Book: Клинки императора



Клинки императора
Клинки императора

Брайан Стейвли

Клинки императора

Brian Staveley

THE EMPEROR’S BLADES

Copyright © Brian Staveley 2014

Публикуется с разрешения автора и его литературных агентов, Liza Dawson Associates (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия)

© В. Иванов, перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

«Нет клинка острее, чем неожиданность».


«В своей эпической фэнтези Стейвли выдумал сложный мир, полный элитных солдат, монахов-воинов, политических интриг и античных тайн».

Library Journal


«Невозможно оторваться. Книга многообещающая, и, хочется верить, Стейвли может написать еще больше, чем было обещано».

Fantasy Book Review

***

Посвящается моим родителям,

читавшим мне истории


Благодарности

Уверен, что есть такие авторы, которые пишут книги совершенно самостоятельно, но мне потребовалась помощь многих людей. Те, кого я перечисляю ниже, вычитывали главы, совместными усилиями придумывали имена, высмеивали мои неудачные идеи и поддерживали удачные, требовали более крутых драк, лоббировали самых подлых негодяев, настаивали на более жутких монстрах, жаловались на неточности во всем, от военного дела до картографии, рисовали схемы Костистых гор – в общем и целом именно их окрики и понукания заставили меня поработать как следует. Писать без их помощи было бы уныло и одиноко. Вот эти люди: Сьюзен Бейкер, Оливер Снайдер, Том Лейт, Патрик Нойес, Колин Вудс, Джон Макл, Лида Эйзенберг, Хидер Бакелс, Кайл Уивер, Кеньон Уивер, Брук Деттерман, Сара Паркинсон, Бекка Хейманн, Кэтрин Паттильо, Мэтт Холмс, Джон Нортон, Марк Фидлер, Андрика Донован, Шилия Стейвли, Скип Стейвли, Кристин Нельсон, Сара Миджибоу, Анита Мамм, Райан Дерби, Морган Фауст, Адриан Ван Янг, Уэс Уильямс, Джин Клинглер, Аманда Джонс, Шэрон Краусс, Сьюзен Уивер, Белла Пэйган, Роберт Хэрдедж, Билл Льюис.

Отдельная благодарность моему агенту Ханне Боуман и моему редактору Марко Палмиери за то, что верили в мою книгу, зорко высматривали детали и заново знакомили меня с персонажами и местами, о которых я думал, что уже давно все знаю.

Гэвин Бейкер, мой неутомимый читатель и друг, умудрился прочесть все мои черновики до последнего слова. Его критические замечания были бесценными, однако гораздо более важной я считаю его непоколебимую веру в то, что я действительно могу написать эту книгу, что я напишу эту книгу и что эта книга выйдет хорошей. Я черпал из его запасников убежденности гораздо чаще, чем он подозревает.

Ну и, наконец, Джоанна Стейвли… У кшештрим не существует слов для выражения благодарности или любви, но есть оборот, часто встречающийся в их писаниях: «ихс алза» – «имеющий ключевое значение, абсолютно необходимый». Он очень точно описывает роль Джо в отношениях как с этой книгой, так и с автором. Без нее я жил бы где-нибудь под скалой, сам не сознавая, насколько я одинок, и не понимая, чего мне не хватает – грыз бы ногти и, скорее всего, до сих пор не продвинулся бы дальше пролога.

Пролог

Гниль

«Это все гниль, – думал Тан-из, глядя сверху в глаза дочери. – Гниль забрала мое дитя».

Длинные цепочки пленников заполнили долину. Воздух сотрясали вопли и проклятия, мольбы и всхлипывания; полуденный жар был пропитан запахом крови и мочи. Тан-из не обращал внимания ни на что – его презрительный взгляд был прикован к лицу дочери, той, что стояла сейчас перед ним на коленях, обхватив его ноги. Вера была уже взрослой женщиной: минул месяц, как ей исполнилось тридцать лет. Если не всматриваться, она могла показаться здоровой – ясные серые глаза, худые плечи, сильные руки и ноги… Однако кшештрим не рожали здоровых детей уже несколько веков.

– Отец! – молила женщина, и слезы ручьями текли по ее щекам.

«И эти слезы – тоже признак гнили».

Разумеется, для этого существовали и другие имена. Дети по невежеству или недомыслию называли свой недуг «старостью», однако в этом, как и во многом другом, они ошибались. Старость не означает дряхлости. Тан-из и сам был стар – ему было много сотен лет, но жилы в его теле оставались крепкими, а ум – бодрым. Если нужно, он мог бежать весь день, всю ночь и бо́льшую часть следующего дня. Большинство других кшештрим были еще старше – их возраст насчитывал тысячелетия, – и тем не менее они до сих пор продолжали ходить по земле, если не считать тех, что пали в бесконечных войнах с неббарим. О нет! Время идет своим чередом, звезды молчаливо перемещаются по своим орбитам, времена года сменяют друг друга, и ничто из этого само по себе не может принести никакого вреда. Не возраст, но гниль точила детей, пожирая их внутренности и умы, высасывая из них силу, превращая в прах те проблески разума, которыми они некогда обладали. А за гнилью шла смерть.

– Отец! – повторила Вера и снова не смогла продвинуться дальше этого единственного слова.

– Дочь, – отозвался Тан-из.

– Ты ведь не… – она прерывисто дышала, оглядываясь через плечо в сторону рва, где в солнечных лучах сверкала сталь: доран-се уже принялись за работу. – Ты ведь не можешь…

Тан-из склонил голову к плечу. Он пытался понять свою дочь, пытался понять всех своих детей. Хоть он и не был целителем, как солдат он давным-давно научился заживлять сломанные кости и разорванную кожу, ухаживать за гниющей плотью, когда в раны попадала грязь, лечить изматывающий кашель у тех, кто слишком долго пробыл вне дома. Но это… он не мог постичь природу этого сокрушительного недуга и тем более был не в силах его излечить.

– Дочь, ты одержима. Гниль овладела тобой.

Опустив руку, Тан-из провел пальцем вдоль морщин на лбу дочери, коснулся хрупких лучиков, разбегающихся от уголков глаз, отыскал тонкую серебряную нить, затерявшуюся среди каштановых локонов. Всего лишь несколько десятков лет, а ее гладкая оливковая кожа уже начала грубеть от солнца и ветра. Когда Вера впервые вырвалась в этот мир между ляжек своей матери, крепкотелая и вопящая во все горло, он подумал, что, возможно, девочка вырастет здоровой и недуг ее не коснется. Этот вопрос не оставлял его с тех пор и вот теперь он получил ответ.

– Пока что гниль лишь слегка коснулась тебя, – отметил он, – но со временем ее хватка окрепнет.

– И поэтому вам нужно вот это? – выкрикнула она, в отчаянии дернув головой в направлении свежевыкопанного рва. – Вот к этому все идет, да?

Тан-из покачал головой.

– Решение принимал не я. Совет проголосовал…

– Почему? Почему вы так нас ненавидите?

– Ненавидим? – повторил он. – У нас нет такого слова, дитя. Его придумали вы.

– Это не слово! Это чувство – настоящее чувство! Хоть что-то реальное, хоть какая-то правда об этом мире!

Тан-из покивал. Ему уже доводилось слышать нечто подобное. «Ненависть», «отвага», «страх»… Те, кто считал, что гниль – всего лишь недуг плоти, не понимали в ней ничего. Она разрушала ум, подтачивала само основание мысли и рассудка.

– Я выросла из твоего семени, – продолжала Вера, как если бы это логически следовало из сказанного ею прежде. – Ты кормил меня, когда я была маленькая!

– Так же поступают многие другие живые существа: волки, орлы, лошади. Все, пока они молоды и несовершенны, должны опираться на тех, кто их породил.

– Волки, орлы и лошади защищают своих детей! – вскричала она, плача уже навзрыд и сильнее сжимая его ноги. – Я видела! Они охраняют и берегут, кормят и ухаживают. Они растят своих детей! – Вера протянула дрожащую, ищущую руку к лицу отца. – Почему вы отказываетесь растить нас?

Тан-из отвел руку дочери в сторону.

– Волки растят своих детей, чтобы те стали волками. Орлы – орлами. Вы же… – Он вновь нахмурил брови. – Мы вырастили вас, но вы оказались испорчены. Осквернены. Сомнительны. Посмотри сама, – он показал в сторону сгорбленных, поникших фигур, стоявших в ожидании возле края рва; сотни фигур, молча ждущие своей участи. – Вы и без нас умрете сами по себе, и очень скоро.

– Но ведь мы люди! Мы ваши дети!

Тан-из утомленно покачал головой. Нет смысла приводить доводы рассудка тому, чей рассудок помрачен.

– Вы никогда не станете подобными нам, – спокойно проговорил он, вытаскивая нож.

При виде клинка Вера издала горлом сдавленный звук и отпрянула назад. Тан-из подумал, не попытается ли она бежать. Некоторые пытались. Никто не убежал далеко. Эта его дочь, однако, убегать не стала. Вместо этого она сжала руки в бледные, трясущиеся кулаки и затем видимым усилием воли подняла себя с колен. Стоя она смогла посмотреть ему прямо в глаза, и хотя волосы прилипли к ее мокрым от слез щекам, она больше не плакала. Впервые, хоть и ненадолго, ей удалось избавиться от корежившего ее ужаса. Она выглядела почти здоровой. Исцеленной.

– А такими, какие мы есть, вы нас любить не можете? – спросила она, медленно и наконец-то твердо выговаривая слова. – Пускай оскверненных, пускай испорченных! Пускай совсем прогнивших – такими вы нас не можете любить?

– «Любить»… – повторил Тан-из, пробуя на вкус незнакомое звучание, перекатывая его во рту. Тем временем нож вошел в ее тело и двинулся вверх, через мышцы, мимо ребер, прямо к бешено колотящемуся сердцу. – Это ваше слово, дочь, как и «ненавидеть». У нас такого нет.

1

Солнце уже висело над самыми вершинами гор – молчаливый, яростно пылающий уголь, словно кровью заливший гранитные утесы, – когда Каден обнаружил растерзанную тушу козы.

Много часов он шел за проклятой тварью по извилистым горным тропкам, выискивая следы там, где земля была достаточно мягкой, идя наугад, если выходил на голую скалу, и возвращаясь обратно, если догадка оказывалась неверной. Это была медленная, утомительная работа – как раз такая, какую старшие монахи с радостью поручали своим ученикам. По мере того как солнце мало-помалу погружалось за горизонт и небо на западе наливалось лиловым, словно набухающий синяк, Каден начал беспокоиться, не придется ли ему провести среди горных вершин всю ночь, согреваясь лишь балахоном из грубой ткани. Согласно аннурскому календарю, весна уже несколько недель как наступила, однако монахи не придавали календарю большого значения, равно как и погода, которая оставалась суровой и неуступчивой. В длинных полосах тени под скалами еще лежали клочки грязного снега, от камней сочился холод, а иголки на немногочисленных узловатых кустах можжевельника по-прежнему были скорее серыми, чем зелеными.

– Ну давай же, сволочь, – бормотал Каден, изучая очередной след. – Неужели тебе так хочется здесь ночевать? Мне точно не хочется.

Горный ландшафт представлял собой сплошной лабиринт ущелий и каньонов, узких промоин и заваленных щебнем уступов. Каден уже пересек три забитых снежной кашей ручья, пенящихся в теснинах каменных стен, и его балахон отсырел, пропитавшись брызгами. Когда солнце сядет, ткань задубеет от холода. Как козе удалось перебраться через стремительные потоки, он мог только гадать.

– Сколько можно по твоей милости таскаться среди этих скал…

Слова замерли на его губах, поскольку он наконец увидел свою пропажу. Коза была шагах в тридцати от него, зажатая в тесной расселине так, что виднелась только задняя ее часть.

Хотя он не мог ее как следует рассмотреть – по всей видимости, она застряла между большим валуном и стеной ущелья, – сразу было заметно, что с ней что-то не так. Животное было неподвижно, слишком неподвижно; задние ляжки были вывернуты под неестественным углом, ноги торчали прямо, как палки.

– Ты это брось, – неуверенно сказал Каден.

Он подошел ближе, изо всех сил надеясь, что козу не угораздило покалечиться слишком сильно. Монахи хин были не богаты, козьи стада служили им источником молока и мяса. Если Каден вернется с раненым животным или еще хуже – с мертвой тушей, его ждет суровое наказание от умиала.

– Ты это брось, старина, – повторил Каден, осторожно взбираясь по расщелине. Судя по всему, коза застряла, но если она все же могла бегать, ему вовсе не хотелось снова гоняться за ней по всем Костистым горам. – Внизу пастбища лучше. Сейчас вместе спустимся…

Вечерние тени скрывали кровь до тех пор, пока он едва не наступил в нее. Она разлилась широкой, темной, неподвижной лужей. Животное было растерзано: на бедре зияла глубокая рана, идущая дальше к животу, через мышцы вглубь ко внутренностям. На глазах у Кадена из раны вытекли последние капли крови. Превращая мягкий пух на подбрюшье в намокшую волокнистую массу, они стекали вниз по одеревенелым ногам, словно моча.

– Шаэль побери! – выругался он, огибая заклинивший в ущелье валун. В том, что скалистый лев задрал козу, не было ничего необычного, однако теперь ему придется тащить тушу обратно в монастырь на своих плечах. – Нужно было тебе убегать! Не могла ты…

Он не договорил, чувствуя, как выпрямилась и жестко напряглась спина: ему наконец удалось как следует рассмотреть животное. По коже ослепительной холодной вспышкой прошел страх. Каден перевел дыхание, затем заставил себя успокоиться. Хинское обучение мало на что годилось, но усмирять свои эмоции он за восемь лет научился. Страх, зависть, гнев, удовлетворение – он по-прежнему их ощущал, но они не проникали так глубоко, как прежде. Сейчас, однако, даже находясь в крепости собственного спокойствия, он не мог оторвать взгляд от того, что увидел.

Тварь, выпотрошившая козу – Каден тщетно пытался представить, что это могло быть, – на этом не остановилась. Голова животного была сорвана с плеч, крепкие сухожилия и мышцы разодраны несколькими резкими сильными ударами, так что из туши остался торчать лишь обрубок шеи. Скалистый лев мог задрать отбившегося от стада слабака, но не так. Эти раны были слишком жестокими, даже ненужными, им не хватало будничной экономичности тех убийств, которые Кадену доводилось видеть в горах. Несчастную козу не просто задрали – ее разорвали на части.

Каден бросил взгляд вокруг, ища недостающую часть туши. Камни и ветки, смытые первыми весенними паводками, забили узкую горловину расселины, образовав заплетенный травами и подбитый илом матрас, из которого торчали выбеленные солнцем деревянные цепкие скелетики-пальцы. В расселине скопилось столько мусора, что голову удалось найти не сразу – она валялась на боку в нескольких шагах от козы. Почти вся шерсть была содрана, а сам череп расколот. Мозга не было, его вычерпали, словно ложкой из миски.

Первой мыслью Кадена было бежать. Кровь еще капала со слипшегося козьего меха – в угасающем свете дня она казалась скорее черной, чем красной, – а значит, убийца козы мог до сих пор прятаться где-нибудь в скалах, карауля свою добычу. Никто из местных хищников не стал бы нападать на Кадена – он был довольно высок для своих семнадцати лет, хорошо сложен и силен, поскольку полжизни провел в тяжелом труде; но с другой стороны, никто из местных хищников не стал бы отрывать козью голову и выедать из нее мозг.

Каден повернулся к устью ущелья. Солнце уже опустилось за край степи, оставив лишь выжженный отпечаток в небе над горизонтом. Ночь заполняла ущелье, словно масло, струйкой льющееся в кувшин. Даже если он пустится в путь немедля и будет всю дорогу бежать что есть силы, последние несколько миль до монастыря ему предстоит покрыть в полной темноте. Каден думал, что давно перерос свой страх ночи в горах, но ему совсем не нравилась перспектива идти, спотыкаясь на усыпанной камнями тропе, под взглядом затаившегося во тьме неизвестного хищника.

Он сделал шаг в сторону от изувеченной туши.

– Хенг захочет, чтобы я нарисовал ему это, – пробормотал он, заставляя себя вновь повернуться к месту бойни.

Любой, имеющий кисть и клочок пергамента, сумеет сделать рисунок, однако монахи хин ожидали от своих послушников и учеников большего. Рисование – следствие видения, а у монахов был свой особый способ видеть. Они называли это «сама-ан» – «гравированный ум». Разумеется, это было всего лишь упражнение, один шаг на долгом пути к достижению полного освобождения – «ваниате»; но и это искусство могло принести, пусть и небольшую, но пользу. За восемь лет, проведенных им в горах, Каден научился видеть, действительно видеть мир таким, какой он есть: след пятнистого медведя, зубчики на лепестке вилколиста, вздымающиеся башни отдаленных горных вершин. Он провел бесчисленные часы, недели, даже годы смотря, вглядываясь, запоминая. Каден мог с точностью до последней черточки нарисовать любое из тысяч растений и животных и запечатлеть в памяти любую сцену длительностью в несколько ударов сердца.

Он дважды медленно вдохнул и выдохнул, освобождая место в голове – чистую дощечку, на которой будут выгравированы все мельчайшие детали. Страх оставался, но поскольку он был препятствием, Каден сократил его до минимума, сосредоточившись на текущей задаче. Подготовив дощечку, он принялся за работу. У него ушло всего лишь несколько вдохов и выдохов, чтобы запечатлеть оторванную голову, лужи темной крови, изувеченную тушу животного. Линии были уверенными и точными, тоньше любой кисти, и в отличие от обычной памяти, этот процесс оставил яркий, четкий образ, не менее прочный, чем скала под его ногами, такой, который он сможет при желании воссоздать и внимательно изучить. Каден закончил сама-ан и позволил себе длинный осторожный выдох.



– «Страх – это слепота, – пробормотал он, цитируя старый хинский афоризм. – Спокойствие – зрение».

Мудрость древних была слабым утешением свидетелю кровавого зрелища, однако теперь, когда в его памяти были выгравированы подробности убийства, он мог наконец уйти. Бросив через плечо взгляд на окружающие утесы – не затаился ли там хищник, Каден двинулся к устью расселины. Темный ночной туман уже переваливал через горные вершины. Каден несся наперегонки с темнотой вниз по неверным тропкам, его сандалии мелькали рядом со сбитыми с деревьев ветками, рядом с предательскими камнями, готовыми сломать человеку лодыжку. Ноги, озябшие и одеревенелые после многочасового осторожного перехода по следам козы, начали разогреваться от движения, сердце установило ровный ритм.

«Ты ни от кого не убегаешь, – повторял он сам себе. – Просто торопишься домой».

Впрочем, несмотря ни на что, у него вырвался тихий вздох облегчения, когда спустя милю тропа обогнула отвесную, похожую на башню скалу – монахи называли ее Коготь, – и вдалеке перед ним показался Ашк-лан. Горстка каменных строений гнездилась на узком уступе в тысяче футов внизу, словно пытаясь отодвинуться подальше от бездны. В нескольких окнах тлели теплые огоньки. Наверное, в кухне при трапезной разведен огонь в очаге, а в зале для медитаций зажжены светильники, слышится тихий гул: монахи уже совершают свои вечерние омовения и ритуалы… Безопасность… Это слово непрошеным явилось в его уме. Там, внизу, ждала безопасность, и вопреки собственному намерению Каден прибавил шагу, торопясь к этим слабым, скудным огонькам, убегая от того, что таилось в неведомой темноте позади.

2

Каден бегом пересек уступ перед центральным двором Ашк-лана, но сбавил темп, оказавшись внутри. Его тревога, столь острая и ясно ощутимая при виде растерзанной козы, понемногу утихла, пока он спускался с горных вершин, все ближе к теплу и дружелюбному духу монастыря. Теперь, двигаясь по направлению к основной группе строений, он чувствовал, что глупо было так нестись. Конечно, причина смерти животного по-прежнему оставалась загадкой, однако и горные тропы таили свои опасности, в особенности для тех, у кого хватало ума бегать по ним в темноте. Каден перешел на неспешный шаг, собираясь с мыслями.

«Мало мне того, что я потерял козу! Если бы я вдобавок умудрился еще и ногу себе сломать – вот тут-то Хенг точно исхлестал бы меня до крови!»

Гравий монастырских дорожек хрустел под подошвами его сандалий. Это был единственный звук, не считая жалобных завываний ветра, который то налетал порывом, то вновь стихал, то принимался кружить между узловатыми ветвями деревьев и холодными каменными стенами. Все монахи были уже внутри; кто-то сгорбился над миской, кто-то постился, сидя со скрещенными ногами в зале для медитаций и постигая пустоту. Подойдя к трапезной – длинному, низкому каменному строению, источенному ветрами и дождями до такой степени, что оно казалось едва ли не частью скалы, – Каден приостановился, чтобы зачерпнуть горсть воды из бочки возле двери. Сделав глоток и чувствуя, как вода стекает в гортань, он воспользовался моментом, чтобы выровнять дыхание и замедлить биение сердца. Не стоило приближаться к умиалу в состоянии смятения, со спутанными мыслями. Превыше всего монахи хин ценили спокойствие и ясность. Учителя не раз пороли Кадена за беготню, за крики, за слишком поспешное действие, за необдуманное движение. К тому же он уже был дома; вряд ли убийца козы станет рыскать здесь, среди этих суровых построек.

Вблизи Ашк-лан не производил большого впечатления, тем более ночью: три длинных каменных здания – спальный корпус, трапезная и зал для медитаций, – стояли с трех сторон квадратного двора, их бледные гранитные стены были, словно молоком, облиты лунным светом. Они жались к самому краю отвесного утеса, так что четвертая сторона двора зияла провалом, над которым виднелись небо с облаками и ничем не заслоняемые предгорья, выходившие к далекой степи на западе. Далеко внизу травяные луга уже наливались весенней цветочной кипенью – качались на ветру синие хелендеры, там и здесь виднелись купы монашкиных слезок, рябили в глазах крошечные белые узелки-на-верность. Однако ночью, под холодным непроницаемым взглядом звезд, степь была невидима. Повернувшись к краю обрыва, Каден оказался лицом к лицу с огромной пустотой, неизмеримой черной бездной. Казалось, что Ашк-лан стоит на самом краю мира, прилепившись к отвесной скале, как часовой, караулящий великое ничто, которое вот-вот поглотит все существующее… Сделав еще глоток, Каден отвернулся. Ночь принесла с собой холод, и теперь, когда он больше не бежал, порывы ветра с Костистых гор рассекали его пропотевший балахон, словно ледяные ножи.

Чувствуя, как у него урчит в желудке, он повернулся к теплому желтому свету и тихим отзвукам беседы, лившимся из окон трапезной. Обычно в этот час, когда солнце уже зашло, а ночная молитва еще не началась, большинство монахов вкушали свою скромную вечернюю пищу, состоявшую из вяленой баранины, репы и сухого черного хлеба. Хенг, умиал Кадена, скорее всего, находился там же, вместе с остальными, и, если все пройдет удачно, Каден может быстренько доложить ему о случившемся, набросать по памяти рисунок увиденного и успеть насладиться трапезой, пока еда еще не остыла. Монастырская пища была куда как скромнее тех яств, что запомнились ему с детства, проведенного в Рассветном дворце, до того времени, когда отец отослал его к монахам; однако у хин была поговорка: «Голод – лучшая приправа».

У хин были поговорки на все случаи; их передавали от поколения к поколению, словно пытаясь таким образом восполнить отсутствие у ордена богослужений и формальных ритуалов. Пустому Богу не было дела до пышных обрядов, принятых в городских храмах. В то время как более молодые боги вовсю обжирались музыкой, молениями и приношениями, возлагаемыми на изысканные алтари, Пустой Бог требовал от хин лишь одного: жертвы. И на его алтарь полагалось класть не вино или богатства, но самого себя. «Ум – это светильник, – говорили монахи. – Задуй его».

Спустя восемь лет Каден до сих пор не очень понимал, что это значит, и учитывая, как нетерпеливо урчал его желудок, ему сейчас не особенно хотелось размышлять об этом. Толкнув тяжелую дверь трапезной, он ступил внутрь, и его окутал тихий гул разговоров. Длинное помещение трапезной было полно монахов: некоторые сидели за грубо сколоченными столами, склонив головы над мисками, другие грелись, стоя у огня, пылавшего в очаге в дальнем конце. Несколько человек были поглощены игрой в камни, глядя перед собой пустыми глазами, мысленно прослеживая линии обороны и атаки, разворачивавшиеся на доске.

Эти люди отличались друг от друга так же, как и страны, из которых они прибыли: высокие, массивные, белокожие эды с далекого севера, где море половину года укрыто льдом; жилистые ханны с покрытыми татуировками руками и предплечьями, как принято среди племен, населяющих джунгли к северу от Поясницы; было даже несколько зеленоглазых манджари, чья смуглая кожа была лишь ненамного темнее, чем у самого Кадена. Впрочем, несмотря на разницу во внешности, всех монахов объединяли суровость и спокойствие, рожденные жизнью в суровых и спокойных горах, вдалеке от комфорта того мира, в котором они начали свою жизнь.

Хин были малочисленным орденом; в Ашк-лане вряд ли насчитывалось более двухсот монахов. Молодые боги – Эйра, Хекет, Орелла и другие – привлекали к себе приверженцев со всех трех континентов, у них были свои храмы едва ли не в каждом захудалом городишке: роскошные дворцы, позолоченные, устланные шелком. Некоторые из них могли поспорить с жилищами самых богатых министров и атрепов. Одному Хекету служило, наверное, несколько тысяч жрецов, и еще вдесятеро больше людей стекалось к его алтарю в надежде обрести смелость.

У менее приятных божеств тоже были свои приверженцы. Ходило множество историй о палатах Рашшамбара и кровавых служителях Ананшаэля, о кубках, вырезанных из черепов и сочащихся мозгом, о задушенных во сне младенцах, о темных оргиях, где страсть сочеталась ужасным союзом со смертью. Порой говорили, что лишь десятая часть из тех, кто входил в эти двери, возвращалась обратно. «Их забрал Владыка Костей, – шептались люди. – Сама Смерть взяла их себе».

Старшие боги, отдалившиеся от мира и безразличные к делам людей, имели меньше поклонников. Но тем не менее у них были имена – Интарра и ее супруг Хал Летучая Мышь, Пта и Аштар-рен, – и тысячи людей со всех трех континентов чтили эти имена.

Один лишь Пустой Бог оставался безымянным, безликим. По представлениям хин, он был старейшим, самым таинственным и могущественным из богов. Большинство людей за пределами Ашк-лана считали, что он умер или никогда не существовал. Кто-то говорил, что его убила Эйе, когда создавала мир, небо и звезды. Кадену это казалось весьма правдоподобным: за все годы, что он провел, бегая вверх и вниз по горным перевалам, он ни разу не встретил никаких следов бога.

Он осмотрел помещение, ища кого-нибудь из приятелей, и обнаружил, что из-за стола возле стены на него глядит Акйил. Рядом на длинной скамье расположились Серкан и толстяк Фирум Прумм – единственный из обитателей Ашк-лана, которому удавалось сохранить свои объемы, несмотря на бесконечную беготню, таскание тяжестей и участие в строительстве – все это требовали от учеников старшие монахи. Каден кивнул приятелю, отвечая на его взгляд, и собрался было пройти туда, но тут в другом конце трапезной заметил Хенга. Он с трудом подавил вздох – умиал наверняка наложит какое-нибудь наказание, если его ученик сядет ужинать, не доложившись. Что ж, оставалось надеяться, что пересказ истории о задранной козе не займет много времени, после чего Каден сможет присоединиться к другим и наконец-то получит свою миску похлебки.

Уй Хенг был человеком, которого трудно не заметить. Во многих отношениях он больше пришелся бы к месту в одном из прославленных питейных заведений Аннура, нежели здесь, в далеком уединенном монастыре в сотне лиг от границы империи. В отличие от остальных монахов, исполнявших свои работы в смиренном молчании, Хенг мурлыкал себе под нос, ходя за козами, распевал во все горло, таская на гору огромные мешки глины с отмелей, и выкидывал бесчисленные коленца, кроша репу для котлов в трапезной. Он умудрялся шутить, даже когда избивал в кровь своих учеников. В настоящий момент он развлекал собратьев по столу длинным рассказом, перемежавшимся замысловатыми жестами и чем-то наподобие птичьего посвиста. Однако как только он увидел приближающегося Кадена, улыбка сползла с его лица.

– Я нашел козу, – начал Каден без предисловия.

Хенг вытянул обе руки, словно преграждая дорогу словам, пока они не успели его коснуться.

– Я больше не твой умиал, – объявил он.

Каден захлопал глазами. Шьял Нин, настоятель монастыря, примерно раз в год назначал ученикам новых умиалов, но это никогда не происходило так внезапно. По крайней мере, не посреди ужина.

– Что случилось? – спросил Каден, охваченный подозрением.

– Тебе пора двигаться дальше.

– Прямо сейчас?

– Другого времени не существует. Завтра тоже будет «сейчас».

Каден сдержал колкое замечание – даже если Хенг больше не его умиал, это не помешает монаху отхлестать его.

– И кого мне назначили? – спросил он вместо этого.

– Рампури Тана, – ответил Хенг глухим голосом, в котором не слышалось обычного веселья.

Каден молча уставился на него. Все знали, что Рампури Тан не берет учеников. Кроме того, несмотря на линялый коричневый балахон и выбритую голову, а также на то, что он целыми днями сидел со скрещенными ногами и остановившимся взглядом, погруженный в созерцание Пустого Бога, Рампури Тан вообще не производил впечатления монаха. Каден не мог бы сказать точно, в чем тут дело, но и послушники тоже это чувствовали – среди них ходила сотня домыслов, в которых Тану приписывались разные варианты прошлого, один невероятнее другого, от самых темных до совершенно блистательных. Говорили, например, что шрамы на лице он получил на Изгибе, сражаясь на арене с дикими зверями; что он убийца и вор, раскаявшийся в своих злодеяниях и избравший путь созерцания; что он обездоленный брат какого-то вельможи или атрепа, скрывающийся в Ашк-лане лишь до тех пор, пока не выносит план достойной мести. Каден не был особенно склонен верить какой-либо из этих историй, однако отмечал в них одну общую черту: насилие. Насилие и опасность. Кем бы ни был Рампури Тан до своего прибытия в Ашк-лан, Каден не горел желанием иметь его в качестве своего умиала.

– Он ждет тебя, – продолжил Хенг, и в его голосе послышалось нечто наподобие сочувствия. – Я обещал послать тебя к нему в келью сразу же, как ты придешь.

Каден позволил себе еще разок взглянуть через плечо на стол, за которым сидели его друзья, хлебая свое варево и пользуясь теми несколькими минутами не подчиненной распорядку беседы, которые были им позволены в течение дня.

– Ступай! – велел Хенг, прерывая его размышления.

Дорога от трапезной до спального корпуса была недлинной – сотня шагов через двор, потом вверх по короткой тропинке между двумя рядами высохших можжевельников. Каден быстро преодолел это расстояние, стремясь поскорее укрыться от ветра, и толкнул тяжелую деревянную дверь. Все монахи, даже настоятель Шьял Нин, спали в совершенно одинаковых кельях, выходивших в длинный центральный проход. Комнатушки были маленькими, в них едва хватало места для соломенного тюфяка, грубой плетеной циновки и пары полок, но ведь монахи все равно проводили бо́льшую часть времени снаружи: в мастерских или медитационном зале.

Оказавшись внутри, куда не залетал пронзительный ветер, Каден замедлил шаг, чтобы подготовиться к предстоящей встрече. Он не был уверен, чего ему ждать. Некоторые наставники сразу же проверяли нового ученика, другие предпочитали сперва понаблюдать, оценивая способности и слабые места молодого монаха, и только потом решить, какой стиль обучения следует избрать.

«Это всего лишь новый умиал, – убеждал себя Каден. – Хенг тоже был для тебя внове год назад, но ты же привык к нему!»

И тем не менее во всем этом было что-то странное, тревожащее. Сперва расчлененная коза, потом эта внезапная смена наставника, когда по-хорошему ему полагалось бы сидеть на длинной скамье перед дымящейся миской, споря с Акйилом и другими учениками…

Каден медленно набрал в легкие воздух, медленно выдохнул. Беспокойство никогда не приносит пользы.

«Живи сейчас, – сказал он себе, повторяя один из основных хинских афоризмов. – Будущее – это сон»… Однако же некий голос в глубине его мыслей, голос, который невозможно было успокоить или заглушить, тут же напомнил ему, что далеко не все сны приятны и что порой, сколько бы ты ни метался и ни ворочался в постели, ты не в силах проснуться.

3

Рампури Тан сидел на полу своей маленькой кельи спиной к двери. Перед ним на каменных плитах пола был расстелен чистый лист пергамента. В левой руке он держал кисть, однако до сих пор медлил окунуть ее в плошку с разведенными чернилами, стоявшую сбоку.

– Входи, – приказал он, не поворачиваясь к двери и подзывая Кадена свободной рукой.

Тот переступил через порог и остановился. Первые несколько минут с новым умиалом могли задать тон всем их дальнейшим отношениям. Большинство монахов стремились сразу же произвести впечатление на учеников, а Каден вовсе не горел желанием заработать суровое наказание из-за какой-нибудь оплошности или ошибки в суждении. Тан, однако, продолжал молчаливо созерцать свой чистый пергамент и, по-видимому, был вполне удовлетворен этим занятием. Каден приготовился терпеливо ждать, примеряясь к странностям своего нового наставника.

Было нетрудно понять, откуда у послушников взялась идея о том, что Тан в молодости сражался на арене. Хотя монаху давно уже перевалило за пятый десяток, его мускулатура оставалась могучей – в особенности выделялись мощные плечи и шея, – и в целом своим телосложением Рампури Тан напоминал валун. Сквозь редкую щетину на его черепе виднелись глубокие шрамы, белые на фоне темной кожи, словно какой-то дикий зверь рвал его голову когтями, снова и снова рассекая плоть до самой кости. Откуда бы ни взялись эти раны, боль, должно быть, была мучительной… Мысли Кадена снова перескочили к расчлененной туше козы, и он зябко поежился.

– Ты нашел животное, за которым посылал тебя Хенг, – резко начал монах. Это прозвучало не как вопрос, и несколько мгновений Каден колебался, стоит ли отвечать.

– Да, – отозвался он наконец.

– Ты вернул его в стадо?

– Нет.

– Почему?

– Оно было убито. Очень жестоко.

Тан положил кисть и одним текучим движением поднялся на ноги, впервые за все это время повернувшись лицом к ученику. Он был высок, почти одного роста с Каденом, и тот внезапно почувствовал, что в тесной келье как будто стало очень мало места. Глаза монаха, темные и острые, словно заточенные гвозди, пришпилили Кадена к месту. Дома, в Аннуре, ему случалось видеть людей с запада Эридрои или с крайнего юга, укротителей диких зверей, которые могли подчинять своей воле медведей и ягуаров одной лишь силой взгляда. Сейчас Каден чувствовал себя как одно из этих животных: только сделав над собой усилие, он смог выдержать взгляд своего нового умиала.



– Скалистый лев? – спросил монах.

Каден покачал головой.

– Голова была оторвана от шеи, словно отрублена. И кто-то выел мозг из черепа.

Тан несколько мгновений смотрел на него, потом показал на кисть, плошку с чернилами и пергамент, лежавшие на полу.

– Рисуй.

Каден уселся, чувствуя некоторое облегчение. Какие бы сюрпризы ни были ему уготованы под опекой Рампури Тана, по крайней мере, некоторые привычки тот разделял с Хенгом – слыша о чем-либо необычном, он тут же требовал рисунок. Что ж, это было несложно. Каден сделал два вдоха и выдоха, сосредоточил мысли и вызвал сама-ан. Сцена заполнила его внутренний взор во всех своих деталях: намокшая козья шерсть, свисающие куски плоти, пустая чаша черепа, отброшенного, словно разбитый горшок. Он окунул кончик кисти в плошку и принялся рисовать.

Работа продвигалась быстро – обучаясь у монахов, он имел предостаточно времени, чтобы отточить свое мастерство. Закончив, Каден опустил кисть. Изображение на пергаменте могло бы быть отражением его ума в неподвижной воде озера.

Молчание заполнило пространство за его спиной, огромное, тяжелое как камень. Каден чувствовал искушение оглянуться, но ему было сказано только сесть и рисовать, ничего больше. Рисунок был закончен, так что теперь он просто сидел.

– Это то, что ты видел? – наконец спросил Тан.

Каден кивнул.

– И у тебя хватило самообладания, чтобы остаться и сделать сама-ан.

Кадена заполнило удовлетворение. Возможно, обучение под руководством Тана в конце концов окажется не таким уж и страшным…

– Что-нибудь еще? – спросил монах.

– Больше ничего.

Обрушившийся удар был настолько жестоким и неожиданным, что Каден прикусил язык. Поперек спины взвыла яркая, жгучая полоса боли, рот наполнился медным вкусом крови. Он дернулся было выставить руку, чтобы защититься от следующего удара, но тут же подавил инстинктивное движение. Тан был теперь его умиалом, то есть имел полное право налагать на него повинности и наказания по своему усмотрению. Причина внезапного избиения оставалась для Кадена загадкой, однако он знал, как следует держаться при порке.

Восемь лет, проведенных у хин, научили его, что «боль» – более чем приблизительное слово для описания того многообразия ощущений, которое им обозначается. Каден узнал, как мучительно сдавливает ноги, слишком долго погруженные в ледяную воду, и как бешено колет и чешется плоть в тех же ногах после того, как они начинают отогреваться. Он изучил медленную тянущую усталость, пропитывающую мышцы, когда они вынуждены работать свыше своих возможностей, и ростки страдания, расцветающие на следующий день, когда начинаешь разминать пальцами дрожащую плоть. Есть быстрая, яркая боль чистого пореза от соскользнувшего ножа и тупая, пульсирующая головная боль после недельного поста. Монахи хин придавали боли очень большое значение. Боль, говорили они, – это напоминание о том, насколько крепки узы, привязывающие нас к собственной плоти. Напоминание о нашем поражении.

– Закончи рисунок, – велел Тан.

Каден снова вызвал в уме сама-ан, затем сравнил его с лежащим на полу пергаментом. Все детали были переданы полностью.

– Он закончен, – неуверенно сказал Каден.

Хлыст снова обрушился на него, но на этот раз он был готов. Его ум впитал боль, хотя тело слегка покачнулось от силы удара.

– Закончи рисунок, – повторил Тан.

Каден колебался. Задавать вопросы умиалу обычно было кратчайшим путем к наказанию, однако поскольку его уже и так избивали, внести немного ясности не повредит.

– Это какое-то испытание? – осторожно спросил он.

Монахи постоянно устраивали своим подопечным всевозможные проверки, в которых ученики и послушники должны были доказывать свое понимание и способности.

Хлыст снова опустился поперек его плеч. От первых двух ударов балахон порвался, и теперь Каден почувствовал, как лоза врезается в его обнаженное тело.

– Вот что это такое, – объявил Тан. – Можешь называть это испытанием, если хочешь, но имя – не то, что оно обозначает.

Каден мысленно застонал. Насколько бы странным ни казался Тан, он явно питал ту же раздражающую склонность к многозначительным афоризмам, что и остальные хинские монахи.

– Больше я ничего не запомнил, – сказал Каден. – Это весь сама-ан.

– Этого недостаточно, – ответил Тан, но на этот раз придержал хлыст.

– Это все, что там было! – возразил Каден. – Вот коза, вот голова, вон лужи крови; я запомнил даже несколько клочков шерсти, застрявших в камнях…

За это он получил целых два удара.

– Увидеть то, что есть, может любой дурак, – сухо пояснил монах. – Любой ребенок, глядя на мир, может сказать, что находится перед ним. Ты же должен видеть то, чего нет! Ты должен смотреть на то, что не находится перед тобой!

Каден из последних сил пытался выудить из его слов какой-нибудь смысл.

– Тут нет того, кто убил козу, – медленно начал он.

Снова удар.

– Разумеется, нет! Ты спугнул его. Или он сам ушел. В любом случае, едва ли стоило ожидать, что дикое животное останется рядом со своей жертвой, если оно заслышало или почуяло приближение человека.

– То есть я должен найти что-то, что должно быть здесь, но его нет.

– Думай про себя. Используй язык только тогда, когда тебе есть что сказать.

Тан подкрепил эти слова еще тремя резкими ударами. Раны сочились кровью. Каден ощущал, как она стекает по его спине: горячая, влажная и липкая. Ему доводилось переносить и более жестокие порки, но это всегда было связано с какой-то большой ошибкой, серьезным проступком. Никогда прежде его не били во время обычного разговора. Становилось все сложнее игнорировать боль, раздиравшую его тело. Сделав над собой усилие, Каден мысленно вернулся к предмету обсуждения – не стоило рассчитывать, что жалость заставит Тана прекратить избиение; это было очевидно.

«Ты должен видеть то, чего нет»…

Типичная хинская белиберда. Однако, как это часто бывало с подобной белибердой, скорее всего, она в итоге окажется правдой.

Каден еще раз детально просмотрел сама-ан. Все части тела козы были учтены, даже кишки, лежавшие кучей безжизненных бело-сизых веревок под брюхом животного. Мозга не было, однако Каден ясно нарисовал расколотый череп и показал место, откуда он был выбран. Что еще ожидал увидеть монах?

Он шел по следу козы, он пришел за ней в ущелье, и там…

– Следы! – произнес он, охваченный внезапным озарением. – Где следы того, кто убил козу?

– Вот это, – отозвался Тан, – очень хороший вопрос. А они были?

Каден попытался вспомнить.

– Я не уверен. Их нет в сама-ане… но я думал в основном о козе.

– Похоже, твои хваленые золотые глаза могут видеть не больше чем любые другие.

Каден моргнул от неожиданности. Еще ни один умиал не упоминал в разговоре его глаза – это было бы почти как упомянуть о его отце или о его происхождении. У хин было принято полное равенство. Послушники были послушниками, ученики – учениками, а старшие монахи все были равны перед Пустым Богом. Тем не менее глаза Кадена действительно выделяли его среди других. Тан назвал их «золотыми», однако на самом деле его радужные оболочки сияли. Ребенком Каден часто смотрел в глаза своего отца – такие глаза были у всех аннурских императоров, – поражаясь тому, как они горят, постоянно меняя цвет. Порой они яростно пылали, как факел под порывом ветра, порой тихонько тлели темными красными углями. Его сестра Адер тоже была обладательницей особенных глаз, хотя у нее они скорее искрились и вспыхивали, словно костер, разложенный из сырых прутиков. Будучи старшей среди детей императора, Адер редко останавливала свой яркий взгляд на младших братьях, а когда это случалось, он, как правило, сопровождался раздраженным сверканием. Согласно семейному преданию, светящиеся глаза были унаследованы от самой Интарры, Владычицы Света, принявшей человеческий облик много веков или тысячелетий назад – никто не знал наверняка, – чтобы соблазнить одного из Каденовых предков. Эти глаза были подтверждением того, что Каден – истинный наследник Нетесаного трона и будущий властелин самого Аннура – империи, занимавшей два континента.

Монахов, разумеется, государственные дела интересовали не больше чем сама Интарра. Владычица Света была одной из старейших богов, старше Мешкента и Маата, старше даже Ананшаэля, Владыки Костей. От нее зависели путь солнца по небесному своду, дневной жар, таинственное сияние луны. И тем не менее, по словам монахов, она была всего лишь ребенком, который играет с огнем в просторных чертогах пустоты – безграничной, вечной пустоты, принадлежащей Пустому Богу. Однажды Каден должен будет вернуться в Аннур, чтобы занять свое место на Нетесаном троне, но пока он жил в Ашк-лане, он был всего лишь одним из монахов, обязанным трудиться до седьмого пота и повиноваться приказам. Чудесные глаза явно не могли его спасти от жестокого допроса Тана.

– Может быть, следы и были, – неуверенно заключил Каден. – Я не могу сказать наверняка.

Какое-то время Тан не говорил ничего, и Каден уже подумал, что избиение вот-вот возобновится.

– Монахи слишком щадили тебя, – наконец проговорил Тан. Его голос был спокойным, но жестким. – Я не сделаю такой ошибки.

Лишь позже, лежа без сна на своей койке и стараясь дышать потише, чтобы не разбередить боль в саднящей спине, Каден осознал то, что сказал его новый умиал. «Монахи». Так, словно Рампури Тан не был одним из них.

4

Даже несмотря на остро пахнущий солью бриз, порывами налетавший с моря, от трупов воняло.

Крыло Адамана Фейна обнаружило корабль два дня назад, во время регулярного патрулирования – порванные паруса полощутся, на поручнях засохшая кровь, команда изрублена в куски и оставлена на палубе гнить. К тому времени как прибыли кадеты, жгучее весеннее солнце уже начало делать свое дело, раздувая мертвым морякам животы и туго натягивая кожу на костяшках пальцев и черепах. Мухи влезали и вылезали из их ушей, деловито копошились между безвольно раскрытых губ, останавливались потереть лапки над пересохшими глазными яблоками.

– Какие идеи? – спросила Ха Лин, толкая ближайшее тело носком ботинка.

Валин пожал плечами.

– Думаю, кавалерийскую атаку можно исключить.

– Очень остроумно, – саркастически отозвалась она, поджав губы и скептически сузив миндалевидные глаза.

– Кто бы это ни был, они знали свое дело. Взгляни-ка сюда.

Присев на корточки, он отодрал присохшую ткань от безобразной колотой раны как раз под четвертым ребром трупа. Лин опустилась на колени рядом и, лизнув мизинец, ввела его в разрез вплоть до второго сустава.

Незнакомец, встретив Ха Лин на улице, мог бы принять ее за беззаботную купеческую дочку на пороге взрослой жизни: цветущая и жизнерадостная, смуглая от многочасового пребывания на солнце, блестящие черные волосы убраны со лба и перевязаны сзади кожаным ремешком. Однако ее глаза были глазами солдата. За прошедшие восемь лет она прошла через то же обучение, что и Валин, – что и все кадеты на палубе злосчастного корабля. Наставники кеттрал давно подготовили ее к виду смерти.

И все же Валин не мог не видеть в ней привлекательную девушку. Как правило, солдаты на Островах избегали завязывать романтические отношения друг с другом. По ту сторону пролива, на Крючке, можно было задешево найти шлюх обоих полов; к тому же никому не были нужны ссоры возлюбленных, каждый из которых обучен убивать десятками различных способов. Тем не менее Валин порой обнаруживал, что его взгляд отвлекается от текущего упражнения и останавливается на Ха Лин, на ее капризно вздернутой верхней губке, на формах ее тела, угадывающихся под черным мундиром. Он старался держать такие взгляды при себе – это было неловко и непрофессионально; однако по скупой усмешке, временами появлявшейся на лице девушки, он догадывался, что она не раз ловила его на подглядывании.

…И кажется, не имела ничего против. Бывали случаи, когда Ха Лин сама глядела на него в ответ, смело и обезоруживающе. Легко представить, что могло бы возникнуть между ними, если бы они выросли где-нибудь в другом месте – там, где слово «тренировки» не означало бы всю их жизнь… Хотя, разумеется, для Валина уй-Малкениана таким местом был бы Рассветный дворец со своими правилами и запретами, где Валин, член императорской семьи, смог бы любить ее не больше чем сейчас, когда он был простым солдатом.

«Забудь об этом», – сердито приказал он себе. Он прибыл сюда, чтобы сосредоточиться на упражнении, а не для того, чтобы потратить все утро на мечты о другой жизни.

– Профессиональная работа, – одобрительно сказала Лин, по-видимому, не заметившая, что его мысли унеслись далеко. Вытащив палец из раны, она обтерла загустевшую кровь о свою черную униформу. – Достаточно глубоко, чтобы проткнуть почку, но не настолько, чтобы нож застрял в ребрах.

Валин кивнул.

– Тут еще много таких. Больше, чем можно ожидать от любителей.

Он еще мгновение помедлил, разглядывая лиловый отек на трупе, затем выпрямился и посмотрел вдаль, поверх плещущей зыби Железного моря. После увиденного было приятно хоть на минутку погрузить взгляд в незамутненную синеву и простор полуденного неба.

– Хватит лодырничать! – взревел Адаман Фейн, давая Валину могучую затрещину. Он расхаживал по палубе взад и вперед, перешагивая через распростертые тела, словно это были спущенные брусья или мотки веревки. – А ну-ка все на корму! Шевелите задницами!

Массивный лысый инструктор обучал кадетов кеттрал уже более двадцати лет. До сих пор он каждое утро перед рассветом переплывал пролив до Крючка и обратно. Ему редко хватало терпения на кадетов, болтающихся без дела во время его упражнений.

Валин присоединился к остальным. Разумеется, все они были ему знакомы. Кеттрал – боевое подразделение, настолько же немногочисленное, насколько и элитное. Огромные птицы, что забрасывают солдат в тыл противника, могут перенести зараз не более пяти-шести человек. Кеттрал нужны империи в тех случаях, когда задание должно быть выполнено быстро и незаметно – для всего прочего у нее имеются аннурские легионы, флот и морская пехота.

Тренировочная группа Валина состояла из двадцати шести человек. Семеро из них прилетели вместе с Фейном на брошенный корабль, выбранный им для утреннего упражнения. Это была странная команда: Анник Френча, тоненькая как мальчишка, с белоснежной кожей и безмолвная, словно камень; Балендин, жестко ухмыляющийся, с ястребом на плече; высокий серьезный Талал с ясными глазами на угольно-черном лице; Гвенна Шарп, невероятно безрассудная и вспыльчивая; Сами Юрл, надменный белокурый сын одного из самых могущественных атрепов империи, бронзовокожий, словно бог, и смертоносный, словно змея, виртуозно владеющий клинками. У них было не так уж много общего, за исключением того факта, что кто-то в командовании решил, что когда-нибудь они смогут очень-очень эффективно убивать людей. При условии, что никто не убьет их раньше.

Все их обучение, все тренировки, восемь лет изучения языков, навыков работы со взрывчатыми веществами, практика навигации, учебные бои с оружием и без, бессонные ночи, проведенные на вахте, нескончаемые жесточайшие физические нагрузки – нагрузки, предназначенные для укрепления как тела, так и ума, – все это было направлено на одну цель: Халову Пробу. Валин помнил свой первый день на островах так, словно эта картина была выжжена в его мозгу. Новобранцы сошли с корабля под шквал проклятий и оскорблений, их окружили разгневанные лица ветеранов, называвших этот далекий архипелаг своим домом и принимавших в штыки любое вторжение, даже когда речь шла о тех, кто готовился последовать по их стопам. Не успел он сделать двух шагов, как кто-то заехал ему по скуле, а потом ткнул лицом в мокрый соленый песок и держал, пока он не начал задыхаться.

– Зарубите себе на носу! – проорал кто-то (один из командиров?). – Если какой-то недоумок-бюрократ решил отправить вас сюда, на наши драгоценные Киринские острова, это еще не значит, что вы обязательно станете кеттрал! Не пройдет и недели, как кто-то из вас станет молить о пощаде! Других мы сломаем на тренировках. Многие из вас умрут: кто-то свалится с птицы, кто-то потонет во время весенних штормов, кто-то, жалко всхлипывая, даст себя засосать в гнилой ил какой-нибудь мерзкой ханнской заводи… И это будут счастливчики! Этим ребятам, черт возьми, повезет! Потому что тех из вас, кому удача или упрямство позволит остаться в живых после всех тренировок, в конце будет ждать Халова Проба!

Халова Проба… После восьми лет перешептываний и обмена домыслами и Валин, и остальные кадеты имели о ней не большее представление, чем когда впервые ступили на Карш. Она всегда казалась такой далекой, почти неразличимой, как корабль, еще не показавшийся из-за горизонта. Нет, о ней не забывали, но какое-то время ее можно было не принимать во внимание – в конце концов, если ты не переживешь годы тренировок, предшествующие Пробе, она вряд ли будет тебя касаться. И вот, однако, эти годы прошли, и Проба наконец оказалась на пороге, словно давно ожидающий кредитор. Всего лишь через месяц с небольшим Валину и остальным предстоит завоевать себе звание полноправного кеттрал – или умереть.

– Пожалуй, сегодня мы начнем нашу демонстрацию некомпетентности с анализа Ха Лин!

Голос Фейна вернул мысли Валина к реальности. Инструктор махнул девушке огромной ручищей, приказывая начинать.

Это было стандартное упражнение. Кеттрал постоянно таскали кадетов на места недавних побоищ, обследование которых должно было одновременно закалить их, приучая к виду смерти, и отточить их понимание тактики боя.

– На корабль напали ночью, – отозвалась Лин, говоря четко и уверенно. – В противном случае те, кто был на палубе, успели бы подготовиться к атаке. Нападали со штирборта: на перилах можно заметить углубления, оставленные крючьями. Когда…

– Шаэль сладчайший под соусом! – перебил Фейн, останавливая ее взмахом руки. – Все это мог бы рассказать первокурсник! Пожалуйста, хоть у кого-нибудь здесь найдутся замечания, которые не будут столь оскорбительно очевидными?

Он повернулся вокруг, в конце концов остановив взгляд на Валине.

– Как насчет нашего Всесиятельнейшего Высочества?

Валин терпеть не мог этот титул. Для начала это не вполне соответствовало действительности – несмотря на то, что отец Валина был императором, сам он не являлся претендентом на Нетесаный трон. К тому же на островах его высокое происхождение не имело значения. Здесь не существовало ни сословий, ни особых льгот или привилегий. Если на то пошло, Валину, пожалуй, приходилось трудиться даже больше, чем остальным. Тем не менее он давно уяснил, что любые жалобы приводят лишь к тому, что ты оказываешься еще глубже в дерьме. На данный момент у него не было такого желания, поэтому он просто вздохнул и начал:

– Команда корабля даже не успела заметить, что у них проблемы…

Однако прежде чем он закончил фразу, Фейн оборвал его, фыркнув и рубанув ладонью воздух:

– Я дал вам десять минут на осмотр этой Кентом клепанной козьей шаланды, и все, на что ты оказался способен, – это понять, что атака была внезапной? Что ты там делал эти десять минут – стаскивал с трупов кольца и обшаривал карманы?

– Но я только начал…

– И уже закончил! Как насчет тебя, Юрл? – спросил Фейн, указывая на высокого блондина. – Может быть, ты найдешь, что добавить к исчерпывающему анализу, предоставленному Его Всесиятельнейшим Высочеством?

– О, здесь так много всего можно рассказать… – отозвался Сами Юрл, с довольной ухмылкой поглядывая на Валина.

– Вот же сучий слюнолиз, – прошипела Лин сквозь зубы, так что ее мог слышать только Валин.

Хотя все кадеты проходили через одни и те же лишения и стремились к одной цели, в группе была своя иерархия. Большинство из них записались в солдаты, влекомые смешанным желанием защищать империю, повидать мир и полетать на огромных птицах, доступ к которым имели только кеттрал. Для крестьянского сына с шианских равнин возможности, предлагаемые кеттрал, были слишком фантастичны, чтобы в них поверить. Но были, однако, и те, кто прибыл на острова по другим причинам. Безнаказанно драться, причинять боль, отнимать жизни – все это привлекало некоторых людей, как гниющая плоть привлекает стервятников. Несмотря на красивое лицо и гладкую кожу, Сами Юрл был жестоким и опасным бойцом. В отличие от большинства других кадетов, он, по-видимому, не собирался оставлять свое прошлое позади, а расхаживал по островам с таким видом, словно ждал, что все будут перед ним пресмыкаться. Можно было не брать его в расчет, решив, что он всего лишь изнеженный, надутый вельможный болван, папенькин сынок, которому посчастливилось пробиться в кадеты благодаря деньгам или семейным связям. Однако, как ни неприятно было это признавать, Юрл был успешным и коварным противником, управлявшимся с клинками лучше многих полноправных кеттрал. За эти годы он десятки раз избивал Валина в кровь – и если ему нравилось побеждать, то еще больше он любил измываться над побежденными.

– Нападение произошло три дня назад, исходя из температуры воздуха, количества мух и степени разложения тел. Как уже сказала Лин, – Юрл метнул в ее сторону насмешливый взгляд, – это была ночная атака, в противном случае команда успела бы лучше вооружиться. Когда пираты оказались на палубе…

– Пираты? – резко переспросил инструктор.

Юрл пожал плечами и повернулся к ближайшему трупу, небрежно откинув ногой его голову, чтобы открыть зияющий разруб, проходящий от ключицы до груди.

– Характер ранений соответствует оружию, которое обычно в ходу у подобной швали. Трюм разграблен. Они напали на корабль и вынесли товар. Стандартный подход: трахнул бабенку – вали из избенки.

Балендин захохотал. Лин ощетинилась, и Валин предостерегающе положил ладонь на ее предплечье.

– Им повезло, – добавил Юрл, – что на борту не оказалось профессионалов.

Его тон подразумевал, что, если бы на вахте стоял он, атакующих ждал бы совсем другой прием.

Валин не был в этом так уверен.

– Это сделали не пираты.

Фейн вздернул кустистую бровь:

– О, Светоч Империи вновь заговорил! Он не желает почивать на лаврах после того, как столь проницательно распознал, что атака была внезапной. Просвети же нас, прошу!

Валин не повелся на провокацию. Инструкторы кеттрал умели забраться к тебе в душу быстрее, чем песчаная блоха под кожу, и это было одно из свойств, которые делали их хорошими инструкторами. Если кадет не умеет сохранять трезвую голову, он едва ли окажется стоящим солдатом, когда начнут сыпаться стрелы. Фейн был истинным мастером по части того, чтобы заставить человека выйти из себя.

– Эта команда не состояла, как обычно, из моряков плюс нескольких морских пехотинцев, нанятых для охраны груза, – начал Валин. – Эти люди были профессионалами.

– Профессионалами! – ухмыльнулся Юрл. – Еще бы. Это объясняет, почему они валяются по всей палубе, как дохлые червяки.

– У тебя был шанс поработать языком, Юрл, – оборвал Фейн. – А теперь заткнись и наблюдай, как наш золотой мальчик пытается избежать очередного конфуза.

Валин, скрывая улыбку, кивнул инструктору и продолжил:

– Действительно, выглядит команда совершенно стандартно. Дюжина человек точно такого типа, какие плавают на подобных шлюпах по всему морю, от Антеры до Поясницы. Но из двенадцати коек были использованы только две. Это значит, что десять человек постоянно оставались на палубе. Они были готовы к нападению.

Он сделал паузу, выжидая, пока до окружающих дойдет смысл сказанного.

– И потом их оружие. Тоже с виду ничего особенного. – Он взял из рук ближайшего мертвеца стандартный палубный клинок и поднес его к свету. – Однако это лиранская сталь. Что это за купеческое судно, у которого на палубе дежурят по десять человек, вооруженных лиранскими клинками?

– Я очень надеюсь, – протянул Фейн, – что ты намерен дойти до сути прежде, чем зайдет солнце.

Он говорил скучающим тоном, однако Валин заметил искорку в его глазах. У старого инструктора было что-то на уме.

– Я только хочу сказать, что если эти ребята были профессионалами, то и те, кто напал на корабль и покромсал их в куски, вряд ли окажутся заурядными пиратами.

– Ну что же, – отозвался инструктор, оглядывая кучку столпившихся кадетов, чтобы убедиться, что все следили за ходом рассуждений. – Даже слепая лошадь рано или поздно находит дорогу в стойло.

По стандартам Гнезда это сомнительное замечание могло считаться высокой похвалой. Валин кивнул, скрывая свое удовлетворение. Губы Сами Юрла скривились в хмурой гримасе.

– Десять минут на борту, – продолжал Фейн, сверкая глазами, – и только наш имперский фетиш оказался способен сказать хоть одну здравую вещь об этой Кентом клятой развалине! Я выделил двух птиц, притащивших вас сюда, не для того, чтобы вы потратили все утро, ковыряясь друг у друга в задницах! Обойдите все еще раз. На этот раз с открытыми глазами. И найдите мне хоть что-нибудь стоящее!

Восемь лет назад такой разнос устыдил бы Валина до мозга костей. Однако подобный стиль был на островах в порядке вещей, так что теперь он лишь сухо кивнул Фейну и повернулся к Лин.

– Разделимся? – предложил он. – Ты оставайся наверху, а я еще раз пройдусь по трюму?

– Как скажешь, о божественный Светоч Империи, – отозвалась она с усмешкой.

– Позволь, я напомню тебе, – предостерегающе сказал Валин, сузив глаза, – что ты сильно уступаешь Фейну по габаритам.

Она поднесла ладонь к уху.

– Что? Что это было? Кажется, это прозвучало как… неужели угроза?

– К тому же ты всего лишь девчонка.

На Киринских островах такая подначка не имела большого смысла – здесь треть солдат была женского пола. В других имперских войсках идею о смешанном боевом подразделении подняли бы на смех, однако кеттрал имели дело с нестандартными ситуациями – ситуациями, в которых скрытность, маскировка, обманные маневры и неожиданные ходы имели не меньшую важность, нежели грубая сила и скорость действий. Тем не менее если Лин решила доставать его по поводу происхождения, то Валин тоже не собирался давать ей спуску.

– Будет очень жалко, если мне придется перекинуть тебя через колено и отшлепать, – добавил он, грозя ей пальцем.

– Ты ведь знаешь, что Шалиль научила нас разбивать мужикам яйца? – отозвалась Лин. – Оказывается, это очень просто! Все равно что колешь грецкий орех.

Она продемонстрировала одной рукой быстрое, скручивающее движение, от которого Валина передернуло.

– В общем, давай ты останешься здесь, – сказал он, поспешно отступая назад, – а я посмотрю, не пропустили ли мы чего-нибудь внизу.

Лин оценивающе прищурилась.

– Знаешь, если подумать, пожалуй, это даже больше похоже на каштан…

Валин откинул крышку люка и спрыгнул вниз прежде, чем она успела закончить.

Трюм корабля был низким и темным. Несколько лучиков света прорывались через незаконопаченные щели в палубе наверху, но основную часть пространства заливала густая черная тень. Как правило, когда корабль был захвачен подобным образом, надежды найти что-либо в трюме не было, поэтому из других кадетов здесь пока что побывали немногие. Тем не менее всегда стоило проверить места, где другие не смотрели.

Валин подождал, пока глаза привыкнут к полумраку, и двинулся вперед, осторожно пробираясь между попадавшимися на пути бочонками и тюками. Днище судна под ним мягко покачивалось, волны плескались о корпус. Нападавшие действительно вынесли бо́льшую часть груза – если груз вообще был. Согласно чернильной маркировке на оставшихся бочонках, в них содержалось вино из Шиа, хотя обычно такие перевозки осуществлялись посуху, более коротким путем до столицы. Возле переборок оставалось несколько привязанных ящиков, и Валин взломал один из них поясным ножом: тюки хлопка, также из Шиа. Это был хороший товар, но не такой, за каким охотятся профессионалы. Он как раз начинал взламывать следующий ящик, когда до его слуха донесся звук, похожий на тихий стон.

Не думая, Валин вытащил один из двух стандартных коротких клинков, закрепленных крест-накрест у него за спиной.

Звук исходил откуда-то с носа корабля, совсем рядом с носовыми шпигатами. По правилам крыло Фейна должно было предварительно обыскать судно, чтобы убедиться, что на нем не осталось никого живого и несвязанного, прежде чем туда высадятся Валин и остальные кадеты. Однако Фейн был одним из самых горячих инструкторов Гнезда; ему гораздо больше нравилось размахивать клинком, чем шарить под палубой, щупая пульсы у трупов. Нет, он, конечно же, заглянул в трюм – но не более того. При таких условиях тяжелораненый вполне мог быть принят за мертвого.

Несколько мгновений Валин размышлял, не позвать ли кого-нибудь еще. Если один из моряков действительно остался в живых, Фейн должен узнать об этом незамедлительно. С другой стороны, он не был уверен в том, что правильно интерпретировал звук, и ему вовсе не улыбалось орать, созывая сюда всю команду, только для того, чтобы обнаружить какого-нибудь забытого козленка, толкущегося под палубой. Бросив беглый взгляд через плечо, Валин беззвучно скользнул вперед – одна рука на поясном ноже, в другой выставленный перед грудью короткий клинок: стандартная позиция для ближнего боя.

Человек лежал, забившись в самый нос, спиной к косо уходящей вверх балке киля, беспомощно распростертый в луже собственной крови. Сперва Валин решил было, что он действительно мертв, что услышанный звук был скрипом троса на кабестане или треском высыхающей древесины, которую повело на солнце. Потом моряк открыл глаза.

Они блестели в полумраке трюма, безумные, налитые мучительной болью.

Валин сделал еще полшага вперед, потом остановился. «Ничего не предполагай». Из этой фразы состояла вся первая глава «Тактики» Гендрана – книги, которую практически каждый из кеттрал знал наизусть. Судя по виду, человек был на краю смерти, однако Валин не стал подходить ближе.

– Ты можешь меня слышать? – вполголоса спросил он. – Насколько сильно ты ранен?

Глаза моряка заворочались в глазницах, словно ища источник звука, пока наконец не остановились на Валине.

– Ты… – еле слышно просипел он.

Валин взглянул внимательнее. Он никогда не встречал этого человека прежде, во всяком случае не здесь, на островах – однако в лихорадочном взгляде моряка сквозило узнавание, приковавшее его к месту.

– Ты бредишь, – осторожно произнес он, подбираясь ближе. Кажется, этот человек не притворялся, разве что он был профессиональным актером. – Куда ты ранен?

– У тебя… глаза… – слабым голосом отозвался моряк.

Валин застыл на месте. Обычно, когда люди упоминали «глаза», они говорили о его отце, Санлитуне, или его брате Кадене – оба были наделены знаменитым огненным взглядом, пылающими радужными оболочками, которые отмечали их как наследников самой Интарры и полноправных императоров Аннура. Даже у его старшей сестры Адер были такие глаза, хотя, будучи женщиной, она не имела шансов когда-либо занять Нетесаный трон. В детстве Валин им смертельно завидовал – однажды он даже чуть не ослеп, пытаясь зажечь собственные глаза при помощи горящего сучка. Правда, однако, состояла в том, что взгляд Валина был не менее обескураживающим: черные зрачки, почти невидимые на фоне угольно-бурых радужных оболочек. Как говорила Ха Лин: если у Кадена глаза были как огонь, то у Валина – то, что осталось после того, как пламя погасло.

– Мы шли… за тобой, – упорно продолжал моряк.

У Валина внезапно закружилась голова, его зашатало, словно корабль заплясал на беспорядочных волнах.

– Почему? Кто «мы»?

– Эдолийцы… – выговорил раненый. – Нас послал император.

Эдолийская гвардия! Это объясняло и профессиональную подготовку, и лиранскую сталь. Личные телохранители императора были, разумеется, хорошо обучены и хорошо экипированы. Не считая кеттрал, это были самые знаменитые войска империи, люди с железной волей, чья преданность аннурскому трону вошла в легенды. Ярл Геннер, основатель ордена, постановил, что гвардейцы не должны иметь ни жен, ни детей, ни собственного имущества – все для того, чтобы обеспечить их безграничную преданность императору и гвардии.

Однако ничто из этого не объясняло присутствия эдолийцев здесь, на этом клипере, в трех неделях плавания от столицы, и не объясняло, почему все они были мертвы или умирали. Неясно было также, кто мог взять подобный корабль на абордаж и перебить людей, бывших в числе лучших солдат в мире. Валин снова бросил взгляд через плечо, в тусклый полумрак трюма, однако те, кто устроил это побоище, по всей видимости, давно скрылись.

Солдат резко и часто дышал от усилий и боли, которую доставляла ему речь, однако продолжал стиснув зубы:

– Заговор. Был… заговор. Мы должны были… забрать тебя… защищать…

Валин пытался найти хоть какой-то смысл в этом заявлении. В Аннуре существовало множество сомнительных политических группировок, однако кеттрал потому и избрали Киринские острова в качестве тренировочной площадки и своей базы, что они находились в сотнях лиг от любых группировок. К тому же на Киринах не было другого населения, помимо самих кеттрал. И если об эдолийской гвардии рассказывали истории, то о кеттрал слагали легенды. Любой, планирующий атаку на Острова, должен был быть сумасшедшим.

– Жди здесь, – сказал Валин, хотя раненый вряд ли мог куда-либо деться. – Я должен доложить об этом Фейну. Командованию Гнезда.

– Нет! – с усилием проговорил эдолиец, выдернув из-под куртки окровавленную руку и протягивая ее к Валину. Его голос зазвучал с поразительной силой. – Кто-то из здешних… участвует… может быть, из командиров…

Эффект от этих слов был равносилен пощечине.

– Кто? Кто в этом участвует?

Солдат устало покачал головой.

– Не знаю…

Он уронил голову на плечо. Откуда-то из-под его куртки заструилась ярко-алая кровь, угасающими толчками брызгая на Валина и на пол трюма. «Артериальная», – подумал Валин. Однако… при ранении с повреждением артерии люди умирают за минуты, а не на протяжении нескольких дней. Эдолиец должен был истечь кровью уже к тому времени, когда атакующие попрыгали обратно через планширь. Валин шагнул вперед, осторожно приоткрыл куртку на груди солдата, внимательно рассмотрел длинный разрез, потом перевел взгляд на залитую кровью руку, безвольно упавшую на колени раненого.

– Да нет, не может быть… – пробормотал он. Однако доказательства были налицо.

Все это время эдолиец зажимал собственную артерию – втиснул пальцы в раскрывшуюся прорезь в своей плоти, нащупал скользкую трубочку и стиснул ее, не давая крови вытечь. Это было возможно – Эллен Финч изучала эту технику на медицинской практике; но даже она признавала, что таким образом можно продержаться максимум день, при большой удаче. Эдолиец оставался в живых почти три дня, ожидая, пока кто-нибудь придет, молясь тому из богов, которому верил и который бросил его на произвол судьбы.

Валин приложил палец к шее раненого. Пульс забился… притих… замер.

Он протянул руку закрыть эдолийцу глаза, когда его накрыло оглушительным ревом Фейна:

– Кадеты, на палубу! Птица на посадке!

Как раз когда Валин открывал люк, утренний воздух разрезал пронзительный крик кеттрала. Юноша сгорал от желания рассказать кому-нибудь о том, что услышал, однако предупреждение умирающего еще звучало в его ушах: «Кто-то из здешних в этом участвует». Впрочем, на данный момент, возможно, он и не смог бы никому ничего рассказать, поскольку все глаза были устремлены в небо. Гигантская птица планировала на палубу, закрывая черными крыльями солнце.

Даже спустя восемь лет, проведенных на островах – восемь лет, на протяжении которых он учился летать и сражаться на кеттралах, пристегиваться к ним, десантироваться с них, – Валин так и не смог до конца к этому привыкнуть. Если верить историческим архивам, эти птицы были старше людей, старше даже кшештрим и неббарим; их вид возник во времена, когда по земле ходили боги и чудовища. И хотя войска кеттрал обнаружили и вроде бы приручили их, темные, влажные глаза этих птиц никогда не казались Валину особенно смирными. Вот и сейчас, стоя на открытой палубе и глядя на огромное крылатое существо в небе у себя над головой, он мог понять ужас мыши, застигнутой посреди свежескошенного поля реющим в высоте соколом.

– Похоже, птичка Блохи, – сказал Фейн, заслоняя глаза ладонью. – Хотя Кент меня забери, если я понимаю, что он делает в наших краях.

В обычных обстоятельствах Валин был бы заинтригован. Хотя Блоха и принимал участие в обучении кадетов, он был одним из самых опасных людей в коллекции Гнезда, и без того весьма опасной. Бо́льшую часть времени он проводил в полетах, то выполняя боевые задания на северо-востоке, в варварских Кровавых Городах, то воюя с ургулами, то пропадая на юге, где через Поясницу постоянно стремились пробиться племена джунглей. Его появление посередине стандартного учебного задания было событием необычным, если не беспрецедентным. Тренировки редко оживлялись подобными сюрпризами, однако Валину после разговора с эдолийцем прибытие черной птицы показалось зловещим предзнаменованием. Он окинул новым оценивающим взглядом собравшихся на палубе кадетов. Если эдолиец говорил правду, на Островах вели игру темные силы, а Валин давно выучил у кеттрал одну вещь: что неожиданности безопасны только для того, кто их доставляет.

