Book: Ангел в петле



Ангел в петле

Дмитрий Агалаков

Ангел в петле

Агалаковой Е.Г. посвящаю


Солнце над равниной Гизе палило нещадно. Сонно хлопали глазами оседланные верблюды. Молодая женщина в белой шляпе, прикрывая глаза ладошкой, смотрела вверх и улыбалась. Туда же смотрели и арабы-проводники. А он старательно карабкался наверх. В джинсах и майке, в кроссовках и перчатках, чтобы не разодрать руки, обезьяной взбирался по каменным глыбам. Можно хоть раз в жизни не пожалеть коленок и локтей? Стоило того! Он должен был забраться на вершину — и он заберется на нее! А глыб наверху становилось все меньше, и все больше наплывало небо. Темный конус становился ближе. И вот уже его руки цеплялись за последние камни вершины…

Голова закружилась — его повело в сторону. Он покачнулся, но удержался, устоял. Теперь он жадно смотрел вокруг — полземли открылось перед ним. Справа ослепительно сверкала на солнце далекая лента Нила, уходящая к Дельте, и пески охватывали все пространство, уставшими волнами подходя к пирамиде Хуфу.

Он снял бейсболку, утер вспотевшее лицо, снова надел ее. Внизу, в седле двугорбого верблюда, белым пятнышком выделялась Рита. Он помахал ей рукой — и она, кажется, ответила ему. Может быть, он не был богом или царем. Но его богатства и власти хватало для того, чтобы стать счастливым. На первых порах. Ведь он только начинал свой путь. Самое главное было впереди! Он твердо знал это. Верил. Главное, рядом была его королева. И где-то далеко отсюда, от равнины Гизе, жила в российских хоромах, хоть и пленницей, его ослепительная Жар-птица…

Глава первая. Волшебник

1

В тот зимний вечер Дмитрий Павлович Савинов сидел за письменным столом при свете настольной лампы и размышлял над заголовком статьи, без которого последняя выглядела беззащитной и серой.

Чай был выпит, сигарета докурена.

Хозяин дома лениво откинулся на спинку стула… Над его столом висел календарь с репродукцией. На картине открывалось поле, сплошь покрытое подсолнухами, над которыми парил ангел. По-своему — чудесное полотно. Оставалось закончить статью о гениальном художнике, не так давно сунувшем голову в петлю, и ждать гонорара.

За окном подвывала метель, но в доме Дмитрия Павловича было тепло и уютно. Только вот одна печаль — не было выпивки. А за углом до полуночи работало дешевое кафе, где подавали спиртное на любой вкус и горячую закуску.

Набросив в коридоре пальто и натянув теплую шапку, Дмитрий Павлович замер. Отчего с самого утра ему казалось, что этот день станет особенным в его жизни? Что за тайное предчувствие? Еще один самообман? Тем более, что и день-то шел к концу — остались одни крохи…

Дмитрий Павлович щелкнул замком и открыл дверь. Он вышел на улицу, плотнее запахнул пальто и уже через пару минут входил в питейное заведение. Знакомые лица, век бы которых не видеть… Кроме одного — милой девушки Полины, которая здесь была и за барменшу, и за официантку.

Кафе было небольшим, и она справлялась.

Иногда ему казалось, что он приходит сюда ради нее. Посмотришь на симпатичную Полю, на ее ладную, крепкую фигурку, на улыбку, которую она запросто раздаривала всем, ровные белые зубы, и жизнь кажется не такой уж плохой.

Дмитрий Павлович прошел к барной стойке.

— Что будете? — спросила девушка.

Она хорошо знала его в лицо.

— Двести граммов портвейна, — он полез в карман за деньгами.

— Бутерброд? — спросила Полина и улыбнулась. — С сыром?

И его королевское меню она хорошо знала!

— Именно так, Полечка, — с улыбкой кивнул он.

…Дмитрий Павлович глотал портвейн, то и дело поглядывая на Полину. Вот она сдувает светлую прядь с лица, ловко наполняет стаканы. Собирает посуду. И тогда между столиков мелькают ее крепкие ягодицы, обтянутые джинсами; материал вытерт на бедрах, на икрах девушки. А засаленный белый фартук, стянутый на талии, лучше любого платья от Кардена!

В стакане Дмитрия Павловича оставалось несколько глотков вина, когда напротив дверей забегаловки, выжигая фарами снег, остановился темный автомобиль. Дмитрий Павлович не мог поверить своим глазам: даже отсюда было видно, что там, среди февральской метели, остановилась дорогая иномарка. Фары погасли, открылась дверца; из салона выбрался мужчина в длинном черном пальто и, подняв воротник, поспешил к теплу.

Дверь открылась, питейная замерла…

Таких гостей забегаловка отродясь не видывала. Иноземный принц, не иначе! Все, что успел рассмотреть Савинов, это булавку на воротнике его рубашки. Нечаянно сверкнув, она ослепила большую часть посетителей; отблеск алмазного света заиграл даже в мутных стаканах с выпивкой. Люди оживленно кивали в сторону незнакомца, подталкивая заболтавшихся соседей локтями, те торопливо оборачивались. «Гляди-ка! — неслось по столикам. — Занесло!..»

По-хозяйски оглядевшись, гость подошел к барной стойке и устроился на табурете рядом с Дмитрием Павловичем. Последний поднял глаза и тут же встретился с ироничным взглядом незнакомца и такой же улыбкой. Незнакомец был худощав и в меру смугл, его прямые черные волосы были прилежно зачесаны назад. Полина, приоткрыв рот, смотрела на него точно так, как смотрела бы на распустившего хвост павлина, случайно завернувшего в их забегаловку.

Завсегдатаи кафе умолкли, все смотрели на гостя.

— «Дом Периньон», красавица, — с насмешливой улыбкой обводя взглядом зал и косившихся на него людей, сказал незнакомец.

— Что? — озадаченно переспросила Полина.

— Год безразличен.

«Сволочь, — делая глоток портвейна, подумал про себя Дмитрий Павлович. — Пора убираться домой». Но в простецком «что» девушки так открыто прозвучал холодок к новому посетителю, вызванный его пренебрежительным тоном, что Савинов решил остаться. Представление только начиналось…

На мизинцах заезжего господина Дмитрий Павлович разглядел по дорогому перстню. На каждом запястье — по золотому браслету. Но это были не просто куски золота — в этих браслетах, в их гравировке, запечатлелась виртуозная игра ювелира с драгоценным металлом. От них трудно было отвести взгляд!

Хорошо понимая, что над ней потешаются, Полина ничего не говорила, но и не двигалась с места.

— Простите, — неожиданно обратился гость к своему соседу, которым и был Дмитрий Павлович, — что вы пьете?

Савинов уже ненавидел нового посетителя забегаловки, как-то сразу прицепив к нему насмешливое «Принц». Особенно раздражали его наглющие глаза — навыкате. Впрочем, узкий орлиный нос, выступающие скулы и тонкий рот тоже были неприятны Дмитрию Павловичу.

— Я пью портвейн, — глухо отозвался он.

— И какой же?

— Самый обыкновенный. — Он покосился на Полину, которая не сводила глаз с незнакомца. — Проще не придумаешь.

— Девушка, — незнакомец взмахнул рукой. — Пожалуйста, мне такой же напиток, что пьет этот господин, — и он вежливо поклонился Савинову.

— Сколько? — спросила Полина.

Незнакомец вытянул губы в трубочку:

— Ну, скажем, граммов этак сто. Нет, двести. Да-да, двести. И ни каплей меньше!

Девушка около минуты цедила портвейн для нового посетителя, верно, решив ответить издевкой на издевку.

— Закусить? — когда стакан стоял перед носом гостя, спросила она.

— Бутерброд, — покосившись на скромную закуску соседа, опять же Дмитрия Павловича, учтиво проговорил незнакомец. — Бутерброд с сыром, — и почти в упор посмотрел на Савинова. — Не правда ли, — неожиданно обратился он к нему, точно беседа их, едва прервавшись, продолжалась, — каждый человек в начале жизни похож на античного героя, которого ожидают впереди великие подвиги? Если, конечно, человек не законченный кретин. И едва он достигает юношеского возраста, ему хочется сесть на «Арго» и отплыть за своим руном — за великой удачей и не менее великой любовью?

— О чем вы? — поморщился Савинов.

— Правда, мы знаем, что судьба к героям беспощадна. И в конце их ждет разочарование. Часто — жестокая гибель. Но если бы судьба и силы природы смилостивились над тем же Ясоном и разрешили бы ему прожить жизнь заново, согласился бы он на подобный эксперимент? И каковой была бы его новая жизнь?.. Надеюсь, мой вопрос не шокирует вас?

— Нет, но…

Его нечаянный собеседник огляделся:

— Тут такое занятное общество. Больше половины, я думаю, сочли бы мой вопрос за оскорбление, — нарочито серьезно нахмурив брови, он отрицательно покачал головой. — Но не вы, не вы… Так вот, я повторяю: вся жизнь Ясона, коль мы заговорили о нем, сплошной кошмар. Амбиции, гордыня, незаурядные возможности, справедливые порывы, любовь, страсть, подвиги, а в конечном итоге — бомж, погибающий под развалинами корабля, который, кстати, когда-то олицетворял его мятущуюся душу и честолюбивые планы. Потому я и спрашиваю: как, по вашему мнению, согласился бы Ясон, выдайся ему такая возможность, прожить свою жизнь заново? — Незнакомец отхлебнул портвейна, поежился. — Потрясающий яд! Я бы назвал его «Букет Цезаря Борджиа». — И точно в знак подтверждения своих слов, многозначительно кивнул. — Но — продолжаю. И не просто прожить: повторить, как под копирку, — но шагать, зная все будущие препятствия, могущие встретиться на пути. Зная, что за паскуда его дядюшка Пелий и что за стерва — будущая жена Медея. Представьте: с Ясоном остались все его ошибки, промахи, поражения и, конечно, победы! И теперь он заново выброшен в мир. Сколько преимуществ, не находите? — Он выдержал паузу. — Разрешите, я вас угощу?

Дмитрий Павлович усмехнулся:

— Не стоит.

— Прошу вас. Не то вы меня обидите. Просто…

«Пить с этим странным типом?» — думал Дмитрий Павлович. Он осторожно огляделся: к незнакомцу уже теряли интерес. Не слона же привели в кафе наконец! Так почему бы и не выпить с ним, ведь гремит же он стаканами со всяким сбродом в редакциях паршивых газетенок? Чем этот франт хуже его болтливых коллег?

На смуглом лице незнакомца расцвела доброжелательная, немного лукавая улыбка, брови вопросительно потянулись вверх: так, молчком, он повторял свой вопрос.

— Деньги есть — покупайте, — пожал плечами Дмитрий Павлович.

— Отлично, — отозвался тот. — Девушка, еще два раза по двести портвейна и… — он на секунду задумался, — и два бутерброда с сыром. С вашим великолепным пикодоном!

— Греческая трагедия на то и есть греческая трагедия, — в ожидании заказа допивая свой портвейн, сухо вступил в разговор Дмитрий Павлович, — что ход человеческой жизни необратим, как ни поступай. Вы должны это знать, коль заговорили на подобную тему… Или ваш вопрос отвлеченный?

— В точку! Мой вопрос — отвлеченный. Не хуже вашего я знаю о законе жанра. Никуда, мол, не денешься: рок, злая судьба. Пинок под зад уготован в самом начале. И, как ни вертись, все равно угодишь под каблук Творца… Я угадал?

— Угадали.

— Но мы-то с вами не древние греки. Вообще не греки… Или, простите?…

— Нет-нет, я не грек.

— Ну, вот видите. И можем хотя бы предположить, что они, эллины, сгущали краски? Дело не в самом факте возможности вернуться назад с багажом знаний. Почему, вы думаете, я заговорил о Ясоне? Потому что он — человек великих страстей и возможностей. Он — личность! А что в конечном итоге? Старик бомж сидит у развалин корабля, понимая, что обманут коварным миром и жестокосердными богами! Но кто, как не он, достоин попытки еще раз пройти свой путь?! — Незнакомец поймал взгляд Полины, с интересом наблюдавшей за ними, рассеянно улыбнулся ей. — А теперь представьте: полдень, море, корабль, осевший в песок. Старик. И вдруг за его спиной — тень. Не важно, кто из богов это может быть. Тень говорит ему: «Старик, хочешь прожить жизнь заново?». Тот в недоумении. А тень продолжает: «Вначале, чтобы ты поверил мне, я позволю тебе почувствовать себя молодым. Но перспективы наши велики!..»

Собеседник Дмитрия Павловича отхлебнул портвейна, задумался.

— Вот один мой знакомец, архитектор, говорит мне так, — продолжал он. — Я думал, что родился на свет для счастья. Любить, созидать, получать всевозможные удовольствия, — он обернулся и в упор посмотрел на Савинова, — а этот жестокий мир взял и обманул меня. Правда, неожиданность? — ха! Кстати, он тоже не грек. Россиянин! Первая жена оказалась алкоголичкой. — Принц с подозрением посмотрел на свой стакан. — Краснуху глотала только так. Он ее бросил. Вторая сбежала с любовником — его же другом. Таланта не оказалось. Дом, который он построил, не рухнул только по счастливой случайности. Но трещину дал. Его собираются обвязать стальным тросом, да только всё обещают. Насколько я знаю, жильцы этого дома до сих пор ищут фамилию главного устроителя своих несчастий. И даже один вполне интеллигентный человек, кандидат технических наук, готов пойти на мокрое дело. Сделать, как говорится, архитектору амбу. А к тому времени моему знакомцу уже перевалило за сорок. Штиль? Нет, хуже. Материальный недостаток, апатия. Последняя любовь и надежда взяла и ушла к более удачливому архитектору. Занялся бизнесом, так едва не лишился жизни. Из двухкомнатной квартиры переехал в однокомнатную. И еще тысяча всяких неприятных вещей, которые поджидают человека его лет на перепутье. Никакой цели. Теперь он работает ночным сторожем в той конторе, в которой когда-то сидел за планшетом и, если так можно выразиться, творил. Имеет секс два раза в неделю с уборщицей Раисой, которая старше его на семь лет, — в ее смену, на его диванчике дежурного. Вот он и говорит мне: все обман. Я представлял себе мир другим, а он оказался полным говном. Так что все это — трагедия? Рок? Свыше уготованная человеку пакость? Одно верно: жизнь-то одна, и она проходит. А кому, как не человеку средних лет, знать, как быстро улетучиваются дни, пробегают недели, месяцы, годы. Позади — бессмысленная жизнь, если, конечно, у тебя нет прописки на Олимпе. Череда никуда не годных поступков, как это часто бывает. Бессмысленное и однообразное свинство, неприкаянность. Впереди — жалкая старость, смерть. — Гость утвердительно покачал головой. — Вот и сидит мой знакомец на берегу и горюет о напрасно прожитой жизни. Да, и еще веревку намылить грозится. Правда, сил ему для этого, уверяю вас, не хватит. Так и будет тащить лямку. Или, если хотите, крест.

— Это верно, крест, — соглашаясь, рассеянно кивнул Дмитрий Павлович.

Он улыбался: вино сделало свое дело — то ли доброе, то ли злое. Кто его знает. В голове приятно шумело. Главное, было тепло и уютно.

— И вот я спрашиваю своего знакомца: что бы ты отдал за то, чтобы все в твоей жизни изменилось? Однокомнатная квартирка в микрорайоне, доставшаяся после размена, на котором настояли бандюки, превратилась в роскошный особняк? Каморка дежурного — в респектабельнейший офис, где ты — хозяин? Построенный дом, который грозит развалиться, в прекрасный дворец? Чтобы бесформенная Раиса обратилась в Дженифер Лопес? И главное, чтобы жизнь приносила тебе исключительно счастье. На что мой знакомец отвечает: «Все бы отдал». А я вот ему не верю.

— Почему? — спросил Дмитрий Павлович.

Незнакомец залпом выпил остатки портвейна, поморщился. Закусил бутербродом.

— Да потому что нет в его глазах той искры, чтобы я мог поверить ему. Лежать на диванчике дежурного похожим на холодный оладий, с мутным взором и говорить: «Все бы отдал». Презренная картина! Это должно звучать не так. «Все бы отдал!!!». Три восклицательных знака. И в глазах — огонь. А еще лучше по-другому… — Собеседник лукаво улыбнулся, встретился взглядом с Дмитрием Павловичем. — Внешне вроде бы ничего и не происходит. Серые однообразные дни, скептический взгляд. Но в сердце — огонь. «Все бы отдал!». Так даже сильнее. Искреннее. — Гость постучал костяшками пальцев по стойке. — Милая, еще двести граммов вашего чудесного напитка! А вам? Простите, как вас зовут?

— Дмитрий Павлович.

— А вам, Дмитрий Павлович?

— Мне тоже.

— Милая, четыреста! И еще два бутерброда.

— А как вас зовут? — спросил Савинов.

— Ну а как бы вы назвали меня?

— Когда вы только вошли, я подумал, что заморский принц пожаловал.

— «Заморский» можно опустить, а на второе определение я согласен. Будет даже приятно.

— Вы серьезно?

— Вполне, Дмитрий Павлович. А вот и наш «Дом Периньон» поспевает…

«Неужели напьюсь? — думал Савинов, глядя, как Полина, открыв новую бутылку, разливает для них портвейн. — Да, напьюсь. Черт с ней, с этой статьей, заголовком. С этим растреклятым меценатом и его художником, главными героями статьи. Провались они все пропадом… — Он взглянул на собеседника. — Что ж, Принц так Принц».

Полина подала стаканы, поставила перед ними блюдце с бутербродами.

— Милая девица, — кивнул на нее новоиспеченный аристократ, экзотический посетитель кафе. — Очень милая… Она вам нравится, Дмитрий Павлович?

Савинов пожал плечами.

— И все-таки? — не отставал собеседник.



— Может быть.

— Конечно, простовата. Но как прекрасна в своих вытертых добела джинсах, майке и этом фартучке, видавшем виды, — Принц точно был на вернисаже, разве что объект, им обсуждаемый, все время передвигался. — Крепкая и в то же время изящная. Почему бы вам не пригласить ее к себе домой?

Дмитрий Павлович поднял брови:

— С какой это стати? Вы же не знаете, вдруг у меня дома жена?

Принц с сомнением покачал головой:

— Думаю, у вас дома никакой жены нет. Сейчас нет. Мне почему-то так кажется…

Савинов хотел было обидеться, но вместо того вздохнул:

— Вы правы, сейчас у меня дома никакой жены нет. Ее нет последних лет этак… несколько.

— Вот видите. На вашем месте я бы обязательно попытался поближе познакомиться с этой девицей.

Савинов поднял на разговорчивого Принца глаза:

— А почему бы вам это не сделать на вашем месте?

Его собеседник усмехнулся.

— Вот вы какой, Дмитрий Павлович. Что и говорить, в вас чувствуется порох. Отвечу вам прямо: три прекрасные дамы, которые работают на меня, воплощают в жизнь все мои эротические фантазии. А я фантазер! Ну а потом, я бы никогда не перешел вам дорогу! Ведь мы немного подружились, не так ли? Действуйте, Дмитрий Павлович, действуйте!

Но Савинов отхлебнул портвейна и отрицательно покачал головой:

— Даже если она мне симпатична, это ничего не значит. Кстати, я вам не сказал. Мне скоро исполнится сорок три года. Я нищий журналист, к тому же не люблю свою профессию. У меня уже никогда не будет такой машины, как у вас. И такого дорогого костюма. И я вряд ли когда-нибудь буду пить «Дом Периньон» так, точно это — самый привычный для меня напиток. Увы. Что вам еще сказать? Когда-то я нравился женщинам, да и сейчас они обращают на меня внимание. Только эта девочка совсем не обязана идти со мной. Я думаю, у нее есть молодые приятели на машинах, которые отвезут ее поначалу в клуб, а потом — к себе.

— Это, конечно, не исключено, — слушая его, кивал головой собеседник. — Но все-таки попробовать могли бы. Мне кажется, вы ей тоже симпатичны.

В Савинове опять вспыхнуло раздражение.

— Так что там с вашим приятелем? — уклоняясь от дальнейшего разговора на женскую тему, спросил он у Принца. — С этим вашим неудачником?

— С моим знакомцем?.. Я отказался ему помочь.

— Вы отказались ему помочь?

— Ну да. Повторяю, помогать хочется тем, в ком еще теплится жизнь. А покойникам — зачем? Нужно хотеть, желать все изменить. Страдать оттого, что все случилось так, а не иначе. Более того — знать, чего ты хочешь. — Он остановил взгляд на Дмитрии Павловиче. — Вот вам бы я помог…

— Мне?!

— Да, именно вам, Дмитрий Павлович.

— И каким же это образом?

— О, этих образов бесконечное количество. Кому что нужно.

Разговор неожиданно стал забавлять Савинова. Он просто развеселил его!

— И как же вы можете помочь мне?

— Что касается всей жизни или одного сегодняшнего дня? Ночи?

Савинов, которого уже готов был разобрать недобрый смех, только недоуменно покачал головой:

— Всей жизни? Да Бог с ней, со всей-то жизнью! Пусть будет сегодняшний день. Ночь… Слабо?

— Отчего же слабо? Очень даже возможно. Только все будет зависеть от вас.

— Как это?

— Видите ли, помочь человеку можно только в том случае, если он сам хочет помочь себе. Если он готов на поступок. Совершите этот поступок, и пройдете в дамки. На всю ли жизнь или хотя бы на один день. — Он как-то сладко улыбнулся. — На одну ночь.

— Что же я должен сделать?

— Подумайте, пораскиньте мозгами. А когда решите — делайте и совершайте. Успех я вам обещаю. — Принц взглянул на часы. — Ого! Без пяти десять… Наверное, я покину вас, Дмитрий Павлович. Мне пора: дела. — Принц сполз с табурета. — Вашу руку, уважаемый.

Они обменялись рукопожатием. Ладонь у Принца была горячая, кисть сильная и цепкая, точно всю жизнь он тренировал руки, лазая по скалам.

— После портвейна за руль — не боитесь? — почти с вызовом спросил Дмитрий Павлович.

— Я ничего не боюсь! — беззаботно откликнулся тот.

Сдаваясь, Савинов покачал головой. Что ж, красиво жить не запретишь.

— Может быть, еще увидимся, — сказал на прощание Принц. — И если вы оправдаете мои надежды и свои желания, то очень скоро!

«Его надежды и мои желания, — усмехнулся про себя Савинов. — Катись, любезный. Скатертью дорога!».

Еще через минуту машина Принца завелась, тронулась с места и исчезла. Дмитрий Павлович огляделся. Многие разглядывали его, недавнего собеседника этакого франта, все еще с любопытством. Он взял свой стакан и направился к дальнему столику. Уже оттуда Савинов смотрел на пустеющий зал, на Полину. А едва прикрыл глаза, тотчас стал тонуть в мутном потоке забытья.

Когда Савинов открыл глаза, то в первое мгновение подумал, что он один в этом кафе, что его просто-напросто тут забыли. Но тотчас услышал слабый гул нескольких голосов в противоположном углу. Там еще кто-то ерепенился, балагурил. Значит, он заснул? Наверное, этот скандалист и разбудил его.

Заснул, точно старик выпивоха!

«Как быстро улетучиваются дни, — неожиданно для самого себя подумал он, — пробегают недели, месяцы, годы. — Дмитрий Павлович устало обвел взглядом забегаловку, вздохнул и сразу почувствовал во рту кислый привкус вина. — Позади — бессмысленная жизнь, впереди — прозябание, жалкая старость, смерть. Впору взять и намылить веревку. Правда, сил для этого не хватит. Так и придется тащить лямку до бесславного конца. Или крест…».

Господи, точно за него говорил кто-то! Там, внутри. В самом сердце. И тут же он вспомнил о Принце. Это были его слова — незнакомца из большого черного автомобиля. Только был он на самом деле или все это ему приснилось?

Дмитрий Павлович допил вино. А когда поставил стакан, то увидел стоявшую рядом Полину.

— Мы закрываемся, — негромко сказала она.

Не говоря ни слова, он разглядывал ее лицо — сейчас как-то совсем иначе, чем раньше. Оно было очень милым, приветливым, с рассыпанными по носу и щекам конопушками.

— Мы закрываемся, — вздохнув, повторила она.

— Я слышу, — кивнул он. — Сейчас… — И когда девушка хотела уйти, негромко окликнул ее. — Полина…

Она обернулась.

— Посиди со мной. Пожалуйста.

Полина, удивленная этим предложением, решала, как ей быть. А потом устало улыбнулась, села рядом на стул, положила перед собой руки. Все верно: девушка была прекрасна в своих вытертых добела джинсах, майке и тесном фартучке. Крепкая, изящная. Девушка была похожа на поспевший, налитой, сладкий плод, с которого только стоило снять тонкую кожицу, эту невзрачную одежонку, и впиться в него зубами. Съесть, захлебываясь соком. Нужно только дотянуться до него. Мягкий рот, уставшие зеленые глаза, растрепавшаяся челка. От Полины пахло недорогими духами, но аромат ее самой, с легким привкусом пота, — молодое вино, не иначе, — был сильнее. И тогда Дмитрий Павлович почувствовал такое острое желание, какое не приходило к нему уже много лет. Он едва удержался, чтобы не протянуть к этой женщине руку, не привлечь к себе, не схватить губами ее приоткрытый, еще юный рот.

Он попытался скрыть волнение, несмело улыбнулся. И следом, опять неожиданно для себя, накрыл рукой пальцы девушки. Она не убрала руку, но смотрела на него так, точно ждала объяснений этому поступку. И в то же время, он мог бы в этом поклясться, все понимала — каждый удар его бешено колотившегося сердца.

— Приходи сегодня ко мне, — сказал он. — Я живу здесь рядом, через дом.

Она опустила глаза. Он больше не мог выговорить ни слова. Сердце ушло в пятки. Так же устало, как и минуту назад, улыбнувшись, Полина посмотрела на него:

— Через полчаса я буду свободна… Хорошо?

2

За окошком вьюжило. Эти несколько часов преобразили его спальню. Сюда вошли новые, прекрасные запахи, каких уже давно здесь не было! Еще вчера враждебный ему мир вдруг наполнился новыми красками, расцвел, зазвучал. Все неудачи, большие и малые, отступили. Им было не под силу дотянуться до него, помешать чувствовать себя счастливым.

Полина вышла из душа, быстро пробежала через комнату, нырнула к нему под одеяло, прижалась. Он провел рукой по ее бедру, оно было влажным. Еще теснее прильнув к нему, она зашептала ему на ухо:

— Я часто смотрела на тебя и ждала, что ты со мной заговоришь. Пригласишь куда-нибудь…

— Ты ждала этого?

— Да.

— Чем я так приглянулся тебе?

— Ты — красивый. У тебя мужественное лицо, ты хорошо сложен. И потом, твои глаза. В них так много чего-то такого… необычного… У ребят, с которыми я была, никогда не было таких глаз. Тебя один раз можно увидеть, чтобы никогда уже не забыть.

— Звучит, как песня. А впрочем, спасибо.

Она поцеловала его в плечо:

— На здоровье, Дмитрий Павлович.

— Вот и я о том же. Мне уже много лет, Поля. Сорок три. Пятый десяток пошел.

— Хороший возраст для мужчины. От молодых парней тошнит. Дураки они все. Только о себе думают: и в жизни, и в постели. Ты — другой… Мне было хорошо с тобой…

— Мне тоже.

Она неожиданно прыснула, приподнялась на локте:

— Ты набросился на меня, точно год не видел женщины. Я даже испугалась…

— Просто я понял, что если этой ночью ты не будешь со мной, я сойду с ума. Именно ты.

— Я догадалась — там, в нашем баре. Женщина всегда такое чувствует. Когда ты взял мою руку, мне это передалось, прямо сразу же. Ни с одним парнем у меня такого не было. Даже в глазах помутилось.

Она провела ладонью по его лбу.

— У тебя шрам над правой бровью. Откуда он?

— Это я подрался лет двадцать назад. Из-за пустяка. А драка вышла лютая…

— Расскажи.

— Хорошо… Я тогда учился на последнем курсе педагогического института, на истфаке. Летом — стройка, так полагалось по тем временам, и полевые работы. Из-за Марины, моей будущей жены, схлестнулся с одним работягой, сверстником. Он, подлец, оказался сильнее меня. Рыжий такой, кулачищи, как кирпичи. Одним словом, полетел я с первого этажа ровнехонько на бетонную плиту. Потерял сознание. Тот парень так напугался, что готов был тащить меня на руках в больницу — уже за решеткой себя увидел. Потом я оклемался. Все лицо залито кровью. Ничего не вижу. Сотрясение, два ребра сломаны, запястье. Из-за этого перелома пришлось бросить легкую атлетику. А ведь у меня было даже прозвище — Спортсмен. Ничего, главное выжил…

— Скажи, а этот человек в черном пальто — твой знакомый? — вдруг, точно это касалось чего-то важного, спросила Полина.

— Нет. Я видел его первый раз в жизни.

— Неприятный тип.

— Тебе он не понравился — почему?

— Он точно издевается надо всеми. Так мне показалось… Кто он?

Дмитрий Павлович задумался: действительно, целый час они проболтали с этим господином, а он даже не узнал, кто этот самый Принц.

— Представляешь, не знаю, — беззаботно ответил он. — Кто ставит выпивку, тот имеет на это право.

— Извини, я заметила, ты слишком много пьешь. Почему?

— Потому что не заговорил с тобой раньше. Теперь все будет по-другому. Если ты еще придешь ко мне.

— Когда захочешь.

— Хочу завтра вечером. Уже сегодня.

Она, точно щенок, лизнула его в щеку, прошептала:

— Значит, приду завтра вечером. Сегодня.

Полина ушла под утро, и он сразу впал в глубокое забытье. Обрывки его жизни, далекой, прежней, когда она только еще начиналась, проносились мимо… Потом было нагромождение бетонных плит, гудел кран, резали слух голоса; перед ним выплыла наглая рыжая физиономия парня, и почти тотчас же он получил удар в бровь, покачнулся, оступился и полетел вниз; это был мгновенный полет — он упал навзничь; лежал, и ему чудилось, что над ним черное звездное небо, холод…

Проснулся Дмитрий Павлович в десять. Прошлый день и впрямь вышел особенным. И сразу к нему вернулось видение, полное самых соблазнительных запахов: Полина, ее волосы, блуждающие по его лицу, ее приоткрытый рот. Долгая ночь. И наконец — утренний сон, и уже в этом сне — старая драка, запомнившаяся ему на всю жизнь.

Говорят, такие вот сны, под утро, вещие.

3

В редакцию Савинов не пошел — подождут денек, решил он. Днем Дмитрий Павлович сидел на диване, держа в руках распечатанную статью. Преуспевающий меценат, ныне здравствующий, и уже покойный художник не отпускали его. И дело было не в заголовке и не в обещанном Савинову гонораре. Еще раз к черту и то, и другое! Просто именно его современник, Федор Игнатьев, а не кто-нибудь другой, открыл художника Инокова, влюбленного в подсолнухи и ангелов, всему миру. Открыл и, удачно схоронив гения, стал обладателем великого сокровища.

Жар-птицы…

Поздним вечером Дмитрий Павлович возвращался из булочной. Метель улеглась. Еще часа два — и он будет встречать вчерашнюю гостью…

Он вошел в подъезд около семи, лишь мельком взглянув на большой черный автомобиль, стоявший тут же. Поднялся на второй этаж, полез в карман за ключом. И тогда же обернулся на шорох. От стены неожиданно отделилась тень, шагнула к нему. Дмитрий Павлович непроизвольно отпрянул.

— Пригласите на чашку чая? — вежливо спросил знакомый голос. И тут же, выходя на свет, недавний знакомец Дмитрия Павловича улыбнулся. — Нет-нет, это не бандит и не вор. Не бойтесь. Это всего-навсего я. Одинокое существо, которое бродит по свету. Знаете, ни родных, ни близких. Одни коллеги да боязливые просители.

Дмитрий Павлович был в замешательстве: он никак не хотел, чтобы Полина и этот сумасброд пересеклись. А Принц отвел полупальто и вытащил из потайного кармана круглую породистую бутылку.

— Армянский коньяк — пять звездочек. Французский не припас, увы. Не в обиде, надеюсь?

Дмитрий Павлович все еще пребывал в шоке. То ли все это было форменным издевательством, то ли он спал, то ли этому человеку от него было что-то нужно. Только что? Дружелюбный незнакомец тем временем в очередной раз расшаркался перед ним:

— Я видел, с какой миной вы пили дешевый портвейн, эту отраву, и мне было больно за вас, честное слово. Но на всякий случай, — он забрался свободной рукой за другой полог, — я прихватил и водочки. — Он смело выудил «Русский стандарт». — Не возражаете? Закуска-то, надеюсь, у вас найдется?

«Что же ему от меня нужно? — лихорадочно думал Дмитрий Павлович, уже вылавливая рукой в кармане ключ. — Вот так запросто набиваться в гости к незнакомым людям, да еще ночью…»

— Так как же насчет закуски, уважаемый Дмитрий Павлович? — с улыбкой переспросил Принц.

— Кильки в томате, — ответил Савинов, — пойдет?

— Кильки в томате — это божественно!

— Но только на часок, вы меня простите, — предупредил его Савинов.

— На часок, на часок! — с радостью заверил его Принц.

Гость в дорогом пальто, лучезарно улыбаясь, уже наступал на Дмитрия Павловича, пока тот отпирал дверь. Принц легко сбросил пальто в узкой прихожей, размотал белый шарф, вновь сверкнув булавкой, но на этот раз изумрудной; разулся.

— Можно пройти? — спросил он.

— Конечно, Принц, — сказав это, Дмитрий Павлович улыбнулся.

— Не забыли? — усмехнулся гость, проходя в комнату.

— Куда уж тут!

Вскоре бутылки чинно встали плечом к плечу на журнальном столике, из холодильника хозяином была извлечена банка килек в томате, нарезан хлеб и остатки лимона. А вместе с этим на столике появились и широкие бокалы, хранившиеся для особых случаев. Их выход на маленькую сцену вызвал одобрительный кивок гостя.

— Вы говорили, что вы журналист? — прохаживаясь по комнате, разглядывая пыльные репродукции на стенах, проговорил гость. — О чем сейчас пишите?

— Так, об одном меценате, которому здорово повезло, — усаживаясь в кресло, проговорил Дмитрий Павлович. — Садитесь, прошу вас… В провинции родился художник — гений, как теперь говорят о нем искусствоведы всех стран и континентов…

Замолчав, он прицелился глазами на бутылку: она была хороша. Принц сел напротив и, зацепив вилкой помятую кильку, положил ее на ломтик черного хлеба. Гость поднес бутерброд к нервным ноздрям и сладко зажмурился.

— Продолжайте, — пропел он, — продолжайте, Дмитрий Павлович…

Хозяин открыл коньяк, разлил его по бокалам и продолжал:

— Писал он себе картины, никуда не выезжал. Человеком он был, мягко говоря, странным. Одним словом, не от мира сего. И вот однажды в провинциальном городишке оказался по своим делам бизнесмен средней руки. А помимо прочего — любитель искусства. Так сказать, бизнесмен нового типа.

— О, я это очень хорошо понимаю, — кивнул Принц. — И что же дальше?

— Как рассказывает в своих опубликованных воспоминаниях счастливчик, все случилось весьма курьезно. Была весна, апрель, полдень. Федор Игнатьев, этот самый меценат, возвращался на казенной «Волге» — через предместья — в город. На восемьдесят шестом километре он остановился — решил выкурить сигарету. Вышел на обочину, отыскал дорожку, прошел по ней метров сто. Речка-гадючка, еще подо льдом. И там, недалеко от берега, увидел большую папку, альбом. Брошенный, как видно, недавно, потому что едва только стал намокать по краям. Игнатьев его поднял. И вот он, перст судьбы! Открывает Игнатьев папку, а там акварели. Подмоченные, кое-где испачканные. Но разве может испачкать грязь настоящее искусство? Он увозит папку домой и уже там раскладывает листы на полу. На следующий день Игнатьев едет на станцию Барятинскую, идет первым делом в библиотеку и спрашивает: чьи это могут быть рисунки? И старая библиотекарша ему отвечает: ой, а не Илюши ли они Инокова? Есть у нас такой странный мальчик, художник. Посмотрите в читальном зале, там есть несколько его работ. Игнатьев заходит в читальный зал, смотрит на одну из стен и сразу понимает: это он! Через четверть часа Игнатьев уже в маленьком дворике, который охраняет однорукий гипсовый пионер. Он заходит в подъезд трехэтажного дома, почти барака, звонит в дверь номер один. И открывает ему… сам мастер. Как все просто: мальчишка отобрал плохие на его взгляд работы, отнес их и выбросил, как обрывок бумаги. В сердцах, конечно. Но художникам, особенно гениям, такие выходки свойственны. Игнатьев купил у художника все работы! — Савинов выпил коньяк залпом. — Правда, Илья поначалу противился, но меценат убедил его: мол, полотна не должны храниться в маленькой комнатушке автора, это — преступление перед Богом и людьми, и на них должен смотреть весь мир. Он пообещал юноше устроить выставку. Решающую роль в торге сыграла мать Инокова, Зинаида Ивановна, женщина простая и глупая. То ли наладчица, то ли фасовщица. Она даже не представляла, какого родила сына! Она скорее приняла бы за последнего дурака их богатого гостя, чем признала бы в сыне гения. А получив деньги, о каких не смел и мечтать, юноша пришел в восторг. Накупил холстов, красок, кистей и с новым жаром принялся за работу. Через год бизнесмен приобрел у Инокова новую партию картин. Потом — еще одну. Выставки художника устраивались в «большом городе», откуда приехал бизнесмен, — в нашем городе. Первая была в салоне «У Анны», вторая — уже в городской художественной галерее. И каждый раз Игнатьев привозил и самого автора. Но тому не нравился большой город, и он почти тотчас же уезжал обратно — домой, где в тишине и покое мог работать. В один из приездов художник влюбился — на своем вернисаже. Это была прекрасная девушка лет двадцати, Вероника Постникова. С белыми волосами до ягодиц. Она, в свою очередь, была влюблена, по-детски, в его картины, но как к мужчине была к Инокову равнодушна. Одним словом, безответная любовь!



Прервавшись, Савинов плеснул себе и гостю коньяку. Принц не сводил глаз с собеседника. Они чокнулись, выпили, и Дмитрий Павлович продолжал:

— К тому времени хитрец меценат составил с художником закрепленный юридически договор: ближайшие десять лет все картины, написанные художником, будут принадлежать ему. И заплатил за это юноше немалые деньги. У Инокова с матерью появилась квартира в большом городе, хорошая мастерская… Я вас не утомил своим рассказом?

— Ничуть, — проговорил Принц, серьезно слушая хозяина. — Продолжайте, я весь внимание.

— За месяц до подписания договора, на который меценат подтолкнул художника всеми хитростями, он отослал несколько работ мастера в Америку, в одну из самых престижных галерей, к некоему Биллу Андерсу. И вот этот самый Билл Андерс вскоре отписал скромному российскому коллеге, что, возможно, за «его» художником великое будущее. И лет этак через десять работы Инокова будут стоить баснословных денег. Художника несомненно ждет признание; живи он в цивилизованной стране, он бы получал огромные гонорары за свои работы. А после смерти он вошел бы в сонм богов от искусства! Более того, Билл Андерс приехал в Россию, в Москву, отложив поездку в Лондон. Самолет, на котором он должен был лететь в Англию, разбился. Иноков просто-напросто спас ему жизнь! Известный искусствовед Ковальский поддержал Андерса, официально назвав Инокова гением. Андерс предложил перепродать контракт с Иноковым ему. Игнатьев вначале воспротивился, но потом согласился. — Хозяин дома хитро улыбнулся. — И вот почему. Иноков попал в кабалу, и в нем произошел надлом. Да и юная женщина, эта Вероника Постникова, сыграла в истории немалую роль. Художник перестал работать. Меценат уговаривал его, увещевал, все бесполезно. Потом творческий взрыв — целая серия картин, полных кошмаров, мучительных сновидений, где вместо ангелов, прежде так любимых художником, появляются бесы. Именно тогда Игнатьев — этот чертов хитрец! — и перепродал спешным образом Инокова Андерсу. Но эти двое даже не успели познакомиться. Помешала смерть художника. Иноков повесился в своей городской квартире, так и не дослужив новому хозяину свой кабальный срок. Другими словами, надул его. Андерсу досталось от Инокова немного. Кто не прогадал от смерти художника, так это Игнатьев. Более тысячи работ осталось у него. Что до картин Инокова, к тому времени они стали широко известны за границей, возросли в цене десятикратно. Часть их меценат продал, купив в Берлине и Париже по весьма респектабельной галерее, другую часть оставил себе. Вот такая счастливая судьба одного и весьма печальная другого. — Савинов плеснул в бокалы коньяк. — Неужели вы никогда не слышали об этой истории?

— Слышал, — неожиданно признался Принц. — Тем более, что работы Инокова экспонируются во всех галереях мира. (Слушая его, Дмитрий Павлович оживленно кивал.) В прошлом году я был проездом в Нью-Йорке и в музее современного искусства, представьте, натолкнулся на подсолнухи Инокова. Я был приятно поражен: целый зал — золото под синими небесами! И ангелы парят над ними, — воодушевленно улыбнулся он. — А вы… были в Нью-Йорке?

Савинов тоже улыбнулся — он не ожидал такого вопроса:

— Увы, Принц, не был.

— А в Венеции? Не проплывали мимо Дворца дожей?

— И мимо Дворца дожей не проплывал.

Опустив глаза, его гость понимающе кивал.

— И с вершины пирамиды Хеопса полмира не обозревали…

Савинов пожал плечами:

— Что тут скажешь — не обозревал.

— Жаль, очень жаль! А ведь именно вы, Дмитрий Павлович, — Принц цепко посмотрел в глаза хозяину квартиры, — больше других достойны этих крохотных сюрпризов от жизни. Но вы всегда недооценивали себя. Боялись, прятались от себя же. Сколько лет — и все впустую! А я так и вижу вас, уважаемый Дмитрий Павлович, в дорогом смокинге, с астрой в петличке, окруженного богатыми людьми и прекрасными женщинами!

Видно, коньяк приятно пробрал не только Савинова, но и его гостя. Следующие четверть часа, развалившись в кресле, Принц развивал тему. Он говорил о том, что видит Дмитрия Павловича то на собственной яхте, то в роскошном особняке где-нибудь на Ривьере. А также в окружении художников, писателей и «прочего великолепного творческого сброда, без которого жизнь оказалась бы скучной!». Мыльные пузыри так и летали вокруг Савинова, кружили и с шумом лопались у самого носа.

Дмитрий Павлович даже стал морщиться. Он уже то и дело поглядывал на часы — время их посиделок подходило к концу. Еще минут сорок, и придет Полина. Пора было вежливо выпроваживать богатого говоруна.

— Кстати, не ваша ли это статья? — метко подметив с десяток машинописных листов на рабочем столе, спросил Принц. — Разрешите взглянуть? — И, не дождавшись ответа, встал и подхватил их пальцами. — А где же заголовок?

— Еще не родил, — откликнулся Савинов.

Бесцеремонность гостя, беззаботного путешественника, начинала ему докучать. Тем более, что тот полноправным хозяином прохаживался по его комнате и, точно редактор, цепко проглядывал текст.

— Вы меня еще раз простите Принц, но я жду гостей, — еще через минуту признался Савинов.

— Даму? — не отвлекаясь, спросил Принц.

— Вы угадали — даму.

— Позвольте догадаться — эту девочку из питейной, Полину? — оторвался от чтения гость. — Значит, вы меня послушались?

— То есть?

— Кажется, это я вам посоветовал пригласить к себе ладную девочку Полю… Хорошо провели ночь?

Савинов начал было сердиться:

— Ну, знаете, Принц, это уже мое дело.

— Простите, Дмитрий Павлович. Но смею догадаться по вашему лицу, что хорошо. Это я понял, едва мы сели друг против друга. И очень славно. Я рад за вас. Значит, я угодил вам…

— Что это значит — угодил? — нахмурился Савинов.

— Ну как же? — все еще держа в руках статью, удивился Принц. — Я, как вы помните, предложил вам помощь — по жизни, или на один день, ночь. «Да Бог с ней, со всей жизнью, — скептически усмехнулись вы. — Пусть будет ночь». Что ж, вы совершили поступок, как я вас учил, и прошли в дамки. У вас ко мне не может быть претензий — я выполнил свое обещание.

Дмитрий Павлович даже привстал от удивления:

— Вы что же, заплатили Полине деньги? Я не верю.

— И правильно, Дмитрий Павлович. Как вы могли обо мне такое подумать? Очень нехорошо, крайне нехорошо…

— Тогда я в толк не возьму, о чем вы говорите.

— А вот это очень плохо. И самое главное — обидно!

Все это стало Савинову надоедать. «Заморский выскочка» точно и впрямь издевался над ним!

— Как бы то ни было, Принц, я жду ее. Она придет через полчаса. Простите, что мне еще раз приходится просить вас уйти, но у нас был уговор.

Незнакомец с чувством глубокого сожаления отрицательно покачал головой:

— Полина не придет. — Он хитро улыбнулся. — Ни через полчаса, ни через час.

Последнюю реплику Савинов пропустил мимо ушей.

— Почему же это не придет?

Усаживаясь обратно в кресло как ни в чем не бывало, Принц развел руками:

— У нее простуда. Не беспокойтесь, Дмитрий Павлович, ничего страшного. Прохватило на сквозняке. Я так и вижу, как с полчаса назад, между мойкой и залом, она пощупала лоб — и он оказался горячим. Полина вспомнила, что весь день у нее была слабость. А сейчас она смотрит на градусник. Ого, да у нее температура! Градусов этак тридцать восемь, — гость искоса взглянул на хозяина квартиры, — ну, хорошо, хорошо, тридцать семь и восемь. Сейчас она решает, что лучше отлежаться дома, но вначале ей следует позвонить вам и предупредить, что она не придет. Вот она подходит к служебному к телефону и набирает ваш номер: первая цифра… пятая, седьмая…

На диване ожила телефонная трубка. Дмитрий Павлович быстро поднялся, взял ее.

— Алло… Да, милая… Заболела?.. Температура? Тридцать семь и восемь… Да, конечно… Ты уверена?.. Хорошо, милая, выздоравливай… Да, буду ждать. Целую нежно. До свидания…

Савинов посмотрел на Принца, тот с сожалением развел руками.

— Кто вы? — спросил Дмитрий Павлович. Он стоял перед гостем с трубкой в руках, не зная, как ему быть дальше, что предпринять. — Кто вы?..

Принц хищно улыбнулся:

— Так и подмывает сказать: «Волшебник»!

— Мне не нравятся ваши игры, — твердо сказал Савинов.

— А мне — напротив, — откликнулся гость. — Скажите честно, — кивнув на машинописные листы, он снисходительно улыбнулся, — вам очень дорога эта бездарная писанина?

— Простите?..

На этот раз гость пренебрежительно тряхнул рукописью и весело повторил:

— Вам и впрямь так дорого вотэто?

— Послушайте…

— Дмитрий Павлович, ваш рассказ был превосходен, потому что вы говорили то, о чем думали. В вашем рассказе была страсть и здоровая человеческая зависть, — доставая из кармана зажигалку, Принц поморщился, — но эта писанина — ложь! Слюни и ложь! — Он разочарованно покачал головой. — Впрочем, какая разница, статейка вам все равно больше не пригодится!

И, к великому изумлению Савинова, гость щелкнул зажигалкой и подпалил листы с одного края.

— Что вы делаете?! — шагнув к нему, изумленно спросил Савинов. — Вы с ума сошли, у меня нет черновика! Я за нее гонорар должен получить!

Он протянул руку, но гость ловко отдернул листы.

— Доверьтесь мне, Дмитрий Павлович, и расслабьтесь, — устало протянул Принц, наблюдая, как пламя расползается по бумаге, как она, темнея, закручивается в черные свитки. — Эти события уходят в прошлое. В безвременье. Я отпускаю их туда с легким сердцем. Меценат Федор Игнатьев, художник Иноков, миллионер Билл Андерс еще придут к вам, но в другом обличье. В каком — это будет зависеть от вас, как и эта ночь, проведенная в девушкой Полиной! Только от вас!

Дмитрий Павлович смотрел, как исчезает ненавистная ему статья. Но глядя, как превращаются в пепел строки, он испытывал непонятное для себя облегчение.

— Что же дальше? — хрипло спросил Савинов.

Принц бросил дымящиеся уголки бумаги с пепельной бахромой в пустую тарелку.

— Вы сами знаете, что. Еще лет восемь, десять, и ваша жизнь медленно покатится к закату. Через десяток лет вам надо будет представлять собой нечто большее, чем вы есть сейчас, чтобы на вас клюнула даже такая простушка, как эта Полина. И ни одного дня нельзя будет вернуть! Ни одной минуты! Это же те прекрасные алмазы, которые вы теряете безвозвратно. И каждый последующий — более дорогой, бесценный. Кто не умеет их ценить — тот и сам гроша ломаного не стоит. Таких людей — большинство, смею вас уверить. Но когда-то вы, Дмитрий Павлович, умели ценить эти брильянты. А потом потеряли веру. Сошли с дорожки и двинулись с толпой. Подумайте, как вы жили и как живете? Бездельничали, диссидентствовали. Ораторствовали впустую. Кому это было нужно? Вас обманули, обошли. Вы потеряли свою королеву. Шляетесь по забегаловкам. Я не зря говорил о яхтах и особняках! Они рядом — протяни руку. Частные галереи в европейских странах. Вы сами хотели стать художником — не получилось. Но у вас есть другой талант — вкус, чутье, ум! А с ними может появиться возможность открывать гениев миру. Скажите мне, что вы не мечтали занять место Федора Игнатьева, и я уйду сейчас же. И никогда больше не встану у вас на дороге!

Дмитрий Павлович не сводил с гостя глаз.

— Я хотел стать художником, но не говорил вам об этом. Так все-таки… кто вы такой?

— Вчера вы угадали. Я — Принц. Это мое настоящее звание. Имя. Прозвище. Ни больше ни меньше. О владениях своих я вам рассказывать не буду. Думайте сами, что хотите. Боюсь напугать!

Голова Савинова шла кругом. Но гость его поостыл, плеснул в свой бокал остатки коньяка, залпом выпил его.

— Да вы садитесь, Дмитрий Павлович, — гость прихватил с блюдца дольку лимона. Вопросительно и одновременно весело взглянул на открывшего было рот Савинова. — Садитесь, в ногах правды нет.

— Что же вам нужно взамен, Принц? — усаживаясь на край дивана, спросил хозяин дома. — Наверное, как обычно, что бывает в таких случаях?

— Вы о душе? — поднял брови его гость. — Ничего подобного, уверяю вас! Никаких документов, никаких подписей кровью. — Положив дольку лимона на язык, Принц разжевал ее и отчаянно сморщился. — Просто хочу сделать подарок человеку, который его заслуживает, — объяснил он. — Я ведь меценат! Кстати, Дмитрий Павлович, вы скоры на подъем?

— А что такое?

— Предлагаю не тянуть время и отправитьсятуда, — он сделал ударение на этом слове, — немедленно.

— Это куда же — туда?

— Пошевелите мозгами, Дмитрий Павлович… Куда вы сами хотели попасть последние годы. И точно осознали это, когда вам стала известна история о меценате и художнике.

— А что же, машина времени неподалеку?

— Ну, вы же видели мой «мерседес», он сойдет. Если бы вы жили в веке этак восемнадцатом, я бы посадил вас на вороного коня — позади себя. А поскольку на дворе двадцать первый век, и нам отставать от него негоже. Разве я не прав?

— Наверное, правы… Значит, вы предлагаете мне прокатиться?

— Вот именно. Одевайтесь.

Дмитрий Павлович взглянул на стол, где стояла початая бутылка «Смирнова». «Нужно выпить еще, и немедленно, — думал он, — чтобы окончательно не повредиться в уме или не дать в морду этому проходимцу с изумрудной брошью».

— И вот что, — укоризненно проговорил гость, — вам надо поменьше пить. Когда все начнете заново, не увлекайтесь этой пагубной страстью. Алкоголь и дело несовместимы!

— Ценный совет… А как же Полина?

— А вам разве жаль ее потерять?

— Возможно.

Принц скорчил недоверчивую гримасу:

— Не играйте со мной — дело-то бестолковое.

— Хорошо, не жаль… Если, конечно, я получу взамен что-то большее.

— Конечно, получите. Надо только постараться.

Принц встал, расправил плечи.

— Я иду одеваться. Торопитесь, Дмитрий Павлович, торопитесь. Мы должны оказаться на месте ровно в полночь. Знаете, век веком, а традиция — традицией.

Савинов поднялся за ним, но, не сделав и двух шагов, остановился:

— Послушайте, все это смешно…

— Ни в коем случае, — отозвался Принц уже из коридора, — все очень серьезно!

— Куда же мы сейчас поедем?

— Куда мы поедем вместе, это неважно. Лучше спросите, куда поедете вы, когда наши дороги разойдутся. Себя спросите… Все будет так, как вы пожелаете. — Принц бодро, фальцетом, затянул отрывок из «Риголетто» — «Сердце красавицы». Но оборвал себя так же быстро, как и начал. — Вы окажетесь там, где вам подскажет оказаться интуиция… Я уже в пальто!

4

Они вышли из подъезда. Эта ночь была полной противоположностью вчерашней. Ни малейшего дуновения ветра. Выпавший к вечеру снег лежал на ветвях деревьев. Горели окна домов. Взору открывался чистый небосвод — с россыпями звезд и луной.

Дмитрий Павлович потянул носом морозный воздух — это было настоящее блаженство. И только тогда заметил стоявший в двух шагах от подъезда черный «мерседес» своего гостя.

— Ах, в такой вечер путешествовать одно удовольствие! — почти пропел Принц. — Не украли мою машинку, и то хорошо. Без сигнализации, знаете. Надеюсь на авось. Так когда-нибудь и поплачусь за свою простоту!

Пока он стучал носком башмака по шинам, Савинов смотрел на свой дом. Старый домишко, он был привязан к нему. Последний и единственный порт, пристань. Одно из окон его квартиры горело.

— Кажется, вы забыли выключить свет на кухне? — точно читая его мысли, напомнил Принц.

— Знаю, — сказал Дмитрий Павлович. — Уходя, я иногда оставляю свет. Не так страшно возвращаться. Когда он горит, есть иллюзия, что тебя кто-то ждет…

— Вас ждали именно здесь? — стоя напротив Савинова по другую сторону автомобиля, спросил Принц. — Я угадал?

— Да, угадали. Вначале мать. После ее смерти — Рита, моя последняя жена, — пояснил он. — И если иногда я забывал о времени, то именно с ней — здесь.

— Это большое счастье — не помнить о времени.

— Вот именно. Так что пусть горит свет на кухне. Путешествие не продлится долго.

Язвительная улыбка проползла по губам Принца:

— Все так говорят. — Он открыл дверцу, сел за руль. — Прошу вас, Дмитрий Павлович.

Савинов потянул на себя дверцу, забрался в салон.

— Вы, надеюсь, не собираетесь отвезти меня в лес и там зверски убить?

— Убить — нет. Я дарю жизнь, а не отнимаю ее. Прекрасную, роскошную жизнь!

Принц, точно забыв о собеседнике, закрыл глаза. «Господи, зачем он все это делает? — думал Савинов. — Может быть, выйти прямо сейчас? Послать этого Принца куда подальше? До чего же надо было дойти, чтобы отправиться куда-то с незнакомым человеком, полусумасшедшим, чудаком. Искать счастье, которого нет и быть для него не может. Или у него все-таки есть шанс? Маленький? Крошечный?»

— Кстати, музыку хотите?

— Нет, — откликнулся Савинов.

— И правильно, будем слушать тишину и пение звезд. — Он завел мотор. — Ну что, в путь? Не боитесь?

— Что это все мне напоминает? — ответил вопросом на вопрос Дмитрий Павлович.

Принц усмехнулся:

— Я вам скажу. Старую легенду. Очень старую. Покрывшийся плесенью миф. Вы напоминаете себе старика профессора, тщетно мечтающего покорить природу, вселенную, вечность. А рядом с вами тот единственный, кто может помочь в этом!

«Мерседес» скользил по запорошенному снегом городу, вначале по тихим улочкам, потом, среди потока машин, по широкой трассе, ведущей из города в ночь. Когда черный автомобиль Принца ворвался в пригород и вокруг уже не было ничего, кроме темной полосы деревьев по обе стороны дороги, белых полей, Савинов, до того сидевший молча, не вытерпел:

— Куда вы меня везете?

— Обманулся я в вас — воспользовался вашей доверчивостью. Есть тут недалеко «малина». Мои подручные, с ножичками, знаете… Да шучу я, шучу. Доверьтесь мне, Дмитрий Павлович, прошу вас.

— Я все-таки хочу знать…

— Что ж, извольте. — Водитель, точно раздумывая над чем-то, кивнул самому себе. — Думаю, самое время. Держитесь крепче, господин путешественник!

Принц резко прибавил скорость: машина рванула вперед так упрямо и норовисто, что Савинова прижало к сиденью. Это был точно разбег перед взлетом, — дыхание его перехватило, и в тот же момент он почувствовал, как земля уходит из-под его ног, вернее, из-под колес автомобиля. Они взлетели! И уже стремительно неслись вверх. Савинову, не помнившему себя, вдруг открылись темные, ускользавшие назад леса, огни, белая дорога, враз превратившаяся в тонкую ленту, заснеженные поля. Мир оставался внизу, уходил все дальше, превращался в темный, объятый холодными облаками шар. Дмитрий Павлович зажмурил глаза, вновь открыл их. Ничего не изменилось. Это был не сон — явь. Он хотел было закричать, схватить водителя, точно забывшего о нем, попутчике, за руку, но не успел — его обожгла яркая вспышка. Что-то светлое рассыпалось у них за спиной, а следом темный вихрь подхватил их, вырвал из пространства и стремительно тащил куда-то — через вселенную. И тогда Дмитрий Павлович почувствовал, как с ним происходит что-то чудовищное; кожа его горела, все сильнее стягивая лицо, руки, все его тело; мышцы набухли, кости запели, точно собирались, взяв самую высокую ноту, рассыпаться. Боль была нестерпимой, стон вырвался из его груди; в следующее мгновение сознание оставило его, но так же быстро вернулось. А машина — где-то на седьмом небе — уже сбавляла ход, едва ползла, встала… Савинов боялся пошевелиться; с ним что-то случилось. Он был другим, совсем другим. Он взглянул на свои руки и следом, непроизвольно, зачерпнул пальцами, точно широким гребнем, копну густых волос. И сразу заметил огромный серебряный шар чуть впереди и справа — это была Луна! Так близко он ее никогда не видел. Ни дуновения ветра, ни единого звука. Разве что едва слышное пение, точно это был хор — божественный, доныне еще не слыханный.

Он мог бы поклясться, что это пели звезды!.. И они были повсюду.

И только потом уже, повинуясь четкому импульсу, Савинов перевел взгляд на шофера. Принц смотрел на него.

— Вот мы и приехали, — вкрадчиво проговорил он. — А какой вид! — Он обвел рукой открывшуюся им перспективу. — Я хорошо знаю это место. Луна, — он указал пальцем вправо, — Большая Медведица, — направил его влево, — Созвездие Скорпиона, — ткнул большим пальцем вверх. Вдруг, точно сомневаясь в чем-то, Принц нахмурился. — Ах, пардон, пардон. — Водитель включил зажигание, машина завелась, качнувшись, проехала несколько метров. — Вот теперь в самый раз. Это, знаете, как в футболе, пенальти можно бить только с одной точки. Однажды, это было очень давно, лет этак четыреста пятьдесят назад, один мой знакомый профессор начал свой путь именно с этого места. Сколько их было, попутчиков! И все отправлялись отсюда. Ни шагом ближе, ни шагом дальше… А как поют звезды, вы слышите?

— Это сон, — сказал Савинов, — этого не может быть.

— Потому что не может быть никогда. Знакомая формулировка. Кстати, вы неплохо выглядите. Каким кремом пользуетесь? Или всему виной эти пресловутые ежегодные подтяжки, столь популярные в Голливуде и у жен состоятельных людей? — Хитро улыбнувшись, Принц прищурил глаза. — Еще один уговор, Дмитрий Павлович. Чур, на чужую территорию не залазить. У каждого человека есть своя мечта. Вашу я знаю. Но если надумаете стать пророком, вершителем человеческих судеб, к примеру, поломаете всю игру. И свою — в первую очередь. Так же, как новоявленному пророку, забывшему о своей мечте, испугавшемуся, я бы никогда не позволил стать преуспевающим бизнесменом, законодателем мод и светским львом. Взялся за гуж, не говори, что не дюж. Помните, у каждого — своя планка. Свой билет. Он дается один раз и навсегда. И не пытайтесь переделать мир, спасать людей от катастроф, вытягивать их за уши из черного колодца смерти. Все жизни и смерти исчислены — отныне и вовеки! Говорю это вам как профессионал и ваш искренний друг. Оступитесь — и никто вам уже не сможет помочь. Даже я. Ничего не получите. Свое навсегда упустите. Ясно?.. Ну да ладно, долгие проводы — лишние слезы. Вам, уважаемый Дмитрий Савинов, по прозвищу Спортсмен, пора на выход.

Он потянулся к нему, нажал дверную ручку, настежь распахнул дверцу. Савинов обернулся. Там, внизу, его поджидала Вселенная…

— Прыгайте, — сказал Принц и тут же ободрил его. — Не бойтесь. Это как на «американских горках». Не страшнее.

— Нет, — прошептал Савинов.

— Это же сон, чего вы боитесь? В двух шагах от земли проснетесь. Или уже на земле. Прыгайте, не тяните.

В открытую дверь тянуло легким холодком. Этот холод заползал в рукава пальто, за воротник…

Савинов отрицательно затряс головой:

— Я хочу проснуться…

— Какой вы трудный. Очень хотите?

— Да.

— Прямо сейчас?

Савинов кивнул. Принц пожал плечами:

— Извольте… Закройте глаза.

Савинов боязливо закрыл глаза, и почти тотчас открыл их, но было поздно: рука Принца, горячая, цепкая, точно клешня, вцепилась в его лицо — и с силой вытолкнула наружу. Он выпал, судорожно хватаясь за воздух. Последнее, что он увидел, была смеющаяся физиономия Принца, выглядывавшего из машины, — с расстояния, которое уже стремительно разрывало их между собой…

…Он летел сквозь черную, полную звезд пропасть, раскинув руки, не в силах закричать, летел долго, точно там, внизу, его тащил к себе какой-то магнит; а потом Савинова ослепил яркий свет, ему в лицо ударило теплом, и он упал — сразу, навзничь, раскинув руки и ноги, как кукла, которую бросили после спектакля. Он лежал и смотрел на звезды, кружившиеся у него перед глазами, не чувствуя боли, уже готовой охватить покалеченное тело…

Глава вторая. Мышиная лазейка

1

— Дима! Дима!

Его голова лежала в чьей-то ладони. Он открыл глаза. Все плыло, раскачивалось. Затылок горел. Тело нестерпимо ныло, словно через него только что пропустили ток. Что до правой руки, ее, кажется, не было. Отхватило ровнехонько по запястью…

Перед ним выплывало лицо женщины, девушки. Напуганные глаза, дрожащие губы. Она готова была разреветься.

— Я жив? — тихо спросил он, и его тут же вырвало.

Потом он видел обступивших его людей, хорошо знакомых ему. Они все колыхались из стороны в сторону, к нему приближались их лица, вновь отступали. Но чаще всего возникало лицо девушки. Слышались голоса: «Скорую», нужно вызвать «скорую» или: «Ребята, ловите машину, любую».

— Марина, — сказал он, когда лицо девушки в очередной раз появилось перед ним, — не надо «скорую», я сам дойду.

Он даже попытался пошевелиться, но тут же, охнув, едва не потерял сознание от боли. Грудь горела. Как пить дать, были сломаны ребра.

— Лежи смирно, Димочка, все будет хорошо…

Потом все лица куда-то подевались, и перед ним выплыло только одно — широкое, рыжее, с перепуганными до смерти глазами. Эти глаза бестолково хлопали у самого его носа, щеки тряслись, губы шевелились.

— Ну что, доигрался? — спросил чей-то голос рядом. — Теперь тебе одна дорога — в тюрягу.

Савинов знал, чей это был голос — его приятеля, Толика Панченко.

— Да вы че, ребята, я ж не хотел. Я ж не думал. Он же сам упал…

— Это точно — сам. Щучкой нырнул! Кранты тебе, житель окрестностей!

— И с комсомолом можешь попрощаться. Гопник!

А это уже Мишка Ковалев. Серьезный парень!

— Ребята, давайте я его на руках в медпункт отнесу? — взмолился Рыжий. — Я знаю, куда. Давайте, а?

Слушая этот диалог вполуха, Савинов лежал и смотрел на летнее небо. Чистая бирюза. Где он? Что с ним случилось? Но зачем эти вопросы? Он хорошо знает — где он и что произошло. Он, Дмитрий Павлович, Дима Савинов, в трудовом лагере — в совхозе «Красный Октябрь», на картошке, а сейчас — на стройке нового здания управления. Десять минут назад из-за красавицы Марины, всеобщей любимицы, профкома класса и его подружки, они сцепились с Рыжим на площадке второго этажа. Дрались не на жизнь, а на смерть. Кулаки Рыжего были сильнее — кирпичи, да и только! У края площадки он, Дмитрий Савинов, поймал удар бровью, покачнулся и полетел вниз… Кажется, все.

Все?!!

Две реки, направленные в одно русло, вдруг столкнулись в нем, грозно, пенными валами. Это была великая борьба стихий, готовых разорвать друг друга, сломать, уничтожить. Шли минуты, и в голове и сердце Савинова звучало, билось одно-единственное — этот шквал. А потом обе стихии хлынули в одну сторону, выбрали одно направление, новое русло…

Над ним опять выплыло лицо Марины.

— Сейчас ребята машину поймают, мы тебя в больницу отвезем. Потерпи, милый…

И все-таки — не может этого быть!..

Он поймал руку девушки. Она была теплой, нежной. А главное — живой! А вот и ее колечко — золотое, как говорила Марина, обручальное, бабушкино. Девушка улыбалась, в глазах ее были слезы.

— Терпи, Димочка, терпи. — Платком она пыталась промокнуть кровь, заливавшую правый глаз. — Только не умирай…

Нет, он не умрет. Ни за какие коврижки!

Сейчас его перенесут на траву, в тень. Он будет лежать и смотреть в сторону дороги, по которой будут нервно бегать и ссориться два его однокурсника — Мишка Ковалев и Толик Панченко. Этот последний, известный остряк, пугал рыжего тюрьмой. И поделом ему. А потом на дороге покажется красный «запор». Мишка Ковалев едва не бросится ему под колеса. А когда его аккуратно сложат вдвое на заднем сиденье машины, Марина скажет: «В медпункт не поедем; в Красный Крест, эта больница ближе других, на въезде в город».

Все должно быть именно так.

Когда его перенесли в тень деревянного сарая, когда Миша и Толик уже успели рассориться в ожидании машины, когда из-за поворота показался алый «запорожец», Савинов засмеялся. Ему было больно: онемевшая рука ныла, грудь гудела и готова была разорваться, на лице запеклась кровь, а он все хохотал — взахлеб, яростно, до слез.

Несколько ребят и Марина смотрели на него с жалостью, почти со скорбью. Наверное, они решили, что он повредился в уме…

2

В больнице Красный Крест он пролежал две недели. Мать приносила ему бульоны, яблоки. А он все смотрел на ее лицо так, точно видел его впервые. Изучал черточки у глаз и губ, пробивавшуюся седину. И ему становилось страшно. Он будет свидетелем ее недолгого угасания. Он уже сейчас знает, как все обернется. Знает день, когда ее не станет, час, даже минуты. Это случится в полдень. Она будет дома одна. Потом врачи скажут: сердце. Смерть наступила мгновенно. Интересно, можно ли изменить дату смерти? Перенести ее? Изменить жизнь — можно, иначе бы его не было здесь. Но отсрочить смерть дорогого тебе человека?

Нужно будет попробовать…

А мать говорила ему о чем-то, рассказывала, и он, не отрываясь, продолжал смотреть на нее и молчать.

Лицо у матери было несчастное. Было от чего. Ее Димочка, об этом уже говорили многие, «повредился в уме». Мать беспокоилась о главном: как бы на учебе не отразилось. Потом она уходила и приходила Марина, его многочисленные друзья и подруги. Иногда, останавливая взгляд на их лицах, он не мог скрыть улыбки. А как же иначе? Людочка Ганина, хорошенькая тоненькая брюнеточка, щебетавшая у постели больного, еще через год выйдет замуж за его приятеля Мишу Ковалева. Он, сидевший тут же — на стуле, сейчас читает кроссворд и добивается от других неукоснительного участия. Савинов даже знал, как это у них случится в первый раз. Они всем курсом поедут в лес. Мишка заведет Людочку в чащу. Вначале она станет сопротивляться, а потом покажет Мишке такой класс, что тому это запомнится надолго. Они поженятся почти сразу же. Потом Людочка забеременеет. Аборт, сделанный коновалом, окажется роковым.

— Дима, — Людмила отрывается от беседы, — а если в следующий раз я испеку тебе шарлотку?

— Век буду благодарен.

