши, держа в пальцах перстень.

– Бессмертный Агни приветствует Владыку священной Горы!.. Великий Брахман, ваш ученик Рам Каши, убитый три года назад в Цесареополе, пожелал увидеть нас своими преемниками. Это его завещание, Великий Брахман, завещание и последняя просьба…

Арашма Пур взял перстень у Кая и, обойдя чашу, полную огня, подал его старику. Тот принял перстень, но взгляд его невидящих глаз был устремлен куда-то, поверх языков пламени и наших голов. И тогда я понял, что мы принесли этому человеку страшную весть. Через пламя я увидел, как дрогнуло высохшее лицо старика.

– Рам каши убит три года назад, а я ничего не знаю об этом. – Голос старика дрожал. – Последний мой ученик стал частью божественного Огня, и сам я стою на пороге Вечности!.. Арашма Пур, справедливо ли это?

Тот, к кому он обратился, лишь опустил голову.

– Хватит, я устал, – медленно произнес старик. – Так, видно, хотят боги. – Он сжал камень в кулаке. – Сегодня перстень Великих предков прекратит свое существование.

Мгновения вытянулись в тугую, готовую вот-вот порваться струну. И тогда заговорил Арашма Пур:

– Великий Брахман, я всегда соглашался с тобой, и, боги тому свидетели, никогда не перечил тебе даже в мыслях, как и подобает верному слуге. Но не теперь, не сейчас. Ты говоришь, что боги хотят, чтобы перстень Великих Брахманов прекратил свое существование? Но подумай, я появился на дороге тогда, когда на грудь этого юноши, – он указал рукой на Кая, все еще стоявшего на одном колене, – уже был наведен ствол ружья. И опоздай я на мгновение, они были бы мертвы, и перстень достался бы нашим врагам. А исчезновение Рама Каши осталось бы тайной. Но кто, если не боги, помогли этим юношам получить твой перстень и три года искать и найти тебя? И кто, как не боги, выбрали их, чтобы свершилось возмездие? – Кришнадэв застрелил на горе Цай-Ны, Раджинав заколол Юпи-Цена. Не сделай ошибки, Великий Брахман. Ты еще в силах научить этих юношей тому, чему научили боги твоих великих предшественников и что было величайшей святыней сотни поколений. Сделай это если не в память о Раме Каши, так о твоем Учителе! Ты – мой хозяин, и всех, кто служит тебе. Но ты не хозяин себе, Великий Брахман, и ты знаешь это. Собою ты не повелеваешь! Огонь, разожженный однажды, не должен угаснуть. Покуда кровь течет в твоих жилах, покуда есть у тебя силы и разум, ты должен передать великий Огонь! – Он поклонился хозяину. – Прости своего слугу за дерзость.

Старик поднял руку в знак того, чтобы его оставили одного, и мы вышли из залы.


Наступило утро, а вместе с ним Арашма Пур принес от Великого Брахмана отрицательный ответ. Невозможно передать всю полноту отчаяния, охватившего нас в те минуты. Мы умоляли нашего спасителя, но он был холоден и нем. Все было кончено так скоро! Мы едва прикоснулись к великой тайне, и вот уже нас выталкивали взашей!..

Подавленные, три часа мы шагали по горным дорогам под охраной стрелков нашего спасителя и к полудню добрались до горной реки, в которую двумя неделями раньше нас едва не столкнули наши враги. Теперь подобная участь уже не казалась такой страшной. Мы напоминали того нищего бродягу, что, нырнув в голубую воду океанической лагуны, увидал на дне, в песке и водорослях, россыпи золотых монет, бриллиантов, тяжелые серебряные блюда с мавританским узором, великолепные сосуды, не тронутые ржавчиной клинки и прочую всякую всячину, что остается после кораблекрушений… Но воздуха не хватает, и бродяга, выныривая наружу, становится счастливейшим из смертных. В эту минуту он заново рождается – уже не нищим, но королем! Теперь он заживет во дворце, станет разъезжать в золоченых каретах, ему будут кланяться в ноги незнакомые люди, и самые прекрасные женщины почтут за честь выйти утром из его опочивальни! И это уже не мечты и не сказка! Стоит только ухватить первую безделушку со дна и, вынырнув, почувствовать в руке драгоценную тяжесть… И он вновь набирает воздуха в легкие и ныряет, погружаясь все глубже и выпуская бесцветные пузыри на безмятежную гладь лагуны. Он отчаянно работает ногами, зарываясь в спокойную водную стихию. Он уже видит блеск, и это придает ему, измученному долгими мытарствами, силы. Бродяга вытягивает руки, желая ухватить то, что поближе – вон тот золотой слиток – и!.. его пальцы, – пальцы короля в коростах тропической грязи, растворяющейся в прохладной соленой воде, – впиваются в песок, простой желтый песок, в мутные зеленоватые водоросли, по которым ползают кривые солнечные лучи, преломляющиеся здесь, на глубине пятнадцати футов, и ослепляющие воспаленный мозг и жадные глаза хохочущими призраками… А когда, едва не задохнувшись, он оказывается наверху – ему не хочется жить…

В эти часы нам с Каем тоже не хотелось жить…

Из прибрежного грота наши люди извлекли две лодки, и мы стали готовиться к переправе. Суденышки уже касались носами шумного и пенящегося потока, когда я увидел всадника, летевшего в нашу сторону с быстротой, какую только позволяла его коню неровная каменистая почва. Охранники взялись за ружья, но напрасно.

Это был Арашма Пур – он сам взялся догнать нас.

– Великий Брахман изменил свое решение! – радостно сказал наш недавний спаситель. – Мы возвращаемся!

Да, Великий Брахман изменил свое решение – и красноречие Арашма Пура во многом стало тому причиной. В тот же день мы отреклись от своих имен, прошлой жизни, родных и близких. Мы поклялись быть наследниками Великих Брахманов, тысячелетиями живущих на Горе Дракона, и навсегда стать частью другого мира.

Нам тогда казалось, мы готовы сдержать свою клятву.

И в тот же день, в одной из пещер, мы стали свидетелями рождения Огненного Дракона…


Позже Арашма Пур рассказал нам историю несчастного Рама Каши Ятри и его преследователя Меченого. У предыдущего хозяина Горы Дракона было два ученика: нынешний Великий Брахман, уже наш учитель, и Рабиндранат Кархар, его товарищ. Воспылав гордыней, уязвленный, что однажды не его избрали наследником, Рабиндранат Кархар поднял бунт против своего нового владыки и друга. Золотом и хитростью он купил немало сообщников на Горе Дракона. Много полегло добрых защитников Горы в те дни. Старший ученик Великого Брахмана был убит, младший, Рам Каши, по настоянию учителя бежал. Готовый к смерти, Великий Брахман отдал ему древний перстень. Но справедливость одержала верх. Он, Арашма Пур, первый телохранитель и полководец Великого Брахмана, одолел злого Амрата Чандра по кличке Меченый, выполнявшего ту же роль при Рабиндранате Кархаре.

Уцелевшие бунтовщики, сам Рабиндранат Кархар, Амрат Чандр, Цай-Ны и горбун Юпи-Цен, бежали. И только спустя несколько лет до Горы Дракона дошло известие, что боги жестоко покарали Рабиндраната Кархара. Вначале погиб его сын, затем от родов умерла женщина, которую он любил. «А затем и сам Кархар умер той странной смертью, которой умирают иные брахманы, владеющие силой Огня, – заканчивая рассказ, сказал молодым людям Арашма Пур. – Эта смерть – истинное проклятие богов, и о ней мало что известно».

Что до Амрата Чандра по кличке Меченый, то он оказался совсем не так прост! Терзаемый честолюбием, он завидовал Великим Брахманам. Его никак не устраивало звание телохранителя. Задолго до междоусобиц на Горе Дракона, Амрат Чандр сам хотел овладеть искусством Огня. Рабиндранат Кархар осадил своего слугу, но ненадолго. После распри Меченый устроил охоту на Рама Каши, чтобы под пытками заставить его выдать древнюю науку, а когда тот был убит в Цесареополе, хотя бы завладеть его перстнем. Он надеялся сделать своего человека учеником Великого Брахмана и так овладеть силой Огня.

Одно безмерно огорчило Арашма Пура, что ради средств к существованию Рам Каши сделал священный Огонь цирковым зрелищем. Телохранитель Великого Брахмана взял с нас слово, что мы никогда не расскажем об этом Учителю.

Один раз в году, в ночь весеннего равноденствия, при факелах, в окружении блестящей свиты и стрелков под предводительством Арашма Пура, мы появлялись с Великим Брахманом у подножия Горы, перед нашим народом. Это было праздничное шествие монарха, живого бога, среди своих подданных. В парчовых кафтанах, расшитых золотом и серебром, с кривыми мечами у пояса, в чалмах из тончайшего шелка, мы ничем не отличались от первых сановников нашего крошечного государства.

– Огненный Дракон живет в сердце каждого Великого Брахмана, – задолго до праздника сказал нам Арашма Пур. – Но это не только сила, способная сокрушить армию противника и обратить ее в пепел. Сила Огня превращает избранного в бога – уже здесь, на земле. Народ Великого Брахмана должен знать, что Огненный Дракон с ним, готов заступиться за каждого в обоих мирах, и потому раз в году Великий Брахман танцует в гранитной башне.


В ночь одного из таких праздников, на четвертый год нашего пребывания на Горе Дракона, во время факельного шествия я увидел ее – узнал по черным неподвижным глазам. Но это была не девочка, но юная женщина, желанная, узнавшая меня. И теперь провожавшая взглядом так, словно для нее не существовало никого вокруг.

Только я.

Шествие подошло к концу, Великий Брахман скрылся в гранитной башне, срезанной наполовину по вертикали и обращенной полостью к маленькой площади, открытой для взоров. Но я не дождался рождения Огненного Дракона – на свой страх и риск я покинул телохранителей и бросился сквозь толпу.

Она сама вышла мне навстречу у одной из пещер. Ее темные неподвижные глаза призывно смотрели на меня.

– Я искал тебя, Навия, – теряясь, проговорил я.

– А я знала, что ты найдешь меня, – девушка взяла мою руку и, оглядевшись по сторонам, потянула за собой. – Идем же, идем!

У нас была одна цель. И скоро я понял, что демоны жили в темных и неподвижных глазах этой девушки. Все потеряло для меня значение. Я боялся только одного – отпустить ее, словно жизнь моя зависела лишь оттого, будет она со мной или нет.


Мы виделись не часто, всегда тайком, и каждая новая встреча с Навией все дальше уводила меня от божественной жизни на Седьмой ступени, затягивала, топила, разрывала надвое.

А юная любовница, когда мы оставались вдвоем, все чаще спрашивала:

– Сделаешь ли ты для меня все, что я хочу?

– Да, Навия, – не раздумывая, отвечал я, – все, что ты захочешь.

Я решил: если она попросит меня бросить все и бежать с ней – все равно куда! – я брошу все и убегу. И ничто не в силах будет помешать нам. Навия смеялась, когда я открывал ей сердце, а смеха ее не так-то просто было добиться! Она запускала мне руки в волосы, целовала меня, была особенно ласкова. Но ни о чем не просила.

Гром среди ясного неба особенно страшен.

– Ты бросишь эту женщину, иначе она пожалеет о том часе, когда решила похитить тебя у твоего Учителя, – грозно сказал Арашма Пур, неожиданно открыв свою осведомленность в моих сердечных делах.

Я прозрел – все это время за мной следили! Ничто не было тайной для Великого Брахмана и его тени – Арашма Пура. Я и впрямь оказался рабом того, что сам выпросил для себя у судьбы.


Спустя два месяца с помощью подруги Навии, красавицы-индуски, навещавшей одного из молчаливых стрелков Арашма Пура, я нашел возможность увидеться с любимой. И сразу заметил перемену в ней. Навия похудела, под огромными черными глазами пролегли тени.

– Мы выждем, – сказал я, стоило нам только оборвать поцелуй, – а когда соглядатаи устанут, я устрою побег!

Но Навия, подняв на меня глаза, сказала:

– Я не хочу ждать. Не могу. Убей своего Учителя, и мы будем свободны.

– Но это невозможно, – опешив, сказал я.

Не помешалась ли она?

– Почему? – отстраняясь от меня, бледнея, но не отпуская моих глаз, спросила моя возлюбленная. – Почему?!

– Ты просишь от меня невозможного. Я бы лучше умер, чем совершил такое преступление!

Еще две минуты разговора, и Навия преобразилась. В ее глазах закипал холодный огонь презрения. Она смотрела на меня, как на врага.

– Так ты не сделаешь этого для меня? – спросила она.

– Конечно, нет! – Я не знал, как подступиться к ней – она была одержима. – Навия…

– Ты просто трус! – глаза девушки метнули угрозу. – Жалкий трус! – Она не позволила взять ее за руку, лишь с силой оттолкнула меня. – Хочешь остаться рабом своего старика? Так будь им! Но помни, я отомщу тебе…

Навия бросилась в темноту, и ночные заросли сомкнулись за ней.


А еще через полгода Великий Брахман едва избежал смерти. В него стрелял гвардеец Арашма Пура – тот самый, к которому приходила подруга Навии. Неудачник-палач был схвачен. Следом отыскали и красавицу-индуску. Один вид раскаленного железа развязал заговорщице язык. Она рассказала, что когда-то ее мать дружила с женщиной, которую любил Рабиндранат Кархар, тогда уже почти старик. Любовница Кархара умерла от родов вскоре после междоусобной войны. Но ребенок, девочка, которую во избежание опасности объявили мертворожденной, на самом деле осталась жива. После смерти Кархара мать нынешней заговорщицы взяла девочку к себе и воспитала со своей дочерью. А когда Навия выросла, рассказала ей, кто был ее отцом.

И открыла, кто ее враг…

Так прошло еще пять лет. А когда наступило лето шестого года, слуги Арашма Пура сообщили, что к Горе Дракона, со стороны Лхасы, продвигается целое воинство.

Амрат Чандр вновь напоминал о своем существовании. Он привлек много сброда, бросив клич: «Пора убить Дракона, который стал немощен, и взять его сокровища!»

Стрелки Арашма Пура встретили армию Меченого еще на перевалах – далеко от Горы, но остановить противника было им не под силу.

Прошли еще сутки, и нападающие подобрались к Горе. Существование маленького народа, поклонявшегося Огню, оказалось под угрозой. А к армии Меченого подтягивались новые силы: весть о том, что Гора Дракона почти захвачена, облетела далеко все окрестности.

На военном совете Арашма Пур сказал Учителю:

– Ты просил, Великий Брахман, сообщить, когда силы врага соберутся вместе для последнего штурма. Это случилось – они на большом плато. Но Амрат Чандр решил не ждать рассвета. Мне донесли о движении в его рядах, и уже скоро он поведет их сюда.

– Тогда пора, – вставая, сказал наш Учитель. – И да пребудут с нами боги!

В окружении стрелков мы стояли на каменистом возвышении. Внизу, в бледном свете луны, виднелась дорога. Когда-то по ней, в сопровождении моего друга Кая Балтазара, вез меня наверх, раненого, Арашма Пур. Наш спаситель. И по этой же дороге теперь стремились попасть на Седьмую ступень разбойники, предводителем которых был наш давний враг – Меченый.

Дорога уходила вниз и уже там вливалась в обширное, местами неровное плато, откуда двигался на нас неприятель.

– Это отнимет слишком много его сил, – вырвалось у Арашма Пура, когда мы стояли втроем. – Но другого выхода, к сожалению, у нас нет.

– Сил – каких сил? – спросил я.

– Ты все увидишь сам, – кивнул Арашма Пур.

– Пора начинать, – решительно сказал Великий Брахман.

Наш Учитель смотрел вниз – туда, откуда сейчас приближался наш враг. А потом начал свой танец – танец жреца, разжигающего Огонь.

Мы не удивились, когда из ослепительных комочков воздуха перед нам рождался Дракон. Но этот Дракон отличался от того существа, который из года в год приходил в гранитную башню перед Горой. Тот дракон был под стать хвостатым существам с древних восточных картинок. Этот же Дракон, полный ярости, наливался ярко-алым светом и с каждой минутой разрастался в размерах. Оживая, он точно обретал свою индивидуальность, осматривался, все замечал. Удар его хвоста пришелся по ближним кустам, и я отступил. Даже в темноте я понял – кусты опалены. Я взглянул на Кая, он – на меня. Великая сила крылась в сердце человека, владеющего Огнем! А Дракон уже походил на гигантское, хищное чудовище, спустившееся с небес для расправы над своими врагами – ничтожными и жалкими.

Танец Учителя почти прекратился. Теперь старик скорее сдерживал все порывы созданного им существа. Движение руки – и Дракон бросался в сторону, ударяя хвостом, хватая пастью невидимую жертву. Я чувствовал горячие волны тепла, жара, обдающие меня. Неожиданно Дракон сорвался с места и ринулся вниз. Сжигая все по обе стороны дороги, рассекая ночь, освещая все вокруг, он бесшумно – гигантской стрелой – летел вниз.

Моего слуха коснулись отдаленные редкие выстрелы, и еще – крики. Это были крики испуганных, раненых, погибающих людей. Там, внизу, металось из стороны в сторону пламя. Это и был Дракон – неумолимый, сеющий смерть. Даже мифических драконов побеждали отважные рыцари: на одного монстра находило управу копье, на другого меч, на третьего – стрела. Но никто на свете не смог бы справиться с существом, которое сейчас творило расправу над целой армией негодяев… Дракон не вернулся, он исчез – там же, на плато.

– Я отпустил его, – опуская руки, сказал Учитель.

Но мы чувствовали, что исчез не только Дракон.

– Врага больше нет, – выдохнул Великий Брахман. – И не будет.

Он пошатнулся, Арашма Пур подхватил его, помог присесть на циновку, укрыл своим плащом. Старика бил озноб. Я понимал, что он истощен. Слишком могущественное существо создал он – для слишком кровавой битвы.


Огненный Дракон, уничтожавший врага вслепую, поразил не всех. Кто-то спрятался за камнями, кто-то под обожженными телами своих товарищей. Остатки этого сброда, до смерти напуганного, перебили в ближних ущельях стрелки Арашма Пура.

Но Меченого не оказалось ни среди погибших от пламени, ни от пуль. От хозяина эту подробность Арашма Пур утаил – он не хотел волновать старика.

– Скоро мой Огонь станет частью божественного Огня, и я, наконец, обрету долгожданный покой, – на одном из уроков, которые после битвы стали редкостью, сказал нам Великий Брахман. – Как прав был Рам Каши, подсказавший вам – ваш путь!


Когда наступила ночь весеннего равноденствия, в час факельного шествия к гранитной башне, я вновь увидел ее. И как много лет назад она смотрела так, словно пришла только затем, чтобы встретиться со мной хотя бы взглядом!

Я отыскал ее там же – у нашей пещеры. Мы оба молчали, когда я, укрыв Навию плащом, вел ее к себе. Но наше молчание стоило любых слов. Я отпустил охрану. Почти до рассвета мы любили друг друга, и только потом я уснул.

Проснувшись, я понял, что крепко-накрепко привязан к своему ложу. Навия – нагая, в серебряных браслетах, и бусах, составленных из золотых монет, сидела на мне верхом и разглядывала меня.

– Что это значит? – спросил я. – Мне не нравятся эти игры, развяжи меня.

– Я пришла открыть тебе секрет, – наклонившись ко мне, едва касаясь лица губами, тихо проговорила она. – У меня есть сын.

– Сын?! – я не верил своим ушам. – Сын… Столько лет, и я ничего не знал об этом…

– Ему скоро исполнится пять лет, – вкрадчиво проговорила Навия, но я уже разглядел на ее губах дьявольскую усмешку. Тихо, словно боясь, что нас услышат, она прошептала: – Это сын Амрата Чандра, мой любимый!

И следом она рассмеялась – рассмеялась мне в лицо.

– Не верю, – сказал я. – Ты лжешь мне, чтобы отомстить, чтобы сделать мне больно. Ты лжешь…

– Лгу?.. Прошло уже шесть лет, как богам было угодно, чтобы мы с Амратом Чандром, телохранителем моего отца, стали мужем и женой.

Ее когти впились в мои плечи – и от боли я сжал зубы. Навия смотрела на меня так, словно я был уже мертв.

– Мой муж, Амрат Чандр, хотел, чтобы я привела тебя к нему, ему нужна тайна Великих Брахманов. И я могла бы хитростью добиться этого, если бы захотела. Но для чего? Меня не интересует то, что погубило моего отца и чем бредит мой муж… Ты принадлежишь только мне, и я одна вправе решать, как поступить с тобой.

Нагнувшись, касаясь сосками моей груди, она поцеловала меня – чувственно, сильно, так, как целовала раньше.

– Однажды ты обманул меня. Я обещала, что отомщу тебе. – Неожиданно в руке ее сверкнул клинок – тонкий, как игла, стилет. – Я пришла получить долг – и получу его!

Я рванулся, пытаясь разорвать путы, но это вызвало лишь улыбку Навии. И тут же улыбку сменила гримаса жестокости и неумолимости.

– Остановись, – в отчаянии проговорил я.

Но глаза ее только зло блеснули – я был глупцом, если просил эту женщину о милости!

– Прощай, – сказала она.

Клинок, зажатый в ее руках, взметнулся надо мной, прощально сверкнув в пламени светильника. Я закричал. И тут что-то светлое шагнуло к нам из темноты – из-за спины Навии. И другая сталь, могучая, искривленная, метнув по комнате золотую вспышку, рассекла воздух…

Губы моего палача смеялись, темные глаза смотрели на меня жадно, словно боясь упустить самое ничтожное мгновение, из которых сложится моя смерть. В это самое мгновение голова Навии вспорхнула над ее плечами и, перевернувшись в воздухе, облепив лицо нитями черных волос, глухо упала на ковер. Выпав из мертвых рук, кинжал больно впился мне в грудь. Обезглавленное туловище покачнулось, загребло руками и повалилось на меня. Фонтан горячей, обжигающей крови ударил мне в лицо.

Уже свободный от мертвого тела, что истекало остатками крови на полу, я поглядел на своего спасителя.

– Развяжи меня.

Кай вытер шарфом из тонкого шелка длинный искривленный меч.

– Один из охранников выдал тебя, любезный друг. Слава богу, что в порыве страсти ты забыл запереть вторую дверь. Иначе…

– Ты не должен был убивать ее.

– Твоя благодарность воистину не знает границ, – отбросив шарф, невозмутимо улыбнулся Кай.

– Ты не должен был убивать ее, – повторил я. – Слышишь, Кай?!

Мой друг с нескрываемым презрением посмотрел на меня:

– Я жалею только об одном, что не сделал этого много раньше.

Он рассек лишь одну веревку, предоставив мне распутывать другие самому. А я, залитый кровью Навии, ненавидел весь мир – Кая, Арашма Пура, женщину, которую полюбил и которая уже была мертва, эту страну.

Но в первую очередь – самого себя.

На одном из уроков неожиданно умер наш Учитель – умер мгновенно. Это оказалось ударом для всех, но Арашма Пур был готов к нему. Поклонившись мертвому Хозяину, он снял с его пальца перстень – черный агат с золотым драконом.

– После погребения, – обратился он к Каю, – ты, Кришнадэв, забудешь свое имя. Ты займешь трон Великих Учителей.

Через три дня мы оказались в подземном лабиринте, бесконечном туннеле, где за каменными глыбами покоился прах Великих Брахманов. И там же, при свете факелов, мы увидели два пустующих саркофага – страшное пророчество.

Я оглянулся на Арашма Пура и замер. Он смотрел на меня так, словно хотел взглядом рассечь мою грудь и узнать: что хочет сердце человека по имени Раджинав, которому он спас жизнь, которого знал одиннадцать лет и которого мог убить без сожаления, если только угадает в этом человеке предателя. Того, кто попытается вынести Огонь за пределы маленького мира…

Сомнений не оставалось, два саркофага были приготовлены для нас!

Когда мы покидали усыпальницу, Кай горячо прошептал мне на ухо:

– Малыш, верь мне, мы уйдем отсюда. Клянусь тебе – уйдем!

Что тут говорить, мы не были ни паломниками, ни преданными Горе Дракона повелителями, охраняющими ее народ! Мы были лжецами и клятвопреступниками. Отчаянными авантюристами, явившимися с одной-единственной целью: похитить у древних магов их Огонь. Мы были всего лишь двумя конкистадорами, нашедшими свое Эльдорадо…

В тот день, оставив усыпальницу Великих Брахманов, мы ушли подальше от соглядатаев Арашма Пура, под звездное небо, и говорили – долго говорили на родном языке.


Очень скоро своего дракона зажег в гранитной башне новый Великий Брахман. Народ ликовал – жизнь продолжалась!

Арашма Пур стал телохранителем Кая, а ко мне приставил одного из своих самых исполнительных слуг – низкорослого и крепко сбитого Шрипат Рана. Молчаливый, услужливый, с холодными глазами, он был похож на затаившегося хищника. Ни один мой шаг не оставался скрытым от него.

Но что-то должно было изменить нашу судьбу – мы знали и верили в это…


После смерти Учителя минуло три года. Пришло новое лето. Отстав от Арашма Пура, мы спускались по одной из горных тропинок, огибая огромные белые камни, похожие на выжженные солнцем черепа великанов.

Вот тогда я и увидел человека, о котором слышал половину своей жизни и чей портрет мысленно рисовал все эти годы. Но я забыл, что время делает не только из юношей мужчин, но из мужчин – стариков.

Амрат Чандр был только тенью того злого гения, что встал на нашем пути много лет назад. Седую копну его волос трепал ветер. В горящих глазах его бушевало только одно – одержимость жаждой мести.

Держа в руках ружье, Амрат Чандр наслаждался сценой.

– Я хочу знать, как перстень с пальца Рама Каши попал к вам? – хрипло проговорил он. – И как вы узнали его тайну?

Кай с трудом разомкнул побелевшие губы:

– Я готов ответить тебе, только позволь, я буду называть тебя Меченым? Ведь именно так представил своего врага умирающий Рам Каши – незнакомому лекарю. – Кай усмехнулся. – Мне. И так назвал тебя я, стоя за ширмой, когда ты смотрел в окно цирка – в двух шагах от меня.

Дьявольское веселье играло на лице Амрата Чандра – рассказ Кая был наркотиком.

– А спустя три года, когда караван отправлялся в Кум-Гум, на ночной дороге я увидел два силуэта, что спешили к костру, где сидел ты. Я слышал ваш разговор и в ту же ночь перепрятал перстень. – Кай рассмеялся. – С тех пор он был в каблуке моего сапога!

– Дальше! – вырвалось у Меченого.

– Это моя пуля прикончила Цай-Ны на горной дороге, а его нож, – не оборачиваясь, Кай указал на меня, – распорол горб Юпи-Цена!

Глаза Амрата Чандра округлились – в любое мгновение его палец готов был нажать на спусковой крючок.

– Дальше! – свирепо проревел он.

Кай выставил правую пятерню вперед:

– И вот эта рука, слышишь, Меченый, вот эта рука держала меч, которым я отрубил голову Навии, твоей жены!

Амрат Чандр не мог оторвать глаз от руки Кая, но лишь потому, что на его пальце был одет перстень Великих Брахманов, за которым индус гонялся всю свою жизнь.

Перстень, ставший его проклятием!

За спиной Амрата Чандра зашуршали камни. С быстротой змеи старик обернулся и выстрелил в человека, вышедшего на тропу. Этим человеком был Арашма Пур…

Но вытащить из-за пояса револьвер Меченый не успел – нож Кая вошел ему ровнехонько в солнечное сплетение. Вобрав воздух и покачнувшись, Амрат Чандр упал на колени и повалился на тропу.

Выбив у него из-под ног револьвер, мы подбежали к Арашма Пуру, но телохранитель Великого Брахмана был мертв – пуля попала точно в сердце. Второй раз он спас нам жизнь, на этот раз – ценой собственной.

По тропе уже бежали наши охранники. Мы подошли к Меченому – тот был еще в сознании.

– Собаке собачья смерть, – зло сказал Кай.

Эту фразу Кай произнес на родном языке. Непонятная речь заставила брови смертельно раненого Амрата Чандра сдвинуться к переносице.

– Мы не индусы, – взглянув на приближающихся стрелков, презрительно усмехнулся Кай. – Мы – европейцы, и это еще одна ошибка в твоей игре, господин Меченый.

Неожиданно для нас мы увидели на лице нашего врага умиротворенную улыбку.

– Теперь я умру спокойно, – прошептал он. – О такой мести Великим Брахманам я не смел даже мечтать!

Это были его последние слова.


По завещанию Арашма Пура новым телохранителем Великого Брахмана стал Шрипат Ран. И пока мы совершенствовали наше мастерство и строили планы бегства, он очень быстро освоился в своей роли.

Сумев кнутом и пряником завоевать уважение подданных, хитрый и вероломный, Шрипат Ран с каждым месяцем все увереннее занимал ведущие позиции на Горе Дракона, напоминая собой первого министра при короле, слишком увлеченном философией и охотой. Он с радостью воспользовался поправкой в неписаном кодексе Великих Брахманов: жрецы Огня не принадлежат самим себе, и за ними нужен глаз да глаз.

Но когда Шрипат Ран самовольно казнил шестнадцать человек, якобы, заговорщиков – это стало последней каплей в чаше терпения Великого Брахмана.

Кай вызвал телохранителя в свои покои. Я был со своим другом.

Много унизительных слов выслушал Шрипат Ран в те минуты, но ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Надеюсь, Великий Брахман, ты дружен с богами и не дашь нас в обиду, – выслушав Кая, но не придав большого значения его словам, заносчиво сказал Шрипат Ран. – Возьми себе учеников и посвяти их науке Огня, а я тем временем позабочусь о бренной жизни, которая недостойна тебя. Позволь решать дела земных людей, червей у твоих ног, мне – твоему телохранителю и полководцу, которого любят солдаты и боится народ!

– Достань свой меч, – попросил его Кай.

– Что? – переспросил Шрипат Ран.

– Я же сказал: достань свой меч. Это приказ.

Шрипат Ран подозрительно огляделся. А не подвох ли это? Неугодный телохранитель вытаскивает меч из ножен, и пуля тотчас убивает заговорщика и предателя.

– Не бойся, – вкрадчиво проговорил Кай. – Мы здесь втроем. И больше – ни единой души. Клянусь священным Огнем.

Вновь оглянувшись, Шрипат Ран повиновался.

– А теперь попробуй – ударь меня мечом.

– Ты шутишь, Великий Брахман.

– Не шучу, – ответил Кай. – Я говорю серьезно, почтенный Шрипат Ран. Занеси свой меч над моей головой. Повторяю, это приказ… Ну же!

Было видно, что воля хозяина по душе Шрипат Рану, и он с радостью пошел бы дальше – отсек голову ненавистному жрецу, а затем и мне – его другу.

В руках Шрипат Рана сверкнул меч; он держал его наперевес, точно, еще мгновение, и бросился бы в бой. А как блестели его глаза! Я видел в них азарт и триумф охотника.

– Ты готов к битве? – спросил его Кай.

– Великий Брахман продолжает шутить?

– И не думаю, – отрицательно покачал головой мой друг. – Так готов или нет?

Мне было ясно: в эту минуту Шрипат Ран уже видел себя на троне великих жрецов.

– Готов, – проговорил тот, кто должен был защищать Великого Брахмана.

И в ту же секунду ладонь Кая рассекла воздух – и невидимая волна, острая, как лезвие бритвы, отсекла руку неверного телохранителя по локоть. Еще не поняв, что с ним случилось, задохнувшись от боли, Шрипат Ран схватился за обрубок и, точно подкошенный, издав глубокий хрип, упал на ковер.

Мне пришлось отступить, чтобы кровь, бьющая из раны, не залила мои сапоги.

– Я твой хозяин, – подойдя к Шрипат Рану, корчившемуся на ковре, наступив ему на грудь, проговорил Великий Брахман. – И я буду решать свою судьбу. И твою тоже, маленький глупый хорек! А не ты – наши судьбы! Помни об этом.


Среди жителей Горы Дракона распустили молву, что во время одной прогулки на Великого Брахмана напал тигр. Но его мужественный телохранитель Шрипат Ран отразил нападение зверя и спас, ценой собственной руки, жизнь хозяину.

Автором легенды был Кай Балтазар.

Униженный Шрипат Ран согласился подтвердить эту басню. Но стоило мне задать вопрос: зачем она была нужна моему другу, тот лишь сказал: «В свое время ты все узнаешь».


Пришло новое лето, и Кай дал указание Шрипат Рану собираться в дорогу на Лхасу, где Великий Брахман собирался посетить храмы великой столицы. Это могло показаться странным: какое могло быть дело хозяину Горы Дракона до храмов Лхасы? Разве Великий Брахман не должен быть удовлетворен своим величием в своем государстве? Но Шрипат Ран неожиданно поддержал хозяина. И выразил желание как можно скорее отправиться в путь. В спутники он отобрал самых враждебных нам людей, и к моему удивлению Великий Брахман не только не воспротивился этому, но принял как должное.

На одном из привалов мы разошлись по своим палаткам. Но спустя пять минут Кай приподнял край бычьей шкуры и потребовал, чтобы я вслед за ним выбрался из нашего укрытия. Мы проползли мимо часового и спрятались за ближайшими деревьями. Около часа спустя нашу палатку окружили стрелки Шрипат Рана, к ним присоединился и часовой. Все торопливо передернули затворы ружей и разрядили их в то место, где должны были находиться наши головы. И следом, вложив патроны, повторили то же два раза.

Убийцы не поспешили взглянуть на плоды своего вероломства. Постояв в нерешительности, вслушиваясь в тишину, они направились к своей палатке, оставив караулить трупы до утра того же часового.