Без предупреждения птица сложила свои семидесятифутовые крылья, плотно прижала их к телу и, словно падающее с небес копье, устремилась к кораблю. Валин и остальные кадеты глядели во все глаза. Любой из кеттрал умел высаживаться и пристегиваться на лету; от птиц не было бы большой пользы, если бы, когда это требуется, на них нельзя было садиться и слезать с них. Но это? Он никогда не видел настолько стремительной посадки.

– Это невозможно… – выдохнула стоявшая рядом Лин, в ужасе качая головой. – Это просто невоз…

Птица обрушилась на корабль в порыве ветра и вихре поднятого с палубы мусора, едва не сбившего Валина с ног. Хотя он прикрыл глаза рукой, в его сознании запечатлелись вонзающиеся в палубу когти птицы и фигурка человека в черной униформе кеттрал, который выскользнул из ремней, упал на дощатый настил, перекатился и одним плавным движением поднялся на ноги. Не успел взбаламученный воздух успокоиться, как птица уже улетела; она махала крыльями низко над волнами, направляясь к северу, оставив им Блоху.

Легендарный командир не очень походил на солдата. Если Адаман Фейн обладал высоким ростом и бычьим телосложением, то Блоха был низеньким и морщинистым, его смуглую до черноты кожу усыпали оспины, оставшиеся от какой-то перенесенной в детстве болезни, а голову, словно дым, окутывал седой пушок. Тем не менее одна его высадка могла служить напоминанием о том, на что способен этот человек и его крыло. Никто другой не делал таких приземлений – ни кадеты, ни инструкторы, ни Адаман Фейн; да еще на палубу движущегося корабля! Если бы Валин попробовал повторить этот трюк хотя бы над водой, он мог считать себя счастливчиком, если бы обошелся без переломанных ребер. А над пляшущей на волнах палубой… лучше даже и не думать. Ему всегда казалось, что кеттрал немного приукрашивают правду, когда говорят, что Блоха налетал более тысячи успешных боевых заданий, но после этого…

– Что за ненужная бравада, – заметил Фейн, приподняв бровь.

Блоха поморщился.

– Прошу прощения. Меня прислало командование.

– И в спешке, клянусь Кентом!

Блоха кивнул. Он оглядел собравшихся кадетов и вроде бы чуть подольше задержался взглядом на Валине, затем снова обратил внимание на Фейна.

– Тебе и твоему крылу предписано как можно скорее подняться в воздух. Лучше было еще вчера. Полетите на север следом за мной. К нам присоединится крыло Сендры, оно уже в пути.

– Три крыла? – переспросил Фейн, ухмыляясь. – Похоже, намечается что-то интересное! И куда мы направляемся?

– В Аннур, – ответил Блоха. По всей видимости, он не разделял энтузиазма Фейна. – Император мертв.

5

«Император мертв»…

Эти слова засели в мозгу Валина, словно рыбья кость, и даже сейчас, спустя несколько часов после того, как Блоха упал с неба в вихре ветра и шуме крыльев, продолжали безжалостно терзать его. Это казалось невероятным – как если бы ему сказали, что океан высох или что земля раскололась пополам. Разумеется, смерть Санлитуна была трагедией для империи – после десятилетий стабильного и взвешенного правления; однако почти на всем протяжении обратного полета на Кирины Валина одолевали какие-то мелочи, незначительные с виду воспоминания. Отец, держащий уздечку, в то время как он сам пытается усидеть на лошади, впервые оказавшись в седле. Отец, подмигивающий ему во время скучного торжественного обеда, пока никто не смотрит в их сторону. Отец, сражающийся со своими сыновьями на мечах левой рукой, чтобы на время дать им возможность думать, что они побеждают… На Киринах, как и повсюду, предстояла траурная церемония в память императора, но у Валина не было никого, с кем он мог бы оплакать ушедшего человека.

Он даже толком не знал, как умер его отец. «Это было предательство», – вот все, что сказал ему Блоха. Или захотел сказать. Типичный кеттральский идиотизм: инструкторы требовали, чтобы их подопечные знали назубок все, что касалось империи – от цен на зерно в Ченнери до длины полового органа Верховного жреца, но стоило начать говорить о текущих операциях, и из них невозможно было выудить ни слова. Время от времени один из ветеранов мог обронить какой-нибудь обрывок информации – имя, название места, какую-нибудь мрачную деталь, – однако этого хватало лишь чтобы подстегнуть аппетит, но не удовлетворить его. «Требования безопасности» – так это называлось в Гнезде. Хотя какая безопасность могла быть необходима на Кентом клятом острове с пленным населением, Валин не мог взять в толк. Он более-менее примирился с такой политикой, но сейчас-то дело касалось смерти его собственного отца! Незнание терзало его, словно острый шип, воткнувшийся под кожу. Что значит «предательство»? Яд? Нож в спину? «Несчастный случай» в Рассветном дворце? Казалось бы, то, что он являлся сыном Санлитуна, должно было что-то значить; однако на островах Валин не был сыном императора. Он был кадетом, таким же как и все остальные, и узнавал ровно столько же, сколько и они, ни словом больше. После того как Блоха преподнес свои новости, Валин решил было, что крыло собирается забрать его, чтобы переправить обратно в Аннур, для подготовки к похоронам. Однако прежде чем он успел задать этот вопрос, голос Адамана Фейна прорезался сквозь его смятение и ужас.

– Что касается тебя, о Светоч Империи, – прорычал инструктор, грубо ткнув его в плечо, – не думай, что у тебя теперь будет что-то вроде каникул. Люди помирают постоянно, лучше запихни это в свою неподатливую черепушку! Если ты надеешься хотя бы на жалкую попытку пережить Халову Пробу, я бы рекомендовал тебе отвести мыслям об отце один час сегодня вечером и после этого вернуться к тренировкам.

Вот так и получилось, что в то время как Блоха, Фейн и дюжина других кеттрал понеслись над плещущей зыбью на северо-запад, к Аннуру, Валин с горсткой товарищей-кадетов, пристегнутый к когтям совсем другой птицы, летел на юг, обратно на острова. Разговаривать было почти невозможно из-за ветра в лицо и грохота крыльев гигантской птицы над головой, и Валин был благодарен за это подобие одиночества. Блоха появился и исчез настолько стремительно, доставил свои новости с таким минимумом предварительной подготовки, что Валину до сих пор казалось, будто смысл этих слов еще не до конца ему ясен.

«Император мертв»…

Он повторял их снова и снова, словно мог почувствовать их истинность по ощущениям в своей гортани, по вкусу на своем языке. Эдолийская гвардия должна была обеспечить безопасность его отцу – однако гвардия не могла присутствовать повсеместно, не могла отразить все удары.

Гендран писал: «Самый искусный воин, самый опытный стратег, самый одаренный полководец – все они кажутся неуязвимыми лишь до тех пор, пока удача не повернет против них. Не обольщайтесь: удача покидает любого, кто слишком часто встречается со смертью».

Но разумеется, Санлитун был мертв не из-за какой-то там долбаной удачи. «Предательство», – сказал Блоха. А это означало, что кто-то, а скорее всего, группа людей, составила заговор, чтобы обмануть и убить своего императора. И здесь Валин вновь возвращался мыслями к эдолийцу, которого он нашел в корабельном трюме всего лишь несколькими часами ранее. Не требовалось быть главой шпионской сети или военным гением, чтобы понять, что угроза жизни Валина была связана с убийством его отца-императора. Конечно, это выглядело очень похоже на осуществляемый тайно дворцовый переворот, целенаправленное устранение всех представителей семьи Малкенианов. Должно быть, Санлитун перед смертью обнаружил заговор и успел отрядить корабль с эдолийцами, которые должны были забрать и защитить его сына, но корабль попал в беду, и прозорливость Санлитуна не смогла его спасти. Кто-то хотел уничтожить династию Малкенианов – и, к своему ужасу, Валин понял, что им это удается. Кто-то собирался прийти за Валином, и не только за ним, но и за Каденом тоже. Даже Адер, возможно, грозила опасность, хотя она, будучи женщиной, и не могла претендовать на Нетесаный трон. Этот простой факт, столь раздражавший ее в детстве, сейчас мог спасти ей жизнь… Во всяком случае, Валин на это надеялся.

«Пресвятой Хал!» – мрачно подумал Валин. Сколь бы пугающей ни казалась мысль о том, что некие тайные убийцы охотятся за ним по всем Киринским островам, Каден находился в гораздо худшем положении. В конце концов, именно Каден, а не Валин, был обладателем золотых глаз. Каден, а не Валин был наследником трона – точнее, уже императором! И именно Каден, а не Валин сидел сейчас один-одинешенек в каком-то далеком монастыре, не прошедший никакой подготовки, никем не охраняемый, не имеющий представления о том, что происходит…

Выполнявший обязанности пилота Лейт – он располагался наверху, закрепленный на спине кеттрала сложной ременной упряжью, – приступил к крутому развороту. Подняв голову, Валин встретил взгляд Гвенны, пристегнутой к соседнему когтю. Развевающиеся рыжие волосы окружали ее голову, словно языки пламени. Из всех кадетов Гвенна, наверное, обладала самой обманчивой внешностью. Она была похожа скорее на дочь какого-нибудь пивовара, чем на солдата элитного подразделения – бледная веснушчатая кожа, легко обгорающая на солнце, кудрявые волосы, соблазнительные изгибы тела, которые совершенно не скрывала стандартная черная униформа. Однако внешность внешностью, а характер у нее был хуже почти любого из обитателей островов.

Уголки ее губ были опущены, лицо сосредоточенно – то ли она хмурилась, то ли это было выражение сострадания, по ней никогда не скажешь. «А вдруг она тоже в этом участвует?» – подумал Валин. Предположение казалось невероятным: чтобы в заговор высочайшего уровня, направленный на свержение самого влиятельного семейства в мире, был вовлечен обычный кадет, даже не прошедший Пробу? Тем не менее во взгляде зеленых глаз Гвенны была какая-то напряженность. Что она может значить? Давно ли девушка за ним наблюдает? Встретившись с ним глазами, Гвенна показала взглядом на пряжку, закреплявшую ремни его обвязки на толстой чешуйчатой лапе птицы. Валин взглянул в том направлении и обомлел: оказывается, он не застегнул крепление как следует! Если бы птица заложила крутой вираж, его могло бы оторвать от когтей и швырнуть в волны, плескавшиеся в тысяче шагов внизу, на верную гибель.

«Кентом клятый идиот! – выругал он себя, туго затянув ремень и коротким кивком поблагодарив Гвенну. – Кому понадобится тебя убивать, если ты сам готов об этом позаботиться!» Усилием воли Валин отогнал от себя опасения. Какие бы заговоры против него ни плелись, он ничем не мог им помешать, пока болтался в воздухе в своей упряжи. Когда ты пристегнут к птице, остается только отдыхать; поэтому он постарался поудобнее устроиться среди ремней, позволив усталым мышцам немного расслабиться, и отыскать толику того спокойствия, которое всегда ощущал, паря над волнами.

На уровне моря сейчас уже должно было быть жарко и влажно – день стоял из таких, когда рубашка прилипает к спине, а рукоять меча становится скользкой от пота, – однако Лейт вел птицу на высоте тысячи шагов над водой, где солнце грело, не обжигая, а огромные крылья кеттрала предоставляли достаточно тени для Валина, Гвенны и двух других кадетов, пристегнутых и балансирующих на огромных когтях. Он попробовал было закрыть глаза, но из этого не вышло ничего хорошего: перед его внутренним взором тут же встало лицо отца. Или это было лицо Кадена? Все, что он видел, – это золотые радужные оболочки, пылающие ярким пламенем, которые затем заливала хлынувшая из глазниц кровь.

Валин тряхнул головой, отгоняя видение, открыл глаза и принялся заново проверять поясной нож, короткие клинки и пряжку страховочного ремня, снова и снова проходясь по пунктам стандартного летного протокола. Потом, вдруг поняв, что Гвенна продолжает за ним наблюдать, успокоил нервно мечущиеся руки и направил свое внимание на землю и море, дюйм за дюймом ползущие внизу.

Кирины показались уже почти целиком: тонкая цепочка островов, словно ожерелье, брошенное поверх волн. Карш, самый крупный остров в архипелаге, лежал совсем недалеко, чуть-чуть к югу. Валин мог видеть песчаные пляжи, густые мангровые заросли, пыльные известняковые утесы, а также разнообразные строения, входящие в комплекс Гнезда – бараки, столовую, тренировочные площадки, склады – так ясно, словно они были нанесены чернилами на карту. В гавани покачивалось на якоре несколько кораблей – судя по виду, торговый кеч и пара шлюпов, – а почти у него под ногами, направляясь к причалу, резала буруны небольшая яхта с плавными обводами.

Карш был его домом – не только длинные, приземистые бараки, которые последние восемь лет он делил с остальными двадцатью пятью кадетами, или столовая, где он принимал пищу, измотанный и оглушенный после долгого дня тренировок, но весь остров, от скалистых мысов до извилистых протоков в мангровых зарослях. Это было знакомое, даже чем-то родное место, каким для него никогда не был Рассветный дворец. Острова принадлежали ему – до сегодняшнего дня.

После предупреждения эдолийца и известия о смерти отца маленький архипелаг тоже казался изменившимся: незнакомым, опасным, полным угрозы. На одном из кораблей в гавани могли находиться те, кто напал на эдолийское судно и перебил его команду. Один из людей в бараках или в столовой – человек, мимо которого Валин тысячу раз проходил на учебном ринге или рядом с которым трудился на складе, – мог замышлять его убийство. Эти петляющие скалистые тропки были чересчур уединенными, на них было слишком много поворотов и глухих местечек, где человек мог запросто исчезнуть так, что никто не заметит. Тренировки кеттрал предоставляли тысячу возможностей для разного рода «несчастных случаев» – неудачные прыжки с птицы, некачественные боеприпасы, повсюду заточенная сталь… За одно утро его дом превратился в ловушку.

Птица проскользила над широким посадочным полем к западу от гавани, и Валин спрыгнул с когтей. На краю поля его ждала небольшая группка сверстников – кто-то в замешательстве теребил поясной нож, другие открыто рассматривали его, пока он подходил. Среди кеттрал новости распространялись быстро.

Первым вперед шагнул Гент Геррен, качая массивной головой.

– Да уж, плохие дела, – буркнул он, протягивая кувалдоподобную руку.

Здоровяк-кадет был по крайней мере на фут выше Валина и соразмерно шире в плечах. Он был похож на медведя – кудрявая бурая шерсть на предплечьях и груди сплошь покрывала бледную кожу – и обычно бывал примерно настолько же ручным, хотя сейчас казался несколько подавленным.

– Твой отец умел поставить дело как надо, – добавил он, явно не зная, что сказать.

– Большая потеря для империи, – вставил Талал.

Талал был лич и подобно всем личам, старался держаться подальше от остальных. Тем не менее за прошедшие годы им с Валином довелось работать вместе на нескольких учебных заданиях, и у Валина возникло некое осторожное доверие к этому кадету, несмотря на его непонятные и темные способности. В дополнение к черной униформе Талал носил на себе целую коллекцию поблескивающих браслетов, цепочек и колец, его уши были проколоты многочисленными кольцами и лабретами. У любого другого подобные украшения указывали бы на тщеславие и легкомыслие; на Талале сверкание металла выглядело не более беззаботным, чем блеск ножа убийцы.

– Кто-нибудь знает, что там произошло? – вполголоса спросил он.

– Нет, – отозвался Валин. – По крайней мере не я. Мне сказали только, что это было предательство.

Гент впечатал мощный кулак в мясистую ладонь:

– Фейн с Блохой откопают этих Кентом трепанных мерзавцев! Из-под земли достанут и разберутся как надо!

Валин без энтузиазма покивал. Картина, конечно, была заманчивой: крылья кеттрала вытаскивают заговорщиков на всеобщее обозрение, выбивают из них правду и затем казнят на аннурской Дороге Богов. Это не вернет его отца к жизни, но в отправлении правосудия есть свое холодное удовлетворение; к тому же Валину станет легче дышать после того, как убийц вздернут. «Если только все окажется так просто», – хмуро подумал он. Суровый реалистичный внутренний голос подсказывал ему, что вряд ли.

– Ты бы следил получше за своими кентовыми пряжками, – посоветовала Гвенна, влезая в разговор. Яростно сверкая зелеными глазами, она уперла палец в середину Валиновой груди, так что ноготь больно вонзился в грудину. – Еще немного, и ты отправился бы плавать с медузами!

– Ну да, – ответил Валин, не желая отступать.

– Эй, он ведь только что узнал, что у него отца убили! – вступился Гент.

– Ах, бедняжка! – насмешливо отозвалась Гвенна. – Наверное, мы теперь должны уложить его в кроватку и неделю поить теплым молочком с ложечки!

– Гвенна, – начал Талал, успокаивающе протягивая руку, – совсем нет необходимости…

– Есть, и еще какая! – свирепо откликнулась девушка. – Он витает в облаках и может допустить ошибку, из-за которой погибнет! Или из-за него погибнет кто-нибудь другой.

– Успокойся, Гвенна, – пророкотал Гент. В его голосе звучало предупреждение, как в грохоте далекого обвала.

Не обращая внимания на попытки ее утихомирить, Гвенна снова устремила свой изумрудный взгляд на Валина.

– Еще раз поймаю тебя на чем-нибудь подобном – и я пишу докладную. Прямо самому Раллену. Ты понял меня?

Валин бестрепетно встретил ее взгляд.

– Я ценю тот факт, что ты заметила пряжку. Может быть, это спасло мне жизнь. Но я простился с матерью восемь лет назад, когда отплыл на острова, и не нуждаюсь в том, чтобы ты заступала на эту роль.

Она поджала губы, словно собиралась поспорить с этим заявлением. Валин отступил на полшага назад, слегка переместив вес тела, и убрал руку с пояса, чтобы она была свободна. Кеттрал – народ вспыльчивый, и любые споры, даже самые мелкие, легко могли вылиться в драку. Он понятия не имел, на что Гвенна так злится, но ему уже доводилось видеть, как она лупит других кадетов, так что лучше было заранее принять меры предосторожности. На большой земле нашлось бы немало дураков, которые лишь посмеялись бы угрозе получить по морде от женщины – но на большой земле женщин не тренировали перебивать трахею ударом кулака и выдавливать глаза пальцами.

Впрочем, после нескольких напряженных мгновений Гвенна тряхнула головой и, пробормотав что-то вроде «проклятые неумехи!», большими шагами удалилась к баракам. Воцарилась тишина, которую нарушил Гент. Его голос звучал словно мешок камней, катящийся с горы:

– Похоже, она к тебе неровно дышит.

Валин хохотнул.

– Одно тебе скажу: если после Пробы ее припишут к моему крылу, разрешаю вам обоим задушить меня во сне.

– Может, это ее лучше задушить? – вступила в беседу Ха Лин. Она высадилась со следующей птицы и, видимо, присоединилась к их группе как раз во время драматического выступления Гвенны. – Вообще-то идея обычно именно такая. Ну, ты в курсе: враг гибнет, ты остаешься жить, что-то вроде того. Наверное, ты не очень внимательно слушал инструкторов последние несколько лет.

– Гвенна не враг, – возразил Талал.

– О, ну конечно! – отозвалась Лин. – Она просто ягодка, Кент раздери!

Валин внезапно понял, что улыбается до ушей.

– Я ничего против нее не имею… если она не будет пытаться подсунуть мне одну из своих погремушек в какое-нибудь неудобное место.

– Это конечно! Лучше помереть так, чтобы все члены и достоинство остались при тебе, – согласился Гент. – От ножа. Или яда. Или утонуть. Это нормально…

Он вдруг осекся, сообразив, что говорит.

– Ох, прости, Вал! Я полный осел…

– Не извиняйся. Ты совсем не обязан принимать обет молчания из-за того, что моего отца убили.

– А что насчет твоего брата? – спросил Талал. – Он-то в безопасности?

Валин бросил на него пристальный взгляд. Учитывая обстоятельства, вопрос был вполне здравый, однако он слишком хорошо отражал тревоги самого Валина, чтобы выглядеть невинным. Может быть, лич выпытывал информацию?

– Ну конечно, в безопасности! – воскликнул Гент. – Он же где-то в самой заднице мира, кто его там может убить? Другой монах?

Талал покачал головой.

– Санлитуна предали. Если могли убить одного императора, могут убить и второго.

– Чтобы добраться до Костистых гор, у кого угодно уйдет добрая четверть года, даже если они выехали еще вчера на самом быстром коне, – вмешалась Лин, положив ладонь Валину на плечо. – С Каденом… в смысле с императором, ничего не случится.

– Если они не сели на своего быстрого коня еще несколько месяцев назад, – резко возразил Валин.

Его сводило с ума то, что он не знал точно, что именно случилось с его отцом. Заметив, что до боли стиснул кулаки, он усилием воли заставил себя разжать пальцы.

– Вал, – успокаивающе заметила Лин, – тебя послушать, так там прямо какой-то великий заговор.

– Наверняка просто какой-нибудь недовольный болван, которому жизнь была не дорога, – добавил Гент.

«Великий заговор»… В точности так и сказал ему эдолиец.

– Я должен поговорить с Ралленом, – сказал Валин.

Лин вздернула бровь.

– С этим куском дерьма?

– Что поделать, он старший инструктор.

– Ох, не напоминай! – фыркнула Лин.

– Это означает, что он решает, кто может покинуть Острова и когда. И с какой целью.

– Ты хочешь взять отпуск?

– Я мог бы добраться до Костистых гор меньше чем за неделю. Кто-то должен дать Кадену знать о происходящем.

Какое-то время Лин рассматривала его, словно не веря, затем поджала губы:

– Ну что ж, удачи тебе.

* * *

Какие бы мифы и легенды ни окружали это место, Гнездо – здание центрального командования кеттрал – не выглядело чем-то особенным. Для начала, несмотря на свое имя, оно вовсе не ютилось на верхушке рокового утеса. В действительности это было приземистое строение посередине плоского участка земли в нескольких сотнях шагов от гавани. Оно даже не было укреплено. Когда живешь на острове, который расположен в сотнях миль от ближайшего побережья и охраняется единственным в мире летным боевым подразделением, нет большой необходимости в укреплениях. Всего лишь несколько ступеней вели к длинному, низкому каменному строению, обращенному фасадом к плацу. Оно могло бы служить конюшней какому-нибудь провинциальному дворянину или же складским помещением умеренно преуспевающему торговцу. И тем не менее именно в этом невзрачном здании командование Гнезда принимало решения и отдавало приказы о свержении правителей и завоевании империй.

Валин взлетел по ступеням, даже не заметив их, ударом кулака открыл дверь и углубился в каменный коридор, высекая ботинками искры из каменных плит. По сторонам коридора шел ряд одинаковых красно-коричневых дверей, на которых не было ни табличек, ни каких-либо опознавательных знаков для помощи вновь прибывшему: если ты не знал, где найти человека, к которому пришел, тебе нечего было делать в этом здании. Валин остановился перед кабинетом Якоба Раллена, старшего инструктора кадетов. Вообще-то следовало бы постучать, но Валин был не в том настроении, чтобы соблюдать правила вежливости.

Раллен был одним из немногих людей на островах, не обладавших характерной для кеттрал брутальной внешностью. На самом деле его вообще было трудно принять за солдата. Эти острые глазки-бусинки и постоянно потеющая лысина больше подходили мелкому чиновнику, нежели воину, и если не считать короткого ножа, какие носили за поясом все кеттрал, Валин подозревал, что он не брал в руки оружия уже лет пятнадцать. Конечно, он, как и все, ходил в черной униформе, но тело его было толстым, чтобы не сказать жирным, и, когда он вставал, его живот непристойно нависал над брючным ремнем. «Наверное, поэтому он и не встает», – подумал Валин. Сам он стоял навытяжку, заставляя себя сохранять молчание в ожидании, пока начальник поднимет голову от лежащего перед ним документа.

Раллен поднял вверх толстый палец.

– Ты прервал меня посередине важного дела, – продудел он, не отрывая взгляд от столбиков цифр на пергаменте, – поэтому тебе придется подождать.

Важное дело не казалось таким уж важным – несколько перепачканных жиром листков по соседству с тарелкой полусъеденного куриного жаркого, – но Раллен любил заставлять людей ждать. Демонстрация власти, по-видимому, приносила ему не меньшее удовольствие, нежели набивание брюха едой.

Валин глубоко вздохнул. В тысячный раз он пытался найти в себе хоть искорку симпатии к этому человеку. В конце концов, это не было выбором Раллена – становиться беспомощным инвалидом. Некогда он сумел пройти Халову Пробу и даже летал на задания – как минимум на одно задание. Он сломал ногу во время ночной высадки и с тех пор не мог ходить без помощи палки. Жестокая участь для человека, который провел восемь лет в тренировках, и Раллен не сумел принять ее с достоинством. По всей видимости, он ненавидел всех, кому повезло больше, чем ему – и Валин, с его императорской родословной и детством, проведенным в роскоши, неизбежно оказывался на самом верху списка.

Валин не мог сосчитать число раз, когда ему приходилось драить сортиры, или стоять третью вахту, или чистить конюшни в наказание за едва уловимые нарушения ничтожнейших из правил. Было бы гораздо проще испытывать жалость к Раллену, если бы его не назначили старшим инструктором. Такой выбор поначалу приводил Валина в недоумение – зачем кому-то понадобилось ставить на руководящую должность некомпетентного, недисциплинированного, недееспособного человека, особенно если у него нет опыта боевых действий? Однако, проведя несколько лет на островах, он, кажется, начал понимать. Обучение кеттрал касалось далеко не только техники боя. Оно включало в себя умение обращаться с людьми, сохранять спокойствие в сложных ситуациях. Никто, разумеется, никогда не говорил ничего подобного, но Валин понемногу начал подозревать, что Раллен тоже был частью учебного плана. Поэтому сейчас он просто вдохнул поглубже и приготовился ждать.

– Ага, – произнес старший инструктор, наконец отрывая взгляд от своих бумажек. – Валин. Сожалею о твоей утрате.

В его голосе было примерно столько же сожаления, сколько могло быть у мясника, обсуждающего свинину, но Валин кивнул в ответ:

– Благодарю.

– Тем не менее, – продолжал тот, поджимая губы, – я надеюсь, что ты не пришел сюда с просьбой о какой-либо… поблажке в твоих тренировках, прикрываясь этим оправданием. Кеттрал остаются кеттрал, какая бы трагедия их ни постигла.

– Не с просьбой, сэр, – отозвался Валин, пытаясь сохранять самообладание. – С запросом.

– Ох, ну разумеется! Как это глупо с моей стороны. Великий Валин уй-Малкениан, разумеется, выше этого! У тебя, наверное, есть специальные рабы, которые просят за тебя, а?

– Не больше чем у вас, сэр.

Раллен сузил глаза.

– Это еще что такое? Я не потерплю неуважительного обращения в своем кабинете, какие бы у тебя там ни были особые обстоятельства…

– Никакого неуважения, сэр. Просто запрос.

– Ну и? – нетерпеливо поторопил инструктор, размахивая рукой, словно все это время ждал, пока Валин приступит к делу. – Ты собираешься наконец дойти до сути или будешь продолжать тратить мое и свое время?

Валин ринулся как в омут:

– Я хочу взять птицу, чтобы лететь на север. В Ашк-лан. Каден ничего не знает о смерти нашего отца. Ему может угрожать опасность.

Какое-то мгновение Раллен просто смотрел на него, выпучив глаза на мясистом лице. Потом он перегнулся пополам, трясясь от хохота – раскатистого, циничного, жестокого.

– Ты хочешь… взять птицу, – еле выговорил он между всхлипами. – Это великолепно! Просто великолепно! Все до последнего кадеты тренируются в преддверии Халовой Пробы, готовясь стать настоящими кеттрал, а ты… ты хочешь попросту улизнуть! Ну, ты настоящий императорский сынок!

– Дело не во мне, сэр, – упрямо возразил Валин. – Я беспокоюсь о моем брате.

– О да, ну конечно! И конечно же ты – самый подходящий человек для этой задачи, верно? У императора имеется целая эдолийская гвардия, люди, которых специально тренировали только для одной цели – обеспечивать его безопасность; но ты считаешь, что неоперившийся кадет, еще даже не прошедший Пробу, способен лучше обо всем позаботиться, а? Наверное, те, кто там, в Аннуре, принимают решения, даже не подумали о таком варианте? Они попросту не понимают, насколько ты серьезная фигура!

Валин по-настоящему и не ожидал, что ему дадут птицу, но он ничего не терял, делая попытку. По крайней мере, это подвело его к настоящей цели.

– Хорошо, если не я, то пускай туда пошлют крыло. Крыло ветеранов. Может быть, Блоха…

Но Раллен уже махал рукой, призывая его к молчанию.

– Блоха на севере вместе с Фейном и полудюжиной других крыльев пытается выяснить, что там, Шаэля ради, произошло. В любом случае, это работа не для кеттрал. Как я только что тебе объяснил, у императора, да будут благословенны дни его жизни, имеется специальная эдолийская гвардия, чтобы его охранять. Здесь, на островах, вас учат – тех из вас, кого можно хоть чему-то научить, – как убивать людей, а не как сохранять им жизнь. С императором ничего не случится. Это не твоя забота, да и не моя, если на то пошло.

– Но, сэр…

– Не хочу ничего слышать, – отрезал Раллен.

– Может быть, если я поговорю с Дэвин Шалиль…

– Шалиль не станет с тобой говорить.

– Но если бы вы замолвили за меня слово…

– У меня есть и другие дела, кроме как бегать на посылках у балованного императорского сынка.

– Понимаю, – процедил Валин, разглядывая полуобглоданный остов курицы. – Обед, конечно, важнее.

Раллен наполовину вытащил свою тушу из кресла и навис над столом. Его лицо было багровым от гнева.

– Ты забываешься, кадет!

Валин зашел слишком далеко. Он понимал это, еще когда слова были готовы слететь с его языка и, тем не менее, не смог заставить себя проглотить их.

– Ты считаешь, – продолжал Раллен, дыша так тяжело, что Валин подумал, как бы его не хватил удар, – только потому, что ты сын императора, ты имеешь право вваливаться сюда и чего-то требовать? Ты так считаешь?

– Нет, сэр, – ответил Валин, надеясь перевести разговор в другое русло.

– У тебя нет такого права! У тебя нет права судить и нет права оспаривать чьи-либо решения. Повиновение, кадет! Вот все, что ты можешь здесь демонстрировать.

Валин сжал зубы и кивнул. Если бы у него был выбор, он обратился бы со своей просьбой непосредственно к Шалиль. Она командовала всеми полевыми операциями на северо-востоке Вашша, что означало, что она координировала все действия кеттрал в одном из наиболее опасных мест в мире. Помимо этого, она была на островах одним из самых закаленных и разумных бойцов. К несчастью, какие бы вольности ни допускали у себя кеттрал, их командная иерархия была настолько же нерушимой, как и в любом другом аннурском военном ордене. Если бы Валин попытался вломиться в обход старшего инструктора непосредственно в кабинет к Шалиль, его отправили бы обратно драить сортиры быстрее, чем он успел бы продекламировать солдатский устав. И кроме того, в его ушах еще звучали слова умирающего эдолийца: «Кто-то из здешних… участвует… может быть, из командиров…»

– Прошу прощения, сэр, – проговорил он, стараясь подпустить в голос как можно больше примирительных интонаций. – Мое дело служить и повиноваться. Я превысил свои полномочия и за это добровольно вызываюсь нести третью вахту каждую вторую ночь на этой неделе.

Раллен откинулся на спинку своего кресла и долгое время рассматривал его прищуренными глазами. В конце концов он медленно кивнул.

– Это верно. Ты действительно превысил свои полномочия. Ты должен втемяшить в свою неподатливую черепушку, что не ты здесь принимаешь решения. Решения. Принимаешь. Не ты.

Он улыбнулся.

– Третья вахта в течение месяца. Думаю, это будет адекватным средством, чтобы ты выучил урок.

6

– Утром мы об этом пожалеем, – сказал Валин, устремляя взгляд в глубины пивной кружки.

– Нам и раньше случалось напиваться, – ответила Лин, свободной рукой подзывая к себе Салию, служанку. – И по меньшим поводам. Твой отец недавно умер; никто не ждет, что ты сейчас начнешь плавать дистанции вокруг островов.

«Твой отец недавно умер»… Даже неделю спустя эти слова по-прежнему били, словно стальной кулак под дых. Нет, Лин не была жестокой, просто ее, как и всех остальных кеттрал, уже давно выучили говорить ясными, четкими фразами, какие требовались в бою. Ходить в разговоре вокруг да около было равносильно появлению на поле боя в кружевах.

– Думаю, Раллен был бы как раз счастлив, застав меня за таким занятием, – возразил Валин, облокачиваясь на стол и подперев лоб ладонью.

Лин сдвинула брови, одним глотком допила остатки эля, потом снова нахмурилась.

– Раллен – вонючий кусок дерьма. Какая мерзость – назначить тебя на третью вахту в такое время!

– Я сам вызвался. Это был единственный способ убраться из его кабинета и избежать чего-нибудь еще похлеще.

– Не считая того, чтобы вообще там не появляться.

– Я должен был сделать попытку! – отрезал Валин. – У имперской делегации уйдет минимум два месяца на то, чтобы добраться до Кадена: несколько недель по морю, а потом еще вдвое больше езды верхом от Изгиба на север. Они должны были послать крыло кеттрал!

В его голосе прозвучало больше горечи, чем он намеревался. Уже неделю он стоял третью вахту, плюс дневные тренировки перед Пробой, ночные оглядки по сторонам, безмолвное оплакивание отца и постоянная грызущая тревога за Кадена… Естественно, как только выдалась свободная минутка, он тут же прыгнул в первую попавшуюся лодку, плывущую через пролив на Крючок, в несколько шагов преодолел короткий переулок, выводивший к заведению Менкера, и успел опорожнить пять кружек эля еще до того, как Лин переступила через порог. Все было в точности как говорили кеттрал: ты бежишь на Крючок от своих проблем и возвращаешься обратно с кучей новых.

Хотя Гнездо и приглядывало за тем, что творится на Крючке, контроль здесь был далеко не настолько тотальным, как на других островах. Фактически, порой казалось, что это место вообще никто не контролирует. Здесь не было ни мэра, ни городской стражи, ни купеческого совета, ни местной аристократии. Лин называла его «Шаэлевым рассадником пиратов», и Валин предполагал, что она была недалека от истины. Те, кто оказывался на острове, были люди отчаянные – кто-то скрывался от огромных долгов, кто-то от смертного приговора или других подобных же неприятностей. У него всегда было ощущение, что они сбежали бы и еще дальше, да вот только дальше было уже некуда.

Подобно большинству островных построек, трактир Менкера громоздился непосредственно над бухтой Стервятника; все строение поддерживалось просмоленными балками, уходящими в ил на дне гавани. Снаружи трактир был выкрашен в кричаще-красный цвет, соперничающий с желтыми и ядовито-зелеными зданиями по бокам. Внутри, однако, помещение было низким, темным и покосившимся: местечко того типа, где люди стремятся держать кошельки поближе к себе, говорят вполголоса и садятся спиной к стене. Сейчас это было Валину вполне по вкусу.

– С Каденом ничего не случится, – успокаивающе сказала Лин, несмело протягивая руку и кладя ее поверх Валиновой руки.

– Кто это сказал? – прорычал он. – Если верить Блохе, моего отца убили. Десятки, сотни эдолийцев, плюс Шаэлева дворцовая стража – и тем не менее кто-то умудрился его убить! Каден сидит в каком-то Кентом проклятом монастыре. Что помешает им убить и его тоже?

– Само то, что он находится в монастыре. – Голос Лин был ровным и рассудительным. – Он в большей безопасности там, чем был бы где-либо в пределах империи. Вероятно, именно поэтому его туда и послали изначально. Никто даже не знает, где находится этот монастырь.

Валин отхлебнул еще эля. Он колебался. Всю последнюю неделю он боролся с самим собой, решая, стоит ли рассказывать Лин об умирающем эдолийце, о заговоре, который тот раскрыл ему. У него не было сомнений в ее надежности – из всех кадетов на островах он знал Лин лучше всех. Она прикрывала его спину в десятках учебных заданий, благодаря ей у него осталась цела как минимум дюжина костей; да и ему тоже доводилось вытаскивать ее из сложных ситуаций. Если он и мог кому-нибудь доверять, это была Ха Лин… И однако, согласно Гендрану, секретность не допускает полумер. Чем меньше людей не знает, что происходит, тем больше безопасность.

– Что? – спросила она, склонив голову набок.

– Ничего.

– Ты можешь врать мне, если хочешь, но я же вижу, что тебя что-то грызет.

– Всех что-то грызет.

– Очень хорошо; почему бы тебе не поделиться со мной?

Валин с отсутствующим видом побарабанил по краю своей кружки. Глаза Лин были теплыми и внимательными, в них светилась такая искренняя озабоченность, что он был вынужден отвести взгляд. Секретность – это, конечно, очень хорошо, но нельзя отбрасывать возможность, что заговор против него увенчается успехом. Если он будет единственным, кто знает о происходящем, и его убьют, это знание умрет вместе с ним. Кроме того, если говорить начистоту, было бы здорово, имей он возможность кому-нибудь рассказать…

Он наклонился к ней над столом.

– Помнишь тот корабль… – начал он.

На рассказ ушло совсем немного времени, и, когда он закончил, Лин откинулась назад, сделала большой глоток из своей кружки и тихо присвистнула.

– Мешкент, Ананшаэль и вся их дерьмовая семейка! – вполголоса выругалась она. – И ты ему веришь?

Валин пожал плечами.

– Обычно люди не врут на своем смертном одре.

– Но кто это может быть?

Он медленно втянул воздух сквозь зубы.

– Понятия не имею. Я дюжину раз перебрал все имена. Может быть кто угодно.

– Раллен занимает высокий пост в командовании. И он не любит тебя, – заметила она.

– Раллен, прокляни его Кент, слишком ленивая свинья, он не может даже поднять свой жирный зад с кресла, не говоря уже о сколачивании заговора против империи.

Лин снова отхлебнула из кружки и поджала губы.

– Давай вернемся к убийству твоего отца. Если ты сможешь вычислить, кто это сделал, то, возможно, получишь подсказку, кого тебе искать здесь, на островах.

Валин покачал головой:

– Я думаю об этом постоянно, как только инструкторы дают мне хоть малейшую передышку. Блоха до своего ухода рассказал не так уж много, а остальные вообще ничего мне не говорят.

– У твоего отца были враги?

Валин развел руками.

– Сколько угодно. Его уважали как императора, но даже хорошие императоры вызывают у людей недовольство. Каждый раз, когда он принимал решение по поводу каких-нибудь налоговых вопросов, или спорных границ, или украденного наследства, как минимум половина людей оставались обиженными. Военный призыв не поддержал никто из дворянства – они хотели, чтобы за них воевали крестьяне. Крестьяне роптали на введение трудовой повинности, даже несмотря на то, что им платили жалованье. Судоходная гильдия Черного Берега постоянно чем-нибудь недовольна, хотя они фактически обладают монополией в пределах империи. Плюс постоянные волнения на границах – антеранцы, ургулы, ханны; у всех какие-нибудь кровавые культы, плодящиеся как грибы, все они кричат о восстании против «иноземных угнетателей», хотя именно благодаря нашему «угнетению» у них появились закон и порядок, возможность торговать с другими странами, защита военных и технологические новшества. Даже манджари в последнее время вроде бы беспокойны, судя по количеству крыльев, которые мы туда посылаем. Полно таких людей, которые хотели бы видеть аннурского императора мертвым. Кент побери, если уж на то пошло, можно и кшештрим добавить к общему списку – как знать, а вдруг их не всех перебили три тысячи лет назад!

– Хорошо, я поняла. Список длинный.

– Он бесконечен! Пока Блоха, или Фейн, или хоть кто-нибудь не вернется обратно из Аннура, неизвестно даже, с чего начинать! Я не могу доверять никому.

Лин склонила голову набок.

– Почему же ты доверился мне? – спросила она.

Валин замялся, внезапно ощутив тяжесть ее ладони, лежащей поверх его собственной, почуяв тонкий, солоноватый запах ее волос. Она смотрела прямо на него своими широко раскрытыми миндалевидными глазами, ее губы были слегка раскрыты.

Он перевел дыхание.

– Сам не знаю.

Это была ложь, разумеется. Валин все прекрасно знал, но что он мог ей сказать? Он был солдатом. Она тоже была солдатом. Если бы он предложил ей что-либо большее, она, вероятнее всего, подняла бы его на смех перед всеми островами или же воткнула нож ему в живот.

– Мне нужна была еще одна пара глаз, – неловко закончил он.

В ее глазах мелькнула загадочная искорка, но угасла так быстро, что он даже не был уверен, что действительно видел ее.

– Так что же мы собираемся делать? – спросила Лин.

Помимо воли Валин широко улыбнулся. Было здорово иметь кого-то на своей стороне.

– Для начала было бы неплохо, если бы ты днем и ночью присматривала за мной и была готова закрыть меня своим телом, если станет по-настоящему дерьмово. Как тебе такой план?

– Я вербовалась в кеттрал, а не в эдолийскую гвардию, – парировала она.

– Ты что, хочешь сказать, что не готова с радостью отдать жизнь, чтобы уберечь меня от опасности?

Он сказал это в шутку, но его слова заставили Ха Лин протрезветь.

– Ты должен быть осторожнее, – сказала она.

– Что я должен, так это поскорее убраться с этого Шаэлем проклятого острова, – отозвался Валин, у которого тоже испортилось настроение. – Я мог бы добраться до Ашк-лана меньше чем за неделю, а вместо этого сижу здесь у Менкера, распивая эль.

– Потерпи еще месяц, – увещевающе проговорила Лин. – Мы пройдем Пробу, станем полноправными кеттрал. А через месяц после этого ты будешь летать на собственные задания, командовать собственным крылом. Ты сам сказал: чтобы добраться до Кадена по земле, у любого уйдет времени не меньше. Два месяца, Вал! Всего ничего.

Валин тряхнул головой.

– Я уже опоздал.

– В смысле?

С тяжелым вздохом Валин снова придвинулся к столу, взял кружку и принялся вертеть ее в руках, ища слова.

– Смотри, Лин. Мы провели здесь полжизни; нас учили летать, драться, убивать людей десятками способов – все для того, чтобы защищать империю. И вот настал момент, когда империя нуждалась в защите… когда император нуждался в защите… – Он отставил кружку. – Но я не был способен сделать ровным счетом ничего, прокляни меня Кент! Меня просто не оказалось рядом!

– Это не твоя вина, Вал…

– Я знаю, – отозвался он и снова потянулся за элем.

Лин остановила его руку, добиваясь, чтобы он взглянул на нее.

– Это не твоя вина. Ты не мог охранять его все время.

– Я знаю, – повторил он, стараясь сам поверить в это. – Все верно… Но может быть, я смогу защитить Кадена.

– Два месяца, – снова сказала Лин, наклоняясь к нему и словно пытаясь передать ему свое терпение. – Продержись еще немного.

Валин высвободил руку, сделал большой глоток из своей кружки и кивнул.

Однако прежде чем он успел ей ответить, дверь с грохотом распахнулась, и в трактир вошел Сами Юрл. Он остановился на пороге и обвел низкое помещение взглядом, в котором читалось насмешливое презрение. Прошло почти десять лет с тех пор, как он покинул золоченые палаты своего отца, однако было очевидно, что он до сих пор считает ниже своего достоинства безыскусные постройки Крючка и других островов. Входя, он нагнулся под притолокой с таким видом, словно оказывал этому месту великую честь своим посещением.

– Эй, девка! – обратился он к Салии, щелкая пальцами. – Вина! Любого, какое у вас не слишком разбавлено. И на этот раз подай чистый стакан, иначе узнаешь меня в гневе.

Съежившись и раболепно кланяясь, девушка заторопилась на кухню. Лин издала низкий рычащий звук, и Юрл, словно услышав ее, повернулся к угловому столику, за которым они сидели. Салия вернулась со стаканом; Юрл, не глядя, взял у нее вино и поднял стакан в сторону Валина. На его лице играла нехорошая усмешка.

– Мои поздравления! Одной ступенькой ближе к трону!

Валин медленно отодвинул свою кружку и потянулся было к рукоятке поясного ножа, но Лин под столом перехватила его запястье. Ее рука оказалась на удивление крепкой.

– Не сейчас! – прошипела она.

Кровь грохотала у Валина в ушах, глазные яблоки пульсировали. Частично виной был эль – он смутно понимал это, – однако если бы не Лин, он наверняка вытащил бы нож.

– Не сейчас, – настойчиво повторила она. – Если ты сейчас затеешь драку, то просидишь всю Пробу на гауптвахте. Ты этого хочешь?

Юрл наблюдал за этой сценой с расстояния нескольких шагов, потягивая вино с насмешливой улыбкой. Как и Валин с Ха Лин, он оставил свои клинки на базе, полагаясь на то, что поясной нож и черная униформа кеттрал сумеют удержать наиболее предприимчивых обитателей Крючка от необдуманных поступков. По-прежнему держа руку под столом, Валин покрутил ею, разминая. Юрл хорошо управлялся с ножом, даже более чем хорошо, однако все же гораздо хуже, чем с клинками. На ножах у Валина, возможно, и был шанс. Но убить мерзавца – за такое его повесили бы; просто порезать, чтобы сбить с него спесь… Но тогда, как справедливо указала Лин, он упустит свой шанс пройти Пробу.

Валин демонстративно положил обе руки на столешницу. Улыбка Юрла расплылась еще шире.

– Только не говори, что ты не хочешь занять Нетесаный трон, – проговорил он, ухмыляясь.

– Интарра дала свои глаза моему брату, – проскрипел Валин. – Ему и сидеть на троне.

– Как это по-сыновнему! – Юрл перевел внимание на Ха Лин. – А ты? Думаешь, если ты будешь почаще трахаться с Его Всесиятельнейшим Высочеством, то сможешь на его золотом члене въехать в обитель славы и богатства?

Насмешка была необоснованной: хотя Валин испытывал к Лин смешанные чувства, они даже ни разу не целовались. Если им и случалось порой спать под одним одеялом во время кошмарных учебных патрулей, то так же поступали и другие кеттрал – просто чтобы остаться в живых; дрожа бок о бок под тонкой шерстяной тканью, пытаясь сохранить хоть немного тепла между твердой как камень землей внизу и морозным воздухом сверху. Вообще-то с некоторых пор Валин изо всех сил старался избегать таких ситуаций, боясь, как бы она не догадалась, что он видит в ней нечто большее, чем просто боевую подругу. Юрл, впрочем, никогда не придавал большого значения тому, что является правдой, а что нет.

– Не стоит так напрягаться только из-за того, что тебе нечего ему противопоставить, – парировала Лин.

Юрл хохотнул, словно замечание его позабавило, однако Валин видел, что он был задет. Из всех обитателей островов он был единственным, кто явно испытывал зависть к высокому положению Валина.

Презрительно усмехнувшись, Юрл повернулся к стойке.

– Это не вино, а помои, – сказал он Салии, бросая стакан на пол. Стекло разбилось, осколки засверкали в колеблющемся свете ламп. – Можешь заплатить за него из своего жалованья.

Он бросил холодный взгляд в сторону Юрена, массивного громилы, которого Менкер нанял ради соблюдения хоть какого-то порядка. Юрен не отличался сообразительностью, однако и он понимал, что не стоит связываться с кеттрал из-за такой мелочи, как разбитый стакан. Вышибала хмуро глянул на пол, но не сделал никакого движения в их сторону, в то время как Салия начала поспешно собирать осколки. Еще раз презрительно хохотнув, Юрл повернулся к двери и вышел.

Валин медленно разжал кулак, и только после этого Лин отпустила его запястье.

– Когда-нибудь, – сказала она сдавленным, напряженным голосом. – Но не сегодня.

Валин кивнул, поднял свою кружку и надолго присосался к ней.

– Не сегодня, – повторил он, ставя кружку на стол.

В нескольких шагах от них Салия тихо всхлипывала, подметая мелкие осколки в совок.

– Салия! – Валин жестом подозвал ее. Девушка выпрямилась и неуверенно подошла. – Сколько стоило вино?

– Восемь светильников. – Она шмыгнула носом. – Я налила ему из собственных запасов Менкера.

Восемь светильников… Примерно столько, должно быть, она зарабатывала за неделю. Во всяком случае, если не считать того, что ей давали за услуги, оказываемые на верхнем этаже.

– Вот, держи, – сказал Валин, отсчитывая достаточное количество монет, чтобы покрыть выпитый эль плюс разлитое вино и разбитый стакан. Гнездо платило солдатам не так уж много, тем паче кадетам, но он мог это себе позволить скорее, чем она. Кроме того, ему расхотелось пить.

– Я не могу… – ответила девушка, пожирая глазами монеты.

– Бери, бери, – настаивал Валин. – Кто-то же должен прибраться за этим мерзавцем.

– Благодарю вас, сэр! – воскликнула Салия, кланяясь и сгребая медь себе в ладонь. – Огромное вам спасибо! Приходите к Менкеру в любое время, сэр, вы всегда будете здесь желанным гостем. И если вам захочется… чего-нибудь особенного… – внезапно осмелев, девушка стрельнула в него глазами, – …только скажите!

– Как любезно с ее стороны, – заметила Лин с натянутой усмешкой, когда Салия вышла.

– Ей тяжело живется.

– А кому здесь легко?

– И то верно, – хмыкнул Валин. – И кстати, о тяжелой жизни: я отправляюсь обратно в бараки. Завтра еще до рассвета нам предстоит бежать периметр, и весь этот эль вряд ли сильно поможет моей голове.

Засмеявшись, Лин очень похоже изобразила мужественную хрипотцу Адамана Фейна:

– Настоящие кеттрал приветствуют сложные обстоятельства! Настоящие кеттрал жаждут столкнуться со страданием!

Валин горестно покивал.

– Шесть кружек на голодный желудок – это была просто тренировка, поймите меня правильно.

Они вышли из трактира. За порогом Валин остановился, засмотревшись на солнце, которое садилось на западе за проливом. Где-то там – более чем в тысяче лиг отсюда, за исхлестанными ветром волнами Железного Моря, за изъеденными карстом известняковыми вершинами Разбитой бухты, за дюжиной других островов, зачастую слишком мелких, чтобы иметь собственное название, – блистал Аннур. Черепичные крыши, огромные дворцы, вонючие лачуги, и посередине всего этого – Копье Интарры, гигантская сияющая башня, возвышающаяся в самом сердце Рассветного дворца. Моряки могли видеть Копье, находясь от него в двух днях пути, они использовали его как ориентир, чтобы плыть к сердцу империи. Эта башня, одно из последних укреплений кшештрим, считалась неприступной… и однако она не смогла защитить императора.

«Мой отец мертв», – сказал себе Валин, и впервые эти слова прозвучали для него реальностью. Он повернулся к Лин, желая сказать ей что-то, поблагодарить ее за то, что она с ним, что не отказалась разделить с ним выпивку и горе, что держала его за руку, когда он был готов, поддавшись гневу, натворить глупостей. Она наблюдала за ним своими яркими, внимательными глазами, полуоткрыв губы, словно собиралась что-то сказать. Однако прежде чем кто-либо из них успел нарушить молчание, в тихом вечернем воздухе раздался оглушительный треск.

Валин, обернувшись, положил руку на поясной нож. Лин быстро переместилась так, чтобы оказаться с ним спиной к спине, и приняла низкую боевую стойку, которую кеттрал использовали как стандартную защитную позицию. Ее взгляд быстро обшарил улицу, переулки, крыши домов, считывая обстановку, оценивая угрозу. На них глазели яркие фасады шатких строений – красные, зеленые, синие; оконные и дверные проемы зияли как выбитые зубы. Лежавшая в дюжине ярдов собака навострила уши, привлеченная непонятным звуком, мгновенно позабыв про свою кость. Обрывки грязных занавесок взметнулись под порывом легкого ветерка. Лениво скрипнула на несмазанных петлях калитка. Больше ничего подозрительного. Должно быть, шум донесся откуда-то из гавани – какой-нибудь пьяный идиот забыл застопорить лебедку, и его груз рухнул на палубу. «Шарахаемся от любой тени», – подумал Валин. Все эти разговоры о заговорах и убийствах взволновали их обоих до предела.

Потом, когда он совсем уже собрался расслабиться, трактир Менкера издал низкий, пугающий стон. Затрещали ломающиеся балки; собака испуганно метнулась прочь. Крыша трактира просела, сминаясь словно намокшая бумага, на мостовую смертоносным дождем посыпались осколки черепицы. Все здание покосилось в сторону бухты, затем угрожающе накренилось на своих подпорках. Изнутри послышались испуганные вопли.

– К двери! – завопила Лин, но Валин уже бросился туда.

Оба потратили достаточно времени на изучение подрывных работ, чтобы знать, что случается с людьми, волей судьбы оказавшимися внутри рушащегося здания. Тем, кого не раздавит в первые же мгновения, предстояло быть затянутыми под воду вместе с постройкой, и неизвестно, какую участь считать худшей.

Все здание трактира отделилось от края переулка, так что между осыпающейся землей и накренившейся дверью разверзлась зияющая трещина в несколько футов шириной. Валин посмотрел вниз – до воды было около двадцати пяти футов, ничего особенного, если не принимать в расчет расщепленные концы переломившихся подпорок, торчавшие вверх словно пики. Любой свалившийся в это пространство рисковал быть пронзенным этими острыми кольями либо оказаться во взбаламученной воде после того, как здание наконец обрушится. Из темного дверного проема показалась чья-то рука, отчаянно цепляясь за косяк. Выругавшись, Валин одним прыжком преодолел расселину.

Он ухватился одной рукой за низкую притолоку, нашел равновесие, протянул другую руку, схватил выбирающегося за запястье и потянул. Из темноты появился Юрен, кашляя и чертыхаясь. Кровь хлестала из широкой раны на его лысом черепе, лодыжка угрожающе подворачивалась, когда он переносил на нее вес, но, не считая этого, он выглядел целым.

– Стой здесь, – приказал ему Валин. – Я буду передавать тебе других, а ты помогай им перепрыгивать на ту сторону к Лин.

Он мотнул подбородком, указывая на девушку, которая ждала наготове на краю трещины в нескольких шагах от них. Взгляд вышибалы метнулся обратно в темноту трактира. Что-то приостановило медленное, неумолимое движение оседающего здания, но сквозь вопли пострадавших Валин по-прежнему слышал треск подпорок и балок, перекошенных до предела.

– К черту! – выкрикнул Юрен, скривив губы в отчаянной судороге. Присев и сосредоточив весь свой вес на здоровой ноге, он сиганул через разлом.

– Ах ты трусливый дерьмоед… – завопила Лин, хватая упавшего вышибалу за ухо и рывком вздергивая его на ноги.

– Оставь его, Лин! – крикнул ей Валин. – Ты нужна мне здесь!

Оскалив зубы, Ха Лин отвесила Юрену затрещину тыльной стороной руки, затем, одним взглядом измерив провал, прыгнула, приземлившись с противоположной от Валина стороны двери.

– Ты или я? – спросила она, заглядывая внутрь.

– Я сильнее, – отозвался Валин. – Я буду подтаскивать их к тебе, а ты переправляй их на ту сторону.

Лин взглянула на расселину.

– Ладно. – Она взглянула Валину в глаза с сомнением, потом махнула ему рукой. – Поторопись.

Кивнув, он шагнул внутрь.

Положение было даже хуже, чем он предполагал. В трактире Менкера и до приключившейся катастрофы было темновато, а сейчас покоробившиеся потолки и покосившиеся стены почти полностью заслонили свет из немногочисленных окон. Повсюду валялись обломки – потолочные балки, разбитые столы, куски планок и штукатурки, осыпавшейся с трескающихся стен. В полудюжине мест пылали небольшие костры, загоревшиеся, очевидно, от разбитых ламп; язычки пламени лизали сухие бока разбитых балок, освещая тысячи разбросанных осколков стекла. Валин помедлил, пытаясь найти опору, пытаясь, Кент подери, хотя бы понять, на чем он стоит: пол кренился не меньше чем палуба клипера, идущего на всех парусах под хорошим ветром. Со всех сторон слышались крики, стоны, мольбы о помощи, но поначалу он даже не мог никого разглядеть в густом полумраке.

– Шаэль побери! – выругался он, одной рукой отбрасывая с дороги доску, а другой заслоняя глаза от поднятой пыли и сыплющегося мусора.

Он едва не споткнулся о первое тело – тощий, худосочный человек, грудь пробита упавшей балкой. Упав на одно колено, Валин положил кончики пальцев ему на шею, щупая пульс, хотя уже знал, что обнаружит. Поднимаясь, он услышал невдалеке женские всхлипывания. Салия, служанка.

Ее придавило одной из потолочных балок, она была напугана, но казалась целой и невредимой. Валин сделал шаг по направлению к ней, и все строение застонало, покосившись еще на несколько футов в направлении бухты.

– Вал! – крикнула Лин от двери. – Пора выбираться! Эта халупа долго не протянет!

Игнорируя предупреждение, он преодолел оставшиеся несколько шагов и подобрался к девушке.

– Ты ранена? – спросил он, опускаясь на колено и обшаривая руками балку в попытке определить, на чем она держится.

Салия подняла к нему лицо. В ее перепуганных темных глазах отражались языки пламени, уже бушевавшего вокруг и опалявшего ее лицо и одежду.

– Моя нога… – выдохнула девушка. – Не бросай меня…

– Валин! – Лин уже орала. – Уходи сейчас же! У тебя нет времени!

– Иду! – крикнул он в ответ, просовывая руку служанке под мышку и пытаясь тащить.

Она вскрикнула от боли, пронзительно, как попавшееся в ловушку животное, закусила губу и потеряла сознание. Валин выругался. Девушку что-то держало, но в пыльной полумгле он не мог разглядеть, что именно. Слева от него с потолка упала балка, и все здание накренилось еще на несколько градусов. Он снова провел руками вдоль тела Салии, ища невидимое препятствие.

– Не торопись, – сказал он себе. – Только не торопись…

Если он и научился чему-нибудь за время, что провел в кадетах, так это действовать осмотрительно, даже если ставки высоки.

– Особенно если ставки высоки, идиот, – пробормотал он.

Когда его пальцы оказались возле ее талии, он нащупал то, что искал – платье девушки зацепилось за расщеп в древесине. Он потянул, но ткань держалась прочно.

– Валин, чтоб тебе пусто было! – снова завопила Лин. Теперь в ее голосе звучал страх. Страх и гнев. – Убирайся оттуда, болван кентов!

– Иду, иду! – отозвался он, вытаскивая поясной нож из чехла и принимаясь кромсать застрявший кусок платья.

Рывок – и тело девушки освободилось. Валин отбросил нож, ухватил ее за платье и волосы и потащил по полу по направлению к тусклому проему двери, где стояла Ха Лин, яростно жестикулируя.

– Прыгай! – крикнул он. – Давай на ту сторону! Я переброшу ее к тебе!

Лин фыркнула, на мгновение застыла в мучительной нерешительности, потом кивнула и исчезла.

Когда Валин вытащил девушку из двери, то, к своему ужасу, обнаружил, что расселина увеличилась почти до дюжины футов. Он мог перепрыгнуть ее, но Салия по-прежнему была без сознания, ее тело безжизненно висело у него на плече.

Лин, мгновенно оценив ситуацию, покачала головой, потом шагнула к самому краю зияющего провала.

– Кидай, – сказала она, делая приглашающие жесты руками.

Валин ошеломленно уставился на провал. Салия не весила и трех четвертей от веса его тела, но у него никак не хватило бы силы перебросить ее на такое расстояние. Он посмотрел вниз: обломки опор щетинились как копья.

– Я не могу! – прокричал он.

– Постарайся! Давай, черт возьми, бросай! Я поймаю ее за запястья.

Это было невозможно. Лин знала это не хуже, чем он сам. «Поэтому она и понукает меня», – понял Валин во вспышке озарения. Салия была мертвым грузом. Он мог бы преодолеть расстояние в одиночку, хотя и с трудом. Но пока у него на руках было обездвиженное тело девушки, он не мог никуда деться с этой стороны расселины, он был в ловушке вместе с пылающим, кренящимся остовом трактира, грозящим утянуть его за собой на верную смерть. Все это открылось ему без тени сомнения, но что он мог сделать? Бросить девушку здесь, чтобы она погибла? Такой выбор был правильным, на учебном задании это было бы единственно верное решение, но, Кент побери, здесь было не учебное задание! Нельзя же просто взять и…

– Я прыгну вместе с ней! – крикнул он, поудобнее укладывая Салию себе на спину. – Думаю, у меня получится.

Глаза Лин расширились от ужаса, потом стали холодными.

Прежде чем Валин успел понять, что происходит, она выхватила свой поясной нож, замахнулась и бросила. Остолбенев, Валин смотрел, как сверкающее на солнце лезвие, вращаясь, приближается к нему. Оно погрузилось в шею Салии; хлынула горячая, густая кровь. Губы девушки разомкнулись, она издала звук – то ли вскрик, то ли стон, – который тут же захлебнулся.

– Она мертва! – крикнула Лин. – Ты уже не можешь ее спасти, Валин! Она мертва, черт побери! Прыгай же!

Он не мог оторвать глаз от Салии, от рукоятки ножа, торчавшего из ее шеи. Она мертва… Здание под ним снова содрогнулось и застонало. Издав яростный рев, он отпустил тело девушки и прыгнул. Его ноги коснулись осыпающейся кромки; Лин поймала его за запястья и оттащила в безопасное место.

Оттолкнув ее, Валин повернулся к трактиру. Тела Салии уже не было – оно соскользнуло в провал. Языки пламени лизали дверные косяки. Изнутри доносились вопли обреченных людей, огонь пожирал смолистые балки. На подоконнике появилась чья-то рука, окровавленная и обгоревшая, заметалась, ища возможность уцепиться, потом снова пропала внутри. Потом все строение задрожало, медленно отъехало от берега и, наконец, словно истощив последние силы, обрушилось под собственным весом, сложилось вовнутрь и кануло в воды бухты.

7

Адер уй-Малкениан, стараясь сохранить спокойное выражение, смотрела, как солдаты в ослепительно блещущих доспехах раскрывают перед ней тяжелые, кедрового дерева, двери в гробницу ее предательски убитого отца.

«Если ты хочешь сыграть роль в жизни империи, – снова и снова повторял ей Санлитун, – ты должна научиться скрывать свои чувства. Мир видит то, что ты позволяешь ему видеть, и судит тебя в соответствии с тем, что ты перед ним раскрываешь».

Слово «мир» казалось вполне уместным для тех, кто сейчас наблюдал за ней, – десятки тысяч граждан Аннура собрались в Долине Вечного Сна, чтобы увидеть, как великого человека укладывают на покой в этой узкой, голой расщелине, окаймленной рядами гробниц ее предков. Какое бы горе ее ни снедало, плакать перед ними было недопустимо. Она и так выглядела здесь не на своем месте – молодая женщина посреди кучки престарелых верховных министров, все из которых были мужчинами.

На самом деле позиция, которую она занимала на возвышении, принадлежала ей по праву, и даже дважды: во-первых, благодаря ее императорскому происхождению, а во-вторых, поскольку она совсем недавно получила пост министра финансов – это назначение было оговорено в завещании ее отца. Это был высокий пост, почти равный по важности званию кенаранга или мизран-советника, и она готовилась к нему бо́льшую часть своей жизни. «Теперь я готова», – внушала она себе, думая о тысячах прочитанных ею страниц, о бесконечных делегациях, которые она принимала от имени отца, о бухгалтерских книгах, которые изучала далеко за полночь. Адер разбиралась в аннурских финансах лучше уходящего в отставку министра, и тем не менее она не сомневалась, что никто из собравшихся в этой долине не считает ее кандидатуру уместной.

Тысячи глаз, обращенных сейчас в ее сторону, видели в ней прежде всего женщину, слишком долго остающуюся без мужа и детей, достаточно привлекательную для брака (даже без своих имперских титулов), хотя и, возможно, чересчур худую, высокую и меднокожую для города, где в моде были приземистые смуглые женщины с пышными формами. Адер прекрасно знала, что прямые волосы подчеркивают угловатость ее лица, придавая ей излишне суровый вид. В детстве она пробовала делать разные прически; сейчас же некоторая жесткость была ей только на руку. Она хотела, чтобы люди, глядя на возвышение, видели там министра, а не жеманную девчонку.

Разумеется, те, кто стоял достаточно близко к ней, вряд ли запомнят что-либо помимо ее глаз: радужные оболочки, пылающие словно угли. Многие говорили, что глаза Адер сияют даже более ярко, чем у Кадена… Впрочем, какая разница? Несмотря на то, что она была на два года старше, несмотря на тщательное обучение под руководством ее отца, несмотря на близкое знакомство с политической теорией и практикой Аннурской империи, Адер никогда не займет Нетесаный трон. В детстве у нее однажды достало наивности спросить свою мать, почему это так. «Это место для мужчин», – отвечала та, закончив разговор еще до того, как он начался.

Адер ощутила всю тяжесть этого утверждения лишь сейчас, сидя среди этих мужчин в ожидании, пока погребальные носилки с телом ее отца доберутся до них с противоположного конца долины. Хотя на ней, как и на них, были темные министерские одежды, перехваченные в поясе черным кушаком, хотя на ее шее, как и у них, висела золотая цепь высокопоставленного должностного лица, хотя она сидела плечом к плечу с этой горсткой людей, которые под руководством самого императора руководили всем цивилизованным миром, она не была одной из них, и она ощущала их незримые сомнения, их благопристойное негодование, холодное и молчаливое, словно снег.

– Это место дышит историей. Историей и традицией, – произнес Бакстер Пейн.

Пейн выполнял обязанности главного цензора, а также министра налогов и сборов, и хотя он занимал менее значительный пост, чем Адер (а может быть, как раз поэтому), он был среди тех, кто наиболее открыто оспаривал ее назначение. Слово «традиция» в его устах звучало как обвинение, но Адер, глядя на Долину Вечного Сна, не могла с ним не согласиться. Начиная с каменных львов Алиала Великого и до фасада гробницы ее собственного отца – барельеф с восходящим солнцем над дверью, ведущей во тьму, – она могла проследить уверенную линию правления династии Малкенианов.

– Традиции – дело хорошее, – заметил Ран ил Торнья. – Проблема только в том, что на них, Кент побери, уходит слишком много времени.

Ил Торнья был кенарангом, то есть главнокомандующим империи, и считался чем-то вроде военного гения. Во всяком случае, Совет министров испытывал к нему достаточное почтение, чтобы возвести его в должность регента на то время, пока Аннур будет ожидать возвращения Кадена.

– Разве вы не погребаете своих солдат, убитых в сражении? – колко парировала она.

Не считая Адер, ил Торнья был самым молодым из собравшихся на возвышении: ему было, наверное, около тридцати пяти лет. Но более важно было другое – он единственный, по-видимому, принял ее назначение на пост министра финансов. По всем статьям он должен был считаться ее союзником, но она не могла не ощетиниться, услышав его тон.

– Несомненно, генерал должен заботиться о павших, – продолжала Адер с ноткой вызова в голосе, но кенаранг лишь пожал плечами.

– Должен, если есть возможность. Я предпочитаю догонять тех, кто их убил.

– На это тоже найдется время, и скоро, – глубоко вздохнув, сказала Адер. – Через месяц Уиниан будет мертв. Будь моя воля, он был бы мертв уже через неделю!

– Я совсем не против скорой расправы, но разве вам не понадобится что-то наподобие суда? Все же этот человек – Верховный жрец Интарры. Подозреваю, что его паства может обидеться, если вы попросту вздернете его на самом высоком суку.

– Мой отец вошел в Храм Света, – начала перечислять Адер, загибая пальцы. – Там он тайно встретился с Уинианом Четвертым. И во время этой тайной встречи он был убит!

Она бы дорого заплатила за то, чтобы знать, зачем ее отцу понадобилось встречаться со жрецом и почему для этой встречи он отказался от защиты эдолийской гвардии… Впрочем, основные детали его убийства были ясны.

– Уиниан получит свой суд, и после этого он умрет, – закончила Адер.

Гулкий, низкий бой барабанов прервал их разговор. Вновь и вновь звучали удары, строгие и торжественные, словно гремела сама земля. Похоронная процессия, еще не видимая за поворотом ущелья, приближалась к ним.

– Для погребения Сантуна Второго было принесено в жертву пять сотен белых быков, – заметил азран-советник Билкун Хеллел. – Как печально, что мы не смогли оказать такие же почести вашему отцу.

Это был розовый, елейный, непомерно толстый человек; его одежда, сшитая из лучшей ткани, сидела на нем вкривь и вкось. Тем не менее его маленькие умные глазки не упускали ничего, особенно в области политики.

Адер отмела замечание взмахом руки.

– Пятьсот быков по десять солнц за каждого – пять тысяч солнц. Эти деньги пригодятся нам в других местах.

Советник приподнял уголок рта в кривой улыбке.

– Я восхищен вашими математическими способностями, однако не уверен, что вы осознаете, какое воздействие подобный спектакль может оказать на умы людей. Он возвеличил бы вашего отца, а вместе с ним и весь ваш дом.

– Мой отец ненавидел все это – все это хвастовство, всю эту мишуру!

– Однако именно ваш отец и отдал распоряжение о церемонии, – с усмешкой возразил Бакстер Пейн.

Адер открыла было рот, чтобы ответить, но передумала. Она пришла сюда оплакивать отца, а не обмениваться колкостями со стариками, которые все равно никогда не станут ее слушать.

В этот момент вся долина притихла: из-за поворота показались первые колонны аннурской пехоты. Ряды маршировали за рядами, подняв копья под одинаково острым углом и сверкая наконечниками в полуденных лучах. В центре каждой шеренги шел знаменосец, над которым на белом шелковом полотнище развевалось яркое восходящее солнце Аннура, а по обе стороны от него барабанщики выбивали ритм процессии на больших шкурах, туго натянутых на деревянные барабаны.

Не считая штандартов, легионы ничем не отличались друг от друга: те же стальные доспехи, те же облегченные шлемы, то же длинное копье, зажатое в каждой руке, тот же короткий меч, висевший у каждого бедра. Лишь струящиеся на ветру вымпелы сообщали, кто они такие: Двадцать седьмой легион, называемый «Шакалами»; «Скала» – Пятьдесят первый легион с северного Анказа; «Долгий Глаз», прибывший от Стены Разлома; «Красный Орел» и «Черный Орел»; Тридцать второй легион – его бойцы называли себя «Ночными Ублюдками». Здесь был даже легендарный Четвертый легион – «Мертвецы», который вел нескончаемую войну в глубинах Поясницы, пытаясь усмирить дикие племена джунглей.

Далее шли войска народного ополчения регионов – менее значительные в военном плане, но гораздо более разнообразные и пестрые. Раалтанцы несли невероятной длины двуручные мечи, а их сверкающие стальные доспехи, должно быть, весили не меньше, чем они сами. На их штандарте была изображена ветряная мельница с вращающимися мечами вместо крыльев. Под эмблемой был вышит девиз «Бури – наша сила». За ними шел отряд из восьмидесяти человек в черных кожаных доспехах, каждый из которых держал в руках вилы.

– Глупцы! – фыркнул Пейн. – Крестьяне-выскочки со своими сельскохозяйственными орудиями!

– Двести двенадцать лет назад, – возразила Адер, – Маартен Генке при помощи такого сельскохозяйственного орудия выкроил себе независимое королевство. После чего пятьдесят четыре года успешно сопротивлялся аннурскому владычеству, используя все те же вилы.

– Хорошее оружие – вилы, – безмятежно заметил ил Торнья. – Большой радиус действия, плюс проникающая способность.

– Восстание Генке было подавлено! – возразил Хеллел. – Еще один бунтовщик, потерпевший поражение.

– И тем не менее его едва ли можно было назвать глупцом, – настаивала Адер, уязвленная тем, что ни один из них, судя по всему, не понял, что она имела в виду.