— Все, договорились. Послезавтра я тебя удивлю. Честное слово! Ах ты, миленький наш, бедненький…

Никакой шарлотки она не испечет. Ни послезавтра, ни потом. Года через три она бросит Мишку Ковалева, куда-то денется. А потом все удивятся, когда она вернется женой Сенечки Пашина, тоже их однокурсника, очкастого тюфяка. Профессорского внука и сына второго секретаря горисполкома. Сенечка встретит ее на юге, в Гаграх, где будет сопровождать свою матушку. Их судьба решится мгновенно. Подумать только, сколько у нее будет романов! Но у Сенечки слишком толстые линзы. Однажды, кажется, в девяносто первом он, Савинов, будет стоять у светофора. Остановится джип. Оттуда ему махнет женская ручка в кожаной перчатке: «Дима, Савинов!». Людочка усадит его к себе, подвезет домой. Он пригласит ее на кофе, в бедную квартирку. Тогда в плане женщин у него было межсезонье. Потом, после первой рюмки дешевого коньяка, она окажется в его постели. «С Мишкой я бы загнулась, — поделится с ним бывшая однокурсница. — Подурнела бы в два счета. Считать копейки — не по мне. Да потом аборта того никогда ему не прощу. Не отговорил он меня, а мог! Только бы слово сказал! На всю жизнь бездетной осталась. Вот и пришлось убедить себя, что не люблю детей. Я, как только Сеньку в Гаграх увидела, где он клячу свою сопровождал, сразу поняла: это судьба. И руки этой судьбе я сейчас выкручу. — Она усмехнется. — Как только дотронулась до Сенечки моего, так он и потек, как масло на сковородке. В первый же вечер сознался, что был влюблен в меня с первого курса. Вот так. А я, дура, и не знала. Думала, он в твою Маринку втюренный».

Сеня сидит на краешке стула, искоса поглядывая на хорошенькую живую Людочку. Он смотрит на ее ноги (Людочка — модница, любительница мини-юбок) и глотает слюни.

С Ганиной, этой роскошной стервочкой, он, Дмитрий Савинов, будет встречаться недолго. Первым уйдет в сторону. И может быть, все из-за той фразы, брошенной ему в первый день, в постели: «Жаль, не ты на месте моего Сеньки. Мы все, Димочка, от тебя большего ждали. Прости за откровенность».

Одним словом, лежа на своей больничной кровати, в окружении друзей и подруг, Савинов улыбался. Многозначительно. Точно ведал тайнами мироздания. Впрочем, так оно отчасти и было. Но его друзей эти улыбки смущали — всех заботило его роковое приземление на злополучный бетон.

А по ночам, забинтованный и загипсованный, слушая храп соседей, он смотрел в окно. Ему казалось, что еще минута, и он увидит там, за тысячью темных пологов, Принца. Получит тайный сигнал от него, подтверждение, что жизнь, в которой он оказался по собственному желанию и по его, Принца, власти, не обман.

3

Он знал, в какой день и час в палату войдет хирург и обрадует его сообщением о выписке. В воскресенье, в полдень. Так и случилось.

«Дни — это алмазы, которые вы не вправе терять напрасно», — прошептал ему на ухо знакомый голос, когда он, открыв больничную дверь, шагнул из-под козырька в летнее пекло.

В такси, на заднем сиденье, он смотрел в окно. Но едва ли видел город — его улицы и дома. Лица людей сменялись в его памяти. Хорошо знакомых и других, с кем ему только еще предстояло встретиться. Приветливое лицо Марины, его первой жены, с которой они не уживутся; волнующее — Лизы. У них с Мариной был ребенок, но жена забрала его еще крохой, и он никогда больше не видел мальчишку. Нет, с наседкой-Мариной ему было не по пути. Зато ей будет по пути с морским капитаном. И его ребенку тоже. Красотка Лиза, девочка из семьи дипломатов, станет пить, затем принимать наркотики. Такой, как она, — полной противоположности Марины, — и замуж выходить не стоило. Ветерком по жизни пролететь, и все. Ее ждет страшная смерть — под колесами автомобиля… А еще грезился ему худощавый юноша не от мира сего — он смотрел на него через неясный туман будущих лет. Он стоял на фоне полотна — поля, усыпанного золотыми подсолнухами. И белый ангел завис над его головой. Отталкивало глупое лицо женщины — матери юноши, с подобострастной, лживой улыбкой, от которой подсолнухи грозились враз завянуть, погибнуть. А прекрасный ангел — потерять равновесие и разбиться вдребезги. Но все эти видения были зыбки в сравнении с одним.

Главным.

Прекрасное женское лицо выходило на передний план. Такое знакомое, близкое, родное…

Такси подъезжало к дому, но лицо Риты, юное, каким он увидит ее в первый раз, не отпускало его. Темные волосы, чуть рыжеватые, готовые загореться на солнце, падавшем в окно кафе «Ласточка». Ее профиль. Книга «Элюара» под смуглой от загара рукой. Рита становится ближе, медленно поднимает голову, ее карие ясные глаза светятся…

К удивлению педагогов, сокурсников и матери, он не только не стал хуже учиться, но перегнал по успеваемости всех своих приятелей. Теперь на него смотрели с еще большим удивлением. Это ведь настоящее чудо — звездануться головой о камень, а потом стать отличником… Вот они, две гигантские волны, обрушившиеся друг на друга и выбравшие одно русло! Савинов летел в этом бурлящем потоке вперед, едва успевая хватать ртом воздух.

Это было блаженством…

Пришло время и, пожав широкую руку ректора, он спустился в актовый зал. Савинов держал новенький диплом, только что испеченный, еще горячий. Главное, думал он, направляясь к своему месту, где рядом поджидала Марина, его жизнь не должна быть хаотичной, как прежде. Он не вправе жить так, как прожил ее когда-то. Если он должен был опередить того или иного человека, он опередит его! Все должно происходить с максимальной для него пользой. Он сел рядом с любимой девушкой, она сжала его пальцы…

Днем позже Марина сидела на кровати, обхватив ноги, поджав к подбородку колени. Летом мать Савинова жила на даче — они этим пользовались. Мать, конечно, все знала. И если выдавалась возможность — уезжала, оставляла их одних. Марина ей нравилась. Умная девушка, положительная. Заботливая, влюблена в ее сына. Хорошая пара.

— Ты стал таким осторожным, — сказала Марина.

— О чем ты?

— О предохранении. Я давно заметила. Боишься, что забеременею?

Он давно ждал этого разговора, был готов к нему. Главное — сделать вид, будто ничего не случилось. Все хорошо. Просто отлично. Небо — голубое, трава — зеленая. А если и есть нерешенные вопросы, так надо их решить. Счастье никому не дается в руки просто так. Савинов потянулся к девушке, чмокнул ее в обнаженное плечо.

— Просто об этом рано еще думать. Мы только вчера были студентами.

— А я бы хотела от тебя ребенка. Мальчика. — Она грустно улыбнулась. — И девочку.

— Это уже двое получается, — вяло пошутил он.

— Очень бы хотела…

Савинов понятливо вздохнул:

— Я бы тоже хотел, но… не сейчас. Позже. Надо встать на ноги. Окрепнуть. Чего плодить нищету? Разве я не прав?

— Может быть, и прав. А еще я думала, ты мне предложение сделаешь. И распределимся мы в одно место. — У Марины глаза были на мокром месте. — А не так, как вышло…

Вздохнув, Савинов вновь потянулся к ней, обхватил ее колено, повернул Марину к себе.

— Недолгая разлука только укрепит нашу… наше чувство.

— Недолгая?!

— Будем приезжать друг к другу на выходные. Не о чем беспокоиться. Мы же в одной области будем жить.

По щекам Марины уже текли слезы, губы дрожали.

— Ну, ну, — он привлек ее к себе, стал целовать в глаза, губы. Сам не заметил, как минутой спустя жадно цеплял ртом полную грудь девушки. — Перестань, милая, перестань. Все будет отлично, я тебе обещаю…

«Так стоит ли связывать себя со всеми этими женщинами? — думал он, пока Марина, накинув халат его матери, готовила им нехитрый ужин. — Нужна ему эта правильная девушка, брак с которой очень скоро обернется настоящим болотом, трясиной? Зачем ей портить жизнь, отравлять своим бесчувствием, когда уже сейчас Марину где-то на белом свете ждет бравый морской капитан?».

4

В областном городишке, куда Савинову выпало распределение, его полюбили. Коллеги — за обходительность. Директор — за солидный диплом. Ученики — за то, что их Дмитрий Павлович оказался абсолютно лоялен к ним. Даже к самым отпетым прогульщикам и шалопаям. На вопрос, какой их любимый предмет, все отстающие так и отвечали: «История!».

Иногда в комнатке семейного общежития Савинов думал: имел ли он право лишать Марину ребенка? Их сына. Вспоминал ее беременной, неуклюжей, боявшейся всего, прижимавшейся к нему по ночам, точно в нем одном было спасение — и для нее, и для крохи. Марина то и дело говорила: «Я даже мечтать не могла, что нам выпадет такое счастье». Притягивала его голову к животу, затаив дыхание, шептала: «Только послушай, как он там бьется. Живчик — весь в тебя». Да, все это было. Но было в другой жизни. Поэтому он не знал, что ответить. Обвинять себя или простить раз и навсегда.

И больше никогда не вспоминать?..

Чаще он думал об Илье Инокове. Он видел его — мальчишку, школьника. Иноков чурается одноклассников, но наверняка уже упрямо размалевывает альбомы дешевой акварелью, потому что на дорогую, ленинградскую, у его матери нет денег. Но Илье хватает пока и этих красок. Мутных, сероватых. Да и не знала она — то ли наладчица, то ли фасовщица — о такой акварели. Хорошая краска — большой дефицит по этим временам! Только для посвященных.

Савинов закрывал глаза — так было удобнее грезить о будущем — и, затягиваясь папиросой, видел, как в безымянном дворике, куда однажды он еще придет, мальчишки лупят по мячу, разбивают колени, зовут своего сверстника: «Илюха, давай к нам!». А Илюхе и дела до них нет. Он сидит на кухне и выводит удивительные каракули. Светлые, похожие на вертикальные облака силуэты; темные, грозные зигзаги. Через десять лет из этой игры светотени выплывут его ангелы, которые удивят весь мир.

Савинов курил и мечтал о будущем. Время работает на него, и только на него. Ему остается ждать.

5

Спустя год по окончании института он вернулся в свой город. Вернулся и не узнал его. Может быть, потому что здесь ему вскоре предстояло вести настоящий бой — не на жизнь, а на смерть?

А время было интересное. Еще немного, и последние генеральные секретари коммунистической партии, эти великолепные старцы, станут дохнуть, как мухи, один за другим. И страна будет следить, строить догадки: а что же дальше? И кого в очередной раз ей на диво вынесет грозной волной, именуемой «заседанием Политбюро»?

В первых числах июля он решил увидеть человека, с которым ему придется сражаться в первую очередь.

Федор Иванович Игнатьев.

Савинов знал все этапы пути будущего мецената. Последние два слова, произнося про себя, он непременно закавычивал. И не мог поступить по-другому. Он делал это с тайным удовольствием. И пренебрежением. Как-никак, а в его руке был волшебный меч — провидение. Время играло на него, помогало ему. Где-то, за тысячей темных пологов, Принц указывал ему дорогу.

Он крайне удивился, когда в заместителе начальника отдела кадров городского строительного треста № 4, тридцатипятилетнем худощавом мужчине в скромном костюме отечественного пошива, с роговыми очками на носу, узнал дородного и респектабельного Федора Игнатьева, хозяина двух европейских художественных галерей.

— Что вам, молодой человек? — спросил хозяин кабинета.

— Можно к вам устроиться на работу?

— А что вы умеете делать? Какой у вас диплом? Стаж работы?

— Год преподавания истории в старших классах.

Игнатьев поправил очки.

— Но здесь не школа, молодой человек…

— Потому и пришел.

— А что, с историей нелады? Или натворили чего?

— Я абсолютно чист. Просто хочется поближе к жизни, знаете, к трудовым людям. Поработать на славу… Возьмите прорабом.

От такой наглости просителя Игнатьева едва не перевернуло.

— Вы смеетесь?

— Ничуть. Я в трудовом лагере был лучшим строителем из всего нашего курса. Даже пострадал на стройке, — он очень серьезно провел пальцем по брови, — шрам от трудовых будней на всю жизнь остался!

— Шрам ваш, это, конечно, хорошо. И диплом ваш — тоже хорошо. Но пока я вам могу предложить только работу, так сказать, с кирпичами. Или с раствором. Или с тем и другим одновременно. По второму разряду. Не бог весть как много, но на первых порах хватит. Есть у нас парочка свободных мест… Ну как?

Про себя Савинов просто умирал от смеха. Значит, кирпичи бросать предлагает ему Федор Иванович? Эка он загнул, господин «меценат»! Невежливо…

— И все-таки — лучше бы прорабом.

Игнатьев пристально посмотрел на него, затем, уже уходя в документы, сухо произнес:

— Всего наилучшего, молодой человек.

6

Нет, он не пойдет в журналистику, зачем она ему? Кому и что дала журналистика в провинциальном городе? Средства на квартплату и на пропой.

Тем более, были другие перспективы…

В конце августа зайдет к нему школьный приятель — Петька Тимошин. Предложит подзаработать. Не кирпичи таскать, не статейки пописывать и не преподавать. «Фарца, — объяснит Петька. — Прокатился туда-сюда, первый раз на плацкарте, второй — в купейном, третий — в СВ. У меня вакантное место появилось. Не думай, формат надежный. Для собственного кармана. Пару вечеров в ресторане, хорошие девочки, — и за уши не оттянешь! Разочек-другой вместе скатаем, а потом сам. Мне процент. Я себе на этом деле кооперативную квартирку смастерил».

«Начальный капитал нужен, еще как нужен!» — размышлял Савинов. — Через пару-тройку лет деньги станут залогом успеха его предприятия. Свобода-то не за горами. Вся Россия — одно Гуляй-поле. Тогда, в первой жизни, его покоробило от такого предложения. Обиделся даже. Ненавидел он торгашей! Да и страшновато было, если честно. Барахлишко, левые деньги. А где и доллары — страх-то какой! Все это казалось чем-то полукриминальным, недостойным. Пугало. Жить все время точно в тени. В другом мире, не иначе. Вот наивные были люди! Даже те, что уже не в первый раз мотались по городам за своим интересом. Тряслись над десятком джинсов и нейлоновыми колготками. Не за горами время, когда политики государство свое будут распродавать, как дачные участки.

— А ведь думал — не согласишься, — довольный, уже на пороге усмехнулся Петька Тимошин. — Наудачу зашел!

Матери объяснил: работа по коммерческой части, с командировками. Все лучше, чем балбесам преподавать. Им история век не сдалась.

— Кому не сдалась, а кому сдалась, — вздохнув, ответила мать. — Молодежь-то разная, Дима.

— Лет через двадцать треть этой молодежи с бутылкой засыпать будет, — неожиданно прорвало его. — Еще одна треть — с иглы не слазить. А третьей части, последней, кто бабки будет заколачивать, история и подавно не пригодится. Они будут свою историю сочинять, — он усмехнулся, — и еще какую историю!

— С какой такой «иглы»? Что за «бабки»? — Мать сокрушенно покачала головой. — Это все тот случай тебя испортил. Несчастье то, когда ты оземь шлепнулся. С Мариной расстался. Точно все в тебе перевернулось…

Но он только усмехнулся: думайте, как хотите! Не вылепить им больше из него неудачника. В этот раз все должно сложиться так, как он задумал! За его спиной стоял Принц, и была в этом особая и незыблемая гарантия. Проскочит он в эту лазейку, пусть мышиную, никого вперед не пропустит!

— А время-то, Петька, будет интересное, — говорил Савинов своему компаньону. — Такое нарочно не придумаешь. Злое будет время…

— Куда еще злее-то? От коммунистов и так спасенья нету. Только и думают, как за задницу прихватить. Империя зла, блин!

Оба, осоловевшие от «Столичной», под перестук колес возвращались домой в СВ.

— На куриных лапках держится твоя империя, — беззаботно усмехнулся Савинов. — Это я тебе говорю по секрету, как коммерсант коммерсанту. Как коллега. Тыква это гнилая, а не империя зла. Через пятнадцать лет станем мы сырьевым рынком, страной третьего мира. Производить ничего не будем. Только торговать. Представляешь? — все торгуют! Как мы с тобой. Ха! Вся страна. Только не своим, а китайским и турецким. — Закусывая шпротами, Савинов рассмеялся. — И полное падение нравов. Вот сейчас ты продал кассету с «Греческой смоковницей», где тетку с голыми сиськами показывают, всего-то, — доблестная милиция тебя цап — и на долгие годы. А завтра на улицах порнуху будут продавать. Завтра — это уже лет через десять. Эх, обидно им будет, любителям «Смоковницы», этого гимна безгрешности, за решеткой-то, на все это глядючи.

— Ладно заливать-то, — отмахнулся Тимошин, — сказал тоже: порнуху на улицах.

— А что ты думаешь? Да это так, цветочки. Берешь, например, газету, на последней полосе — номера массажных салонов.

— Каких? — нахмурился Петька.

— Массажных, — повторил Савинов. — Бордели, Петр, бордели. Набираешь номер — тебе проституток подгоняют. Все законно. Хочешь — брюнетку доставят, хочешь — блондинку. Можно — маленькую, а можно — секс-бомбу. Желание клиента — закон.

— Чего мелешь? А закон? — Тимошин оглянулся на двери купе. — Ладно, фантаст, брось гнать. Номера в газете! О таком борделе если милиция узнает…

— Да какая к черту милиция! Она с владельцев этих борделей откат будет получать. Как зарплату. Крышевать их будет. Понял? Все легально!

Савинов говорил — водка развязала язык. Не сдержался. «Скоро все изменится, Петька, — говорил он. — На самом деле! Все перевернется с ног на голову. Белое черным станет. И наоборот. Большие люди большие куски отхватят. А то, что от страны останется, на откуп отдадут — хапугам помельче, бандюкам и прочей сволочи…»

Савинов, опрокидывая рюмку за рюмкой, говорил, а Петька хмурился. Даже пить перестал. Начал бледнеть, несмотря на выпитое. Но друг его был на подъеме, жестикулировал. Точно душа из него так и рвалась наружу.

— Куда же тебя несет-то, Дима?..

— По ветру меня несет, по ветру, Петя.

— Ты что ж, диссидент? Не пойму я…

— А хотя бы и так. Пей, дружище, пей.

Они выпили. Тимошин — неуверенно. С опаской. Он глаз не сводил с приятеля.

— Надеюсь, что ты не стукач, — сказал Петька. — А то ваш брат после исторического так в КГБ и норовит…

— Славная конторка. Только тоже гнилая насквозь окажется, как и все остальное. Никакого им дела не будет до государственной безопасности. Дело это для всех последним станет.

— И как тебя за такие мысли из комсомола-то не поперли?

— Пусть попрут, Петя. Пусть. И в партию пусть не примут. Это не беда… — Он нервно рассмеялся. — Шмотки! Тьфу! Скоро первые лица нашего государства будут фарцовать целыми эшелонами танков и баржами с медью. На экспорт. А барыши — в свой собственный карман.

Петька пьяненько отмахнулся:

— Слушай, ты напился совсем. Что несешь-то?

— Знаю, потому и несу, — вяло огрызнулся Савинов.

— Да ну тебя. Знаешь! Чего ты можешь знать? Антиутопия какая-то. Наш формат — держи язык за зубами и пей коньяк. Или «Столичную», — кивнул он на бутылку. — А ты — первые лица государства! Бред какой-то. Не знал я, что ты пьяный — такой. Лишнего тебе употреблять не надо. Загремишь еще с тобой, Дима, по пьяной лавочке. Честное слово…

— Смешно это все, право, — качал головой о своем Савинов. — Ой, как смешно…

— Все, спать буду. Ничего не слышал, ничего не видел. — Петька Тимошин вытянулся на своей лежанке, закрыл глаза. — Бай-бай, Дмитрий Палыч. «Спя-ят уста-алые игру-ушки, — тоненько завыл он, — книжки спя-ят…»

7

И вот уже время заиграло на своей дудочке губительную для власть придержащих мелодию. Выстроившись в ряд, некогда мощные старцы готовы были один за другим ступить в темные воды забвения. Вначале Савинов с интересом наблюдал, как хоронили отца застоя и великого женолюбца «дядю Леню», как уронили его гроб, к ужасу всей страны, как рыдали родственники, готовясь к худшей доле; как в том же направлении, на пушечном лафете, повезли борца за трудовую дисциплину — гэбэшника Андропова. «Гляди-ка, а вот этот — боровичок», — сказала, довязывая носок, мать о следующем генсеке. Савинов не стал ее разубеждать — все увидит сама.

Главное — его жизнь только начиналась…

Он возвращался с товаром из Москвы. Дмитрий Савинов принарядился — коттоновая рубашка, джинсы в обтяжку. Не какие-нибудь «Левис»! Держась за поручни, Савинов смотрел в окно — на убегающие назад леса. Сейчас, ночью, спальный вагон выглядел тишайшим местом. Разве что перестук колес нарушал тишину. Этакий мирно похрапывающий корабль, летящий через безмолвный космос.

Савинов оглянулся на шум открывающейся двери в начале вагона. Проводница. Он махнул ей рукой. Затворив дверь, девушка направилась в его сторону. Ее настроение выдавала походка — она была немного томной, легкой.

— Не спится? — подходя, тихо спросила она.

— Обижаете, Катюша. Я вас жду. Как мы договорились. Армянский коньяк на столе. И закуска тоже. Все готово. — Он улыбнулся. — Надеюсь, вы не передумали компанию мне составить?

Девушка поймала его взгляд:

— Нет.

Он открыл дверь купе.

— Тогда — прошу.

Оглядев убранный яствами столик, Катюша села на пустующую полку.

— Хорошо, когда едешь один, — сворачивая пробку, сладко пропел Савинов. — Можно пригласить гостей, — он уже наливал коньяк в походные стопки. — Посидеть, поговорить по душам.

— И часто вы так по душам говорите?

Круглые колени проводницы приковали внимание Савинова.

— Как правило, мне попадается ответственный работник, который беспощадно храпит после законного пол-литра того же армянского коньяка. Так что сегодняшняя ночь — исключение. — Он поднял свою стопку. — За знакомство? И волнующие последствия? — в последней фразе читался вежливый вопрос, заданный галантным кавалером.

Опуская глаза, девушка снисходительно покачала головой:

— Вы своего не упустите, это точно.

— Может быть, на ты?

— Ты своего не упустишь, — поднимая голову, девушка открыто взглянула на спутника. — Но вы мне нравитесь, Дима. Ты мне нравишься…

«Своего не упустишь…». «Барыши со шмоток — это, конечно, хорошо, — думал он, глядя в глаза девушки. — Но неужели нет вариантов получше? Ведь они должны быть! Где-то совсем рядом. Сейчас все по земле ходят, кажется, пустой, но под ногами-то — россыпи: золото-брильянты. И почти никто об этом не знает. Но только не он. Возьми лопату, копни! У кого власти побольше, через несколько лет на экскаваторах будут ездить, разгребать, обогащаться. Шмотки — нет, это ерунда на постном масле. Насмешка. Глупость. Надо найти лопату получше, приготовиться…»

— О чем ты думаешь? — спросила Катя.

— О вас. — Он улыбнулся. — Прости, о тебе.

Дома, поставив чемоданы и сумки на пол, Савинов сел на табурет в прихожей и оказался перед зеркалом. Мать, бесконечно обрадованная его приездом, гремела посудой на кухне. Она всегда переживала за него, пока он странствовал.

— Тебе супа полную тарелку? — спросила она оттуда. — А, Дима? — Мать вышла в переднике, с половником наперевес. — Чего не раздеваешься?.. Устал?

— Немного, — не сразу ответил он, разглядывая розовый шрам над правой бровью.

— Супа, спрашиваю, полную тарелку?

— Половинку.

— Почему?

— Обедал в ресторане. В вагон-ресторане.

— Опять впустую тратил деньги?

— Тратил.

Мать вздохнула:

— Ну что мне с тобой делать?

— Ничего.

— А котлеты — две?

— Две, — вздохнул он.

Этот шрам — точно печать. Да вот только чья? И к чему обязывает?..

— Ладно, раздевайся, мой руки, — уходя на кухню, настоятельно проговорила она.

Но он, продолжая смотреть в зеркало, едва расслышал мать. В нем, Диме Савинове по прозвищу Спортсмен, ворочался другой человек. Ему давно было неуютно в юношеской утробе. Он советовал и учил. Настаивал. Если что, мог садануть по печени, защемить артерию, вцепиться в желудок. Он был неудачником и теперь не хотел все повторить. Потому что ему обещали. Он верил этому обещанию. Требовал верить в другого себя. И ему это удавалось…

Мать негромко запела на кухне. А он, привалившись к стене, смотрел на себя и не мог оторвать от изображения глаз…

Так как же диссидентство и бессребреничество? Нет, ему это не сдалось! Теперь не сдалось. На рубеже веков и тысячелетий как все это будет выглядеть глупо и ничтожно! Когда фигуры будут расставлены по местам. Когда бывшие коммунисты, из мудрых, и новые демократы на ниве развивающегося капитализма найдут общий язык. Пока такие, как он, будут радоваться новоиспеченному строю, захлебываться свободой, драть глотку, что-то отстаивать, сложившие партбилеты чиновники усядутся на самые денежные места в стране. Завладеют нефтью и газом, банками. И что прикажете делать ему: знать обо всем, быть в курсе самых неправдоподобных курьезов и оставаться в стороне? Еще раз покричать, повопить, порадоваться за новое светлое будущее, — сделать свое солдатское дело, — а потом услышать пренебрежительное: «Отвали!» Так?!

«Нет, — точно оживая, стряхивая пелену с глаз, он отрицательно покачал головой. — Так дело не пойдет…» Все будет по-другому. И больше его не купить болтовней. Но откуда эта уверенность в нем, с каждым часом, минутой становящаяся все сильнее? Он чувствовал поддержку, чей-то локоть, плечо.

Того, кто смотрел на него из зеркала?.. Или кто, невидимый, стоял за его спиной?

— Дима, я наливаю суп! — призывно крикнула из кухни мать.

— Я слышу.

Савинов встал, снял плащ. Повесил на крючок кепи. Потянулся, расправил плечи.

— Я с собой коньяку прихватил! — громко сказал он. Усмехнулся своему отражению, подмигнул. — Бахнем по рюмочке, ма?

8

Сидя за столом ресторана, в удушливом табачном дыму, Савинов улыбался беспардонной напористости Петьки Тимошина.

— И как вас зовут, девочки?

За их столом, напротив, скромно приютились две девушки — блондинка и брюнетка.

— Людмилы, — ответила брюнетка за обеих.

— Что, обе — Людмилы? — удивился Тимошин.

— Обе, — ответила блондинка.

— И не шутите?

— Нет, — засмеялись в ответ девушки.

— Ты слышишь, Дмитрий? Они обе — Людмилы. Фантастика! И какой формат! Симпатишные, веселые. Что будете пить, Людмилы?

— Коктейль, — ответила брюнетка.

— И какой же?

— «Кровавую Мери».

— Обеим?

— Да, — ответили разом девушки.

И встретившись взглядами, вновь прыснули.

— Будет вам Мери. — Он уже возбужденно махал рукой. — Официант, две самых кровавых Мери!

Но Савинов не замечал — ни хорошеньких Людмил, ни своего приятеля. Он смотрел на столик в другом конце ресторана. Там сдержанно пировали трое молодых мужчин. Знакомая униформа — те самые серенькие костюмчики, галстучки. Правильные стрижки. Лицо одного из них, мордатого, с пухлой талией, было очень знакомо Савинову.

— Ты кого там увидел, призрака?

— Почти…

— Знаешь, — сбавляя голос, тихонько зашипел Тимошин, — я тебя бояться стал, когда ты вот такой.

— Какой?

— Когда призраков видишь, — он обернулся к девушкам, подмигнул им. И вновь потянулся к приятелю. — Пей поменьше. На тебя не только водка плохо действует, но и коньяк тоже. Запомни это. Даже вино сухое. Ты мне тогда что в поезде нес, помнишь? Перед сном. Когда я уши заткнул, чтобы тебя не слышать. А ведь слышал! Цитирую: «И страна, как подстреленная сука, будет подыхать на глазах у всего мира. Быстро будет подыхать, точно отрапортовала: пятилетку за год! Качественно будет подыхать, на совесть…»

— Я это говорил?

— А то нет!

Официантка принесла две «Кровавых Мери». Тимошин вновь обратился к девушкам.

— Самые кровавые, как и было обещано. Наслаждайтесь, Людочки-Людмилочки… Так вот я еще раз говорю тебе, Дима…

— Это же Кузин, — слушая его вполуха, сказал Савинов. — Женя Кузин.

— Какой еще Кузин? — нахмурился Тимошин.

— Евгений Платонович. Он на несколько классов старше нас учился. Подрабатывал еще пионервожатым…

— Был такой, припоминаю. Мерзкий типчик…

— Мерзкий-то мерзкий, да он меня как-то к себе звал…

— Куда к себе?

— На работу. Это курсе на четвертом универа было…

«Дмитрий, ты же умный мужик, — вспомнил Савинов встречу на улице. — Преподавать историю, конечно, благородно. Но, ты меня извини, это дело, как бы лучше выразиться-то? — для дураков. Заканчивай свое высшее, получай диплом и давай к нам, в комсомол. Ты по всем показателям подходишь. Говорить умеешь, спортсмен. Нам такие нужны». Он слушал его, кивал. А когда они расстались, шагов через десять процедил: «Кретин».

— Да куда он тебя звал, этот Платонович? Помощником пионервожатого?

— Что-то вроде того. Кажется, тогда он был вторым секретарем Ленинского райкома комсомола. Сейчас, может быть, уже первый.

— Так он тебя работать в комсомол звал?!

— Ага.

— Фу, гадость какая…

— Нет, ты не понимаешь, — Савинов уже хотел было сказать, что это сейчас Кузин — второй или первый секретарь райкома, а через пять лет он будет первым секретарем областной комсомольской организации, а чуть позже…

Отмахнувшись от него, Тимошин уже развлекал девушек болтовней. А перед глазами Савинова с экрана телевизора выступал первый секретарь ВЛКСМ области.

Он говорил: «Наша организация, не раздумывая, приняла все жизнеутверждающие идеи перестройки. И на вопрос, какой быть стране дальше, каждый член нашей организации с чистым сердцем ответит: “Новой, демократической, человечной!”». А еще несколькими годами позже на экране телевизора Евгений Платонович Кузин появится в роли нового персонажа. «Как генеральный директор “Нового социального банка”, — будет вальяжно говорить он, холеный, в двубортном костюме, пополневший, — я могу смело сказать нашим вкладчикам: вам не о чем беспокоиться, дамы и господа, мы денно и нощно стоим на страже ваших вкладов!». Приблизительно так. Кузинский банк в городе так и прозовут — «комсомольским», потому что осядет там большая часть денег областного ВЛКСМ, а все посты займут секретари, инструкторы и прочая челядь доживающей последние годы власти. Что Петька Тимошин? Расскажи об этом сейчас Кузину — в лицо рассмеется.

— А почему ваш друг такой молчаливый? — спросила брюнетка.

— Это он только сегодня такой задумчивый, — объяснил Петька. — Может, заболел?

— Эврика, — тихо проговорил Савинов и залпом выпил только что милостиво налитую Тимошиным рюмку коньяка. — Эврика! Я — гений, Петр… Гений.

— Заболел, если не хуже, — пристально поглядев на него, затем на девушек, проговорил Петька. — Вы лучше, девочки, подумайте, куда мы сегодня поедем? После ресторана.

Людмилы переглянулись.

— А у вас есть хата? — спросила брюнетка.

— У нас-то есть, — сказал Тимошин. — Правда, однокомнатная. Но кровати — две. В смысле, кровать и диван. Вы его не бойтесь, — Тимошин кивнул на Савинова, — он не кусается.

— Хотелось бы верить, — покачала головой брюнетка.

Но Савинов уже потеплел, повеселел, подмигнул приятелю:

— Точно, не кусаюсь, — и перевел внимание на девушек, — разве что чуть-чуть. За хвостик.

9

— Вот и молодец, — несколькими днями позже, вставая из-за просторного полированного стола, проговорил упитанный комсомольский вожак Евгений Платонович Кузин. — Я знал, Дмитрий, что голова у тебя работает правильно… Тут такое дело: ничего сверхъестественного я пока предложить не смогу. Уж извиняй. Но одна должность у меня есть. Хлопотная, правда. Будешь инструктором по дальним районам. У меня было еще пару человек на это местечко, но я выбираю тебя. Считай, что успел. Полгодика покантуешься, покажешь себя, а потом поглядим… Идет?

Савинов тоже поднялся:

— О лучшем я не мог и мечтать, Евгений Платонович.

— Э нет, так не пойдет. Просто Женя. Мы теперь — одна команда.

«Комсомол так комсомол, — дома сказала ему мать. — Все лучше, чем твое бродяжничество».

А вот Петьку Тимошина так и перевернуло!

— Да ты рехнулся?! — завопил он в летнем кафе.

Все оглянулись как один. Точно бомба взорвалась! А потом, выпив коньяку, рассмеялся:

— Ты всегда умнее меня был. И хитрее. Только прикидывался: учитель, мол. Вот и сейчас свою игру придумал. Скажешь, нет? Корочками решил обзавестись, легализоваться. Что я, не знаю, как комсюки по заграницам шастают и шмотки оттуда возят? А я-то простак — призраки Савинова! Хитрец ты, Дима, ой, хитрец! А мне про подстреленную собаку лепил. Про «Греческую смоковницу». Про массажные салоны. Зачем? — Тимошин пожал плечами. — Даже обидно…

И пока Савинов, улыбаясь, подбирал слова, добавил:

— Знаешь, Дима… Мне-то ведь не стыдно в глаза людям смотреть. Хошь — покупай джинсы, хошь — проходи мимо. Я — продавец. Никакого лукавства. Головы не засоряю людям. А с тобой теперь все иначе будет…

— Что значит, иначе? — спросил Савинов.

Петька, не скрывая презрительной улыбки, взглянул в глаза приятелю:

— Другой формат, Дима.

Сидя перед телевизором, Савинов смотрел на мямлящего, в ряду других старцев, Черненко. А рядом с ним улыбался в камеру другой — помоложе, с пятном на полголовы. Неожиданно Савинов быстро встал с дивана, прошелся по комнате. Отправился в кухню. Залез в буфет, налил рюмку коньяку. Глядя в темное окно, выпил. Вот бы оказаться рядом с Горби! В нужную-то минуту! Тут за один год в министры можно попасть. А то и покруче. Чем черт не шутит, а может быть, рискнуть?..

И тотчас вздрогнул. Это было похоже на легкий порыв ветра, предшествующий грозе. Савинов прислушался. Голос! Очень знакомый. От такого голоса никуда не деться. Не заткнуть уши. Не убежать. Как и раньше, он шел изнутри его самого. «Еще один уговор, Дмитрий Павлович, — услышал он. — Чур, на чужую территорию не залазить. У каждого человека есть своя мечта. Вашу я знаю…»

А так ли опасно было предостережение Принца? Или это только пустая угроза — так, для острастки? Вот бы проверить…

10

Завернувшись в простыни, они сидели за столом в деревенской баньке. Савинов; напротив — лысеющий бугай, Григорий Тимофеевич Жадов, местный комсомольский вожак. И две девушки: черноглазая Катя — длинноногая, боевая, веселая, и застенчивая белокожая Маша, ее подруга. Пили водку, пиво; мужчины терзали уже не первого леща. Смеялись.

— Вы бы почаще к нам приезжали, Дмитрий Павлович, — сказала черноглазая.

— Будешь с Дмитрием Палычем ласковая, он тебя не забудет, — ободрил ее Григорий Тимофеевич. — А заодно и всех нас.

— А я всегда ласковая, — покосившись на гостя, гордо сказала девушка.

— Озорница ты, Катюха, — наливая всем водку, покачал головой бугай. — За что все тебя и любят. — Подмигнул второй девушке. — Тебе, Машенька, есть чему у подруги-то поучиться!

Вторая девушка, порозовев, опустила глаза.

— Ну, за нас. — Бугай выпил стопарь, зацепил квашеной капустки. Пережевывая, добавил: — Преданность комсомолу — это самое главное!

Уже полгода Савинов занимался делами, которые, кроме тошноты, у него ничего не вызывали. Но и в них были свои прелести. Товарищи по союзу из окраин, как Григорий Тимофеевич Жадов, поили его водкой, парили в бане, девушки из глухоманей липли к нему, выглядевшему настоящим повесой. Особенно самые целеустремленные. Успел повидать он таких вот Катюх — кареглазых, смелых, доступных. Все это его забавляло. Савинов успокаивал себя тем, что он играет на сцене, а режиссер не всегда предлагает ту роль, которую бы хотелось сыграть тебе самому. Не дают Гамлета — соглашайся на старшего могильщика. Иногда приходится играть, чтобы заработать на кусок хлеба. А этот кусок, что там лукавить, был хоть и не самый жирный, но получше, чем предложенный ему директором в общеобразовательной школе.

— По водочке, Дмитрий Павлович? — уже занося над рюмками бутылку, спросил Жадов.

— По водочке, Григорий Тимофеевич. По ней, родимой.

«Что ни говори, — ломая леща, размышлял Савинов, — а комсомол — настоящая путевка в жизнь! Разве не так? Не соврали, нет. В новую капиталистическую жизнь. Пусть со звериным оскалом. Все равно ничего не изменить. Главное — никаких сомнений, никаких угрызений совести. Иначе вновь обманут и выкинут на обочину…» Конечно, не любил он всю эту идеологическую братию и презирал ее: серые костюмчики, аккуратненькие стрижки, одинаковые физиономии. Стеклянные глаза. Презренный народец! Презренный, потому что — циничный, хваткий, расчетливый. И при этом ленивый. Именно такие туда и шли. Но в середине девяностых это он, Савинов, будет выглядеть идиотом. А Кузин и компания, рьяно боровшиеся за социалистические идеалы, вдруг совсем неожиданно сядут на джипы и «мерседесы» и обдадут борцов за свободу, читателей «свободных» журналов, грязью с головы до ног. На белом коне въедет Женя Кузин в новую, демократическую, будь она неладна, жизнь. Но в этой жизни он, Дмитрий Савинов, крепко вцепится в стремя своего широко шагающего шефа. А то и сзади запрыгнет, обнимет цепко его пухлую талию! Мертвой хваткой обнимет. Савинов улыбался — эка он разошелся!

Это в нем водка с пивом говорили…

— Отломите мне от спинки, — следя за ним, промурлыкала Катя. — Я сама не умею рыбу чистить…

— С удовольствием, — улыбнулся девушке Савинов. И взглянул на ее молчаливую подружку. — А вам, Машенька?

— А ей — ребрышки и перышки, — ревниво бросила Катя.

Маша промолчала.

— Я вам обеим по самой жирной спинке дам, — наставническим тоном сказал Савинов, — чтобы никому не обидно было. А сам ребрышками и перышками побалуюсь.

Жадов понимающе кивнул:

— Глупые вы, барышни, в лещовых ребрышках — самый смак! И в перышках тоже. — Он подмигнул коллеге. — Дмитрий Павлович знает…

Что ж, если он и поступится своими идеалами, то лишь чуть-чуть. А потом, после 85-го года, будет не покладая рук радеть на ниве свободного рынка, который непременно должен повести страну по пути процветания. Так, кажется, говорили «великие» экономисты тех лет? Ему дано предугадать, заранее выбрать для себя место. Добротную ячейку с итальянским санузлом в родном городе. Удобную раковину с шумом прибоя где-нибудь на Канарских островах, — хотя бы раз в году, — или, в худшем случае, на Кипре. Да и его матери с ним, преуспевающим, будет куда лучше. Зачем обрекать женщину на нищую старость? Разве она не заслужила большего? Всю жизнь прогорбатилась на эту страну — жестокую, неблагодарную. Главное, не тянуть время. У него впереди еще несколько лет, он успеет сойтись поближе с Кузиным, подружиться, уйти вместе с ним в обком комсомола. А где-нибудь к началу перестройки стать правой рукой, или левой, что тоже неплохо. Ах, мечты…

— Мы в парную, — сказала Катя и кивнула подруге, — пошли.

Придерживая полотенца, девушки поднялись. Бугай Григорий Тимофеевич проявил прыткость. Прицелился к обтянутому полотенцем Катиному задку, занес пятерню. Та хотела было увернуться, да не успела. Шлепок получился хлестким, с оттяжкой.

— Э-ээх! — проревел лысеющий бугай.

Катюха только ойкнула.

— Прибьете так когда-нибудь!

— Не прибью. Такого кадра лишиться! — Когда дверь за девушками закрылась, он сказал: — Катюха у нас самая целеустремленная. Наше светлое настоящее.

— А как же будущее?

— А будущее — оно подрастает, Дмитрий Павлович, — засмеялся Жадов. — На то оно и будущее!

11

С Толиком Панченко они встретились случайно — у дверей кинотеатра, в обед. Столкнулись нос к носу. Оба покупали билеты на вечерний сеанс.

— Кого я вижу! — с вызовом выпалил Панченко. — Сам Дмитрий Савинов, комсомольский вожак!

Многие посмотрели в их сторону.

— Здорово, педагог.

— От фарцы до значка ВЛКСМ оказалось два шага? — с вызовом бросил Панченко, когда они выходили из кинотеатра.

— Чего уж там — один шаг.

— Что и говорить, дорогу ты выбираешь осмотрительно. Никогда не думал, что умеешь вот так!

Савинова злил тон старого приятеля.

— Я всегда таким был — осмотрительным.

— А я когда-то думал — другим.

— Мало ли что ты думал, — холодно отрезал Савинов.

— Вот именно — мало ли, — разговаривая, Панченко убежденно кивал, точно открывал для себя ранее неведомую аксиому. — Мишка Ковалев когда узнал, не поверил.

— Для Мишки я могу расписку написать. Хочешь?

— Ты своим коллегам расписки пиши.

— Непременно. Они это любят.

— Тем более.

— Думаешь, я такой идейный, да? — понизив голос, спросил Савинов.

— Как раз этого я и не думаю.

— И правильно делаешь. Не люблю я своих коллег так же, как и раньше не любил. И как ты их не любишь.

— Ты меня с собой не путай, — зло огрызнулся Толик.

— Да не злись ты! Это не моя жизнь. Ненавижу я их стеклянные зенки. Как и все остальное. Тут — спектакль…

— Жаль, диктофона нету, — перебил его Панченко.

— Если я поступил так, — пропустив выпад товарища мимо ушей, продолжал Савинов, — значит, так нужно. Можешь поверить на слово. Толик, ты же знаешь, я — другой…

— А вот не знаю я! — хлопнул себя по ляжкам Толик. — Не знаю, Дмитрий, как вас там по отчеству? — Павлович!

— Не знаешь — твое дело, — спокойно ответил Савинов.

— Точно, мое.

— Значит, поговорили?

— Поговорили. — Толик нервно завертел головой. — Тебе в какую сторону, комсюк?

— Налево, придурок, — ответил Савинов.

— А мне направо.

Прощаясь, они не смотрели в глаза друг другу.

12

— Я хожу в художественную школу, — раздеваясь, с порога сказал он матери. — Вечернюю школу. Это в двух остановках отсюда.

— Давно?

— Уже недели две.

— И мне ничего не сказал?

— Как-то забыл.

— Странно…

Еще час назад он сидел за мольбертом. Дмитрий Савинов разглядывал два натюрморта. Тот, что был на его ватмане, и другой — на подиуме, укрытом драпировкой. Очень они разнились. Ему так хотелось передать объем кринки, все ее изгибы, яркие блики. И гипсовую голову Артемиды — изысканные черты, всю нежность мягких тонов. Но блеклым выходил его рисунок. Каким-то плоским, нелепым. А ведь он знал, каким могло быть изображение, коснись белого листа рука художника!

И еще — сверлил его со спины взгляд педагога, невысокого бородатого мужичка в старом пиджаке и мешковатых брюках. Так хотелось отправить его погулять — подальше, только бы не дышал в затылок!

— Ну и правильно, — одобрила мать. — Тебе всегда нравилось рисовать. Главное, это удовольствие, чтобы для души, — убежденно заключила она. — Ты же не собираешься быть профессиональным художником, правда?

Савинов промолчал. Да, он пошел в художественную школу. Вечернюю. Он не просто хотел испытать себя еще раз — это был вызов. Вызов судьбе. Стал бы он завидовать меценату Игнатьеву и мальчишке-художнику, если бы в его руке карандаш или кисть превратились в волшебную палочку? Да нет, конечно! Когда-то — в другой, первой жизни — он уже пробовал рисовать. С терпением, прилежностью. Записался в студию для таких же, как он, «переростков». (Это было между первой и второй его женитьбой.) Купил старенький этюдник. Даже отрастил бородку. Спасательный круг! Все закончилось тем, что месяца через два, после праздничного застолья, он переспал с молоденькой педагогиней, выпускницей художественного училища, так и норовившей упасть в объятия своего, куда более зрелого ученика. В постели, еще не протрезвевшая после портюшка и любовных утех, она ему и сказала: «Димулечка, я, конечно, могу поправить все твои работы. Заслужил. Только тебе от этого будет легче?». В студию он не вернулся, на звонки педагогини не отвечал. Обиделся. На всю жизнь.

И вот теперь, облачившись в латы, сев на боевого коня, опустив забрало и выставив вперед копье, он желал сразиться еще раз. Разве не могло теперь все измениться? Если земной шар завертелся в другую сторону, почему он не может научиться рисовать? Может быть, как Иноков. Или даже лучше? Ему дано было пересечь океан времени и пространства! Такое не под силу простому человеку. Пусть попробует сопливый мальчишка повторить его прыжок. Кишка тонка! А вот ему, Дмитрию Савинову, оказалось по силам. Так что он после этого не избранный? Разве могут с ним сравниться другие — многие, может быть, миллионы? Которые и судьбы-то своей не знают! Главное — желание, говорил Принц, а желание было. Еще какое! И с каждым днем оно становилось сильнее. Так отчего же кисти в его руке не стать божественным лучом? Зачем ему, спрашивается, нужен талант Инокова, когда он сам достоин большего? Не нужен ему Иноков! Забудет он про него. Он и сам может возить кистью по холсту, и на его картине будут цвести подсолнухи, а над ярким полем — кружить ангелы! Почему же ему не попробовать, не испытать счастья? Уверенность пришла к нему не сразу, но крепко засела в его сердце: упавший с неба, пролетевший сотни тысяч километров и поломавший пару ребер, руку, да разбивший бровь способен на большее, чем торговать чужим талантом!

13

Оглядев небольшой зал с полусонными коллегами, Кузин выдохнул:

— А теперь, товарищи, поздравим Дмитрия Павловича Савинова с новой должностью. А именно — с должностью третьего секретаря Ленинского райкома комсомола. Он честно заслужил это звание. Дмитрий Павлович, прошу вас.

Поправив галстук, Савинов встал со своего места. Сейчас он произнесет речь — на радость Кузину и его коллегам. Хорошая выйдет речь, содержательная. Хоть и немного будет в ней здравого смысла. Зато перспектива, его, Дмитрия Павловича Савинова, личная, будет.

И еще какая…

Одно только лицо ему было неприятно в этом зале, неприятно и враждебно. Физиономия Николая Шебуева — отпетого наглеца, самого близкого друга и бессменного зама Кузина. Кажется, Шебуев чувствовал, что его младший коллега Дмитрий Савинов не так прост, как хотелось бы, и метит куда выше, чем это может показаться на первый взгляд.

14

Натурщица — обнаженная девушка, была очень хороша собой. Нежная, с распущенными каштановыми волосами, золотисто-матовой кожей в электрическом свете. С широким кустиком волос между ног. Савинов знал: с ней можно было познакомиться, пригласить ее в ресторан, угостить вином, даже соблазнить. Все это получилось бы у него очень легко.

Но нарисовать…

Его карандаш боялся коснуться планшета, и преодолеть этот страх было почти невозможно. Потому что он уже знал: не выйдет. И он будет свидетелем своего унижения…

И это же знал педагог — замухрыга в мешковатых штанах и кошмарном пиджаке, в котором он, кажется, родился и в котором его непременно похоронят.

15

Он был уверен, что этим летом приедет сюда. Но лето прошло, а он так и не решился. Наступила осень. И вот уже сентябрь подходил к концу, а он все откладывал. Савинов просто боялся. Как робкий юноша, впервые оказавшийся в постели с женщиной. У него захватывало дух от одной только мысли, что это должно случиться. Ему казалось, что все будут смотреть на него как-то по-особому, и не одни только дворовые старухи, подмечающие все и вся, но голуби и воробьи; что, наконец, к одному из окон прильнет чье-то лицо, недоброе, враждебное ему. Лицо мальчика. И в незнакомых ему глазах будет один-единственный вопрос: «Ради чего я должен прожить свою жизнь не так, как мне было положено от веку, а как этого захотелось тебе?». Да, он боялся. И все-таки сел на электричку и отправился в пригород — на станцию Барятинскую.

Моросил дождь. Под широким зонтом он шел через маленький городок, точно по чужой планете. Может быть, даже опасной для него. А ведь и на самом деле это была чужая планета, которую ему, здесь — чужаку, прикинувшемуся своим, скоро придется завоевывать. Лет этак через пять или шесть. Он шагал по улицам, и ему чудился едва разборчивый шепот, идущий неизвестно откуда. То ли он предостерегал его, говорил: «Возвращайся обратно на станцию, уезжай, забудь об этом месте», то ли, наоборот, подбадривал, вкрадчиво увещевал: «Иди дальше, ты на верном пути. Тебя ожидает здесь то, ради чего ты появился на свет, ради чего живешь снова. А ведь не каждому дается такой шанс!». Хотя, может быть, это всего лишь негромко пел дождь — на крышах бедных домов, на пожелтевшей и уже вовсю облетавшей листве деревьев, на черном куполе его старого широкого зонта.

Савинов не успел заметить, как оказался во дворе трехэтажного дома № 6 по улице Станковой. Это был небольшой дворик: серые подъезды, косые лавочки с облезлой краской, песочница, обветшалая статуя пионера с отколотой правой рукой, которой он отдавал неизвестно кому честь. Ни одной старушки, ни одного голубя или воробья. Никого. Все куда-то подевались. Только старый пушистый кот, черный, с рыжими подпалинами, — наверняка, хозяин двора, — сидел на пороге одного из подъездов. Он смотрел на него, незваного гостя, с крайним, почти оскорбительным безразличием. Савинов прошептал: «Первый подъезд, первая квартира…» Прошелся по аллее мимо палисадника. Остановился. Вот он, первый подъезд, планировка известная — окна выходят во двор, счет слева направо… Он смотрел на окна — на два из них, принадлежавшие Иноковым, матери и сыну. Отец их бросил давно. Савинов не устоял на месте, приблизился к пожелтевшему кустарнику…

…И почти тотчас ощутил, как все вокруг него меняется. Откинув зонт, он посмотрел на небо. Казавшийся нескончаемым, моросящий дождь стихал, капли становились все более редкими. Серые осенние облака, только что напоминавшие низкий тяжелый потолок, давали трещину. Они расходились, точно две бескрайние льдины, готовые дать свободу до времени закованной в тиски стихии. Уже показался уголок яркого синего неба. Двор, где жил мальчишка Илья Иноков, точно замер в ожидании чуда…

Догадка пришла к Савинову почти сразу. Два окна — комната и кухня. Стекла, испещренные дождевыми бороздками… Из первого из окон — ближнего к подъезду, с бледными задергушками, на него, непрошеного гостя, смотрели. Савинов не смел пошевелиться. Света становилось больше, и силуэт головы и хрупких плеч вырисовывался все яснее. Это был мальчик. Он смотрел на него, Савинова, с точно таким же любопытством. Савинову даже показалось, что он увидел глаза мальчика — светло-серые, печальные, больные. И в то же время наполненные непонятным ему, гостю, сиянием.

Вот тогда и выстрелил солнечный луч — точно в стекло Ильи Инокова. У Савинова даже дыхание перехватило.

Это и было ЧУДО!

И оно никак не коснулось его, Дмитрия Павловича Савинова, своей благодатью. Не коснулось ни макушки его головы, ни ладоней, ни его сердца. Он остался в тени. Все досталось худенькому заморышу по ту сторону стекла!

Вернувшись, получив возможность прожить жизнь заново, Савинов еще хранил крохотную надежду — обрести талант. Не только молодость в оправе опыта, но и способность творить. А вдруг? И вот теперь — этот луч, как насмешка над ним. Чудо! Но только не его. Может быть, именно сейчас озарение пришло к мальчишке. Может быть, именно сейчас он стал творцом, гением, почти богом…

Савинов вспомнил вчерашний вечер в художке. Бородатый обладатель мешковатых штанов попросил его остаться после урока. Сказал: «Важный разговор».

Мольберты выстроились вдоль стен, мастерская опустела. Они остались вдвоем — бородач и его ученик. Он, Дмитрий Савинов, никак не мог отделаться от неловкой улыбки. Она бродила по его губам — улыбка настоящего отчаяния, и он, человек в себе уверенный, каким привык считать себя последнее время, не мог согнать ее. Отделаться, отвязаться. Сорвать. Она выдавала его с головы до ног.

«Вы, кажется, работаете в комсомоле?» — закуривая дешевую сигарету без фильтра, спросил его художник.

«Кажется», — ответил он.

«Очень хорошо, очень. — Рабочие, ни к чему не обязывающие фразы. — Комсомол — это важно. Очень важно…»

Низкорослый бородач кивал, прохаживаясь по аудитории.

«Вы меня простите, Дмитрий, но художника из вас не выйдет, — обернувшись к нему, уверенно сказал преподаватель. И сказал так неожиданно, прямо и очень просто! — И мучиться не стоит: бросайте, совсем бросайте. Чего зря бумагу пытать?..»

Почему же сегодня, в этот злосчастный день, солнечный луч коснулся окна мальчишки? А не его, Дмитрия Савинова, рук и плеч?! Не его лица? Глаз?.. Ведь это несправедливо!

И кем тогда оставалось быть ему, Дмитрию Павловичу Савинову? Авантюристом, стяжателем, хозяином чужого таланта?

Ему не оставляли выбора…

Светлая тень за стеклом колыхнулась и исчезла. Дмитрий Павлович поднял над головой раскрытый зонт. Он стоял под ним, как под черной тучей, отгородившись от всего мира. Он улыбался, глядя в пустое окно чужого дома, и не смел пошевелиться.

…Электричка увозила его обратно — в город. Он уставился в окно, на затянутый дождевой пеленой пригород, но не видел его. Перед ним, ничему не желая уступать место, были глаза десятилетнего Илюши Инокова.

И солнечный луч, пролетевший, как чужая звезда, мимо…

16

— Смотри-ка, ты ведь прав оказался, — вздохнула мать, — да что ж это они помирают друг за другом? Черненко-то. А ведь таким крепышом казался…

— Михал Сергеича уже выбрали?

— Какого Михал Сергеича?

— Горбачева.

— А кто это, тот, что с пятном на темени?

— Точно.

— А что, его должны выбрать?

— Говорят, да.

— Да нет пока еще… Поглядим. Хотелось бы молодого. А то ведь перед другими странами стыдно. Кого ни поставят, сразу в гроб. Куда это годится?

17

— У меня новая возможность появилась — продвинуться, — сказал ему Кузин в присутствии Николая Шебуева, своего друга и зама. И пояснил: — В «город» уйти.

Савинов покорно слушал своего шефа.

— Иван Иванович Дыбенко, председатель областного комитета ВЛКСМ, нас с Николаем, — Кузин кивнул на Шебуева, — повышает. Меня — вторым, Николая — третьим. Представь себе. Сам-то Иван Иванович, поговаривают, скоро собирается в Москву перебираться. Самых близких заберет с собой. А мы — наверх поползем. «Такие кадры, как вы, — сказал товарищ Дыбенко, — мне в тылу еще понадобятся!» Чуешь, Дима?! То-то!

Шебуев, известный выпивоха, бабник и пламенный агитатор, получавший неведомое Савинову удовольствие от своей партийной болтовни, самодовольно улыбался.

— Так вот о тебе, Савинов, — продолжал Кузин. — Я буду тебя рекомендовать на свое место. Ты — лучший среди моей команды. После Николая, конечно. Повезет, станешь первым секретарем Ленинского райкома.

Савинов благодарно кивнул:

— О большем я и мечтать не мог.

Кузин подмигнул Шебуеву:

— Потянет, думаешь?

Шебуев деловито прищурил один глаз. Помолчал. Он любил такие вот паузы…

Савинов вспомнил безобидную историю, связанную с Колей Шебуевым. Безобидную и неприятную одновременно. Тогда Шебуев с Кузиным еще только начинали трудиться на комсомольской ниве. Рвались вперед. Окрыленными были. Молодыми. Им открывались перспективы. Рапортовали, ораторствовали. Первые загранпоездки. Вначале соцлагерь — Болгария, Польша, потом ГДР и Югославия. И вот, наконец, Париж. Где-то в подземке, окончательно заплутавшись, отбившись от экскурсовода, группа молодых подвыпивших идеологов из СССР уже почти отчаялась отыскать Лувр. Вот тогда Шебуев ловит молодого негра, говорит: «Пардон, — и следом на родном своем языке спрашивает. — Слушай, обезьяна, скажи, где тут этот ваш долбанный Лувр? У нас там важная встреча. Понимаешь меня?» Нет, негр их не понял. Стоял и смотрел на них. Улыбался. А они, человек семь, катались по полу от такой вот детской непосредственности своего товарища. Кузин до сих пор, по-дружески, мог кого-нибудь спросить: «Слушай, обезьяна…» И так далее, разве что с вариациями.

Шебуев молчал.

— Так потянет — на моем-то месте? — переспросил у приятеля Кузин.

С той же самодовольной улыбкой Шебуев откашлялся:

— Поживем — увидим.

18

Новый год Дмитрий Павлович Савинов справлял в кругу институтских друзей. Так случилось. Его отыскали, пригласили. Не кто-нибудь — Мишка Ковалев. Отказать ему Савинов не решился. Больше того — был благодарен за приглашение. Теперь на него косились. Одни ему завидовали, другие — презирали. Толика Панченко, их третьего товарища, не было.

Во время застолья, набросив полушубки, они с Мишкой вышли на балкон. Ковалев держал у груди, в сцепленных руках, открытую бутылку портвейна. Зима была теплой. Ночь — безветренной. Облокотились о перила. Савинов обнял Мишку Ковалева, хозяина квартиры, старого друга:

— Жалко, что вы с Людмилой-то расстались.

Мишка усмехнулся:

— И мне жалко. Я ведь думал как: ты на Маринке женишься, я на Людмиле. Будем друг к другу в гости ходить, детей воспитывать. Пить вино, проводить вместе вечера, петь под гитару.

— Я тоже так думал… Когда-то, — добавил Савинов.

Тон его голоса заставил Мишку обернуться. Но Савинов только улыбнулся приятелю.

— Жизнь по-своему сложилась, — сказал Мишка. — А ведь я любил ее, Людмилу-то. И сейчас люблю…

Об этом Савинов знал — хорошо знал. Знал он и о том, что где-то уже брезжила их встреча — случайная! — его, Дмитрия Савинова, и Людочки Ганиной, к тому времени — богачки, новой русской, жены толстяка и очкарика Сенечки Пашина, «профессорчука».

— Толька, значит, не соизволил прийти? — спросил Савинов, наблюдая, как пар струится изо рта, исчезает, проглатываемый ночью.

— Не-а, — усмехнулся Мишка, — не соизволил.

— Из-за меня?

Еще одна усмешка, не злая:

— Из-за кого же еще?

— Подумать только…

— Знаешь, Дима, все равно, кем ты работаешь — преподаешь историю, вкалываешь за станком, говоришь с трибуны и подписываешь циркуляры. И все-таки… — он взглянул на друга. — Я не понимаю, — он поморщился, — зачем?..

— Хочешь знать правду?

— Если честно, да.

Савинов выдохнул — белая струйка пара мгновенно развеялась в теплой зимней ночи. Еще одно откровение по пьяной лавочке? Как тогда в поезде — с Петькой Тимошиным? Да не многовато ли будет? И все же, помимо прочего, не смог он не сказать со всей прямотой: «Эх, Миша, скоро придет хана всей этой шатии-братии. Партии, комсомолу. Стране Советов. Ничего не останется… Не веришь?» Мишка Ковалев разговор замял — Бог знает что подумал. Может, как и Петька, что он — стукач? Разговорить пытается? Не вышло у них задушевной беседы. Даже простой не вышло.

В конце короткого разговора, несмотря на взаимное отчуждение, Савинов дружелюбно усмехнулся:

— Кстати, ты профессором станешь. Истории. Даже книгу напишешь. — Савинов нахмурился, пытаясь вспомнить будущий труд своего друга. — О кочевниках, кажется…

— Хоть что-то хорошее, — и спросил уже с явной насмешкой: — Так ты у нас не только комсомольский вожак, но еще и пророк, стало быть? Ноша не тяжела, Дима?

— Смейтесь, Михаил Константинович, — так же отчужденно ответил ему Савинов и зло добавил: — А вот захочу — и пойду в пророки. Я много чего могу!

Оба вернулись к гостям едва ли не чужими друг другу.

«Ну и пошли вы все к черту, — решил про себя Савинов, — если бы вы знали, кто я такой, откуда…»

Он смотрел на лица своих однокурсников и видел их другими. Этого он еще не забыл. Вася Найденов, громогласный, с фужером наперевес, погибнет где-то на Севере. Так что же, сказать ему об этом? И он ему поверит? Ни за что. Или все-таки попытаться? На кухне, когда оба курили «ВТ», роскошные по тем временам сигареты, Савинов сказал, чтобы Вася и носа не казал на ту далекую станцию, куда его, еще год или два, забросит судьба. И объяснил, почему. Вася посмеялся. Савинов повторил все от начала и до конца. Найденов послал своего однокурсника к такой-то матери. На этом их разговор тоже закончился.

Праздник подходил к концу. Савинов ушел раньше других. Иногда, как в эти минуты, шагая по утреннему городу домой, он чувствовал, что наделен способностью изменить мир. Все переиграть так, как захочется ему. Нет, им: Диме Савинову по прозвищу «Спортсмен» и Дмитрию Павловичу Савинову. Эта двойственность до сих пор не укладывалась у него в голове. Предостеречь людей от землетрясений, например. Но роль Кассандры мало улыбалась ему. Или от еще более страшных катаклизмов — тех, в которые ввергали государства политики. Но это было просто-напросто опасно. В лучшем случае его примут за сумасшедшего, посадят в лечебницу, в худшем — устроят автомобильную катастрофу. Просто избавятся. Способов — тысяча. А если стать экстрасенсом, предсказателем? Называть руководителям страны даты, когда будут уходить их предшественники? Стать дворцовым астрологом? Говорят, астрологи Гитлера жили припеваючи, пока не предсказали ему скорую гибель. Или еще круче — самому стать политиком?

Пристроиться к одному из лидеров и — вперед?

Конечно, у него был уговор с Принцем. Он помнил, что надо играть по правилам, чтобы не раскаяться. Да потом и не хочет он быть ни астрологом, ни политиканом. Последним особенно — не отмоешься! Чужое это. Принц очень точно угадал его, Дмитрия Павловича Савинова, предназначение. Меценат, миллионер. Светский лев в том кругу богемы, который устанавливает моду в мире — на картины, одежду, кинематограф. И все же, имея такое богатство, как время и пространство, как целый мир, быть всего лишь светским львом? Унизительно как-то. Точно пушку овсом заряжать…

19

— Значит, в большие начальники метишь? — подловив его в коридорах комитета, раскуривая сигарету, так, между прочим, спросил Шебуев.

На губах дружка Кузина была его коронная улыбка — доброжелательная, но прохладная, с издевочкой: мол, ты, конечно, думай, что мы друзья, если тебе так нравится, но на самом-то деле мы друг другу никто. Сослуживцы. И то до поры до времени. К тому же ты — мой подчиненный. И норовистый больно, что мне ой как не по сердцу! Ты свой норов на трибуне показывай, когда с массами работаешь, а в общении с Евгением Платонычем пыл свой поумерь. Там моего пыла достаточно. В такие мгновения Шебуев прищуривался особенно сильно, как от едкого табачного дыма, и смотрел на тебя долго и цепко. Мол, место первого министра уже занято. А решишь перебежать дорогу — жди беды.

— Так метишь или нет? — переспросил он.

— А к чему такой разговор? — вопросом на вопрос ответил Савинов — ответил с вызовом.

Шебуев прищурил глаза до щелочек.

— Надо о чем-то поговорить — мы с тобой редко беседуем. Все работа, работа. — Вдруг его глаза стали точно стеклянными. — Да, забыл…

Шебуев держал паузу, Савинов ждал.

— Ну? — первым не выдержал он.

— Предупредить забыл…

— Говори.

— А что, торопишься? — усмехнулся Шебуев. — Ладно. Запомни вот что, Димитрий Павлович, — он нарочно впихнул лишнюю буковку в его имя. — Ты хоть и спортсмен, а поперек батьки в пекло попрешь, меня, то есть, я тебя на одну ладошку положу, а другой прихлопну. В порошок сотру. Места мокрого не останется. А Кузину скажу, что так и было. И он поверит. Мне поверит. Понял? — Шебуев выдохнул дым тонкой резкой струей мимо лица коллеги. — Я предупредил. Без обид, Савинов. А теперь иди, трудись, не буду тебя задерживать.

Дмитрий Савинов шел по коридору, лопатками чувствуя колющий, полный враждебности взгляд Шебуева. Вот уж комсюк из комсюков — с ядом вместо крови. Подонок, гад. Точно добычу выслеживал! Жертву.

Уже выследил!..

20

— Сейчас бы подшивку старых газет, — собирая дома чемодан, вслух сетовал Савинов. — Одной газеты — только за все годы. Каких-нибудь «Известий»…

Надо было прихватить с собой! Если бы Принц позволил. Но даже если и позволил бы, разлетелась бы эта подшивка по всему ночному небу! И упал бы он, Дмитрий Савинов, все равно с пустыми руками.

В первых числах сентября 1985 года, когда по всей стране уже бежала едва уловимая дрожь обновления, Савинов взял отгул и укатил в столицу. У него был план — грандиозный, авантюрный, даже опасный. План, от которого дух захватывало! Еще через сутки он вошел в редакцию популярного литературно-публицистического журнала…

Но прежде он несколько часов гулял по Москве, с замоскворецкой стороны разглядывал кирпичную гусеницу Кремлевской стены.

Все пока было спокойно в государстве, как-то странно устоявшем на костях своих же людей. На разрушенных судьбах. На предательстве и самой гнусной лжи. В государстве, поднявшемся уродливым и корявым колоссом. Вся эта земля была пропитана кровьюсвоихлюдей, столетиями люто глумившихся друг над другом, — насквозь пропитана. Но кровь превратилась в перегной, потом в цветущие деревья. И вроде бы все забылось. И вроде бы все хорошо…

Нет, так не бывает! Из драконова зуба, брошенного в землю, никогда не вырастет благородный витязь, рожденный для светлых подвигов, а поднимется злой воин, готовый убить любого, на ком остановится его взор. Глупо думать иначе. Смысла самого бытия не понимать, вот что это значит!

«Если бы взять и все изменить, — думал Савинов, — изменить на свой лад». Ведь есть же в его руках тонкая ниточка, за которую стоит только потянуть. У других нет, но у него-то есть. А вдруг он сможет раскатать этот чертов клубок. Вдруг?..

Часа полтора он просидел в приемной, но дело того стоило. Наконец, деловито вскинув голову, секретарша сказала:

— У вас пять минут, товарищ.

Савинов прошел через двойные двери и оказался в кабинете, по-старомодному обитом деревом… Он хорошо помнил этого коренастого, большеголового, лысеватого человека. Бойкого, говорливого. Удачливого редактора, талантливого публициста. В ближайшие годы его часто будут видеть в компании с новым генсеком. Один станет рубить с плеча, перестраивая систему, другой говорить, что так и надо. И говорить справедливо, ничего не скажешь!

— Добрый день.

— Добрый, товарищ… Савинов? Так, кажется?

Гость кивнул. Редактор указал рукой на пустующее кресло напротив:

— Прошу вас.

— Благодарю, — усаживаясь напротив хозяина кабинета, ответил гость.

— Значит, у вас дело государственной важности? — мрачно усмехнулся редактор. — А я, знаете, люблю дела государственной важности, — он крутанулся в кресле слева направо и также проворно вернулся обратно. — Именно такие дела меня интересуют в первую очередь. Поэтому я вас внимательно слушаю…

Не один день Савинов готовился к этой речи. В поезде слова, точно взволнованные ветром морские волны, то и дело собирались в плотные гребни — дышащие грозой предложения, а те, в свою очередь, группировались в абзацы, полные смысла, важности, значимости, и вот уже текст, который все время видоизменялся, набирал новую силу, превращался в цунами — и накатывал, все сметая на своем пути. У Савинова даже голова заболела. Он бы слег от своих мыслей, серьезно занедужил бы, приехал в столицу разбитый, едва живой, если бы сосед по СВ, наблюдая за ним, вовремя не предложил бы ему коньяка. Они выпили, и сосед, главный инженер крупного завода, доверительно и сочувственно спросил: «На ковер едете? — понимающе кивнул. — Угадал? Я поначалу постеснялся спросить…» — «Угадали, — кивнул Савинов. — Еду правду-матку резать начальству. Не поверят — кирдык мне будет. А правда такая, что хуже некуда!». — «А иначе нельзя?» — сочувственно поинтересовался сосед. «Никак нельзя! — замотал головой Савинов, — от этой правды вся моя жизнь зависит!..»

И вот теперь ему предстояло воплощать свою идею в жизнь!

