Book: Военная разведка России от Рюрика до Николая II. Книга 1



Военная разведка России от Рюрика до Николая II. Книга 1

Михаил Алексеев

ВОЕННАЯ РАЗВЕДКА РОССИИ ОТ РЮРИКА ДО НИКОЛАЯ II

Книга I

УВАЖАЕМЫЙ ЧИТАТЕЛЬ!

Издательский дом “Русская разведка” начинает публикацию серии книг под общим названием “Военная разведка России”. Вашему вниманию будут представлены: история одной из замечательных, трудных и одновременно романтичных служб, стоящих на защите интересов и безопасности нашего Отечества; воспоминания офицеров и генералов, являвшихся не только свидетелями, но и прямыми участниками событий давних времен и последних десятилетий; увлекательные рассказы, основанные на реальных фактах из жизни военных разведчиков.

Как правило, о военной разведке говорят только в контексте боевых действий, полагая, что она призвана лишь разведывать военный и технический потенциал противника и его планы ведения конкретной баталии. На самом деле ее деятельность всегда была значительно шире и глубже, охватывая большой круг вопросов жизни потенциального противника, прямо или косвенно угрожающего безопасности России.

Цвет российской нации прошел через разведку. Среди них в разное время были А.И.Чернышев (1785—1857) — военный министр, председатель Государственного совета, К.В.Нессльроде (1780—1862) — министр иностранных дел, Н.П.Игнатьев (1832—1908) — министр внутренних дел, и многие другие В интересах военного ведомства работали ученый Д.И.Менделеев, путешественник полковник Н.М.Пржевальский. Лучшие русские офицеры, оказавшиеся по разные стороны баррикад после 1917 г., в разные периоды своей службы занимались разведывательной деятельностью: Л.Г.Корнилов, С.Л.Марков, Б.М.Шапошников, А.Е.Снесарев и др.

Оставались мало освещенными в широкой печати выдающиеся успехи военных разведчиков в предвоенные, военные и послевоенные периоды истории нашего государства. В воспоминаниях практически всех полководцев Великой Отечественной войны (1941—1945) прозвучала высокая оценка вклада разведчиков в общую победу над фашизмом. Более 500 разведчиков были удостоены звания Героя Советского Союза, десятки стали ими в послевоенные годы. Практически все политические события, региональные и локальные конфликты последних лет были в центре внимания деятельности военных разведчиков. Накануне 30-летия Победы был опубликован небольшой сборник очерков о военных разведчиках под названием “Люди молчаливого подвига” — произведения, в которых выражена глубокая дань уважения не только к их боевым делам, но и к прекрасным человеческим качествам. Этих высоко образованных, безупречно подготовленных в профессиональном отношении, мужественных и в то же время скромных людей всегда отличают глубокое чувство преданности долгу и верности присяге, беззаветная любовь к Родине. Многих из них вы узнаете в качестве авторов будущих книг.

Искренне благодарим ветеранов военной разведки, принимающих активное участие в подготовке и издании серии “Военная разведка России”, которая представит несомненный интерес не только для почитателей истории, но прежде всего для молодого поколения.

Президент Совета учредителен ЗАО «Издательский дом “Русская разведка”» Ю.Бабаянц

ВВЕДЕНИЕ

Военным разведчикам России посвящается

Предметом данного исследования является военная агентурная разведка Российской империи, с момента образования Киевской Руси до окончания русско-японской войны 1904—1905 гг., взятая в своем развитии как особый осознанный вид деятельности вооруженных сил по подготовке к ведению военных действий и достижению политических целей войны и, одновременно, как специализированная организационная структура вооруженных сил. В работе также рассматриваются роль и место русской военной агентурной разведки в общей системе разведывательных институтов русского государства в деле защиты Отечества и его интересов

Под термином “разведка” в широком смысле этого слова понимается, с одной стороны, деятельность субъекта (от человека, организованной группы люден до государства в целом) по добыванию сведений об имеющихся и потенциальных угрозах его существованию и интересам, то есть о действующем или вероятном противнике, а с другой — организационная структура, силы и средства для осуществления этой деятельности.

Для государства представляют интерес те сведения о вероятном или действующем противнике, которые обеспечивают возможность предпринять адекватные реальной ситуации действия по защите своей национальной безопасности и интересов. Получение сведений, раскрывающих сильные и слабые стороны противника, может либо лишить последнего преимуществ внезапности, либо способствовать достижению успеха стороной, ведущей разведку. Поэтому противник всегда стремится воспрепятствовать деятельности разведки, а поступление интересующих ее сведений возможно только путем добывания, то есть через преодоление противодействия и препятствий, как естественных, так и создаваемых противостоящими силами.

Сведения о противнике, на добывание которых направлена деятельность разведки, называются далее “разведывательным и сведениями”. Это — информация во всех ее формах и видах об истинных целях политики, намерениях, совокупном политическом, экономическом, научно-техническом и военном потенциале, мобилизационных возможностях, о планах и практических действиях зарубежных стран и их вооруженных сил в мирное и военное время, а также о физико-географических и других условиях, в которых может вестись или ведется вооруженное и иное противоборство. Деятельность, имеющая своей целью и содержанием добывание разведывательных сведений, определяется в данной работе как “разведывательная деятельность”.