– Ты идешь со мной? – тихо спросил Кай.

Опустив глаза, я сказал:

– Прости, Кай, но я не могу так, как они. Давай уйдем, и будь что будет.

– Я тебе могу сказать, что будет – они станут преследовать нас!

Но я молчал.

– Дай мне свой револьвер, – резко сказал он. – Не хочу тратить священный Огонь на этих собак. Много чести!

Кай ступал бесшумно и остановился всего в нескольких шагах от палатки нашего палача. Первая пуля досталась часовому, остальной свинец – другим, устроившимся на покой, негодяям. В палатке поднялся рев, но быстро перешел в агонию. А Кай перезарядил револьверы и по второму разу разрядил барабаны. Последние стоны смолкли. Наступила тишина. Я подошел к Каю. Он обернулся: на его губах застыла улыбка горечи и удовлетворения.

– Я сделал только то, что мы должны были сделать вдвоем! – зло бросил он. – И я буду тебе обязан, если ты никогда не напомнишь мне об этом. Иначе… мы перестанем быть друзьями.

Бросив револьверы на землю, Кай сел под деревом; запрокинув голову, уставился куда-то на темные верхушки сосен.

– Домой, малыш, – уже веселее прошептал он, – домой! – Он обернулся ко мне, поймав мой взгляд. – Мы забудем обо всем плохом и будем помнить только то, что нам необходимо в той, другой, нашей с тобой жизни!

Друзей у нас не осталось, враги были мертвы. Мы оба знали: через три дня мы будем в Лхасе, где дождемся паломников. Отслужив молебны на «земле богов», те соберутся в обратный путь. И тогда мы уйдем с ними в большой мир, доступный всем ветрам.

3

Не отнимая рук от подлокотников кресла, Огастион Баратран вздохнул:

– Рано или поздно я должен был рассказать вам о своих странствиях с Каем Балтазаром, но вот, рассказ мой окончен, и, признаюсь, я рад этому. Второй раз вспомнить обо всем я бы не решился… Взгляните: на улице давно утро.

И действительно, рождественская ночь, полная хлесткого морского ветра и ледяного дождя, рассыпалась, не оставляя по себе и следа.

– Но каким образом Кай Балтазар отсек руку мерзавцу Шрипат Рану? – не удержавшись, спросил Давид. – Вы об этом едва упомянули…

Старик улыбнулся.

– Кай овладел еще одной премудростью Великих Брахманов, когда-нибудь я расскажу вам о ней. Но что это в сравнении с Огненным Драконом? Так, пустяк. – Старик хлопнул ладонями по подлокотникам. – А сейчас и вам, и мне пора спать.

Наступила пауза, и Лея, улыбнувшись, встала с дивана, тем самым лишив Давида, который просидел всю ночь, прижавшись к ней, теплоты своего тела. Девушка подошла к окну.

Лея была удивительно хороша в пастельных тонах сумрачной комнаты, где давно догорели свечи и едва дышал теплом камин. И Давид, залюбовавшись ею, вдруг обнаружил, что перед ним, на фоне серого рассвета и непогоды, стоит уже не хрупкая девочка-подросток, а девушка, пусть еще юная, но уже полная женской силы и обаяния, способная, вероятно, на большое чувство.

«Какова она будет в любви?» – подумал он, и этот вопрос, заданный самому себе, так смутил его, что он оглянулся: не выдал ли себя, пусть, взглядом? И увидел Пуля. Его друг тоже смотрел на Лею – бледный, чужой, с растрепанными пшеничными волосами, смотрел, не отрываясь. Но Карл Пуливер словно почувствовал, что за ним наблюдают. Он оглянулся неожиданно – и тотчас встретился взглядом с Давидом. Это вызвало целую бурю на лице бывшего рыжего клоуна – оно вдруг вспыхнуло, стало несчастным.

А потом обернулась и Лея; покосившись на рассеянно глядевшего перед собой Баратрана, приставила ладони к губам и прошептала:

– Пуль, Давид, нам пора. Мне кажется, сегодня я просплю до ужина. – Подходя к молодым людям, протягивая им руки, она улыбнулась. – Или не усну совсем!

Глава 2

Рождение Огня

1

Голубь и голубка топтались на карнизе, наворковывая любовную песню. Самец выкатывал сизую грудь, важничал и готов был свалиться вниз. Его же изящная спутница, подвижная и глазастая, то и дело заглядывала в окно…

Нет ли опасности?

А там, за двойным стеклом, рыжеволосая девушка играла на рояле, и нежная музыка Шопена разливалась по гостиной. Глаза девушки были светлы и печальны. На губах трепетала улыбка. Когда музыка отзвучала, девушка закрыла инструмент, встала и направилась к окну, за которым была осень, и две птицы расхаживали по карнизу. Едва она подошла, как они, всполошенные, вспорхнули и полетели прочь от бульвара Семи экипажей в сторону океана. А девушка все смотрела, как неровно они летят, эти влюбленные, выписывают круги и петли, ищут места, где приземлиться и где никто им больше не помешает.

Вот отворилась дверь, и в гостиную осторожно вошел высокий молодой человек с пшеничными волосами. Девушка обернулась, когда он оказался в шаге от нее – она была занята своими мыслями.

– Ты слушал, как я играла? – рассеянно улыбнулась она.

Он умел быть смелым. Но сейчас… Он говорил быстро, и чем больше торопился, тем беззащитнее казался. Наконец, он взял ее руку. На него жалко было смотреть. Сердце могло разорваться!.

– Я люблю тебя, – наконец выговорил он. – Разве ты не видишь?..

Она не отняла руки, но стояла, опустив голову, не говоря ни слова.

– Скажи мне только… – его голос дрогнул, но закончить фразу он так и не сумел.

– Прости, мой милый, мой замечательный, но… я не знаю, что сказать тебе. – Рыжеволосая девушка открыто посмотрела ему в глаза. – Прости меня.

Он выпустил ее руку, но не смел двинуться с места, словно боялся уйти, даже шелохнуться. Он выглядел так, словно только что потерял что-то, без чего все, даже жизнь, не имело для него никакого значения.

2

Шагая по набережной, наступая в лужи, Давид возвращался с прогулки. Было раннее утро, и ему попадались навстречу только рабочие, идущие в порт, дворники и молочницы.

Что-то случилось в доме Баратрана – в их доме. Случилось с ним, Давидом. Но что?

Эти шесть лет состарили Огастиона Баратрана. Недавно мастер сказал ему, что победа близка. Но он и сам знал – это так. Ведь он трудился терпеливо и зло, почти забросив ночные выходы с Карлом Пуливером, так не нравившиеся старику. Он все чаще забывал о Кларисс, воздушной гимнастке из цирка на Весенней площади. Не так давно она сказала ему: «Убирайся, Давид, я постараюсь забыть тебя». И надо же такому случиться – он ушел.

И все же волновало его другое.

Вчера вечером, когда в гостиной были только он и Лея, и девушка садилась за рояль, он нечаянно коснулся ее руки. И тотчас его обожгло желание – сильное, испугавшее его самого. Испугавшее потому, что он слишком хорошо знал себя. Лея все поняла. Перед ним было ее лицо, вспыхнувшее до корней волос, ослепшие на несколько мгновений глаза. Рука девушки машинально потянулась к нотной тетради, но упустила ее. Ноты повалились на клавиши, те отозвались сдавленным вскриком, и уже с клавиш соскользнули вниз. Застывшая на круглом вертком стуле, Лея прижала тетрадь к коленям так крепко, точно в ней было ее спасение.

3

Заперев дверь и положив ключ в карман, Давид собирался направиться в сторону гостиной. Вечернее чаепитие давно стало привычным ритуалом в доме Огастиона Баратрана. Но до яркого луча электрического света, падавшего в темный коридор, он не дошел.

– Давид! – услышал он за спиной негромкий голос Леи.

Темным силуэтом она стояла у приоткрытых дверей своей комнаты. Он подошел к ней и, не успев ничего сказать, сразу ощутил дыхание Леи, тепло, запах ее волос. А взяв ее за локти, понял: Лея ждала этого прикосновения, трепетала и мучилась в предощущении чего-то, вдруг ставшего необходимым. Неожиданная ее искренность, несмелые пальцы, совсем неумелые губы смутили его, но только вначале. Она шептала его имя, она была почти его, и Давиду вдруг показалось непростительно малым все, что в эти минуты происходило с ними. Ему казалось, что Лея тоже понимает это, но только боится признаться – себе и ему.

Уже пытаясь освободиться, шепча:

– Нас ждут, идем же, – она с той же искренностью и желанием отвечала на его поцелуи.

И тут он понял, что теряет голову, что уже не в силах бороться с собой. И когда Лея, набравшись мужества, решилась оттолкнуть его, он прижал ее к себе – открыто, крепко, жадно. Беспомощно забившись, она пыталась вырваться из его тисков, но руки Давида уже комкали ее платье, обжигали тело ладонями, пальцами, в которых, казалось, в эти мгновения был весь его огонь, все его желание.

– Я сейчас закричу! – задыхаясь, шептала Лея, но Давид не слышал испуганного шепота.

Не захотел услышать.

Он подхватил ее легко, точно перышко; не чувствуя, как она упирается кулачками ему в грудь и подбородок, Давид оглянулся в обе стороны коридора. Мельком пролетела перед глазами золотая полоса света, падавшая из гостиной. Сжав из последних сил воротничок рубашки Давида, Лея сорвала его. Но позвать на помощь не решилась. Не посмела. Лея уже слабела в его руках, когда он шагнул к черному проему ее комнаты…

4

Прошла неделя, другая, но Лея вела себя так, словно она только вчера познакомилась с Давидом. Он не раз пытался заговорить с ней. Она отвечала коротко: «да», «нет». Перемену в их отношениях не заметил только Вилий Леж. Но он не заметил бы и того, если кто-нибудь из живущих с ним под одной крышей просто-напросто исчез.

Однажды в воскресенье он столкнулся с Леей на лестнице. Давид возвращался с прогулки, Лея, с корзиной для овощей, спускалась вниз. Он не отошел ни к перилам, ни к стене. Давид хотел объясниться. Заговорить. Все равно о чем. Опустив глаза, Лея не двигалась с места, а потом, вдруг вся превратившись в огонь, ударила его по лицу. Давид увидел, что руки Леи дрожат.

Задыхаясь от гнева, она прошептала:

– Ненавижу тебя, – и почти бегом бросилась вниз.

Он услышал, как за спиной хлопнула дверь. Правая щека его горела. Давид сел на ступени. Конечно, он сколько угодно может проклинать себя за то, что поддался минутному порыву, что оскорбил ее. Но разве, назвав себя негодяем, он станет меньше желать ее?

Он вновь, в который раз, вспомнил тот день…

Когда все, что случилось с ними в эти несколько минут, схлынуло, унеслось, прошло, он увидел перед собой ее. Руки Леи, проигравшие борьбу, лежали без движения, задранное платье было измято. Он осторожно сбросил ноги с ее кровати, и Лея тотчас отвернулась к стене. Она не шелохнулась, даже когда он коснулся губами ее мокрой соленой щеки. Давид поднялся, неверными руками приводя себя в порядок. Подтянул галстук, встряхнул пиджак, расправил брюки хлестким ударом ладони. Вжавшись в стенку, Лея не двигалась. Она даже не поправила скомканное платье – это сделал он, вновь присев на край кровати. Давид положил ладонь на ее щеку, повернул лицо девушки к себе, потянулся к нему. Но Лея отстранилась – и от его губ, и от слабого света, падавшего в окно комнаты.

А потом, открыв глаза, сказала:

– Скажи, что я нездорова. Ушла из дома. Легла спать. – Она повернулась к нему, и вот этих глаз он не мог забыть до сих пор. – Меня нет, – понимаешь? – нет!

Он встречал ее в коридорах дома, в гостиной, и терялся как юноша. У него перехватывало дыхание, когда он видел руки Леи, ее тонкие пальцы с перламутровыми ноготками над клавиатурой; ее профиль, рыжие волосы, густо стекавшие по плечам.

Лея не замечала его. И эта отчужденность могла укрыться только от Вилия Лежа. Все другие хмурились и молчали. Но временами Давиду казалось, что за неприступностью Леи кроется нечто большее, чем оскорбленная гордость.

Как-то за обедом, в начале весны, он поймал на себе ее взгляд, но Лея не сразу отвела глаза. И не потому, что хотела бросить ему вызов. Совсем нет! Ее глаза словно застила теплота. Это продолжалось долю секунды. Потом наваждение исчезло, и Лея, словно оказавшись на короткое время нагой, испугалась. Краска бросилась ей в лицо. Лея уставилась в свою чашку и уже до самого конца трапезы ни на кого не поднимала глаз.

5

Летний дождь умывал Пальма-Аму уже третий день. Вода текла по улицам и бульварам, преодолевая препятствия, устремляясь вниз, к океану.

Карл Пуливер встретил знакомых в цирке на Весенней площади. Давид, как бывало частенько, составил ему компанию. Тяжелоатлет, покоритель гирь и гроза могучих цепей, отмечал свой день рождения. Около полуночи, оставив друга праздновать, к неудовольствию акробаток, наездниц и особенно женщины-амфибии Давид откланялся.

По дороге домой он думал о Лее. Как подойдет к гостиной и услышит негромкую нежную музыку. Лея будет играть на рояле, не зная, что он рядом. Сокращая путь, Давид шел узкими улочками Пальма-Амы. Ему оставался еще один поворот, когда у парадного захудалого дома его ухватили за рукав.

– Постой, красавчик, – хрипло пропела женщина. – Хочешь, я приласкаю тебя?

Давид разглядел ее лицо – уже немолодое, с фиолетовым синяком под глазом. Он стряхнул ее руку, но проститутка вновь вцепилась в него.

– Тебя еще никто так не ласкал, как это сделаю я. Соглашайся, глупый.

– Отстань, – он вновь отмахнулся, на этот раз сильнее.

– Ишь ты, справился с дамой! – выкрикнула она так, точно хотела позвать кого-нибудь в свидетели. – Да это, смотрю, для тебя пустяк – толкнуть добрую женщину?! Сначала обидеть, а потом ударить, точно скотину! – Вновь, уже обеими руками прихватив его, она не унималась: – Я думала, ты приличный господин, а ты – мерзавец! И как свет таких носит!

За спиной Давида хлопнули двери, две тени вышли на узкую мостовую.

– Это ты, Луиза? – спросил низкий и еще более хриплый, чем у женщины, голос.

– Да я же, тупица, я, – не отпуская Давида, завопила женщина. – Ты б еще через час пришел! Что бы от меня тогда осталось?!

– Постойте, постойте, – пробормотал Давид.

– Кто ж это обижает мою кралю? – приближаясь, грозно спросил один из мужчин. – Это кто ж так не жалеет себя?

Лицо выплыло из темноты, и Давид сразу разглядел его: широкое, тупое, наглое. И тут же Давид мельком увидел третьего мужчину, но с другой стороны от парадного. Тот преградил ему путь к отступлению – на освещенный бульвар Семи экипажей. Едва появился третий, как женщина сразу отстала от прохожего, юркнула в сторону.

– Знал бы, что он мне предлагал! – со злобой выкрикнула она. – Знал бы – убил его, мерзавца!

– А что, это можно, – захрипел ее кавалер. – Это у нас завсегда получится!

Давид не успел заметить, как в руках негодяя появился нож. Широкое длинные лезвие отразило свет фонаря и оказалось у самого горла Давида.

В лицо ему дохнуло запахом прокисшего вина.

– Невежливо как-то получается. Придется заплатить за свое безобразие, господин молодчик.

– Я не трогал вашу даму, – проговорил Давид, понимая, что его слова ничего не значат для этих людей. – Это она остановила меня.

– Так он еще и клеветник! – завопила женщина где-то рядом. – Перережь ему глотку, Крот, пусть будет наукой!

За плечом у Крота уже склабился беззубый его спутник, совсем еще молодой, с лицом помешанного.

– Или вы не мужчины? – причитала «дама» Крота. – И руки у вас отсохли?!

– У меня нет денег, – прижатый к стене, тихо проговорил Давид. – Почти нет… десять монет… пятнадцать… не больше.

– Пятнадцать монет?! – завопила из темноты женщина. – Чтоб ты сдох, мошенник!

– Пятнадцать монет у такого господина? – усмехнулся Крот. – Да в жизни не поверю. Сто пятьдесят, а то и тысяча пятьсот, вот это да. А пятнадцать – сам могу тебе дать. Выкупай свою жизнь, молодчик, о не то оставлю тебя на этой самой улице. Разделаю как свиную тушу и брошу на этом самом месте – для дворников, что выползут поутру… Чуешь? – я не шучу!

Давид не знал, как ему быть: он понимал, что человек и впрямь не шутит. И обязательно выполнит свое обещание.

– Эй, головорез! – окликнул разбойника мужской голос. – Оставь человека – это приказ.

– Кто там? – не отпуская ножа от горла Давида, обернулся разбойник.

– Ишь, занесло кого-то к нам, – пропела женщина. – И не ждали мы, а вот тебе – здрасьте.

Скосив глаза, Давид разглядел мужчину в длинном плаще и цилиндре, стоявшего футах в двадцати от них. И сразу понял: голос человека был ему определенно знаком…

Крот отступил.

– Бычок, подержи молодца, – сказал он.

Молодой, с лицом помешанного, ухватил Давида за плечи. Сила в нем и впрямь была бычья. Пригвоздив Давида к стене кулачищами, он улыбался беззубой улыбкой, напоминая зрителя синематографа, первый раз в жизни пришедшего на комедию.

– Ступай своей дорогой! – громовым голосом выпалил Крот. – А не то и тебе будет худо!

– Прочь отсюда, – откликнулся незнакомец. – Ты и твои приятели. Вся компания – прочь!

– Ах так, – прохрипел Крот и с ножом двинулся на него. – Ты сейчас пожалеешь, что услышал мой голос, чертов сукин сын!.. Да ты еще и старик?!.

Тот, кого он назвал стариком, широко расставив ноги, оставался в тени – шагах в десяти от разбойника.

Крот хмыкнул:

– Вместо одной пташки в клетку попали целых две! Одна едва оперилась, а другая уже облезла!

«Дама» Крота гадко захихикала в темноте. Ей, смехом, похожим на икоту, вторил Бычок.

– А в суп пойдут обе, – решительно и многообещающе завершил свою мысль Крот. – Для навара!

Это были последние его слова. Молниеносное движение руки незнакомца заставило разбойника схватиться за лицо, завопить, точно от яростного удара хлыстом. Крот отступил на два шага, но следующий удар пришелся по его рукам, поспешно закрывшим лицо. Такое было ощущение, что человек, приближавшийся из темноты, стегает разбойника невидимой длинной плетью. Когда очередной удар повалил Крота на мостовую, за дело взялся Бычок. Ничего не понимая, он отстранился от Давида и, сжав кулаки, бросился на врага. Но не сделав и двух шагов, как и его товарищ, схватился за лицо. Точно разом ослепший, он неловко шагнул назад и упал, раскинув руки. На какое-то мгновение лицо Бычка оказалось открытым. Давид не мог отвести от него взгляда: оно было словно обожжено ударом раскаленного прута – один глаз его лопнул, другой таращился в никуда. Бычок поднялся, вновь повалился на мостовую, а потом, зажав окровавленную глазницу, подскочил и неровно бросился прочь.

Разбойник, преградивший Давиду дорогу к отступлению, тотчас ретировался. «Дама» Крота не понимала, что происходит. Подельники были повержены и обращены в бегство.

– Бандит! – ошалело завопила она. – Убийца!

И тут же, точно бывалая кошка, драная, но сохранившая прыть, решительно бросилась на победителя. Но тому не доставило большого труда схватить ее за лицо и оттолкнуть – в темноту.

За спиной случайного пешехода, спасителя Давида, поднимался Крот – в руке его был все тот же нож.

– Сзади! – что есть силы крикнул Давид. – Господин Баратран, сзади!

Человек стремительно обернулся и рассек ладонью – в направлении Крота – воздух. Разбойник схватился за шею, покачнулся, точно сдерживая мощный напор; следом руки его, почерневшие от крови, ослабли и он повалился на тротуар.

Черная лужа стремительно растекалась под ним…

– Дьявол! – взвизгнула женщина из темноты. Голос ее сорвался на хрип. – Дьявол! Дьявол! – Поднявшись на ноги, она бросилась наутек по темной, едва освещенной фонарями, улице. – Дьяво-ол! – пропадал ее голос где-то вдалеке.

На тротуаре остался лежать труп Крота, уткнувшегося лицом в тротуар. Рядом с ним, мутно блестя, валялся его нож.

Огастион Баратран подошел к ученику:

– Вы целы?

Давид не произносил ни слова.

– Говори, ты цел? – повторил учитель.

– Да, – ответил Давид.

– Ну и слава богу. – Старик покачал головой. – Я возвращался домой тем же путем. Кажется, они уже готовы были распотрошить тебя?

Давид покачал головой:

– Как вы это сделали? Я все видел – вы не коснулись ни одного из этих негодяев! Вы поразили их на расстоянии! – Неожиданно догадка пришла к нему. – Именно так Кай Балтазар отсек руку Шрипат Рану, верно?

– Тебе угрожала опасность – только поэтому я так поступил.


Вилий и Лея уже спали, Пуль праздновал день рождения циркача-тяжелоатлета. Поэтому Огастион Баратран и Давид оказались вдвоем. Старик достал бутылку коньяка. Двенадцать свечей в канделябре освещали их стол.

– Я хотел утаить от вас, моих учеников, существование побеждающего огня, – сказал старик. – Это – жестокое знание убивать. Но если бы не оно – это отребье сегодня прикончило бы вас. Да и меня заодно.

Давид не сводил глаз с учителя:

– Расскажите об этом искусстве, прошу вас.

Баратран сухо усмехнулся:

– Что тут рассказывать. Владеющие Огнем превращали энергию в боевое оружие, вот и все. Не касаясь врага физически, они могли уложить его точным ударом – на расстоянии в тридцать футов. Удар мог быть разным – хлестким ударом раскаленного прута, острого меча или даже булавы.

– Из горла этого ублюдка Крота хлынула кровь, точно его рассек меч…

Старик усмехнулся:

– Смотри, – он указал пальцем на канделябр, где горели свечи.

Задержав вдох, Баратран стремительно рассек указательным пальцем воздух – одна из свечей дрогнула и, разделенная надвое, упала на скатерть. Огонек ее слабо колыхнулся и погас. Воск расплылся по столу крохотной лужицей.

Давид привстал, взял обрубок свечи.

– Срез оплавлен, – негромко проговорил он. – Рассечь противника на расстоянии, как свиную тушу!

– Чего только не бывает на белом свете, верно? – усмехнулся старик. – Со временем я научу вас этому искусству, – убежденно кивнул он.

Огастион Баратран выпил разом полный бокал коньяка. Ночное происшествие все еще не отпускало его.

– Понятно, почему Меченый хотел получить знание побеждающего огня, – уверенно сказал Давид. – Он стал бы практически неуязвимым!

– Неуязвимым? – удивился Баратран. – Ничто тебя не защитит ни от пули, ни от предательского удара ножом в спину. Меченому нужен был сам Огонь. Может быть, он хотел поднять над собой такого Дракона, который бы сумел потрясти само небо? Но эта песня была не про него.

– А вы… могли бы поднять такого Дракона в небо?

– Это неблагодарное занятие – потрясать небеса, – уверенно сказал Баратран.

Но молодому человеку такого ответа было слишком мало.

– Хорошо, тогда скажите иначе, вам по силам поднять такого Дракона, которого выпустил ваш Учитель в битве против Амрата Чандра?

Огастион Баратран редко выпивал, и коньяк уже прихватил его. Взяв все тот же обрубок свечи, глядя на оплавленный край, старик улыбнулся вопросу ученика:

– Одно дело породить монстра для битвы, – он прищурил один глаз, – и совсем другое – уметь управлять им. Мой Учитель был уверен, что он бог, и у него все получалось. У меня такой уверенности, к счастью, никогда не было. Я все же человек христианской культуры, однажды овладевший наукой тибетских магов. Не более того. Так что мой настоящий Дракон умрет со мной, так и не увидев свет. – Огастион Баратран сделал глоток коньяка. – А теперь иди спать. И никому не говори, что приключилось сегодня с нами.

6

Выключив свет, Давид уже выходил из раздевалки в большую залу, когда дверь в последнюю, из коридора, отворилась. Он увидел силуэт Леи в темном трико, услышал, как негромко лязгнул, запирая дверь изнутри, маленький засов.

Свет не зажигался.

Давид прижался к стене. Так, не двигаясь, он и стоял в темноте. Полотно на стеклах крыши было снято, рамы открыты. Луна и звезды бледно освещали большую залу. Нужно было как можно скорее прекратить затянувшуюся шутку, но, когда Лея совершила первое движение, Давид понял, что отступать поздно.

Лея танцевала, все увереннее набирая знакомый ему ритм. Движения ее были красивы и точны. Затаив дыхание, Давид с тревогой ждал, что будет дальше. Но к напряжению стало примешиваться острое чувство любопытства. Он видел золотой контур Леи – извивающийся, плывущий, резкий и тягучий, скользящий, не отпускавший глаз. Давид взволнованно следил за этой серебристо-золотой струей. Он без труда угадывал изгибы плеч, легкий контур талии, бедер, и этот мимолетный контур, словно мираж, то отчетливо проявлялся, то, когда Лея входила в более быстрый темп, вновь терял свою ясность.

Танец продолжался более пятнадцати минут, когда Давид увидел рядом с Леей золотисто-охристое свечение. Оно было словно рябь на потревоженной воде. Прошло еще минуты две, и у Давида заколотилось сердце – эта золотая рябь приобретала форму, пока еще неясную.

Кто же появится сейчас перед ним? Кого он увидит?

Пляшущее серебристо-золотое свечение набирало плотность. И вот Давид стал уже различать нечто, что повторяло движения юной танцовщицы… Это была птица! Да, да, именно – птица! Однако птица, не имеющая ничего общего с обитательницами земного неба, но – феерическая, сказочная! Ее крылья были сродни лебединым, а перья, покрывавшие гибкое тело, походили на пестрые одежды восточной танцовщицы. В ней было нечто столь совершенное, что только могла породить безграничная человеческая фантазия! Птица двигалась стремительно, порывисто взмахивая крыльями, словно силясь взлететь. Эти движения были наполнены такой страстью, что, казалось, не взлети она сейчас, то упадет бездыханная…

Все это продолжалось не более пяти минут, когда Давид увидел, что птица отрывается от земли. Еще несколько мгновений, и… вдруг резкий крик оглушил Давида, вывел его из оцепенения. Видение исчезло, и зала погрузилась во тьму.

Давид не смел пошевелиться. Прошло минуты три, пока с пола не послышался легкий шорох и стон… Лея тяжело поднялась и, не включая света, вышла из залы.

7

Они остановились милях в десяти от города, недалеко от обрыва над диким пляжем, под раскидистым дубом, что выстроил среди яркого солнечного дня целый замок из ультрамариновой тени.

Пиджак Пуля, беспечно разбросав рукава, примостился на кусте шиповника. Карл Пуливер, всю дорогу сидевший на козлах, разминал плечи, когда Давид, заботливо разгружавший корзины, хлопнул себя по лбу:

– Вот болван! Тупица! Олух! – Он поглядел на друга. – Я оставил дома вино. Представляешь?

– Да-а, – разочарованно протянул Пуль. – Ты болван, тупица и олух.

Лея, согласившаяся на эту поездку вдруг, лишь в последнюю минуту, осталась к известию равнодушной и направилась к обрыву.

– В двух милях отсюда есть деревушка, – сказал Пуль. – Там можно купить вино.

– Я съезжу, – вызвался Давид. – Только я плохо знаю дорогу…

Пуль махнул рукой:

– У меня выйдет быстрее.

Он уехал. С океана – неспокойного, шумного, сверкавшего золотом на солнце – дул теплый порывистый ветер. Пенные валы наперегонки бежали к берегу, размывая песчаный пляж внизу под обрывом.

Далеко слева осталась Пальма-Ама…

Давид сам расстелил скатерть. Расставив посуду, выложил фрукты, сыр, ветчину; протер полотенцем бокалы.

И только затем оглянулся…

Лея, от белого платья которой, пропитанного солнечным светом, слепило глаза, уже разулась и теперь стояла босиком на желтом песке. Держа в одной руке шляпу, от которой тянулись до самой земли две алые ленты, а другой сделав над своими глазами козырек, она смотрела в сторону океана.

Давид осторожно поднялся с колен… Едва пальцы его коснулись ее плеч, Лея, одним порывом, обернулась.

– Пожалуйста, молчи, – закрывая ему ладонью рот, прошептала она.

Он подхватил Лею на руки. И оглянувшись на кустарник, только что захлестнувший Пуля, понес ее, отчего-то прятавшую лицо, под тень старого дерева. Туда, где их не смогли бы увидеть с дороги.

…Слушая, как в траве низко гудит шмель, Давид долго смотрел на Лею – нежную и трогательную в своей наготе: на рассыпанные среди синих анемонов и вереска рыжие волосы; на локти заброшенных вверх рук и ладони, сейчас закрывшие ее глаза; на полуоткрытые влажные губы и совсем еще юную грудь; на две линии, стремившиеся обрисовать ее гибкую, сильную талию и разойтись, влиться в бедра; на поднятое колено и ногу, которой она закрылась…

Взорвавшись оглушительным басом, из травы вырвался шмель, описал над ними почетный круг и, взяв курс на ближайшую поляну, быстро потонул в сонных потоках солнца и высоких, изнемогавших от жары зарослях папоротника.

Расцепив руки, Лея открыла глаза и улыбнулась ему. Потянувшись к ней, Давид прижался к ее колену щекой.

– Искупаемся? – предложил он.

Заметно краснея, Лея спросила:

– Прямо так?

– А почему бы и нет?

– Но если нас увидят?

– Мы одни. Только давай поспешим – Пуль скоро вернется.

Давид заметил, как тень пробежала по лицу девушки: мысль о Пуле неожиданно нарушила их одиночество. Но через несколько мгновений Лея протянула ему руки:

– Неси меня.


Отъехав на полмили, Карл Пуливер выругался, подумав, что он ничем не лучше своего друга. Так они и к вечеру не сядут за стол! Его деньги остались в кармане пиджака, который он с таким облегчением швырнул на куст шиповника.

Не оставалось ничего другого, как повернуть коляску назад.

Пуль проезжал по склону, где дорога выходила к самому берегу, прорываясь сквозь заросли папоротника. Впереди, внизу, недалеко от кромки песка, среди катившихся к берегу волн, он увидел две фигурки – мужчины и женщины. Пуль мог бы поклясться, что эти двое, крепко сцепившись в воде, любили друг друга…

Коляска Пуля катилась все медленнее – он сдерживал лошадь. Хоть и далекое, зрелище волновало его. Может быть, если прислушаться, за слабым шумом волн можно было услышать их голоса? Интересно, подумал он, видят ли Давид и Лея этих двоих? Видят ли они…

Чувствуя, как сердце его вдруг, непривычно сжавшись, отчего-то норовит выкатиться наружу, Пуль натянул вожжи…


…Ее колени отпустили его, она соскользнула вниз, коснулась ступнями песка…

Они стояли по пояс в воде. Поцелуй их размыл очертания всего, что было вокруг. Одни только крики чаек, порывисто рассекавших крыльями воздух, нарушали их забытье.

Давид провел ладонью по мокрым волосам Леи. Плечи девушки были усыпаны каплями морской воды – и в каждой набухшей бусинке искрилось солнце.

– Бедный… бедный Пуль, – вдруг сказала она.

Давид оглянулся на берег. Его хитрость удалась: когда Лея собралась с ними, он нарочно выложил вино. И о существовании ближней деревеньки Давид знал не хуже Пуля!

– Он… любит тебя?

Опустив глаза на воду, Лея кивнула:

– Он сказал мне об этом – давно, осенью. Мне жаль его, очень жаль. Но он – только друг. Может быть, самый близкий друг… И все. – Положив руки Давиду на плечи, она отстранилась, посмотрела, почти требовательно, ему в глаза. – Ты не отпускай меня. Слышишь? Не отпускай никогда.


…Он ничего не видел, он ослеп. Бросив коляску у дороги, Карл Пуливер шел быстро, неровными шагами, а потом повалился в траву, прижался лицом к земле, не замечая того, как больно, едва не проткнув кожу, уперлась ему в щеку сухая, одинокая среди буйной уже по-летнему зелени ветка.

8

…И вновь Давид проснулся среди ночи – кубарем выкатился из кошмара в темноту своей комнаты. Как и пять лет назад, он сидел в постели, ощущая, что тело его стало липким от пота. Он еще лопатками ощущал жар и дыхание зверя. Но вокруг не было ничего, кроме бледного света луны и сухого тиканья часов. Да еще порывисто стучало сердце.

Но главное – он был в безопасности.

Сегодня это случилось. Рядом не было никого – и он танцевал. Давид делал все, как его учил старик. Он выстроил перед собой стену – и не было еще в мире более прочной и осязаемой преграды. Он чувствовал, как энергия пульсирует в каждой его клетке, и вдруг этот поток, бурлящий, словно через прорванную плотину, хлынул в одном направлении. Ему обожгло глаза, а потом впереди засветились белые искры. Разгораясь, эти искры прочерчивали на воздушной стене причудливые зигзаги. А вскоре сияющее облако трепетало над полом залы. И тогда он увидел, что это – маска. Светящаяся маска! Она точно проявлялась на глади потревоженной воды, движениями подражая ему, Давиду, взмокшему от пота, сильному, злому, готовому потерять рассудок от охватившего его восторга. Но контуры светящейся маски становились все более четкими – и уже пугали его! Черные проемы глаз зияли в ней и, казалось, что за искрящейся ее поверхностью спрятана бездна. Ястребиный нос. Тонкие губы. Черный проем улыбающегося рта.