— Представьте, как бы поступил Наполеон, если бы знал, чем обернется для Франции и его собственной судьбы его же имперская политика? — спросил Савинов у редактора журнала. — Итог, которой выбросил его, как пустую бутылку, на остров Святой Елены?

Брови редактора поползли вверх:

— Вы это серьезно?

— Абсолютно. Как бы он поступил?

— Понятия не имею! — пожал плечами редактор. — Хотя вопрос, товарищ Савинов, интересный.

— А поехал бы в сенат Цезарь, знай, что там его дожидаются кинжалы Брута, Кассия и других республиканцев?

— Думаю, нет, — редактор избегал встречаться взглядом с пылким молодым человеком, точно стеснялся, смотрел между бровей. — Не дурак же был Гай Юлий лезть на ножи?

— Вот именно! А что бы сделали Романовы, узнай, как с ними поступят большевики в восемнадцатом году?

Хозяин кабинета все же решился зацепить взгляд загадочного посетителя.

— Что, собственно, уважаемый товарищ Савинов, вы хотите мне рассказать? — с кислой улыбкой спросил он.

— Мне известно будущее.

— Как это — будущее?

— Я знаю, что случится со страной через год, через два, через пять лет. Даже через десять. Я могу предостеречь от ошибок больших людей, крупных политических деятелей, самых высоких, подсказать, как поступить лучше…

— Вы хотите подсказывать генеральным секретарям Коммунистической партии Советского Союза, как им поступать? — спросил редактор, но уже другим тоном, без тени задора. — Это что, шутка такая? — Его лицо скисало на глазах. — Про Наполеона еще куда ни шло и про Цезаря тоже. А вот так шутить не надо, молодой человек, я говорю о партии. — Он предостерегающе замотал головой. — Лучше не стоит!

— Тем не менее это в моей власти, и результаты не заставят себя долго ждать. — Савинов ободряюще кивнул. — Верьте мне.

Лицо редактора озарила неприязненная догадка.

— Вы… экстрасенс?! — непроизвольно поморщился он.

— Нет, я больше, чем экстрасенс!

— А-а! — редактор сделал полукруг в своем кресле и вернулся на место. — Очень интересно, Дмитрий Павлович, очень! Прямо гром среди ясного неба! — он нарисовал еще четвертушку круга и ловко притормозил, вцепившись в край стола. — Ну а зачем я вам понадобился? Вам бы сразу в Кремль…

— Так меня там и ждали! Сами подумайте.

Хозяин кабинета стал очень серьезным:

— Это верно. Но вы бы попытались, Дмитрий Павлович. Смелость города берет! Потому что я, честно говоря, вам не помощник. У меня своя тематика — социальные задачи молодежи.

Савинов усмехнулся:

— Не верите мне. Ясно. Хотите, перейдем к делу?

— Хочу, — кивнул редактор, — но ваше время ограничено. Простите.

— Я знаю, кем уже очень скоро будете вы. Именно вы.

— И кем же я буду? — редактор, хоть и хотел отделаться от посетителя поскорее, не смог скрыть любопытства.

— Мне известно, что по своим убеждениям вы демократически настроенный человек. Так вот, вы — будущий лидер нового движения, оппозиционного коммунистической партии.

Редактор нахмурился, сжался в кресле. Стал даже немного меньше. Затем вновь торопливо провернулся по кругу. Теперь он смотрел прямо в лицо Савинова. Но не в глаза, не в глаза! Зато смотрел открыто. Его губы были растянуты в улыбке. Глаза так и сверкали! Они даже стали больше — раза этак в полтора.

— Как вы сказали, «демократически настроенный»? А как это? — И он вновь ловко провернулся. Это было такое редакторское па, как понял Савинов. Да еще обостренное на нервной почве. — Что это значит, простите: «демократически настроенный»? И вот это загадочное… «лидер…» — он не договорил.

Кажется, не решался.

— Это значит, что, случись в государстве перемены, вы бы первым поддержали их. Разве не так?

— «Перемены»? Вы сказали — «перемены»?

— Да. Я говорю о том новом движении, которое уже очень скоро почувствуется в обществе после апрельского пленума. Которое уже сейчас невозможно не ощутить…

— А-а, вот вы о чем… Да-да, пленум. Вот что, Дмитрий Павлович, м-мм, — он задумался, — мне будет интересно переговорить с вами, очень интересно, но… чуть позже.

Савинов усмехнулся:

— Не через год, надеюсь?

— Нет, что вы! Скажем, завтра. Вы… не москвич?

— Нет.

— А в столицу надолго?

— На несколько дней.

— Вот и хорошо. Завтра сможете подойти? Скажем, часа в два дня? Может быть, я что-нибудь и придумаю, а? Идет?

Савинов вздохнул: да, подписка на газету «Известия» из прошлой жизни ему бы точно не помешала. Он пожал плечами:

— В два так в два.

— Вот и отлично, — редактор живо поднялся со своего кресла, по-дружески выкинул руку. — Тогда до завтра, товарищ Савинов?

Поймав его пятерню, посетитель кивнул:

— До завтра.

Выйдя из редакции, Савинов подумал, что, в общем-то, нес околесицу и выглядел круглым дураком. Другие, совсем другие слова он должен был сказать этому человеку, который уже скоро сделает для себя главный в жизни выбор — прокладывать новые пути, выхватывая из времени все самое яркое, сенсационное, важное. Он знал, какими должны быть эти слова. Но он боялся их сказать. В каждом пророчестве так и вопила крамола и клевета. Отметь будущую заслугу генерального секретаря, как демократа, это будет выглядеть хулой на него, как на коммуниста. (Однопартийную систему пока еще никто не отменял!) Кто сейчас поверит, что пройдет всего ничего, и Нобелевский комитет даст премию Горбачеву за развал коммунистической империи? Фантастика! А назови политическую ошибку первого человека в стране, как руководителя-коммуниста и хозяйственника, тоже сядешь в лужу. Посвяти, к примеру, общественность в плоды его антиалкогольной программы. Сотни тысяч отравленных доморощенным пойлом, тысячи га вырубленных виноградников. Что ни скажи — все примут как хулу! Не говоря уже об одностороннем разоружении на радость великой Америке! И как же быть? Может, подождать годика два, пока все не утрясется? Не лезть на рожон? Подождать, пока не разложится все по полочкам, не расставится по местам? Не обретет более или менее определенные черты? Лед пока только трещит, но ледохода еще нет. Он впереди.

Так что, сесть на поезд и рвануть назад, домой?

Савинов остановился. Но одно воспоминание о братьях-комсомольцах, о самодовольной физиономии Кузина, наглой и вероломной — явного недруга Шебуева, а еще пуще — собственной, возникавшей в зеркалах комитета, заставляло сжиматься желудок. Хуже горькой редьки надоела ему эта жизнь! Ставшая привычной, размеренной, даже уютной. Теплое болотце, жижица, трясина. Для души человеческой. Если бы в его руках ожила кисть, но об этом и говорить не стоило!

21

Ровно в два часа пополудни Савинов зашел в приемную редактора. Мельком взглянув на вчерашнего посетителя, секретарша тут же уткнулась в свои бумаги, коротко бросив: «Вас ждут».

— Спасибо, — скромно улыбнулся девушке Савинов и потянулся к ручке дверей редакторского кабинета.

Переступив порог, он осторожно прикрыл за собой дверь. Редактора за столом не было. Зато у дальнего окна спиной к посетителю стоял высокий сухощавый военный. И не кто-нибудь — генерал! Сверкала его лысина и грозные погоны. Большие звезды золотыми пауками вросли в них!

— Дмитрий Павлович Савинов? — не оборачиваясь, спросил человек.

— Да, — тихо проговорил тот.

Но голос военного уколол его…

— Очень хорошо!

Человек обернулся — и точно электрический разряд пронзил Савинова с головы до пят. Он глазам своим не поверил, ноги едва не подкосились!

— Вы?! — изумленно пролепетал Савинов.

— Я, — как ни в чем не бывало ответил генерал.

Быть этого не могло, но было! Генерал медленно двинулся на Савинова… Смуглая кожа, выступающие скулы, глаза навыкате. Как же он сразу не узнал этот голос?! Генерал остановился в середине кабинета, пристально разглядывая посетителя.

А тот, едва не сраженный наповал, так и пожирал его глазами!

— Принц, но как вы тут оказались?! — не удержался он. — Откуда?!

— Подойдите ко мне, — сказал генерал.

Савинов выполнил приказание. Он не знал: улыбаться ему и дальше, выдавая общую тайну, или забыть о былом знакомстве?! И все-таки не выдержал!..

— Я не ожидал увидеть вас тут…

Лицо человека даже не дрогнуло. Оно было непроницаемым. И еще одно различие — тонкий шрам на левой скуле. Белый, давнишний. Откуда он взялся? Точно порез от клинка.

— Как вы меня назвали? — спросил выбритый наголо генерал. Его голова была точно натерта полиролью, все вмятинки и бугорки с предельной точностью читались на ней!

— Принц…

— Шутите? — сухо усмехнулся генерал. — Для вас я — король, молодой человек. Не меньше!

— Принц, — еще тише пролепетал Савинов и быстро оглянулся на дверь. — Я все понимаю, вы не хотите, чтобы знали о нашем знакомстве, так ведь?

— О чем вы, гражданин Савинов? — на этот раз сурово нахмурившись, спросил военный. — Вы не в себе?! Впрочем, этого стоило ожидать.

— Нет, я в себе, но…

— Незаметно! Судя по тому, что вы тут вчера нагородили редактору журнала и как обращаетесь ко мне, этого не скажешь. Только прошу вас — сосредоточьтесь. Разговор у нас будет серьезный, — кивнул он.

— Разговор?..

— Вот именно. Садиться вам не предлагаю, потому что сам сидеть не люблю, так что постоите…

— Да, но…

— Не будем тратить понапрасну время. Я хотел бы узнать все про «демократически настроенного человека, будущего лидера нового движения, оппозиционного коммунистической партии». Так, кажется, вы обозвали вчера редактора этого почтенного органа?

— Ах, вот вы о чем…

— И еще о «государственных переменах», которые якобы могут случиться.

— Ну да, — кивнул Савинов. — Вы не хуже меня знаете, что…

— Хватит! — оборвал его военный. — Кем вы себя возомнили, гражданин Савинов? Пророком?! — Его взгляд так и гнул к земле. — Пришло время открыться. Исповедаться. А я буду вашим духовником. Готовы, оракул вы наш доморощенный?

— Я пророком не назывался, товарищ генерал: так, предсказателем, — попытался пошутить Савинов. — И обращение «гражданин» колется, ей-богу!

— О Боге вспомнили?! — неожиданно усмехнулся его собеседник. — Надо же! — Генерал прошелся по кабинету, остановился в том же месте — у дальнего окна. — От вашего поведения будет зависеть, как я стану называть вас: «гражданин» или «товарищ». Я повторяю: кем вы себя возомнили? С чьей подачи? По чьему наущению? Может быть, по велению собственного сердца? Ну же, признавайтесь.

Савинов покачал головой:

— Кем я себя возомнил? — Он пожал плечами. — Да я точно и не знаю — кем…

— Ответ слабоумного — не принимаю.

— Вы грубы, — несмело проговорил Савинов.

— Да, груб. У меня мало времени, гражданин Савинов. Я хочу максимально быстро разобраться в вашем вопросе и вернуться к своим делам. А у меня их много. Подумайте еще раз, я подожду.

Савинов напряженно всматривался в лицо говорившего с ним человека. Неужели ошибся?! Но разве может быть такое портретное сходство?!

— Разве… мы с вами не знакомы? Прошу вас, скажите. А то нелепо все как-то. Мучительно для меня. Ведь я знаю вас. Но тогда вы были немного другим…

Генерал усмехнулся:

— Вы — занятный тип. Мало людей, кто разглядывает меня так, точно я — редкий зверь в клетке. Вы и впрямь смахиваете на безумца. Но валять дурака я вам не позволю. В моей власти круто изменить вашу жизнь, гражданин Савинов. Вы догадываетесь об этом?

— Еще раз?! — вопрос генерала ошеломил его. — И еще круче?!

— О чем вы говорите? — нахмурился военный.

Кажется, он не понял новой загадочной реплики своего легкомысленного собеседника. Или только делал вид? Об этом сейчас думал Дмитрий Савинов, пытаясь понять, в какую историю он втравил себя, в какой капкан наступил.

И в какую пропасть летел в эти минуты!..

— Я говорю: еще раз круто изменить мою жизнь? — набравшись смелости, Савинов повторил вопрос. — Когда-то вы это уже сделали…

— Даже так? — Генерал заправил руки в карманы строгих брюк, расцвеченных лампасами. — Зачем вы паясничаете? Чего хотите добиться? Вы знаете будущее страны? Вот и расскажите. Очень интересно. Мне, например. Я никому не скажу. — Он говорил отрывисто, коротко. — Разве что вашему доктору. Он любит и жалеет одержимых и знает, как с ними быть, гражданин Савинов.

— Какому еще доктору?

— Как это какому? Который о вас будет заботиться, Дмитрий Павлович. Ваш лечащий врач, ваш второй исповедник. Но он со временем станет первым, поверьте мне!

— Меня не надо лечить.

— Как это не надо? Надо. Еще как надо! Любого, кто знает будущее страны на свой лад, надо лечить. А у нас прекрасные больницы, Дмитрий Павлович. И палаты надежные. Заметьте. А как профессионально подготовлены те же санитары, если бы вы знали. Им цены нет! И у каждого кулак как два моих, — сжав костистую пятерню, генерал выбросил ее в сторону Савинова. — А медикаменты?! После наших процедур собаки говорят человеческим голосом. Да-да. А человек по-собачьи лает. Верите?

— Верю, — с трудом проглотил слюну Дмитрий Савинов.

— Это хорошо, потому что доверие — основа всему, — мрачно заметил генерал. — В нашей беседе — особенно. Перед тем как отправить вас на обследование, я должен убедиться, что все вопросы закрыты. Просто назад возвращаться оттуда сложно. Тем, кто уже по-собачьи заговорил. Так и будет гавкать болтун до конца своих дней. За решеткой. Почему так? А чтобы не сбежал и не покусал кого-нибудь! На воле.

Все это генерал и впрямь говорил без тени иронии на лице или в голосе. Он говорил так, точно отдавал распоряжения. Важные, необходимые.

— Мне не нужна больница, простите, я не знаю, как вас зовут…

— Меня зовут «товарищ генерал». Коротко и ясно.

— Мне не нужна больница, товарищ генерал. — У Савинова вдруг и живот прихватило. — Я здоров.

— Значит, редактор соврал? Вы ничего не говорили про «новое движение» и «оппозицию коммунистической партии». Нет?

— Редактор меня неправильно понял.

— Так, значит, говорили? — Гнев был в его голосе, а в глазах — лед. — Не виляйте хвостом — не терплю этого! Ну же?!

Дмитрий Савинов почувствовал, как кровь разом отхлынула от его лица.

— Думаю, я ошибся… Уверен в этом…

— Ошиблись в чем? Говорите.

Генерал, прямой, как струна, шагнул к нему. Глаза его, навыкате, были точно угли. Вперед выступали скулы, ястребиный нос. Кожа казалась темным, выдержанным тысячелетиями пергаментом.

— Я не буду… говорить.

— А я настаиваю.

— Не о чем, — замотал он головой. Не мог редактор записать их разговор, не успел бы! — Мы не поняли друг друга, вот и все.

А если у него был диктофон под столом?! На всякий случай! Для таких вот дураков, как он, Дима Савинов? Если был? У Савинова кружилась голова. Он чувствовал себя в вакууме. Вокруг была пустота. И только генерал в форме маячил перед ним, как шаровая молния — худой, жилистый, с прокопченной кожей, с идеально выбритой головой. То приближался, и становилось нестерпимо горячо, то удалялся, и вновь, смертельно опасный, тянулся к нему. Одно прикосновение — и взрыв!..

Неожиданно взгляд генерала смягчился. Он даже устало покачал головой, усмехнулся:

— Я тоже думаю, что грядут перемены. Они давно необходимы, очень давно.

Савинов напряженно молчал. Он боялся обронить слово.

— Некоторые люди чувствуют подобные изменения очень остро. Очень…

Савинов все еще трепетал.

— Только дурак может думать, что так будет тянуться до второго пришествия. Конечно нет! Вы один из тех людей, которые многое могут уловить, правда? — Теперь генерал походил не на молнию, а на змею, которая медленно сползает с дерева и обвивает тесными кольцами, но пока обвивает нежно… — Когда вы решили, что вы — пророк? Год назад, месяц, неделю? Отвечайте, не бойтесь.

— Это была ошибка.

— Конечно, ошибка, и все-таки?

— Я не помню, правда.

Генерал поймал его взгляд.

— Мы навели о вас справки, Дмитрий Павлович. Вы — комсомольский работник, на хорошем счету. Перспективный. И вдруг подались в прорицатели. — Он недоуменно покачал головой. — Странно…

— Я согласен — странно.

— Интересно другое: какую цель вы преследовали при этом? Привлечь внимание общественности к собственной персоне? Так часто делают люди, которым больше нечем выделиться в этом мире. Вы один из них?

Разглядывая носки своих башмаков, Савинов усмехнулся:

— Ну почему же…

— Тогда что вам было надо? Заработать на своих пророчествах деньги? Правда, мне пока еще не ясно, каким же это образом? Если можете, расскажите…

— Деньги тут не при чем.

— И деньги не в счет? Что же вы хотели — изменить мир к лучшему? Тоже сомнительное предприятие. Хотя, идея благородная. Трудно только понять, в чем должна состоять помощь?

— Я не знаю, правда. Все это вышло случайно…

Генерал очень внимательно смотрел на собеседника. Только один раз тот поднял на него глаза, посмотрел прямо, но не выдержал жесткого и насмешливого взгляда — опустил глаза.

— Вы что-то хотите мне сказать, правда? — спросил генерал. — Не стесняйтесь.

— Да, я хочу вам что-то сказать. — На этот раз Савинов упрямо уставился на собеседника. — Я вам не верю. — И добавил: — Не могу верить, товарищ генерал.

— Чему же вы не верите? Не можете верить?..

— Ради такого сумасшедшего, как я, никогда бы не приехал такой чин. Может быть, капитан. Максимум — майор. Почему здесь именно вы? Целый генерал? В этой истории что-то не так. Все рушится. Вся композиция. По швам трещит…

— А-а, вот вы о чем! Действительно, для сумасшедшего — генерала многовато. Даже полковника. А вдруг вы не сумасшедший? Это я так подумал, сидя в своем кабинете. Вдруг вам что-то известно? Важное. И кто-то и впрямь нашептал вам будущее. Во сне ли, наяву, пока вы грезили любовным свиданием, сидя на лавке в городском сквере. Тогда как?

— К чему вы ведете?

— Мне самому захотелось увидеть вас. В моем графике случайно оказалось получасовое окно. И я приехал удовлетворить свое любопытство.

— Вы… его удовлетворили?

— Думаю, да. И потом… Капитан или майор, о которых вы упомянули. Эти чины скорее вызывают раздражение у таких вот попрыгунчиков, как вы. Другое дело — генерал. В моих погонах — ваше спасение, Дмитрий Павлович.

— В ваших погонах?

— Именно! Представьте себе: идет путник. А впереди — обрыв. Страшный обрыв, пропасть. Ее не преодолеть. Там — смерть. Но перед обрывом холм. Высокий холм. Если путник уверен в себе, хочет идти непременно в этом направлении, то он холм перемахнет. Будет гора — и на гору заберется. И только потом уже скатится и погибнет, в пыль разобьется. А если перед обрывом скала? Отвесная, под самые небеса? Которую никак не перелезешь, тогда что? Вздохнет путник и повернет — пойдет в другую сторону. А значит, не погибнет. Будет продолжать жизнь, продолжать свой путь. Ведь он не скалолаз, а путник. Поймите это, Дмитрий Павлович, путник! А путник не любит рисковать, это не входит в его планы. Он идет себе с котомкой через плечо, песенку напевает. Ягоды собирает по дороге, грибы. Варит похлебку, наконец. Путник ищет свою страну — свою землю обетованную. Где он будет жить в достатке, счастливым. А скалолазу достаток не нужен, его интересует только риск. Игра со смертью. Понимаете меня? Позвольте догадаться: вы — не скалолаз. Или я ошибаюсь?

— Нет, не ошибаетесь. Я не скалолаз, — Савинов кивнул, — я путник. Я ищу свою страну — свою землю обетованную, где хочу жить в достатке и счастливо.

— Знаете, с вами даже приятно разговаривать, — улыбнулся генерал, — очень приятно. Вначале вы мне не понравились, показались упрямцем, но вы не такой. Вы гораздо лучше. Значит, не зря приехал именно я?

— Не зря.

— Даете слово, что вы искренни?

— Даю слово.

— Не расстраивайтесь, Дмитрий Павлович. Не всем быть Иоаннами Богословами и Парацельсами. Это необходимо понять. Заучить, — он коснулся смуглым пальцем кончика носа, — на носу своем зарубить. Не зря, не зряяприехал, — повторил он. — Скала. Не зря. Ну а теперь мне пора. Мои полчаса на исходе. Так зарубите на своем носу?

— Зарублю.

Теперь генерал был похож на грозного льва, который, на радость путешественника, оказался сытым — сытым до отвала, лежащим в тени невысокого дерева. Лишь только хвост льва и дрогнул при появлении робкого чужака, да ухо повело в сторону.

— Я даже пожму вам на прощание руку. — Он улыбнулся и потянулся к Савинову. — Проверю, как крепко ваше рукопожатие. — Глаза его очень знакомо и предостерегающе сверкнули. — Ну же?!

Дмитрий Павлович вздрогнул — рука генерала была горячей и цепкой, точно клешня. Савинов мог бы поклясться, что помнил эту руку, помнил ее силу и хватку, с которыми не поспоришь, и огонь, заключенный в этой руке.

— Можете идти, Дмитрий Павлович. И помните: второго раза я вам не прощу. Оступитесь — пеняйте на себя. Проглочу с потрохами. — Глаза его, несмотря на всю черноту, вдруг стали отчаянно ледяными. — Речь человеческую забудете. Как собачка залаете. За решеткой. Всего наилучшего. Привет комсомолу!

В секретарской девушка даже побоялась поднять на Савинова глаза. Да он и сам постарался тенью выскользнуть из редакции.

«Дурак! — глядя в окно тамбура на убегающий назад ясный осенний пейзаж, отхлебывая из фляжки коньяк, думал Савинов. — Трижды дурак!» Как быстро его завернули — в мгновение ока! Он до сих пор трепетал от одного воспоминания о случившемся. Не от позора трепетал, нет! И не от собственной беспомощности перед этим человеком-скорпионом. Генеральская хватка была смертельной, одной порции его яда хватило бы на тысячу опрометчивых слабаков! Оттого терялся и трепетал Дмитрий Савинов, что так быстро поставили его на место. И прочно поставили! Найти другую лазейку — самую потаенную! — он бы уже никогда не решился. Было понятно: на выходе из той лазейки его бы ожидал этот же человек — с лицом Принца, но только в военном мундире и при генеральских погонах, да со шрамом на рельефной смуглой скуле.

«Но если надумаете стать пророком, вершителем человеческих судеб, поломаете всю игру, — вновь услышал Савинов знакомый голос. — Ничего не получите! Свое навсегда упустите…»

Оставалось смириться. Как он смирился, поняв, что не быть ему великим художником. И невеликим не быть. Оставалось идти однажды выбранным путем. Куда более скромным — да. Но главное — надежным, предначертанным! Где знаком каждый камешек, кустик, травинка. Только не ленись — иди!

Неожиданно Савинову стало легко. Точно крылья за спиной выросли. Небольшие такие крылышки. И впрямь, зачем рисковать жизнью?

«Я, уважаемый Дмитрий Павлович, вижу вас в дорогом смокинге, с астрой в петличке, окруженного богатыми людьми и прекрасными женщинами…»

Так, кажется, говорил ему Принц?..

Куда же его понесло?! Росли крылья за спиной Дмитрия Савинова — росли стремительно! Спасибо генералу: добра он желал ему, бестолковому! Заботился о нем!

Возделывай, глупый, свой сад и радуйся жизни!..

Глава третья. По парадной лестнице с оркестром

1

— Наш сам не свой, — утром, когда он пришел на работу, сказала ему секретарша, — как бешеный. Грозится всех уволить. — Она говорила скороговоркой. — Ужас какой-то.

— Что случилось-то?

— Не знаю. Но что-то случилось. Тебя обязательно позовет.

— Подожду, — пожал плечами Савинов.

Зайдя в кабинет, он прислонился спиной к стене, закрыл глаза. Где-то очень высоко дрогнула снежная вершина, и вот целые склоны снега и льда, готовые подмять под себя самых неосмотрительных, двигались вниз…

Уже год Савинов работал третьим секретарем, но в городском комитете. Пешки уходили в дамки, уступая место другим идти к победной черте. Он знал: так было всегда и так всегда будет с теми, кто умен и осторожен. А главное — нужен своим, подчас беспечным руководителям. Кузина повысили. Время перемен оживило номенклатурный лагерь. Вторым после Шебуева встать на одну с ним лыжню удалось Савинову.

«Ты мне в городе понадобишься, — объяснил ему Кузин. — Первым в районе другого оставят. А ты — со мной».

Савинов произносил речи, боролся с идейно отсталыми людьми. Беззлобно, с присущим ему чувством юмора. Дела шли как по маслу. Все ладилось. Да и что могло не заладиться в накатанной за десятилетия до блеска работе? Взять палача или ассенизатора: отработал свое, пришел домой, умылся, расслабился. В кармане — получка. Вот и у него также. И черт с ним, с серым костюмчиком! Среди своих он считался пижоном. Женская половина идеологического коллектива смотрела на него как на лакомый кусочек.

Едва Савинов отошел от дверей и сел в свое кресло, как зазвонил телефон. Он даже вздрогнул. Звонок был особенно нервным, пронзительным.

— Зайди ко мне, быстро. Только ни с кем по дороге не говори. Понял?

Это был Кузин.

— Подойди, — бледный, напуганный, сказал он Савинову, когда тот, закрыв за собой дверь, переступил порог его кабинета. И тут же отдал приказ секретарше: — Никого ко мне не пускать. Даже Шебуева. Отговорись. Как? Да по хрену — как!.. Взгляни, — он вытащил из верхнего ящика стола пачку фотографий, бросил на стол.

Савинов взял несколько из них. Там, в актовом зале, прямо на столе была запечатлена пара. Николай Шебуев и юная девица. Юбка у нее была завернута, руки Шебуева лапали девушку за голые ляжки. При этом целовались они взасос.

— Круто?

— Круто.

— И все это, как ты видишь, на фоне Владимира Ильича, — мрачно проговорил Кузин, — в актовом зале Политехнического института.

— Может, фотомонтаж? — предположил Савинов.

— Да какой тут к черту фотомонтаж?! — взорвался Кузин. — Все как на ладони! — Он тяжело выдохнул. — А знаешь, кто мне дал эти фотографии?

— Без понятия.

— Иван Иванович Дыбенко.

— Ого!

— Вот именно — «ого!». А знаешь, как эта порнуха попала к нему?

Савинов пожал плечами: мол, откуда же мне знать?

— По почте. Заказным. Это что ж, мол, такое происходит в твоем доме, спросил меня Иван Иванович? — Кузин утвердительно и нервно качал головой в такт каждому произнесенному слову. — И в харю мне этими фотками, в харю! Как медведь ревел. Я едва в штаны не наделал. Как же ты мог, говорит, сукин сын, распустить так своих козлов? Куда смотрел? О чем, твою мать, думал, когда набирал штат? Твоим уродам в порнухе бы сниматься, на Западе, а не заветы партии выполнять на родине Ильича! И он прав, Дима, прав… А чего ты улыбаешься?

— Я не улыбаюсь, Евгений Платонович.

— Евгений Платонович, — передразнил его Кузин. — Садись… — полез в стол за сигаретами, нервно закурил. — Знаешь, что мне в заключение нашей содержательной беседы сказал Иван Иванович Дыбенко?

Савинов приземлился в одно из кресел.

— Понятия не имею.

— Вот я тебя и просвещу. Во-первых, что я поставил его под удар перед Москвой. Это раз. Два, что я поставил себя под двойной удар. Перед ним. И три, чтобы Шебуева упекли лет на пять в самую далекую часть области. И даже чтобы памяти о нем не было… Такие вот пироги, Дима.

— Кто же мог сделать эти фотографии?

— Тот, кто их сделал, свое получит. Если найдется. Я и Дыбенко поможем. И ведь какая сволочь изобретательная! Из будки киномеханика снимали. Впрочем, теперь это уже все равно. Ты мне вот зачем нужен. Девчонка эта из политеха. Зовут Варечкой. Варечкой Трошиной. Поговори с ней ты. — Он сделал ударение на последнем слове. — Пусть молчит как рыба об лед. Посули ей что-нибудь. Не знаю. Грамоту, может быть. И денег. Обязательно денег. Я найду в кассе. Пусть шубку себе купит. Из котика. Ты умеешь с бабами общаться лучше меня. Хорошо еще, она его в изнасиловании не обвинила. Тогда бы мы все полетели, Иван Иванович в том числе. Он так и сказал: «Сделайте все, чтобы эта сучка была довольна». Отправляйся прямо сейчас… Да, и вот что еще. Если Дыбенко не передумает насчет меня, ты готовься, Дима.

— В каком смысле?

— Вместо Шебуева пойдешь. Со мной, в область.

В примерочной магазина «Меха» Савинов поцеловал Варечку Трошину в шею. Не то чтобы очень чувственно. Как старший товарищ.

— Ты в этой шубке — настоящая королева.

— Правда? Вам нравится?

— Еще бы.

— Это тебе от комитета ВЛКСМ. От меня лично — два джинсовых костюма, сапожки, чулки, нижнее белье. До свадьбы хватит.

— А если я не вытерплю и проболтаюсь? — неожиданно спросила она.

Савинова этот вопрос покоробил. Точно гвоздем по стеклу провели! Вот сучка! Маленькая шлюха! Дмитрий Павлович прищурил глаза, точь-в-точь, как это делал Шебуев — предостерегающе и с угрозой:

— Я разве не говорил, Варечка, что твой дружок большим людям дорогу перешел? — он мягко ткнул указательным пальцем вверх. — Не говорил, милая?

— Нет, — замотала головой девушка.

— Вот теперь говорю. Очень большим людям. Меня просто разобраться попросили. Как нижестоящего. Птичку найти подставную. Уточку. Такую, как ты. Если проболтаешься, большие люди разозлятся. Тебя обвинят в проституции, могут и в колонию определить. Да что там — обязательно отправят! На то и статья имеется. Будешь гнить лет десять, вернешься беззубой и страшной. — Савинов говорил очень серьезно, чтобы и тени подозрения не возникло в девичьей головенке. — Родителей с работы выгонят. Они и так у тебя гроши зарабатывают, а тут вообще разорятся. Тыкать в них пальцами станут: мол, дочь — проститутка. Отец сопьется, мать раньше времени постареет. Все, как в жизни. Короче, не советую.

Варечка надула губки:

— А что вы меня пугаете?

— Я не пугаю, а предупреждаю. Таковы были условия. Инженер на секретном заводе дает подписку о неразглашении научных открытий. Как и дипломат, который обязан хранить государственные тайны. А если они проболтаются, извините. Тюрьма. А то и расстрел.

Варечка испуганно взглянула на собеседника.

— Да-да. Кстати, — он полез в карман, достал магнитофонную кассету, — вот тебе пленка, где ты соглашаешься на эту провокацию. Наши люди не дураки — все предусмотрели. Профессионалы!

Девушка разинула рот, побледнела. Отступила даже.

— Так что носи обновки, деточка, и радуйся жизни. Она прекрасна, если сильно не задумываться.

Савинов стоял на берегу озера. Никого вокруг. Тишина. Покой. Покачав в руке фотоаппарат, размахнулся, бросил его в воду. Жаль, новенький был «Зенит», только что из магазина. Но лучше перестраховаться…

Он не чувствовал угрызений совести. Шебуев был казнокрадом, пьяницей, мотом. Просто скотиной. Кузин его покрывал, потому что тот умело подбирал юных комсомолок, обрабатывал, готовил к работе с наставниками. В бане, например. А главное, чем был плох и даже опасен Шебуев, он легко мог оболгать вдруг появившегося соперника на партийной ниве. Оболгать перед своим шефом, Кузиным. Такое уже случалось. После их беседы в коридоре Савинов не раз ловил на себе косые взгляды Шебуева, ждал, что вот-вот, да выстрелит это ружье. Висит оно себе тихонечко на стенке, но до поры до времени. Сам не заметит, как вначале Кузин будет на него поглядывать с сомнением, потом холодно. А затем и вообще никак. Значит, можно уходить. Но не вышло у Шебуева, ослабла хватка. Он, Дмитрий Павлович Савинов, опередил своего противника. Обошел. Партия была сыграна. С этим оставалось только согласиться и забыть о происшедшем — раз и навсегда.

2

В восемьдесят шестом, сидя перед телевизором и слушая политические дебаты, которым на годы предстояло оттеснить все театральные и кинопремьеры на задний план, Савинов видел другой год.

Все самое страшное было впереди. Чудовищное вероломство политиканов и господина Президента вместе с ними — «святого», как на рубеже тысячелетий, превратившись в развалину, он сам назовет себя в Иерусалиме! Руководители страны напоминали Савинову душителей тараканов, этих бесстрастных существ в скафандрах, которые приходят в дом и пускают газ. А людишки будут для них, политиков, теми тараканами, ох, будут!

Савинов все еще раздваивался. Иногда в нем говорил совсем не комсомольский лидер, а бывший диссидент — из пассивных, каких были миллионы. Кто, не сумев или не пожелав понять закон джунглей, остался выброшенным, съеденным, растоптанным системой, так цинично объявленной демократической.

Нет, он не встанет среди тех, кто оцепит Белый дом, защищая будущего Президента. Зачем? Он просто будет улыбаться про себя: дело-то пустяковое. Еще два года, и этот дом, однажды — цитадель свободы, окажется расстрелянным теми же самыми танками, но уже принадлежащими Президенту.

Разве что трупов будет в сотни раз больше!

Дмитрий Павлович уверял себя: не в его праве что-то менять. И не в его желании. Пусть все идет, как идет. Во всем этом есть даже особая пикантность. Лежи на облаке и смотри, как внизу, терзая друг друга, с завязанными глазами мечутся люди. Молчи и смотри. Все, что от тебя требуется!..

Нет, он не был циничным. Просто Россия — слишком большая страна, чтобы в ней услышали твой голос. Россия — страна азиатская, и стоит открыть рот, как полоснут тебя по горлу ножом или размозжат свинцом башку. И в канаву. А таких канав на Руси много.

И Москва-река, и Нева, и Волга.

В 1986 году, лежа на кровати и уставившись в телевизор, Дмитрий Павлович Савинов не сомневался в своих выводах. История тех двадцати лет, которые ему предстояло пережить и двинуться дальше, подтверждала это. Чего только не должно было случиться за эти «демократические» годы! В их мутный и жестокий поток ныряли бессовестные голодранцы и выныривали миллиардерами; в этом потоке тонули миллионы беспомощных людей, и никто назавтра не мог уже вспомнить их имен.

Нет, Принц дал ему гораздо больше, чем попытку переписать свою жизнь! Принц дал ему знание. А это — большой дар. Огромный, как небо. Дар оказаться над всеми прочими, существующими на земле людьми.

Даже над временем…

…И вот тогда, размышляя об этом, Савинов вновь испугался. Неужели задаром? Все, что он получил? Как летний дождь или весенний ветер, как рождественский подарок? Только за то, что ты есть?.. Нет, он не хотел об этом думать.

Не желал спрашивать себя об этом.

3

Годом позже, весной, он совсем не удивился тому обстоятельству, что восьмого числа к нему не зашел Толик Панченко и не пригласил его прошвырнуться по городу. А ведь в той, другой жизни, именно так оно и случилось! Они выпили портвейна, решили «тряхнуть стариной»: заглянуть на одну из студенческих дискотек. Теперь их с Толиком дорожки разошлись…

А повод запомнить этот день у него был.

Коньяк — а не портвейн! — в старом городском кафе он пил в одиночку. Ну и ладно. Джинсы, кожаная куртка. Не самый лучший наряд для второго секретаря горкома комсомола, но наплевать. Перестройка.

Май — свежий, благоуханный, заливал глотку сладким ядом. Коньяк, только что обжегший нутро, только усиливал его действие… Сердце бешено колотилось, когда под звуки одной из песенок итальянцев из Сан-Ремо он вошел в темный, брызжущий огнями зал Дворца культуры, где выплясывали тени. Савинов озирался. На полпути, случайно, увидел прыгающий затылок Толика Панченко, усмехнулся этой неожиданной находке. Затем отыскал глазами шестую колонну.

Вот она — эта девушка… Она стояла, прислонившись к гладкому мрамору, в джинсах в обтяжку, рубашке навыпуск. Лиза. Как она прекрасна, красива, тонка. Савинов подошел ближе. Она еще не повернулась к нему, он пока не встретил ее русалочьих, с поволокой, глаз.

Медленный танец! Нет, не тот…

Вот к ней подошел какой-то простофиля. Правильно: от ворот поворот ему. Еще один кавалер — наглый, с грязными патлами. Туда же. Она стоит около колонны, не двигаясь. Безразличная, презирающая всех. Но только не его, не его… Танец закончился. Зал затих. Он хорошо помнил: сейчас будет Род Стюарт. Его длинная баллада, во время которой они успеют с Лизой понять, что принадлежат друг другу.

Девушка, стоявшая у колонны, обернулась влево. Вот они — ее глаза. У него даже мурашки побежали по спине, так это было все необычно, невероятно! Она задержала на нем взгляд, едва заметно улыбнувшись, отвернулась… Сейчас будет их музыка.

Первый аккорд: он шагает к ней, берет ее руку — пальцы: «Идем?» — «Идем», — отвечает она. Они знакомятся. Она говорит, что, едва увидев его, сразу поняла, что сейчас он ее пригласит. Уже на середине танца, этой бесконечной баллады, они целуются взасос. Голова его кружится. «Лиза, кисонька», — говорит он, вспомнив ее сразу всю, вынырнувшую к нему из хитросплетений прошлого, настоящего, будущего. Как ему знакомы все ее ароматы, повадки. И почти тотчас же, отрываясь, видит рядом с собой удивленную, почти ошарашенную физиономию своего друга — Толика, танцующего с какой-то брюнеткой в длинном платье. Подмигивает ему, точно они расстались только что у барной стойки, а не пару лет назад или того больше, и только заканчивается музыка, обращается к партнерше: «Уедем? На край света?» — «Да, — говорит она, — я даже знаю, где он. Не пожалеешь…»

Они ехали в машине к ее дому. Он держал руку на ее ляжке, тесно обтянутой джинсами. Лиза не снимала его руки. Планы их совпадали. И потому глаза девушки как-то особенно смеялись в зеркальце над лобовым стеклом, не отпуская взгляда своего спутника. «Сейчас, думал он, — сейчас она скажет тебе это. Лестное для каждого мужчины. Подожди». Он помнил: случится это на светофоре…

«Волга» притормозила, рядом встала еще одна машина. Через тротуар торопливо переходила немолодая парочка.

Вдруг Лиза потянулась к нему, прошептала на ухо:

— Я сегодня хотела познакомиться именно с таким ковбоем, как ты. В джинсах, в кожаной куртке. С такими глазами.

— А какие у меня глаза? — спросил он.

— Грустные… Кстати, почему они у тебя грустные?

Он пожал плечами:

— Не знаю… Я тоже хотел сегодня встретить такую девушку, как ты.

— Правда?

— Честное слово.

— Тогда нам повезло… — Она посмотрела в окошко. — Мы уже почти у меня…

— Чай или кофе? — спросила она, когда он прошел за ней в гостиную, такую, каких было не много в восемьдесят седьмом году. Обои на потолке — в бледную розочку. Среди прочего роскошного хлама — слоновый бивень, раковины, охотничье ружье. Видеомагнитофон. Он остановился на кофе. Спать им не придется. Это он знал слишком хорошо.

— Кто твой отец? — спросил он, когда Лиза была уже в кухне. — Путешественник? Дипломат?

— И то и другое, — ответила она.

«Валентин Михайлович Казарин, — подумал он, разглядывая фотографию на стене. — Вы вернетесь домой через неделю — из Югославии, с супругой. И я должен буду вызвать у вас большой интерес. И вправду, с кем это встречается ваша распрекрасная дочь?».

На пороге уже стояла Лиза с подносом.

— Вот и наш кофе. — Она поставила поднос на низкий журнальный столик. Со всего размаха, но очень изящно, упала, увлекая его, гостя, за руку на диван. — Забыла у тебя спросить: ты учишься или работаешь?

Савинов знал, что выглядит моложе своих лет. В отношениях с Лизой это его утешало.

— Учусь. На последнем курсе пединститута. Я — будущий историк.

— А я — будущий архитектор, — сказала Лиза.

— Это здорово, — откликнулся он. — Будущий архитектор…

И тут же подумал: «Господи, только бы не сойти с ума!..» Она никогда не будет архитектором. Через несколько лет милая девочка станет наркоманкой. Он взял со стола кофе — машинально, едва ли понимая, что сейчас делает. Он будет ее ненавидеть, презирать. Он будет готов придушить ее собственными руками, чтобы только не слышать ее голоса. Больше того — она уже покойница. Ее собьет автомобиль, раздавит; на нее, Лизу Казарину, страшно будет смотреть… Господи, только бы не сойти с ума…

— Что с тобой? — спросила она. — У тебя такие глаза…

— Ты уже сказала — грустные.

— Нет, я не о том…

— Ничего, все хорошо. — Он поставил, так и не пригубив, чашку с кофе; едва подавив желание немедленно встать и уйти, потянулся к Лизе, забираясь пальцами в ее волосы, поцеловал девушку в губы. — Все хорошо, все хорошо, милая…

Савинов уехал от нее утром, когда Лиза еще спала. Он долго смотрел на нее, разметавшуюся по кровати, укрытую до груди простыней. На ее светлые волосы, на закрытые глаза. Он знал, что больше никогда не увидит ее. А если увидит, то пройдет мимо.

4

В тот самый год, когда Кузин стал секретарем областного комитета, он сказал своему помощнику: «Все, Дима, теперь каждый за себя, — и тут же усмехнулся, — в смысле — мы за себя, а народ — за себя. Все рассыпается. Надо что-то делать с деньгами. Как ты считаешь, может быть… банк?»

Разговор шел у Савинова дома. Хозяин выставил кулак с поднятым большим пальцем.

— Правильно, — кивнул Кузин, — ты всегда меня поддерживал. Я в тебе не обманулся. Так вот — «Новый региональный банк». Я — управляющий, ты — мой зам. Идет?

Дмитрий пожал плечами:

— Предложение принимаю… А откуда такая уверенность?

— Нам кое-кто поможет.

— Кто же?

— Угадай, — довольный, Кузин развалился на диване.

Савинов прошелся по своей комнате, взглянул на сияющего, как рождественская игрушка, руководителя. Сейчас ему показалось, что Кузин прибавил в весе, и талия его стала еще более пухлой.

— Пашутин?

— Не-а.

— Неужели… Рудаков?

— Ты догадливый. Точно, сам Петр Макарович Рудаков. Наш дорогой и любимый второй секретарь обкома партии.

Первый секретарь Сорин, уже старик, в последнее время часто болел и почти ничего не решал.

— Но ведь Рудаков — это очень серьезно.

Кузин охотно кивнул:

— Еще бы!

— Но ведь Петр Макарович благотворительностью не занимается.

— Тоже верно. Но и мы не будем дураками. Не для того весь сыр-бор затеяли, а? Ничего, Дмитрий, выкрутимся. Старшим товарищам, коллегам по умирающей партии, придется насыпать время от времени. В кормушку-то. И по полной. Петра Макаровича забывать не стоит. И его сыновей, Костю и Валю. Он их, кажется, к нефти и газу хочет пристроить. Нам туда не сунуться, а они смогут. Да и своих комсомольцев-добровольцев тоже нельзя обидеть. У кого другие планы на выход в свет. А остальным добром распорядимся мы. Ты и я. Пардон: я и ты, — лукаво усмехнулся он. — Только бы не прогадать. И со штатом сотрудников тоже. Кадры решают все. Кое-какие наметки уже есть. Зойку Самоцветову, нашу бухгалтершу из горкома, главбухом сделаем. Она мне преданна, прикажу: повесится. Да и у вас, кажется, — он едко усмехнулся, — отношения были не самые холодные, а? Пашку Дынина — начальником валютного отдела. Он ведь у нас старый валютчик. А зарвется, голову оторву. Вадика Трошина, самбиста, афганца, — начальником охраны. Юлиана Ганецкого — в рекламный отдел, он парень разговорчивый, с культурным образованием, пусть заведует. Разберемся… Надо еще Колю Шебуева куда-то определить… Только куда?

— Он пьет, — предупредил Савинов, — и, говорят, запойно.

— Да, подломила его та история. Так мы того сукина сына, папараци, не нашли, а жалко. Собственными руками яйца бы оторвал. Но Колька, дурак, сам виноват. — Кузин сокрушенно покачал головой. — Из-за какой-то шлюхи так погореть! По-глупому. Он ведь обиделся на меня, что я его за бортом флагманского корабля оставил. Мы ведь друзьями были — не разлей вода. — Кузин взглянул на собеседника. — А может, ему зашиться?

Савинов опять пожал плечами:

— Коля — парень, что надо. Но смотри, если он окажется слабым звеном, нам будет хуже. Рудаков — не Дыбенко. Этот не простит. (Слушая Савинова, Кузин понимающе кивал.) Для начала ты Шебуеву что-нибудь поскромнее придумай. Все равно у банка филиалы в глубинке будут. Сдержится — повысишь.

— Тоже верно. Поскромнее. А потом повышу, — Кузин вздохнул. — Ладно, разберемся. — Доверительно положил руку на плечо коллеги. — Главная моя надежда на тебя, товарищ Савинов. — Он вновь ехидно осклабился. — После себя самого… И вот что, Дима, нам стоит поторопиться. Через полгода я хочу переехать в здание «Нового регионального банка». Он ударил кулаком в ладонь. — Лоб расшибу, а переедем!

5

Через полгода их банк был зарегистрирован и начал работу. Все шло как по маслу. И не только у них. Новые коммерческие банки десятками и сотнями возникали в стране, крутили ролики по телевидению, устраивали презентации, занимались благотворительной деятельностью. Проценты были в них самые лестные. Народ поверил, даже полюбил. Не сразу, но случилось именно так. Савинов знал: пять-шесть лет, и все банки нуворишей, за небольшим исключением, лопнут, оставив вкладчиков в дураках. Как это ни странно, «Новый региональный» будет в числе тех, кто выживет. По крайней мере до того времени, из которого он прыгнул сюда, в прошлое.

Служебную «Волгу» он скоро поменял на личный БМВ. Но ненадолго. На смену первому автомобилю пришел «мерседес». Черный, как ночь. Дорого, но дело стоило того. Автомобиль был похож на тот, на каком приехал к нему однажды Принц.

Савинов часто вспоминал о таинственном существе, — пожалуй, в последнем слове он поставит заглавную букву; о духе, который вихрем пронесся через его жизнь, перечеркнул ее и создал заново. И все-таки один вопрос волновал его: для чего Принцу понадобилось помогать ему? Он не обладал талантом Паганини и мудростью Фауста. Правда, он надеялся, что Принц разглядел в нем страсть к жизни героя из былинной древности.

Если, конечно, это была не насмешка.

И опять он думал, предполагал, решал и в конечном счете отмахивался: Принц сказал, что ничего не хочет взамен.

Но… была ли это правда?

А было ли правдой все, что происходило с ним?

Он приходил к выводу, что да. Поскольку все тянется уже годы, значит, все-таки… явь. Сны не бывают такими длинными, точными. В них всегда можно найти лазейку и догадаться, что это сон.

Тут — другое…

В его руках было два времени. Два кувшина — с водой мертвой и водой живой. Но на этот раз он шел по-другому. Не совершая ошибок, точно зная, что ему нужно. На этот раз он играл с жизнью иначе. Он видел ее карты — знал все ее козыри. И на этот раз ей будет трудно обмануть его. Просто невозможно. Даже если где он и даст себя обойти, Принц за его спиной подскажет, поможет ему. Он не знал, откуда у него такая уверенность, и все-таки был в этом уверен на все сто.

Глава четвертая. Золотая гора

1

Дождавшись означенного года, месяца и дня, — точнее, раннего утра, — он пролетел на машине станцию Барятинскую и остановился на 86-м километре. Ровнехонько там, где дорога соединяла шоссе и длинную проселочную дорожку, бежавшую от одной из окраин поселка. Стояла ранняя весна, апрель. Еще немного, и поднимется солнце и начнет помалу топить снег, плотно укрывавший пригород.

Савинов был здесь и раньше. В первые два посещения этих мест он убедился, где именно пройдет мальчишка — по тропинке к озеру, — где именно он выбросит альбом. Он оставил машину за поворотом, набрав в сапоги снег, добрел до края леса и стал ждать. Протоптавшись с часок, Савинов не на шутку продрог и разволновался. Единственное, что спасало его, так это фляга с коньяком. Около десяти утра, издалека, он увидел юношу, переходившего дорогу с папкой под мышкой. Вот оно, маленькое сокровище! Через полчаса парень шел обратно уже без ноши.

Вернувшись, Савинов сел за руль, подъехал к краю дорожки и, бросив там машину, направился в сторону еще закованной в лед речки. Искать пришлось недолго. Папка с рисунками лежала в мокром снегу и уже потемнела с двух краев. Он торопливо вытащил ее, перчаткой стряхнул грязь.

Развязал шнурок, открыл…

Вот он — солнечный луч, когда-то пронзивший непогоду, ударивший в окно мальчишки, озаривший его лицо и душу. Савинов хорошо помнил тот день, час, то мгновение.

Ему не забыть его до самой смерти.

Намокшие акварели, первые видения юного художника, отчего-то не пришлись автору по вкусу. И слава Богу! Не пройдет и десяти лет, как шедеврами Ильи Инокова, выброшенными на берег речки-гадючки, будет гордиться родившая его земля. Может быть, это она, мудрая твердь, не захотела принять его картины, пусть немного небрежные, но прекрасные, не решилась уничтожить их, позволить им уйти? Вцепившись в папку, Савинов понимал, как сам он был глуп, требуя от судьбы то карьеры художника, то пророка. Нет, все было предрешено, когда он согласился сесть в машину Принца! Все было предначертано! Теперь он возьмет эти картины, прижмет к груди, как мать — любимое дитя, и спрячет подальше.

И в первую очередь — от господина Игнатьева.

И тут у Савинова родилась коварная, ерническая мысль. А не встретить ли ему господина Игнатьева здесь, у этой речушки, не выкурить ли рядом с ним сигарету? Может быть, он будет метаться, ища то, что когда-то принадлежало ему? А вдруг? Вот потеха! Нет, стоит его подождать, но не здесь — у обочины, рядом с автомобилем. Не хотелось бы оставлять свой роскошный лимузин надолго без присмотра.

Он направился к машине. Спрятал папку в пакет, положил в багажник. Открыл дверцу, сел за руль и стал ждать.

Полчаса, час… Изредка проезжали машины, но долгожданной «Волги» не было.

Неужели в этот раз все изменилось и Федора Игнатьева он не встретит? Неужели ему будет отказано в таком маленьком, но очень пикантном удовольствии?

За пять минут до полудня он закурил очередную сигарету и в тот же момент увидел через лобовое стекло едущую на него белую «Волгу». Приблизившись, она притормозила, но потом опять набрала скорость и проскочила мимо. За стеклом он увидел мужчину, сидевшего рядом с шофером. Этим человеком был Федор Игнатьев, тоже, в свою очередь, смотревший на того, кто занял его место не только в истории, но и у обочины дороги в этот ясный весенний день. Или ему было просто стыдно ставить нелепую «Волгу» рядом с роскошной иномаркой?

Закурив сигарету, Савинов развернул «мерседес» и поехал в город. Но за поворотом, метров через пятьсот, он увидел стоявшую у обочины белую «Волгу». Все-таки не вытерпел Игнатьев, решил затянуться разок-другой. Он остановился метрах в двадцати от поверженного конкурента. Надев темные очки, вышел, почти выпорхнул, широко улыбнулся «незнакомцу»:

— Выбираю место для коттеджа. Езжу, знаете, по дороге, останавливаюсь, смотрю на окрестности.

Игнатьев вежливо улыбнулся, но не ответил.

Савинов, точно не замечая этого холодка, кивнул в сторону речки и леса, да, впрочем, и всего окружающего мира:

— И день для прогулки отличный!

— Превосходный, — не слишком радостно и не сразу, ответил куривший человек.

— А для меня так еще и удачный. Да что там удачный, — признался Дмитрий Павлович, — просто счастливый!

— Я рад за вас.

— А как я рад!

Федор Игнатьев всмотрелся в лицо разговорчивого франта:

— Мы знакомы? Кажется, я видел вас прежде…

— Не думаю, — улыбнулся Савинов. Он повернулся к случайному собеседнику, и солнце полоснуло по его очкам весенним огнем, — хотя, как знать? Как знать… В жизни чего только не бывает! — Дмитрий Павлович щелчком отправил окурок в снег, лежавший за дорогой в ложбине. — Всего наилучшего!

Игнатьев сухо поклонился ему.

Через четверть часа Савинов въехал во двор дома № 6 по улице Станковой на станции Барятинская.

Все было точно таким же, как и много лет назад. Тот же запустелый двор, разве что укрытый не опавшими листьями, а снегом; тот же пионер с обрубком правой руки, которым он отдавал честь неизвестно кому. Две старухи, сразу же притихшие, вылупившиеся на черный автомобиль.

Савинов проверил его на сигнализацию и, не мешкая, направился к подъезду номер один. Он отчего-то знал, что в этот воскресный день семнадцатилетний Илья Иноков будет дома. И может быть, будет дома его мать. Он и это предусмотрел.

Площадка первого этажа, обшарпанная дверь, кнопка звонка…

Ему открыла женщина в засаленном фартуке, недоверчиво оглядела гостя с ног до головы.

— Зинаида Ивановна Инокова? — спросил Савинов.

— Да, — ответила она.

— Ваш сын, кажется, художник? Илья?..

Она смотрела на него с нарастающим удивлением:

— Художник?.. Да что-то малюет все время…

— Меня зовут Дмитрий Павлович Савинов. Я интересуюсь живописью. Недавно я был в школе, где учился Илья, в библиотеке. Видел его рисунки. Мне сказали, что я могу заехать к вам, посмотреть работы вашего сына дома. Мне сказали, их очень много.

— Весь дом завалил, — пробормотала женщина, глаза ее бегали: еще немного, и попросит паспорт, — да вы проходите…

Правильно, мамаша: осторожность прежде всего. Савинов вошел, огляделся.

— Я его в молочный отправила. Думала, это он вернулся. Там у него не прибрано, вы обождите…

Она куда-то скрылась. Савинов рассматривал стены прихожей. Старые обои, тумбочка, зеркало в древней, готовой развалиться раме. Тесно. Давно он уже не бывал в таких квартирах.

Ему предложили чай, с неохотой, но он не отказался. Сидел на старенькой кухне, тянул дешевое пойло, ел варенье из яблок. Увидев в окне его машину, женщина совсем обалдела и уже едва ли была способна поддерживать беседу. А ему это было и не нужно. Он сам мог рассказать женщине об ее сыне, да еще прибавить что-нибудь. Он пил себе чай и ел варенье. Попросил разрешение закурить, хотел было выйти в коридор, но его уговорили остаться. И он остался. Ему даже древнюю оловянную пепельницу предложили, предварительно дунув в нее. Хорошо, что не стал снобом! У него было две жизни — нищего и богача. И вкус дешевого чая навсегда остался на его языке, и вид старых обоев не ранил его тонкого, привыкшего ко всему дорогому, вкуса.

А потом в дверь позвонили, женщина быстро прошла по коридору; щелкнул замок. «Сметаны не было, — услышал Савинов голос юноши, — только молоко». — «Хорошо, хорошо, — торопливо проговорила мать, которая меньше всего сейчас думала о сметане и молоке, — у нас гости, Илья. Гость. К тебе, художник. Проходи, проходи на кухню…»

Перед ним, Савиновым, стоял юноша лет пятнадцати, — он выглядел моложе своих лет, — худой, с большими, печальными серыми глазами, немного растерянный, удивленный; с белым пушком на подбородке и над верхней губой.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Привет, — тепло, по-доброму, отозвался Савинов. — Я тебя таким себе и представлял. Настоящим художником…

Совсем уж по-простецки он лукавил: «представлял»! Да это лицо он смог бы за считанные мгновения выбрать на фотографии среди тысяч других лиц! Илья Иноков, этот взрослеющий мальчишка, снился ему каждую ночь уже на протяжении нескольких лет, во время которых он дожидался сегодняшней встречи. Он не будет водить быка за рога, тем более в этом нет никакой надобности. Он нашел золотую гору, он долго шел к ней, зная дорогу, и теперь у него не было конкурентов. А когда они появятся, что обязательно случится, документ уже будет оформлен на его, Дмитрия Савинова, имя. А пока что он стоял один среди не известной никому земли, где были только птицы и ветер, безразличные до золота. Все, что ему теперь было нужно, так это ухватить покрепче кирку и нанести первый удар. Все принадлежит только ему. Вся гора. А она огромна, до самого неба!

Вот она, перед ним…

— Мне нравятся твои картины, Илья, — туша сигарету в оловянной пепельнице, проговорил он. — И я бы хотел купить у тебя несколько работ. Если, конечно, ты и твоя мама не возражаете.

Юноша неожиданно насупился, стал перетаптываться с ноги на ногу.

— Это мои картины, и я не хочу их продавать.

Мать, стоявшая у него за спиной, всплеснула руками:

— Да ты с ума сошел! Вы не слушайте его, — обращаясь к гостю, она выдавливала из себя самые благодушные улыбки, — у него же их чертова уйма! Да ты спятил, Илья, у тебя же столько картин, весь дом завален, ступить негде, — она ухватила его за локоть, но он отдернул руку. — Вот что, идем-ка в комнату, я хочу поговорить с тобой…

— Подождите, не давите на него, — мягко проговорил Савинов, — дайте-ка я скажу пару слов вашему замечательному сыну. Только ты садись, Илья, или придется мне говорить стоя. Мы же с тобой взрослые люди, правда?

Мать подтолкнула сына к табурету, тот неохотно сел.

— Послушай, Илья, — начал Савинов, — знаешь, о чем мечтает любой художник? Будь он живописцем, музыкантом, писателем… Знаешь?

Юноша не отвечал. И смотрел мимо гостя.

— А я тебе скажу: он мечтает о том, чтобы найти единомышленников. Он мечтает о тех людях, для кого его творчество станет откровением. Это — великое счастье, которое может позволить себе талантливый человек. Красотой, которую он сумеет вложить в свои полотна, он завоюет их сердца, души. А мое сердце ты уже почти завоевал. Работать только для себя — дело возможное, но оно вряд ли закончится так хорошо, как тебе это представляется. Только тогда ты станешь настоящим художником, когда твои работы откроются миру. Когда ты заявишь о себе на больших вернисажах, где все залы будут принадлежать твоим картинам. Но чуда не бывает, и все начинается с малого. Кто-то рано или поздно должен был увидеть твои рисунки, понять, что это — искусство. Каждый художник должен быть рад встрече с таким человеком, поверь мне. Ты даже не можешь себе представить, сколько талантливых людей остается в тени, так и не открывшись миру. Всего лишь потому, что в нужное время и в нужном месте они не смогли нос к носу столкнуться со своим будущим меценатом и покровителем.

Как скоро переменилась к гостю хозяйка дома! Теперь она смотрела на Савинова с обожанием.

— Ты послушай, послушай человека, — она требовательно коснулась плеча сына, — он знает, что говорит…

— Я слушаю, — пробурчал Илья.

Когда-то этот диалог состоялся между Ильей и Федором Игнатьевым. Последний писал о неприступности Инокова и рассказал, как он смог убедить юного художника продать работы. В руках у Савинова был маленький серебряный ключик, и он достался ему даром. А он был ловкач на отпирание всевозможных дверец! По крайней мере он готов был справиться с этим не хуже Игнатьева. То, что у Федора Ивановича рождалось экспромтом, для него был хорошо отрепетированный — годами! — спектакль.

— Знаешь, — Савинов откинулся на спинку стула, перебросил ногу на ногу, — ты меня прости, но я скажу тебе еще одну вещь. Очень важную. А узнав и поняв ее, ты должен решить для себя, кто ты есть на белом свете. Я скажу тебе самые простые вещи, о которых, думаю, знал и Джотто, и Веласкес, и Ван Гог. Счастье художника заключено не в тех работах, которые он уже завершил, а в самом процессе творчества. Когда твоя душа говорит и не дает тебе покоя. Когда ты не можешь спать, пока не сделаешь те несколько мазков, которые превратят твою работу в настоящий шедевр. А потом… А потом тебе будет необходимо брать новый холст и опять разводить краски. Потому что для художника жить уже созданной картиной — верная смерть. Только в самом процессе он может жить и чувствовать себя богом. И верная смерть — быть довольным своей картиной. В любой из них для художника чего-то должно недоставать, и новое полотно будет новой ступенью к совершенству. И незачем, да и стыдно хвататься за вороха работ, сложенные по углам. Думай только о той единственной картине, которая сейчас, в эту минуту, стоит на твоем мольберте. И будь счастлив, если другие картины окажутся кому-то нужны, даже необходимы. Тебе жалко с ними расставаться, это понятно. Но, думаю, пример великого да Винчи будет для тебя интересен. Леонардо всегда возил «Джоконду» с собой. Выбери и ты ту главную, единственную картину, которая более других близка тебе, и не отдавай ее никому. Ни за какие деньги. Даже мне, человеку, который готов позаботиться о твоем таланте. Если хочешь, повесь ее на самое видное место или спрячь и никогда никому не показывай. Пусть она всегда будет с тобой. А остальные… Все художники мира писали картины не только потому, что не могли их не писать, но и потому, что им нужны были деньги. Художники — такие же люди. Им необходимо жить, кормить своих близких, помогать им… Это называется жизнью, Илья.

Он заметил, что глаза мальчишки потеплели, и теперь гость уже не казался ему почти разбойником, готовым отобрать самое дорогое.

— Кстати, относительно мольберта, он у тебя есть?

— Нет, — отрицательно покачал головой Илья.

— Значит, будет. А еще очень хорошие краски, а главное — кисти. Я когда-то сам пробовал себя в живописи и знаю, какой это дефицит.

Глаза юноши уже загорелись, он смотрел на гостя с уважением. Мать, стоявшая за его спиной, кажется, была счастлива еще больше.

— А теперь пойдем посмотрим на твои работы. Миллионов сразу не обещаю, — Савинов снисходительно улыбнулся, — но то, что ты окупишь свою работу с лихвой, можешь быть уверен… Повторяю, это называется жизнью, Илья, — опять, но уже вполголоса, сказал Савинов, когда мать пошла заваривать по его просьбе свежий чай. — А потом, ты — молодой человек. Тебе, наверное, хочется модно одеться, понравиться девчонкам. Влезть в хорошие джинсы, обзавестись кожаной курткой, хорошим магнитофоном, иметь мелочь, чтобы сводить одноклассницу в кафе. Или нет?

Илья покраснел, ничего не ответил. Савинов чувствовал, что попал в самую точку. В эту минуту они стояли перед разложенными картинами, но сам художник не видел их. «Ах, как все просто бывает в этой жизни, — думал Дмитрий Павлович, — даже трудно себе представить, как все просто!».

— Мне не обязательно отдавать все деньги твоей матери, часть их можешь потратить на себя. Ты должен это сделать, обязан. Тем более что через несколько лет, когда ты окрепнешь как живописец, я устрою твой первый вернисаж. И тогда тебе придется быть настоящим принцем!

Он едва успел договорить, когда в углу комнаты увидел этюд на картоне: старую лодку в камышах и подступающее к озеру поле подсолнухов… Неужели?! Савинова едва не бросило в холодный пот. Он написан так рано?! Конечно, он помнил эту работу! Нежные, прозрачные краски, живые. Вот она, часть золотой горы! Гость непроизвольно усмехнулся: так можно было и опоздать. Этюд после смерти художника оценили в двадцать пять тысяч долларов. А сколько он будет стоить через десять лет? А через двадцать?..

В комнату зашла мать с подносом, в чашках дымился чай. Но, спохватившись, оглядев заваленную комнату, пригласила в другую, свою. Савинов рассеянно кивнул, бросил: «Сию минуту». А вон там, у батареи, это, кажется, два ангела? Михаил и Гавриил. Конечно. Серебристо-белые, с горящими глазами, у обоих в руках мечи. Только что окончен бой с дьяволом, последний низвергнут. Кажется, так объяснял художник свою картину. И теперь победители смотрят на зрителя…

— Здесь есть что-то, что ты никогда бы не продал никому?

Юноша задумался:

— Наверное, нет. Конечно, мне их все жалко…

Савинов указал на этюд:

— Тогда вон тот картон с лодкой и подсолнухами — твоя кожаная куртка, а вот эти два ангела — мольберт, краски и кисти. К ним я, пожалуй, возьму еще работ двадцать, — задумавшись, он вытянул губы трубочкой, — или тридцать. Эти деньги понадобятся твоей матери.

Через полчаса, рассчитавшись, он прошел в коридор. Женщина негромко и сбивчиво заговорила:

— Я бы никогда не смогла так сказать ему, как сказали вы. Спасибо вам огромное, приезжайте еще, уважаемый Дмитрий Павлович, конечно, если у вас будет необходимость.

— Очень возможно, что будет.

К ним подошел Илья.

— Завтра я привезу все, что обещал, — громко сказал Савинов, — в девять вечера.

Их глаза встретились. Юноша смотрел на него с восхищением и благодарностью. Правда, в них была легкая боль от расставания с картинами. Ну, так она быстро пройдет, когда появятся новые шедевры!

Савинов радушно улыбнулся ему:

— Эти работы будут висеть у меня дома, пока их не примет выставочный зал. Все, что ты должен, — это больше работать. Тогда каждая твоя новая картина будет лучше прежней. И главное: не жалей ни о чем. Думай только о будущем!

Золотая гора — тощий юноша в серых брючках и майке! Он даже и не подозревает, что жизнь его, как лодка под порывом налетевшего ветра, уже поворачивается и готова понестись по новому пути. И, может быть, вопреки всем законам, взлететь?..

Он, Дмитрий Савинов, укажет направление…

Когда за ним захлопнулась дверь, он сделал шаг на первую ступень и остановился. За дверью послышался приглушенный голос матери Ильи, затем стал громче: «Что ты куксишься? Радуйся, бестолочь моя, что появился этот добрый сумасшедший человек, радуйся! Молиться на него надо, а не дуться…»

«Это верно, — спускаясь по ступеням, улыбаясь, соглашался с Зинаидой Ивановной Савинов, — молитесь на меня. И помните: все это — только начало…»

2

На следующий день он привез в дом Иноковых мольберт, краски и кисти. А также новенькую, одурманивающую запахом кожаную куртку. И джинсы по размеру. Для юноши это было событием. Мать не верила своим глазам. «Теперь все девчонки твои», — на ухо Илье сказал Савинов. Парень долго не отходил от зеркала. Пусть художник, отшельник, но все-таки молодой мужчина. Куда от этого деться?

С собой Савинов забрал еще около тридцати работ, щедро расплатившись и наказав Илье больше работать. «Кажется, увечный пионер отдает честь именно мне, — выезжая из ворот, думал он. — Уважает, бедолага!..»

Дома он выстлал полы картинами Ильи Инокова — и получился ковер. Бесценный ковер! Более часа, не отвечая на звонки, он смотрел на эти работы. Нет, Принц был прав — каждому свое! Никогда бы он не смог занять место этого мальчишки. Как ни горько, но это — правда. И все же он был счастлив: Жар-птица вылупилась из яйца и поселилась в его доме!..

3

У него был спортивный интерес: какой будет их встреча с Людочкой Ганиной? Время свидания приближалось, но обстоятельства изменились. Прежде она высмотрела его за рулем своего джипа, когда он переходил на светофоре дорогу. Открыла дверцу, махнула рукой: «Дима, Савинов! Сюда, скорее!..» Богатая стервочка с хорошей кожей, южным загаром, только что из спортзала. Запросто готовая к небольшому приключению.

Теперь все будет по-другому, решил Савинов. Он встретит ее у того самого спортзала, куда она ходила. Кажется, это «Буревестник». Он и сам бы туда записался, если бы вдруг стал толстеть. Но Бог дал ему хорошую фигуру — без изъянов и излишеств. Так что хватало одной утренней зарядки.

— Люда, Ганина! — открыв дверь автомобиля, крикнул он на следующий день у спортклуба «Буревестник». — Людмила!

Она, в шубке, завертела головой, а увидев его, на мгновение точно опешив, просияла. Взмахнула рукой:

— Дима, Савинов!

Кто-то из выходивших мужчин хотел было заговорить с ней, но она вежливо отмахнулась, одарила знакомца прохладной улыбкой и быстро побежала по ступеням. Он уже выходил ей навстречу.

Людмила потянула его за отвороты пальто, поцеловала в обе щеки.

— Как ты хорошо выглядишь! — отстранившись, проговорила она. — Настоящий мен! Мечта!

— Ты тоже неплохо, — откликнулся он, — роскошная женщина.