С учетом характера задач, привлекаемых сил и средств, а также источников получения разведывательных сведений о противнике выделяется понятие “агентурная разведка” — то есть разведка, разведывательную деятельность в которой ведут агенты. Под термином “агент” понимается, прежде всего, человек, физическое лицо, которое осуществляет специфическую разведывательную деятельность. Само слово “агент” (от лат. agens, род.п. agentis — действующий) означает человека, лицо, “уполномоченное кем-либо для выполнения служебных, деловых поручений, действующее в чьих-либо интересах”. В России второй половины XIX — начала XX веков это слово использовалось для обозначения как офицеров-разведчиков и гражданских лиц — подданных России, так и иностранцев, привлеченных к тайному сотрудничеству с русской разведкой. Таким образом, в нашей стране “агентурная разведка” всегда понималась как разведка человеком и через человека.

Агентурная разведка, ввиду постоянного противодействия противника, велась только негласно (тайно) и осуществлялась тайной организацией, чья деятельность и существование скрывались от посторонних. Такая разведка в России называлась соответственно “негласной”, или “тайной” разведкой, а ее агенты — также “негласными”, или “тайными”. Поэтому “агентурная разведка” в настоящем исследовании — это разведка, которую вели и на службе в которой состояли специально уполномоченные государством для тайной деятельности по добыванию разведывательных сведений о зарубежных странах и их вооруженных силах русские подданные — офицеры и гражданские лица (гласные и негласные агенты), привлекавшие и использовавшие в своей работе иностранцев — негласных агентов.

Понятие “военная разведка” является более узким по отношению к понятию “разведка” и включает разведывательную деятельность, а также разведывательные органы, силы и средства непосредственно вооруженных сил государства. С момента возникновения русской государственности разведка была в России делом государственным По своей сути разведка являлась военной и военно-политической, поскольку обеспечивала решение вопросов, относившихся к войне и миру, то есть имела непосредственное отношение к выживанию нации во враждебном окружении. Вместе с тем официально, де-юре, становление военной разведки как вида деятельности вооруженных сил произошло только во второй половине XIX века, когда были созданы и начали функционировать ее постоянные центральные органы и зарубежные силы.

Исторически разведка вероятного и действующего противника организовывалась и велась на двух уровнях: высшем, государственном, и на уровне непосредственного обеспечения боевых действий войск. Основные различия между двумя уровнями организации разведки состояли в масштабах решаемых задач, используемых силах и средствах, а также в том, что разведка на государственном уровне — стратегическая (внешняя, зарубежная) — велась непрерывно , а в войсках (тактическая) — только непосредственно перед началом и в ходе боевых действий.

На высшем уровне стратегическая разведка — это особый инструмент государства для защиты своей национальной безопасности и национальных интересов, представляющий собой совокупность всех, независимо от ведомственной принадлежности, органов, сил и средств, осуществляющих разведывательную деятельность. Объектом разведывательной деятельности на высшем уровне являются зарубежные государства.

В мирное и предвоенное время Россией велась стратегическая (внешняя) разведка против государств, чьи текущие и долгосрочные интересы представляли угрозу национальной безопасности России. В решении разведывательных задач стратегической разведкой широко использовались агентурные способы, а также различные легальные возможности.

На уровне непосредственного обеспечения боевых действий войск тактическая разведка организовывалась военачальниками различных степеней в интересах самих войск. Тактическая разведка осуществлялась как войсковыми способами (путем направления в разведку отдельных лиц и целых отрядов) — войсковая разведка, так и агентурными. Объектом разведывательной деятельности являлись противоборствующие силы противника, непосредственно участвующие или способные принять участие в бою.

В военное время наряду с тактической разведкой продолжается и стратегическая разведка как действующего, так и потенциальных на данный момент противников.

В дооктябрьской России, где исторически сложились два самостоятельных вида вооруженных сил — армия (сухопутные войска) и военно-морской флот — каждый из них в силу особенностей своей сферы действия, материальной специфики и существовавшей организационной разобщенности имел собственную разведку, в связи с чем осуществлял разведывательную деятельность в основном так же самостоятельно. Со второй половины XIX века военное и морское министерства являлись единственными в России среди ведомств, ведущих разведку, которые имели структурно оформленные центральные разведывательные органы. В начале XX века наряду с агентурной и войсковой разведками появляются новые виды военной разведки — радиоразведка (русско-японская война) и воздушная разведка (Первая мировая война).

Зарождение русской военной разведки и начало ее строительства рассматриваются в настоящем исследовании как непрерывный процесс на различных этапах формирования русской государственности, создания военной организации и соответствующих способов и средств ведения вооруженной борьбы — в Киевской Руси, Московском княжестве. Московском царстве и в Российской империи.

Знание истории русской военной агентурной разведки необходимо для извлечения уроков из конкретных событий прошлого Хотя история не имеет однозначной повторяемости — ни одно современное военное событие не имеет аналога с прошлым — однако существует повторяемость тех или иных ситуаций. И если невозможно копировать прошлое, то необходимо учитывать его уроки.