Он уже видел это лицо – когда-то!

Давид сам оборвал танец – не выдержал и сдался. Обессилев, он встал на колени, а затем повалился на пол. Его охватил озноб. Минут пятнадцать он лежал в мастерской, свернувшись калачиком, сцепив руки на коленях. И только потом, с трудом поднявшись, вышел в коридор.

Давид постарался тенью проскочить в свою комнату.

И вот теперь он сидел в постели, вслушиваясь в тишину, нарушаемую ходом настенных часов…

Он только что избежал смерти. Там, во сне. Он узнал ее по хриплому дыханию за своей спиной. Вновь он бежал по тому же полотну, а за ним, стремительно вырастая из крохотной точки, несся зверь, черный, как смоль. И с каждым прыжком зверь настигал его. Давид проснулся, когда его обожгло ровным и горячим дыханием из-за спины.

Откуда пришло это чудовище? – думал он, натягивая одеяло до самого подбородка, но еще не решаясь закрыть глаза. – И что оно хотело от него?

Глава 3

Повелительница птиц

1

Короткий стук, и в комнату Давида впорхнула Лея. В руках она держала огромный ком черных перьев с длинным клювом и блестящими глазами-пуговицами, сразу зацепившими Давида пристальным взглядом.

– Посмотри, какой у нас гость, – сияя, сказала девушка. Она подсела на краешек кровати, поглаживая птицу по голове. – Представь, Кербер сидел на карнизе в гостиной и стучал клювом в окно!

Пока она ласково теребила ворона за клюв, что тому явно не нравилось, Давид скосил взгляд на правую лапку птицы, аккуратно вцепившуюся в руку девушки, – на ней не было одного когтя.

– Скажи господину Гедеону: «Здрррасте!» – весело попросила она. – Ну же, Кербер?

Ворон тряхнул головой и уставился на Давида – птица знала, о ком говорят!

Лея пожала плечами:

– Не хочет!

Она поднялась с кровати, вынесла птицу в коридор и, тотчас вернувшись, сказала:

– А я не хочу, чтобы он за нами подглядывал. – И, рассыпав по лицу Давида рыжие волосы, поцеловала его в губы. – Поторопись, скоро будет завтрак!

Лея так же упорхнула. Но Давид не хотел никуда торопиться. Дурное расположение духа атаковало его. И победило. Подумать только – «бессмертная» птица Риваллей вернулась! В глубине души он наделся, что Лея внесла к нему другого ворона – наконец, все они одинаковы! Шесть лет его не было в этом доме! А ведь он, Давид, уже стал забывать о существовании нелюбимого соседа. «Постучался клювом в окно». Словно редкий почтальон с недоброй вестью. Черный, как ночь, почтальон. Свидетель всей его прежней жизни – каждого дня, часа, минуты.

Так где же проходили его дороги? Где было его небо? И зачем он вернулся?

2

Днем Пуль сообщил, что едет на иллюзион, который предлагает всем любопытным некая г-жа Элизабет, или – Повелительница Птиц. Она расположилась в шатре – за городом, берет за выступление сравнительно низкую плату, каждое ее представление не похоже на предыдущее. В труппе всего четверо: госпожа Элизабет, конферансье и двое рабочих сцены. В Пальма-Аму г-жа Элизабет приехала недавно и скоро уезжает. Все это Карлу Пуливеру рассказал знакомый фокусник. На одном из сеансов она показывала зрителям в огромном зеркале, какими они станут через много лет. Говорят, люди вылетали из ее шатра пулей. Да что там – проклинали ведьму! Став свидетелем зрелища, как она собирает вокруг себя сотни птиц, фокусник, знакомец Пуля, умолял г-жу Элизабет взять его в ассистенты, но она ему отказала.

В семь вечера трое молодых людей были на месте. Темно-синий шатер г-жи Элизабет, усыпанный золотыми звездами, внешне выглядел как самый обычный цирк-шапито, но внутри все было устроено на манер театра – с высокой сценой и занавесом. Пробиться в зрительный зал, гудевший и не жалующий вновь прибывших, оказалось не так-то просто!

Ученики Огастиона Баратрана заняли места на последнем ряду. Сцену закрывал бархатный занавес. Большой свет погас. Шум в зале затих, но какой-то шутник успел сказать:

– Сейчас к нам пожалует черт в юбке, это точно!

Но пожаловал на сцену не «черт в юбке», а высокий господин в цилиндре, долговязый, с длинными, горизонтальными, чуть закрученными вверх усами, отливающими медью, и тростью под мышкой.

– Уважаемые господа, – лениво проговорил он, – еще минута, и госпожа Элизабет выйдет к вам. Ждите, господа, ждите. И вы не будете разочарованы!

Давид прищурил глаза: однажды он уже видел этого человека. Видел случайно, мельком. И готов был забыть его навсегда, если бы не сегодняшнее выступление, не этот вечер…

Занавес дрогнул, и одна половина его поползла вправо, захваченная рукой в черной перчатке, с четырьмя перстнями. И вот на сцену, точно из волны, вышла женщина в черном платье и точно таком же берете, заломленном набок.

– Подумать только, – нарушил тишину голос весельчака, – она еще прекраснее, чем мы предполагали!

Давид даже привстал со своего места. Лея и Пуль почти одновременно оглянулись на него. Но сейчас он меньше всего думал о своих друзьях.

Бледное лицо – молодое, с хищными чертами, было обращено к залу. Ястребиный нос, тонкие губы, четкий излом бровей. Пронзительный взгляд темных глаз охватил всех зрителей разом. Руки женщины были скованны щелком перчаток, пальцы, все, кроме больших, украшали перстни.

И тогда Давид вспомнил все до мелочей: маленькое кафе на Весенней площади в Пальма-Аме; фонтан, голуби. На лавке, спиной к нему, сидит женщина в черном. Он уже готов окликнуть ее. «Лейла?!.» – едва не срывается с его языка! Он обходит лавку и понимает – обознался. Чужое лицо, невидящие глаза, на коленях – руки; длинные пальцы, перстни. Он говорит с ней… А конферансье – ее долговязый спутник, тот самый медно-длинноусый «Шут»! И не успел он, Давид Гедеон, оглянуться, как они растворились в легких сумерках Пальмы-Амы. Но он видел г-жу Элизабет и раньше… Вот по тротуару идет старый человек, помогая себе тростью. Он, Давид, уже готов броситься к отцу, но темный фиакр отрезает ему путь. Мельком он увидел лицо пассажирки, но запомнил его на всю жизнь!..

Иллюзионистка была той самой женщиной, с которой ему меньше всего хотелось встретиться вновь.

Г-жа Элизабет оглядела зал и уставилась точно на зрителя в последнем ряду – в проходе. Сердце Давида сжалось – ее взгляд был обращен к нему! Глубокие и темные, едва скрывающие насмешку, ее глаза притягивали, как магнит. И в то же время Давиду показалось, что они нацелены сквозь него. Взгляды их пересеклись только на мгновение…

– У всякого ларца, что хранит драгоценности, есть замок, – уже забыв о Давиде, проговорила г-жа Элизабет. – И чем больше в ларце драгоценностей, тем замок сложнее. И тем труднее подобрать к нему ключ. Но есть умельцы, которым нет преград. Любой замок им по плечу. Не так ли, господин Ольм? – как ни в чем не бывало она указала рукой именно туда, откуда недавно доносился голос прыткого насмешника. – Скажите, что я права.

– Простите? – настороженно пролепетал тот.

– Я говорю о ларце заводчика Корнелия Шореаля, дворецким которого вы являетесь.

Вперед выступил рыжеусый господин:

– У него не то что ларец – настоящий сейф, – посвятил он в подробности дела весь зал. – И все же кто-то вскрыл его и взял все драгоценности. Уже три недели полиция ищет негодяя, с ног сбилась. Особенно интересует стражей правопорядка, как и самого г-на Шореаля, алмаз шейха Омара. Музейная реликвия, между прочим!

Госпожа Элизабет улыбнулась:

– Кажется, вам знакома эта тайна, господин Ольм?

– И не от того ли, что она вам знакома, вы такой счастливый, господин дворецкий? – в тон своей госпоже добавил рыжеусый господин. – Вернее, были таковым только что. А теперь даже цвет вашего лица изменился к худшему. Почему? Ответьте же нам!

Балагур, которого назвали «дворецким» и «господином Ольмом», оказавшись толстяком лет пятидесяти, поднялся со своего места и потянул за собой домашних – растерявшуюся жену и малолетнего сына. Он протискивался к выходу. Уже у матерчатого полога шатра, на пороге, отчаянно потряс пальцем и выкрикнул:

– Я вам не позволю клеветать на честного человека! Я до вас доберусь, проклятые комедианты!

– Не забудьте перепрятать алмаз шейха Омара, уважаемый господин Ольм! – выкрикнул конферансье. – Как-никак, а это – прима в вашей новоприобретенной коллекции! Такие алмазы беречь нужно, а не в парчу зашивать! В требухе куклы вашей дочери – очень ненадежное место! Подарит она свою куклу подруге, а у той собака. А собаки ой как не терпят в доме чужих вещей! Растреплет ее, порвет. И станет обладателем алмаза в пятьсот пятьдесят тысяч монет ваш коллега – другой дворецкий. А то и простая горничная. И не дождется ваша любовница обещанной награды!

Супруга г-на Ольма, кажется, превратилась в соляной столб. Г-жа Элизабет дернула за рукав своего спутника, но тот не унимался:

– Три года ей пришлось потакать вашим прихотям! А она терпеть не может старых и ленивых хряков! Ей бы молодчика из той же прислуги! А не брюхо, которое распирает от газов!

Неодобрительно покачав головой, иллюзионистка посильнее одернула рыжеусого господина.

– Будет с него, Себастьян! – с укоризной добавила она.

– Бросит вас, пузана, и правильно сделает! – напоследок выдохнул тот. – Простите, госпожа Элизабет, но куда это годится? Может быть, он и смельчак, но – дешевка!

Весь зал, включая учеников Огастиона Баратрана, смотрели вслед удирающему остряку, который поторапливал растерянное семейство.

Смех в зале, едва возникнув, улегся. Внимание всех было приковано к г-жа Элизабет.

– Господин Ольм ушел, не будем о том сожалеть, – мягко проговорила хозяйка вечера. – Тем более что у нас впереди много тайн и загадок. – Она высоко подняла голову. – Так вот, сердце человека – тот же ларец, ключ от которого найти не так уж и просто. Но возможно. И для самого неприступного! Возможно не для вас, – она указала пальцем куда-то в первый ряд, – и не для вас, – дотянулась тем же пальцем до ряда последнего. – Для меня. Я могу открыть любой замок. Подберу ключ, а не будет ключа – воспользуюсь отмычкой. Но обязательно открою! Госпожа Борей-Амбадор! В девичестве – Муви! Госпожа Муви! Да-да, вы, милая женщина, седьмой ряд, десятое место! Правильно, вы…

– Несчастная, – пробормотала Лея. – Надеюсь, она-то не воровка?

– Госпоже Элизабет стоило бы работать в полиции, – отозвался Пуль. – Если, конечно, господин Ольм и впрямь виноват. Преступности бы тогда и след простыл!

Давид вытянул голову и разглядел женщину в собольей накидке и темной шляпке; она сидела в компании элегантного мужчины. Смущенная, г-жа Муви озиралась, чувствуя, что притягивает к себе взгляды.

– Помашите мне рукой, госпожа Муви! – ласково попросила иллюзионистка.

Нерешительно, г-жа Муви подняла руку, в которой были зажаты перчатки, и нарочито беззаботно потрепала ими в воздухе.

– Прекрасно, прекрасно, – одобрила ее г-жа Элизабет. – По мужу у вас такое сложное имя. Можно, я буду называть вас, как вас называли чуть раньше? Сделайте мне такую любезность. (Женщина была в замешательстве.) Отказа я не приму! – Г-жа Элизабет покачала пальцем с нанизанным на него перстнем. – Даже от вас, господин Борей-Амбадор. – Иллюзионистка улыбнулась женщине: – Надеюсь, вам не страшно, госпожа Муви?

– Немного, – откликнулась та.

– И тем не менее, отказываться уже поздно. Публика ждет.

Она прикрыла правой рукой, обтянутой перчаткой, глаза. Тонкие губы ее что-то зашептали.

– О, – отнимая руку от лица, проговорила г-жа Элизабет. – Это же надо… Я открыла замочек на вашем ларце. Не скажу, чтобы это было очень просто, у вас хитрый замок, и ключ под него нужен особый. Но все же открыла. И вот теперь я смотрю на те сокровища, что лежат передо мной. И скоро покажу их вам, уважаемые господа. Не все, конечно, это заняло бы слишком много времени, госпожа Муви – очень состоятельная особа, но самые дорогие камушки представлю обязательно… Г-жа Муви, скажите, каково это: лишиться желанного ребенка, зачатого в любви? И лишиться его по собственной воле? – Г-жа Элизабет обвела зал кистью руки. – Вот закрученный сюжет, верно?

Внимание зрителей застало г-жу Муви врасплох. Брови г-на Борея-Амбадора непроизвольно нахмурились.

– Я не понимаю, о чем вы? – осторожно спросила женщина.

– Понять меня нетрудно, госпожа Муви, – вздохнула иллюзионистка. – Вспомните: два года назад вы встретили замечательного молодого человека, и он полюбил вас, но, увы, был беден. Зато его друг, красавец-мужчина, оказался настоящим богачом, и вы предпочли его – Амадея Борея-Амбадора. Он предложил вам руку и сердце, и вы тотчас согласились. Похвальное решение, госпожа Муви! Церковь одобряет подобное рвение. Сердце бедняка было разбито, как фарфоровая чашка о каменную плиту! Но вы-то были счастливы! Вернувшись из свадебного путешествия, вы почувствовали себя нехорошо. Недомогание, усталость. Обморок. Ваш супруг посоветовал обратиться к врачу: не беременность ли это? Вы послушались мужа. И тогда врач сказал вам: «Да у вас под сердцем ребенок!..»

Красавец-мужчина Борей-Амбадор едва не подскочил на месте. Точно ужаленный, он оглянулся на женщину и теперь не сводил с нее глаз. Его жена отрицательно затрясла головой, что-то залепетала, отказываясь от подобного обвинения.

– Но дома, г-жа Муви, вы ответили иначе: ложная тревога, всему виной недавнее путешествие, перемена климата и прочая дребедень… Но почему вы сказали именно так?

Г-жа Муви с супругом, равно как и весь зал, затаили дыхание.

– Всему виной диагноз врача. Он поведал счастливой женщине, будущей матери, что она на четвертом месяце! Повторяю, на четвертом!

Публика взволнованно вдохнула; г-жа Муви побледнела, ее спутник жадно ловил каждое слово г-жи Элизабет.

– Вам стало ясно: ребенок от другого мужчины – того, кто был с вами раньше. Брошенный, отставленный, сам того не зная, он мстил вам обоим! И роди вы его в замужестве – всем откроется истина! Вы попросили у мужа крупную сумму, сославшись, что она необходима на лечение вашей престарелой матери! Большую часть денег вы отдали врачу, купив его молчание. А меньшую – отдали коновалу, который убил ваше дитя.

Еще более взволнованно зал выдохнул.

– Увы, госпожа Муви, – усмехнулась иллюзионистка, – но врачи ошибаются. Даже самые знающие. Потому что человеку свойственно совершать ошибки. Вы убили дитя любви. Вы убили сына, зачатого в первую ночь, проведенную с будущим мужем. Убили того, кто должен был стать самым счастливым ребенком на свете!

Борей-Амбадор, казалось, не верил своим ушам: он сидел потерянный, ничего не замечая и никого не слыша. Его супруга покачнулась, впилась руками в сидение.

– Но самое главное, – ледяным тоном продолжала г-жа Элизабет, – что коновал, как ему и положено, перестарался. И у вас больше никогда не будет детей. Ни от кого. – Иллюзионистка развела руками. – Ни от мужа, ни от других мужчин, которым, после скорого развода, еще предстоит встретиться на вашем пути!

– Вы! – очнувшись, Борей-Амбадор подскочил с места. – Лучше заткнитесь! А не то оглянуться не успеете, как я отправлю вас за решетку!

Из-за шторы показалась голова рыжеусого конферансье. Прищурив глаза, он сразу отыскал глазами того, кто угрожал его хозяйке. Сурово погрозив оскорбленному мужчине тростью, как грозят маленьким детям, что-то натворившим, конферансье оглядел зал и исчез за шторой.

– Чертовка, – едва успел договорить супруг г-жи Муви. – Ведьма… – и следом замолк.

Потому что обстоятельная г-жа Элизабет перебила его:

– Сумма, отданная врачу за молчание, якобы на лечение матушки, составляет десять тысяч. Вы сами выписывали чек. Коновала зовут господин Родригес, он делает свое черное дело в доме номер пять по улице Литейщиков, второй этаж, квартира восемь. Тайный пароль: «Я слышала, что ваша диета, доктор, лучше всех прочих». На вашем левом бедре, госпожа Муви, есть родинка размером с кофейное зерно. Что вам еще рассказать, господин Борей-Амбадор, чтобы вы мне поверили? О вашей первой женщине, горничной Эмме? Или о том, как вы домогались, и не безрезультатно, вашей кузины Александры?

Публика перешептывалась. Неожиданно супруг г-жи Муви засмеялся. Это был приступ беззвучного смеха, такого отчаянного, что слезы разом покатились из его глаз. Казалось, он уже никогда не остановится. На что г-жа Элизабет только пожала плечами. Что до г-жи Муви, она еще раз покачнулась – назад, немного вперед, и повалилась набок.

– Нюхательную соль! – голосом главнокомандующего на поле боя крикнула г-жа Элизабет. – Живо!

Едва она крикнула, как из-за занавеса вылетел долговязый конферансье с флаконом в руке, «живо» спрыгнул со сцены, пулей вонзился в ряды потрясенных зрителей.

И уже через несколько секунд радостно оповестил зал:

– Жить будет! – Его медные усы ощетинились, обнажив желтые зубы. – Да здравствует нюхательная соль!


…Сидения под зрителями, которых вызывала иллюзионистка, становились тесными. Г-жа Элизабет закрывала глаза рукой, обтянутой перчаткой, с перстнями на четырех пальцах, кроме большого. Отнимала руку от лица и говорила. А потом, точно ошпаренные, люди выскакивали из шатра – точь-в-точь как господин Ольм с семейством и Амадей Борей-Амбадор с полуживой супругой. И все же зрителей не убывало. Наоборот, на опустевшие места приходили новые, с улицы. И каждый ротозей надеялся, что его-то как раз и обойдут стороной дьявольская прозорливость и злой язык иллюзионистки.

За время представления было «разоблачено» пять супружеских измен, два убийства и один инцест.

– Я не верю в эти фокусы, – замотал головой Пуль. – Не верю. Это подсадки – ясное дело. В цирке таких молодцов пруд пруди. Я же профессионал – мне ли не знать!

– Пойдемте отсюда, – проговорила Лея. – Эта госпожа Элизабет… змея. – Слышите, Карл, Давид?..

Но если первый уже готов был сдаться, то второй ее спутник точно прирос к своему месту и не хотел ничего слышать, хоть и понимал: надо бежать отсюда без оглядки!

– Ну же, – умоляюще проговорила Лея. – Пока она не дотянулась до нас. Слышишь, Давид?.. – Она отыскала его руку. – Прошу тебя!

– Смешно бояться этой женщины, – бросил Пуль. – Но если ты устала и хочешь домой… Давид…

– Да, я устала и хочу домой, – кивнула девушка.

– Ты прав, Карл – это смешно, – ледяным тоном проговорил Давид. – И сейчас я лопну-таки от смеха.

Но г-жа Элизабет уже смотрела в их сторону.

– Неужели вы собираетесь уходить, господа? – громко спросила она. – Вам не понравилось представление? Да-да, вы, трое. Господа Давид Гедеон, Карл Пуливер и их спутница – Лея Вио?

– Началось, – тихо пробормотала Лея.

На них уже смотрел весь зал. Руки Леи ослабли. Давид и Пуль переглянулись, но машинально. Каждый в эту минуту думал о себе.

– С кого же нам начать? – спросила г-жа Элизабет. Она улыбнулась. – Будем оригинальны – не станем следовать ходу часовой стрелки. Пойдем ей наперекор. Итак, крайний справа – господин Пуливер… Или вы испугались?

Было видно, что Пуль растерялся.

– Даю слово, я не стану ворошить грязное белье. Ваши поступки я оставлю в тайне. Только то, что чувствует ваше сердце. Чего оно стоит. Это касается и ваших друзей! Согласитесь, подобрать ключ к сердцу куда труднее, чем проследить путь украденного алмаза? Тонкая игра! Итак, ваше слово, господин Пуливер.

– Я остаюсь! – выкрикнул Пуль. И прошептал друзьям. – Я никого не убивал. И не предавал. Я верю в это. Если она оговорит меня – грош ей цена. Если вспомнит то, о чем забыл я, мне будет хороший урок. В любом случае я выиграю. Лея? Давид?

Давид, точно в полусне, кивнул:

– Я остаюсь.

– Пусть будет по-вашему, – отозвалась девушка. – Я тоже не боюсь ее. Но мы пожалеем. Знаю это. Горько пожалеем…

– Продолжайте, госпожа Элизабет! – громко крикнул Пуль. – Мы все – само внимание!

– Я знала, что вы храбрецы! – откликнулась та. – Итак, господин Пуливер, – представила она его. – Карл Пуливер!.. Что нам откроет его сердце? Будет ли сложен замок у этого ларца? Каково будет сокровище, спрятанное там? – Г-жа Элизабет обвела глазами собравшихся под куполом ее цирка.

Зрители одобрительно залопотали: г-жа Элизабет просто так никого не вызывает!

– Сердце господина Пуливера! – воскликнула г-жа Элизабет. Она прикрыла лицо рукой, вздохнула. (Зал замер. Лея что есть силы сжала руку Давида.) – Ключ найден, – открывая лицо, проговорила иллюзионистка. – У вас сердце счастливое и несчастное одновременно, молодой человек. Как объяснить такое? Счастливое оно, потому что вы умеете любить по-настоящему. Открыто, искренне, нежно. Не задумываясь, вы сможете пожертвовать ради любимого человека жизнью. И ничего не попросите взамен. Господь Бог мог бы гордиться вами. Ваше сердце – его удача. – Г-жа Элизабет снисходительно улыбнулась. – А ведь далеко не каждая его поделка – произведение искусства!

По залу, местами, пробежал смешок.

– Именно так, господа. Иногда задумываешься, сколько переведено материала – и все впустую!

– Дерзкая дамочка, – прошептала Лея Давиду.

Но тот, не отрывая глаз от иллюзионистки, промолчал.

– Что касается того, почему ваше сердце несчастно… Вы нелюбимы. Нелюбимы той, которая для вас – самый дорогой человек на свете. – Г-жа Элизабет развела руками, недоуменно покачала головой. – Бывает, мужчина влюбляется в женщину, которая не стоит его. Но женщина, которую полюбил господин Пуливер, и впрямь достойна любви! И любви самого благородного человека. На которого вы, господин Пуливер, очень похожи! Но мир несовершенен. Даже самые чистые женские сердца часто предпочитают ангелам – демонов!

Давид вздрогнул. Мельком заметил широко открытые глаза Леи. Взглянул на Пуля, тощего, беззащитного, с пшеничной копной волос.

– Никогда вам не быть счастливым, – ледяным голосом заключила г-жа Элизабет, – потому что никогда дружба, только дружба любимого человека не заменит близости, желания обладать. Я вижу, как вы сгораете заживо, господин Пуливер! Невостребованная страсть изо дня в день превращает вас в головешку. А женщины, с которыми вы пытаетесь забыть вашу даму, еще больше оставляют под ногами пустоты. Близость с нелюбимыми – минутное забвение, которое оставляет после себя холодную бездну. В вашем сердце сидит жало, господин Пуливер. А если добавить, что вы живете с объектом своей любви под одной крышей… – Она усмехнулась. – Вместе ходите на цирковые представления… И что ваш друг, который всегда рядом, обладает этой женщиной – и каждый день!.. И любим ею… – Г-жа Элизабет не сводила глаз с Пуля. – Что я могу добавить в конце, прежде чем закрыть ларец, господин Пуливер?.. Жало, источающее яд, превратившее вашу жизнь в пытку, выдернет из вашего сердца только смерть!

Внимание зала было приковано к молодому человеку с растрепанными светлыми волосами и двум его спутникам. Больше всего – к девушке… Лея боялась поднять глаза; Карл, бледный, неподвижный, точно изваяние, смотрел перед собой и ничегошеньки не видел.

– Теперь вы, госпожа Вио! – окликнула девушку иллюзионистка.

Лея вздрогнула, тихо проговорила:

– Не надо. – И еще тише добавила: – Остановите ее…

Но г-жа Элизабет уже прикрыла рукой лицо, пытаясь увидеть что-то, доступное только ей.

– Я уже сказала, что у вас особое сердце, госпожа Вио. И я не отрекусь от своих слов. Таких сердец я знала немного. Их происхождение так высоко, что я даже боюсь сказать, каково оно. С такими сердцами я не рискую шутить, потому что, как правило, не властна над ними. И все же существует и в вашем сердце для меня зацепка… Есть такие женщины, госпожа Вио, что день и ночь будут искать того, кто сможет вывернуть их душу наизнанку. А чего еще боится и одновременно хочет смертный? Смертная! Они будут искать того, кто сможет показать им ночь во всей необыкновенной ее красоте! И наградить по достоинству плоть… Демоны в мужском обличии, – я не напрасно заговорила о них. Я знала многих женщин, которые тянулись в их объятия и погибали в них. Так вот, госпожа Вио, вы нашли своего демона. Выбрали его из миллионов. Но вы, тем не менее, не похожи на тех женщин, о которых я только что говорила. Ни на йоту. Вам не нужна его ночь! Тогда почему вы решились ступить на этот опасный путь? И еще – почему вас интересует именно этот демон?.. Думаете, я не отвечу на заданный вопрос? – Г-жа Элизабет отрицательно покачала головой. – Отвечу. Обязательно отвечу, госпожа Вио! – Она закрыла лицо обеими руками. Было такое ощущение, что г-жа Элизабет шепчет, горячо разговаривает с кем-то. Иллюзионистка отняла руки от лица быстрее обычного, почти рывком. – Вы – ангел-хранитель?! Подумать только, и у демонов есть ангелы-хранители! Которые из веку в век бродят за ними и досаждают своей любовью! – В голосе г-жи Элизабет, хотела она того или нет, зазвучала ревность – та ревность, которую испытывает одна женщина к другой, когда соперница хочет отнять возлюбленного. – Вы надеетесь, что ваша любовь помешает ему разрушить мир?

– О чем она? – изумленно прошептала Лея. – Я ничего не понимаю…

Но г-жа Элизабет уже отвернулась от зрительного зала.

– Довольно говорить о вас, госпожа Вио, – не оборачиваясь к залу, сказала иллюзионистка. – Поговорим о вашем соседе, господине Гедеоне. Откроем этот чудесный ларец и заглянем внутрь.

Г-жа Элизабет медленно обернулась. Первый раз за весь вечер, если не считать похитителя алмаза, она заговорила о выбранном ею человеке, не закрывая руками лицо.

– Кто вы, я уже открыла благодарным слушателям. Сейчас меня интересует другое. В вашем сердце поселилось чувство к двум женщинам, господин Гедеон. Об одной я говорить не стану, потому что вы любите ее – нежно и трепетно. – Г-жа Элизабет улыбнулась. – По крайней мере вам так кажется. Какова цена вашему чувству на самом деле, говорить не стану. Боюсь, вам и ей это не понравится… Но есть и другая женщина. Была! И на ней я с удовольствием остановлю свое внимание. Это она показала вам ночь во всей своей красоте! Она была вашей путеводной звездой! Она подарила вам тот огонь, который не дарил никто раньше, и уже не подарит! Вы же не станете этого отрицать, господин Гедеон? Она была ослепительна! Мудра и ловка, точно змея. Красива. Рядом с ней, совсем юной, вы чувствовали себя едва ли не ребенком! Наконец, она вам открыла ваше предназначение. Разве не так? Увы, эта женщина бросила вас. Вы искали ее, пылали мщением. Вам хотелось отыскать и убить ее. – Г-жа Элизабет не сводила с него глаз. – А если я вам скажу, что вы нашли ее? Что она почти рядом? Встаньте, сделайте десять шагов, протяните руку и коснитесь ее! Ну же!

Лея обернулась к Давиду – губы ее дрожали, лицо пылало. Она наконец-то осознала, что речь идет о ком-то другом – очень близком и страшном!..

– Уйдем отсюда, – едва слышно прошептал Давид. – Прошу вас, уйдем!


– Зачем ты нас привел туда? – уже в экипаже, на пути домой, спросила Лея у Карла Пуливера – спросила, не поднимая глаз. Чувства переполняли ее. Гнев, смятение, непонимание. – Это жестоко…

Бывший циркач отрицательно замотал головой:

– Я не знал, клянусь Богом, Лея…

Давид лишь угрюмо усмехнулся. Г-жа Элизабет не сказала всего – не сказала ему. А он бы рискнул, не пожалел времени, не побоялся: выслушал бы г-жу иллюзионистку. Выслушал бы до конца.

Но только с глазу на глаз.

Этой же ночью мутный поток бессонницы остановил Давида у приоткрытых дверей гостиной. Он зажег свет, но все лампочки в люстре, зашипев и заискрив, погасли друг за другом. Давид переступил порог, решив, что включит торшер у рояля. Он сделал шагов десять, когда услышал совсем рядом, у часов, возню. Давид поспешно отступил. Кербер! В ту же секунду ворон густой тенью сорвался с часов и метнулся в сторону, напугав Давида неожиданным порывом. Как рыба в черные воды, он окунулся во мрак гостиной и пропал в нем. И тут же чахоточный кашель мячиком поскакал по гостиной, а за ним слух Давида резанул неприятный резкий смех.

Будь он кошкой, чувствуя холодок, размышлял Давид, с каким бы наслаждением он разодрал в пух и перья дрянную птицу! Он готов был придумать для нее, сейчас – невидимой, тысячи расправ, когда темнота голосом Кербера заговорила:

«Дурррачье боится перррвой смерррти,

веррря только в то, что явно ныне;

дурррачье боится перррвой смерррти,

о вторррой не помня и в помине;

много коррраблей потопит моррре,

капитанов – горррдых, сильных, смелых! —

много коррраблей потопит моррре,

когда выйдет срррок земному делу…»


Торжествующий смех запрыгал в темноте точно эхо заученных куплетов – язвительно, азартно. Птица захлебывалась этим смехом. Пытаясь угадать, где она прячется, Давид наугад шагнул в темноту – и тут же черная тень, задев его крылом по лицу, метнулась огромной чернильной кляксой и утонула в другой половине гостиной. Вжав голову в плечи, Давид обернулся вслед вихрю и вновь замер от хриплого бормотанья:

«Вррремена пррройдут – и очень скоррро

(прррозорливый – не ррродиться рррад бы);

вррремена – отсрррочка пррриговоррра;

бойся, дурррачье, последней жатвы!»


Разглядев на столе случайно оставленный бокал, Давид схватил его и с яростью швырнул наугад – на голос. Стекло взорвалось, осколки брызнули в стороны, рассыпавшись мелким звонким дождем. Тишина. Быстро прошагав к приоткрытым дверям, за которыми дремал коридор, Давид выскочил из гостиной.

Поспешно одевшись в своей комнате, вооружившись револьвером, Давид крадучись выбрался из особняка Огастиона Баратрана и в квартале от дома поймал экипаж…

3

Когда шатер выплыл из-за деревьев, Давид понял, что хотел увидеть на его месте пустую поляну, но сворачивать на полпути он не пожелал.

До шатра оставалось не более двадцати шагов, когда из темноты к Давиду выступили две тени. Левая, вооруженная винтовкой, щелкнув затвором, произнесла:

– Стойте, господин Гедеон. Для начала поднимите руки.

Они знали – и ждали его!

– И ведите себя как ягненок, – добавила вторая тень.

Двое коренастых мужчин в серых костюмах, сапогах и широких кепи вышли на свет. Пока Давида разоружали, он успел отметить: их физиономии оказались так похожи, и так похожи были их отвратительные тонкие усики, что «болваны», как он их сразу окрестил, могли вызвать снисходительный смех. Если бы не внушали жуткий страх – у обоих были бесстрастные лица палачей.

– Прыткий малый, – отвернув полог шатра, усмехнулся рыжеусый конферансье г-жи Элизабет.

Теперь он был не во фраке, а в сером дорожном костюме, высоких кожаных сапогах и перчатках. Лунный свет вскользь коснулся его лица, зацепился за медный кончик загнутого вверх уса, там и остался.

– Моя госпожа ожидает вас, господин Гедеон, – он отодвинул полог шатра. – Прошу.

Не задумываясь, что его ждет, Давид ступил в темноту…

В глубине просторного помещения загорелся светильник. Неяркий свет медленно осветил сцену и опустевшие ряды. Во всю шли сборы. На сцене стояли чемоданы. У правого ее края открывалось огромное зеркало: верно, то самое, в котором (по свидетельству фокусника, приятеля Пуля) горожане могли рассмотреть себя такими, какими вряд ли хотели увидеть.