Он хотел было добавить: «Королева», но промолчал. И тут же, глядя в лукавые глаза Людмилы Ганиной, старой доброй сокурсницы, подумал: «Хорошо, когда заранее знаешь, что ты даме по сердцу, и она только об одном и думает, как затащить тебя в постель. Ничего не надо предпринимать, ложись и плыви по течению. Не пожалеешь».

Они картинно подъехали к дорогому ресторанчику в старом городе: он — на «мерседесе», она — на джипе; выпили: он — коньяк, она — сухой мартини. Поболтали о том, о сем.

— Ты… женат? — наконец спросила она.

Он уже давно, около получаса, ждал этого вопроса.

— Нет, свободен, как птица.

— Покажешь мне свою квартиру?

— Конечно.

Приятно показать красивой женщине четырехкомнатную квартиру с огромной, ожидающей их постелью… Людмила, глядя ему в глаза, усмехнулась:

— Да, именно таким я тебя себе и представляла. Красавцем на хорошей тачке. Именно таким!

С близостью, как и в первый раз, они решили не тянуть. Разве что коньяк, ждавший их в баре, на этот раз оказался французским, и высшей марки.

— Знаешь, Дима, — сказала она в тот вечер, на ложе, упершись подбородком ему в плечо, — я всегда знала, что из тебя выйдет толк. Что ты чего-то добьешься. Подумать только — комсомол! Кто мог предположить? Ничтожная организация, лживая, порочная, гнусная как пень, обросший ложными опятами. Помойка. И вдруг — вот так. Просто, лаконично. Нужно было всего-навсего подумать. Шахматная партия, разыгранная настоящим профессионалом. Что могу сказать: молодец! Походить десять лет или сколько там, в мерзком костюмчике, от которых меня всегда воротило, поломать дурака, а потом — сразу в дамки.

— Как ты неуважительно о моей организации, — раскуривая сигарету, устало пробормотал он. — О нашей родной организации. Нехорошо-с…

— Да брось ты, — она провела ладонью по его груди. — Мне-то можешь об этом не рассказывать. Я же не совсем дура. Это ты Маринке мог бы вешать лапшу. Прости, если оскорбляю память о возлюбленной. Ты всегда был красавцем, умницей, книжки запрещенные читал, в археологические экспедиции ездил. Стиляга был настоящий. Девки по тебе сохли. Даже ее, Марину правильную, и ту в себя влюбил. И вдруг — комсомол. Просто ты все понял и всех надул. Мы с тобой похожи, Дима, очень похожи… — Она мягко отстранилась от него, забросив руки за голову, открыв подмышки, усмехнулась. — Я когда своего Сенечку в Гаграх увидала, сразу все поняла. Судьба! Для меня и для него — вместе и порознь. Мишка был неудачником, отрезанный ломоть. Может быть, был бы ребенок, все сложилось бы по-другому. Бог не дал. Я приехала на юг для того, чтобы найти кого-нибудь себе. Вру, не «кого-нибудь». А того единственного, который захочет и сможет сделать меня счастливой. Хотя бы в материальном плане. Чтобы все было сразу, в это мне не верилось. А тут — Сенечка. «Профессорчук», — она живо засмеялась, вспомнив прозвище от Толика Панченко. (Савинов тоже усмехнулся.) — И матушка его, старая грымза. Как она года два спустя взбеленилась, когда узнала, что у меня детей не будет. Развести нас хотела, да не тут-то было. Я Сенечку к себе приварила. Я только рукой его загривка коснусь, он и маму, и папу враз забывал. Такое уже было, и не раз. Клара Витальевна более нас не беспокоит. Всю заботу на дочь перенесла. — Людочка, вспомнив что-то, усмехнулась. — Так вот, сидим мы в первую нашу ночь на лавочке, под луной, молчим. А я думаю: сейчас, Сенечка, сейчас. Еще минут десять, а то и пять. И все свершится. Ты еще сам об этом не знаешь, а я уже знаю. Не могу я отказаться от твоего приданого — от папочки, Виктора Викторовича Пашина, крутого номенклатурного работника. Не могу, и все тут. И вдруг где-то сзади нас музыка заиграла, танго. Красиво так заиграла. И я подумала — пора. Захватила его, обволокла, и повалила прямо в песок. Не сразу все получилось, но что-то получилось. Тогда, в первую нашу ночь в Гаграх, он и сказал, что был влюблен в меня с первого курса. Вот так. А я, дура, и не знала. Думала, он в твою Маринку влюблен.

Все точно: слово в слово. Нужно что-то сказать? На этот раз он не будет церемониться:

— Какая же ты сучка, Людмила! Отчаянная! Скажешь, нет?

По крайней мере он был искренен. Она засмеялась, повернулась к нему:

— Скажу, да. Только ты, кобелек, тоже прохвост еще тот. Тебе одному я только и могу это рассказать. Потому что мы с тобой одним миром мазаны, товарищ Савинов. Ты даже осудить меня не сможешь, — ее ироничный взгляд так и колол его, — сам такой!

Савинов приподнялся на локте, потушил сигарету в стоявшей на журнальном столике пепельнице.

— А вот как я возьму и все твоему Сене передам?

Люда пристально посмотрела на него, усмехнулась:

— Не поверит. Одно мое слово, и он про тебя забудет. Даже как зовут.

— Я же говорю, сучка.

Она положила руку ему на живот, потянулась вниз.

— Ладно, милый, давай-ка лучше о чем-нибудь веселом… Надеюсь, ты еще не умер?

Когда через час она вышла из душа, юная и тоненькая, как и прежде, он подумал: «Пожалуй, я тебя не оставлю так скоро…»

— Слушай, Дима, — надевая трусики, с насмешкой улыбнулась она, — откуда у тебя эта мазня? — Она кивнула на пару работ Инокова, которые висели у него на стене.

— А вдруг этот художник однажды станет великим?

— Вот этот? — поправляя лиф, удивилась она.

— Первые свои скрипки Страдивари продавал за гроши. Первые картины Гогена кем только не были обруганы. И он рад был сбыть их за любые деньги. Все оптом. Таких примеров — тысячи.

— Ты — фантаст, — улыбнулась она, — но в этом безумном поступке я узнаю Диму Савинова.

«Ты хороша, Людмила, — глядя, как она влезает в юбку, надевает жакет, думал он, — хороша и умна, но ты не королева. Так, баронесса. Из захолустья. И однажды я обязательно брошу тебя…»

Уже скоро он должен был встретить другую женщину. И эта тема занимала его почти так же, как тема художника Инокова. Но он не станет торопить события, как бы ему этого ни хотелось.

4

С матерью Савинов давно жил раздельно. Одну из четырех своих комнат, дальнюю, в большой квартире с окнами на Волгу, он оборудовал под хранилище. Не приглашая никого, сам сбил до потолка стеллажи, заказал чехлы для картин. Сюда они и переезжали, уже купленные, из поселка со станции Барятинская. Переезжали его собственностью. Железной двери для всей квартиры Савинову показалось мало, он заказал точно такую же и для комнаты с картинами. А тем, кто ставил, людям его не знавшим, объяснил между делом, что жить здесь будут две семьи, не слишком-то ладящие друг с другом.

За ближайшие полгода к нему переселилось более пятисот картин и этюдов Ильи Инокова. Некоторые из них он повесил у себя дома — в итальянском багете. Знакомые его пристрастия не разделяли. Но ему на них было глубоко наплевать. Если бы они заглянули через стену, вот это да! Они бы сочли его сумасшедшим. А если бы они смогли заглянуть за стену, которая именуется Временем? Что тогда?

Кем бы тогда они признали его?

5

— Тебе нужно жениться, — как-то сказала ему мать. — У тебя квартира, машина, деньги. У тебя положение. Пора думать о семье, о детях.

— Пора, — согласился он, — пора… — Савинов улыбнулся. — Есть кандидатура?

— Женщины избаловали тебя вниманием, — кивнув, заключила мать, — но это лучше, чем наоборот.

Его мать была модницей; относительно, конечно, своего возраста. И характера. Деньги сына никак не повлияли на нее, не сделали циничнее, холоднее, жестокосерднее. Но в той жизни у нее никогда не было халата, привезенного им из дорогого европейского салона, плюшевых тапочек для «пожилых дам, хозяек королевских пуделей». Не было сегодняшнего гардероба. Ее не окружали все те красивые и даже роскошные вещи, которые он навязал ей, как она от них ни отказывалась. Она была женщиной со всеми слабостями, присущими ее полу. Разве что от машины она отказалась наотрез, и то лишь потому, что боялась водить. Он даже не настаивал. Отказалась и от новой квартиры. Впрочем, двухкомнатной хрущевки, где прошла половина ее жизни, ей вполне хватало. А вот горничную он ей нанял, убедил в необходимости такого шага: нездоровое сердце. Девочка из медучилища — двойная польза, — приходила раз в два дня, убиралась. Савинов думал переспать с ней, но потом пришел к заключению, что та бог знает что о себе возомнит, и это только помешает делу. Он отправлял мать на курорты — на Черное море, за границу, но всегда одну, как она ни просила стать ее спутником. Он отговаривался работой. Мать была женщиной умной и не обижалась: сын ее взрослый и лучше знает, как ему поступать.

— А какого бы возраста ты хотел невесту? — интригующе улыбнувшись, спросила она.

— Двадцати пяти лет, — не задумавшись, поразив мать подобной уверенностью, ответил он. И тут же, смутившись, поправился: — Где-то в этом районе.

— А вот у Веры Петровны, кстати…

Ну, конечно, «рояль в кустах». Он смотрел на мать, говорившую все с той же таинственной и многозначительной улыбкой, на ее доброе лицо, но сейчас видел другую картину: жаркий июльский полдень, запруженная автомобилями центральная улица старого города, двери кафе «Ласточка». Он открывает их, идет к барной стойке и уже оттуда оглядывается на зал: она сидит у окна, спиной к улице, темные волосы ее горят на солнце. Она читает книгу, это Элюар. Он уже и сейчас знает наизусть пару стихотворений, и в первую очередь ту строфу, которой он, как заправский шахматист великолепным ходом, все расставит по своим местам. Знает, кто будет вести партию и кто выиграет ее. Хотя в этой партии они должны выиграть вместе. Просто ей это еще неведомо! Вдруг он оцепенел. А если ее не будет в этом кафе? Многое ведь изменилось с тех пор, как он вновь вернулся сюда. Все останется — солнечный день, улица, двери «Ласточки». А ее не будет?.. Господи, да что с ним, он ведь знает ее адрес!..

— Что с тобой? — мать взволнованно смотрела на него. — Не подавился?

Савинов отрицательно покачал головой, медленно прожевал оладий.

— Ты не подумай, Танечка у Веры Петровны замечательная. Просто с первым мужем не вышло. И такая красивая… С тобой все в порядке?

— Абсолютно. Так, вспомнил об одном деле, по работе.

Мать облегченно вздохнула:

— И в кого ты такой практичный, не понимаю. Никогда не думала, что пойдешь по комсомолу. А уж что банкиром станешь — тем более. (Это она уже ему говорила, и не раз.) Ну и молодец, хоть поживешь по-человечески. А все-таки жениться надо, мне хочется внуков понянчить…

Он смотрел на мать, но другая женщина проплывала сейчас перед ним. Как хорошо он знал ее! Молодая женщина, девушка, через какие-то — преодолимые! — пространства тоже смотрела на него, улыбалась ему. Ее рука тянулась к нему, трогала разделяющие их преграды, и они, точно нарушенная гладь воды, зыбкие, вздрагивали, начинали взволнованно трепетать, готовые разойтись уже скоро… Ни разу он не подъехал к ее дому, не подстерег ее, чтобы увидеть хоть краешком глаза. Пусть, издалека, с биноклем, как шпион, соглядатай. Все ли идет верно, совпадают ли секунды и минуты, часы и годы в возвращенном для него одного времени? В остановленном и заново запущенном для него мире. Он боялся, что один его взгляд сможет изменить что-то. Вдруг ее не окажется там, где он будет ждать, где у них назначено?

Вдруг Риты не окажется вовсе — для него?

«Нет, — убеждал он себя, — все будет так, как и должно быть. Я верю в это. Я знаю все наверняка…»

6

…Поезд, шедший в Москву, ночью раскачивало так, что, казалось, еще чуть-чуть, и состав взлетит. А ночь обнимет его и вытолкнет наружу — за пределы этого мира. Нынешней ночью Савинову было даже страшно выйти в тамбур, точно туда мог ворваться ветер и забрать его, закружить; выбросить в ту зиму, из которой однажды он так удачно вывалился на бетонную, разогретую июльским солнцем, плиту.

Вместе с ним в СВ ехал сотрудник их банка — Юлиан Ганецкий. Начальник отдела рекламы и маркетинга. Старый приятель по комсомолу и большой хитрец. Поезд тряхнуло, и следом, резко взорвавшись ослепительным фейерверком, полыхнув по стеклам купе, загрохотал на соседнем полотне встречный состав.

— Батюшки-матушки, — чуть погодя, под шум и грохот, Юлиан поднялся на локтях с постели. Близорукими заспанными глазами он посмотрел на Савинова, но так и не поняв, спит тот или нет, потянулся к бутылке коньяка, плеснул в походную рюмку. Шепотом спросил: — Дмитрий Палыч, спишь?

Савинов не ответил. Встречного поезда и след простыл. Исчез грохот, сразу вошла ночь с неяркими огнями семафоров, торопливым перестуком колес.

— Значит, спишь, — сказал Юлиан и проглотил коньяк. Зажевав его долькой посыпанного сахаром лимона, повалился на постель. — Жуткая ночь какая-то. Мрак. Ладно, переживем… Спокойной вам ночи, Юлиан Борисович, приятных сновидений, — последнее он уже пробормотал едва разборчиво.

Да, ночь и впрямь была жуткой. Савинов вновь открыл глаза и стал смотреть в потолок, где пробегали отсветы неизвестных ему огней. Не оттого ли она кажется такой, что приближается великое событие — так свойственное этому государству, этой стране, людям, ее населяющим, здешней политической культуре, — братоубийство? От кулачного боя сбежавшихся с двух деревень на ставший лед реки мужиков до гражданской войны — два шага. Эта извечная река, раздел между царством живых и мертвых!

Не хотел он ехать, но пришлось. Остается надеяться, что дела решатся раньше, чем случится очередной народный мордобой. Артиллерийская канонада, обугленный Белый дом, еще два года назад — цитадель чего-то там высокого, превращенная в кукольные подмостки. Гибнущие в центре столицы средь бела дня люди… Нет, он просто будет лежать на облаке и смотреть вниз. Разве что возьмет бинокль, дабы лучше было видно. И все. А еще правильнее — на пару с Юлианом снять девчонок и закатиться в кабак.

Наплевать ровным счетом на все…

Минут через пятнадцать Юлиан мерно стал похрапывать. Это даже успокаивало, как колыбельная. Савинов потянулся к бутылке коньяка, сделал несколько глотков прямо из горлышка. Вот оно, снотворное. Или наоборот, кто его знает. Допил коньяк, бутылку поставил под столик.

А через пятнадцать минут стал забываться сном…

…И вот он шел по дороге, кругом — туман. Не слишком плотный, но дышать было тяжело, почти мучительно. Почему? Сырой асфальт под ногами, справа и слева — бесконечный, укрытый молоком лес. Ему послышались шаги. Он оглянулся: сзади никого не было. И тут же понял: кто-то приближается к нему впереди. А скоро увидел силуэт. Но остановиться, отступить его заставило лишь одно: силуэт принадлежал мальчику, почти ребенку. Мальчик шел к нему через туман, становясь все яснее. И тогда Савинов понял, что это — маленький Иноков. Между ними туман становился все более зыбким, прозрачным. Мальчик шел медленнее, точно не решаясь подойти к нему. И вдруг остановился. Остановился и Савинов. Нет, это был не Илья! Но лицо мальчика казалось очень знакомо ему… Кем же он был, этот мальчуган? Савинов хотел было протянуть мальчишке, стоявшему от него шагах в десяти, руку, но земля вдруг дрогнула под его ногами еще раз. Он покачнулся и, не удержавшись, стал падать…

От открыл глаза: яркий солнечный день, утро. Купе СВ. В последний раз дрогнув, поезд замер.

— Москва! О, сколько в этом звуке для сердца русского слилось, — сказал Юлиан, спуская с постели тощие волосатые ноги. На его крупном носу уже косо сидели очки. — Поднимайся. Следующая — наша, Казанский. — Он потянулся, зевнул. — Это когда ж ты успел коньячок-то добить? Во сне, что ли?

7

Неделя заканчивалась в бешеном ритме. Договора, ссуды. Часть их денег крутилась в Москве в нескольких фирмах, так было нужно тем, кто помогал Кузину в устроительстве «Нового регионального банка». Когда-то один из этих людей жил на Волге, позже — в водовороте новых событий — перебрался в столицу. Его звали Рудаков Петр Макарович. Крупный партиец, ловкий делец. Выходец из народа, из самой его толщи. Кому не захотелось продолжать однообразную сельскую жизнь своих отцов и дедов — жить без паспорта и в нищете, вставать на зорьке, пахать, как ломовая лошадь. Еще в армии он женился на городской девчонке, устроился на завод, вступил в партию, попал в Политех на заочное, стал комсомольским вожаком, а потом и партийным. Красноречие и умение ставить цели быстро понесли его наверх. Он был похож на бронепоезд, который никогда не сбавляет ход. Одна незадача: в конце восьмидесятых пришлось вставать на другие рельсы, но и тут Петр Макарович Рудаков недолго медлил. Перескочил буквально на ходу! В оставленном им городе на Волге двое его сыновей — бывшие лидеры в комсомоле и профсоюзе — возглавляли нефтяную и газовую корпорации. Они, еще моложавые, внешне совсем не походили на отца: Петр Макарович, крестьянская косточка, в свои шестьдесят с хвостиком был подтянут, хорошо сложен, широк в кости. Эти же — просто мордатые, толстопузые, лысеющие крепыши. Но деньги умели ковать все. От этой тройки во многом зависело благополучие «Нового регионального банка». Кузин и Савинов умело расшаркивались перед отцом, дружили с его сыновьями. Парились в бане, вызывали для всей честной компании барышень. Кузину общение с Костей и Валей, двумя боровами, доставляло определенное удовольствие. Он был уверен в завтрашнем дне. Савинов между ними слыл чудаком — человеком немного от искусства, богемным, меценатом. Он не выбривал голову, как абрек. Скорее был похож на молодых жеребцов из телевизионной рекламы, пропагандирующих шампуни и гели, не пользовался словечками нового времени. Рудаковы-младшие вместе с Кузиным подшучивали над ним, но уважали его. Упиваясь собственным свинством, они все-таки были довольны, что среди них сохранился хотя бы один денди. Каковыми они все считали себя когда-то, когда ходили подтянутыми, в форменных серых костюмчиках, при значках; когда умели смотреть через любого человека как через стеклянную стену; когда получали пайки и беспрепятственно ездили в страны соцлагеря за шмотьем.

В этот раз поездка была крайне важной. Кузин лежал с дизентерией в больнице, все свалилось на Савинова. Но на то он и был достойным первым заместителем Евгения Платоновича Кузина.

Пока Ганецкий был занят рекламными делами, Савинов нанес визит Петру Макаровичу Рудакову. Стареющий партийный легионер, бывший второй секретарь обкома, встретил его по-дружески. Может быть, немного прохладно. Но, как видно, дел у него было и без визитера по горло.

— Вы там приглядывайте за Коськой и Валькой, — сказал он на прощание. — Я хоть своим пацанам и доверяю, но ходят слухи, что распоясались они. В кабаках дебоширят, проституток вокруг них тьма-тьмущая. Баронами себя называют, откуда это у них? Я им говорил: скромнее надо быть. И умнее. Время-то опасное…

Савинов пообещал. Через пять минут он уже ехал в лифте и, привалившись к стене, листал документы. День вышел удивительно хорошим. Бумаги подписаны, мзда уплачена. Его ждал обед в ресторане и культурная программа.

Все вставало, как и положено, на свои места…

8

Третьего октября 1993 года Савинов лежал на двуспальной кровати в гостиничном номере, в центре столицы. Запутавшись в простынях, рядом раскинулась белокожая девушка; привалив правую ногу с ярким педикюром к Савинову, она курила.

По телевизору шла прямая трансляция событий, охвативших всю Россию, эпицентром которых стала Москва. Вот на экране промелькнул белый броневик. «Мы предполагаем, что в этом броневике к повстанцам везут оружие», — говорит журналист. К повстанцам — это, значит, в Белый дом. Да, завтра повстанцы будут вооружены. Возможно, из этого самого броневика.

А коли вооружены, то и уничтожены.

Из соседней комнаты в нелепом рыжем халате к ним торопливо вошел Юлиан. Волосатые ноги, носки. Очки блестят. В движениях — порыв.

— Дмитрий Павлович, давай сходим, поглядим? Идея? — глаза его горели. — Дима, как тебе может быть не интересно? Ведь так наша история делается! России!

Савинов кивнул:

— И пусть себе делается.

— Идем, а?

Не отрывая взгляда от телевизора, Савинов отрицательно покачал указательным пальцем:

— И не подумаю.

Юлиан не скрывал возмущения:

— Да что с тобой?!

Не отрываясь от телевизора, Савинов накрыл рукой бедро Жанны.

— Слушай, Ганецкий, моя кровать похожа на облако?

— Если учесть, что рядом с тобой такая красивая женщина, как Жанна, — Юлиан многозначительно поклонился, — тогда да.

— Так вот, у тебя такое же облако в соседней комнате. И не менее красивая соседка. Лежи на своем облаке и смотри с него. Кажется, у тебя тоже есть телевизор.

Сзади к Юлиану подошла блондинка в халате, обняла его. От проституток решили отказаться. Зачем это им, они — парни-симпатяги. Девчонок сняли в кабаке на Арбате. Обе студентки, будущие химики-технологи. Его — Жанна, та, что с Юлианом, — Даша.

— А вот нам с Дашей интересно будущее нашей страны, — Юлиан ткнул пальцем в товарища. — И мы с Дашей решили не валяться в такие минуты, а быть среди людей.

— Может быть, и мы сходим? — Жанна аккуратно ущипнула его за локоть.

— Лежи, маленькая, — откликнулся Савинов, — тебе все по телевизору покажут.

Минут через десять они уже были одеты. Даша, в короткой кожаной юбке и такой же косухе, снова обняла Ганецкого сзади. «Ласковая!» — так, между прочим, подумал Дмитрий Павлович.

— Значит, не пойдете? — спросил Юлиан.

— Хочешь, я тебе расскажу, как все будет? — спросил Савинов.

— А сможешь?

— Смогу.

— Тогда хочу, — кивнул Ганецкий.

Он вопросительно взглянул на Дашу. Та засмеялась, тоже кивнула:

— И я.

— Сейчас Дума вооружится, решив, что народ будет на ее стороне, и окопается в Белом доме, оплоте, так сказать, демократии. Памятуя о событиях двухгодичной давности. Потом будет штурм Останкино. Повстанцы решат овладеть информационной цитаделью страны. Туда ходить не вздумайте. Могут убить. Но господин Президент не спасует, он подгонит к Белому дому танки и расстреляет Белый дом — оплот демократии. Грядет настоящее побоище. Варфоломеевская ночь. И будет этот самый Белый дом, обугленный, стоять в середине Москвы с кучей трупов внутри и вокруг.

— Вот так значит? — усмехнувшись, спросил Юлиан. — То есть гражданская война в самом центре столицы?

— Представь себе. Повторяю, и к тебе обращаюсь, Дашенька, ни к Белому дому, ни к Останкино близко не приближайтесь. Может быть все что угодно.

Даша, обнимая Юлиана, улыбнулась, показала Савинову кончик языка. Она слушала его, как, наверное, слушала бы сказочника. У нее был курносый нос и море веснушек. В кабаке, в мужском туалете, они бросали жребий, кто кому достанется. Обе были хороши: одна шатенка, другая беленькая. В крайнем случае — жить им тут выпадало еще неделю — можно и поменяться. Для остроты ощущений.

— Это все, господин начальник? — спросил Юлиан.

Савинов поймал его взгляд, подумал: «Плевать! Если даже скажу, со временем забудет». Решит: приснилось!

— На первое время — да. А потом будет приватизация, благодаря которой мы, кто умнее, станем еще богаче, а народ — еще беднее. Надуют наш народец! Затем война в Чечне, которую мы позорно проиграем. Так захочет семья Президента. Потом будет другая война, которую мы постараемся выиграть, так тоже захочет семья Президента…

— А потом?

Савинов вздохнул:

— А потом — суп с котом.

— Понятно, — кивнул Юлиан, поглядывая на Савинова с некоторым сомнением: все ли с ним в порядке? — Живописно… Мы ушли.

Напоследок в коридоре вильнул обтянутый черной кожей зад Дашеньки, ноги в чулках телесного цвета. Нет, им все-таки стоит поменяться.

Дверь захлопнулась.

Савинов повернулся к Жанне. Кажется, дурочка, надула губки. Не пустили посмотреть на бойню. Оградили. Он поцеловал ее, привлек к себе. И откуда в нем этот порыв нежности?

— Ну, сделай папочке хорошо… И не хмурься, что мы не пошли с ними. Нам вдвоем будет лучше. Слышишь, детка? Я специально остался с тобой.

Глаза Жанны оттаяли:

— А как сделать папочке хорошо?

— А папочка все тебе расскажет.

По Красной площади бежали люди, быстро говорил диктор, пугал, обнадеживал, а волосы Жанны тянулись к его животу, и он чувствовал на своей коже прикосновение ее губ и языка, раздувавших в нем тепло, жар…

Жанна была в душе, а он, закинув руки за голову, не сводил глаз с экрана. Все то же: маленький ад, уже готовый стать гигантским, поглотить всех и вся.

Опалить, сжечь.

Но где же Президент? Савинов усмехнулся. Да, это фантастическая страна! И сейчас — только начало. А что потом? Великая держава — насмарку. Экономику — вдребезги, армию — рылом в говно. Этим, нынешним, удастся то, чего и коммунистам не удавалось. Добьют интеллигенцию, а недобитых купят; сделают нищими миллионы стариков, — увы, чем раньше помрете, тем лучше. Правда, не родятся и десятки миллионов людей, которые вроде бы должны родиться. Так сказать, будущее нации. Но опять же, увы. А вот создать на пятой части планеты абсолютно бандитское, воровское государство, — это, пожалуйста. Запросто и с превеликим удовольствием. Старый шутник и алкоголик, приехав в конце двадцатого века на Святую землю, назвал себя «святым президентом» и получил от Патриарха Иерусалимского орден Храма.

Фантастика!

Дверь в ванную закрылась на защелку. Савинов услышал, как Жанна что-то мурлычет. Надо же, опять в нем пробился диссидент, опять он вышел на маленькую трибуну и вот стучит себе кулачками, отбивает их, кричит до хрипоты. Зачем? В этой стране можно и нужно уважать только самого себя. Не ты, так кто же? Другие не станут: перешагнут, плюнут и разотрут. Разве не так?

На пороге комнаты стояла Жанна, без одежды, смотрела на него и улыбалась.

— Надеюсь, это не весь ужин? — чувственно выпятив губки, спросила она. — Будет что-то еще?

— Конечно, — он серьезно кивнул. — Это так, для аппетита. В смысле, нагулять его, разогреть.

— Приятно слышать.

Жанна, прекрасная Жанна, точно лучилась светом от своей наготы. Она изящно привалилась к косяку и обняла его как дерево. Перебирая по дереву пальцами, спросила:

— Может быть, все-таки сходим на улицу?

Но Савинов, глядя девушке в глаза, едва расслышал ее. Он даже не ответил, только рассеянно улыбнулся: все уже было сказано. И перевел взгляд на телеэкран, где продолжалась политическая катавасия.

И вот в таком мире он, Дмитрий Савинов, должен быть агнцем? Позволять попирать себя ногами, как последнего червя, как прах, точно его и в живых нет? Это было бы крайне легкомысленно! Тем более что такой мир подходит для него. Осознавать это больно, но сие — факт.

Они с Жанной отужинали в ресторане, вернулись в номер. А над Москвой уже грохотала артиллерийская канонада, автоматные очереди рассекали небо. Свинец нарезал граффити на стенах домов, разносил вдребезги стекла, беспардонно врывался в окна. Свалка у Белого дома и Останкино набирала темп.

Слава Богу, балкон их выходил во двор: Савинов был осмотрителен, заказывая номер. Напротив поднималось высокое административное здание. Там они и дышали воздухом, пили чай с ликером.

Перед сном они занимались любовью в ванной. Ему было хорошо с Жанной — томной, нежной, готовой с ленцой воплощать все его нескромные фантазии. Но он почему-то думал о Даше. И уже точно решил завтра же поменяться с Ганецким партнершами.

Но ни Юлиана, ни Даши не было. Ночью они с Жанной не могли уснуть. Даже глаза не закрывали. Жанна плакала. А он, не зажигая света, то и дело вставал и курил одну за другой сигареты, чего последнее время за ним не водилось.

Утром в замке провернулся ключ. Савинов с бешено колотившимся сердцем сел на кровати. Жанна оторвала голову от подушки. Оба смотрели в сторону коридора.

Шаркающие шаги. В комнату вошел Юлиан, зажег свет. Его трудно было узнать: оцарапанное лицо, порванный, грязный, залитый кровью плащ. На одном из стеклышек его очков, точно паучья сеть, трещина. Под ними глаза — бешеные, как у наркомана.

— Где Даша? — спросил Савинов.

Юлиан развернулся, скрылся в коридоре. Им было слышно, как открывается холодильник. Юлиан вернулся с бутылкой коньяка в руке, сел на край стула. Отпил добрую четверть. Зажмурился, выдохнул, поежился.

— Где ты потерял Дашу? — подаваясь вперед, переспросил Савинов. — Ну?

— Ее убили, — спокойно сказал Юлиан.

Тишина. Потом крик Жанны резанул Савинова по ушам, и он зажал рот девушки, сильно, даже не понимая, что делает ей больно. Она забилась в его руках; когда он отпустил ее, затихла.

Савинов вновь взглянул на Юлиана:

— Где?.. Впрочем, какая разница…

— У Останкино, очередью. Через шею. — Он кивнул на плащ. — Это ее кровь… Знаешь, Дима, уеду я из этой страны. Клянусь Богом христианским и иудейским: уеду.

Они возвращались домой в СВ спустя неделю, когда бунт был подавлен, а его главари посажены за решетку. Когда демократия в России сделала новый виток к своему совершенству. Врагов у Президента больше не существовало, врагов значимых. Можно было расслабиться. Например, пить и гулять по заграницам, обретая добрых друзей, которые спустя еще несколько лет, плюнув в его желтую физиономию, бросятся на Югославию и растерзают ее легко и жестоко: в пух и прах.

Была ночь, стучали колеса. Мирно похрапывал, набравшись коньяком, Юлиан.

Савинов смотрел в потолок, по которому бежали, пропадая и вновь возникая, огни семафоров. Иногда в мерный перестук колес и рельсов врывались спешащие им навстречу поезда, и тогда Юлиан недовольно ворочался во сне. А он слушал этот грохот, ловил на потолке стремительное мелькание огней…

9

В марте он был на рыбалке. Кузин, братья Рудаковы, челядь. Ловили стерлядку. Места были заповедные, на Владимирских островах, только для избранных. Десять га земли в личном пользовании. Охотничий домик, баня, два коттеджа. Один — Костин, другой — Валин. Домик — общий. Баня тоже.

Третий коттедж, самый крупный, строился для отца.

Валя, крепкий, низкий, выбривавший голову короче Константина, носивший на ремне всякую всячину — ножи, компасы, что-то еще, рассказывал, как однажды на озерах появилась чья-то моторка. Так он, не будь дураком, стрельнул по ней. Как они драпали! И как он матерился им вслед!

Савинов слушал Валю и улыбался. Кузин, лукавый Кузин, ржал, хлопал его по плечу и тыкал пальцем в рассказчика. И в конечном итоге едва не поперхнулся сырой, переперченной им в запале стерлядкой.

А Савинов не находил себе места. И когда через день, вечером, шофер привез девушек из городского борделя, он сел на катер и понесся к большой земле, там пересел в «мерседес» и рванул в город. Еще на острове он понял, что это было. Он набрал по сотовому номер тетки, — мать говорила, что собралась к сестре, — та сказала, что Галина обещала, но не приехала. Тогда он набрал другой номер, но абонент не откликнулся.

Он затормозил на улице Станковой, у дома № 9.

Заскочил в подъезд.

Пролетел семь маршей до четвертого этажа.

Позвонил.

Никакого движения за дверью.

Он звонил вновь и вновь, не отнимал пальца от звонка, стучал.

Тишина.

И тогда он все понял — разом.

Как долго он готовился к этому дню. Сколько лет! Лучшие лекарства, курорты. И вдруг забыл — день и час… А всего-то и нужно было — появиться в полдень.

Он сполз по косяку, сел на корточки, закрыл руками лицо.

— Дмитрий Павлович, Дмитрий Павлович, — услышал он через туман знакомый голос, — что с вами? Сердце?

Он поднял голову, это была соседка.

— Вызовите «скорую», — прошептал он, — скорее.

— Конечно, конечно…

Соседка скрылась, через полминуты вылетела на площадку.

— А Галины Павловны… нет дома?

Глава пятая. Счастливая звезда

1

Остановив автомобиль у дверей кафе «Ласточка», Савинов чувствовал, как по крови его гуляет адреналин. Он не искал ее раньше. Не пытался встретить где-нибудь на улице, в парке. Как поступил, например, с Людой Ганиной. Но зачем он ждал все это время? Почему не поторопил судьбу? Не мог он этого сделать! Ему было страшно: вдруг что-то не сойдется, не свяжется. Все должно было случиться ровно в означенный день и час — только так. Это был священный ритуал. И нельзя было отступить от него ни на шаг. Иначе боги разгневаются и покарают ослушника.

Даже мгновения — все должно было совпасть!..

Савинов вышел из машины; жадно глядя на окна — в солнечный день темные, кого-то скрывавшие, — направился к дверям кафе… Войдя, он обернулся на зал, залитый летним солнцем, — так, мимолетом, едва ли что сумев рассмотреть. Вот и барная стойка. Он забрался на табурет, заказал сухой мартини. И только потом, получив заказ, разом обернулся и забегал глазами по залу. А нужно было всего лишь посмотреть на столик, где он когда-то увидел ее. И вот тогда у Дмитрия Павловича Савинова отлегло от сердца. И все разом встало на свои места. Или почти разом.

Она сидела у самого окна и читала. Все было так, как уже однажды случилось. Она открывала ему профиль. Короткое белое платье в красный горошек, незатейливое, мягко облегающее бедра, колени; темные, чуть вьющиеся волосы на открытых загорелых плечах. Она сидела, точно в библиотеке, подперев голову кулачком. Это было прекрасно и трогательно одновременно. Перед ней стояла чашечка с мороженым и кофе.

Савинов знал: остатки мороженого растаяли, потому что она забыла о нем, зачиталась. Перед ней — томик Элюара. Ей грозили экзамены. А она просто взяла и увлеклась; не ограничившись несколькими стихотворениями, а проглатывая их одно за другим, дойдя до середины маленького тома.

Отставив мартини, он сполз с табурета и направился к девушке. «Так робеть перед собственной женой, — думал он, — это надо еще суметь…»

— Извините, пожалуйста, — проговорил он, стоя над ней, как произведение искусства, с дорогой стрижкой, надушенный, в свободном летнем костюме, с тяжелым перстнем на мизинце.

— Да? — она поднимала глаза все выше, улыбаясь немного несмело.

Он сощурил глаза:

— Это… Элюар?

— Да, — ответила она. И немного смущенно улыбнулась: — Вы… любите Элюара?

— Можно, я к вам подсяду? — спросил он. — Сейчас так мало людей, которые ценят поэзию, я бы сказал — такие люди просто редкость.

Девушка покраснела, улыбнулась:

— Здорово это у вас получается…

— Что?

— Зубы заговаривать студенткам.

Усаживаясь напротив, он улыбнулся: да, она вот такая. Всегда найдет, что ответить. Но ведь не маленькая, не дурочка. Даром что на пятом курсе. Ей уже двадцать пять. Когда-то она училась в институте культуры, на библиотечном, потом бросила его. Надоело. Решила стать преподавателем литературы. Поступила в университет.

Но об этом она еще расскажет. А сейчас подарок для любимой женщины, для жены, от всего сердца.

— «Зачем нам жизнь, — улыбнулся он, — коль порознь идти? И в каждом новом дне я не увижу смысла…»

Этой строфы не было на раскрытых страницах томика. Девушка даже заглянула мельком в книгу, чтобы проверить. Поймав ее взгляд, Савинов пожал плечами:

— Извинения с радостью принимаются.

— Как вы великодушны! Не обижайтесь, — все-таки попыталась оправдаться она. — Я совсем не хотела вас обидеть. Мне тоже очень приятно, что рядом со мной сидит человек, который знает поэзию. Да еще такой… интересный на вид.

— Благодарю вас, — кивнул он. — А что с вашим мороженым? Оно растаяло…

Девушка встрепенулась:

— Верно, осталась одна лужа.

— А если я нам закажу по порции, не откажетесь?

Она покачала головой:

— Нет.

— И кофе?

Девушка кивнула:

— И кофе.

— А как на счет легкого вина?

Девушка обдумывала предложение недолго, махнула рукой:

— Ах, давайте. Угостить студентку — святое дело.

Савинов отыскал глазами барменшу, молодую женщину, щелкнул пальцами. Та подошла очень быстро.

— «Дон Периньон», красавица, — с невозмутимым лицом проговорил он.

— Что? — переспросила барменша.

— Год безразличен.

Барменша и девушка обе не сводили с него глаз. Только последняя, кажется, готова была вот-вот рассмеяться.

— «Периньона» нету, — сухо ответила барменша. — Меню принести?

Он разочарованно вздохнул:

— Нет, не стоит. Ограничимся обычным шампанским.

Савинов сделал заказ, прибавил к выбранному фрукты, коньяк для себя, шоколад, пирожные. Когда барменша отошла, девушка улыбнулась ему:

— Я оценила ваше чувство юмора. С долей здорового цинизма. Надеюсь, вы не сноб?

— Что вы, — нахмурился Савинов, — могу запросто выпить с бомжами на троих в первой подворотне.

— Понятно, — кивнула она, — вы — демократ.

Савинов рассмеялся.

— И еще транжир, — когда заказ был доставлен, разглядывая стол, проговорила девушка и взяла яблоко. — Но мне это нравится. Забота всегда приятна… Кстати, мы так с вами и не познакомились. Меня зовут Рита.

Он едва было не сказал: «Знаю». Да что там, за время этого короткого диалога он уже сто раз хотел назвать ее по имени. Еще он хотел назвать ее «любимой», как часто называл раньше, и едва сдержался, чтобы не проговориться. Не выдать себя. Пусть даже взглядом… Представляться собственной жене?

— Дима, — проговорил он.

Получилось.

— Дима… — задумчиво, с расстановкой, повторила она. — Я знаю, кого вы мне напоминаете, Дима.

— Кого же?

— Монте-Кристо.

— Почему?

— У вас именно такое выражение лица, как у Монте-Кристо. Как бы вы это не скрывали. Только вот почему я — Мерседес, это мне пока еще непонятно.

Значит, взгляд все-таки его выдал…

— Вы очень красивы, Рита, может быть, поэтому?

Откусив яблоко, она пожала плечами:

— Может быть… А я вправду так красива?

Он деловито кивнул:

— Честное слово.

Девушка вздохнула:

— Фруктами угощаете, шампанским поите. Приятные вещи говорите. Какое хорошее начало… — Она улыбнулась собственной выдумке: — Может быть, вы об этом знаете, Дима: в средневековой литературе было такое правило: в комедии все начиналось плохо, а заканчивалось хорошо, а вот в трагедии наоборот: начиналось все хорошо, а заканчивалось… сами понимаете: трагично. Простите, по-моему, я глупость сказала… Мы ж не в Средневековье, правда? И тем более, не персонажи пьесы…

— И слава Богу, — вздохнул ее собеседник.

В последнем он как раз уверен и не был!.. Савинов смотрел на ее загорелые плечи, на шею с тонкой золотой цепочкой, изящной волной перетекавшей по ключицам; на пальцы и ярко-красный маникюр (под губы), так шедший ко всему ее облику — яркому, насыщенному; на эти вьющиеся темные волосы, настоящую гриву, на колечки-локоны у висков и две рубиновые капли в мочках ушей; на одну из бретелек, сейчас чуть соскользнувшую с плеча… Господи, он знал ее — знал необыкновенно хорошо! Всю. До последней родинки. Он бы смог перечислить их все. Наизусть. На груди и на животе, в каждом, самом потаенном уголке ее тела. Потому что он любил каждую из них. Боготворил. Он знал, как она пахнет, все ее ароматы — в постели, в ванной, или когда она касалась его плеча где-нибудь в такси.

В ее глазах — карих, немного насмешливых, он прочитал вопрос.

— Вы так странно смотрите на меня, — проговорила девушка. — Мне даже страшно. Правда-правда. Мурашки по коже…

— Я же сказал: вы очень красивы.

— Не до такой же степени?

— До такой.

Они допили свои напитки, съели фрукты, шоколад и мороженое. Коньяк приятно согрел его, что до собеседницы — шампанское сделало свое дело. Она раскраснелась, много смеялась и, как ему показалось, была счастлива.

Потом он расплатился, взял ее под руку, и они вышли на улицу.

— Так это ваша машина? — спросила она, когда он подводил ее к «мерседесу». — Вот это да… Вы, наверное, богач?

— У меня скучная работа: я — банкир.

Рита улыбнулась:

— И, правда, скучная. — Она провела рукой по капоту, стала заметно прохладнее. — Хотите развлечься? А дома, наверное, жена и дети? Или супруга где-нибудь на островах, с детьми? А вы — тут.

— Я холостяк, Рита.

— Такой интересный мужчина, при деньгах, и вдруг холостяк?

— Представьте себе… Послушайте, Рита…

— Да?

Девушка становилась все отстраненнее, дальше, и он чувствовал это. Нужно было срочно выручать их обоих. Спасать.

— У меня есть к вам предложение… Вы верите в любовь с первого взгляда?

Девушка пожала плечами:

— Возможно.

— А в союз, предначертанный свыше?

— Конечно.

— Тогда я вам предлагаю руку и сердце. Едемте в загс? Немедленно? У вас паспорт с собой?

— Эка вас, Дима, со ста граммов коньяка повело, — покачала она головой. — Отвезите меня лучше домой. Или нет — на Волгу: хочу искупаться. Не знаю, как вы, но мне шампанское, как говорится, ударило прямо в голову. Или по голове. Не промахнулось.

— На Волгу — так на Волгу, — отозвался он.

Весь день они купались, загорали, опять купались, пили минералку, колу, ели мороженое. Потом, уже к вечеру, шашлыки. И вновь сошли до коньяка и шампанского.

Потом он отвез ее домой.

— Я чего-то не понимаю, — смущенно пробормотала она, когда он остановился у ее подъезда, — кажется, я тебе не говорила, где живу…

— Ты просто забыла, — сказал он. — Пушкинская, сто десять, второй подъезд, третий этаж, квартира восемь.

— С ума сойти, ну я и пьяница.

Он обнял ее, поцеловал в губы.

— На солнце перегрелась. Спокойной ночи и до завтра.

— У тебя точно все где-нибудь на Кипре, — вздохнула она. — Но мне уже все равно.

— Я встречу тебя сразу после экзаменов, часа в три. Идет?

Она кивнула.

— Хочешь сказать, что ты — мой принц?

— А почему бы и нет?

Потянувшись, она поцеловала его в губы и вышла из машины.

2

Без четверти три следующего дня он вошел в университет с большим букетом белых роз. Поднялся на второй этаж, вскинув руку, посмотрел на часы. Дошел до кабинета № 245, около которого стояли три девушки и один парень. Четверо молодых людей сразу уставились на него. Надо же, а ведь он помнил эту картину. Точно, вот они, четверо ее однокурсников. Но тогда, в другом мире, девицы так не таращились на него. Поглядывали, и все. А сейчас…

Еще несколько минут, дверь откроется и выйдет она. Его Рита. Она еще попрощается с экзаменаторшей, назовет ее по имени, весело, потому что оценка будет «пять».

Вот приглушенный стук каблуков, дверь открывается…

Вполоборота к выходу Рита сказала:

— До свидания, Алина Витальевна.

— До свидания, Риточка, — откликнулись из класса.

Девушка потянула за собой дверь и… остановилась.

— Привет, — сказал он. — Пятерка?

— Да…

— Я так и знал.

Она сделала по направлению к нему несколько неуверенных шагов, опять остановилась. Обернулась на подружек. Те, равно как и парень, на какое-то время потерявший к гостю интерес, во все глаза смотрели на них.

Быстро освоившись с ситуацией, Рита посмотрела на розы, подняла глаза. Ему показалось, что она счастлива. И сейчас меньше всего думает о своей оценке.

— Идем? — спросил он.

— Идем, — ответила она.

Уже в конце коридора, держа букет в одной руке, взяв спутника за локоть другой, спросила:

— Как ты узнал про цветы?

— Что узнал?

— То, что я больше всего на свете люблю… белые розы? Совпадение?

— Обычная интуиция.

— Ага, понятно. А может быть… — она запнулась.

— Что может быть?

— Ты узнал мой телефон и позвонил маме?

— Если бы у меня было чуть хуже с интуицией, я бы так и сделал. Честное слово.

Когда они сели в машину, она повернулась к нему, смотрела долго, пристально, улыбаясь; потом, глядя вниз, покачала головой; опять подняла глаза:

— Так что же, действительно принц?

— Конечно, могла бы и сразу догадаться.

Она усмехнулась:

— Догадаться сразу… А с другой стороны, почему и на моей улице не может быть праздник? Настоящий?

— Паспорт у тебя с собой?

— Паспорт?

— Я опять с предложением руки и сердца. Если, конечно, тебе это не надоело… Ну да ладно. Может быть, ты еще не готова, а я все лезу. Может быть, тебе нужно пару дней на размышление? Или даже неделю? — Он вздохнул. — Вчера после моего предложения ты решила ехать на Волгу. Куда сегодня?

— А куда бы хотел ты?

— Ко мне.

— Домой?

— Можно на дачу.

— А где она?

— В двадцати километрах от города, в сосновом бору.

— А как же твоя работа? Ты ее прогуливаешь?

— Я взял отгул.

— А может быть, ты вовсе и не банкир, а какой-нибудь…

— Кто?

— Игрок, например. Удачливый такой, дока в своем деле, настоящий монстр. Ты, Дима, не стесняйся, скажи, я не стану относиться от этого к тебе хуже. — Она улыбнулась. — Честное слово. И ты не станешь мне меньше нравиться. А может быть, даже больше. Аферист экстракласс тире красавец мужчина, на «мерседесе» — куда эротичнее, чем просто банкир-симпатяга на той же машине. — Она пожала плечами. — Просто я люблю правду.

Он потянулся за кейсом на заднем сиденье, открыл его, достал буклет.

— Мне грустно об этом говорить, милая Рита, но я просто банкир-симпатяга. Вот, смотри. — Он протянул ей сложенную вчетверо мелованную бумагу. Она взяла ее, развернула. Десять фотографий. Наверху в центре — моложавый сивый дядька с хитрыми глазами — это Кузин, справа от него — Дмитрий Павлович Савинов, первый зампредседателя правления «Нового регионального банка».

Кажется, Рита вздохнула свободнее.

— Что ж, банкир так банкир, — сказала она. — И никого на Кипре?

— Абсолютно. Разве что ты — в самом ближайшем будущем.

— Да, звучит здорово… Ладно, принц, поехали на дачу.

По дороге они купили на рынке фруктов, в супермаркете — коньяк и шампанское. Стремительно вырвались на трассу и через четверть часа, проделав путь мимо смешанного леса, детских лагерей отдыха, въехали на дачный участок. Аккуратные кирпичные домики, двух— и трехэтажные; заборчики, увитые плющом; на высоких крышах — спутниковые антенны.

Он загнал машину в подземный гараж, оставив гостью стоять посреди дворика и любоваться им, не слишком большим, с рыжими соснами, уходящими под облака.

— Хороша дачка, — сказала Рита, когда он вышел и, прижав ее, нежно чмокнув в щеку, стал подниматься с ней по ступеням.

— А ванна здесь есть? — спросила Рита, разглядывая мягкую мебель, камин.

— Конечно, и полотенце, и новая зубная щетка.

— Ты запасливый.

— А еще есть прекрасная веранда на втором этаже, она выходит на другую сторону, оттуда видны Жигулевские горы.

— Горы — это тоже хорошо. Ладно, давай полотенце и покажи заветную дверцу.

Он провел ее к ванной комнате, достал из шкафчика длинное махровое полотенце, положил Рите на плечи. Выудил из нижнего ящика тапочки. Все было приготовлено для нее заранее. За месяцы. Лишь бы все вышло так, как нужно.

— Я жду тебя на веранде.

Савинов сидел в любимом кресле-качалке и курил. То ему открывался пейзаж — далекая Волга, сосны, осколок близкого озера, то крыша, нависающая над головой, и летнее небо. За спиной, в доме, приглушенно шумел душ. Уже была выпита вторая рюмка коньяка, дожидалась третья. Без закуски. К чему портить удовольствие… Потом вода смолкла, едва слышно скрипнула дверь ванной, и на веранду вышла Рита, обмотанная полотенцем. Она стояла у самого порога, привалившись к косяку, и смотрела на него. Художники всех столетий могли позавидовать ему! Мокрые волосы, слипшиеся в пряди, большие карие глаза, — теперь они были его! Но что в мире стоили ее улыбки — сейчас, здесь? Разве что теплый ветер первых дней осени, вершины сосен, уходивших к небу, медленно ползущие облака и солнце, гулявшее по волжским плесам. И то — лишь частично…

— Тапочки как раз для меня, — сказала она. — Еще одно чудо.

— Здесь все как раз для тебя.

Он встал с кресла и подошел к Рите. Взяв ее за руку, вывел на середину веранды, где было много солнца. Поднял ее руки и медленно размотал полотенце, запустил его, почти наугад, в кресло. Полотенце едва зацепилось, поползло, соскользнуло на дощатый пол. Он взял ее за прохладные плечи, прижал к себе; не дав Рите опомниться, он уже опускался вниз, целовал ее всю, боясь пропустить даже толику пахнущего ароматами мыла влажного еще тела. Она держала его за волосы, и он чувствовал, что они принадлежат друг другу. Как это было когда-то — в другой жизни. Как это было в его снах, часто — безжалостных, когда она уже была не с ним, и ничего нельзя было исправить. Он ждал этих минут вечность, и теперь они были все его, и никто не мог помешать им. Он был хозяином времени, и ни с кем не пожелал бы разделить свою власть.

В спальне, на тахте, прижимая Риту к себе, он прошептал ей на ухо:

— Ты — моя королева. И я тебя никому не отдам.

— А я никуда и не собираюсь, если только не прогонишь.

Он долго смотрел в ее глаза, затем дотронулся пальцами до губ Риты, до ее век. Она улыбнулась ему, и он в который раз почувствовал, что все, происходившее сейчас между ними, было чудом.

— Где твой телефон? — наконец спросила Рита.

Он дотянулся до трубки. Передал ей. Она набрала номер.

— Алло, мама? Да, это я. Пять. Вот видишь, а ты мне не верила. Где я?.. — Она опять заглянула в его глаза. — На даче. На какой? — еще один взгляд. — На даче у любимого человека. Слушай, мамочка, я приеду завтра утром, хорошо? Нет, с ума не сошла, просто я так хочу. Нет-нет, я уже взрослая и в людях разбираюсь. И вообще вдруг я собираюсь замуж? Представь себе, любовь с первого взгляда. Повторяю, я в своем уме. Ну, хорошо, да, я шучу. Это мой старый знакомый, я знаю его тысячу лет. Всю свою жизнь. Кто? Дима Савинов. Ты не помнишь? Какая жалость. Но тебе это и не обязательно. Нет, я не дерзкая. Просто мне, мамочка, уже двадцать пять лет, и у меня своя жизнь. А сегодня — особенно счастливая. Ладно, целую, пока. Буду завтра… Во сколько? — Она вопросительно взглянула на Савинова.

— В полдень, — прошептал он.

— В полдень, мамуля. Чао.

Рита положила трубку на стол.

— Тысячу лет? — спросил он.

— Приходится идти на уступки, на маленькую ложь, — вздохнула она. — Чего не сделаешь ради любви? Так все-таки… любви?

— А как ты думаешь сама?

— Положительно. Сам бы мог догадаться.

3

Днем позже они вернулись в город, в его квартиру. Едва Рита вошла в гостиную, как остановилась и, точно забыв сразу обо всем, обратилась к самой светлой из стен, где не было мебели. Зато она превратилась в маленькую галерею — едва ли не до потолка. Эта стена открывала свой мир, мир ангелов и причудливых деревьев, тянувшихся к солнцу, цветов и подсолнухов…

Такой, завороженной, точно вслушивающейся в шепот тростника у никем не виданных озер, листвы и ветра, он и застал ее, войдя с шампанским и двумя бокалами на тонких длинных ножках.

— Дима, — тихо проговорила она.

— Да?

— Что это за художник? Кто он?

— Так, один молодой человек…

— Ведь он очень талантлив.

— Я знаю.

— А где он живет?

— В пригороде.

— У нас?

— Да.

— Как его зовут?

— Илья Иноков, он еще почти юноша.

— Илья Иноков, — разглядывая полотна, тихо проговорила Рита. — Ты все время делаешь чудеса. А сегодня открыл для меня мир этого художника. Ангелы и подсолнухи, надо же. — Она взглянула ему в глаза. — Ты… волшебник?

Савинов поставил бокалы на стол, улыбнулся.

— Так тебе нравятся его картины? — спросил он, открывая бутылку.

— Я просто влюбилась в них. — Рита пристально посмотрела на него. — Ты, кажется, тоже?

Он кивнул:

— Иначе бы их здесь не было.

— Наверное, это действительно родство душ, — неожиданно проговорила Рита. — Я о нас с тобой…

— Понимаю, — он сделал последнее усилие, чтобы открыть пробку.

— Я даже боюсь этой близости, есть во всем этом что-то фантастическое, нереальное. Даже страшно поверить. Ты знаешь меня всю, и не только мою душу, но и тело. Все, что я люблю, как люблю. Ты знаешь обо мне все, даже то, что я не сразу бы открыла тебе. Такого просто не может быть, но это происходит со мной. С нами. Как? Почему? — Она развела руками. — Знаешь, ты точно демон, пришедший ко мне… Прости, но иногда, в какие-то минуты, мне действительно становится страшно. Точно мы уже были знакомы когда-то. И тогда мне хочется убежать, спрятаться от тебя… Смешно, правда?

Он неловко улыбнулся, в какой-то момент рука его ослабла, и пробка, выстрелив в ладонь, потащила за собой пену. Столик из темного стекла был залит, лужи шампанского пенились повсюду. Половина его дорогого английского костюма намокла. Рита, в первый момент вздрогнув, теперь сокрушенно покачала головой:

— Где у тебя тряпка, милый?

— На кухне, любимая.

Бог с ним с костюмом, он был рад нечаянному фонтану шампанского. Кажется, он отвлек Риту от ненужных фантазий. Кто знает, до чего они могут довести?..

После обеда они подали заявление в загс, вечером Савинов познакомился с родителями Риты, несколько озадаченными, но приятно удивленными выбором дочери. Ты знакома с Дмитрием Павловичем так давно, а нам ничего не говорила? Откуда такая скрытность? Не хотела, и все тут. Дима, конечно, стремился, но не посмел мне перечить. Он у меня послушный. Версия нехитрая и убедительная. Не говорить же о громе и молнии, поразивших мужчину и женщину в мгновение ока? Радуйтесь, дорогие мама и папа, что вам еще остается? Нежность, с какой Дмитрий Павлович Савинов относился к их дочери, невозможно было разыграть. У Дарьи Михайловны, мамы невесты, слезы наворачивались на глаза, когда она смотрела на них. А отец, распив с зятем бутылку «Смирновки», сказал: «Знаешь, Дима, скажу тебе честно, я другого жениха для Риты ждал. Не с таким кошельком. Ты не обижайся. Я человек старой закалки, полжизни в конструкторском проработал. А тут — автомобиль ко дню свадьбы. Это, как говорится в наши времена, круто. А впрочем, ладно. Зачем нам, старикам, вас под себя подделывать? Во-первых, не получится, а во-вторых, не захотите. И правильно. Главное, что любите друг друга. Ты ее береги. Рита не просто красивая девчонка, но и умница, чувствительная девочка, тонкая, вся в мать. Не обижай ее. Да знаю, знаю, не будешь. А если и обидишь, она ведь уйдет от тебя, плюнет на все и уйдет. — Он неожиданно усмехнулся. — Это что ж теперь, Рита у меня новая русская, что ли?». «На вас не угодишь, Василий Федорович, — деловито кивая во время монолога будущего тестя, думал Савинов, — в прошлый раз вы были озабочены тем, что я недостаточно обеспечен. Экий же вы привереда…» «И потом, Дима, — продолжал отец Риты, накрыв широкой ладонью его руку, — она у нас одна. Главное, чтобы вы счастливы были…». — «Будем, — ответил Савинов, — это я вам обещаю». — «Дай-то Бог, — опрокинув последнюю рюмку, — откликнулся Василий Федорович, — дай-то Бог».

4

Утро вползало в окошко их спальни. До восхода оставались минуты. Веки Риты были сомкнуты, губы приоткрыты, дыхание мерно вздымало хорошо читавшуюся под простыней грудь. Он не мог насмотреться на нее. Да, перед ним было чудо, и оно принадлежало ему, только ему. Савинов зацепил пальцами край простыни и потащил ее осторожно, чтобы не разбудить Риту. Она же вздохнула во сне и перевернулась набок, к нему, утопив часть лица в темных волосах. Он открывал ее медленно, не желая упустить ничего, даже самую малость. «Ты знаешь меня всю, — вспоминал он, — и не только мою душу, но и тело. Все что я люблю, как люблю. Ты знаешь обо мне все, даже то, что я не сразу бы открыла тебе…». — «Да, я знаю тебя всю, — прошептал он, — и теперь ничего не пропущу, сумею сделать для тебя все…» Каждая родинка — примета земли обетованной. Она успела за уходящее лето получить тот загар, который особенно нравился ему у женщин. Он не любил белокожих «мулаток». Их кожа огрубевает от солнца, сохнет, несмотря на все кремы. Другое дело — кожа цвета кофе с молоком. Шелк загибался, точно лепесток цветка. Плечи уже открыты; руки, одна из них спрятана под подушку; светлая лента — след от купальника; молочно-белые чашечки на груди, розовые сосцы; талия; округлый, с глубокой ямочкой живот; обращенное к нему бедро и та же молочная лента, уходившая вниз, где в белом треугольнике, сейчас едва заметный, расцветал фигурно подстриженный куст. Нет, это не куст — сад! Целый мир. Вселенная. Пока она сама ухаживает за своим садом, но он напросится быть садовником. О, каким он будет виртуозом! Никто и никогда еще не владел так искусно ножницами и бритвой, как будет владеть ими он; да что там будет, ему просто стоит вспомнить! А он, между прочим, и не забывал. Он будет стричь этот сад с нежностью, со страстью возделывать его и спать в нем, как в облаке, вдыхать его ароматы, раскинув руки и глядя в небо. Или — закрыв глаза. Все это было тогда, в другом мире. И повторится вновь… Простыня открыла ее колени, икры. А вот и ступни, загорелый подъем, бледные пальцы; каждый из них — виноградина, от мизинца до большого, и все спелые, просто разный сорт, но каждый — изысканный и дорогой по-своему.

Когда-то, в другом мире, он тоже был счастлив. Но недолго. Теперь все будет по-другому. Рита вновь вздохнула во сне, потянулась и, чуть поджав колени, еще больше утопила лицо в рассыпавшихся по подушке волосах. Он так же медленно вернул простыню на место, укрыв ее до плеч. Затем, стараясь не разбудить Риту, тихонько встал. Задержавшись в дверях, он оглянулся и направился в ванную.

5

— Послушай, — за несколько дней до свадьбы спросила Рита, — я, конечно, понимаю, четвертая комната у тебя не отремонтирована, и такому воротиле, как ты, от этого должно быть неудобно. Я понимаю, что ключ от нее можно и потерять. Чего в жизни не бывает. Но почему железная дверь? Я поскребла ноготком и, представь, сделала это открытие…

Они сидели за утренним кофе, в субботу, решив посвятить день целиком себе, отказавшись как от учебы, так и от финансовых дел.

— Какая ты любопытная, — отхлебнув из чашки, поставив ее на блюдце, Савинов посмотрел в глаза невесты. — Может быть, вы, сеньора, детектив?

— А что, не похоже?

— Ну почему же.

— Надеюсь, вы, Дмитрий Павлович, не Синяя Борода, и не прячете в четвертой комнатке убиенных вами жен?

— Это вы узнаете, когда я поеду далеко-далеко, а вам, хозяйке замка, оставлю связку ключей.

— Ах, вот оно что… И, конечно, в этой связке, среди прочих, будет маленький ключик, да? Именно он окажется от двери в четвертую комнату? Супруг разрешит входить куда угодно, делать что угодно, но… предупредит свою благоверную, чтобы она не открывала запертую маленьким ключиком дверь… Так?

— Возможно.

— Ах, Дмитрий Павлович, и такой вы красивый, и умный, и богатый, и все-то вы знаете, и со мной вы делаете все, что вам захочется, и мне это приятно… Но должно же быть в вашей жизни что-то такое, от чего бы не просто мурашки по спине побежали, а кровь стыла в жилах. Скелет в шкафу. И я догадываюсь, что этот самый скелет вы прячете в четвертой комнате… Скажете, все не так?

Он протянул к ней руки, взял ее пальцы. Не поднимаясь с табурета, обвел Риту, уже вставшую, вокруг стола, усадил к себе на колени.

— Ты торопишься, — целуя ее в шею, вкрадчиво проговорил он, — всему свое время.

— И все-таки мое женское любопытство готово испепелить меня, превратить в уголь. Я ведь так и умереть могу.

— Одно скажу честно: зовут меня не Синяя Борода, и умерщвленных жен там нет. Там сложено дерево, лоскуты материи, краски. И ключ, я думаю, скоро найдется. А если и не найдется, тоже не беда. Вызову специалиста с набором отмычек, и он откроет дверь.

— Как все просто, милый.

— Вот именно, предельно просто.

6

Свадьба была на пароходе «Флагман». Среди почетных гостей были два народных артиста, три полковника ФСБ, генерал милиции, один из первых замов губернатора.

Рите в короткий срок сшили свадебный наряд, в нем она походила на самую прекрасную из принцесс и обворожила решительно всех.

— Везет тебе на баб, — разгоряченный выпивкой, нетвердо стоя у парапета над темной Волгой, среди общего веселья сказал ему Женя Кузин. — Тут, понимаешь, шлюх выбираешь, какие поинтереснее. Есть, конечно, и из них бабы что надо. Но все это дрянь, за деньги. А у тебя такие дамы — и за просто так. Любят они тебя, подлеца, любят. От Зойки-бухгалтерши до твоей принцессы-студентки. Завидую я тебе. — И он хлопнул его по плечу. — По-доброму, не думай.

И покачав головой, отвалившись от парапета, Кузин зашагал по палубе прямехонько к разграбленным обжорами и пьяницами столам. А еще через несколько минут, оставив подружку, свидетельницу, к нему подошла Рита; обняла его, точно крыльями захлестнула, обволокла, поцеловала.

— Не жалеешь? — спросила она.

— А ты?

— Это неправильно — отвечать вопросом на вопрос.

— И все-таки?

— Нет.

— А я так просто счастлив… Кстати, у меня есть для тебя сюрприз…

— Еще один?

— Ты могла бы догадаться, какой…

— Ума не приложу. Не тяни.

— Он у нас дома.

— Ну вот, придется ждать, — разочарованно вздохнула Рита. — Давай, я догадаюсь. Это — миксер. Автомобиль и миксер — гениальное сочетание! — Она прыснула, уткнулась носом ему в грудь, затем подняла голову. — Угадала?

— Да ты у меня пьяная сегодня, — он еще крепче обнял ее. — Ай-я-яй…

— От счастья, милый.

— Ну хорошо, я дам тебе затравочку к будущему сюрпризу.

Отстранившись от Риты, он полез в карман смокинга, взял ее руку, положил крохотный предмет на ладонь супруги и сжал пальцы. Рита повернулась к свету. В ее руке лежал ключ. Он был непростым, как-то хитро изогнутым. Верно, нелегко было открыть ту дверь, к замку которой он подходил. И далеко не всякая отмычка заменила бы его и справилась с этим замком.

— Теперь я точно умру от любопытства, — зачарованно глядя на ключ, проговорила Рита, — больше часа не выдержу.

— А больше часа мы здесь и не пробудем, — ответил Савинов. — Скоро сюда подойдет лодка и заберет нас в город. Молодожены имеют право улизнуть с гулянья, когда им заблагорассудится. Наконец, тут остаются мой шафер и свидетельница, твои родители. Они и будут занимать гостей. И потом, мы не слишком нужны всей этой толпе. Она и без нас прекрасно повеселится.

— Но мы хотя бы попрощаемся?

— Не стоит. Кого нужно, я уже предупредил. Не будем терять зря времени.

Разбивая волны, подлетая и вновь тяжело ударяясь о воду, катер пересекал ночную Волгу. Справа прогудел танкер, где-то впереди по золоту полной луны, забрызгавшему реку, с далеким ревом пролетела моторная лодка.

Город, лучась огнями, приближался.

— Я люблю тебя, — сказала Рита, прижимаясь к мужу.

— Я тоже люблю тебя, — обнимая ее, откликнулся он, — я еще никого и никогда так не любил.

Она подняла на него глаза, улыбнулась:

— Ты знаешь, я верю тебе.

Они вошли домой около трех часов ночи. Ему показалось, что Рита немного смущена. Она так долго интересовалась четвертой комнатой теперь уже в их общей квартире, железной дверью, ее предназначением. Бог знает, чего она ждала.

— Ты точно напугана? — спросил он, беря из ее руки ключ, подходя к двери.

— Совсем немного, — устало улыбнулась она.

У самой двери он обернулся:

— Но чем?

— Сказать тебе честно?

— Да, конечно.

— Ты такой замечательный, чуткий, добрый. Я уже не говорю обо всем остальном. Мы любим друг друга. Нам хорошо вместе. И вот только эта комната… Точно какая-то преграда, невидимая, непонятная. Может быть, не для тебя — для меня. Ведь не можем же мы абсолютно во всем дышать, чувствовать одинаково. Это и вправду было бы нереально. Я на самом деле боюсь того, что за этой дверью, Дима. Я боюсь, что там окажется Жар-птица…

Его укололо это сравнение, но он не подал виду! Никогда он первым не заговаривал с ней о Жар-птице, никогда! Сейчас это было ее слово, ее догадка, ее откровение!..

А Рита, взволнованная, продолжала:

— Яркая, прекрасная птица, но запертая тобой этим ключиком. Для меня ли — в подарок, просто так, из желания владеть чем-то волшебным. Не знаю. Какая разница, — она покачала головой, — лучше бы миксер. Но миксер не запирают вот так…

— Ты права, милая, с миксером было бы значительно проще.

Открывая дверь, он чувствовал, как Рита напряжена и уже не рада обещанному ей сюрпризу. Три раза щелкнул замок, тяжело открылась железная дверь. Он вошел в темную комнату, нащупал выключатель.

— А-ля, оп!

Могло бы выйти и позадорнее…

Свет мгновенно выхватил из темноты тесные стеллажи, идущие вдоль стен и пересекавшие комнату. Несложно было догадаться, что в чехлах стояли подрамники; их было так много, что можно было подумать, будто эта комната — филиал музейного хранилища.

— Что это? — спросила Рита. — Хотя, постой, я сама попробую догадаться… Это картины Инокова?

— Ты умная девочка.

— Сколько их тут?

— Много. Около пятисот маслом, сотни акварелей, есть пастель, уголь. Все надежно защищено, уложено по всем правилам музейного хранения.

— Защищено — от кого?

— Ото всех и вся. От негативного воздействия окружающей среды и недобрых людей.

Она отстранила мужа, сделала неуверенный шаг через порог, вошла в комнату, осторожно провела рукой по одному из законсервированных полотен.

— И все эти работы…

— Все эти работы принадлежат мне, — привалившись к косяку, проговорил он. — Они — моя собственность. А теперь — наша с тобой.

— Но зачем тебе столько картин одного художника?

— Видишь ли, я знаю одну тайну.

Она обернулась к нему:

— Какую же?

— У этого художника будущее. У его картин.

— И ты скупаешь их сотнями?

— Как видишь.

— Ты… не сумасшедший?

— Каждый из нас немного сумасшедший. По-своему. Но трезвости моего ума мог бы позавидовать любой.

— Но как ты смог определить, что «будущее» именно за Иноковым?

— Озарение.

— А если серьезно?

— Чутье предпринимателя, мецената, умение понять, что завтра будет стоить в сто раз больше, чем сегодня, и в тысячу, чем вчера. Это как игра в шахматы. Нужно просто-напросто просчитывать игру на двадцать шагов вперед. А я это умею… Ты веришь мне?

— Верю.

— Тогда я тебе дал исчерпывающий ответ. — Он отошел от косяка, взял ее за руку. — Как видишь, никаких мертвых жен, — он на мгновение замялся, — и никаких других страшных секретов.

— И все-таки Жар-птица, — вдруг сказала она. — И тебе не жалко держать их здесь?

— Картины ждут своего часа, чтобы через галереи попасть на рынок и завоевать его.

— Наверное, они тут задыхаются… Как в клетке.