1. ВЫДЕЛЕНИЕ РУССКОЙ ВОЕННОЙ АГЕНТУРНОЙ РАЗВЕДКИ КАК ОСОБОГО И СПЕЦИФИЧЕСКОГО ВИДА ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ВООРУЖЕННЫХ СИЛ

1.1. Разведка на руси как инструмент военной политики государства

С середины IX века по конец XV века (от Рюрика до Василия III — Примечание), то есть с момента возникновения русской государственности на Руси существовали княжества — суверенные и вассальные феодальные государства и государственные образования во главе с князьями. Крупные княжества назывались великими и дробились на уделы.

Спорные вопросы между феодальными властителями решались в основном войной. Уже тогда перед государственным и военным деятелем возникали проблемы планирования войны. Он должен был определять цели своей политики, внешнюю угрозу, потребную численность и состав своего войска, организовывать разведку соседних стран и княжеств с тем, чтобы выяснить численность и возможности вооруженных сил противника, выбирать объекты завоевательных походов, согласовывать свои усилия с союзниками, организовывать охрану границ, то есть заниматься вопросами стратегии.

Единственными органами государственной власти и управления, включая военное, в княжествах являлись сами феодальные властители — князья, которые организовывали и вели разведку на высшем, государственном уровне. Все решения принимались лично князем в совете с двумя-тремя приближенными, либо, в случае создания военной коалиции, на совете князей, выдвигавшем но общему согласию воауюго вождя. Эти “советы” не были постоянными органами, а собирались лишь для решения возникавших задач. Главными функциями разведки в этот период являлись предупреждение об агрессии со стороны соседних феодальных государств и их коалиций или обеспечение подготовки своего государства (союза) к такой же агрессии против соседей с целью захвата территории, а также разведка противника непосредственно в ходе боевых действий.

Разведка в войске (дружине) организационно еще не выделялась. II здесь се организовывал и направлял князь. Именно он назначал из числа дружины специальных лиц, которые ведали добыванием сведений о противнике, сбором рати, изысканием мест для стоянок войска и разведыванием дорог.

Разведку вели “прелагатаи”, “соглядатаи” (разведчики, засылавшиеся князем в стан противника как в мирное, так и в военное время — Примеч. авт.) и “просоки” (отдельные воины или воинские отряды, следившие в период боевых действий за передвижением и расположением вражеского войска — Примеч. авт.)[1].{1}

Разведывательные функции выполняли и т.н. “сторожи” — специально высылавшиеся группы вооруженных людей для выявления намерений противника. Слово “сторожа” встречалось и в значениях “несение сторожевой службы, охрана; застава, наблюдательный пункт”[2].

Наряду с существительными прелагатай, соглядатай, просок. сторожа в памятниках XII-XV веков для обозначения процесса сбора разведывательной информации присутствуют и глаголы. Это — соглядаши (съглядати), глядати, пытати[3].

Соглядати, розглядити происходили от церковнославянского глагола глядати, одним из значении которого было “высматривать, искать”.

На Киевской Руси IX-X вв. все дела, относящиеся к проблемам войны и мира, включая организацию разведки, как составную часть внешнеполитической и военной деятельности, решал князь в совете с двумя -тремя особо близкими людьми, часто не занимавшими никакой официальной должности. Это могли быть — близкий военный деятель, воевода, иногда какой-либо весьма умный и доверенный слуга и, наконец, чаще обычного — духовник князя. Но всегда этот круг людей менялся, был непостоянным и неофициальным, все зависело от личности его участников, от их способностей и таланта, влияния и практической значимости в глазах того или иного князя, которого они обслуживали, а не от занимаемой должности и положения при дворе. Фактическим и номинальным руководителем стратегической разведки на Руси в домонгольский период был только сам великий князь, имевший в каждом отдельном случае эпизодических и во многом случайных доверенных советчиков — непрофессионалов.

Ядром древнерусского войска являлись княжеские дружины (старшая и младшая), которые набирались из знати и содержались князем постоянно. Дружины составляли конницу. Для больших походов или для отражения набегов кочевников собирались смерды (крестьяне) и горожане Они составляли пехоту, численность которой в войске преобладала. Сбор воинов происходил по территориальной системе — воины одной местности или города объединялись в рати. Их подразделения создавались по признаку кровного родства, что придавало войску большую стойкость.

Войско было организовано по десятичной системе. Ей соответствовала система управления; всем войском командовал князь или назначенный им воевода, частями—тысяцкие, подразделениями — сотские и десятские Войско имело боевые знамена (стяги), управлялось с помощью свитков и труб.

Для дальнейших походов строился ладейный флот, иногда насчитывавший около 2 тысяч ладей. Каждая из них вмещала до 40 человек. Ладейный флот успешно преодолевал Днепровские пороги и пересекал Русское (Черное) море даже в штормы.

На основе дальнейшего развития ремесленного производства в IX-X вв. усовершенствовалось вооружение и защитное снаряжение русских воинов. Оружие ковалось уже не из бронзы, а из железа. Появились новые его образцы: дротики, копья для метания, сабли, металлические шлемы и кольчуги[4].