Впереди колыхнулся материал, и к Давиду вышла г-жа Элизабет. В черном костюме – жакете и брюках, заломленном набок берете, она была экипирована для путешествия.

– Я ждала вас, господин Гедеон.

– Вы помните меня? – спросил Давид. – Несколько лет назад мы разговаривали с вами на Весенней площади?

– Я разговариваю с разными людьми, господин Гедеон.

– Вы были в черном, в том же берете, что и сегодня. И на ваших пальцах было ровно восемь колец, госпожа Элизабет.

– Это мой любимый наряд.

Давид шагнул вперед, но она вытянула руку:

– Оставайтесь, где стоите.

– Хорошо…

Г-жа Элизабет стояла в середине сцены, там же, где сутки назад так удачно и жестоко подбирала ключи к человеческим сердцам.

– Можно покорить пространство, но можно ли покорить время? – спросила она. – Кажется, вы не раз задавались этим вопросом, господин Гедеон?

– Может быть.

– И что вы отвечали себе?

– Я не мог найти ответа на этот вопрос.

– Нет? А ваш учитель – господин Баратран?

– Откуда вы знаете о нем?.. – он осекся – улыбка женщины превратила его вопрос в пустой звук. – Простите… Огастион Баратран был убежден, что не стоит покорять пространство. И тем более – время. Потому что последнее – выше возможностей человека.

– А его учитель? Тот, кто верил, что он – бог?

– Думаю, – не сразу проговорил Давид, – учителя Огастиона Баратрана мало интересовало пространство. Но он точно знал, что время покорить можно – уйти и вернуться вновь.

Женщина кивнула. Подняв голову, спросила:

– А что на счет таинственного Некто? Того самого, гордого и свободного, презревшего власть Творца? Кто первым разжег в своем сердце невиданное ранее пламя. Пламя, из которого родился Огненный Дракон, ставший богом для маленького народа – крошечного племени, тысячелетия поклонявшегося Огню… Вы верите в этого Некто, не так ли?

– С чего вы взяли?

– Я же умею читать мысли, господин Гедеон. Разве забыли?

– Нет, сударыня, я помню, но…

– И вы верите в то, что этот Некто вернется и возьмет свой Огонь обратно – для великой власти.

Давид усмехнулся:

– Великолепная легенда, не правда ли?

– А если это не легенда? Если это – правда?

Улыбка сползла с губ Давида:

– Тогда это еще занимательнее.

– Но вы не знаете другого, господин Гедеон. Того, что ваш Некто уже возвращался за своим огнем, и не раз. Но не мог отыскать его, добраться до долгожданного сокровища. Вновь и вновь он нырял в бездну безвременья, чтобы вынырнуть на поверхность – на поверхность земли, и взять то, что ему принадлежит по праву.

– Я не понимаю – о чем вы?

Г-жа Элизабет снисходительно улыбнулась:

– Поднимитесь на сцену, господин Гедеон.

Давид выполнил ее указание. Теперь у него была возможность рассмотреть эту женщину с близкого расстояния – с двух шагов, не более. Прежде, на Весенней площади, такой она не открылась ему! Он смотрел на ее хищное, обращенное к нему лицо: ни одной морщинки не было на нем. Ровная белая маска, на которую положено немного румян, яркая помада, тень для ресниц. Без них оно было бы ожившим гипсовым слепком, не более. И без ее глаз, похожих на тлевшие, полные огня, угли. Глаз, которые смотрели перед собой и, казалось, не видели ничего. Давид пытался понять, сколько же лет женщине, стоявшей перед ним. Двадцать? Тридцать? Сорок?

Или – тысячи…

– Вы никогда не держали в руках кисть, господин Гедеон? – спросила г-жа Элизабет. – Не пытались изобразить окружавший вас мир?

– В детстве я брал уроки рисования, недолго…

– И у вас никогда не было идеи стать великим художником?

Давид отрицательно покачал головой:

– Пожалуй, нет.

– А шпагу, – держали ваши руки шпагу?

– Конечно, ведь я же актер. Был им когда-то. И между прочим, хорошо фехтовал.

– А двуручный меч? – держали вы когда-нибудь исполинский двуручный меч – три локтя в длину? Пробовали его в битве? Рассекали противника от плеча до паха?

– Вы смеетесь надо мной?

– Ни в коем случае.

– Нет, сударыня, я никогда не участвовал в битвах и никого не убивал.

– А не в битве, господин Гедеон?

Давид вспыхнул.

– Если вы провидица, то должны знать – то был несчастный случай!

– Лучше сказать – самооборона, – миролюбиво улыбнулась она. – От безоружного. Впрочем, поговорка права: у страха глаза велики. Не вы первый, не вы последний.

Мельком Давид увидел прислоненную к краю зеркала трость, несомненно принадлежавшую долговязому Себастьяну, – трость с набалдашником из слоновой кости в виде головы хищного зверя.

Г-жа Элизабет двинулась вперед и сразу отразилась в зеркале; повернулась к нему лицом…

Туда же взглянул и Давид.

То, что он увидел, заставило его отпрянуть. В отражении, закованная в черный дорожный костюм, с заломленным набок беретом, на него смотрела Лейла. Ослепительная, юная. Его Лейла! Поймав в зеркале взгляд Давида, она улыбнулась ему – так, как улыбалась раньше: лукаво, с насмешкой…

Рывком Давид ухватил г-жу Элизабет за локоть, повернул к себе. Одновременно он увидел бледную хищную маску, все еще хранившую на тонких губах лукавую улыбку, и увидел острый клинок, выросший в мгновение ока у самой его шеи.

– Не вздумайте соперничать с моим слугой, – шутливо заметила г-жа Элизабет. – Вы даже не успеете подумать, как захлебнетесь кровью, господин Гедеон.

Давид застыл на месте, взгляд его потянулся по лезвию клинка – к самому кончику, на котором нервно плясал мутный отблеск светильника. И нечаянно – дальше. К отражению в зеркале. Там, в таком же сером дорожном костюме, со шпагой в руке, обтянутой кожаной перчаткой, стоял высокий седоусый старик. Лицо его было точно высечено из камня. Правый глаз Ясона закрывало бельмо.

Давид дернулся, язвительный мужской голос окрикнул его:

– Осторожнее, господин Гедеон! Самоубийство – смертный грех!

Давид, стоя едва ли не на цыпочках, осторожно скосил глаза влево. Лезвие, гарда, кожаная перчатка. Рыжеусый господин улыбался ему, обнажив желтые зубы. Левый глаз Себастьяна сверлил противника, правый – не видел ничего.

Он попросту был стеклянным!

– Тсс! – произнес тот, и левый ус его нервно дрогнул. – Будь у вас, господин Гедеон, тысяча глаз, десять тысяч, сто, я бы все равно видел лучше своим одним! И хотя вы моложе меня, я всегда опережу вас на тысячу шагов!

– Не выдавай всех своих тайн, Себастьян, – усмехнулась г-жа Элизабет. – Не стоит. Тем более – господину Гедеону. Он только хочет выглядеть таким простаком.

На этот раз дрогнул правый ус слуги:

– Слушаюсь, моя госпожа.

За спиной Давида послышались шаги.

– Чемоданы готовы, – голос принадлежал одному из слуг-близнецов. – Выносить?..

Иллюзионистка обернулась в зал, кивнула:

– Да, пора. Через пять минут мы уезжаем.

Г-жа Элизабет взяла трость, что была прислонена к краю зеркала, подкинула ее, ухватила за тонкий конец так, что трость превратилась в изящную булаву.

– Прекрасное зеркало, не правда ли? – спросила она, глядя в глаза Давида. – Увидеть себя превратившимся в обезьяну – не каждому по силам. Когда-то художник Робер Валантен искусно потешил двор Матильды Ронвенсар с помощью такого зеркала! Правда, то зеркало было в его альбоме. Не слышали? – занятная история. Роберу пришлось уехать – уехать навсегда. Чтобы создать в снегах Восточной Европы блистательный триптих, который он назовет «Последняя Жатва»… А вот я решила взять трюк с зеркалом на вооружение. Судя по реакции зрителей – фокус оправдывает себя!

Она замахнулась, точно хотела ударить Давида, но грозная звериная морда из слоновой кости угодила ровнехонько в середину зеркала. С оглушительным грохотом оно раскололось, большими и крошечными осколками осыпалось на пол… В пустой раме теперь бледнел серый картон.

Клинок в руке Себастьяна подпирал подбородок Давида, тянул его вверх.

– Но ведь вы завоевали пространство и время! – хрипло процедил Давид. – У тебя… это получилось.

– У меня получается все, что я захочу, милый Давид, – проговорила женщина. – Опусти клинок, Себастьян… Наш гость будет вести себя смирно.

Медные усы Себастьяна нервно дрогнули, клинок уперся острием в дощатый пол сцены. Давид потер подбородок, посмотрел, нет ли крови.

– Ювелирная работа, – сообщил ему Себастьян и едва заметно, точно подтверждая слова, поклонился своей госпоже.

– Лучше подумай о другом, Давид, – продолжала г-жа Элизабет, – о чем я уже говорила: верил ли Некто, гордый и свободный, презревший власть Творца, что сможет покорить пространство и время? Верил ли он, что две эти субстанции в его власти? Или… боялся того неведомого, что зовется смертью? И что последует за ней? Ты должен был думать об этом! Размышлять, не спать ночами!

– Разве мое слово что-нибудь значит? – усмехнулся Давид. – Вы же и так знаете все мои чувства и мысли, госпожа Элизабет?

Она кивнула:

– Верно, знаю. Мне ведомы чувства и мысли многих людей. Лучших! Чем больше в человеке сил, которые он получил от природы, тем чаще он задается вопросом: почему же все так плохо устроено? Едва ты почувствуешь себя королем – твои силы на исходе. Ты сам наблюдаешь, как превращаешься в ничто. Вечное унижение – для всех поколений. Господь Бог любит издеваться над людьми – изощренно. Хлебом не корми. Если ты великий мудрец, то к концу жизни осознаешь, что не ведаешь и миллионной доли всех тайн, что существуют на свете. И тогда понимаешь: ничтожен! Не пытка ли это? Создав мировую империю, объединив народы, уже на смертном одре ты прочитаешь в лицах собравшихся вокруг тебя сыновей их ненависть друг к другу. И к тебе придет озарение: последний вздох – и всем твоим усилиям конец. Разве это не величайшая мука для того, кто был велик и силен, а главное – был способен осознать свое величие и силу? И вновь поймешь: ничтожен. Всю жизнь ты оттачивал искусство создания прекрасной музыки. Тебя нарекли гением. Но ты знаешь: главное – впереди. Все твои произведения – прелюдия, увертюра! Только теперь ты готов написать величайшую симфонию – ее голос уже тревожит твою душу! Симфонию, в которой все поколения услышат истинное дыхание Вселенной. Но никогда ей не быть написанной! Время посмеялось над тобой. Ты не успел даже понять: что же случилось. А сердце твое уже висит на тонкой ниточке – самой что ни на есть последней. И вот, захлебываясь горечью, ты пишешь реквием – самому себе. Вновь осознав: ничтожен! Хорошо еще, если успеешь написать этот реквием. Хотя бы первую часть! Видала я и другие повороты судьбы. – Г-жа Элизабет снисходительно покачала головой: – Я не говорю о тех, кто ведет жизнь овец или волков. С ними как раз все в порядке. Вся забота: набить желудок, оставить потомство и умереть. Я говорю о тех, кто велик. Кто отличается от большинства. Кто пожелал бы лучше не родиться на свет, чем вести презренную, примитивную жизнь. Кто может разжечь в себе такой огонь, который не вынесло бы ни одно другое сердце. Я говорю о том Некто, «гордом и свободном, презревшем власть Творца». Потому что он-то подумал: а не рискнуть ли мне? Все равно все закончится одним: достанет Создатель из под белой мантии луковицу часов, крышка откроется; Создатель взглянет на циферблат, неодобрительно покачает головой, постучит желтым ногтем по стеклышку: «Пора, господин Некто, собирайтесь! Сейчас я вытряхну из вас все ваше величие. И станете вы еще одним примером моего несравненного могущества. И ничтожества человеческого». Так не стоит ли такая концовка одного рискованного шага?

– Шага – какого? – спросил Давид.

– Это тебе решать, – откликнулась г-жа Элизабет. – Но я подскажу. Разве не мог таинственный Некто задаться вопросом: кто дает человеку великие возможности? И кто их отнимает? Одно ли это лицо и то же? Или вовсе нет? Кто дал силы тому архитектору, в уме которого родился план выстроить башню до небес? Кажется, Создателю это не понравилось? Потому как разнообразил он языки строителей башни. И вот итог – не заладилась работа, рухнул проект. Но каждый ли такой проект обречен? Может быть, в скрижалях записаны только удачи Создателя? А промахи намеренно упущены? Может быть, есть дверь, пройдя которую, ты будешь свободным от власти Вседержителя? Может быть, силы, которые протянут тебе руку, не менее могущественны? И за той дверью приветствуются другие качества? Гордость и воля к победе? Неистощимая сила разума, которому нет и не может быть преград? Наверняка, таинственный Некто задавался этими вопросами, господин Гедеон. Я просто уверена в этом. Но и это еще не все… Может быть, силы, которые выбрали его, чтобы подарить ему Огонь, обещали таинственному Некто особые условия?

Давид поднял на нее глаза:

– И что это за условия?

Г-жа Элизабет пожала плечами:

– Может быть, великую славу и вечную жизнь? – Она в который раз усмехнулась. – Подумай об этом.

Давид поймал взглядом набалдашник из слоновой кости в форме головы зверя. Это была голова леопарда, готового к битве: открытая пасть, оскаленные клыки. Она была копией той звериной головы, что он видел на портике безымянного особняка, у которого после неудачной игры в «Алой розе» очнулся с зажатой картой в руке…

– Вечер откровений окончен, – проговорила г-жа Элизабет. – Теперь – прощай. Ищи себя, Давид. И будь смелым в своем поиске!

Протянув трость Себастьяну, она скрылась за одним из пологов шатра.

– Только не вздумайте следовать за нами, господин Гедеон, – вкрадчиво проговорил рыжеусый слуга. – Вам это дорого станет! – Он залез в карман, вытащил оттуда револьвер Давида, подбросил на ладони, ловко поймал, протянул недавнему пленнику. – Даже не мечтайте – пустой. – Себастьян подмигнул Давиду. – Скоротайте время на этой сцене, полчаса, не более. Вспомните ваши роли, выкурите любимую папиросу. – Левый ус его дернулся, за ним правый. – Прощайте!

И проговорив это, он исчез вслед за своей госпожой.

…Стоя на сцене, в осколках зеркала, Давид раскуривал папиросу. Мстить им – дело пустое, решал он. Они все равно сильнее. И он для них – точно мышь для матерой кошки. Безопаснее всего – проглотить обиду. Забыть об иллюзионистке и ее дьявольской своре. Представить их встречу сном и поверить в него.

Папироса таяла, но злость и гнев только закипали в душе Давида. Себастьян, чертов шут, он едва не перерезал ему горло. И уходя, еще пугал его, предостерегал!..

Где-то за стенами шатра тихо заржала лошадь, воздух глухо резанул удар хлыста; тронулись повозки…

Давид швырнул окурок на дощатый пол и спрыгнул со сцены. Один шаг в сторону выхода, другой…

Он остановился, прислушался. Странный это был звук, точно все шорохи, наполнявшие землю ночью, сгущались за матерчатыми стенами шатра. Шорохи были порывистыми, гулкими, но их уже дополняли пронзительные крики – тревожные, яростные, полные гнева.

И тогда он понял – птицы! Над брошенным шатром, недавним прибежищем г-жи Элизабет, кружили тысячи птиц. Да что там – десятки тысяч! Чувствуя каждое его движение, волнами, они подступали все ближе. Их вопли, хлопки крыльев становились все сильнее. Но что им было нужно? «Не вздумайте следовать за нами, господин Гедеон. Вам это дорого станет!» Конечно, эти птицы – угроза ему. Они – ее стражи, бесстрашные воины.

Давид сделал еще один шаг в сторону выхода, и что-то тяжело ударило в купол шатра. Клюв птицы распорол его, а следом второй, третьей. Они мешали друг другу, потому что были неразумны. Но некая сила объединяла их, толкала вперед. Шатер уже дрожал под их натиском…

Отступив назад, Давид заложил уши руками и сел на корточки. «Будь ты проклята! – горячо шептал он, но вымолвить имя человека, которому посылал проклятия, был не в силах. – Проклята во веки!» Он боялся смотреть вверх, на стены. Повелительница Птиц знала свое дело! Шатер грузно качался и готов был лопнуть, как мыльный пузырь! Птицы готовились разорвать грубую холстину на клочки, а следом и его, кто посмел ослушаться их хозяйку. «Хочешь жить, – говорил ему внутренний голос, – превратись в горошину, что закатилась за буфет; в песчинку, о которой никто никогда не узнает! И беда минет, пройдет стороной…»

Так оно и случилось. Волны, готовые смести его ненадежное убежище, стали отходить одна за другой, пока ночь не поглотила их, и крики последних растревоженных птиц не утонули на пологами шатра… Он обнаружил себя лежащим у края сцены, свернувшимся калачиком. Давид осторожно поднял голову из кольца сцепленных рук, огляделся. Светильник погас. Лунный свет в десятках мест просачивался жидкими струйками на пол бродячего цирка, на опустевшие ряды, на дощатый пол сцены…


…Старик завтракал в одиночку – это случилось первый раз за все годы их совместного проживания под одной крышей. Все ученики прятались по своим комнатам. И более того – не разговаривали друг с другом. Каждый боялся заглянуть другому в глаза – чересчур откровенным оказался иллюзион г-жи Элизабет. Лея и Пуль страшились особенно. Давид боялся подходить к зеркалу – под глазами пролегли круги, он был бледен и похож на привидение. Крики птиц, атаковавших шатер, все еще стояли в его ушах, тисками сдавливали виски.

В обед к нему постучался старик:

– Вы живы, Давид?

– Жив, господин Баратран, – ответил он.

– Я могу войти?

– Простите, но я бы этого не хотел, господин Баратран.

Старик не отступал:

– Вы уверены, Давид, что вы сейчас в доброй памяти и здравом рассудке? И вам не нужна помощь?

– Я в здравом рассудке и помощь мне не нужна, господин Баратран, – откликнулся его ученик. – Я просто хочу побыть один. Прошу вас. Это все.

– Дай бог, если так! Не знаю, что с вашей компанией сделали вчера в этом цирке-шапито, но я уже стал подумывать о групповом помешательстве. И о медицинской карете! Надеюсь, это не гипноз? Ладно, захотите есть, все равно все выберетесь из своих берлог! – Шаги старика удалялись. – Только кроме хлеба и овсянки ничего не ждите!

Старик прежде стучался к Лее и Пулю – результат оказался похожим. Оба сказались больными. Только Вилия Лежа старик не стал беспокоить – их молчун и так был нелюдимым. В конце концов Огастион Баратран плюнул на всех и засел в библиотеке. К ужину двери одна за другой стали открываться – и трое молодых людей, сами того не желая, в одно и то же время оказались в столовой. Говорить друг с другом им было сложно. Встретиться взглядом – еще тяжелее. Только Лее хватило сил и мужества все расставить по своим местам.

– Дайте мне слово, господа, что вы никогда не напомните ни мне, ни друг другу о том, что случилось вчера, – сев за стол, сказала она. – И никто из вас и никогда не вспомнит о госпоже Элизабет. Если этого не случится сейчас, то наша с вами жизнь под этой крышей превратится в ад… Вы согласны?.. Карл, Давид?

Оба мужчины кивнули: Давид – оживленно, Пуль – неуверенно, не поднимая глаз. Его роль на том представлении была самой унизительной, жалкой, безнадежной. Он понимал это, понимали и другие.

За нехитрым ужином, когда все по-прежнему упрямо молчали, Лея с грустью улыбнулась:

– Странно, мне кажется, Кербер вновь улетел. Его нигде нет. – Она пожала плечами. – Вот чудная птица!

Давид про себя усмехнулся: он мог бы рассказать друзьям, зачем прибыл этот гастролер в Пальма-Аму. Только вряд ли они поверят! А если и впрямь так? С ней, г-жой Элизабет, он прилетел сюда, и с ней же покинул город?..

Если бы навсегда!

4

Они вышли из зала синематографа, где только что включили свет. Лея отправилась в дамскую комнату, Давид решил дождаться ее на улице.

Был август. Уже стемнело.

Давид закурил. В пяти шагах от него, глядя на афишу, стоял мужчина в цилиндре, в сером костюме, опираясь на трость. Неожиданно он обернулся и в упор посмотрел на Давида.

Это был араб или… индус. Более того, лицо его показалось Давиду очень знакомым, он почти сразу вспомнил, где и когда видел его – десять лет назад на той самой улице, где случилась трагедия, приведшая его в тот же день в дом Огастиона Баратрана. Только у этого субъекта не было клинообразной бородки! Давид отвернулся. «Не может быть, – твердил он. – Я видел смерть того человека собственными глазами!»

Когда он вновь повернулся к афише, незнакомца не было – он исчез.

Зато Давид увидел другое: как по тротуару, исчезая в сумраке летней улицы, теряясь среди прохожих, уходила Лея. Ничего не понимая, он сбежал по ступеням и уже хотел было окрикнуть ее, но голос за спиной остановил его:

– Давид!

Около дверей синематографа стояла она. Лея развела руками:

– Ты решил бросить меня?

Он поднялся к ней, взял ее за локти.

– Это какое-то наваждение, я спутал тебя с другой женщиной. У нее точно такое же платье и темно-рыжие волосы. Я сам хотел возмутиться, что брошен.

Он сказал, что плохо себя чувствует. Голова его просто раскалывается. Наверное, синематограф ему противопоказан. Они, герои кинолент, все слишком торопятся. Прожить целую жизнь за один час – не шутка. Не лучше ли им вернуться домой?

5

Бродяга, проводивший ночь на берегу океана, в кустах, за диким пляжем, оторвал голову от одеяла и потянулся за бутылкой. Открыв зубами пробку, сделал пару глотков аперитива.

Закупорив ее, он заметил странную картину. У самого берега стоял мужчина, ей-ей – абсолютно голый. Стоял как вкопанный. Не свести ли счеты с жизнью надумал полуночник? Хорошо бы порыться в его одежонке! Но зачем топиться голым?

Бродяга вновь зацепил зубами пробку, вытащил ее и, поежившись, сделал пару глотков. Но к его удивлению голый человек не шагнул в сторону воды. Как видно, океан интересовал его мало. Он, подумать только, стал причудливо двигаться! Только что стоял как истукан, а тут – весь ожил. Так он – танцор! – догадался бродяга. Ей-ей, спятивший танцор! Чего только не увидишь ночью! Кого только не встретишь!

А нагой человек танцевал, но танцевал странно. И не вальс это был, и не танго. Не полька и не фокстрот… Бродяга тряхнул головой; не поверив своим глазам, вновь уставился на танцующего человека. А вернее, на ту часть пространства, что была за ним. Там, за «танцором», футах в сорока впереди, над океаном, вспыхнул свет. Алый искрящийся свет. Он становился все ярче, разрастался, набирая силу. Прижав к груди бутылку, бродяга не мог оторвать глаз от наливавшегося огнем клуба. Этот клуб – неровный, зыбкий – точно искал форму, в которую собирался вылить себя, но не находил ее. И все же огненная масса видоизменялась. Бродяга даже открыл рот: огонь, пусть – несмело, но приобретал контуры живого существа. «Господи Боже, – пробормотал бродяга, – чур меня!» Живой огонь обретал форму гигантской кошки. Уже отчетливо читалось упругое пылающее тело, длинный хвост, мощные лапы. И морда с открытой пастью.

Бродяга не смел шелохнуться. «Господи Боже, – повторил он. – Что же это творится?!» Не вино ли сыграло с ним такую злую шутку? Потому что поверить своим глазам было трудно, ой как трудно!..

А гигантская кошка, едва воплотившись в пространстве, уже подражала танцующему человеку. Но движения зверя были порывисты, словно он танцевал в клетке. Точно по принуждению дрессировщика. Пространство, отведенное для зверя, было чересчур малым. И уже очень скоро огненное животное стало выпрыгивать за пределы своей клетки. С каждым новым прыжком зверь точно осознавал свою индивидуальность. И осознавая ее становился все более непредсказуемым – диким, яростным, властным. Внезапно огненный зверь рванулся влево, отпрыгнул назад. Танцующий человек отступил, и тогда пылающий зверь сорвался с места и бросился в его сторону. Человек обернулся на сто восемьдесят градусов, оказавшись лицом к берегу, – и зверь молнией пролетел туда же, следуя повороту его головы. И когда человек вновь повернулся к океану, зверь, слепленный из огня, неистово рванул над волнами. Таких перелетов было несколько, и с каждым из них зверь только набирал силу. Уставал человек, но не его огненная кошка! Та только начинала жить, только входила в игру. И когда человек дал слабину, зверь клубком огня метнулся к нему, едва не сбив его с ног, силой повернув хозяина вокруг собственной оси. Следуя повороту головы нагого дрессировщика, зверь пронесся по кустам у самых ног бродяги, выжигая листву; огненным резцом вспорол песок и вновь оказался над океаном. Зверь готовился еще к одному прыжку, но не успел… Человек, уставший, едва живой, погубил его. В том, что случилось именно так, сомневаться не приходилось. Движением всего тела, в которое он вложил всю свою силу, человек швырнул зверя вниз – в темные волны. С шипением вонзившись в воду, тот исчез в ней. Растаял, точно и не было его никогда.

Нагой мужчина покачнулся, упал на колени, а затем рухнул в песок.

Бродяга в третий раз вырвал пробку зубами, выпил все содержимое бутылки, аккуратно положил ее на траву. Затем поднялся, свернул одеяло, собрал нехитрые пожитки и, прибрежными кустами, один только раз оглянувшись, торопливо засеменил прочь.


…Давид очнулся от холода, когда уже светало. Он лежал на влажном песке абсолютно нагим. Воспоминания этой ночи пришли к нему не сразу. Он ощутил, что тело его и лицо обожжены, опалены волосы… Давид вспомнил, что в тот день грудь его превратилась в вулкан. Лава обжигала изнутри, рвалась наружу. Он хотел испытать себя, но кирпичные стены мастерской Баратрана были слишком тесны для него.

Теперь же ему стоило одеться и поспешить домой. Отныне он знал главное: его сила велика. Но этой ночью она угрожала его собственной жизни! Мало взлететь – нужно уметь, подобно птице, пронестись стрелой между ветвей деревьев, зацепив крыльями потоки воздуха. Иначе – смерть.

«Ничего, – шагая по мокрому песку в сторону Пальма-Амы, размышлял Давид, – я вычислю формулу совершенства! Вот когда мое могущество будет подобно молнии!»

6

В эту же ночь дом Огастиона Баратрана проснулся от страшного вопля, и уже вскоре, запахивая халаты, все собрались у комнаты Вилия Лежа. Там сокрушалась мебель, разбивалась посуда и вылетали на улицу стекла.

Они высадили дверь. Намотав на руку портьеру, старик первым пошел в бой. Животное, некогда именовавшееся Вилием Лежем, кинулось на Огастиона Баратрана, вцепилось зубами в его щит, выставленный вперед, и повисло на нем. Но очень быстро оказалось повержено. Оно лежало на полу, задушено хрипело и пускало слюни по впалой щеке.

Давид обернулся – сзади стояла Лея, но ее глаза были немногим лучше глаз Вилия Лежа.

– Уведи ее! – почти с гневом бросил старик.

Но Лея, не сказав ни слова, сама вышла из комнаты.

Через час приехала санитарная коляска и увезла их молчуна. Старик и Пуль уехали с ним.

Давид и Лея остались в доме одни. Он лихорадочно курил, когда к нему в том же халате вошла Лея. Глаза ее покраснели, нос и рот припухли от слез. Он налил ей коньяка, заставил выпить.

– Беда не приходит одна, – сказала она.

Давид уложил ее на свою постель.

– Полежи со мной, – попросила она.

Он лег рядом, обнял ее. Свернувшись калачиком, Лея скоро заснула. Давид осторожно поднялся и укрыл ее одеялом. А потом еще долго смотрел на умиротворенное лицо возлюбленной – сон растворил ее тревоги.

Закрыв тихонько дверь, он отправился на кухню варить кофе. По дороге Давид размышлял о том, что жизнь их неожиданно сломалась, и выправить ее, вернуть на круги своя, вряд ли уже будет кому под силу.

И особенно старику.

Глава 4

Проклятие Агни

1

Едва проснувшись, Карл Пуливер почувствовал, что в этот день с ним произойдет что-то очень важное. Он выпил кофе, вышел на улицу и тотчас на него налетел мальчишка-газетчик с пронзительным воплем: «Экстренный выпуск! Экстренный выпуск!»

Пуль развернув газету и узнал, что началась война.

Еще сутки, и Европа должна была расколоться на две части, как старый, давно треснувший глиняный горшок – от легкого безобидного удара. Неделя, и ее примеру последуют все континенты, весь земной шар. Над городами зависнут цеппелины, и люди, под зорким и безжалостным оком непонятной им злой судьбы, надев одинаковые мундиры, будут сотнями тысяч гибнуть на полях сражений.

Но эта книга была пока едва приоткрыта…

За завтраком Пуль думал о том, что с некоторых пор он стал чужим в этом доме. Женщина, которую он любил, принадлежала другому. Человек, которого он называл своим другом, возможно, вовсе не был таковым. Старик любил его, но Пуль никак не мог перешагнуть тот рубеж, который уже миновали Лея и Давид. Может быть, эти десять лет – обман? И ему так и оставаться клоуном до последних дней, но уже не Рыжим – самонадеянным балагуром, а Белым, который получает подзатыльники и обливает всех слезами, ручьями бьющими из несчастных глаз?

В полдень Лея вытянула их прогуляться по встревоженному городу. Они шли втроем по улице Южных Моряков – малолюдной, притихшей, какой была и вся Пальма-Ама. Далеко за спиной послышался тяжелый рокот автомобильного мотора.

– А что, Давид, махнем на фронт? – предложил Пуль, зацепив взглядом шагавшего им навстречу молодого офицера с отменной выправкой. – На площади, я уверен, целая куча мобилизационных пунктов. Испытаем судьбу?

Лея пропустила его слова мимо ушей. Давид, нахмурившись, не ответил.

Рычание автомобильного мотора теперь приближалось стремительно. Шагавший им навстречу офицер вдруг замер на месте и следом отчаянно замахал рукой. А потом резко вытащил из кобуры револьвер и, мгновенно вскинув его, выстрелил – один раз, другой, третий. Устрашающим эхом прокатились выстрелы по пустой улице. Но еще чуть раньше Пуль услышал, как над ним повис, задрожал, оглушил его рев мотора…

Давид еще не успел понять, в чем дело, а Пуль уже со всей силой оттолкнул Лею в сторону. Проехав в дюйме от Давида, зло обдав его горячим выхлопом, грузовик сбил Пуля, подмял его под себя и выбросил из под задних колес. Мгновением позже автомобиль со звонким грохотом въехал в стеклянную витрину магазина.

Давид склонился над Пулем. Тот лежал в крови – изломанный, неузнаваемый. Попытался привести его в чувство. Карл Пуливер с трудом открыл глаза и смутно разглядел лицо склонившегося над ним человека. Возможно, это было лицо Давида, а может быть, и нет. И тут же он почувствовал, что боль, терзавшая его, вспыхнув пронзительно ярко и остро, проходит. Из груди его уже что-то вырывалось, освобождая ее, а на это место приходила легкость – безграничная легкость и свобода…

Давид выпустил бессильную, как плеть, руку товарища. Карла Пуливера не было. Он ушел. Чувствуя, что еле держится на ногах, что голова его идет кругом, Давид поднялся с колен и сразу увидел Лею. Она сидела у цоколя дома, закрыв руками лицо. Ее левое запястье было в крови.

Вокруг покойного боязливо собирались редкие прохожие.

– Мои соболезнования, – обратился к Давиду тот самый молодой офицер, который стрелял по кабине водителя. – Позвольте представиться, Верт Блонк, капитан патрульной службы. Вот что, сударь, сдается мне, что это спланированное нападение, а не случайность. – Он кивнул на магазин. – Вы составите мне компанию?

Они прошли сквозь уничтоженную витрину, наступая в битое стекло и рассыпанную бакалею – на гребешки, флаконы и булавки.

Верт Блонк открыл кабину грузовика и едва успел отойти в сторону – наружу вывалился убитый водитель. Офицер и Давид обошли машину. Вторая дверь была открыта, кровавый след тянулся в глубь магазина.

Наверху, на лестнице, ведущей в жилую часть дома, распахнулась дверь. На пороге показался перепуганный толстяк в распахнутом халате, под которым светилось нижнее белье.

– Что здесь происходит? – спросил он, недоверчиво разглядывая учиненный в его магазине погром и толпившихся в проломе витрины ротозеев.

– Уходите, и поживее! – повелительно бросил офицер. – Убирайтесь, черт вас возьми!

– Позвольте, – надуваясь, пропел хозяин. – Если началась война, это еще не значит…

Бакалейщик не договорил: широко открыв глаза, он уставился за прилавок, а затем, выбросив вперед руку, отрицательно затряс указательным пальцем, словно говоря: «А вот этого не надо!» В следующую минуту по дому прокатился выстрел – и бакалейщик, жалобно охнув, схватился за живот. Удерживая алое пятно, расцветавшее на его белой рубашке, и выпучив глаза, он потерял-таки равновесие и покатился вниз по ступеням. Этих мгновений хватило Верту Блонку, чтобы, прихватив крепкий табурет, швырнуть его, как гранату, за прилавок, и, бросившись следом, выстрелить туда несколько раз.