Из-за поворота показалась следующая группа, и у нее свело живот.

– Сыны Пламени, – пробормотала она, скривившись. – После того что совершил Уиниан, они не должны быть здесь. Им здесь не место!

– В целом я согласен, – ответил Хеллел, проведя рукой по своим редеющим волосам, – однако что тут можно сделать? Эти люди любят Интарру. Наш глубокоуважаемый регент, – он наклонил голову в сторону ил Торнья, – уже арестовал их Верховного жреца. Отберите у них еще и их легион, и они могут устроить бунт.

– Это сложный вопрос, Адер, – добавил Пейн, поднимая ладони вверх, словно пытаясь ее умилостивить. – Тонкий вопрос.

– Я понимаю, что он сложный, – парировала она, – но сложность не может служить оправданием бездействию. Суд над Уинианом, который состоится в ближайшие недели, может дать нам в руки предлог для того, чтобы распустить их ополчение.

Большинство имперских историков считали, что это был мудрый шаг – позволить провинциям иметь собственные маленькие армии. Такие армии давали выход местечковой гордости, не представляя серьезной угрозы для единства империи. Те же самые историки, однако, придерживались совсем другого мнения относительно эдикта Сантуна III, дозволявшего формирование военных орденов по религиозному принципу. «Неблагоразумное и опрометчивое решение», – писал на этот счет Алфер. Гефен шел еще дальше, заявляя, что эдикт был «полностью лишен здравого смысла и исторической прозорливости». «Это было просто-напросто глупо», – присовокуплял Йеррик Старший. Раалтанцы никогда бы не стали объединять свои силы с сай-итами на политической основе, однако в обеих атрепиях можно было найти поклонников Хекета и Мешкента, Эйе и Интарры. Судя по всему, Сантуну никогда не приходило в голову, что эти граждане могут запросто объединить свои силы на почве религии и тем самым создать силу, соперничающую с мощью Нетесаного трона. Как ни удивительно, худшего до сих пор не произошло – большинство религиозных орденов и в самом деле довольствовались небольшими вооруженными отрядами, используя их лишь для охраны своих храмов и алтарей.

Однако Уиниан IV, Верховный жрец Интарры, постепенно наращивал свои силы на протяжении уже более десяти лет. Было сложно дать точную оценку числа его приверженцев, однако Адер полагала, что они исчислялись десятками тысяч человек на двух континентах. Что еще хуже, Интарра была богиней-покровительницей линии самих Малкенианов – императорской династии с сияющими глазами, претендовавшей на законность именно ввиду ее божественной милости. Растущее влияние храма Интарры и ее Верховного жреца могло лишь подорвать доверие к трону. Не нужно было далеко идти, чтобы найти причины, по которым Уиниан мог пожелать убить императора.

Сыны Пламени были одеты не менее аккуратно, чем аннурские легионеры, и так же, как они, отказались от военной пышности ради надежного вооружения и доспехов. Первый отряд был вооружен небольшими арбалетами; за ним двигался лес коротких копий, тупые концы которых слаженно ударяли в землю в такт марширующему войску. И так же, как и над аннурскими легионами, над этим войском реял штандарт с изображением солнца, однако в отличие от символа имперских войск, это было не восходящее солнце, а полная сияющая сфера во всем своем блеске.

Лишь когда иссяк длинный поток военного великолепия, показались носилки с телом Санлитуна. Двенадцать эдолийцев несли их на своих плечах – те же самые двенадцать человек, которым было поручено охранять императора в тот день, когда Уиниан вонзил клинок в его спину. Когда они приблизились, Адер смогла разглядеть аккуратные повязки, которыми заканчивалось правое запястье каждого из гвардейцев: Мисийя Ут, Первый Щит эдолийской гвардии после смерти Кренчана Шо, лично отрубил им кисти рук. «Зачем вам мечи, если ни один из вас не сумел защитить императора?» – сказал он им, рыча от гнева, прорывавшегося сквозь слова.

Адер знала каждого из двенадцати: даже самый молодой из них служил в Рассветном дворце уже больше пяти лет. При виде их ее сердце наполнилось гневом и печалью. Они не исполнили свой долг, и из-за этой оплошности ее отец был мертв. И тем не менее ее отец сам приказал им остаться, когда входил в храм. Сложно защищать человека, который отказывается от защиты.

Если эдолийцы и чувствовали боль в отрубленных конечностях, они показывали ее не больше чем напряжение под тяжестью императорских носилок. Лицо каждого из них выражало столько же эмоций, как если было бы высечено из камня, и несмотря на пот, выступивший у них на лбах, гвардейцы маршировали точно в ногу.

Когда носилки достигли открытого входа в гробницу, вся колонна резко остановилась. Солдаты встали на караул, барабаны смолкли. Адер и остальные министры спустились по деревянным ступенькам со своего возвышения.

Речи, которые произносились перед гробницей, были настолько же многословными, насколько и бессмысленными. Адер слушала, как они плещут над ней, словно холодный дождь: «долг», «честь», «воля», «прозорливость»… То же самое говорили о каждом из императоров на всех погребальных церемониях. Эти слова не имели отношения к ее отцу, такому, каким она его знала. Когда с речами было покончено, массивный крешканец ударил в свой огромный гонг, и она проследовала за носилками в темноту самой гробницы.

В усыпальнице пахло камнем и сыростью, и, несмотря на пылающие на стенах факелы, ее глазам потребовалось некоторое время, чтобы что-нибудь разглядеть. Какая бы суровая пышность ни отличала гробницу снаружи, помещение внутри было маленьким и скромным, это была не более чем пещера, отвоеванная у темноты, с плоским каменным возвышением в центре. Здесь не было ни резьбы, ни висящих по стенам гобеленов, ни сваленных в кучи сокровищ.

– Я как-то ожидал, что здесь будет… – начал Ран ил Торнья, поводя рукой в поисках нужного слова. – Даже не знаю… больше всякой всячины.

Адер сдержала резкую отповедь: другие Верховные министры вошли в гробницу вместе с ней, чтобы отдать императору последние почести, а ил Торнья, каким бы грубияном он ни был, занимал сейчас самую высокую должность в империи. Было совсем неуместно сцепляться с ним на глазах у остальных, особенно учитывая, что он вроде бы был склонен принять ее недавнее назначение.

– Это не в духе отца, – коротко отозвалась Адер. – Для людей он был готов устраивать спектакли, но здесь… одного камня достаточно. Он не стал бы тратить на мертвых ничего, что можно сберечь для живых.

Эдолийцы опустили носилки на камень, выпрямились, освободившись от своего груза, отсалютовали императору перебинтованными обрубками и молча, цепочкой, вышли из усыпальницы. Министры произнесли каждый несколько слов, после чего также удалились, оставив Адер и ил Торнью одних. «Говори то, что ты должен сказать, и дай мне несколько последних минут с моим отцом», – безмолвно твердила она. Однако ил Торнья не вышел и не стал обращаться к трупу с речью.

Вместо этого он повернулся к Адер.

– Мне всегда нравился ваш отец, – сказал он, небрежно кивая в сторону носилок. – Хороший солдат. Отличный стратег.

От его бесцеремонного тона Адер вспыхнула.

– Он был больше чем просто солдатом!

Кенаранг пожал плечами. Ил Торнья занимал пост главнокомандующего немногим больше двух лет, а регентство было для него, разумеется, делом и вовсе новым, однако он, кажется, не испытывал никакого трепета перед столицей, столь естественного для новичка. Также, по всей видимости, не испытывал он большого трепета и перед Адер. Большинство людей тушевались под ее огненным взглядом, однако кенаранг будто бы вовсе его не замечал. Он разговаривал так, словно сидел в трактире, задрав сапоги на стол, а она была трактирной служанкой. Если подумать, он и одет-то был скорее для трактира.

Нет, его одежда была достаточно чистой, но в отличие от министров в их мрачных одеяниях или солдат в их безупречно отдраенных мундирах, в гардеробе ил Торньи не было даже малейшего намека на похороны. На кенаранге был синий плащ с золотой застежкой, накинутый поверх синего же камзола, и то и другое превосходнейшего покроя. С его правого плеча спускалась золотая перевязь; металл был инкрустирован сверкающими драгоценными камнями, скорее всего, бриллиантами. Если бы Адер не знала, что этот человек выиграл десятки битв, причем некоторые из них с весьма сомнительными шансами на успех, она легко могла бы принять его за маскера, случайно забредшего в усыпальницу в поисках выхода на сцену.

Мундир кенаранга был роскошным, но ткань явно служила лишь способом выгодно показать скрытое под ней телосложение. Его портной хорошо знал свое дело – платье было скроено так, чтобы ткань туго обтягивала мышцы, особенно когда ил Торнья двигался. Хотя ростом он был лишь ненамного выше нее, его мускулатура не уступала любой из статуй, что окаймляли Дорогу Богов. Адер попыталась игнорировать его, сосредоточив свое внимание на теле отца.

– Если мои слова обидели вас, прошу прощения, – ответил он, отвешивая неглубокий поклон. – Нисколько не сомневаюсь, что ваш отец был великим знатоком и во всем прочем: налогах, дорогах, жертвоприношениях и всей этой скукотище, за которой должен следить император. И тем не менее он любил хорошего коня и хороший клинок!

Эти последние слова были сказаны так, словно они были высочайшей похвалой.

– Если бы только империей можно было управлять из седла при помощи меча, – отозвалась Адер, старательно соблюдая холодную интонацию.

– Были такие, кому это удавалось. Тот ургул – как его звали, Феннер? У него была своя империя, и говорят, что он практически не слезал с коня.

– Фаннар устроил кровавую резню, которая длилась двадцать лет. Не прошло и нескольких недель после его смерти, как племена снова возвратились к своим застарелым междоусобицам, и от его «империи» не осталось и следа.

Ил Торнья нахмурился.

– Разве у него не было сына?

– Целых три. Двое старших были брошены на погребальный костер вместе с телом отца, а младшего, насколько известно, оскопили и продали в рабство на восток от Костистых гор. Он умер в кандалах в Антере.

– Да, не самая удачная империя, – признал ил Торнья, пожав плечами. Печальная участь Фаннара, по всей видимости, нимало его не взволновала. – Надо будет запомнить это, по крайней мере до того времени, как ваш брат вернется в столицу.

Он устремил на нее спокойный взгляд.

– Вы ведь знаете, я не особенно стремился ко всему этому. К этому регентству.

«К этому регентству»… Словно его назначение на должность самого могущественного человека в империи было не более чем досадным поручением, из-за которого он не мог вернуться к своей выпивке, своим шлюхам и чем еще он там занимался, когда не вел армии к новым победам.

– Тогда зачем же вы согласились?

Его безразличие уязвляло Адер частично еще и потому, что, хотя она и знала, что Аннур никогда не признает женщину на таком месте, втайне она все же надеялась, что Совет министров одобрит это назначение, по крайней мере на несколько коротких месяцев, пока не вернется Каден. Ил Торнья, сколько бы там битв он ни выиграл, казался ей плохо подходящим для роли правителя.

– Почему они вообще избрали вашу кандидатуру?

– Ну, им нужно было найти кого-нибудь. – Если кенаранга и задел ее вопрос, он ничем не показал этого.

– Они могли бы найти кого-нибудь другого.

– По правде говоря, – отозвался он, подмигнув, – я подозреваю, что такие попытки были. Мы голосовали и голосовали, не знаю сколько раз. Вы знаете, что голосующих запирают в этом Шаэлем занюханном зале до тех пор, пока они не назовут имя? – Он испустил долгий, раздраженный вздох. – И там не было эля! Я вам говорю, все не было бы так плохо, если бы там был эль!

«И этот человек, жалующийся на отсутствие эля во время конклава, – тот самый, которого министры избрали регентом?»

– В любом случае, – продолжал кенаранг, не замечая ее негодования, – не думаю, что многие из них так уж хотели видеть меня на этом посту. Скорее всего, в конце концов меня выбрали именно потому, что я не имею никаких планов на дальнейшее правление этой славной империей. – Он сдвинул брови, как бы оправдываясь. – Я не говорю, что собираюсь пренебрегать своими обязанностями! Я прослежу за всем, что должно быть сделано, но я знаю свои ограничения. Я солдат, а солдат не должен переступать пределы своих возможностей, когда он не на поле боя.

Адер медленно кивнула. В таком решении была своя извращенная логика. Различные министерства постоянно маневрировали, ища для себя более выигрышную позицию: финансы против этики, сельское хозяйство против ремесел. Разумеется, никакой регент не стал бы пытаться сам захватить власть, однако тех месяцев, пока Каден не появится в столице, могло с избытком хватить, чтобы нарушить в ту или иную сторону очень тонкое равновесие. Ил Торнья, с другой стороны… обаятельный человек, герой войны, а главное – совершенно равнодушный к политическим интригам.

– Ну что ж, – ответила она, – делегация отправилась за Каденом сразу после смерти моего отца. Если до Изгиба им будет сопутствовать хороший ветер, они, возможно, вернутся уже через несколько месяцев.

– Несколько месяцев! – простонал ил Торнья. – Хорошо хоть не несколько лет… А Каден – какой он из себя?

– Я почти не знаю моего брата. Он провел в Ашк-лане половину своей жизни.

– Его там учат управлять всем этим? – спросил ил Торнья, делая широкий жест, предположительно охватывавший всю огромную империю, простиравшуюся во все стороны за стенами гробницы.

– Очень надеюсь, что так. Тот мальчик, которого я знала, любил бегать по дворцу, размахивая деревянной палкой вместо меча. Будем надеяться, что он окажется столь же яркой личностью, как мой отец.

Ил Торнья покивал, глянул на тело Санлитуна, потом снова повернулся к Адер.

– Итак, – проговорил он, разводя руками. – Уиниан. Вы планируете сами взяться за нож?

Адер подняла бровь.

– Простите?

– Жрец убил вашего отца. После того, как вы покончите с судебным аттракционом, он будет осужден. Меня интересует вопрос: сами ли вы будете его убивать?

Она покачала головой.

– Я пока не думала над этим. Есть же палач…

– Вы хоть раз убивали кого-нибудь? – спросил он, не дав ей закончить.

– Мне не часто предоставляется случай.

Он кивнул, потом показал на тело усопшего.

– Я только хочу сказать: это ваше горе, и не мне указывать вам, как с ним справляться. Теперь ваш отец у Ананшаэля, и Ананшаэль не отдаст его обратно. И тем не менее, когда наступит время, возможно, вам станет легче, если вы расправитесь с ублюдком собственноручно.

Он смотрел ей в глаза еще несколько мгновений, словно удостоверяясь, что она поняла его, затем повернулся на каблуках и вышел.

Лишь теперь, когда она наконец осталась одна, Адер позволила себе повернуться к носилкам с телом отца. Сестры Ананшаэля вычистили, высушили и одели его, а также набили в рот и нос душистые травы, чтобы отогнать запах тления. «Даже благословение Интарры не может спасти от Владыки Костей», – подумала Адер. Император Санлитун уй-Малкениан, одетый в свои лучшие церемониальные одежды, лежал, сложив на груди руки с переплетенными пальцами. Несмотря на бледность, он был почти похож на того отца, которого она помнила. Если он кричал или сопротивлялся в свои последние мгновения, то Сестрам удалось разгладить черты его лица: сейчас, после смерти, оно было таким же суровым и мужественным, каким было при жизни.

Но вот глаза… его пылающие глаза были теперь закрыты. «Я никогда не видела его спящим», – вдруг осознала Адер. Нет, наверняка это случалось когда-то, может быть, когда она была маленькой девочкой, но если так, то воспоминания об этом давно стерлись. Какой бы образ отца она ни извлекала из памяти – везде у него был этот пылающий взгляд. Без него он казался каким-то слишком маленьким и тихим.

Она взяла его руку, и слезы заструились у нее по щекам. Когда неделю назад зачитывали его завещание, она надеялась услышать слова, предназначенные ей – может быть, прощальное выражение любви или утешения. Но с другой стороны, Санлитуну никогда не была свойственна несдержанность. Единственным, что он ей завещал, была «История Атмани» Йентена – «для лучшего понимания истории нашего государства». Это была хорошая книга, тем не менее всего лишь книга. Настоящим его даром было назначение Адер главой министерства финансов, его вера в то, что она подходит для этой работы.

– Благодарю тебя, отец, – прошептала она. – Ты будешь гордиться мной. Если Валин и Каден сумели принять свою судьбу, смогу и я.

Затем, чувствуя, как в груди поднимается гнев, она вытащила кинжал из ножен, лежавших рядом с его телом:

– И когда настанет время казни Уиниана, я и вправду сама возьмусь за нож!

8

– Я думаю, что Тан хочет меня убить, – пожаловался Каден.

Опустив связку черепицы, которую он только что втащил на крышу спального корпуса, он выпрямился и вытер пот со лба. Внизу, на земле, Фирум Прумм пыхтел, подтаскивая к месту следующую связку и прилаживая ее к веревке. Спина и руки Кадена стонали от длительного труда, но в сравнении с тяготами обучения у Рампури Тана перекрывание крыши, поврежденной зимними льдами, казалось праздником. Здесь он, по крайней мере, имел возможность время от времени распрямиться и размять задеревеневшие мускулы без риска получить порку.

– Кончай причитать! – фыркнул Акйил, присаживаясь на корточки, чтобы поудобнее ухватиться за связку, и с кряхтением взваливая ее себе на плечо. Каден понятия не имел, как его другу удается работать, когда у него перед глазами постоянно болтается копна черных кудрей. По традиции ему следовало бы обрить свой скальп, как поступали другие монахи, но традиция не являлась правилом, а Акйил был чрезвычайно искусен в балансировании на тонкой грани между тем и другим. – Первый месяц с новым умиалом всегда хуже всего. Помнишь, как Роберт заставил меня таскать камни для нового козьего загона с вершины Вороньего Круга?

При воспоминании об этом он застонал.

– Мне не кажется, что это такая уж тяжелая работа, – возразил Патер, когда Акйил сгрузил связку черепицы к его ногам. Мальчишка сидел, взгромоздясь на конек крыши, словно маленькая горгулья на фоне суровых заснеженных пиков. Ему едва исполнилось восемь лет, он все еще ходил в учениках и ему не довелось пока познакомиться с по-настоящему жестоким умиалом.

– Еще бы тебе казалось! – Акйил наставил на мальчишку указующий перст. – Мы-то здесь надрываемся, таскаем тяжести, а тебе только и дела, что сидеть наверху!

– Я их укладываю! – запротестовал Патер, обиженно расширив карие глаза и показывая ему в качестве демонстрации плитку черепицы, которую держал в руках.

– Ах, укладываешь, – вскинул брови Акйил. – О да, это сложная задача! Приношу свои извинения.

– Это же просто работа, – заметил Каден, хватаясь за толстую веревку и принимаясь тащить. – С тех пор как я начал учиться у Тана, не прошло и одного дня, чтобы он меня не избил. У меня скоро на коже целого места не останется!

– Просто работа? – воскликнул Акйил, устремляя на него вопросительный взгляд, словно не верил своим ушам. – Что значит просто работа? Работа – это бедствие, мой друг, и возможно, ведущее к фатальному исходу!

Несмотря на боль от ран, Каден едва скрыл улыбку. Носить камни и втаскивать черепицу на крышу – может быть, для Акйила это и впрямь казалось непомерным трудом. Молодой послушник провел в Ашк-лане не меньше времени, чем Каден, но хинскую этику и образ жизни принимать не спешил, по крайней мере, перемены в нем происходили не так скоро, как хотели бы многие из старших монахов. Шьял Нин, настоятель, а также некоторые из умиалов не теряли веры в юношу, однако во многом он оставался тем девятилетним воришкой, что когда-то прибыл сюда из злачного Ароматного Квартала в Аннуре.

Каден пробыл в Ашк-лане всего лишь несколько месяцев, когда Блерим Панно – Монах Стертые Пятки, как его называли послушники, – неспешной походкой вошел во двор монастыря. Подол его коричневой рясы был обтрепан, но, не считая этого, долгая прогулка от Изгиба не нанесла ему никакого видимого вреда. Чего нельзя было сказать о трех мальчишках, тащившихся следом за ним, мальчишках, которым вскоре предстояло стать послушниками, – они выглядели измотанными и напуганными. Все трое хромали, поскольку их ноги были стерты до волдырей, все трое сгибались под тяжестью холщовых мешков, которые они несли на спинах, и из всех троих лишь один Акйил нашел в себе силы оглядеться по сторонам. Его карие глаза обвели смышленым, оценивающим взглядом холодные каменные строения Ашк-лана, напомнив Кадену взгляд Эдура Уриарте, министра финансов при его отце. Впрочем, когда этот взгляд добрался до самого Кадена, новичок окаменел, словно ощутив на своей коже острие невидимого кинжала.

«Это кто?» – подозрительно спросил он у Панно. Он ужасно растягивал гласные, широко открывая рот, так что Каден, выросший среди сладкозвучного аристократического выговора, принятого при императорском дворе, едва мог разобрать его речь.

«Его зовут Каден, – ответил Панно. – Он здешний ученик, как и ты».

Акйил тряхнул головой.

«Я знаю эти глаза. Это какой-то принц или лорд, или еще кто-нибудь. Мне никто не говорил, что тут будут принцы с лордами!» – Он злобно выплюнул эти титулы, словно они были худшими ругательствами.

Панно положил спокойную руку на его плечо.

«Тебе никто не говорил этого, потому что здесь действительно нет ни принцев, ни лордов. Здесь есть только хин. Возможно, Каден происходит из рода Малкенианов, и, возможно, наступит день, когда он вернется к своей семье, но здесь и сейчас он ученик, такой же, как и ты».

Акйил мерил Панно взглядом, словно проверяя истинность его слов.

«Хочешь сказать, он не будет мне указывать, что делать?»

Услышав это, Каден вспыхнул. Он хотел было возразить, что не привык указывать людям, что делать, даже когда не жил в монастыре, однако Панно ответил прежде, чем он успел придумать гневную отповедь.

«Он здесь для того, чтобы учиться слушаться, а не командовать».

Словно желая подтвердить сказанное, он повернулся к Кадену.

«Каден, будь добр, сбегай к Белому пруду и принеси свежей холодной воды для наших братьев. Они прошли с восхода немалое расстояние и, должно быть, хотят пить».

Каден насупился, сочтя приказание несправедливым, а Акйил, увидев это, расплылся в широкой нахальной улыбке. Это не походило на начало крепкой дружбы.

Однако за восемь лет между сыном императора и воришкой из Ароматного Квартала, как ни странно, установились товарищеские отношения. Как и сказал Блерим Панно, монахи хин не обращали внимания на различия в статусе и воспитании, так что через какое-то время мальчики забыли о том, что родители Акйила, которых он никогда не знал, были повешены согласно законам, установленным Каденовым отцом, и что когда-нибудь, если юноши вновь вернутся к своим прежним занятиям, самого Акйила могут казнить по приказу, на котором Каден поставит свою печать.

– Как бы там ни было, – продолжал Акйил, разминая шею и потирая натруженную руку, – твои слезливые истории не стоят и кучки поросячьего дерьма. Я что-то не вижу, чтобы Тан доставал тебя сейчас.

– Преимущества общинной работы, – объяснил Каден, передавая другу следующую связку черепицы. – Пока я занят монастырскими трудами, Тан позволяет мне забыть о моем обучении.

– В таком случае, пожалуй, стоит растянуть эту работу.

С этими словами Акйил сунул связку черепицы Патеру и с довольным вздохом уселся на крышу. Каден посмотрел вниз, во двор монастыря. Клонящееся к закату солнце озаряло каменные строения и чахлые деревца. Было тепло, несмотря на то, что в темных углах еще прятались островки грязного снега. По гравийным дорожкам, склонив головы и погрузившись в размышления, прогуливались несколько монахов, а в тени медитационного корпуса щипали редкую весеннюю травку две отбившиеся от стада козы, но Шьял Нина, отрядившего их на починку крыши, нигде не было видно.

– Это были последние! – крикнул снизу Фирум. – Хотите, я залезу к вам?

– Не нужно, – прокричал Акйил в ответ. – Мы почти закончили!

– Правда? – скептически переспросил Каден, поглядывая на оставшиеся связки.

Он снова взглянул во двор. Для отлынивающих от работы у хин имелись суровые наказания, хотя Акйил, похоже, так и не выучил этот урок, да и Патер понемногу перенимал дурные привычки у старшего товарища.

– Кончай ты все время оглядываться, – укоризненно заметил Акйил, растягиваясь на черепице. – Никто не собирается нас здесь выслеживать.

– Ты в этом так уверен, что готов рискнуть получить порку?

– Конечно, уверен! – лениво отозвался тот, кладя голову на сплетенные пальцы и закрывая глаза. – Это была одна из первых вещей, которым я научился в Квартале: люди никогда не смотрят вверх.

Патер ссыпался к ним с верхушки крыши, позабыв про неуложенную связку черепицы.

– Это воровская мудрость, да? – жадно спросил он. – Правда, Акйил?

Каден простонал.

– Патер, сколько раз тебе говорить: нет никакой «воровской мудрости»! Это просто название, которое Акйил придумал для изобретенных им правил – кстати, они обычно не работают.

Акйил, приоткрыв один глаз, пронзил Кадена гневным взглядом.

– Не верь ему, Патер! Это действительно воровская мудрость, Каден просто никогда о ней не слышал, потому что провел свои молодые годы во дворце, где с ним носились как с писаной торбой. Скажи спасибо, что хоть здесь нашелся кто-то, способный позаботиться о твоем образовании… А кстати, Каден! – Он поспешил поменять тему, прежде чем тот успел обидеться на «писаную торбу». – Тан задает тебе столько работы, что мы так и не поговорили об этой козе, которую ты потерял.

При словах Акйила в мозгу Кадена всплыло непрошеное воспоминание – сама-ан, картинка зарезанной козы, – а вместе с ним пришел холодный, ползучий страх, встопорщивший кожу между лопатками. Это, конечно, была небрежность мышления – позволить словам другого диктовать содержание своих мыслей; поэтому он сразу же отбросил и образ, и эмоцию. Впрочем, вечернее солнце было теплым, ветерок доносил до крыши смолистый аромат можжевельника, и не было большой беды в том, чтобы позволить себе отдохнуть пару минут, прежде чем снова идти разыскивать умиала. Бросив еще один взгляд в сторону монастыря, Каден устроился на черепице рядом со своими друзьями.

– Что ты хочешь знать? – спросил он.

– Это ты мне скажи, – отозвался Акйил, поворачиваясь и опираясь на локоть. – Я знаю только, что коза была растерзана. И что ты не нашел никаких следов…

– И еще мозги! – вклинился Патер. – Кто-то съел ее мозги!

Каден кивнул. Он воссоздавал в памяти эти события чаще, чем признавался, однако так и не смог ничего добавить к прежнему воспоминанию.

– Да, примерно так.

– Это был лич! – объявил Патер, протискиваясь между двумя старшими товарищами и возбужденно жестикулируя. – Это мог сделать лич!

Акйил ленивым взмахом руки отмел нелепое предположение.

– Патер, что может понадобиться личу в Костистых горах, да еще посреди зимы?

– А может, он скрывается! Может, его соседи узнали, что он лич, и ему пришлось бежать посреди ночи. Или нет, – продолжал вдохновенно придумывать мальчишка. – Он, наверное, наложил на кого-нибудь кеннинг! Что-то жуткое, и…

– …и потом пришел к нам, чтобы резать наших коз? – хохотнул Акйил.

– Ну а что? Они действительно так делают, – возразил Патер. – Едят мозги и пьют кровь, и все такое.

Каден покачал головой.

– Ничего подобного, Патер. Они такие же люди, как и мы, просто… извращенные.

– Они плохие! – убежденно воскликнул мальчик. – Поэтому их всех надо повесить или обезглавить!

– Они действительно плохие, – согласился Каден. – И мы действительно должны их казнить. Но не потому, что они пьют кровь.

– Вообще-то они могут пить кровь, – некстати заметил Акйил, тыча Патера под ребра, чтобы подзадорить его.

Каден снова покачал головой.

– Мы должны казнить личей, потому что они обладают слишком большим могуществом. Нельзя допускать, чтобы кто-то имел возможность искажать ткань реальности по своей прихоти. Только боги могут иметь такую власть.

Сотни лет назад Атмани, правители-личи, потеряли рассудок и едва не уничтожили весь мир. Каждый раз, когда Каденом овладевало сомнение в том, что личи заслуживают ту ненависть и поношения, которые их окружают, ему достаточно было вспомнить их историю.

– Слишком много власти! – воскликнул Акйил. – Слишком большое могущество! И это я слышу от человека, который, поцелуй его Кент, однажды станет аннурским императором!

– Если верить Тану, у меня в голове недостаточно мозгов даже для того, чтобы стать хорошим монахом, – фыркнул Каден.

– Тебе и необязательно становиться монахом. Ты ведь собираешься править половиной мира!

– Может, и так, – с сомнением протянул Каден.

Сейчас Рассветный дворец и Нетесаный трон казались невероятно далекими, словно смутное воспоминание о детском сне. Как знать, может быть, его отец будет править еще тридцать лет – лет, которые Каден проведет в Ашк-лане, таская воду, перекрывая крыши и получая побои от своего умиала, а как же еще.

– Я не против работы или битья, если я чувствую, что все это часть какого-то большого замысла. Но вот Тан… ему вообще нет до меня дела, я для него словно какое-то насекомое.

– Ты должен радоваться, – заметил Акйил, перекатываясь на спину и устремляя взгляд в несущиеся по небу облака. – Я всю жизнь из кожи вон лез именно для того, чтобы от меня никто ничего не ожидал. Разочарование окружающих – ключ к успеху!

Он повернулся было к Патеру, но Каден опередил его.

– И это тоже не воровская мудрость, – заверил он мальчика. Потом снова повернулся к Акйилу. – Знаешь, что Тан заставил меня делать на прошлой неделе? Считать. Он заставил меня пересчитать все камни во всех зданиях Ашк-лана.

– И тебя это огорчает? – спросил Акйил, тыча в него пальцем. – Да мне давали более трудные задания, когда мне не исполнилось и десяти лет!

Каден приподнял брови.

– Ты всегда был семи пядей во лбу, я знаю.

– И нет необходимости бросаться непонятными словами. Не все из нас выросли под руководством учителя-манджари.

– Не ты ли заявлял, что все знания, которые нужны человеку, он может получить от мясника, моряка и шлюхи?

Акйил пожал плечами.

– Без мясника с моряком можно обойтись.

Патер изо всех сил пытался поспеть за их диалогом, поворачивая голову то к одному, то к другому.

– Что такое шлюха? – заинтересованно спросил он, но тут же, вспомнив их предыдущую беседу, перешел к другому вопросу: – Если козу убил не лич, то тогда кто?

Сцена снова встала перед мысленным взором Кадена: разбитый череп, выскобленный дочиста.

– Говорю тебе, я не знаю.

Он снова посмотрел во двор. Его взгляд скользнул мимо каменных строений и гранитных утесов, туда, где солнце опускалось к бесконечным травянистым равнинам.

– Скоро стемнеет, – сказал он. – Если я не вымоюсь и не найду Тана до ужина, то мне придется еще хуже, чем той козе.

* * *

Умберский пруд представлял собой не столько пруд, сколько выемку в скалах в полумиле от монастыря. Белая река здесь приостанавливала свой бег, собирая силы в гулкой, неподвижной тишине, прежде чем перелиться через край уступа головокружительным водопадом, низвергаясь на сотни футов в глубокое ущелье, откуда затем ленивой змеей выползала на равнину далеко внизу. Для Кадена, привыкшего в детстве мыться в медных бассейнах, которые дворцовые слуги наполняли горячей водой, было настоящим потрясением, когда он понял, что в Ашк-лане единственное место, где можно помыться – это пруд за пределами монастыря. Однако за прошедшие годы он привык к этому. Вода здесь была обжигающе холодной даже летом, а зимой тем, кто отваживался искупаться, приходилось пробивать во льду прорубь; делали это ржавым топором с длинной рукояткой, который монахи специально оставляли между камней. Тем не менее после долгого дня, проведенного за тасканием черепицы под яростным горным солнцем, окунуться в холодную воду было, пожалуй, приятно.

Прежде чем входить в воду, Каден помедлил. Было здорово на несколько минут оказаться наедине с собой, вдалеке от Тана с его заданиями, от Патера с его вопросами и Акйила с его вечными подначками. Он наклонился, зачерпнул пригоршню прозрачной воды и глотнул, потом выпрямился, чувствуя, как ледяная струя стекает вниз по гортани, и глядя на головокружительную тропу, спускавшуюся к подножиям гор и равнине внизу.

В последний раз его ноги ступали по этой тропе восемь лет назад. Он шел тогда, вытягивая тощую шею, чтобы взглянуть на свой новый дом – дом, который словно прилепился к горам, таким высоким, что верхушками они протыкали облака. Каден был испуган: он боялся этого холодного каменного дома и боялся показать свой страх.

«Но почему? – умоляюще вопрошал он своего отца перед отъездом из Аннура. – Почему ты сам не можешь научить меня, как управлять империей?»

Суровое лицо Санлитуна разгладилось, и он ответил: «Когда-нибудь так и будет, Каден. Настанет день, и я буду тебя учить, как мой отец учил меня – отличать правосудие от жестокости, храбрость от глупости, настоящих друзей от льстецов-прихлебателей. Когда ты вернешься, я научу тебя принимать взвешенные, суровые решения, которые из мальчика делают мужчину. Но есть кое-что, очень важное, первостепенное, чему я не в силах тебя обучить. Что это, ты узнаешь у хин».

«Но почему? – умоляюще спросил Каден. – Они ведь не правят империей! Они не правят даже царством, они вообще ничем не правят!»

Его отец загадочно улыбнулся, словно услышал от мальчика какую-то очень тонкую шутку. Потом улыбка исчезла; он взял запястье своего сына и сильно сжал его особым образом – это называлось «солдатским захватом». Каден изо всех сил постарался ответить тем же, хотя его пальчики были слишком малы, чтобы как следует обхватить мускулистое предплечье отца.

«Десять лет, – сказал тот, сменяя обличье родителя на императорский лик. – Это не так долго по меркам человеческой жизни».

Восемь лет прошло, думал Каден, опираясь спиной о покатый валун. Восемь лет, а научился он совсем немногому, и все это не имело никакой ценности. Он мог мастерить горшки, чашки, кружки, кувшины и вазы из глины, взятой с речных отмелей. Он мог часами сидеть неподвижно словно камень или часами бежать в гору. Он мог ухаживать за козами. Он мог по памяти подробно нарисовать любое растение, животное или птицу – по крайней мере, если при этом его не избивали до крови, поправил он себя с кривой улыбкой. Хотя он и полюбил Ашк-лан, он не мог остаться здесь навсегда, а его достижения казались ничтожными после восьми лет обучения – ничего такого, что могло бы помочь в управлении империей. Теперь вот Тан заставляет его считать камни… «Надеюсь, Валин лучше использует это время, – подумал Каден. – Готов ручаться, он-то по крайней мере выполняет свои задания».

Мысль о заданиях снова возродила боль в его спине, в тех местах, где ивовый прут рассек кожу. «Лучше поскорее промыть раны, – подумал Каден, поглядывая на холодную воду. – Не будет ничего хорошего, если они загноятся». Он через голову стянул свой балахон, вздрагивая от прикосновений грубой ткани к кровавым рубцам, и швырнул его на землю. Пруд был недостаточно глубок и широк для того, чтобы по-настоящему нырнуть, но в верхнем конце имелась узкая ступенька, с которой можно было погрузиться в воду сразу по грудь. Это было проще, чем входить постепенно – словно рывком отдирать засохшую болячку. Каден сделал три вдоха и выдоха, успокаивая сердцебиение и готовя себя к предстоящему погружению, и прыгнул.

Как обычно, ледяная вода полоснула его словно ножом. Однако Каден купался в этом пруду с десятилетнего возраста и давно научился справляться с температурой своего тела. Он принудил себя сделать долгий, глубокий вдох, задержал воздух, затем разогнал образовавшуюся толику тепла по своим дрожащим конечностям. Этому трюку его научили монахи. Шьял Нин, настоятель, мог целыми часами спокойно сидеть зимой под снегом, подставив голые плечи стихиям; хлопья снега касались его кожи и исчезали в маленьких облачках пара. Так Каден пока что не мог, но по крайней мере сумел не прикусить себе язык, когда потянулся через плечо, чтобы смыть засохшую кровь с израненной спины. С минуту он яростно тер кожу, затем повернулся к берегу. Но прежде чем он успел вскарабкаться обратно на скалу, тишину нарушил спокойный голос:

– Оставайся в воде.

Каден замер, судорожно втянув в себя воздух. Рампури Тан! Он повернулся, ища взглядом своего умиала, и обнаружил, что тот сидит в тени нависающей гранитной глыбы всего лишь в нескольких шагах от него – ноги скрещены, спина выпрямлена. Тан больше походил на статую, вырубленную в скале, чем на фигуру из плоти и крови. Очевидно, он сидел там все это время, наблюдая и оценивая.

– Ничего удивительного, что ты не можешь рисовать, – заметил Тан. – Ты же слеп.

Каден мрачно стиснул зубы, отогнал подползающий холод и промолчал.

Тан не двигался. Вообще, судя по его виду, он мог сидеть без движения еще вечность; однако он разглядывал Кадена с таким вниманием, словно тот был головоломной задачкой, выставленной на доске для игры в камни.

– Почему ты не увидел меня? – наконец спросил он.

– Вы смешались со скалой.

– Смешался, – Тан хохотнул. В этом звуке не было ни капли веселья, как в смехе Хенга. – Я смешался со скалой! Интересно, что это может значить?

Он перевел взгляд на темнеющее небо, словно надеялся прочитать ответ в полете соколов, круживших наверху.

– Можно смешать вместе заварку и горячую воду, чтобы получить чай. Пекарь смешивает муку с яйцами. Но как можно смешать плоть с камнем? – Он покачал головой, словно показывая, что это для него непостижимо.

Кадена, стоявшего в ледяной воде, начинало трясти. Тепло, накопившееся в его теле за целый вечер таскания черепицы, теперь было не больше чем воспоминанием – холодное течение давно унесло его за край уступа.

– Ты знаешь, почему ты здесь? – спросил монах после бесконечной паузы.

– Я должен научиться дисциплине, – ответил Каден, следя, чтобы язык не попал между клацающих зубов. – Послушанию.

Тан пожал плечами.

– Все это важные вещи, но ты мог бы научиться дисциплине и послушанию у крестьянина или каменщика. Хин могут научить тебя большему.

– Концентрации! – догадался Каден.

– Концентрации? Какое дело Пустому Богу до твоей концентрации? Почему его должно заботить, что какой-то ученик в тусклом каменном здании способен воссоздать форму листа? – Тан развел руками, словно бы ожидая ответа Кадена, и затем продолжил: – Твоя концентрация оскорбляет твоего бога! Твое присутствие, само твое «я» оскорбляют твоего бога!

– Но наше обучение…

– Просто инструмент. Молоток – это не дом. Нож – это не смерть. Ты путаешь средство с целью.

– Ваниате, – выговорил Каден, отчаянно стараясь справиться с колотившей его дрожью.

– Ваниате, – подтвердил Тан, медленно произнося странные слоги, словно пробовал их на вкус. – Ты знаешь, что это значит?

– Пустота, – стуча зубами, проговорил Каден. – Ничто.

Все, что изучали монахи, все упражнения, которые умиалы давали своим ученикам, бесконечные часы рисования, бега, рытья земли и постов были направлены на достижение одной неизменной цели: пустоты ваниате. Два года назад, в момент раздражения и замешательства, Каден имел глупость поставить под вопрос ценность этой пустоты. Услышав его вызывающую реплику, Хенг громко расхохотался, после чего, добродушно улыбаясь, заменил миску и кружку ученика двумя камнями. Каждый день Каден стоял в очереди в трапезной лишь для того, чтобы увидеть, как монах, раскладывавший еду, поливает супом из черпака бесформенный кусок гранита. Порой на нем чудом удерживался кусочек баранины или моркови; но чаще мучимый голодом Каден был вынужден смотреть, как густой бульон стекает с камня обратно в общую кастрюлю. Когда другие монахи доверху наполняли свои кружки холодной водой, Каден мог лишь плеснуть воды на свой камень и затем облизывать его, царапая язык о шершавые крупинки кварца.

Спустя две недели Хенг, все так же улыбаясь, вернул Кадену миску с кружкой. Однако прежде чем дать их ему, он взял в руку камень, с которого Каден пытался пить.

«Твой ум подобен этому камню: он твердый и цельный. Больше в него ничего не влезет. Ты доверху набил его мыслями и эмоциями и еще считаешь, что этой полнотой стоит гордиться! – Он посмеялся нелепости такого представления. – Как тебе, должно быть, не хватало твоей старой пустой миски!»

На протяжении последующих лет Каден прилежно развивал в себе это умение, учась обустраивать пустое место внутри себя, в собственном уме. Разумеется, он не овладел им до конца – большинство монахов достигали ваниате лишь через тридцать-сорок лет практики, – но что-то у него все же получалось. Сама-ан – искусство запоминания и вызова воспоминаний – играло в практике центральную роль, это было то кайло, тот рычаг, при помощи которого хин выколупывали собственное «я». Хенг рассказал ему, что забитый до отказа ум сопротивляется новым впечатлениям, он предпочитает сам выплескиваться в окружающий мир, а не вливать этот мир в себя. Неспособность воспроизвести форму крыла дрозда, к примеру, указывала на ум, скованный бесполезными, эфемерными идеями.

И ум был не единственным препятствием. Тело тоже болело, зудело, раздражалось, требовало мелочных удовольствий. И когда монах опустошал свой мозг от мыслей и эмоций, голос тела с готовностью заполнял освободившееся пространство. Для того чтобы заставить его замолчать, хин подолгу стояли голыми на палящем солнце, бегали босиком по снегу, целыми днями сидели в одной и той же позе со скрещенными ногами, невзирая на сведенные судорогой мускулы и стянутый узлом желудок. До тех пор пока тело посягает на ум, достижение ваниате невозможно, поэтому хин один за другим вызывали на бой желания своего тела, повергали их наземь и отбрасывали.

Практика была не легкой. Не далее как в этом же году Каден помогал монахам вытаскивать со дна ущелья тело одного из учеников. Мальчик, которому было всего лишь одиннадцать лет, упал и разбился насмерть, когда ночью пытался сбежать из монастыря. Впрочем, такие трагедии случались нечасто. Умиалы должны были знать пределы возможностей своих учеников, и тот монах, под чьим началом состоял разбившийся мальчик, был подвергнут суровому наказанию. И тем не менее рассеченные ноги, отмороженные пальцы и сломанные кости считались неизбежной частью обучения новичка на протяжении первых пяти лет, проведенных в монастыре.

Поиск ваниате, разумеется, не имел завершения, и даже старейшие монахи признавали, что встречаются с трудностями. Ум подобен глиняному горшку, выставленному под дождь. Монах может опустошать его каждый день, и тем не менее все те же надежды и тревоги, скудные телесные силы и неувядающие недуги постоянно барабанят по днищу и стекают по стенкам, наполняя его заново. Жизнь хин проходила в вечном бдении.

Монахи не были особенно жестоки, однако они не делали поблажек капризам человеческих эмоций. Любовь и ненависть, печаль и радость – все это в их глазах были путы, привязывающие человека к иллюзии «я», а «я» в словаре хин было равносильно проклятию. Оно застилает собой все, затемняя ум, замутняя ясность мира. В то время как монахи стремились достичь пустотности, «я» постоянно просачивалось вовнутрь, словно холодная вода на дно глубокого колодца.

Конечности Кадена казались свинцовыми. В ледяной талой воде с гор, заполнявшей Умберский пруд, его пальцы на руках и ногах онемели, а все внутри застыло настолько, что каждый вдох приходилось с усилием проталкивать в отяжелевшие легкие. Он еще ни разу не оставался в пруду так долго ранней весной, и тем не менее Тан, по-видимому, не собирался его жалеть.

– Пустота, – задумчиво произнес монах. – Это слово можно перевести и таким образом, однако наш язык не очень хорошо подходит для столь чуждого нам понятия. Ты знаешь, откуда произошло слово «ваниате»?

Каден в отчаянии покачал головой. В настоящий момент ничто не заботило его меньше, чем происхождение какого-то странного понятия, которым были одержимы хин. Две зимы назад один из младших монахов, Фаллон Йоргун, замерз насмерть после того, как сломал ногу, обегая Вороний Круг, а ведь вода охлаждает тело гораздо быстрее, чем воздух.

– Кшештрим, – наконец проговорил Тан. – Это слово из языка кшештрим.

В любых других обстоятельствах Каден навострил бы уши и отнесся к этой информации со вниманием. Кшештрим были сказочными персонажами – злобная, давно исчезнувшая раса, которая населяла мир, когда он был еще молод, правила этим миром до появления людей и затем вела безжалостную войну, чтобы их уничтожить. Каден никогда не слышал, чтобы о кшештрим упоминали в какой-либо связи с ваниате. Почему хин взбрело в голову овладевать искусством, изобретенным какими-то давно вымершими недружелюбными существами, Каден представить себе не мог, а учитывая, что телесное тепло понемногу утекало из него, не мог также заставить себя заинтересоваться этим вопросом. Кшештрим уже несколько тысяч лет как не существовали, если они вообще когда-то жили, и если Тан не выпустит его из воды, он очень скоро последует за ними.

– Для кшештрим, – продолжал монах, – ваниате не было таинственным искусством, которым необходимо овладевать. Они постоянно пребывали в ваниате! Эмоции были так же чужды их уму, как пустота – нашему.

– Почему вы хотите, чтобы я этому научился? – слабым голосом выговорил Каден. Дышать было трудно, говорить – почти невозможно.

– Обучение, – презрительно отозвался Тан. – Ты слишком много внимания уделяешь обучению. Практика. Развитие. Рост. Твое «я»… Может быть, если ты прекратишь думать о своем обучении, то станешь наконец замечать мир, который тебя окружает! Ты мог бы заметить меня, сидящего среди теней.

Каден промолчал. В любом случае он не был уверен, что смог бы что-нибудь выговорить, не откусив себе кончик языка. «Что же, он сказал, что хотел, – подумал Каден про себя. – Теперь я наконец смогу вылезти из этого Шаэлем проклятого пруда!» Правда, он вовсе не был уверен в том, что в его руках осталось достаточно силы, чтобы выбраться на берег, но конечно же, Тан поможет ему. Старший монах, однако, не делал никаких попыток встать.

– Тебе холодно? – спросил он внезапно, словно эта мысль только сейчас пришла ему в голову.

Каден яростно закивал.

Тан разглядывал его с отстраненным любопытством, с каким другой монах мог бы изучать раненое животное.

– Что у тебя замерзло?

– Н-ноги, – с трудом вымолвил Каден. – Ру-руки…

Тан нахмурил брови.

– А тебе – холодно?

Его интонация звучала как-то по-другому, но Каден не мог понять, что это значит. Кажется, вокруг стало темнее… Не может же быть, чтобы солнце уже село? Он попытался вспомнить, поздно ли было, когда он начал спускаться к пруду, но не мог думать ни о чем, кроме тяжелой неподвижности своих членов. Он заставил себя сделать вдох. Был какой-то вопрос… Тан задал ему вопрос.

– Тебе холодно? – снова спросил монах.

Каден беспомощно смотрел на него. Он больше не чувствовал своих ног. Он вообще почти ничего не чувствовал. Холод куда-то пропал. Холод пропал, и Каден перестал трястись. Вода ощущалась как… как ничто. Как воздух. Как пространство. Может быть, если он закроет глаза, только на минуточку…

– Тебе холодно? – еще раз спросил Тан.

Каден устало качнул головой. Холода больше не было. Он позволил своим векам сомкнуться, и его окружило ничто, приняв в свои мягкие объятия.

Потом за его спиной появился кто-то и начал тащить из воды, ухватив за подмышки. Он пытался возразить, что слишком устал, чтобы двигаться, что он просто хочет немного поспать, но неведомый продолжал тянуть до тех пор, пока Каден не оказался распростерт на земле. Сильные руки закутали его в какую-то одежду или, может быть, одеяло – онемевшая кожа не ощущала плотности ткани. Резкий удар по лицу вывел Кадена из оцепенения. Он открыл глаза, чтобы протестовать, и Тан отвесил ему еще одну жесткую пощечину.

– Больно, – невнятно пожаловался Каден.

Тан приостановился.

– Что болит?

– Щека…

– А тебе – больно?

Каден попытался сосредоточиться на вопросе, но тот казался бессмысленным. Весь мир превратился в туман. Боль была красной линией, нацарапанной на небытии.

– Щеке больно…

– А тебе? – настаивал Тан.

Каден открыл рот, но на протяжении долгого времени не мог найти слова.

– Мне нет… – наконец сумел вымолвить он.

Чего монах от него добивался? Была боль, была темнота. Больше ничего не было.

– Я не… – начал он и не смог закончить.

Умиал молча ждал. Его темные внимательные глаза блестели.

– Хорошо, – произнес он в конце концов. – Будем считать это началом.

9

Святилище Хала, Владыки Тьмы, покровителя всех, кто обитает в тени, не было храмом. Это был огромный гробовой дуб, распростерший на добрую четверть акра свои корявые черные ветви, похожие на узловатые, скрюченные артритом пальцы, цепляющиеся за небеса. С каждой ветви, с каждого сучка дуба свисали летучие мыши, настолько плотно друг к другу, что, когда Валин впервые увидел дерево, он принял их за тяжелую черную листву – десятки тысяч летучих мышей, плотно завернувшихся в свои крылья в молчаливом ожидании ночи. Когда опустится тьма, они взмоют в небо мельтешащим, мечущимся безмолвным роем, оставив после себя голые, словно кости, ветви. Даже летом на гробовике не было листьев – летучие мыши действительно заменяли ему листву. Когда они перед рассветом возвращались на свои насесты, кровь, капающая с их клыков, просачивалась в плотную землю между корнями, питая дерево. В отличие от своих собратьев, этот гробовик не нуждался в солнечном свете.

Валину довелось в ходе своего обучения видеть и другие гробовые дубы – они встречались редко, но росли по всему Эридройскому континенту, – однако это дерево, взгромоздившееся на склон невысокого холма над Гнездом, намного превосходило размерами все, которые ему попадались. Внизу, среди складских построек, спальных корпусов и тренировочных площадок, кеттрал возвели также несколько небольших храмов, посвященных некоторым из молодых богов – богу храбрости Хекету, богу боли Мешкенту. Они устроили даже маленькое каменное святилище Кевераа, в надежде, что Повелительница Страха не станет трогать тех, кто ей поклоняется. Однако именно здесь, у подножия древнего гробовика, кеттрал возносили свои самые преданные молитвы. Храбрость и боль – это все, конечно, хорошо, но лишь темнота укрывала солдат, когда они летели на задание, пристегнутые к своим птицам, темнота окутывала их, когда они убивали врагов, и темнота плащом застилала их отступление, когда они растворялись в ночи.

До каждого задания и по возвращении с него солдаты оставляли под дубом свою жертву. Здесь не было монет и драгоценностей, наваленных между корнями, не было свечей и дорогого шелка. Кеттрал знали, что нужно дереву для выживания. Год за годом Валин смотрел, как они цепочкой поднимаются по узкой извилистой тропке, вытоптанной в склоне холма; смотрел, как они становятся на колени и вытаскивают свои клинки; смотрел, как сталь впивается в теплую плоть, как брызжет кровь, окропляя жадные корни. Знал ли об этом Хал и было ли ему до этого дело – оставалось только гадать. Старые боги всегда были непостижимы.

Когда Валин впервые прибыл на острова, мрачное дерево и пропитанная кровью земля под ним, мягко говоря, не вызвали у него приятных эмоций. Династия Малкенианов – род Валина – вела свое происхождение от Интарры, и Рассветный дворец, в котором он провел свое детство, всегда был наполнен светом и воздухом. Сейчас, однако, вид гробовика более чем соответствовал его настроению. Хотя прошла уже почти неделя с тех пор, как заведение Менкера рухнуло в воды залива, он по-прежнему не мог отогнать от себя образ Салии с лицом, залитым кровью. Засыпая, он вновь и вновь оказывался в горящем трактире, слышал голос Салии, умоляющий его о помощи, а просыпаясь, искал пятна ее крови на своей коже.

Он был в ярости на Ха Лин и одновременно чувствовал всю глупость своего гнева. Она сделала верный выбор в трудной ситуации. Как писал Гендран: «Либо умирают твои идеалы, либо ты». Если бы Валин попытался прыгать с телом Салии на плече, он наверняка окончил бы свои дни, нанизанный на одну из расщепленных свай. «Но это должно было быть мое решение!» – гневно возражал он себе, стискивая кулаки. В дополнение к основному обучению каждый из кеттрал овладевал какой-либо специальностью: кто-то готовился стать снайпером, кто-то подрывником, кто-то пилотом, кто-то личем. Командование с самого начала решило, что у Валина может хватить способностей на то, чтобы стать предводителем собственного крыла. Если он пройдет Пробу, то в его власти окажутся жизни других солдат, но власть подразумевает способность принимать решения.

Кровь оседала сверху мелкими каплями. Валин не обращал на нее внимания. Он не говорил с Лин со времени происшествия у Менкера; он просто не знал, что может ей сказать. По крайней мере, здесь, в мрачной тени гробовика, у него было время, чтобы подумать, чтобы определиться со своими чувствами, не говоря и не делая ничего, о чем он потом мог бы пожалеть… Вот только, взглянув с вершины холма в сторону лагеря, он обнаружил гибкую фигурку, поднимавшуюся по тропе по направлению к нему.

Ха Лин остановилась, чуть-чуть не дойдя до первых нависающих ветвей, и подняла голову, разглядывая дремлющих летучих мышей с выражением отвращения на лице. Валин не сомневался, что, когда наступит время, она, как и все остальные, придет сюда, чтобы принести жертву богу, но ей так и не удалось побороть неприязнь к этому месту. Это было одной из причин, по которым Валин его выбрал: он надеялся, что мрачные ветви и тихий шорох шевелящихся во сне мышей отпугнут девушку. Как бы не так.

Лин поглядела на него, поджав губы; ее глаза, обычно столь теплые и открытые, были сощурены. Она, должно быть, пришла сюда прямо с тренировки – ее черная униформа была вся в глине, а на левой щеке сочился кровью небольшой порез. Но и сейчас, измочаленная и грязная, она полностью владела собой и даже выглядела красивой. «И это, Шаэль побери, еще больше усугубляет проблему», – мрачно подумал Валин. Потому что он не испытывал бы и десятой доли таких мучений, придумывая, что сказать Лейту или Генту, или даже Талалу.

– И долго ты еще собираешься дуться? – наконец спросила Лин, поднимая бровь.

Валин скрипнул зубами.

– Было неправильно ее убивать!

– Валин, – произнесла Лин, – понятия «правильно» и «неправильно» – это роскошь.

– Это необходимость!

– Может быть, для других людей. Но не для нас.

– Для нас в первую очередь! Если у нас не будет представления о том, что правильно, а что неправильно, то чем мы лучше Присягнувших Черепу, которые убивают ради убийства, отнимают у людей жизни, чтобы порадовать Ананшаэля?

– Мы не Присягнувшие Черепу, – согласилась Лин. – Но мы и не рыцари Хекета. Мы не разъезжаем на белых жеребцах, по-идиотски махая тяжелыми мечами и бросая благородный вызов врагам. Может быть, ты не заметил? Мы кеттрал, Валин. Мы убиваем людей. Причем предпочитаем делать это с помощью яда или кинжала в спину. Иногда мы стреляем, когда они не смотрят; если есть возможность, мы делаем это ночью. Может быть, это не очень благородно, но это необходимо. Это то самое, к чему нас готовят.

– Но не служанок же, – упрямо возразил Валин. – Не гражданских.

– Да, служанок! Да, гражданских! Если так нужно. Если они мешают выполнению задания.

– Это было не задание, Кент подери! Мы пытались спасти жизнь этим людям!

– Может быть, это то, чем ты занимался, но я пыталась сохранить жизнь тебе! – отрезала Лин, яростно сверкая глазами. – Девушка была непосильным бременем. Из-за нее ты мог умереть. Я сделала то, что должна была сделать.

– Мог быть какой-нибудь другой способ.

Он думал об этом уже сотни раз. Может быть, он мог бы выскочить в одно из окон. Или, может быть, перепрыгнуть к одному из соседних зданий. Сейчас это был чисто теоретический вопрос. Трактир Менкера пошел ко дну, и Салия вместе с ним.

– Конечно, мог быть какой-нибудь другой способ! А ты мог бы быть сейчас мертв. Все решают шансы, Валин, ты знаешь это так же хорошо, как и я.

Лин глубоко вздохнула и обмякла, весь гнев внезапно словно вытек из нее, оставив ее слабой и беспомощной.

– Я всегда думала, что это произойдет в бою, – произнесла она после долгого молчания. – Хотя бы в какой-нибудь стычке.

Валин замялся, сбитый с толку новым поворотом разговора.

– Ты о чем? Что произойдет?

Лин взглянула ему прямо в глаза.

– Салия была у меня первой. Моя первая жертва.

На островах было принято праздновать первое убийство, так же как гражданские празднуют помолвку или день рождения. Подобно прохождению Халовой Пробы или вылету на первое самостоятельное задание, убийство было ритуалом перехода к новому статусу, необходимым шагом, который должен быть сделан. Сколько бы тебя ни обучали, сколько бы ты ни тренировался, до тех пор пока ты не убил человека, ты не мог считаться кеттрал. И Лин, конечно, была права: никто не ждет, что его первой жертвой будет трактирная служанка, лежащая в обмороке. Такого никому не нужно.

Валин длинно, медленно выдохнул. Охваченный гневом и чувством вины, он даже не думал о том, что значила смерть Салии для его подруги. Хотя он и держал девушку в момент ее смерти, это Лин бросила в нее нож. Она взяла на себя это бремя, причем не ради себя, но для того, чтобы защитить его! Из какого-то позабытого уголка его сознания выплыли слова его отца, жесткие и неуклонные: «Вы с Каденом оба когда-нибудь станете руководителями, и когда это произойдет, запомните одно. Руководитель – это не тот, кто отдает распоряжения. Распоряжаться может каждый дурак. Настоящий руководитель слушает. Он готов изменить свое мнение, готов признать свои ошибки».

Валин скрипнул зубами.

– Спасибо тебе, – проговорил он. Получилось жестче, чем он намеревался, но все же он сказал это.

Лин подняла к нему настороженный взгляд, словно ожидала какой-то уловки.

– Ты была права, – добавил Валин, выжимая из себя каждый слог. – Я ошибался.

– Ох, Ананшаэля ради, Валин! – простонала Лин. – Какой же ты все-таки гордец! Понятия не имею, почему я…

Она оборвала себя.

– Я пришла сюда не за тем, чтобы дать тебе возможность сообщить, что я была права, – объявила она. – Я пришла, потому что меня кое-что беспокоит.

– Беспокоит?

– Трактир Менкера, – пояснила Лин, махнув по направлению к Крючку по ту сторону пролива. – Он не просто рухнул сам по себе.

Валин сдвинул брови. Его мучила та же мысль, но он не был уверен, что эти подозрения обоснованны, а не являются результатом паранойи.

– Строения рано или поздно разваливаются, – сказал он. – Особенно старые. Особенно на Крючке.

– Эдолиец предупреждает тебя о готовящемся заговоре, а потом, спустя неделю, здание, спокойно стоявшее десятилетиями, вдруг случайно рушится через каких-то пару минут после того, как ты оттуда вышел?

Валин дернул плечом, пытаясь унять растущее внутри беспокойство.

– Если вглядываться, все что угодно начнет казаться подозрительным.

– Благодаря подозрениям люди остаются живы, – возразила Лин.

– Из-за подозрений люди сходят с ума, – парировал Валин. – Если кто-то хотел моей смерти, так для этого существуют более изящные способы, чем обрушивать мне на голову целое здание.

– Правда? – подняла брови Лин. – По мне так выглядит вполне изящно. Обычный несчастный случай: еще один притон на Крючке развалился, придавив десяток человек. Ничего слишком подозрительного. Ничего, что позволило бы заподозрить покушение на члена императорской семьи. Хал свидетель, это гораздо изящнее, чем просто перерезать тебе глотку!

Валин поморщился. И тут она была права. Он знал, что она была права, и тем не менее на островах всегда хватало несчастных случаев. Всего неделю назад Лему Геллену раздавило ногу огромным валуном во время учебного задания на Карне. Если начать оглядываться через плечо на каждом повороте, можно докатиться до того, что перестанешь спать и не будешь доверять ни единому человеку.

– Мы никогда не узнаем этого наверняка, – сказал он, глядя через пролив. Крючок лежал разноцветной мешаниной домов и лачуг, ясно видимый по ту сторону узкой полоски воды. – Я мог бы всю неделю рыться в развалинах и все равно ничего бы не нашел.

– Может быть, – осторожно начала Лин, – ты не тот человек, кому стоит рыться в развалинах. Тебя последние восемь лет обучали командовать крылом; я овладеваю благородным искусством стрельбы из лука. Однако у нас есть полдюжины братьев и сестер, которых учат взрывать мосты и рушить здания.

– Подрывники, – кивнул Валин.

– И я подумала, что кто-нибудь из них может более компетентно сказать, был ли трактир подготовлен к случившемуся.

Валин задумался над предложением.

– Это значило бы раскрыть свои карты. Мне придется признаться, что я что-то подозреваю.

– Разве это так уж плохо? Может быть, тот, кто пытается тебя убить, в следующий раз хорошенько подумает.

– Мне не надо, чтобы они хорошенько думали, – возразил Валин, подняв брови. – Мне надо, чтобы они вообще не думали или хотя бы как следует выпили перед этим.

– Все, что я хочу сказать: хуже от этого не станет.

Кажется, она снова была права. Валин окинул взором лежащий внизу лагерь. Строения выглядели так, словно были аккуратно нарисованы на плане – складские помещения, столовая, спальные корпуса, командный центр… Которое из них обрушится ему на голову в следующий раз? В котором из них засел предатель или предатели? Можно было ждать, на каждом шагу оглядываясь через плечо и предчувствуя новое нападение, или начать действовать самому.

– Похоже, у меня не такой уж большой выбор, – признал он. – Кого ты посоветуешь?

– Я могу дать тебе две попытки, – ухмыльнулась Лин, – но думаю, ты угадаешь и с одной.

– Гвенна. – Валин тяжело вздохнул. – Помоги нам Хал!

По всей видимости, Лин тоже была не в восторге от открывающейся перспективы, но прежде чем она успела ответить, в небе над ними скользнула темная тень, беззвучная и стремительная. Подняв голову, Валин увидел кеттрала – широко распластав крылья, он заходил на сброс груза на поле внизу.

– Птица на посадке, – произнесла Лин, прикидывая траекторию полета кеттрала над островом, начинавшуюся где-то над низкими утесами на северо-западе. – Похоже, они прилетели…

– Из Аннура, – закончил Валин. – Фейн вернулся.

* * *

Столовая кеттрал, низкое одноэтажное здание, заставленное скамьями и длинными деревянными столами, мало походила на заведение Менкера, да и на любой другой из трактиров на Крючке. Начать с того, что здесь не подавали эль. Всем, кому хотелось чего-нибудь покрепче, чем черный чай, приходилось переправляться на ту сторону пролива. Далее, здесь не было шлюх и вообще гражданских – одни кеттрал, как и повсюду на Карше. За столами постоянно кто-то сидел: те, кому предстояло лететь на задание, заправлялись сухарями и сухофруктами, те, кто вернулся, налегали на тушеное мясо. Кухонные рабы трудились дни и ночи напролет – еда требовалась солдатам в любое время. Как правило, приходившие сюда люди были сосредоточены на своей трапезе, любые разговоры были тихими и немногословными. Сейчас, однако, влетев в дверь, Валин и Лин обнаружили, что это место вполне можно было принять за трактир, и притом достаточно преуспевающий.

Казалось, в зал столовой втиснулась половина Карша; вокруг столов было не протолкнуться, и Валин подумал, что он, должно быть, одним из последних заметил летящую с севера птицу. Люди сидели тесными кучками – здесь члены одного крыла, там горстка кадетов, – но все они разговаривали одновременно.

Где-то в этой толкучке он потерял Лин, но сейчас Валина интересовал только один человек в дальнем конце помещения. Адаман Фейн сидел рядом с дверью, ведущей в кухню. Казалось, он был больше занят своим куском говядины, чем разговором, однако Валин заметил, что между глотками Фейн успевал отвечать на вопросы сидящих вокруг ветеранов. Компания у него подобралась суровая – Гирд-Топор, Пленчен Зее, Веррен из Раалте, – и Валин, несмотря на все свое нетерпение, медлил, прежде чем протиснуться в их кружок.

– Погоди-ка, Вал, – произнес кто-то, придерживая его за рукав. – Я бы на твоем месте не стал влезать в эту милую беседу, если ты не хочешь, чтобы тебе проломили голову.

Повернувшись, Валин увидел Лейта: с насмешливой улыбкой пилот показывал в сторону, откуда он только что пришел. Лейт был на ладонь ниже Валина, и к тому же довольно худощав, но у него была свободная, непринужденная манера держаться, которая в совокупности с острым языком обеспечивала ему место в любом разговоре и делала его словно бы выше, чем он был в действительности. Большинство кадетов на островах держались несколько нахально – высокое мнение о самом себе просто необходимо, если ты считаешь, что можешь занять место среди горстки самых смертоносных людей в империи. Самоуверенность Лейта, однако, несмотря на то, что он был таким же кадетом, как и Валин, была совсем другого толка. Он заставлял свою птицу летать быстрее, чем многие из ветеранов, выполнял маневры, от которых у Валина, наблюдавшего за ними с земли, скручивало живот, и никогда не упускал случая похвастаться своими подвигами. Он доводил до белого каления половину инструкторов; другая половина забавлялась от души, но предсказывала ему скорый конец еще до того, как он пройдет Пробу. Впрочем, несмотря на всю свою браваду, товарищ он был веселый и легкий в общении, а это можно было сказать далеко не обо всех кадетах. Они с Валином были в хороших отношениях.

– Пошли, – сказал он, обнимая Валина за плечи, чтобы увести его подальше от толкучки. – Наш столик вон там, в углу.

– Фейн привез вести о моем отце.

– Ты отлично умеешь видеть очевидное, – похвалил Лейт. – Так же, как и восемь дюжин остальных, находящихся здесь. Брось! Фейн летел всю ночь и больше половины дня; едва ли ему хочется сейчас говорить с тобой.

– Мне нет дела до того, что ему хочется… – начал Валин, но в этот момент он заметил Лин, делавшую ему знаки с дальнего конца столовой. Она сидела за тем самым столиком, на который показал Лейт, вместе с несколькими другими кадетами.

– Пошли, – снова повторил Лейт не без сочувствия в голосе. – Мы сидим здесь уже больше часа. Мы тебе все расскажем.

Они протиснулись к низкой скамье, где уже сидело четверо – Ха Лин, Гент, Талал и тихий парень по имени Феррон, у которого, по общему мнению, не было шансов пройти Пробу. Непредвиденное прибытие Фейна встряхнуло Валина, и он нетерпеливо присоединился к общему разговору.

– Ну что? – спросил он, оглядывая лица собравшихся в поисках какого-либо намека.

– Жрец, – коротко отозвался Гент. – Какой-то Кентом занюханный жрец, которому понадобилось немного больше власти.

– Уиниан Четвертый, – добавил Лейт, освобождая для Валина место на скамье. – Сомневаюсь, что в будущем кто-нибудь из жрецов, если в будущем вообще будут жрецы, захочет взять себе имя Уиниана Пятого.

– Жрец? Чей жрец? – спросил Валин.

Он покачал головой, не веря услышанному. Ладно, если бы отец погиб в битве или пал от руки подосланного иноземного убийцы… но чтобы Санлитуна убил какой-то жирный прелат?

– Интарры, – ответил Лейт.

Валин кивнул. «Даже не один из Присягнувших Черепу…»

– Как это произошло?

– Старый добрый способ, – отозвался Гент и добавил, сопровождая слова жестом: – Нож в спину, и готово дело.

– Гент, – тихо одернул его Талал, кивая в сторону Валина.

– Что? – возмущенно вопросил тот. Потом до него дошло. – Ох, прости, Вал! Я как обычно: вежливости во мне не больше чем в бычьем члене.

– Значительно меньше, – заметил Лейт, сочувственно хлопая Валина по плечу. – Короче, суть в том, что все это выглядит довольно примитивно: бьющая через край гордыня, жажда власти… Обычные будни нашего омерзительного мирка.

Валин обменялся с Лин быстрыми взглядами. Один неудовлетворенный чем-то жрец с ножом в руке не очень-то походил на великий заговор; но с другой стороны, культ Интарры – одно из крупнейших религиозных течений в империи. Если Уиниан представляет собой лишь часть чего-то более крупного, кто знает, куда это может привести?

– Как ему удалось к нему подобраться? – спросил Валин. – Моего отца всегда окружали полдюжины эдолийских гвардейцев, стоило ему показаться из своих личных покоев.

– Видно, он плохо подобрал эти полдюжины, – развел руками Лейт.

– Ошибки иногда случаются, – кивнула Лин. – Мы слышали что-то о том, что твой отец, возможно, сам приказал гвардейцам оставить его.

Валин пытался как-то увязать это предположение с тем, что помнил из своего детства, но идея о том, что его отец мог сам отказаться от охраны, казалась абсолютной бессмыслицей.

– Командование до сих пор стоит на ушах, – заметил Талал, рассеянно теребя один из железных браслетов на своей руке. – С тех пор как пришло известие об убийстве, крылья только и делают, что летают туда-сюда, днем и ночью. Возможно, кто-то из командиров считает, что за этим стоит что-то большее.

Это высказывание было вполне в манере лича: взвешенное, продуманное, осмотрительное. Личи с раннего возраста обучались держать свои тайны при себе; те, кто плохо учился, вскоре оказывались болтающимися на конце веревки. Талал не был исключением – он относился к миру с гораздо большей осторожностью, чем Лейт или Гент.

– Что может быть больше? – спросил Гент, пожав плечами. – Уиниан предстанет перед судом, а потом его казнят.

– Как говорит Гендран: «Смерть проясняет все», – согласился Лейт.

– А что моя сестра? – спросил Валин. – С ней все в порядке? Кто сейчас правит империей?

– Притормози, – посоветовал Лейт. – Успокойся. С Адер ничего не случилось. Ее повысили до главы министерства финансов. Регентом назначен Ран ил Торнья.

– Отличный выбор! – одобрил Гент. – Можешь себе представить, что бы было, если бы какой-нибудь бюрократ пытался сейчас удержать военных?

Валин покачал головой. Смерть его отца ничего не проясняла, а вся эта дополнительная информация – о жреце Уиниане, о кенаранге, назначенном на регентство, о предстоящем суде – лишь еще больше затемняла дело.

Внезапно столовая показалась ему слишком маленькой. Скопление людей, гул разговоров, вонь жарящегося мяса и подгорелого сала разом обступили Валина, его начало подташнивать, голова закружилась. Приятели-кадеты просто пытались ему помочь, просто снабдили его информацией, о которой он сам просил; однако в небрежном тоне, с каким они обсуждали смерть его отца, было что-то такое, отчего ему хотелось кого-нибудь ударить.

– Спасибо, – сказал Валин, с трудом поднимаясь на ноги. – Спасибо за новости. У меня еще остался часик до второго колокола, чтобы немного вздремнуть. Я, пожалуй, лучше им воспользуюсь.

– Ты что, решил заморить себя голодом? – вопросил Гент, подсовывая ему через стол миску с творогом.

– Я не голоден, – буркнул Валин, прокладывая себе дорогу к выходу.

Только оказавшись снаружи и проделав половину пути к своему бараку, он заметил, что Ха Лин последовала за ним. Он и сам не знал, вызвало это у него досаду или радость.

– Тебе, наверное, было тяжело все это вынести, – тихо сказала она, за несколько быстрых шагов догнав его и пристроившись рядом. – Я сожалею.