Примером эффективно организованной разведки на государственном уровне может служить поход руссов в 860 году на Византию. 18 июня 860 года Константинополь подвергся неожиданной яростной атаке русского войска. Руссы на 200 кораблях подошли со стороны моря, высадились у самых стен византийской столицы и осадили город. К этому времени император Михаил III увел из Константинополя в Малую Азию сорокатысячное войско, чтобы отразить нашествие арабов. На борьбу с пиратами был отвлечен от Константинополя и византийский флот. Внутренние распри сотрясали империю. Столица оказалась беззащитной. Митрополит Фотий писал: “Те, для которых некогда одна молва о ромеях казалась грозою, подняли оружие против самой державы их и восплескали руками, неистовствуя в надежде взять царственный град, как птичье гнездо”. Столь удачный выбор момента для нападения был бы невозможен без хорошо организованной разведки древнерусского государства. Осада продолжалась целую неделю и была снята в результате переговоров с руссами спешно вернувшегося из Малой Азии византийского императора[5]. Не обошлось без выплаты крупного выкупа.

Руководство стратегической, внешней разведкой Владимирской Руси в еще большей степени, чем па Киевской Руси, осуществляется лично великим князем. В его персоне в еще большей степени соединяются функции “военного министра” и “министра иностранных дел”, организующего свою деятельность на базе получаемых разведывательных сведений.

Гибель Ярослава II в результате предательства его дипломатического советника боярина Федора Яруновича была сильным аргументом против того, чтобы великие князья посвящали приближенных в тайны внешней политики[6].

Проводимая новгородским князем Александром Ярославичем, названным впоследствии Невским, внешняя политика имела своей целью защитить русские земли от иноземных захватчиков. Эта политика, как и стратегия ведения боевых действий, основывались на правильном учете соотношения противостоящих сил и адекватной оценке обстановки, что было возможно только при эффективно действовавшей стратегической (внешней, зарубежной) разведке. Так, шведско-немецкие феодалы были разгромлены в 1240-1242 гг.,т.е. в то время, когда основные силы татаро-монголов были отвлечены на поход в Западную Европу. Когда же Батый вернулся в Восточную Европу, Александр проявил необходимую гибкость и в ходе четырех поездок в Орду договорился с ним об установлении мирных отношений, устранив повод для новых вторжений.

Задачи обороны новгородских земель решались Александром Невским быстрыми наступательными действиями. Стратегические цели достигались последовательными ударами, обеспечивающими фланг и тыл новгородского войска в каждом последующем походе. Так, разгром шведов был необходим для успешной борьбы с немецко-рыцарской агрессией, а победы над немцами создали условия для отпора третьему противнику — литовским феодалам. Без изучения и знания противника достичь этого было бы невозможно.

Александр Невский лично разрабатывает все военные и внешнеполитические мероприятия, лично организует разведку, в результате чего его действия вплоть до момента их реализации является полнейшей тайной для всех и потому практически всегда оказываются успешными. Он не посвящает в свои планы и замыслы ни духовенство в лице духовников и митрополитов, ни лиц гражданской и военной администрации — бояр и воевод. Внешнеполитическая и военная деятельность в целом и организация разведки как ее составной части, не только остается лично руководимой князем, но еще более засекречивается и становится узкосемейным, а потому наследственным, строго последовательным мероприятием династии, обязательным для всех ее поколений. Практически исключаются в организации разведки какие-либо советчики.

В период феодальной раздробленности наиболее сильной была Новгородская земля. Новгород являлся крупным торговым и ремесленным центром. Законодательная власть в городе и области принадлежала вече, которым руководили бояре. Исполнительную власть имели выборные посадник и тысяцкий. Последний ведал ополчением Вече также приглашало на службу князя, который приносил ему присягу и служил на договорных началах. Князь имел свою дружину и командовал всем новгородским войском. С 1236 года в Новгороде княжил Александр, сын великого князя Владимирского Ярослава Всеволодовича.

Новгородское войско состояло из дружины князя, отрядов бояр и ополчения “черных людей” (ремесленников и крестьян) В нем было два рода войск: княжеская дружина и отряды бояр составляли конницу, ополчение крестьян и ремесленников — пехоту. Пехота делилась на тяжелую и легкую — копейщиков и лучников.

Русская конница играла значительную роль в бою. Это объясняется тем, что русским княжествам в тот период приходилось вести борьбу с противниками, войска которых состояли преимущественно из конницы (половцы, татаро-монголы, немецкие рыцари).

Для этого периода характерно войско небольшой численности, что объяснялось ограниченными экономическими и людскими возможностями государств того времени. Численность новгородского войска обычно не превышала 10—15 тысяч человек.

В период феодальной раздробленности отмечается дальнейшее совершенствование качества холодного оружия. На оружие, изготовленное из железа, начали наваривать стальные наконечники, лезвия и т.п. Появились новые образцы вооружения. Новгородское войско широко применяло, кроме ранее известного оружия, копья с крючьями для стаскивания рыцарей с коней, засапожные ножи и булавы. При обороне крепостей и осаде их русские применяли специальные приспособления для метания зажигательных снарядов (“колесо с огнем”, “железо с огнем” и “огненные горшки”).

Кроме сухопутного войска, Новгород имел военный флот, который создавался на время войны из торгового флота и состоял из легких судов и лодок. Новгородский флот успешно вел борьбу с флотами соседних стран[7].