— Всему свое время. Очень скоро я отпущу Жар-птицу на волю. Она еще успеет расправить крылья. — Савинов покачал головой. — Ты даже не представляешь, сколько у нее будет воздуха и солнечного света! Иначе бы я не заинтересовался этими работами. Просто верь мне… Идем спать, милая?

Рита устало кивнула.

Пока он был в ванной, слышал, как в гостиной бормотал телевизор. Высоко задрав голову, Савинов пустил прохладный, сильный душ в лицо и никак не мог оторваться от колких струй. Они приятно бодрили его, отрезвляли. Но так необходимой сейчас ясности во всем происходящем не было. Во всем выходил виноватым гулко звучавший, доносивший из гостиной обрывки фраз какого-то представления телевизор.

И еще — молчание Риты.

Потом она сменила его. Сон не приходил. Он лежал в постели, слушая шум воды в ванной комнате. Это продолжалось долго, около получаса. Он уже забеспокоился, хотел было встать, но вода смолкла. И опять потянулось время. Он представлял, как она сейчас вытирается махровым розовым полотенцем, аккуратно промокает лицо, волосы. Потом, выбравшись на плетеный коврик, возьмет кремы, для каждой части тела — свой.

К нему уже стал подступать какой-то тревожный сон, яркий, похожий на язык пламени, готовый обжечь, когда дверь в спальню тихо открылась и вошла Рита. Она осторожно, стараясь не разбудить его, прошла к кровати, он разглядел молочно-белую грудь, бедра; отбросив простыню, легла рядом. Она уже хотела отвернуться, когда он сказал:

— Я не сплю.

Савинов положил руку на ее бедро, теплое, еще не остывшее от горячего душа, и в первый раз за все это время почувствовал что-то, чего не случалось раньше, когда он был рядом с этой женщиной, что больно укололо сердце. Точно та близость, полная, безграничная, которой он грезил все эти годы, что жил без Риты, близость, представлявшаяся ему последние недели, как они встретились, чем-то обязательным, естественным, — оказалась обманом. Могла таковым оказаться. Но это продолжалось недолго, несколько мгновений.

Он потянулся к ней, поцеловал ее в плечо, в горячую лопатку.

— У нас сегодня первая брачная ночь, любимая… Ты не забыла?

— Нет.

Он повернул ее к себе, заглянул в глаза. Сейчас они были черными, неподвижными. Он поцеловал ее в губы, она ответила на поцелуй. Он не знал, стоило ли сейчас начинать: утром они уже занимались любовью, а день выдался хлопотный, тяжелый, и потом он выпил достаточно. Но сонная волна желания пробуждалась в нем, и он, подняв руку женщины, утопил губы в ее гладко выбритой подмышке, собравшей ароматы придуманных искусными парфюмерами лугов; уже, загораясь по-настоящему, долго не мог оторваться от этого кушанья. И тогда же почувствовал, что с Ритой было все по-другому — сейчас, теперь.

— Что случилось, милая?

— Я очень устала… Если ты не обидишься…

Рита замолчала, он тоже не произносил ни слова.

— Если ты не обидишься, давай спать. — Она ответила не сразу, точно подобрав эти слова из тысячи других возможных с большим трудом.

Вздохнув, он мягко отстранился от нее, лег на свою половину.

— Как скажешь, любимая.

Да, он сдался быстро, не настаивая, не принуждая ее. За окном была ночь. И эта ночь медленно текла своим руслом, полным звезд, теплых ветров, шелеста дремлющих деревьев.

Савинов смотрел в темный потолок, думая о Жар-птице, сейчас, в эти мгновения, бившейся за стеной, в самой маленькой из четырех комнат его квартиры, хлопавшей крыльями, такой яркой, прекрасной и такой беззащитной.

7

Завтрак они готовили вдвоем. Когда Савинов жарил хлебцы по своему собственному рецепту, с майонезом, Рита, резавшая тонкими ломтиками сыр, сказала:

— Свози меня к нему.

— К нему?

— К твоему художнику…

— К Илье?

— Да.

— Хорошо… Но зачем?

Она подняла голову:

— Я хочу увидеть его.

— Это так важно?

— Очень.

— Я и сам собирался заехать к нему через недельку, даже раньше…

— Мне нужно сегодня, пожалуйста.

— Но меня сегодня не ждут, он мог еще не успеть закончить то, что должен мне.

— Новую партию?

— А хотя бы и так… Прости, мне не нравится твой тон. Я не понимаю…

Она опустила нож, разом потеряв к сыру — прозрачному, сворачивающемуся в трубочки, — всякий интерес.

— Это ты меня прости. Со мной что-то происходит. Против моего желания… Так мы поедем — сегодня?

…В полдень они были на станции Барятинской, и скоро подъезжали к дому Иноковых. Старенький совковый дворик, пионер с обломанной рукой, кот у подъезда, но уже не черный, а рыжий, но такой же огромный, наглый, с прищуром, здешний хозяин, кому и собаки не указ. Бабка на одной из лавок, уставившаяся на заграничный автомобиль с темными стеклами. «Наверняка, здесь уже пронюхали про чудака из большого города, — думал Савинов, — скупающего “картинки” у нерадивого сына Ивановны».

Приятно быть чем-то вроде динозавра, ничего не скажешь…

— Ну что, Маргарита Васильевна, мы на месте, — сказал он. — Выходите. Вот он, живой музей, перед вами. Сейчас я покажу и мастера… О, да вот и его матушка, посмотрите, выглядывает из окна. Обрадовалась. Деньги приехали… Идем, буду вас знакомить.

— Дима… я передумала. Я не пойду.

— Это еще почему?

— Не хочу, и все.

— Это невероятно, ты сама меня притащила сюда…

— Давай уедем.

— Прямо сейчас?

— Да, прямо сейчас.

— Но нас уже увидели в окно, сейчас хлеб с солью вынесут.

— Тогда я не выйду из машины.

— Еще лучше… Милая, да что с тобой происходит? Я уже не рад, да что там не рад — трижды проклял минуту, когда показал тебе его картины!

— Ты повышаешь голос.

Он не извинился.

— Если они как-то встают между нами, мешают нам…

— Они тут не причем, правда. Я сама виновата, я просто дура…

— Да нет, ты не дура. В этом-то все и дело… Ну вот, Зинаида Ивановна уже на пороге… А где же наш мастер — вышел за молоком? Это его любимое занятие. После живописи.

— Я хочу остаться в машине, — твердо сказала Рита, когда он накрыл ее руку своей. — Иди один.

Савинов даже опешил от ее голоса, вдруг, в одно мгновение, ставшего волевым, непреклонным, не вызывающим даже сомнения на счет сказанного.

— Хорошо, любимая, дело твое.

Он открыл дверцу, выбрался из машины. Сейчас Зинаида Ивановна показалась ему почти отталкивающей — с заученной ради него улыбкой, с какой главврач психиатрической лечебницы обходит палаты наиболее респектабельных пациентов. Все отлично, ребята. Небо — голубое, трава — зеленая, люди — ягнята, волков вообще в природе не существует. Все в полном ажуре — беспокоиться не о чем. Он чересчур сильно хлопнул дверцей. Черт возьми, да он развратил эту пожилую женщину!

— А мы вас сегодня не ждали, Дмитрий Павлович, — запела она, — но все равно, очень рады. А Илья работает, с утра до вечера, картину за картиной пишет, — она сбавила голос, — все подсолнухи и ангелы, как вам нравится. («Сейчас меня стошнит, — подумал он, — какой бред…») И каждый раз по-новому. («Уже лучше».) И маслом, и пастелью… («Пастелью» она произнесла через «е». «Я выгляжу в ее глазах маньяком, — пронеслось у него в голове, — не меньше. В своих глазах — тоже. А впрочем, плевать. Одно плохо: Рита в машине и все это слышит.) Да на вас совсем лица нет, Дмитрий Павлович… («Только для Риты я не маньяк. Скорее конкистадор, обменивающий на медные колокольца золотые слитки. Она-то сразу просекла суть его предприятия! А впрочем, на это тоже плевать…») Переутомились, наверное, у вас ведь столько работы…

— Простите?

Она, совсем смутившись, улыбнулась:

— Я говорю, утомились, наверное. Может быть, водички? Или компотику, у нас свежий, только что сварили. Или кваску?

— Кваску, уважаемая Зинаида Ивановна.

— А то, если хотите, щей из кислой капустки. За сутки-то настоялись.

— Нет-нет, только кваску.

— Да вы поднимайтесь, поднимайтесь…

Савинов, извиняясь, покачал головой:

— Я ненадолго, на минуту; проездом; решил поздороваться.

Женщина просияла, едва не растаяла от умиления. Савинов не сомневался — для этого главврача он был самым лучшим пациентом психиатрической лечебницы, идеальным!

Он сам не заметил, как на пороге оказался Илья. Савинов инстинктивно обернулся на темные окна автомобиля, за которыми сейчас, так же, как и он, на Инокова смотрела Рита. Почему он боялся этого? Стал бояться — со вчерашнего вечера? Он опять повернулся к парадному…

— Илья, — запела мать, — ну-ка принеси гостю квасу… Да ладно, — глядя на неподвижно, точно в полусне стоявшего сына, заспешила она. — Сама принесу. Иди, поздоровайся с Дмитрием Павловичем… А может быть, все-таки в дом?

— Нет-нет…

Но она уже торопилась по ступеням — к темному проему дверей.

«Вот он, мастер, великое перо; вот она, фигура, достойная греческой трагедии», — думал Савинов, улыбаясь несмело двинувшемуся в его сторону юноше, отчего-то подозрительно косившемуся на автомобиль.

А ведь такого раньше не было, раньше он его точно и не замечал…

Они поздоровались.

— Как успехи? — спросил Савинов, и от этого дежурного вопроса ему едва не стало плохо. «Надо скорее уезжать домой, — думал он, — все это добром не кончится…»

— Хорошо, — ответил Илья. — Вы должны были приехать через неделю…

— Я уже сказал твой матери, я просто проезжал мимо, решил наведаться.

Художник смотрел на однорукого пионера в центре дворика и, так казалось Савинову, не видел и не слышал его — гостя и своего благодетеля. Что сейчас было реальным для Ильи? «Ангелы и подсолнухи»? То, что он, Дмитрий Павлович, городской маньяк, «так любит»? Первый раз ему захотелось дать подзатыльник молодому гению, кстати, приодевшемуся, хотя одежда сидела на нем мешковато, точно с чужого плеча.

— Скоро вам не придется таскаться в такую даль, — тихо проговорил Илья.

— А что такое?

— Мама меняет нашу квартиру на квартиру в городе. Мы будем жить на Фабричной, в микрорайоне.

— Вот как, поздравляю…

Савинов почувствовал, что ему не хватает воздуха, он даже покачнулся. «Ах, сметливая мамаша, вот и доверяй после этого деньги провинциалам!». В Савинове сейчас занимался целый ураган, завиваясь кольцами, поднимаясь выше, и, вдруг созрев, накопив силы, сорвался, полетел, сметая все на своем пути. Это что же она делает, старая ведьма? Что вообще происходит? Она хочет вытащить сына в мир, от которого он, предусмотрительный и осторожный Дмитрий Павлович Савинов, всеми силами скрывает его? Ведь еще не пришло время! И что это за идея — покупка квартиры? Все должно было быть по-другому. Это он, когда контракт будет подписан, сам должен надоумить семейку Иноковых и, в первую очередь, мамашу, перебраться поближе к городу…

ОН?!

Савинов даже покачал головой, впору было замереть, набрав в легкие воздуха и так и не выдохнув его. ОН… Савинов смотрел на Илью так, точно не узнавал его, силился вспомнить изо всех сил, кто перед ним; теперь он радовался, что тот находится почти в бессознательном состоянии, летая среди светлокрылых бестелесных существ, валяясь, раскинув руки, в подсолнухах. Вот ведь какое дело: это совсем не он должен был надоумить мать художника перебраться ближе к городу. Совсем не он! Это должен был сделать Федор Игнатьев. И с этим фактом необходимо было смириться. Ведь он запросто переделывал свою жизнь. Отказался от первой жены, от второй, выбрал новую профессию. Стремительно соблазнил Риту и еще более стремительно женился ней. Он дал своей матери одной умереть в ее квартирке… Все, что пришло к нему в одно мгновение, было не просто открытием — было откровением. Что же из этого следовало? А то, что пенять на «старый» сценарий с известными персонажами уже не стоит. Все строится заново. И он не может упрекнуть в этом Принца, хотя очень хотелось это сделать. Обматерить помогшего ему духа, сейчас парившего где-то между землей и небом. Ему даже послышались мерные удары крыльев над головой, доносившиеся через неясную пелену; почудился размах этих крыльев, внезапно бросивших тень на маленький убогий дворик. Принц предостерегал его? Возможно! Говорил: «Будь осторожен, не испорть игру, ты так хорошо все начал!..»

Задрав голову, он посмотрел вверх.

— Ваш квас, Дмитрий Павлович…

— Что?

Ему сконфуженно улыбалась Зинаида Ивановна.

— Я говорю, ваш квас: пейте на здоровье…

— Ах, да, спасибо.

Он взял из ее рук кружку и выпил все, до самого донышка. А квас действительно был хорош! Ядреный, терпкий. Одно слово — домашний.

— Спасибо, — он передал женщине кружку. — То, что надо.

— Может быть, еще?

— Нет, достаточно… Ну что, Илья, — он дотронулся до плеча юноши, и тот вздрогнул, — через неделю я приеду, как мы и договорились?

Илья, не сразу, кивнул.

— Вот и отлично.

— Приезжайте, Дмитрий Павлович, — едва дав договорить ему, быстро запела Зинаида Ивановна, — будем ждать. Илья все сделает так, как нужно, будьте уверены. Он у меня такой умница — работает с утра до вечера…

Они раскланялись.

Уже в машине, захлопнув дверцу, Савинов оглянулся на мать и сына. Мать улыбалась той же улыбкой главврача психиатрической клиники: «Небо голубое, трава зеленая…», — сын же ее… Дмитрию Павловичу показалось, что он смотрел на соседа водителя, пытаясь через темное стекло увидеть его, рассмотреть, понять…

На трассе, ведущей к городу, Рита сказала:

— Я таким себе и представляла твоего Илью Инокова…

— Значит, мы проделали напрасный путь?

— Знаешь, Дима, ты точно прожил целую жизнь за эти несколько минут, пока разговаривал с ними. — Ее голос потеплел. — Что с тобой, милый? У тебя вид несчастного человека. Это я во всем виновата. Дура и есть дура. (Пригород — с дачными массивами, перелесками и озерами — тянулся назад.) Вчера была наша свадьба. Господи, мы должны были стать самыми счастливыми людьми на земле. Какими и были еще вчера утром, да что там — вечером. И потом вся эта история. Ты тоже немного виноват: исполняешь все мои прихоти, а так нельзя. Хотя бы иногда говори мне «нет». Ведь ты, наверное, говоришь «нет» людям, с которыми ведешь дела? Иначе бы ты не смог заработать ни копейки. Вот и мне отказывай, научись этому. Иначе я, вздорная, эгоистичная, разорю тебя, только по-другому… Хорошо?

— Что ты скажешь относительно путешествия по Средиземному морю, скажем, со следующего понедельника? И что ты скажешь, если по возвращении мы с тобой устроим в салоне «У Анны» первую выставку Ильи Инокова? Выставку, где ты, а не Анна Сергеевна, будешь полновластной хозяйкой?

— Останови машину, — сказала она.

Он, удивленный, обернулся к Рите:

— Что?

— Останови машину, милый.

Савинов сбавил скорость, съехав на обочину, притормозил. Рита вся потянулась к нему. Это был поцелуй, о котором он мечтал уже целые сутки. Которого ждал, как чуда. И готов был погибнуть, если бы его не случилось. Ее руки были прежними, все вернулось, но с удвоенной силой.

— Что же ты со мной делаешь? — бормотал он, хотя мог и не спрашивать.

— А ты догадайся…

…То же самое они повторили, стоило им оказаться дома. Все вернулось, все встало на свои места. Ничто не смогло помешать им. Даже четвертая комнатка в его квартире, запертая на замок. Теперь в ней был даже особый символ их «новых» — прежних — отношений. Жар-птица, бившаяся в этой комнатушке, должна была вот-вот выпорхнуть, и они оба, свежие, загорелые, на палубе белоснежного судна, должны были отпустить ее — отпустить своими руками. Жизнь оказалась все-таки прекрасной. Пусть с горчинкой, но прекрасной.

Все вернулось, все было по-прежнему.

8

В понедельник они сели на самолет и полетели к Черному морю, где в Феодосии их ожидал многопалубный теплоход «Альбатрос». Он оказался точно таким же белым гигантом, как и на цветном проспекте. Казалось, войдя в Босфор, «Альбатрос» не разминется ни с одним другим судном!

На русскую красавицу Маргариту Савинову все обращали внимание. Лежала ли она в шезлонге, в купальнике, на самом пике стального айсберга — верхней палубе теплохода, купалась ли там же — в открытом бассейне, или танцевала с мужем в вызывающе открытом вечернем платье на балу у капитана. Дмитрию Павловичу завидовали, а один итальянец фотограф, возвращавшийся домой, просил их посетить его виллу: он-де сможет сделать из госпожи Савиновой топ-модель за один месяц. Рита таяла от удовольствия, муж с улыбкой поглядывал на нее. Он гордился своей королевой!

«Не знаю, как лечит англичан кругосветное путешествие, — думал он, — но и путешествие по Средиземному морю тоже неплохо. Своего рода незаменимая пилюля!..». А ему сейчас ой как необходимо было растормошить Риту, буквально разобрать ее по частям и сложить заново. Сложить любящей его — в первую очередь. И у него это получалось! Их поездка по Средиземноморью начиналась удачно, даже счастливо. Рита вернется загорелой, насытившейся солнцем, любовью, вернется уравновешенной, благодарной. Возьмется за выставку Ильи Инокова — ей уже льстит, что именно она представит его миру.

«Пусть все будет так, как захочет Маргарита Савинова», — сидя в шезлонге и наблюдая за игравшей в настольный теннис женой, думал Дмитрий Павлович. Он ни в чем не откажет своей половинке. Разве что ей не нужно знать маленькие подробности его отношений с Иноковым. Зачем? Пусть эта головная боль достанется ему, деловому человеку, умелому бизнесмену и, он хотел бы на это надеяться, в недалеком будущем крупномасштабному меценату.

Когда на горизонте уже замаячил берег Египта, Дмитрий Павлович вспомнил последний день перед отъездом.

Втроем они выходят от нотариуса: он, Илья и его мать. Он — с лицом невозмутимым и добродушным. Мать Ильи — сияющая, не знающая, куда девать переполнявший ее восторг. Было такое ощущение, что она наглоталась веселящего газа, но строго-настрого — под страхом лишиться только что заработанного! — получила запрет хохотать. Трудная это задача — удерживать в себе столько веселья! Что до Ильи, то он был хмур, точно предчувствовал близкое будущее — тяжелые кандалы, которыми будет скован по рукам и ногам.

— Вас отвезти домой? — спросил он у сына и матери уже на улице.

— Не беспокойтесь, Дмитрий Павлович, — защебетала Зинаида Ивановна, — мы сами доберемся. У вас дел-то, наверное, уйма. Не беспокойтесь, — она уже брала сына за руку, готова была тащить его куда-то, чтобы облобызать, как язычники лобызают деревянных идолов, ими же вырубленных топорами, когда те приносят племени знатный урожай. — Идем, Илюшенька, — говорила она, — отпустим Дмитрия Павловича, пусть едет. Он у нас завтра будет или послезавтра, да, Дмитрий Павлович?

— Конечно, уважаемая Зинаида Ивановна. Обязательно. — Он вдруг опомнился. — Ой, простите, завтра нет. Я ведь уезжаю с женой на море. Буду только недели через две.

— Ну и ничего, — даже обрадованно запела Зинаида Ивановна, — что такое две недели? А Илья за эти две недели тоже постарается. Будет рисовать, ангелов будет рисовать, подсолнухи, — она требовательно взяла сына за руку. — Скажи, Илья, правда? Ну же?

— Буду, — сухо ответил юноша.

— Конечно, будет. А вам счастливо съездить, Дмитрий Павлович. Ни пуха, как говорится, ни пера.

— Спасибо.

— Нет-нет, скажите: «К черту».

— К черту.

— Вот и правильно. Ну так до свиданья, Дмитрий Павлович.

— До свиданья, Зинаида Ивановна, до свиданья, Илья.

Он протянул юноше руку, тот, не поднимая глаз, пожал ее. Рука художника была холодной, хрупкой. Сожми ее по-настоящему, твердой мужской рукой, цепкой, какая была у него, Дмитрия Павловича Савинова, и художник, этот худосочный паршивец, заносчивый, точно подсознательно чувствующий данную ему силу, уже никогда не сможет взять в нее карандаш или кисть.

— Да, вот что еще, — отойдя на пару шагов, обернулся Савинов. — Как приеду, я сразу возьмусь за твою первую выставку. — По-девичьи вспыхнув, юноша открыл было рот, но Савинов не дал ему сказать. — Вернее, подготовкой займется моя жена. У меня не так много времени. Мы решили устроить ее в салоне «У Анны» — лучшем салоне города, Илья. Пора тебя открывать свету.

Отъехав от нотариальной конторы, Савинов обернулся и увидел, как Зинаида Ивановна машет ему вслед. Она точно знала, что сейчас за темными стеклами машины их благодетель, рискуя вписаться куда-нибудь, жадно выглядывает ее сына.

И только выехав на шоссе, он бросил взгляд на сиденье рядом. Там лежала дорогая пухлая папка. А в ней хранился билет в будущее!

Только что они подписали контракт. Только что он, Дмитрий Павлович, купил художника Инокова. Целиком. С потрохами. Купил его руки, сердце и душу. На бумаге, врученной обеим сторонам, была закреплена печатями и подписями договоренность, что на протяжении десяти лет все, что напишет Илья Петрович Иноков, будет безраздельно принадлежать Дмитрию Павловичу Савинову — все, до последнего эскиза, карандашного штриха, кляксы из перьевой ручки. В противном случае Илья Иноков и его мать должны будут лишиться всего, что у них есть. Савинов объяснил Зинаиде Ивановне, что вложил и будет вкладывать в ее сына огромные деньги, поэтому ему нужны гарантии. Увы, жесткие, но куда деваться: он — человек деловой! И даже рассорься он с ее сыном, пусти их по миру, все равно будет иметь право приехать днем или ночью с отрядом ОМОНа и отобрать все новые полотна. И так — в течение десяти лет!

Глядя на шоссе, крепко ухватив баранку, Дмитрий Павлович улыбался. Годами он работал над этим крепостническим документом, советовался с десятками матерых юристов, чтобы в случае любого промаха судьбы, в случае самых непредвиденных вывертов со стороны художника Инокова, обладателя хрупкой и нервной психики, смог бы свернуть его в бараний рог, приковать к мольберту и не отпускать долго!

«Как ловко он все устроил! — думал Савинов. — Уже давно договор хранился в сейфе, рядом с пачками зеленых, дожидаясь звездного часа!»

И вот — дождался.

Теперь он, Дмитрий Павлович Савинов, будет ревностно печься о своем имуществе. Его воля и бесценный документ отныне оградят художника Инокова от любых посягательств и в первую очередь, — от самого себя. Можно было спокойно отправляться в плаванье — хоть в кругосветное!

А в случае бунта на корабле он оставлял на Инокова управу. Теперь рядом с художником денно и нощно будет незаменимый Цербер — его мать. (Человека, более близкого юнцу, не сыщешь!). И его, Дмитрия Савинова, союзница! Вот кто не даст сыну заскучать, предаться меланхолии. Зинаида Ивановна охотно согласилась на все условия. Для себя она давно поняла главное: ее сын — золотая антилопа, которая просто обязана без устали бить копытами оземь! Пока живы такие чудаки, как их банкир-благодетель. Рождайтесь, денежки, взрывайтесь фонтанчиками, звените и сверкайте на радость мамаши художника! В минуту подписания договора Зинаида Ивановна, кажется, решила, что их богатый друг спятил окончательно. Савинов видел это, читал ее как пособие для пешехода. Знал, что она себе думает. Подумаешь, что дядя в дорогом костюме немного попугал ее мальчугана! И правильно сделал: не разболтается! Богач сам руку в капкан сунул! Да что там — залез в него целиком! Мало того, что он обязывался платить ее сыну внушительную сумму каждый квартал, — тут и пенсии не надо! — он давал вперед огромные деньги! Платил за маленькую каракулю, закавычку, которую поставил ее ненаглядный художник в конце толстого мудреного документа, и за ее — Зинаиды Ивановны! — неровную, выведенную с дрожью в руке подпись. Не смешно ли? Нет, радостно! Можно запросто свихнуться от счастья, даже не успев вкусить всех предоставляемых благ.

Повезло им с Ильей, ой как повезло!

Глава шестая. На вершине мира

1

Все случилось так, как ему и обещал Принц! Над равниной Гизе нещадно палило солнце. Забравшись на вершину самой истории, воплощенной в камне, он смотрел с пирамиды Хеопса на мир и захлебывался от восторга. Он только что вскарабкался сюда, не жалея локтей и коленок, в кровь расцарапал запястье, но как же он был счастлив! Полземли открывалось перед ним! Ослепительно сверкал Нил, уходящий к Дельте, и раскаленные медлительные пески разбивали свои волны о подножие пирамиды Хуфу.

Все у него получилось, все!

Там, внизу, прикрывая ладошкой глаза, смотрела вверх его королева, которую он ждал так долго, влюбленная и верившая в него. А где-то далеко отсюда, в российских хоромах, трепетала его ослепительная Жар-птица…

Он знал все пути, все дороги.

Для него все только начиналось!..

Поездка по Средиземному морю вышла удачной. Они вернулись счастливыми. Дмитрий Савинов чувствовал, что Рита, несмотря на южное солнце и море впечатлений, ничего не забыла и ждет от него поступка. Что ж, распишитесь и получите. Из машины Савинов позвонил Иноковым. Взял трубку Илья.

— Привет, — бойко поздоровался Савинов, — мы приехали, Илья. Помнишь, я тебе говорил о выставке? Да, все, как и обещал. Хоть завтра. Подожди, я посоветуюсь. — Он обернулся к Рите.

Неожиданно для него она не улыбнулась, не вспыхнула от этой новости. Наверное, на его лице отразилось недоумение. Где же ликование? Клетка открывается, птица улетает! Где? Но Рита только растерянно покачала головой:

— Господи, я ведь, глупая, совсем забыла. У меня на носу сдача трех курсовых. По двум предметам еще конь не валялся. Давай чуть-чуть отложим, а? Твой… Иноков не обидится?

Дмитрий улыбнулся ей, прикрыл трубку ладонью:

— Думаю, нет. Спокойно учись, а там поглядим.

— Только я хочу все сделать сама.

— Нет вопросов… Алло, Илья, такое предложение: если мы устроим выставку сейчас, она продлится только две недели, «У Анны» небольшая очередь. А если откроем ее… — он вопросительно взглянул на жену («Через три недели», — прошептала она.), — …недели через три, тогда она будет идти месяц. Мое предложение — отложить. Тем более что за это время мы издадим небольшой каталог твоих картин… Отложим? Вот и молодец. Все, Илья, пока, через пару дней я заеду. Привет маме.

Рита покачала головой:

— Хитрец.

— Прости, но я деловой человек. И у меня есть некоторые способности вести диалог.

— Я же говорю — хитрец, — она потянулась к нему, поцеловал мужа. — Но таким ты мне нравишься особенно.

2

Три недели пролетели быстро. За это время Савинов заказал небольшой каталог картин Инокова. Знакомый фотограф нащелкал десятка три работ, передал слайды. Савинов сам занимался заказом. Каталог вышел на мелованной бумаге, с печатью, не уступающей заграничной. Савинов с удовольствием увидел, как Илья, к которому он приехал дней за пять до открытия выставки с сигнальным экземпляром, едва не задохнулся от счастья. Только теперь он понял, что Иноков до последнего момента не верил в свою удачу, может быть, думал, что покровитель его и впрямь сумасшедший и, возможно, из его работ где-нибудь за городом раз в неделю складывает костер.

А случилось все иначе. На его закрытом мольберте лежал каталог, который и в руки-то взять было страшно, и очень скоро должен был случиться первый его, Ильи Инокова, вернисаж. И сразу художник оттаял, и в юноше открылось что-то новое, ранее Савинову незнакомое. Оставалось только удивляться, сколько времени он переживал в себе до смешного детские страхи, не доверяя, ожидая удара в спину, предательства. Откуда все это было в нем?

Савинов уже перевез около ста картин Ильи в галерею «У Анны», красивой женщины лет сорока, которую знал много лет; уже двое рабочих развешивали пропитанные янтарным светом подсолнухи и белоснежных ангелов в рамах по стенам галереи, а Илья все не приезжал, боялся. В предложенной ему роли он еще не выступал. И чем дальше, тем было хуже.

3

За три дня до выставки Савинов решил проверить судьбу, как тюремщик проверяет заключенного: в своей ли он клетке, не убежал ли куда? Стояло бабье лето — теплое, светлое. Царская погода. В этот день юноша Иноков должен был войти в областную библиотеку и увидеть где-то там, у окна, охваченную солнечным светом девушку, читавшую книгу. Так вспоминал рассказ Инокова удачливый в прошлой жизни меценат Федор Игнатьев. Илья якобы вошел в залу и тут же обмер. Кажется, так. За давностью времени многие фразы уже вылетели из головы. Все перевернулось для Ильи Инокова в эту минуту. И уже в ближайшие месяцы померкнут его подсолнухи, потемнеют ангелы. Одни превратятся в сорняки, в репей, другие — в демонов, которые станут грызть изнутри нелюбимого женщиной, — да и женщинами вообще, — юношу.

И которые в конце концов убьют его.

Он, Дмитрий Савинов, предусмотрел все возможные варианты событий, которые могли, не дай-то бог, повториться! Слишком многое поставлено на карту. Он не должен был допустить, чтобы Иноков спятил, чтобы его краски потемнели, чтобы он лишил своего благодетеля честно заработанных дивидендов.

Девушку, в которую должен был с первого взгляда влюбиться Илья Иноков, звали Вероникой Постниковой. Впервые он увидит ее в библиотеке, и сердце его зальется сладкой болью. Юноша выбежит из читального зала. А через два месяца на своем очередном вернисаже он встретит ее вновь, она посмотрит на него, и он вспыхнет до корней волос. Это и станет началом его безответной любви. Девушка сама заговорит с ним, скажет, что картины его — чудо. Но признается (когда ее вынудят к этому домогательства художника), что любит совсем другого человека, что они никогда, ни при каких обстоятельствах не смогут быть вместе. Потом он увидит Веронику на улице с ее парнем. Перед тем Илья десяток раз звонил ей, успел надоесть. И вызывал скорее уже не жалость, а раздражение. С этого дня карьера Ильи Инокова, не так давно начавшись, уже явно покатится под откос. А вместе с нею станут таять деньги Федора Игнатьева. Такая вот петрушка.

Прятать Инокова было бесполезно. Они могли столкнуться в городе когда угодно и где угодно. К решению этого вопроса нужно было подходить с другой стороны.

Савинов вызнал буквально все о семье Вероники Постниковой. Приложив связи, он сделал так, чтобы ее отец, обыкновенный инженер, еще два года назад получил распределение на работу в одну из африканских стран. Семья Постниковых благополучно уехала. До него дошли сведения, что белокурая Вероника, обворожительное создание, к ужасу родителей, вышла замуж за гиганта-негра, местного волейболиста, и уже родила ему «крошечную обезьянку». Так что возвращение ей не грозило. Но проверить хотелось…

Он приехал в областную библиотеку к полудню. Заплатив за абонемент на один день, в холле Савинов то и дело оглядывался, ища Илью. А изрядно понервничав, справедливо решил: какой же он болван! В прошлой жизни Илья был одним, теперь — другим. Вот уже больше десяти лет благодаря ему, Дмитрию Савинову, Илья не ступает в старые следы, а проторивает новые дороги. Так с какой же стати он должен сейчас, в эти минуты, оказаться здесь? Разве ему так необходимо — теперь, именно в этот час, — заявиться сюда? Тем более, что альбом килограммов на двадцать, где были собраны репродукции лучших художников всех времен, за которым Иноков и пожаловал сюда прежде, был не так давно куплен его благодетелем и предусмотрительно вручен художнику.

Неторопливо шагая вверх по ступеням, задрав голову, оглядывая стоящих у перил молодых людей, Савинов остановился. Нет, все-таки он трижды болван. И понемногу становится параноиком. Нужно плюнуть на все и возвращаться домой…

Он поднялся по широкой витой лестнице, прошелся по ковровым дорожкам, вошел в читальный зал… Когда-то он сидел за этими столами, в тишине и шорохах разглядывая дальних и близких соседок. Ничего не изменилось, все осталось таким же. Та же тишина, те же шорохи. Те же юбки, сведенные под столами коленки, блузки, джинсы. Другие прически, но это ерунда.

За одним из столов справа, у окна, сидела девушка в бордовом жакете. Подперев голову рукой, она смотрела в окно. Темные волосы ее светились на солнце — осеннем, но еще теплом, — и казались рыжеватыми. Перед ней лежали учебники, тетради. А она все смотрела в окно, мечтательно, счастливо. В пальцах ее был карандаш, она прихлопывала им по книжному листу, непокорному, все старавшемуся приподняться, утаить от девушки строки… Девушкой в темном жакете была Рита. Его Рита. Завтра у нее сдача важной курсовой, а сегодняшний день, как она сказала еще утром, решила полностью посвятить учебе. Но что-то не клеилось, верно, эта самая учеба. Светлая осень с ее бабьим летом притягивала, манила за собой, увлекала. И, наверное, Рита сейчас летала где-то над крышей библиотеки, над прилегающим к ней сквером, улицами.

Парила — счастливая и беззаботная!..

«Если бы я увидел ее здесь впервые, то сразу бы влюбился! — с особой сердечной теплотой и острым чувством счастья подумал Дмитрий Савинов. — В Риту нельзя не влюбиться! Никак нельзя…» И все потому, что она — ангел. Он даже улыбнулся: его милый и родной ангел…

А потом, точно очнувшись, Рита заглянула в учебник, трогательно вздохнула, рассеянно ткнула острием карандаша в строки. И только потом подняла голову. Вначале на лице ее было недоумение, потом лицо ожило, глаза заблестели почти отчаянно. Она улыбнулась, заложив карандашом учебник, отодвинула книгу от себя. Рита не знала, встать ей или дождаться, когда муж подойдет сам. Савинов тоже улыбнулся, все еще не справившись с удивлением, искренним восторгом, что встретил ее вот так неожиданно — у окна, всю в солнечном свете, с книжками и тетрадями… А потом что-то заставило его посмотреть вправо.

В двух шагах, чуть позади, у стенда стоял Илья. Стоял и смотрел на него. Без единой кровинки в лице. Точно обо всем уже догадавшись. А следом резко отвел взгляд. И тогда Савинов понял: эти несколько минут они смотрели на одну и ту же женщину. Смотрели и влюблялись. Один — снова и снова, другой — в первый раз. Первый в своей жизни раз!..

По дорожке между столами уже шла по направлению к ним Рита — загоревшая, в бордовом жакете и такой же юбке, элегантная, с распущенными по плечам волосами, шла легко, покачивая бедрами. Иноков опять, с отчаянием, посмотрел на него, Савинова. Даже не кивнул в знак приветствия, а только смотрел, и было непонятно, что в этом взгляде: животный страх? ненависть, вспыхнувшая разом, как ворох соломы? желание не поверить, убежать, скрыться? Наконец-то найдя предлог, достойную причину отказаться существовать в чудовищном водовороте, который все вот так запросто называют реальным миром. Как это было знакомо ему, Дмитрию Савинову! Когда-то он и сам испытал такое: в двухкомнатной квартирке, без работы, брошенный любимой женщиной — Ритой…

— Как ты меня нашел? — обнимая его, обволакивая запахом духов, уже спрашивала она. — А, любимый? Я тебе не говорила, что буду в библиотеке. Или ты следил за мной? — Она покосилась на юношу, стоявшего чуть поодаль и не сводившего с них глаз. — Кажется, своим напором я смущаю этого мальчика… Да что с тобой, ты точно каменный? Ну, признавайся, как ты меня нашел?

Но он не ответил, а чуть погодя посмотрел вправо. Ильи не было. Он обернулся назад, и ему показалось, что он увидел промелькнувшую макушку Инокова, нырнувшую вниз, скрывшуюся за перилами лестничного марша. Ничего не понимая, Рита смотрела в ту же сторону. А потом спросила:

— Кто это? У него знакомое лицо. Кто это был?

— Иноков.

— Иноков? — Она сосредоточенно кивнула. — Твой художник, конечно. Теперь я вспомнила.

— Наш художник. — Он сделал ударение на первом слове. — Теперь уже наш.

— Он пришел с тобой?

— Нет.

— Но тогда… что он тут делал?

— Пришел за книгой, наверное.

— Зачем же он тогда сбежал?

— У тебя будет возможность спросить у него об этом. Думаю, очень скоро.

Рита сдала учебники, они спускались по лестнице к выходу.

— Он странный, да?

— Очень странный.

— Все гении — странные, — улыбнулась Рита. — Только с тобой-то что? Тебя точно ледяной водой окатили. Ты его… стесняешься?

— Мне кажется, он влюбился в тебя.

— С первого взгляда?

— Разве ты не достойна этого? — Теперь улыбнулся он: — Вспомни меня.

— Я помню.

— Вот видишь.

— Но почему тебя это так волнует? Я о твоем Инокове?

Они вышли на улицу. Волосы ее опять вспыхнули в ярком осеннем солнце. Вот так, запросто, двум женщинам — абсолютно разным, не похожим ничем друг на друга, — поменяться ролями? Этого быть не может. На каких перекрестках времени и пространства выложили им этот путь? Он открыл дверцу автомобиля, забрался в салон. Рядом с ним молчком уселась Рита. Он едва успел завести машину, когда она взяла его руку, лежавшую на баранке, сжала пальцы:

— Все картины Инокова, вместе взятые, ничто в сравнении с часом, минутой, проведенной нами вместе… Слышишь, Дима?

Да, он слышал ее. И знал, что она не лукавит. Но знал Савинов и другое: вторая встреча его жены и маленького сумасброда, вбившего ли себе в голову, что любит ее, или на самом деле влюбившегося в Риту без памяти, должна была случиться через два дня на третий. И ему — да что там: им троим, — вряд ли можно было куда-то от этого деться. Работы развешаны, приглашения разосланы. Менять все не имеет смысла. Отправить Риту на Луну, а Инокова на Марс он все равно не сможет. Они обречены были жить в одном мире, как-то сосуществовать. Так неужели правда, и она — вот так, случайно — заняла место белокурой, так не похожей на нее, Риту, Вероники Постниковой? Он невесело улыбнулся: а может быть, в этом и был смысл? Наконец, это он, расторопный и предусмотрительный, лишил Инокова его первой любви. И вот теперь чувство Ильи к Рите — расплата ему, Дмитрию Савинову. В любом случае ему можно было надеяться только на свою предприимчивость и проворность, на умение расставить шахматные фигуры в том порядке, который позволил бы ему как можно удачнее разыграть партию, где все вышло совсем не так, как он предполагал вначале.

4

Три работы, три гениальных полотна. Первый вздох художника. И в этом вздохе — жизнь крылатых существ — владетелей небес, и яснооких растений — покровителей земли, которые, по мнению художника, суть друг друга.

Жизнь ангелов и подсолнухов…

Когда-то, в другом мире, который отныне брошен в пучину небытия, расчетливый провинциальный меценат Федор Игнатьев упаковал три ранних картины Ильи Инокова и отправил их с оказией в Штаты. Билл Андерс, меценат и коллекционер международного масштаба, владетель престижных выставочных залов, получил посылку. И что же он увидел? А вот это уже было его, Дмитрия Савинова, заботой. Заботой и упущением! Возможно, незначительным, но тем не менее. Он прекрасно знал, что было изображено на этих работах: подсолнухи и ангелы. Столь привычная тематика для художника Ильи Инокова. Все это было проникнуто высочайшей поэтикой. Еще он знал, что Билл Андерс был поражен всеми работами и скоро отписал в Россию дарителю, что непременно должен увидеться с ним, а также с художником. Он желает приобрести ряд работ Инокова и немедленно подарить его творчество Америке и Европе. Он будет щедрым! Даритель, то бишь Игнатьев, дал согласие: ради Бога, хотите меня видеть — да сколько угодно; хотите купить работы — пожалуйста. Но Иноков, знайте об этом наперед, принадлежит мне с потрохами. Встреча Игнатьева и Андерса вскоре состоялась в Москве. Там чужеземец и узнал, что русский — крепкий орешек, и ему, Андерсу, на самом деле придется раскошелиться, если он хочет заполучить Инокова. Андерс предложит переписать контракт с Иноковым на него, но Игнатьев начнет тянуть. Хотя уже через полгода, при той же сладкой мине, сам только и будет думать, как ему избавиться (непременно за хорошую сумму!) от контракта. Потому что безответно влюбленный Иноков вконец запутается во враждебном ему мире. Толком так и не поняв его, отчаявшись, да еще находясь в кабале, он окончательно спятит, рисуя демонов, одолевавших его наяву и во сне.

Савинов не знал одного: какие точно работы были посланы Игнатьевым Андерсу. Если бы он предвидел, что его перевернет вместе со всем миром и выбросит на бетонную плиту двадцатидвухлетним парнем по прозвищу Спортсмен, тогда бы он перерыл все каталоги и отыскал эти растреклятые три картины. Но тогда, когда он писал свою статью, ему хватало всего лишь образа трех полотен. Ему страшно было бы даже увидеть три крошечные картинки, так изменившие судьбы нескольких людей и никак не затронувшие его собственную судьбу! Он знал, что они есть, и все тут. Картины были написаны Иноковым до девятнадцати лет. Теперь ему предстояло перерыть колоды аккуратно сложенных ранних работ мастера и отыскать их.

Нельзя сказать, что он не задавался целью найти их раньше. Наоборот, он хорошо знал более сотни работ. Но его выбор падал то на одну тройку, то на другую, то они, образуясь в колоду и тасуясь, выпадали уже по-иному: каждая находила себе новую пару.

Савинов решил положиться на Риту. За день до выставки, ночью, в постели, он взял жену за руку, поцеловал ее теплую ладонь.

— Я хочу отослать несколько работ Инокова за границу — в Америку. Есть некий коллекционер Билл Андерс, великий на своем поприще человек. Хочу спросить его мнение. Что ты думаешь?

— Отличная мысль, — кивнула Рита, — Инокова должен знать весь мир.

— Вот я и хочу посоветоваться с тобой, какие выбрать работы. Три, не больше. Ты мне поможешь?

Она поцеловала его в губы:

— Ты идеальный мужчина, Дима, знаешь об этом?

— Представь себе, нет.

— Идеальный любовник, идеальный друг. — Она привстала на локте, провела ладонью по его лицу. — Конечно, я помогу тебе выбрать эти три работы.

— Да, забыл сказать, — привлекая Риту к себе, продолжал он, — я хочу, чтобы это были ранние работы. Я покажу тебе ту сотню, из которой стоит выбирать.

«А правильно ли я делаю, что советуюсь с Ритой? — думал он, уже загребая ладонью ее волосы, чувствуя ее теплоту, податливость, ту ни с чем несравнимую близость, когда женщина принадлежит тебе полностью и счастлива этой неволей. — Вдруг она выберет совсем не то? С другой стороны, Рита чувствует тонко, и она сразу влюбилась в картины Инокова. А это значило многое. И все же, стоит ли полагаться на столь хрупкую субстанцию, как женская интуиция?»

— О чем ты сейчас думаешь? — спросила она.

— О тебе. Только о тебе…

— То-то же.

5

— Познакомься, Илья, это моя жена.

— Здравствуй, Илья.

Рита протянула ему руку, он взял ее пальцы, и она вздрогнула, точно коснулась ледышки.

— У тебя холодная рука, — улыбнувшись, сказала Рита. (Возникла пауза, долгая, во время которой, как показалось Савинову, жена не знала, куда себя деть.) Ты так быстро исчез из библиотеки. А мы могли бы куда-нибудь поехать, втроем. Я давно хотела познакомиться с тобой… (Дмитрий Павлович смотрел на Илью, но тот молчал, ничего не видел и не слышал, точно специально напрашивался на оплеуху.). Но это не страшно, — начиная не на шутку волноваться, продолжала Рита. — Все еще впереди… Правда?

Они стояли в середине гудящего салона «У Анны». Круговорот, вихрь, гул, — и в центре они, трое. Никого больше не видят и не слышат. Рядом — никого. И нет им никакого дела до бокальчиков с шампанским, до лепета и хохота, до восторгов и пустой болтовни. Он, Дмитрий Павлович Савинов, собранный, бесстрастный, точно стальной монолит; Рита, взволнованная, не знавшая, как им быть; и юный художник с ледяными руками…

А потом понемногу все стало оживать, обрастать плотью, закручивая их в общий круговорот, подчиняя себе.

— Ты работаешь на добрую репутацию моего салона, — говорила очаровательная дама Анна Сергеевна Крутобокова, хозяйка салона. — За что тебе большое спасибо. И твоей очаровательной супруге тоже. Она — хороша, и сообразительная. Только не вздумай покупать ей свой салон. Дома больше красавицу свою не увидишь.

И далее — хищный щипок за локоть.

— Ну ты и хитрец, — беря его за руку, говорил Женя Кузин. — Смотри-ка, нашел юного гения, я-то сам плохо во всем этом разбираюсь, мне картины со жратвой подавай, но все кругом говорят одно и то же: мол, гений твой пацан. — Кузин осклабился. — Деньги хочешь на нем сделать, признавайся?

Кузина сменил заммэра города:

— Дмитрий Павлович, очень рад, что посвящаете нас с вашей супругой, так сказать, в таинства искусства. Какой нужно иметь тонкий нюх (Савинов знал, что заммэра страстный охотник), какое чутье, так сказать, чтобы отыскать где-то в провинции такое вот перо!.. В смысле, кисть.

— А почему бы и не перо? Здесь есть и графика, Иван Иванович.

— Точно, — исполнился гордости за свою проницательность собеседник, — да вы настоящая гончая, Дмитрий Павлович!

И он по-доброму рассмеялся собственной шутке.

Потом рядом с ним оказалась заведующая отделом культуры области, дородная дама с крашеными волосами:

— Ах, Дмитрий Павлович, если бы все банкиры были похожи на вас, тогда бы мы жили в самой культурной стране мира. Это я вам говорю, как (далее — ее титул).

И т. д. и т. п. еще около часа.

— Дорогой вы наш, Дмитрий Павлович, — захлебываясь, лепетала Зинаида Ивановна Инокова в каком-то дорогом, но чудаковато сидевшем на ней платье, — спасибо вам за заботу об Илюше. Никогда бы не подумала, что он такой талантливый, если бы не вы…

Единственным живым человеком, говорившим с ним в этот вечер, была Рита. Держа на ладони бокальчик тонкого стекла, она взяла его за руку, сжала пальцы.

— Спасибо тебе за этот праздник. Хочешь, поцелую тебя?

Поверх ее головы Савинов искал глазами Инокова, но того нигде не было. И к лучшему! Не хотел он сейчас встретить взгляд этого мальчишки! За этим триумфом стояли долгие годы слежки, отчаянной лжи, наконец, кабальный договор ибудущее, от которого никуда не деться! Трагедия, разбитое сердце юноши и, наверное, ранняя смерть. Куда от нее?! Савинов чувствовал, что он, всеми хваленный меценат, жалок сейчас! Если бы Рита смогла прочитать его мысли, — а до этого уже недалеко! — то врезала бы ему пощечину, а может быть, бросила его. И была бы права!..

Он улыбнулся ей:

— Конечно, милая, поцелуй меня — и как можно крепче.

Но она, счастливая, уже тянулась к блистательному мужу; положив свободную руку ему на шею, она поцеловала его — горячо, в губы; и поцелуй этот был не просто долгим. Его прервали только общие аплодисменты, чем-то напомнив их недавнее свадебное путешествие на корабле.

Выйдя из туалета, он прошел по коридору, заглянул в кабинет Анны Сергеевны. Пятью минутами раньше она направлялась сюда. Ему хотелось по горячим следам поговорить о будущем сотрудничестве. Например, встать в очередь на март. Или на февраль. И вообще он хотел поблагодарить старую приятельницу за все. Что-то в нем разыгралось такое теплое и человеческое, такое бескорыстное. Но Крутобоковой не было.

В углу, на стуле, сидел Илья, сжав колени, уставившись в пол. Он поднял на Савинова глаза и, тут же покраснев, спросил:

— Вы, Дмитрий Павлович, преследуете меня? Зачем?

— Преследую тебя?.. Да я к Анне Сергеевне…

— Нет, вы меня ищите.

— Ты с ума сошел, не говори ерунды.

Илья вдруг зло улыбнулся, показав редкие зубы, с отчаянием коротко вырвал из себя:

— Я люблю ее.

Савинов вошел в кабинет, присел на край стола хозяйки салона.

— Кого, Анну Сергеевну?

— Нет, не Анну Сергеевну. Вы знаете, о ком я говорю.

— Да, я знаю, о ком ты говоришь. Ты ведь говоришь о Рите, о моей жене, не так ли?

— Да, о вашей жене.

Да что же это он возомнил о себе?! Хорошо, пусть он гений, но нельзя же так зарываться! Что это за средневековая азиатчина: увидел, понравилось, значит — мое. Мы животные или цивилизованные люди? Покачав головой, Савинов усмехнулся: врезать бы ему сейчас!

Неужели однажды придется?..

— Нужно быть современным человеком, Илья, — обходя стол, усаживаясь в кресло, проговорил Савинов. — Мы животные или цивилизованные люди? — Он повторил только что промелькнувшую в его голове фразу назидательным и крайне спокойным голосом. — Подумай об этом.

— Я люблю ее, — повторил тем же тоном Илья.

Детский сад.

— Вот так, сразу?

— Да, вот так, сразу.

Фантастика!

— Но, прости, я тоже люблю ее.

— Я знаю. Но мне это… безразлично.

— То есть как это — безразлично?

— Мне все равно, что вы сейчас скажете. Мне все равно, любите вы ее или нет. Потому что я люблю ее сильнее.

Савинов усмехнулся: так бы и смазал по физиономии!

— И что мне прикажешь сделать?

— Я не знаю.

— Я тоже не знаю, — вновь усмехнулся Савинов. — А впрочем, почему не знаю? Очень даже хорошо знаю. Мы спросим обо всем Риту. Маргариту Васильевну. Пусть она скажет, когооналюбит. Такой вариант тебе подходит?

В глазах Ильи отчаянно заблестели слезы.

— Нет! — крикнул он, подскочил и выбежал из кабинета.

«Чертов пацан, — запрокинув голову назад, подумал Савинов. — Что мне с ним делать? А ведь дальше-то будет хуже. Как это страшно — знать обо всем наперед. О хорошем не страшно, а вот о плохом… просто чудовищно!». Если бы он не отослал ту девчонку, любительницу черномазых! Ведь ей можно было бы заплатить, и много. Она бы так отделала гаденыша, что он прилепился бы к ней на веки вечные. Он бы этой дуре за Илюшу Инокова платил. По тарифу. Вот когда бы пошли ангелы и подсолнухи. Бог ты мой! Как зыбки все его желания и возможности перед силой судьбы. Она наказывает его за самоуправство. В будущем с этим придется быть осторожнее.

— Дмитрий Павлович…

Он точно очнулся: перед ним стояла Анна Сергеевна.

— А вам идет это кресло, господин банкир.

6

В полдень следующего дня в галерее «У Анны» Рита указала ему на три картины, и он не мог скрыть удивления. Да что там — он был сражен. Она легко указала на те работы, которые должны были сразить наповал Билла Андерса. Ангел, парящий над морем подсолнухов, — о, эта картина с далекого календаря за его рабочим столом! Три золотых цветка, похожие на Троицу. И одно сплошное сияющее поле, где ангелы, травы, цветы и деревья переплетались, сливались воедино, и точно устремлялись к солнцу.

Вечером они упаковали три работы: через неделю их должен был забрать в Америку оперный певец Демьян Пивоваров, старый знакомец Савинова, уже в третий раз отправлявшийся покорять громовым волжским басом Новый Свет.

7

Газеты превозносили самобытное мастерство ранее никому не известного и нигде не учившегося художника Инокова, сумевшего в таком юном возрасте создать из нежных и прозрачных красок мир необыкновенно цельный, крепкий, свой космос, побывать в котором — истинное чудо. И все журналисты снимали шляпу перед меценатом, банкиром Дмитрием Павловичем Савиновым, отыскавшим художника, и его красавицей супругой, организовавшей проходящую ныне в салоне «У Анны» выставку.

«Таким я и представлял себе начало, — сидя в кресле, неспешно дымя сигаретой, думал Савинов, — будто судьба предельно точно, без импровизаций и лишних инициатив, выполняет расписанный мной план. Даже несмотря на мелкие несостыковочки!». К следующей выставке, а состоится она уже в феврале, в крайнем случае — в марте, он издаст солидный каталог картин Ильи Инокова, пригласит москвичей и петербуржцев, своих знакомых, их знакомых. Ведущих искусствоведов, журналистов. Среди первых обязательно должен быть приглашен Ковальский. Они с Биллом ценят друг друга. К тому времени у него будет главное: рецензия на картины самого Билла Андерса. Третья выставка состоится предположительно в Манеже. Там уже будут все. И американец в первую очередь. Именно там он и перепродаст Андерсу своего Илюшу Инокова: американцу достанутся демоны медленно съезжающего с катушек маленького гаденыша… Но почему он называет его маленьким? Этот эгоистичный оболтус уже совершеннолетний! Правда, из него никогда не получится взрослого мужчины. И на лице его всегда будет блуждать детская рассеянность, инфантилизм. Правда, очень возможно, что именно из этого инфантилизма и рождаются его ангелы и солнечные цветы, все эти волшебные небеса, ветра, обдувающие землю, превращающие все живое в божественное… Да, он гениален. И слава Богу. Тем дороже он продаст его Биллу Андерсу! Продаст все его картины. Чтобы, занимаясь любовью с Ритой в уютном домике с бассейном на французской или итальянской Ривьере, не думать о надоевшем ему хуже смерти мальчишке, от одного воспоминания о котором его уже тошнит.

В замке провернулся ключ: вот и Рита. Савинов встал, прошел в коридор, она уже закрывала за собой дверь. А повернувшись, обняла его с особой нежностью, поцеловала.

— Что случилось, милая?

— Нет, ничего, просто устала. Две книги за один вечер — это слишком.

— Мне приятно, что моя жена умница.

— Ну-ну.

— Я приготовлю ужин.

— Ты у меня — золото. Банкир, который после работы готовит девчонке ужин. С ума сойти.

— Но ведь я люблю эту девчонку.

Она кивнула:

— Я знаю и ценю это.

Он улыбнулся:

— И все?

Рита тоже улыбнулась, обольстительно:

— Нет, не все. И ты это знаешь. Я — твоя и всегда буду твоей. И никогда бы не стала искать ничего другого в этой жизни.

Савинов остановил взгляд на ее глазах: в них затаилась грусть, недосказанность…

— Как у тебя дела? — через полчаса, уже за столом, спросила Рита.

Дмитрий Павлович пожал плечами:

— Рутина.

Он сделал глоток сока. На самом деле все было немного иначе. Но это были его дела. Он не хотел впутывать в них Риту. Непонятное напряжение появилось в спокойной до того атмосфере «Нового регионального банка». С одной стороны Петр Макарович Рудаков все требовал и требовал из своего бункера в Москве денег. Конечно, они ему принадлежали, но он частично обескровливал банк. А что если завтра кто-то из конкурентов разнесет по области слух, что устойчивость «Нового регионального банка» под вопросом, и все рванут за своими средствами? А их банк первый после государственного по количеству вкладов, с той лишь разницей, что предлагает куда больший процент за вклад сбережений. И только самые осторожные доверяют деньги государству, все прочие идут к ним…

— Дима, я устала, — неожиданно сказала Рита.

— От чего, милая?

— От нашего замечательного художника.

— Что… это значит?

— Я не хотела тебе говорить, но это значит то, что он преследует меня.

— Преследует? Каким образом?

— Караулит меня около института, идет за мной. Сидит за моей спиной в библиотеке со своими книгами. Я на выход — он туда же.

— И как часто?

— Каждый день.

— История…

— Вот именно — история. И глаза у него, как у жалкой собачонки. И отогнать жалко, и взять на руки страшно. Залает от счастья на всю улицу или просто умрет от того же счастья, и потом не будешь знать, как быть дальше… Я, наверное, жестока, но куда мне деваться от этого? — Рита отставила чашку, взглянула на мужа. — Я понимаю, если бы это был взрослый, здоровенный мужик, не дававший мне проходу, я бы сказала тебе об этом в первый же день. И тогда бы ты разобрался с ним по своему усмотрению. И я бы даже не стала вмешиваться. Но этот хрупкий юноша Иноков какой-то болезненный, даже убогий. Понятно, что он не может нанести мне никакого вреда. Господи, мне жалко его… Не хотела портить тебе настроение: я говорила с ним и уже неоднократно…

— И что же?

— В первый день я сделала вид, будто это — случайность. А на второй уже нет. Потом он сказал, что любит меня. Вот тут я едва не упала в обморок. Правда, и чуть не рассмеялась. На пятый или на шестой день заговорила с ним у выхода из библиотеки. Сказала: «Илья, сколько это может продолжаться? Я устала. Ты взрослый. А я чужая жена. И люблю своего мужа. Ты прекрасный художник, но это все. Тебе нужно найти женщину, которую бы ты смог полюбить». И т. д. и т. п.

— И что же он?

— А он говорит, что если я не могу ему принадлежать, то он должен хотя бы видеть меня. Представь, каждый день. Я говорю ему, что это неудобно, что мне неприятно, когда за мной следят и дышат мне в затылок. А он молчит, как в рот воды набрал. Абсолютно бессмысленный диалог, который так ни к чему и не привел.

— Я поговорю с ним.

— Только будь тактичен, пожалуйста.

— Постараюсь.

Ночью, склонившись над мужем так, что волосы ее то и дело тянулись по его лицу, плечам, Рита нежно водила ладонью по его груди.

— Знаешь, милый, я не рассказала тебе о последнем диалоге с Иноковым. Он состоялся сегодня, у моей машины.

— Очень интересно.

— Я сказала обо всем в открытую. Не стала стесняться ничего, что обычно в подобных объяснениях мы опускаем, сглаживаем, не желая выдавать своих истинных чувств или просто щадя собеседника. Я сказала ему, что я — не ангел с его картин, и даже не подсолнух, хотя это ближе, потому что культура эта растет из земли и питается всеми ее соками. Я не могу отдаться мужчине только потому, что ощущаю с его творениями духовную связь. Могу быть другом ему — по гроб жизни. Пожертвовать ради этой дружбы многим. Но спать с ним — нет. Мне нужна плотская любовь, секс, я не могу без этого. Думаю, я переборщила, — хоть и устало, но обольстительно улыбнулась она. — Мне необходимо физическое влечение к мужчине, желание отдаваться ему сутки напролет, исполнять все его самые безумные прихоти, чувствовать рядом чуткого и умного человека, но по своей природе — зверя, умеющего вызвать во мне те же инстинкты. Господи, какие слова! — Рита запустила мужу коготки в грудь. — И поэтому я выбрала Дмитрия Савинова, и не хочу его менять ни на кого! И еще, возможно, я сказала самое страшное для Ильи, но он вынудил меня к этому. Я сказала, что ты, так же, как и я, восхищаешься его работами, понимаешь их, любишь. И это еще сильнее объединяет нас. — Вздохнув, она положила голову ему на грудь. — Ну что скажешь? Я была… негодяйкой?

— Пожалуй, да.

Рита откинулась на подушку:

— А куда деваться. Если я опять увижу его на улице, то свихнусь. Просто никуда больше не выйду из дома. Пусть берет мои тетради и сам сдает за меня экзамены.

«Интересно, — думал Савинов, — а что сказала Илье, донимавшему ее, Вероника Постникова, эта пустышка, “африканка”?» Наверняка у нее не хватило таких слов, какие оказались — вот незадача! — в сердце Риты. Да, его любимой палец в рот не клади, но ведь потому он и полюбил ее, именно ее, и только ее, и никогда бы не променял эту женщину ни на кого! Господи, а вдруг глупая страсть Ильи Инокова вовсе не придумана: художники — мастаки на этакие одурачивания самих себя! Как наверняка и было в случае с блондиночкой, «африканкой», единственным достоинством которой были безупречная фигурка, смазливая мордашка и длинные белые волосы. Он до сих пор помнил пухлый рот и круглые глаза, говорок, чем-то напоминавший говорок дамочек-диджеев на многочисленных радиостанциях, как будто последняя ложка манной каши на завтрак застряла у них во рту. А что, если его чувства к Рите другие? Что, если он и впрямь начнет сходить с ума уже завтра, может быть, сегодня? Что, если Рита, сама того не подозревая, поторопила события, вместо того чтобы оттянуть их? Как это умеют женщины — легким кокетством, касанием руки…

Савинов взял руку Риты, поцеловал ее ладонь. Она пахла так, как пахнут травы на некошеном лугу в июле, в ароматах которого хочется купаться всю жизнь…

8

От яркого весеннего солнца слепило глаза. В полуквартале от библиотеки, напротив, Савинов купил в павильоне бутылку колы, жадно выпил ее. Вернулся к машине. Не слишком ли он рано? Открыл дверцу, забрался внутрь. Теперь он постукивал пальцами по баранке. Еще пять минут, и Рита выйдет из библиотеки. Машина ее в сервисе, она пойдет пешком. Посмотрим, не будет ли за ней хвоста.

Ах, отрубить бы этот хвост! Под самый корешок!

В машине тоже не сиделось. Он опять вышел, достал из кармана театральный бинокль. Со стороны наверняка глупейшая картина! А узнай кто-нибудь предысторию, животы надорвали бы.

А вот и Рита!.. Вышла из дверей библиотеки, огляделась, надела темные очки.

Она двинулась в обратную сторону, еще немного — и потерялась бы в толпе. И тогда Савинов увидел переходившего дорогу Инокова — нелепая тощая фигура, светлая бородка. Не смотрит на машины, а ведь могут и задавить! Не погнушаются. Им-то уж все равно, кто ты: пенсионер, мальчик с мячом или гений, преследующий чужую жену.

Савинов захлопнул дверцу, не переходя дорогу, быстро двинулся по тротуару. Он оказался в тени, так было удобнее рассмотреть всю картину, происходившую на солнечной стороне улицы.

Между Иноковым и Ритой десять шагов, пять, вот они поравнялись. Рита оборачивается, останавливается как вкопанная. Кажется, не знает, куда себя деть.

Готова убежать.

Савинов сошел с тротуара, оглянулся на машины. Несчастная девочка, сейчас я помогу тебе. Подожди!..

— Здравствуйте, господин Казанова! — Савинов уцепил Инокова за плечо. — Как поживаете?

Иноков весь сжался, рванулся назад, но рука Савинова цепко удержала его. Густо залившись краской, Илья рванулся еще раз, сильнее, но Савинов и теперь не отпустил его.

— Дима, я прошу тебя, — пробормотала Рита. — Ему больно.

— Я не слышу: «Здравствуйте, Дмитрий Павлович», — точно не разбирая слов жены, удивленно проговорил Савинов художнику. — «Как поживаете? Все ли благополучно в вашей семье? Как супруга?..»

Красный, точно рак, Иноков стоял на виду у заинтересованно оглядывающих их прохожих и не мог поднять глаз. Кажется, для Риты эта сцена была еще более мучительной. Вдруг Илья извернулся, как хитро изворачивается акробат, высвобождающийся из намертво схвативших его пут на виду у целого цирка, и не успел Савинов опомниться, как уже смотрел вслед уходившему художнику.

— Ну-ка, стой! — крикнул он. — Я тебя не отпускал!

— Дима! — крикнула Рита.

Но он уже, пускаясь в бег, догонял Илью. А тот, в свою очередь, тоже прибавил шагу и уже готов был броситься опрометью. Савинов поравнялся с ним; чувствуя, что теряет контроль над собой, вновь схватил того за плечо:

— Послушай, маленький негодяй, оставь ее в покое. Это уже не шутки! Ты меня слышишь? Я тебе башку оторву, понял?! Козел!

Кажется, им обоим было наплевать на проходивших мимо граждан… Потом Савинов стоял один на тротуаре — в потоке людей. Кто-то дотронулся до его руки. Это была Рита.

— Это все того не стоит, — мягко проговорила она.

Савинов покачал головой:

— Вот паршивец…

— Поедем домой.

Он кивнул:

— Поедем. Где машина?.. Даже не соображаю, куда идти.

Рита потянула его за руку:

— Я поведу.

…Усаживаясь на соседнее водительскому кресло, Савинов думал, что не был готов к столь стремительно развивающимся событиям. А они, точно снежный ком, все быстрее закручивали их — его, Риту и Илью, каждый день преподнося новые сюрпризы. И как ему теперь было объясняться с Ильей, искать общий язык? Это и раньше приходилось делать с трудом. Теперь же связь с юным Ромео практически порвана.

Он взглянул на Риту, сейчас направлявшую автомобиль на соседнюю полосу. Бедняжка, попала она вместе с ним в переделку!

Не хотелось бы выламывать Илье руки, но если будет необходимо, он станет жестоким, беспощадным.

А там — будь что будет.

9

Две недели от Ильи не было никаких известий.

Жили они теперь с матерью в городе, в одном из микрорайонов, на первом этаже.

Савинов оставил «мерседес» у подъезда.

Открыла ему Зинаида Ивановна. От ее кислой улыбки Савинову едва не сделалось плохо. Он терпеть не мог эту глупую женщину, и, несмотря на то, что она играла в настоящей партии на его стороне, каждая новая встреча с ней, считал он, отнимает у него как минимум час жизни.

— Здравствуйте… Илья дома?

Нет, она не посмеет ему соврать. Она к тому же еще и труслива.

— Дома, дома, — все так же кисло улыбаясь, проговорила она с неохотой, которую не успела, не смогла скрыть. — Проходите, Дмитрий Павлович… Он в мастерской.

Савинов вошел в комнату, обустроенную под мастерскую, и обнаружил Илью на старом, заляпанном краской диване. Тот лежал, забросив за голову руки. Он даже не взглянул на гостя.

— Не хотите чаю, Дмитрий Павлович? — за его спиной спросила Зинаида Ивановна.

— Нет, — ответил он и закрыл за собой дверь.

Несколько минут они оба молчали.

— Ты очень хочешь быть мужчиной, Илья? — проговорил Савинов. — Так будь им: наберись мужества и посмотри на меня.

Юноша повернул голову. Но смотрел он на гостя так, точно не видел его. Никогда еще Савинову не была так отвратительна тощая светлая бороденка художника, его делано пустые глаза! И его костюм — жеваная майка и трико! Как же хотелось Савинову подойти и отвесить юнцу пощечину! Чтобы в одно мгновение зарделась физиономия наглеца. Чтобы он взвизгнул, как щенок, получивший пинка, и подскочил со своей лежанки. Ей-богу, если бы не его мамаша в соседней комнате, он так бы и поступил!

— Ну, здравствуй, — вместо этого сказал Дмитрий Савинов.

Илья не ответил. Но Савинов и не торопился. От этой встречи зависело много — для обеих сторон! Гость оглядывал стены с рисунками и эскизами, подрамники, расставленные по периметру комнаты, рулоны художественного, уже побеленного и проклеенного картона. Но все время возвращался к одному предмету. В середине мастерской стоял мольберт, и на нем стоял холст, укрытый тряпкой от чужих глаз.

— Так и будем молчать? — наконец спросил Дмитрий Павлович. — Господин Иноков?

Теперь только, кажется, Иноков разглядел его.

— Я вас не знаю, — проговорил он.

— Ах, вот оно как: ранний склероз?!

Иноков молчал. Затем так же спокойно проговорил:

— Я больше не хочу с вами работать.

«Начинается, — подумал Савинов, — так я и знал. Господи, и за что мне это наказание?». Он вздохнул. Снисходительно и одновременно требовательно спросил:

— Что значит «не хочу»?

— А то и значит. Не хочу и не буду.

— Ты… хочешь порвать наш контракт?

— Я уже порвал его.

Илья, не торопясь, встал с дивана, залез в один из ящиков стола, вытащил оттуда обрывки бумаги.

— Вот он, ваш контракт.

— Нашконтракт, — поправил его Савинов. Снисходительно кивнул на обрывки. — Сохранил, чтобы показать мне?

— Не ваше дело, — Илья что было сил сжал в кулаке обрывки. — Уходите.

— Ты прогоняешь меня?

— Да, это мой дом.

Заложив руки за спину, Савинов прошелся по комнате, по-хозяйски оглядывая работы и все время возвращаясь глазами к мольберту с укрытым тряпкой холстом в середине мастерской.

— Ну, это не только твой дом, — проговорил он. — Ответственный квартиросъемщик, насколько я знаю, твоя мать. И она, я думаю, вряд ли позволит вам лишиться всего: этой, в общем, неплохой квартиры, а другой у вас нет, свою вы продали; всех денег, которые лежат на вашем счету в банке.

— При чем тут наш дом?