Ухватив преступника за воротник плаща, капитан выволок его из-за прилавка и оставил лежать в крошках битого стекла. Именно этого Давид боялся больше всего – человек был смугл, почти черен лицом. Не так давно он видел его у афиши синематографа. И он же был копией того, другого, задавленного омнибусом десять лет назад. Давид бы не удивился, узнав, что у них – одна мать.

– Да ведь это араб какой-то? – удивленно проговорил Верт Блонк. – Взгляните-ка, мерзавец еще жив…

Действительно, темные веки незнакомца дрогнули. Черные глаза его в упор смотрели на Давида.

– Вы умрете все, – проговорил он. – Умрете очень скоро…

– Так вы знакомы с ним? – нахмурив брови, проговорил Верт Блонк.

– Он бредит, – ответил Давид. – Простите, мне надо побеспокоиться о моей даме.

И, наступая в стекло, пошел к выходу. Лея стояла над Пулем, лицо которого было уже закрыто платком. Стояла одинокая среди любопытных прохожих, и глаза ее не видели ничего.

2

Никогда еще мир не казался Давиду таким враждебным и ненавистным, как в эти дни. Их учитель дряхлел на глазах – теперь к завтраку выходил семидесятипятилетний старик. Баратран угасал, и сам чувствовал это. Как-то, проходя мимо его комнаты, Давид услышал невольный стон – это был стон отчаяния. «Это проклятие, Кай, наше с тобой проклятие! – хрипло причитал Баратран. – Мы должны были сгинуть там, в горах, но нам, глупцам, нужен был весь мир!» Да, он все бы отдал, чтобы помочь своим ученикам, но был бессилен. Лея запиралась у себя и не отвечала на стук. Она совсем забыла о занятиях. Но не Давид. Каждый день, как и раньше, он приходил в мастерскую и работал.

«Уехать, в Новый Свет, куда угодно, только прочь отсюда!» – думал он, возвращаясь к себе.

Трагедия, случившаяся с Пулем, могла повториться с каждым из них в любой день и час. Они оказались заложниками обмана полувековой давности!

В самом конце октября Огастион Баратран получил письмо из Гроссбада от старой подруги, которая готовилась отойти в мир иной и заклинала старика приехать. Для Баратрана это оказалась лазейка из той клетки, куда он попал. Лея и Давид даже не стали его отговаривать.

Накануне отъезда, незадолго до полуночи, старик пришел к Давиду.

– Дай мне правую руку, – сказал он.

И не успел Давид опомниться, как на его безымянном пальце, в свете ночника, сверкнул черный агат с золотым драконом.

– Теперь ты его хозяин, – сказал старик, – не Лея – ты. Я давно пожалел, что научил ее своему искусству. Но так случилось. Ты же, Давид, был рожден для него! – Он крепко сжал запястье ученика. – К добру или на беду – увидим. Главное, я дал вам великое знание, помни об этом. Остальное решит время. Если вы сумеете победить, возьмите учеников. И не двух, трех, а больше. А главное – простите меня. И держитесь вместе. Всегда.

Сказав это, старик ушел. Чувствуя непривычную тесноту, сковавшую безымянный палец, Давид хмуро улыбнулся. Перстень пришелся ему впору, точно отлили его специально для Давида Гедеона! Он забрался в постель и долго лежал, не смыкая глаз. «Некто, гордый и свободный, презревший власть Творца, пришел на землю, – точно шептал кто-то ему на ухо. – Покидая мир, Некто открыл ученикам будущее: он вернется – вернется для великой славы, чтобы снова взять Огонь, подаренный им, и покорить мир!»

3

В порту, под дождем, среди потока зонтов, чемоданов, плащей, Лея и Давид провожали Огастиона Баратрана. Ровно в десять вечера пароход «Святая Катарина», гордость и краса пассажирского флота города Гроссбада, должен был увезти старика прочь из Пальма-Амы.

Тяжелый гудок известил о скором отплытии, но Баратран и ухом не повел.

– Я всегда откладывал этот разговор, но другого случая, возможно, мне не представится, – оглянувшись на забитые пассажирами сходни, торопливо проговорил их учитель. – Я хочу рассказать вам о том, как погиб мой друг Кай Балтазар. В тот роковой день, в Новом Орлеане, иллюзионисты братья Валль условились от души посмеяться над привыкшими ничему не удивляться американцами. Публика свистела, палила из пистолетов. Дикари, одно слово! В тот вечер по жребию выпало первым выступать мне. Я был на высоте. Публика дрожала от восторга. Потом наступила очередь Кая. Он не пожалел никого. Проклиная наш уговор, я ожидал, что в любую минуту может начаться паника. Огненный Дракон, что спалил войско Амрата Чандра, был всего лишь младшим братишкой чудовища, которое создал Кай. Он пылал, как огонь геенны! Зрители были предупреждены, что это всего лишь трюки, но надо было видеть лица людей! Этот Дракон был исчадием ада, дьявольским детищем, способном пожирать не тела, но души. Тогда я думал только об одном, как мог Кай Балтазар, мой друг, создать это?! Чудовище взмывало к куполу цирка, бросалось вниз, проносилось над головами зрителей. А потом метнулось к Каю. Вспышка на мгновения ослепила всех, в том числе и меня. Но я все же уловил, как Кая подняло и швырнуло в сторону. В зале завопили, а когда включили свет, оглушительный визг женщин разорвал мой слух. Он лежал на ступенях, между рядами, вернее, то, что от него осталось. Обожженный, окровавленный, поломанный, без лица…

Рассказ старика стремительно захватил и унес Давида в свою реальность, но отпустил так же скоро: последний гудок «Святой Катарины» в мгновение разбил манеж в далеком американском городке, разметал обрызганных кровью Кая Балтазара испуганных женщин, и Давид очнулся. Нет, не только смерть деда Леи так поразила его: он вспомнил другое – свой танец на берегу и огненного зверя, стремившегося подчинить его себе – подчинить или уничтожить.

Капитан, стоявший на мостике, готов был в любую минуту поднять рупор и отдать команду об отплытии, но по сходням еще поднимались пассажиры.

– Вы не договорили, – тихо сказал Давид, чувствуя вдруг, что у него отнимают нечто важное, необходимое. – Почему все случилось именно так? Почему Огненный Дракон убил Кая Балтазара? Господин Баратран?..

Но старик, пронзительно взглянув на Давида, выхватил из его руки чемодан, прижался наспех к мокрой щеке Леи и, прошептав: «Я вернусь и обо всем расскажу!» – побежал к трапу.


– Смотри-ка, Грэг, – весело указал младший офицер, светловолосый молодой человек, на двух пассажиров. – Этому торопыге куда больше пошли бы не котелок, плащ и трость, а феска и длинный арабский балахон!

Капитан судна, офицер с тонким бесстрастным лицом и строгой военной выправкой, бросил взгляд на смуглую молодую пару, поднимавшуюся по трапу – мужчина и женщина только что попали в свет прожектора.

– Если бы, Орви, ты так же долго пожил на Востоке, как я, то отличил бы лицо араба от лица индуса с такой же легкостью, с какой отличаешь медную монету от серебряной. – Капитан вытащил из кармашка кителя луковицу часов. – Что ж, пора отчаливать, – сказал он и, уже готовый посеять на причале и палубах еще большую суету, приложив рупор к губам, зычно скомандовал: – Отдать швартовы!


По дороге домой Давид и Лея не обмолвились ни единым словом. Наконец-то они оказались в прихожей. Дождь остался далеко. Здесь была тишина. Давид слышал частые удары своего сердца, и рядом – дыхание Леи. Ему казалось, еще мгновение, она положит ему руки на плечи, он утопит свое лицо в ее влажных волосах.

Но она только сказала:

– Свари мне кофе, пожалуйста. И я бы выпила коньяку. Совсем немного…


…Уже часа два они сидели в гостиной. Косой дождь дробью стучал по стеклу. Мир за окном казался рябым, ускользающим. Недокуренными папиросами тлели фонари. Редкие прохожие походили на убегающие тени.

Часы пробили полночь. Давид украдкой посмотрел в глаза Леи. Они были темны. Куда же подевалось морское утро, прозрачная синева, перламутровые чайки? Ничего не осталось.

Лея поднялась. Повинуясь внутренней воле, Давид накрыл ее руку своей, сжал холодные пальцы.

– Пусти, я еще сварю кофе, – мягко пытаясь освободиться, проговорила она. – Теперь моя очередь.

Давид не заметил сам, как Лея оказалась в его руках. Она отвечала на его поцелуи – порывисто, вдруг став безумной, горячей, обжигающей. Жадно набросившись на нее, теряя рассудок, он не услышал, как густо затрещал один из швов на ее платье, не заметил, что обманулся, и ожег его не огонь, но – лед, отчаяние, что она уже билась в его руках испуганно, точно пойманная в сеть, что ее ладони упираются ему в грудь, прямо в лицо.

– Нет! Оставь меня!.. Давид, прошу тебя!..

Она вырвалась – чужая, неузнаваемая, в измятом, почти сорванном платье, с разметавшимися по голым плечам волосами, с глазами, полными слез.

Лея пошатнулась, закрыла лицо руками, отняла их. Поправляя порванное платье, прикрывая им плечи, словно озябла, дошла до кресла. Села в него, медленно подтянув ноги, свернулась в комочек, спрятала в коленях лицо.

Он уже выпил три чашки кофе и полбутылки коньяка, а Лея по-прежнему сидела в кресле. Ее руки казались сломанными, бессильными. Она так и не притронулась к своему напитку.

– Хочешь, уедем? – спросил он ее.

Она оторвала голову от колен:

– Не в этом дело, Давид. Я больше не вижу смысла жить так, как я жила эти годы. Терять близких людей, смотреть, как рушится мир. – Она усмехнулась. – Что мне делать? Совершенствовать науку Огня? Но зачем? Что она принесла мне, эта наука, кроме страдания и боли? Я должна жить сейчас, но мне страшно оттого, что я не знаю, как это сделать. Неужели… ты не понимаешь меня?

Ему стало больно. Но к боли примешивалась злость. Отчаяние и злость, и еще – страх. Теперь он осознал отчетливо, ясно, что теряет ее. Она уходит, как призрак тает в его руках. И он не может найти способа остановить ее. Удержать. Заставить сделать так, как единственно должно. А может быть, это сердца их бьются по-разному? Разного желают?

И так было всегда?

4

Нос парохода вспарывал черные, глухие волны океана. Ночь швыряла ветры на стальной островок, но он был крепок и полон уверенности преодолеть шторм. Все дальше «Святая Катарина» уходила в ночь, давно распрощавшись с огнями Пальма-Амы.

Двое мужчин в дождевиках, крепко держась за поручни, стояли на корме, наблюдая за ревущим кильватерным буруном.

– Вот так, господин Баратран, – говорил собеседнику уже немолодой полковник, в шинели и фуражке, с неуклюже согнутой в локте левой рукой. – Теперь я калека, но зато смогу заняться прадедовским ремеслом. Буду красить кувшины старыми кистями – охрой, лазурью и золотом. Мой прадед любил эти цвета! Ну так мы с вами договорились, выпьем в ресторане коньяку? Я угощаю! Только я!


Баратран вошел в свою каюту, и его вдруг охватило слепое отчаяние. Как он мог бросить Лею и Давида там, в Пальма-Аме, где, может быть, за ними уже устроили охоту?

Он сел на кровать.

Но что он мог сделать? Чем смог бы помочь им? Как сумел бы их защитить – он, глубокий старик? Каждый новый день беспощадно подтачивал его силы. Он уже сделал для них одно благодеяние – вручил им зловещую судьбу: свою и Кая Балтазара!

Перед ним опять вставало это лицо. Сколько лет он пытался забыть его, но образ молодой женщины-индуски не отпускал его. И ее глаза, два раскаленных угля, несмотря на годы, жгли его сердце.

Баратран очнулся от стука в дверь. Он вспомнил об обещании, данном полковнику, поднялся с кровати, подошел к двери и, повернув ключ, открыл ее.

Отшатнувшись, он понял, что сходит с ума: на него смотрела живая Навия. Но она была не в сари – нет! – она стояла перед ним, одетая в европейское платье, в каком он никогда раньше ее не видел.

Огастион Баратран схватился рукой за дверь, губы его зашевелились, но он не смог произнести ни единого слова.

– Я пришла за тобой, – бросила она, шагнув к нему. – Идем!

Ее правая рука метнулась к нему, словно хотела схватить и вырвать сердце, и в следующее мгновение грудь Огастиона Баратрана пронзила острая, свирепая боль… Свет под потолком вдруг стал ярче, затем мигнул и стал гаснуть. Каюта, коридор и лицо женщины, на котором не было ни боли, ни жалости, а только ненависть, дрогнули, поплыли, и следом, на смену им, разом надвинувшись, пришла темнота.


Двери кают-компании широко распахнулись, и на пороге вырос военный в форме артиллерийского полковника, с неуклюже поджатой левой рукой.

– Мне сказали, что капитан корабля здесь, – уверенно сказал он.

– Именно так, полковник. Грэг Гризо, капитан второго ранга, – отрекомендовался моложавый подтянутый офицер. – Чем могу служить?

– Только что убили моего соседа по каюте. У нас был уговор, что он зайдет ко мне. Но я решил поторопить события и сам направился к нему. Я был недалеко, когда из его каюты вышла молодая женщина и быстро пошла по коридору. Она оглянулась. Это была, похоже, цыганка, но по-европейски одетая. Очень красивая. Меня насторожило то, что дверь в каюту моего соседа осталась приоткрытой. Он лежал на полу, я едва сумел рассмотреть на его груди каплю крови. Звук выстрела даже дамского пистолета я бы услышал. Верно, это был стилет – тонкий, как игла. Удар профессиональный – он умер мгновенно. Каюта «сорок шесть».

– Цыганка, говорите вы? – пробормотал Грэг Гризо. – И вы сможете узнать ее, полковник?

– Из тысячи. – Он четко кивнул. – Я к вашим услугам, господа.

– Отлично.

Полный решимости, капитан встал из-за стола, подошел к шкафчику, выдвинул ящик и достал оттуда револьвер. Проверив барабан, он сунул револьвер в боковой карман кителя.

– Мне кажется, я тоже узнаю ее, – серьезно подмигнув младшему офицеру, светловолосому молодцу, сказал Грэг Гризо. – Мы воспользуемся вашей помощью, полковник.


Через полчаса капитан второго ранга Грэг Гризо, армейский полковник, младший офицер Орви Вер и несколько вооруженных матросов, стараясь учинить как можно меньше шума, обыскали почти весь корабль. Они опросили каждого второго и теперь входили в слабо освещенный полупустой ресторан, располагавшийся на второй палубе корабля. За пятым столиком справа, один, у окна, сидел молодой человек в дорогом костюме, с лицом непривычно смуглым. Ночной океан бушевал. Шум, грохот и вой стихии не могло заглушить даже громкое, порывисто бьющее из трубы патефона танго. Неприветливо-хмурый, отрешенный от всего, что происходило вокруг, молодой человек походил на чью-то забытую, оставленную здесь тень.

Неожиданно, словно от внутренней подсказки, внезапного толчка, он обернулся к проходу. Еще не веря своим глазам, он смотрел на шагавшую по ковровой дорожке армию, впереди которой шли три офицера. Без сомнения, армия направлялась именно к нему. Глаза его лихорадочно сверкнули. На темном чужом лице отразилось отчаяние, растерянность, испуг. Но лишь на мгновение.

– Это он, – прошептал Орви.

Рука полковника спешно расстегивала кобуру. В эту же минуту в смуглой руке индуса сверкнула хромированная сталь. Полный ненависти и отчаяния, индус выстрелил в первых двух приблизившихся к нему людей – в матроса и младшего офицера.

В ресторане поднялся визг. Полковник палил не целясь – от груди, мгновенно разрядив оружие в своего противника. Тотчас за спиной индуса треснуло и разлетелось стекло. Звуки пылкого танго разбил штормовой, грохочущий голос океана. Но выстрелы полковника словно повторило зловещее эхо. Это стреляла женщина в дверях ресторана. Черные глаза ее горели холодной ненавистью, казалось, она желала уничтожить всех, кто смотрел сейчас на нее. Кто боялся ее – чужой, черной, неизвестной никому, прятался от огня, которым зло плевался ее револьвер.

Дама за одним из столиков, схватившись за шею, захлебываясь кровью, тащила за собой скатерть и посуду. Второй матрос с простреленной грудью упал на колени и следом рухнул у самых ног полковника. Пуля из револьвера капитана Гризо ударила женщину, расстрелявшую весь барабан в считанные секунды, в плечо. Она схватилась за рану, несмотря на темную кожу, побледнела от боли, попятилась. И не сводя глаз со своих врагов, не находя никакой опоры и теряя сознание, повалилась на ковровую дорожку…


Открыв дверь в каюту «46», полковник остановился на пороге. Доктор, маленький человек с печальными глазами, уже собирался уходить – он закрывал саквояж.

– Вы его друг? – спросил он у полковника.

– Случайный знакомый.

Доктор кивнул:

– Он был атлетом, этот господин Баратран. Всю жизнь со смертью, а привыкнуть никак не могу. А, верно, и не нужно? – Он был не против переброситься парой словечек с первым встречным. – Как вы думаете?

– Не нужно, доктор, не нужно, – перешагивая порог, проговорил военный. – Тем не менее вас ждут в ресторане. Там случилась целая баталия. Есть убитые, раненые. Врач из пассажиров уже хлопочет. Ступайте.

Доктор печально поглядел на полковника и, прихватив саквояж, поклонился и вышел.

Полковник остановился у стола. Среди прочего, перечисленного доктором, там было запечатанное письмо, предназначавшееся в Пальма-Аме некоей Лее Вио, до востребования. Кем приходилась она, эта Лея Вио, старику, с которым он был едва знаком? Полковник рассеянно выпустил конверт из рук. На пороге грузно обернулся. Последний раз взглянув на опрокинутого смертью человека, укрытого простыней, полковник вышел из каюты.

5

Смахнув рукавом со стола чернильницу, он выскочил из кабинета. Давид уже пробегал гостиную, когда противоположная дверь ее распахнулась и перед ним выросла Лея. Без кровинки в лице, с полными отчаяния глазами. В ее прижатой к груди руке был клочок бумаги.

Сердце Давида сжалось. «Зачем так было кричать?» – подумал он.

«Пароходство города Гроссбада извещает вас…» Давид пробежал глазами телеграмму. И тут же взглянул на Лею.

Боль ее была велика. И Давид неожиданно понял, как дорога ему эта женщина, бесконечно близка, несмотря ни на что. И еще, что их осталось только двое в этом мире – жестоком, враждебном.

Только двое: он и она.

Но слова «убит двумя неизвестными» отрезвили его.

– Нам нужно уехать, немедленно, – проговорил он, глядя в невидящие глаза Леи. – Здесь оставаться нельзя. Эти двое схвачены, но появятся другие.

– Неужели его и вправду уже нет? – прошептала она.

Он заботливо усадил ее в кресло. Затем налил рюмку коньяка и заставил Лею выпить. Минут пять он курил, вымеривая комнату шагами, затем подошел к телефонному аппарату, поднял трубку.

– Алло, сударыня, мне необходим телефон комендатуры. Да, да. Спасибо.

– Что ты хочешь сделать? – спросила Лея.

– Избежать смерти… Да, алло. Скажите, могу я услышать лейтенанта Эдуара Вио? Друг его сестры. – Он назвался. – Это неотлагательно. Да, благодарю вас.

Давид бросил взгляд на затихшую в кресле Лею. В гостиной громко лопотали часы.

– Эдуар? – раздавив папиросу в вазочке для булавок, оживился Давид. – Здравствуйте. Да, это Давид Гедеон. Извините, что беспокою вас, но другого выхода у меня нет. И мне бы очень хотелось, чтобы старые разногласия сейчас не помешали нашему разговору. Три дня назад на пароходе «Святая Катарина» был убит Огастион Баратран. Да. Но это не все… Эта смерть – продолжение гибели Карла Пуливера… Если бы речь шла только обо мне, я не стал бы вас беспокоить. В большой опасности и ваша сестра. Я прошу вас помочь нам… Да, Спасибо. Бульвар Семи экипажей, дом шестьдесят семь. Да. Позвоните три раза. Мы ждем вас. Благодарю, благодарю.

Давид положил трубку и обратился к Лее, с которой на протяжении всего разговора не сводил глаз:

– Теперь слушай. Это счастье, что твой брат временно оказался в Пальма-Аме. Ты уедешь сегодня же и поселишься при штабе гарнизона. Я уверен, адъютант генерала Ф. сможет устроить это для своей сестры. Главное – у тебя будет охрана. Я присоединюсь к тебе, если все выйдет удачно, чуть позже. Сейчас я просто не способен предпринять что-то большее. Тебе необходимо понять: люди, которые шли за Огастионом Баратраном полвека, не остановятся ни перед чем.

Лея, подняв голову, упрямо посмотрела на Давида. Он вдруг заметил, как едва уловимая волна прокатилась под кожей на скулах молодой женщины.

– Иногда мне кажется, что я ненавижу тебя, – проговорила она. – Как теперь ненавижу все, к чему оказалась привязанной еще девчонкой!

– Что ж, – затянувшись новой папиросой, усмехнулся Давид, – скажи об этом своему брату. Ты очень обрадуешь его. Вот только жаль, что этого никогда уже не сможет услышать Огастион Баратран.

– Господи, – Лея устало закрыла лицо руками. – Пойми меня, я хочу принадлежать себе. И больше никому. И ничему. Я не желаю ни от кого прятаться. Это мерзко, гнусно. Будь что будет, мне уже все равно.

– Мне не все равно! – зло бросил он.

Лея недоуменно покачала головой:

– Все перевернулось с ног на голову. Все! Один только ты сумел устоять, не потеряв равновесия. Это большой дар, Давид!

– Если ты пытаешься уязвить меня, то напрасно.

– Прости меня, – примирительно сказала она. – Кто-то должен оставаться рассудительным. Прости…

Давид посмотрел в ее глаза. Да, она стала другой. Неужели и впрямь дороги их разойдутся? Но что будут они делать друг без друга в это смутное время, когда ошалелые газетчики сообщают о победах и провалах операций, в которых победители и побежденные назавтра поменяются местами? Когда улицы свежи по ночам, а утром по ним рассыпано битое стекло и, словно мертвые письма, летают обрывки газет, что сразу понимаешь: в мире все идет кувырком, а по городам и странам бродит полоумная старуха с воспаленными глазами и ржавой от пролитой крови косой.

Давид очнулся: в прихожей бился колокольчик.

– Открой, – тихо сказала Лея. – Это Эдуар.


Докуривая папиросу, Давид смотрел в окно. Пятачок у парадного опустел. Он только что проводил до военного автомобиля брата и сестру – Эдуара и Лею Вио. У машины она взяла его, Давида, за руку. Эдуар тактично отошел в сторону. В глазах Леи блестели слезы.

– Мы скоро будем вместе, – убедительно сказал он.

– По другому и быть не может, – кивнула Лея. – Еще раз прости меня.

Часа полтора назад брат Леи сдержанно и подчеркнуто холодно пожал Давиду в прихожей руку. Баратрана в доме господ Вио не любили с тех пор, как он увел из него Лею, а его увлечение, убившее Кая Балтазара, считали опасным сектантством. Давид решил отчасти быть откровенным перед молодым адъютантом. Уже в гостиной он вежливо предложил гостю сесть, налил коньяку в два бокала и выложил все без обиняков. Путешествуя по Востоку, Кай Балтазар и Огастион Баратран примкнули к религиозно-политической группировке, в которой занимали первые места. Они участвовали в войнах, вышли победителями, но оставили за своей спиной неутомимых врагов. И вот теперь, спустя полвека, их противники мстят им и всем их близким. Уже убиты двое: Карл Пуливер и Огастион Баратран. Кто же следующий – он, Давид Гедеон, или Лея Вио?

Рассказчик оказался убедительным, и лед между ними был растоплен. Родной дед Эдуара, заядлый путешественник, слыл в семье личностью легендарной, несмотря на анафему его памяти. И, конечно, внуку всегда хотелось знать о нем побольше. А тут – такие подробности! Эдуар Вио пообещал сделать все для безопасности сестры и даже взял на себя похороны Огастиона Баратрана.

В прихожей Лея просила Давида ехать с ним. Глаза ее вдруг отчаянно заблестели, она, вся дрожа, готова была разреветься. Но Давид в те минуты воплощал собой хладнокровие. Он сказал, что ему необходимо закончить одно небольшое дело, связанное с наследством, что он будет предельно осторожен, а через день-два они обязательно увидятся. Вернувшись в гостиную, он увидел, что Лея все еще стоит на тротуаре, точно размышляя: ехать ей или остаться. Эдуар, облокотясь о борт авто, терпеливо курил. Подняв голову, словно зная, куда он вернется, Лея отыскала в окне гостиной его лицо. Он уверенно кивнул ей. И только тогда, задержав на холодном стекле пронзительный взгляд, она поспешно нырнула в салон автомобиля.

Брат захлопнул за ней дверцу, и автомобиль тронулся.

Итак, думал Давид, любимую женщину он защитил. Хотя бы попытался сделать это. Но для чего же остался он сам? И что теперь остается ему – быть мишенью всю оставшуюся жизнь? Превратить ее в ад? Всегда, ночью и днем, ожидать удара в спину? Всегда бежать, стать тенью? Возненавидеть уже мертвого Огастиона Баратрана и деда Леи за то, что полвека назад они вырвали сердце из Горы Дракона? Проклясть тот день, когда он сам увидел из окна маленькой харчевни омнибус, раздавленный труп человека под ним и газету с красной метой?

Или…

Но что он мог сделать?!

Далеко за Пальма-Амой прогремела гроза. И тогда же, глядя на вымытую ночным дождем мостовую бульвара, он услышал знакомый стук, от которого тонкая змейка мурашек быстро пробежала по его спине. Давид сделал два шага назад… В соседнем окне, примостившись на карнизе, через стекло смотрел на него ворон.

Это был Кербер! Он исчез в ту же ночь, когда госпожа Элизабет давала свой незабываемый аттракцион в Пальма-Аме, и вот – вернулся…

Давид открыл окно, и ворон, как ни в чем не бывало, плюхнулся на пол. Он даже не обратил на нового хозяина внимания, словно видел его только вчера! Кербер заковылял к дверям, взъерошивая перья, крутя черной вороньей головой, хлопая крыльями.

Решение пришло к Давиду внезапно – нет, не просто внезапно! – но в тот самый момент, когда он услышал стук клюва в стекло. Давид понял: это – весть! Черная птица без коготка на правой лапке – весть ему, знак… Откуда? – на это ему было теперь наплевать.

Давид оглянулся – птица, оставляя за собой мокрый след, вразвалку покидала гостиную. Конечно, это будет шаг сумасшедшего, он знал об этом, но к черту рассудочность. Он сделает этот шаг – во что бы то ни стало! Давид чувствовал, как страшный, жуткий восторг душит его.

Глядя на свежий, усыпанный лужами бульвар, Давид полез за новой папиросой. Что ж, кажется, в мире идет война? Так почему бы не пойти у нее на поводу? Сейчас же, немедленно?..

Глава 5

Тень Амрата Чандра

1

С палубы парохода Давид вглядывался в город, так поспешно брошенный им одиннадцать лет назад. В Гроссбаде он оставил профессию, женщину, всю прежнюю жизнь. И никогда не пожалел об этом. Все было предрешено заранее! Но если бы кто-то сказал ему тогда, что случится с Давидом Гедеоном за эти годы, он счел бы того человека сумасшедшим.

На плече путешественника сидел черный, как ночь, ворон, вызывавший столько недоумения у попутчиков. Береговая линия, знакомые здания становились ближе. Находившийся в состоянии войны, город был хмур и суров. Казалось, одна только крепость радовалась всему, что происходило в мире. Стоявшая на семи ветрах, убранная насыпными валами и прочими оборонительными сооружениями, она ощетинилась батареями пушек.

Военную тюрьму Гроссбада называли «морской», потому что размещалась она в одной из крепостных башен, подножие которой омывали волны океана. Прямо из порта Давид отправился в комендатуру. Кербера он подкинул у дерева перед крепостью, бросив: «Жди». Пара часов в приемной, и адъютант коменданта предложил посетителю войти.

Капитан первого ранга в серебряных эполетах, похожий на огромную сонную рыбу, поднял на Давида водянистые глаза:

– Еще раз выражаю вам наши соболезнования, господин Гедеон.

Давид благодарно кивнул.

– Скажите, полковник, кем были эти террористы?

– Мужчина и женщина: оба индусы. Убит не только… э-э… господин Баратран, но еще двое пассажиров, одна из них – женщина, и матрос. К тому же в эти часы, здесь, в военном госпитале, кончается совсем юный лейтенант Орви Вер.

– Что будет с негодяями?

– Сейчас военное время. Случившееся для нас – диверсия. Их приговорили к смерти через повешение. Но мужчина-индус и так при смерти. Мы не можем повесить лежачего. Но сразу после его смерти приговор, вынесенный женщине, будет приведен в исполнение.

– Господин полковник, я могу поговорить с ними?

Военный внимательно поглядел в глаза просителя.

– Кто вам был этот господин Баратран?

– Он – мой учитель, – ответил Давид.

– Просьба странная, но я не стану чинить вам препятствия. Только не вздумайте убивать их в больничной палате. Иначе нам придется заниматься вами, а у нас и так слишком много дел.

Он взял лист бумаги и чиркнул на нем несколько строк.

– Возьмите, это вам будет вместо пропуска. Что-то еще?

– У кого бы я мог узнать подробности всего, что случилось на «Святой Катарине»?

– У Грэга Гризо, нынешнего капитана этого парохода. Кажется, он сейчас здесь, в крепости. Лейтенант приходится ему кузеном и, если не ошибаюсь, близким другом. Торопитесь, после кончины лейтенанта Гризо уедет в долгосрочный отпуск. Всего наилучшего.

Давид уже подошел к дверям, когда голос военного чиновника остановил его:

– Постойте, господин Гедеон. Вам ничего не скажет такой адрес в Цесареополе…

Давид быстро вернулся к столу. Полковник выдвинул ящик, вытащил оттуда залитый кровяными подтеками конверт и прочитал:

– Итак, «Цесареополь, улица Скакуна из Джиррля, дом, кажется, семьдесят восемь, медник Аль-Кабир».

– Нет, – Давид покачал головой и, чуть помедлив, спросил: – А что в этом письме?

– Письмо весьма странное, – продолжал полковник, доставая из конверта листок бумаги, сложенный вдвое. – Всего два слова: «Раджинав мертв». – Полковник посмотрел на Давида. – Это письмо, господин Гедеон, было обнаружено у той женщины, индуски, убившей вашего Огастиона Баратрана.

– Вы разрешите мне взять этот конверт? – спросил Давид. – Я верну его вам тотчас, как навещу этих людей.

– Берите, – кивнул полковник. – Можете оставить его себе. Сейчас война, господин Гедеон, и я не в силах открывать следствие по этому делу. Убийцы схвачены, с их смертью трагедия станет историей.


Через десять минут, с вороном на плече, Давид входил в военный госпиталь Гроссбада. Через холл, полный военных и штатских, двое санитаров несли носилки, на которых, укрытое белой простыней, лежало тело. Траурную процессию сопровождали двое – офицер-медик в белом халате и другой офицер – в форме капитана второго ранга, подтянутый, с аристократически выточенным лицом, мужественным и волевым.

– Похоронная составлена, Грэг, катафалк во дворе, – сказал военный медик. – Я возвращаюсь к своим больным. И да хранит Господь душу бедного Орви!

Они расстались. Давид вышел на улицу за двумя санитарами и военным. Когда тело грузили на телегу, оказавшуюся упомянутым катафалком, он подошел к офицеру.

– Капитан Гризо, если не ошибаюсь?

Офицер обернулся, покосившись на плечо незнакомца, где сидела черная птица, спросил:

– С кем имею честь?

– Давид Гедеон. Три дня назад на пароходе «Святая Катарина» был убит очень близкий мне человек – Огастион Баратран.

– А-а, тот старик…

– Да, именно он.

– Что вы хотите от меня? Рассказа о том, как все это произошло?

– Нет, – отрицательно покачал головой Давид.

– Что же тогда?

– Мне кажется, вы тоже потеряли близкого вам человека?

Гризо внимательно посмотрел на Давида.

– Ну, говорите.

– Я хотел бы задать несколько вопросов тем двоим. У меня есть официальный пропуск из комендатуры. Вы поможете мне? Это очень важно.

– Для кого?

– Для меня и еще для одной женщины, которая вряд ли сможет сама постоять за себя. Я не прошу от вас многого, капитан.


Через час, оставив ворона сторожить чемодан с вещами в гардеробе, Давид и капитан второго ранга Грэг Гризо поднялись на третий этаж тюремного госпиталя. Их сопровождал дежурный капрал. У одной из палат стоял охранник с винтовкой. Солдат отдал честь Гризо.

– Пропусти, – сказал капрал. – В вашем распоряжении двадцать минут, господин капитан. Скоро здесь будет проверка.

Капитан и Давид вошли в палату. На койке, укрытый до груди простыней, лежал индус, лицо которого показалось Давиду невероятно знакомым. Крупные горошины пота облепили лоб умирающего. Индус был небрит, щеки ввалились. Под глазами пролегли глубокие синие тени, говорившие о близкой смерти.