– Ты не виновата. Никто не виноват. Смерть – это нормально. Разве не этому нас учили последние восемь лет? Ананшаэль приходит за всеми нами.

– Смерть – это нормально, – согласилась она. – Убийство – нет.

Валин принужденно пожал плечами.

– Умирают по-разному. От гангрены, от старости, от ножа в спину… При любом раскладе все попадают в одно место.

10

Ангар подрывников не представлял собой ничего особенного: просто сарай, сколоченный из обрезков досок, с крышей, которая, судя по виду, едва ли была способна защитить от хорошего дождя. Не было большого смысла строить что-либо более существенное, учитывая, что примерно раз в год строение взрывалось или сгорало дотла. Валин подошел к нему, испытывая некоторый трепет. Некогда он проходил здесь практику, обучаясь конструировать и приводить в действие мощные взрывные устройства – «звездочки», «фитили», «кроты», «копья», – к которым имели доступ только кеттрал, но это место почти всех заставляло нервничать. Низкая котловина, в которой был расположен ангар, напоминала кусок каменистой пустыни или дно высохшего озера: из растрескавшейся почвы торчали редкие полуобгоревшие стебельки, обнажившиеся известняковые глыбы молчаливо плавились на горячем солнце, и над всем висел едкий запах селитры. Не считая тех кадетов и кеттрал, чье обучение было посвящено взрывчатым веществам, большинство обитателей базы предпочитало обходить это место стороной.

Валин бросил взгляд на Ха Лин, пожал плечами, толкнул шаткую дверь, заскрипевшую на петлях, и шагнул через порог. Внутри царил полумрак, но темно не было: солнечные лучи проникали через многочисленные щели в стенах, да и тонкая парусина, закрывавшая окна, пропускала достаточно света. По центру помещения, выстроившись в ряд, стояли разбитые лабораторные столы; некоторые из них были расчищены, на других громоздились кучи приборов и инструментов – перегонные кубы, реторты, пробирки, плотно закупоренные бутыли. В лучших обычаях кеттрал здесь не было никаких стандартов; подрывник каждого крыла собирал собственный комплект боеприпасов в соответствии со своими желаниями и нуждами. Разумеется, имелись и некоторые базовые рецепты, но большинство умельцев предпочитали импровизировать, изобретать, мастерить собственными руками. Валину доводилось видеть «звездочки», взрывавшиеся фиолетовым пламенем, и «кроты», способные выдрать в скальном основании дыру размером с фундамент сельского амбара. Понятное дело, что такие эксперименты были сопряжены с некоторым риском.

За время своей практики в ангаре Валин видел, например, как молодой кадет по имени Хальтер Фреммен зажег вполне безобидную с виду свечку. Залетевший порыв ветра качнул язычок пламени, и тот коснулся черной кадетской униформы. Ткань моментально занялась; затем огонь прошел глубже и начал проникать под кожу. Несколько друзей Хальтера оттащили его к одной из больших деревянных лоханей, стоявших поблизости, и окунули в воду, но даже под водой пламя продолжало вгрызаться в плоть, испуская яркое, яростное сияние. Валин стоял окаменев. Его учили быстро и решительно действовать в чрезвычайных обстоятельствах, но это… Никто никогда не рассказывал ему, что делать с огнем, который невозможно погасить. В конце концов Ньют, их инструктор по взрывному делу по прозвищу Афорист, вытащил вопящего парня наружу и закопал в песок. Только тогда чудовищное пламя угасло, но к тому времени у несчастного обуглилась половина кожи на теле и вытек один глаз. Он умер три дня спустя.

Вначале Валин решил, что в ангаре никого нет, но потом заметил в дальнем конце Гвенну – неподвижная, как камень, с лицом, скрытым завесой огненных волос, она склонилась над столом и, судя по всему, засовывала что-то в длинную трубку очень тонким пинцетом. Она никак не приветствовала их и даже не подняла голову; впрочем, Валин и не ожидал приветствий. Он не разговаривал с Гвенной с того дня, когда узнал о смерти отца – с того дня, когда она чуть не оторвала ему голову из-за незастегнутой пряжки, – и понятия не имел, дуется она на него до сих пор или нет. Те, кто знал Гвенну, не исключили бы первого варианта.

Нельзя сказать, чтобы Гвенна Шарп была плохим солдатом. Вообще-то она, возможно, знала о подрывном деле больше, чем любой другой кадет на островах. Проблема была в ее характере. Время от времени один из развязных ухажеров на Крючке делал попытку приударить за ней, не устояв перед видом этих ярких зеленых глаз и пылающей рыжей шевелюры, а также гибкого тела и волнующих форм, которые она, впрочем, старалась получше спрятать под своей черной униформой. Ни для одного из них это не кончилось добром. Последнего горе-соблазнителя Гвенна привязала к свае на пристани и оставила ждать прилива. Когда его друзья наконец отыскали беднягу, он ревел в голос, как ребенок, а волны плескали ему в лицо. Даже инструкторы шутили, что с таким темпераментом Гвенна может прекрасно обойтись без Кентом клятых взрывчатых веществ.

– Не хочу тебе мешать… – начал Валин, подходя к краю стола напротив Гвенны.

– Ну и не мешай, – отрезала девушка, не отрывая глаз от своей работы.

Узкий пинцет продвинулся еще на дюйм в глубь полого цилиндра. Сдержав резкий ответ, Валин сцепил руки за спиной и вооружился терпением. Он изначально не был уверен, что Гвенна согласится ему помочь, и не хотел усложнять себе задачу, с самого начала вызывая ее раздражение. Поэтому он перенес внимание на объект, с которым она так сосредоточенно возилась – это выглядело как несколько модифицированная «звездочка».

Пустотелая стальная трубка имела толщину в два его больших пальца. Ее внутренность покрывал слой какого-то похожего на деготь вещества, которое он не смог опознать. Гвенна вытащила пинцет, подобрала им маленький кусочек камня и принялась засовывать внутрь. Ха Лин охнула.

– Тихо! – произнесла Гвенна, придержав пинцет, и затем снова начала понемногу двигать его в глубину.

– Это ведь кларант, верно? – спросила Лин напряженным тоном. – Кларант и селитра?

– Они самые, – коротко подтвердила Гвенна.

Валин посмотрел на нее. Одной из первых вещей, которым Афорист обучил свой класс кадетов, было всегда – всегда, всегда! – держать эти два вещества отдельно друг от друга. «Мы вообще-то любим взрывы, – с усмешкой объяснял он, – но мы любим, когда можем их контролировать». Может быть, Валин упустил из виду что-то существенное, но насколько он понимал, если бы Гвенна хотя бы прикоснулась камешком, который держала в пинцете, к стенке своей трубочки, кому-то пришлось бы собирать по руинам части их тел. Он хотел было что-то сказать, но передумал и просто глубоко вдохнул и задержал дыхание.

– Именно поэтому, – проскрипела Гвенна, засунув пинцет в самую глубь, отпустив камешек и одним ловким, точно рассчитанным движением вытащив пинцет обратно, – мне не стоит мешать.

– Ты закончила? – спросила Лин.

Гвенна фыркнула.

– Не так быстро. Если он сдвинется хотя бы на полдюйма, у этого ангара слетит крыша. А теперь заткнитесь.

Лин заткнулась, и они вдвоем принялись напряженно-зачарованно смотреть, как Гвенна протянула руку в перчатке к флакону с пузырящимся воском, ухватила его двумя пальцами и опрокинула над трубочкой. Послышалось тихое шипение, из отверстия трубочки выплыла струйка едкого пара… и воцарилась долгая пауза.

– Ну вот, – наконец произнесла Гвенна, кладя трубочку на столешницу и выпрямляясь. – Теперь я закончила.

– Что это такое? – спросил Валин, опасливо поглядывая на приспособление.

– «Звездочка», – пожала плечами девушка.

– Как-то не похоже на обычную «звездочку».

– Я и не заметила, что ты стал специалистом по взрывчатым веществам, пока я выходила.

Валин едва сдержался. В конце концов, он пришел сюда, чтобы просить Гвенну об одолжении. Лин, стоило заметить, держала рот на замке, а если она могла соблюдать приличия, то мог и Валин.

– Кажется, она немного длиннее и тоньше обычной трубки? – спросил он, пытаясь выказать заинтересованность.

– Есть немножко, – отозвалась Гвенна, изучая свое произведение и соскребая с него ногтем застывшую каплю воска.

– Зачем?

– Больше. Громче. Горячее.

Она пыталась говорить небрежно, но в ее голосе было что-то такое… что-то, чего Валин не ожидал услышать. У него ушло несколько мгновений, чтобы понять, что это было: гордость. Гвенна всегда казалась настолько язвительной, настолько закрытой, что ему было сложно представить, будто она может чувствовать еще что-то помимо гнева или желчности. Неожиданное открытие, что она может в самом деле чувствовать радость по отношению к чему-либо во внешнем мире, обезоружило его. Однако стоило ему начать переоценивать свое мнение на ее счет, как она снова набросилась на него с обычной хмурой гримасой:

– Ты собираешься рассказать мне, зачем пришел, или как?

Валин понял, что испытывает странную нерешительность. Его страхи, которые Лин старательно раздувала, показались ему неестественными и надуманными теперь, когда пришло время огласить их вслух.

Гвенна нетерпеливо развела руками.

– Я так понимаю, что ты слышала про трактир Менкера, – неуверенно начал Валин. – Ну, который на Крючке, знаешь?

– Конечно, я знаю трактир Менкера, – отрезала Гвенна. – Я оставляла у этого ублюдка половину своего жалованья в уплату за ту разбавленную мочу, которую он называл элем!

– Ага. В таком случае ты, наверное, знаешь, что он рухнул, – продолжал Валин, стараясь не заводиться. – Я был там в это время, выпивал, и он обрушился сразу же после того, как я вышел за дверь.

– Тебе повезло.

– Почти все, кто остался внутри, погибли под обломками.

– Печальная участь.

Лин, отодвинув Валина, выступила вперед – ее терпение наконец лопнуло:

– Есть подозрение, что это была не случайность.

Это заставило Гвенну призадуматься. Ее взгляд метался от Валина к Лин и обратно. Он ждал, что она расхохочется, отпустит какую-нибудь шуточку насчет того, что императорский сынок, очевидно, считает, будто весь мир вертится вокруг его пупа. В конце концов, все обитатели островов постоянно подкалывали его насчет происхождения, даже его друзья, а Гвенна никогда не числилась среди его друзей.

Она не стала смеяться.

– И ты думаешь, что это как-то связано со смертью твоего отца. – Несмотря на свою стервозность, Гвенна никогда не была глупой.

Валин кивнул.

– Конечно, мало проку закалывать императора, если несколько дней спустя его сынок плюхнет свою задницу на трон.

– Я не наследник…

– Ох, вот только не надо мне гребаной политики! – отмахнулась Гвенна. – Я уловила общую идею.

– А трактир Менкера… – начала Лин.

– Вы хотите, чтобы я на него взглянула, – подытожила Гвенна, вытирая руки об униформу. – Проверила, что да как.

Валин настороженно кивнул.

– Я не разбираюсь во взрывном деле так хорошо, как ты. Не знаю, можно ли с помощью взрывчатых веществ вот так вот заставить здание обрушиться.

– Сковырнуть здание? Да запросто! Кент побери, да они ж для этого и придуманы!

– Я знаю, но вот так вот медленно, без явного взрыва?

Гвенна расширила глаза.

– Валин, как ты собираешься командовать крылом, если не понимаешь даже самых азов взрывного дела?

– Слушай, – вмешалась Ха Лин, поджав губы, – мы ведь не сидим целыми днями тут в ангаре, ковыряясь со спичками и минералами…

– …поэтому ты знаешь об этом гораздо больше, чем мы, – закончил за нее Валин, стремясь прервать завязывающуюся перепалку, пока она не перешла в критическую стадию. – Ты лучший подрывник, чем я или Лин, да и вообще чем большинство кеттрал на этих Шаэлем созданных островах. Мы, конечно, могли бы посмотреть и сами, но есть возможность, что мы упустим какую-нибудь существенную деталь.

Если Гвенне было нужно, чтобы ей почесали спинку, Валин готов был выдавить из себя несколько комплиментов, по правде говоря, заслуженных, но что ж – от этого произносить их не легче.

Она насупилась, потом отвела взгляд и принялась рассматривать стену ангара. Валин засомневался, так ли уж хорошо сработал его тактический ход. Кто знает, что у нее в голове?

– Как ты думаешь, у тебя найдется на это время? – решил поднажать он. – Я с радостью возмещу тебе затраченные усилия…

– Чем? Деньгами? Или твоей императорской милостью? – насмешливо оборвала Гвенна, сверкая зелеными глазами. Валин хотел ответить, но она перебила его: – Мне ничего от тебя не нужно. Я сделаю это, но только потому, что мне интересно. Я сама хочу знать. Ты понял?

Валин покорно кивнул.

– Я понял.

11

Почти все утро Гвенна провела, ныряя среди затопленных обломков Менкерова трактира. По тому, сколько времени она находилась под водой без воздуха, можно было заподозрить в ней дальнюю родственницу рыб – пару раз она не всплывала на поверхность так долго, что Валин уже начинал думать, что она застряла в предательском подводном лабиринте из обрушившихся балок и перекладин. Один раз он даже снял рубашку, готовясь нырнуть за ней, но не успел он подойти к берегу, как она показалась на поверхности, в двадцати шагах от того места, где погрузилась, мрачно отфыркиваясь и вытряхивая из волос соленую воду.

Немногочисленные прохожие, занятые чем-то сомнительным, что лишь с натяжкой можно было назвать делами, с угрюмым любопытством останавливались посмотреть. Какой-то старик в изорванной матросской куртке спросил Валина, не задумали ли они с Гвенной обшаривать трупы в поисках драгоценностей, и тут же закудахтал, обнажив гнилые зубы, радуясь собственной шутке. Валин чувствовал себя разоблаченным. Он предлагал прийти сюда ночью, но Гвенна язвительно заметила, что в мутной воде залива трудно что-то разглядеть даже в полдень. Если трактир действительно заминировали, а тот, кто это сделал, случайно проходил бы сейчас мимо, для него было бы более чем очевидно, что Валин что-то подозревает. Тем не менее Валину ничего не оставалось, кроме как сжав зубы наблюдать за тем, как Гвенна работает. Утро сменилось днем, и к моменту, когда она наконец вылезла из воды, ее губы были синими, а тело колотила дрожь.

– Ну что ж, – сказала она, наклоняя голову набок и выжимая воду из волос таким жестом, как будто скручивала шею курице, – если кто-то действительно подложил что-то в эту Шаэлеву лачугу, он использовал такие материалы, о которых я никогда не слышала.

– Какова вероятность, что это так? – осторожно спросил Валин.

– Какова вероятность, что ты завтра утром спутаешь свой член с яйцами?

Валин уставился на темную воду залива. Из-под воды торчало несколько обгорелых балок, между сваями, словно накипь, покачивался слой трухи и щепок – обломки рухнувшего трактира, еще не унесенные приливами в открытое море. Никто из местных жителей не сделал попытки расчистить завалы, но это было нормально для Крючка. Несколько лет назад в паре кварталов отсюда случился пожар, выгорел целый ряд домов. Обитатели острова переворошили обгорелые развалины в поисках чего-нибудь ценного, после чего оставили каркасы гнить.

– Ты нашла там внизу хоть что-нибудь? – спросил Валин.

– Трупы, – коротко ответила Гвенна. – Больше дюжины.

Валин перевел взгляд на плещущие волны. Он представил себе ужас людей, оказавшихся в ловушке среди горящих бревен, понимающих, что сейчас их утащит на дно и они утонут.

– Плохая смерть.

Гвенна пожала плечами.

– Это были плохие люди.

Валин помолчал. Обитатели Крючка были, без всяких сомнений, люди грубые: карманники, чересчур полагавшиеся на удачу на материке; пираты, уставшие от своего ремесла или обнищавшие настолько, что уже не могли снова пуститься в плавание; картежники, скрывающиеся от долгов шлюхи и жулики, надеющиеся прибрать к рукам ту мелкую монету, что осталась у кого-нибудь в карманах. Это были отчаянные и опасные люди, почти без исключения, но «отчаянный» далеко не всегда означает «плохой».

– Ты обыскивала тела? – спросил он.

– Только одного, – Гвенна пожала плечами. – Он был должен мне деньги. Не сказать, чтобы они принесли ему много пользы.

– А что насчет самого здания? – спросил он, подходя на шаг ближе и понижая голос. Немощеный проулок сейчас пустовал, но вокруг было слишком много незапертых ставней, слишком много распахнутых дверей покачивались на ветру, поскрипывая петлями.

– Ничего.

– Ты уверена?

Она бросила на него оскорбленный взгляд.

– Трактир стоял на сорока восьми сваях. Я проверила все до одной: никаких ожогов или царапин от взрыва, никаких следов боеприпасов. Если здание кто-то заминировал, я хотела бы отыскать этого ублюдка и вытрясти из него его секреты.

Валин не знал, следует ли ему чувствовать облегчение или нет. С одной стороны, тот факт, что питейное заведение обрушилось под собственной обветшалой тяжестью, означал, что никто не собирался его убивать – по крайней мере, пока. С другой стороны, мысль, что нападение уже произошло, как ни странно, принесла бы ему некоторое утешение. Он был обучен иметь дело с реальными угрозами и конкретными опасностями. Когда человеку на голову обрушивается крыша, это вполне реальная вещь. Он мог справиться со взрывами и заминированными зданиями почти так же хорошо, как если бы речь шла о поединке на клинках или кулачном бое. Но какие-то тайные замыслы, плетущиеся заговоры и безликие убийцы – со всем этим он совершенно не понимал, что делать. Если бы ему дали выбор, он предпочел бы сразиться с нападающими лицом к лицу, клинок против клинка. Но ему, Кент побери, не давали такого выбора! Оставалось лишь покрепче стиснуть зубы и почаще оглядываться по сторонам, а тем временем постараться снова сосредоточиться на своих тренировках.

* * *

Пока он оплакивал смерть отца и охотился за призраками, Халова Проба придвигалась, и, как напоминал ему скорбный список имен, выгравированных на Камне Павших за линией бараков, кадет мог запросто умереть на островах и без всяких секретных заговоров. Он возобновил свои долгие предрассветные заплывы, удвоил длину вечерних пробежек вокруг острова и со страстью вернулся к изучению тактики и стратегии. Солнечные деньки в начале весны сменились обложными дождями, от которых униформа становилась насквозь мокрой, стоило только выйти за дверь. После восьми лет тренировок ему вдруг стало отчаянно не хватать времени. Надо было изучать карты, практиковаться в языках, корпеть над схемами флотилий и крепостей – и, разумеется, как всегда, оставались еще учебные бои.

На Карше имелось несколько тренировочных площадок, где и кадеты, и ветераны могли как следует попотеть, бегая учебные дистанции или от души дубася друг друга притупленными клинками. Самые простые из них представляли собой квадраты земли, наспех обозначенные несколькими колышками с натянутой между ними веревкой. И только за западным краем базы, невдалеке от главной посадочной площадки Гнезда, наверху каменистого склона, спускающегося вниз к морю, располагалась единственная на островах настоящая арена – неглубокий, в фут глубиной, широкий круг, утопленный в землю и обложенный по краям камнями.

Валин прибыл незадолго до седьмого колокола, голый до пояса и потный как вол после пробега вдоль периметра острова. Прошла уже неделя с тех пор, как Гвенна обследовала останки Менкерова трактира, и, хотя он не забыл предостережения эдолийца и от него не отступило горе, вызванное убийством отца, неизбежные тренировки несколько отвлекли его от нависшей угрозы. «Пора заткнуться и пристегнуть ремни», как любили говаривать кеттрал; и ничто так не помогало собраться с мыслями, как три фута стали, со свистом несущиеся тебе в лоб.

Конец каждого вечера, с седьмого до восьмого колокола, отводился для занятий, которые в Гнезде значились как «парный ближний бой». Кадеты прозвали это время попросту «месиловом». Те, кому каким-то образом удавалось пережить утро без пополнения коллекции синяков и ссадин, могли быть уверены, что после «месилова» они отправятся на койку с болью во всем теле. Условия были просты: двое кадетов выходили на широкий, неглубоко врытый в землю ринг с западной стороны от оружейной и кузницы. Проигрывал тот, кто первый просил пощады. Иногда поединки велись с помощью затупленных клинков, иногда на ножах или дубинках, иногда просто на кулаках. Один из инструкторов всегда присутствовал – теоретически для того, чтобы проследить за соблюдением немногочисленных правил. На практике, однако, старые солдаты частенько подливали масла в огонь, подбадривая дерущихся градом насмешек и оскорблений со своего края ринга. Иногда делались ставки.

Вокруг ринга собралось сорок-пятьдесят кеттрал – здесь были и ветераны, и кадеты. Кто-то разминал застывшие мышцы, кто-то делал круговые вращения руками, чтобы разогнать кровь, другие тихо разговаривали, сбившись в небольшие кучки. Валин заметил на дальней стороне площадки Ха Лин, Гента и Лейта с Талалом и двинулся к ним по кругу, пользуясь моментом, чтобы перевести дыхание.

– Я хочу сказать, – говорил Лейт, доказывая что-то Генту и разводя руками, – что молоток – совершенно бесполезное оружие. Это просто смешно!

– Он бесполезен, если ты не можешь его поднять, – возразил Гент, скептически поглядывая на руки пилота.

– Шаэля ради, это же плотницкий инструмент! Наверное, не зря каждый из кеттрал носит за спиной два клинка, а не пару молотков! Вал, – он повернулся к новоприбывшему, – скажи хоть ты что-нибудь разумное этому буйволу!

– Можешь не стараться, – прервала Лин, предостерегающе подняв ладонь. – Они спорят об этом с шестого колокола и уже давно потеряли способность воспринимать разумные доводы.

– Что, сегодня мы деремся на молотках? – спросил Валин, с предвкушением поглядывая в сторону арены.

Больше всего на свете инструкторы любили включать в их ежедневные тренировки какой-нибудь неожиданный поворот, а молоток мог оказаться в поединке весьма опасным оружием.

– Про это я ничего не знаю, – отозвалась Лин, сверкая глазами. – Но можешь не беспокоиться, даже если так, я постараюсь быть с тобой помягче.

– То же самое мне всегда говорят шлюхи на Крючке, – заметил Лейт, подмигнув. – Не верь ей, Вал! Впрочем… – добавил он, оценивающе оглядывая их парочку прищуренными глазами, – с такой милашкой, как Ха Лин, возможно, ты и сам не захочешь, чтобы она тебя щадила…

Лин небрежно отмахнулась от пилота поясным ножом, но Валин видел, что на ее щеках появился румянец. Ему хотелось придумать какой-нибудь ответ, что-нибудь легкое и остроумное, такое, что заставило бы ее посмотреть на него и рассмеяться. Однако мастером по части острот среди них был Лейт, и прежде, чем Валин успел найти подходящие слова, со стороны ринга донесся грубый громкий хохот, нарушивший спокойную обстановку. Лин обернулась на звук, мрачнея на глазах.

Это был Сами Юрл со своей шайкой. Среди кадетов многие обладали большой силой и неприятным характером – и то и другое было до некоторой степени необходимо, чтобы выжить на островах, – однако приятели Юрла были хуже всех. Горстка жестоких юнцов, записавшихся в кеттрал не из большой любви к империи, но потому, что тренировки помогали им удовлетворять некоторую острую потребность, дарили зверское наслаждение от убийства, от чужой боли и от чувства собственного могущества. Они называли себя «Любимчиками Мешкента», несмотря на то, что наиболее рьяные поклонники этого бога располагались за пределами Аннура. Тем не менее это название вполне им подходило; Валин почти не сомневался, что если их повысят до действительных кеттрал, они смогут принести достаточно горя, чтобы Владыка Боли ими гордился. Он также был уверен в том, что любой из них без зазрения совести продаст своих товарищей манджарским работорговцам за пригоршню монет; но на островах каждому требовался кто-то, кто прикрывал бы его спину, и за годы обучения кадеты поневоле образовывали свободные союзы.

Нахмурясь, Валин снова повернулся к Лин.

– Постарайся сегодня держаться от Юрла подальше. До Пробы осталось всего три недели, и если что-нибудь случится…

– Ничего не случится! – отрезала она.

Заметив, что на него смотрят, блондин локтем подтолкнул одного из своих компаньонов под ребра, что-то сказал, и они оба грубо рассмеялись. Затем Юрл снова принялся разглядывать Лин, вызывающе облизывая губы.

– Смейся, смейся, ублюдок, – пробормотала Лин, достаточно громко, чтобы Валин мог ее слышать. – Ты еще у меня посмеешься.

Первым поединком в этот вечер стала грубая драка между двумя младшими кадетами. Она продолжалась, пока оба не свалили друг друга в грязь, и закончилась тем, что более крупный из парней отполз к краю ринга, держась за подбитый глаз. После этого начался долгий поединок на мечах – утомительный танец, полный выпадов и обманных ходов, продлившийся, кажется, до середины вечера. Старшие кадеты и инструкторы подбадривали сражающихся криками и давали советы из-за ограждения. Валин нетерпеливо ждал, когда начнется что-нибудь стоящее, то, на чем можно поучиться. В конце концов один из юнцов нанес удачный удар, другой повалился на землю, и Джордан Арберт, старший инструктор, решил, что настало время посмотреть на настоящий поединок.

– Эй, кто-нибудь, уберите этого Шаэлем трепанного идиота с моего ринга! – прорычал он. – Оттащите его в лазарет… Тут есть парочка самозваных солдат, которые думают, что готовы выдержать Халову Пробу. Я хотел бы взглянуть, на что они похожи, прежде чем ставить свои деньги на то, кто из них останется в живых. Так… посмотрим, кого же я хочу видеть…

Он задумчиво оглядел толпу кадетов. Валин потянулся рукой за спину, чтобы освободить в ножнах учебные клинки, и покрутил головой в разные стороны, разминая затекшую шею.

– Такой большой выбор… Как насчет того, чтобы сегодня немного усложнить задачу? Двое на двое! Посмотрим, сумеют ли такие кровожадные ублюдки, как вы, действовать сообща. – Лицо инструктора искривила зловещая усмешка. – На одной стороне я хочу видеть Юрла и Айнхоа. Вот уж неприятная парочка!

Валин не мог не согласиться. Хотя Балендин Айнхоа и входил в круг приспешников Юрла, трудно было найти двух настолько не похожих друг на друга людей. Если Юрл был мускулист и смазлив – образцовый экземпляр богатого аннурского дворянина, – то Айнхоа выглядел так, словно только что вылез из ханнских джунглей. Его длинные темные косы были увешаны перьями морских птиц, в ушах красовались кольца из железа и слоновой кости, по рукам змеились синие татуировки. По слухам, Балендин оказался на островах после того, как люди в его городе – это был какой-то крошечный городишко на западном побережье Баска – обнаружили, что он лич. Когда они явились за ним, он перебил половину толпы и бежал, по дороге крадя все, что попадалось под руку, и убивая всех встречных. В конце концов, чтобы его усмирить, были вызваны кеттрал, которые решили проблему, призвав его на службу.

В любом другом месте Аннурской империи лича бы вздернули, закололи или задушили на месте. Валин вырос в убеждении, что люди, подобные Балендину, являются чудовищами, что силы, которыми они владеют, отвратительны и противны природе. Он помнил, как Кренчан Шо, командир эдолийской гвардии, говорил, помахивая ножом, чтобы подчеркнуть свои слова: «Они обкрадывают мир, который их окружает, сосут силу из земли, по которой ходят. Никому не должно быть позволено гнуть и крутить законы природы по собственной прихоти».

Шо не был одинок в своих взглядах. Личей ненавидели все. За ними охотились повсюду. Исключением были только кеттрал.

Гнездо всегда искало людей, ходящих по краю. Им было недостаточно их птиц, недостаточно того, что они контролировали те немногие рудники, где добывалось сырье для легендарных кеттральских боеприпасов, недостаточно, что их солдаты были обучены и снаряжены лучше, чем любое другое боевое подразделение в мире. Командование Гнезда хотело иметь в своем распоряжении и личей тоже – даже убийц, таких как Балендин. В особенности убийц.

Впервые прибыв на Кирины, Валин испытал омерзение и ужас, обнаружив, что ему предстоит сражаться бок о бок с этими чудовищными созданиями. У него ушли месяцы, чтобы преодолеть первичное отвращение, и годы, чтобы начать чувствовать себя спокойно рядом с этими странными порождениями человеческого рода. Как выяснилось, рассказы об их могуществе, равно как и об их порочной природе, были значительно раздуты. Для начала они вовсе не бормотали нескончаемые заклинания и не пили кровь младенцев. Что было еще более важно с тактической точки зрения, у каждого лича имелся свой собственный колодец – источник, из которого он черпал свою силу. Колодцем мог быть гранит, вода, кровь – все, что угодно, и тайну своего колодца каждый лич хранил пуще собственной жизни. Когда рядом не было колодца, личи были не могущественнее любого другого человека, и этот факт значительно уравнивал их шансы. Проблема была лишь в том, что, не зная, что является колодцем для конкретного лича, было невозможно выяснить, когда его следует остерегаться.

Балендин шагнул на ринг, жестом приказав своим собакам оставаться на месте – это были волкодавы-близнецы, уродливые слюнявые твари, следовавшие за ним повсюду. Они уселись, словно часовые, сразу же за кругом камней, разинув пасти и громко пыхтя на жарком послеполуденном солнце. Лич посмотрел вверх, где в небе плавал кругами его ручной ястреб. Словно почувствовав его взгляд, птица испустила пронзительный крик.

– Эта кентова тварь напоминает мне стервятника, – сказала Лин.

– Обычная птица, – отозвался Валин.

– Может, и так, – согласился Лейт и повернулся к Талалу. – Ну что, тебе так и не удалось вычислить, где у этого ублюдка колодец?

Талал мрачно покачал головой.

– Вы с ним тренируетесь вместе по крайней мере дважды в неделю, неужели это так трудно? В мире не так уж много всего!

– Труднее, чем ты думаешь, – отозвался Талал. – Друг друга мы опасаемся еще больше, чем всех остальных. У каждого есть свои способы маскироваться, – добавил он, показывая на браслеты, унизывавшие его темные запястья.

– Ты хочешь сказать, что твой колодец – не медь и не золото? – спросил пилот.

– Я ничего не хочу сказать. Однако посмотри на Балендина: эти перья, кольца, татуировки… И это ведь только то, что он носит на себе! А колодец может быть и чем-то вовне, скажем, влагой или солью. Или камнем, или песком.

– Или эти Кентом клятые твари, – добавил Валин, настороженно поглядывая на волкодавов. – Он повсюду таскает их за собой.

– Может быть, и так, – согласился Талал. – У личей прошлого бывали колодцы-животные. Реннон Пирс, хозяин воронов, имел целую стаю, они всегда сидели на крыше его дома и летали над его головой, куда бы он ни шел.

– И ты еще удивляешься, что у всех чешутся руки вздернуть вас, ублюдков, на первом суку, – буркнул Гент. – Без обиды, Талал, но во всей этой мерзости есть что-то нездоровое.

Талал молча взглянул на крепкого товарища. Его глаза, наполовину прикрытые веками, были непроницаемы. Затем он снова повернулся к Валину.

– Люди строили догадки насчет Балендинова ястреба и волкодавов с того дня, как он появился здесь. Возможно, они и играют какую-то роль. А возможно, это он так играет с нами. Попробуй узнай наверняка.

– Кроме того, – кисло добавил Лейт, – на арене это все равно не будет иметь значения.

Согласно правилам, на ринге Балендин, как и любой другой кадет, должен был полагаться только на себя и свои клинки. Командование придерживалось концепции «всестороннего воспитания солдата», оно не видело проку в обучении группы кадетов, которые могут оказаться беспомощными в сражении, если у них вдруг пересохнет колодец. В реальности, однако, все обстояло несколько по-другому: до тех пор пока лич был способен работать незаметно, изменяя вокруг себя мироздание так, чтобы никто об этом не догадался, его вмешательство негласно допускалось. Инструкторы кеттрал при желании могли бы вычислить подобные штучки, но никогда не делали этого – кадетам необходимо было учиться сражаться при любых обстоятельствах, привыкнуть иметь дело с любым противником.

– Итак, одна пара у нас есть, – продолжал размышлять Арберт. – Как вы считаете, кого я могу поставить против них?

Кадеты разразились хором предложений. Между жестокими тренировками и изматывающей учебой на островах оставалось не так уж много свободного времени на развлечения, и большинство собравшихся ждали ежедневного «месилова» с тем же нетерпением, с каким жители Аннура предвкушают накрытый обеденный стол.

Арберт поднял руку, призывая к тишине, но прежде, чем он успел что-либо сказать, на ринг вышла Ха Лин.

– Шаэль без шляпы! – вполголоса выругался Валин.

– Я буду драться с ними, – ровным голосом произнесла она, не отводя взгляда от двоих противников.

Сами Юрл ухмыльнулся.

– Одна-одинешенька? – хохотнул Арберт. – Ну нет, это будет несправедливо!

Он повернулся к толпе кадетов.

– Кто-нибудь хочет присоединиться?

Кадеты неловко затоптались на месте, кто-то принялся смотреть в сторону бараков, другие уставились в открытое море. Сами Юрл, каким бы самодовольным ублюдком он ни был, умел стремительно действовать клинками и не щадил на ринге никого. К тому же надо было принять в расчет еще и лича.

– Это противоестественно, – пробурчал Гент, опасливо поглядывая на Балендина. Рослый кадет мало чего боялся, но его страх перед личами мог сравниться лишь с его же ненавистью к ним.

– Я бы поспешил на подмогу прекрасной даме, – заметил Лейт, ухмыляясь Валину, – но не хочу лишать тебя возможности проявить рыцарские чувства.

Валин вздохнул. Похоже, его возвращение на ринг собиралось быть более волнующим, чем он предполагал. Он не мог бросить Лин на произвол судьбы; к тому же у него чесались кулаки на Сами Юрла еще с их встречи в кабаке Менкера. Один на один против него он вряд ли бы выстоял, но Балендин владел клинками довольно средне. Если лича удастся быстро вывести с поля, то они с Лин смогут сосредоточить усилия на Юрле. «И к тому же, – уныло подумал он, – все равно больше никто не вызывается».

– Я готов, – сказал он, перешагивая через веревку.

Схватка началась неудачно. Валин предпочел бы выступить против Юрла, оставив Балендина для Лин, но лич успел первым завладеть его вниманием, так что Лин пришлось защищаться самой. Она была на целую голову ниже и, разумеется, слабее своего противника, но искупала эти недостатки сообразительностью. Когда клинки Юрла принялись мелькать вокруг, вызывая, отвлекая, прощупывая, она продолжала драться локоть к локтю с Валином, не давая сбить себя с толку серией хитрых уловок.

Когда Валин только прибыл на острова, он думал, что в фехтовании важнее всего сила, техническое мастерство и смелость. Реальность оказалась гораздо более приземленной. Хотя все эти качества, несомненно, имели значение, они бледнели перед дисциплиной – способностью выжидать, наблюдать и избегать ошибок. Гендран писал: «Первый шаг к победе – это избежать поражения». Пока Валин яростно отражал атаки лича, Лин держалась сбоку от него, ведя свою напряженную, осторожную игру; ее дыхание было тяжелым, но ровным. Валин понял, что улыбается. Если Лин сумеет просто удержать Юрла еще немного, он найдет брешь в защите противника, а потом они смогут вдвоем навалиться на Юрла…

И тут лич заговорил.

– Я никогда не понимал, – начал он сухим, сдержанным тоном, который не вязался с каплями пота, скатывавшимися с его лба, – почему кеттрал позволяют женщинам сражаться.

Валин отмахнулся от его выпада и заставил его отступить на пару шагов, однако лич продолжал свои подначки:

– Я, конечно, знаю все официальные оправдания: что женщина может пройти незамеченной там, где мужчина привлечет внимание, что их часто недооценивают как противников… Но все равно концы не сходятся, – продолжал он. – Начать с того, что они маленькие и слабые. К тому же они отвлекают. Вот, например, я сейчас на ринге. Мне надо бы сосредоточить внимание на своих клинках, а все, о чем я могу думать, – это как бы содрать штаны с этой сучки.

Лин рядом с Валином зарычала, парируя широкий рубящий удар сверху.

– Не слушай его, – посоветовал Валин. – Он просто пытается запудрить тебе мозги.

– Вообще-то, – с сальной усмешкой возразил Балендин, – меня больше интересуют не мозги, а другие части ее тела… Что ты на это скажешь, сучка? – обратился он к девушке. – Я могу сделать тебе поблажку сейчас и заставить тебя стонать немного позже.

Сами Юрл хохотнул густым мерзким смешком и отступил на шаг назад, демонстративно открывая свою защиту.

– Оставь его… – начал было Валин.

Однако Лин нападала уже не на Юрла. Вместо этого она использовала появившуюся возможность, чтобы ринуться на Балендина, перекрывая Валину линию атаки и нарушая их боевой порядок, чтобы заставить лича отступить.

На секунду Валину показалось, что сейчас она одолеет его, вобьет прямо в землю – настолько яростным был град ударов, которыми Лин осыпала лича. Однако, шаг за шагом продвигаясь вперед, она внезапно, стоя на плотно слежавшемся песке, подвернула ногу и с воплем гнева и отчаяния рухнула наземь.

Широко улыбаясь, Балендин с кошачьей грацией перепрыгнул через ее распростертое тело и снова напал на Валина. Лич был не самым сильным бойцом, однако знал, как занять своего противника, и Валин обнаружил, что, как бы он ни продвигался вперед, враг не уступал.

За спиной лича Сами Юрл снова сделал шаг к Лин. Она замахнулась на него одним из клинков, но он с легкостью парировал удар. Затем, действуя точно и стремительно, он прыгнул на нее и повалил на землю, впечатав лицом в грязь. Лин закричала. Валин изо всех сил пытался не отвлекаться от собственного поединка – он ничем не смог бы помочь Лин, если бы, как и она, оказался распластанным по земле; однако было трудно игнорировать ее разъяренные вопли, и он чувствовал, как в его груди горячей красной волной тоже поднимается гнев. Юрл оседлал девушку, и вместо того, чтобы закончить схватку ударом в основание черепа, засунул руку между ног отчаянно извивающейся девушки, пытаясь раздвинуть ее бедра.

«Это ловушка, – мрачно понял Валин. – Юрл хочет, чтобы ты сорвался». Это было ясно и в то же время это не имело никакого значения. Он попросту не мог обмениваться с Балендином пустыми ударами, когда рядом кричала Лин.

«А, Шаэль с ним!» Он с ревом ринулся вперед, осыпая лича градом яростных ударов, чтобы заставить податься назад. На какое-то мгновение ему показалось, что это сработает. Балендин начал отступать. Со смятением на лице лич шагнул назад, открывая Валину дорогу к Сами Юрлу. Валин шагнул в образовавшийся промежуток, но в спешке каким-то образом умудрился споткнуться – зацепился ногой там, где, казалось бы, не было ничего, кроме ровной площадки. А потом он упал. Он успел извернуться, пытаясь выставить руку в защиту, но лич оказался быстрее. Затупленный клинок опустился Валину на лоб, и кругом стемнело.

* * *

– Вот ведь ублюдок! – яростно ругалась Лин, соскребая кровь со щеки. Вместо того чтобы явиться в лазарет, как было предписано инструкцией, они с Валином спустились вниз к пристани, подальше от разговоров и взглядов, ожидавших их на базе, чтобы самим промыть свои раны. – Шаэлем клепанный, Кентом пристукнутый сукин сын!

– Это был Балендин, – сказал Валин, щупая рану на лбу. Останется шрам. Пускай, у него уже было их немало.

– Я знаю, что это был Балендин! – рявкнула Лин. – Когда я двинулась к нему, моя лодыжка подвернулась, словно я наступила в глину. В глину! Да у нас уже сколько дней не было дождя!

Валин кивнул.

– У меня то же самое: будто кто-то схватил меня за ногу. Я рухнул прежде, чем успел вообще понять, что происходит.

– Гент прав, – пробормотала Лин. – Их всех действительно надо вздернуть. Каждого Кентом клятого лича на обоих континентах!

Валин покосился на нее.

– Даже Талала?

– К Шаэлю Талала! – резко отозвалась Лин. – Нет, он, конечно, неплохой парень, – поспешила она поправиться прежде, чем он смог возразить. – Но можешь ли ты ему доверять? Можно ли доверять хотя бы одному из них? Мне наплевать, что Гнездо хочет приручить еще одну силу!

Валин не был уверен, что согласен с ней, но после выпавшей на их долю передряги у него не осталось сил спорить.

– И самое мерзкое то, – продолжала Лин, – что для любого, кто смотрел на бой со стороны, это выглядело так, будто они действительно победили!

– Но они и вправду победили, – заметил Валин.

– Они сжульничали!

– Не имеет значения. В конце схватки мордой в грязи лежали мы. Мне не меньше твоего хочется пересчитать Юрлу зубы, но нужно смотреть на вещи как они есть. Когда мы начнем летать на задания, у нас не будет правил, за которыми можно спрятаться.

– Я не нуждаюсь в твоих кентовых лекциях, – отрезала Лин, сплевывая в волны сгусток крови и щупая языком шатающийся зуб. – Мало мне того, что Юрл с Айнхоа нас побили, еще и ты будешь травить мне душу своими сентенциями!

Валин, собиравшийся положить руку ей на плечо, отодвинулся, уязвленный ее гневной отповедью.

– Нечего срывать на мне злость. Это не я нарушил боевой порядок.

Она вскинулась, но тут же виновато потупилась.

– Прости, Вал. Я просто в бешенстве от мысли, что со стороны это наверняка выглядело так, будто я поскользнулась на ровном месте. Просто стояла-стояла – и вдруг рухнула. Ребята, небось, до сих пор ржут надо мной.

Что-то в ее словах зацепило внимание Валина, но он не мог понять что. Он стоял, глядя на море, и мысленно повторял их. В голове до сих пор гудело от удара, поэтому у него ушло некоторое время, чтобы собраться с мыслями.

– Повтори, что ты сейчас сказала? – попросил он.

– Я говорю, что это выглядело так, будто я просто рухнула ни с того ни с сего! Наверняка никто не понял, что произошло на самом деле.

«Рухнула».

– Как трактир Менкера, – тихо проговорил он.

– Хотелось бы думать, что я выгляжу немного приятнее, чем какой-то прогнивший кабак!

– Я говорю не о тебе и не о кабаке. Я говорю о том, из-за чего и ты, и кабак рухнули.

Лин вскинула голову и взглянула на него. Ее глаза горели гневом.

– Пресвятой Хал! – выдохнула она. – Этот долбаный лич!

12

– Пойдем, Каден! – подгонял Патер, дергая Кадена за пояс в попытке ускорить его продвижение по тропе. – Они, наверное, уже начинают. Поторопись же!

– Начинают что? – спросил Каден в третий раз.

Порой ему казалось, что в малыше только и есть, что голубые глаза и острые локти. Обычно воодушевление Патера вызывало у Кадена улыбку, но сегодня он был слишком разгорячен и расстроен, и совершенно не в том настроении, чтобы терпеть постоянные понукания и дерганье за одежду.

Он потратил почти все утро, разламывая небольшую каменную лачугу, и его хинское самообладание начинало давать трещину. Такая работа даже при более благоприятных обстоятельствах потребовала бы много сил и времени – неровные гранитные глыбы то и дело впивались в ладони и придавливали пальцы, так что его руки приобрели черно-синий оттенок. А сейчас обстоятельства были далеки от благоприятных. Если на то пошло, он всего лишь день назад закончил строить эту самую лачугу, забери ее Шаэль! Все это, разумеется, входило в «обучение», по мнению Тана. Вот уже почти две недели, сразу после случая у пруда, Каден по требованию монаха таскал камни со всех окрестных гор, укладывал их друг на друга, проверял, чтобы стены получались прямыми и ровными, и отправлялся за новым материалом. Тан не сказал ему, для чего будет предназначаться здание, но Каден предполагал, что оно хоть для чего-нибудь да послужит! Однако, стоило ему закончить работу и разогнуться, уложив последний камень, как Тан, безразлично кивнув, заявил:

– Отлично. Теперь разбери ее.

Он повернулся, собираясь уходить, и потом добавил, обернувшись через плечо:

– И я не хочу видеть здесь груду мусора. Каждый из этих камней должен оказаться в точности на том же месте, откуда ты его взял.

Не успел Каден смириться с мыслью о том, что проведет следующие полторы недели, таская камни обратно по крутым горным тропкам и отыскивая для каждого из них его родную ямку в земле, как появился Патер. Мальчик тяжело дышал и махал маленькой ручкой, призывая послушника оторваться от работы. По всей видимости, его прислал Тан – он лепетал что-то о каком-то собрании в трапезной, общем собрании всех монахов. Настоятель редко устраивал подобное, и Каден почувствовал, как в нем разгорается любопытство.

– Почему Нин хочет, чтобы все собрались? – терпеливо спросил он.

Патер закатил глаза.

– Не знаю! Мне никто ничего не говорит! Это насчет той козы, которую ты нашел.

У Кадена неприятно засосало под ложечкой. Прошел почти месяц с тех пор, как он набрел на растерзанную тушу животного, и за это время он приложил все усилия, чтобы выбросить эту сцену из головы. Он рассказал о случившемся настоятелю и всем остальным; после этого ему мало что оставалось, тем более что и Тан ни на минуту не оставлял его без дела. Однако временами, таща очередной камень с вершин по горным проходам, он чувствовал, как неприятный холодок пробегал по затылку, оглядывался – но ничего не обнаруживал. И тем не менее, если Нин созывает всех…

– Что-то произошло? – спросил он.

Патер в ответ лишь сильнее потянул его за край балахона.

– Да не знаю я! Скорее!

Очевидно, от малыша невозможно было добиться чего-то более вразумительного, поэтому Каден постарался замедлить дыхание и утихомирить свое нетерпение. До основных монастырских построек было не так уж далеко.

Обычно утром на немощеном дворе все неторопливо занимались своими делами: монахи исполняли свои дневные труды, послушники таскали в тяжелых железных котлах воду для приготовления вечерней трапезы, ученики спешили с поручениями от своих умиалов, старшие монахи прогуливались по дорожкам или сидели в тени можжевеловых кустов и, погруженные в выполнение своих обетов Пустому Богу, склоняли под капюшонами бритые головы. Обычно утром в воздухе висел тихий гул песнопений, доносящийся из медитационного зала – глубокая басовая нота, его прерывали резкие удары топора возле колоды, где послушники кололи дрова для очага. И хоть монастырь редко когда можно было назвать оживленным, внутри всегда текла жизнь. Однако сегодня Ашк-лан лежал молчаливый и пустой под яростными лучами весеннего солнца.

Совсем другая картина открывалась внутри трапезной. Здесь поместились почти две сотни человек; старшие и наиболее почитаемые монахи сидели на скамьях в передней части зала, послушники в ожидании стояли сзади. В воздухе висел густой запах шерсти, дыма и пота. Хинская дисциплина предписывала избегать любых волнений – едва ли можно было ожидать смятения от монахов, привыкших часами молча сидеть, скрестив ноги, в снегу, но все же Каден видел, что сейчас эти люди взволнованны – впервые за то время, которое он прожил в монастыре. Десятки человек одновременно вели тихие разговоры, на всех лицах были написаны ожидание и интерес. Каден с Патером протиснулись в заднюю часть трапезной, с трудом сумев закрыть за собой деревянные створки дверей.

В нескольких шагах перед ними стоял Акйил, и Каден, поймав взгляд приятеля, начал пробираться к нему через толпу, таща за собой Патера.

– Как продвигается строительство твоего дворца? – спросил Акйил.

– Великолепно! – отозвался Каден. – Возможно, я перенесу сюда свою столицу, когда наконец-то взойду на трон.

– Что? Ты готов отказаться от этой шикарной аннурской башни, к которой твоя семья так привязана?

– Не вижу ничего плохого в честной каменной архитектуре, – ответил Каден и указал рукой на зал трапезной: – Что здесь происходит?

– Сам не знаю, – пожал плечами Акйил. – Алтаф что-то нашел.

– Что именно?

– Только не надо читать мне лекции о важности конкретных деталей. Мне никто ничего не докладывает. Все, что я знаю, – это что Алтаф, Тан и Нин почти все утро просидели, запершись в келье настоятеля.

– Тан? – Каден поднял бровь. Теперь понятно, почему умиала весь день не было видно и никто до сих пор не устроил ему разнос. – Он-то тут при чем?

Акйил устремил на него взгляд, полный страдания.

– Как я только что объяснил, мне здесь никто ничего не докладывает.

Каден собрался было нажать на него посильнее, но в этот момент перед собравшимися монахами встал Шьял Нин.

– Мне ничего не видно! – прошептал Патер.

Каден взгромоздил малыша на свои плечи.

– Три недели назад, – без предисловий начал настоятель, – Каден нашел в горах нечто… необычное.

Он помедлил, дожидаясь, пока собравшиеся утихнут. Шьял Нин был человеком лет шестидесяти, тощим, как палка, бурым, как ствол можжевельника, и сухим, как вяленая баранина. Ему больше не приходилось выбривать себе череп, поскольку тот естественным образом облысел, а в уголках его глаз были глубокие морщинки от постоянного прищуривания вдаль. Когда Каден прибыл в монастырь, настоятель сперва показался ему человеком пожилым, даже хилым, однако долгие часы карабканья вслед за ним по крутым горным тропинкам впоследствии разубедили его в этом представлении. Возраст и худощавое телосложение Нина скрывали энергию, которая проявлялась в его походке и наполняла его голос, ясно и сильно разносившийся по залу трапезной:

– Он нашел труп козы, растерзанной каким-то неизвестным существом. Мы с двумя братьями провели расследование, но не смогли прийти к какому-либо заключению. С тех пор у нас пропало еще три козы. Двух из них Рампури и Алтаф сумели отыскать – обе оказались за пределами обычных пастбищ, и обе были обезглавлены. У обеих был раскроен череп и не хватало мозга. А недавно братья обнаружили тело скалистого льва. В таком же состоянии.

Никто не произнес ни слова, но воздух вздрогнул от общего вздоха монахов. Последнее сообщение было для Кадена новостью, и судя по лицам других монахов, они тоже слышали об этом впервые. Каден взглянул на своего друга – Акйил скорчил недоуменную гримасу и покачал головой. Расчлененная коза, даже жестоко растерзанная – это одно дело, но скалистые львы были природными хищниками. Даже пятнистому медведю пришлось бы повозиться, чтобы завалить одного из них.

– Первое животное было убито в восьми милях отсюда, но остальные трупы мы находили все ближе и ближе к монастырю. Вначале мы надеялись, что коз убил какой-нибудь кочующий хищник, который затем отправится дальше. Однако похоже на то, что эта тварь собирается поселиться здесь надолго.

Нин подождал, пока слушатели усвоят эту мысль, и продолжил:

– Причину понять несложно. В Костистых горах не так уж много дичи, особенно зимой. И козы из нашего стада – относительно легкая добыча. Но они необходимы нам самим, чтобы выжить. По-видимому, наилучшим решением для нас будет выследить этого хищника и убить его.

Услышав это, Акйил поднял бровь. С охотой монахи, возможно, еще и могли бы справиться, но убийство никак не входило в хинское обучение. Разумеется, каждый год для трапезной забивали несколько десятков коз, но едва ли этот опыт мог помочь в случае с существом, разорявшим монастырское стадо. Каден плохо понимал, чем, по представлению Нина, монахи должны убить животное. Каждый из них за поясом рясы носил нож, обычный, универсальный, с коротким лезвием, которым можно при необходимости срезать ягоды синики или проткнуть кусок баранины в вечерней похлебке; однако от него было бы мало проку при встрече с любым хищником. Каден попытался представить, как он нападает на скалистого льва, вооруженный этим жалким клинком, и содрогнулся.

– Первым делом, – продолжал между тем Нин, – необходимо отыскать это существо. У нас ушло почти две недели на то, чтобы найти его след – судя по всему, оно предпочитает передвигаться по камням, – но в конце концов Рампури это удалось. Он нарисовал для нас несколько копий.

– Так значит, там действительно не было никаких следов, которые я мог бы запомнить! – пробормотал Каден вполголоса, вспоминая свою первую горькую встречу с новым умиалом и чувствуя одновременно обиду и удовлетворение.

– То есть ты не так уж безнадежен, – с ухмылкой отозвался Акйил.

– Ш-ш-ш! – зашипел на них Патер, сидя у Кадена на плечах и повелительно хлопая его по голове маленькой ладошкой.

Нин уже передавал несколько свитков монахам, сидящим в переднем ряду.

– Прежде всего я хотел бы знать, не видел ли кто-нибудь такие следы до сегодняшнего дня.

Он принялся терпеливо ждать, пока свитки, переходя из рук в руки, доберутся до дальнего конца зала. Монахи один за другим брали бумагу, запоминали увиденное и передавали лист следующему. Ученикам требовалось больше времени на то, чтобы тщательно выгравировать в памяти все детали, и прошло несколько минут, прежде чем рисунки добрались до задних рядов. Наконец кто-то передал один лист Акйилу, который поднял его так, чтобы было видно всем стоящим поблизости.

Каден сам не знал, что ожидал увидеть: возможно, какое-то подобие отпечатка лапы скалистого льва или что-нибудь, напоминающее широкие лапы и длинные когти медведя. Однако то, что оказалось у него перед глазами, не походило вообще ни на один след животного, какие ему доводилось видеть. Было ясно одно: эти отпечатки оставили не лапы и не когти. Он даже не смог бы сказать, сколько ног имела эта тварь.

– Это еще что такое, во имя Шаэля? – вопросил Акйил, поворачивая лист разными концами в попытке хоть что-нибудь понять.

На рисунке виднелось с десяток углублений – такие отметины могла бы оставить среднего размера палка, если бы ее неоднократно втыкали в землю… острая палка. Ни одна из ямок не превышала в ширину пары дюймов, но судя по расстоянию между ними, существо было размером с крупную собаку. Каден присмотрелся поближе: похоже, что половина отметин была разделена надвое тонкой линией, так, словно посередине ноги, или что это там было, имелась щель.

– Раздвоенные, – заметил Акйил. – Может, что-то вроде копыта?

Каден покачал головой. На копыте разлом, разделяющий два пальца, был бы шире; весь смысл раздвоенного копыта в том, чтобы обеспечить животному надежную опору. Именно это позволяет козам уверенно ступать по неровной поверхности. Кроме того, отпечатки были не той формы. Они больше напоминали не копыта, а какие-то клешни с плотно сжатыми половинками. Каден неохотно вызвал в памяти сама-ан растерзанной козьей туши и принялся изучать разорванную шею, раздробленный череп. Такие повреждения могли быть нанесены клешнями… во всяком случае, если клешни достаточно большие. По его позвоночнику пробежал тревожный холодок. Что это может быть за животное, размером с козу, с двенадцатью ногами с клешнями на концах?

– Итак, теперь, когда вы все имели возможность познакомиться с рисунком, – сказал настоятель, – скажите, встречал ли кто-нибудь подобные следы прежде?

– Я вообще не уверен, что это следы, – отозвался Серкан Кундаши, делая шаг от стены. – Больше похоже на царапины от палки на земле.

– Но там не было палки, – заметил Нин.

– Я живу в этих горах вот уже тридцать лет, – сказал Реббин, старший повар в трапезной. – Я готовил обед из всего, что только можно готовить, но мне никогда не доводилось видеть ничего подобного.

Настоятель мрачно кивнул, словно ничего другого не ожидал. Он открыл было рот, чтобы продолжить, когда заговорил кто-то еще, сидевший в передних рядах.

Кадену из-за толпы не было видно говорившего, но по медленной, мягкой речи он понял, что это, должно быть, отшельник Йеррин. Йеррин, хотя и носил хинскую рясу и соблюдал хинскую дисциплину, держался в стороне, спал в пещере на полпути к Вороньему Кругу и появлялся в монастыре лишь два-три раза в месяц, всегда неожиданно, чтобы выпросить себе еды из трапезной или ниток из кладовой. Он был грязным, но при этом добрым. У него имелись имена для всех деревьев и половины животных в окрестных горах. Порой Каден натыкался на него на каком-нибудь горном карнизе или в ущелье, где он навещал своих «дружков», как он их называл – перевязывал надломленные бурей ветки или собирал опавшие листья для своей постели. Каден не ожидал увидеть его здесь.

– Я знаю эти следы… или очень похожие, – сказал Йеррин.

В зале воцарилась полная тишина; все напрягли слух, чтобы расслышать его тихий голос. Йеррин помолчал, словно бы собираясь с мыслями, и затем добавил:

– Мои дружки оставляют такие следы рядом с моей пещерой.

– Кто эти твои дружки? – спросил Нин. Его голос звучал терпеливо, но твердо.

– Ну как же, морозные пауки, конечно, – отозвался Йеррин. – Они приходят за муравьями, которые живут в большой земляной куче.

Каден попытался понять, что это значит. Он, разумеется, изучал пауков – все виды, включая морозных. Но до сих пор ему не было известно, что они могут оставлять следы.

– Но эти следы не совсем такие, как те, что оставляют мои дружки, – простодушно заметил Йеррин. – Тут больше ног.

– И к тому же эта тварь размером с большую собаку, – вмешался Серкан, указывая на самое очевидное, с точки зрения Кадена, возражение. – Пауки не вырастают до таких размеров!

– Твоя правда, – согласился отшельник. – Твоя правда… Однако мир велик. У меня много дружков, но тех, с кем можно подружиться, еще больше.

Каден взглянул на Рампури Тана, стоявшего в тени в дальнем конце зала. Выражение его лица было трудно разглядеть, но глаза в полумраке ярко блестели.

– Ну хорошо, – подытожил Шьял Нин, когда стало понятно, что Йеррину больше нечего сказать. – Мы не можем позволить этому существу уничтожать наши стада. Выследить его у нас шансов мало. Это означает, что мы должны как-то заманить его к себе. Рампури предложил привязать нескольких коз в полумиле от монастыря, а пара монахов засядет среди скал в засаде. Что же до остальных, никому из вас не позволено покидать монастырский двор в одиночку. Ученикам и послушникам вообще запрещается выходить за пределы монастыря без умиала.

Ответ последовал незамедлительно: Чалмер Олеки, бывший учитель Кадена, поднялся со своей скамьи в первом ряду. Он был старейшим из хин, в полтора раза старше настоятеля, и его слабый голос слегка дрожал:

– Эта тварь убивает коз, согласен. Это проблема для нас, тоже согласен. Но неужели ты веришь, что она станет нападать на взрослых людей?

Шьял Нин собрался было ответить, но его опередил Тан, выступивший вперед из тени. Каден всегда считал, что от его умиала исходит какая-то угроза, даже до того, как был вынужден обучаться под его руководством. В прошлом, однако, что-то всегда эту угрозу сдерживало. Тан напоминал ему громадный снежный склон высоко в горах, готовый обрушиться лавиной при первом раскате грома, или воздетый меч, неподвижно замерший в верхней точке своей траектории, остановленный на неопределенное время некой таинственной силой. В нынешнем движении Тана не было ничего особенного – всего лишь шаг вперед, не больше, – и тем не менее Каден вздрогнул, как если бы это небольшое движение отмечало некую перемену, нарушение долго сохранявшегося равновесия.

– Когда ты не знаешь о существе ничего, – проскрежетал монах голосом, жестким как горный обвал, – ожидай, что оно явилось, чтобы тебя убить.

13

Теперь, снова оказавшись перед развалинами трактира, Валин уже сам не очень понимал, что надеялся тут увидеть. Бо́льшая часть строения исчезла под мутными волнами в хаосе разбитых балок и разбухших от воды стен. И в любом случае, даже если здесь и оставалось то, на что стоило бы посмотреть, солнце уже склонялось к горизонту тусклым красным диском, и света было слишком мало, чтобы увидеть что-нибудь помимо скелетоподобных очертаний.

Уверенность, которую он испытал тотчас после схватки на ринге, угасала в нем подобно этому вечернему свету. Да, возможно, что за разрушением трактира Менкера стоял лич – личей на островах было, вероятно, больше, чем в любом другом месте империи. Да, возможно, что все это было частью заговора, направленного против него, против его семьи, частью намечающегося переворота. Загвоздка заключалась в том, что возможно было почти все что угодно. Ему было нужно что-нибудь конкретное, что-нибудь, на что можно опереться, что можно исследовать, а кеннинг лича, если он был, оставил бы еще меньше следов, чем взрывчатые вещества кеттрал. Это значило, что нужно обращаться к людям – людям, которые могли заметить что-нибудь необычное, увидеть что-то, чего они не ожидали.

– Выбраться сумели только четверо, – сказал он, хмурясь. Кроме Юрена, из развалин удалось выкарабкаться еще троим.

– Четверо из двенадцати, – пожала плечами Лин. – Не так уж плохо, учитывая, что эта халупа съехала прямиком в залив. В большинстве сражений у проигравшей стороны меньше шансов на то, чтобы выжить.

Порез у нее на щеке уже зарубцевался, но рана от недостойного поражения на ринге, по-видимому, оставалась свежей и все еще болела. Кеттрал уделяли бесчисленные часы турникетам, шинам, лекарственным травам и перевязочным средствам, однако мало кто говорил об унижении, которое ты испытываешь, когда твое лицо оказывается в грязи, в то время как твой соратник грубо засовывает тебе руку между ног, а дюжина других смотрит на это.

– Но это было не сражение, – возразил Валин, перед которым снова встал образ Салии и горячей, красной струйки крови, вытекающей из раны на ее шее. – Эти люди просто пришли сюда выпить. Они не подписывали контракта.

– Никто не подписывает контракта на то, чтобы его убили.

– Ты понимаешь, что я хочу сказать.

Лин устремила на него жесткий взгляд.

– Ты хочешь сказать, что чувствуешь себя виноватым.

– Конечно, – пожал плечами Валин. – За мной кто-то охотится, а дом рушится на этих бедолаг? Я думал, что мы должны защищать граждан Аннура.

Лин всплеснула руками.

– Да разве можно называть эту падаль гражданами? Большинство из них, если бы они показались на материке, тут же вздернули бы на первой веревке или зарезали.

– Но это не значит, что их смерть была заслуженной.

– Избавь меня от своей вины, Валин. Ты жалеешь себя и тратишь время впустую. Ты их не убивал. Наоборот, ты пытался их спасти. Ты благородный человек, ты это хочешь от меня услышать? Ты принц, мать-перемать!

У Лин раскраснелись щеки, ее глаза горели. Валин сдержал резкий ответ и вместо этого попытался положить руку ей на плечо. Она отдернулась.

– Давай лучше найдем ублюдков, которые это сделали, – сухо сказала она, отказываясь встречаться с ним взглядом. – Так будет лучше.

Валин начал отвечать, затем отвернулся, пытаясь охладить свой гнев. Над грязной улицей нависали ветхие постройки: отслаивающаяся краска, проседающие крыши, напрочь сгнившие пороги под покосившимися дверями… Несмотря на яркие цвета, каждое из этих строений выглядело так, словно было готово в любой момент сдаться и рухнуть в бухту рядом с трактиром Менкера. Может быть, они с Лин все это вообразили?

«Всему рано или поздно приходит конец, – подумал Валин, снова взглянув на подругу. – Может быть, трактиру просто настало время развалиться».

С другой стороны, его отца убили. Существовала возможность, что весь заговор сводился к одному недовольному жрецу, но Валин пока что не был готов в это поверить. Если кто-то из обитателей островов нес ответственность за злодеяние, Валин желал, чтобы они были найдены. Он желал, чтобы они были мертвы.

– Юрен был одним из тех, кто сумел выбраться, – проговорил он, нарушив молчание. – Лейт говорит, что он засел в «Черной шлюпке» и пьет так, что попадет к Шаэлю прежде, чем у него срастется нога.

– Кто такой Юрен?

– Громила, которому Менкер платил, чтобы он присматривал за заведением.

Лицо Лин стало жестким.

– Тот, который выскочил первым? Который отказался помогать другим?

Валин кивнул.

– Сейчас он мало кому нужен со своей сломанной ногой.

– В таком случае у него должна быть уйма времени на то, чтобы поговорить.

Общая комната в «Черной шлюпке» была большой, пустой и полутемной, слишком большой для того количества стульев и столов, что стояли как попало. Когда Валин только что прибыл на Острова, «Шлюпка» была самым преуспевающим трактиром на Крючке – вино из самого Шиа, раскрашенные шлюхи на каждом балконе, музыка ночи напролет. Однако за последующие годы владелец умер, один из его сыновей в споре из-за наследства заколол кинжалом другого, и место постепенно пришло в упадок. Сейчас за столами сидело не больше полудюжины человек, которые, подняв на вошедших тяжелые взгляды, мутные от вина и скуки, вернулись к своим негромким разговорам и игре в кости.

Юрен сидел возле барной стойки, положив ногу в лубках на соседний стул. Рядом с ним стоял стакан с вином, наполовину пустой, а рядом со стаканом – кувшин с вином, наполовину полный.

– Не возражаешь, если мы присоединимся? – спросил его Валин, пододвигая еще один стул.

Вышибала поднял на него налитые кровью глаза. Он приоткрыл было рот, словно собираясь сказать, что возражает, потом посмотрел на их черные униформы и кеттральские клинки за поясом и передумал.

– Как хотите, – хмуро буркнул он.

– Юрен, верно? – наигранно-приветливо спросила Лин, с мрачной усмешкой усаживаясь на стул.

Тот проворчал что-то невнятное.

– Ты ведь работал у Менкера, так? – продолжала она. – Ты был там в тот день, когда здание обрушилось.

– Ногу там поломал, – отозвался тот, махая рукой в сторону лубков. – А Менкер сгинул вместе со своим сортиром. Ублюдок. Он был мне должен за две недели.

Валин сочувственно покачал головой.

– Да, приятель, не повезло тебе. Не повезло… Слушай, нам только что выдали жалованье – хочешь, мы дольем тебе кувшин доверху?

Юрен на мгновение просветлел, затем подозрительно прищурился:

– С чего это вдруг вы хотите со мной пить? Я ведь вас часто вижу… Я даже видел вас у Менкера в тот день, когда его хибара рухнула! Обычно вы, кеттрал, птицы слишком высокого полета, чтобы якшаться с такими, как я.

Валин слегка покривился.

– Это не наше решение, друг. У командования свои правила. Оно блюдет безопасность.

– Безопасность! – сплюнул Юрен. – Это точно.

Несмотря на то, что он служил у Менкера наемным охранником, он, похоже, был не слишком высокого мнения о безопасности.

Лин взяла заново наполненный кувшин и долила стакан Юрена, затем налила также Валину и себе.

– А я ведь тоже тебя помню, – сказала она, кивая, словно бы вспоминая. – Ты добрался до двери первым.

Тот поерзал на стуле, словно желая подальше отодвинуться от них.

– Ты добрался до двери, – продолжала Лин обманчиво ровным голосом, – а потом вместо того, чтобы помочь выбраться и другим, ты… прыгнул на берег.

– А вы кто такие, полицейские, что ли? – спросил Юрен, быстрым движением облизывая губы. – Я приехал на Крючок специально, чтобы быть подальше от этого дерьма.

– Насколько я могу понять, – сказал Валин, склоняясь к нему так близко, что на него пахнуло кислым винным духом, – под «этим дерьмом» ты подразумеваешь такие вещи, как отвага и человеческое достоинство.

– Вот не надо мне читать проповеди! – огрызнулся Юрен, отталкивая его мясистой рукой. – Мне-то не платят стопками золотых монет за то, чтобы я рисковал своей жизнью! Я сделал то, что должен был сделать. Только поэтому я остался жив.

– Нет-нет, мы не собираемся читать тебе проповеди, – легко согласилась Лин. – Мы просто хотим задать несколько вопросов.

– Засуньте себе в задницу свои вопросы!

Она поджала губы и взглянула на Валина.

Его, в свою очередь, уже начало утомлять поведение собеседника. В конце концов, существовали и более быстрые способы вытащить нужный ответ из пьяного грубияна, чем накачивать его вином. Они с Лин как раз провели последние годы, овладевая ими в совершенстве.

– Послушай, приятель, – сказал он, многозначительно кладя руку на поясной нож. – Наши вопросы довольно легкие. Не надо их усложнять.

Юрен насупился, затем сплюнул на пол через плечо.

– Что за вопросы?

– Не видел ли ты в тот день в трактире других кеттрал? – спросил Валин. – Может быть, утром или перед тем, как мы туда пришли?

– Нет, были только вы двое, – проворчал Юрен. – И еще тот гладкий золотоволосый ублюдок. Который разбил стакан.

Валин задумался. Сами Юрл был более чем способен на участие в заговоре или убийство – и он действительно был в тот день в трактире. С другой стороны, Юрл не был личем. Может, он и был каким-то образом замешан в этом деле, но казалось маловероятным, чтобы он мог обрушить трактир исключительно своими силами.

– А утром тоже никого? – настаивала Лин. – Больше никаких кеттрал?

Вышибала наморщил лоб, пытаясь пробиться сквозь туман винных паров.

– Да! Точно! Была еще одна девчонка. Маленькая такая, коротко стриженная. Тоже в черном, как и все ваши. Глаза как булавки. Она недолго тут пробыла.

– Похожа на пятнадцатилетнюю?

– Я-то откуда знаю, во имя Хала? Молчаливая такая, почти ничего не говорила.

– Анник, – сказал Валин, взглянув на Лин. Та поморщилась и кивнула.

Анник Френча была лучшим снайпером среди кадетов, и одним из лучших на всех островах, несмотря на то, что еще даже не прошла Пробу. В этой девушке таилась загадка. По всей видимости, она не испытывала ни потребности, ни желания общаться с другими людьми, и несмотря на свою внешнюю хрупкость, была не менее жестокой, чем Юрл или Балендин. Валин как-то раз наблюдал, как она тренируется с луком в поле к северу от базы. Она прострелила лапу кролику за сотню шагов, и животное с дикими, перепуганными криками (ужасный, нечеловеческий звук) пыталось уползти в безопасное место. Анник какое-то время наблюдала за ним, склонив голову набок, потом выпустила еще одну стрелу. Эта пронзила животному заднюю лапу. Даже то, что она вообще попала в цель на таком расстоянии, было впечатляющим результатом, но тут Валин начал подозревать, что она намеренно не стреляла в сердце. «Почему ты не убьешь его?» – спросил он. Анник подняла на него ледяной взгляд своих светлых глаз. «Мне нужна движущаяся мишень, – ответила она, накладывая на тетиву еще одну стрелу. – Когда они мертвые, они не двигаются».

Валин без труда мог поверить, что Анник была способна разрушить трактир и пожертвовать жизнями находившихся там людей только для того, чтобы достичь своей цели. Однако она, как и Юрл, не была личем.

– Как насчет такого высокого парня – весь в татуировках, перья в волосах? – спросила Лин.

– Не-е, – протянул Юрен, отмахиваясь от предположения. – Таких тут не было.

– С ним еще всегда таскается пара волкодавов, – добавила Лин.

– Говорю ж тебе, не было тут такого!

Только было Валин собрался спросить, что Анник делала в трактире, как дверь с грохотом распахнулась. Он опустил руку на рукоять поясного ножа. Люди, которые вот так вышибают двери, как правило, не собираются провести тихий вечер за картами, и он уже приготовился к встрече с каким-нибудь пьяным моряком, полумертвым от рома и размахивающим «розочкой». В комнату, однако, ворвалась молодая женщина. На ней было замызганное красное платье с низким вырезом, на несколько размеров больше, чем требовалось для ее маленькой фигурки, в бесцветные волосы была вплетена дешевая лента. По ее белым щекам градом катились слезы, растерянные карие глаза блестели в тусклом трактирном свете.

– Эми убили! – причитала она. – Связали и порезали! Она там висит мертвая!

Валин быстро осмотрел комнату. Он понятия не имел, кто эта женщина, кто такая Эми и что, во имя Шаэля, тут вообще происходит, но звучало все это очень неприятно. Как правило, у местных жителей хватало здравого смысла не впутывать кеттрал в свои междоусобицы и мелкие распри, но если он и научился на островах чему-нибудь, так это тому, что страх и гнев делают людей непредсказуемыми. О чем бы ни шла речь, ничего хорошего это не сулило.