— Как это при чем? Ты думаешь, мальчик, я был таким дураком, когда подписывал с тобойнашконтракт? И с твоей матерью? Ты думаешь, я не предполагал, что однажды у тебя, психопата, случится бзик, и ты плюнешь в лицо тому, кто открыл тебя миру? Кто создал из тебя маленького гения и готов был кричать об этом на каждом перекрестке? Ведь это я тебе дал простор для творчества, иначе бы тебя давно заплевали сверстники в той дыре, где ты родился. Да ты обязан мне больше, чем матери. Потому что ты бы задыхался в своей конуре, ел бы гнусную похлебку, которую бы тебе варили из квашеной капусты, — капусты, которую твоя мать так любит солить на зиму. У вас же каждый обед был как на поминках, вспомни! Нет, ты переехал в большой город. Ты можешь купить себе все без исключения, и у тебя хватит для этого денег. И вот теперь, после всего, ты хочешь выставить меня из этих стен? Это такая благодарность? И только потому, что я не поделился с тобой своей женой? Как чукча с заезжим на ночь гостем! — рявкнул он. — Или все обстоит не так?!

Он двинулся на Инокова, тот отступил. Савинов резко выставил руку с указательным пальцем вперед — Илья отпрянул, точно ожидая удара.

— Пойми, ты зависишь от меня целиком и полностью. Ты и твоя мать. Но я готов забыть обо всем, — приблизившись к Илье почти вплотную, продолжал Савинов. — О твоей наглости, глупости, ненависти ко мне. Все, что от тебя требуется, — это добросовестно работать на меня, по честному договору, десять лет. Твоя работа на меня прекратится, когда ты будешь еще молод, тебе едва исполнится тридцать лет. Вся жизнь впереди! К тому времени у тебя будет мировая слава, и ты будешь полновластным хозяином всех своих ангелов и подсолнухов! Черт бы их подрал…

При последних словах язвительная усмешка проползла по губам Инокова. И Савинов, которого точно кольнуло что-то, вновь обернулся к стоявшему в середине мастерской мольберту.

— Ты мне хочешь что-нибудь сказать? — спросил он.

— Я люблю ее, — твердо сказал Илья. — И не хочу без нее жить.

— Вот ты о чем… Но тебе придется жить без нее. — Он выговорил по слогам: — Рита — мо-я же-на.

И вдруг, сев на диван, Илья заплакал, сжав колени, закрыв руками лицо. Он рыдал, как рыдает обиженный на весь белый свет ребенок, у которого отнимают что-то бесценное для него, в чем заключается весь его детский мир.

— Я выброшу кисти, краски, все, — сквозь слезы проговорил он. — Без нее я не хочу рисовать. Не буду.

— Будешь, Илья, будешь. — Савинов прохаживался по комнате. — И все это ты станешь делать без Риты. Я уже говорил: я — деловой человек и привык, чтобы обе стороны соблюдали договор. Предательство и вероломство — самый страшный грех для бизнесмена. «Смертный грех». — Он остановился около мольберта, протянул руку к тряпице, закрывающей холст.

— Не трогайте! — Иноков подскочил с дивана. — Это — мое!

— Нет, это уже мое. С того самого момента, как ты нанес первый мазок на холст… Ты хочешь ударить меня?

Иноков отрицательно замотал головой, и вновь на губах его, теперь мокрых от слез, появилась язвительная улыбка. Утерев тыльной стороной ладони нос, он сел на диван, перекинул крест-накрест ноги.

Это был красноречивый жест: берите, если это ваше!

Савинов потянул материал вниз, и тот пополз, открывая полотно… На багряной, точно пропитанной кровью драпировке, лежала обнаженная женщина, заложив руки за голову и разбросав в сторону ноги, открывая себя целиком, точно вожделея весь мир. В ней было поровну красоты и уродства. Это было притягательно и страшно одновременно. Гений Инокова уловил две силы, властвующие над человеком с начала всех начал, и выставил их напоказ. И чем больше Савинов всматривался в женщину, тем больше находил в ней черты Риты. Но эта мелочь была всего лишь подсознательной местью им обоим — ненавистному рабовладельцу и его жене!..

Главное Дмитрий Савинов заметил не сразу. То, что оказалось за багряным лежаком. За ним, на темном поле, стояли тени. Они точно приближались к ложу, тянули к нему руки. Это были прежние ангелы, но потемневшие, с искаженными лицами, похожие скорее на блуждающих и не могущих найти себе приюта призраков…

Савинов посмотрел на художника. Тот продолжал улыбаться, и в улыбке этой было что-то от победителя, пусть лежащего на обеих лопатках. Для Инокова сейчас рождался новый мир. Солнечные цветы и белые ангелы уходили прочь — впереди были выкошенные поля и демоны.

Но почему же так скоро? Точно снежный ком…

— Мне нравится эта работа, — сказала Савинов и набросил на полотно материал.

Иноков не ответил. Савинов усмехнулся:

— Что до твоих ангелов и подсолнухов, облаков и солнца, вечного лета — все это мне надоело. Я рад, что ты нашел что-то новое. — Он лукавил, но как тонко! — Работай, твори.

Подойдя к двери, потянув ее на себя, Савинов нос к носу столкнулся с хозяйкой дома. Наверняка она подслушивала их разговор от начала до конца.

— Ну так что, Зинаида Ивановна, — выходя в коридор, закрывая за собой дверь, ледяным тоном проговорил он. — Хотите лишиться всего: квартиры, денег? Пойти по миру, так сказать, в исподнем? — Он видел, как, отступая, женщина бледнела, готова была упасть в обморок. — А то и сесть в тюрьму? По полной — за грабеж средь бела дня? Устроить вам такой поворот судьбы?

— Господи, Дмитрий Павлович…

— Так устроить или нет?

— Господи…

— Так вот, если вы этого не хотите, уважаемая Зинаида Ивановна, ведите меня на кухню и поите вашим замечательным чаем. Я даже готов съесть тарелку ваших изумительных щей из кислой капусты, которые столь предпочтительны в вашем доме!.. Ведите же меня! Я буду говорить, а вы станете меня слушать. — И точно регулировщик, он выставил обе руки вправо. — Только после вас. Прро-шу!

10

Письмо от Билла Андерса пришло в конце марта. Текст был на удивление коротким. Содержание таковым: художник Иноков заслуживает внимания, талант налицо. Очень возможно, однажды он добьется крупных успехов. За три картины, этот симпатичный подарок, — его, Билла Андерса, благодарность. Сейчас он приехать в Москву никак не может, у него дела в Лондоне, но если в ближайшее время он окажется в России, в Москве, что не исключено, то с удовольствием познакомится как с самим художником, так и с господином Самановым (последнее было уже форменным оскорблением!). Ничего о гениальности Инокова, о том, что за ним — будущее изобразительного искусства, что миру открывается не просто живописец исключительной силы, но художник-философ.

Савинов сидел в кресле с письмом в руках и курил. Итак, Билл Андерс не приезжает. Он не может прилететь в Москву — у него дела. Москву он решил променять на Лондон. Почему бы и нет? Лондон ничем не хуже Москвы. Но в Лондоне нет Инокова, и его, Дмитрия Павловича Савинова (так бы и сказал: «Саманова»). Вот в чем загвоздка.

Илья Иноков больше для Андерса не гений. Он просто «талантливый, заслуживающий внимания» художник.

Ни больше ни меньше.

Весь этот день Савинов ходил как под наркозом. Что-то случилось, какой-то шаг был сделан неверно. Но какой? Когда? Андерс был не в настроении? В этой жизни от него ушла жена? Изменила любовница? Надул компаньон? Просто в Нью-Йорке была плохая погода?.. Или все намного проще: к Андерсу попали не те картины?

Но это было еще не все. Через неделю после получения письма Савинов лежал с женой в постели и смотрел телевизор. Новости. Одной из первых новостей был репортаж о гибели американского авиалайнера над Атлантикой. Рейс: Нью-Йорк — Лондон. Погибло, или пропало без вести, сто с лишним человек. Одним из пропавших, или погибших, был американский миллионер, меценат и коллекционер, хранитель древностей и открыватель молодых талантов современности Билл Андерс…

Савинов сел на постели, потянулся к телевизору, вслушиваясь в каждое слово. Он совсем забыл о грядущей трагедии!

— Это… он? — тоже садясь, спросила Рита. — Тот самый?

— Да, — ответил Савинов.

Перед ним на экране проплыло лицо улыбающегося, седого, довольного жизнью человека. И минутой позже — другое лицо, — стоило смениться телесюжету, — но уже в воображении. Лицо художника Ильи Инокова. На следующий день после его — Дмитрия Савинова — визита мать уломала сына, заставила смириться. Но что теперь было ждать от художника, которого оскорбили, над кем насмеялись, над чьей душой совершили насилие? В этот самый момент Савинов ясно почувствовал, что его комбинация, которую он вынашивал и воплощал в жизнь столько лет и которая, без сомнений, должна была привести к успеху все его предприятие, рассыпается! Из железобетонной конструкции, монолита, стойкость которого не вызывала сомнений, она превратилась в хрупкий дом, который трещит по швам! Дом, в котором отныне придется забивать дыры чем попало. И в ход, подсказывала ему интуиция, пойдут все средства.

Рита взяла его за руку, прижалась щекой к плечу.

— Такой веселый дядечка, и погиб. И еще столько людей…

Конечно, теперь он вспомнил: тогда, в другом мире, Андерс высказал благодарность Игнатьеву за его письмо. Как он мог забыть об этом? Благодарность за три работы художника Инокова, заставившие его изменить ход путешествия и, сдав билет на Лондон, направить его в Москву.

11

Последние недели на работе Савинов чувствовал себя неуютно. Нет, в кресле заместителя генерального он сидел надежно, но тем не менее видел, как к товарищу и шефу Жене Кузину приходят незнакомые люди, часами просиживают в его кабинете. Савинов догадывался, что у Кузина есть «свои» дела, и лезть в них не особенно хотел.

Последнее время отношения их были прохладными. Савинов был слишком увлечен делами, связанными с Иноковым, они отнимали немало душевных сил и времени. Хотя еще ни разу он не отказался ни от одного важного поручения Кузина. И все дела кроме валютных операций лежали на нем.

Но чужие люди, приходившие в банк почти как к себе домой, раздражали его. Он понимал, в «Новом региональном банке» крутятся их деньги, и Кузину от этого здорово перепадает. Ради Бога, на то он и директор, но кто эти люди, знать хотелось бы. Оставалось рассчитывать на благоразумие Кузина и на то, что все дела его застрахованы от бед и несчастий.

А беды и несчастья, чем дальше, тем больше, все чаше подстерегали коммерческие банки на своем пути. Три таких городских банка уже развалились, оставив с носом своих вкладчиков. Волна банковских крахов шла по всей стране. Но власть предержащим на то было наплевать: погнались за копеечкой — сами и виноваты. Положили бы в банк государственный, такого бы не случилось.

«Новый региональный» надежно держался на плаву. По телевидению Евгений Платонович Кузин уверенно сообщал, что его банк стоит на защите прав горожан и демократических устоев свободного рынка. Но Дмитрий Савинов знал причину этой непотопляемости.

Петр Макарович Рудаков!

Кит губернского масштаба уплыл в Москву и, став просто крупной рыбой в Море-океане, уже оттуда распоряжался частью партийной казны, удачно вложенной в предприятие, именуемое «Новым региональным банком». И пока деньги благоразумно крутились в банке бывшего комсомольского вожака Кузина, падая на лапу бывшего партийного вожака Рудакова, их банк, точно грозный линкор, разбивал все враждебные волны.

Дмитрий Савинов — от имени Жени Кузина — все чаще сам навещал бизнесмена Рудакова, делился с ним планами. А здесь, на месте, изредка выпивал с Костей и Валей, двумя боровами, сыновьями гиганта, благодаря папе «сидевшими» на газовой и нефтяной трубах… Именно с подачи Рудакова и с помощью Кости и Вали, их денег и связей, он, Дмитрий Савинов, организовал компанию по провалу социального банка «Кредит» — их первого конкурента.

«Кредит» делал ставку на вклад крупных промышленных предприятий, а предприятия эти в связи с полным упадком экономики вдруг стали вставать одно за другим. Тут он, Дмитрий Савинов, с помощью большого аппарата газетчиков пустил по городу слух о якобы чудовищных проблемах «Кредита». И тогда толпа вкладчиков, частных и прочих, рванули к кассам банка «Кредит», и эта волна захлестнула его, стала душить.

Подергался в конвульсиях еще немного социальный банк «Кредит» и сдох.

Забавно было то, что когда-то он, Дмитрий Савинов, сам потерял в этом банке небольшие деньги, раз десять приезжал, записывался в очереди на получение среди стариков и старух, прочих граждан, таких же, как он, ругался, а потом плюнул.

И вот теперь он оказался могильщиком этого самого банка.

«Новый региональный банк» получил новых вкладчиков. Теперь он стоял точно монумент, обелиск, скала. На него смотрели и не могли насмотреться. И несли в него деньги с удовольствием. А процент он предлагал куда больший, чем государственный банк. Потом он финансировал несколько популярных шоу на двух телеканалах, издавал энциклопедию города и не стеснялся кричать об этом на каждом перекрестке; даже иногда помогал публиковать местных поэтов и прозаиков, которые раскланивались банку в пояс и говорили коллегам: что за организация — культурные люди!

И всем этим помимо прочего занимался Дмитрий Павлович Савинов.

Дела шли хорошо, но незнакомые люди, похожие на бандитов, выходившие время от времени из кабинета Кузина, ему не нравились. И он не скрывал этого, когда заводил о том речь с некоторыми из наиболее приближенных к нему коллег.

12

Роль мытаря была ему не по душе. Но куда деваться. Впрочем, он был готов к любой роли, только бы получить свое, принадлежащее ему по праву. И совесть его чиста. Закон тому порукой.

Истекал второй квартал. Он должен был приехать в дом Инокова и забрать партию товара. От первой их встречи после ссоры он был не в восторге. В Инокове неожиданно проснулся певец мертвой натуры. Натюрморты — какая обыденность! А потом — городские пейзажи. Еще смешнее! Да нет, не смешнее. Плакать хотелось, горькие слезы лить над истощавшимся талантом!

Но зародилось в душе Дмитрия Павловича Савинова еще и злорадство, когда он смотрел, как угасает художник, как он превращается в простого ремесленника. Не простил он ему того дня, когда солнечный луч, разрезав непогоду над станцией Барятинская, упал в окно юного гения, сполна озарив мальчишку!

И миновал его — находчивую бездарность.

Рита тоже диву давалась, рассматривая работы Ильи Инокова. И сокрушалась такому падению…

Но Дмитрий Павлович скоро разглядел особенность изображенных на полотнах Инокова горожан. Неприкаянные тени, бредущие по улицам. Это были все те же призраки! Стяни с них плащи и пальто, сорви шляпы — закружатся вихрем и улетят прочь!..

— Это протест? — едва увидев картины Ильи, спросила Рита. — Но если так, он выбрал не самый лучший способ бороться с тобой. С нами. Так скорее он борется с самим собой. Но он уродует себя… Зачем?

Савинов вспомнил о другом полотне — женщина и ее демоны. Едва различимые, но уже входящие в сердце Инокова, овладевающие им.

Эту картину он прятал от Риты, прятал надежно.

13

Приехав за второй партией в конце лета, Савинов Илью не застал. Открыла Зинаида Ивановна, что-то бойко залепетала. Глаза ее бегали, руки потряхивало, когда она открывала дверь в мастерскую сына. Точно боялась, что, едва зайдя туда, гость немедленно выскочит и даст ей звонкую оплеуху.

— Где Илья? — спросил он.

— За хлебом пошел, сейчас будет. Вы его подождете, или так… сразу все заберете?

Краем глаза он увидел гостиную. Итальянская мебель пришла взамен российской рухляди. Зинаида Ивановна матерела. Кучерявилась. В том же проеме двери Савинов неожиданно увидел пузо, рыхловатый торс и голову мужчины, с беспокойством выглядывавшего в коридор. Майка, подтяжки, зардевшиеся от алкоголя и страха щечки, седые бачки.

— Здрасьте, — прошептал пузатый мужчина и тяжело проглотил слюну.

Савинов не ответил. Зинаида Ивановна подбежала к дверям, захлопнула ее, едва не срубив ухажеру нос.

— Прошу вас, Дмитрий Павлович, проходите…

Савинов вошел в комнату, пропитанную запахом масляной краски, и, едва сделав пару шагов, остановился… Вот оно, свершилось: сверкнула молния и гром потряс небеса!

И его, Дмитрия Павловича Савинова, жизнь.

Сгинули натюрморты, как и положено всему мертвому, рассыпались, превратились в прах, и только пыль от них покрывала углы в мастерской Инокова. Ушли городские пейзажи, забрав с собой неприкаянных полулюдей, полупризраков. Промежуточный этап оказался недолог, как почти все оказалось недолгим на этом витке истории! Среди пустоты, прописанной художником с яростным отчаянием, поселились другие существа. Теперь его картины населяли не тени, но… демоны. У них появились лица, и лица эти были живыми, точными. У каждого можно было разглядеть его дух. И устрашиться. «Вот оно, вот, — хоть и с холодком в сердце, но с долей злорадства подумал Савинов. — Долгожданное поневоле, страшное…»

Оставалось упаковать картины и увезти.

Сзади он услышал шаги, обернулся. В дверях мастерской стоял Иноков. Сивая бородка, куда гуще, чем в предыдущий раз, пустые глаза.

— Больше не приходите к нам, — сказал он, — никогда. Я буду пересылать вам картины по почте. Или с кем-нибудь передавать. Я не хочу видеть вас у себя дома.

— Послушай, — точно не расслышав его, Савинов обернулся на полотна. — Скажи мне, что все это значит? Тени с горящими глазами, — откуда они?

— А чем не нравятся эти ангелы? — Иноков сделал ударение на последних словах. — Неужели плохи?

Не то, чтобы Дмитрий Павлович был против демонов. Они нравились ему даже больше — сильнее будоражили воображение. Вызывали особый страх. Беда крылась в другом: демоны — начало агонии Ильи Инокова. Им суждено было, крепко ухватив художника за шиворот, бросить его в колодец, из которого нет исхода.

— И все-таки, Илья, ты не ответил?

— А что тут отвечать? — язвительно вспыхнул художник. — Мы говорили с вами о пятидесяти картинах в год. Плюс — черновики, все эскизы. Так? Будут вам пятьдесят картин плюс черновики и эскизы. Но где в вашем документе написано, сколько на каждом полотне должно быть ангелов или подсолнухов? И где упоминание о них?

Соглашаясь, Савинов покачал головой:

— Верно, это упущение.

Но обращался он уже к спине художника. Подойдя к столу, Илья налил в стакан минералки, залпом выпил. Савинов следил за каждым его шагом.

— Подумать только, — вальяжно повалившись на диван, рассмеялся Иноков, ткнул в гостя пальцем. — Дмитрий Павлович Савинов — любитель ангелов и подсолнухов! Кажется, вы сами говорили, что они вам надоели? И зачем вам их столько? Что вы с ними делаете? Солите? Вы же все равно не понимаете смысла ни одного мазка, который я кладу на холст. (Бродивший по крохотной мастерской Савинов остановился.) Вы же — примитив! Вы же умеете только одно — топтать ногами тех, кто рядом с вами…

— Господи, Илюша, говори с Дмитрием Павловичем уважительно, — влетев в комнату, заикаясь, пролепетала Зинаида Ивановна, как и прежде подслушивавшая под дверями, — любишь ты его или нет, он же наш благодетель!

— Что?! — Согнувшись на диване, точно перед прыжком, почти закричал Илья. Подскочил. — Да он — наше проклятие! Вот что он такое! Хозяин, черт рогатый, с плетью… и красавицей женой. Ты многого не знаешь, мама. Женщины восторгаются ангелами, они могут на них смотреть часами, любоваться ими. Но спать они любят с чертями. Так велит им их существо! Мне об этом однажды рассказали. Почему же ты думаешь, мама, все происходит именно так? А потому что я, жалкий человек, похож на ангела. А вот он — на черта. Поэтому женщины будут восторгаться моей душой, а любить — Дмитрия Павловича Савинова. Но я решил исправиться, Дмитрий Павлович. В моей душе больше не осталось ангелов, увы, и подсолнухов тоже. Можете взять на кухне нож, распороть меня и посмотреть — что там и как. Нет больше ни сердца, ничего остального. — Собрав пальцы в кулачок, юноша постучал по груди. — Пусто. Но зато есть вот эти самые демоны, которые окружают вас. Спасибо вам и Маргарите Васильевне. — Илья отдышался, быстрым движением отер с лица пот, отошел к окну; повернулся к гостю и матери. — Если вы знаете, уважаемый Дмитрий Павлович, настоящий художник пишет на холсте не то, что видит, а свою душу. И поскольку вы не оговорили в документе, сколько должно быть ангелов на полотне и какого они должны быть цвета, получайте тех, которые нынче живут во мне. И пустые поля получайте тоже. Там когда-то росли подсолнухи, поверьте мне. Я бы, конечно, с удовольствием толкал вам всякую шнягу, но не умею. А потому берите то, что есть. И повторяю: не приходите в этот дом. Вам буквально все будет пересылаться. До свидания.

— Будь по-твоему, Илья, — кивнул гость.

Зинаида Ивановна бросилась провожать его. Из коридора — в частично открывшейся гостиной — он вновь увидел пузатого, недавно опохмелившегося мужика.

— Да свиданья, — еще тише, чем в первый раз, пробормотал тот.

Но Савинов вновь не ответил ему. И когда дверь за ним закрылась, в квартире Иноковых не было ни звука, ни шепота. Точно дыхание жизни оборвалось за этой дверью.

14

В комнате эмоциональной разгрузки «Нового регионального банка» Юлиан Ганецкий и начальник охраны Вадим Трошин играли под пальмой в карты. Перед ними на столике лежал исчирканный карандашом машинописный листок. Катя Зойкина, бухгалтер, местная красотка, в короткой юбке и открытом жакете, чуть привалившись на один бок, сидела в кожаном кресле; глядя в телевизор, она оттачивала пилочкой ноготки.

— За такие карты убивать надо, — пробурчал Трошин.

Юлиан довольно гоготнул. Закуривая в дверях, Савинов вопросительно поднял брови:

— В очко?

— Обижаешь, начальник, — откликнулся Трошин. — В покер.

— Вчера в казино я его, дурня, надул, — увлеченный игрой, Юлиан мельком бросил взгляд на Савинова. — Хочет отыграться.

— За дурня ответишь.

Савинов выдохнул дым:

— Войдет кто-нибудь из важных клиентов — обалдеет. Еще бы бабки по столу разложили. (Кажется, его не услышали.) А ведь я серьезно, — добавил Савинов.

Его опять не услышали, игра была в разгаре. Савинову казалось, что в последнее время Юлиан стал ко всему безразличен. Что он готов уйти. Унести ноги. Не так давно Ганецкий сказал ему: «Я не верю, что все будет продолжаться так гладко, как раньше… Ты меня понимаешь?». Да, он его понимал. Юлиану тоже не давали покоя приходившие к Кузину крепыши, некоторые с подозрительно выбритыми головами, слитками золота на пальцах и шеях, со звериным оскалом. Савинов верил, что у Юлиана, точно у крысы, чувства обострены. И, возможно, ему, Дмитрию Савинову, самоуверенному и честолюбивому, стоило бы поучиться у сотрудника. Недалеко ушло время, когда он готов был приложить все усилия, чтобы под любым предлогом сместить Кузина. Он знал, что Павел Дынин, начальник валютного отдела, поддержал бы его. И Трошин тоже. Что до Зои Самоцветовой, главбуха банка, она, как мудрая женщина, побежала бы за победителем. Все дело было в Косте и Вале Рудаковых. И в их могучем отце. Если эта тройка не в курсе загадочных визитов незнакомцев к Кузину, и узнай она о них случайно, пухляк вылетел бы в два счета! А если Рудаковы в курсе? И все, что делается, с их соизволения? Тогда стоило помалкивать. Тем более, что сам Кузин его, Савинова, ни во что не посвящал. Оставлял за бортом своих дел. А у Рудаковых, как стало известно Дмитрию Павловичу, появились свои, «московские» трудности. Решать дела банка приходилось генеральному директору. И он решал. Решал и отдалялся. А как хотелось тряхнуть Кузина как следует! Надавить, заставить раскрыть карты! Но время, чувствовал Дмитрий Савинов, для этого было упущено. Он чересчур увлекся изобразительным искусством! Упустил что-то важное. Пару-тройку ниточек. А представится ли другое время для смены фигур на шахматном поле, Савинов не знал. Может быть, уже и нет.

— Ой, — оживилась Катя, — Ирландия. Самолет уже прилетел. Я тоже хочу в Ирландию.

— Какой самолет? — не оборачиваясь, спросил Трошин.

— С Президентом.

— Летят самолеты, плывут пароходы, — довольный, вытаскивая карту из веера в руке, пропел Юлиан. — Какая взятка, а?!

— Интересно, — работая пилочкой, промурлыкала Катя, — он опять пьяный будет?

— Кто? — отвлеченно спросил Трошин.

— Президент, — не сводя глаз с экрана телевизора, ответила Катя.

— Пьяный-румяный, — набирая карты, пропел счастливый Юлиан.

— Вадик, — Катя обратилась к Трошину, — как ты думаешь, его охрана пьет вместе с ним или нет?

— Я, Катюха, проигрываю, — зло пробурчал Трошин, — а ты с глупостями.

— Проигрывать — твоя судьба, — ввернул Юлиан.

— За судьбу ответишь.

«Какой же сегодня год? — подходя к телевизору, подумал Савинов и сразу все вспомнил. — А-а, вот оно, легендарное стояние, вот она, встреча президентов на острове. Которой так, понимаешь, и не состояться». Он с улыбкой смотрел, как открылся люк самолета, как подъехал трап, как замерло, выстроившееся в шеренгу, правительство Ирландии.

Время встало.

— Чего-то он не выходит, — проговорила через минуту Катя.

Савинов с улыбкой взглянул на девушку, на ее колени. Она подняла глаза на начальника, обольстительно улыбнулась ему. Правда, все «обольстительные» улыбки его сотрудниц были не слишком уверенными. И он догадывался, в чем причина. Все знали его жену, Маргариту Васильевну, видели ее на праздниках, когда гулял весь коллектив банка, по телевизору, когда Рита выступала как устроительница выставок, и догадывались: с этой женщиной им не конкурировать.

И были правы.

— А он не выходит, — повторила Катя. — Заснул, что ли?

Часа через полтора, так и не осчастливив своим появлением у трапа правительство скромного зеленого островка, «святой» Президент выйдет в Шереметьево и спросит у придворных: «Что за страна?». — «Россия!» — ответят ему. «Не узнал, — посетует Президент. — Богатой будет! — и тотчас погрозит камере пальцем. — Не разбудили, понимаешь, я им покажу!..». А пока что время замерло, шеренга влиятельных ирландцев затаила дыхание. Впору падать в обморок от нехватки кислорода.

Юлиан и Трошин отложили карты, сели на кожаный диван.

— Это что еще за спектакль? — спросил Ганецкий.

«В ожидании Годо», — усмехнулся про себя Савинов.

Однажды он приоткрыл Юлиану историю. Было это в Москве, в дни переворота. Приоткрыл в двух словах. Почему бы не продолжить игру?

— Хотите пари? — спросил Савинов. — Если он не выйдет в течение получаса, а самолет будет стоять и делегация тоже, каждый из вас должен мне по тысяче баксов? Кроме Катерины, конечно. Если все случится по-другому, я должен вам. — Он поклонился. — Включая Катю.

Девушка захлопала в ладоши:

— Соглашайтесь, ребята! Ну же! Верные деньги!

Савинов вопросительно посмотрел на сотрудников:

— Идет?

Кажется, те не верили своим ушам. Полчаса? Да он с ума сошел!..

— Идет, коллеги? — переспросил Савинов.

— Идет, — утвердительно кивнул Трошин, встал, протянул начальнику руку. — А ты, Юл?

Юлиан посмотрел на экран телевизора, затем на часы. Спросил у Савинова:

— Ты спятил?

— Я предложил пари. Хочешь — соглашайся, хочешь — нет. Вы знаете, я не обману.

Юлиан кивнул:

— Идет, — он тоже встал, положил руку сверху. — Катенька, ну-ка, разбей. У шефа завелись лишние деньги: ради Бога, мы ему поможем от них избавиться.

Катя быстро подскочила, разбила руки.

— Заметано, — сказал Трошин. — Через полчаса приду к тебе за бобами.

Савинов кивнул:

— О, кей. Приходи. Только чуть позже. Хочу пообедать.

— Приятного аппетита, — оглянувшись на экран, где время продолжало играть в молчанку со всем миром, сказал Юлиан. — Будем ждать.

Когда он входил в квартиру, из гостиной услышал:

— Ты себе не представляешь, дает наш Президент! То поет, то пляшет, а теперь еще лучше, — к нему в коротком халатике из комнат вынырнула Рита, торопливо чмокнула в щеку. — Сейчас расскажу, потерпи, это прямо детектив… Обед по всей программе? У меня все горячее.

— Ага.

Он разулся, прошел в гостиную. Пока он ехал, к нему приходили разные мысли. Он ли один виноват в том, что не все складывается так, как было задумано? Вернее, как было до него. С теми же персонажами, но — раньше. В другом мире. Сухое письмо Билла Андерса, ошарашившее его. И чуть позже — смерть американского коллекционера. А ведь именно Андерс был тем золотым ключиком, который открыл Федору Игнатьеву дверцу в большой мир. Или в этот раз, на повторном витке, все происходит иначе? Где-то, как-то земля изменила курс, отклонилась на миллиметр, и все пошло по-другому. Тогда не он один, Дмитрий Савинов, выходит виноватым в просчетах и неудачах. Тогда объяснимо все, и в том числе любовь Инокова к его жене. И в связи с этим ненависть к нему художника. А ведь это совсем новое обстоятельство, к которому он был вряд ли готов! Так что же курс земли сместился на миллиметр? Не за сотню тысяч световых лет, а за сто одну тысячу пролетела в этот раз от планеты Земля безымянная комета, и все пошло иначе? И в этот раз Президента разбудят, — еще минута, и он появится у трапа, спустится на землю Ирландии. От него, Дмитрия Савинова, от Риты, Инокова, покойного Билла Андерса сие явление точно не будет зависеть! Президент спустится по трапу и, прогоняя остатки сна, откроет своему ирландскому коллеге объятия. Дыхнет, понимаешь, перегаром. Наверняка тогда все покажется проще, все неудачи обретут иное значение. Не будет неведения, бездны, с градом камней увлекающей его, Дмитрия Савинова, вниз…

Рита вошла с подносом, поставила его на столик, села рядом.

— Зрелище «Памяти Ионеско». (Он улыбнулся: они думали одинаково. Что и говорить, две половинки. Передушить бы всех, кто вставал у них на пути, пытался разбить их!). Уже почти полчаса, как самолет прилетел в Ирландию, а он все еще не вышел. — Она недоуменно покачала головой. — Наверное, ему переливание крови делают, приводят в чувство. Вот позорище! А, с другой стороны, интересно: что дальше-то будет? До чего докатимся?

На аэродроме топтались ирландцы — президент и министры. К трапу никто не выходил. Да, мир двигался по намеченному графику с предельной точностью. Сбился он только, когда дело касалось его, Дмитрия Савинова… Что ж, в этом была тоже своя польза: он заработал две тысячи баксов.

Глава седьмая. Снежный ком

1

Ночной летний дождь, насыщенный теплотой и свежестью, готов был сбить с ног. Редко случаются среди испепеляющего июля такие дожди. Задрав голову, зажмурив глаза, Савинов подставил лицо водяным струям. Точно Провидение посылает их на землю смягчить людские сердца, утолить жажду, укрыть с головой благословенным потоком. А главное, заставить вынырнуть из него новыми, счастливыми, какими они были в начале всех времен: в прекрасном, полном света и радости саду. В такую ночь, слушая дождь, хочется любить и быть любимым, жить этой ночью, в чьей власти помочь тебе дотронуться до стоп Бога, может быть, до Его рук. Когда Он запросто готов простить тебе все, чем ты оскорбил Его: обманом ли, недоверием, непрощением — близких ли, далеких.

Вода текла ему за шиворот, уже пробиралась по груди и лопаткам. Летний дождь ночью — благословение. И благословляет он на то, на что сам ты уже вряд ли мог рассчитывать. На искупление и любовь, которые, думал ты, отныне — привилегия других, только не твоя. Ты давно решил, что обделен, и вдруг благодать посылается тебе с Чьей-то ладони, едва различимой среди ночного сумрака и все изменяющей вокруг воды, преломляющей пространство как ей будет угодно, но всегда прекрасно… И оттого Савинов еще больше ненавидел мальчишку, заставившего его бросить в эту ночь любимую женщину; в эту ночь, когда, возможно, могло произойти чудо, осветить его, Дмитрия Савинова, жизнь как-то иначе: другим светом, настоящей теплотой.

Пролетев до микрорайона, оставив машину за углом, он двинулся за худощавой фигуркой юноши, обошедшей свой дом. Илья брел наобум, точно ему все равно было куда идти.

А в общем, Савинов не сомневался: так оно и происходило на самом деле.

Завернувшись в плащ, он шагал крадучись, точно был бродячим котом, голодным, злым, и теперь видевшим только одно — свою добычу. Этой добычей была птица: подбитые крылья, хромая лапка. Но отчаяние в душе у обоих объединяло их. И не важно, знал ли сейчас об этом мальчишка! Главное, об этом знал он, Дмитрий Савинов. Но отчего же отчаяние клокотало в его душе? Мальчишка отвергнут, нелюбим, жалок! И еще более жалок и неприятен для Риты, чем для него.

Но как же быть с ним, охотником? Чего он боялся все это время? Что заставляло его страшиться завтрашнего дня? Почему он перестал понимать суть своих шагов? Куда ведут они — точно ноги его несли сами по себе? И не придется ли следующий шаг на бездну? Будет ли жив он завтра и жив ли сегодня? Может быть, именно теперь, в постели с любимой, отдалявшейся от него с каждым днем, часом, минутой, — чего она и сама пока не замечала, — он смог бы вернуться на круги своя. Хотя, где они были, эти круги: в кафе «Ласточка»? На веранде его дачи, когда они были первый раз вдвоем? На верхней палубе дивного парохода, когда вокруг до горизонта сверкало на солнце Средиземное море?

Или где-то еще?..

Неужели все будет так, как уже однажды было когда-то? И чего он боялся пуще смерти. Только виной всему на этот раз выходил мальчишка, тщедушный гений с сивой порослью на подбородке, шагавший сейчас впереди, охваченный дождем, по тротуару. Но только ли этот мальчишка? Не он ли сам разыграл партию иначе, чем хотел когда-то? И вот оказался выброшенным на улицу — ночью, в ливень: ожесточенным, едва ли любившим кого-то и особенно себя.

Все дело было в мальчишке! Не будь его, мир бы крутился иначе, мир, подаренный ему вторично! И чего же он теперь хотел больше: уберечь Инокова или расправиться с ним, отделаться раз и навсегда?.. И вот теперь, бесшумно, по-кошачьи, он крался за ним — след в след: ни одного лишнего движения, ни единого звука. А если что-то и случится, дождь мигом проглотит любой шум, отзвук, смоет его, растворит в себе.

Улица сменяла улицу, проходили перекрестки. Редкие машины, вырывая у темноты и дождя светом фар пространства, пролетали мимо.

«Куда идет этот юнец? — спрашивал Савинов. — Где решил остановиться? И думает ли он вообще останавливаться? Или путь его ведет на край земли? К небу? К утерянным подсолнухам и белым ангелам?»

Час назад позвонила мать Ильи и слезно просила приехать. Она сказала, что Илья не в себе, что он кричал на нее так, как никогда раньше. Что он угрожал, плакал, а потом сказал, что уйдет из дома и больше никогда не вернется. Что ни она, ни «их благодетель», — Зинаида Ивановна произнесла эту фразу мягко, но в устах Инокова наверняка она звучала с презрением и лютой ненавистью, — могут больше не рассчитывать на его картины. Потому что писать их будет некому.

Савинов просил, требовал задержать его. И так торопился, что даже опередил ее сына.

Подкараулил, пошел за ним.

Где-то рядом — за стеной дождя — загремел трамвай. Еще один край города. Угол. Трамвай гремел за домами, уже за ближайшим домом, готовый вывернуть, надвинуться, разрезать ночное пространство, как масло отточенным ножом.

Савинов прибавил шагу, побежал. Потому что бежал и Илья. Все уже было понятно, решено. Свет фар обжег утопающие в дожде рельсы, бурлящую между ними воду; гремящий трамвай вылетел из-за дома, стал разрастаться…

Савинов был уже за спиной Ильи, — тот сделал шаг вперед, протянул к трамваю, точно к Спасителю, обе руки; Дмитрий Павлович схватил его за мокрый шиворот в тот самый момент, когда пальцы Ильи утонули в рыжем свете фар, когда, точно опомнившись, в последний миг, пронзительно, истошно загремел трамвайный звонок.

Он рванул его на себя. Трамвай, скрежеща колесами о рельсы на повороте, пронесся мимо…

Савинов повернул художника к себе, тряхнул его, что было силы.

Илья обмяк. Глаза его были пусты, члены не слушались. Савинову хотелось ударить его и как следует отлупить, что было силы, но он сдержался.

— А ведь я вспомнил вас, Дмитрий Павлович, — поднимая глаза, мокрый и жалкий, вдруг проговорил юноша. — Я был тогда мальчишкой и смотрел в окно. Еще там, на Барятинской. И к моему окну подошли вы. Вы стояли под зонтом и смотрели на мое окно. А я на вас. Вы еще тогда выследили меня, вы все знали наперед, ждали, когда я вырасту, возьму в руки кисть. Угадал? А потом вышло солнце, и у меня сердце от счастья едва не разорвалось. Я запомнил тот день! Меня тогда ангел крылом коснулся. И я понял, кто я, зачем, чем буду заниматься. А вы все стояли и смотрели под своим черным зонтом. Потому что вы — дьявол, Дмитрий Павлович. Хорошо, что я вам сказал это. Я больше вас не боюсь. Жалко только, что о вас ничего Маргарита Васильевна не знает. Она — хорошая, добрая. Она верит вам. Пока верит!..

— Ты ошибся, Илья, — спокойно ответил Савинов. — Это твои фантазии. Я никогда не стоял у твоего окна. И в первый раз узнал о тебе, когда нашел твою папку у озера. А теперь встряхнись, пора возвращаться домой. Я обещал твой матери, что прослежу за тобой и привезу целым и невредимым. Ведь я тоже отвечаю за тебя.

Нет, мальчишка не поверил ему! Инокова выдала улыбка, которую он прятал. Заговорщицкая, осторожная! Савинову оставалось поймать машину и доставить художника по адресу. К счастью, Илья не сопротивлялся, когда минут через пять он открывал перед ним дверцу левака. Садясь рядом с водителем, Савинов думал о том, что много бы отдал, только бы забыть о прозрении юнца, которого он сейчас ненавидел особенно остро. Ненавидел и даже устрашился его. Первый раз за всю историю их нелегкого и малоприятного знакомства!..

Он скинул башмаки, плащ и уже собирался пройти в ванную, когда услышал:

— Дима, войди, пожалуйста…

Савинов подошел к дверям спальни, открыл дверь. И тут же зажмурился от света — Рита включила бра. Кажется, его вид не шокировал ее, она даже не обратила на него внимания, точно ничего другого и не ожидала.

— Я была недавно в его мастерской, — с постели сказала Рита.

Он стер с лица воду.

— И что же?

— Я виделаэто

Савинов взглянул на руки жены, безжизненно лежавшие вдоль одеяла. Поднял брови:

— Что — это?

— Ты понимаешь, о чем я. Бог с ним, что там больше нет солнечных цветов и ангелов. Уже написанных, их бы хватило на весь мир. Только они не нужны миру. Это скорее проблема самого мира, чем художника. Господи, говорю как искусствовед… Мне страшно оттого, что вырывается из его сердца теперь. Ты знаешь, это не маска. Я вначале не поверила тебе. Это он — нынешний. Он с какой-то одержимостью выписывает и множит своих демонов. Помоги ему — отпусти его.

Он кивнул:

— Я подумаю.

— Пообещай мне.

Он смотрел на плечи и руки Риты, даже в печали — сексуальной, желанной, бесконечно дорогой ему.

— За исполнение такой просьбы я потребую, как минимум, твою душу.

Рита улыбнулась, не ответила.

— Почему же ты не хочешь сказать мне, что твоя душа и так принадлежит мне? Потому что это не так?

Она опустила глаза:

— Иди в душ, не хватало еще, чтобы ты заболел.

2

— Хочешь, уедем куда-нибудь? — спросил он Риту утром, когда они, проснувшись, едва обмолвившись двумя словами, еще лежали в постели.

За окном лил дождь, и казалось, от осени, в этом году беспощадной во всех самых неблаговидных своих проявлениях, не будет избавления.

— Куда? — спросила Рита.

— Возьмем карту, закроем глаза, ткнем пальцем.

— Кто будет тыкать пальцем?

— Хочешь, я.

Она села на кровати, сбросила ноги. Как-то слишком быстро она закончила их разговор.

— Ты в душ? — спросил он просто так, чтобы хоть что-нибудь спросить.

Рита встала; отбросив волосы назад, не ответив, пошла в сторону коридора. Ее загоревшие ягодицы, два райских яблочка, разделял наверху тонкий след от купальника. Когда-то он впивался в эти плоды, забывая обо всем на свете, и был жив их соком. А как же теперь? Рита исправно занималась с ним каждый день любовью, получая удовольствие от его нежности и огня, но все же что-то было не так. Точно главное ушло из ее отношения к нему. И в этом была виновата не она — он. Что-то происходило с ним, меняло, калечило. Он даже чувствовал физическую боль от этого перерождения. Но, как и прежде, сходил с ума от одной только мысли, что однажды, вдруг, забыв о достатке, к которому давно привыкла, Рита уйдет от него. Отсюда и появляются такие дикие предложения: сесть на любой поезд и уехать. Другого выхода не было. Все катилось куда-то. Он чувствовал, что был не в силах вот так, запросто, выправить их отношения. Все наладить. Вернуть. А Рита если и стремилась к этому, то очень слабо, точно не веря в счастливый исход дела. Апатия с ее стороны приводила его в замешательство, граничившее с паникой.

Ванная комната не оживала, не гремела посуда на кухне.

Рита вернулась минут через пять с картой страны, села, разложила ее на кровати. Прогнулась, утопив подбородок в ладонях.

Он потянулся к ней, провел рукой по загорелой ягодице. Она качнула бедрами, точно кошка, норовившая улизнуть от нежеланной ласки.

— Позже, — сказала Рита. — Где ваш хваленый палец, Дмитрий Павлович? Давайте, тыкайте.

— Ты это серьезно? — спросил он.

— А вы — серьезно? — не меняя позы, поднимая на него глаза, ответила она вопросом на вопрос.

Савинов пожал плечами, зажмурился и ткнул правым указательным пальцем наугад.

— Хорошо, что в карту попал, — с усмешкой сказала Рита.

Он открыл глаза, палец его упирался в белый край карты.

— Вторая попытка, — объявила Рита.

На этот раз он постарался попасть в европейскую зону страны, дабы не оказаться на Северном полюсе или, что было бы тоже крайне нежелательно, в горячих точках, с щедростью разбросанных по всему государству Российскому.

После второй попытки, ощутив под пальцем мелованное поле, он открывал глаза с опаской: вначале один, потом другой. Палец упирался в северную столицу.

— А почему бы и не Петербург? — спросила Рита. — Город хороший, я его люблю. А могла бы, попади иначе, полюбить и Грозный… А ты?

— Думаю, нет.

— А слабо было бы поехать?

Савинов молчал, глядя на ее улыбку.

— Со мной? — не отставала Рита.

— Не вижу в этом никакого смысла. — Он решил принять дуэль. — Даже с тобой. Тем более с тобой.

— Почему же?

— Не дело это — подвергать риску жизнь любимой женщины. Недостойно мужчины.

— А если она сама того хочет?

— Тем более. Как известно, ваши эмоции неподвластны логике. Очень часто и к великому сожалению. И вас порой необходимо оберегать от себя самих. Кому это делать, как не близким людям?

— Будем считать, выкрутился.

Он отрицательно покачал головой:

— Я не выкручивался. Итак, мой палец указал на Петербург. Что дальше?

— Собирай чемоданы, любимый.

— Значит, ты не шутишь?

— Нет, — она отрицательно покачала головой. — Мы едем?

— Да, конечно, вот только позвоню Кузину. — Он слез с кровати, набросил халат. — Предупрежу начальника и доброго товарища. Надеюсь, отпустит. Все-таки я работаю.

— В твоем голосе слышен упрек, но он напрасен. Не я предложила эту идею. Ты. Но мне она понравилась.

Савинов подошел к окну. Он чувствовал, что Рита сейчас не сводит с него глаз… Это куда же годится: в конце октября ветер сорвал все листья, обесцветил их, расшвырял по бесконечным городским лужам. Потопил солнечные корабли!..

— Полетим, разумеется? — спросил он.

— Нет, — из-за его спины сказала Рита. — Хочу поездом. И поедем как можно скорее. — Он услышал, как она спрыгнула с кровати. — Завтра же!

Он взял СВ, и на следующее утро такси доставило их почти к первой платформе, где стоял их поезд. Моросил дождь. Люди бегали ошалело, как всегда это бывает на российских вокзалах, подгоняли друг друга чемоданами и сумками… Мимо него в обе стороны бежали все, кто однажды, лишенный общечеловеческого языка, рассеян был по земле. И он, Дмитрий Савинов, был одним из них. Под зонтом, докуривая сигарету, то и дело останавливая взгляд на невидящих глазах Риты, — казалось, уже готовой повернуть домой, — он улыбнулся: только ему, Дмитрию Савинову, Господь сподобился выделить особый язык, индивидуальный. Потому что он никого ровным счетом не понимал. Даже любимая женщина, стоявшая сейчас рядом с ним, и та, кажется, думала и говорила по-иному. А если когда-то, пребывая в иллюзиях, он думал иначе, то ошибался!.. И что же теперь делать ему в этой ситуации? Учить языки, стремиться быть полиглотом? Но, стоит себе признаться, у него никогда не было к этому способностей. Однажды он решил выучить один язык, но по-настоящему! Свой, единственный, неповторимый. И наплевать ему было, поймут ли его. Сила и воля могут преодолеть любой языковой барьер. И вот теперь он задает вопрос: что же из этого получилось?

— Заходим, заходим, — вежливо проговорила молоденькая проводница, с интересом поглядывая на супружескую пару из богатеньких.

У спальных вагонов проводницы вежливы, обходительны, лицом симпатичны, готовы, кто постарше, и поклониться: уважают. И правильно.

Рита рассеянно улыбнулась. Он затянулся последний раз, выбросил окурок щелчком — под вагон. Меткости ему не занимать. Пропустив двух других счастливых обладателей СВ, подал руку Рите, рассеянно закрывшей зонт, помог забраться.

Потом, когда они уже сидели на местах — напротив друг друга, поезд качнулся, лязгнув замками, медленно потащил их от вокзала. Потекли назад здания, потопали туда же провожающие и уезжающие, укрывающие себя зонтами…

Они смотрели в глаза друг друга и ничего не говорили. Иногда слова начинали ворочаться, сплетаться в нелепые фразы, иные — стремительно рваться наружу, но Савинов не давал им выхода, потому что не был уверен, те ли это слова. Нужны ли они Рите. Да и нужны ли они ему? Она тоже хотела что-то сказать, но не говорила. А потом волна, бушевавшая между ними, как между скалами, разбивавшаяся о них, схлынула, утекла. Рита закрыла глаза. А он смотрел в окно — на дождь. Его было много.

Скоро поезд выполз из города и набрал скорость. Теперь назад уходил пригород — серый, безмолвный.

Дождь закрыл все небо, он проникал в землю. Осенний дождь, монотонный реквием, бессмысленная трата божественных сил. Или все обстоит не так? И дождь этот неспроста, думал Савинов. Может быть, с такой вот беспросветной пелены и начинался Всемирный потоп? Для него, может быть, это был бы выход!

Он откинул голову, улыбнулся самому себе: а если их поезд — ковчег?

А вдруг?

Савинов взглянул на Риту — что же сейчас грезится ей? Но она сидела неподвижно, с закрытыми глазами и, возможно, дремала. Бледное, несмотря на загар, лицо; ярко подведенный помадой рот, темные ресницы. Джемпер под горло, джинсы. Она сидела нога на ногу, выставив колено вперед и почти касаясь его колена. Домашний тапочек повис безжизненно, открывая пятку в теплом носке. И может быть, поезд несет сейчас их двоих на самую высокую и неприступную вершину мира? Куда не дойдет вода? И где смерть не отыщет их?

Может быть, это их шанс все начать заново?..

Часа через два они пили кофе в своем купе. Приближался полдень. Поставив чашечку на блюдце, Рита встала, полезла в сумку. Села уже с толстым конвертом, похожим на бандероль.

— Что это? — спросил Савинов, пытаясь рассмотреть адрес.

— Догадайся.

— Илья?..

— А кто же еще. Вчера получила. Не хотела тебе говорить. Все это настолько лишнее. Я уже стала о нем забывать… не о нем, конечно, — поправилась она, — о его ежедневном присутствии в моей жизни. И вот опять…

Савинов покачал головой:

— Еще одно признание. Что-то больно объемное.

— Я и сама боюсь.

— Будешь читать?

Она вздохнула:

— Страшно.

Он понимающе кивнул:

— Это верно… Выброси.

Рита с сомнением пожала плечами:

— Но все-таки это для меня. — Улыбнулась. — А вдруг там стихи, и в одном экземпляре? И вдруг Иноков не только гениальный художник, но и талантливый поэт? И в этом конверте венок сонетов, посвященных мне? И вот сокровище сейчас в моих руках и от моей воли зависит, достанется ли оно миру или нет?

Савинов махнул рукой:

— Делай, как хочешь. А впрочем, предлагаю такой вариант: ты его вскрываешь и смотришь. Если это не стихи и не проза, — в окно, и немедленно; если содержимое столь могучего письма похоже на литературу, — читаешь.

— Выход хорош, согласна.

— Стоит только воплотить его в жизнь… Если не хватает смелости, давай мне, я вскрою. — Он протянул руку. — Ну, смелее.

Рита, продолжая улыбаться, отвела руку с конвертом назад.

— Нет уж, я сама. Я тебя стесняюсь.

Она спрятала конверт за спину, точно бы муж стал немедленно бороться за обладание письмом. Глаза ее блестели. Савинов потянулся к ней, протянул руку, и она встала, пересела к нему на колени.

Рита обожгла его нечаянно вырвавшимся огнем, он ответил ей тем же… Когда она, раскрасневшаяся, под перебой колес еще обнимала его голыми коленями, и он ловил ее дыхание, становившееся с каждым мгновением тише, спокойнее, Савинов поверил, что поезд на самом деле способен вернуть им счастье, покой.

— Пойдем в ресторан? — предложил он, когда Рита нанизала на левую ногу трусики.

— Отличная мысль, но я хочу привести себя в порядок.

— Я подожду.

— Нет, лучше иди. — Она встала. — Я к тебе присоединюсь минут через двадцать. Закажи к тому времени для меня что-нибудь легкое, какие-нибудь салаты, белое вино. Будем кутить.

Он понял, что Рита все-таки хочет остаться одна и посмотреть на письмо. Вот они — женская хитрость и любопытство.

— Да, и вот что еще, — она села на свое ложе, протянула ему конверт. — Выброси его по дороге.

Надо же, ошибся, а он редко ошибается…

— Хорошо… Устроим романтическую встречу в вагоне-ресторане — на зависть всем остальным.

Рита кивнула:

— Точно.

…Когда он подходил к вагону-ресторану, то вспомнил, что, пока одевался, забыл конверт на своей кровати. Вот дурачина! Савинов даже остановился, обернулся. А если вернуться? Вот так, за одним только конвертом? За несчастным куском бумаги, присланным от человека, который кажется ему жалким, слабым? Нет, он будет выглядеть глупо. Так, может, найти другой предлог? И заодно забрать конверт? Тоже вряд ли годится. Рита умна, поймет его ход, и он будет выглядеть еще глупее.

Заказывая обед, Савинов думал только о конверте, оставленном им в купе. Маленький негодяй сам давно уже спятил и теперь пытается всеми силами потянуть за собой Риту и его самого.

Бокал красного вина не нагулял ему аппетита, как он предполагал. Когда Савинов заказал еще один, поезд, замедлив ход, остановился на станции «К». Та же суета на перроне, разве что совсем уж провинциальная, жалкая. Через сутки они окажутся на Московском вокзале Петербурга. Потом гостиница — какая, выберут по дороге. Потом? Музеи, театры, все, что угодно. Только бы отмахнуться от предыдущей жизни, от темной ее стороны…

— Сколько мы здесь стоим? — спросил он у проходящей мимо официантки.

— Три минуты.

Поезд тронулся и медленно пополз вдоль перрона. Прощай, станция «К». Век бы тебя не видеть. Убогое здание вокзала, входящие в него люди. Он сощурил глаза, хотя и видел хорошо. Как-то неприятно екнуло сердце, но лишь на мгновение. Нет, показалось. Как глупо…

Прошло полчаса, он встал из-за стола и, предупредив официантку, что скоро вернется, пошел в свой вагон. И с каждым шагом он шел все скорее, на подходе едва не сбив с ног проводницу.

Он открыл дверцу купе. Риты не было. Ее вещей тоже. На кровати лежало открытое письмо Ильи Инокова. Стоило заглянуть туда, как с пяти страниц рвануло что-то истеричное, безумное. Давно уже ненавистное ему. Но не письмо было главным. Что значат слова? Пустой звук. Толстым письмо было, конечно, не из-за пяти рукописных страничек. По кровати были разбросаны листы их договора, когда-то сгоряча порванные, а теперь склеенные скотчем.

Савинов взял одну из страниц письма. Что ж, теперь ясно: его злодейство подтверждено документально! Угрозы отнять кров и средства к существованию, пустить обездоленного художника и его старую, больную мать по миру становились реальностью. О, кровожадный деляга Савинов Дмитрий! Сколько ты принес горя несчастному живописцу, заставляя под плетью рисовать ангелов и солнечные цветы, от которых теперь самого художника тошнит, которые он ненавидит! О, несчастный мальчик с кистью, омывающий слезами ноги прекрасной возлюбленной, которой сам он нелюбим. Хочется вместе с тобой упасть на колени и рыдать. Царапать ногтями лицо, да что там — просто рвать! — и посыпать голову пеплом!..

Со злостью, граничившей с яростью, Савинов смахнул с кровати листы договора. Мерзавец! Господи, какой же проходимец этот мальчик, юноша, Илья?! Что же это он, научился хитрить у своего старшего товарища? Увлек в историю его жену, которую хлебом не корми, дай быть сострадательной! Он покачал головой: и надо же было ему забыть об этом письме? Фантастика. И что теперь? Нет, ему не показалось, это ее он увидел из окна вагона-ресторана входящей в здание вокзала.

Ее.

Итак, Риты нет. Она сошла с поезда.

Савинов повалился на ее кровать. И, закрыв глаза, в который уже раз, но только не во сне, увидел ступающего с мокрого тротуара, в ливень, на дорогу Илью Инокова. Увидел разрастающиеся слева фары, грохот трамвая. Нет, шалишь, теперь его рука не схватила бы мальчишку за шиворот, чтобы остановить, но толкнула бы — почти швырнула, с яростью и силой — под колеса. Как это уже было в одном из его снов…

Он решил ехать дальше. Пусть в Петербург. Он загуляет там, забудется…

3

К вечеру, когда солнце готово было вот-вот зайти, поезд остановился на станции, название которой и разглядеть даже не удалось. Здание вокзала, длинный перрон, скамьи. Минута оцепенения, и потом опять — в путь. Одному лучше лететь на самолете, чтобы поменьше думать о времени. Ему не верилось, что на противоположной полке, всего несколько часов назад, они занимались с Ритой любовью. С этим внезапно охватившим их чувством между ними вновь вспыхнуло что-то важное, главное, давно терзаемое разными обстоятельствами. Все недомолвки отступили. Спрятались перед чем-то ярким, сильным. «Выброси его по дороге», — сказала она о конверте. Всего-то и надо было — взять чертов конверт, порвать и пустить клочки по бескрайним российским просторам — виться хвостом вслед убегающему поезду. Не догнали бы. Но он этого не сделал. Просто забыл!..

Состав дрогнул раз, второй раз.

Когда поезд двигался мимо перрона, так медленно, точно раздумывая, набирать ему скорость или нет, Савинов вышел в коридор и случайно посмотрел в окно. На перроне, у длинной скамьи, весело болтали три дамы, от которых глаз нельзя было оторвать: все в ярких полушубках, в брючках в обтяжку, в необычных шапочках. (Одна из дам так и вообще оказалась негритянкой!) На скамейке возвышался плотный чехол контрабаса, похожий на ядерную бомбу, и другие чехлы — от скрипки, гитары, кларнета, да бог знает от чего еще. Ансамблю не хватало только рояля за скамейкой! Дам сопровождал элегантный мужчина в длинном рыжем пальто и рыжей шляпе, с конским хвостом смоляных волос за спиной. Он обернулся тотчас, как окно медленно ползущего поезда, — то окно, откуда сейчас на них смотрел Дмитрий Савинов, — поравнялось с ним…

— Диксиленд! — усмехнулся кто-то позади Савинова. (Он резко обернулся — это был толстяк в спортивном костюме из соседнего купе.) — А барышни-то какие! Как попугаи или фламинго! — кивнул на окно толстяк. — Одно слово — заграница!

Но Савинов не ответил — вновь прилип к стеклу. Инструменты и роскошные дамы — все пронеслось мгновением. Он не мог оторвать глаз от мужчины в рыжем пальто, от его лица: смуглого, язвительного, с глазами навыкат. Он был похож на сатира, пересмешника. С лживыми, ледяными глазами!

Их взгляды пересеклись почти сразу…

Да, именно этот человек когда-то пообещал ему, Дмитрию Савинову, золотые горы! И он же вытолкнул его из машины — там, в черной звездной пустыне над землей…

— Я в вагон-ресторан, компанию не составите? — спросил позади Дмитрия Павловича все тот же толстяк. — У них котлеты по-киевски — объеденье! Я так успел распробовать, каюсь!..

Перрон уже медленно полз назад. Нажав на замки, Савинов рванул окно вниз, но оно не поддалось. Рванул второй раз, третий — впустую!

— Принц! — прохрипел он. — Принц…

Элегантный мужчина в рыжем пальто тоже провожал его взглядом. Одна из дам что-то щебетала ему на ухо, две другие вторили смехом, но франт не слушал и не слышал ее. Уперев в пассажира поезда острый, как клинок, взгляд, он, кажется, повторял одну только фразу: «Вы все напутали, уважаемый Дмитрий Павлович! Все напутали. И узел этот вам уже не развязать!..». А потом музыкант одернул своих спутниц и указал на него, Савинова. Что-то быстро сказал им, точно в двух словах открыл секрет. И три разнаряженные женщины, сделав большие глаза, замахали ему, Дмитрию Павловичу, ручками. Так они и здоровались с ним, и прощались одновременно. А музыкант приложил пальцы левой руки к тонким губам и… послал прилипшему к стеклу пассажиру воздушный поцелуй!

— Приглянулись вы им, загранице! — со смехом бросили за плечом Савинова. — Так как же, уважаемый сосед? — вновь спросил жизнерадостный толстяк. — Вы меня слышите? Коньячку и котлеток? — будем-с?

— Убирайтесь вон! — рывком обернулся Савинов. — Вон!

Лицо его, по всей видимости, было искажено так, что разговорчивый толстяк отшатнулся и, слова не сказав, побледнев только, засеменил прочь по коридору.

— Принц, — хрипло повторил Савинов.

Решив не лениться, поезд уже набирал ход, оставляя квартет далеко позади, а Дмитрий Павлович, едва не вывихнув себе шею, все еще смотрел назад…

Он вошел в свое купе, заперся там, повалился на кровать. В первые минуты глаза Принца не отпускали Савинова, и когда взгляд «музыканта» в его воображении становился предельно точным, сердце Дмитрия Павловича бешено колотилось. Но прошел час-другой, и Савинову понемногу стало казаться, что все это — галлюцинация. Что тот «диксиленд» не имел никакого отношения ни к Принцу, ни к трем его любовницам. Наконец, так легко обознаться! Особенно когда думаешь об одном и том же человеке годами напролет, видишь его во сне, рисуешь наяву. Подмечаешь у проходящих мимо людей его черты. А иногда целенаправленно ищешь их!

Так и спятить недолго…

На перроне он увидел еще одного двойника принца. Несомненно. И прочитал в его глазах то, что сам хотел прочитать! И вопросы, и ответы. А то, что на него обратили внимание все четверо гастролеров, это и понятно. Он смотрел на них так, как смотрит на посетителей зоопарка спятивший от одиночества орангутанг, у которого с год назад сдохла подружка. Только тот трясет прутья клетки и скалит зубы, а он, Дмитрий Савинов, с тем же ожесточенным оскалом тянул вниз окно вагона. Вот ему и послали, дабы он успокоился, воздушный поцелуй!.. Нет?..

Что бы он ни думал, сатир-музыкант с лицом Принца и его сопровождение становились все более зыбкими. Как и положено призракам! И на первое место выходило то, что ранило его сердце, ни на минуту не оставляло в покое.

Рита!..

Савинову становилось нестерпимо больно, что ее нет рядом. Ему хотелось плакать. Он прятал лицо в подушку, и только подступавшие отупение и усталость от переживаний спасали его.

Наконец пришла ночь. Он больше не выходил из своего купе. И редко выглядывал в окно. Просто лежал и, забросив руки за голову, смотрел в потолок. Иногда встречные поезда, набрасываясь, ярким светом рвали полумрак и его сердце на части. И так же быстро исчезали. И он опять ощущал себя в своем купе. Несущимся куда-то.

А потом Савинов заснул…

Как и когда-то, он шагал по дороге, объятой туманом. Сырой асфальт. Едва виднеющиеся справа и слева кроны деревьев. И нарастающие шаги — легкие, нерешительные. И вновь, как и когда-то, он обернулся. Но шаги приближались не из-за спины. Никто не догонял его. Кто-то шел к нему навстречу… Из липкого тумана, в котором трудно было дышать, к нему приближался мальчик. И опять он подумал, что это — Иноков. Илья. Злой гений, изуродовавший его жизнь.

Но это был не Илья.

Как и в первый раз, мальчик остановился в десяти шагах от него. И тогда он понял, кто перед ним.

Это был его сын. Его не родившийся сын от Марины, так и не ставшей в этой жизни его женой. Мальчишка, о котором он и думать забыл. Маленький человечек, которого, однажды решив переиграть все заново, он так легко лишил жизни…

В Петербург он приехал вечером. Поужинав в ресторане, поймал такси и поехал в аэропорт. Рейса в его город ждать нужно было всю ночь. Еще несколько мучительных часов ожидания. Впрочем, ему было не привыкать.

4

Савинов вернулся домой на рассвете. Риты не было. Он сел в машину и поехал к ее родителям.

Пушкинская, сто десять, второй подъезд, третий этаж, квартира восемь…

На пороге заспанный Василий Федорович развел руками, что означало: «Такие вот дела, зятек!». Пропуская в коридор, тяжело вздохнул. Он сочувствовал брошенному мужу. И за это спасибо.

— Рита оставила меня в поезде, — точно оправдываясь, сказал Савинов. — Даже не объяснила, почему.

Отец кивнул: семья уже была в курсе.

— Иди к ней, — сказал Василий Федорович, — Ритка не дело придумала. Мать совсем испереживалась. Весь корвалол выдула. Ладно, иди к ней.

Савинов открыл дверь в комнату жены.

— Можно, я войду?

— Уже вошел, — откликнулась Рита.

Он вошел, закрыл за собой дверь. Не снимая пальто, сел на стул.

— Что случилось?

— Ничего.

— Понимаешь, чтобы бросить меня одного в поезде, должна была быть веская причина.

— Ты знаешь ее не хуже меня.

— Письмо Инокова к тебе… Хорошая причина для того, чтобы жена бросала мужа как дворнягу, от которой необходимо избавиться. Или не так?

— Я заезжала к нему, Дима. Он рассказал мне, что ты угрожал им тюрьмой. Угрожал выгнать на улицу его с матерью, не оставив им крыши над головой. Угрожал отбирать силком все его работы в ближайшие десять лет.

Савинов усмехнулся:

— Маленький болтун. Нельзя же верить всему, милая? Мне необходимо было припугнуть его.

— Таким способом?

— А у тебя есть какой-то более разумный способ? — Савинов неожиданно для себя взорвался. — Ответь мне — есть?! Он же вконец распоясался! Он думает, что мир крутится только вкруг его желаний! — Савинов почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо, что состояние его недалеко от удара. — Он точно ребенок в песочнице, а люди вокруг него — игрушки!

— Он художник, гений, тонкий и ранимый человек! Он живет в своем мире, вот его беда. Разве ты этого не понимаешь?

— Представь себе — нет! Он плюет на меня и на тебя. Он плюет на закон, для которого все равны: рабочие и крестьяне, бизнесмены и гении! А я — деловой человек и привык, чтобы все договоры, заключенные со мной, выполнялись!

— Наверное, ты абсолютно безгрешен, если говоришь так.

— Я небезгрешен. Банкир в наше время не может быть безгрешен. Скорее он будет подонком, чем праведником. Но ведь и ты, любимая, пользовалась плодами всех моих предприятий. Или нет? У тебя дорогая машина, три шубы, гора платьев от всевозможных знаменитых кутюрье. Квартира, дом в пригороде, две дачи. Что там еще? Кстати, собственный счет. Это не студенческие сбережения, — он развел руками, — увы… Наверное, я что-то забыл. Мелочь: поездки за рубеж, обеды и ужины в дорогих ресторанах, тренажерные залы и т. д. Но это уже не в счет.

Рита села на кровати, привалилась к стене; уперев локти в колени, закрыла лицо руками. Потом отняла их, покачала головой:

— Я видела эту бумагу — в двадцать четыре листа. Она была в конверте. Потрясающий документ! Ты превратил его в раба на десять лет. В игрушку, в домашнее животное, которое можно погладить, а можно дать и шлепка. Или привязать к хвосту консервную банку потехи ради.

Савинов усмехнулся:

— Я не собираюсь привязывать к его хвосту консервные банки. Мне только нужно, чтобы он выполнил свои обязательства передо мной. Не менее пятидесяти картин в год. И самого хорошего качества.

— Это вместо того, чтобы учиться в академии? Любить?

— Он выйдет из этой кабалы чуть старше тридцати лет. Выйдет настоящим мастером! Потому что будет не напиваться среди богемы, наркоманов и прочей швали, а работать не покладая рук. Он еще мне спасибо скажет.

Рита негромко засмеялась:

— Ты сам-то хоть веришь в то, что говоришь? Или это маленький концерт для меня? Но ты ведь знаешь, Дима, я не люблю халтуры и самодеятельности. Меня этим не возьмешь. Тем более, дешевой драматургией.

Он тоже улыбнулся, встал. Прошелся по комнате.

— Как он себя чувствует?

— Плохо.

— Надо же!

— А как он должен еще себя чувствовать? Под твоей пятой и без моей любви. Мы оба, пусть по разным причинам, делаем его несчастным. Превращаем в ничто, как ни больно об этом говорить. Только я-то не могу поступить иначе, а вот ты — можешь.

Он встретил ее взгляд. Она точно издевалась над ним. Она это умела. Что ж, почему бы и ему не ответить ей тем же. Как-никак, а год подходит к концу. И еще несколько месяцев, и отчаявшийся Илья Иноков, оставшийся в своей комнате, заберется повыше, снимет люстру, обвяжет крюк, на которой она висела, веревкой и отпихнет от себя заляпанный краской табурет. Похрипит минуты полторы и отдаст Богу душу. Она, Рита, так печется о своем художнике, — надо же, сподобилась! — так печется, что даже собственный муж, человек, который дал ей все — положение в обществе, жизнь принцессы крови, — из-за деловой жесткости становится врагом? Подумать только! Но ведь в ее руках многое. Она даже сама того не знает. Ну, очень многое! К примеру, спасение ее драгоценного художника, ее — нелюбимого дамами — гения. Ну так что, детка, дерзай!

— Он не умрет, если будет работать на меня, — оборачиваясь к жене, вкрадчиво сказал Савинов. — Пусть даже двадцать лет. Он умрет, если ты не полюбишь его.

— Говори точнее, любимый.

— Точнее уже некуда. — Он, рассмеялся, глядя в пол. Подошел к окну. Обернулся. — А если тебе переспать с ним?

— Вот теперь «точнее некуда».

— Ты сама говорила: он гений. Мир может потерять его. Вот так, запросто. — На этот раз Савинов приземлился в кресло у телевизора. Взял программу и тут же отложил ее. Взглянул на жену. — А вдруг в твоих силах изменить ход жизни? Мира? Ты не думала об этом?

— Знаешь, Дима, — она откинула волосы, тон ее стал жестче, увереннее, — я иногда присматривалась к нему, не так уж он и плох. В его чертах есть определенная, если не красота, то подобие ее. Только нужно всмотреться. И если бы он записался в спортзал, подкачался бы, одевался со вкусом, следил за прической, что-нибудь сделал с зубами, он был бы очень и очень неплох. В общем, все в его руках. Да и без этого его можно полюбить уже за один дар художника. А вот тут Господь наделил его сполна. Правда, тебе этого не понять.

— Так переспи с ним, Рита, осчастливь убогого. Эти несколько оргазмов на такой роскошной женщине, как ты, его богине, мечте, он запомнит на всю жизнь. И будет жив этим днем. И слава Богу, опять пойдут ангелы, полетят над землей, и расцветут зерновые культуры!.. Переспи.