Примером успешно организованной тактической разведки, в данном случае войсковой, могут послужить события 1240 года. Летом этого года шведское войско по командой Биргера — зятя короля “в силе велице пыхая духом ратном”, появилось в устье реки Ижоры, где и был разбит лагерь. Войско состояло из шведских феодалов, норвежцев и финских племен. Биргер был уверен в победе и послал в Новгород послов к князю Александру с заявлением: “Если можешь мне сопротивляться, то я уже здесь, воюю твою землю”. На границах Новгородской земли сторожевую службу несли заставы из числа местных племен. Так, на морском побережье у устья Невы службу наблюдения осуществляли вооруженные люди из племени водь. Начальник одной из застав Пелгу-сий, как свидетельствует летопись, обнаружил шведскую флотилию и обо всем, что увидел, доложил Александру.

Получив разведывательные сведения о появлении противника, новгородский князь решил внезапно его атаковать. Времени на организацию войска не было, да и созыв веча мог затянуть сборы и привести к срыву внезапных действий. Поэтому Александр решил выступить против шведов со своей дружиной, усилив ее лишь новгородскими добровольцами и отрядом ладожан. Рать во главе с Александром устремилась к устью реки Ижора. В полдень 15 июля новгородцы внезапно атаковали шведских феодалов. Нападение было столь неожиданным, что шведы не успели “опоясать мечи на чресла свои”. Новгородцы же бились “в ярости мужества своего”, пробились к центру лагеря противника и подрубили шатер самого Биргера. Было потоплено три шведских корабля. Войско зятя шведского короля было разбито и его остатки бежали на уцелевших кораблях. Потери новгородцев были незначительны.

Умение организовать разведку помогло Александру Невскому и в борьбе с немецкими рыцарями, которые, объединившись со шведами, пытались в 1242 году захватить русские земли. Победа на льду Чудского озера не была случайностью. Сторожевые отряды постоянно следили за перемещением главных сил немцев. Зная, что они направляются к Псковскому озеру, Александр Невский выбрал удачную позицию. Сражение закончилось полным поражением захватчиков[8].

Во второй половине XIV века значительно увеличилась территория Московского княжества. Возросли его экономические возможности и людские резервы. На этой основе развивалась вооруженная организация. Войско (рать) состояло из постоянных отрядов князей и бояр, а также ополчения горожан и крестьян, созываемого на время похода. Основным родом войск продолжала оставаться пехота. Произошло дальнейшее увеличение численности конницы. Увеличилась общая численность войска. Оно насчитывало несколько десятков тысяч человек. Войско вооружалось холодным оружием ранее известных видов, но более совершенным по качеству изготовления: луками, копьями, мечами, топорами, саблями и др. Из защитного снаряжения употреблялись щиты, шлемы, кольчуги, латы.

На миниатюрах “Сказания о Мамаевом побоище” в московском Кремле можно увидеть орудия. Как сообщает летописец, они были применены в 1382 году при обороне Москвы.

Войско великого княжества Московского делилось на полки непостоянного состава. Последние имели десятичную систему организации. В бою и в походе полки занимали заранее установленные места. В походе впереди следовал сторожевой полк (иногда он называется передовым полком); за ним — большой полк. Засадный полк замыкал колонну главных сил. По боковым дорогам следовали полки правой и левой руки.

Московские государи не только оказались лучше других княжеских династий на Руси осведомленными о том, что происходило вокруг Московии, но и вполне сознательно и целенаправленно вели разведку и свои действия всегда сообразовывали только с ее данными[9].

После поражения на реке Вожа татары вторглись в пределы Рязанского княжества, разграбили и разорили часть его территории, но дальше рубежа реки Оки идти не решились Мамай начал готовиться к большому походу на Русь. Он заключил союз с польско-литовским королем Ягайло и рязанским князем Олегом о походе совместными силами на Москву. И тот, и другой противились объединению русских земель вокруг Москвы. Соединение их войск должно было состояться в начале сентября на берегах Дона.

Готовясь к вооруженному столкновению с Золотой Ордой, князь Дмитрий Иоаннович, которого позже назовут Донским, организовывал активный сбор сведений о противнике. К Мамаю с богатыми дарами был послан Захарий Тютчев для переговоров. Тютчев был опытным дипломатом и получил задачу выяснить силы и намерения противника, а также следить за его действиями и своевременно сообщать в Москву об изменении обстановки.

Как следует из Никоновской летописи, Тютчев узнал, что князь рязанский Олег и литовский князь Ягайло “прилошися ко царю Мамаю”, т.е. присоединились к татаро-монголам[10]. Добыв эти сведения, Тютчев “посла тайно скоровестника к великому князю на Москву”. Это донесение имело очень важное значение, так как раскрывало действительную роль Рязанского княжества и замысел противника.

Но Дмитрий решил проверить сведения Тютчева. Он приказал выслать в придонскую степь “крепкую сторожу” с задачей “на Быстрой или на Тихой сосне стречн (встретиться — Примеч. авт.) со всяким опасением и под Орду ехати языка добывати и истину уведети Мамаева хоте-ния”[11]. “И посла на сторожу крепких оружников: Родиона Ржевского, Андрея Волосатого, Василия Тупика и иных крепких и мужественных”, — сообщает Никоновская летопись.