Женщина обернулась, и Давид сразу понял, что узнан. Глаза индуски, красные от слез, тем не менее выразительные, полные скрытого огня, вспыхнули ненавистью и страхом. Она вскрикнула и, как показалось Давиду, еще теснее прижалась к кровати, словно искала у мужчины, испускавшего дух, защиты. От Гризо не укрылась эта сцена, но Давид лишь улыбнулся, перехватив его взгляд.

– Вы знакомы? – изумленно спросил Гризо.

– Нет, – ответил Давид. – По крайней мере, что касается меня…

Несмотря на то, что одна рука индуски оказалась на перевязи, запястья ее были в наручниках.

– Капитан, проследите, чтобы сюда никто не вошел. Я постараюсь сделать все как можно скорее. Нам стоит поторопиться.

И без того бледная, женщина побледнела еще сильнее. Она была в отчаянии. Но слабость ее оказалась минутной. Страх в глазах ее исчез, там остались лишь ненависть и презрение. Она готова была принять смерть.

– Кто послал вас? – спросил Давид, подойдя к ней почти вплотную.

Она неожиданно улыбнулась ему.

– Это вас не касается, господин Гедеон. Следующая очередь – ваша.

– Вы в этом уверены? – сухо усмехнулся он. – Что ж, посмотрим…

Он вытащил из кармана флакончик с нюхательной солью, нагнулся к лежащему индусу и поднес флакон к его ноздрям.

– Ну же, ну! – потребовал он.

Вскочив, девушка хотела ему помешать, но Давид, схватив ее за волосы, усадил обратно на табурет. Индуска задохнулась от ярости и бессилия, но бороться в наручниках она не могла.

Индус очнулся. Вначале он пустыми глазами смотрел на Давида, затем стал приходить в себя.

– Я – Гедеон, Давид Гедеон, – старательно расставляя слоги, Давид смотрел в глаза умирающего. – Я хочу знать, кто приказал убить Огастиона Баратрана, Карла Пуливера, Лею Вио, меня! Кто?!

– Черт возьми, что все это значит, господин Гедеон? – спросил за спиной Давида стоявший у двери Гризо. – Вы ни о чем не рассказали мне!

– Потерпите, капитан, – проговорил Давид, не сводя взгляда с индуса. – Потерпите… Итак, господин убийца, как же нам быть?

Индус хотел плюнуть ему в лицо, но у него не хватило для этого сил: слюна выползла на сухие губы и так и осталась там. Женщина, протянув схваченные стальными браслетами руки, вытерла его рот. И тотчас обернулась к Давиду:

– Нам все равно не жить. Как и вам, господин Гедеон. Через месяц, через год, через пять сюда придут другие, и вы, кто похитил тайну Огня, умрете, как умер ваш старик! Я проткнула его сердце острой иглой – и он дрожал перед смертью от страха! – Она злорадствовала: – Он оказался трусом! Жалким трусом…

Догадка ошеломила его. Но лица всех трех индусов, когда-то встретившихся на его пути, оправдывали ее. Давид впился глазами в лицо молодой индуски, сидевшей перед ним. Он по-новому посмотрел на нее. Теперь он знал наверняка, что обезоружило Огастиона Баратрана в минуту смерти – его учитель увидел перед собой лицо женщины, которую любил когда-то и чью голову снес клинок Кая Балтазара!

Давид оглянулся на недоумевающего Гризо.

– Смотрите, капитан, чтобы никто не вошел.

Не торопясь, Давид достал из кармана замшевые перчатки, надел их, вытащил из другого кармана бритву. Раскрыв ее, он схватил испуганную женщину сзади за голову, зажав ее рот раньше, чем она успела закричать.

– Черт, Гедеон, да вы спятили! – крикнул Гризо, шагнув к нему.

– Назад, капитан, – рявкнул Давид. – Они убили близких нам людей и потопили бы весь корабль, если бы смогли! Впрочем, убирайтесь, я не держу вас!

Не сводя с лезвия широко открытых глаз, женщина попыталась вырваться, но рука Давида держала ее как медвежий капкан.

– Так вот, слушай меня, негодяй, – глядя на индуса, сказал Давид. – Может быть, ее повесят, может быть, нет. Но сейчас, здесь, ты будешь виновен в ее смерти, только ты, если не скажешь, кто подослал вас!

В следующую секунду Давид стиснул от боли зубы: женщина через перчатку прокусила его палец. И тут же под легким напором лезвия бритвы лопнула кожа на ее шее, поползла тонким ручейком кровь.

– Гедеон! – Гризо готов был метнуться к нему и вырвать из его рук бритву.

Но индус сдался раньше.

– Отпусти ее, – тяжело проговорил он. – Я скажу тебе все.

– Вот именно – все. Но лжи я не приму. Откуда вы пришли? С горы Дракона – не верю. Откуда?

– Из… Цесареополя, – глядя на окровавленную шею женщины, пробормотал индус.

– Кто послал вас?

– Хозяин.

Отведя лезвие от порезанной шеи, Давид еще теснее прижал индуску к себе.

– Кто он? Как его зовут? Сколько у него людей?

– Много, господин Гедеон, – с нескрываемой злобой проговорил индус. – Очень много.

– Где они сейчас?

– Все – там. Хозяин ждет от нас известий.

– Если ваш хозяин поставил целью убить нас, почему же он, черт бы его побрал, растянул исполнение приговора на долгие годы?

Индус медлил.

– Отвечай – и не лги.

– Одиннадцать лет назад Хозяин отправил своего старшего сына на поиски Кришнадэва и Раджинава, но тот не вернулся. Второй сын Хозяина оказался более удачлив. Мы узнали, что Кришнадэв и Раджинав в вашем мире взяли себе новые имена и что Кришнадэва уже нет в живых. А Раджинава зовут Огастион Баратран. Еще мы узнали, что он взял себе четырех учеников.

– Но как твой Хозяин узнал о том, что существуют Кришнадэв и Раджинав?

– Уходя с Горы Дракона, жрецы Огня убили в лесу своих слуг. Но один из них выжил – китаец Цу Син. Хозяин услышал его рассказ и тогда же начал свой путь.

– Но только ли мести хотел он?

Взгляд умирающего индуса встретился с глазами Давида.

– Хозяин ждал, когда ученики Раджинава постигнут науку Огня. Хозяин решил выкрасть женщину, отвезти ее на Восток и заставить ее научить его тайне Огня. Второй сын выкрал женщину, но обманулся – это оказалась не Лея Вио.

Давид вспомнил тот день перед войной: синематограф, смуглый человек у афиши, молодая женщина, так похожая на Лею, уходившая по тротуару…

– И что он сделал с той женщиной?

Индусу хватило сил для усмешки:

– Он утопил ее той же ночью. В мешке, привязав к ногам камень.

Давид обернулся к Гризо – бледному, собранному.

– У вас, капитан, есть лишний повод оценить их человеколюбие!.. Чья была очередь на улице Южных Моряков?

– Твоя.

– А теперь скажи, где я найду твоего Хозяина?

– Убей ее, – сказал индус.

Только теперь Давид почувствовал, что девушка в его руках ослабла – она давно потеряла сознание. Он положил ее на пол, мрачно усмехнулся:

– Ты любишь свою сестру. Но отца ты любишь больше, не так ли? Ведь ты – третий сын Хозяина. Правда? Того Хозяина, имени которого ты, «к сожалению», не знаешь. Я тоже не знаю, как зовут его. Но зато я знаю, как звали отца Хозяина, твоего деда. Его звали Амрат Чандр!

Угасающее лицо индуса вдруг стало каменным.

– Убей ее, – тихо повторил он.

– Зачем? – словно о чем-то вспомнив, Давид полез в карман пиджака, достал оттуда смятый конверт в кровоподтеках и потряс им перед лицом индуса. А тот, вдруг ожив, уже пытался уловить адрес, даже из последних сил приподнял голову. – В этом письме ходатайство о ее помиловании. На этот час, конечно. Вот что тут написано: «Цесареополь, улица Скакуна из Джиррля, дом семьдесят восемь, медник Аль-Кабир». Писали по горячим следам, верно? На радостях. – Давид улыбнулся. – Вы поторопились.

Из горла индуса вырвался стон. Давид наклонился к нему:

– Когда ты сдохнешь, а твою сестру повесят, ты догадываешься, где буду я?.. А теперь – прощай.

В это мгновение тело индуса выгнулось, мускулы его лица свела судорога, а следом горлом хлынула кровь. Он был мертв.

– Какая странная судьба, капитан, – проговорил Давид. – Я был свидетелем смерти всех трех братьев. Только один я. К чему бы это?

– Вам надо избавиться от пятен крови, Гедеон, – трезво рассудил Грэг Гризо. – И поторопитесь.

Давид понимающе кивнул. Водой из кувшина он омыл неглубокую рану на шее женщины. Когда он сажал ее на стул, индуска очнулась. В глазах ее был прежний страх.

– У тебя никогда не будет шрама, – сказал Давид и обратился к Гризо. – Нам пора, капитан. Я думаю, мы уложились вовремя.


Выбравшись из крепости, они медленно шли через пригороды, вдоль побережья. На плече Давида уже сидел черный ворон, на которого то и дело косился Гризо.

– Сколько вам лет, Гедеон? – неожиданно спросил Гризо.

Давид смотрел на океан – серый и неприветливый.

– Тридцать два.

– Я на три года старше вас, но рядом с вами чувствую себя юнцом. Если бы не эти индусы, не трагедия на «Святой Катарине», я принял бы все это за розыгрыш. Жрецы Огня. Восток. Роковая месть. – Капитан Гризо остановился. – Кто вы, Гедеон?

– Кто я? – у усмешкой оглянулся Давид. – А вам не покажутся странными мои титулы? И вы не сочтете меня сумасшедшим, Грэг? – он впервые назвал его по имени.

– Постараюсь.

Гризо выжидающе смотрел на него.

– Хорошо, слушайте. Волей провидения я – наследник Великих Брахманов, магов и чародеев. И, несмотря на европейское платье, верховный жрец, увы – незаконный, древнейшей тибетской секты, передающей великий Огонь несколько тысячелетий – из поколения в поколение. Это если быть кратким. Вы довольны моим объяснением, Грэг?

Не ответив, Гризо вновь двинулся вперед, разглядывая камни под ногами.

– Но главное сейчас не это, капитан, – продолжал Давид. – Те, кто убил моего учителя и друга, попытаются убить не только меня, но и еще одну женщину – прекрасную женщину, верьте мне! Слушайте, Грэг, возьмем быка за рога: что вы намерены делать в ближайшие недели? Я слышал, у вас отпуск.

– Мне необходимо отвезти прах моего кузена к его родным, в Ларру.

– А потом?

– Вы хотите мне что-нибудь предложить, Гедеон?

– Да. Знаете, одному будет сложновато. К тому же я совсем не владею турецким. Я хочу съездить на недельку-другую в один прекрасный восточный город. В Цесареополь. Развлечься. Мне рассказывали о нем много замечательного: экзотические рынки, попугаи в клетках, львы на цепях. Составите мне компанию? – Давид не вытерпел долгой паузы. – Просто рискните, черт возьми!

Грэг Гризо смотрел в сторону океана.

– Через неделю небольшой пароход «Капитан Грокк» уходит на Цесареополь, – обернувшись к Давиду, сказал он. – Я успею.

– Отлично, Грэг. – Давид достал папиросу и закурил. – Через неделю я буду ждать вас в гостинице «Цветок Альгамбры». Надеюсь, за последние одиннадцать лет с ней ничего не стряслось… Итак, мы расстаемся?

– Скажите, Гедеон, зачем вам этот ворон?

– Это мой талисман.

– И он приносит вам счастье?

– Мы увидим это в ближайшее время, капитан Гризо.

Офицер отдал ему честь, повернулся и зашагал в сторону крепости.

2

В старинной гостинице «Цветок Альгамбры», сидя на террасе, Давид разглядывал горизонт – тонкую синюю линию, где море соприкасалось с лазоревым небом. Туда же смотрел и сидевший на перилах балкона старый путешественник ворон Кербер: когда-то – его неприятель, теперь – спутник, молчаливый и угрюмый.

Странная у них компания! – думал Давид.

Он пил черный кофе с коньяком, курил одну за другой папиросы и задавал себе тот самый вопрос, который совсем недавно задал ему капитан Гризо.

«Кто вы, Гедеон?» – спросил его тогда из-за спины морской офицер, случайный знакомый, и возможно – будущий компаньон.

Так кто же он на самом деле?

В тот день он ответил: жрец Огня, наследник Великих Брахманов, тибетских чудотворцев, иллюзионам которых нет и не было равных!

И все же это был не ответ – отговорка.

Старик научил его многому. Разжигать в сердце Огонь и выпускать его наружу, как ветер, ураган, смерч. Он дал ему знание того, что в начале хотел укрыть от своих учеников – силу побеждающего огня.

Лея добровольно отказалась от этой науки.

Когда-то в доме Баратрана, в своей комнате, Давид устраивал фокусы. Стоя в пяти шагах от канделябра, он движением руки – с расстояния пяти шагов – рассекал напополам свечи. Невидимый острый клинок был в его руках. Оплавленные восковые обрубки укрывали стол и полы.

Это было волнующей забавой!

Но когда средь бела дня он уложил бешеного пса, угрожавшего двум до смерти напуганным дамам и всей улице, – уложил тем самым невидимым, острым как бритва, клинком, – ему пришлось ретироваться. Его даже забыли поблагодарить! В глазах затихшей толпы, смотревшей на него, было непонимание и страх. Его разглядывали, точно демона, нежданно-негаданно спустившегося на землю. Сегодня он заступился за них, а завтра? Не посеет ли он смерть среди тех, кто будет неугоден ему?

Давид знал: на той улочке в северном районе Пальма-Амы еще долго будут говорить о нем – безымянном прохожем! А ведь они были правы – им стоило его опасаться. Трепетать перед ним! Случай позволил ему показать лишь жалкую толику того, что он умел, на что был способен. Иначе бы эти люди бежали от него так, как бежал от грома и молний, разверзших небеса, первобытный человек. Бежали бы как от наказания, проклятия, подгоняемые вечным страхом перед силами могущественными и необъяснимыми.

Дракон, заточенный в черный агат, уже давно переселился в сердце Давида. Даже сам хозяин еще не ведал в полной мере его силы и мощи, но знал – Огненный Дракон, какого не было доныне, живет в нем!

«Нужно быть уверенным на все сто, что ты бог, – однажды пошутил Огастион Баратран. – Только так ты сможешь достать до небес. К счастью ли, нет, у меня никогда не было такой уверенности. – И уже отбросив иронию, старик с гордостью добавил. – Но мой Учитель точно знал, кто он!»

Может быть, это и есть разгадка? И чтобы добиться всего, ему необходимо лишь точно ответить на вопрос, заданный Грэгом Гризо?

Кто ты есть на белом свете.

На балконе гостиничного номера Давид пил кофе с коньяком, курил папиросы и смотрел на море. Краски сгущались, горизонт медленно окрашивался алым сиянием вечера.

«Кто ты, Давид Гедеон, кто? – вопросительно шептал ему на ухо чей-то знакомый голос. – Ответь – и победишь. Только ответь!..»

Он – странник, пилигрим, который идет своей дорогой. Впрочем, как и любой другой человек. Но дорога эта не похожа ни на один путь, когда-либо выбранный живущим на земле!

Это Давид знал наверняка.

3

Через неделю, когда Давида лихорадило от нетерпения и он выкуривал одну папиросу за другой, в дверь его номера постучали.

– Войдите, – с кровати, лежа в одежде, сказал он.

Дверь открылась, и на пороге он увидел капитана Гризо, одетого в штатское, в легком светлом костюме, в великолепной широкополой шляпе. В одной руке капитан держал новенький чемодан, в другой – чехол для складной винтовки.

– Доброе утро, Гедеон, – сказал Гризо, перешагивая порог. Взглянув на занявшую угол комода птицу, с усмешкой бросил: – Здравствуй, ворон.

Капитан поставил чемодан в центре комнаты, приложил к нему чехол с ружьем. Подошел к столу и, наполнив из початой бутылки пустой бокал красным вином, выпил его залпом.

– «Капитан Грокк» уходит через два часа. Это отличное быстроходное судно. Его хозяин – мой приятель. Он ждет нас. Собирайтесь, Гедеон. На четвертые сутки, с зарей, мы будем в Цесареополе.


Спустя еще три дня, на рассвете, в розовой дымке они увидели светлые очертания древнего восточного города, с восходом солнца обреченного стать ослепительно белым…

Когда дворцы, минареты, храмы уже зажглись в первых лучах солнца, «Капитан Грокк» причаливал в шумном утреннем порту.

– Вы попали в страну мошенников и дикарей, – предупредил их капитан судна, настоящий морской волк. – Он широко улыбнулся, показав крепкие, как у животного, зубы. – Удачной охоты, господа!


…Они ехали в повозке через длинный бесконечный город, усыпанный белыми домами, минаретами, рынками, от шума и гама которых можно было оглохнуть.

– Подумать только, цирк «Алладин»! – неожиданно вырвалось у капитана Гризо, зорко глядевшего по сторонам.

– Что вы сказали, Грэг? – встрепенулся Давид, на плече которого, на переброшенной сверху куртке, неровно сидел черный ворон.

– Говорю: цирк «Алладин» к вашим услугам, – кивнул в сторону обветшавшего здания с круглой крышей морской офицер. – Представляете, какие тут можно увидеть фокусы? Наверняка, как и сотни лет назад тут глотают огонь, истязают животных, и грудастые барышни танцуют с накаченными опиумом змеями! Будет время – заглянем, Гедеон?

Вытянув шею, Давид еще долго смотрел на окна старинного здания, пока оно не исчезло за поворотом узкой и кривой улицы.

– Пожалуй, – не сразу ответил он.

«Цирк “Алладин”!» – повторял про себя Давид. Полвека назад в этом городе дед Леи Вио увидел афишу, где никому неизвестный «белый маг», как сам назвал себя Рам Каши Ятри, предлагал увидеть представление «Дорогу в небо». А затем вошел в этот цирк и тем самым раз и навсегда изменил свою жизнь! Пройди Кай Балтазар по другой улочке, рассуждал Давид, судьбы скольких людей сложились бы иначе! Наверняка, стала бы примерной женой и матерью Лея Вио. И только иногда родные и близкие могли бы уловить в ее прекрасных глазах великую тоску – о чудесной песне, пропетой где-то, в другом мире. И Карла Пуливера не сбил бы грузовик, за рулем которого сидел наемный убийца. Не умер бы от пули в госпитале Гроссбада юный лейтенант – кузен Грэга Гризо. Не пронзила бы стилетом молодая индуска сердце Огастиона Баратрана. И сам Кай Балтазар, великий авантюрист, не погиб бы однажды страшной смертью, которая таит в себе столько загадок…

А как же Огненный Дракон? С кончиной Великого Брахмана он вырвался бы наружу, горящей стрелой пронзил небо и канул навсегда?.. Нет, провидение – великая штука! – говорил самому себе Давид. И все случилось так, как должно было случиться!

Вскоре их затянул в себя водоворот узких путаных улочек, закружил и вынес на улицу Скакуна из Джиррля. Еще через пять минут спутники вышли к тому самому дому, который искали.


На двенадцатый день обыденного существования в маленькой гостинице «Аль-Сахиб» Давиду и его спутнику стало казаться, что время остановилось. И немалой причиной тому была затрапезная чайхана – прямо напротив, где в тени изо дня в день сидели одни и те же старики, курившие гашиш из длинных трубок, и куда редко заходили новые люди. И все же что-то происходило. Компаньоны уловили это движение, и теперь только убеждались в своей догадке. Все дело было в мальчишке, ходившем в грязном халате и такой же чалме. Он прислуживал в лавке медника Аль-Кабира, что соседствовала с чайханой. В один и тот же час, набрав лепешек, мальчуган садился на осла и пропадал. Возвращался он лишь затемно.

Грэг и Давид сошлись на одном: похоже, им по пути с этим заморышем.


Сумерки сгущались над старой обветшавшей виллой в мавританском стиле, стоявшей милях в шести от города, недалеко от дороги, среди густо заросшего терновником парка.

Из этого зеленого массива, давно забывшего руку садовника, через каменную арку выехал на осле мальчик. Он отбивал пятками серому приятелю бока, поторапливая его в город. Проехав с полмили, мальчик рывком натянул поводья. Из придорожных зарослей к нему выходил подтянутый человек в белой арабской феске и таком же белом, подпоясанном халате. Пол-лица незнакомца скрывала повязка. В руках он держал ружье. Дуло смотрело прямо на мальчугана – сразу в оба его, вытаращенных от страха, глаза.

– Кому ты возишь хлеб, Язир? – спросил незнакомец.

Мальчик и так еле дышал, а тут еще раскрыл от удивления рот: этот разбойник знал, как его зовут!

– Ну? – грозно поторопил его тот.

– Одному человеку, господин, – заикаясь, пролепетал мальчик.

– Если ты не хочешь, чтобы я подстрелил тебя прямо здесь, на этой дороге, расскажи мне: кто этот человек и кто остальные.

– Все его зовут Хозяином, господин, – ответил мальчик, не сводя глаз с дула ружья, словно сам был лягушонком, а перед ним, с клыками, полными смертельного яда, затаилась змея. – Еще мы зовем его Бешеным. Но об остальных я ничего не знаю.

– Он что же, в этом доме живет один? – спросил незнакомец.

– С ним еще старый китаец, совсем старый. Когда я вижу его, мне всегда кажется, что он уже умер… Отпустите меня, господин. Мой хозяин, мастер Аль-Кабир, побьет меня.

– Ну, это лучше, чем быть подстреленным, как маленькая птичка. Верно?

Потупившись, мальчик промолчал.

– А скажи, – вновь спросил опасный незнакомец, – почему твой хозяин заставляет тебя возить тому человеку, Бешеному, лепешки? Они что, друзья?

– Нет, господин, – мальчик замотал головой. – Он даже не платит моему хозяину. Не платит уже давно. Но мой хозяин говорит, что с Бешеным шутки плохи – от него можно ждать чего угодно. И лучше не пожалеть нескольких лепешек. У Бешеного раньше было много денег, к нему приезжали люди, такие же, как и он, индусы. Так нам рассказывал мастер Аль-Кабир. А потом они пропали. Бешеный говорит, что у него будет много денег и великая власть, и тогда он покажет всем. А осла моего прикажет скормить своему псу. Этот пес всегда голодный, – осмелев, добавил мальчишка. – Он сожрал бы и самого Бешеного, да только тот держит его на цепи.

Незнакомец опустил ружье, полез в складки одежды, и тотчас на ладони его сверкнул серебряный динарий. Глаза мальчугана вспыхнули.

– Ту угадал – это тебе, – бросив динарий мальчишке, который ловко поймал его, усмехнулся вооруженный мужчина. – А если ты поможешь нам, то получишь еще десять таких!

– А что я должен сделать? – осторожно спросил мальчуган.

– Когда я скажу, ты позовешь пса, которому Бешеный грозился скормить твоего ушастого друга. Ведь ты любишь своего осла и хочешь его спасти?

Мальчик оживленно кивнул.

– Тогда идем со мной. – Незнакомец положил винтовку на плечо. – И не вздумай перечить мне!


На пригороды Цесареополя опустилась ночь, выложив сверкающую дорожку вдоль моря – к самому горизонту. Ночь осыпала лунным серебром оливковые рощи, пальмы, черные стрелы кипарисов, парк, а вместе с ним и крышу старой виллы, где неярко горело одно окно. Свежий соленый ветер подул с моря, громко зашелестел в листве, отчего, казалось, вся земля наполнилась ласковым и тревожным шепотом.

В этот час из темных зарослей медленно, осторожно, стараясь быть не больше, чем тенями, вышли двое мужчин и мальчик и двинулись к дому.


При свете масляного светильника, тускло освещавшего полупустую комнату, на ковре, скрестив ноги, сидел пожилой человек. На нем был красный кафтан, расшитый золотом. Лет пятнадцать назад таким кафтаном не побрезговал бы и раджа! Но не теперь. Сукно давно износилось, а от золота остались одни тусклые тени. Густые волосы стареющего человека, как и его борода, были плохо расчесаны. Но зато изрядно побиты серебром. В плечах и кистях рук пожилого мужчины еще была сила, но лучшие годы, и те, что идут за ними, остались для него позади. В первую очередь его выдавали глаза – глаза страдающего старика. Они могли бы рассказать куда больше его морщин!

Пламя, горевшее над лужицей масла, иногда вытягивалось, начинало трепетать – и тогда вместе с ним дрожала, колыхалась на стене тень неподвижно сидевшего человека.

Прошло время, когда далекий крик осла ранил ночь. Человек встрепенулся, поднял голову, пытаясь уловить звуки. Затем на дворе взорвался лаем его пес Ран, и следом, протяжно заскулив, смолк. Человек почувствовал, что сердце его остановилось.

Что это?

– Язир? – чувствуя, что крик его срывается на шепот, спросил он. – Ты вернулся? Отвечай!..

Человек старался унять дрожь в пальцах. Он собрал их в кулак и понял, что сил у него осталось мало. Так мало, что он вряд ли сможет за себя постоять. Где он потерял ее? Где оставил?

Он смотрел на дверь, за которой услышал звуки, похожие на шаги. Дверь тихо отворилась – и заколыхалось пламя светильника, заплясали тени на стенах. Там, на пороге, не входя в комнату, стоял мужчина, одетый в темное.

– Это ты, Язир? – щурясь, спросил он.

Гость перешагнул порог. Он был высок, строен, молод. Лицо его оставалось в тени.

– Кто ты? – спросил индус.

– Ты знаешь меня, – ответил незнакомец.

Но голос чужака и впрямь был ему незнаком.

– Я не знаю тебя, – ответил индус. – Уходи. Это мой дом. Я не хочу говорить с тобой!

– Зато я хочу говорить с тобой. – Незнакомец шагнул в свет и добавил: – Ты узнаешь меня по глазам, старик.

Индус опешил: перед ним был человек не одной с ним крови, хоть и говорил на одном с ним языке. И даже не араб, и не турок, и не грек. Перед ним был европеец, одетый в темное европейское платье.

– Одиннадцать лет назад я приехал в город, который зовется Пальма-Амой, и стал свидетелем уличного происшествия – неосмотрительного пешехода переехал омнибус. Из плаща бедолаги выпала газета, а на ней красным карандашом был обведен адрес: бульвар Семи экипажей, дом Огастиона Баратрана. Тот человек был старшим твоим сыном. А также внуком Амрата Чандра и прекрасной Навии, которой отсек голову клинок Кришнадэва. Твоей матери, Бешеный.

– Кто ты? – повторил индус.

– Второго сына ты потерял десятью годами позже. Его, кто унес с собой жизнь Карла Пуливера, моего друга, подстрелил на одной из улочек того же города офицер патрульной службы.

Индус, побледнев и словно ослепнув, смотрел на своего гостя.

– Я знаю, кто ты, – шепотом проговорил он. – Ты ученик Раджинава – Давид Гедеон!

– Твой третий сын две недели назад умер на моих глазах с пулей в животе. А на следующий день на тюремном дворе вздернули и его любимую сестру – твою дочь, так похожую на свою бабку!

В глазах индуса сверкнул огонь – огонь бешенства и безумия. Вскочив, он выдернул из складок кафтана кинжал, но гость уже готов был к атаке – ударом кулака он сбил хозяина дома с ног.


Когда старый индус очнулся, то обнаружил себя в углу комнаты, сидящим в плетеном кресле. Его руки были прикручены ремнями к подлокотникам.

– Знаешь, старый глупец, почему тебя прозвали Бешеным? – спросил гость, расположившийся в другом кресле – напротив, в середине комнаты. – Потому что ты потерял рассудок, всю свою жизнь ища то, что был обречен никогда не найти. А вот я нашел, старик. Я пришел по тому адресу, который значился на газете у твоего раздавленного сына, и стал учеником Огастиона Баратрана. И сейчас ты увидишь меня настоящего – такого, какого не знал даже мой учитель! Ты готов, старик?

Старый индус поднял глаза на своего врага и понял, что жалок и беспомощен. Впервые в жизни он понял, что с самого начала был не любим своим богом, потому что не пожелал прислушаться к его голосу, отдавая в руки безжалостной судьбы одного ребенка за другим. Смерть каждого из них была предупреждением, знаком свыше. И теперь смерть станет лучшим избавлением для него.

– Убей меня, – сказал он.

Но враг его молчал и смотрел так, словно пытался вырвать из него жизнь одним только взглядом. Старый индус опомнился, когда почувствовал, что кожа на лице его горит. Веки, зардевшись, пылали. В горле уже бился, пытаясь вырваться, крик. Индус зарычал, рванулся, но ременные узлы были слишком крепки! Пламя ада било ему в лицо – закипала кожа, брови и борода превратились в пепел, и сам он обращался в одну горящую, стонущую от пламени, головню. Боль захватила его неожиданно, переполнила, и старик, не выдержав, закричал…


Грэг стоял перед скрюченным трупом китайца, сморщенного, седого как лунь. Подстрелив из пневматической винтовки пса и предоставив Гедеону разбираться с хозяином, он решил осмотреть дом. Старичок отдал богу душу в тот самый момент, когда Грэг, выбив ногой дверь и выбросив вперед ружье, ворвался в его бедную комнатушку.

Покидая ее, уже на пороге капитан услышал жуткий, полный отчаяния и бешенства вопль…

Вбежав в комнату хозяина усадьбы, Грэг Гризо понял: битва окончена.

Огненный язык, плавающий над лужицей масла, освещал порывами бедное убранство и белые стены комнаты. В дальнем углу, в кресле, уродливо изогнулся еще один труп. Его руки были прикручены ремнями к подлокотникам. В каждом дюйме тела сохранились следы агонии. Гризо даже не поверил своим глазам – труп дымился. Лицо покойного было обугленной маской с воронкой распахнутого рта – в отчаянном, последнем крике.

В кресле напротив, одетый в черное, сидел Давид Гедеон. Неподвижный, он опустил голову и смотрел невидящими глазами в пустоту.

– Что вы сделали с ним, Гедеон? – спросил капитан.

– Старик сгорел от собственной злобы, – ответил его компаньон.

В неярком свете Давид Гедеон был похож на того, кому нигде нет пристанища. И никогда не будет…

– Здесь чертовски душно, Грэг, – сказал он. – Откройте окно.

Помедлив, Гризо подошел к окну и распахнул его настежь. Пахнуло близким морем; прохладный ночной ветер набросился на пламя масляного светильника, желтый язык затрепетал – то ярко вспыхивая, озаряя комнату, то исчезая совсем, ввергая ее в зыбкий, недолгий мрак.

– А может быть, жизнь вовсе и не есть жизнь? – проговорил неподвижно сидевший в кресле человек, глядя в пустоту. – Вы никогда не думали об этом, Грэг? Может быть, жизнь есть всего лишь предвестие смерти? Сама смерть? Медленная, мучительная смерть?

Он поглядел на стоявшего у окна офицера.

– Думаю, вы бесконечно одинокий человек, Гедеон, – откликнулся тот. – Я только сейчас это понял. Бывают озарения. И еще – очень страшный человек. Простите меня за откровенность.

– Как странно, – усмехнулся его спутник, – но мы думаем об одном и том же. Только я это понял уже давно. Но для меня это было не озарением, а долгим и мучительным постижением одной-единственной истины. Которая теперь для меня не играет никакого значения. Прощайте, Гризо. Не забудьте дать мальчишке его серебро.

– Прощайте, Гедеон.

Капитан по-военному четко кивнул, пересек комнату и вышел, оставив обожженный труп и неподвижно сидевшего в кресле человека наедине друг с другом.


Давно смолкли шаги уходящего по аллее капитана Гризо, и огню в масляном светильнике оставалось гореть считанные минуты. Тогда сидевший в кресле человек и услышал за распахнутым окном знакомый звук – тот приближался к нему через ночь. Приземлившись на карнизе, ворон уже складывал крылья, переминался с ноги на ногу. Кербер с мрачным любопытством разглядывал представшую ему картину.

– Я знаю – ты доволен, – проговорил Давид. – Только не вздумай возвращаться в дом Огастиона Баратрана. – Огонь в светильнике угасал, в последних порывах освещая все неровным светом. – Если не хочешь распрощаться со своим бессмертием.

Точно понимая, что в его обществе больше не нуждаются, потоптавшись, Кербер неловко развернулся и, взмахнув крыльями, нырнул в теплую южную ночь.

Интерлюдия

1

«Король умер, – да здравствует король!» Кому не знакома эта фраза? Спи, прошлое, входи, настоящее…

Мир, в котором люди жили раньше, распался, исчез, оставив по себе лишь руины разочарования. Эта реальность коснулась и Давида. Чувство потери давно мучило его. И потому однажды зимой он решил покинуть Пальма-Аму – раз и навсегда. Дом Огастиона Баратрана без его хозяина, без Леи и Пуля казался ему холодным и чужим. Да он таким и был! По завещанию старика особняк отходил двум его ученикам – Давиду Гедеону и Лее Вио. Давид знал: с Леей он остался бы жить в этих стенах. Ни на минуту бы не усомнился, как ему поступить!

Но где она, его беглянка?

За день до отъезда он взял бричку и поехал на побережье океана, долго искал то место милях в десяти от города, где рос раскидистый дуб, под сенью которого они втроем – он, Лея и Пуль – устроили пикник.