Он поглядел на Лин. Из Юрена они, похоже, уже вытянули все, что можно было вытянуть; надо было отыскать еще нескольких уцелевших посетителей Менкерова трактира, и у него не было ни времени, ни желания ввязываться в какую-то идиотскую местную разборку в «Черной шлюпке». Однако его подруга не собиралась уходить. Она глядела на вошедшую, приоткрыв рот, но не говоря ни слова.

– Ты ее знаешь? – спросил Валин.

Лин кивнула.

– Это Рианна. Она проститутка. Работает в основном в порту, но у них с сестрой есть небольшой садик на горе за городом. Я весной покупала у нее огненные яблоки.

– А Эми кто такая? – настороженно спросил Валин, поглядывая на посетителей трактира.

Все смотрели на Рианну. Никто не поднялся с места, но за несколькими столиками были слышны перешептывания, люди отодвигались подальше от столов, освобождали заткнутые за пояса ножи и сабли, обмениваясь пристальными взглядами. Среди посетителей больше не было кеттрал, но, очевидно, и они тоже были научены горьким опытом не доверять неожиданным гостям. Валин смерил расстояние до двери, промежуток между ним и другими столиками, одновременно прикидывая полдюжины тактических уловок на случай, если начнется заварушка.

– Эми – это и есть ее сестра, – ответила Лин.

Она по-прежнему не отрывала взгляда от Рианны, не обращая внимания на растущее в комнате напряжение.

Рианна сделала пару шагов вперед, протянув перед собой костлявые ладони, словно держа в них невидимое тело. Люди за ближайшими столиками отодвинулись, давая ей пройти. Она беспомощно заглядывала в одно лицо, в другое, в третье, словно ища в них что-то, суть чего сама давным-давно позабыла. Потом она увидела Лин.

– Ха Лин! – прошептала она, падая на колени на грубый деревянный пол; Валин не понял, было ли это сделано, чтобы усилить мольбу, или у нее просто закончились силы стоять. – Ты должна мне помочь! Ты ведь солдат, кеттрал… Ты сможешь их найти. Прошу тебя!

Рианна провела дрожащими пальцами по спутанным волосам. Ее лицо было все в темных полосах от слез, смешавшихся с углем, которым она подводила глаза.

– Ты должна мне помочь! – повторила она.

Все взгляды устремились на двоих кадетов.

– Это не наше дело, – вполголоса сказал Валин своей подруге, бросая на стойку пару монет и собираясь пройти мимо коленопреклоненной женщины.

Лин пронзила его гневным взглядом.

– А чье же это тогда дело?

– Ее отца. Или брата.

Валин старался говорить тихо и одновременно развернуть Лин спиной к любопытным взглядам.

– У нее нет отца! И брата нет. Они с Эми жили одни.

– Как, во имя Хала, их занесло на Крючок?

– А это важно? – рявкнула Лин.

Валин глубоко вздохнул.

– Не сейчас, – напряженно сказал он. – Мы пришли сюда не за этим.

Положение Рианны было ужасным, трагическим, но не могли же они гоняться за каждым убийцей на Крючке и защищать каждую портовую шлюху! Кроме того, даже если они и найдут того, кто это сделал, Гнездо недвусмысленно запрещало любое самовольное насилие над гражданским населением. Существовала тысяча причин, по которым им следовало аккуратно обойти заплаканную женщину, принеся ей свои глубочайшие соболезнования, и вернуться на Карш.

Лин придвинулась к нему, – настолько близко, что на него пахнуло морской солью от ее волос, – открыла рот, чтобы что-то сказать, потом посмотрела через плечо, словно бы только сейчас впервые заметив остальных посетителей трактира. Ее губы сжались в тонкую линию.

– Так вот что, по-твоему, значит защищать граждан Аннура?

Валин с трудом сдержал проклятие. Все теперь смотрели на него – быстрые, звериные взгляды исподтишка над краем кружки; пристальные и расчетливые взгляды с дальнего конца комнаты. Все это очень дурно пахло. Они пришли в «Шлюпку», чтобы вытрясти ответы из Юрена, чтобы узнать что-нибудь о тех, кто хотел убить Валина, чтобы попытаться раскрыть заговор, целью которого было уничтожение целой империи, черт ее дери! Но, очевидно, все, что требовалось, чтобы сбить их со следа, – это портовая шлюха со слезливой историей. И кстати, если уж речь зашла о заговорах: это внезапное, непредвиденное появление Рианны само по себе выглядело довольно подозрительно…

Валин собрался было возразить, но снова закрыл рот. «Ссорьтесь, если это необходимо, – писал Гендран, – но не на виду у всех. Открытые разногласия воодушевляют врага». Валин понятия не имел, как расценивать неожиданно возникшую ситуацию с Рианной, но спорить об этом с Ха Лин посреди полного народом трактира было не лучшим способом справиться с ней. В конце концов, Юрен со своей сломанной ногой никуда не денется, а с ним и любые секреты относительно падения Менкерова кабака. Их также можно будет раскопать через день или через неделю. «Время еще есть», – сказал себе Валин.

Кроме того, Лин была права: если Рианна говорила правду, это значило, что она, как и Валин, потеряла близкого человека. Как и Валин, она хотела знать причины. Однако, в отличие от Валина, она не была кеттрал. У нее не было средств, чтобы разгадать собственную загадку, не было необходимого обучения, чтобы наказать виновных. Перед ним снова всплыло воспоминание о трупах из Манкерова заведения – изувеченные тела, разбухшие от воды. Что бы тут ни происходило, задачей кеттрал было защищать граждан, охранять простых людей, оберегать беззащитных. Именно поэтому, а не только из-за клинков и птиц Валин ступил на борт корабля восемь лет назад.

– Чего ты хочешь от нас? – осторожно спросил он у Рианны.

* * *

Тесное чердачное помещение на четвертом этаже высокого узкого дома рядом с гаванью. Шаткая винтовая лестница круто взбиралась вверх, потолок был настолько низок, что Валин пробирался чуть ли не на четвереньках, доски пола – такими кривыми и неровными, что каждый раз, когда они скрипели под его весом, он был уверен, что все строение вот-вот развалится и он окажется в погребе. «Если кто-то хочет меня убить, – мрачно подумал он, – здесь самое место». Солнце зашло, еще пока они были в «Черной шлюпке», и единственным источником света внутри здания оставался маленький штормовой фонарь Рианны – слабый, моргающий огонек, который не столько светил, сколько выхватывал робкие, колышущиеся тени из окружающей темноты.

Эта темнота не нравилась Валину. Невзирая на то, что Хал был покровителем кеттрал, несмотря на все их ночные учебные задания и нескончаемые тренировки по сборке и разборке с завязанными глазами арбалетов и бомб, замкнутая, душащая темнота на лестнице ощущалась как чуждая и враждебная. Считалось, что тени – помощники солдата, однако эта чернильная темнота была плотной и угрожающей: превосходный плащ для любого возможного убийцы.

Он поглядел через плечо на Рианну. Пока они шли по пыльной улице, женщина едва ли не тащила их силой, но по мере приближения к зданию в ней начало проявляться нежелание идти дальше, словно ее переполнял ужас перед тем, что ждало их наверху.

– Что это за место? – спросил у нее Валин, стараясь говорить мягко и подавляя собственные дурные предчувствия.

Она провела рукой по лицу, вытирая слезу с покрасневших глаз.

– Ничего особенного.

– Кто его владелец?

– Никто. Раньше здесь сдавали комнаты для приезжих, но сейчас никто не живет уже, пожалуй, четыре года.

– Как же твоя сестра оказалась здесь? – удивленно спросил он. – Что она тут делала?

Рианна опустила взгляд.

– Мы иногда их сюда приводили, – промямлила она. – Мужчин.

– Разве не проще было бы водить их домой? – нахмурился Валин.

Рианна остановилась несколькими ступеньками выше него и обернулась, так что свет фонаря ударил ему прямо в глаза. Он ощущал запах ее дешевых духов, и за ним более резкий, более отчаянный запах страха, голода, измождения.

– А ты бы водил? – бесцветным голосом спросила она.

Остаток лестницы они преодолели молча. На подходе к чердаку Валин заметил в воздухе новый запах. Это был тот же запах, что и на корабле, тот же, что и на любом поле сражения, которые ему довелось изучать, разве что там тела лежали снаружи, и до того, как он приходил на них посмотреть, их успевало омыть дождем и высушить солнечными лучами. Лин толкнула шаткую дверь, и его окутала удушающая пелена сладковатого застоявшегося духа смерти и разложения. Он остановился на пороге, сглатывая наполнившуюся желчью слюну. Рианна снова начала всхлипывать.

– Все в порядке, – сказал он. – Тебе не обязательно входить вместе с нами. Может, подождешь внизу?

Она слабо кивнула, вручила ему фонарь и повернула обратно в темноту.

Вступив на тесный, обветшалый чердак, Валин порадовался, что отослал ее. Здесь было только одно тело, но его вид был не менее ужасен, чем любая картина побоища на поле сражения. Убийцы сорвали с несчастной девушки всю одежду – тряпки грязной кучей валялись в углу, – после чего подвесили ее за запястья к низким стропилам. Распухший труп уже довольно сильно подгнил, но можно было предположить, что Эми была еще младше сестры – наверное, лет шестнадцати. Светловолосая, светлокожая, скорее всего, хорошенькая… По всей длине ее стройного тела, вдоль рук и вдоль ног шли гноящиеся багровые разрезы – достаточно глубокие, чтобы залить всю кожу ручейками крови, но не настолько, чтобы жертва сразу умерла. Распухшая плоть розошлась в стороны, открывая раны. Веревка слегка поскрипывала под тяжестью тела, поворачиваемого легким невидимым сквознячком.

Валин гневно втянул в себя воздух, стиснул кулаки и отвернулся. За узким окошком была ночь, спокойная и тихая. На другой стороне гавани виднелись огни «Черной шлюпки» и других кабаков, а также черная зияющая дыра на том месте, где стоял трактир Менкера. По улицам Крючка ходили люди, смеялись, ссорились, занимались своими делами, понятия не имея о девушке, которая была связана, убита и оставлена гнить на заброшенном чердаке.

– Вот суки, – выдохнула Лин за его спиной.

Она была в ярости, Валин это достаточно ясно слышал, но помимо гнева в ее голосе прозвучал слабый отзвук чего-то еще… Страх и смятение.

Валин снова повернулся к комнате, надеясь найти что-нибудь конкретное, какую-нибудь отдельную деталь, на которой он смог бы сосредоточить свое тренированное внимание. Смотреть было особенно не на что. В углу, скомканный, валялся тощий тиковый матрас, набитый тростником – его явно отбросили ногой в сторону во время нападения. Под окном ютилась трехногая табуретка, вдоль одной из стен на деревянной полке стояло несколько свечей. Свечи догорели до основания, заляпав салом неровный пол. Валин какое-то время смотрел на них. Свечи стоили довольно дорого – нужно было срезать жир, перетопить его и отлить на фитиль. Для тех, кто работал по ночам, они, разумеется, были необходимостью, но бедный и бережливый человек никогда бы не позволил излишкам сала пропадать на полу. Фонарь Рианны, как и большинство фонарей на Крючке, заправлялся дешевым рыбьим жиром, давал тусклый неверный свет и немилосердно чадил. Валин задумался о том, могли ли свечи принадлежать Эми, которая впоследствии соскребла бы с пола накапавший жир, или же их принес убийца, заранее позаботившись о том, чтобы у него было достаточно света для выполнения ужасного плана.

Валин неохотно повернулся обратно к трупу. Лодыжки девушки тоже были связаны, без сомнения для того, чтобы она не пыталась лягаться. Взгляд Валина упал на узел: нестандартный двойной булинь с парой дополнительных петель. Он начал было детально рассматривать его, но заставил себя оторвать взгляд. «Ты смотришь на узел, чтобы не смотреть на девушку», – одернул он себя и против желания перевел взгляд с ее запястий на лицо.

– Ну хорошо, – резко произнес он, возвращаясь к навыкам, которые оттачивал так много лет. – Как она умерла?

Ха Лин не ответила. Она стояла в центре комнаты с безвольно опущенными плечами и смотрела на вращающееся тело, медленно и молча качая головой.

– Лин! – окликнул ее Валин, добавив в голос резкую нотку, которая, как он надеялся, должна была напоминать характерный рык Адамана Фейна. – Что, по-твоему, послужило причиной смерти девушки? Как давно это произошло?

Ха Лин покорно повернулась к нему. Сперва он решил, что она вообще не ответит, но после долгой паузы ее глаза снова сфокусировались, и она встряхнулась с ног до головы, словно пробуждаясь от глубокого сна. Ее губы сжались и затвердели, она резко кивнула и шагнула к болтающемуся телу. Наклонившись, она понюхала раны, провела пальцем вдоль самых глубоких порезов, исследуя упругость тканей.

– Запаха яда нет. Крупные артерии не повреждены. – Она закусила губу. – Похоже на смерть от потери крови, ясно и просто.

– И болезненно, – угрюмо добавил Валин. – И медленно.

Он протянул руку и перерезал веревку над головой девушки, придержав тело, прежде чем бережно опустить его на пол.

– Погляди-ка, – сказал он, протягивая ей обрезок веревки.

Лин сощурилась в полумраке.

– Лиранская, – проговорила она с нескрываемым удивлением.

До Ли отсюда нужно было плыть несколько месяцев, это был другой край света. Там делали самые лучшие в мире веревки и самую прочную сталь, однако подобные вещи нечасто оказывались в руках моряков с Крючка. А вот кеттрал… кеттрал порой использовали лиранские веревки. Многим они были не по вкусу – слишком скользкие; но они отличались легкостью и прочностью, и среди кеттрал были такие, кто предпочитал такую веревку любой другой.

Валин и Лин обменялись мрачными взглядами.

– Когда она умерла? – спросил он наконец, нарушая молчание.

Лин склонилась над телом, чтобы еще раз понюхать раны.

– Трудно сказать. Судя по степени разложения, прошло почти две недели, но может быть погрешность в несколько дней, учитывая обстоятельства.

– Днем здесь наверху довольно жарко, – согласился Валин. – Тело могло разложиться и быстрее.

Лин кивнула. Потом, запустив пальцы в один из разрезов, немного покопалась там и вытащила наружу что-то белое и блестящее.

– Кожа может обманывать, но черви не лгут. – Она поднесла извивающееся тельце к лицу Валина, чтобы тот мог получше рассмотреть. – Кровяные черви, все еще в личиночной стадии.

Валин взял червя – омерзительное, похожее на слизня существо – и поднес его к угасающему свету из окна.

– У него уже прорезались глаза.

– Но еще нет сегментации. Что дает нам меньше одиннадцати дней.

Валин кивнул.

– Шесть дней на инкубацию, один на то, чтобы вылупиться из яиц и еще четыре до появления глаз. И это означает, что она умерла…

Он отсчитал дни, начиная от текущего, и замолчал, повернувшись сперва к телу, потом к Лин. Она ответила ему таким же пристальным взглядом. Ее карие глаза были широко раскрыты в тусклом свете фонаря.

– Это означает, что она умерла в тот самый день, когда трактир Менкера рухнул в гавань.

14

Почва на Крючке, как и на всех островах Киринской гряды, была каменистой и неподатливой, так что у Валина с Лин ушло почти два часа посменной работы позади жалкой лачуги, в которой ютились Рианна и Эми, чтобы выкопать достаточно глубокую яму, в которой можно было бы похоронить убитую девушку. Это была самая легкая часть задачи. После этого им пришлось вернуться на ужасный, пропитанный запахом тления чердак, завернуть труп в кусок парусины, купленной ими в порту, и перенести его к приготовленной могиле. К тому времени, когда над засыпанной ямой наконец возник холмик камней, присыпанный тонким слоем почвы, а сверху были разбросаны несколько жалких лепестков, которые Рианна надергала с росшего за домом желтолистника, луна уже начала склоняться к горизонту, а прямо над их головами повисли яркие звезды, которые люди называли «жемчугом Пта» – холодные, далекие и безжалостные.

Валин отложил лопату. У него болело все тело. Тренировки кеттрал подготовили его почти к любому виду физических страданий, но в копании могилы было что-то еще, словно выбрасываемая из ямы земля была не просто землей, но чем-то более тяжелым, более неподатливым. Ему доводилось видеть множество трупов, его годами обучали убивать людей, однако тела на поле боя – взрослые мужчины, снаряженные для войны и сраженные в пылу и ярости схватки, совсем не походили на бледную фигурку с соломенными волосами, которую они нашли изувеченной на крошечном чердаке.

Когда Лин водрузила на место грубо отесанный надгробный камень, Рианна снова начала тихо плакать, как она проплакала всю ночь. Валин повернулся к ней. Ему хотелось сказать что-нибудь утешительное, какое-нибудь мудрое напутствие, но он не знал, какое. Банальности, какие говорят в таких ситуациях, казались мелкими и пустыми. «Я сожалею о твоей потере?» Но сестру Рианны никто не терял – ее связали, вздернули и искромсали, словно коровью тушу на бойне, подвергли мучительным истязаниям и оставили умирать. «Теперь она в лучшем мире?» Но что это за мир? Если после смерти их и ждал какой-нибудь мир, оттуда еще никто не возвращался, чтобы рассказать о нем. Нет, Шаэль побери, сказать было решительно нечего; и однако он не мог вот так просто стоять и смотреть на нее.

– Может, выпьем? – неловко предложил он. Это был солдатский способ встречать смерть, но лучше такой, чем никакого. – Выпьем за твою сестру!

– Да… давайте, – выдавила Рианна между всхлипываниями. – У меня есть персиковое вино, немножко. Оно не очень хорошее, но мы с Эми иногда…

Воспоминание о сестре не дало ей закончить фразу. Валин беспомощно смотрел, как она давится рыданиями. Лин положила руку на ее узенькие плечи.

– Твоя сестра уже в безопасности, – мягко произнесла она. – С ней случилась ужасная вещь, но сейчас все позади.

Рианна, уткнувшись в ее плечо, снова разразилась слезами. Ха Лин подняла взгляд на Валина.

– Может, принесешь вино сюда? Выпьем за память Эми. И ей плеснем на могилку.

Валин, кивнув, направился к дому, чувствуя благодарность за эту минутную передышку. Кеттрал годами приучали солдат к виду мертвых тел; но они почти ничего не говорили о том, как быть с теми, кто остался в живых.

Щербатый глиняный кувшин с персиковым вином нашелся без труда. У сестер было не так уж много пожитков: один-единственный соломенный матрас, аккуратно застеленный драным лоскутным одеялом; комод, в котором не хватало одного ящика; две миски и две ложки рядом с широким жестяным умывальным тазом. Он представил, как они сидели вдвоем на кровати – всего лишь девчонки, – хлебая какую-нибудь бурду и рассказывая друг дружке разные истории, чтобы как-то скрасить жизнь. Покачав головой, он толкнул дверь и вышел обратно в темноту.

Они пустили бутылку по кругу, немного плеснули на могилу, потом сделали еще по глотку. Лин спросила Рианну, не хочет ли она сказать несколько слов о своей сестре.

– Она присматривала за мной… – Это было все, что смогла выжать из себя Рианна. – Она была моложе, и все равно… присматривала за мной…

– Ну-ну, все хорошо, – тихо успокоила ее Лин.

Валин хотел поинтересоваться, что хорошего можно увидеть в том, что случилось с Эми, но принудил себя молчать. Жизнь Рианны и без того была достаточно тяжела, не стоило добавлять ей лишний вес горькими словами.

– Как вы думаете, Ананшаэль добр к мертвым? – спросила она шепотом через какое-то время.

Лин с Валином переглянулись. Мало кому пришло бы в голову назвать Владыку Костей добрым. Бог, который разлучал души живущих с телами, отрывал родителей от их детей и юношей от их возлюбленных, естественно, рисовался воображением как существо ненадежное и злонамеренное. Ходило множество жутких рассказов про Присягнувших Черепу – кровавых жрецов Ананшаэля, которые пили из кубков кровь и душили младенцев в колыбелях. Присягнувшие Черепу были безжалостные убийцы, прошедшие специальное обучение; опаснейшие люди на обоих континентах, если не считать кеттрал. Глядя на его избранных жрецов, было сложно представить, что Ананшаэль может быть добр.

С другой стороны, Гендран называл смерть последним даром, который может быть принесен страдающему солдату. Валин снова вспомнил тело Эми, подвешенное за запястья на чердаке, с вылезшими из глазниц глазами. Возможно, в самом конце Ананшаэль действительно был к ней добр. Возможно, он был не более злым, чем садовник, подрезающий деревья, или крестьянин, собирающий урожай.

– Только мертвые поистине спокойны, – тихо произнес Валин, цитируя вспомненный отрывок.

Рианна кивнула. Маловероятно, чтобы у нее была возможность изучать труды Гендрана, но, по-видимому, смысл высказывания оказался ей близок. Если подумать о том, какую жизнь она вела, было нетрудно понять почему. Валин поднес кувшин к губам, сделал еще один глоток и передал дальше. Какое-то время все трое молчали и пили вино, сидя на холодной земле и глядя на холодную кучку камней, символизировавшую конец земного существования.

– У тебя есть идеи насчет того, кто мог это сделать? – наконец спросил Валин.

Ему очень не хотелось нарушать тишину – иллюзию спокойствия, – но этот вопрос уже давно не давал ему покоя. Рианна уныло покачала головой:

– Нет. Мне и в голову не приходило, что кто-нибудь может…

Ее голос оборвался, однако на этот раз она сдержалась и не начала плакать. «Молодец, – подумал Валин, – смогла взять себя в руки всего лишь за одну ночь». Ему доводилось видеть кадетов кеттрал, у которых уходило больше времени на то, чтобы переварить свой первый урок на поле сражения.

– Эми не говорила, может быть, она собиралась с кем-нибудь встретиться? – поддержала тему Лин. – Может быть… с мужчиной?

Рианна прикусила губу и сощурилась, глядя перед собой в темноту.

– Она говорила… Да… Она говорила, что собирается встречаться с кем-то из солдат, но это было еще раньше, днем.

Валин и Лин обменялись взглядами.

– Кеттрал? – медленно спросил Валин, хотя ответ был очевиден.

Супружеские отношения для кеттрал были запрещены: муж или жена стали бы лишним бременем, отвлекающим фактором, а также удобным рычагом для врага, который мог попытаться использовать их для манипуляции или шантажа. По мысли Гендерсона Джейкса, основателя Гнезда, кеттрал должны были стать элитным подразделением солдат, преданных целомудрию, империи и военному искусству. Однако ему пришлось ограничиться лишь двумя из этих трех пунктов. Молодые мужчины и женщины, согласные прыгать с огромных птиц на горящие здания по одному лишь кивку командующего офицера, встретили яростным протестом требование воздерживаться от половых взаимоотношений. После того как шесть или восемь солдат были отправлены на виселицу за то, что занимались сексом в ночном дозоре, в разведке, а также будучи пристегнутыми к одной из Кентом клятых птиц (последний эпизод Валин всегда находил равно невероятным и достойным восхищения), недовольство в войсках достигло точки кипения. Все склонялось к тому, что Джейкса могла ожидать безвременная и жестокая кончина, а вместе с ним и орден, который он пытался основать. Однако, будучи хорошим стратегом, Джейкс знал, когда следует уступить. Запрет на вступление в брак остался в силе, однако относительно сексуальных контактов солдатам был дан зеленый свет.

Сейчас, несколько столетий спустя, на Крючке в изобилии водились проститутки и публичные дома – простейшее решение древней проблемы. Валин тоже посещал их несколько раз; обычно его затаскивали Лейт или Гент, когда они все были в подпитии. Впоследствии он всегда чувствовал себя немного грязным, но всегда знал, что пойдет туда снова, когда его прижмет. Дело казалось достаточно безобидным, и в конце концов, этих женщин никто не заставлял. Однако сейчас, со смертью Эми…

– Она собиралась встретиться с одним из кеттрал? – переспросил он более резким тоном, чем намеревался.

Рианна кивнула.

– Но имени не называла?

– Нет, – угрюмо отозвалась та. – Сказала только, что они встречаются у Менкера. Она была взволнована, вот что странно. То есть, она же была шлюха… Бывают работы и похуже, но не то чтобы Эми это нравилось. Она никогда не… радовалась… встрече с мужчиной.

Сердце Валина забилось сильнее. В этом был какой-то извращенный смысл. Если кто-нибудь и мог знать, как связать девушку, как сделать, чтобы она не кричала, как ее зарезать и потом выскользнуть так, чтобы никто не заметил, то это были кеттрал. Именно этому их и обучали на базе. И кроме того, разумеется, не следовало забывать о лиранской веревке. Следующий вопрос непрошеным возник на его губах, но прежде чем он успел его задать, их разговор был прерван шумом, донесшимся из проулка по ту сторону лачуги. Судя по звуку, людей было двое, причем сильно выпивших; они подходили к дому, на ходу выкрикивая нетвердыми голосами рифмованные строчки:

В мундирах черных в бой идем,

Мы в черном спим и в черном пьем.

Черны как ночь, как смерть, как грех;

Нас в черном в гроб положат всех.

Нас в бой ведет Ананшаэль,

Врагу готовит он постель.

Ты спросишь: ужас послан кем?

Ответ всегда один: Мешкент!

– Кеттрал, – сказал Валин, взглянув на Лин.

Она сдержанно кивнула, убрав руку с плеча Рианны, чтобы иметь свободу действий.

– Рианна! – раздался с улицы радостный вопль. Кто-то заколотил кулаком в хлипкую дверь с передней стороны лачуги. – Эми! Открывайте! Мы пришли с вином и членом!

– И с цветами, – добавил другой, более басовитый голос.

– Прре-кррас-ными цветами!

– Я разберусь, – произнес Валин, шагнув к задней двери дома.

Он в несколько шагов пересек крошечное внутреннее пространство, на ходу проверяя клинки за спиной, подошел к двери и распахнул. За ней маячили два знакомых лица. Лейт держал в каждой руке по бутылке; он приготовился к встрече, встав за дверью в театральную позу – голова запрокинута, бедра выпячены вперед, руки распростерты для объятия. На полшага сзади стоял Гент в расшнурованном до середины груди мундире, зажав в мясистом кулаке обтрепанный букет местных цветочков.

Оба кадета отшатнулись, выпучив глаза и мучительно пытаясь сообразить, чем может объясняться неожиданное появление Валина за этой дверью. Затем Лейт разразился хохотом.

– Отличный ход, Валин! Отлич-чный! А мы-то думали, ты ночи напролет вздыхаешь по Лин!

– Что вы здесь делаете?

Валин почувствовал себя глупо, едва успев задать этот вопрос. Эми и Рианна были проститутками; не требовалось большого ума, чтобы понять, что могло заставить двух кадетов барабанить в их дверь посреди ночи.

Гент расцвел пьяной улыбкой. Лейт склонился вперед с заговорщицким видом:

– Порой нас привлекают выдающиеся библиотеки, порой ученые диспуты о большой политике… Но сегодня! – он подмигнул. – Сегодня, пожалуй, нам хочется немного тепла, если ты понимаешь, о чем я. Надеюсь, ты не слишком утомил наших подружек?

Внезапно он взревел так громко, что у Валина зазвенело в ушах:

– Эми! Р-риан-на! Мы пр-ришли с вином и членом!

– Да заткнись ты, Кентом клятый дебил! – прошипел Валин.

Он ухватил обоих кадетов за одежду и затащил их внутрь. Лейт первым восстановил равновесие и обвел мутным взглядом комнату.

– Эй, ты чего? А где Эми? Где Рианна?

– Эми мертва, – резко сказал Валин и подождал, убеждаясь, что его слова проникли сквозь пелену алкогольных паров. – Кто-то подвесил ее к потолочной балке и порезал на ленты.

Как бы ни были пьяны двое кадетов, при этом известии они довольно быстро протрезвели. Гент еще немного покачивался, а у Лейта порой замутнялся взгляд, но к тому времени, когда Валин закончил рассказ, Гент уже отбросил букет, и оба тянули руки к ножам.

– Где? – спросил Лейт, поворачиваясь спиной к Валину и Лейту и осматривая маленькое, темное пространство лачуги.

– Не здесь, – отозвался Валин. – Эми…

Он остановился. До него снова дошли слова Рианны: «Эми собиралась встретиться с кем-то из солдат». Охваченный внезапным подозрением, Валин покосился на Гента с Лейтом. Они были знакомы полжизни; Лейт слишком быстро летал и слишком много пил, а Гент на тренировках набрасывался на товарищей как бешеный бык, но ни один из них не казался способным на такую жестокость. Кроме того, Эми была мертва уже больше недели. Если бы они были теми, кто ее убил, то едва ли заявились бы сюда посреди ночи, ища возможности перепихнуться.

– Это не здесь, – повторил он.

– Когда? – спросил Лейт.

– А что с Рианной? – угрюмо пророкотал Гент.

– Около двух недель назад, – ответил Валин. – Но Рианна нашла тело только сегодня вечером, связанное и порезанное, на одном чердаке возле гавани. Рианна в порядке – насколько можно быть в порядке после такого. Мы только что похоронили Эми.

– Шаэлево дерьмо, – пробормотал Лейт, засовывая в ножны поясной нож и качая головой. – Где она сейчас?

Валин кивнул на заднюю дверь.

Лейт шагнул в ту сторону, потом остановился, неловко подобрал цветы, брошенные Гентом на пол, и снова собрал из них нечто напоминающее букет.

Увидев кадетов, Рианна опять начала плакать. Взгляд Гента скользнул по могиле, затем кадет обернулся к девушке и натянуто произнес:

– Валин нам все рассказал. Найдите этого ублюдка, и мы его прикончим. – Он закончил фразу решительным кивком, словно нашел выход из сложной ситуации.

Лейт заключил Рианну в объятия. Она пыталась сопротивляться, но потом обмякла у него на плече, шмыгая носом. Кто-нибудь другой мог бы почувствовать себя неловко, утешая проститутку, с которой собирался переспать и ради этого переплыл пролив, но для Лейта чувство неловкости было не очень знакомо. Он целовал ее в голову, словно она была его сестрой, и нежно покачивал взад и вперед, не говоря ни слова. Лин наблюдала за ними, прищурив глаза.

– Что это вы там делаете?

– А это важно? – вполголоса отозвался Лейт.

Они посмотрели друг другу в глаза над головой Рианны. Лин покачала головой.

– Нет, наверное, нет.

Весь следующий час они впятером пили вино, принесенное Лейтом. Как выяснилось, двое кадетов время от времени спали с сестричками еще начиная с того возраста, когда научились кое-как вытаскивать члены из штанов. Валин был удивлен тем, как много они сумели вспомнить об убитой девушке. Их рассказы были один непристойнее другого, и вначале он думал, что эти грубости могут оскорбить или расстроить Рианну. Однако та, как ни странно, казалась тронутой тем, что посторонние люди тоже что-то помнят о ее сестре. Она смеялась их шуткам, хотя чем дольше они сидели, тем больше заплетался ее язык. Кувшины шли по кругу один за другим, и в конце концов бедная девушка погрузилась в пьяный сон, положив голову Лейту на колени.

Кадет провел пальцем по ее щеке, позвал по имени, потом еще раз, громче. Когда стало ясно, что она не собирается просыпаться, он повернулся к Валину:

– Ты можешь мне сказать, что, во имя Кента, там произошло?

Рассказ занял немного времени, и когда он подошел к концу, ни у кого не было настроения говорить. Где-то в дальнем конце переулка лаяла собака – безостановочно, затравленно, безысходно.

– Значит, кеттрал? – произнес наконец Лейт. В его голосе звучала несвойственная ему подавленность.

– Необязательно, – довольно резко отозвалась Лин. – Рианна говорила, что Эми собиралась этим утром встречаться с кем-то из солдат, но это еще не значит, что кто-то из солдат повинен в ее смерти. Шлюхи постоянно попадают под раздачу. Когда мужчина платит за девушку как за скот, ничего удивительного, если он и обращается с ней, как со скотом.

Валин поморщился.

– Поднять ее по всем этим ступенькам, связать в таком виде, как мы ее нашли, сделать так, чтобы она не кричала все это время…

– Крючок тоже не Кентов монастырь, – оборвала его Лин. – Это же сумасшедший дом: в порту дерутся моряки, остальной город бухает; здесь можно быка забить прямо на улице средь бела дня, и никто даже не заметит.

– Я хочу сказать только, что это дело не пахнет любительщиной… – начал Валин.

– Это дело пахнет дерьмом! – пророкотал Гент.

– Еще бы оно не пахло дерьмом, – отрезала Лин. Ее голос был полон яда. – Здесь все пахнет дерьмом! Что, говорите вы, э-э… посещали Эми уже много лет? С тех пор, как ей исполнилось тринадцать?

– Брось, Лин, – примирительно отозвался Лейт. – Мы ее не убивали. И вообще, а сколько было тебе, когда ты впервые трахнулась? Двенадцать? Шлюхи и солдаты взрослеют быстро.

– Она уже не повзрослеет, – рявкнула Лин. – Она мертва!

– Да, и мы пытаемся выяснить, кто ее убил, – вставил Валин, стараясь утихомирить их прежде, чем Рианна проснется посреди начавшейся свары.

– Какой-нибудь больной на голову ублюдок, которому надо сперва порезать шлюху, прежде чем забавляться с ней, – предположил Гент.

Лин метнула взгляд на спящую девушку.

– Она в отключке, – довольно мягко заметил Лейт. – Я-то думал, что у меня есть все поводы напиться до беспамятства, но тут…

Он замолк, качая головой.

– Итак, кто? – настаивал Валин. – Мы с Лин были здесь, на Крючке, в тот день, когда она умерла. Это случилось в тот день, когда рухнул трактир Менкера. Сами Юрл, кстати, тоже тут был.

– Похоже на Юрла, – заметил Гент. – Взять девчонку силой. Сделать ей больно.

Лин, казалось, хотела сказать какую-то резкость, но прикусила губу.

– Нет, – вымолвила она почти с неохотой. – Взять силой, да. Может быть, даже убить. Ему бы это несомненно понравилось. Но то, что мы там увидели… все эти свечи, веревка, порезы… все это было слишком…

– Слишком интимно, – согласился с ней Валин после минутного раздумья. – Юрл любит причинять боль, унижать людей, но он любит делать это на публике.

– Ну хорошо, – хмурясь, сказал Лейт. – Но он не единственный среди наших почтенных собратьев по оружию, кто любит делать людям больно.

Это мимолетное замечание напомнило Валину об их разговоре в «Черной шлюпке» предыдущим вечером. Казалось, прошла уже неделя, а не одна ночь, с тех пор, как они пытались вытрясти из Юрена информацию.

– Анник тоже была на Крючке в тот день, когда убили Эми, – коротко сообщил он. – Парень, который присматривал за Менкеровым кабаком, говорит, что видел ее там в начале дня.

– Анник, конечно, смертоносная штучка… – задумчиво проговорил Лейт.

– Менкер! – перебила Лин, кивая головой. – Эми собиралась тем утром к Менкеру! Рианна говорила нам.

– Зачем? – спросил Лейт.

– Чтобы встретиться с кем-то из солдат.

Они переглянулись.

– Н-ну… – проговорил Гент. – Я не особенно много понимаю насчет Анник, но она точно не мужик.

Валин взмахом руки отмел возражение в сторону:

– Мы ведь не знаем, мужчина убил Эми или женщина. Мы знаем только, что это был кто-то из кеттрал.

С гавани начал задувать легкий утренний бриз, наполненный запахами соли и отлива. Где-то поблизости мужчина и женщина начали кричать друг на друга – то ли на улице, то ли в одной из жалких лачуг наподобие той, в которой ютились Эми с Рианной. Крики продолжались какое-то время, потом женщина резко вскрикнула, словно от боли, и все стихло.

– Женщина не сделала бы такого с другой женщиной, – наконец проговорила Лин.

– Кеттрал не похожи на остальных людей, – заметил Валин. – И уж во всяком случае женщины-кеттрал точно не похожи на остальных женщин.

Он постарался смягчить тон своего последнего замечания, но это ему не особенно удалось.

– Но почему? – спросил Гент. Он напрягся и нахмурил свое жесткое лицо, сосредоточившись и пытаясь понять. – Зачем Анник могло понадобиться ее убивать? Чтобы… что?

– А зачем эта сука вообще что-то делает? – отозвался Лейт. – Поди пойми. Она же сумасшедшая. Здравого смысла у нее как у слепой лисы в запертом курятнике.

Хотя Анник было всего пятнадцать лет, закаленные инструкторы кеттрал в шутку говорили, что у нее каменное сердце и стальной желудок. В столовой она ела отдельно от других, в одиночку тренировалась на стрельбище, и если верить слухам, спала, положив свой лук на койку рядом с собой. Мысль о том, что она могла заглянуть к Менкеру, опрокинуть пару кружек эля и поболтать с посетителями, была столь же далека от реальности, как предположение, что акула может выйти из моря на плавниках, чтобы попросить мисочку супа.

– Может быть, Анник и сумасшедшая, – тихо сказал Валин, – но у нее есть метод. Она вполне могла сотворить что-нибудь подобное.

– Но мы до сих пор не имеем представления о мотиве, – отметила Лин. – Ну, зашла Анник в трактир, и что, только поэтому будем считать ее убийцей?

– А что, она не может быть убийцей только потому, что она женщина? – парировал Лейт.

Лин открыла было рот, но, прежде чем она успела возразить, Валин прервал их спор, подняв руку.

– «Ничего не предполагай», – процитировал он первую главу «Тактики». – Если мы будем считать, что убийцей мог быть кто угодно, то у нас будет меньше причин для разочарований.

15

– Настоящий воин кеттрал, – прогремел Адаман Фейн таким голосом, что его, наверное, было слышно на берегу в тысяче шагов отсюда, – не боится воды!

«Край ночи» мягко покачивался на волнах. Дюжина кадетов стояла на палубе. Гвенна, вся перепачканная, слушала вступительную лекцию с хмурой миной – без сомнения, она была раздражена тем, что ради этого ей приходится отрываться от своих драгоценных бомб. Юрл улыбался с обычным самодовольным видом, словно Фейн и все остальные были лишь слугами, ожидающими его милостей. Балендин, облокотясь на поручень, щурился и крутил на пальце одно из своих железных колец. Над его головой парил ястреб. Задание было неординарным, и Валин знал, что ему следует внимательно слушать инструктора, но не мог удержаться, чтобы не бросать украдкой взгляды на Анник.

Снайперша была тощей и долговязой, высокой для своего возраста, но не настолько высокой, как Валин. На первый взгляд в ее тонких руках было недостаточно силы, чтобы натянуть большой лук, однако под кожей при движении перекатывались веревки мускулов. Валин как-то наблюдал, как она пронзила стрелой лимон за три сотни шагов – на такое не был способен ни один из других кадетов на островах (да и большинство настоящих снайперов-кеттрал, если уж на то пошло). Финн Черное Перо провозглашал, что она управляется с луком лучше, чем кто-либо другой из тех, кого он видел, по крайней мере в ее возрасте.

Она вовсе не была похожа на жестокосердного убийцу. Поначалу ее даже можно было принять за молодую крестьянку, а не за солдата. Тусклые каштановые волосы, свисающие на лоб и болтающиеся около ушей, коротко обрезанные со всех сторон, чтобы не попадали на тетиву. Острый нос, острый подбородок – оба были несколько маловаты для ее загорелого лица, но не настолько, чтобы это бросалось в глаза, если не всматриваться. Она выглядела совершенно нормально, безобидно… пока ты не встречался с ней взглядом.

Словно почувствовав, что Валин наблюдает за ней, Анник внезапно подняла голову. Ее голубые глаза были холоднее рыбьей чешуи.

– Настоящий воин кеттрал, – продолжал трубить Фейн, – радостно приветствует воду! Вода – это его дом, так же как и воздух. Так вот, сегодня нам предстоит определить, насколько каждый из вас в воде как дома! Или же вы поддадитесь панике, почувствовав над собой водную толщу?

Он обвел взглядом группу кадетов.

– Ну как, кто желает опозориться первым? Страдать будут все; разница лишь в том, когда это произойдет.

Валин отвел глаза от Анник и, поколебавшись, шагнул вперед.

– Я пойду.

– О! Светоч Империи благоволит возглавить своих смиренных подданных, вдохновив их храбрым примером!

Валин проигнорировал подначку.

– Что я должен делать?

– Ты? Ты ничего не должен делать. – Фейн обвел взглядом кадетов. – Анник! Иди-ка сюда.

Та выступила вперед, и инструктор достал свинцовый груз размером с две Валиновых головы, а также моток крепкой веревки. С внушительным стуком уронив груз на палубу, Фейн вручил веревку Анник. Почувствовав, как у него напряглись мышцы, Валин усилием воли принудил себя успокоиться. «Это всего лишь тренировка, – сказал он себе. – Что бы ни случилось на том чердаке, здесь у нас обычная тренировка».

– Вас, идиотов, уже заставляли проходить через эту бодягу, – продолжал Фейн, – но вы делали это на мелководье в гавани. Сегодня мы посмотрим, готовы ли вы по-настоящему поплавать с акулами! Давай, начинай.

Последние слова были обращены к Анник, но она уже начала, не дожидаясь команды. Быстрыми, уверенными движениями она обмотала веревкой Валиновы лодыжки – один, два, три оборота, – каждый раз затягивая конец так туго, что у него начали неметь ноги еще до того, как она закончила. Работая, она поглядывала вверх, впиваясь в его лицо своими голубыми глазами, но каждый раз, ничего не произнося, снова возвращалась к своему делу. Она продела веревку через широкое ушко груза, сделала одну петлю, другую, продела в обратную сторону… Валин попытался подсмотреть уголком глаза, что за узел она вяжет, но Фейн отвесил ему увесистую оплеуху, сопроводив ее короткой фразой:

– Когда будет надо, чтобы ты жульничал, я тебе сообщу.

Подняв глаза, Валин обнаружил, что в нескольких шагах стоит Балендин, наблюдая за ним.

– Удачи тебе там, внизу, благородный принц! – насмешливо проговорил тот. – Надеюсь, сегодняшняя тренировка кончится для тебя лучше, чем наша небольшая стычка на прошлой неделе.

Валин почувствовал, как кровь бросилась ему в голову, и попытался шагнуть вперед, забыв, что Анник связала ему лодыжки. Он пошатнулся, борясь с путами, и тут снайперша предательски врезала ему кулаком под коленки, заставив рухнуть на палубу.

– Готово, – проговорила она, выпрямляясь и поворачиваясь к Фейну.

– Ты быстро справилась, – отозвался инструктор. – Надеюсь, ты не стала с ним нежничать.

– Готово, – повторила она и отступила в сторону. Ей явно было безразлично, что будет дальше.

Фейн пожал плечами.

– Вы слышали ее. Давайте, грузите его за борт.

Дюжина рук схватили Валина, подняли в воздух. Он попытался как-то выпрямиться, немного привести себя в чувство, прежде чем его сбросят в воду, но в этот момент Сами Юрл, державший его за голову, ухмыльнулся ему и повернул ее так резко, что Валину показалось, будто у него сейчас переломится шея. Он успел лишь прорычать гневное ругательство… в следующий момент он уже летел – свободный, отчаянно трепыхающийся, – чтобы еще через секунду врезаться в воду.

Ему все же удалось глотнуть воздуха перед погружением. Перед ним промелькнул темный корпус корабля, а затем веревка на его лодыжках натянулась и начала тащить вниз. Он плотно сжал губы. Хотя он вошел в воду под углом, свинцовый груз вскоре поставил его вертикально. Теперь настало время принять меры, чтобы не утонуть.

Вода, приятно прохладная на поверхности, по мере погружения становилась все холоднее. Валин запрокинул голову, пытаясь разглядеть солнце, но десятки футов мутной воды превратили сияющее светило в тусклое, обманчивое пятно. Уже здесь, в какой-то четверти мили от берега, океан был достаточно глубоким, чтобы поглотить корабль целиком, вместе с мачтами. Масса воды навалилась на него с такой силой, что он уже чувствовал, как боль пронзает его уши, как давит на глаза, как множество тонн морской воды громоздятся на сердце, трудолюбиво стучащее в грудной клетке, медленно ломая его волю и принуждая к покорности… А погружение все продолжалось.

Желание высвободиться и рвануться к поверхности было очень сильно, но Валин подавил его. «Не будь ослом, – резко приказал он себе. – Ты под водой меньше минуты, а уже начинаешь дергаться». Он хорошо знал, чего следует ожидать, по мелководным опытам таких погружений. Узлы, крепившие груз к его лодыжкам, наверняка настолько сложны, что их было бы трудно развязать даже при благоприятных обстоятельствах и их будет невозможно даже расслабить, пока на них висит тяжесть металлического якоря. Он должен выждать, пока его ноги коснутся дна, найти точку опоры, которая позволит ему ослабить веревки до такой степени, чтобы можно было развязать узлы. Сражаться с ними сейчас значило бы попусту тратить воздух, а Валин не мог себе этого позволить.

Поэтому он просто начал считать удары своего сердца, стараясь замедлить их, как его учили на тренировках. Чем чаще сердцебиение, тем меньше воздуха остается, а если он сумеет утихомирить этот молот, колотящий в его грудную клетку, это даст ему несколько дополнительных секунд, необходимых для того, чтобы остаться в живых. «Двадцать один, двадцать два, двадцать три…» Кажется, они, наоборот, участились, однако Валин продолжал считать. «Все равно здесь больше нечем заняться», – угрюмо подумал он.

На счете «двадцать девять» он почувствовал, как веревки, связывающие ему ноги, ослабели, а потом снова натянулись, но более мягко. Вот оно, дно. Ничего особенного в нем не было – тут, под водой, вообще не было ничего особенного, только пространство, полное черно-синих форм и смутных теней, – но Валин сумел различить неровные очертания нескольких крупных каменных глыб. Натренированным движением он перегнулся в пояснице, ухватился за веревку на своих лодыжках и, в таком перевернутом положении, притянул свое туловище сквозь последние несколько футов воды к илистому дну. После этого было уже достаточно легко заклинить бедро в расщелине между камнями; а потом он принялся за узлы.

Веревка была толщиной с его большой палец и гладкая – такая, которая легко сворачивается кольцами на палубе и которую приятно пропускать между пальцами. Впрочем, Анник затянула узлы до предела, и они успели разбухнуть за время его долгого, медленного путешествия ко дну. Валин заставил себя действовать неспешно, проводя пальцами по веревке, прощупывая многочисленные петли и повороты. Ошибка большинства людей заключается в том, что они сразу начинают дергать и тянуть, не разобравшись, как завязан узел. Это была прямая дорога к тому, чтобы так и не развязаться – прямая дорога к тому, чтобы утонуть.

Двойной булинь, понял он. От волнения его сердце забилось немного быстрее. Булинь всегда легко ослабить, даже если он намок и туго затянут. Может быть, Анник действительно решила его пожалеть? Сейчас он просто… но нет! Валин скрипнул зубами. Разумеется, все было не так просто! Проклятый узел был, конечно, булинем, но после него рабочий конец веревки как-то хитро заворачивался и образовывал еще один, контрольный узел, незнакомый Валину. Если бы он сразу же начал развязывать его как обычный булинь, то непоправимо испортил бы все дело. «Черт, тебе еще повезло, что ты вовремя заметил», – сказал он себе. Впрочем, он не чувствовал, что ему повезло. Он был под водой больше минуты, и воздух в легких уже начинал гореть, так что чувствовал он скорее первые уколы паники, готовые превратиться в сдавливающие клещи. Глаза Анник, жесткие как осколки кремня, заполнили пространство его внутреннего видения – эти глаза, а также воспоминание об убитой девушке на чердаке.

«Не торопись, – напомнил он себе, пропуская хитрую петлю между большим и указательным пальцами. – Действуй, когда будешь уверен». Веревка делала один оборот, другой, потом исчезала в образованной собою же петле и снова появлялась… Валин ощутил в животе холодную тяжесть. Даже в темноте, даже под несколькими тоннами воды, он понял, что за узел находится у него под руками: двойной булинь с дополнительными петлями, в точности такой же, каким была связана умирающая Эми! В головоломке появился еще один недостающий фрагмент, но пока что Валин заставил себя выкинуть эти мысли из головы. Если он погибнет здесь, на дне моря, его открытие умрет вместе с ним.

Десятки метров воды давили на него сверху, словно наковальня. Глухое жжение в легких превратилось в огонь. «Время еще есть, – сказал он себе, подавляя животную панику. – Потом будешь думать, что это значит. Сейчас просто развяжи этот чертов узел».

Его брюшные мышцы начали непроизвольно сокращаться, пытаясь перехватить контроль у мозга, чтобы втянуть в себя хоть немного воздуха там, где никакого воздуха не было. Закрыв глаза – здесь, внизу, от них все равно было мало проку, – Валин постарался сосредоточиться на узле. Первая петля, неохотно поддавшись, распустилась, но оставались еще две.

Поле его зрения начали заполнять звезды – звезды, которым было неоткуда взяться на дне океана. Он снова почувствовал, как его сердце рванулось, словно испуганная лошадь в горящей конюшне. Узел поддавался его усилиям, но чересчур медленно! После того как появляются звезды, времени остается совсем немного – не больше десяти-пятнадцати ударов сердца. Именно столько ему было необходимо, чтобы вернуться на поверхность. Мысль о ледяной воде, заползающей в легкие, удушающей, заполонила его мозг, и он выпустил рабочий конец веревки. Вокруг него зароились силуэты – зловещие тени, кружащие и подбирающиеся все ближе. «Акулы», – понял Валин и отчаянно затеребил узел. Это было неверной реакцией. Даже если бы у него оставалось время, которого не было, подобными судорожными действиями он лишь еще больше затянул бы путы, впивающиеся в его лодыжки. «Идиот, – ругал он себя, пытаясь снова нащупать петли и заново разобраться в них, хотя его ум тупел, а кровь горела в жилах и в сердце. – Тупой, Кентом проклятый болван!»

Потом вокруг него сомкнулась темнота, холодная, черная и бескрайняя, словно море.

* * *

Он пришел в себя на палубе «Края ночи», изрыгая в шпигат зловонную смесь соленой воды и галет. Еще один спазм – и из его легких вырвалась очередная порция соленой слизи, за ней другая, третья. Он чувствовал себя так, словно его били кулаками по ребрам. В голове болезненно пульсировало, а каждый вздох продирался по легким, словно пригоршня гравия. Так значит, черные тени, кружившие вокруг него на дне океана, были не акулы – это были инструкторы. Они ждали, пока он вырубится, чтобы разрезать веревки. «Лучше бы они позволили мне утонуть, – думал он, сворачиваясь в клубок на сухой палубе. – Самое сложное было уже позади».

Содрогаясь и с трудом дыша, Валин осознал, что над ним нависает чья-то фигура, загораживая свет. Фейн… Он уже было подумал, что это может быть Анник. Огромный инструктор что-то орал.

– Шаэль пресладчайший, да что с тобой такое, солдат! Сколько лет ты уже околачиваешься на островах?

Валин попробовал ответить, но сумел лишь извергнуть на палубу еще немного воды.

– Прошу прощения! – Фейн наклонился, приложив к уху согнутую чашечкой ладонь. – Тебя плохо слышно!

– Я не… не смог развязать узел, сэр.

Фейн фыркнул.

– Это я и сам понял, когда увидел, что ты не поднимаешься на поверхность! Не смог развязать простейший двойной булинь? Похоже, наш Светоч Империи слегка приугас!

Последнее замечание вызвало одобрительный смешок со стороны Сами Юрла.

– Это был… это был не обычный булинь, сэр, – сумел выговорить Валин.

Он не хотел, чтобы это звучало так, словно он оправдывается, но не хотелось ему также и чтобы Фейн считал его некомпетентным. Воспоминание о дополнительной петле, о связанных руках Эми, почерневших и стиснутых словно клешни, снова заколотилось у него в мозгу. Боролась ли она, как и он, в последние мгновения, отчаянно пытаясь выкарабкаться из ловушки, разорвать веревку и оказаться на свободе?

– О, я не сомневаюсь, что это не было похоже на обычный булинь – там, внизу, когда во рту у тебя полоскалась вода, а в штанах – полтонны дерьма! Однако уверяю тебя, этот узел абсолютно ничем не отличается от сотен булиней, которые мне довелось повидать на своем веку.

И Фейн протянул ему обрезанный кусок мокрой веревки с по-прежнему завязанным на ней узлом.

– Там были добавочные петли.

– Анник, – произнес Фейн, поворачиваясь к снайперше. – Это тот узел, который ты завязала?

Она кивнула. Ее глаза были неподвижны словно камни.

– Это весь узел? – настаивал Фейн. – Ты ведь не делала ничего такого, что могло бы сбить с толку Его Всесиятельнейшее Высочество? Его легко сбить с толку.

Она молча покачала головой.

Валин попытался понять, что за чувства скрываются за этими непроницаемыми глазами. Анник лгала; по крайней мере это было ясно.

– Не самое удачное начало дня, – заключил Фейн, с отвращением швыряя веревку с узлом на палубу. – Совсем неудачное, я бы сказал! Анник, ты следующая. Шарп, Айнхоа – выкиньте за борт нашего бесстрашного лидера, пускай плывет себе обратно на остров.

16

Каден выглянул из узенького окошка гончарной мастерской. Хотя в каменном помещении все еще царил промозглый холод, против которого был бессилен его грубый балахон, солнце уже взобралось на восточный небосклон над Львиной Головой, заливая светом Ашк-ланские тропинки и здания. Снаружи, должно быть, намечался отличный денек – живительная зелень молодых побегов на фоне ярко-синего неба, свежий весенний ветерок, порывами налетающий с вершин, терпкий можжевеловый аромат, смешивающийся с запахом теплой грязи… К несчастью, находки зарезанных коз и странных следов за пределами монастыря привели к изменению распорядка: выполняя запрет, наложенный Шьял Нином на любые работы послушников за пределами монастырского двора, Тан перевел Кадена в амбар, служивший гончарной мастерской.

– Свой замок закончишь разбирать позже, – сказал он, как бы отметая взмахом руки строительные труды Кадена, оказавшиеся бессмысленными. – Пока что делай горшки. Широкие и глубокие.

– Сколько? – спросил Каден.

– Сколько понадобится.

Старый монах не пояснил, что это может значить.

Подавив вздох, Каден оглядел внутреннее пространство гончарни – молчаливые ряды кувшинов, горшков, кружек, чайников и чашек, аккуратно расставленных на деревянных полках. Он бы предпочел быть сейчас снаружи, вместе с монахами, пытающимися отловить загадочную тварь, а не сидеть взаперти и лепить горшки, но его предпочтения мало что значили.

Каден, конечно же, был знаком с гончарным ремеслом. Хинские монахи каждую весну и осень сбывали свою керамику вместе с медом и вареньем кочевым ургулам – варварскому народу, не имевшему достаточного умения или интереса, чтобы заниматься такими вещами самим. Обычно ему нравилось проводить время в гончарне: разминать пальцами прохладную глину, качать ногой педаль, следя за тем, как под руками словно сама собой возникает изящная форма чашки или кувшина. Однако, учитывая последние события, назначение на круглосуточную работу в гончарне немного смахивало на тюремное заключение, и его мысли не раз отвлекались настолько, что не миновать бы ему порки, если бы Тан был рядом и видел это. Ему даже пришлось разбить несколько изделий из-за «детских» ошибок, каких он не допускал уже лет пять или шесть.

Он как раз собирался сделать перерыв, чтобы съесть горбушку черствого хлеба, которую за завтраком припрятал за пазухой балахона, когда окошко над его головой закрыла чья-то тень. Еще до того, как он успел обернуться, в его уме возник сама-ан растерзанной козьей туши с вычерпанным из черепа мозгом. Каден привстал с сиденья, потянувшись к поясному ножу. Это было смехотворное оружие, но… но в нем не было нужды. За окошком на корточках сидел Акйил – черные кудри освещены сзади ярким солнечным светом, на лице насмешливая улыбка.

– «Страх – это слепота, – торжественно процитировал юноша, помахивая пальцем. – Спокойствие – зрение».

Каден испустил долгий вздох.

– Благодарю тебя за эту мудрость, о учитель! Неужели ты закончил свое послушническое обучение за те два дня, что я здесь томлюсь?

Акйил пожал плечами и спрыгнул с подоконника внутрь комнаты.

– Это удивительно, с какой скоростью я способен продвигаться вперед, когда ты не мешаешься под ногами. Оказывается, ваниате – все равно что обчищать карманы: кажется сложным только до тех пор, пока не поймешь, в чем фишка.

– Опиши же мне это переживание, о просветленный!

– Ваниате-то? – Акйил нахмурил брови, словно в раздумье. – Это глубочайшая тайна! – наконец провозгласил он, пренебрежительно махнув рукой в сторону Кадена. – Такой недоразвитый червь, как ты, никогда не сможет ее постигнуть.

– А знаешь, – сообщил Каден, снова устраиваясь на табуретке, на которой работал, – Тан сказал мне, что ваниате практиковали кшештрим.

У него было предостаточно времени на то, чтобы обдумать это необычное заявление, но Акйил несколько последних дней безвылазно провел на кухне, за большими железными котлами, в которых варил синичное варенье под присмотром Йена Гарвала, так что у двоих приятелей не было возможности поговорить. Со всей этой суматохой вокруг неведомой твари, убивающей коз, Каден в конце концов решил отложить разговор с Акйилом о ваниате до тех пор, пока не выдастся удобный момент.

– Кшештрим? – Акйил наморщил лоб. – Я думал, Тан не из тех, кто интересуется сказками для детишек.

– Но ведь есть же записи, – возразил Каден. – Они вполне реально существовали.

Все это они уже обсуждали прежде. Каден видел летописи в имперской библиотеке – свитки и тома, заполненные неведомыми письменами, которые, по утверждению писцов его отца, принадлежали некоей давно вымершей расе. Там были целые комнаты, отведенные под тексты кшештрим – бесчисленные полки, уставленные бесчисленными кодексами; изучать эту коллекцию приезжали ученые изо всех стран, даже за пределами двух континентов – из Ли и даже из Манджарской империи. Однако Акйил был склонен верить лишь тому, что можно увидеть или украсть. Кшештрим не разгуливали по Ароматному Кварталу в Аннуре, а значит, не о чем и говорить.

– Может, это кшештрим убивают наших коз, – с деланой серьезностью предположил Акйил. – Вдруг они едят мозги? Кажется, мне кто-то говорил что-то в этом роде.

– От людей можно услышать все что угодно, – ответил Каден, игнорируя его сарказм. – На рассказы нельзя полагаться.

– Так это же ты веришь всяким россказням! – запротестовал Акйил.

– Я верю в то, что кшештрим действительно жили. Я верю, что мы вели с ними войну, которая длилась десятилетия, а то и столетия. – Каден покачал головой. – Но помимо этого трудно сказать что-нибудь определенное.

– То ты веришь рассказам, то ты не веришь рассказам… – Акйил погрозил ему пальцем. – Не вижу логики!

– Хорошо, давай тогда на примере. Тот факт, что половина твоих россказней – ложь, еще не значит, что Ароматный Квартал в Аннуре не существует.

– Моих россказней? Ложь? Я протестую!

– Это реплика из речи, которую ты выучил для выступления перед судом?

Акйил пожал плечами, прекратив притворяться.

– Все равно это не помогло.

Он показал приятелю клеймо – восходящее солнце, – выжженное на тыльной стороне его правой кисти. Всех аннурских воров клеймили таким образом, когда они попадались в первый раз. Если хотя бы половина Акйиловых историй о том, как он чистил карманы и обносил богатые дома, была правдой, это значило, что ему неслыханно повезло. Во второй раз клеймо выжигали уже на лбу преступника. Получив такую метку, человек не мог найти себе работу: символ его злодеяний был на виду у всех. Большинство этих людей возвращалось к преступной жизни. Попавшихся в третий раз аннурские судьи приговаривали к смертной казни.

– Но если забыть о том, что ты думаешь насчет кшештрим, – настаивал Каден, – не правда ли, это довольно странно, что хин продвигают идею, основанную на языке и образе мыслей какой-то древней расы? Более того, это выглядело бы еще непостижимее, если бы кшештрим никогда не существовали.

– Я думаю, что у хин странно вообще все, – возразил Акйил, – но они дают мне пожрать два раза в день, дают мне крышу над головой, и больше никто не пытается выжечь что-либо на моей шкуре раскаленным железом. Это больше чем я мог бы сказать о твоем отце.

– Мой отец не причастен…

– Ну конечно, он не причастен! – вспыхнул Акйил. – Император Аннура слишком большая фигура, чтобы лично заниматься наказанием какого-то мелкого воришки!

Годы, проведенные в Ашк-лане, несколько притупили озлобленность парня на социальные несправедливости Аннура, но время от времени, когда Каден делал какое-нибудь замечание относительно рабов или пошлин, судопроизводства или наказания преступников, Акйил все же не мог это пропустить.

– Что слышно снаружи? – спросил Каден, надеясь сменить тему. – Еще убитые козы были?

Поначалу казалось, что Акйил пропустит вопрос и продолжит ссору. Каден терпеливо ждал. Спустя несколько мгновений он увидел, как его друг сделал половинный вдох, задержал дыхание, затем вдохнул до конца. Зрачки его темных глаз расширились, затем уменьшились. Успокаивающее упражнение. Акйил владел хинскими практиками не хуже любого из других послушников – даже лучше многих из них, учитывая, что он сумел воспользоваться ими в такой ситуации.

– Две, – ответил он после долгой паузы. – Еще две козы. И это не те козы, которых мы привязали в качестве приманки.

Каден кивнул, встревоженный новостями, но обрадованный тем, что удалось избежать ссоры.

– То есть эта тварь достаточно умна.

– Или ей повезло.

– А как к этому относятся остальные монахи?

– Ну, как вообще хин относятся к чему бы то ни было? – Акйил возвел глаза к небу. – Если не считать того, что после общего собрания Нин запретил новичкам и послушникам покидать монастырь, они все так же таскают воду, рисуют и медитируют… Клянусь Шаэлем, я думаю, что если сейчас орда твоих кшештрим прилетит на облаке и начнет рубить им головы и насаживать их на пики, то половина монахов будут пытаться это нарисовать, а остальные вообще не обратят внимания!

– Из старших монахов никто больше ничего не говорил на этот счет? Нин или Алтаф? Или Тан?

– Ну, ты же знаешь как у них это происходит, – насупился Акйил. – Они говорят нам не больше чем я бы сказал хряку, которого собираюсь зарезать для праздничного обеда. Если ты хочешь что-нибудь узнать, тебе придется поискать самому.

– И ты, разумеется, честно соблюдал распоряжение настоятеля оставаться в пределах монастыря…

Глаза Акйила заискрились.

– Разумеется! Может быть, пару раз мне доводилось заплутать – Ашк-лан ведь такой большой, в нем столько разных зданий и проходов… но я никогда бы по своей воле не нарушил приказ нашего достопочтенного настоятеля!

– И когда тебе доводилось заплутать, ты не заметил ничего необычного?

– Не-а, – отозвался тот, разочарованно тряхнув головой. – Если уж Алтафу с Нином не удается выследить эту Кентову тварюгу, то у меня вообще нет шансов… Но я все же подумал – иногда ведь просто везет, да?

– А иногда не везет, – мрачно отозвался Каден, вспоминая разодранную тушу, сочащуюся кровью. – Акйил, мы ведь не знаем, что это за тварь. Будь осторожен, прошу тебя.

* * *

На следующий вечер Тан вернулся в гончарню. Каден бросил работу и выжидающе поднял голову, надеясь вычитать на суровом лице умиала какие-нибудь сведения о том, что происходит снаружи. Он не сомневался – Тан знает больше, чем другие монахи. Однако вытащить из него эти знания было невозможной задачей. Внезапное появление жестоко растерзанных трупов, кажется, производило на него не большее впечатление, чем находка в горах новой полянки с колокольчиками. Он закрыл за собой дверь и критическим взглядом осмотрел полтора десятка горшков, вылепленных и обожженных учеником.

– Ну как? Есть какой-нибудь прогресс? – спросил Каден, выждав продолжительную паузу.

– Прогресс.

Тан произнес это слово так, словно впервые его слышал.

– Ну да. Нашли вы того, кто убивал коз?

Тан постучал ногтем по краешку одного из горшков, потом провел подушечкой пальца изнутри.

– А это было бы прогрессом? – спросил он, не поднимая глаз от горшка.

Подавив вздох, Каден сделал над собой усилие, успокоил дыхание и заставил сердце колотиться не так сильно. Если Тан собирался говорить загадками, Каден не хотел поддаваться искушению и начать его донимать, словно какой-нибудь лупоглазый новичок. Его умиал прошествовал к следующему горшку, побарабанил по ободку костяшками пальцев, потер одно место на поверхности, показавшееся ему неидеальным.

– А как насчет тебя? – спросил наконец Тан, после того как осмотрел половину горшков. – У тебя есть какой-нибудь прогресс?

Каден колебался, пытаясь обнаружить скрытый в вопросе подводный камень.

– Ну, я сделал вот это, – настороженно отозвался он, махнув рукой в сторону молчаливого ряда посуды.

Тан кивнул.

– Это точно.

Он поднял один из сосудов и понюхал его внутри.

– Из чего это сделано?

Каден с трудом сдержал улыбку. Если умиал собирался поймать его на вопросах о глине, его ждало жестокое разочарование. Каден знал все разновидности местной речной глины лучше, чем любой другой ученик в монастыре.

– Здесь – черный ил, смешанный с красной прибрежной глиной в пропорции один к трем.

– А еще?

– Еще немного смолы, чтобы придать ему нужный оттенок.

Монах перешел к следующему горшку.

– Как насчет этого?

– Белая глина с мелководья, – с готовностью отозвался Каден. – Среднезернистая.

«Если ты пройдешь это испытание, – сказал он себе, – возможно, тебе еще удастся увидеть солнце до наступления зимы».

Тан прошелся вдоль всего ряда горшков, останавливаясь напротив каждого и каждый раз задавая одни и те же вопросы: «Из чего он сделан? А что в нем есть еще?» В конце ряда он повернулся к Кадену, впервые посмотрев ему в лицо, и покачал головой.

– Нет, ты не добился никакого прогресса.

Каден уставился на него. Он был уверен, что не допустил ни одной ошибки.

– Ты знаешь, зачем я послал тебя сюда?

– Чтобы делать горшки.

– Делать горшки тебя мог бы научить любой гончар.

Каден помедлил в нерешительности. Тан мог отхлестать его за глупость, но порка, которую он получил бы за попытку блефовать, была бы еще хуже.

– Я не знаю, зачем вы послали меня сюда.

– Выскажи предположение.

– Чтобы я не мог сбежать в горы?

Взгляд монаха стал жестким.

– Приказ Шьял Нина тебя недостаточно удерживает?

Каден вспомнил свой разговор с Акйилом и заставил себя сделать неподвижное лицо. Большинство хинских умиалов могли учуять обман или умолчание не хуже, чем гончая чует лису. Сам Каден не сделал и шага за пределы гончарни, однако ему совсем не хотелось подвести своего друга под тяжкое наказание.

– «Послушание – нож, разрезающий узы несвободы», – ответил он, цитируя начало древнего хинского высказывания.

Тан молча смотрел на него непроницаемым взглядом.

– Продолжай, – велел он наконец, выдержав паузу.

Кадена не заставляли повторять это с тех пор, как он стал послушником, однако слова пришли к нему с легкостью:

Послушание – нож, разрезающий узы несвободы.

Молчание – молот, разбивающий стены речи.

Неподвижность – сила, боль – мягкое ложе.

Отставь свою чашу: пустота – единственный сосуд.

Произнеся последние слова, он внезапно осознал свою ошибку.

– Пустота! – тихо проговорил он, указывая на ряд молчаливых горшков. – Когда ты спрашивал меня, из чего они сделаны, я должен был ответить «из пустоты»!

Тан угрюмо покачал головой.

– Ты знаешь правильные слова, но никто до сих пор не заставил тебя их прочувствовать. Сегодня мы это исправим. Следуй за мной.

Каден послушно поднялся с табурета, набираясь мужества в предвидении какой-нибудь новой жестокости, нового ужасного наказания, после которого у него будет болеть все тело, покрытое ссадинами, рубцами или синяками – все ради постижения ваниате, концепции, которую ему до сих пор никто не потрудился толком объяснить. Он встал, потом помедлил. Восемь лет он бежал, когда монахи говорили ему бежать, рисовал, когда они говорили «рисуй», работал, когда они приказывали работать, и постился, когда ему не давали еды. И для чего? У него в памяти внезапно всплыли слова Акйила, сказанные накануне: «Они говорят нам не больше чем я бы сказал хряку…» Учеба и упражнения – это, конечно, очень хорошо, но Каден даже не знал, чему его, собственно, здесь обучают.

– Пойдем, – повторил Тан жестким, неумолимым тоном.

Мышцы Кадена дернулись, чтобы повиноваться, но он заставил себя остаться неподвижным.

– Зачем?

Кулак старшего монаха соприкоснулся с его скулой прежде, чем он заметил движение. Кожа лопнула, юноша полетел на пол. Тан сделал шаг вперед, нависая над ним.

– Вставай.

Каден поднялся на нетвердые ноги. Боль – это ничего, с болью он мог справиться; но вот в мозгу все плыло и мутилось от удара.

– Пойдем, – снова сказал Тан, показывая на дверь.

Каден сделал шаг назад. Разбитая скула сочилась кровью, но он заставил себя не поднять руки. Он покачал головой:

– Я хочу знать зачем. Я сделаю то, что ты говоришь, но я хочу понимать смысл. Зачем мне нужно изучать ваниате?

Было невозможно прочесть какие-либо чувства в глазах старого монаха. С таким же выражением он мог бы смотреть на труп или на пробегающие облака. Возможно, это был взгляд охотника, склонившегося над раненым зверем и готовящегося нанести смертельный удар. Интересно, подумал Каден, ударит ли он еще раз? Может быть, так и будет продолжать бить? Он никогда не слышал о послушниках, убитых в процессе обучения, но, с другой стороны, если Тан захочет забить своего ученика до смерти, кто сможет ему помешать? Шьял Нин? Чалмер Олеки? Ашк-лан лежал больше чем в сотне лиг от границы Аннурской империи, вообще от любых границ цивилизованных стран. Здесь не было законов, не было ни судов, ни должностных лиц… Каден опасливо наблюдал за своим умиалом, стараясь утихомирить сердце, колотящееся о ребра.

– Твое неведение является препятствием, – наконец снизошел до ответа монах. Он еще немного постоял неподвижно, затем повернулся к двери. – Возможно, твое обучение пойдет успешнее, если ты поймешь, насколько безотлагательна стоящая за ним необходимость.

* * *

Хижина Шьял Нина стояла, прислонившись к отвесной скале, в нескольких сотнях шагов от основного монастырского комплекса. С каменными стенами, сложенными без раствора, она и сама казалась частью горы; изможденная, худосочная сосна бросала на нее свою скудную тень и одинаково засыпала бурыми иголками крышу строения и землю вокруг. Обычно Каден с Акйилом старались избегать этого места – как правило, ученики и послушники представали перед настоятелем только в случае какого-либо серьезного нарушения, требующего не менее серьезного наказания, – и теперь, невзирая на заявление Рампури Тана, что Шьял Нин сможет дать ответы на его вопросы, Каден приближался к зданию с некоторым трепетом, идя шаг в шаг за своим умиалом. Тан без каких-либо предупреждений толкнул деревянную дверь, и Каден, охваченный внезапным сомнением, шагнул вслед за ним через порог.

Внутри помещения было сумрачно, и он не сразу заметил Шьял Нина, сидевшего за низким письменным столом, поверхность которого была абсолютно пуста, не считая единственного листа пергамента – Каден вдруг понял, что это был рисунок следов неведомой твари, которая уничтожала монастырских коз. Если настоятель и был удивлен или раздражен их неожиданным приходом, то никак этого не показал. Он просто поднял взгляд от листка и продолжал сидеть, ожидая.