Так как от высланной сторожи долгое время не поступало никаких вестей, было приказано выслать вторую, “заповеда им вскоре возвра-щатися”. Вскоре второй дозор встретил Василия Тупика, который вел пленного к великому князю. Сведения Тютчева полностью подтверждались и дополнялись новыми данными: “Яко неложно идет царь на Русь, совокупяся со Олгом князем Рязанским и с Ягайлом князем Литовским...”[12].

Князь Дмитрий принимает решение: вступить в битву с Мамаем до объединения его с Ягайло и Олегом, а в ночь перед сражением проводит личную разведку. Результат битвы известен.

Превращение 80-х гг. XV в. Московского великого княжества в Русское централизованное государство с титулом и рангом царства приводит к отказу князя (великого князя) от личного, персонального, а с 1389 г. — семейно-династического руководства внешней политикой, включая организацию и ведение стратегической разведки. Уже в правление великого князя Василия III возникает частный совет государя, своего рода кабинет, состоящий из наиболее близких и доверенных лиц, — так называемая Ближняя дума. Наиболее сложные вопросы внешней и внутренней политики предварительно обсуждались членами Ближней думы, а затем уже подготовленное решение выносилось на утверждение Боярской думы. Состав и численность Ближней думы полностью зависели от воли царя.

В XV веке военные силы русского государства состояли из трех основных частей: поместного ополчения, пищальщиков и посошной рати Поместное ополчение состояло из дворян и выставляемых ими конных воинов, численность которых определялась размером земельного участка (поместья), получаемого дворянином за службу. Поместное ополчение составляло конницу, вооруженную холодным оружием.

Пищальщики представляли собою ополчение горожан, собираемое по раскладке на дворы. Пищальщики снаряжались жителями городов и вооружались ручным огнестрельным оружием (пищали или ручницы). Пищальщики составляли пехоту.

Посошная рать набиралась из крестьян. Посошные люди выполняли вспомогательные работы (исправляли дороги, мосты, вели осадные работы, находились при обозе)[13].

В XV веке государство еще не имело постоянного войска. В конце XV века и в начале XVI века завершился процесс объединения русских княжеств вокруг Москвы. Складывалось централизованное русское государство в форме прогрессивной для того времени феодально-абсолютистской монархии. Процесс складывания централизованного государства был ускорен потребностями самообороны. Крымское, Казанское и Астраханское ханства тревожили опустошительными набегами окраины Московского государства. За смоленские, украинские и белорусские земли цеплялось Литовское княжество. Выход к Балтийскому морю преграждал Ливонский орден.

Возникновение централизованного государства обусловило появление государственного аппарата — особой системы рабочих органов и учреждений, выполняющих отдельные функции государственной власти, которые раньше безраздельно осуществлял князь. Первыми органами аппарата центрального государственного управления стали Приказы.

Слово “приказ” в смысле учреждение в первый раз встречается в 1512 году в грамоте великого князя Василия Владимирскому Успенскому монастырю. Приказная система не имела стройного внутреннего единства и четкого разграничения функций между центральными органами. При учреждении приказов пытались следовать принципу разделения их по виду деятельности, по составу курируемого населения и по подведомственным территориям, когда в ведение отдельного приказа передавались отдельные территории. На деле же происходило следующее — нередко один и тот же вид деятельности осуществлялся целым рядом приказов. Более того, продолжительность деятельности приказов была различна и могла зависеть от сроков царствования русских государей. Присоединение новых территорий приводило к появлению новых приказов Отдельные приказы занимали подчиненное положение по отношению к другим. Одни приказы могли временно вводиться в состав других приказов. Все вышесказанное затрудняло подсчет общего количества существующих приказов, число которых по разным оценкам колебалось от 39 до 62[14]. Все Приказы состояли в ведении царя и Боярской Думы.

Единого органа военного управления в XVI веке еще не было. Управление было организовано по видам войска: Разрядный приказ ведал поместным ополчением и служебными назначениями в войске, Стрелецкий приказ — стрельцами, Пушкарский приказ — “нарядом”, Оружейный приказ — производством ручного оружия, Бронный приказ — производством защитного снаряжения. Всего при Иване Грозном известно до 10 приказов, в той или иной мере занимавшихся военными вопросами.

Русское государство воевало в среднем один год из двух, поэтому и разведывательные сведения, необходимые для его феодальных властителей, носили преимущественно военный и военно-политический характер. На государственном уровне разведка организовывалась и велась целым рядом Приказов (Иноземным, Казанским дворцом, Литовским, Лифляндским, Малороссийским, Новгородской четью. Панским, Полонянничим, Посольским, Разрядным, Сибирским, Смоленским, Стрелецким, Тайных дел), имевшими свои собственные силы и средства и которым в той или иной степени приходилось вступать в контакт с зарубежьем[15]. Ведущее место в деле разведки среди этих Приказов занимал с момента своего образования в 1549 году Посольский приказ.

Какой-либо приказ из числа органов центрального военного управления, в части организации и ведения разведки не выделяется среди прочих приказов. Однако именно в Разряд направляются разведывательные сведения и материалы из других центральных государственных органов.

В интересах сбора разведывательных сведений за рубежом в качестве “соглядатаев” использовались русские подданные — послы и члены временных русских посольств, направлявшихся для переговоров за границу. Кроме того, привлекались гонцы, торговые люди, представители духовенства и иностранцы (как пребывавшие на территории российского государства — купцы, церковнослужители, члены зарубежных посольств в Москве, перебежчики, так и находившиеся за его пределами), среди которых были лица самого различного социального и общественного положения.