Давид разыскал это место, оставил бричку у дороги, а сам направился к дереву, сбросившему листву, к самому краю обрыва. Холодный морской ветер бросался сюда порывами, рвал с Давида шляпу. Он помнил, как Пуль отправился за вином в деревню, а они с Леей, тайком, занимались в тени этого дерева любовью. Он обманул своего друга – и ни разу не пожалел о том! Давнее лето! Он помнил шмеля, кружившего над ними, синие анемоны, шум прибоя. Лея, Лея. Он помнил всю ее, лежавшую на том покрывале, открытую, полную любви. Потом он взял ее на руки и понес в воду, и там они продолжали любить друг друга. Ничего не вернешь, все уходит бесследно, все погружается во тьму времени!

Ветер с океана трепал его плащ, вновь и вновь пытался сорвать шляпу, а Давид все смотрел и смотрел на грозные волны, катившие к берегу. И вспоминал лазурную гладь, плечи Леи, усыпанные каплями воды, ее руки, обнимавшие его, синие глаза, ее губы. Чаек над их головой. Ничего не вернешь! И никого.

А Пальма-Аму, солнечный город, лучше было покидать зимой! Не так обидно и горько…

Возвращался Давид с печалью в сердце. Исцелить ее было непросто. Впереди, перед городом, стояли шатры. Бродячий цирк! – понял Давид. Он не любил цирки-шапито, обходил их стороной с той памятной ночи, когда в Пальма-Аму пожаловала г-жа Элизабет, но тут не выдержал и решил изменить своим правилам. Когда бричка поравнялась с матерчатым куполом цирка, поднимавшимся над шатрами, Давид спрыгнул с козел и решил подойти поближе. У самых крайних шатров тоненькая девушка в облегающем черном трико умело держалась на деревянном шаре, стоя на самых цыпочках. Она гнулась как гуттаперчевая, легко балансируя руками: вот-вот оттолкнется и взлетит! Зрелище привлекло не только Давида – тут были и цирковые актеры, и просто местные ротозеи.

Давид рассеянно улыбался, глядя на ловкую акробатку, когда его взяли за пальцы. Он оглянулся и нахмурился – за руку его держала темноволосая глазастая девочка лет восьми в пестром платье. У цыганочки было очень серьезное, по-взрослому, лицо.

– Идемте со мной, господин, – сказала она.

– Куда? – спросил Давид.

– Моя бабушка хочет поговорить с вами.

– А твоя бабушка спросила, хочу ли я говорить с ней? – усмехнулся Давид. – Сомневаюсь, малышка!

– Не смейтесь над ней, – все так же серьезно проговорила девочка. – Бабушка сказала: приведи его, это очень важно для господина!

Давид, краем глаза ловя акробатку, балансирующую на шаре, чуть наклонился к собеседнице:

– А кто твоя бабушка? – он был недоволен, что его отвлекают от зрелища.

– Она предсказывает судьбу, – со знанием дела сказала девочка. – Она знает все!

– Я так и думал! – распрямляясь, кивнул Давид. – Деньги!

Цирковая весталка, как же без них!

– Бабушка сказала, что вас преследуют, – немного тише произнесла девочка и, подумав, пожала плечами. – Как хотите. Бабушка сказала: «Это дело господина: знать или не знать».

Она отпустила его руку, повернулась и двинулась назад вдоль шатров. Чересчур взрослой она была! – размышлял Давид, все еще не зная, как ему поступить. Но отчего его сердце вдруг сжалось при словах этой девочки?

– Кто меня преследует? – громко крикнул он ей вслед. – Малышка?!

Но девочка, обернувшись и поймав его взгляд, пошла дальше. Давид еще раз посмотрел на юную танцовщицу и поспешил за девочкой. Они одновременно оказались у самого крайнего циркового шатра, потрепанного и вылинявшего.

– Бабушка слепая, господин, – как ни в чем не бывало сказала девочка. – Будьте с ней вежливы.

– Слепая? – изумился Давид.

– Да, но она видит больше, чем зрячие.

Он недоверчиво покачал головой.

– Как же она указала тебе на меня, да еще сидя в шатре?

– Она сердцем видит, господин, – кивнула, совсем как взрослая, девочка. – Заходите, бабушка ждет вас.

Давид осторожно отвернул полог и вошел. На него в упор смотрела старая цыганка – смотрела так, как смотрят только слепые: лицо оживает, но глаза остаются неподвижными и мертвыми. Осторожно перешагнув порог, вошла и девочка, встала в сторонке.

Давид поздоровался.

– Что вы хотели мне сообщить? – спросил он. – Могу заплатить пять монет серебром. – Он подбросил на ладони мелочь. – Больше не дам. Да и дам только за то, что окажется правдой! – Давил усмехнулся. – Я и сам горазд на фокусы!

– Никогда не чувствовал себя зайцем, бегущем по полям от лисы? – пропустив последнюю реплику мимо ушей, хрипловато спросила старуха.

– Да нет, скорее, лисой, – ответил Давид. – Так я слушаю тебя, женщина…

– За тобой идет охота, незнакомец, – сказала цыганка.

– Охота?

– И охотник куда сильнее жертвы.

– И кто же он, этот охотник? – с любопытством спросил Давид. – Кто этот человек? Или… он не один?

– Он один. Но это не человек, – ответила старуха. – За тобой охотится зверь – огненный зверь…

Давид нахмурился:

– Огненный зверь?

Он взглянул на старуху – с живым лицом и мертвыми глазами она походила на помешанную.

– Как это понимать? И как ты могла это увидеть? – Давид не сводил глаз с ее изрезанного морщинами лица. – Ведь ты слепа?!

– Я не вижу того, что видят люди, и вижу то, что не видят они, – рассмеялась старая цыганка, показав пустой рот. – Огненный зверь гонится за тобой уже давно. И он страшен. Говорить дальше?..

– Говори, – кивнул Давид.

– Ты неясен для меня, незнакомец, но зверя я различаю отчетливо. Ясно вижу его. Он бежит среди кромешной темноты. Этот зверь ищет тебя. Он преследует тебя с самого рождения. Дороги ваши все время пересекаются, и тебя обжигает его пламенем. Ты должен чувствовать это! Но однажды такая встреча станет роковой. Для тебя, незнакомец. Сила зверя велика и бороться с ним трудно. Никто не поможет тебе. Только ты сам сможешь спасти себя от него. Но как, я не знаю. Сам решай!

Старуха замолчала. Затаив дыхание, девочка смотрела то на свою бабку, то на гостя. Она не смела первой открыть рта, и ждала, когда заговорят старшие. Взгляд Давида остановился на старухе.

– Это все, женщина?

– Все, – ответила старая цыганка. – Оглядывайся назад, незнакомец – и днем, и ночью. Теперь отблагодари нас, нищих, и прощай.

Девочка протянула руку, Давид отсчитал ей пять монет серебром. Затем, мгновение подумав, положил на ладошку девочки еще пять монет. Отвернув полог шатра, выбравшись из полумрака, он завертел головой. Где его бричка? Он шагал быстро, не оглядываясь. Сердце неприятно щемило. Он думал о том, что не стоит изменять однажды установленным правилам. Не стоит, раз наступив в яму, пытаться наступить в нее второй раз! Тем паче, что этот цирк расположился как раз на том самом месте, где много лет назад стоял шапито Повелительницы птиц!

2

– Нет-нет-нет, господин Гедеон, если вы думаете одновременно читать газету и стричься, уверяю, у вас ничего не выйдет! Поверните голову влево. Еще. Вот так.

Повинуясь требованию цирюльника, а также подвижным пальцам, убедительно прихватившим его подбородок, Давид повернул голову влево, тем самым лишив себя возможности дочитать интервью с примой нового театра-варьете «Олимп» Аделиной Велларон.

Цирюльник достал из баночки с водой расческу и, едва стряхнув с нее на пол капли, ткнул этой расческой в газету:

– Представьте, господин Гедеон, им больше нечем заняться, как трещать о том, где она будет веселиться этим летом! Но что поделаешь, всё во власти этой женщины! А кто ее ближайший друг, кто? – встав за спиной Давида, цирюльник взмахнул ножницами и расческой, – сам барон Розельдорф! Банкир, известный на весь мир делец, наживший состояние во время войны на поставках тяжелой артиллерии. Его компании разбросаны по всему свету. Говорят, «Олимп» он выстроил только ради нее. Акула, что и говорить, акула! У него гигантские алмазные копи где-то в Южной Африке. А главный его алмаз, об этом знают все, Аделина Велларон! Отменная шлифовка!.. Неужели вы ничего не знаете об этом союзе, господин Гедеон? – спросил цирюльник, и Давид, слушавший мастера вполуха, увидел на его лице в зеркале недоуменную улыбку. – Нет, простите меня, но вы живете на Луне. Сейчас все только и говорят об этой паре. А все потому, что барон в том возрасте, когда мужчине приходится потакать любым выходкам своей любовницы, а запросы госпожи Велларон велики! Вот так-то, господин Гедеон!

Около правого уха Давида злобно и заразительно лязгали ножницы, а цирюльник, отдавшись работе, уже что-то напевал себе под нос.

Щурясь, Давид наблюдал за своим отражением в зеркале. Отец его умер внезапно, не оставив завещания, и Давид неожиданным образом разбогател. Именно этот факт и помог ему бросить Пальма-Аму. Продав отчий дом, он купил себе сравнительно небольшой, но уютный особнячок на окраине столицы, где в одной из двенадцати комнат, заложив окна и сделав стеклянной крышу, устроил студию. Все свое время Давид делил между дневниками Баратрана и ежедневными упражнениями.

Рента обеспечивала ему безбедное существование. Поэтому, однажды приехав в Ларру и прямиком направившись к директору цирка «Парнас», Давид меньше всего думал о деньгах. В накладных усах и бороде, сросшихся вместе, как у татарского князя, он предложил директору «Парнаса» небывалое представление – «Огненный Дракон». Директор, принявший никому неизвестного фокусника скептически, потребовал у незнакомца продемонстрировать свое мастерство. Давид, в свою очередь, настоял, чтобы зритель был только один. Через час контракт на представление был подписан обеими сторонами. И когда директор, еще бледный и растерянный, потерявший не только скептицизм, но отчасти и дар речи, пряча контракт в стол, пролепетал: «Как вы это делаете?» – Давиду оставалось только улыбнуться.

Еще через три дня второе отделение завершало представление таинственного иллюзиониста Жардо – этот псевдоним Давид придумал себе еще в Галикарнассе. Когда после выступления свет вспыхнул в цирке, Давид сразу увидел зрителей. Ему хватило одного выражения этих лиц, глаз, гробовой тишины, от которой закладывало уши, чтобы понять: сердца их трепещут и души покорены. Люди боялись аплодировать, потому что не знали, кто перед ними. И что они видели. Им было страшно – Огненный Дракон все еще пытал их воображение. В такие минуты решается, объявят тебя дьяволом или богом. Проклянут или вознесут до небес. И только когда бледный конферансье неистово захлопал в ладоши, за ним, начиная с несмелых хлопков, взорвался стоя и весь зал. Но эти аплодисменты не были обычными аплодисментами артисту. Это был тот восторг, который способен разорвать сердце.

Аплодировали не искусству, а чуду!

Он дал еще два представления и заставил весь город говорить о себе, как об «иллюзионисте, которому нет равных». Именно так писали все вечерние газеты Ларры. Храня инкогнито и вновь изменив внешность, прячась от репортеров, Давид сел на поезд и вернулся в Галикарнасс. И только дома сказал самому себе: «Мое время пришло!»

Теперь он готовился к большому выходу. Однако Давид Гедеон намеревался явиться миру не иллюзионистом Жардо, но полноправным наследником Великих Брахманов – новым жрецом новой религии! Все зависело от того, как скоро будет дописана последняя страница книги. Когда она, под двойным авторством «Баратран – Гедеон» разойдется миллионами экземпляров на сотнях языков по всему свету. Тогда на лучших мировых подмостках, взмахом руки сбросив звездный плащ, он, Давид Гедеон, покорит умы и сердца всех людей. Он возьмет себе учеников, те – других. Он создаст новую касту – касту полубогов. Он откроет Новую Эру Человечества.

А не к этому ли стремится истинный художник?

Одна только мысль угнетала Давида: предчувствие, что Лея окажется от него дальше, чем он этого хотел бы. Дальше, чем была теперь. Но разве можно быть дальше?

Одиннадцать писем – за пять с половиной лет!

Лея работала сестрой милосердия на кочующем вдоль фронта санитарном поезде, была женой военного инженера Верта Блонка, того самого, с кем в первый день войны, в Пальма-Аме, на улице Южных Моряков их свела смерть Карла Пуливера. С капитаном Блонком Лея нечаянно встретилась на фронте. Она писала о нем, как об «удивительном человеке, которого сразу полюбила». Это письмо Давид встретил враждебно. Блонка убило бомбой через два месяца после их венчания, сама Лея чудом избежала смерти. Письмо вдовы было истерикой. Лея ненавидела весь мир – Европу, захлебнувшуюся в собственной крови, милосердие, призванное к тому, чтобы поднимать на ноги людей, которых опять посылают в мясорубку бойни. Она ненавидела себя – за то, что чувствовала вокруг одну пустоту; она ненавидела его, Давида, потому что он всегда был слеп и глух к ее страданиям; не понимал и не поймет ее никогда, как не понял в тот день, когда они провожали старика в Гроссбад, провожали навсегда; наконец, потому что у них не было ребенка, которому, возможно, под силу было бы сделать их счастливыми, помочь им остаться вместе. Потом, в другом письме, спустя полгода, уже переехав в Новый Свет, она просила у него прощения, просила сухо. Там она вышла замуж за какого-то художника, потом развелась с ним. Преподавала китайскую медицину в университете. О том, чему их научил Огастион Баратран, она решила забыть как о болезни – забыть навсегда. Она хотела принадлежать только самой себе. Лея приглашала его приехать, но не было в тех строках того желания встречи, которое заставило бы его бросить все и мчаться туда, где она.

Хоть на край света!..


– Вот так, господин Гедеон, пожалуй, что все, – в отражении зеркала сияла довольная физиономия мастера. – Посмотрите-ка. А? Вы прекрасны, как Феб. Я просто завидую вам. В синематографе, господин Гедеон, вы могли бы играть первых любовников. Клянусь вам!

Как фокусник, срывающий с чудесного ящика, где обязательно должно что-то появиться или исчезнуть, отрез волшебного материала, цирюльник сдернул с плеч Давида его холщовый плащ и торжественно добавил:

– А теперь – ваш любимый одеколон. У вас превосходный вкус, господин Гедеон, такой же превосходный, как ваши волосы. Я не перестану повторять это даже в том случае, если вы решите поменять цирюльню!

Часть третья

Аттракцион «Последняя жатва»

Но хотя бы ты, как орел, поднялся высоко и среди звезд устроил гнездо твое, то и оттуда Я низрину тебя…

Книга пророка Авдия

Глава 1

Башня Черного Рыцаря

1

Из привокзального ресторана с папиросой в зубах вышел мужчина лет тридцати пяти в сером модном костюме и лаковых туфлях. В одной руке он держал плащ и фетровую шляпу, в другой – внушительный дорожный чемодан. В глазах путешественника, под широкими вразлет бровями блуждала рассеянность.

Это был Давид. Дожидавшийся отправки поезд через считанные минуты должен был увлечь путешественника в ту страну, что еще так недавно была злейшим врагом его государства, а нынче лежала в развалинах.

Что побудило его к этой поездке?

Две вещи: сон и художественное произведение. А именно – триптих. Художественное произведение восемнадцатого века, принадлежавшее неизвестному живописцу из Восточной Европы. Называлось оно престранно – «Последняя жатва». Две недели назад, рано утром, Давида разбудил почтальон и передал заказное письмо на его имя. Пришло письмо из далекого заграничного городка Вельштедта. В послании некий г-н Блюм уверял, что ему удалось наконец-то заполучить шедевр, «который господин Гедеон разыскивал столько лет!». Странно, но название триптиха было знакомым, Давид уже слышал его, только, где и при каких обстоятельствах, вспомнить не мог.

Но отказаться от покупки ему не позволило первое обстоятельство.

Сон.

В доме Давида гостила женщина. Они беседовали, шутили, смеялись. Давид не видел ее лица, но это было и не обязательно – он прекрасно знал его, знал уже много лет. Но вот пришло время сна. Давид сам того не заметил, как выключил свет, как женщина легла рядом. На ней не осталось ни лоскутка материи. Ее тело было гибким и горячим, волосы душистыми, прикосновения нежными и полными огня. Она что-то шептала ему на ухо, а он тонул в ее объятиях, таял в них.

«Избранным необходима свобода, Давид, – вкрадчиво звучал в темноте ее голос. – Они жаждут славы – своей славы! Ты получил меч – и нет ему равных на земле. Осталось вступить в битву и победить!» «А какова награда?» – осторожно спрашивал он. «Твоя награда – все, что ты пожелаешь. Что заповедуешь себе. И на что у тебя хватит силы и воли. – Голос женщины обволакивал, проникал в самое сердце. Она потянулась к нему, коснулась руками его груди; женщина уже ложилась на него – словно змея устраивалась на горячем камне. Ее губы коснулись его уха. – А я буду следить за тобой. И помогать тебе». Он взял лицо женщины в ладони, чтобы отыскать губами ее губы, и тут же почувствовал, как оно меняется в его руках. Меняются кожа, мышцы. Точно здесь, в темноте, ее лицо приобретало другую форму. И он уже знал – какую! «Я сама приду к тебе, – зная, что разоблачена, женщина уже вырывалась из его объятий. – Приду очень скоро, и ты не прогонишь меня!»

Проснувшись, переведя дух, он тотчас решил, что отправляется в путешествие. Так бывает – хватает одного точного укола в сердце.

Уже стоя у своего вагона, Давид увидел, как на привокзальную площадь вырулили два белых автомобиля, в чьих сверкающих капотах отражались вечерние солнца. Стоило автомобилям остановиться, как из первого вышли трое мужчин в светлых плащах и черных шляпах, а из второго светский щеголь. Он обошел автомобиль, распахнул заднюю дверцу, и на его ладонь легла тонкая рука, затянутая в серую перчатку. Давид с любопытством наблюдал за тем, как из машины вышла высокая молодая женщина, царственно-красивая, в темно-сером платье. Вуалетка ее шляпы была отброшена на тулью. Вслед за дамой из машины выпорхнула хорошенькая служанка. Диалог между щеголем и прекрасной дамой был недолог.

Вся процессия двинулась к перрону.

Щеголь и его спутница, беседуя, не спеша приближались к Давиду. Зацепив губами новую папиросу, он рассматривал ее лицо – чувственное и волевое одновременно.

Мужчина и женщина остановились недалеко от Давида, и он прислушался к их разговору.

– Барон до последнего беспокоился, будет ли вам удобно в одном только вагоне и не стоило ли купить весь поезд? – спрашивал щеголь.

– Одного хватит, – с улыбкой отвечала ему дама.

– Вас проводить в купе? Боюсь, уже пора.

– Нет, Гарт, еще рано. Он обязательно приедет.

Она наконец обратила внимание на человека, стоявшего у соседнего вагона и давно не отрывавшего от нее взгляда. Глаза их встретились. Давид заметил, как губы женщины дрогнули в слабой улыбке, а в глазах засветился огонек любопытства. В свою очередь тот, кого она называла Гартом, увидев, что лицо его спутницы изменилось, обернулся и уставился на Давида.

– Я где-то видел это лицо, – услышал Давид, как тот сказал вполголоса, опять оборачиваясь к своей спутнице, – но не припомню где. Впрочем, это неважно.

– Да… интересное лицо, – произнесла незнакомка, не понижая голоса, скорее самой себе, чем стоявшему рядом с ней мужчине.

Но Давид не дождался продолжения этого странного и довольно бесцеремонного обсуждения его внешности: щеголь, встрепенувшись, взял женщину за локоть:

– Разрази меня бог, сударыня, это он!

Женщина обернулась, обернулся и Давид. По вокзальной площади катил, явно торопясь, еще один автомобиль, как две капли похожий на первые два, но черный, с синим отливом. Едва автомобиль притормозил, как на привокзальную площадь грузно вышел, швырнув в сторону окурок сигары, крупный пожилой мужчина, почти старик, одетый в строгий, но элегантный костюм.

Он направился к женщине и ее спутнику.

– Зачем? – ласково и просто спросила она, когда тот, обменявшись кивком со щеголем, оказавшимся уже в стороне, торопливо подошел к ней.

Важный старик лишь горячо поцеловал руку женщины. Его лицо было суровым и властным, как у древнего патриция. Нижняя губа, чуть оттопыренная, наверняка, всегда выражала величайшее презрение ко всему, что встречали глаза – бесцветные и жесткие, с набухшими под ними мешками.

Но все менялось, когда он смотрел на эту женщину…

– Я не мог не проститься с тобой, – проговорил старик. – Как все просто, правда?.. Если бы твоя мать согласилась приехать в Галикарнасс, мне бы не пришлось терять эти три дня. Ты знаешь, они дороги для меня!

Она потянулась к его лицу, давно потерявшему свежесть, он взял в крупную, изрытую морщинами ладонь ее локоть. В ту же минуту прозвучал гонг, паровоз дал гудок, и пассажиры, те, что еще стояли на перроне, поспешили разойтись по своим вагонам. Подхватив чемодан, Давид быстро забрался по ступеням.

Уже у своего купе, у проходившего мимо проводника, он спросил:

– Любезный, скажите, если знаете, кем куплен соседний вагон?

Оценив его любопытство, проводник улыбнулся:

– Бароном Розельдорфом, сударь.

– А эта дама?

– Аделина Велларон – прима оперетты!

Когда поезд качнулся и медленно пошел вперед, оставляя позади привокзальную площадь Галикарнасса, Давид увидел под самым окном щеголя Гарта и тучную спину барона Розельдорфа. Но стоило поезду опередить его, Давид обернулся и не пожалел об этом. На лице финансового воротилы было написано бесконечное страдание, почти отчаяние. Ей-богу, старый пес провожает хозяйку в кругосветное путешествие!

Давид откинулся на спинку дивана и вскоре смотрел на мелькающие поля и селения. Они неспешно утекали назад, охваченные двойным пламенем – вечера и осени.

2

Около полуночи, когда за окном шли одной полосой темные леса, с Давидом ехал чопорный старик. Потягивая уже третий стакан крепкого чая, Давид наблюдал за своим соседом. Достав из древнего саквояжа две географические карты, ветхую и новую, тот изучал с усердием настоящего топографа окрестности города Квентин-Жер. Проследив за выражением лица соседа, Давид изумился его разительным переменам: когда глаза старика останавливались на ветхой карте, в них появлялось величайшее почтение и тоска, а когда возвращались к новой, там вспыхивало раздражение и даже гнев.

Наконец попутчик оторвался от тщательного анализа карт и взглянул на Давида.

– Старинное графство, а как именуется теперь? Валла-Бон! Если бы моему деду кто подсунул эту жалкую бумажонку, – старик с явным презрением тряхнул новой картой, – он отхлестал бы того мерзавца по щекам! Ей-богу, по щекам! – Старик швырнул карту на стол. – И поделом. Я говорю это потому, что никому раньше бы и в голову не пришло, что графство Риваллей Арвеев Баратранов может быть переименовано в безродное имение Валла-Бон!

Давид отставил стакан с недопитым чаем:

– Какое графство, сказали вы?

– Что теперь – графство! Его уже не существует. Этот негодяй Валла-Бон старший, что вылез из грязи в князи, мало того что купил древнее поместье, у него хватило наглости купить губернатора, а также кого-то в правительстве и переписать карты. А теперь извольте – Валла-Бон!

– Постойте же, сударь, – прервал Давид старика. – Вы сказали, что раньше оно называлось графством Риваллей Арвеев Баратранов?

– Именно так. И не один век, не два, а со времен Карла Великого!

Поглядев на старика, Давид спросил:

– И все это в Квентин-Жере?

– Да.

– А когда эта станция?

Старик открыл было рот, но и только…

– В пять утра, – ответил женский голос – скрипучий и дребезжащий.

Давид и старик обернулись. Тема так тронула их обоих, что ни тот, ни другой не заметил, как дверь их купе открылась. Там стояла старая, очень старая, закованная в черное старомодное платье, благородной и невозмутимой внешности женщина. Лицо ее было словно маска – сухое и сморщенное. Глаза блестели как-то странно, если не сказать – лихорадочно. Она была явно нездорова. Давид чуть вздрогнул, а присмотревшись, почувствовал легкий озноб.

Она напомнила ему одного человека!

Старик поднялся, его примеру последовал и Давид.

– Представьте мне вашего спутника, Бальбин. И представьте меня. Да, не удивляйтесь, для него я сделаю исключение. Он с таким интересом говорил о нашей фамилии!

– С гордостью и почтением, – поклонился старик и, обращаясь к молодому человеку, пропел: – Графиня Магнолина Ривалль Арвей Баратран!

– Давид Гедеон, – едва живой, пробормотал тот.

– А меня зовут Бальбин Раорт. Мои предки испокон веку служили у Риваллей. Это большая честь!

Графиня опустилась на диван своего почтенного слуги. Мужчины последовали ее примеру.

– Ривалли, – заскрипел голос старухи, – они уходят со мной. Их наконец ожидает покой. Покой и небытие.

Она вдруг посмотрела на Давида, и тому от взгляда больных, запавших глаз старой женщины сделалось неуютно.

– Так почему, господин Гедеон, вы с таким интересом расспрашивали Бальбина о бывшем поместье Риваллей?

– Ирония судьбы, сударыня, но я немного знаком… с историей вашего рода, – ответил Давид.

– Да? – чрезвычайно удивилась графиня. – И что же вам известно?

Давид пожал плечами:

– Например, о вашей птице.

Брови графини на застывшем лице поползли вверх.

– О птице? – она переглянулась с Раортом. – Верно, о той, что в левом верхнем углу нашего фамильного герба?

– Да, сударыня, именно так. – Давид тронул пальцами подбородок. – О черном вороне – талисмане графского рода!

– И когда же вам стало известно о нем? – пытливо спросила старуха.

Удивленный, Давид легко пожал плечами:

– Пару лет назад я видел ваш герб в одном из геральдических справочников.

– Где?

– В одной из библиотек.

– В какой? В каком городе?

– Ну, разве я могу запомнить такие мелочи, сударыня? – ответил Давид и почему-то насторожился. – Я много путешествую, много читаю…

– Разумеется, не можете, – усмехнулась она. – Всеми правдами и неправдами мы уничтожили с Бальбином Раортом упоминания о Риваллях во всех геральдических каталогах и справочниках! И потратили на это целое состояние! А значит, вы говорите нам неправду, господин Гедеон.

Старуха бросала ему вызов? Что ж, он принимает его!

– Чем же вам так насолила птица Риваллей? – в ответ ей зло усмехнулся Давид. – Бессмертный ворон Кербер?

– О-о! – протянула графиня. Эта фраза оказалась для обоих стариков откровением – почти пощечиной. – Чьи же уста поведали вам басню о бессмертном вороне?

– Раз это басня, что толку о ней говорить, – спокойно отозвался Давид.

Графиня усмехнулась:

– По вашим глазам вижу – вы знаете многое. Но главное вам неведомо! Это так же верно, как и то, что сейчас полночь, что завтра в пять утра мы будем в Квентин-Жере, а в семь тридцать я увижу сырые камни замка Риваллей Арвеев Баратранов. – Она поднялась. – Я ухожу к себе, Бальбин. Спокойной ночи, господа.

«Старая ведьма», – с усмешкой подумал Давид, когда графиня ушла. Он вдруг представил себе Бальбина Раорта, крадущегося вдоль бесконечных стеллажей с фолиантами и дрожащей рукой выдирающего из старых книг страницы. Словно читая мысли попутчика, старик одарил его враждебным взглядом и принялся укладываться спать.

3

За окном светало. Поезд стоял. Давид приподнялся на локте и прочитал название станции: «Квентин-Жер».

Соседняя койка была пуста.

На долгие размышления времени не оставалось. Поспешно собрав чемодан, Давид сошел с поезда.

Утро было прохладным, облака плотно затянули небо.

Первым делом надо было напасть на след двух проворных стариков. У носильщиков Давид разведал, что, взяв под залог у начальника станции бричку и лошадь, престарелая парочка отправилась в поместье Валла-Бон.

А ехать туда долго – глухое место!

Возница, согласившийся отвезти Давида в бывшее графство, оказался словоохотливым собеседником. Он сразу пустился в короткий экскурс их путешествия:

– До Валла-Бона три часа езды, сударь. Нынче земля принадлежит городу – последний Валла-Бон продал ее и уехал за океан. Только зачем понадобилось ее покупать? Никудышное место – топи, глухие леса, овраги… Даже замок есть, ничего себе замок. Правда, развалился наполовину, но вторая половина нас еще переживет!

– А часто туда ездят люди?

– Нет, сударь. Нездешние мало знают о Валла-Боне, а те, кто живет в этой округе, не больно суют туда нос. Дурная слава, сударь, ходит за этим местечком. А тянется она от прежнего графства! Не для прогулок те места, сударь. Провалишься в болото – и нет тебя. Да и Воронья Роща там, как бельмо в глазу!

– Воронья Роща?

– Именно, сударь. Там этой чертовой птицы – тьма. Да сами увидите. Она, роща-то, рядом с самим замком. Он чуть на горе, а она – пониже. Те, кто там был, чего только не порасскажут! Хотите послушать, сударь?

– Непременно.

– Был в одной из окрестных деревень парень. Господь взял его душу уж лет тридцать назад – утоп он. А случилось это и того раньше – с полвека будет. Все о нем знают. Так вот, спорил он с одним торговцем, что проведет ночь в этой роще, а с рассветом возвратится. Этот торговец, не из здешних, еще с кем-то отвезли парня под вечер, переночевали в ближнем селении, а утром снова туда возвратились. Зовут, зовут его, а проку нет. Поколесили, ну а потом нашли, у дороги. Стоит и смотрит на них – а седые волосы по ветру так и вьются! И глаза – ну точно ослеп он! Привезли, говорить долго не мог. Так вот, как оклемался он, стал молоть всякую чепуху и надоел со своими рассказами всем. Только хоть и смеялись над ним, дураком окрестили, а, видно, запала его седина всем в душу!

Было зябко, Давид то и дело поеживался и жалел, что не взял в дорогу коньяка.

– Так что говорил этот парень? – спросил он, глядя на спину возницы, что вместе с пролеткой то и дело подпрыгивала на кочках.

– Да всякое нес. А толком так: вышел он, дождался, мол, ночи. А парень, скажу вам, бесстрашный был, да и здоров как бык. Говорили, однажды волк на него в лесу напал, покусал его, правда, но зверя того парень удавил. Вот и здесь – отсидеться не захотел. На это торговец-то и рассчитывал. Ну, вот и пошел парень, куда ноги выведут. Ночью карканье смолкает, редко у какой чертовой птицы-то вырвется – за упокой чьей-то души. А так – тишина. Луна вышла, полная, как яблоко. Видит парень – огромная поляна. А на поляне, на поваленном дереве, человек сидит. Ну, парень кулаки-то сжал, на всякий случай, кто его знает, что у того на уме? – а потом, ближе-то подойдя, замечает: одет человек как-то странно, по-старинному. На плечах длинный плащ, аж на земле лежит, черный; да и сам человек не светлее, а в руках что-то длинное, сверкает. Парень глядь, а то – меч. Луна в нем словно в озере отражается – так и застыла. Парень опешил: что такое? А человек словно бы утомился: сидит, плечи понурив. Голова опущена, лицо темное, уставшее. Парень не дурак: цепь в кармане. Подошел ближе и говорит: «Эй, приятель, не спится? И то дело – ночь-то какая!» А человек – точно и не слышит. Парень вновь: «Ты не подумай, я без какого злого умысла говорю, да только местечко для прогулки ты выбрал не самое доброе». И едва договорил он, тот возьми да и подними голову – луна на лицо свет бросила, парень глядь, а глаз-то у человека нет. И не то чтобы лишился он их, а – нет! Черные дыры, глубокие, как колодцы. Вперился он ими в парня, и вдруг в одной из дыр что-то зашевелилось. Парень присмотрелся, а то – голова мышиная. Повела носом мышь-то, вылезла и побежала: по одежде – вниз, на землю, в траву. Дрогнул парень тогда, да, верно, в тот час рассудок-то его и помутился…

Пролетка подпрыгивала на кочках. Давид, завернувшись в плащ, сидел тихо, вжавшись в подрагивающую стенку.

Город давно остался позади. Хорошая лесная дорога, убегавшая в два конца, все дальше уносила их от Квентин-Жера. Небо посветлело, но проясняться вовсе не думало.

– А про графиню у вас ничего не говорят?

– Нет, сударь. Может, и была какая, так, верно, померла уже.

– Да, да, померла, – себе под нос промычал Давид. – Померла.

Перекусив в деревеньке, они продолжали свой путь. Теперь дорога нередко заворачивала в леса, где было сыро и тихо, а небо, кроме узкой полосы над дорогой, не открывалось. Давиду казалось, что он едет через просторные, давно опустевшие дворцовые залы с высоченными потолками.

Еще неделя-другая, и черная земля в этих лесах покроется бурым ковром опавших листьев. Странные эти леса – царство прохлады и сумрака даже в солнечный день.

Поля уже не встречались, их сменили луга, холмы, частые и глубокие овраги.

– Вон там, – ткнул рукой вправо возница, – за той дубовой рощей – первая топь. Когда ветер оттуда, так и тянет гнилью… У вас есть с собой какое оружие, сударь?

– Револьвер, – ответил Давид. – А что, здесь еще и разбойники?

– Зря шутите. Разбойников тут, может быть, и нет, ловить некого, а вот волк может случиться.

– Этого еще недоставало, – нервно зевнув, покачал головой Давид. – А ты что берешь с собой на такой случай?

– Только кнут, да нож, сударь… Если не секрет, сами-то вы зачем туда едете?