— А если я так и сделаю?

— Сделай. Не думаешь же ты, что я буду ревновать к нему? — Савинов рассмеялся. — Глупенькая, что даром говорить: пойди и сделай. И все будут довольны: ты — тем, что превзойдешь по милосердию мать Терезу, по крайней мере поднимешься до ее уровня; Иноков — об этом мы уже говорили; что до вашего покорного слуги — я вновь обрету свой бизнес: гарантированное будущее в области изобразительного искусства. И все-то это стоит привычной порывистости, пары часов вдохновляющей болтовни и вздохов! А для нашего донжуана хватит и четверти часа. Почти как сказать «пуф!».

Рита смотрела перед собой — на губах ее была неопределенная улыбка. Он не сводил с нее глаз. Обоим было слышно, как тикали ходики.

— А может быть, я ошибалась, Дима? — все так же прижимаясь к стене, покачав головой, спросила она. — Может быть, ты вовсе не тот, за кого себя выдавал? Может быть, ты даже сам этого не знаешь? А вдруг ты — демон-искуситель, один из целой армии себе подобных, пришел в наш мир и теперь хозяйничаешь здесь на свое усмотрение, а? Кого-то раздавишь, кого-то развратишь, кому-то протянешь руку, но только для того, чтобы завтра, выдавив все соки, утопить…

— Это тебе Иноков наговорил?

— Нет, я сама до этого дошла. Дохожу.

— Хм, а то очень похоже на нашего художника. Его патетика. И чего только он однажды не наговорил мне у себя дома… Да, — Савинов хлопнул по коленям, — будем считать, поговорили. Я еду домой. Поедешь?

— Нет.

— Только сегодня или вообще?

— Пока не знаю.

— Хорошо, думай. Ты знаешь, я всегда буду ждать тебя.

Она не ответила.

5

Он лежал дома на кровати один. Рита так и не пришла. Первое утро декабря выдалось серым и промозглым, снег растаял накануне. Невозможно было понять: зима сейчас или поздняя осень? Проклятая чахоточная пора!

Савинов вышел за хлебом, возвращаясь, проверил почтовый ящик и обнаружил открытку. Посылка. Обратный адрес — его же город. Догадываясь, от кого послание, он поспешил на почту. Там ожидало его то, что он надеялся получить еще месяца полтора назад: очередную упаковку работ его должника Ильи Инокова. Последнее время художник не очень-то баловал хозяина — картин становилось все меньше. Но спорить из-за недостачи с надоевшим ему до смерти капризным и болезненным юнцом Савинову не хотелось.

Он приносил их домой, аккуратно расставлял работы вдоль стенки. Падая на диван, курил и смотрел на эти чудеса. В конце лета ему прислали десять работ, в середине осени — только шесть. И все они оказались предсказуемы! Каждая говорила о том, что художник давно переселился из рая в ад. Как же легко мальчишке удалось превратить себя из певца солнечных цветов и белых ангелов в создателя чудовищ!

Сегодняшняя посылка оказалась совсем худой!

Пушинкой!

Дома, в коридоре, кухонным ножом Дмитрий Павлович распорол путы и, не разуваясь, внес приобретение в гостиную.

Под ногами расплывались лужи. Наплевать.

Он прислонил картон к стене и сел на диван. И сидел так, не двигаясь, долго. Последняя работа вышла у художника особенной. Именно, непохожей на прежние! Да, там был Ангел. Один из тех, кто раньше так часто являлся на полотнах Инокова. Существо из прежнего мира опять вернулось!

Но каким оно было?!

Этот Ангел оказался повешен — он висел на фоне черной бездны, пустоты. Ангел с переломленной шеей белым пером висел в тугой петле. Это было полотно, написанное человеком, обрекшим себя на смерть. И никто другой не смог бы понять этого, кроме него, Дмитрия Павловича Савинова, которому однажды была вручена карта истории прямо в руки. Бери, пользуйся… И тогда он понял, что ждал окончания этого года, ждал трепетно, как непорочный жених ждет явления непорочной его невесты. Он ждал таинства — ждал и не хотел ему препятствовать! А зачем? Разве не должно было случиться все так, как было предначертано заранее?..

Белый Ангел в черной петле…

Савинов непроизвольно перевернул работу. И там прочел выведенную карандашом строку: «Больше картин не будет». Он закрыл глаза, понимая, что художник не лукавил: не пытался обмануть ни его, рабовладельца, ни себя, несчастного крепостного творца. Да, перед Дмитрием Павловичем Савиновым была последняя картина Ильи Инокова. Он сразу вспомнил все из того, прочь ушедшего мира. Вспомнил так, как это должно было случиться: Рождественская ночь, веселье, китайская пиротехника разрывает ночное российское небо. Песни, неуклюжие пляски на площади.

В доме на улице Фабричной, как и в окнах всего города, горит свет. Но это особый свет. Лампочка накалилась до предела, вот-вот взорвется. Человек встает на стол, люстра опускается вниз. Крюк свободен. Остается только накинуть петлю…

Рождество!.. Смена эпох, смена времен.

6

Рита вернулась к нему через неделю. Едва она переступила порог, он понял: жена хочет мира. И всячески будет стараться во всем угодить ему. Он почти простил ее. Почти. Но, вспоминая о том, как она оставила его в поезде, он загорался злобой, только не подавал вида. Впрочем, он тоже хорош. Нечего было выдавать ей все то, что он, вернувшись, наговорил у нее дома. Ладно, поживут и забудут. Только поскорее бы…

За день до праздника Рита сказала:

— Пусть, что вы разошлись, это неважно. Тебе нужно проведать его. Я и сама волнуюсь за Илью. Ни одного письма, ни звонка. Он больше не встречает меня на улице, не идет за мной по пятам, как это было раньше. Мне кажется, я готова простить его. Хотя прощать мне его не за что. Дима, будь милосердным, пожалуйста, ради меня… Хочешь, я поеду вместе с тобой?

— Нет, — ответил он, — не хочу.

— Мужская гордость?

— Возможно.

— Тогда прошу тебя: обязательно съезди к нему. Это необходимо… несмотря на все то, что случилось между нами.

— Между кем — нами? Тобой и мной? Тобой и художником Иноковым? Между мной и моим неблагодарным подопечным?

— Господи, да какая разница — между кем! Между нами тремя…

— Черт возьми, звучит эротично.

Она пожала плечами и вышла из комнаты.

«Конечно, — подумал он, — я обязательно туда съезжу. А как же иначе. Такой день приближается! — Рождество…»

Он вошел в кухню, обнял Риту за плечи.

— А если я уеду на час, но в самое торжество?

— Что это значит — в самое торжество?

— В полночь.

— Ты поздравишь его?

— Да.

— Я буду вдвойне благодарна тебе. Только не забудь о своем обещании.

— Нет, — многозначительно протянул он, — не забуду. Этого я не забуду. Я поздравлю его от нас двоих.

7

Никогда еще он не видел такого мягкого и ровного снега, как в эту ночь. Рождественскую ночь. Вот и пятиэтажный дом, три комнаты в котором занимала квартира Иноковых. И одна из которых была его мастерской. Первый этаж. Как и на станции Барятинской.

Савинов посмотрел на часы: пятнадцать минут первого. Сердце его неожиданно бешено заколотилось. Ворваться в дом к этому мальчишке, который и не мальчишка больше, а молодой уже человек, с худосочной светлой бородкой, с ввалившимися глазами? Как говорят в России, не от мира сего. Связать его? Что он знал об этом человеке? Да ничего! Он выследил его, как охотник выслеживает птицу или слабого зверя, навел прицел. Бац! И с первого выстрела положил в снег. Он присвоил себе его тело, душу, его мир. Он решил сделать так, — ему хотелось этого! — но по своей ли воле? Может быть, и по своей. Но была наводка. И какая! Точная, выверенная до мгновения во времени и миллиметра в пространстве. Только протяни руку и возьми. Но почему же это владение, эта победа причиняет ему столько душевной боли?! Откуда она — эта боль? Ведь все было продумано, обозначено. И все, что окружало его с того момента, как он вывалился из черного пространства на каменную плиту, было спектаклем… Или нет? Что же, всегда и везде его окружали люди? Живые люди? Такие же, как и он сам? Как было в этом разобраться сейчас, через четверть часа после Рождества? И в каком он был нынче времени — прошлом, будущем, настоящем? Что происходило вокруг него? Спектакль, где он был режиссером, или жизнь, где он оказался пешкой, как и все остальные? А режиссером был кто-то другой, куда более могущественный, чем он, Дмитрий Савинов, с налипшим на зимние сапоги снегом, в запорошенном белой манной пальто, стоящий у фонаря и дожидающийся…

…чего?

Смерти другого человека?

Савинов бросился к окну Иноковых. Вот она — мастерская. Он встал на цыпочки, прижался лицом к стеклу, но из комнаты едва пробивался свет, — какой-то светильник, может быть, свеча?

Да, свеча!

За его спиной с шумом прокатилась компания с баяном, кто-то крикнул:

— Смотри, следит! За женой, точно!

— Ты за ней приглядывай! — крикнул другой голос. И дальше понеслось: — Ээ-эх, мороз, моро-оооз!!.

Он оглянулся, рассеянно и понимающе улыбнулся чужим людям. Но о нем уже забыли. Компания покатилась дальше. Савинов взглянул на часы, — было ровно половина первого, — прильнул к окну… И в тот же момент увидел там, в мутном освещении, ступни в неряшливых носках. Ступни висели над опрокинутой табуреткой и подрагивали так, точно через человека пропустили большой силы ток…

Он отошел от дома, пошатываясь, — со стороны наверняка напоминая полупьяного, — оглянулся; прошел метров пятьдесят. И только потом, забыв, что оставил машину недалеко от дома Иноковых, бросился бежать…

8

Посмертная выставка художника Ильи Инокова состоялась в марте в салоне «У Анны». Хозяйка выглядела расстроенной, но держалась молодцом.

— Знаешь, Дмитрий, — сказала она Савинову за неделю до открытия, — он был странным. Мне казалось, что все так и должно было случиться. — Глубоко вздохнув, трогательно вздымая бюст, она печально улыбнулась. — Такие люди, как Иноков, не живут долго. И слава таким людям, как ты, которые могу увидеть их, найти, разглядеть при жизни. Царство ему Небесное…

На выставку Инокова Савинов вызвал Ковальского, искусствоведа, мнение которого ценил Андерс, потому что сам Ковальский боготворил заграничного мецената и коллекционера, не раз вызывавшего его как эксперта по современному российскому искусству.

Андерса не существовало, Инокова тоже. Он, Дмитрий Савинов, был один на один более чем с тысячью полотен, рисунков, эскизов…

В день выставки Савинов лично приехал за Ковальским в аэропорт, встретил его как мэтра. Как-никак, а впереди брезжила солнечным светом — светом подсолнухов! — выставка в Манеже. Столица должна была сказать заключительное слово, прежде чем Инокова узнает весь мир.

— Видите ли, уважаемый господин Савинов, — вечером, пригубив шампанское, проговорил седой человек с серебристыми усиками и бакенбардами, — ваш Иноков безусловно талантлив, не спорю. Но о той его гениальности, на которой настаиваете вы, знаете ли… — Он пожал плечами, изобразив на лице детское недоумение. — Вряд ли…

Савинову захотелось схватить старика-сноба за шиворот, тряхнуть его как следует и заорать в лицо: «Сукин ты сын! Да вспомни же наконец что говорил раньше! Вспомни все дифирамбы, которые пел Инокову в присутствии Билла Андерса! Тогда, раньше!..»

— Простите, господин Ковальский, — тихо проговорил он, — а не кажется ли вам, что за этим художником будущее современного искусства? Не бездушного, бесформенного, которым сейчас наводнен западный рынок, но глубокого, духовного, способного изменить мир, изменить его так, как это способно сделать только дыхание Создателя?

«Это же твои слова, — глядя в глаза Ковальскому, лихорадочно думал Савинов, но на лице искусствоведа уже все яснее проступала улыбка снисхождения. — Вспомни, ну же!..».

— Ах, господин Савинов, — не скрывая предательской улыбки, искусствовед покачал головой. — Я вас понимаю, вы поверили в этого художника, приобрели его картины, искренне веря в гениальность Инокова, но все обстоит немного иначе. Повторяю, он безусловно хорош, — Ковальский взглянул на картины, скользнул по ним равнодушным взглядом, — но иногда ему не хватает техники, иногда колорита. Как живописец он безусловно лучше рисовальщика. Так же как идеи его полотен интереснее пресловутого мастерства. Хотя и сами идеи однообразны: эти бесконечные ангелы, подсолнухи. Поздние его работы гораздо интереснее, там появляется какая-то страсть. Если бы он не погиб, продолжал работать, то безусловно нашел бы себя в искусстве, а так… — Ковальский вновь развел руками. — Ваш Иноков остался на начальном творческом этапе, точно цветок, еще не раскрывшийся, не распустивший лепестки. Нам так никогда и не узнать, каким бы стал этот цветок и сколько бы красоты он сумел привнести в мир. Увы, господин Савинов. Илья Иноков так и останется маленькой провинциальной звездочкой. Но очень хорошо, что у его искусства нашелся такой вот почитатель, человек, способный собрать его работы, не дать им бесследно исчезнуть…

Ковальский продолжал говорить, но Савинов уже не слышал его. Он почувствовал резкий приступ тошноты. Шум в голове становился все сильнее, гулко отдавался в ушах. Что-то словно должно было вырваться наружу, и это что-то росло и приносило ему все более тяжелые мучения. А потом в глазах его помутнело, и темнота стала заволакивать все: Ковальского, его ползающие по лицу губы, лениво приплясывающие седые усики, груды работ в рамах… И Ангела в петле, вдруг вынырнувшего из моря работ, засветившегося, зазвучавшего так, как он, Дмитрий Савинов, никогда не слышал его раньше.

9

Он очнулся и сразу понял, где: в больничной палате. В кресле у стены сидела Рита и смотрела невидящими глазами перед собой.

— Рита, — тихо позвал он ее.

Она быстро встала, подошла к нему, коснулась ладонью его лба.

— Не волнуйся, милый, все будет хорошо.

— Что со мной? Что это было?

— Ничего страшного…

— Так все же — что?

— Микроинсульт… Все уже позади.

— Сколько я был без сознания?

— Сутки.

Ватной рукой он взял ее пальцы:

— Ты не уйдешь от меня?.. Я говорю о жизни… Обо всей жизни…

Он чувствовал, что она медлит с ответом. А потом, точно спохватившись, Рита улыбнулась:

— Не уйду.

— Ты забыла сказать — «любимый».

Оставила она его только вечером, была с ним ласкова, но он чувствовал, что Рита ждет его выздоровления. А потом… потом их отношения повиснут на волоске, и не важно, каким он, Дмитрий Павлович Савинов, будет: добрым и великодушным или отпетым негодяем. Возможно, второе даже остановит ее, потому что вызовет жалость и желание помочь пропадающему человеку. Но ненадолго. Рита перестала верить ему, и вернуть ее, прежнюю, доверившую ему все — жизнь, любовь, честь, — он уже вряд ли сможет.

10

За день до выписки к нему пришел Кузин. Он заходил и раньше, и каждый раз выглядел серым, как мышь. Точь-в-точь как на старых комсомольских собраниях, когда получал нагоняй от старших коллег по партии. Наверное, случившееся с ровесником поразило его. Может быть, тронуло. Заставило задуматься о себе. На вопрос Савинова: «Как у нас дела?», — отвечал: «Плывем по течению, Дима».

Теперь же он выглядел по-другому.

Глаза Кузина лихорадочно блестели, точно прибыл он с бегов, тотчас же после гигантского выигрыша. Савинов не удивился бы, если его шеф и приятель достал из кармана пиджака, на который был наброшен белый халат, бутылку шампанского.

— Привет, — сказал Кузин, — как ты?

— Привет, — ответил Савинов, — нормально.

— С Марго все наладилось? Я слышал, у тебя с ней какие-то конфликты?

— «Не твоего ума дело, боров», — подумал Савинов, но вслух, улыбнувшись, сказал:

— Все хорошо… Так кто у нас главный сплетник?

— Все тебе расскажи. Ты ведь у нас в городе фигура заметная. Не просто банкир, а меценат, понимаешь. Тобой и телевидение интересуется, и радио, и пресса.

Кузин пододвинул стул, сел рядом с кроватью Савинова.

— Дима, послушай меня, — Кузин взял его за руку, — послушай меня, Дима…

— Выкладывай.

— Не хочу тебя расстраивать, но тут такое дело…

— Что еще? — он произнес это почти равнодушно, тем самым, может быть, успокоив приятеля и шефа.

— Рудаков требует у нас деньги.

— Ну так дай ему денег. В первый раз, что ли?

— Нет, ты не понял. Он требует у нас все свои деньги.

Савинов, в первую минуту точно не расслышав, оторвал голову от подушки:

— Что?

— Ты не ослышался. Он требует свою долю. У Петра Макаровича в Москве большие проблемы. Очень большие. На него самого наехали. Он звонил мне. Костя и Валя уже отправляют папочке крупные суммы. Теперь дело за нами.

— Но ведь без этих денег банк будет на грани банкротства?

— Да, Дима, будет. Но это еще не все…

— И что же еще?

— Я боюсь тебе говорить. У тебя недавно был удар.

— Говори, Женя, говори.

— Я тут связался с неким предпринимателем, Долговым…

— Кто это?

— Я же говорю — предприниматель.

— Это один из тех, кто приходил к тебе в последнее время?

— В самую точку.

— И что же?

— Он тоже требует свои деньги.

— Какие деньги?

— Он кое-что давал мне под проценты…

— Зачем тебе это было нужно?

— Я хотел стать богаче, Дима. Втайне ото всех, конечно.

Савинов вновь приподнялся на локтях:

— Как тебе пришло это в голову? В обход меня, других? Или кто-то знал об этом еще?..

— Главбух, Зойка Самоцветова. — Кузин хлопнул по коленям, подскочил со стула. — Ты во всем виноват, Дима, ты!

— Я?!

— Да, это случилось благодаря твоим вывертам. Прости меня, конечно, не стоило мне этого делать, ой как не стоило!.. Господи!..

Он закрыл лицо руками. Несмотря на всю невероятность открывшегося, чреватого последствиями самыми драматическими, Савинов не смог скрыть нервной улыбки: Кузин, стоявший у окна с заломленными руками, бледный, располневший, женоподобный, и оттого какой-то неловкий, если не сказать — нелепый, походил на трагедийного древнегреческого актера, изображавшего образ сокрушающейся героини. Даже маски было не нужно.

Кузин потряс пальцем:

— Нет, это ты виноват! Когда ты, Дима, затеял всю эту канитель с картинами твоего художника, этого, — как его? — Инокова, да-да, Инокова, — когда ты вбухал в него кучу денег, я подумал, что, может быть, ты открыл какую-то золотую жилу — для себя одного? Что, может быть, ты играешь в очень выгодную игру, в которую не посвятил меня? Откуда я знал, что все это — твоя блажь, которая не способна принести и гроша? Ты всегда был умным, может быть, умнее меня. Не хитрее, конечно, не ловчее. Просто умнее. Вот я и подумал, что у тебя есть план, проект, способный превратить тебя во что-то большее, чем ты был. Может быть, кресла первого зама в банке тебе мало? — Кузин пожал плечами и заходил по комнате. — Но я-то знал, ты не станешь подсиживать меня, потому что ты, Дима, порядочный человек. Это известно всем. Но разве ты не имеешь права на свой бизнес? Картины! А почему бы и нет? Открыть нового гения, вложить в него кучу бобов, и вот тебе параллельный бизнес. Как раз для тебя, интеллектуала! А когда ты решил отправить картины на Запад, все стало ясно как белый день. И тогда я тоже захотел завести параллельный бизнес! Да, Дима, захотел! Имею право как председатель правления и хозяин! — Из другого конца палаты, неожиданно багровея, он вновь затряс пальцем. — И ты не имеешь права отрицать этого!..

В палату заглянула медсестра. Увидев перекошенное, отчасти несчастное лицо посетителя, изумленно захлопала глазами:

— Что вы так шумите? — Она быстро вошла в палату и, закрыв за собой дверь, посмотрела на Савинова. — Больному нужен покой, я сейчас же позову лечащего врача…

— Выйдите, девушка, прошу вас, — Кузин наступал на нее, — и никого сюда не зовите, ясно?.. — И вдруг, брызнув слюной, не выдержал: — Пошла вон, дура!

Медсестра выскочила пулей в коридор; там, уже затихая, стучали ее каблучки.

— Зачем девчонку обидел? — усмехнулся с постели Савинов. — Машенька — прелесть…

— Заткнись. Так вот, Дима, я не интеллектуал, как ты, и плохо разбираюсь в искусстве. Но я могу сделать другой бизнес. Взять у людей денег и прокрутить их, как мне того захочется. Так я и сделал. Пока ты, как зомби, занимался своим художником и ничего вокруг не замечал, я на одном из банкетов с год назад познакомился с хорошими ребятами, мне их порекомендовали. Долгов у них был главный. Встретился, взял хорошую сумму…

— Сколько?

— Какая теперь разница…

— Так сколько же?

— Пятьсот тысяч баксов. Потом еще столько же. И еще. Вложил их туда, сюда. Были предложения по вложению, еще раньше были. С хорошей отдачей, Дима. Вот ко мне денежки и потекли. До тех самых пор, пока господин Рудаков, наш московский гений, не сел задом в лужу. Мало ему было своего города, поехал к цековским братьям строить капитализм в свою пользу. Приватизация газа и нефти, куда больше! И вот теперь — бац!

— А если твоего предпринимателя, Долгова, уговорить подождать?

Кузин отрицательно покачал головой:

— Не получится.

— Почему?

— Вчера ко мне приезжал эмиссар от одного важного человека. Долгов оказался пустышкой. Подсадной уткой. Деньги не его, а этого человека.

— И кто же он, этот твой черный человек?

— Марат Садко.

— Знакомая фамилия, — Савинов нахмурился, и вдруг лицо его разгладилось, стало изумленным, точно он был ребенком, первый раз увидевшим солнце. — Садко?!

— Да, чемпион мира по восточным единоборствам. Каким — я и слова этого не выговорю. Марат Садко по прозвищу Стрелок. Наш земеля, живущий в Москве и Вене, Париже и Нью-Йорке — в своих замечательных домах. Владелец заводов, газет, пароходов. Отец массового рэкета в нашем славном городе, половина заказных убийств в котором также на совести чемпиона. А может быть, и больше половины. Вот так вот, Дима… — Он вернулся на свой стул у кровати больного. — Веселая история?

— Очень… А что те люди, которым ты суживал деньги Долгова?

— Обещают. Раньше давали хорошо, быстро. Вот у меня слюнки и потекли. А теперь заартачились, прятаться стали от меня, скрываться. — Он приблизился к Савинову, точно решил запечатлеть на его лбу трогательный поцелуй, но дотянулся только до его уха. — И видишь, Дима, в чем дело: они точно сговорились все. Те, кто предлагал мне хороший оборот, и кредиторы в лице эмиссаров Садко.

— Как же ты думаешь выпутываться из этого?

— Не знаю, — распрямился Кузин, — пришел вот к тебе за советом.

— А ты застрелись, Женя.

— Вот еще, это и без меня могут сделать. — Он опять поднялся со стула, не сиделось ему, но на этот раз уже спокойно, без рывков, подошел к тому же окну. — И потом, Дима, — обернулся он, — не будет меня, они ведь к тебе придут. Ты мой зам. Да еще к Зойке Самоцветовой. Но в первую очередь — к тебе. Все придут: и Рудаков, которому я часть денег уже отдал, они его кровные, партийные, и люди Садко, и дорогие наши граждане, если только поймут, услышат, что бегут крысы из «Нового регионального банка».

— А крысы — это кто?

Кузин многозначительно пожал плечами:

— Да бог его знает. Поживем — увидим.

Савинов молчал, глядя в белый потолок. Мир благоденствия, защищенный со всех сторон, эта великая крепость на горе, до которой не мог дотянуться ни один злой и хищный варвар, рассыпалась на глазах. В одно мгновение. Но отчего-то не темнело в его глазах, как тогда, у картин Инокова с искусствоведом, будь он неладен. Просто было отупение, оцепенение в членах, точно собирался он, смертельно уставший и объятый тревогой, вот-вот погрузиться в сон.

Кузин стоял у окна, смотрел на спокойный больничный дворик, укрытый снегом.

— Да, — сказал он, — все так хорошо шло… Но почему?..

Он не договорил. В палату открылась дверь, вошли двое: врач Савинова и охранник. Кузин оглянулся, понимая, что посещение подходит к концу.

— Покиньте, пожалуйста, помещение, — сказал врач. — Ваше поведение…

Кузин с улыбкой посмотрел на обоих и, точно сдаваясь, высоко поднял руки:

— Как скажете, господа…

— Прошу вас, подождите, — Савинов обратился к вошедшим, — одну только минуту…

Он взял со столика трубку сотового телефона, набрал номер.

— Алло, Вера? Да, Дмитрий Павлович. Будь любезна, позови, пожалуйста, Константина Петровича… Только Валентин Петрович? Хорошо, давай его… Валя, здравствуй, да, Дима. Ничего, выживу. У меня сейчас Женя, скажи мне, это правда? Я о твоем отце, о его просьбе… Даже не просьба, приказ, вот как… Значит, правда, понятно… Хорошо, будь здоров, спасибо, и я буду, пока.

Савинов достал из стола два листа бумаги, что-то быстро написал на обоих, поставил подпись. «А если все это блеф?» — думал он, разглядывая похожие друг на друга, как близнецы, листы и короткие, лаконичные тексты на них. И блефуют все: Жена, Костя, Валя, а позвони другим — то же проделают и они? И все-таки что-то подсказывало ему, что он поступает правильно.

Савинов протянул оба листа Кузину.

— Подпишись.

— Все равно у меня нет печати, — не заглядывая в написанное и подходя к нему, проговорил Кузин.

— Поставь свою подпись, Женя.

Росчерк пера господина Кузина, и дело сделано.

— До свиданья, Дима, — уже в дверях сказал он, — выздоравливай.

Провожая взглядом Евгения Платоновича, Савинов еще не знал, что видит своего приятеля в последний раз…

11

В следующие несколько дней события, о которых мельком упомянул в палате Савинова Кузин, развивались со стремительной быстротой. Снежный ком, да и только! В новостях прозвучало сообщение — одно из многих, подобных этому, — что в центре Москвы взорвана машина Петра Макаровича Рудакова, бывшего партийного босса из провинции, нынче же крупного бизнесмена в нефтяном и газовом бизнесе. Шофер погиб сразу, сам Рудаков скончался в больнице. По местному телевидению, — этот сюжет Савинов смотрел уже дома после выписки из больницы, — показали загородный охотничий домик и баньку на Владимировых островах, вотчине Рудаковых. В снегу, в луже крови, валялись два голых разъевшихся человека — уже трупы. Костя и Валя Рудаковы, опохмелявшиеся в банном пару после девятидневных поминок отца. Была ли гибель Петра Рудакова и его сыновей связана с Маратом Садко или более крупными фигурами в российском бизнесе, Савинову приходилось только догадываться. За день до гибели Кости и Вали исчез Кузин. Он испарился, растаял однажды вечером в морозном эфире ночного города. Были предположения, что, опасаясь слежки, он взял билет на одну электричку, но сел на другую, оказался в заштатном городишке, через который проходил один из центральных маршрутов и где поезда останавливаются на полминуты, зачем, никому не ясно, — видимо, для таких вот беглецов, — и был таков. Чуть позже Савинов узнал, что жена Кузина и его дочка за месяц до начавшей набирать обороты истории уехали отдыхать куда-то за границу, а вернуться так и не подумали. В один день с Кузиным пропала и Люся Самоцветова, Зоя Михайловна, главбух «Нового регионального банка». Но уехали Кузин и Самоцветова не с пустыми руками. Вместе с ними исчезла половина всех банковских сбережений. Каким уж они образом решили все это переправить, была их забота. В один из этих же дней Юлиан Ганецкий наконец-то решился последовать за своей семьей на родину предков.

Когда Савинов приехал в банк, тот был безлюден. В столе Кузина он обнаружил свое заявление на увольнение с печатью. Хорошо, что хоть так.

Савинов рассказал обо всем Рите. Она проявила стойкость, не испугалась. Он предложил ей уехать, бежать, но она отказалась. Сказала, что будет с ним. Да и сам он, несмотря на страх быть растоптанным, обрадовался этому. Он не мог оставить картины Инокова. В них, и только в них, была его надежда. Они должны были выручить его, вытянуть за уши из любой передряги. Однажды чудо должно было случиться. Пусть произошел один сбой, другой, но рано или поздно все должно было встать на свои места. И никакой дряной Ковальский, державший нос по ветру, не мог тому помешать!

Со дня на день Савинов ждал гостей, даже несмотря на то, что не был больше заместителем председателя правления, но являлся лицом частным. И ждал он кого угодно, — любых уголовников, работавших на Садко, — но только не Павла Дынина, начальника валютного отдела банка, и Вадима Трошина, начальника охраны.

Они вошли, разулыбались ему, выложили на стол фрукты, поставили бутылку коньяка.

А потом представили ему все документы, целую папку, содержание которой подтвердило Савинову все, что не так давно выплеснул на него в больнице Женя Кузин. Вадим Трошин был молчалив, говорил Паша. И говорил он о важных для хозяина дома вещах. Например, о том, что теперь он, Дмитрий Павлович Савинов, отвечает за все. Даже несмотря на то, что уволен. Не перед гражданами отвечает, у нас в стране перед ними никто не отвечает, пусть об этом не заботится. И не перед покойным Рудаковым, которому банк остался кое-что должен: возвращать уже некому. Детки у них малые, жены глупые, непосвященные. Это можно и обойти. А вот что касается господина Долгова, тут другое дело. Господину Долгову деньги необходимо отдать все. Они, Вадик и Паша, — сошки. Наворовать Кузин им не дал. Люся, старая и хитрая «б» их шефа, и его, между прочим, Дмитрия Павловича Савинова, тоже следила во все глаза: кто они, солдаты банка. Когда армия сдается, в плен берут начальников и требуют за них выкуп. А солдат — на выбор: могут простить, а могут и на службу взять. Такова жизнь. Предав своих, командир армии и его богатая «б» исчезли, — ничего, рука завоевателя дотянется до них и будет безжалостна, — но генерал остался. Им, солдатам, доставались куски в форме хорошей зарплаты, но генерал участвовал в дележе. Часть денег, принадлежавшая банку, осталась у него в кармане. И теперь, если он хочет выжить, да попросту — купить свою жизнь, он должен отдать эту часть. Они, его гости, не бандиты, но просто эмиссары, которые хотят по-доброму предложить этот обмен. Чтобы не вышло недоразумений, тем более — жертв. Упаси Господи! Они ведь его коллеги и, не постыдятся сказать, — друзья. Все, что ему нужно, — это выложить необходимую сумму.

Савинов, сидевший в кресле и куривший, не проронив за время Пашиного монолога ни слова, сразу понял: такой суммы ему не найти. Все его сбережения — только половина этих денег.

И точно догадываясь, о чем он сейчас думает, Паша продолжал:

— Мы подсчитали, Дима, если ты продашь две квартиры — эту и московскую, три своих дачи, «мерседес» и два других автомобиля, кое-чего еще, сумма будет более или менее подходящей.

— Ну и сволочи же вы, ребята, — сказала незаметно вошедшая в гостиную и стоявшая у косяка Рита. — Просто удивляюсь я вам.

Вадик нахмурился, Паша улыбнулся:

— Посвящать в финансовые дела жен — дело неблагодарное. И разрешать им влезать в деловые разговоры — тем более. Но мы не обижаемся.

Чтобы не заставлять мужа заступаться за нее, браниться с новоиспеченными рэкетирами, Рита вышла из комнаты.

— Садко оставляет тебе двухкомнатную квартиру твоей матери — хрущовку, должен же ты где-то жить, и все картины твоего гения Инокова. — Вадик не смог сдержать улыбки, сверкнув золотыми коронками. — Этого достаточно. Ты — талантливый банкир, сумеешь что-нибудь придумать, работку найдешь, выкрутишься. И потом, у тебя столько гениальных полотен! — Еще одна золотозубая улыбка Трошина. — Соглашайся, Дима. Мой тебе совет. Пока все так благополучно идет. Не зли его, честное слово, тебе хуже будет. Пока есть еще что терять, соглашайся. — Паша оглянулся на коридор, где скрылась Рита. — Я знаю, что говорю. И не обижайся на нас. Мы и впрямь — мелкие сошки. И не считай нас подлецами. Конечно, мы не ангелы. И все же. Если бы не мы пришли к тебе, то пришли бы другие. Сегодня же. И говорили бы они с тобой по-другому. И, возможно, назначили бы другую сумму. Мы-то приблизительно знали, чего ты стоишь. Посидели денек, вспомнили, покумекали, подсчитали. Ты еще благодарить нас должен! А ведь другие могли подумать иначе. И не в меньшую сторону… Соглашайся.

Савинов смотрел на своих гостей и не видел их. Ему предлагали сказать «пас». Но при этом оставляли конуру и картины. Картины Инокова! Бесценные полотна, о которых тупоголовый Садко и знать не знал. А если бы ему предложили отдать картины, но оставить все остальное? Тогда бы зубами он вцепился в глотку валютчика Дынина. А так… Конура и тень Инокова — яркая, играющая виртуозно, как утреннее солнце на реке! Но как же Рита? Останется ли она с ним после того, как он будет нищим? Была бы она рядом, он смог бы родиться заново. Из пепла. Этого проклятого пепла! Начать все сначала… Господи, но в который уже раз?

Глава восьмая. Призраки

1

Провалившись в кресло, Савинов сидел у телевизора. Он был небрит, но это мало беспокоило его, потому что сегодня была суббота. Своеобразный протест. В воскресные дни он не брился. Потому как в будние ему приходилось следить за собой, повязывать на шею галстук, ненавистную петлю, надевать свежую рубашку.

Вот уже три года он работал редактором толстой газеты бесплатных объявлений. Тысячи, десятки тысяч обрывков чьих-то просьб и требований, увещеваний, удачно скомпонованных авторами или его подчиненными, проносились мимо его глаз. До этого он служил в трех банках, но отовсюду увольнялся. В первом его не устроили деньги, во втором — начальник, в третьем — то и другое. Одним словом, с прежней деятельностью не сложилось. С ним боялись работать. Дело о банкротстве «комсомольского» банка, о бегстве директора, а вскоре и об убийстве начальника валютного отдела, долго еще ходило по устам горожан. Одни говорили, что директор рубит в Бразилии сахарный тростник, — а есть ли он там, этот самый тростник? — другие, что он, скрываясь от столичного наркодельца, которому задолжал крупную сумму, сделал пластическую операцию и теперь — один из самых богатых плантаторов в Уругвае. Всех уругвайских плантаторов не уничтожить даже русскому мафиози, вот он и живет себе поживает до сих пор и в ус не дует. Одиозной была фигура и его первого зама, мецената и коллекционера. Говорили, что он, дабы сохранить жизнь любимой жене, известной светской даме в городе, отдал все и уехал с супругой из города. Такой вариант ой как бы устроил Савинова, но то были всего лишь романтические домыслы охочих до сплетен граждан.

Рита ушла от него через полгода после тех событий. Оставила записку и ушла. Там было всего две фразы: «Знаешь, Дима, когда-то я полюбила другого человека. Я ошиблась, прости». Точь-в-точь как раньше. В первый раз. Правда, без долгого монолога. Зачем, когда перед тобой лист бумаги? Тысячу раз они прокручивались в его голове. Это была заезженная пластинка. Мигрень. Пытка. Но самое главное, он знал, что она права. Права на все сто. Она любила другого человека, другого Дмитрия Савинова. И ничего тут не попишешь. Он ненавидел судьбу, само это слово вызывало в нем отвращение. Он лез из шкуры вон, чтобы изменить свой мир, и у него это получалось. Сколько всего он открыл заново, изменив судьбы других людей, перевернув их с ног на голову. А вот эти строки Рита повторила и в том и в другом мире слово в слово.

Она ушла, и первое время он метался, а потом поутих. Запил, затем вышел из гнусного состояния, попытался начать жизнь заново. И это у него получилось. Пошвыряли волны и выбросили его на большой плоский камень, валун, сдвинуть который с места надо еще постараться! И валуном этим и была толстая газета бесплатных объявлений «Городская ярмарка». Газета приносила стабильный доход от продаж, ее буквально расхватывали на улицах города.

Где-то в безвременье этих лет, пока он жил без Риты, много воды утекло. И в этой мутной воде (а именно — под Грибоедовским мостом) однажды всплыл распухший труп Марата Садко, как видно, забравшегося на чужую территорию. На сердце Савинова стало спокойнее, но не более того. Удовлетворения от справедливого возмездия он не ощутил. Почему? Садко был бандитом и душегубом. Но если бы не его разбой, Рита ушла бы раньше. А так еще какое-то время — что там какое-то, полгода! — была рядом, наверное, жалела его. Многое прощала. И в первую очередь — тот его монолог, когда он в невразумительном порыве, в смятении чувств, рассказал ей обо всем: о том, что они оба — он и она — прожили вместе две жизни. Как он лишил Федора Игнатьева его везения, залез к нему в карман, отнял его художника. И все присвоил себе. Как подгадал ее, Риту, в том залитом солнцем кафе. Зная все заранее, наверняка. Как готовился к встрече, а потом обольстил ее, подчинил. Он думал, им повезет. Он верил в это! Ведь должно же было ему повезти? А потом вихрь закрутил их, и он решил, что это и есть вихрь счастья, ослепительного, долгожданного. Но оказалось, что всего-навсего метался он по кругам ада, вцепившись в ее руку, таща за собой. Хотел обмануть судьбу. Но обманывал только самого себя. А еще он рассказал Рите, как видел бившиеся в конвульсиях ноги Инокова, повесившегося в своей квартирке. Знал он, что мальчишка повесится, но не остановил. Не захотел. И не было в его сердце раскаяния. Только ярость и страх.

Этот монолог повлиял на Риту. Она смотрела на него так, точно видела впервые. Легко смотреть в глаза незнакомцу. И страшно — двойнику родного тебе человека, внезапно явившемуся чужаку: с другой душой, желаниями, сердцем. Где все незнакомо, черно. И только гулкое эхо гуляет по пустоте. Он помнил, что во время рассказа она отступила, помнил в ее глазах слезы. Но не презрения, хотя могло случиться и такое. И даже не жалости, этой гуманитарной помощи сирым и обездоленным, а сострадания. И отчуждения. Не расскажи он ей обо всем этом, может быть, у него еще был бы шанс все исправить. Но теперь — нет.

Итак, Садко оставил ему картины. Его бесценные полотна!..

Они заняли одну из двух комнат старой квартиры его матери. От пола до потолка. Теперь они жили вдвоем в этой хрущовке — он и Иноков. Человек и художник. Живой и повешенный. Бездарный и талантливый. Ловчий птиц и его жертва. Тень. Все, что осталось от еще живого и здравствующего человека, и Жар-птица собственной персоной. Да, она билась там, за стеной. Он слышал, как хлопали ее крылья, как она плакала, всхлипывала человеческим голосом. Что же она, просила отпустить ее на волю? Но она уже была на воле. Но не улетела, черт побери! Как он ни подбрасывал ее, ни гнал палкой прочь, ни грозился убить. Кстати, иногда эти мысли приходили к нему. «Зачем ей мучиться?» — думал он. Мучить себя и его, дом, который наверняка чуял недоброе, происходящее в своей многоподъездной и многоквартирной утробе. Можно было войти в эту комнатку с топором и с воинственным кличем покрошить все на мелкие кусочки и лоскутки. Но это долго, и потом — останутся следы. Можно было вывезти все на грузовике за город и поджечь там — пусть полыхает, рвется к небу душа птицы!..

И что же потом — жить без нее?

Нет, это было бы еще хуже. Для пущей уверенности, что птица не улетит, что никто не устроит ей побег, он как-то приволок в дом доски и, аккуратно забив дверь в комнату от пола до потолка, заклеил новоиспеченный сосновый щит обоями. Не было больше в его квартире второй комнаты; хоть и платил за две, а не было. Только тихое хлопанье крыльев да стоны. Правда, в городе и за его пределами, в чужих квартирах, сверкали перышки этой птицы, но сама она была у него — душа ее была рядом…

Так они и жили: человек и художник, живой и повешенный…

Тройку картин он оставил и в своей одновременно гостиной, спальне и кабинете. На память. Пусть сверкают перышки! Немного рыжих подсолнухов среди залитого солнцем бескрайнего поля, да светлокрылые ангелы, парящие между мирами, тянущие к нему, Дмитрию Савинову, руки…

«Ах, Билл Андерс, корм акулий, — набравшись коньяка, сидя в кресле, думал вечерами Савинов, — что же тебе не понравилось в этих работах? В этих крыльях и ладонях, солнечных зайчиках и лепестках?»

А в середине стены висел белый Ангел в тугой петле на фоне иссиня-черной бездны. Висел растоптанным мертвым цветком со сломанным у головушки стеблем! Последняя картина Ильи Инокова — его предсмертный вопль! «Больше картин не будет» — эта надпись так и осталась на тыльной стороне картона. Конвульсия, судорога, хрип…

«Может быть, тебе нужно как можно скорее понять этого Ангела? — спрашивал невидимого собеседника Савинов и понимал, что говорит с самим собой. — Кто он, зачем? — И тут же отвечал себе: — Как только ты поймешь это, жизнь твоя изменится. Разом. Думай, решай…»

А белый Ангел с надломленной шеей все висел перед его глазами, а иногда начинал даже раскачиваться, точно порывы ветра налетали на него, и тогда отчего-то становился похож он лицом на Илью Инокова. Но не боялся Савинов этого сходства, хоть и заходилось у него сердце, трепетало в эти мгновения.

2

Года два назад он узнал, что Рита опять в городе. А не в Париже, где жила со своим вторым мужем, профессором Сорбонны. Аспиранткой она уехала на практику, — французская поэзия начала века была ее профессией, — на родину своих кумиров. И в первую очередь Элюара. Во Франции познакомилась с профессором, фамилию его Савинов и произносить-то не хотел. Тот влюбился в русскую красавицу и сделал ей предложение. А она взяла и согласилась. Савинов надеялся, что профессор этот — старик, да ошибся. Профессор-то был его одногодок. И к тому же преподавал русскую поэзию серебряного века. От одного этого можно было уже сойти с ума. О таком повороте рассказал ему отец Риты, в пивной, куда они забрели, нечаянно встретившись на улице. Василий Федорович всегда благоволил зятю, сочувствовал, — ну, не повезло мужику, что поделаешь! Да скольких она перетряхнула, эта новая Россия, сколько судеб искалечила. Свадьбу вспомнил, пароход.

— А хотелось бы, чтоб у вас все сложилось, — говорил охмелевший Василий Федорович, — подумаешь, обанкротился! Ничего, и такое переживается. Есть голова на плечах, всегда можно заново-то начать. А так уехала Ритка за границу, ищи теперь ветра в поле! А ведь она у нас единственный ребенок. Были мы один раз у нее в гостях, с женой. Красиво там, на башню Эйфелеву лазали, полмира видели, а вот Россию — нет. Глаз не хватило. Говорила, что можем жить у нее, сколько захотим, а годика через два и совсем перебраться. Поль-то, ее мужик, состоятельный. Книги пишет. Она тоже взялась за книжку: какой-то там сравнительный анализ в лингвистике ли, фонетике? О влиянии французской литературы на русскую и наоборот. Только, может быть, Маргарите интересно там, а у нас, стариков, жизнь другая. И доживать ее нам придется без дочери. Правда, обещала она приезжать каждые полгода. Да если бы хоть раз в году, и то хорошо…

В один из таких приездов Савинов подкараулил Риту у ее подъезда, но на глаза решил сразу не попадаться. Шел за ней квартала три или четыре. Как следопыт. Была весна. Ах, Рита, Рита! Светлый плащ, стянутый на талии, белый шарф, волосы распущены по плечам. Шел он и, казалось ему, купался в аромате духов, плывущем позади женщины: его любовницы, одной-единственной на все времена. Не было других и уже не будет. Следил за ее походкой; что-то новое она приобрела, чужое. Но разве могло быть что-то в Рите — чужим ему?

Она остановилась на набережной, зашла в кафе, села за столик. Заказала лимонад, коснулась розовой трубочкой губ. И тогда он окликнул ее. Она обернулась, увидела его. Немного побледнела. А потом — точно вся их жизнь пролетела через ее сердце за мгновения — краска бросилась ей в лицо. Но Рита справилась, даже улыбнулась:

— Привет.

Правда, невеселой вышла эта улыбка…

— Здравствуй, — сказал он.

А выглядел Савинов в этот день хорошо. Одет был во все лучшее, выбрит идеально, хоть и была суббота. Не выпивал перед встречей несколько дней, чтобы не было и тени отечности на лице. Чтобы выглядеть по-прежнему. Даже не по-прежнему, а новым. Таким, каким она, может быть, и не знала его раньше — более солидным, набравшимся опыта и мудрости. Каким смогла бы полюбить… Еще раз.

— Это… случайная встреча? — спросила она.

— Нет, — признался он. — Я шел за тобой от самого твоего дома.

— Зачем? — не сразу спросила она.

Рита всегда была прекрасной женщиной. Это дается от природы, и не всем, но сейчас появилось в ней что-то особенное. Пора юности осталась за спиной. Она превратилась в даму — изысканную, утонченную, знающую себе цену, но не с позиции супруги нового русского, у которой все есть. Она нашла другие точки опоры. Может быть, она просто стала женщиной с другого конца света, эмансипированной, не желающей ни в чем уступать сильному полу? Ему бы хотелось этого. Иначе пришлось бы сознаться, что Рита просто обрела себя заново, уже настоящую. Обрела без него. Неужели все это время она искала именно такого поворота в себе? А он и не знал. Все хитрил и ловчил рядом с ней, пытался обмануть ее, строя козни другим людям, вынашивая планы их — его и Риты — счастья, точно это можно запрограммировать. Притом используя вероломство, без которого, считал он, никак не обойтись, пытаясь окунуть ее в это счастье с головой, подержать там подольше, пока она не пустит пузыри. И чем все обернулось? Рита, едва не испустив дух, вырвалась из его рук и теперь сидела напротив него, абсолютно чужая ему.

Поймав ее взгляд — упрямый, твердый, он понял все сразу: откуда взялась эта отчужденность, не наигранный, но естественный холод, которого он все-таки не ожидал встретить. Думал, пронесет. Он хорошо знал ответ, но боялся признаться себе. Произнести не то чтобы вслух, а про себя.

Савинов накрыл ее руку своей, сжал пальцы, вложив в этот жест — Господи, искренний! — столько теплоты и боли, что самому едва не стало худо.

— Оставайся со мной, Рита, — проговорил он. — Мы все начнем заново… Мы будем счастливы.

Она отрицательно покачала головой:

— Нет.

— Почему?

Рита посмотрела ему в глаза, но на этот раз мягче, грустно улыбнулась:

— Я больше тебя не люблю, Дима… Прости.

Вот оно. Вот!..

— Это как-то все неправильно…

Наверное, его улыбка была жалкой.

— Нормально. — Она высвободила руку, поставила сок. — Ты всю жизнь думал, что этот мир создан только для тебя. Точно ты ребенок в песочнице, а люди вокруг — игрушки. Помнишь, в чем ты однажды упрекнул Илью? Но все не так. И я — лучшее тому подтверждение. Я влюблена, Дима, понимаешь, что это такое? Влюблена. И как это ни грустно по отношению к моим родным, которых я тоже очень люблю и без которых мне бывает плохо, я жду не дождусь, когда увижу Поля… Еще раз, Дима, прости.

Она смотрела на реку, на дальний берег ее, где еще вот-вот — и голые леса затеплятся, а потом вспыхнут зеленью…

— Нам больше не о чем говорить? — спросил он.

— Если хочешь, я могу тебе рассказать о тех странах, где была за это время. Но только зачем? Ты сам был там когда-то.

— Мы были, — поправил он ее.

— Теперь уже — ты.

Он усмехнулся:

— В аду я побывал, в чистилище потоптался, а вот до рая не дотянулся. Вот что страшно, Рита… Наверное, мне лучше уйти?

И только спросив это, он увидел в ее глазах все прежнее: чувства, теплоту, боль. Но это было только эхом, едва слышным отголоском; мгновенно растаявшим, пропавшим. Ответом ему, нежданно-негаданно встретившемуся, на вопрос: помнит ли она все? и не забудет ли?

— Делай, как хочешь, — сказала она, — мне все равно. — Нет, — Рита отрицательно покачала головой, — не все равно. Знаешь, Дима, я не хочу житьтам, где живешь ты, — в ее голосе, против воли, зазвучала досада, словно они повздорили только вчера. — Я на одной планете с тобой боюсь жить. Не хочу. Это правда. Я бы хотела отказаться от нашего прошлого. Забыть о нем навсегда. Вычеркнуть из жизни. Только не могу этого сделать. — Она покачала головой. — Вот я и сказала тебе все то, что хотела сказать эти несколько лет — там… А теперь, Дима, уходи. Так будет лучше для меня и тебя.

Савинов, точно очнувшись от забытья, посмотрел на ее руки. Не хотелось ему соглашаться, уходить тем паче. Рита молчала, и тогда он кивнул, поднялся и пошел прочь.

Не оглянулся. А зачем? Она была искренней.

Шагая, Савинов вспомнил давно прошедшее лето. Кафе «Ласточка». У окна сидит девушка. Короткое белое платье в красный горошек. Незатейливое, оно мягко облегает бедра. Темные, чуть вьющиеся волосы свободно лежат на открытых загорелых плечах. Девушка сидит, точно в библиотеке, подперев голову кулачком. Это было прекрасно и трогательно одновременно. Остатки мороженого растаяли. Она просто зачиталась. «Зачем нам жизнь, коль порознь идти? И в каждом новом дне я не увижу смысла…».

Кажется, так.

Рита не простила ему ни Инокова, ни себя. Но почему? Ведь это так просто — простить! Или нет? И надо было думать раньше, что делаешь и как? Он полюбил ее другой — нежной, как весенний цветок, и светлой, как первый солнечный луч наступающего дня. И как он воспользовался этим цветком, лучом, данным ему Богом?

Она даже не спросила о Жар-птице, которую он сторожил все эти годы.

Не поинтересовалась, жива ли она…

3

Все чаще он стал видеть одного человека. По крайней мере ему так казалось. Иногда Савинов думал, что это галлюцинации, но все же ошалело бросался к телевизору, застывал у экрана и ловил каждый кадр, каждый звук, исходящий из динамика. Жаль, он видел его не на улице, иначе бы он догнал, ухватил бы за шиворот, повалил бы на землю и удавил, если бы хватило сил, на виду у всех! Или выследил бы в темной подворотне. Савинов видел его на телеэкране в политических сводках и светских хрониках. Лицо человека возникало рядом с лицами известных политиков, за их спинами, мельком. И он улыбался так же язвительно, тем же пронзительным льдом были наполнены его глаза.

4

Савинов вошел в хорошо знакомый ему ресторан, днем работавший как столовая, куда заходил частенько пообедать, и обнаружил, что его столик занят. Мешать он не захотел, сел за соседний и, дожидаясь заказа, стал рассматривать обедавшего напротив него человека. И чем дальше, тем с большим интересом. И не то, чтобы этот человек странно был одет или примечательно ел. Вовсе нет. Лицо мужчины было знакомо Савинову, и не просто — оно взволновало его. И когда девушка в фартуке поставила перед ним рассольник, он вспомнил. Сразу! Это было как удар молнии… Перед ним сидел тот, кого однажды он с легкостью лишил всего: состояния, удачи, перспектив. К кому он заходил сразу после института, решив посмеяться над беднягой. И у кого, спустя годы, перед самым носом стащил папку с работами Ильи Инокова.

— Мы знакомы? — спросил сидевший напротив человек, которому надоело быть внимательно изучаемым объектом. — Кстати, ваше лицо мне тоже кажется знакомым…

— Вот я и пытаюсь вспомнить, — кивнул Савинов, — где вас видел…

Перед ним, с ложкой наперевес, облысевший, немного печальный, с вопросительным выражением на лице сидел Федор Иванович Игнатьев…

— У вас какой-то бизнес, да? — спросил Игнатьев. — Простите за вопрос…

— Мой бизнес — реклама, — откликнулся Савинов.

— А я занимаюсь строительством. Компания «Акрополь». Замдиректора. Мы с рекламщиками дружим. Может быть, тут наши пути и пересекались?

— Возможно. Я редактирую газету «Городская ярмарка». Знаете, наверное?

— Конечно. Город хоть и на полтора миллиона, а, в сущности, тесный… Федор Иванович Игнатьев.

— Дмитрий Павлович Савинов.

— Очень приятно. Подсядете? У вас пока одно первое, а мне уже и второе доставили…

Савинов пожал плечами:

— Почему бы и нет? — Он пересел с тарелкой к собеседнику. — А что, по соточке за знакомство не желаете? Я угощаю.

— Можно, — усмехнулся Игнатьев. — У меня сегодня забот немного. Все распоряжения уже отданы.

Для России такой поворот — самый обыкновенный. Заказ был сделан. Принесли графин. Налив по первой рюмке, Савинов улыбнулся:

— Казино «Шашка атамана» посещаете?

Кто-то говорил ему, что в этом заведении частенько гуляют «акропольцы», как называли строителей из компании, засадившей кирпично-каменной эклектикой весь город.

— Конечно! — просиял Игнатьев. — Значит, и вы туда заглядываете?

— Бывает… Надеюсь, мы денег друг у друга не натаскали?

Игнатьев рассмеялся:

— Ну, знаете, игра есть игра… А вы азартный человек?

— Знаете, не очень.

— А вот я — азартный.

Они подняли рюмки, пожелали друг другу здоровья, опрокинули. Савинову принесли второе. Другой графинчик заказал Игнатьев.

— Я очень азартный, — закурив, продолжал он начатую им тему. — И не только в смысле карт, бильярда или рулетки. Знаете, Дмитрий Павлович, я иногда думаю: черт возьми, для другого рожден! Абсолютно. Не то чтобы мне не хватало на жизнь. У меня роскошная квартира, хорошая иномарка. Вроде бы все есть. Но жить как-то неинтересно. Как будто что-то упустил. Главное. Будто бы отняли у меня мою жизнь, которая изначально мне полагалась… Смешно?

— Да нет, скорее грустно. Если вы действительно так чувствуете.

— А чувствую я именно так.

Савинов смотрел через дым на лицо уже немолодого человека, на его морщины, сверкавшую в лучах падавшего из окна света лысину. Он испытывал почти садистское удовольствие выслушивать Игнатьева, которого так легко, точно сдунул пылинку с рукава, однажды разорил. Пусть говорит, пусть. Ах, как он понимает его! Федор Иванович, не умолкайте! Ведь мы с вами братья по несчастью! Да нет, мне-то куда хуже. Вы пойдете в казино, потреплете себе нервы, вот вам и хорошо. Как наркотик. А я точно знаю, что потерял. И мою боль вам испытать никогда не придется!.. Хотя, если бы вас вывести на тему… Савинов даже просиял. Ой, как интересно!

— Вам нравятся авантюры? — спросил он.

— Честные авантюры, сказал бы я.

— Это как же?

— Ну, скажем, я завидую шоуменам, которые раскручивают поп-звезд, даже тех, кто выеденного яйца-то не стоит. Все равно здорово! Ведь это же искусство! А если открыть настоящую звезду, представляете? (Савинову казалось забавным: откуда в этом небольшом лысом человечке с прозаической профессией столько прыти, энергии?) Мир искусства очень притягивает меня, — заключил он, — почему, не знаю.

Савинов постукивал пальцами по краю стола: уже горячее…

— Кстати, об искусстве, — многозначительно кивнул он. — Ведь можно раскручивать не только поп-звезд, но писателей и художников…

— Да, художников! Именно! — Игнатьев не на шутку оживился. — Вы помните, в нашем городе был такой художник, как же его… Иноков! Да, Иноков. Блестящий художник! Необыкновенный! Я был на всех его вернисажах. У меня есть несколько его работ. Часами могу на них смотреть. А потом он погиб при каких-то обстоятельствах. Так вот, я очень завидовал тому банкиру, который раскручивал его. Да, умнейший был дядька, молодой, удачливый, жена — красавица. Не повезло ему, такое невезение от Бога или от дьявола, по-другому не скажешь…

И вдруг Игнатьев осекся. Он внимательно посмотрел в глаза собеседника, в тарелку со вторым, опять в глаза собеседнику. А потом твердо уставился в тарелку, точно там было такое, отчего, как после короткого шока, можно было уверенно кричать: «SOS!». Савинов тоже весь подобрался, как ему показалось, даже перестав дышать. Наконец Игнатьев поднял на собеседника глаза:

— Я узнал вас, Дмитрий Павлович. Господи, ну и болтун же я… Так вы не погибли?

Савинов усмехнулся:

— Как видите, Федор Иванович.

— А говорили про вас другое…

— Мало ли чего говорят.

— Это верно. Но тут такое дело… Невероятно…

— Хотя, — Савинов заглянул в графинчик, он был пуст, — погибнуть мог бы. Запросто. Выкарабкался, Федор Иванович. Почти без всего, но выкарабкался. Что-то сумел вернуть, что-то упустил, наверное, уже навсегда. Ничего не поделаешь…

— Да, невероятно… Это как-то касалось покойного Садко?

— Его, родимого.

Игнатьев утвердительно закивал головой. Но неожиданно лицо его ожило:

— А картины? Что с ними?

«Хочешь мою Жар-птицу? — лихорадочно думал Савинов. — А может быть, взять и отдать тебе все эти картины? Отдать ее, пылающую и стонущую за стеной птицу? И посмотреть, чем это закончится. А вдруг тебе повезет? И ты сможешь все повторить? Получить все? Ты — не я!».

Игнатьев смотрел на него так, точно был собакой и ожидал, когда ей бросят долгожданную, — может быть, которую она ждала все свою собачью жизнь! — кость…

— Картины забрал Садко, — сказал Савинов. — Мне говорили, он их сжег.

— О, Господи… — Игнатьев закрыл лицо руками, отрицательно покачал головой. — Лучше бы вы мне этого не говорили. Я теперь до конца жизни этого не забуду. Какой ужас… — А потом посмотрел с великой печалью в глаза сотрапезника. — Но каково вам, Дмитрий Павлович?

Он заказал еще двести граммов водки. Они выпили ее молча и так же молча встали и разошлись. Савинову было жалко этого удара, нанесенного его конкуренту. И еще он был уверен, что Игнатьев с этих пор всячески будет избегать с ним встречи, потому что смотреть в глаза разорившемуся банкиру и коллекционеру, лишившемуся самого дорогого, ныне — жалкому субъекту, газетчику и рекламщику, ему будет не под силу.

5

В одну из зим он сел на электричку и отправился на станцию Барятинскую. Закутавшись в пальто, накрутив вокруг шеи толстенный шарф, он смотрел в окно. Белые пространства сменяли друг друга, открывая темные лесочки, деревеньки, и уходили к самому горизонту.

Что он знал об этой земле? Да ничего. Он жил, как умел, как хотел жить. И не старался задумываться: дышат ли они одним воздухом, совпадают ли их дыхания, биения сердец? Да и вообще есть ли у земли, родившей тебя или любой другой, сердце? Особое дыхание? Может быть, все это миф? Выдумка поэтов, философов? Земля — это твердь, прах, который лежит у тебя под ногами. Прах выбрасывает тебя из своего чрева, ты попираешь его отпущенный тебе срок ногами, и он вновь проглатывает тебя. Помилуйте, дамы и господа, какое тут дыхание и сердцебиение?! Можно потихоньку опуститься и до такой философии. Очень удобно! Или дух народа — это и есть сердце земли? Но сколько раз он прислушивался к нему, к этому самому духу, но слышал только пустоту. И видел пустоту. Голые поля и леса. Холод и безбрежье. Людское непонимание друг друга. Враждебность. Даже к тем, кто живет по соседству! В империи, которая рушится целое столетие, теряя земли, культурные слои, людей, человек особенно одинок! Империя на взлете развращает нестойкие умы и хлипкие души, а летящая в пропасть напрочь вымораживает их. Лишившись почти всего, он понял это с отчетливой ясностью! Имперский клей потек, и вот уже племена точат друг на друга клинки. И сосед точит клинок на соседа. Так где же обещанная христианская теплота, которая должна исходить от его родной цивилизации? И только ли его вина в том, что он не чувствует ее? Или того самого пресловутого народного духа, который черпает свои силы попеременно то от рая, то от ада, и часто стопорится на одной из этих сторон, и нередко — на последней, и тогда не поймешь, что народный дух приготовит тебе в следующий раз. Чем на тебя дохнет. Согреет, обожжет или спалит заживо? Тогда не столько надо учиться понимать его, сколько обороняться от него! Китайской стеной отгородиться, не менее!..

Савинов улыбался, глядя на снежные пространства за окном вагона, узорчато подмороженным по углам. Кстати, зачем он полез в коммерцию? У него с юности были все задатки философа! Стал бы певцом душевной тоски, вечной раздраженности, лютого эгоизма, неудовлетворенной гордыни! У него бы получилось! Для всех — чужак. И все чужаки для тебя. Но только не было у него жажды родниться со всеми! Хоть убей — не было! Никогда. Ни в той жизни, ни в этой. Вот в чем все дело…

Электричка пела свою песню, останавливалась на пустынных, запорошенных снегом остановках.

Он уже много раз думал об этом и не находил ответа: почему так. Блажен, кто верует в иное. А кто нет? Кого обошли? Но кто поверил в себя? Кто решил все сделать сам? Своими руками замесить глину и вылепить свой мир так, как хочется только ему? А вот этого, простите, нельзя. Недостоин. За такой проступок следует изделие из глины разбить, а пальцы поотрубать к чертовой бабушке. И другим показать, чтобы неповадно было. И вот едет он теперь с этими обрубками в пригородной электричке. А за спиной его рассеяны на полземли черепки.

Станция «Черновая». Заходит мужчина с санками и сынишка в шапке с помпоном. Вот и все пассажиры. Порыв ветра, снег закручивается у билетной будки.

И вот что еще интересно, если, конечно, верить в существование великого мира, могущественного, дающего бессмертие! Один ангел тебя подталкивает к чему-то крайне соблазнительному, и ты не можешь отказаться. А другой, который вроде бы и покруче, — не он, Дмитрий Павлович Савинов, это придумал, так проповедуют, — стоит рядом и наблюдает за подобным коварством. И как же они там разбираются между собой? Для чего ему, землянину, эти испытания? Издевательство же над простым смертным! И причем — самого садистского толка. Значит, кто-то там и когда-то слопал яблоко, чего, оказывается, делать не следовало, дал другому, и теперь тысячи и тысячи поколений расплачиваются за них? И вот это справедливо? Да родившись, он, несчастный Дмитрий Павлович, знать не знал, что это за слово-то такое — грех, тем более — первородный, — а ему уже заранее место в Сибири? А куда Господь Бог всемогущий глядел, когда один из ангелов, творение Его рук, взял и отбился от стаи? Откуда же обуяла гордыня и зависть того ангела? Ведь все, изначально сотворенное Богом, должно быть идеально, не так ли? А с ангелом ошибка вышла? Что же, Господь Бог выходил покурить или прикорнул на часок, пока тот создавался, — в колыбели? на операционном столе? — пока пучилась и вытягивалась бурлящая, бестелесная ангельская плоть? И что-то вышло не так, не тот ДНК, положенный каждому добропорядочному ангелу, получился? А в таком случае так ли виноваты эти первые двое, коль Создатель и сам оплошал? Может быть, не такой Он и всемогущий, раз допустил ошибку, смастерив ангела с червоточинкой? Тогда и у него, Дмитрия Савинова, есть право на ошибку. Может быть, на две, на десять. Или того больше. Он-то простой человек. И так ли он виноват, приветив однажды гостя? Знай он, что Господь не совершает ошибок, может быть, и не поверил бы он змею, вкравшемуся в его дом? Или все эти рассказы — про обманутого Господа, обманутого змеюкой и простыми человечками! — всего лишь байки церковников? Талдычь столетиями одно и то же, а кому не понравится — по шее! Только в этих байках и сам Создатель предстает театральным персонажем, то пребывающим в неведении: как там Адам с Евой, чего поделывают, не пасутся ли сдуру у запретной яблони? А то и разгневанным, мстительным, как ревнивая до смерти жена! Под зад их пинком из моего дома: не фига тут вожделенничать и слюни пускать!.. А может быть, мир-то устроен Господом бесконечно сложнее, многограннее, и человеку никогда не докопаться до истины, до самой сути жизни, Вселенной и всех ее таинств? И не важно, кто и какие гипотезы выдвигает! Проповедуй о той истине человечек в рясе, сам увенчав себя короной «избранника», читай ли другой лекции за ученой кафедрой, присвоив себе звание всезнайки, слагай ли третий в глубоком экстазе гениальные строки, называя себя истинным собеседником Господа!..

Электричка тормозила, приближался перрон Барятинской. Возможно, все его, Дмитрия Савинова, рассуждения — поиск оправдания самого себя? Желание знать, быть уверенным на сто процентов, что мир изначально несовершенен? А ведь нет лучше мира для мучимого страстями человека! Несовершенство все оправдает! Ведь коли мир таков, то и себя не стоит терзать лишний раз. Пренебреги пресловутым совершенством, откажись от него, презри — и сразу жить станет легче! Потому что чувствовать боль других, страдать и переживать не только за себя, но и за многих, может быть, за всех, — это великий труд. А идти налегке — одно удовольствие. Не обременять себя ничем, кроме исполнения своих желаний. Иди себе, посвистывай! Да поплевывай…

Легко, но только в самом начале!

Не хотел он говорить себе этого, но сказал! В чем же еще не хотел он признаваться? В том, что с каждым годом прогулка налегке становится все тяжелее? Мучительнее. Что легкость эта калечит, убивает тебя? Выжигает сердце и душу? И не оставляет внутри ничего? И однажды, не сейчас, а потом, ты поймешь, что на твоих плечах груз, которого не вынести ни одному смертному? Что камень этот привязан к тебе крепко-накрепко? А еще вернее — ты к нему? И только запросив о пощаде, признавшись, что не так здоров и силен, чтобы тягаться с этим грузом и донести его до вершины, ты получишь прощение и будешь освобожден. Тем, кого ты всегда отвергал, над кем смеялся, в кого не хотел верить… А если нет? Страшное это дело, наверное, лететь с тем камнем вниз — в самый пламень, и корчиться с ним на дне безымянной домны до конца веков!

Он выбрался на перрон, вдохнул полной грудью морозный воздух. Хотелось верить, что тень Инокова не бредет за ним по здешнему, во многих местах, девственному снегу…

Савинов вошел во дворик, где когда-то жил художник, и остановился. Все было по-прежнему. Казалось, пройди еще века полтора, а то и два, а все так же в центре двора будет стоять безрукий пионер; из обветшалых дверей двухэтажных барачных домов вынырнет древняя бабка, праправнучка одной из тех старух, увиденных им почти двадцать лет назад, и усядется на покосившуюся скамейку. И где-то рядом будет бродить в поисках любовных приключений рыжий или черный кот — достойный потомок славного рода, кому, в сущности, и принадлежит в действительности этот двор.

Он прошелся у окна, из-за которого в стародавнюю осень смотрел на него мальчик, и еще не знал, кто это с улицы глядит на него. Постоял около подъезда. Зачем он сюда приехал? Да кто же его знает. Еще один из вопросов, на которые он не находил ответа.

Савинов пересек двор, вышел на улицу и тут увидел девушку, собиравшую рассыпавшуюся по снегу из порванного пакета картошку. Рядом с ней стояли еще две сумки. Он быстрым шагом подошел к ней, склонился и стал помогать. Она подняла голову, улыбнулась. Девушка, раскрасневшаяся, была темно-русой, с мягким ртом и синими глазами.

Когда урожай был собран, он сказал:

— Хотите, я вам помогу?

— Пожалуйста, — ответила она. — Я живу в соседнем доме. Чуть-чуть не донесла.

У подъезда она сказала:

— Я живу на втором этаже, если вам не трудно…

— Конечно.

Открывая дверь ключом, в сумраке подъезда девушка нерешительно улыбнулась:

— Я сейчас должна буду идти в библиотеку на работу… Если вы хотите, я могу напоить вас чаем… Там.

— Превосходно, — откликнулся он, вначале подумав, что его вот так вежливо спроваживают, что было бы естественно. Но, посмотрев в глаза девушки, изменил мнение.

— Только сумки поставлю, — улыбнулась она.

Он услышал, как за дверями она перемолвилась с какой-то женщиной, затем дверь открылась.

— А вы не торопитесь? — захлопывая дверь, спросила девушка.

— Нет… А вам бы хотелось, чтобы я торопился?

Она отрицательно покачала головой:

— Нет.

— Тогда все в порядке.

— Меня зовут Саша, — уже на улице сказала она.

— Дмитрий.

— Вы приезжий?

— Да.

— Из города?

Он кивнул.

— Я бывал здесь много лет назад. Что новенького в ваших местах?

Она печально усмехнулась:

— В таких местах не бывает ничего новенького.

— Так уж и ничего?

Она пожала плечами:

— Откуда?.. Хотя… нет, — вдруг оживилась Саша, — вру: у нас же супермаркет построили и церковку. Из хлебного магазина вылепили. Когда-то здесь было несколько церквей, три, кажется, да все снесли. А магазин совсем был плохой, вот епархия его и выкупила, восстановила здание. Многое наши жители принесли. Иконы там, всякую утварь. Что хранили еще с незапамятных времен. Вот и получилась церковка.