Посольский приказ разрабатывал “наказ” членам посольских миссий, в котором подробно перечислялись цели и задачи посольства — поручения, возложенные на главу миссии, его обязанности и нормы поведения в чужой стране, а также излагались речи и ответы на возможные вопросы. Кроме того наказы включали в себя предписания о сборе разведывательных сведений, отражающих различные стороны жизни государства, в которое направлялось посольство.

Управление подведомственными территориями со стороны приказов осуществлялось через глав местных администраций, наместников и

с середины XVI века городовых воевод. Появление городовых воевод “было вызвано построением со стратегическими целями новых городов на окраинах, где военные задачи выступали на первый план, почему и само население их являлось почти сплошь обязанным службою, а также присоединением новых населенных инородцами областей, где все отрасли управления сосредотачивались в военных руках”[16].

Городовые воеводы возглавляли управление города с прилегающей к нему территорией — уездом. В обязанности городового воеводы входило в том числе”принятие предупредительных мер относительно нападения неприятеля и в собирании войск и в командовании ими”[17].

Предупредительные меры предполагали и организацию разведки потенциального неприятеля с опорой на местных жителей. В ведении городовых воевод находилась также часть “засечной черты”. Постоянная угроза татарских набегов вынуждала особенно укреплять юго-восточную границу. Возникла линия сплошных оборонительных укреплений, так называемая “засечная черта”. Первая, или древняя засечная черта шла на тысячу километров по рубежу от Козельска на Тулу, Серпухов, Коломну и далее до Нижнего Новгорода. “Засечная черта” представляла собой систему укреплений, состоявшую из острожков (либо острогов) — укреплений из рубленных стен или тына, оборонявшихся гарнизоном), соединенных засеками в лесах и валах с тыном и рвом на открытых местах[18].

Городовой воевода являлся руководителем обороны, проходящей через подведомственный ему уезд “засечной черты”.

С начала XVII века эта категория воевод была введена во всех городах России, которые сосредоточили в своих руках всю полноту власти на местах.

Городовым воеводам, а также дьякам и подьячим, помогавшим последним в управлении, из приказов направлялись “наказы”, “указы”, и “государевы грамоты”. В ответ на вышеперечисленные директивные документы с мест в приказы поступали так называемые “отписки”.

Потребность организации и регулирования сторожевой службы заставила воевод регламентировать ее. В феврале 1571 года под руководством князя Воротынского был принят “Боярский приговор о станичной и сторожевой службе”. “Боярский приговор” прежде всего требовал установить необходимое количество сторож, наиболее удобные места их расположения и маршруты движения станичников, фактически являвшихся дозорами. От сторожей требовалось, чтобы они были “усторожливы от крымские и от нагайские стороны”. В случае обнаружения движения противника от станичников или сторожей требовалось немедленно послать о том донесения “в государевы в украинные городы” — городовым воеводам — по таким маршрутам, по которым можно было упредить врага. Послав донесение, дозор или сторожа должны

были скрытно продолжать наблюдение за противником и выяснить его численность. Установив силу врага, они посылали второе донесение в тот же пункт[19].

Несшие сторожевую и пограничную службу назывались также и дозорщиками — от глагола дозирати, дозрети. В XVI веке достаточно широко применяется глагол дозирати в значении “нести сторожевую службу” и производные от него.

“Боярский приговор о станичной и сторожевой службе” 1571 года постановил: “Которых станичников или сторожей воеводы или головы кого пошлют дозирати на урочищах и на сторожах, а изъедут (т.е. приехав, увидят. — М.А.), что они стоят небрежно и неусторожливо... и тех станичников и сторожей за то бити кнутьем”[20].

Производным от дозирати являлся глагол подзиратн, подозрити в значении “подстерегать, выслеживать, тайком наблюдать за кем-либо”. От глагола подзирати образовались существительные подзор и подзор-шик, имеющие непосредственное отношение к разведке.

В конце XV — начале XVI века вместо производных от глядати (розглядатн, соглидати, нодглядатн) для определения процесса сбора разведывательной информации в языке появляются производные от глагола ведати: доведывагисн, ироведывати, розведывати (разведывати) в значении “знать, иметь о чем-либо, о ком-либо сведения, весть, знание”, разведывание (розвсдываиис) в значении “действие по глаголу разведывать” и ведомость в значении “весть, известие, сообщение”.

“И посылали есмо того доведыватися, так ли то было”, — встречаем в “Памятниках дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством”, относящихся к 1490 году[21].

В царском наказе Родиону Биркину, Петру Пнвову, отправлявшимся в 1587 году с посольством в Грузию, говорилось: “Да памят[ь] Родивону и Петру, будучи в Грузинской земле, проведати им себе тайно: как ныне Грузинской княз[ь] с Турским и Кизылбашским [Персидским]? И посланники или гонцы от Турского или от Кизылбашского шаха у грузинского Александра князя бывали ли?.. И война меж Турского салтана и Кизылбашского на семь лете бывала ли? И впред[ь]меж ими войны чаят ли?”[22].