– Мальчик хочет ответов, – отрывисто сказал Тан, отступая в сторону.

– Как и большинство людей, – отозвался Нин. Его голос был ровным и тяжелым, как струганая дубовая доска.

Он внимательно посмотрел на монаха, потом обратил свое внимание на Кадена.

– Ты можешь говорить.

Теперь, когда он стоял перед настоятелем, Каден не очень хорошо понимал, что он может сказать. Внезапно он почувствовал себя глупым, словно маленькое дитя, которое доставляет взрослым ненужные хлопоты. Тем не менее, если Тан по какой-то причине смягчился настолько, чтобы привести его к настоятелю, то было бы непростительно не воспользоваться предоставившимся шансом.

– Я хотел бы знать, зачем меня сюда послали, – медленно начал он. – Я понимаю, что является целью хин: пустота, ваниате. Но почему это и моя цель? Разве это так уж необходимо для управления государством?

– Нет, не необходимо, – ответил Нин. – Манджарские императоры за Анказскими горами не поклоняются Пустому Богу. Дикари на границах твоей империи молятся Мешкенту. Лиранские цари на дальнем конце земли вообще отказываются служить богам и почитают вместо них своих предков.

Каден бросил взгляд на своего умиала, но Тан стоял молча, с каменным лицом.

– Тогда зачем я здесь? – спросил он, снова обращаясь к настоятелю. – Мой отец перед тем, как отправить меня сюда, сказал мне, что хин могут научить меня тому, чему не может он.

– Твой отец был одаренным учеником, – отозвался Нин, кивая собственным воспоминаниям. – Но он не смог бы стать умиалом: у него не хватало соответствующего опыта. Твое обучение оказалось бы для него невероятно трудным, даже если бы у него не было империи, требующей его внимания.

– Какое обучение? – спросил Каден, стараясь, чтобы вопрос не прозвучал чересчур резко. – Рисованию? Бегу?

Настоятель склонил голову набок и принялся рассматривать Кадена – так дрозд мог бы рассматривать весеннего дождевого червяка.

– У императора много титулов, – произнес он в конце концов. – Один из древнейших и менее всего понимаемых звучит как «Хранитель Врат». Ты знаешь, что это значит?

Каден пожал плечами.

– В Аннур можно войти через одни из четырех ворот – Береговые Ворота, Стальные Ворота, Ворота Странников и Обманные Ворота. Император их хранит, оберегает. Защищает город от врагов.

– Именно так считает большинство людей, – ответил Нин. – Частично потому, что это действительно так: императоры на самом деле охраняют ворота Аннура, они делают это уже сотни лет, начиная с того дня, когда Оланнон уй-Малкениан обнес город первым частоколом из бревен, скрепленных прутьями. Однако есть и другие врата – более древние, более опасные. Именно к ним относится императорский титул.

Каден почувствовал, как в нем разгорается огонек возбуждения, – и притушил его. Если настоятель увидит в нем хотя бы искру эмоции, то, скорее всего, тут же отошлет Кадена обратно в гончарню, вместо того чтобы продолжить свой рассказ.

– Четыре тысячи лет назад, – продолжал Нин, – возможно раньше, возможно позже (архивы на этот счет высказываются довольно туманно), на земле появилось новое существо. Оно не было ни кшештрим, ни неббарим, ни богом, ни богиней: продолжительность жизни тех измерялась тысячелетиями. Это новое существо было человеком.

Ученые и жрецы до сих пор ведут спор о нашей родословной. Одни говорят, что Ума, праматерь человечества, вылупилась из гигантского яйца и породила девятьсот сыновей и дочерей, от которых мы и произошли. Другие придерживаются мнения, что нас создала Бедиса, чтобы у ее великого возлюбленного Ананшаэля был бесконечный запас игрушек для уничтожения. Родичи Тьмы верят в то, что мы прибыли со звезд; что нас пронесли сквозь межзвездный мрак корабли с огненными парусами… Количество предположений на этот счет бесчисленно.

Мой предшественник на этом посту, однако, считал, что нашими родителями были кшештрим. Он полагал, что спустя тысячелетия, на протяжении которых они правили землей, кшештрим по неизвестной причине начали производить на свет детей, которые отличались… некоторыми странностями.

Каден взглянул на своего умиала, но лицо Тана было непроницаемой маской.

– Странностями? – переспросил он.

Он всегда слышал, что кшештрим и люди были заклятыми врагами. Мысль о том, что они могут находиться в родстве друг с другом – более того, что люди могут происходить от своих непримиримых противников, – была настолько необычной, что ее было трудно постичь.

– Кшештрим были бессмертны, – отвечал настоятель. – Их дети, однако, умирали. Кшештрим, несмотря на все великолепие своей логики, обладали не большей эмоциональной чувствительностью, чем жуки или змеи. Дети, которые у них рождались – человеческие дети, – больше них находились во власти Мешкента и Сьены. Кшештрим могли ощущать боль и удовольствие, но люди, в отличие от них, придавали значение своим страданиям и наслаждениям. Возможно, в результате этого они впервые начали ощущать эмоции: любовь и ненависть, страх, храбрость. Или же, наоборот, рождение младших богов привело к появлению у людей эмоций. В любом случае, для кшештрим эти эмоции были проклятием, страшным недугом. Существует рассказ о том, что, когда они увидели, какую любовь испытывает друг к другу первая пара детей-близнецов, они попытались задушить обоих в колыбели. Мой предшественник считал, что Эйра, богиня-покровительница такой любви, спрятала близнецов от их родителей и унесла их прочь, к западу от Великого Разлома, где они породили расу людей.

– Это выглядит маловероятным, – заметил Каден. Годами хин учили его верить только тому, что можно наблюдать, полагаться лишь на показания своих глаз, носа и ушей. И вот теперь, вразрез со всеми его привычными представлениями, настоятель плел перед ним замысловатые истории, словно маскер на одной из больших сцен Аннура. – Откуда вы знаете, что это было так?

Шьял Нин пожал плечами.

– Я ничего не знаю точно. Практически невозможно отделить миф от воспоминания, историю от идеализации. Но одно можно сказать наверняка: до нас этим миром правили кшештрим – непререкаемые властители страны, простиравшейся от одного полюса до другого.

– А что насчет неббарим? – спросил Каден, помимо воли увлеченный грандиозной картиной.

Во всех древних преданиях неббарим фигурировали как героические противники кшештрим, создания невероятной, трагической красоты, столетиями воевавшие со злобной расой кшештрим, пока в конце концов не были вынуждены сдаться перед их безжалостностью и коварством. На красочных рисунках в исторических книгах, над которыми Каден с Валином в детстве проводили долгие часы, неббарим всегда изображались в виде принцев и принцесс со сверкающими глазами: они вздымали свои мечи против кшештрим, которые рядом с ними выглядели смутными серыми тенями.

«Если Нин считает, что этим книгам можно верить, – подумал Каден, – возможно, сегодня я узнаю, как все было на самом деле».

Шьял Нин, однако, промолчал. За него ответил Тан, слегка качнув головой:

– Неббарим – это миф. Сказки, которые люди рассказывали друг другу, чтобы было легче умирать.

Настоятель снова пожал плечами.

– Если они действительно существовали, кшештрим уничтожили их задолго до нашего появления. Записи, оставшиеся относительно неббарим, немногочисленны, скудны и противоречивы. Зато архивы твоего Рассветного дворца полны документов, повествующих о нашей собственной борьбе с кшештрим. В них говорится о долгих годах заточения, когда нас содержали и разводили в стойлах Аи, как скот. И далее об Ариме Гуа, солнечном личе, который скрывал свою силу сорок сезонов, дожидаясь момента, когда начнутся солнечные бури, которые он один мог чувствовать, после чего он разбил запертые врата и вывел наш народ на свободу. Существуют душераздирающие песни о голодных годах, когда снег закрывал с верхушкой самые высокие сосны в горных проходах и детям приходилось поедать плоть своих родителей, чтобы выжить. Это были годы Хагонских Чисток, когда наши враги травили нас в снегах, словно диких зверей.

– За всей этой поэзией стоит один непреложный факт, – заметил Тан. – А именно: кшештрим пытались нас уничтожить, а мы боролись за выживание.

Шьял Нин кивнул.

– В те годы люди молились всем богам, истинным и воображаемым.

– И Пустому Богу? – спросил Каден.

Настоятель покачал головой.

– Пустого Бога не интересуют ни люди, ни кшештрим, ни наши войны, ни наш мир. Его владения бесконечно шире. Наши предки молились более земным богам, отчаянно желая даже не победы, но хотя бы передышки, возможности хотя бы на мгновение оказаться в безопасности. И тогда случилась поразительная вещь: боги услышали наши молитвы. Не старые боги, разумеется, – те, как всегда, бродили своими неисповедимыми путями, разрушая и заново создавая миры в соответствии со своими древними правилами, плетя паутину из света и тьмы, безумия и закона.

Однако существовали и новые боги, неизвестные кшештрим, и они, невзирая на риск, покинули свои обиталища и пришли в этот мир в человеческой форме, чтобы сражаться на нашей стороне. Тебе, разумеется, знакомы их имена: это Хекет и Кевераа, Орелла и Орилон, Эйра и Маат. Явились даже Сьена с Мешкентом. Они бились за нас, и понемногу наше бегство превратилось в защиту, защита – в сражение, а сражения переросли в войну.

– Все было не так просто, – прервал Тан. – Даже с помощью богов перевес был не на нашей стороне. Кшештрим были невероятно древние существа, бессмертные, неумолимые. Поскольку они постоянно жили в состоянии ваниате, они не чувствовали ни жалости, ни усталости, ни страха перед болью и смертью.

– В какой-то степени они были более могущественны, чем даже боги, – согласился Нин. – Разумеется, богов нельзя было убить, но клинок кшештрим мог разрушить их человеческую форму, ограничив их силу на протяжении ближайших эпох. Поэтому они старались держаться в тени, тайно и незаметно направляя свои силы. Не считая Хекета, никто из них не выходил на поле брани.

Каден слушал, пытаясь понять услышанное. Ему, разумеется, доводилось встречаться с разнообразными версиями истории о том, как молодые боги храбрости и страха, любви и ненависти, надежды и отчаяния вступили в сражение на стороне людей, но он всегда полагал, что это просто легенды, и не больше. Однако сейчас, когда то же самое ему рассказывали его настоятель и умиал, он почувствовал, как его наполняет неожиданное возбуждение.

– Но мы выжили, – сказал он. – Мы объединились и уничтожили кшештрим.

– Нет, – ответил Тан. – Мы погибали. Мы гибли тысячами и десятками тысяч.

Нин кивнул, подтверждая.

– Нас спасла не хитрость и не храбрость, Каден, но только наша многочисленность. В то время как силы молодых богов прибывали, кшештрим, которые и изначально были малодетны, вообще потеряли способность размножаться. О нет, их женщины, как и прежде, беременели и рождали детей – но это были человеческие дети, с рождения полностью пребывавшие во власти Сьены, Мешкента и происходящих от них молодых богов. Они разделяли наши страхи и страсти, нашу ненависть и нашу надежду.

Наши жизни были коротки – не более мгновения в глазах наших противников, – но мы были плодовиты. В битвах сражались наши отцы, но войну выиграли матери. Кшештрим неуклонно сокращались в числе, а нас становилось все больше, и через какое-то время победа была уже несомненной.

– И тогда, – добавил Тан, – появились кента.

Каден перевел взгляд со своего умиала на настоятеля и обратно. Он никогда не слышал этого слова.

– На языке кшештрим это означает «дар», – пояснил Нин, – но для людей кента были вовсе не подарком. Личи кшештрим тысячу дней и ночей обуздывали силы, с которыми боялись сталкиваться даже старые боги, и погибли в этой борьбе, но они создали то, что наши предки называли Вратами Смерти.

Война в том смысле, в каком она была знакома людям – в том смысле, в котором мы сейчас ее понимаем, – рассыпалась на кусочки. Имея врата, кшештрим могли появляться где угодно и когда угодно, в мгновение ока пересекать тысячи лиг. Мы по-прежнему превосходили их числом, но численность была бесполезна там, где не было фронта. Вновь и вновь случалось так, что армии людей считали, будто загнали кшештрим в ловушку, и обнаруживали, что враг испарился, воспользовавшись невидимыми вратами. В то время, когда легионы людей охотились на них в горах, в сотнях лиг от своих домов и семей, кшештрим появлялись в самом центре их городов и уничтожали все население. Они не знали жалости.

Посевы предавались огню, города разрушались до основания. Женщин и детей, считавших себя в безопасности в сотнях миль от любой угрозы, сгоняли в храмы и сжигали живьем. Если вначале кшештрим, возможно, хоть как-то сдерживали себя, сейчас они дали себе полную волю, поскольку понимали и не сомневались в этом, что борьба идет за выживание их расы.

– Почему люди не попытались уничтожить врата? – спросил Каден.

– Они пытались. У них ничего не вышло. В конце концов люди построили крепости вокруг всех врат, которые сумели обнаружить, заключив их в футляры из камня и кирпича. И даже тогда их приходилось сторожить, чтобы кшештрим не прорвались и не начали резню.

– Но почему люди попросту не воспользовались вратами сами? Не ударили по врагу его же оружием?

– Как раз такая глупость привела к смерти тысяч людей, – сказал Тан.

– Такие попытки были, – продолжал рассказ Нин. – Целые легионы проходили сквозь кента и попросту исчезали. Поскольку было неясно, где открываются врата с другой стороны, вначале никто не осознавал потери. Не дождавшись рапорта от разведывательных отрядов, наши генералы, предположив, что они попали в засаду кшештрим, посылали все новых и новых людей им на выручку. Прошли недели, прежде чем мы поняли свою ошибку.

– Но куда же они делись? – в ужасе спросил Каден. – Люди ведь не пропадают просто так!

– Эта твоя уверенность, – отозвался Тан, – когда-нибудь может стоить жизни тысячам людей.

– Лишь позже люди узнали, что врата принадлежат силе, еще более древней, чем кшештрим, – сказал Нин. – Они принадлежат Пустому Богу. Он забрал этих людей.

Каден поежился. В отличие от Ананшаэля или Мешкента, старые боги не участвовали в делах людей, а Пустой Бог был старейшим из них. Несмотря на то, что Каден провел последние восемь лет, служа этому древнему божеству, он до сих пор по-настоящему не размышлял над его могуществом. Большинство монахов, казалось, думали и отзывались о нем скорее как о некоем абстрактном принципе, нежели о сверхъестественной силе, обладающей собственной волей и образом действий. Мысль о том, что Пустой Бог может касаться мира людей, может поглощать целые легионы, внушала беспокойство – и это еще мягко сказано.

Настоятель, между тем, продолжал:

– Это не так уж удивительно. Когда кто-либо использует врата, пространство, разделяющее это место и, скажем, Аннур не просто сокращается: оно становится несуществующим. Человек в буквальном смысле проходит сквозь ничто – а ничто является владениями нашего господина. Очевидно, его оскорбляет вторжение на его территорию.

Настоятель прервался, и на протяжении долгого времени оба старших монаха просто сидели, пристально глядя на Кадена, словно ожидали, что он закончит рассказ.

– Существует какой-то способ, – наконец произнес он, пытаясь найти ответ. – Кшештрим пользовались вратами, значит, наверняка есть какой-то способ.

Ответа не было. Каден успокоил свое сердце и привел в порядок ум, прежде чем закончить:

– Ваниате. Это имеет какое-то отношение к ваниате. Если мы овладеем им, то станем подобными кшештрим, а кшештрим могли пользоваться вратами.

Наконец, Нин кивнул.

– Человек не может превратиться в ничто, по крайней мере, не полностью. Однако он может культивировать некоторое «ничто» внутри себя. Похоже на то, что бог позволяет проходить через свои врата тем, кто несет в себе пустоту.

– «Хранитель Врат», – проговорил Каден, возвращаясь мыслями к началу разговора. – Так вот почему меня сюда послали. Это имеет какое-то отношение к вратам.

Нин снова кивнул, но заговорил на этот раз Тан:

– Кшештрим не всегда убивали своих пленников. Заинтригованные нашими эмоциями, они оставили себе небольшое количество людей для изучения.

В устах Рампури Тана это звучало необычно: из всех ашк-ланских монахов он казался наименее способным хоть сколько-нибудь придавать значение человеческим чувствам.

– Некоторые из этих заключенных, – угрюмо продолжал Тан, – втайне проводили свои собственные опыты. Они слушали и наблюдали, изучая своих тюремщиков. Они первыми раскрыли тайну врат, а вместе с ней и ваниате. И тогда они поклялись друг другу вырваться из плена, распространить это знание и использовать его для того, чтобы уничтожить кшештрим.

– Это и были первые хин, – медленно произнес Каден. До него постепенно доходило, что это означает.

Тан кивнул.

– Это искаженное слово из древнего языка: «ишшин» – «те, кто мстит».

– Но какое отношение это все имеет к империи и ко мне?

– Терпение, Каден, – вздохнул настоятель. – Сейчас ты услышишь. Когда люди в конце концов одержали верх над кшештрим, эта победа в значительной степени была сочтена заслугой ишшин. И хотя война закончилась, ишшин продолжали сторожить врата, поскольку были убеждены, что их враги не побеждены полностью, но лишь временно бездействуют.

– На это были причины, – вмешался Тан. Его голос звучал сурово. – Наши люди выслеживали кшештрим еще столетия спустя после того, как война завершилась. Но потом мы стали забывать.

Нин подтвердил его правоту легким наклоном головы.

– Годы шли, становясь веками, и постепенно ощущение насущности задачи стало пропадать. Некоторые вообще забыли о кшештрим. А тем временем новые поколения ишшин открыли для себя тихую радость жизни, проводимой в поиске ваниате. Они начали почитать Пустого Бога самого по себе, а не только с целью отомстить давно исчезнувшим врагам. Отложив в сторону клинки и доспехи, они нашли для себя менее… воинственные занятия.

– Не все, – вмешался Тан.

– Даже ты, старый друг, в конце концов пришел сюда. Невозможно вечно гоняться за призраками.

Тан поджал губы, но промолчал.

– Наш путь нелегок, – продолжал настоятель, – и по мере того как важность нашей миссии понемногу ускользала, все меньше и меньше молодых людей присоединялись к ордену. Были, однако, и такие, кто не забыл нашу отчаянную борьбу за выживание, и видя, как ряды хин редеют, как одни врата за другими остаются без присмотра, эти монахи стали опасаться, что кшештрим могут вернуться. Именно в этот момент твой предок Териал занял шаткий трон государства, раздираемого гражданской войной…

– …И именно в этот момент хин бросили поставленную перед ними задачу, – добавил Тан.

– Не бросили. Мы передали ее в другие руки. Аннурское государство стало слишком большим, чтобы его мог контролировать один человек. Страну рвали на части мятежники и претенденты на трон. Териал узнал о существовании врат и осознал, какую силу они скрывают для его собственных политических целей. Императору, который может мгновенно переноситься в любой уголок своей империи, нет нужды опасаться восстания военачальников в дальних регионах или недостоверных реляций от провинциальных правителей. Император, способный воспользоваться вратами, мог принести единство и стабильность на территории целых континентов.

– И он заключил договор с хин, – закончил Каден, чувствуя, как кусочки головоломки становятся на места.

Шьял Нин кивнул.

– Они обещали обучить его тайне врат – ваниате; он в ответ дал слово задействовать свои имперские ресурсы на охрану этих врат от возвращения кшештрим. Монахи хин, давно потерявшие и способность, и желание выполнять свою изначальную задачу, согласились на такой обмен. Начиная с этого времени все наследники рода Малкенианов проходили обучение здесь, у нас. И это не совпадение, что они с тех пор поддерживали непрерывную линию наследования.

– Хранители Врат, – произнес Каден, впервые осознавая значение этого древнего титула. – Мы охраняем врата от кшештрим!

– Должны охранять, – сухо поправил Тан. – Однако память правителей коротка.

– Кое-кто, – сказал Нин, кивая в сторону Каденова умиала, – считает, что хин не должны были передавать свою задачу в другие руки и что императоры пренебрегли взятой на себя ответственностью.

Каден повернулся к Рампури Тану. Тот стоял в тени, скрестив руки на груди; его глаза в тусклом свете казались темными провалами. Он не двигался, не издавал ни звука и не отрывал взгляда от своего ученика.

– Ты не веришь, что их больше нет, верно? – тихо спросил Каден. – Ты готовишь меня не к монашеской жизни и не к управлению империей. Ты готовишь меня сражаться с кшештрим.

На протяжении нескольких мгновений Тан не давал ответа. Его непроницаемый взгляд ввинчивался в Кадена, словно выискивая скрытые в его сердце тайны.

– По всей видимости, кшештрим мертвы, – наконец отозвался он.

– Тогда зачем же вы рассказываете мне все это?

– На случай, если это не так.

17

– Она солгала! – снова и снова повторял Валин, впечатывая кулак в столешницу. – Проклятая Кентова сука солгала!

– Отлично, она солгала, – отозвалась Лин. – Ты можешь говорить это сколько хочешь, но вряд ли это поможет.

– Хотя это здорово, когда можешь твердо держаться фактов, – добавил Лейт слишком серьезным тоном, чтобы заподозрить его в том, что он шутит.

Было уже поздно. Большинство солдат разлеглись по своим койкам или, наоборот, ушли куда-то на ночные учения, так что длинное пустое помещение столовой полностью находилось в их распоряжении. Почти все пространство было погружено в темноту – нет смысла тратить масло на освещение комнаты, где никого нет; только в дальнем конце, за открытой дверью, ведущей в кухню, виднелся мигающий свет ламп и слышалось мычание Джареда, ночного повара. Старик напевал, передвигаясь между плитами, на которых жарилась свинина для завтрака и кипел чайник в ожидании солдат, возвращающихся с позднего задания. Лейт зажег лампу и над столом, где сидела их троица, но прикрутил фитиль настолько, чтобы они могли видеть лица друг друга. Пилот сидел, откинувшись на спинку стула и балансируя на задних ножках, подняв голову, он рассматривал потолочные балки. Волосы Лин, все еще сырые после долгого заплыва, блестели в свете лампы.

Она умиротворяюще подняла руки:

– Я не говорю, что ты ошибаешься насчет Анник, но уверен ли ты на сто процентов? Ты говорил, что Фейн потом показал тебе узел, и это был обычный булинь.

Валин напрягся, потом заставил себя сделать глубокий вдох. Она просто пытается помочь, пытается вместе с ним разобраться в фактах.

– Я смог частично развязать его до того, как вырубился, – объяснил он. – В конце я запаниковал, но узел запомнил достаточно хорошо. Он действительно ощущался как обычный булинь, но это был другой узел. У него было две добавочные петли – очень похоже на тот, которым связали веревку на Эми.

– Вообще-то, – заметил Лейт, со стуком опустив передние ножки стула на пол и выпячивая губы, – ни в каких правилах не сказано, что она должна была связать тебя простым узлом. Это очень похоже на Анник – попытаться утопить тебя из принципа.

– Похоже, – согласилась Лин. – Но зачем ей было лгать насчет этого?

Лин по-прежнему не была убеждена, что за смертью Эми стояла Анник, и ее нежелание принять очевидную реальность начинало раздражать Валина. Обычно Лин была объективной и здравомыслящей, но в смерти Эми было что-то такое, что словно бы заслоняло ей зрение. Лин была убеждена, что по самой своей природе это преступление могло быть совершено только мужчиной.

– Потому что она знает! – взорвался он. – Это единственное объяснение! Она знает, что мы нашли Эми – сейчас об этом, наверное, знает уже весь Крючок. И если у нее есть в голове хоть какие-то мозги, то она смогла сообразить, что мы ходили в «Черную шлюпку», чтобы задавать вопросы.

– И что из того? – не сдавалась Лин. – Теперь она убьет нас всех четверых? Может, еще и Рианну, просто для комплекта? Да даже если бы она действительно убила Эми, это был бы совершенно бредовый способ замести следы!

– Мы ведь говорим об Анник? – спросил Лейт, приподняв бровь. – Вообще-то с ее стороны это было бы как раз довольно взвешенным решением.

– Я не хочу сказать, будто уже все вычислил, – продолжал Валин. – Я только хочу сказать, что здесь слишком много совпадений, чтобы их игнорировать. Может быть, она даже имеет какое-то отношение к…

Лин метнула на него резкий взгляд, и он прикусил язык. Он собирался сказать, что снайперша могла иметь какое-то отношение к заговору против него, а это означало, что она могла что-то знать о смерти его отца, об угрозе, нависшей над Каденом… Но ведь никому, кроме Лин, не было известно о том, что поведал ему умирающий эдолиец. То, что сейчас он едва не проговорился перед Лейтом, показывало, насколько сильно он вымотался.

– Имеет какое-то отношение к чему? – переспросил Лейт.

– К тому, что случилось с моим луком, – поспешно отозвалась Лин. – На последнем снайперском испытании он переломился пополам, прямо посередине! Валин думает, что его мог кто-то подпилить.

Лейт перевел взгляд с нее на Валина и пожал плечами.

– Скоро Проба. Еще немного, и здесь начнут ломаться люди, не только луки.

– Это если мы доживем до этой Кентовой Пробы, – заметил Валин.

Он повернулся к Лин:

– Я говорю только, что надо составить список. И после этого ты сможешь мне сказать, не кажется ли тебе, что руки Анник залиты кровью, как пол на бойне.

– Хорошо, – ответила Лин, блеснув глазами в свете лампы. – Давай составим список.

Кеттрал придавали огромное значение спискам. У них имелись списки на все случаи жизни: осмотр птицы перед полетом, закладка подрывного заряда, посадка на корабль – все проходило по определенному распорядку. В голове у Валина вновь зазвучал монотонный голос пожилого Георга-Дубильщика в лекционном зале: «Люди допускают ошибки. Солдаты допускают ошибки. Все остальные на этом Шаэлевом островке забивают ваши тупые крошечные головенки идеями насчет спонтанности, приспособления к условиям, принятия решений на лету. – Он сплюнул. – Принятие решений на лету – верный способ допустить ошибку. Списки не допускают ошибок».

Голос Георга мог за несколько мгновений усыпить целую комнату кадетов, однако этот человек летал на задания, пока ему не стукнуло хорошо за шестьдесят, так что Валин старался внимательно слушать то, что он говорит.

«А знаете ли вы, идиотики, как в списке добавляются новые пункты? Солдат умирает. Потом мы разбираемся, почему это произошло. Потом мы меняем список. Так что учите списки, мать вашу!»

К несчастью, для того чтобы вычислить в своих рядах предателя и убийцу, не существовало списков, не было намеченного распорядка. Впрочем, внести в это дело немного логики в любом случае не помешало бы.

– Во-первых, – начал Валин, отгибая палец, – мы знаем, что Эми в то утро, когда ее убили, собиралась встречаться с кем-то из кеттрал. Во-вторых, эта встреча была назначена в трактире Менкера. В-третьих, по словам Юрена, у Менкера тем утром не было других кеттрал, кроме Анник. В-четвертых, Анник – отмороженная сука…

– Четвертый пункт, как мне кажется, скорее относится к чувствам, чем к логике, – вставила Лин.

– …В-пятых, то, как была убита Эми, предполагает профессионализм и полное отсутствие моральных принципов – качества, свойственные кеттрал. В-шестых, и на чердаке, где была убита Эми, и на корабле, с которого меня сегодня бросали за борт, фигурировал один и тот же нестандартный булинь. В-седьмых, Анник попыталась утопить меня спустя полтора дня после того, как мы нашли тело и начали задавать вопросы.

«И наконец, в-восьмых, – добавил Валин про себя, – существует заговор, целью которого является перебить всю мою семью и захватить трон!»

– Вообще-то при такой подаче она действительно выходит не очень похожей на жрицу Эйры, – заметил Лейт.

– Ну хорошо, – вздохнула Лин, устало кивая. – Я согласна, все это выглядит довольно подозрительно. Однако я все равно не вижу смысла в действиях Анник. Зачем ей было убивать Эми? И почему таким ужасным способом?

– На этот вопрос я не могу ответить.

– Полагаю, обыкновенная склонность к разнузданному насилию не является достаточным поводом? – спросил Лейт.

Валин нахмурился. Возможно, он копал слишком глубоко. Даже если Анник действительно убила Эми, возможно, это убийство не имело ничего общего с заговором против его семьи. Казалось вполне правдоподобным, что снайперша могла связать и убить человека, просто чтобы попрактиковаться. Другое дело, что убийства проститутки, едва вышедшей из девчоночьего возраста, для практики было маловато. И это по-прежнему не объясняло узел, из-за которого он едва не утонул сегодня утром.

– Мне кажется, нам просто нужно больше информации, – предположила Лин.

Валин медленно кивнул.

– И я знаю одно хорошее место, где можно ее поискать.

* * *

Теоретически в том, чтобы обыскать чужой сундук, не было ничего сложного. Каждый из пяти бараков внутри представлял собой одно длинное помещение, а запирать свои вещи на замок кадетам не позволялось. Проблема была лишь в том, что в бараке постоянно кто-то был – один вернулся с ночной пробежки, другой прилег вздремнуть перед «месиловом». Если бы Лин запросто начала копаться в чужих вещах, в ее сторону тут же обратилось бы несколько взглядов и повернулось бы несколько голов. Поэтому Валину несколько дней приходилось носить в себе грызущее его беспокойство, сосредоточившись на тренировках, учебе и подготовке к грядущей Пробе. Вечером каждого дня они с Лейтом, Гентом и Лин собирались в своем углу столовой, чтобы обменяться бесполезными наблюдениями и подозрениями, а на самом деле просто выжидая, пока Лин сумеет найти способ заглянуть в сундук Анник.

Этим вечером, однако, Лин запаздывала. Валин взглянул в окошко на луну, прикинул ее высоту над горизонтом и покачал головой.

– Не нервничай, – сказал Лейт. – С Лин все будет в порядке.

– Конечно, – отозвался Валин.

Тем не менее он не мог перестать барабанить пальцами по поверхности стола. Ха Лин была тяжелее Анник и эффективнее в схватке, если борьба велась на кулаках и ножах. С другой стороны, исход боя чаще всего решался одним простым правилом: тот, кто бьет первым, уходит относительно целым. Валина беспокоило то, что в решающий момент Лин могла засомневаться. Анник-то сомневаться не будет.

– Тебе стоило бы подумать о себе! – добавил Лейт, помахивая стаканом. Хотя в стакане была обычная вода, пилот вел себя так, словно сидел в пивной, а в руках держал кружку с элем. – Это ведь тебе завтра назначено выступать против Анник в снайперском состязании.

– Спасибо за напоминание, ты меня очень утешил.

– Иди в задницу!

– И за дружелюбие.

– Просто пытаюсь внести в разговор нотку здорового реализма.

Валин снова покачал головой. Он был более или менее согласен с Лейтом, но это не особенно помогало. Валин был неплохим стрелком и довольно хорошо управлялся с луком, даже по меркам кеттрал, но Анник, забери ее Шаэль, стреляла прямо-таки с нечеловеческой быстротой. До сих пор она проиграла лишь одно снайперское состязание, да и то в нем ее соперником был Балендин, так что Валин был почти уверен, что лич нашел какой-то способ повернуть дело в свою пользу.

Не особенно утешало и то, что если ты выступал против Анник, то в результате чаще всего оставался с подбитым глазом, разбитой челюстью или выбитым зубом. Ничто из этого не входило в условия состязания – предполагалось, что участники просто подбираются как можно ближе к колоколу, чтобы выстрелить в него раньше своего противника, – однако для Анник было предметом особой гордости достать стрелой сперва колокол, потом одного из инструкторов, кишевших вокруг поля со своими длинными подзорными трубами, а потом и другого участника. Она использовала тупые учебные стрелы – кеттрал называли их «глушилками», – однако такой стрелы было вполне достаточно, чтобы выбить зуб или отправить человека в нокдаун. Годом раньше несколько кадетов направили жалобу командованию. Если Анник настолько хорошо стреляет, что может выбирать свою цель, говорили они, то ей должно хватить умения, чтобы попадать в грудь, а не в лицо. Ответ Анник, принятый инструкторами с определенным садистским удовольствием, гласил, что, если люди, отправившие жалобу, не хотят, чтобы им стреляли в лицо, они должны научиться не высовывать свои лица туда, где их можно достать стрелой.

– До Пробы осталось совсем немного, – сказал Лейт. – Я бы на твоем месте попытался как-то отказаться от участия.

– Отказаться невозможно.

– Всегда есть какой-то способ. Я уже пять лет занимаюсь тем, что уворачиваюсь от всякого дерьма. Именно поэтому я стал пилотом.

– Ты стал пилотом потому, что любишь скорость и ненавидишь бегать.

– Говорю же, я умею уворачиваться от всякого дерьма. – Лейт улыбнулся, потом посерьезнел. – Но вообще-то, Вал, если Анник действительно пытается тебя убить из-за того, что ты знаешь насчет Эми, тебе и правда не стоит оказываться с ней на одном стрельбище.

Валин и сам думал примерно так же, но он скорее дал бы отправить себя первым же кораблем к Шаэлю, чем позволить другому кадету, пусть даже убийце, отпугнуть его от участия в тренировочном задании.

– За состязанием будут наблюдать двое инструкторов с подзорными трубами, – напомнил он товарищу. – С ее стороны будет безумием пытаться пристрелить меня при них.

– Как знаешь, – пожал плечами Лейт. – Если что, плесну эля на твою могилку.

Он сказал это в шутку, но его слова напомнили о той ночи, когда они похоронили Эми. Лейт сделал большой глоток из своего стакана, поморщился, словно желая, чтобы там была не вода, а что-нибудь покрепче, и оба погрузились в угрюмое молчание.

Примерно в таком виде и застала их Лин, когда наконец ворвалась в зал столовой.

– Я кое-что нашла! – сообщила она, сверкая глазами.

Валин жестом пригласил ее сесть и бросил взгляд через плечо, желая удостовериться, что в столовой, кроме них, никого нет.

– Знаете, что эта девица держит в своем Кентовом сундуке? – спросила Лин, усаживаясь на скамью рядом с Лейтом.

– Послания безответной любви? – предположил пилот.

Лин подавилась смехом.

– Не угадал! Попробуй еще раз.

– Младенца-сиротку, которого она тайно, но с любовью выкармливает в надежде на его выздоровление?

– Стрелы! – сказала Лин.

– Просто стрелы? – Валин был обескуражен. Это не выглядело таким уж откровением.

– Их там, наверное, больше тысячи, – продолжала Лин. – Она их делает сама. Обстругивает древки, сама кует наконечники в кузнице, даже делает оперение из каких-то специальных перьев – северный черный гусь или еще какое-то дерьмо. У нее их там столько, что хватит несколько раз перебить все население островов. Я чуть было не бросила затею все это перерывать.

– Что ж, едва ли стоит удивляться, что лучший снайпер среди кадетов питает слабость к стрелам, – высказался Лейт.

– Но там было и кое-что еще, – заметил Валин, прочтя это в глазах Лин.

Она мрачно кивнула, потом, порывшись в кармане своего мундира, вытащила оттуда что-то золотистое и бросила через стол Валину. Он поймал предмет и недоуменно уставился на него. Это была прядь волос – тонких, мягких, светло-соломенного цвета.

– Это что… – начал он, хотя уже знал ответ.

К тому времени, как они нашли Эми, ее тело успело превратиться в отвратительный гниющий труп: плоть обвисла на костях, язык объеден мухами, глаза уже начали разлагаться в глазницах. Однако волосы девушки – мягкие, цвета выгоревшей соломы – буквально светились в бледном свете луны.

– Хал всемогущий! – выдохнул Лейт. – Чтоб я сдох не пожрамши!

Однако сколь бы увлекательным ни было это открытие, обсудив возможные варианты объяснения, друзья поняли, что оно, собственно, не говорит им ничего определенного. Анник и Эми были знакомы. Ну и что?

– Может быть, это трофей, – предположил Лейт.

– По-твоему, Анник из тех людей, которые хранят трофеи? – возразила Лин.

– Может быть, ей зачем-то нужно было доказательство, – сказал Валин. – Доказательство того, что она убила Эми.

– Дерьмовое же это доказательство, – парировал Лейт. – Вот голова была бы доказательством! Если ты показываешь голову убитого, есть шанс, что это ты его убил. Рука – тоже неплохое доказательство, но волосы?

Он развел руками.

– Кроме того, – добавила Лин, подбирая локон и снова рассматривая его, – что они могут кому-либо доказать, когда они засунуты на дно ее сундука?

Чем больше предположений они высказывали, тем больше Валин осознавал тщетность этих попыток. Как заметила Лин, Анник даже не обязательно сама отобрала у Эми волосы – кто-нибудь мог дать ей их, например, чтобы указать на жертву. Они не могли быть уверены и в том, что она вообще была на Крючке в тот день, когда убили Эми; кроме свидетельства Юрена, на это ничто не указывало. К тому времени, когда огарок в лампе догорел до основания, Валин был уже готов вломиться к Анник в барак, предъявить ей волосы и потребовать объяснений.

– О да, это отличный план, – сухо отозвался Лейт. – Уверен, она с радостью разъяснит все твои недоумения.

Валин, усталый и раздраженный, отмахнулся от него.

– Ты прав, ты прав! Ты прав, разрази меня Шаэль!

– Все-таки это шаг, – сказала Лин, кладя руку Валину на плечо.

Он почувствовал сквозь ткань ее ладонь, сильную и нежную одновременно. Она встретилась с ним глазами.

– «Никто не может пробежать тысячу лиг, – произнесла она, цитируя Гендрана, – но любой может сделать шаг, а за ним еще один».

– Следующий шаг, который я сделаю, будет направлен к моей койке, – зевнул Лейт, потягиваясь словно кошка. – Меня ждут предрассветные учебные полеты уже через пару колоколов.

Валин кивнул пилоту.

– Мы погасим лампу и тоже отправимся за тобой.

Лейт с ехидной усмешкой перевел взгляд с Лин на Валина.

– Никогда не поздно малость пощекотать друг у друга в штанишках, я понимаю.

– Иди пощекочи сам себя, Лейт, – резко отозвалась Лин. Они все были вымотаны, однако напряжение в ее голосе удивило Валина.

– Похоже, у меня нет других вариантов, – пилот пожал плечами, опустив взгляд на свою правую руку.

– Ты имеешь в виду, теперь, когда твоя шлюха мертва?

При этих словах Лин улыбка замерла у Лейта на лице.

– Она не была моей шлюхой.

– Ну разумеется. Это самое приятное, когда имеешь дело с наемным инструментом – если он ломается, тебе это до лампочки. Если бы Эми действительно была твоей, возможно, ты бы лучше о ней позаботился.

Валин поднял руку, чтобы остановить ее, но прежде чем он успел заговорить, Лейт сделал шаг вперед. Обычное добродушие пилота испарилось, словно масло из выгоревшей лампы.

– Не знаю, каким образом я вдруг оказался злодеем в этой истории, – проговорил он мягким голосом, сверкая глазами, – но не обвиняй меня только потому, что чувствуешь себя виноватой.

– Я? Чувствую себя виноватой? – взвилась Лин.

– Ах да, конечно. Я и забыл! Ты же всего-навсего покупала у нее фрукты. Ты никогда не покупала у нее секс. – Лейт с деланым смирением воздел ладони кверху. – И много ты ей платила? Несколько медных светильников? Этого было достаточно, чтобы она могла обеспечить себя едой? Достаточно, чтобы она могла перестать ходить на панель?

Лин молчала, отказываясь отвечать. Ее лицо было непроницаемым, словно закрытая книга.

– Прежде чем показывать пальцами на других, спроси лучше себя: что ты сделала, чтобы жизнь Эми стала лучше?

Глаза Лейта горели. Прежде чем Валин успел сказать что-нибудь успокаивающее, пилот развернулся на каблуках и, громко топая, вышел из столовой.

Долгое время после того, как смолкли отзвуки хлопнувшей двери, Валин и Лин сидели среди колышущихся теней в свете гаснущей лампы. Через какое-то время она протянула руку через стол, взяла его ладонь и переплела с ним пальцы. В темноте ему не было видно ее лица, но он крепко сжал ее руку.

– Я просто не могу… – начала она и снова замолчала.

Валин не был уверен, что она хотела сказать, но почувствовал ее эмоции – глубокое, тошнотворное чувство беспомощности, стоявшее за словами. Казалось невероятным, что кто-то мог убить невинную девушку, связать ее и подвесить, словно свинью на бойне, оставив истекать кровью – и все это в двух шагах от Гнезда. И кеттрал не только не смогли ее спасти – судя по всему, кто-то из братьев и сестер Валина по черному мундиру совершил это убийство.

– Мы разберемся, – мягко сказал он, убеждая не только Ха Лин, но и себя. – Вот увидишь.

Она скользнула на скамью рядом с ним, и какое-то время они сидели бок о бок – пальцы переплетены, тела раздельно. Валин чувствовал тепло ее тела, но в темноте она казалась отчужденной, окаменелой.

– Есть еще кое-что, – наконец вымолвила она. – Возле бараков я встретила Балендина. Или… это он встретил меня.

Валин напрягся, но Лин продолжила прежде, чем он ответил:

– Это выглядело странно. Он казался каким-то нервным, почти испуганным. Сказал, что хочет рассказать мне что-то про Сами Юрла.

– Про Юрла? – озадаченно переспросил Валин. – И что же?

– В том-то и дело. Он не сказал. Сказал, что что-то, что я должна увидеть своими глазами. Что это очень важно.

Валин нахмурился.

– Мне это не нравится.

– Еще бы. И все же… если он знает что-то про Юрла, какую-нибудь улику… Тот, кто убил Эми, не обязательно сделал это в оди-ночку.

– Юрл и Анник?

Валин попытался мысленно сопоставить эту неподходящую друг другу пару. У Сами Юрла среди кадетов имелась своя банда прихлебателей, но снайперша никогда к ней не принадлежала.

– Если Балендин обнаружил что-то подобное, – настаивала Лин. – Убийство…

– …он должен идти прямиком в командование.

– За исключением случая, если у него есть причина не делать этого.

Валин испустил глубокий вздох. Он вдруг понял, что устал – и это не была обычная, честная вымотанность, неизбежная после долгого месяца тренировок. Все эти постоянные поиски, догадки, контрдогадки, оглядки через плечо, сомнение и недоверие утомили его до полного отупения. Если одно яблоко оказалось гнилым, следовало предположить, что и остальные тоже с изъяном – но рассуждая так, можно было и умереть с голоду.

– Ну хорошо, – проговорил он, потирая глаза костяшками пальцев. – Но почему он пришел с этим к тебе?

– Может быть, он знает, что мы нашли тело Эми. И знает, что я скорее послушаю его, чем ты.

Валин хмыкнул.

– Спорный вопрос. У тебя характер взрывоопаснее.

– Может быть, он просто ненавидит меня немного меньше, чем тебя. У тебя дар вызывать к себе… неприязнь.

– И что же, после всех этих лет, что Балендин у Юрла на побегушках, теперь он хочет мириться? Бросить сынка атрепа ради того, чтобы дружить с нами?

– Может, и так, – отозвалась Лин. – Уделывать кадетов на ринге – это одно; выследить шлюху и порезать ее на кусочки на чердаке – совсем другое. Может быть, в нем все же есть капелька порядочности.

Впрочем, ее тон говорил, что она не считает это особенно вероятным. Порядочность… Странное слово, когда речь идет о людях, обученных убивать ударом ножа в спину.

– В таком случае мы пойдем вдвоем, и оба посмотрим, что он там такое хочет тебе показать, – решительно сказал Валин. – Если он не против поделиться с одним, может поделиться и с двумя. Обещаю, что выслушаю все, что он скажет.

– Не получится, – ответила Лин. – Это будет завтра утром, во время твоего стрелкового состязания.

Валин выругался.

– Ну хорошо, скажи ему, что мы не сможем посмотреть на это утром.

– Мне кажется, это не вещь, – задумчиво отозвалась Лин. – Мне кажется, это какое-то событие. Он хочет, чтобы я увидела, как Юрл что-то делает.

Валин сжал кулак, потом разжал.

– Где это будет?

Вопрос отозвался горечью у него во рту. Он не доверял Балендину, не доверял этому внезапному приступу чистосердечия. Восемь лет лич подманивал и избивал чуть ли не каждого из кадетов на островах, не считая Сами Юрла и его свиты. Когда была возможность сжульничать, он жульничал. Когда можно было солгать, он лгал. При мысли о том, что Лин должна отправиться куда-то вместе с ним, чтобы смотреть на какое-то тайное действо, у Валина внутри все сжималось. Хотя, конечно, клинок режет обеими сторонами, и если Балендин от природы был предателем, то мог предать и Сами Юрла, точно так же, как любого другого.

– Где? – снова спросил он.

– На Западных Утесах.

Западные Утесы представляли собой кусок бесплодной, пересеченной ущельями территории в северо-западном конце Карша. Несколько колючих кустиков, немного травы, неплохой вид на центр острова; также здесь со стороны океана гнездилось несколько морских птиц, а в скалах можно было найти интересные ракушки, оброненные чайками. Больше ничего интересного здесь не было.

– Что там может быть такого, что он хотел бы тебе показать?

– Именно это я и собираюсь выяснить, – ответила Лин с ноткой раздражения в голосе. Потом добавила, смягчив тон и сжав его руку: – Не беспокойся, Вал. Я возьму с собой боевые клинки и буду осторожна.

Валин медленно выдохнул.

– Там, наверху, ты будешь всего-навсего в миле от стрельбища, – сказал он.

Эта мысль несколько успокоила его: он только сейчас понял, что в глубине души ожидал услышать, что Лин встречается с Балендином в какой-нибудь заброшенной хибаре на Крючке. Разумеется, большой разницы все равно не было – какая-нибудь пакость могла случиться среди утесов точно так же, как и на тесном чердаке. Но все же мысль о том, что Лин по-прежнему останется на Карше, что она будет находиться всего в нескольких минутах быстрого бега от стрельбища, помогла ему расслабить мышцы живота.

– Ну хорошо, – наконец произнес он. – Шаэль свидетель, не доверяю я этому подонку, но и ты тоже далеко не дитя.

Она так и не отняла свою руку, и он внезапно остро ощутил эту мягкую тяжесть, нежное пожатие ее покрытых мозолями пальцев… После ухода Лейта они остались в столовой одни, и в первый раз с того момента, как Лин села рядом с ним на скамью, он посмотрел на нее прямо, пытаясь различить в темноте тонкие черты ее лица.

– Просто я боюсь за тебя, – тихо заключил он. Можно было сказать и больше, гораздо больше, но у него не было подходящих слов.

Лин смотрела на него, казалось, очень долго. Потом без всякого предупреждения наклонилась к нему и прижала свои губы к его губам. Поцелуй был теплым, жестким и мягким в одно и то же время. Валину доводилось спать с женщинами – но это все были проститутки с Крючка, и полученный опыт почему-то не вызывал у него большого энтузиазма. Но сейчас… это было нечто совершенно другое.

Ему показалось, что прошла целая вечность. Наконец Лин оторвалась от него.

– Прости, я… мне не следовало этого делать.

– Конечно, не следовало, – отозвался Валин, смущенный, но неожиданно очень счастливый. Его усталость как рукой сняло, по крайней мере на время. – Это должен был сделать я еще давным-давно.

Лин широко улыбнулась, встала и легко потрепала его по щеке.

– Посмотрим, что такое Балендин собрался мне показать. А ты постарайся не дать Анник слишком сильно попортить твое красивое личико на завтрашнем состязании!

Прежде чем Валин успел ответить, она повернулась к выходу. Он все еще улыбался, когда дверь закрылась за ней. Конечно, Лин не могла ему принадлежать ни в одном из общепринятых смыслов. Кеттрал не заключали браков, и немногочисленные нелегальные связи, существовавшие на островах, тщательно скрывались, глубоко погребенные так, чтобы они не могли помешать тренировкам или военным действиям. Тем не менее их могло ожидать какое-то будущее – жизнь, в которой они летали бы в составе одного крыла, каждый день работали бок о бок, может быть, даже состарились бы вместе, при условии, что ни один из них не схлопочет стрелу в спину. Это было немного, но на недолгий момент Валин позволил себе предаться мечтам.

А потом прозвонил колокол к третьей вахте, рывком выдернув его из размышлений, и вокруг снова сгустились темнота и тишина, плотная, словно вода, в которой он чуть было не утонул несколькими днями раньше.

18

Солнце висело высоко в небе и светило во всю мочь. Это было плохо. Это давало наблюдателям отличный шанс обнаружить его. Погода стояла безветренная, и это тоже было плохо. Легкий ветерок с океана мог бы заглушить случайные звуки, такие как шорох мелких камушков под его телом, прижимающимся к земле. День был жарким, жарче, чем обычно весной, и в этом тоже не было ничего хорошего. Пот градом катился у него со лба, жег глаза и мешал смотреть. Ему отчаянно хотелось утереться, но лишние движения были проклятием для снайпера. Поэтому он просто помигал глазами, прищурился и продвинулся еще на несколько дюймов по неглубокой ложбинке. Ложбинка тоже была выбрана неудачно.

Стрелковые состязания могли проводиться в любом месте на островах, но излюбленным местом инструкторов был кусок земли возле северного берега Карша, где поверхность резко поднималась вверх, заканчиваясь известняковыми утесами, обрывавшимися в море. Земля здесь была разбита сотней трещин, от крошечных бороздок до глубоких ущелий, словно Пта, Владыка Хаоса, взял весь остров в свою могучую длань и швырнул вниз, разбив о поверхность океана.

Наверху, на утесах, располагалась платформа наблюдателей – водруженная на подпорки деревянная конструкция, где находился бронзовый колокол величиной с человеческую голову. Сама задача была проще простого: подобраться к колоколу на достаточное расстояние, чтобы достать его выстрелом, и затем так же незаметно убраться восвояси. На практике же это было почти невыполнимо. На платформе стояли инструкторы Гнезда, вооруженные подзорными трубами, обшаривая окружающую местность в ожидании, когда очередной кадет совершит ошибку, хоть на мгновение оказавшись на виду.

Единственное укрытие предоставляли заросли местного кустарника и складки рельефа, и Валину за первые три года не удавалось подобраться к платформе и на полмили, не говоря уже о расстоянии, достаточном, чтобы выстрелить в колокол. Впрочем, в последнее время он начал делать некоторые успехи.

Разумеется, успех для кеттрал имел двоякие последствия. Успех означал, что тренировки стали для кадета слишком легкими, а это в свою очередь означало, что вскоре они станут значительно тяжелее. Одно дело, когда ты пробираешься через кусты в одиночку, имея сколько угодно времени, чтобы подобраться к колоколу, и совсем другое, когда ты делаешь это одновременно с кем-то еще, пытаясь не попасться на глаза не только наблюдателям, но и ему, и к тому же постоянно выжимая из себя еще немного скорости, чтобы успеть к колоколу первым. Но хуже всего – это когда ты соревнуешься с Анник. Молодая снайперша достигла такого совершенства, что в прошлом году ее выставляли уже против старших кадетов. Сейчас, однако, группа Валина сама приближалась к Халовой Пробе, и кадетов старше них просто не было.

«Когда тебе не везет, никакие тренировки не помогут», – подумал Валин.

Он повернул голову, не отрывая ее от каменистой почвы, чтобы посмотреть в западном направлении. Камни впивались в его плечо и грудь, острые осколки рвали черную униформу, а жалкая канавка, по которой он полз, оказалась чересчур узкой для выгнутого лука его арбалета, который застрял на повороте и разодрал ему живот. Кеттрал учили обращаться с самым разнообразным стрелковым оружием, но для снайперских целей не было оружия лучше арбалета. В отличие от обычного лука, из него можно было стрелять в позиции лежа, и единственным необходимым для этого движением, после того как ты его взвел, было нажатие пальца на спусковой крючок. Но разумеется, это означало, что ты должен был таскать эту Кентом клепанную штуковину за собой.

В довершение всех его проблем Валин понятия не имел, где находилась Анник. Он, конечно, и не ждал этого. Ему с головой хватало необходимости держаться незаметно, чтобы не попасться на глаза наблюдателям; он не собирался еще и охотиться за своей соперницей. В любом другом состязании он не дал бы и половины коровьей лепешки за информацию о том, где находится другой снайпер – но это было не любое другое состязание. Анник находилась где-то поблизости и подбиралась к нему так же несомненно, как и к колоколу. Несмотря на то, что он говорил Лин предыдущей ночью, лопатки Валина зачесались при этой мысли. Единственным утешением было то, что солнце, жара и неровная поверхность наверняка доставляют ей столько же неудобств, сколько и ему.

«Что ж, в таком случае надо двигаться».

Рассчитывая на то, что убогая расщелина поможет ему подобраться на расстояние выстрела, он полз по ней все утро, соблюдая достаточно осмысленный темп – один-два шага в несколько минут. К несчастью, по мере того как он поднимался в гору, ложбинка становилась все мельче и мельче и в конце концов практически перестала давать какое-либо укрытие. Сейчас ему достаточно было приподнять голову на малейшую долю дюйма, чтобы увидеть деревянную конструкцию башни наблюдателей и сверкающее размазанное пятно свисающего с нее колокола – в пятистах шагах от себя. Все еще слишком далеко, чтобы можно было стрелять.

Он прикинул возможность вернуться и начать сначала. Это было бы правильным решением, если бы все остальные факторы были равны – но они определенно не были равны. Было недостаточно просто незаметно выбраться на позицию; необходимо было сделать это быстро. Около восьми шагов практически без прикрытия – несколько жидких кустиков и пучки жесткой травы, – но если удастся преодолеть их так, чтобы его не засекли, то дальше можно будет затаиться за рядом валунов, может быть, даже подползти вдоль них поближе. План был рискованный, но, с другой стороны, все действия кеттрал были связаны с риском: даже просто быть кеттрал – уже достаточно рискованная вещь. На островах никто не учил тебя избегать риска; тебя учили его оценивать, выискивать возможности, действовать, опираясь на неопределенность.

Впрочем, в данный момент Валин не чувствовал в себе большого желания оценивать и искать возможности. Анник была где-то рядом, и она-то не тратила время на колебания из-за каких-то возможностей; ну разве что ему действительно очень повезло.

– А, Шаэль с ним со всем! – буркнул Валин, поднялся на четвереньки и опрометью ринулся вперед, карабкаясь по камням, стараясь держаться как можно ближе к земле и в то же время двигаться как можно быстрее. У него ушло около пятнадцати ударов сердца на то, чтобы ужом проползти по грязи и мелким камушкам, и хотя его сердце колотилось как бешеное, каждый удар, казалось, растягивался на целую вечность. В конце концов он рухнул на землю спиной к массивному известняковому валуну, потом перекатился на правый бок – так, чтобы между ним и открывающимся к югу пространством оказалась покрытая густой листвой ветка огнелиста. Лишь обеспечив себе достаточное прикрытие, он сделал паузу, чтобы перевести дух. Наблюдатели не засвистели в свисток. Анник не достала его стрелой. Валин расплылся в широкой улыбке. Все-таки иногда стоит идти на риск.

На протяжении следующего часа он осторожно подбирался все ближе и ближе к платформе наблюдателей, маневрируя среди кустов и пучков низкой травы, мелких ложбинок и каменистых уступов. Если он поднимал голову достаточно высоко, то мог ясно видеть колокол – а также двоих инструкторов, стоящих по сторонам от него и обшаривающих территорию своими подзорными трубами.

«Ну давай же, Хал, – молился он, дюйм за дюймом пробираясь вперед через каменное крошево. – Осталось совсем чуть-чуть!»

Арбалет, который он тащил с собой, был громоздким, но бил далеко – в безветренную погоду Валин попадал из него в цель больше чем за сотню шагов.

«Займи чем-нибудь Анник еще хоть ненадолго!»

Он полз вперед под прикрытием наклонного уступа, когда с платформы наблюдателей донесся резкий вскрик. Валин рискнул выглянуть из-за укрытия: один из двух инструкторов – Андерс Саан, судя по голосу, – бранился как матрос, держась рукой за грудную клетку.

– А-а, Шаэль побери! – рявкнул Валин, рванувшись вперед.

Судя по всему, Анник вышла на дистанцию поражения и сразу же принялась за работу. Несколькими мгновениями позже второй наблюдатель на платформе тоже перегнулся пополам – его черный силуэт дернулся так, словно его пырнули ножом. Стрелы-«глушилки» не могли убить, и Анник из уважения к инструкторам целилась им в туловище, а не в лицо; и тем не менее затупленный арбалетный болт бил весьма болезненно.

Валин стиснул зубы. Перед тем как стрелять в колокол, Анник понадобится перезарядить арбалет. Это значит, что она должна будет вновь натянуть лук при помощи заводной рукояти, вложить в паз новый болт и снова принять боевую стойку. Имелся ничтожно малый шанс, что он сможет использовать это время для собственного выстрела, особенно сейчас, когда наблюдатели технически не могли участвовать в происходящем. У нее уйдет по меньшей мере сорок секунд, чтобы…

Стрела расколола камень в нескольких дюймах от его головы и упала на гравий, словно дохлая птичка. Валин уставился на нее. Анник не могла перезарядить арбалет так быстро! Надо было зацепить тетиву, повернуть храповик… Никто не мог перезарядить арбалет с такой скоростью!

«Ну а она смогла, ты, Кентом клятый идиот!» – прорычал он сам себе, стремительно перекатываясь налево в попытке обеспечить хоть какую-то преграду между собой и тем направлением, откуда был произведен выстрел. Он свалился в крошечную ложбинку как раз в тот момент, когда еще одна стрела стукнулась в землю прямо над ним.

Стрела.

Арбалет не стреляет стрелами – он стреляет болтами. Анник успела так быстро перезарядиться потому, что она стреляла из обычного лука – хотя как она ухитрялась делать это из положения лежа, Валин не имел понятия. Но это было неважно. Она загнала его в угол и несомненно перебиралась на новую позицию, откуда сможет его видеть, пока он лежит здесь, беспомощный. Не пройдет и минуты, как следует ждать нового выстрела. Логичным решением в данной ситуации было бы сдаться. Снайперша несомненно выиграла состязание – она могла прозвонить в Кентов колокол в любой момент по своему выбору. Однако что-то в Валине бунтовало против того, чтобы вот так опустить руки. Для Анник игра была не окончена до тех пор, пока она не перестреляет всех, находящихся на поле, а если игра была не окончена, значит, он все еще мог выиграть. Валин принялся на четвереньках выбираться из ложбины. Нужно только доползти до…

Еще одна стрела скользнула в пыли непосредственно рядом с ним. Девчонка действовала быстро, но ее обычная точность ей изменяла. Валин собрался было улыбнуться – похоже, даже у Анник бывают неудачные дни, – но в этот момент взглянул на стрелу, и дыхание замерло у него в груди. В пыли, яркое и смертоносное, блестело отточенное острие. Стрела не была затупленной! Если бы Анник попала в цель, такой наконечник прошел бы насквозь через его грудную клетку и вышел бы с обратной стороны.

Взревев от ярости и страха, Валин вскочил на ноги. Теперь игры закончились. Никаких пряток. Никакого сидения за камнями и ползания по кустам. Он понятия не имел, как такое было возможно, при том, что за происходящим следили двое инструкторов, но Анник пыталась его убить! Она уже вышла на дистанцию, нашла нужный угол обстрела и, возможно, уже наложила стрелу.

Он ринулся вперед, мечась из стороны в сторону, перепрыгивая камни и расщелины. Если удастся добежать до того низкого гравийного уступа в пятнадцати шагах отсюда, то он будет в сравнительной безопасности, но для хорошо тренированного снайпера пятнадцать шагов – целая вечность. Сердце колотилось о ребра, легкие вздымались; он бежал, борясь с собственным страхом, вгоняя его в ноги, в легкие, используя его как топливо, чтобы бежать дальше. Еще пять шагов. Если он успеет добежать до уступа…

Стрела ударила его в плечо, прямо над легким, опрокинув лицом вперед на усыпанный каменной крошкой склон. Сперва он почувствовал только шок от удара. Потом пришла боль – яростное пламя, раздирающее плоть. Он перекатился на бок и посмотрел на перед своего мундира: стрела прошла через его тело насквозь, выйдя из груди и разорвав ткань. Наконечник и древко были залиты кровью. «Настоящая стрела, Кент ее дери», – отрешенно подумал он.

Он попытался опереться на руки, чтобы подняться на четвереньки, но ничего не вышло. Туман застилал его зрение, но он смог различить гибкую фигурку, поднявшуюся с земли примерно в сотне шагов. Анник небрежно держала в одной руке короткий лук с уже наложенной следующей стрелой. «Они видят ее, – вяло подумал Валин. – Неужели она не понимает, что инструкторы на нее смотрят?» Девушка легко, словно играя, вскинула лук, одним движением натягивая и спуская тетиву. Спустя мгновение до Валина донесся звон бронзового колокола, глухой и безжизненный, словно он слышал его из-под воды.

Лишь после того как она опустила лук, Анник взглянула в его направлении, повернув голову быстрым точным движением, словно птица. Сквозь кровавый туман, застилавший его зрение, Валин увидел, как ее глаза расширились, но не прочел ни радости, ни торжества на этом жестком, детском личике.

19

Уиниан IV не был похож на человека, способного убить кого-либо, тем более старого солдата, каким был Санлитун уй-Малкениан. Отец Адер был высоким и сильным, с могучими руками и пальцами, в то время как Верховный жрец Интарры, почти альбинос, был маленького роста, бледный, тонкогубый, сутулый, с головой, напоминавшей бесформенную тыкву. То, что отец Адер лежал мертвый в своей холодной гробнице, само по себе было достаточно горько, но при мысли, что его отправил к Ананшаэлю вот этот жалкий сморчок, ей хотелось вопить и рыдать одновременно. Если уж Санлитуну было суждено умереть, это должно было произойти в битве или в волнах бушующего моря. Стихия войны, зияющая пучина – вот враги, достойные ее отца! Уиниан же, несмотря на свое высокое положение, казался ей существом мелким и подлым.

«Тогда почему он не выглядит испуганным?» – нервно подумала она.

Рассветный дворец был рассчитан на то, чтобы внушать благоговейный трепет даже самым пресыщенным властителям. В его сердце, возвышаясь над всем городом, располагалось Копье Интарры – башня невероятной высоты, высеченная из цельного камня, с основанием, утопленным глубоко в материковую породу. История не сохранила сведений о том, чьи руки ее соорудили. У основания Копья находился Зал Тысячи Деревьев. Самый длинный и самый высокий зал во дворце был также одним из первых – просторное, гулкое сооружение из кедра и красного дерева, огромные колонны которого десять тысяч рабов тащили дюжину лет через всю Эридрою со склонов Анказа. Отполированные и промазанные маслом золотые стволы ряд за рядом уходили вверх, где отходящие от них, как при жизни, ветви поддерживали потолок. Это место было создано с таким размахом, что могло вселить робость даже в императора, правившего им со своего Нетесаного трона – однако Уиниан держался безразлично, с видом скучающим и даже самодовольным.

Его маленькие темные глазки перебегали с выстроившихся вдоль стен эдолийцев к скамьям, уже занятым Сидящими, которым предстояло выслушать обвинения и свидетельства против него, а затем то, что он сможет сказать в свою защиту. Уиниан облизнул губы – как показалось Адер, скорее от нетерпения, чем от нервозности, – и обратил свой взгляд на нее. Она знала силу своего собственного взгляда, обескураживающее воздействие, которое ее горящие радужки оказывали на тех, кто пытался посмотреть ей в глаза, и тем не менее Верховного жреца они, казалось, беспокоили не больше чем грандиозный зал. Он хладнокровно посмотрел на нее, когда она проходила мимо, чтобы занять свое место, и в уголке его губ заиграла едва заметная насмешливая улыбка. Затем Уиниан кивнул ей.

– Госпожа, – произнес он. – Или мне следовало сказать «министр»? Можно ли одновременно быть госпожой и министром?

– Можно ли одновременно быть убийцей и жрецом? – парировала она. Гнев вспыхнул, распространяясь под ее кожей, словно пожар.

– Госпожа министр, – отозвался Уиниан, в показном ужасе прижимая к груди трепещущую ладонь. – Боюсь, вы имеете в виду меня.

Адер подавила готовый сорваться с губ ответ. Они говорили негромко, и тем не менее некоторые из собравшихся уже поворачивали головы, прислушиваясь. Необходимо было придерживаться формальной процедуры, а она не включала в себя перепалку с обвиняемым. Подобная перепалка была ниже достоинства имперского министра; кроме того, спустя несколько минут убийца ее отца предстанет перед правосудием, гораздо более беспощадным, чем любые колкости Адер. Она прикусила ноготь, потом вспомнила о своем положении и сотнях наблюдающих людей и заставила себя вновь положить руку на колено. В том, что Уиниан заплатит за свои преступления еще до завершения дня, она была уверена, и все же Адер провела достаточно времени за изучением истории, чтобы знать, что и аннурское правосудие, при всем его великолепии, порой могло ошибаться.

Наиболее важным моментом был выбор Сидящих. Они избирались каждый день в случайном порядке специально обученными для этой задачи чиновниками: десятки групп по семь человек, которым предстояло заседать в десятках намеченных к слушанию судов. Как постановил еще Териал, каждая группа представляла собой Семерку: одна мать, один купец, один нищий, один священнослужитель, один солдат, один сын и один умирающий. Териал считал, что группа такого состава будет способна справедливо рассудить даже самых высокопоставленных граждан империи. Однако при помощи обмана и подкупа можно было оказать влияние на состав группы.

«Но я сама просматривала кандидатуры всех вероятных Сидящих, – возразила себе Адер. – Что я могла упустить? Что он знает такого, чего не знаю я?»

Гулкий звук двух огромных гонгов нарушил тишину. От их вибрации у Адер заныли зубы. Впервые со смерти отца она слышала этот звук, провозглашающий появление монарха, и на мгновение ей показалось, что сам Санлитун сейчас войдет через двадцатифутовые двери в зал суда, облаченный в свою неброскую государственную мантию. Когда вместо него появился Ран ил Торнья, она вновь ощутила, как сердце скрутила боль утраты. Казалось невероятным, что ее отца действительно больше нет, что она никогда больше не сядет напротив него за доской с расставленными камнями, не прокатится вместе с ним верхом. Философы и жрецы высказывали множество предположений насчет того, что случается с душой после того, как ее забирает Ананшаэль, но все их богословское и ученое крючкотворство не стоило и выеденного яйца. Ее отца больше не было; этот вот кенаранг, наряженный в плащ для верховой езды, стоивший столько, как если бы он был золотым, правил теперь Аннуром – по крайней мере до тех пор, пока не вернется Каден.

В случаях, когда речь шла о государственной измене, роль обвиняющей стороны исполнял сам император, так что сейчас, поскольку Санлитун был мертв, эта задача легла на плечи регента. Это беспокоило Адер. Ил Торнья, несомненно, был блестящим полководцем, но по его собственному признанию, он не испытывал интереса и не имел способностей к более тонким политическим маневрам. Разумеется, данный вопрос был скорее юридическим, чем политическим, к тому же ил Торнья казался искренне заинтересованным в том, чтобы голова Уиниана рассталась с плечами, но все же она чувствовала бы себя увереннее, если бы на его месте был кто-нибудь более искушенный, имеющий более глубокий опыт в нюансах аннурского законодательства.

– Я знаю, что вы беспокоитесь, – сказал он ей накануне вечером, когда они встретились в Ирисовом павильоне за чашкой тха, чтобы обсудить предстоящий суд.

– Вы солдат, а не юрист, – откровенно ответила она.

Он кивнул.

– И как солдат я хорошо усвоил одну вещь: когда мне стоит прислушаться к людям, которыми я командую. Мы репетировали все это дюжину раз с Йессером и с тем въедливым старикашкой, Юэлом – Шаэль меня забери, если я помню, как называется его должность…

– Летописец Правосудия. Это высочайшая юридическая должность в империи.

– Ну, как бы там ни было, он сутки напролет пытал меня каленым железом, так что теперь я могу повторить свою речь перед Сидящими хоть задом наперед, а то и перевести ее на ургульский, если будет надобность. Никак не ожидал, что в мои первые дни в качестве регента меня будут гонять как зеленого новобранца!

Это должно было несколько ее утешить. В Аннуре не было более светлых юридических умов, чем Йессер и Юэл, а дело против Уиниана казалось относительно простым – император был убит посередине Храма Света, во время тайной встречи с Верховным жрецом. Если у Ран ил Торнья хватит здравого смысла во всех подробностях следовать их советам, то она еще до захода солнца увидит, как Уиниана лишат должности, ослепят и предадут смерти.

Прежде, чем занять отведенное ему деревянное сиденье, ил Торнья почтительно преклонил колени перед Нетесаным троном, возвышающимся сзади среди теней. Трон будет пустовать до тех пор, пока не вернется Каден, однако даже незанятый, он привлекал к себе взгляды и вызывал приглушенные возгласы, словно это был спящий, но опасный зверь. Он был древнее, чем зал, выстроенный вокруг него, древнее, чем сам Рассветный дворец, древнее самых ранних воспоминаний – массивная глыба черного камня, торчащая из коренной породы, втрое превышающая рост самого высокого человека. Возле ее вершины ветер и вода за тысячелетия выдолбили углубление, превосходно подходящее для человеческой фигуры. Сама скала не позволяла легко добраться до этого сиденья, поэтому один из предков Адер в свое время повелел соорудить позолоченную лестницу, по которой император мог восходить на трон. До ее появления, однако, если верить писаниям Уззлтона Лысого – еще до появления императоров и даже самого Аннура, дикие племена Перешейка некогда выбирали своих вождей, устраивая кровавую свалку. Сотни воинов стремились взобраться на вершину скалы и усесться в углублении, поражая соперников острыми бронзовыми клинками. В трепещущем свете факелов Адер видела, что пол под черной каменной глыбой был красным – напоминание о крови многих поколений ее предков, впитавшейся в равнодушный камень.

Если ил Торнья и чувствовал некоторый трепет, то ничем этого не показал. Отдав дань почтения трону, он повернулся, чтобы окинуть взглядом собравшуюся толпу – сотни министров и чиновников, любопытствующих торговцев и аристократов, пришедших посмотреть на отправление правосудия и на унижение одного из великих мира сего, – после чего уселся на свое деревянное кресло и поднял руку, давая знак звенящим гонгам замолчать.

– Мы собрались здесь, – начал он громким голосом, разнесшимся по всему залу, – чтобы выяснить правду. В этом стремлении мы призываем богов, и прежде всего Аштаррен, Мать Порядка, и Интарру, чей божественный свет озаряет самую густую тьму, чтобы они направляли нас и придали нам силы.

Это была стандартная формула, открывающая любое судебное заседание от Поясницы до Изгиба, но в устах ил Торньи она прозвучала с особой четкостью и силой.

«Таким же голосом он командует в сражениях», – поняла Адер и впервые почувствовала зарождающуюся надежду. Кенаранг держался если не вполне царственно, то по крайней мере спокойно и уверенно, словно выполнял привычную работу. Она позволила себе на мгновение отвлечься от настоящего, чтобы заглянуть в будущее. После осуждения и казни Верховного жреца в Храме Света воцарится смятение. Она не просто отомстит за гибель своего отца – ей предоставится возможность использовать поднявшуюся смуту, чтобы лишить соперничающий орден силы и влияния. «Конечно, до конца мы уничтожать их не будем. Людям нужна их религия. Однако с этими легионами им придется расстаться…»

– Уиниан, – продолжал ил Торнья, прерывая ее размышления, – четвертый из носящих это имя, Верховный жрец Интарры, Хранитель Храма Света, предстоит перед лицом этого собрания по двум обвинениям: в измене высочайшей степени, а также в убийстве государственного служащего высшего ранга. Оба эти преступления караются смертной казнью. Как регент я намереваюсь изложить факты так, как они известны, после чего Уиниан самолично выступит в свою защиту. Семеро Сидящих, руководствуемые собственным разумением и вдохновением богов, затем должны будут высказать свое решение относительно вины или невиновности этого человека.

Он повернулся к Уиниану.

– Есть ли у вас какие-либо вопросы на данный момент?

Тонкие губы жреца растянулись в улыбке.