Саша закрутила головой и указала пальцем куда-то за голову Савинова.

— А вон, посмотрите. Видите купол?

Савинов оглянулся и на самом деле разглядел на фоне зимнего неба золотой крестик. Точно: не было его раньше. Странно изменил он окрестный пейзаж. Наверное, обогатил его? Сделал более насыщенным. Крест и зимнее небо. Было что-то в этом волнующее и тревожное. Но откуда шла эта тревога, с которой подкрадывалось к нему смятение, паническое ощущение своей малости, ведь он никогда не был религиозен? Откуда приходило странное чувство тщетности всех страстей, за которые он так ловко и смело цеплялся?..

— А кто вы по профессии? — спросила девушка.

— Журналист.

— Ой, как интересно. И о чем же вы пишите?

— Я редактор рекламной газеты. Пишут за меня, я слежу и даю советы.

— Понятно.

— И в какой же библиотеке, Саша, вы работаете? В научной?

Она, точно удивляясь недогадливости спутника, вздохнула:

— В детской.

Библиотека оказалась через дом. Ее двери Саша также открыла своим ключом, вошла, пригласила спутника. Он с детства знал запах маленьких библиотек. Тут половина стеллажей утыкана книжками с размохрившимися, собирающими пыль на зависть любому пылесосу, картонными обложками.

Она заварила чай в кружках, достала яблочное варенье, положила в розетки. Отхлебывая чай, рассказывая Саше о работе редактора рекламной газеты, набитой всякой всячиной, он заметил, как девушка внимательно разглядывает его, улыбается ему. Часто — кокетливо, желая понравиться гостю. Он сказал, что ему сорок один год, что он разведен; сам узнал, что Саше — двадцать один, что она окончила техникум культуры, библиотечный, и вот теперь работает здесь за гроши, в своей родной глухомани. Что живет она с мамой и бабушкой, что мама у нее часто болеет, а бабушка почти ослепла. И когда она говорила это, улыбаясь так, точно извинялась перед ним, ему хотелось взять ее за руку, усадить к себе на колени. Может быть, остаться здесь, забыть о прежней жизни? Вновь все поменять? Выпросить, умолить кого-нибудь, чтобы еще раз позволили родиться заново? Преподавать в какой-нибудь маленькой школе историю, жить с этой девочкой, любить ее?

Если она этого захочет и позволит ему.

Потом они выпили еще по чашке чая, и Саша предложила гостю ликер, оставшийся со дня рожденья ее подруги, который они праздновали еще позавчера здесь, в библиотеке, потому что дома у подруги тесно.

Савинов вслед за Сашей выпил две рюмки ликера и почувствовал блаженство. Горячая волна покатила по его телу, и он, поддавшись чувствам, потянул девушку за руку, — к радости, которую она и скрыть-то не смогла, — усадил к себе на колени. Они целовалась долго, жадно, оба оказавшись абсолютно одинокими людьми, и неважно — кому сколько лет, ищущими одного: тепла и, может быть, если повезет, любви. Потом она поднялась с его колен, повела показывать библиотеку. И было в порыве девушки что-то нежное, близкое, точно в этом помещении им предстояло прожить долгую и счастливую жизнь. Полочки с пыльными книгами, темнота, где он еще пару раз привлекал Сашу к себе, забираясь руками под ее джемпер, — и она не могла, да и не хотела ни в чем отказывать ему. Последней комнатой в библиотеке был крохотный зальчик с рядами ободранных, спаянных между собой кресел, как в кинотеатре.

— Это лекторий, — сказала Саша, — здесь мы представляем детям новые книги. Читаем лекции. Учим их уму-разуму.

— И часто бывают эти новые книги?

Саша грустно пожала плечами:

— Теперь нет. Да никто больно и не приходит.

Девушка еще не успела договорить, как что-то, увиденное мельком, заставило безразлично озиравшегося гостя обернуться…

Савинов замер.

На освещенной неярким зимним солнцем стене висела картина в самопальной картонной рамочке. На фоне темного пространства — настоящей бездны — сиротливо поднимался золотой цветок.

Дмитрий подошел ближе. Отходя, едва не оступился о стулья и не упал. И снова приблизился. «Подсолнух» — это слово было выбито на пишущей машинке, на бумажке, приклеенной внизу рамки…

Саша встала рядом.

— Это картина Ильи Инокова, нашего замечательного художника. Он жил здесь рядом, в соседнем дворе. Прославился, уехал в город, у него было много выставок. А потом он повесился…

— А как эта картина оказалась у вас в библиотеке?

Саша взяла его под руку, но он не заметил этого.

— Это нам его мать подарила, когда после смерти сына уезжала насовсем в другой город, в другую область, откуда была родом. Сказала: «пусть лучше у вас висит». Мне кажется, она не понимала того, чем занимается ее сын. Тетя Люба, она сейчас на пенсии, я работаю вместо нее, рассказывала, что был один банкир, он скупал все картины Ильи Инокова оптом. И заключил с ним такой кабальный договор, что художник оказался практически в рабстве у этого банкира. Потом банкир разорился и подевался куда-то. То ли его убили, то ли он уехал за границу. И где теперь все картины Ильи — неизвестно. Но вот одну из первых своих работ Иноков спрятал от банкира, и только после смерти художника мать отыскала ее. Единственная работа, которую он не отдал своему «хозяину», — последнее слово Саша произнесла с презрением и холодком. И кивнула вверх. — Это она и есть. Я назвала ее просто — «Подсолнух». Сама оформила работу, сама напечатала на машинке текст, сама повесила. Зато память о художнике!

Так вот как оно вышло. Девушка со станции Барятинская назвала картину просто — «Подсолнух». Одинокое растение среди безмолвного мира, на краю Вселенной, только что родившееся и не понимающее, чтооно и длячего. Растение и бездна. Человек и небытие. Из которого он приходит и куда вскоре возвращается. Хрупкая душа ранимого человека, гениального художника, пусть неоцененного, невостребованного, трепещет среди черного безмолвия и спрашивает: «Где я?! Зачем эта пустота вокруг меня?! В чем истина существования?! Мне страшно, Господи!..».

Цветок и бездна. Одиночество и отчаяние…

— Что с тобой? — спросила Саша. — Дима…

— Да? — вздрогнув, обернулся он.

— Я спрашиваю: что с тобой? — Она сжала его локоть. — Ты даже в лице переменился…

Но он опять уставился на подсолнух. Вот что остановило Билла Андерса, тонкого и мудрого ценителя искусства, от поездки в Лондон, заставило его лететь в Россию на встречу с Федором Игнатьевым! И тем самым помогло избежать смерти, не стать кормом для акул; подтолкнуло открыть имя нового художника… Цветок, выросший на краю мира, Вселенной, среди пустоты и безмолвия. Видимо, душа мецената Андерса, как и его сейчас, тоже дрогнула, едва он взглянул на подсолнух. Что-то случилось с американцем, его заморской расчетливой душой! Дмитрий Савинов не мог сказать, насколько верно его предположение. Он просто знал, что все обстоит именнотак. Это было как прозрение! А ведь это он сам, припомнив о Леонардо и его «Джоконде», надоумил Илью: одну работу — самую дорогую сердцу художника — оставить себе. Игнатьев не додумался, а вот он смог! Укрыть ото всех. Никому не отдавать. Всегда держать при себе. Быть с нею неразлучным — до самого конца! Илья выполнил все точно: спрятал картину от Дмитрия Савинова, его благодетеля, от матери, убогой женщины, которая непременно отдала бы работу настоящему ее владельцу — меценату и коллекционеру из большого города; спрятал от всего мира то, чем он не хотел поделиться. Невероятным одиночеством, преследующим каждое разумное существо. Одиночеством, этим даром и проклятием, подхлестывающим человека к великим деяниям, любви и страсти, творчеству, смерти, наконец.

Рита ошиблась, отбирая картины, возможно, только на одну — эту. Но она просто не знала о ее существовании! Андерс не увидел одинокий цветок на краю бездны, сел на роковой самолет и упал с другими пассажирами в океан. Грандиозного отклика на работы Ильи Инокова не произошло. Искусствовед Ковальский, не получивший на то одобрения Андерса, не нашел ничего особенного в остальных работах Инокова, где подсолнухи вырастали под солнцем среди себе подобных. Итог — художник оказался невостребован ценителями искусства, неинтересен им. И потому Жар-птица так и осталась жить-поживать в его, Дмитрия Савинова, клетке, купленная им… Любимая им и ему ненавистная.

— Я пойду, — сказал он.

— Куда? — удивленно спросила Саша.

— Домой.

— Сейчас?

— Да.

Он отвечал девушке машинально.

— Ты поедешь в город? — дрогнувшим голосом спросила она.

Савинов кивнул.

— Но почему?

— Я так хочу.

— А как же… я?.. Дима?

Он высвободил руку:

— А что ты?

— Но я думала…

Он отрицательно покачал головой:

— Я тебе не нужен. Поверь мне. Так будет лучше.

В глазах Саши заблестели слезы.

— Ну и уходи!

Он вновь кивнул и направился к дверям…

На парадном Савинов наконец-то понял, почему он здесь. В этом поселке на станции Барятинская. И почему теперь, в этот зимний день, он не сорвал со стены библиотеки картину «Подсолнух», не купил ее, не унес с собой. Не похитил, как главное перышко его Жар-птицы, горевшее столько лет само по себе. А все потому, что, вспорхнув, оно вовремя не легло на его ладонь! По стечению обстоятельств исковеркало ему жизнь! Теперь он ненавидел эту картину из раннего творчества Ильи Инокова и скорее спалил бы ее, чем взялся за все с самого начала.

Все просто: время и люди, необходимые для удачи, канули бесследно. Перышко потеряло свою волшебную силу, и теперь это была просто картинка незадачливого художника!

А потом у него была другая работа — «Ангел в петле». Куда более опытная, обдуманная, выстраданная. Последняя картина Ильи Инокова! Одинокий цветок, названный доброй библиотекаршей «Подсолнухом», — это лишь первый акт «человеческой комедии». Но он знает ее продолжение. Рано или поздно среди бездонной мглы этот цветок, но уже в образе ангела, протопав путь длиною в жизнь, накинет себе петлю на шею (или ему помогут!), оттолкнет табурет и судорожно задергает ногами! Как дергал ногами рожденный одиноким цветком и погибший еще более одиноким ангелом! — Илья Иноков в своей комнатушке на окраине.

Савинов оглянулся и увидел в окне заплаканное лицо девушки Саши. Обиделась, дурочка? — пусть! Зачем обманывать себя и других?! Но тогда зачем он приехал сюда? Не начинать же заново жизнь с такой вот девчонкой? Хватит! Тем более, что счастье он ей не подарит. Не сможет! Он и себе-то не смог его подарить… Уже давно кто-то настойчиво преследовал его. Торопил точно! Не тень Ильи Инокова — она лишь плелась за ним по улицам городов, что-то бормотала за дверью одной из комнат в его собственной квартире. Его преследователь дышал в спину иначе — и страшным было это дыхание! Ледяное, вселяющее ужас…

Ноги сами вынесли его к церкви. Невеликое квадратное здание, белое, с воротами, синим куполом и золотым крестом, с деревянными дверями и иконой над ними. И прошел бы он мимо этой церкви — мало ли их! Но сам Спаситель как-то иначе, чем прежде, смотрел на него сверху. Именно теперь, когда ему совсем не хотелось встречаться с ним взглядом! Смотрел глаза в глаза. Или так было и прежде, но он, Дмитрий Савинов, просто не замечал Его взгляда?! Не хотел замечать? Спаситель смотрел и точно спрашивал: кто ты? зачем? И он, Савинов, отвечал ему: я… не знаю. Не знаю!..

Или думал, что отвечал. Хотя, какая была в этом разница?

Облака, открывавшие путь весне, густо плыли над ним. И вдруг через молочную завесу прорезался широкий солнечный луч, пересек улицу, полыхнул в окнах худых домов и краешком коснулся лица Дмитрия Савинова. Так когда-то другой луч влетел в окошко мальчишки Ильи, указав ему путь. Савинов даже глаза зажмурил. И в эти мгновения вместе с лучом вся прошлая жизнь вернулась к нему, потоком хлынула через него, и он запустил в нее руки, как в золотой дождь. И что-то очень важное вошло в сердце Дмитрия Савинова, сдавило его. Без предупреждения! А ведь ему хотелось этого, и еще как, хоть сам он и боялся признаться себе в этом! Он стоял в середине провинциальной улочки и не мог двинуться с места. Пусть он возьмет всю боль — всю! — но ведь и счастье тоже?! Наконец, они — две части одного целого. Он так давно не испытывал ничего, кроме опустошения! Тяжелого, утомительного, страшного. Савинов стоял и не понимал, что с ним, потому что был полон чем-то новым, необъяснимым. Но теперь стоило — надо было! — идти дальше, не останавливаясь на полпути, бежать сломя голову! Может быть, заплакать! Ведь его глаза уже готовы были вспыхнуть слезами. Никогда еще перед ним не было такого ясного выбора, никогда сердце его не билось так горячо, искренне, потому что оно сейчас само творило свою судьбу. Даже истерзанное и утомленное, полное недоверия и страха. И все равно — билось неистово!..

Но приступ удушья разом отрезвил его. Савинов потянул шарф, схватился за воротник рубашки и даже не заметил, как с тихим сухим щелчком оторвалась пуговица. Точно чья-то рука, цепкая и неумолимая, схватила его за горло. Точь-в-точь как та, что давным-давно вытолкнула его в бездну ночи! И теперь эта же рука безжалостно выдавливала из его нутра часть очнувшейся, прозревающей, светлеющей души. Выдавливала настойчиво, жестоко, угрожающе!

«Будь собой! Будь собой! — пульсировало в ушах. — Не раскисай, не раскисай!..»

И он стал сдаваться. Мгновение за мгновением. Он пятился назад. Страх перед новым и ранее неиспытанным оказался сильнее…

Золотой дождь прошел. Некуда больше было запускать руки, чувствуя прилив счастья, — разве что в пустой морозный день. Не было больше рядом любимых лиц, светлых, какими он их помнил. Все прошло, исчезло, точно туман, развеянный ветром. Савинов вновь взглянул на икону над воротами маленькой церкви. Опуская голову, он дышал с трудом, точно после ожесточенной борьбы: не на жизнь, а на смерть. Но ведь так оно и было! Он больше не оглянулся на ворота церкви. Может быть, это спасение для других, но не для него. В себе он разочаровался, себя он ненавидел и презирал, но никому он не позволит управлять им, диктовать ему права. Он хозяин себе, пусть плохой, но хозяин.

Савинов возвращался к электричке.

Он знал, зачем приехал сюда, на станцию Барятинскую. Он приехал взглянуть на все, что когда-то трогало его, терзало душу, подарило и отняло надежду, и чтобы больше не видеть этого. Ни наяву, ни во сне. Раз и навсегда забыть — каленым железом выжечь эту часть своей жизни. Отказаться от нее, ни в чем не раскаявшись, ни о чем не пожалев. Все равно никого не вернешь: ни любовь Риты, ни жизнь Ильи Инокова, ни упущенное время. Надо было перевернуть страницу! И чем раньше он это сделает, чем крепче закроет свое сердце, решил Савинов, тем лучше.

А там — будь, что будет!..

6

— Здорово, профессор! — Савинов хлопнул по плечу человека в стареньком пальто, мрачно глядевшего в пивную кружку.

Вокруг разноголосо шумела забегаловка, цокали кружки, пахло табаком, пивной мутью. На Савинова смотрел Мишка Ковалев. Старый его приятель осунулся, выглядел неважнецки.

— А мне сказали, что ты за границей.

— Это другие за границей, а я — вот он я. — Савинов усмехнулся. — Тут, рядом с тобой. Эх, Миша, Миша, сколько лет, сколько зим…

— Так почему профессор? — поинтересовался Ковалев.

— А кто же ты, космонавт, что ли?

Ковалев, поддатый, пожал плечами:

— Я тебя не понимаю.

— Ты ведь профессор, у тебя кафедра в нашем университете, да? — Савинов уже хмурился. — Или… нет?

— Может, у другого Ковалева и есть кафедра в нашем университете, но не у меня. Это точно.

— А кем же ты работаешь?

— Учителем — учителем истории в старших классах. В своей школе.

Но Савинов все продолжал хмуриться, не веря старому товарищу.

— Но почему не кафедра, не университет? Ведь ты хотел…

Ковалев отрицательно покачал головой:

— Это ты хотел, чтобы я стал профессором. Думаешь, я не помню нашего разговора на балконе? Когда ты проповедовал. Пророчества выдавал. Как Ванга или Парацельс. Я ведь запомнил многое из того, что ты мне наговорил. — Ковалев отхлебнул пива. — Бывает, что-то на всю жизнь запоминается. Жила в моем доме девчонка, Жанна, в нее все влюблены были. Я тоже. Так вот однажды зимой она сняла с себя шарф и подарила Андрею — приятелю моему. Шарф яркий такой, красный. А я рядом стоял. Думал, умру. Та девчонка и не нужна мне уже сто лет, а мне от того шарфа до сих пор глаза режет. Вот и рассказ твой тоже — остался. Только не захотелось мне почему-то идти в аспирантуру. Воплощать твои фантазии. Назло тебе не захотелось. Точно мной руководили, носом тыкали. А потом и подавно, когда много сбываться стало. — Мишка усмехнулся. — А что, и впрямь должен был стать профессором?

Савинов поймал его взгляд:

— Должен был, Миша, должен. Да, видно, я тебе помешал. Прости ради Бога. Не хотел.

— Да что уж там, прощаю. — Мишка усмехнулся. — Ну, ты, брат, даешь. И как это у тебя получилось тогда — с предсказанием?

— Долгая история.

— Понятно.

— Ты ведь знаешь, я тут живу недалеко. Хочешь, пойдем ко мне. Водочка у меня дома есть — целый графин, едва початый. Возьмем закуски. Посидим, вспомним дни золотые.

Мишка пожал плечами:

— Ну, коль на кафедре меня завтра никто не ждет, да, кстати, и в школе тоже, то пойдем.

Савинов с радостью хлопнул его по плечу:

— Вот и отлично.

— А ты… не женат? — спросил Ковалев.

— Был. Развелся.

— А что мать?

— Она умерла — уже давно.

— Жалко, — вздохнул Ковалев. — Моя, слава Богу, жива.

— Сам ты… не женат?

Мишка отрицательно покачал головой:

— Нет. После Людмилы так больше и не женился. Любовь была — первая и последняя. А может, и не было никакой любви. Так только. Не знаю.

Они выбрались из забегаловки, прикупили в местном продуктовом нехитрой закуски — килек в томате и шпроты, ливерной колбасы, холодца, еще чего-то и заторопились к Савинову.

— Ливерная колбаса да с лучком, да на сковородочке — мечта поэта! — приговаривал Дмитрий Павлович, обрадованный встрече. — Историка, между прочим, тоже. Картошки у меня дома — навалом. Отварим. Под килечку — то, что надо…

Ковалев, предвкушая пир, оживленно кивал. Через пять минут они уже входили в подъезд Дмитрия Павловича.

— А куда же банкирская-то квартирка подевалась? — стоило Савинову отпереть дверь, переступая порог хрущевки, так, между прочим, спросил Ковалев.

— Уплыла. Как большой корабль. Прогудела на прощанье и уплыла. — Положив продукты на тумбочку, Савинов тоже сбросил пальто, занялся сапогами. — А за ней, эскортом, и дачи ушли с автомобилями. Под чужие флаги, к чужим берегам!

— Ясно, — Мишка, сняв пальто, разувшись, огляделся. — Ничего, и эта сойдет.

— Еще как сойдет! Проходи. Я на кухню.

Савинов кашеварил: на одной сковороде жарил ливерную колбасу с мелко нарезанным репчатым луком, на другой — глазунью, тут же резал хлеб, открывал консервы — кильку и шпроты. Заглянув на крохотную кухню, Мишка усмехнулся расторопности приятеля и теперь осматривался в доме.

— А что у тебя во второй комнате? — спросил он из коридора. — Не дверь, а стена.

Савинов, бросив готовку, вышел, держа в руке нож.

— Там у меня скелет, Миша. Некоторые в шкафу его держат, а я на это целую комнату угробил.

— А если серьезно?

— А если серьезно — мебель у меня там старая. Старая, но хорошая. Выбросить жалко. Вещички разные. От прежней жизни остались. Посуды много. Очень много посуды. Антиквара чуть-чуть. Ну, там бронза, фарфор. Что не отобрали. Только — тсс! Это на черный день. — Савинов предостерегающе взмахнул ножом. — Сейчас яичница сгорит… Мне и одной комнаты хватает, — крикнул он уже из кухни. Там что-то приятно скворчало, аромат ливерной колбасы дотянулся до коридора. — Детей у меня нет. А женщину я могу привести и в однокомнатную.

— Это верно. Для этого, кроме постели и ванной, ничего не надо, — проведя рукой по запертой двери и забывая о ней, согласился Мишка. — Тебе, может, все-таки помочь?

— Нет, справлюсь. А вообще — хлеб возьми. И консервы можешь прихватить с холодцом.

Расставив покупные яства, Ковалев уселся на диван. Через несколько минут Савинов вошел в комнату — с подносом, на котором дымилась превратившаяся в пюре ливерная колбаса и глазунья.

— Значит, развелся, — потянувшись за тонким ломтиком хлеба, разглядывая его, вздохнул Ковалев.

— Увы.

— Ты любил ее?

Савинов усмехнулся, ответил не сразу:

— Очень.

— Смотри-ка, хлеб как научился резать, — покачал головой Мишка. — Произведение искусства! Даже употреблять жалко. Это ты в бытность капиталистом к такой нарезке привык?

— А ты знаешь — да, — улыбнулся приятелю Савинов. — И много еще к чему. Только, к сожалению, некоторых вещей позволить себе более не могу. Например, ездить на собственном «мерседесе». А вот хлеб нарезать как надо — это пожалуйста. На такое средств хватает. Так, что я хотел достать? — ага, рюмки!

— Мне говорили, вы с Людмилой любовниками были, — укладывая шпротину на ломтик хлеба, как ни в чем не бывало спросил Ковалев. — Ну, когда ты разбогател…

— И кто говорил? — открывая створки буфета, спросил хозяин дома.

— Люди добрые.

— Наврали тебе люди добрые, — цепляя пальцами рюмки, доставая тяжелый двухлитровый графин, хмуро откликнулся Савинов.

— Да Людка мне сама и сказала. Лет пять назад. Так что не дрейфь. Случайно встретились в магазине, поболтать решили. Она ведь тогда похвасталась, что была с тобой. (Савинов, возвращаясь к столу с посудой, хмурился и молчал.) Слава о тебе гремела. Ой, как гремела!

— Слава… — так же хмуро протянул Савинов.

— Да ладно тебе, Дима, — успокоил его Ковалев. — Она мне тогда не жена была, а на тебя, мецената и богача, и покруче, чем Людка, баба с радостью упала бы. — Он покачал головой. — Не графин, а загляденье! Я не в обиде. Это Сеньке надо было обижаться, не мне. И потом, таких, как ты, у нас прорва была. В смысле, в стране. Она еще та охотница. Побегала вволю! Так что забудем…

— И что она теперь? — разливая по рюмкам водку, спросил Савинов.

— Уехала в Москву. Сеньку бросила, вышла замуж за крутого нефтяника и уехала.

Савинов чувствовал, что Мишка — искренен. И действительно не в обиде. Или почти так.

— Ладно, забудем о Людмиле, — сказал он. — Выпьем?

— Выпьем, — кивнул Мишка, — для чего же мы еще пришли?

Они чокнулись.

— За нас? — спросил Савинов.

— За нас, Дмитрий Павлович, — усмехнулся Ковалев. — За нас — уставших, побитых, много напутавших в этой жизни.

— И разочаровавшихся в ней, — тоже с усмешкой добавил Савинов. — Он поймал взгляд друга. — Или нет?

Тот пожал плечами, нетрезво прищурил глаза.

— Будем, — сказал Савинов.

Они выпили.

— Скажи, если бы тебе дали прожить жизнь заново, как бы ты поступил? — разжевывая бутерброд со шпротиной, неожиданно спросил его Ковалев.

Савинов только успел потянуть носом аромат тонкого ломтика хлеба, но так и не закусил.

— А ты случайно не с этим предложением ко мне пожаловал? — ответил он вопросом на вопрос. — А, Миша?

— Я что, волшебник?

Савинов пожал плечами:

— Видишь ли, я уже проживал свою жизнь два раза.

Ковалев отмахнулся:

— Опять ты бредишь…

— Тому, кто бы мне предложил это сделать еще раз, я бы в морду дал, — признался Савинов. — А то бы и грех на душу взял. — Он провел пальцем по горлу. — Чик, и все.

Блеск в его глазах товарищу явно не понравился.

— Ну тебя, — отмахнулся Ковалев. — По молодости башкой долбанулся, потом богатства свои профукал. Тут и двинуться недолго. — И тут же одарил приятеля усмешкой. — А вот если бы мне предложили, я бы подумал…

После шестой рюмки разговор стал заметно притормаживать. Мишку развезло, тем более после пива, Савинов, напротив, чувствовал себя лихорадочно бодро.

— Дима, так как же мы докатились до жизни такой? — уставившись в тарелку с остатками холодца, спросил Ковалев.

Савинов только что закончил свой рассказ: о «Новом региональном банке», сбежавшем в Бразилию Кузине, о злом и кровожадном Марате Садко, о бывших коллегах-товарищах, которые «по-братски» раздели и разули его; конечно, о Рите. И о многом, многом другом…

— Ты о нас с тобой? — спросил он у Мишки.

— Да нет, — тот отрицательно замотал головой. — Я о всей стране нашей…

— А-а, вон ты о чем! Ну, это, брат, я думаю, во все времена вот так двое русских садились за пузырем и терзали друг друга: и как же мы докатились до жизни такой? Универсальный вопрос. Возьми любой век, и все подойдет.

— Другие века меня меньше интересуют, Дима. Я в них не жил. — Его голос вело. — А вот в нашем, двадцатом, жил. А теперь еще и в третье тысячелетие заглянул. Мне тут еще лямку тянуть. Заглянул, и аж оторопь взяла. Чего я здесь только не увидел, Дима…

— Ну и что ты здесь увидел? — разливая водку, шутливым тоном спросил Савинов.

— А ты не смейся, не надо.

— Значит, тебя все еще волнует будущее?

Мишка поднял на него глаза:

— А тебя нет?

Савинов пожал плечами:

— Мое волнение — суета сует, пшик на постном масле.

Поднял свою рюмку, кивнул на рюмку товарища. Тот ответил кивком утвердительным и сосредоточенным. Они выпили.

— А я тут социологическое исследование проводил, — сказал Ковалев. — Со своими школьниками. Есть у меня пара умников. О таком не напишешь — в харю плюнут и выставят. Газетчики ваши.

— Я не газетчик, — замотал головой Савинов. — Историки мы с тобой. Забыл?

— Вот и слушай, историк. Я пришел к выводу, что ленинский эксперимент удался, — неожиданно активно закивал головой Ковалев. — Да-да. Помнишь, в юности нам говорили, с придыханием, конечно, как любую гадость, что Ленин готов был оставить десять процентов людей после мировой революции, только чтобы настоящий коммунизм построить? — Мишка Ковалев сжал кулак. — Настоящий, понимаешь?! Так вот, кто все наши вожди-перестроечники были, борцы за демократию? Те, что были, и те, что есть. Генсеки, первые секретари и гэбэшники. То бишь все они из одного адского котелка. Из ленинского. По статистике нас осталось сто сорок миллионов. Русских точно не больше восьмидесяти, если такая нация вообще еще есть. А то и шестьдесят миллионов. Это факты, историк, слушай! Статистика! В год, по той же официальной статистике, при нынешнем экономическом развитии, мать его, вымирает миллион. Так вот, секи, если взять тот прирост населения, который был в царской России, если представить, что большевичье проиграло, то к середине двадцать первого века в России было бы около пятисот миллионов человек. Это факт неоспоримый. Население росло как на дрожжах, семьи-то были какие! — Он погрозил пальцем. — Ты лови мысль, лови…

— Ловлю, ловлю, — разливая по рюмкам водку, улыбался Савинов.

Две трети графина они уже уговорили.

— А лет через тридцать-сорок, с учетом того, что большевичье выиграло и продолжает над нами издеваться в разных формах своего правления, у нас останется миллионов пятьдесят, не больше. То есть не пройдет и полувека, как нас, русских, или, хрен с ним, просто россиян, останется ровно десять процентов от того количества, которое могло бы быть, понимаешь? — Ковалев понизил голос. — Ленинский эксперимент продолжается — по сегодняшний день. И управляют нами те же верные ленинцы, только без своих билетов. — Ковалев пьяненько приставил палец к губам. — Только, Дима, тсс! В подполье они ушли, в подполье, как раньше. Надо же довести эксперимент до конца, до победного финала! С них же Ленин спросит! Там, в преисподней. А то, что останется — туточки, на земле — и назовут коммунизмом. Несколько миллионов обколотых, спившихся, деградировавших людей. Такой обезьяний питомник, как в Сухуми был, — помнишь? — пока его не разбомбили. Бегают, кричат, суетятся, кто-то вповалку лежит, кто-то размножается. И все на своем обезьяньем языке щебечут — смесь русского мата и полусотни английских слов. Чем тебе не новый русский язык? Вот он — эксперимент века! Или тысячелетия. — Мишка постучал костяшками пальцев по лбу. — Думать надо…

Слушая товарища, Савинов давно смеялся — расслабленно, обняв руками спинку дивана.

— Давай, наливай, — кивнул на рюмки Ковалев. — Развалился, ржет…

— А тебе завтра к детям не идти?

— Завтра же воскресенье. Или нет?

— Точно, — кивнул Савинов, протягивая руку к графину. — Так и есть.

— Слава Богу, — бочком свалившись на диван, пьяненько просопел Ковалев. — Дети отдыхают — я тоже.

Собирался Ковалев заполночь. Остаться не захотел — мать будет беспокоиться. Всегда беспокоится — звони не звони. Савинов вызвал такси.

— А Толик-то, знаешь, у нас кто? — наматывая на горло шарф, в коридоре спросил Мишка.

— Нет. А кто он?

— Коммерсант! И преуспевающий, между прочим. Недавно на своем БМВ меня катал.

— Толик — на БМВ?

— Ну да. Он чем только не занимался. Плитку керамическую выпекал. Не получилось. Аппаратурой торговал, разорился. Чуть квартиру не продал за долги. Могли прибить. Бандиты. Выкрутился. Денег назанимал. Открыл какую-то столярную мастерскую. За ней — еще одну. Превратил их со временем в крошечный заводик, то бишь развернулся. Короче, теперь он деревянные двери на любой вкус делает.

— Постой, постой, так эта фирма «Панченко энд компани, двери на любой вкус», его что ли? Эта реклама идет в моей газетенке чуть ли не из номера в номер…

— Его, — кивнул Ковалев.

Савинов изумленно покачал головой:

— А я думал — однофамилец. Значит, наш диссидент стал капиталистом?

— Самым настоящим. И важным таким. Я его на день рождения пригласил, он пришел — в туфлях дорогущих, остроносых таких. Я ему тапки предложил — он разуваться отказался. Все в тапках, а он — в ботинках. Марку держит!

— Так как же его занесло-то в капиталисты?

— Когда весь этот бардак закрутился, он сказал: «А чем я Савинова хуже? Димка-прохвост жирует, а я побираться буду? Один поезд упустил, а на другой запрыгну». Мы тогда с ним выпивали, вот он мне это и сказал. — Мишка кивнул. — И запрыгнул. Ты — с поезда, а он прямо в купейный вагон! Зигзаг судьбы, Дмитрий Павлович!

За окном рявкнул автомобильный клаксон.

— Это за тобой, — набрасывая пальто, сказал Савинов, — пошли, провожу.

7

Иногда он заходил в кафе, что было за углом, в двух шагах от его дома. Он мог бы ходить и в более дорогое питейное заведение, но не желал этого. Недавно сюда взяли девушку по имени Полина. Ей было нелегко: она работала и за барменшу, и за официантку. Но девчонка справлялась. Успевала. Она всегда ходила в вытертых на ягодицах джинсах, в белом, отчасти засаленном фартучке, в майке, так явно подчеркивавшей ее грудь, на которой никогда не было лифа. На Полину заглядывались, и Савинов чаще других. В эти дни он приводил себя в порядок и выглядел настоящим франтом, случайно зашедшим сюда опрокинуть рюмку, другую… третью. У каждого наконец могут быть свои причуды! А когда Полина проходила мимо, он так и впивался в нее взглядом. Господи, иногда ему казалось, что он даже помнит запах ее кожи, волос, только что намокших в душе. Ее крепкое, молодое тело, свернувшееся клубком под одеялом в его постели. Сколько лет назад это было? Ровно столько, сколько она прожила на белом свете. Но потом догадывался, что это запах других женщин, — всех, с которыми он когда-то был…

8

Его человек все приходил к нему, гостя по вечерам на телеэкране, холодно улыбался, умно рассуждал. Только слово «человек» к нему мало подходило! Он скорее был просто «тип». И тип этот был одним из тех, кто вершил политику страны. С ним беседовали известные журналисты, политические обозреватели. Он отвечал на вопросы, учил жизни. Его называли то крупным предпринимателем, то политиком. Еще — лидером-реформатором. Однажды Савинов даже привстал в кресле от удивления: этот тип что-то говорил президенту, а тот, слушая собеседника, многозначительно и немного хмуро, как это обычно делал, кивал.

Иногда Савинов прицельно следил за своим гостем, иногда сразу выключал телевизор.

Так продолжалось до следующей зимы…

В начале декабря Савинов сел на самолет и полетел на юг страны. Там, на побережье Черного моря, в Крыму, в окрестностях города С. он отыскал прекрасный белый дом в мавританском стиле, окруженный кипарисами, один из многих дорогих особняков. Дмитрий Павлович твердо знал, что тип, которого он разыскивает, живет именно здесь — дом не раз появлялся на телеэкране. Тип, которого Савинов бессознательно искал все эти годы, в одной из передач сидел на веранде, за белым столиком, в окружении экономистов и политиков.

«Змея, ах ты змея, — повторял Дмитрий Павлович, глядя на телеэкран. — Вот как найду я тебя, не поленюсь?!».

Савинов вспоминал о нем так часто, что это становилось болезнью. Вспоминал в полном одиночестве, вытряхивая на язык последние капли из стопаря или тупо глядя в потолок, отдыхая в простынях рядом со случайной женщиной. Он думал о нем, даже прислонившись ухом к наглухо забитой второй комнатке, откуда ему по ночам слышался голос Инокова.

Тип, которого он искал, был государственным советником и бизнесменом. Фамилию его Савинов не произносил и не хотел произносить. Он знал наверняка — это ложная фамилия! И тип этот дурит всех вокруг, выдавая себя за самого обыкновенного человека. Для определения этого существа Дмитрию Савинову хватало одного короткого и лаконичного, как кличка у собаки, имени: Принц.

Две недели он ходил вокруг, приглядываясь к малочисленной охране в количестве трех человек, ее распорядкам. Например, подметил, что по средам и пятницам, около полуночи, один из охранников садится в черный «мерседес» и уезжает на полчаса. А возвращается с дамами. Кажется, их было трое. Нашел момент и познакомился с двумя псами, охранявшими дом. Одного звали Федор, другого — Джек.

В полночь Савинов оставил гостиницу и отправился в путешествие на купленном накануне велосипеде. В саквояже у него была «кошка», ломик, пистолет с глушителем и прочая разбойничья утварь, призванная помочь грабителю и максимально обезопасить его. Кожаная куртка, перчатки, маска. Жизнью своей, как великим чудом, подарком свыше, он давно не дорожил, поэтому ничего не боялся. Ни возможной схватки, ни других последствий его предприятия. А вот желание выполнить задуманное было воистину велико!

Вдоль забора бегали два его шапошных знакомца — овчарки, которых выпускали по ночам. Каждой из них досталось по хорошему куску мяса с необходимой дозой отравы для мгновенной смерти.

Спортивная выучка помогла Савинову: он ловко перемахнул через забор, два собачьих трупа перетащил в кусты и постарался как можно незаметнее пройти те участки, где его могли поймать в объектив камеры наблюдения.

Савинов знал, что около полуночи один из трех охранников, находящихся в доме, выходит на обход участка. Набросив тряпку на камеру, он дожидался его около парадного, но оцепенел, когда открылась освещенная дверь и вышли два здоровяка в костюмах.

— Хорошая ночь, — сказал один из охранников. — Сладкая такая! Сладенькая…

— Сейчас бы с телкой на пляж — с одной из хозяйских, а потом в море — нагишом, — откликнулся другой. — С другой уже. И только потом уже в постельку. С третьей. И долдонить дорогую шлюху до утра, пока зенки у нее не вылезут.

— Не возбуждай без нужды, — в голосе первого зазвучала усмешка. — Хотя мыслишь правильно. Но мы для них рылом не вышли. У него каждая — примадонна. И бабки они любят не те, которыми ты со своими дурехами расплачиваешься.

— Кстати, на счет бабок. — Последовал едкий смешок. — Они у тебя еще остались? Или ты все — пас? Лапки кверху?

— Хрен тебе — пас. Вот привезу его шлюх и отыграюсь.

— Ну-ну, попробуй, — вновь усмехнулся второй охранник. — Мне лишние не помешают… Слушай, а где Федор и Джек? Где эти долбанные твари?

— Да спят где-нибудь. И хрен с ними — надоели. Обжоры чертовы.

— Ладно, поезжай. А я на кухню. Схаваю отбивную, пока хозяин в ванной. Только покурю сначала…

Один из охранников пошел по аллее к гаражам, другой достал из кармана сигареты, неторопливо закурил. Когда машина выезжала за ворота, оставшийся охранник уже готов был выбросить бычок в урну. И едва он обошел дверь, как Савинов вынырнул из темноты. Призраком выскочил! Резко замахнувшись, он ударил бугая точно по темечку, с оттяжкой. Удар ломиком был сильным, возможно, смертельным, но Савинов уже не думал об этом. Работать нужно было чисто, с минимальным риском. Тело он сбросил со ступенек, затем вернулся, тихонько приоткрыл дверь. Слабо освещенный коридор был пуст. Держа в руках пистолет, он вошел в дом.

Холл, лестница наверх. Здесь ждет его еще один. И хозяин. С первым он будет безжалостен. Со вторым хотелось бы поговорить. Ему это необходимо. Оглядевшись, он зацепил взглядом камеру и тотчас взмолился, чтобы остаться незамеченным. Прислушался. В конце коридора приглушенно гремела посуда. На носочках, плюнув на возможные другие камеры, Савинов прокрался по коридору и остановился у открытой двери, из-за которой доносилось аппетитное чавканье. Минута, другая. Лицо под маской вспотело, — пот застилал глаза, — и он содрал ее. Сколько же можно жрать, а кто будет охранять дом внутри? Вот светлая полоска между дверью и косяком, где были петли, стала темной. Огромной тенью в коридор вышел человек, потирая, как видно, масляные руки. Он хотел было что-то напеть, но вместо того резко повернулся назад, открыл рот и получил сокрушительный удар ломиком между бровей. Вобрал в себя воздух, попятился и всей монументальной тушей рухнул на ковер.

— Так-то лучше, — процедил Савинов, но тотчас испугался собственного голоса. Несокрушимая сталь пела в нем! Таким голосом, верно, выносят смертный приговор.

Теперь наверх, решил он. И не куда-нибудь — в душ! На втором этаже, совсем рядом, слышалось бульканье. Ванная?! Она самая!

Он остановился у ванной комнаты в ту самую минуту, когда вода резко затихла. Пение. Мужской голос. Хорошо поставленный баритон. Кажется, знакомый. Да и как же иначе?! Хозяин вытирается… Вот дверь открылась.

Савинов держал пистолет и был готов в любое мгновение нажать на спуск.

Хозяин прошелся босиком по ковру и вдруг остановился:

— Зубов?

Видимо, так звали одного из охранников. Савинов в который уже раз за сегодняшний день оцепенел. Да, он знал этот голос!

— Не оборачивайтесь, — быстро выпалил он.

— Кто вы?

Несомненно это былегоголос.

— Стой, как стоишь!

— Кто вы, — повторил хозяин дома, — вор?

Или… нет? Тысячи голосов, когда-то коснувшихся слуха Дмитрия Павловича Савинова, пронзали его память. Но ответа не было.

— Как вы прошли мимо моей охраны?

— Нет больше у вас охраны, — выдавил из себя Савинов.

Не думал он, что в таких ситуациях язык становится чужим!

— Где же мои люди?

— Сдох ваш зверинец, — процедил Дмитрий Павлович.

Вот почему легче сразу стрелять — в голову, без разговоров! Если ты не маньяк, конечно. И тотчас убираться восвояси!

— Кто же все-таки вы? — холодно усмехнулся хозяин дома. — Киллер? — как он ни старался держаться с достоинством, последнее слово ему далось с трудом.

Савинов разлепил пересохшие губы:

— Можно сказать и так.

— И на кого же вы работаете: на моих конкурентов?

— На себя.

— Я могу купить свою жизнь? — голос хозяина дома едва ощутимо дрогнул.

Нет, в этом голосе не было того ледяного сарказма, острого, как шпага заправского дуэлянта, — ведь именно таким ему запомнился голос посетителя забегаловки с алмазной булавкой, который однажды напросился к нему, Дмитрию Савинову, в гости. И не было того несокрушимого превосходства, окрашенного легкой снисходительностью, какой он услышал в устах генерала, наставлявшего его на путь истинный и грозившего психушкой. Жаль, он не слышал голоса музыканта на той железнодорожной платформе, но почему-то был уверен, что ухажер трех шикарных дам заговорил бы с ним как заправский сатир: остро, весело и зло. Но не более того! Все эти люди были разными, и не потому, что хотели таковыми казаться! Возможно, они даже не знали о существовании друг друга, о своей зеркальной схожести!..

— Так я могу купить свою жизнь? — напряженно повторил человек.

— Не думаю.

— Что же вы не стреляете? — голос его дрогнул вновь, на этот раз куда заметнее.

Савинов понял, каким был этот голос. Сырым и гулким, как эхо, блуждающее в заброшенном колодце. Да, голос был другим! Вновь — чужим. И к тому же еще и жалким! Этот политик, осиновым листом трепетавший под стволом незнакомца, еле двигал ватным языком!..

— Повернитесь, — приказал Савинов.

— Зачем?.. Вам так неудобно?

— Хочу видеть ваши глаза.

Хозяина дома не двигался — ему было страшно! Страшно встретить взгляд киллера, точно сразу за этим последует выстрел!

— Послушайте, зачем вы надо мной издеваетесь?! Я знаю, знаю, — быстро залопотал он, и в его голосе зазвучала спасительная догадка, — вы хотите похитить меня… Верно?!

— Точно, есть у меня в огороде колодец: как раз для вас!

— Что же вам нужно?! Что?!.

Но Савинов не торопился нажимать на спуск. А ведь только об этом он и помышлял, когда ехал сюда! Левой рукой Дмитрий Павлович достал из кармана маску, нацепил ее, шапочкой, на голову, рывком натянул на глаза. Он чувствовал, как тонкая шерсть заползает ему в рот, щекочет и жалит кожу.

— Повернитесь, Принц, — он произнес это с холодной насмешкой. — Ну?

Хозяин неловко повернулся. Савинов уже знал, чтоувидит. Это был другой человек. Да, смуглый, да, с глазами навыкате, полными льда и сарказма, с выступающими скулами. С улыбкой язвительной, даже в эту минуту. Но это был другой человек. Не «его Принц». Он… и не он. Другой. Точно так же, как и генерал, встретившийся ему когда-то, был похож на демона-искусителя, но — другой. Человек. И незнакомый музыкант, сатир, тоже…

— Кто вы? — в который раз осторожно спросил хозяин дома. — И зачем это делаете?

Савинов достал из нагрудного пояса стальные наручники, бросил их человеку.

— Шагай в ванную, живо, — он сам не заметил, как перешел на «ты».

— Вы что же, будете пытать меня? Вам нужны деньги, так? Или… вы хотите убить меня изощренно? — В его голосе звучал вызов, но он был порожден полным смятением, паникой, животным страхом. — Убить как-то особенно, по-зверски?..

— Сказал, шагай! — Савинов подтолкнул его в плечо. — И не зли меня. А не то стану тебя убивать так, как просишь: изощренно и по-зверски. Твое племя — чертовых политиков — это заслужило. И настроение у меня сегодня паршивое. — Успокоившись, он говорил теперь ровно, с чувством превосходства. — Твои охранники подтвердили бы это, да они превратились в две навозные кучи. — Дмитрий Павлович затолкал пленного в ванную комнату. — К стене!

Через минуту хозяин дома был прикован наручниками к горячей трубе — лицом к расписному кафелю.

— Я подчиняюсь насилию! — вполоборота сверкнув ледяным взглядом, трусливо прохрипел тот. — Только насилию!..

— Вот и правильно, — Савинов отступил назад. — Что вы пытаетесь с нами сделать? — разглядывая мелко дрожавшие икры хозяина дома, неожиданно спросил он. — Какой опыт над нами ставите? Вы… инопланетяне? Угадал? А мы для вас — лабораторные мыши? Кому яду подсыплете, кого на войну пошлете, кого голодом заморите. Говори, так?.. Или просто вам на всех наплевать? Очень сильно наплевать?..

— Не понимаю вас…

— Все ты понимаешь.

— Я не могу говорить за всех… политиков.

— А ты постарайся.

— Это бред какой-то… Чепуха!

Неожиданная догадка ошарашила Савинова. Он даже улыбнулся своему открытию. А если все эти внешние схожести не случайность? Если перед ним сейчас одна из голов Принца? Самого змея-искусителя. Иди ищи, как ветра в поле! Он, горевший темным огнем, приходит один только раз: нашептать на ухо свою теорию эволюции, обольстить душу и навсегда уползти восвояси! Его не проткнешь мечом, не бросишь в пожарище. Он и оттуда посмеется над тобой! И выйдет, сбивая дым с дорогого костюма жесткой пятерней. Или обернется этим дымом и улетит прочь! А вот эти — другие…

— Ты ведь до смерти меня боишься, правда? — спросил Савинов. — Обделаться готов, а?..

— Что значит: боишься?! — истерично выпалил пленник. — И что значит: обделаться?! Вы приковали меня к стене, тычете в меня пистолетом! Я что, по-вашему, каменный?!

Они из плоти и крови! Им знаком страх, боль, унижение.

— Ты боишься, — кивнул Савинов. — Трепещешь, сукин сын.

— Мне неприятно стоять перед вами вот так! И еще выслушивать оскорбления! Это… нехорошо.

Уместное словцо, ничего не скажешь! Даже Принц, при всей его искушенности, не сумел бы сказать лучше! С большим эмоциональным накалом!

— А я не обещал, что будет хорошо, — сказал Савинов. — Я хочу понять вашу логику. Политиков. Если уж твоя драконья башка отвечает заэтонаправление. Ведь вы же убиваете одним только своим существованием ежедневно тысячи людей: больных и здоровых. Юных и стариков. Никого не жалеете. И все средь бела дня — на виду у миллионов. И мы вас слушаем, таращимся на вас в ящике, обсуждаем ваши законы. Терпим вас.

— Мы думаем о государстве.

Савинов не удержался и метко пнул концом башмака по щиколотке пленника. Тот вскрикнул.

— Что-что, повтори?! О ком вы думаете?!

— Всех сразу жалеть невозможно! — в отчаянии выпалил пленник. — Но есть государство! И оно важнее, чем отдельная личность!

Савинов еще раз саданул пленника ногой, и тот опять взвыл.

— За что вы меня ударили?! — кажется, он заплакал, и Савинову вдруг стало его жалко. И стыдно за себя. — За что?! — всхлипнул пленник. — Вот вы — вы! — всегда всех жалели?!

— Я — нет. Увы. Я — грешник.

— Вот видите! — оживился тот. — А от меня чего хотите? Это Он там, на облаках, всех жалеет. А мы на земле живем!

Савинов усмехнулся:

— Ты на земле уже только одной ногой.

— Зря вы так, — заикаясь, выговорил хозяин дома. — Я всего лишь винтик, пусть не самый маленький, но винтик в системе управления государством.

— В поганой системе поганого управления подлым государством, — равнодушно парировал Савинов, — которое еще недавно мне так подходило и так нравилось, как подходит и нравится расшитый золотом кафтан тому, у кого тугой кошелек! И я упивался своими возможностями! Только поэтому ты еще и жив…

— А еще я президент трех благотворительных фондов! — вновь почувствовав удачу и оттого став еще более жалким, воскликнул пленник. — И каждый — золотая гора!

— Три золотых горы?! Эка…

— Представьте себе… Послушайте, вы разумный человек, не маньяк, я это уже понял. А у меня много денег! Я охотно поделюсь с вами…

— Ох уж мне эти деньги. И что там за горы золотые: нефть? газ? цветные металлы?

— И то, и другое, и третье, — искренне оживился хозяин дома. — Я обеспечу вам царскую жизнь!

— Однажды некто, очень похожий на тебя, уже обеспечил мне эту жизнь. Хватит.

Савинов приложил дуло пистолета к затылку пленника. Того мигом затрясло. Испарина пробила хозяина дома. Он взмок. И все трясся, и никак не мог с собой справиться.

— Прошу вас, — заикаясь еще сильнее, пробормотал он, — у меня здесь, в доме, огромная наличность… Более пяти миллионов долларов… Ведь вы же не убийца… Я это знаю… Вы просто устали…

— Это верно, я очень устал.

— Вот видите…

— Но когда твои мозги поплывут по кафелю, я почувствую себя значительно лучше.

— Прошу вас… Это немыслимо… Я прошу вас…

Савинов взглянул вниз — у его правой ноги расплывалась желтая лужа, подходила к башмаку. Он брезгливо переступил.

— Точно, боишься. — Дмитрий Павлович продолжал держать пистолет у затылка хозяина дома. — И еще как! Также испугался бы и генерал, твой братишка, достань я пистолет и направь на него. Может быть, он бы и не умолял меня пощадить его, как ты, но зубы его стучали бы так же, когда я нажимал бы на спусковой крючок. Знаешь, от тебя воняет…

Плечи хозяина дома тряслись. Он всхлипнул.

— Теперь я знаю наверняка, — сказал ему в спину Савинов, — в каждом из вас есть доля Принца. Но это он — непобедимый призрак. Демон. А вы — слабаки. Но если вас взять за глотку, каждого по очереди, то и с ним справиться можно.

— О чем вы?!

Савинов взглянул на часы. Чтобы убраться из этого дома до приезда трех красоток, времени было предостаточно.

— Ладно, отдыхай, — сказал Савинов. — Повезло тебе. Я так долго старался быть похожим на тебя и на тебе подобных, что теперь не имею никакого морального права пачкать твоими мозгами стены. Жаль, но это так. Иначе бы мне пришлось и себе башку снести — за дело.

— Вы оставляете мне жизнь? — хрипло, еще не веря своему счастью, спросил хозяин дома.

Стоя в собственной луже, он нелепо прилип к стене ванной, весь изогнувшийся, похожий на каракулю.

— И даже не возьму с тебя ни гроша. Еще вчера взял бы, но не сегодня. Кстати, пусть твои телки на тебя полюбуются — зрелище того стоит!

Савинов вышел из ванной, быстро пробежал по ступеням, выбрался из дома. Бросив взгляд на торчавшую у парадного ногу охранника, сраженного ломиком, побежал к воротам…

Еще через пятнадцать минут, в спортивном костюме и с рюкзачком за спиной, он ехал на велосипеде в сторону города. По другой дороге, более безопасной, внизу промчался автомобиль. Третий телохранитель вез к принявшему душ политику и бизнесмену трех его «примадонн».

9

«А теперь последние известия подробно, — бойко говорила на экране ведущая центрального телеканала. — На дачу известного политика и бизнесмена N в Крыму было совершено разбойное нападение. Оба телохранителя находятся в реанимации в тяжелом состоянии. Сам N не пострадал. По его свидетельству, это явный, неоспоримый факт угрозы. Но от кого?..»

Тут на экране возникло лицо «политика и бизнесмена N».

«Я думаю, преступление совершили те, кто всяческими силами пытается противостоять единственно правильному экономическому курсу в стране, — с ледяной улыбкой проговорил он, — кому не нужны демократические перемены, кто хочет помешать нашему государству развиваться в русле общемирового прогресса. Это грязная попытка навязать свою волю, заставить отступить. Но мы этого сделать не позволим. Никогда. — Хищный промельк в глазах. — Слишком поздно!».

«В заключение, — продолжала ведущая, — господин N сказал, что проигрывать не умеет. На заре его политической карьеры уже взрывали его автомобиль, на него было совершено еще три нападения, но сдаваться он не собирается. Только побеждать. Господин N добавил, что и под дулом пистолета он останется верен курсу президента, а значит, останется верен себе и своим идеалам… А теперь международные новости…»

Савинов выключил телевизор. В пять часов утра самолет поднял его над Черным морем, в семь тридцать он был дома. И вот теперь он сидел к кресле, тупо глядя перед собой. Ему не верилось, что это он был там. Сейчас он не видел ничего. И ни о чем не хотел думать.

10

Савинов ждал этого дня. Когда-то он был перекрестком времен и пространств, продуваемый всеми ветрами Вселенной. Почему ему вновь не стать таковым? В такие дни люди рождаются для великих событий и погибают с великой тоской, обреченные на вечный полет через бездонную черную пропасть. Так думалось ему, Дмитрию Павловичу Савинову — одинокому, искушенному человеку. Хотелось думать!

День пролетел колким хвостом поземки, который лишь коснется лица — и нет его. Лови — не поймаешь! Дмитрий Павлович ждал вечера. Тех часов, когда случаются встречи, о которых порой и думать не смеешь!

Стоя у окна, он смотрел на февральскую метель. Лютую волжскую метель. Она пела на все голоса, билась в окна то плача, то грозно набрасывалась, готовая выдавить стекла.

Бар был полон, но в этот вечер Дмитрий Павлович собирался в дешевое кафе за углом, где работала девушка по имени Полина.

Он был гладко выбрит, одет во все чистое. В пору под венец! Оставалось набросить пальто, выйти в коридор и захлопнуть за собой дверь.

Скоро он входил в любимую питейную, сразу поймав взглядом аппетитную Полину. Она всегда смотрела на него с особым интересом. Когда он заходил сюда, то старался выглядеть франтом. И Полина, обслуживавшая посетителей, улыбалась ему. И величала его «Дмитрием Павловичем». А ему, не спеша глотавшему коньяк, было смешно. Это же надо, когда-то он, сорокатрехлетний мужчина, трепетал перед этой девушкой, и она казалась ему самой желанной наградой, на которую он только мог рассчитывать! Впрочем, почему и не награда? Полина хороша. Он вспоминал ее в постели — нежную и горячую, способную подарить мужчине настоящую любовь.

Теперь, забредая сюда пару раз в неделю, он садился за барную стойку и потягивал напиток — самый дорогой в этом заведении. «Еще коньяку, Полечка, — говорил он, в очередной раз откатывая ей бокальчик. «Сто?» — спрашивала она. «Пожалуй». — «Да вы его как воду пьете, — говорила девушка и, сконфузившись, прибавляла: — Легко, в смысле». Он усмехался, качал головой. — «Это точно. Он мне на пользу. Как микстура!».

В этот день Савинов сидел допоздна. Он пил коньяк и то и дело оглядывался на дверь, сам не понимая, зачем. Но там, за темными стеклами, лишь заворачивалась в узлы метель. Иногда проезжал автомобиль, и в эти секунды сердце Савинова начинало стучать бешено, отчаянно.

Вдруг тормознет!..

— Ждете кого-нибудь, Дмитрий Павлович? — проходя мимо, спросила Полина.

Он даже вздрогнул от этого вопроса.

— Нет-нет, Полечка, — замотал головой Савинов. — Никого не жду. Никого.

Он соврал! Спиртное не действовало. Наконец его стал бить озноб, точно он продрог до костей. Он вцепился в стойку, боясь свалиться с табурета. Призраки обступали его. Их было много! Полина то и дело заботливо поглядывала на завсегдатая кафе: не случилось ли чего? Вдруг сердце? Столько выпить…

Савинов ждал! Самому себе боясь в этом признаться…

Дело шло к закрытию. Савинов смотрел и узнавал в последних посетителях тех самых гуляк, которые когда-то уже были здесь. Вот и бравая компания — уже расшумелась к финалу… Неожиданно призраки стали отходить. И Савинова отпустило. Господи, неужели?! Да, именно так: на этот раз он оказался самым обычным человеком! «Холодным оладием», — как сказал бы его давний благодетель. И тут же хмель, торжествуя, стал брать его. На сердце Дмитрия Павловича потеплело, стало веселее. Он враз опьянел.

«Почему бы и не свидание? — думал он. — Ведь однажды она уже согласилась». Теперь он выглядит куда лучше. Полина должна просто влюбиться в него! Если уже не влюбилась…

Полина вытирала со столов, то и дело с любопытством останавливая на нем взгляд.

Когда она подошла к барной стойке, он спросил:

— Что ты делаешь сегодня вечером?

— Вечером?.. Сейчас?

— Да.

— Так уже ночь.

— Ну и что?

— Вы хотите назначить мне свидание?

— Я уже назначил его.

Полина облокотилась о барную стойку, улыбнулась ему:

— Вы, конечно, очень привлекательный мужчина, очень солидный. Красивый. Но знаете, Дмитрий Павлович…

— Продолжай, Полечка…

— У меня есть парень — и сегодня он приедет за мной на машине.

— И вы, конечно, поедете в ночной клуб?

— А как вы угадали?

Он пожал плечами:

— Не знаю.

— Так что простите…

— Без вопросов.

Полина вновь улыбнулась, пошла вдоль стойки. Савинов провожал ее взглядом, и вдруг что-то укололо его. Больно и горько. «Нет, это была не ошибка!» — догадался он. Все было спланировано заранее. Призраки не ушли. Они звали его за собой! Да, так и есть! «Пора! — уже стучали сотни молоточков в его голове. — Время выходит! Вперед!». Медные трубы брали свою партию и пели: «Пора, Дмитрий Павлович, идем же!». И тянули скрипки — тягуче, пронзительно и волшебно: «Пора!».

На улице, запрокинув голову, он набрал побольше морозного воздуха в легкие. Вот она, ночь! Отсюда совсем не видно звезд — из-за легкой пурги, но он слышит их голоса, слышит, как они поют! Там покой и недвижение. Только их протяжный вой, который лезет в уши, даже если зажать их ладонями; вой, который скребет по сердцу — пусть давно превратившемуся в камень. Тем омерзительнее выходит звук!

Савинов закрыл глаза: и все-таки, что же случилось с ним за всю — однажды подаренную ему вновь — жизнь? Была ли она? Или только сон все это время держал его в плену, пел ему песни, дурачил его? Он стоял на середине улицы, и вьюга, точно белая лиса, лживая и коварная, кружилась у ног. Вьюга пела, но голос ее скоро стал уходить куда-то, исчезать.

Вместо ее завывания приходило другое…

Он увидел горы и море, хвойные леса и оливковые рощи. Лагуну, берег, песок, мерно набегавшие волны, оставлявшие на откате розовую пену; услышал прибой. Старый корабль стоял на берегу. Прогнивший от времени, покосившийся, вросший в песок, он вызывал жалость. И под самой кормой сидел в белом хитоне старик. И не было тени за спиной, и никто ничего не говорил ему. Он был один. Все свершилось. Жизнь, вновь подаренная ему, осталась позади. Обняв сухие колени, старик смотрел в небо, но там не было ничего, кроме густой лазури. А так хотелось увидеть белую птицу, серебристую в вышине, что, еще минута, и рванет вниз, сядет на твою ладонь!

Открыв глаза, опьяненный метелью, Савинов обернулся на светлые окна забегаловки. У одного из них стояла Полина и следила за ним. Ее темная фигурка с прижатыми к стеклу ладонями четко вырисовывалась на фоне желто-лимонной залы. Заботливая девочка! Но она никогда не узнает о той ночи, которую они провели вместе; о маленьком озерце любви и теплоты, куда он однажды нырнул и которое сделало его счастливым. А расскажи ей — не поверит…

Метель уже захватила его. Обернувшись в нее, готовую поднять его и унести прочь, Савинов улыбнулся Полине, помахал рукой. Девушка ответила ему, искренне.

А как хотелось бы начать все заново!

Выйдя на середину улицы, он оглянулся. Увидел край своего дома. Вернуться, сейчас? Для чего? Чтобы забраться в постель и слышать, как идут секунды, вырастают в минуты, часы. А утром встать и идти на работу, тонуть в рутине, видеть лица, от которых тошнит? Обедать, ужинать, опять ложиться спать? И при этом время от времени методично напиваться?

И все помнить?

ВСЕ?!

11

…Он давно вышел из города. Остатки хмеля беспощадно вырывал из него ночной февральский ветер — леденящий, пронизывающий до костей. Он шел по трассе, ведущей к другим городам, по обочине, плотнее запахнув пальто. Шел так, точно единственное, что ему сейчас было необходимо, это идти только вперед.

Иногда, прижимая к горлу шарф, он слышал, как пели звезды. Или метель бессовестно обманывала его, выдавая вой за их голоса? По обеим сторонам дороги простирались заснеженные поля и редкие перелески. И ни одной машины — впереди или за спиной.

Да, он уходит. И больше не вернется. Но на кого он оставляет Жар-птицу, спрятанную в клетке, во второй комнате? Его сокровище, несметное богатство? Надежды, будущее? А не все ли равно, на кого? Пусть пользуются. Ее освободят без него. Откроют клетку. Захлопают, пугая, в ладоши. Пусть поступают, как им заблагорассудится. Она больше не принадлежит ему. Пусть улетает — на все четыре стороны! Может быть, она коснется крылом своего создателя, его тени! И вспыхнет от счастья где-нибудь среди звезд. Может быть…

Иноков! Подумать только, разве он один — ангел в петле? Нет! Он — художник, гений, который сумел подсмотреть, уловить, осмыслить сердцем то, чего никогда не будет дано понять другим. Он лишь отметил кистью этот путь: от подсолнуха, солнечного цветка, выросшего среди бездны, до ангела, сунувшего голову в петлю! Вот подсолнух поднимается из мглы, небытия, лепестки его дрожат, он одинок, хрупок. Что может быть в нем дурного? Ничего! Но он растет, обжигаемый темными ветрами, безжалостными, то и дело проносящимися рядом, готовыми вырвать его, уничтожить. И не всегда поле, засеянное подобными тебе, становится близким и родным.

Подсолнух, ангел. Короткий путь. Когда-то он, Дмитрий Савинов, был тем же подсолнухом. И его лепестки дрожали, и он был одинок и хрупок. И он стал тем самым ангелом, что сейчас висел на полотне в его комнате. Это себя он оставил там. От него сбежал. Да, он был этим бестелесным существом. Едва родившемуся, ему накинули петлю на шею. Этой петлей были его страхи и его страсть, сомнения и желаниебыть! И вот теперь, еще один шаг, и он оттолкнет ногами табурет и повиснет на так ловко сплетенной для него петле!

Он шел уже несколько часов и чувствовал, что ноги его в ботинках обморожены, пальцы не слушаются. На ходу ему едва удавалось отогреть ладонями и дыханием лицо. Да, еще шаг, другой, и на его шее затянут наконец-то веревку!.. И за эту вот петлю, накинутую еще при рождении, его же будут судить где-то, мучить, бичевать?! Савинов остановился и яростно сорвал шарф, точно ту самую ненавистную петлю. Что бы он ни говорил самому себе, он хотел освободиться от нее — во что бы то ни стало! Страшно было с ней жить, ой, как страшно! Он бросил шарф в сторону — и тот, подхваченный ледяным ветром, полетел назад. Дмитрий Павлович шагнул с обочины на дорогу и, прихватив воротник у горла, вновь двинулся вперед. Уж если идти по дороге, то по самой серединке! По главному нерву!..

Метель становилась сильнее. По трассе вьюжило. Белые змеи текли навстречу замерзающему путнику, и не было им конца.

Он шагал по центру пригородного шоссе, когда увидел впереди себя — далеко — свет фар. Они приближались. И тогда, все сразу поняв, он вновь остановился…

А не за этим ли он пришел сюда?

Остановиться, ждать здесь? Нет! Только идти вперед!.. Машина приближалась. Савинов знал, кто сидит за рулем автомобиля. Знал лицо шофера, его ледяные глаза и улыбку, полную беспощадного сарказма. На этот раз ошибки не будет! Как ловко он все устроил! Расписал каждый его шаг, каждый вздох. И вот теперь — едет к нему. За ним. Но и он не лыком шит: обманул его, сам вышел навстречу…

Порывы метели мешали дышать, она забивалась в рукава, полоскала открытую шею, леденила кожу на лице. Отбирала последнее тепло, которое еще было в нем, которое он нес по этой дороге — вперед, навстречу двум летящим к нему огням.

Темные леса, небо. Беснующийся, точно кем-то поднятый, растревоженный для одной этой ночи снег. Огни становились больше, свет расползался по дороге. В очередной раз метель ударила ему в лицо, заставила пошатнуться, забив рот снегом; он едва не задохнулся. Свет уже слепил глаза, заставляя щуриться, прикрываться ладонью…

Так что же: отойти в сторону? — еще есть время! — бежать?!

Два огненных шара выросли перед ним, закрыв все пространство вокруг, и тогда Савинов, обмороженный, едва живой, остановился: упрямо, точно перед броском. Из последних сил он готов был вытолкнуть ногой табурет и, сложив белые крылья, повиснуть под небом среди ночной февральской мглы. Готов был оставить себя — поломанным, изувеченным, лежащим на снегу…

…Он стоял, облитый ярким светом двух фар. Визг тормозов еще звенел в его ушах, как натянутая до предела, готовая лопнуть, струна. Савинов слышал, как неровно колотится сердце. Точно и хотело бы выскочить вон, но — не срок. Он был все еще жив. Свет фар, разметавший в клочья зимнюю ночь, вызолотил дорогу. Ослепил его, заставил — жалкого, беспомощного — ожидать своей участи.

«Зачем он меня мучает?», — думал Савинов. Почему Принц не может выполнить свою работу легко и просто, как ее выполняет дока-палач? Или так нужно, и все это — часть запланированной ранее игры? Жестокой, беспощадной, нелепой. И давно понятной — целиком, без остатка.

Через золотой свет и звенящую тишину, вдруг перекрывшую взрывы метели, он услышал, как открылась дверца. Савинов дрожал. Но не от холода. Ему было страшно. И больно. Он знал, что еще раз не выдержит этой пытки. А серая тень уже вырисовывалась в золотом потоке, приближалась к нему, становилась яснее. Но приближалась несмело, точно с опаской…

С первым звуком голоса Савинов отпрянул.

— Вы… не ранены? — осторожно спросила тень.

Он отступил, покачнулся. Тень расплывалась у него перед глазами. Она плавала в золотом свете, как плавает алый лоскуток в пламени свечи.

— Не молчите, — проговорила тень. И тотчас переспросила: — Вы в порядке? Я едва не сбил вас…

Но Савинов молчал. Он слушал. О, этот голос! Он звучал как сто самых прекрасных, удивительных и волшебных виолончелей мира! Даже поверить было трудно, что такое возможно…

Но это было, и ни с кем-нибудь, а именно с ним. Здесь, на этой дороге. Где пела на все голоса метель, бросалась вперед, без оглядки. Стелилась, притворно затихала. И бежала вновь, заплеталась в косы, звала за собой…

И тогда Савинов упал на колени. Он закрыл обмороженными руками лицо и почувствовал, что последнее тепло, оставшееся в нем, рвется наружу. Это были слезы — горячие, обжигающие.

— Аня, помоги!

Хлопнула еще одна дверца. В золотом свете осторожно выплывала еще одна тень.

— Что с ним?

А это была скрипка. Пронзительная и нежная одновременно. И звучала она еще волшебней ста виолончелей!

— Он почти замерз, бери его, скорее!

Савинова взяли под мышки, помогли подняться. Бережно, стараясь не причинить боль, посадили в машину. Захлопнули за ним дверцу. В тесном салоне жигуленка пахло так, как, наверное, пахнет в райском саду, где аромат чудесных яблок не покидает тебя ни днем ни ночью.

Автомобиль бежал по дороге в сторону города — торопился; деловито урча, точно говорил: «Доберрремся, будьте покойны!».

— Как вы оказались на дороге, ночью? — беспокоился хор виолончелей. — Попали в аварию? — Вопросительный тон сменил повествовательный. — Я думаю, он улетел с трассы. — Это виолончели говорили со скрипкой. — Машина где-нибудь в кювете. Он уже часа два на морозе, не меньше…

— Как вы себя чувствуете? — заботливо спросила скрипка. — Вы можете говорить? — Тревожно затихнув, она выжидала. — Ты прав, — поделилась с виолончелями скрипка, — он совсем закоченел. — И опять к нему. — Кто вы?..

Савинов пошевелился.

— Я не знаю, — слабо ответил он, — не знаю…

— Слава Богу, — вздохнул хор виолончелей. — Кости целы. Говорит. Просто шок. Он оклемается, — заверил хор взволнованную скрипку, — честное слово.

Зашипело радио, настраиваясь на волны. Обрывки, обрывки. И уже через несколько мгновений негромко в салоне потекла музыка. Старая мелодия что-то нежно и ласково шептала на ухо Дмитрию Павловичу Савинову. И он, свернувшись калачиком, слушал ее, уткнувшись лицом в сиденье автомобиля.


home | my bookshelf | | Ангел в петле |     цвет текста   цвет фона