– Я историк, – ответил Давид. – Много слышал о развалинах вашего замка, а теперь решил своими глазами поглядеть.

– И то дело, – кивнул возница. – Посмотреть и впрямь есть на что!

Интересно, размышлял Давид, где сейчас графиня и ее престарелый телохранитель? Едут они впереди, или у Риваллей есть свой, ведомый только им, путь?

– А нет ли более короткой дороги к замку? – спросил он.

– Нет, только одна. Все остальные рано или поздно заведут вас только в одно место – в болото. Да вот, поглядите, слева озерцо, видите?

Давид высунулся из пролетки. Слева был обрыв, а за ним камышами начиналось озеро.

– Упаси кого бог залезть сюда, – как ни в чем не бывало продолжал возница. – Это оно с виду такое ласковое. Проглотит и облизнется! А справа от дороги лесок, видите? Так и вокруг него топи! Тут грибы-ягоды не поищешь! А попадись туда лось, вот реву быть! Я проезжал здесь три года назад, так сохатый днем в топь угодил. Хоть уши затыкай, так ревел! А ночью услышать такое – худо станет.

«Ну и местечко выбрали себе первые Ривалли! – изумленно думал Давид. – Раздолье для нечистой силы! Не потому ли Баратран никогда не хотел появляться здесь? Даже лишний раз не упоминал о нем. Или на то была другая, более веская причина?»

Давид поглядел под колеса. Трава, растущая по дороге, в этот момент кончилась и пошла рыжая сырая глина. Ночью тут шел дождь. Впереди пролетки глиняный покров дороги был девственен.

– И та дорога, по которой мы едем сейчас, тоже одна?

– Одна, сударь. Правда, черт, если захочет, свою найдет!

Возница хохотнул собственной шутке и натянул вожжи.

Давиду вдруг захотелось вернуться. Неужели он испугался? Но какова причина этого безотчетного страха? И только ли он хочет увидеть руины рыцарского логова тех, чья кровь текла в Огастионе Баратране. Или ему нужно гораздо большее? Недаром же графиня сказала: «Вы не знаете главного». Но что оно, это главное?..

– Видите лес на холмах, сударь, за лугом? – оторвал его от раздумий голос извозчика.

Узловатый палец указывал на длинный массив желтеющего леса – пологие холмы ершистым загривком уходили вправо. Живописный вид открывался милях в трех от того места, где катила по дороге их пролетка.

– Так это и есть Воронья Роща? – подался вперед Давид.

– Нет, за этим лесом и холмами развалины замка. Да вон, видите, черные точки? Это то самое воронье кружит! Оно тут повсюду: поближе-то подъедем – оглохнете! А развалины замка увидите сразу, как дорога обогнет лес. Сам замок на холме. А потом мы опять потеряем его – дорога пойдет вниз. Там еще полчаса езды, и мы у самых стен… А Воронья Роща с другой стороны развалин. Туда, сударь, так просто не подъедешь…

Все было так, как он сказал. И скоро за лесистыми холмами Давид увидел выплывающий из тумана замок – его двойную полуразрушенную стену и единственную уцелевшую башню. На ней даже сохранилась конусная крыша, державшаяся, казалось, на бойницах.

– Башня Черного Рыцаря, – точно догадываясь, о чем размышляет его пассажир, пояснил возница. – Так ее окрестили!

Замок приближался, и представшее Давиду зрелище все больше завораживало его. Под низким пасмурным небом башня казалась особенно угрюмой и походила на последнюю голову состарившегося дракона, что еще стояла на страже полуварварских веков.

– Хороши развалины? – вполуоборот усмехнулся возница.

– Лучше не бывает, – честно признался его пассажир.

Со всех сторон башню Черного Рыцаря обступали леса. Более тысячи лет, с трепетом размышлял Давид, это колосс таращился пустыми глазницами – черными проемами окон и бойниц – на лесные чащобы и болота, окружавшие его. Впитывал каменной пористой кожей гниющий запах топей, весенние благоухания цветущих трав. А долгими зимами снег наполнял лесной океан вокруг. И во всякое время года башня слушала неистовую трескотню беспокойных птиц.

Дорога резко пошла вниз, угодив с разлету в смешанный лес, изрезанный сырыми оврагами. Раз Давиду и вознице пришлось даже оттаскивать с дороги упавшее дерево, и они еле справились с этой работой. Теперь Давид уже не сомневался: графиня если и ехала сюда, то по другой дороге.

По мере их приближения к цели отдаленный гремящий вороний гвалт все нарастал.

– Воронья Роща проснулась, сударь, – сказал ему извозчик. – Только она по ту сторону замка будет, нам туда не проехать.

Развалины с черной головней башни то появлялись из-за лесистых горок, то исчезали вновь. Но ощущение, что каменная громада уже совсем рядом, не отпускало. Возница и тут не обманул: не прошло и получаса, как совсем неожиданно пролетка выкатила к самому подножию замка. Между деревьями Давид увидел старый камень внешней, малой его стены.

Оглушительно крича, над замком кружило воронье. Давид спрыгнул на землю, размял плечи.

– Поставь коляску так, чтобы не видно было с дороги, – попросил он.

– Как скажете, – пожал плечами извозчик. – Хозяин – барин.

Давид отправился по тропинке пешком и скоро оказался у древней стены. Камень был сырой, поросший мхом и лишайником. Давид отыскал брешь в первой стене, затем во второй. И, порвав брючину, оказался во дворе замка.

Как ни странно, ни на карнизах, ни в окнах замка, ни на полуразрушенных стенах птиц не было. Исступленно крича, они кружили лишь над развалинами, над башней Черного Рыцаря, едва не задевая ее крыльями, но не садились на камни.

Воздух в башне был холодный и сырой. Давиду сделалось зябко и неуютно. Он шел по ступеням, иссеченным черными трещинами, наверх. В широких коридорах башни ему открывались ниши для доспехов и оружия и высокие окна, выходящие во двор замка.

Попав в очередной сумрачный коридор, Давид остановился. Впереди, на том его конце, в проеме окна сидела черная птица. Нахохлившись и не двигаясь, она глядела на него. Это был Кербер. Давид хотел, но не мог ошибиться – это была проклятая говорящая птица Огастиона Баратрана!

И тогда же, почувствовав странный холод, тянувшийся к нему сзади, Давид обернулся. В нескольких шагах, прислонившись к стене, на него в упор смотрела графиня.

– Вы?! – отступил он.

Косой свет из окна рассеянным лучом мягко разрезал темно-зеленый камень у ее ног. Сама же она, в черной меховой накидке, стояла в тени ниши словно призрак. Она была так близко, что Давид без труда разглядел ее застывшее лицо-маску, больные запавшие глаза, высохшие губы.

– Я знала, что вы придете сюда, – скрипучим голосом пропела старуха. – И я догадалась, откуда вам известна наша тайна. Ее вам мог рассказать только один человек, о котором я поначалу и не вспомнила. Мой сводный брат – Огастион. – От графини веяло духом старости, близкой смерти и полузабытыми духами. – Кто вы ему, молодой человек?

– Он был моим учителем, – еще до конца не придя в себя, тихо ответил Давид.

– Был?

– Да, он умер в начале войны.

– Печально…

– Кербер покидал наш дом в Пальма-Аме на годы, – не сразу решился спросить Давид, – он был все это время с вами?

– Со мной? – нет. Он был дома!

– Вот как? – нахмурился Давид. – Значит, он возвращался в свою альма-матер – в замок ваших предков? В этот замок?

– Вот именно – в свою альма-матер! – надтреснутым смешком ответила графиня. – Но только не сюда, господин Гедеон. Тут он гость, и только. Старый гость!

Выходя вперед, графиня хлопнула в ладоши – точно так же Баратран звал когда-то проклятую птицу! Черная тень пронеслась по каменному коридору и, задев Давида крылом, оказалась на плече у старухи. Ворон молчал, недоверчиво глядя на своего старого знакомца.

– Вы пришли сюда за тем, чтобы услышать продолжение недосказанной моим братом сказки? – начала графиня. – Басни, как вы изволили высказаться в поезде? Услышать ее до конца, не так ли?

Давид сухо усмехнулся:

– Конечно, если я могу на это рассчитывать, сударыня.

Графиня кивнула ему:

– Можете. – Она посмотрела ему в глаза. – Но у вас есть еще возможность отказаться. – Старуха с вороном на плече двинулась по коридору. – Подумайте об этом!

Она уходила от него, попадая в полосы бледного утреннего света, и тогда ее черное платье и перья ворона серебрились. Когда графиня была уже в дальнем конце коридора, сырого и длинного, когда уже заворачивала по его дуге и готова была вот-вот скрыться из глаз, Давид почти бегом бросился за ней.

Втроем, он, старуха и птица, они молча двигались наверх. Лестница сменялась лестницей, коридор – другим коридором. Наконец, лабиринт закончился и они вышли в залу – просторную и мрачноватую. В древнем камине, похожем на гигантский грот, потрескивали поленья. У камина стояли два раскладных кресла и такой же столик. Его оживляла белая скатерть, две бутылки вина и три бокала. Кроме этого, на фарфоровой посуде лежало немного легкой снеди – сыр, бисквиты, фрукты.

Старуха подбросила ворона, и тот, пролетев футов двадцать – до стены, приземлился на одном из окон.

– Прошу, – сказала графиня своим скрипучим голосом, приглашая Давида сесть. – Меня не ждите, я постою у камина. – Она вытянула руки, похожие на сучья мертвого дерева, к огню. – Увы, молодой человек, мне осталось не так уж много тепла. Я приехала сюда, чтобы проститься с замком, где более тысячелетия жили мои предки.

Давид опустился в кресло.

– В этом замке, верно, так же холодно, как и тысячу лет назад? – разглядывая причудливой формы бутылки, спросил он.

– Да, – без затей ответила графиня, словно и тысячу лет назад приходила в родовой замок так же запросто, как и сейчас. – Мы привезли с Бальбином старое вино – откройте его. Я выпью с вами полбокала.

Давид послушно откупорил бутылку и разлил напиток – темный и густой, как увядающая кровь, и прозрачный, как родниковая вода.

Графиня едва пригубила вино и теперь держала бокал в обеих руках.

– А если мой рассказ будет иметь последствия? – глядя на пламя, спросила она. – Они могут изменить вашу жизнь!

– Я не для того проделал весь этот путь, чтобы теперь отказаться от того, что волнует меня уже давно, – твердо сказал Давид.

Старуха улыбнулась огню.

– Я знала, что вы придете сюда, знала, что дадите мне именно такой ответ, потому что ощутила вашу причастность к нашему роду. Как и вы ощущаете ее. – Она медленно повернула к нему голову: – Да-да, господин Гедеон, это так. И все же я поступаю жестоко. Но пусть будет по-вашему, слушайте… Двенадцать столетий назад граф Гаустин Ривалль заложил здесь свой родовой замок. – Графиня вновь смотрела на огонь. – Гаустин обладал железной волей, был жесток и беспощаден. Он носил всегда только черные одежды, даже на праздниках, за что получил прозвище «Черный Рыцарь». Из любого боя Гаустин Ривалль выходил победителем, точно двуручный меч его, три локтя в длину, был заговорен кем-то. Друзей у графа не было, враги перед ним трепетали. Даже собственные дети страшились его. Гаустин любил охоты, и если был к кому-то привязан, так это к своре черных псов – настоящих демонов. Ходили слухи, что в этой башне, в колодце с маленьким окошком, Гаустин держал целый гарем – и он пополнялся, а в окрестных деревнях, тем временем, пропадали девушки. Говорили, самых непокорных он держал на цепях. А по ночам граф садился на коня и ветром уносился куда-то. Судачили о молодой женщине, настоящей ведьме, приворожившей и не отпускавшей его. Якобы она была дочерью соседнего феодала, выгнанного своим отцом за страшный проступок. Ее и приютил в своих владениях Гаустин Ривалль, где-то в лесном домишке. Эта женщина подтолкнула свою младшую сестру на грех с юным пажом отца. Девочка после содеянного утопилась, мальчика старый феодал заставил оскопить, старшую сестру выгнал с позором, а сам умер от горя. Об этой истории конечно же знала вся округа!..

– Простите…

– Да, господин Гедеон?

– А как звали соседа вашего предка?

Графиня пожала плечами.

– Кажется… – Графиня нахмурилась. – Барон Морр? Да зачем это вам? Постойте-ка. У вас такое лицо, словно вы уже слышали об этой легенде? Огастион Баратран рассказал вам о ней? Или… я ошибаюсь?

– Вы ошибаетесь, – потупив взор, сказал Давид и пригубил вино. Свирепые бури сейчас бушевали в его сердце, но он ничем не выдал себя. Давид смело взглянул на рассказчицу. – Продолжайте, графиня, я весь внимание.

– Но в жизни Гаустина Ривалля была не только ведьма, отвечавшая темной стороне его натуры, – продолжала старуха. – До каждого живого существа, созданного Господом, добирается светлый лучик. И потому рядом была и другая женщина. Поговаривали, что она – его ангел-хранитель, посланный на землю, чтобы порвать злополучный круг, в котором мучилась и страдала душа Гаустина Ривалля! – Графиня сделала глоток вина и вновь сцепила сухие кисти рук на бокале. – А далее легенда гласит так. Как-то Гаустин Ривалль, его вассалы, воины, слуги, полсотни верных псов отправились на охоту. Они гнали оленя, великолепного красавца, которого егеря Ривалля выслеживали давно. И вот, животное обложено со всех сторон. Гаустин мчится по полям, ловко огибая овраги, поваленные деревья. За ним рвется полсотни его псов. Пестрая кавалькада, предвкушая скорую добычу, трубя, обрезает животному путь с боков. Только стрела графа должна уложить оленя! Но расстояние между оленем и охотником сокращается медленно, а впереди уже поднимается лес. Это – Воронья Роща, там канет любой зверь и его уже не сыщешь! А олень, легкий, как ветер, все быстрее мчится к спасительной стене. Первая стрела графа – промах, вторая – также. Граф разъярен, его конь с изрытыми в кровь боками что есть сил рвется вперед. И вот – пятнистое туловище оленя, его широкие рога уже мелькают рядом. Гаустин натягивает тетиву, в его глазах победа. Но Воронья Роща совсем близко, первые деревья вырастают на глазах, зеленая стена готова встретить их! А между графом и его добычей не более двадцати футов! Гаустин пускает стрелу, но та лишь срезает ветку дерева, а оленя проглатывает чаща. Охотники, сраженные неудачей графа, врезаются в лес, хозяина убеждают, что не все еще потеряно. Но куда там – оленя и след простыл! Ломая ветви и сучья, охотники оказываются на огромной поляне… Все удивлены – в середине поляны стоит молодая женщина: ее кожа смугла, волосы черны, она красива восточной красотой; ее стать не портит даже простой плащ, в каких скитаются по миру нищие паломники. А на плече женщины сидит ворон – черный ворон. «Здравствуй, Рид Вилгер», – говорит она. Вельможи графа удивлены, и как же иначе: незнакомка обращается к их сюзерену. Но что за странное имя – Рид Вилгер? Никто и никогда не называл их хозяина так! Может быть, странница не в себе? «Зачем ты здесь? – спрашивает ее граф. – Я же просил тебя забыть обо мне». Удивлению вельмож, слуг, егерей нет границ: граф и эта молодая женщина и впрямь знакомы! Никто и никогда не видел ее раньше рядом с их господином. Но догадка близка: а не та ли эта коварная девчонка, что, по слухам, приворожила их хозяина? Старшая из дочерей соседнего феодала, изгнанная отцом из отчего дома за то, что подбила младшую дочь на прелюбодеяние?! «Я шла, не задумываясь о том, кого встречу. Ты же знаешь: дома у меня нет. Отец отрекся от меня – прогнал навсегда, сестра утопилась. Считай, я сирота. Но вот я встретила тебя, Рид Вилгер. Моего любезного друга. В чем же моя вина? Значит, так и должно быть». «Нет, – тихо говорит граф. – Так быть не должно. И теперь ты поплатишься за свое легкомыслие». «Но – чем? – улыбается в ответ молодая женщина. – Я всего лишь странница, что ты сможешь взять у меня?» «Я возьму твою жизнь!» – отвечает граф. Вельможи графа не верят своим ушам. «Ты хочешь казнить меня? – невозмутимо спрашивает женщина. – И когда же день моей казни? Или… час?» «И он уже пробил! – едва сдерживая гнев, бросает граф и указывает пальцем вперед. – Вот, господа, кто займет место оленя, сбежавшего от меня! Кто-то должен поплатиться сегодня за мою неудачу?!» Вассалы Гаустина Ривалля мрачнеют, они-то знают – хозяин их слов на ветер не бросает! Но все еще надеются, что это – злая шутка их господина. «Я подарила тебе новое имя, а с этим именем – свободу, о которой ты и не мечтал раньше, и за это ты хочешь убить меня? – невозмутимо спрашивает молодая женщина. – Но разве это справедливо?» «Еще как справедливо! – отвечает граф и обращается к подручным. – Эй, егеря, приготовьте-ка моих псов!» Но женщина поднимает руку: «Постой! Если уж ты приговорил меня к смерти, выполни древний обычай: исполни мое последнее желание. Ты же не откажешь мне в этом?» «Проси», – отвечает граф. «Возьми этого ворона, любезный Рид Вилгер. Мой Кварбер станет тебе надежным слугой и верным другом на долгие времена!» «Пусть будет по-твоему, – с усмешкой отвечает граф. – Я беру его!» Женщина снимает птицу с плеча, подбрасывает ее вверх, и та, покружив над охотниками, садится на плечо Гаустина Ривалля. Граф бледнеет, но следом, зло рассмеявшись, бросает: «Мне нравится эта птица, она нашла себе славного хозяина! А теперь – прощай! Эй, вы, бездельники, делайте то, что я вам повелел, и поживее!». В надежде опередить друг друга, несколько десятков псов срываются с места и бросаются на молодую женщину… Многие отвернулись или просто закрыли глаза, чтобы не видеть жестокой расправы. Но кто не отвел взора, увидел: не было страха на лице приговоренной. Готовая принять смерть, она спокойно смотрела в глаза графа. А когда псы, рыча и грызясь друг с другом, разбежались в стороны, вельможи и слуги Гаустина Ривалля не увидели ничего, что могло бы остаться от растерзанного человека – не было даже разорванной в клочья серой робы странницы. Точно голодные псы с яростью рвали зубами воздух… Прошло время. Но стали замечать подданные Гаустина Ривалля, что тот меняется на глазах: становится еще угрюмее и еще молчаливее. Он не желал видеть собственных детей, забыл про охоту и про женщин. Все чаще граф запирался в своих покоях с единственным фаворитом – черным, как ночь, вороном Кварбером. Челядь слышала, что он часами разговаривал с птицей, точно та была разумным существом… Смерть Гаустина Ривалля была страшна и, как посчитали знавшие графа, явилась разумным концом той жизни, которую он вел. Однажды ночью челядь услышала неистовый крик. Графа в его комнате не оказалось. Не было и ворона. Зато оказалось распахнуто одно единственное окно. – Графиня неторопливо обернулась. – То самое, где сидит сейчас Кербер. Под этим окном, у подножия башни, и нашли труп Гаустина Ривалля. Узнав о его смерти, все священники в округе разбежались, не решившись взять на себя страшную ношу – отпеть душегуба, насильника и самоубийцу. Гаустина Ривалля похоронили поспешно и, увы, без покаяния. Лишь та женщина, ангел-хранитель, прочитала над его могилой в усыпальнице молитву, после чего уехала навсегда. Предание гласит, что ворон той ведьмы сопровождает всех потомков Риваллей – и будет сопровождать, пока они не исчезнут с лица земли!

– Мрачная история, – глядя на Кербера, сидевшего в проеме окна, сказал Давид. – В поезде вы сказали мне: «Вам известно немало, но вы не знаете главного». Теперь… я знаю это «главное»?

– Увы, нет, – обернулась к Давиду старуха. Ее лицо давно было мертво, жили только глаза – большие, угасающие. – Ривалли были необычными людьми, молодой человек. И если бы святая церковь знала, что творится в их сердцах, она давно бы обрекла этот рыцарский род на костер. Но ересь прокралась в их сердца задолго до рождения Гаустина Ривалля!.. Вы, конечно, слышали о пророке Мани?

Давид кивнул:

– Он был основоположником древнего учения о равных по своему могуществу царствах – света и тьмы. И о том, что исход битвы между ними еще не предрешен.

Старуха едва заметно улыбнулась:

– Вот именно: не предрешен! Род Риваллей берет начало от латинянина патрицианского рода – Ромула Валериуса. Ромул Валериус был учеником Мани, он странствовал полжизни по Востоку. И по Африке. И там, взяв себе другое имя – Каир, основал город и создал учение. Впоследствии оно вошло в Великую книгу ересей. Ромул Валериус пошел куда дальше Мани. В своем учении Ромул проповедовал ни больше ни меньше, как сговор с дьяволом.

– И где же… этот город?

– На южной границе Египта. Этот город существует и поныне. Имя ему – Аль-Шабат. Когда-то в пустыне Каир встретил князя Тьмы в образе женщины. Экзерсисы называют такое порождение суккубом. И тогда же Каир стал его слугой. Но и это еще не все. Главное предание нашего рода таково: Гаустин Ривалль и Каир – один дух. И Каир был не первым его воплощением! Он приходит на землю уже тысячелетия. Вопреки всем законам Божеским, этот дух рождается на свет заново, вновь и вновь является в этот мир, и в каждом новом рождении своем становится сильнее, могущественнее. Всякий раз ему дается надежда стать иным, и всякий раз на земле его сопровождает ангел, способный обратить этот дух в иную веру, но он не желает того!

– Но что же он ищет, ваш предок?..

– Этого я знать не могу, – старуха покачала головой. – Есть разве что предположение – тонкая нить, протянувшаяся через века, переходившая с пергамента на пергамент, из уст в уста. Предание гласит, будто бы он ищет то, «что ему принадлежит по праву», господин Гедеон, – она обернулась к собеседнику, – и что сделает его непобедимым – и на земле, и на небе.

Держа бокал в высохшей руке, графиня благоговейно застыла. Рубиновое вино ее, горевшее на фоне языков пламени, лизавших дерево в камине, было кровью.

– Я не верю в надежду, молодой человек, – тихо добавила она, – и все же надеюсь, что этот дух изменит свой путь.

Давид все сильнее чувствовал, что вторгся во что-то чужое и враждебное ему. Теперь ему хотелось одного – убраться из этого логова поскорее, и никогда сюда не возвращаться. Забыть о самом существовании города Квентин-Жер, о развалинах древнего поместья Риваллей.

Но был последний вопрос, и он не мог уйти, не задав его.

– Огастиона Баратрана нет. Простите меня за дерзость, графиня, но кто после вашей смерти станет хозяином ворона? Кто подбросит дров в костер затухающей легенды?

– Вы все еще думаете, что это легенда? – сухо усмехнувшись, спросила графиня. Вздохнув, она покачала головой. – Есть такой огонь, молодой человек, что горит не от сучьев и поленьев!.. Кербер сам отыщет себе хозяина, господин Гедеон. Сам!.. А теперь прощайте, вряд ли мы с вами когда-нибудь еще увидимся.

Аудиенция окончена? – пусть будет так.

– Прощайте, сударыня, – допив вино и встав, поклонился Давид.

Череда темных коридоров пронеслась мимо него мгновенно. Когда он переходил двор замка, то взглянул наверх. В одном из окон он увидел белое лицо старухи, ее плечи, укрытые мехом, стянутый на шее старомодный воротник. За спиной последней из Риваллей стоял ее верный пес – Бальбин Раорт.

4

Заночевав в гостинице Квентин-Жера, на следующий день Давид отыскал в городе охотничью лавку, где приобрел великолепную автоматическую винтовку с пятью патронами в магазине. Прикупив дюжину пачек патронов и пять лишних магазинов, он вернулся в гостиницу.

Вечером того же дня Давид получил от вокзальных служащих необходимую информацию: пара стариков, бравшие у начальника станции под залог бричку, сели на поезд и отбыли из Квентин-Жера. А не было ли с ними птицы? Птицы? Да-да, именно, птицы – черного ворона. Может быть, в клетке? В руках? Или, возможно, кто-то из стариков, скажем, женщина, несла его на плече?

Никаких птиц!


Утром следующего дня все тот же возница вез щедрого на деньги историка обратно в поместье Валла-Бон. «Ворон решили пострелять?» – увидев его с ружьем, спросил возница. «Точно», – ответил Давид. «И то правильно – развелось их там, не убудет!»

Дорога вела по уже знакомым местам. Давид отлично помнил все, что попадалось его взгляду.

Трясясь в бричке, Давид время от времени спрашивал себя, а стоило ли пускаться в эту авантюру? Такой поступок, скорее, был бы под стать человеку безрассудному. Но он успокаивал себя: были и почище авантюры в его жизни!

Когда с дороги они увидели замок с единственно уцелевшей башней Черного Рыцаря, то услышали и воронью брань.

Скоро, расчехлив ружье, Давид направился к руинам. Карманы его плаща были набиты патронами, там же дожидались своей очереди пять полных магазинов.

Воронье по-прежнему бесновалось над своей Рощей – по ту сторону замка. Немалое количество птиц кружило и над ближним лесом.

Двадцать минут Давид колесил по сумрачным коридорам, кое-где располосованным бледными солнечными лучами, и где зеленая пыль, попадая в их свет, золотилась. Той птицы, которую искал Давид, не было. И наверняка, не должно было быть. Она убралась восвояси – пустилась по своим дорогам, в свое небо.

Вот и коридор, где его поджидала графиня, вот и окно на том его конце… В проеме, как и день назад, сидел ворон. Нахохлившись, он следил за путешественником. Давид не верил своим глазам, но так – было!

Черный ворон точно поджидал его тут…

Давид осторожно снял винтовку с плеча. Он все выполнял размеренно, боясь чем-нибудь спугнуть Кербера. Подтянул затвор, не торопясь, вскинул ружье, упер приклад в правое плечо. Сердце шалило, и было от чего. Ноздри раздувались от ощущения добычи и почти достигнутой цели. Сколько лет он ждал этой минуты! Да что там – мгновения! Давид прицелился в самую середину черного птичьего туловища и… нажал на спуск. Выстрел оглушил его.

Давид был уверен – птицу отбросило пулей в окно!..

Но – нет! Это только показалось ему. Ворон обманул его, надул как мальчишку. Сам же, вспорхнув, плавно спикировал в коридор, открывавшийся справа.

Быстрым шагом, сбиваясь на бег, Давид бросился следом. Проходя мимо окна, он выглянул на улицу. От его выстрела птичьи вопли над Вороньей Рощей стали куда громче, заразительнее, тревожнее…

Еще два коридора, ведущие наверх, остались позади…

И вновь ворон сидел в проеме окна. Он смотрел на того, кто стоял с оружием в руках – через коридор – как раз напротив него. Птица точно говорила гостю древнего замка: «А вы шутник, господин Гедеон. Всегда подозревал это!..»

– Кербер! – не выдержав, крикнул Давид. – Скажи мне что-нибудь, подай голос, чертова птица! Ну же!

И не дождавшись ответа, вскинул ружье и выстрелил. Но почти одновременно с выстрелом густая черная тень вновь вспорхнула с камня и скрылась еще за одним поворотом коридора.

Еще несколько лестниц пролетели мимо. То Давиду казалось – впереди он видит крыло играющего с ним в прятки ворона, то слышит шелест его полета. Давид остановился где-то в середине башни – в незнакомом ему помещении, похожем на глубокий колодец. Эту залу они с графиней обошли стороной. Через единственное крошечное окошечко наверху падала рваная полоса дневного света. Рваная, потому что на окошке сидел черный ворон и смотрел вниз – на Давида.

– Корррабли тонут на моррре! – горохом посыпался сверху язвительный птичий смех. – Кррра!

И он спрыгнул с окошка – в осень, и пропал среди серого дня и общего вороньего гама. Давид остался в этом колодце один. Мишень и долгожданная цель обставила своего нерадивого палача. Давид осмотрелся, сделал несколько шагов вперед, и вдруг его взгляд задержался на странном предмете. Он подошел к стене. В нее были ввинчены проржавевшие железные кольца, на одном из них еще болтался обрывок рыжей, вконец изъеденной ржавчиной цепи. Давид пошел по кругу – этих колец здесь было множество. Он зажмурил глаза, точно от стремительно нарастающего звука, но стоны невидимых женщин прорвали эту плотину – и оглушили его! И невидимые руки тянулись и тянулись к его сердцу, словно хотели вырвать его! «Господи! – отступив, с яростью прошептал он. – Хватит, хватит, хватит!» Давид стал озираться: вот где Гаустин Ривалль прятал своих наложниц – девушек из соседних деревень, вот где превращал их в рабынь своей страсти, жестокости, желания убивать! Это происходило здесь…

Сжимая в руке винтовку, он бросился прочь из колодца…

Еще с четверть часа он бродил по сырым каменным коридорам. Давид покидал башню Черного Рыцаря ни с чем. Перебираясь через внешнюю стену, он споткнулся и в кровь разбил колено, порвав вторые брюки. Стиснув зубы, он не стал выбираться на дорогу, а решил обойти замок и попасть в саму Воронью Рощу – и скоро оказался на ее пороге. Птицам тут не было числа. Невероятная идея – уничтожить треклятое место, облить этот лес горючим и сжечь, развеселила Давида.

А почему бы и нет, черт возьми?!

По-осеннему холодно и сыро было тут. В изрядно попорченном костюме он двигался вперед. И вскоре уже несколько птиц кружили над головой Давида. Да они преследовали его! Что ж, может быть, вон тот, с большими крыльями, и есть Кербер? Давид ловко вскинул ружье и, не сводя с птицы глаз, прицелился и выстрелил. От толчка ворона подбросило вверх, а затем он камнем упал в пожухлые листья. Давид подошел к развороченному, окровавленному трупу птицы. Все когти ее были на месте. Давид зло поднял глаза, прицелился вновь. Другая птица, получив свою долю свинца, упала футах в двадцати от дороги. И тот же результат. Тушки остальных птиц, при каждом новом выстреле падавших с неба, Давид уже не рассматривал. Теперь он просто целился и нажимал на курок.

Это было наслаждением!

От раскатистых выстрелов оживление над лесом усилилось. Вороньего полку прибывало. Птицы, подобно черному фейерверку, новыми и новыми гроздьями вырывались из желтеющей листвы леса. Давид бил без промаха. Каждый его выстрел находил свою цель. Давид не желал понимать, что его ожесточение нездорово. Сейчас ему хотелось одного: убивать – и он убивал.

Когда он расстрелял все шесть магазинов, воронья скопилось над лесом невероятное множество. Несомненно, они уже почувствовали опасность. Более того, Давид, пыл которого стал иссякать, заметил, что птицы увидели причину своей беды. Несколько воронов, спускаясь вниз, делали круги над его головой. Осмелев, они пролетали в двух-трех футах над ним, едва не задевая его крыльями. Что они хотели – испугать его? Из охотника превратить в жертву? Ну уж нет! Наспех наполнив два магазина, он без большого труда сбил вначале одну птицу, затем другую, потом третью. Но оставшийся в живых ворон все же изловчился и кинулся на него – острый клюв больно ударил охотника в плечо.

Он объявил птицам войну – они приняли его вызов. Пусть будет так! Давид отшвырнул ружье на землю – на все здешнее воронье патронов все равно не хватит! У него есть другое оружие, куда более грозное и смертоносное, чем свинец! Только действовать нужно было решительно и быстро. Несколько секунд, и энергия Огня, точно порох, брошенный в пламя, вспыхнула в нем. Горячие токи пронзили тело Давида. Ладони его горели, пальцы, казалось, были раскаленными, точно угли. Невидимый сарацинский меч, длинной в десять локтей, держал он теперь в правой руке. Давид стремительно рассек им воздух, и несколько птиц, только что норовивших напасть на него, теперь – изувеченных, окровавленных, распотрошенных, упали в желтую траву. И следом – еще столько же. Черные перья взрывались над его головой. В левой руке Давида был невидимый круглый щит. Разбившись о него, еще две птицы оказались на земле.

Путник, увидевший эту картину со стороны, наверняка немедленно дал бы деру. И не мудрено: человек сражался с полусотней птиц! Он точно вычерчивал в воздухе невидимые знаки, в которых крылась сокрушительная магическая сила. Потому что птицы, не долетая до него, рассыпались прямо над его головой в пух и прах.

Вороны отступили – они боялись его! Вооруженный Огнем, Давид взглянул наверх, и тотчас заметил одну странность. Тысячи несмолкающих птиц над лесом складывались в одну тень, похожую на тень гигантской птицы! Давид мог уже различить ее силуэт!

Он сделал несколько шагов назад. А следом за этим случилось то, чего Давид никак не мог ожидать. Полчища птиц кинулись на него с высоты. И не раздавили его только потому, что мешали друг другу. Как мешали давным-давно, когда он прятался от подобного нашествия в шатре г-жи Элизабет! Удар одной из них пришелся ему в голову – Давида даже повело от стремительной атаки, клюв другой, не менее основательно, задел его лицо. Давид быстро коснулся рукой щеки и увидел, что на пальцах его кровь. Получив новый удар в плечо, в шею, вновь в голову, Давид зарычал, как раненый гладиатор, которого преследует на арене цирка более сильный противник.

Над лесом стало совсем темно, воздух дрожал от птичьего крика. Его преследовали, хотели уничтожить! Поэтому, когда клюв очередного ворона распорол ему щеку, другой – кожу на скуле, а третий, как старая заржавевшая бритва, располосовал ухо, Давид бросил