– Нет. Вы можете продолжать.

Адер нервно закусила краешек губы: в положении Уиниана едва ли было уместно указывать правителю государства, когда ему следует продолжать! Ил Торнья, однако, ограничился тем, что пожал плечами. Если его раздосадовало или смутило вызывающее поведение жреца, он ничем этого не показал.

– Вы можете выбрать своих Сидящих.

Это тоже было стандартной процедурой. В специально отведенных комнатах ожидали десятки отобранных Семерок. Каждой комнате был присвоен свой номер. Уиниану теперь следовало назвать любое число от одного до двадцати, и соответствующая Семерка Сидящих будет вызвана в зал суда для слушания дела и вынесения вердикта.

Но Уиниан не стал называть число. Облизнув языком тонкие губы, он метнул взгляд сперва на Адер, затем вверх, в темную пустоту под крышей зала.

– Как уже показало это судилище, – проговорил он голосом более тихим, чем у регента, но гладким и ровным, скользнувшим в зал словно змея, – люди склонны совершать слишком много глупостей. Я не буду подчиняться их суду.

Впервые брови ил Торньи сошлись на переносице. У Адер сжались мышцы живота, она сама не заметила, как приподнялась на сиденье.

– В таком случае, – выпалила она, – следует немедленно послать за палачом! Аннурская империя – это прежде всего государство, где правит закон. Именно наши законы отличают нас от дикарей в джунглях и степи, приносящих кровавые жертвы своим богам. И если этот так называемый жрец не собирается подчиняться этим законам – что ж, покончим с ним, и дело с концом!

На нее обратились сотни глаз. Ил Торнья тоже встретился с ней взглядом и успокаивающе поднял руку, кивком показывая, что уже понял суть ее возражения и она может не продолжать. Адер прервала тираду и снова заняла свое место, постаравшись сделать это со всем достоинством, на какое была способна. Окружающие регента министры в своих черных мантиях смотрели на нее как стервятники. Они не питали особенной симпатии к Уиниану, однако и в поведении Адер не прекращали выискивать слабое место.

«Я ничего не имею против вас лично, – сказал однажды Бакстер Пейн, глядя на нее своими слезящимися глазами, – но женщины не созданы для министерских должностей. Они чересчур… непостоянны, слишком склонны поддаваться эмоциям».

Адер сдержала ругательство.

«И вот как раз этим я и занимаюсь – позволяю себе поддаться эмоциям».

Жрец держал паузу, ожидая, когда уляжется гул разговоров, последовавших за ее внезапной вспышкой. Он явно наслаждался возбуждением толпы и ее собственным замешательством. Отец пытался научить Адер сдерживать свои чувства, но для этого умения у нее не хватало способностей.

– Если вы отказываетесь от суда… – начал ил Торнья, но Уиниан прервал его:

– Я не отказываюсь от суда в целом. Но этот суд я отвергаю! Верховному жрецу Интарры, избранному богиней, чтобы представлять ее на земле, не пристало ставить себя в зависимость от мелочных умов и ошибочных суждений мужчин и женщин. – Жрец широко распростер руки, словно приглашая всех собравшихся исследовать самые глубины своей души. – Я отказываюсь подчиниться суждению Семерых Сидящих! Вместо этого я взываю к самой богине, чтобы она вынесла свой приговор. По праву, дарованному мне издревле, я требую Суда Пламени!

Адер снова привстала со своего места.

Зал вокруг нее взорвался возгласами и криками, десятки споров и вопросов вспыхивали как лесной пожар. Она с самого начала поняла по лицу жреца, что тот надеется каким-то образом избежать предстоящего суда, но такое… Каждый гражданин империи действительно имел право на Суд Пламени с тех самых пор, как Анлатун Благочестивый взошел на погребальный костер своего брата, чтобы доказать свою невиновность, и сошел с него невредимым, чтобы занять Нетесаный трон. По утверждению Анлатуна, огонь не коснулся его, поскольку сама Интарра пожелала таким образом подтвердить его невиновность. В последующие годы возник наплыв преступников, требующих для себя правосудия богини. Все они сгорели, без единого исключения. Скончались в страшных мучениях. После этого Суд Пламени быстро утратил свою привлекательность и исчез как из практики, так и из памяти, оставшись лишь в виде записей в юридических манускриптах.

До настоящего момента.

– Пускай богиня рассудит! – продолжал Уиниан, негодующе возвысив голос так, чтобы его было слышно за гулом толпы. – Пускай меня рассудит богиня, – повторил он, подняв руку, чтобы привлечь к себе всеобщее внимание. – Владычица Света, Повелительница Огня. Моя богиня!

Адер впилась ногтями в свои ладони, но решилась больше ничего не говорить. Вместо этого она обратила свой взгляд к ил Торнье, чтобы посмотреть, как он справится с этим новым затруднением.

Кенаранг вскочил на ноги; казалось, он был готов вытащить длинный меч, висевший у него на боку. Но он ограничился тем, что махнул рукой рабу, стоявшему возле гонга, и спустя несколько мгновений густой гул успокоил собравшихся. Дождавшись, пока толпа стихнет, регент снова уселся и бросил взгляд на Йессера с Юэлом. Оба юриста – один высокий, другой коротенький, тощие, как скелеты, в своих болтающихся министерских мантиях – горячо, но неслышно спорили друг с другом, размахивая в воздухе руками в чернильных пятнах. Заметив взгляд регента, Юэл замолчал, поднялся и что-то вполголоса пробормотал на ухо ил Торнье. Тот выслушал, нетерпеливо кивая, и взмахом руки отослал чиновника назад.

– Очень хорошо, это значительно сэкономит нам время, – в конце концов объявил он. Его голос звучал чересчур шутливо, чтобы это могло успокоить Адер. – Никаких Семерых Сидящих, зачитывания показаний, возражений обвиняемого, ничего этого не будет. Вместо этого в соответствии с законом Верховный жрец должен будет продержать в пламени обнаженную руку до локтя на протяжении пятидесяти ударов гонга. Если за все это время его плоть останется неповрежденной, из этого будет заключено, что Интарра, видящая все, что происходит в Аннуре, сочла его свободным от обвинения. Ему позволят уйти без помех.

Ил Торнья сделал паузу и продолжал с коварной усмешкой на лице:

– Если же плоть или даже волосы на его руке окажутся опаленными или сожженными, – он пожал плечами, – в таком случае все его тело будет принесено в жертву священному пламени Интарры.

Он повернулся к Уиниану.

– Ты все понял, жрец?

Уиниан ответил такой же улыбкой.

– Понял, и возможно, даже лучше, чем любой из здесь присутствующих.

– В таком случае, похоже, нам не хватает только огня. Вот эта жаровня прекрасно подойдет.

Ил Торнья указал на металлическую решетку достаточного размера, чтобы зажарить на ней козу.

– Нет! – возразил Уиниан, подняв подбородок.

«Ты получил свой Суд Пламени, забери его Шаэль, – гневно подумала Адер. – Выбор жаровни ты не получишь!»

Кровь грохотала в ее ушах, но она заставила себя сохранять спокойное выражение лица и продолжала молчать. Ил Торнья поднял бровь.

– Нет? – Он явно не привык слышать это слово.

– Меня не будут испытывать на каком-то жалком пламени, как обычного преступника! Я Верховный жрец Интарры, ее посланник в этом объятом тьмой мире. Мое испытание должно проходить в таком месте и таким образом, чтобы оно было достойно того священного доверия, которым я облечен.

Адер затаила дыхание.

– Мое испытание должно проходить, – продолжал Уиниан, глядя на Адер, – в Храме Света.

Она снова оказалась на ногах, даже не заметив этого.

– Ни в коем случае! – воскликнула она, поворачиваясь к ил Торнье и другим присутствующим чиновникам. – Это невозможно! Этот червяк имеет право быть судимым по законам Аннура, которые, к несчастью, включают в себя этот устаревший довесок – но он не будет диктовать нам свои условия! Он держит в Храме Света вооруженных людей, если кто-нибудь забыл! У него там целая армия!

Уиниан с улыбкой поглядел на Адер.

– Довесок? Я собираюсь обратиться со священной мольбой к богине, которой вы якобы поклоняетесь, и вы называете это довеском?

– Это уловка! – отрезала Адер. – Мошенничество. Ты не можешь выжить в пламени и сам знаешь почему.

– В таком случае не будет вреда, если мне позволят подвергнуться Суду Пламени, – спокойно ответил Уиниан. Он обернулся к толпе, раскинув руки. – Я приглашаю всех, кто меня слышит! Все, кто живет под светом Интарры, кому освещает путь ее огонь, кто готовит пищу на ее костре, кто любит под ярким светом ее луны, все, кто трудится на суше и бороздит волны океана под полуденным светом ее солнца! Приходите все! Мне нечего скрывать от моих собратьев, как и от моей богини. Все приходите смотреть, как Пламя испытает меня, и судите сами, кто здесь чист сердцем и говорит правду, а кто полон лжи и коварства!

И эти слова поставили точку. Всего лишь несколькими фразами жрец сумел, минуя суд и даже сам трон, обратиться к религиозным чувствам людей. Разумеется, не все граждане Аннура были преданными приверженцами Интарры – у других богов тоже имелись свои храмы и жрецы, многие из которых обладали немалым богатством и популярностью, – но горожане были достаточно благочестивы, чтобы позволить человеку пройти испытание. Санлитуна любили в народе; многие, без сомнения, желали видеть, как Уиниан сгорит на костре, но они были согласны предоставить ему выбор времени и места. Ил Торнья мог бы отказать ему, однако дело и без того уже зашло слишком далеко. Если бы регент вмешался сейчас, то навлек бы на себя обвинения в самоуправстве и неверии – обвинения, которые Нетесаный трон едва ли мог себе позволить в сложный период перехода власти из одних рук в другие. Жрец не пытался защищаться – он атаковал, и его атака, хоть и менее явная, нежели убийство ее отца, тем не менее была направлена в самое сердце династии Малкенианов.

«Он знал все с самого начала, – поняла Адер с тошнотворным чувством в животе. – Мне следовало зарезать его в тюремной камере, пока он спал!»

Она отчаянно пыталась придумать какой-то третий путь, другую возможность, все что угодно, только не это шествие вдоль Дороги Богов под взглядами всего Аннура. «Отец бы знал, что делать…» Однако ее отец тоже оказался беспомощным. Уиниан обманул Санлитуна, заманил его в ловушку и убил, а теперь, судя по всему, готовился проделать то же самое с Адер. Ей хотелось кричать, но криком тут было не помочь. «Думай!» – приказала она себе. Однако мыслей в голове не осталось. Все, что она могла, – это следовать за развивающимися событиями и наблюдать их, словно в кошмарном сне.

* * *

Ни одно здание в городе не отстояло от Копья Интарры настолько далеко, чтобы от него не был виден этот невообразимый монолит, но предшественники Уиниана IV догадались, что если средоточие религиозной власти вынести за пределы Рассветного дворца, обособившись тем самым от правящей династии, то можно получить бразды правления над городом, над его духовной жизнью. Храм Света, головокружительно высокое сооружение из камня и цветного стекла, стоял примерно посередине Дороги Богов – достаточно близко к центру Аннура, чтобы было легко поддерживать связь с Рассветным дворцом, но не настолько близко, чтобы оказаться в тени его высоких красных стен.

В отличие от Копья, Храм Света был несомненно человеческим творением – но что это было за творение! Ряды арок, один над другим, громоздились до самого неба, и в каждой арке имелось огромное окно. Адер кое-что знала о стеклянном промысле: даже одно из таких стекол стоило больше, чем годовая прибыль преуспевающего торговца, и это не считая цены вырезки и перевозки. Здесь же их были тысячи, столько, что казалось, будто храм состоит не из камня, а из стекла – массивный, сверкающий множеством граней – драгоценность, рядом с которой меркли все соседние здания.

Ребенком Адер восхищалась величием и многоцветьем храма, но сейчас, сходя со своего паланкина под взглядами, кажется, половины населения Аннура, столпившегося вокруг, она прежде всего заметила вооруженных солдат на стенах и по бокам высоких ворот. И почувствовала, что ее страхи подтверждаются. Ил Торнья настоял, чтобы ее странную процессию от дворца к храму сопровождала тысяча гвардейцев – вдвое больше численности ожидающих их Сынов Пламени. Возможно, этого будет достаточно для победы, если дело дойдет до открытого сражения. Хотя, разумеется, в случае кровопролития нужно также учитывать и толпу. В дополнение к сотням людей, имеющих формальное отношение к суду, здесь собрались тысячи простых зрителей – кто-то из любопытства, кто-то из чувства негодования, – и в беспокойной толпе уже ползли слухи и зрело недовольство.

«Битва на Дороге Богов, – подумала Адер. – Шаэль пресвятой, тело моего отца еще не успело остыть, а империя уже разваливается и трещит по швам!»

Если ил Торнья и был озабочен происходящим, он ничем этого не показывал. Кенаранг сидел на своем коне, небрежно ссутулившись, и явно чувствовал себя там более удобно, чем где бы то ни было во дворце. Можно было решить, что он просто выехал прогуляться, однако в его глазах, когда он смотрел на толпу, появилось нечто, чего Адер прежде не замечала – некая хищная настороженность.

Уиниан, со своей стороны, выглядел торжествующим. Он поднимал свои скованные кандалами руки в сторону толпы, то ли благословляя, то ли защищаясь. «Несколько не к месту сказанных слов, и он может начать бунт прямо сейчас». Тем не менее через какое-то время, показавшееся вечностью, он все же повернулся и вошел в храм.

Внутри Храм Света выглядел, если это возможно, даже еще более внушительно, чем снаружи. Свет, заливающий пространство через все эти высокие окна, плясал на поверхности широких отблескивающих водоемов, бросая яркие волнистые отсветы на стены и колонны. На дне водоемов поблескивали брошенные молящимися монеты: медные светильники, серебряные месяцы, даже несколько золотых аннурских солнц от наиболее богатых. «Вот еще один источник дохода для Уиниана, – подумала Адер, только сейчас в полной мере осознавая размеры богатства и влияния жреца. – Еще один, который мы не облагаем налогом». На каждое из этих солнц можно было едва ли не полгода содержать солдата в полном доспехе – солдата, который вполне мог решить выступить против Нетесаного трона.

Эдолийцы, сопровождающие процессию, образовали кольцо и отгородили небольшое пространство в центре храма, сдерживая напор людей, жаждавших увидеть либо смерть, либо чудо. Адер вступила в это пространство вместе с ил Торньей, другими министрами и самим Уинианом.

– Здесь! – провозгласил Верховный жрец, обращаясь к толпе с вызывающей улыбкой. – Здесь я встречу свой Суд!

Ах вон оно что. Весь купол храма был сплошным стеклянно-хрустальным гимном свету – бесчисленные грани и фасеты, отражающие и преломляющие солнечные лучи в тысячах оттенков, – но наиболее впечатляющей деталью во всем этом была громадная линза, вделанная в самую сердцевину купола непосредственно над нефом.

Старый Семптис Годд объяснял Адер принципы устройства линз, еще когда она была совсем маленькой. Он показал ей, как при помощи круглого тщательно отшлифованного стекла можно разжечь небольшой костер во внутреннем дворе дворца. Адер хотелось посмотреть, что случится с муравьями, если испытать линзу на них, но учитель запретил ей это делать, заверив ее, что они сгорят с такой же легкостью, как и трава, но настаивая на том, что принцессе не пристало марать себя столь низменными занятиями. Сейчас Адер была рада, что пощадила муравьев, однако жалела, что не обратила больше внимания на лекцию Годда о линзах.

Там, на полу в центре нефа, в том месте, где линза фокусировала полуденные солнечные лучи, тусклым красным сиянием светилась каменная плита размером в квадратный фут; воздух над ней колебался. Долго это не могло продлиться – солнце подойдет к зениту, затем начнет медленно склоняться к горизонту, и камень остынет. Однако на протяжении минут десяти этот концентрированный поток света мог кипятить воду, превращать в уголь дерево – или же в одно мгновение дочерна сжечь плоть. Именно здесь жрецы столетиями приносили свои жертвы Интарре.

– Вот где я встречусь со своей богиней! – продолжал Уиниан, показывая на тлеющий камень.

Толпа ахнула, как один человек.

«Он не останется в живых после этого, – сказала себе Адер. – Это невозможно!»

Ил Торнья скептически посмотрел на камень.

– Но это не пламя.

Уиниан презрительно качнул головой.

– Это чистый поцелуй Интарры. Если ты сомневаешься в ее власти, – продолжал он, одним текучим движением стаскивая с плеч омофор и швыряя его в световой поток, – узри это!

Ткань вспыхнула еще в воздухе и опустилась на камень уже в виде горстки пепла. По толпе прошла волна возбуждения. Адер почувствовала, что ее вот-вот вырвет.

– Нет! – вскричала она, шагнув вперед. – Регент прав. Это не пламя. Этот человек потребовал Суда Пламени. Так пускай здесь будет настоящее пламя!

– Сколь мало принцесса понимает природу богини, – насмешливо проговорил Уиниан. – То множество форм, которые она может принимать. Когда я вступлю под ее горящий взор и не сгорю, весь мир узнает, кто здесь настоящий служитель Интарры! Ваша семья провозглашает, что ведет свой род от богини, но ее пути неисповедимы. Она лишила вас своей милости – а без ее милости кто вы такие? Не назначенные свыше покровители, но обыкновенные тираны!

Жар бросился в лицо Адер, кожа под одеждой стала скользкой от пота.

– Ты смеешь называть нас тиранами? – выпалила она. – Ты? Человек, убивший законного императора?

Уиниан улыбнулся.

– Пускай богиня рассудит нас.

«У него не получится, – вновь и вновь повторяла Адер про себя, как заклинание. – У него ничего не получится». Однако до сих пор жрецу удавалось насмехаться над судом и манипулировать происходящим. Этот испепеляющий жар не был настоящим пламенем, и улыбка так и не покинула его тонких губ.

– Я не приму этого! – упиралась Адер, повысив голос, чтобы перекрыть растущий гул толпы. – Я не принимаю этот суд!

– Ты, должно быть, забыла, женщина, – отозвался Уиниан язвительно, с презрением, – что ты не богиня! Твоя семья правила так долго, что вы стали требовать слишком многого.

– Я требую повиновения закону! – яростно ответила Адер.

Однако кто-то уже взял ее за плечо, мягко, но настойчиво увлекая назад. Она попыталась вырваться, однако ей было не по силам сопротивляться державшей ее руке. В припадке гнева она развернулась к наглецу.

– Отпустите меня! Я принцесса линии Малкенианов и Главный министр финансов…

– …и притом не очень умный, если вы думаете, что можете здесь что-либо изменить, – вполголоса отвечал ил Торнья, тихо, но твердо. Удерживающая ее рука казалась сделанной из стали. – Сейчас не время, Адер.

– Другого времени не будет! – выкрикнула она. – Сейчас или никогда!

Она забилась в железной хватке кенаранга; высвободиться ей не удалось, но она смогла снова повернуться лицом к Уиниану. Тысяча глаз неотрывно смотрели на нее, тысяча глоток что-то ревели и вопили, но она не слышала.

– Я требую твоей жизни! – завопила она, обращаясь к жрецу. – Я требую твоей жизни в расплату за жизнь моего отца!

– Ваши требования ничего не значат, – спокойно отвечал он. – Вы здесь не властны.

И затем он повернулся и вступил в поток света.

Уиниан IV, Верховный жрец Интарры, человек, убивший императора и отнявший у нее отца, не занялся пламенем. Даже самый воздух вокруг него казался жидкой струей светоносного жара, и однако жрец всего лишь распростер руки и подставил лицо под сияющий поток, словно под теплый дождик, позволяя ему омыть себя с ног до головы. Целую вечность он стоял так, потом наконец сделал шаг вперед и вышел из-под лучей.

«Невозможно! – думала Адер, обмякая в руках ил Торньи. – Это попросту невозможно!»

– Кто-то убил Санлитуна уй-Малкениана, – провозгласил Уиниан; торжество явно читалось на его лице, – но это был не я. Богиня Интарра подтвердила, что я не запятнан этим грехом, так же как некогда подтвердила невиновность Анлатуна Благочестивого. Те же, кто стремился меня унизить… – он подчеркнуто перевел взгляд с Ран ил Торньи на Адер, – сами оказались остановлены и посрамлены. Мне остается лишь молиться нашей Владычице Света, чтобы они запомнили преподанный им урок до грядущих темных дней!

20

Лучи утреннего солнца лились сквозь окна, яркие и безжалостные. Валин со стоном поднес руку к глазам, пытаясь защитить их от этого сияния. Вся комната была белой: белые стены, белый потолок, даже широкие сосновые доски пола были вычищены, выскоблены и выщелочены столько раз, что совершенно лишились какого-либо цвета. В воздухе стоял запах крепкого алкоголя, который кеттрал использовали для стерилизации ран, и травяных отваров, которыми они пропитывали повязки после того, как раны были вычищены. Валин предпочел бы передвинуть кровать в прохладную тень на другом конце комнаты, но Вильтон Рен, дежурный медик, дал ему строжайшие инструкции насчет того, чтобы лежать спокойно и неподвижно. Инструкции, которые он бы с радостью игнорировал, если бы не острое копье боли, пронзавшее его грудную клетку каждый раз когда он пытался хотя бы шевельнуться.

По словам Рена, его принесли сюда, вытащили стрелу, зашили и перевязали рану, и все это время он пребывал без сознания. Когда спустя сутки он наконец очнулся, его первая мысль была не о пробитом плече и не о той, что выпустила стрелу. Его первая мысль была о Ха Лин. Что бы там ни произошло на стрельбище, он остался жив; но у него не было той же уверенности относительно Лин, ведь она должна была встретиться. Полдюжины раз Валин пытался выбраться из кровати; при последней попытке ему даже удалось добраться до двери, прежде чем он потерял сознание. Там его и нашел Рен.

– Послушай-ка, – прорычал тот, поднимая его с пола и возвращая обратно на койку. – Я здешний медик, так? Кто-то сломал руку – он приходит ко мне. Выбили глаз – приходит ко мне. Разбил свою дурную голову во время сброса бочонка – его приносят ко мне. Если бы с твоей подругой что-то случилось, я бы об этом знал.

Он окинул Валина оценивающим взглядом.

– В общем так: либо ты лежишь на своей Шаэлем клятой койке сам, либо я могу достать кусок хорошей веревки и привязать тебя к ней. Решать тебе.

Хотя Рену уже давно перевалило за пятый десяток и половину своей жизни он не вылезал из лазарета, шея у него была как у быка, руки толще, чем Валиновы ноги, и по выражению его изрезанного шрамами лица было видно, что он с радостью изобьет своего пациента до полусмерти, чтобы иметь возможность его вылечить. Тем не менее, несмотря на грубость тона, слова медика успокоили Валина. Карш был маленьким островом. Если бы Лин действительно попала в переделку, эта новость быстро добралась бы сюда.

Он знал, что должен благодарить судьбу за свое собственное ранение. Стрела прошла навылет, миновав все основные артерии и органы, на расстоянии толщины пальца от легкого. Медики достаточно быстро получили доступ к ране, чтобы промыть ее какой-то жидкостью, которая жгла как кислота, однако, по всей видимости, хорошо предохраняла от любого заражения. По словам Рена, Валину нужно было всего лишь немного покоя, и он сможет полностью поправиться. Такая удача выпадает на долю не так уж часто, и солдату следовало бы оценить подобное везение по достоинству, однако Валин был не в том настроении, чтобы испытывать благодарность. Едва он успел справиться с первоначальной озабоченностью по поводу Ха Лин, как реальность накрыла его словно каменная плита: Анник пыталась его застрелить! Средь бела дня, на глазах у двух инструкторов она натянула лук и пустила стрелу прямо ему в грудь.

Когда Рен в очередной раз вошел с миской бульона, Валин поманил его к себе. Его голос был еще слишком слаб, чтобы общаться громче, чем шепотом, однако эти слова он произнес жестко и непреклонно:

– Ее поймали?

– Поймали? – отозвался Рен, ставя миску на прикроватный столик. – Кого поймали?

– Анник! – прохрипел Валин. – Чертову девчонку, которая в меня стреляла!

Медик пожал плечами.

– Ее не пришлось особо ловить. Она была не меньше других удивлена тем, что стрела оказалась не глушилкой.

Валин уставился на него.

– Удивлена? Ей-то с чего удивляться? Она же и выпустила ее! Она выпустила целых три штуки!

– Но только та, что попала в тебя, оказалась с боевым наконечником. Остальные две были глушилки.

– Да нет же, – Валин замотал головой, вспоминая стрелу, свистнувшую в пыли рядом с ним. Он ведь потому и ринулся бежать, что увидел наконечник этой второй стрелы! – Нет. По крайней мере две были заточенные!

– Можешь рассказать об этом старшему инструктору Раллену, – пожал плечами Рен. – Он ведет расследование этого дела. Похоже на то, что девчонку привлекут за халатность в боевой ситуации. Этот поступок рассмотрят, а ее саму отстранят от учений вплоть до Халовой Пробы.

Его слова ударили Валина, словно молотом.

– Халатность… – еле выговорил он. – А пока что она, получается, разгуливает на свободе?

– А ты чего бы хотел?

Валин раскрыл рот.

– И как она объяснила тот факт, что у нее оказалась хотя бы одна стрела с боевым наконечником на учебном состязании?

– Говорит, с наконечником что-то случилось. Говорит, что стрела, которая в тебя попала, должна была быть глушилкой, но должно быть, она каким-то образом что-то перепутала.

– Еще бы не случилось, Кент меня забери! – взорвался Валин. Он попытался сесть, но раненое плечо пронзила боль, и он бессильно обмяк на койке, шипя сквозь стиснутые зубы. – Случилось то, что она поменяла глушилку на боевую стрелу.

– Слушай сюда, – сказал Рен, предупреждающе помахивая ложкой. – Я не знаю всех подробностей, но мы тут на островах. Ты – один из кеттрал. Здесь у нас не курсы кройки и шитья. Стоит дать людям луки и мечи и приказать им прыгать с птиц и взрывать все, что попадет под руку, и время от времени кому-нибудь из них обязательно прилетит острый кусок железа туда, где это неприятно. Я здесь уже не первый день и видел такое не раз. Глушилка и боевой наконечник не так уж сильно различаются, особенно во время боевых действий.

– И Раллен купился на это? – спросил Валин, изумленный до того, что наполовину принял происходящее.

– Раллен тоже здесь не первый день. Несчастный случай на учениях, такое бывает. Не стоит того, чтобы жертвовать ради этого лучшим снайпером на курсе.

Неспособный ничего ответить, Валин лишь покачал головой. Рен хлопнул его по плечу своей твердой, мозолистой ладонью.

– Послушай, парень. Я знаю, каково тебе сейчас. Ты получил стрелу в грудь, ты злишься. Но есть такая вещь, как обычная дерьмовая невезуха. Может, ты и сын императора, но не стоит считать все, что происходит вокруг, заговором против тебя.

Громко топая, медик вышел за дверь, а его слова продолжали крутиться у Валина в голове. «Не стоит считать все, что происходит вокруг, заговором против тебя…» Было бы очень заманчиво в это поверить – поверить, что случившееся было просто какой-то ужасной ошибкой с неожиданно счастливым концом… но не следовало забывать про эдолийца. Корабль направлялся, чтобы забрать его с Островов. Увезти в безопасное место. По словам умирающего, любой мог оказаться замешанным в заговоре – любой из окружающих.

* * *

Анник пришла как раз перед вечерней трапезой. Валин смотрел в окно, пытаясь определить, является ли корабль, виднеющийся в отдалении, имперским шлюпом или купеческим судном, когда дверь беззвучно распахнулась. Он взглянул в том направлении и увидел снайпершу – она стояла в дверном проеме, безмолвная и неподвижная, с неизменным луком в руках. Почувствовав укол страха, Валин понял, что лук натянут.

– Валин, – проговорила она с коротким кивком. Ее глаза, голубые как арктические льды, не отрывались от его лица.

Он окаменел. В обычной ситуации у него было бы преимущество в ближнем бою с ней, однако сейчас даже сидеть прямо требовало от него больших усилий; он никак не смог бы побороть ее в таком состоянии. Позвать Рена? Но медик пошел в столовую ужинать, после чего собирался принести Валину еще одну миску супа. Значит, оставалось полагаться только на поясной нож.

Нож лежал на деревянном столике возле кровати, рядом с обрезками яблока. Валин прикинул свои шансы – примерно пятьдесят процентов, что он успеет схватить его и бросить, прежде чем Анник выудит стрелу из колчана, – и решил, что это довольно неплохо. Давненько уже ему не предоставлялось настоящего шанса в честном поединке.

– Чего ты хочешь? – спросил он, медленно подвигаясь в сторону стола и попутно освобождая правую руку из-под одеяла.

– Я не пыталась тебя убить, – сказала она прямо.

Валин захлебнулся смехом, отдавшимся в его груди острой болью.

– Ты что же, пришла сюда извиняться?

Анник склонила голову на одно плечо, размышляя над вопросом.

– Нет, – спустя несколько мгновений отозвалась она. – Я пришла, чтобы сказать тебе, что я не пыталась тебя убить.

Валин рванулся за ножом. Он двигался медленнее, чем ожидал, медленнее, чем надеялся; но ведь Кентом клятое оружие было всего лишь в нескольких шагах! Если он всего лишь… но прежде чем он успел хотя бы вытянуть руку, Анник наложила стрелу, вскинула лук и спустила тетиву. Нож с грохотом отлетел в сторону, скользя по полу, а на его месте выросла стрела, еще дрожащая от удара. Валин смотрел на нее, пока она не затихла, потом позволил рукам упасть обратно на койку. Вот, значит, и все. Снайперша загнала его в угол. Больше он ничего не мог сделать.

Она спокойно смотрела на него; следующая стрела уже была наложена на тетиву. Не лучший способ умереть – вот так, застреленным на больничной койке, – но с другой стороны, подумал Валин, любой способ вряд ли покажется особенно хорошим тому, кто собирается умирать.

– Значит, ты тоже участвуешь, – устало проговорил он.

Ему доставило некоторое облегчение в конце концов поставить рядом с этим заговором хоть какое-то лицо, даже если это было не то лицо, которое он ожидал увидеть.

Анник помолчала, прежде чем отозваться:

– Участвую в чем?

– Во всем этом дерьме, чем бы оно ни было, – ответил Валин, слабо махнув рукой. – Мой отец. Я. Каден.

Он прикрыл глаза, подумав о брате – не предупрежденном, неподготовленном, который будет вести свою странную полуаскетическую жизнь, которая была ему предписана, вплоть до того момента, когда кто-то вонзит клинок ему в спину. В этом не будет ничего сложного – там, у черта на куличках, на самом краю империи.

Анник потеребила пальцем тетиву.

– Ты говоришь бессмыслицу. Медик давал тебе что-то, чтобы успокоить боль?

Валин начал отвечать, но остановился. Может быть, она просто играла, чтобы подразнить его перед последней минутой? С другой стороны, Анник никогда не играла. Кажется, в ее жизни было всего лишь две цели – тренироваться и убивать, так что если бы она действительно хотела его убить, то несколькими минутами раньше выстрелила бы ему в шею, а не в нож.

– Зачем ты пришла сюда? – настороженно спросил он, чувствуя, как в нем разгорается слабая надежда.

– Чтобы сказать тебе, что я не пыталась тебя убить, – ответила она в третий раз. Ее глаза были твердыми, как осколки стекла. – Если бы я хотела тебя убить, то нашла бы лучший способ, чем делать это средь бела дня посередине состязания.

– Что ж, слава Кенту, что ты вчера стреляла не так хорошо, как сегодня, – сказал Валин, махнув в сторону стрелы, вонзившейся в стол. – Иначе ты бы пробила мне своей боевой стрелой голову, а не плечо.

Анник сузила глаза. Если бы это не было совсем уж безумной мыслью, Валин бы решил, что задел ее профессиональную гордость.

– Наконечники были не те, – наконец вымолвила она. – Они уводили выстрел в сторону.

Валин подумал.

– Ты хочешь сказать, что думала, будто стреляешь глушилками, а не боевыми?

Как ни странно, это имело некоторый смысл. Разница в весе и форме наконечника стрелы действительно могла объяснить ее промахи, особенно на таком близком расстоянии.

– Я хочу сказать, – поправила его Анник, – что наконечники были не те.

Она дернула подбородком в сторону стрелы, торчавшей из прикроватного столика.

– Эту они вытащили из тебя. Я нашла ее в той комнате, когда вошла. И это вторая причина, почему я пришла сюда.

Валин уставился сперва на нее, потом на стрелу. Ржавое пятно на древке было кровью – его кровью, понял он. Неловкой рукой он раскачал ее и выдернул из шероховатой столешницы.

– Стандартный боевой наконечник, – сказал он, показывая стрелу Анник.

– Вот именно, – отозвалась та, не вдаваясь в объяснения.

Валин вновь обратил внимание на стрелу. Помимо кровяных пятен, в ней не было ничего необычного. Он сам на стрельбах выпустил, наверное, несколько тысяч точно таких же. Вот только…

– Ты не используешь стандартные наконечники, – проговорил он с растущим пониманием. – Ты куешь их для себя сама.

Снайперша кивнула.

– Но как получилось, что ты выпустила стандартную боевую вместо своей глушилки и не заметила разницы? – спросил Валин, одновременно озадаченный и недоверчивый. – Как она вообще оказалась у тебя в колчане?

– Я не знаю, – ответила Анник.

Ее тон был невыразительным, деловым, непроницаемым. Все ее тело, Кент его забери, было непроницаемым! Кеттрал с молодых лет тренировали видеть намерения врага по тому, как он стоит, как держит оружие, куда направлен его взгляд. Можно было обнаружить сотню мелочей – побелевшие костяшки на рукоятке меча, приподнятые плечи, промелькнувший кончик языка на пересохших губах. Едва заметное движение глаз могло сигнализировать о неминуемой атаке или возможности блефа. Анник, однако, могла бы точно так же стоять в очереди в мясную лавку или рассматривать статую на Дороге Богов в Аннуре. Если ее и заботило то, что она едва не убила брата императора, она ничем этого не показывала. Она так и не двинулась от двери, где стояла, держа возле себя лук – расслабленно, но наготове; тонкое детское личико невыразительно, как эти пустые белые стены.

Валин обессиленно повернулся на бок. Его голова гудела от попыток найти во всем этом хоть какой-то смысл. Тело тоже болело: в ходе его жалких усилий рана вновь открылась, и теперь кровь сочилась ему на грудь, а плечо с каждым вдохом пронзала боль. Зато больше не казалось вероятным, что Анник собирается его убить – по крайней мере, не прямо сейчас.

– А что там было с узлом? – устало спросил он. – Тем, который ты завязала, когда мы играли в утопленников?

– Двойной булинь. В таких обстоятельствах его развязать трудно, но ничего невозможного.

Валин внимательно наблюдал за ее лицом. По-прежнему никаких знаков.

– Ты действительно в это веришь, правда? – спросил он после долгой паузы.

– Это правда.

– Правда, – повторил Валин. – И как ты думаешь, что я обнаружил там, внизу, когда едва не утонул?

– Ты обнаружил двойной булинь, – ответила Анник. – Тебе не удалось его развязать, и ты попытался придумать какое-то оправдание для Фейна. Поэтому ты солгал насчет дополнительных петель.

Она сказала это абсолютно без эмоций, как если бы ложь вышестоящему офицеру и обвинение своего товарища-кадета были всего лишь тактическим ходом, не хуже любого другого, о котором можно судить лишь исходя из того, насколько он удался. Ничто здесь не вызывало у нее раздражения; ничто не удивляло.

– А Эми? Что насчет нее? – спросил Валин наобум, повинуясь внезапному импульсу. – Это ты ее убила?

Наконец-то он добился хоть какой-то реакции. Что-то темное и страшное промелькнуло в глазах Анник – тень гнева и разрушения.

– Как ты знаешь, мы ее нашли, – продолжал Валин, развивая атаку. – Симпатичная была девушка… до того, как с ней позабавился ее убийца.

– Она… – у Анник в кои-то веки не было слов, тонкие черты ее лица исказились. – Она…

– Что – она? Она умоляла тебя перестать? Она не должна была умереть? Может быть, она сама напросилась?

Каждое слово давалось ему с усилием, каждый звук терзал рану в его груди, но он продолжал метать слова в снайпершу, словно ножи, пытаясь задержать ее в оборонительной позиции, заставить отступить, после чего – неминуемо – споткнуться.

– Я знаю, что вы встречались тем утром, – продолжал он. – Неужели ты потратила весь день на то, чтобы ее убить?

Анник подняла лук, и на мгновение Валин решил, что она все же собирается его пристрелить. Ее дыхание вдруг стало тяжелым, пальцы только что не дрожали. Позабыв о страхе, он зачарованно смотрел, как она содрогается, заставляя себя успокоиться. Затем, не произнеся ни слова в оправдание, она повернулась на каблуках и исчезла за дверью. Долгое время он лежал, просто глядя в темный дверной проем и тщетно пытаясь воссоздать в памяти выражение, которое увидел на ее лице.

Когда несколько часов спустя в палате наконец появилась Ха Лин, она застала его в том же самом положении.

Валин не побеспокоился зажечь маленький светильник возле кровати, и поначалу в сгущающихся сумерках он разглядел только ее силуэт – крутой изгиб бедра, контур высокой груди на фоне беленой стены. Он чувствовал ее запах: легкий аромат соли и пота, который он научился различать за сотни учебных заданий.

– Лин, – начал он, встряхивая головой, чтобы выбросить оттуда воспоминания об Анник, – ты не поверишь, что…

Но слова замерли у него в гортани, когда Ха Лин шагнула к кровати и на нее упал угасающий свет от окна. Ее губа была разбита, поперек лба шла глубокая рана. Повреждения были не сегодняшними, но несомненно жестокими.

– Во имя Шаэля, что… – начал он, протягивая к ней руку.

Она отдернулась, словно от удара.

– Не прикасайся ко мне.

Ее голос прозвучал жестко, но отдаленно, словно она говорила из глубины сна. Валин снова откинулся на подушку. Его глаза пылали, сердце грохотало в груди.

– Я спрашивал Рена! – проговорил он. – Он сказал, что с тобой все в порядке.

– В порядке? – переспросила она, взглянув вниз на свои руки, словно видела их впервые. – Да, наверное, со мной все в порядке.

– Да что с тобой приключилось?

Он снова протянул к ней руку. Лин отвернулась к окну, отодрала с костяшки пальца засохшую корочку, выбросила ее в ночную темноту.

– Вела себя неосторожно, – проговорила она наконец.

– Что за ерунда, Лин! – возмутился Валин. – Такие фингалы не получают, просто споткнувшись посреди дороги. Давай, во имя Хала, рассказывай, что там у тебя произошло?

Горячность в его голосе наконец преодолела ее апатию, и она ответила с гневом не меньшим, чем у него, кривя губы то ли в хмурой гримасе, то ли сдерживая рыдание:

– Сами Юрл и Балендин Айнхоа – вот что у меня произошло. Они пришли на Западные Утесы вдвоем.

– И они… сделали с тобой это? – он слабо повел рукой в направлении ее лица. Потом изо всей силы стиснул кулак. – Ублюдки! Кентом клятые, Шаэлем трепанные ублюдки! Я знал, что не должен тебе позволять…

Лин рассмеялась тихим, неприятным смехом.

– Не должен мне позволять что? Гулять по островам без сопровождения? Выходить наружу после того, как стемнеет? – Она тряхнула головой. – Может быть, тебе не следовало позволять мне играть с острыми предметами?

– Я не это хотел сказать…

Валин остановился. Внутри него зародилась новая тошнотворная мысль.

– Они ведь… – Он не знал, как облечь это в слова. – Они тебя не…

– Изнасиловали? – подсказала она, подняв подбитую бровь. – Ты это хотел спросить? Не изнасиловали ли они меня?

Он молча кивнул, оглушенный мыслью о такой возможности.

Лин повернулась и сплюнула в открытое окно.

– Нет, Валин, – ответила она. – Эти говнюки меня не изнасиловали.

Облегчение волной прокатилось по нему.

– Ну что же, это…

– Что «это»? Это хорошо? – взвилась Лин. – Хорошо, что они не содрали с меня униформу и не оттрахали меня? О да, какое утешение! – В ее глазах пылали отблески светильника, так что казалось, будто они горят собственным светом. – Они совали меня мордой в грязь, били по ребрам, сломали мне нос и, возможно, одно ребро – но, по крайней мере, моя драгоценная дырка в неприкосновенности!

– Лин… – осторожно начал он.

– Знаешь, Валин, катись ты куда подальше, идиот! – Он вдруг понял, что она плачет, однако слова звучали резко и отчетливо. – Суть в том, что они могли, слышишь, могли сделать со мной все, что пожелают! Могли изнасиловать, могли убить и выкинуть мой труп в океан. Все что угодно. Я не была способна никак им помешать!

Она долго, прерывисто вздохнула, потом вытерла слезы тыльной стороной ладони.

– Но почему? – спросил Валин. – Почему они это сделали?

– Они сказали, что это расплата, – ответила Лин. Ее всхлипывания и гнев внезапно исчезли, сменившись невыразительным, бесцветным тоном. – Сказали, что хотят напомнить мне, что бывает с теми, кто бросает им вызов на ринге.

– Но они же победили!

В голове у Валина царил беспорядок.

– Конечно, победили, – девушка устало кивнула. – А потом еще раз победили, и еще, и еще.

– Жаль, что меня там не было, – сказал Валин, пытаясь сесть.

– Да что с тобой такое? Ты вообще слушаешь, что я тебе говорю? – Лин медленно повернулась к нему лицом. – Хал свидетель, иногда ты едва ли не хуже, чем эти двое ублюдков!

Она снова набрала в грудь воздуху и потом заговорила с ним медленно, словно втолковывая глупому ребенку:

– Они напали на меня потому, что я переступила границы, которые они для меня установили, потому что я плохо себя вела. – Она снова устало тряхнула головой. – А теперь ты делаешь в точности то же самое: говоришь мне, куда я должна или не должна ходить и что я, оказывается, должна советоваться с тобой, прежде чем начать зашнуровывать свои Кентом драные штаны!

– Хорошо, – ответил Валин. – Я все понял. Прошу прощения.

– Нет. Ты ничего не понял. Ты не можешь ходить за мной повсюду. Ты не можешь сидеть со мной каждую ночь, пока я сплю.

– Я могу помочь, – упрямо сказал он.

– Иди к черту. Я солдат, такой же, как ты. Такой же, как Сами Юрл.

Она отодрала еще одну корочку, пока говорила, и теперь уставилась на нее, дрожа всем телом. Один за другим она сжала пальцы в кулак, глядя, как в ссадине набухает кровь.

– Просто я была неосторожной, вот и все, – сказала она наконец. – Больше это не повторится.

Валин почувствовал, словно у него в животе образовался холодный камень. Плечо пульсировало болью, но сейчас ему было глубоко наплевать на плечо.

– Все, что ты захочешь, – произнес он. – Все, что тебе понадобится. Только скажи.

– Я не… Я думала, мне нужно с тобой поговорить. Думала, это поможет. – Она стряхнула кровь с пальцев. – Глупость. Как это может помочь? Что сделано, то сделано; теперь ничего не вернуть. Может, ты и сын императора, но ты не можешь заставить песок в песочных часах сыпаться обратно.

Она повернула голову и наконец встретилась с ним глазами.

– Обратно пути нет – только вперед. Что мне нужно, так это немного времени.

– Нет! – автоматически отозвался он. – Лин, подожди…

Он снова протянул к ней руку, но она увернулась от попытки ее схватить.

– Мне нужно немного побыть одной, Валин. Сейчас это единственное, что ты можешь для меня сделать. Не думай, что ты должен меня защищать только потому, что мы один раз поцеловались тогда в столовой. Я не принадлежу этим подонкам – но будь уверен, я не принадлежу и тебе.

21

Нельзя обвинять человека, думал Каден, если он поверил, что Тан может дать ему некоторое послабление теперь, когда перед ним раскрыли тайну загадочных кента. В конце концов старшие монахи стали доверять ему, посвятили в секреты, открытые лишь для очень немногих людей в империи, – да что в империи, во всем мире! Нельзя обвинять человека в том, что после этого он решил, будто разговор в келье настоятеля был для него своего рода посвящением, признанием того, что с этих пор он уже не простой ученик, а… нечто большее. Такие мысли вполне оправданны, без улыбки думал Каден, но это еще не значит, что они верны.

Не успели они выйти из маленькой каменной лачуги, как Тан развернулся к нему, перегородив собой узкую тропинку. Каден был высоким, но старший монах был на полголовы выше, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отступить назад.

– Ваниате не из тех вещей, которые можно вызубрить, как математику или названия деревьев, – начал монах голосом, больше похожим на негромкое рычание. – Ваниате нельзя изучить. Ее невозможно запечатлеть в памяти. Нет смысла молиться, чтобы бог послал тебе эту мудрость во сне.

Каден кивнул, не вполне понимая, куда ведет этот разговор. Его умиал жестко усмехнулся.

– Ты быстро соглашаешься. Чего ты не понимаешь, так это того, что пустота не просто вырастает в тебе, подобно растению. Вспомни внутренности горшков, которые ты недавно лепил. Чтобы сделать их пустыми, тебе приходилось запускать пальцы в глину и опустошать их силой.

– Мне кажется, это скорее похоже на убеждение, чем на силу, – возразил Каден, осмелевший благодаря доверию настоятеля и своим новообретенным познаниям. – Если нажимать слишком сильно, горшок сломается.

На протяжении долгой, неприятной паузы Тан рассматривал его. Его взгляд был острым, как гвоздь.

– Если ты чему-нибудь и научишься под моим руководством, – медленно проговорил старый монах, – то это будет вот что: «Пустота существует только на месте чего-то другого, что было удалено».

И вот так Каден оказался на голом пятачке земли, зажатый между задней стеной трапезной и низким скальным выступом, с лопатой в руке и наполовину вырытой ямой перед собой. В нескольких футах, скрестив ноги в тени можжевелового куста, сидел Тан. Его глаза были прикрыты, дыхание ровное, как если бы он спал, но Каден знал, что это не так. Он не стал бы биться об заклад, что его умиал вообще когда-либо спит.

Монах велел ему выкопать яму с отвесными стенками, в два фута шириной и глубиной в собственный рост. Ветерок доносил аромат тушеного лука и душистого черного хлеба; через окна трапезной Каден мог слышать негромкие голоса беседующих монахов, скрежет отодвигаемых скамей, стук деревянных ложек о глиняную посуду – монахи наполняли свои миски. В его желудке заурчало, однако он принудил себя выбросить из головы мысли о голоде и снова обратиться к поставленной перед ним задаче. Что бы ни ждало его впереди, ему станет только хуже, если Тан решит, что ученик отлынивает от работы.

Земля была плотной и каменистой, пересохшей, словно черствый хлеб, в ней было больше гравия, чем земли. Время от времени Кадену приходилось наклоняться ко дну ямы, чтобы вытащить руками очередной крупный камень, – для этого было необходимо сперва выскрести вокруг него бороздку, а потом запустить под камень пальцы и вытянуть его из гнезда. Дело продвигалось медленно. Каден обломал ногти на двух пальцах, все его руки были покрыты кровоточащими ссадинами и порезами. Тем не менее к вечернему колоколу Каден сумел вырыть в земле яму приблизительно нужных размеров.

Когда работа была завершена, Тан поднялся на ноги, подошел к краю ямы, кивнул и указал рукой на дно.

– Забирайся.

Каден колебался.

– Забирайся, – повторил монах.

Каден осторожно залез в яму. После того как его ноги коснулись неровного дна, он едва мог выглянуть за край. В открытых окнах трапезной показались лица нескольких младших монахов. Различные наказания были в Ашк-лане обычным делом, но у Тана никогда прежде не было ученика, и очевидно, они питали некоторый интерес к судьбе Кадена. Им не пришлось долго ждать, чтобы удовлетворить свое любопытство. Монах взял лопату и, без всякого внимания к ушам и глазам Кадена, принялся забрасывать землю обратно в дыру.

У него ушло в десять раз меньше времени на то, чтобы заполнить яму, чем у Кадена – на то, чтобы ее вырыть. Когда Каден поднял руку, чтобы смахнуть землю с глаз, Тан покачал головой.

– Держи руки по бокам, – сказал он, продолжая равномерно кидать в яму лопату за лопатой.

Когда до подбородка Кадена оставался какой-нибудь дюйм, он попытался протестовать. Новая порция земли угодила ему прямо в открытый рот, и прежде чем он успел откашляться и отплеваться, Тан довел уровень почти до его носа. Острые камни впивались в его тело в десятке мест. Плотная земля давила, как свинец, и Каден почувствовал, как внутри него поднимается паника. Он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, не мог даже набрать полную грудь воздуха. Вдруг он осознал, что может здесь умереть. Стоило его умиалу бросить ему на голову еще несколько лопат земли, и он задохнется под слоем каменистой почвы, неспособный ни вздохнуть, ни двинуться, ни крикнуть.

Он закрыл глаза, отпустив свой ум в свободное плавание. «Страх – это сон, – сказал он себе. – Боль – это сон». Поднимающаяся внутри него волна паники отхлынула. Он сделал неглубокий вдох через нос, сосредоточившись на ощущении воздуха в легких. С закрытыми глазами он задержал дыхание на семь ударов сердца, затем медленно выдохнул, расслабляя тело по мере того, как воздух выходил наружу. Страх вытекал через его стопы, через кончики пальцев, впитываясь в окружающую почву, и наконец он снова ощутил спокойствие. Ум учится у тела, и если сохранять тело неподвижным, перестать бороться, то и ум через какое-то время успокоится.

Открыв глаза, Каден обнаружил, что Тан пристально рассматривает его, полуприкрыв веки. Юноша подумал, что его умиал хочет что-то сказать – поддразнить его или изречь напоследок что-нибудь многозначительное. Вместо этого монах вскинул лопату на плечо, повернулся и без единого слова зашагал прочь, оставив своего ученика погребенным в жесткой, неподатливой почве.

Каден остался один. Звуки из трапезной, сперва громкие, постепенно затихли, когда монахи, закончив вечернюю трапезу, разошлись кто в медитационный зал, кто в уединенную тишину своих келий. Большое каменное здание загораживало ему вид на садящееся солнце, но постепенно небо потемнело, став из голубого темно-сизым. Поднялся ночной ветер с гор, холодный и колючий, и принялся бросать ему в лицо пыль и мусор.

Долгое время Каден не мог думать ни о чем, кроме давления земли, этого непрерывного, облегающего ощущения ее тяжести на своем теле, сжимающей грудь каждый раз, когда он вдыхал воздух. Было невозможно двинуться, даже пошевелиться, и мышцы на его ногах и в нижней части спины вскоре свело в знак протеста против такого заточения. По мере того, как воздух и земля делались холоднее, его тело начала сотрясать неконтролируемая дрожь.

«Успокойся, – сказал себе Каден, делая неглубокий вдох. – Это не нож в ребрах и не петля на шее. Это не пытка; это всего лишь земля. Валин, должно быть, каждый день испытывает что-нибудь еще и похуже на своих тренировках».

После того как ему наконец удалось справиться с дрожью в теле, пришел страх. В последнее время он не так уж часто вспоминал растерзанную козу. Тварь, разорявшая монастырское стадо, пока что не отваживалась приближаться к монастырю на расстояние нескольких миль. И тем не менее… Перед его внутренним взором, непрошеный, возник сама-ан разбитого черепа. В своем нынешнем состоянии, обездвиженный, по уши закопанный в землю, Каден представлял собой еще более легкую добычу, чем самая старая из коз. До сих пор тварь не нападала на людей, однако и Тан, и Шьял Нин настаивали, что она может быть опасна, и требовали, чтобы послушники и ученики ходили парами.

Уже почти стемнело, когда Каден услышал тихий хруст гравия у себя за спиной. Повернуться не было возможности; он не мог даже шевельнуть головой – любое усилие подобного рода вызывало пронзительную боль, идущую от шеи вниз по спине. «Может быть, это Тан», – подумал он, пытаясь уверить себя, что умиал вернулся, чтобы его выкопать. Тем не менее было маловероятно, что старый монах освободит его еще до ночного колокола. Каден открыл было рот, чтобы крикнуть, спросить, кто идет, но в рот моментально набилась земля, обволакивая язык и угрожая удушьем. Каден почувствовал, как сердце заколотилось под тяжестью земли, игнорируя все попытки замедлить его биение.

Шаги приблизились, потом замерли у него за спиной. Каден сумел откашляться, освободив горло от песка, но говорить по-прежнему не мог. Чья-то рука легла ему на макушку и принялась запрокидывать его голову назад, назад, до тех пор, пока он не уставился в ночное небо. Кто-то склонился над ним. Копна вьющихся волос…

Акйил!

Каден почувствовал, как его конечности слабеют и словно наполняются водой от облегчения. Ну конечно! Его друг, должно быть, прослышал о наложенном на него наказании и не мог не прийти позлорадствовать.

– Ты ужасно выглядишь, – объявил тот, окинув Кадена быстрым взглядом.

Каден попытался ответить и был вознагражден новой порцией земли во рту. Акйил отпустил его голову и обошел кругом. Он сел на землю перед Каденом.

– Я бы откопал тебя чуток, – сказал он, показывая на засыпанную до краев яму, – но Тан пригрозил, что, если я сдвину с места хотя бы камешек, он зароет меня рядом с тобой и оставит в таком положении еще дольше, чем тебя. Наверное, можно было бы сделать героический поступок и все равно тебя выкопать, будучи преданным другом и все такое… Но жизнь научила меня не особенно геройствовать.

Он пожал плечами и прищурился, словно пытаясь разглядеть выражение на лице друга.

– Ты что, рассердился на меня? – спросил он. – Выглядит так, как будто ты рассердился, но с этими твоими пылающими глазами трудно разобрать, сердишься ты или просто смотришь. Или, может, тебе просто надо отлить? Кстати говоря, как ты умудряешься отливать в таком положении?

Каден молча проклял друга за это напоминание о растущем давлении в его мочевом пузыре. Похоже, что одной из вещей, которые Тан намеревался выдолбить из своего ученика, было чувство собственного достоинства.

– Прости, что я поднял этот вопрос, – продолжал Акйил. – И не злись. Уверен, для всего этого имеются веские причины. Только подумай: если твой умиал настолько в тебе заинтересован, это значит, что ты делаешь настоящие успехи в своем обучении!

Он воодушевленно закивал.

– В любом случае, тебе должно быть радостно узнать, что наши судьбы связаны. Все время, пока ты будешь гнить в своей могилке, Тан хочет, чтобы я сидел за твоей спиной, видимо на случай, если птичка попытается нагадить тебе на голову или что-нибудь в этом роде. – Он нахмурился. – Вообще-то он не оставил конкретных инструкций, что мне делать, если тебе на голову нагадит птичка, но в любом случае Тан хочет, чтобы я был здесь и присматривал за тобой.

Он потрепал Кадена по голове и поднялся на ноги.

– Уверен, тебе это доставит утешение. Только подумай: что бы с тобой ни происходило, я все время буду здесь, рядом с тобой!

– Акйил, – раздался голос Тана, прорезавший темноту. – Ты здесь для того, чтобы наблюдать, а не болтать. Еще одно слово, сказанное тобой моему ученику, и ты присоединишься к нему.

Больше Акйил не издал ни звука.

Семь дней Каден оставался в яме, варясь в полуденном зное и дрожа от холода в своем земляном гробу, когда солнце опускалось за степь на западе и на небе расстилался звездный занавес, заливая землю холодным, далеким светом. Он должен был чувствовать облегчение от того, что не остался один, однако общество Акйила, если это можно было так назвать, приносило ему мало утешения. По настоянию Тана тот молча сидел там, где Каден не мог его видеть, и спустя день Каден практически забыл о нем.

Зато в его голове постоянно роились тысячи мелких вопросов, крошечных проблем, которые он не мог решить, и которые из-за этого вырастали до умопомрачительных размеров. К примеру, чешущаяся лодыжка, которую он прежде бы почесал и забыл, даже не обратив особенного внимания, теперь донимала его целых два дня. Игла боли от судороги в лишенной возможности двинуться руке распространилась вверх по плечу и прошла дальше в шею. При рытье ямы Каден растревожил близлежащий муравейник, и теперь насекомые ползали по всему его лицу, заползали в нос, в уши и глаза, пока ему не начало казаться, что эти твари кишат повсюду, прорывая ходы в почве и покрывая его кожу сплошным слоем.

Каждые два дня кто-то отбрасывал землю, закрывающую его рот, и вливал туда чашку воды. Каден жадно глотал, и даже дошел до того, что попытался сосать влажную почву, когда вода закончилась. Об этом он впоследствии жестоко пожалел, несколько часов спустя обнаружив, что его рот облеплен грязью, которую невозможно выплюнуть. Каждую ночь, ближе к утру, ему удавалось урвать несколько часов сна, когда монахи расходились по своим кельям и в центральном дворе воцарялась тишина. Однако даже во снах его преследовали образы плена и стискивающих стен, и он просыпался измученным и выбившимся из сил только для того, чтобы обнаружить, что его кошмары реальны.

К концу первого дня он решил, что сойдет с ума. К четвертому его уже вовсю одолевали галлюцинации о воде и свободе – живые, плотные видения, в которых он плескался и резвился в одном из холодных горных ручьев, размахивая руками и брыкаясь словно сумасшедший, хлебая воду огромными глотками и до отказа наполняя грудь чистым, прозрачным горным воздухом. Когда монахи приносили ему пить, он с трудом мог отличить их от плодов своего воображения и смотрел на них широко раскрытыми глазами, словно на привидения или призраков.

Когда он проснулся утром восьмого дня, стоял холодный рассвет. Небо было серым, словно грифельная доска; над восточными пиками, слабый и водянистый, пробивался свет солнца. Несколько монахов уже встали и передвигались по двору, совершая свои утренние омовения – единственным звуком, доносившимся до него, был хруст гравия на дорожках под их босыми ногами. На протяжении нескольких мгновений ум Кадена работал с чистотой и ясностью, которую, как ему казалось, он утратил много дней назад. «Тан никогда меня не откопает, – осознал он. – Он оставит меня здесь навсегда, если я не научусь тому, чего он от меня добивается». Эта мысль должна была бы наполнить его отчаянием, однако он больше не уделял особенного внимания мыслям. Реальность словно бы ускользала от него, он больше не мог ее ухватить; и поскольку в его реальности не было ничего, кроме гроба из твердого камня и неподатливой почвы, он был рад отпустить ее на волю. В конце концов, может быть, Каден и испытывал страдание, но если Кадена больше не было, то и страдание на этом прекращалось.

Какое-то время он наблюдал за полупрозрачным белым облачком, легким, как воздух, где-то на невероятной высоте. Когда оно уплыло за пределы его поля зрения, он начал смотреть просто на широкое серое пространство неба. «Пустое небо, – отрешенно подумал он. – Воплощенное ничто». Если бы не было этого безграничного пространства, облаку было бы негде плыть. Без него звезды не могли бы вращаться по своим орбитам. Без этой великой пустоты деревья бы иссохли, свет померк; люди и звери, ходящие и ползающие по земле, без усилий передвигаясь в этом огромном пространстве небес, задохнулись бы под неизмеримой тяжестью – точно так же, как он сейчас медленно задыхался под слоем почвы. Каден смотрел в небо до тех пор, пока не почувствовал, будто вот-вот упадет вверх, оторвется от земли и рухнет в это бездонное ничто, сперва превратившись в еле заметную точку, а после полностью растворившись.

Два дня спустя Тан вырвал его из этого оцепенелого состояния. Каден не видел своего умиала с начала своего испытания и теперь поднял на него глаза в смятении, пытаясь понять, что означает эта фигура в балахоне, возвышающаяся над ним.

– Что ты чувствуешь? – после долгого молчания спросил монах и присел на корточки, чтобы отгрести землю от Каденова рта.

Каден размышлял над вопросом, поворачивая его в уме так и этак, словно непонятный гладкий камешек. «Чувствовать». Он знал, что означает это слово, но забыл, как оно связано с ним самим.

– Я не знаю, – ответил он.

– Ты злишься?

Каден слегка качнул головой в знак отрицания. Ему пришло в голову, что у него, вообще-то, есть причина для злости. Однако его заточение было фактом. Окружающая его земля была фактом. Его жажда была фактом. Бессмысленно злиться на факты.

– Я мог бы оставить тебя здесь до новолуния.

Новолуние… Каден каждую ночь наблюдал за луной, смотрел, как время отрезало от нее один блистающий ломтик за другим. Сейчас она была еще достаточно полной – полумесяц с небольшим животиком. До новолуния оставалось больше недели. Раньше подобная мысль наполнила бы его ужасом, но у него не оставалось больше сил, чтобы испытывать ужас. У него не было сил даже на то, чтобы ответить.

– Ты готов к тому, чтобы я тебя откопал? – настаивал Тан.

Каден во все глаза смотрел на него, на бугристые шрамы, сбегающие по сторонам его черепа. «Интересно, где он получил эти шрамы», – отрешенно подумал он. Монах был окружен сплошными загадками. Не было смысла пытаться угадать правильный ответ на заданный вопрос. Тан либо выпустит его, либо нет, в зависимости от неких таинственных соображений, владеющих им в данный момент.

– Я не знаю, – снова ответил Каден. Его голос звучал хрипло и непривычно.

Старый монах еще какое-то время рассматривал его, затем кивнул.

– Хорошо, – сказал он и махнул рукой Акйилу, показывая на землю вокруг Кадена. – Копай.

Вначале ощущение было странным и беспокоящим. Когда давящая тяжесть, столько дней сковывавшая его, сжимавшая его тело, начала пропадать, Каден почувствовал, будто он падает, падает без конца. Слыша хруст гравия под сталью лопаты, Каден ощущал, как в него тонкой струйкой вливается нечто… Мысли, понял он. Эмоции.

– Вы меня выпускаете?

– Лучше было бы, конечно, подержать тебя там еще недельку, – отозвался Тан, – но обстоятельства изменились.

Каден сощурился, пытаясь уловить смысл сказанного.

– Обстоятельства?

Земля была вокруг. Небо – повсюду над головой. Солнце прорезало свою неизбежную дугу сквозь голубизну неба. Таковы были обстоятельства. Что тут могло измениться?

На солнце набежала тучка, погрузив лицо монаха в глубокую тень.

– Я бы оставил тебя здесь подольше, но это больше небезопасно.

22

Утро Халовой Пробы задалось ясным и зябким. Валин испытал облегчение, когда водянистый рассвет наконец начал растекаться над горизонтом. Полночи он проворочался без сна, раздираемый тревогой за Ха Лин, которая изводила его всю прошедшую неделю, и более смутным страхом перед грядущим жестоким испытанием – испытанием, которое должно было определить дальнейшее течение его жизни. Это, конечно, очень здорово, когда тебя с детства выбрали в ряды кеттрал, очень здорово провести полжизни в тренировках на островах. Однако если ты провалил Халову Пробу – все кончено, годы работы идут насмарку, исчезают, словно вчерашний ветерок.

«Доживи до конца недели, – повторял он себе снова и снова. – Если ты не переживешь эту неделю, ты не сможешь помочь никому – ни Лин, ни Кадену, вообще никому».

Погода была холодной для Киринских островов, и пока кадеты собирались на скалистом мысу под раскидистым гробовым дубом, с севера быстро надвигался угрожающе-черный фронт, погружая волны под собой в тень и взбивая их верхушки в пенную кашу. Если разразится шторм, Проба с самого начала превратится в кошмар; впрочем, командование Гнезда придавало погоде не большее значение, чем неизбежным травмам, которые предстояло получить кадетам. Вступая в ряды кеттрал, ты знаешь, на что подписываешься: порой идет дождь, порой кто-нибудь что-нибудь ломает. Твое дело – перевязать раны, застегнуть штормовку и выполнить задание.

Валин окинул взглядом кадетов, ища Лин, но та стояла на дальнем краю группы – так далеко от него, как только могла. Они встретились взглядами лишь на короткое мгновение; глаза девушки были пустыми и непроницаемыми. Другое дело Балендин с Юрлом. Юрл стоял всего лишь в нескольких футах от Валина, вполголоса о чем-то пересмеиваясь с одним из своих приспешников. Поймав взгляд Валина, он подмигнул ему. Валин силой заставил себя дышать, держать руки по швам, повернуть вглубь поток крови, прихлынувший к глазам. Когда Лин покинула его палату в лазарете неделю назад, Валин едва не отправился за ними двумя сразу же после этого; он был готов выбраться из своей кровати, невзирая на пробитое плечо, дотащиться до их барака и переломать им руки-ноги к Кентовой матери.

Как ни странно, именно Юрл с Балендином были причиной того, что он передумал. Пытаясь сползти с больничной койки, ругаясь во всю мочь, чтобы справиться с мучительной слабостью внизу живота, он внезапно вспомнил их схватку на ринге: как Балендин подначивал Лин, пока она не клюнула на наживку, как затем Юрл издевался над ней, вынудив Валина повторить ее ошибку. Эти двое и сейчас использовали ту же тактику, понял он, – только в более крупном, более ужасном масштабе. Они знали, что он придет за ними. Как он мог не прийти после того, что они сделали с Лин? И так же как и на ринге, они заранее рассчитывали на это. Они были готовы.

Валин понятия не имел, что за мерзкую игру они ведут, не мог даже догадываться о ее правилах или цели, но одно было несомненно: делать ходы, которые они ему предлагают, – самый верный способ проиграть. А он не имел намерения проигрывать; не в этот раз. Когда над их головами загрохотал гром, он снова поймал взгляд Юрла и подмигнул ему в ответ. На лице молодого кадета промелькнула тревожная гримаса, он нахмурился и отвел глаза в сторону.

Первые капли дождя вовсю молотили по земле, когда Дэвин Шалиль, командующая операциями на северо-востоке Вашша, взошла на небольшое возвышение. Не тратя время на предисловия, она обратилась к ним:

– Сегодня вы начнете вашу Пробу – если не откажетесь от этого решения.

Она сделала паузу, неторопливо осматривая кадетов одного за другим. Шалиль была хрупкая женщина, ей перевалило уже за шестой десяток, однако Валину пришлось сделать над собой усилие, чтобы встретить этот непреклонный взгляд.

– Я пришла сюда, – наконец закончила она, – чтобы убедить вас отказаться от испытания.

Ее слова были встречены удивленным бормотанием; кадеты смущенно переглянулись. Восемь лет они готовились к этому моменту, и теперь им предлагают все бросить? Валин всматривался в лица товарищей: Талал выглядел настороженным, встревоженным; Лейт, по-видимому, решил, что все это – очередная шутка. Анник, возможно, размышляла о сложностях парусного вооружения небольшого судна, которое ей было приказано провести вокруг мыса. Гвенна, хмурясь, сосредоточенно соскребала что-то со своей униформы. Только Лин не выказывала ни малейших эмоций: ее глаза были по-прежнему пустыми, лишенными выражения. Эти глаза пугали Валина больше, чем грядущее испытание.

– Предстоящая Проба, – продолжала Шалиль, когда волнение, вызванное ее словами, несколько улеглось, – названа, как вы все хорошо знаете, именем Хала, Владыки Тьмы, Совиного Короля, Властелина Ночи. Хотя наши солдаты здесь поклоняются кому захотят, именно Хал гасит огни, Хал закрывает небо тьмой, как плащом, и Хал свивает тени, позволяя вам подобраться к врагу достаточно близко, чтобы воткнуть ему клинок между ребер.

Каден с удивлением слушал из ее уст столь длинные и вдохновенные обороты. Большинство командиров предпочитали выражать свои мысли теми же рублеными фразами, какими привыкли отдавать приказы солдатам на поле боя, и Шалиль не была исключением. Однако сегодня она по какой-то причине скорее ораторствовала, нежели просто говорила, как будто проводила религиозную церемонию, а не просто напутствовала своих подчиненных. Возможно, так оно и было – в конце концов, Проба, подобно всем обрядам, основывалась на жертвоприношении.

– Превыше всех богов кеттрал чтят Хала, – продолжала женщина, показывая на дерево за своей спиной. Свисающие с ветвей летучие мыши слегка покачивались, тихо шурша под порывами ветра. – Однако не обманывайте себя надеждой, солдаты: Хал не любит вас.

Валин поглядел на собравшихся. Ха Лин стояла почти прямо напротив него. Он попытался поймать ее взгляд, но она отказывалась смотреть в его сторону.

– Все вы слышали много рассказов о Пробе, – продолжала Шалиль, – но правды вы пока не слышали. Правда заключается в том, что лишения предстоящей недели высосут из вас все силы, сокрушат вас, может быть, даже сломают – но это будет только прелюдия. Проба, настоящая Проба, начнется через неделю для тех из вас, кому хватит глупости настаивать на своем.

Это было для Валина новостью. Все, что он до сих пор слышал о Халовой Пробе, заставляло предположить, что это всего лишь одно долгое учебное задание – разумеется, гораздо более жестокое, чем обычное, но в основе своей не отличающееся от всего того, с чем ему уже довелось столкнуться. В нескольких шагах от него Гвенна пробормотала что-то вроде «дерьмовая мистика» и плюнула на камни. Остальные кадеты были удивлены не меньше, хотя каждый реагировал по-своему. Анник сжала свой лук, натянутый и готовый к бою, так, словно собиралась пристрелить кого-то прямо тут, на месте; она неотрывно смотрела на командира, как ястреб на мышь. Сами Юрл отпустил какую-то шуточку, которую Валин не расслышал, и Балендин кивнул ему. Влажный воздух наполнился беспокойством.

– Подробности относительно Пробы станут известны тем, кто успешно справится с этой первой неделей, но я могу сказать вам одно: некоторых из вас она сломает, сломает ужасно и непоправимо, на всю жизнь. – Шалиль помолчала, дожидаясь, пока ее слова дойдут до сознания кадетов. – После этих восьми лет никто не сомневается в вашей доблести. Сделайте шаг вперед сейчас, и ваши труды будут окончены. Арин ждет вас, до него всего лишь день плавания.

Арин… Остров неудачников. Гнездо не имело намерения отпускать солдат, прошедших подготовку в рядах кеттрал, обратно в мир, чтобы они становились наемниками или шпионами. Поэтому те, кто не сумел или не захотел пройти Халову Пробу, направлялись на остров Арин, расположенный возле северо-западного окончания Киринской цепочки. Это был самый комфортабельный из островов, с умеренным климатом и более пышной растительностью, чем остальные; он поднимался из моря в хаосе зелени и голубизны. Империя хорошо заботилась о тех, кто отказался от Пробы: им предоставлялись прекрасные дома и пропитание в избытке, все за счет добрых аннурских граждан. Это была сытая, привольная жизнь, жизнь, за которую десятки тысяч жителей обоих континентов готовы были стать убийцами, однако неудавшиеся солдаты платили за нее своей свободой. Они должны были жить на Арине, в этом тропическом раю, до самой своей смерти.

Вперед не вышел никто. Шалиль кивнула, словно и не ожидала ничего другого.

– Предложение остается в силе, – сказала она. – Запомните это на будущее. Вспоминайте об этом, когда будете выбиваться из сил в прибое, пробираться сквозь пески, тонуть в открытом море. И не забывайте также, что предстоящая вам неделя – самая легкая часть, тихая прелюдия к тому, что будет дальше. В любой момент, вплоть до самого конца, вы можете уйти от всего этого, решить, что жизнь кеттрал – не та жизнь, которой вы для себя хотите.

Кадеты по-прежнему стояли в каменной неподвижности, не рискуя встречаться глазами друг с другом.

– Ну хорошо, – заключила Шалиль, встряхивая головой, словно была недовольна. – Прелюдия к Пробе начинается.

Она повернулась налево.

– Фейн, Сигрид, на протяжении следующей недели они ваши.

Адаман Фейн выступил вперед.

– Вы, червяки, должны усвоить одну вещь, – прорычал он, и его лицо прорезала нехорошая улыбка. – Я не признаю мужчину готовым к тому, чтобы стать кеттрал, пока не увижу, как он блюет собственной кровью!

– А как насчет женщин? – выпалила Гвенна.

Фейн широко ухмыльнулся.

– Ну, у женщин болевой порог выше, так что с вами приходится поступать еще более жестко.

* * *

Следующие шесть дней прошли в сплошном тумане, наполненном болью и изнурением. Вместе с другими кадетами Валин бегал, пока обещанная кровь не начинала сочиться из вскрывшихся волдырей и ссадин, плавал, пока его не охватывала уверенность, что ему предстоит окончить свои дни на дне пролива, и после этого вытаскивал из воды свое обессиленное тело и снова пускался бегом. Он прополз бесчисленные мили на брюхе по зарослям огнелиста и торчащим камням, пронес на плече целый древесный ствол через весь остров и обратно, боролся с Талалом до тех пор, пока оба не рухнули без сил на пыльную площадку ринга, отчаянно хватая ртами воздух, после чего тяжелый ботинок пнул их в ребра, и грубый голос приказал им продолжать бегать. Он проплыл вдоль береговой линии в протекающей шлюпке, пользуясь обломком доски вместо весла. После этого у него отобрали доску и приказали повторить то же самое; полночи он загребал прибой голыми руками, пытаясь продвинуть вперед свое крошечное судно.

Каждый день около полудня повара вываливали на землю возле ринга несколько десятков свежеутопленных крыс, еще скользких и блестящих. Другой пищи им не предлагалось. Валин старательно заглатывал мясо, вырывал из тушек печень и сердце, разгрызал тонкие косточки в поисках костного мозга; его пальцы, и без того грязные, покрывались слоем крови и крысиных потрохов. В первый день его вырвало всем съеденным. Всю следующую ночь он проклинал себя, ворочаясь от мучительной боли, тщетно грызущей его желудок. На следующий день он съел все подчистую, включая глаза и мягкую кашицу мозга, и сумел удержать это в себе.

Вездесущие, словно призраки или духи, инструкторы были повсюду; они возникали перед изнемогающими кадетами, попеременно то насмехаясь над их усилиями, то протягивая им обманчиво-мягкую руку помощи.

– Тебе не обязательно это делать, – нашептывал Блоха Валину в какой-то момент четвертого дня испытания, склонившись над ним, когда он пытался вытянуть из прибоя тяжеленную бочку с песком. – Слушай, что я тебе скажу, малыш: думаешь, сейчас тебе плохо? Так вот дальше будет только хуже!

Валин раздраженно буркнул что-то неразборчивое, скорее сам себе, и продолжал толкать бочку.

– Сын императора, – задумчиво продолжал командир. – Перед тобой множество возможностей… Может быть, тебе даже необязательно отправляться на Арин. Мы могли бы сделать для тебя исключение. Почему бы тебе не плюнуть на это дело? Мы тебя помоем, почистим… Посадим на быстрый корабль до дома. В этом нет ничего постыдного.

– Иди… к черту! – пропыхтел Валин, яростным рывком вытаскивая непокорную бочку из мокрого, засасывающего песка и наваливаясь на нее всем телом, чтобы вкатить ее на дюну.

Блоха добродушно захохотал, но убрался восвояси.

Не все кадеты оказались столь же упорными. Боль и измождение нарастали с каждым днем, с каждым часом, с каждой минутой, пока не начало казаться, что солнце застопорилось на своем пути через небеса и невыносимые мучения будут продолжаться вечность, дольше, чем вечность, – неизмеримая бездна страданий, организованная Мешкентом собственноручно. Цветущие берега Арина манили к себе: рай, наполненный покоем и отдыхом, куда можно попасть… просто прекратив бороться, просто сдавшись. Валин наконец-то оценил всю изощренную гениальность этого предложения. Прижми человека к стене, и у него не будет другого выбора, кроме как сражаться; предложи ему комфортабельную отставку еще до достижения двадцатилетнего возраста, и ты узнаешь, кто на самом деле предан своему делу. Ощущая приступ бессильной зависти, Валин смотрел, как один, а за ним другой, а потом еще шестеро кадетов выбыли из Пробы, поддавшись вкрадчивым нашептываниям инструкторов.

«Даже не думай», – приказал он себе, напрягая все силы, чтобы выволочь из моря еще одну наполненную песком бочку. Что бы там ни говорил Блоха, провал означал Арин, Арин означал, что он никогда не покинет острова, а это, в свою очередь, значило, что Каден и Адер останутся без поддержки, а Эми и Ха Лин – без отмщения. «Даже во сне не думай об этом!»

На пятый день он оказался бок о бок с Гвенной – они были запряжены, как волы, в большую повозку, груженную булыжниками. На верхушке кучи восседал Якоб Раллен, старший инструктор кадетов, с бичом в правой руке.

– Вперед, мои ослики! – вскричал он своим пронзительным голосом и щелкнул бичом у самого уха Валина, так, что до крови рассек кожу. – Поехали!

Гвенна оглянулась на Валина. Половину ее лица закрывал лиловый припухший синяк, но зеленые глаза оставались по-прежнему непокорными.

– На счет «три»? – пропыхтела она, наваливаясь на упряжь и готовясь к рывку.

– Может, просто задушим его собственным бичом и покончим на этом? – предложил Валин, тоже вкладывая вес в кожаные ремни и упираясь ногами в землю.

Повозка заскрипела и неохотно тронулась с места. Бич опустился снова, на этот раз куснув за щеку Гвенну.

– Душить – это не в моем стиле, – отозвалась она.

Гвенна была на голову ниже Валина, но силы у нее хватало, и когда они вдвоем начали тянуть, повозка понемногу набрала скорость и принялась подпрыгивать на каменистой поверхности.

– Как насчет подложить фитиль ему в постельку? – пропыхтел Валин, втягивая воздух в измученные легкие и наваливаясь на ремни.

– Слишком быстро. И потом такой жирдяй, как он, – мы потом будем отскребать шматки сала с потолка.

Валин ухмыльнулся, несмотря на боль.

– А может, просто сбросить его с повозки и проехаться по нему сверху?

– Я готова следовать за вами, мой принц, – провозгласила Гвенна, но тут еще один щелчок хлыста утихомирил их обоих.

Время от времени Валину удавалось мельком увидеть Ха Лин. На третий день он заметил, как она плывет через бухту, таща за собой баржу: ее лицо было сведено гримасой судорожной решительности. Ему хотелось окликнуть ее, как-то подбодрить, но он сам еле стоял на ногах, и к тому же она явно не могла слышать ничего, кроме соленых волн, плескавших ей в уши. Он сделал попытку задержаться, подождать, пока она достигнет мола, но один из инструкторов врезал ему каменным кулаком по почкам, согнал со скалы и послал, спотыкающегося, делать еще одну мучительную пробежку вокруг побережья.

Каждый вечер, после того как изматывающее полуденное солнце наконец стекало за горизонт, Валин продолжал бороться в темноте, трясясь и стуча зубами от холода в волнах. Его мозг сработался до состояния тупой болванки, изможденное тело перешло все пороги боли и страдания, оказавшись в мире мертвого, свинцового бесчувствия.

В какой-то момент – кажется, это было уже на шестой день – он оказался в полосе прибоя бок о бок с Лейтом. Вдвоем они вытаскивали на сушу затопленную шлюпку.

– Тяни! – подбадривал товарища Валин, сам наваливаясь на веревки так, что жилы, казалось, вот-вот лопнут. – Тяни!

– Если ты еще раз скажешь мне «тяни», я брошу к чертям эти веревки и вобью твой нос в твое царственное лицо! – задыхаясь, отозвался пилот, тоже напрягаясь изо всех сил.

Валин не понял, было это шуткой или нет – тон Лейта казался абсолютно серьезным. Впрочем, после шести дней крысиного рациона и бесконечных мучений ему было уже все равно.

– Тяни! – снова завопил он, разражаясь безудержным хохотом. Какая-то смутная, полузабытая часть его сознания отметила, насколько безумно звучит его голос, но, не в силах остановиться, он снова взвыл: – Тяни, мерзавец!

Лейт что-то заорал в ответ, что-то настолько же безумное и отчаянное, и вместе они наконец-таки вытащили лодку на гальку – только для того, чтобы услышать приказ снова спустить ее на воду, впрячься в веревки и плыть, таща ее за собой, к кораблю, качавшемуся на якоре в миле от берега.

На протяжении этого заплыва Валин был уверен, что сейчас умрет. Его сердце никогда не билось так тяжко в грудной клетке. Он чувствовал, будто с каждым вздохом его рвет кровью и кусочками легких, и действительно, сплевывая в волны, он видел в слюне розовые комки. Ему говорили, что так бывает: тело попросту отказывает. Кадетам случалось умирать от разрыва сердца, когда их измученные тела ломались, перейдя предел своих возможностей. «Ну и хорошо! – думал он, таща непокорную лодку сквозь волны к кораблю, который, казалось, не приблизился ни на шаг. – Здесь хорошее место, чтобы умереть».

Когда он в конце концов втащил себя на борт, там стояли Блоха и Адаман Фейн. Оба хмурились и орали Валину что-то, чего он не мог понять. Из какого языка эти слова? Он обвел вокруг себя мутным взглядом, ища то, что необходимо тащить, бить, ломать – но не увидел ничего, кроме пустого пространства выскобленной палубы. Он стоял, остолбенело пялясь вокруг, и понемногу слова начали проникать в его сознание, словно вода, просачивающаяся через плохо заделанную крышу.

– …слышишь, что я говорю, идиот? – орал Фейн, маша толстым пальцем в нескольких дюймах от его носа. – Все кончено! По крайней мере, на сегодня. Предлагаю тебе рухнуть где-нибудь здесь на палубе и пару часиков поспать.

Валин таращился на него с полуоткрытым ртом. Потом его ноги подкосились, и он действительно рухнул, провалившись в оцепенелую, безнадежную темноту.

23

Трех часов сна было недостаточно даже по стандартам кеттрал, однако после семи дней и ночей безжалостных испытаний, каждое из которых было более жестоким, чем предыдущее, жесткая палуба корабля, везшего их на Ирск, наиболее отдаленный из островов Киринской цепочки, показалась Валину пуховым матрасом. Упав на твердые доски, он заснул глубоким сном без сновидений и проснулся только почувствовав неприветливый ботинок, впечатавшийся ему в ребра. Перекатившись, он вскочил на ноги, ничего не понимая, но хватаясь за поясной нож, одновременно отчаянно пытаясь вспомнить, где он находится, отыскать равновесие на качающейся палубе, приготовиться к продолжению страданий, которые стали теперь его жизнью.

– У тебя час до тех пор, пока мы доберемся до берега. – Это был Чент Ралл, приземистый ветеран, скроенный как бульдог и с таким же темпераментом. – Предлагаю тебе воспользоваться им, чтобы спуститься вниз и запихнуть в себя какую-нибудь жратву.

– Жратву? – тупо переспросил Валин, встряхивая головой, чтобы выгнать из нее туман.

Вокруг них другие инструкторы будили своих подопечных, валявшихся повсюду на палубе, словно мертвые тела. Корабль мягко переваливался с волны на волну, мачты поскрипывали; судно торопилось в порт, набрав в паруса доброго южного ветра.

– Ну да, жратву, – повторил Ралл. – Это такая штука, которую кладут в рот. Могу тебя порадовать: крыс вы есть больше не будете. Но есть и плохая новость: скорее всего, после этой кормежки вы вообще больше не будете есть. В Дыре практически нечего пожевать.

Валин понятия не имел, о чем тот говорит, но в его словах ему почудилась какая-то тяжесть, может быть, даже угроза.

– Что за дыра?

– Скоро сам узнаешь. Ты чего больше хочешь – жрать или болтать?

У Валина громко заурчало в желудке, и он кивнул. Он не имел представления о том, что его ждет, но как писал Гендран: «Выбор между стратегией и едой – не выбор вовсе. Солдат не может долго прожить на одной стратегии. И он не может импровизировать еду».

Крошечный корабельный трюм представлял собой хаос мельтешащих рук, громких голосов, зловония немытых тел. Изголодавшиеся кадеты, числом двадцать один, толкались и бранились, запихивая дымящуюся еду себе в глотки. Трапеза была небогатой – бобовая похлебка и пара подносов с нарезанным мясом, – но она была теплой, и самое главное, это были не крысы. Вместе со всеми остальными Валин принялся хватать горстями еду и набивать щеки, осознавая, что эта видимая милость, подобно многим другим на протяжении последней недели, скорее всего, обернется ловушкой.

Кто-то дотронулся до его плеча. Валин резко обернулся, уже подняв кулаки, и обнаружил, что смотрит в глаза Ха Лин. Она всегда была стройной, но напряжение последних дней сделало из нее практически скелет. Один ее глаз распух и полностью закрылся; окружающая его кожа уже сменила цвет с лилового на болезненно-желтый. На лбу девушки появилась новая рана, достаточно глубокая, чтобы оставить уродливый шрам.

– Милостивая Эйра, Лин! – выдохнул Валин, поперхнувшись глотком воды, который как раз набрал в рот.

Она скорчила пренебрежительную гримасу.

– Брось. Нам всем досталось.

Это было правдой. Только за то время, пока он поглощал свою скудную порцию еды, Валин успел увидеть сломанные пальцы, разбитые носы, недавно выбитые зубы. У него самого при каждом вдохе третье ребро отзывалось острой болью; он подозревал, что сломал его, но не имел представления, когда и как. Он всегда думал, что ветераны получили свои шрамы во время выполнения летных заданий, но сейчас начинал подозревать, что возможно, самое худшее с ними произошло во время сдачи Пробы.

– Ну как оно тебе? – спросил он, пытаясь найти нужные слова. – Последняя неделя, я имею в виду.

– Кошмар, – коротко отозвалась она. – Как и было запланировано.

– Ты в порядке?

– Я же здесь, верно? Не на борту корабля, плывущего на Арин.

В ее голосе послышался отзвук прежней стальной силы.

– Нет, конечно. Но выглядишь ты… – Он положил руку на ее предплечье. Оно было тонким, как веточка. – Как ты только держишься…

– Я в порядке.

– Послушай… – начал Валин, наклоняясь ближе к девушке, чтобы получить хоть какую-то видимость разговора наедине в этом хаосе тел и голосов.

– Не сейчас, Валин. Я пришла не для того, чтобы надо мной хлопотали и нянчились. Я хотела предупредить тебя, чтобы ты был осторожен в течение следующего испытания. Приглядывай за Юрлом.

– Я сделаю с ним и чего похуже, если представится шанс.

Это прозвучало как пустая похвальба, но Валин говорил совершенно искренне. Обучение кеттрал по определению несло в себе опасность; во время Пробы опасность увеличивалась десятикратно. Несчастные случаи не были исключены, и всегда можно было помочь им случиться.

На губах Лин промелькнула улыбка, но тут же исчезла.

– Это палка о двух концах! – прошипела девушка. – Он ведь тоже будет охотиться за тобой, а совести у него поменьше, чем у тебя.

Она понизила голос и оглянулась через плечо, прежде чем продолжить:

– Я должна тебе кое-что сказать. Там, на утесах, пока они смешивали меня с дерьмом, я тоже успела нанести пару ударов. Если ты все же окажешься против Юрла, его левая лодыжка… – Она тряхнула головой, внезапно потеряв уверенность. – Я не знаю точно… в последнюю неделю он вроде был в порядке… но мне кажется, я почувствовала в нем какое-то напряжение, в одном из сухожилий. Помнишь, когда Гент потянул лодыжку на арене четыре года назад? Никто даже не заметил. Он мог бегать и драться, но потом, во время того задания на болоте, он неудачно наступил на нее и… хрусть!

Валин кивнул. Гент был в ярости из-за этой травмы и несколько месяцев отказывался от предписанного его лодыжке покоя, настаивая, что она «в полном порядке, мать вашу!».

– Возможно, у Юрла что-то похожее, – продолжала Лин, морщась от неуверенности. – Я не знаю. Затрудненность при боковых движениях, может быть. Может быть, слабость под определенным углом… в любом случае, ты можешь испытать его, если окажешься в трудной ситуации.

Валин внимательно посмотрел на свою подругу. Как писал Гендран в главе, посвященной боевому духу, «пропасть разделяет человека побитого и человека сломленного». Юрл и Балендин действительно отняли нечто у Ха Лин на Западных Утесах – достоинство, уверенность в себе, – но боевой огонь в ней по-прежнему был. Потребуется гораздо больше, чтобы лишить ее стойкости.

– Просто так он не отделается, Лин, – сказал Валин, положив ладонь ей на плечо.

– Нет, – согласилась она, сжав его руку. Ее улыбка стала шире. – Не отделается.

И потом, прежде чем он успел сказать еще хоть слово, она повернулась, и он тут же потерял ее в толкучке.

* * *

Валин ни разу не ступал на берег Ирска; этот остров был запретным для кадетов. Впрочем, ему доводилось видеть его с кораблей и с воздуха во время летных учений, сбросов бочонка и тому подобных мероприятий. В отличие от остальных островов архипелага, на каждом из которых имелась какая-то растительность и питьевая вода, Ирск был угрюмым местечком – только черные известняковые утесы, стоявшие сплошной зубчатой стеной, так что весь остров напоминал высунутый из воды каменный кулак. Он едва ли составлял полмили в поперечнике – слишком мало, чтобы здесь могла существовать какая-то жизнь, если не считать чаек и крачек, гнездившихся повсюду на скалах. Валину никогда не приходило в голову, что этот остров может играть какую-то роль в Пробе, и когда он сошел со шлюпки на каменистый мыс, служивший природной пристанью, и осмотрелся вокруг, то почувствовал засевшую в нем занозу беспокойства, не переставшую его донимать и после того, как он вслед за другими отправился в глубь острова.

Узкая тропа, петляя между торчащими глыбами, уводила их все выше и выше, пока не вывела в котловину приблизительно круглой формы, шагов тридцать в поперечнике, по всей видимости, представлявшую собой центр острова. Со всех сторон возвышались скалы, отвесные, как стены амфитеатра, над головами кадетов пронзительно кричали чайки, разгневанные тем, что их согнали с гнезд. Однако Валин, как и все остальные, смотрел только на крепкую стальную клетку, стоявшую в центре котловины на опорах, заглубленных в каменную породу. Возле нее находился старик с жидкими седыми волосами, трясясь всем телом от слабости или истощения… или страха. И ему было чего бояться: в клетке, всего лишь в каких-нибудь четырех футах от него, находились два создания, которых Валин не мог назвать иначе чем монстрами.

– Это сларны, – объявила Дэвин Шалиль, выступая вперед и показывая на тварей в клетке, когда все собрались вместе. – Обе девицы. Около шести лет от роду и примерно в треть своего взрослого веса.

Валин посмотрел на нее, как и остальные.

Слово «девицы» по отношению к этим тварям казалось какой-то гротескной шуткой. Это были кошмарные создания пять футов длиной; их рептилоидные, извивающиеся, покрытые чешуей тела заканчивались ртом с бритвенно-острыми зубами, блестящая шкура была тошнотворного прозрачно-белого цвета, словно яичный белок или брюхо гнилой рыбы; под поверхностью кожи виднелась сеть змеящихся синих и пурпурных прожилок. Они напомнили Валину трупы с содранной кожей, которые он изучал на островах много лет назад, только вот эти животные были очень даже живыми. Они рыскали по маленькой клетке на своих коротких мощных лапах, вооруженных зловещего вида когтями.

– Я, может быть, плохо расслышал, – проговорил Лейт. Стоя в нескольких футах от Валина, он повернул ухо в сторону Шалиль, словно для того, чтобы на этот раз уж точно услышать все как надо. – Мне показалось, вы сказали, что это еще не взрослые особи?

– Нет, – отозвалась та. – С ними гораздо проще справиться, чем с полноценными женами и наложницами.

– По виду с ними примерно так же просто справиться, как с кучей облитого маслом угриного дерьма на мраморном полу, – заметил Лейт, поглядывая на клетку и озабоченно хмурясь.

– Если врезать им как следует, они сдохнут не хуже любой другой твари, – сказала Гвенна, помахивая коротким клинком.

– Девицы, – повторила Анник бесцветным голосом, теребя пальцами лук. – Наложницы. Жены. А что насчет самцов?

Шалиль покачала головой.

– Самцов у них нет. Или, если точнее, у них есть только один самец. Как при муравьиной королеве существуют тысячи рабочих муравьев, так же и у сларнов при одном короле-сларне имеются тысячи жен, наложниц и девиц.

– Кажется, я склонен изменить свое положительное мнение о гаремах, – сказал Лейт, поглядывая на кружащих по клетке тварей со смесью интереса и отвращения. – Король у них должен быть здоровенным старым хряком, чтобы держать эту компанию в руках.

– Мы не знаем, – ответила Шалиль. – С королем мы никогда не встречались.

– Откуда их привезли? – спросил Валин.

Он оглядел местность. Остров казался слишком маленьким даже для одного сларна, не говоря уж о тысячах.

– Они местные. – Шалиль опустила руку ладонью к земле. – Под Ирском целая сеть пещер, десятки миль переходов. В них и живут сларны. И именно там будет проходить Проба.

Кадеты вздохнули все как один. Всем им доводилось видеть пещеры – обучение кеттрал должно было проходить во всех возможных типах местности. Однако бо́льшую часть времени они проводили либо в океане, либо в воздухе, может быть, пробираясь через мангровые заросли или трудясь на прибрежных пляжах Карша. Мысль о том, чтобы спуститься в лабиринт подземных переходов, погребенных под сотнями тысяч тонн камня и морской воды – переходов, где кишели такие монстры, как сларны, – вызывала больше чем простое беспокойство.

– У них нет глаз, – заметила Анник.

Валин вгляделся внимательнее. Когда он вошел в котловину, твари были повернуты к нему задом, но сейчас он увидел, что снайперша права. На передней стороне морды, там, где должны были находиться глаза, у них имелись лишь площадки полупрозрачной кожи, белой, как сыворотка из-под простокваши.

– В темноте глаза не нужны, – Валин сказал это вслух, одновременно с пришедшим к нему пониманием.

– Должен заметить, они с лихвой восполняют этот недостаток зубами, – парировал Лейт, обнажая собственные клыки. – Они у них длиннее, чем мой поясной нож!

– И к тому же еще ядовитые, – добавила Шалиль. – Паралитический яд.

– Это смертельно? – спросила Анник, не отрывая взгляда от сларнов.

– Не для людей. В основном сларны охотятся на более мелкую добычу – морских птиц, забредающих к ним в пещеры, других подземных обитателей.

– И сколько времени уходит на восстановление?

Шалиль мрачно покачала головой.

– Восстановления не происходит.

Она сделала знак седому старику, который по-прежнему трясся возле клетки, полностью позабытый за градом вопросов, касающихся сларнов.

– Карл! Прошу тебя, подойди сюда.

Тот прошаркал пару шагов и остановился, продолжая трястись: его тело скручивали непрекращающиеся судороги.

– Некогда Карл стоял там же, где вы сейчас.

Было трудно понять, кивнул Карл или нет, настолько сильно дергалась его голова. Желтые водянистые глаза перекатывались в глазницах из стороны в сторону, кожа вокруг рта безжизненно обвисала, обнажая слабые гнилые зубы. Его губы дрогнули и слегка приподнялись – возможно, это была улыбка, но выражение лица оставалось настолько напряженным и неестественным, как будто его мимические мышцы бунтовали против его мозга.

– Ты помнишь тот день, Карл? – спросила Шалиль с некоторой мягкостью в голосе.

– П-п-п-помню… – спотыкаясь, отозвался тот, резко захлопнув рот на конце слова, как будто для того, чтобы непослушные слоги не вывалились наружу.

– Карл был хорошим кадетом – быстрым, сильным, сообразительным. Не хуже любого из вас. – Шалиль обвела их своим внимательным, пристальным взглядом.

– Что-то он не кажется особенно сообразительным!

Конечно же, это был Юрл. Он выступил вперед и сделал вид, будто хочет ударить трясущегося старика в живот. Карл на неверных ногах сделал шаг назад, оступился и едва не упал.

С отвращением покачав головой, Юрл повернулся – и обнаружил позади себя Блоху, незаметно подобравшегося к нему через толпу. Инструктор был на голову короче Юрла и по меньшей мере на двадцать лет старше: с узловатыми пальцами, весь покрытый оспинами – рядом с миловидным кадетом с чистой кожей. Ничто из этого, кажется, нисколько его не беспокоило. Взяв Юрла одной рукой за локоть, он отвел его обратно к собравшимся.

– Ты будешь относиться к людям с уважением, – произнес он тихо, но не настолько тихо, чтобы остальные не могли его услышать, – или проведешь остаток своей жизни, завидуя Карлу.

Юрл выдернул руку. Блоха, со своей стороны, просто смотрел на него, как усталый крестьянин мог бы смотреть в собственный очаг. Его лицо было спокойным и непроницаемым. Он совсем не казался чем-то особенным, каким-нибудь хладнокровным убийцей; однако на островах – где люди были тверже гвоздей и благоговение было распространено примерно настолько же, как неумение что-либо сделать, – все солдаты, даже ветераны, испытывали к Блохе нечто похожее на благоговейный трепет. Спустя несколько напряженных секунд Юрл молча закрыл рот, развернулся на каблуках и отошел в сторону.

Шалиль наблюдала за этой сценой, слегка нахмурясь. Дождавшись разрешения ситуации, она кивнула.

– Я как раз собиралась спросить Карла, сколько ему лет. – Она снова повернулась к бывшему кадету. – Сколько тебе лет, Карл?

– Три-три-тридцать в-восемь, – выговорил старик, сопровождая слова судорожными кивками.

Валин вгляделся в него более внимательно. Карл казался совершенной развалиной – сплошь выступающие жилы и шелушащаяся кожа. Лицо в морщинах, жидкие седые волосы едва закрывают череп. На вид ему можно было дать скорее ближе к восьмидесяти, чем к сорока.

– Тридцать восемь лет, – повторила Шалиль. После дрожащего голоса Карла ее голос звучал ясно и твердо. – В тридцать восемь любой из кеттрал, оставшихся на Карше, способен полдюжины раз обежать остров по периметру, а потом всю ночь плавать вокруг него. Большинство ваших инструкторов старше тридцати восьми лет. Карл, однако, с трудом может сам подняться по лестнице. Мы, конечно же, заботимся о нем. У него на Арине есть прекрасный дом с видом на залив и личный раб, который круглосуточно за ним присматривает. Чего у него нет, так это здоровья. Оно было у него отнято много лет назад, и именно поэтому сегодня он здесь с нами. Мы не просили его приходить сюда, чтобы вас предупредить – он сам попросил нас об этом.

Шалиль снова повернулась к Карлу.

– Продолжай. Расскажи кадетам, что с тобой произошло.

Тот какое-то время бессмысленно таращился на небольшую толпу кадетов, будто бы в смятении: его челюсть ходила вверх-вниз, из уголка рта стекала тонкая нитка слюны. Валин подумал, что он, возможно, просто не расслышал слов Шалиль, но тут Карл повернулся и поднял трясущуюся руку, указывая скрюченным пальцем прямо сквозь прутья клетки.

– Вс-вс-встретил с-с-сларна.

Среди кадетов воцарилось оцепенелое молчание.

– То есть мы собираемся спуститься в пещеры, – наконец подытожила Анник. – Там мы будем сражаться с этими тварями. И если они нас укусят, мы кончим так же, как он.

– Значит, нужно просто не давать им себя кусать, только и всего, – высказался Юрл, нарочитым жестом отбрасывая свои светлые кудри со лба. – Должно быть, не так уж сложно для любого, кто знает свое дело.

Шалиль безрадостно хохотнула.

– О, они обязательно вас укусят! Как раз для этого Фейн с Блохой, не пожалев усилий, притащили сюда из Халовой Дыры эту парочку. Мы сами проследим за тем, чтобы они укусили каждого из вас! Кадеты спускаются в Дыру уже отравленными; именно поэтому они и спускаются в Дыру.

Долгое время кадеты просто смотрели на нее.

– Противоядие! – наконец догадался Валин. Очевидно, в пещерах находилось что-то, что могло служить противоядием от укуса сларнов.

Шалиль кивнула.

– Гнезда сларновых жен разбросаны по всем пещерам. В некоторых из этих гнезд есть яйца, молочно-белые штуковины размером примерно с мой кулак. То, что содержится в яйцах, предохраняет зародышей от токсинов их матерей. Вы находите яйцо: съедаете его и выбираетесь наружу; после этого вы здоровы и можете считать себя полноправными кеттрал.

– А если нет, – договорил Лейт, ткнув большим пальцем в сторону седого инвалида, – мы можем считать себя Карлом.

– Совершенно верно. Некоторым из вас в любом случае суждено оказаться на Арине. Ваш выбор: сделать это сейчас – просто вернуться на корабль и убраться отсюда, пока ваш ум и тело дееспособны, – или же спуститься вниз, в Дыру, и, возможно, вернуться оттуда развалиной.

Она помолчала, оглядывая группу кадетов. Некоторые из них несмело перетаптывались. Балендин открыл рот, словно собирался о чем-то спросить, но потом тряхнул головой и промолчал. Анник уже деловито натягивала тетиву на лук, хотя какой пользы она ждала от него в извилистых переходах пещер, было непонятно. Талал, кажется, просто беззвучно молился. Вперед не выступил никто. Судя по всему, лишения предшествующей недели исключили из их рядов всех, чья решимость не дотягивала до необходимой отметки.

Шалиль кивнула.

– В вашем распоряжении будет около суток после укуса, прежде чем последствия станут необратимыми. За это время вам следует найти яйцо и отыскать путь обратно на поверхность. Яиц должно быть достаточно для всех, но некоторые будет проще найти, чем другие. Вы можете действовать парами, группами или в одиночку. Вам не запрещается даже действовать друг против друга, хотя, учитывая естественные особенности Дыры, я бы этого не рекомендовала. Фейн выдаст каждому из вас по факелу. Их должно хватить приблизительно на десять часов горения.

– Десять часов – это меньше чем сутки, – запротестовал Юрл.

– Молодец, сообразил! Но это, в конце концов, не зря называется Халовой Пробой.

Кадеты некоторое время переваривали полученную информацию.

– Есть еще что-нибудь, что мы должны знать об этой Кентом клятой пещере? – спросила наконец Гвенна. Ее голос звучал скорее рассерженно, чем испуганно.

Самый уголок рта Шалиль слегка дернулся вверх.

– Там темно.

24

«Темно» было явным преуменьшением. Темно может быть ночью. Темно может быть в подвале. Темно может быть в корабельном трюме. Пещеры под Ирском были погружены в чернильный мрак – настолько абсолютный, настолько совершенный, что Валин вполне мог поверить, что весь мир исчез и что он ползет вперед в огромной бесконечной пустоте, где нет ни верха, ни низа, ни начала, ни конца. Ничего удивительного, что Халова Проба проводилась именно здесь. Если бы Владыка Тьмы самолично выбирал себе дворец, средоточие своей империи слепоты, изуверски извивающиеся переходы и лазы Дыры подошли бы как нельзя лучше.

Помимо темноты здесь была боль. Сотни ссадин, порезов и царапин, оставшихся от предыдущей недели, жгли Валина крошечными невидимыми угольками, в то время как боль в измученных до предела мышцах изводила его на каждом шагу. Боль была у него в черепе за глазами, боль была в его ребрах, когда он вдыхал, а фоном для всего этого служила боль от сларнового укуса – грызущий, разъедающий холод в мякоти его предплечья, обжигающий кожу и внедряющийся в нижележащие ткани. Инструкторы вызывали своих подопечных по одному, выкрикивая имя и затем коротким жестом указывая на клетку. Каждый кадет должен был сам просунуть руку сквозь прутья и держать ее, пока сларн широко разевал свои челюсти, и затем высвобождаться от твари, которая рвала его конечность, мотая взад-вперед своей ужасной безглазой башкой. Если верить Шалиль, огонь, пылающий под его кожей, будет усиливаться и разрастаться, разгораться все ярче и горячее, пока не достигнет его сердца. К этому моменту будет уже поздно что-либо делать.

Он потерял счет поворотам и изгибам лабиринта уже спустя час пути. Там, наверху, у него было неплохое чувство направления, но наверху существовали десятки незаметных подсказок: солнце, светящее в глаза, ветерок, ерошащий волосы, ощущение почвы под ногами. Здесь не было ничего, кроме острых углов, скользкого камня и темноты. Валин сотню раз думал, не зажечь ли факел, и сотню раз подавлял это желание. Все равно он уже заблудился, и, кроме того, свет понадобится потом, чтобы найти яйца. Сларны гнездились глубоко под поверхностью земли, и, наверное, лучше было сперва уйти поглубже без факела, а светом воспользоваться позже, когда он будет действительно необходим.

Разумеется, «время» было в Дыре весьма сомнительным термином. В отсутствие солнца или звезд, склянок или приливов измерить течение времени не было никакой возможности. Валин пытался считать шаги, но нагрузки предыдущей недели и здесь взяли свое: вымотанный, он не проходил и сотни шагов, прежде чем начинал сбиваться, а считать сотнями он быстро бросил. Единственным средством отсчета для него стала разрастающаяся боль от укуса сларна, которая ползла вверх по руке уже выше локтя, затопляя его сосуды разъедающим холодом. И это правильно, понял он: в конце концов, ни солнце, ни приливы больше не шли в расчет. Все человеческие обычаи и ритуалы, на которые он привык ориентировать свою жизнь, были настолько же далеки и бессмысленны, как не видимые отсюда звезды. Здесь имела значение только боль и распространение боли. Боль стала его единственными часами.

«Может быть, этому нас и хотят здесь научить, – подумал Валин затуманенно. – Что существуют два мира, мир жизни и мир тьмы, и нельзя одновременно жить в обоих». Это выглядело как неплохой урок для кеттрал – урок, который невозможно выучить, находясь на поверхности земли, даже если проведешь тысячу дней в поединках на мечах и сбросах бочонка. Такой урок, который должен въесться в плоть до самой кости.

– Мир жизни и мир тьмы, – пробормотал Валин себе под нос, смутно отмечая, что начинает бредить. С этим ничего нельзя было поделать, только продолжать ползти дальше и дальше, в самое брюхо земли: вниз, вниз, без конца вниз, минуя развилки и ответвления, переходя по пояс подземные реки, перебираясь через гребни и уступы, порой выпрямившись, порой на четвереньках или ползком, так что колени и ладони становились липкими от крови.

Валин ждал до тех пор, пока боль от раны не доползла до плеча и вся рука не омертвела. После этого он наконец остановился и, некоторое время поборовшись с кремнем и трутом, разжег факел. Взвившееся пламя пронзило глаза острой болью; Валин плотно зажмурился и долго не открывал их, потом медленно приоткрыл, осторожно выглядывая через щелочку между веками.

Он стоял в узком проходе с неровным полом и низким, иззубренным потолком. В обе стороны змеями уползали в темноту туннели, их устья казались раскрытыми ртами, открывшимися в земле. Прежде он думал, что скользкий налет на стенах – это вода, сочащаяся с потолка пещеры, но сейчас с дрожью отвращения осознал, что это какая-то слизь, белесая словно сырой яичный белок, полупрозрачная и пронизанная прожилками. Темнота сама по себе была пугающей, но возможность действительно взглянуть на место, где он оказался, была все равно что проснуться и обнаружить, что, пока ты спал, вокруг тебя выросли стены темницы. «Кто бы мог подумать, – устало рассуждал Валин, – что темнота – это на самом деле очень даже неплохо!»

Других кадетов не было ни видно, ни слышно. Среди всех этих ответвлений и развилок казалось вполне вероятным, что он может бродить в катакомбах целыми днями, не встретив ни одного человеческого существа. Валин был не против, при условии, что он сможет найти гнезда.

– Но ты не сделаешь этого, если будешь стоять тут и пялиться на стену, – пробормотал он самому себе, снова заставляя свои ноги двигаться.

Первое гнездо он заметил, только когда едва не наступил на него. Масса каменной крошки, скрепленной спутанными волокнами слизи, с виду не имела ничего общего с гнездами, которые можно встретить во внешнем мире, но с другой стороны, сларнам здесь не с чем было работать, кроме окружающей скальной породы. Валин смутно припоминал, что вроде бы была какая-то птичка, которая вила гнезда из собственной слюны… или рвоты? Он не мог вспомнить точно. В некотором роде это было даже оправданно – извергать наружу собственные внутренности, чтобы защитить свое потомство. Оправданно и ужасно.

Он сунул в гнездо факел, дрожа в равной степени от надежды, усталости и отравы, скребущей изнутри его вены. Вначале он решил, что нашел яйцо, и громко расхохотался, но тут же понял, что глядит на разбитую скорлупу. Кто-то побывал здесь до него. Или же эта тварь вылупилась и в данный момент ползет где-то в темноте вместе с тысячами других – растет, охотится, рыщет по туннелям в поисках пищи.

Валин обвел вокруг себя факелом, прочертив широкую пылающую дугу. Пока что он не видел ни одного сларна, но это не означало, что их тут нет. Он понятия не имел, как охотятся эти твари. Как волки, загоняют добычу, пока она не упадет от изнеможения? Или, как львы в Анказских горах, остаются бесшумными и невидимыми, выжидая момент, когда можно будет нанести роковой удар? Валин поднял факел высоко над головой и свободной рукой ослабил клинок в ножнах у себя за спиной. Как выразилась Гвенна, любая тварь сдохнет, если врезать ей как следует.

Следующие четыре гнезда были точно так же пусты либо усеяны осколками бледно-белой скорлупы. Каждый раз Валин чувствовал, как в нем вспыхивает надежда, только для того, чтобы угаснуть под волной горького разочарования, щедро приправленного чернильным привкусом страха. Обжигающий яд уже полз рядом с лопаткой, и Валин пытался вычислить, что это означает. Шалиль сказала, что должны пройти сутки, пока токсин перекочует от раны на предплечье до сердца. Если предположить, что процесс развивается равномерно, это означало, что он находится под землей около трех четвертей суток. Казалось, прошло не более часа. Или несколько лет.

Сларны отыскали его рядом с пятым гнездом. Он был так занят проверкой, что им почти удалось застать его врасплох. Тварей было три – они выпрыгнули на него из темноты, бесшумно извиваясь. Валин заметил движение уголком глаза и развернулся; его тело инстинктивно приняло низкую стойку в сочетании с рубящим ударом сверху, который полоснул переднего сларна прямо поперек головы. Тварь испустила пронзительный вопль, скрутившись жгутом словно посоленный слизняк и слепо хватая воздух своими ужасными зубами, потом отпрянула куда-то в темноту. Остальные двое тоже попятились, склонив головы набок, словно бы в замешательстве. После этого они разделились, плавно обходя его, чтобы напасть одновременно с двух сторон.

Валин ни Кента не знал о сларнах, но ему довелось провести достаточно часов на ринге, чтобы понять, что происходящее не сулит ничего хорошего. Сларны производили впечатление безжалостных и безмозглых тварей, но они действовали согласованно, координируя направление своих атак. Валин опустил факел, целясь им в одного сларна, одновременно угрожая коротким клинком другому. Он умел сражаться с двумя противниками, но это еще не значило, что это ему нравилось. Делая маленькие, осторожные шажки, он попятился к низкой стене пещеры. Если удастся держать обеих тварей в…

Сларн слева от него бросился вперед, словно вооруженная зубами и когтями молния; второй последовал его примеру четверть секунды спустя. Оба двигались так стремительно, что за ними было почти невозможно уследить. Взревев, Валин полностью положился на годы тренировок, отказавшись от любых попыток что-то думать или планировать и позволив телу следовать движениям, вколоченным в него за тысячи часов, проведенных в пыли ринга. Нырнув вправо, он перекатился под прыгающей тварью, одновременно вслепую ткнув вверх клинком. Лезвие ушло глубоко в брюхо сларна и застряло там, вывернувшись из его руки. Отпустив его, Валин потверже ухватил факел и снова вскочил на ноги, держа его перед собой, словно двуручный меч.

Раненый сларн с душераздирающим воем наматывал бесцельные круги, волоча за собой петли кишок, свисающие из длинного глубокого разреза. Второй обернулся к нему и внезапно одним яростным движением челюстей, перекусил ему шею, одновременно оборвав и его движение, и звуки. Мотнув головой, он стряхнул с пасти кровь и яд и снова повернул к Валину свою ужасную безглазую морду.

– Итак, ты здесь самый крутой, – вполголоса сказал ему Валин. – Ты тот, кто остается в живых.

Голова сларна качнулась на неестественно длинной шее вправо, затем влево, змееподобная и хищная одновременно. Человек на его месте сдался бы и сбежал, обнаружив, что двое его приятелей убиты на протяжении каких-то пары минут, но было трудно вообразить что-либо менее человекоподобное, чем сларны. Язык твари мелькнул между губ, пробуя воздух, и сларн медленно сместился влево. Он чего-то выжидал, выбирал удобный момент. Валин, однако, не собирался ждать.

– Ты здесь не единственный, кто знает, как нападать, – прорычал он и швырнул факел прямо в голову твари. Кент знает, как слепое животное вообще смогло понять, что происходит, и тем более так быстро отреагировать, однако сларн одним стремительным движением поймал факел в воздухе, перекусил древко и отшвырнул в сторону. Валин этого не ожидал; впрочем, кеттрал были обучены не слишком-то полагаться на ожидания. «Рассчитывать на то, что ты хочешь, – любил говаривать Блоха, – лучший способ оказаться трупом». За те несколько секунд, которые понадобились сларну, чтобы отбросить факел, Валин успел броситься вперед и вытащить свой клинок из брюха его убитого собрата. Когда противник повернулся к нему мордой, он уже опускал сверкающее лезвие мощным манджарским колющим ударом сверху, проткнув череп твари, пригвоздив обе челюсти и впечатав ее голову в каменный пол пещеры.

На протяжении нескольких мгновений сларн судорожно бился, с такой энергией, что Валин уже решил, что он еще жив. Потом тварь затихла. Содрогаясь от изнеможения, Валин высвободил клинок из ее черепа и тщательно обтер его о молочно-белую кожу трупа. Как всегда после схватки, кровь грохотала в его ушах, а в легких саднило так, словно их продраили песком. Он понятия не имел, сколько времени продолжался бой, но сейчас боль от яда ощущалась уже в грудной клетке, и даже когда он поднял с земли факел, пещера казалась темной. Валин мрачно подумал, что хоть и выиграл схватку, но, кажется, провалит Пробу. Не будет иметь значения, скольких сларнов он убьет, если так и не найдет их яйца. Сколько у него осталось времени? Час? Может быть, два? Высоко подняв факел над головой и выставив вперед клинок, он снова углубился в туннели.

В огромной каверне, границей которой служил глубокий и быстрый поток, его настигла целая охотничья стая. Он проводил разведку за острым выступом скалы и, обернувшись, обнаружил, как они стремительно заполняют пространство: трое, пятеро, целая дюжина, если не больше – челюсти разинуты, бледные безглазые морды словно светлые пятна среди теней. Хотя Валин и поднял клинок, в желудке у него поселилась свинцовая тяжесть. Даже с тремя он справился с трудом; двенадцать же… даже если бы он был полон сил, сларнов было слишком много, а сил у него оставалось очень мало. Его рука начинала дрожать, ноги были слишком слабы, чтобы стоять твердо. В таком состоянии хорошо если он сможет сразиться хотя бы с одной из этих Кентом клятых тварей.

Нетвердыми шагами Валин принялся отступать назад, к темной стремительной воде. Здесь было негде найти укрытие, некуда бежать. Он рискнул взглянуть через плечо: поток несся сплошной тугой струей, на протяжении сотни шагов огибая край пещеры, чтобы затем нырнуть в темную пасть скалы. В той стороне его не ждало ничего, кроме тьмы и смерти, но помещение быстро заполнялось сларнами. «Перед лицом несомненного уничтожения ищи отсрочки, – писал Гендран. – Для обреченного человека любое будущее является другом».

– Ну ладно, Хал, – проговорил Валин, вкладывая клинок обратно в ножны и покрепче ухватывая факел. – Теперь начинается настоящая Проба.

Он вдохнул полную грудь воздуха и прыгнул в реку.

Течение подхватило его сильными ледяными пальцами и сразу же затащило под воду. Свет померк, и Валин погрузился в текучую черноту. Сперва он пытался держаться прямо, потом понял, что это неважно, и просто поднес обе руки с погасшим факелом к лицу, чтобы защитить его от столкновений. Течение было еще сильнее, чем он предполагал. Оно ревело в ушах, тащило его вдоль выглаженного каменного ложа, угрожая ударить о какой-нибудь невидимый выступ и унося все глубже и глубже в лоно земли.

Перед его глазами начали вспыхивать звезды – свет, где не должно быть никакого света. Со странным спокойствием Валин осознал, что, возможно, сделал неправильный выбор, предпочтя смерть в холоде и темноте, в множестве миль ото всех, кого он знал. Эта мысль должна была вызвать в нем гнев и ужас, однако вода охладила огонь в его легких, а темнота окутывала его почти с нежностью. Ему хотелось последний раз повидать Ха Лин, попросить у нее прощения, рассказать, насколько ее постоянное присутствие рядом поддерживало и укрепляло его… Но она пошла другим путем. «Мне тоже надо было пойти другим путем», – отрешенно подумал он.

В тот самый момент, когда его легкие уже готовы были сдаться, свод туннеля сжалился над ним и пошел вверх. Валин вырвался на поверхность, судорожно хватая огромные порции воздуха. Жизнь вернулась к нему, словно шлепок по лицу; на протяжении нескольких бездумных мгновений он мог только бултыхаться и глотать восхитительный влажный воздух, а затем в изнеможении отдался потоку, лежа на спине и глядя вверх, в темноту. Здесь он мог видеть не больше чем по ту сторону своего подводного заплыва, однако течение куда-то исчезло, и, пошарив с обеих сторон руками в поисках стен, Валин понял, что он больше не в туннеле. Он сделал несколько гребков, потом еще, потом его колено ударилось о подводный выступ. Чувствуя, как тяжесть намокшей униформы тянет его вниз, обратно к смерти, которой он столь недавно избежал, Валин вытащил себя из воды на широкий каменный карниз.

Едва успев перевести дыхание, он понял: что что-то не так. Он почувствовал это: яд, раздирающий его сердце невидимыми огненными когтями.

– Нет! – простонал Валин, перекатываясь на бок и сжимая факел трясущимися руками. – Только не сейчас!

У него ушла дюжина попыток на то, чтобы его зажечь. Руки были словно налиты свинцом, легкие скребли о грудную клетку, и он не мог сконцентрировать внимание даже на таком простом действии, как удар кремнем по огниву. Факел был пропитан смолой, а кремень должен был высечь искру даже в намокшем состоянии, но дело было в том, что Валин никак не мог сосредоточиться на задаче.

– Не дури, Хал, – взмолился он, когда факел наконец вспыхнул, осветив колышущимся светом серый камень с блестящими искорками кварца. – Дай мне еще несколько минут!

Судорожным усилием он заставил себя подняться на колени, а потом, отчаянно пыхтя, и на ноги. Пещера была огромной, вдвое больше любой из тех, где ему довелось побывать до сих пор, и высотой не меньше Храма Света там, наверху, в Аннуре. Огромные каменные клыки вздымались из пола и свисали с потолка, некоторые из них соединялись в широчайшие колонны, которые он не смог бы обхватить руками. Это место напоминало утробу какого-то грандиозного зверя. Валин чувствовал тяжесть, и не только из-за неизмеримых каменных толщ, давящих сверху: здесь царила атмосфера холодной, сосредоточенной злобы.

Он окинул затуманенным взглядом пространство вокруг, сделал несколько шагов по направлению к низкому карнизу, споткнулся, снова заставил себя выпрямиться. Там было что-то такое… что-то… гнездо! Оно было крупнее тех, что он видел прежде, гораздо крупнее, хотя сочетание камня и затвердевшей слюны было тем же самым. С резью в животе, трясущимися руками, кружащейся головой он шагнул вперед, швырнул факел на голые камни и упал на колени возле него. «Прошу тебя, Хал!» – взмолился он мысленно; по крайней мере взмолилась та часть его существа, которая еще могла думать: «Может быть, еще не все потеряно».

Он пошарил вслепую внутри гнезда, почувствовал под руками твердую скорлупу яйца – огромного яйца! – вытащил его наружу и уставился на него. В отличие от остальных порождений сларнов, оно было черным – черным как смоль и величиной почти с его голову.

– Что за… – пробормотал Валин, сжимая его обеими руками, как умирающий с голоду человек мог бы сжимать кусок гнилого мяса. – Оно ведь должно быть белым…

Может быть, это не сларново яйцо? Стены каверны словно бы сжимались и разжимались вокруг него, в ушах не смолкал хриплый гул. Откуда-то из другого мира – другой жизни, в которой он жил под солнцем и его тело повиновалось ему, жизни, в которой другие люди заботились о нем, пытались ему помочь, – в его голову проник голос Блохи: «Когда у тебя есть только один путь, ты можешь либо плакать и стенать, либо вытаскивать клинок и лезть в драку».

– Ну ладно, Хал, – прорычал Валин, с трудом вытаскивая поясной нож из ножен и погружая его в скорлупу. Яичный белок брызнул между его пальцами во все стороны – тоже угольно-черный, воняющий камнем и желчью. – Похоже, нам с тобой пора выпить на брудершафт.

Он поднял скорлупу над головой, держа обеими руками, словно чашу, затем поднес к губам и наклонил. Его горло перехватило сразу же, как только он сделал первый глоток скользкой, вонючей субстанции – набрал в рот, проглотил и набрал еще, наклоняя скорлупу все больше, пока черная струйка не потекла вниз по его подбородку, по груди его рубашки, одновременно стекая ему в глотку и наполняя желудок масляной тяжестью. Он помедлил, хватая воздух и яростно подавляя позывы к рвоте, желание вывернуть свои кишки на каменный пол, затем снова заставил себя поднести яйцо к губам, бесконтрольно всхлипывая, глотая и давясь, чувствуя в глотке густую, словно пюре, слизь.

Когда в скорлупе ничего не осталось, он рухнул навзничь, привалившись головой к гнезду. Сердце норовило выпрыгнуть из грудной клетки, кожа горела, мозг превратился в ослепительный сгусток боли. Его уши наполнил долгий, непрерывный стон – ужасный, надрывный звук. Валин попытался отгородиться от него, но потом понял, что этот звук издает он сам. Он свернулся в клубок, прижав колени к груди; его желудок вздымался и ходил ходуном. Это смерть, понял он. Вот она какая, смерть. Он плотно закрыл глаза и стал ждать, желая, чтобы она пришла поскорее.

Спустя какое-то время – он не знал, сколько времени прошло, – Валин понял, что стонов больше не слышно. Он подвинулся назад, оперся спиной о стену, потом поднес к лицу руку, всю в черных пятнах от остатков сларнова яйца. Факел он выронил – тот лежал на холодном камне в нескольких шагах от него и все еще горел. Он попытался вспомнить, что говорила Шалиль перед тем, как послать их в Дыру, вычислить, как долго он блуждал в темноте до того, как нашел яйцо. Боль по-прежнему грызла его предплечье, но это была чистая, яркая боль обычной раны; не болезненное грызущее жжение, как прежде. Он осторожно попробовал вдохнуть, потом вдохнул глубже. Сердце, похоже, немного успокоилось. Он еще раз посмотрел на свою руку, вымазанную черным и липким. Жидкий свет факела плясал, отбрасывая колышущиеся, загадочные тени от его вытянутой руки и пальцев. Свет двигался, однако рука была твердой. Кажется, впервые за всю свою жизнь он улыбнулся.

– Хал, – произнес он, обращаясь к теням, заполняющим зал. – Если ты слышишь меня… за мной должок.

И тут, как если бы тьма действительно услышала его, пещера наполнилась ревом.

Спотыкаясь, Валин вскочил на ноги, схватил быстро догорающий факел и вытащил короткий клинок из ножен. Это был не тот звук, который издавали сларны – по крайней мере те сларны, с которыми ему довелось встречаться. Ничто не могло издавать такой звук! Рев раздался снова – кошмарный, заполняющий все пространство вопль ярости голодного зверя, отражающийся эхом от холодных каменных стен, переполняя мозг, вибрируя в стенках черепа. С трудом заставив себя подняться на ноги, Валин нырнул в ближайший проход, находившийся в десятке шагов от него. Снова рев, ближе. Валин рискнул взглянуть через плечо… в пещере, которую он только что оставил, скудный свет факела высветил монстра, сотканного из кровавой тьмы ужаснейшего кошмара: чешуя, когти, клыки – все черное, словно вороненая сталь; дюжина чудовищных суставов, сгибающихся и поворачивающихся в по-лумраке… А размер! По сравнению с этим сларны, с которыми он сражался в верхних туннелях, казались щенками.

«Король», – понял Валин. Ужас сковал его внутренности. Подземная река притащила его прямиком в логово короля сларнов, Кент его кляни! Не раздумывая, он повернулся спиной к устью прохода, молясь всем богам, чтобы оно оказалось слишком узким для чудовищной твари, и опрометью ринулся в глубь лабиринта.

* * *

К тому времени, когда пламя факела затрепетало, качнулось и погасло, Валин уже знал, что находится близко к поверхности. Он карабкался, как ему казалось, много часов, стараясь в любой ситуации, когда у него был выбор, идти путем, ведущим вверх. Кроме того, изменился запах – в воздухе была едва уловимая терпкость, привкус морской соли. Спускаясь, Валин не замечал этого, но теперь, приближаясь к солнцу, небу и свободе, он то и дело высовывал язык, пробуя воздух на вкус.

Когда факел потух, Валина опять охватила темнота – то самое, чего он больше всего боялся. Однако, к его удивлению, абсолютный мрак больше не казался таким уж устрашающим. Это уже не была бесконечная пустота, в которой он был обречен блуждать без конца – темнота скорее ощущалась как одеяло, уютное, мягкое и знакомое. Валин помедлил, пытаясь собраться с чувствами, и обнаружил, что может ощущать мельчайшие движения в застоявшемся воздухе, отголоски самых легчайших дуновений, словно воспоминания о приснившемся ветре, щекочущем волоски на его шее и руках. Пробираясь дальше вдоль прохода, он понял, что может также предвидеть боковые ответвления, почти что видеть их в своем сознании – невидимые туннели сквозняков, уползающие в темноту.

– Останься здесь еще чуть-чуть и в конце концов тебе начнет здесь нравиться, – пробормотал он сам себе.

По мере того как он взбирался выше, запах соли все больше заполнял его ноздри. Кажется, временами он даже мог расслышать гулкие удары волн о берег, хотя это и было невозможно.

«Хал благословенный! – вдруг понял он, и его лицо исказила улыбка. – Ты ведь сделал это! Ты теперь кеттрал!»

Разумеется, ему было по-прежнему необходимо избегать встречи с другими сларнами. Или убить их, если они все же встретятся. Но эта перспектива больше не выглядела такой пугающей, теперь, когда его вены очистились от пульсирующей отравы, когда он постепенно продвигался по направлению к выходу из Дыры, а не в глубь беспросветного мрака. И разве он уже не убил трех этих тварей?

«Причем я в этот момент находился в полупомешанном состоянии», – добавил он.

Небольшое колебание сквозняка заставило его резко остановиться. Что-то лежало на полу поперек туннеля, понял Валин: что-то, препятствующее естественному потоку воздуха. Он осторожно опустился на колени и протянул руку. Так близко к концу, к победе, ему совсем не хотелось сломать себе что-нибудь, навернувшись на груде щебня. Он представил себе улыбки Лин, и Лейта, и Гента. Проклятье, после всего, через что он прошел, он будет рад даже Гвенне! Конечно же, они тоже выберутся нормально; они несомненно найдут способ выжить в этих пещерах.

Его пальцы нащупали что-то мягкое, податливое… «Ткань». Он провел вдоль нее рукой. И затем, с растущим беспокойством: «Тело».

За несколько мгновений он нашел шею и приложил кончики пальцев к артерии. Холодная, липкая кожа. Пульса не было. Чувствуя растущий внутри страх, Валин отыскал рот, приложил щеку прямо к губам и принялся ждать. Его сердце колотилось частыми сильными ударами. Он ощущал на коже основной поток воздуха снаружи, с моря, различал слабый поперечный сквознячок из бокового прохода в дюжине шагов впереди… но от губ – ничего.

– Шаэль тебя забери, что за дерьмо! – выругался он, перебираясь через тело, чтобы можно было наклониться и приложить ухо к груди напротив сердца.

Но Ананшаэль уже побывал здесь; Валин осознал это, и на него накатила волна холодной скорби. Пока он сражался за свою жизнь в катакомбах внизу, Владыка Костей пришел и унес с собой душу одного из других кадетов – здесь, совсем рядом с поверхностью. Это казалось неимоверной жестокостью; но ни Ананшаэль, ни Хал никогда и никому не обещали милости, даже своим приверженцам.

Ослабевшими, трясущимися руками он ощупал тело с головы до ног, пытаясь вычислить имя по расположению конечностей, по текстуре кожи. Униформа была такой же, что и у него, – разумеется, все носили одну и ту же униформу, – но тело под одеждой было женским. Анник? Гвенна? Ткань была прорвана в десятке мест и вся пропиталась кровью. Кадетка умерла сражаясь, кто бы она ни была. Она билась до последнего вздоха. Он ощупал голову. У Гвенны волосы вились; волосы на трупе были прямыми и тонкими… Черные, понял он, хотя тьма была такой же непроглядной, как и прежде. Он видел их тысячу раз, сотню тысяч раз – видел их намокшими от соленой воды, видел, как их разметывает ветер, когда они летели рядом, пристегнутые к птичьим когтям.

Валин плакал; все его тело сотрясалось от молчаливых судорожных рыданий. Он провел пальцами по ее лицу, обвел мягкий изгиб щеки…

– Помилуй, Хал! – задыхаясь, выговорил он и прижал к себе тело.

Однако Хал не знал милости. Милостивые боги не устроили бы ему такую Пробу.

Валин поднял тело и сжал в своих объятиях.

– Прости, – повторял он снова и снова. – Прости меня, Лин! Прости, прости, прости…

Позднее ему рассказали, что когда он появился из Дыры, первым, что заметили люди, было тело Ха Лин, обмякшее и безжизненное, исполосованное и кровоточащее; он сжимал его трясущимися руками. Он плакал, говорили они, заливался слезами; все его тело содрогалось от непроизвольных всхлипов. Однако кеттрал не раз видели смерть и до этого, доводилось им видеть и горе. Его глаза – вот что запомнилось всем. Глаза, которые всегда имели темно-коричневый цвет обожженного дерева и которые каким-то образом, будучи погребенными там, в глубине под поверхностью земли и океана, в святилище самого Совиного Короля, перегорели и стали чернее угля, чернее пепла, чернее самого черного цвета смолы или дегтя… Теперь это были просто дыры, откуда глядела тьма: два аккуратных отверстия, зияющих в сердце ночи.

25

– Ну что же, все прошло не так хорошо, как мы надеялись, – сказал ил Торнья, откидываясь на спинку кресла и кладя на стол перед собой ноги в начищенных сапогах.

После суда над Уинианом прошло несколько недель, однако новые обязанности кенаранга до сих пор не позволяли встретиться с ним. Адер сидела по другую сторону стола в бывшей личной библиотеке своего отца – комнате с высоким потолком на десятом этаже внутри Копья Интарры. Это место выглядело настолько же странно, насколько и впечатляюще. Сквозь прозрачную наружную стену – это был тот самый хрусталь, из которого состояло Копье, – открывался вид на остальную часть Рассветного дворца, Парящий зал, Башню Ивонны и башню Журавля, обширную центральную площадь, выводящую к Воротам Богов, и за воротами – на Дорогу Богов, подобно великой реке вливающуюся в хаос городских построек. Это было место, где человек мог чувствовать себя властелином мира, отрешенным от забот простых смертных, трудящихся в лавках и на верфях, в пивных и храмах, лежащих внизу.

Адер, однако, вовсе не чувствовала себя отрешенной от забот.

– Это была катастрофа, – сдавленно проговорила она. – Хуже, чем катастрофа. Уиниан не только остался безнаказанным за убийство моего отца; слухи о его чудесном избавлении теперь уже, наверное, прошли полпути до Изгиба!

Воспоминание о колоннах Сынов Пламени, маршировавших плечом к плечу на похоронах Санлитуна, внезапно показалось ей еще более угрожающим, чем прежде.

– Интарра всегда была почитаемой богиней, Уиниан располагает собственной армией, и теперь за один-единственный день он сумел привлечь к себе внимание всех до единого аннурских жителей. «Анлатун Благочестивый возродился» – вот как говорят о нем люди, невзирая на факт, что Анлатун был Малкенианом.

– Это действительно был неплохой фокус, – признал кенаранг, поджимая губы.

– Этот «фокус» может стать концом династии Малкенианов! – отрезала Адер, изумленная и раздраженная его беззаботным отношением.

Ил Торнья небрежно взмахнул рукой:

– Ну, я бы не стал заходить столь далеко. После убийства Санлитуна птицы каждую неделю летают в Гнездо и обратно, и, как меня заверяют, Валин по-прежнему жив и здоров.

– Валин не наследник трона.

– Относительно Кадена также нет никаких оснований предполагать, что с ним что-либо случилось.

– Но нет никаких оснований предполагать и обратное! Ашк-лан находится на краю империи, практически уже в Антере. Уиниан вполне мог послать туда убийц. Каден мог попросту свалиться с какой-нибудь Кентом клятой скалы, и неизвестно, когда мы об этом узнаем! Мы до сих пор не получили никаких вестей от посланной за ним делегации.

– Путешествия требуют времени. А вы находитесь здесь.

– Я женщина, если вы до сих пор не заметили!

Ил Торнья окинул взглядом ее грудь и вызывающе поднял брови.

– Это верно.

Адер залилась краской, хотя сама не могла бы сказать, от гнева или смущения.

– Я имею в виду, что не могу занять Нетесаный трон. Вы регент, но вы не Малкениан. Перед Уинианом сейчас открывается исключительный шанс, когда он может провозгласить себя наследником традиции моей семьи.

– Ну так убейте его.

Адер открыла рот и снова закрыла, не зная что ответить. Ил Торнья произнес это так, словно предлагал ей купить ведро слив. Разумеется, жизнь на границе ценилась дешевле, и он на протяжении всей своей службы видел, как умирают люди – свои и враги. К несчастью, здесь они были не на границе.

– Существуют законы, – наконец ответила она. – Необходимо следовать установленным процедурам.

– Тем самым установленным процедурам, которые нам так помогли во время суда? Законы – это, конечно, хорошо; но когда сносишь человеку голову, в этом есть некоторая определенность. Не знаю, как вы, а я принял этот суд как личное оскорбление. Этот елейный скунс победил – что означает, что я проиграл. А я не люблю проигрывать.

– Но не могу же я попросту убивать всех, кто мне не нравится!

– Правда не можете?

– Я министр финансов, а не палач.

– Вы дочь императора. У вас есть пятьсот эдолийцев, единственная работа которых состоит в том, чтобы сражаться за вас.

– Их работа состоит в том, чтобы защищать меня!

– Ну и скажите им, что они лучше всего вас защитят, если нашпигуют Уиниана острой сталью.

Адер покачала головой. Этот человек упускал самое основное.

– Малкенианы не деспоты.

При этих словах ил Торнья рассмеялся искренним, заразительным смехом.

– А кто же вы в таком случае? Просто вы очень хорошие деспоты. Просвещенные. Старающиеся принести благо своему народу и все такое.

– Вот именно.

– Но тем не менее вы именно деспоты. Или тираны – вы предпочитаете, чтобы вас называли тиранами? Суть в том, что никто не выбирал вас править Аннуром.

– Я не правлю Аннуром, – запротестовала Адер, но ил Торнья попросту отмахнулся:

– Вы принцесса и министр, дочь своего отца и сестра своего брата, а также в настоящий момент единственный представитель рода Малкенианов на континенте, не говоря уже об этом городе.

– И однако Совет министров выбрал регентом вас, – возразила она, стараясь, чтобы ее голос не звучал слишком раздраженно.

– А я подчиняюсь вам. Что должно подсказать вам, какой властью вы обладаете. – Ил Торнья спустил ноги на пол и наклонился вперед, впившись в нее взглядом. Впервые с начала разговора он казался полностью поглощенным беседой. – Вы – выдающаяся женщина, Адер. Будучи кенарангом, я имел несчастье провести некоторое время в обществе тех, кто считает, что именно на них держится Аннур, и я могу сказать, что вы гораздо умнее, чем все они, вместе взятые. Вы быстро и точно схватываете ситуацию и не боитесь высказывать то, что у вас на уме.

Она залилась краской от неожиданной похвалы, но он еще не договорил.

– Вопрос только в том, способны ли вы действовать? Я знавал десяток людей с достаточно хорошей военной смекалкой, которые могли подняться до моего ранга. Они понимали стратегию. Они умели найти выход из невозможных тактических ситуаций. Они осознавали важность всяких скучных вещей – логистики, транспорта и прочего. Их слабым местом была неспособность к действию. В каждом сражении наступает момент, когда уже достаточно ясно, что необходимо делать, по крайней мере для тех, кто в первую очередь понимает логику военных действий. И в этот момент большинство людей подводят сомнения – а что, если я понял неправильно? Что, если я чего-то не принял во внимание? Может быть, стоит подождать еще минуту, еще час?

Ил Торнья улыбнулся жесткой, хищной улыбкой.

– Я постоянно сражаюсь с такими людьми – и убиваю их.

– Но… убить Уиниана?

Она пыталась осознать все последствия такой идеи. Всего этого было слишком много для нее – и дело было не только в Уиниане, но также в похвалах и критике, высказанных ил Торньей. Никто никогда не говорил с ней таким образом, даже отец, который настолько доверял ее здравомыслию, что поручил ей пост министра финансов. Одно это назначение превышало все ее ожидания от жизни, однако ил Торнья, невзирая на его критику, говорил так, словно видел ее способность к чему-то большему, к великим свершениям.

– Почему бы и нет? Он убил вашего отца, глумился над вашим семейством; к тому же он, кажется, готов затеять большую игру в гонке за власть над империей.

Адер внимательно посмотрела на человека, сидящего напротив. При первой встрече он показался ей поверхностным и тщеславным – напыщенным глупцом, заботящимся больше о своем гардеробе, чем о вопросах государственного значения. Она ошибалась; теперь она могла это признать. Гораздо труднее было признаться самой себе в том, что она желала произвести на него впечатление. Смехотворная, девчоночья мысль. «Но почему бы и нет?» – гневно спросила она себя. Перед ней человек, добившийся высочайшей военной должности, от чьего слова зависят жизни сотен тысяч людей, – и он говорит с ней не как с сопливой девчонкой или принцессой-недотрогой, но как с равной. Глядя на него, она на мгновение уловила возможность союза – принцесса, ставшая министром, и кенаранг, ставший регентом, – но усилием воли подавила эту мысль.

Ил Торнья спокойно глядел на нее, сидя в своем кресле. Его глаза были глубокими, как колодцы.

– Почему вы мне помогаете? – наконец спросила она.

– Я помогаю империи.

– Империи тоже. Но кроме этого, вы помогаете мне.

Он улыбнулся, и на этот раз его улыбка была теплой, человечной.

– Неужели это так ужасно для мужчины – желать союза с умной и прекрасной женщиной? Конечно, в походах есть свое очарование, но через десяток лет бесконечная похвальба и позерство военных начинают надоедать.

Адер опустила взгляд, безуспешно стараясь замедлить биение сердца. «Уиниан! – рявкнула она на себя. – Ты здесь для того, чтобы понять, что делать с Уинианом!»

– Убийство Верховного жреца не такая легкая задача, как вы пытаетесь это представить, – сказала она, принуждая себя возвратиться к насущным вопросам.

Какое-то мгновение ил Торнья продолжал смотреть на нее с прежним напряжением, потом откинулся на спинку кресла. Адер почувствовала одновременно облегчение и сожаление, когда он отодвинулся от нее.

– Обычно люди умирают, если воткнуть им в тело клинок и пошевелить как следует. Даже жрецы.

Адер покачала головой.

– Вы убедили меня в том, что он действительно должен умереть, но вы по-прежнему думаете как солдат. Солдат, возможно, не моргнет глазом, видя, как его товарищи погибают на ургульских рубежах, но Аннур – не поле битвы. В империи запрещены кровавые жертвоприношения. Весь город всколыхнется, если кто-то убьет Уиниана, особенно после того, что произошло на суде. Он и до этого был популярен… Сейчас же, если кто-либо узнает или хотя бы заподозрит, что его убили по моему приказу, на улицах начнутся мятежи. – Впервые она посмотрела на этот вопрос с точки зрения Верховного жреца. – Если бы я была Уинианом, я бы надеялась на то, что кто-нибудь попытается проделать что-либо подобное.

– То есть мы возвращаемся к благоразумию и будем ждать Кадена? – спросил он.

– Нет, – твердо ответила Адер. – Мы должны найти третий путь. Давайте вернемся к суду. Как Уиниан смог избежать сожжения?

– Надеюсь, вы не хотите сказать мне, что он действительно является фаворитом какой-то мифической богини?

Адер нахмурилась.

– Вы не верите в Интарру?

– А вы? – Ил Торнья развел руками. – Я верю в то, что вижу своими глазами и слышу своими ушами. Тысячи битв были выиграны и проиграны по различным причинам, но никогда потому, что какой-либо бог спустился, чтобы принять участие в заварушке.

– В хрониках говорится по-другому. Во времена войн с кшештрим…

– Кшештрим – это сказки для детей, равно как и боги. Вспомните, какое было выражение на лице Уиниана, когда он входил в зал суда.

Адер медленно наклонила голову.

– Да. Он знал, что ему ничего не грозит. У него не было в этом ни малейшего сомнения.

– А теперь скажите: если бы вы рассчитывали на милость богини, которую никто не видел и не слышал уже тысячу лет, даже если бы вы думали, что она собирается вас спасти, неужели вам не было хотя бы чуть-чуть не по себе?

Адер поднялась на ноги: ее волнение требовало хотя бы какого-то физического выражения. Она прошлась до дальней стены библиотеки, пытаясь осмыслить происходящее и отделить факты от подозрений. За прозрачной хрустальной стеной солнце садилось за город, Адер ощущала тепло его лучей на своих щеках и губах. Повернувшись, она обнаружила, что Ран стоит рядом, хотя она не слышала, как он подошел.

– Он лич, – сказала она. Это было единственное объяснение.

Кенаранг задумался над ее предположением, выпятив губы.

– Я читала все хроники, – настаивала Адер. – Линная и Варрена, и даже этот бесконечный комментарий Энгеля. Это очень похоже на то, на что способны личи, если у них сильный колодец и он находится близко.

– В этом есть смысл, – наконец признал Ран, задумчиво кивнув. – Если вам удастся убедить в этом людей, они сами разорвут его на куски.

– Но как? – спросила Адер, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – Люди верят, что Интарра любит его. Как отличить божественную милость от кеннинга какого-то лича?

– Нет никаких божественных милостей! Это все – лишь кеннинг.

– Вы в это верите, но они-то нет! Этот человек буквально за один день стал их героем. Мы не можем его убить, сперва не лишив его ореола, не раскрыв его секрет таким образом, чтобы ни у кого не осталось никаких сомнений. Когда мы покажем людям, каков он есть – лжец и лич, – дальше будет уже неважно, что мы с ним сделаем. С ним будет покончено.

– Однако, как вы уже сказали, – отозвался Ран, кладя ладонь на ее плечо, словно желая утихомирить поток ее речи, – милости Интарры дьявольски трудно отличить от кеннинга лича.

– Это верно, – произнесла Адер, кусая губы. – Это верно.

Солнце скрылось за горизонтом, залив небо кровавым багрянцем, но ее щеки все еще пылали: то ли от его последних лучей, то ли от собственного внутреннего жара. Должен быть какой-то способ! Ее отец смог бы его найти. Если она только подойдет к вопросу с нужной стороны, посмотрит на него под правильным углом… У каждой проблемы есть свое решение. Если она…

– Оставьте это, – сказал Ран, пытаясь увести ее обратно в комнату. – Лягте поспите, утро вечера мудренее. Порой хорошие идеи приходят в голову только тогда, когда оттуда уходят все мысли. Им необходим