Перед отправлением Ивана Нвпловича Замыцкого к шведскому королю с извещением о заключении мира в 1557 году ему был дан наказ: “Да будучи Ивану у короля розведати про то гораздо. как Густав король с цысарем и с Датским королем и с Литовским королем и монстром Ливонским, в миру ли стеми и с иными государи порубежными, и с которыми государи о чем ссылка, и что, Бог даст, проведает, и то приехав сказати царю и великому князю”[23]. Разведывать — ключевое русское слово в разведке.

Основной смысл производных от глагола ведати в значении “знать, иметь о чем-либо, о ком-либо сведения” значительно шире значении, передающихся производными от глагола глядати — “высмотреть, осмотреть, обозреть, наблюдать, следить” Возможно, поэтому и закрепляется в разведывательной терминологии корень глагола ведать (глагол разведать, разведывать и производные от него существительные разведывание, разведка, разведчик и т.д.).

В период образования централизованного русского государства с возникновением в это время новой материальной базы войны — широким внедрением огнестрельного оружия, существенно возросли боевые возможности войск. У государства появилась потребность в постоянно готовом к ведению боевых действий войске.

В середине XVI века военная организация русского государства претерпела существенные изменения. Сохранились поместное дворянское ополчение и посошная рать, но вместо пищальщиков в 1545 году была создана постоянная пехота — стрельцы, содержавшиеся государством на жаловании. Набирались они на службу из “вольных охочих людей”. Стрельцы вооружались пищалями, бердышами и саблями.

Стрельцы селились слободами. В XVI веке они уже имели единую форму одежды и проходили специальную подготовку. Постоянная пехота дополнялась пешим ополчением из крестьян и горожан (“Даточные люди”), которые имели холодное оружие. Постоянной частью армии являлись также городовые казаки, составлявшие гарнизоны пограничных городов.

В XVI веке правительство привлекло на службу также казачьи отряды (донские, уральские, терские и др.). Конные казаки в то время были вооружены холодным оружием и пистолями, а пешие казаки — пищалями

В составе русского войска складывался, кроме того, третий род войск — “наряд” (артиллерия). Еще в XVI в. появилась крепостная, а затем осадная артиллерия. С изобретением лафета в XV века выделилась полевая артиллерия, а в XVI веке — полковая артиллерия Все орудия были гладкоствольными. Сначала их сваривали из отдельных полос железа, затем ковали из цельных кусков металла, а в XVI веке начали отливать из бронзы Стрельба велась каменными, а затем чугунными ядрами.

Для похода и боя войско делилось на полки: ертоул (разведывательный), сторожевой, передовой, большой, засадный, полки правой и левой руки. Каждая тактическая единица состояла из административных полков различной численности. Стрельцы подразделялись на приказы по 500 человек в каждом. Полки и приказы состояли из сотен, а сотни — из десятков[24].

Во главе каждого полка ставился воевода, всей же ратью командовал “большой воевода” или сам царь. Воеводы назначались из “больших бояр”. Помощниками их выступали “меньшие бояре” или, как их называли, “бояре путные” (“путники”), которые с течением времени сменились “окольничими”. Путники и окольничие ведали расположением войск на месте, в походе и в бою. На них возлагались задачи сбора сведений о противнике и о местности предстоявших походов и боевых действий[25] Использовались также “лазутчики” (производное от “лазитн” — Примеч. авт.) и “вестовщики” (производное от “ведать” — Примеч. авт.)[26].

В период образования централизованного русского государства с возникновением в это время новой материальной базы войны — широким внедрением огнестрельного оружия — существенно возросли боевые возможности войск.

Следствием развития нового оружия было изменение структуры русского войска, в котором наряд превратился в третий род вооруженных сил. Появился новый вид пехоты: сначала пшцальнпки (XV век), а затем стрельцы (XVI век) постепенно вытеснили лучников. В бою теперь взаимодействовали три рода войска — пехота, наряд и конница. Русская рать, насчитывавшая десятки тысяч воинов, оснащенная современной техникой и имевшая организацию, соответствовавшую требованиям ведения войны того времени, решала важные политические задачи. Поэтому войны Московского государства в XV и XVI веках имели крупные стратегические цели. Последовательность достижения этих целей планировалась на военных советах (походы на Казань, Ливонская война) с учетом конкретной политической и стратегической обстановки на базе поступающей разведывательной информации от Приказов, организующих внешнюю разведку, и в первую очередь от Посольского Приказа. Стратегический успех обеспечивался тогда, когда силы не распылялись, а сосредоточивались на решающем направлении.

Необходимость организации военной разведки была отражена в первой военной печатной книге на русском языке “Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до военной науки” 1621 г. Онисима Михайлова[27]. В “Указе о вестовщиках и лазутчиках”, являвшемся составной частью “Устава ...” подчеркивалось, что следует делать организатору разведки, в качестве которого выступает “великий воевода” — командующий войском. “Прежде всего подобает Государю и пи Великому Воеводе воинству великое прилежание имети, чтоб ему всякие прямые вести от мужеска полу и женска известны были”. Здесь же указывалось, что для сбора разведывательных сведений должны использоваться не только “лазутчики”, но и “подъезды” (в нынешнем понимании — разведывательные группы войсковой разведки — Примеч. авт.), которые наряду с наблюдением за противником должны были захватывать пленных — добывать “языков”, для чего предписывалось “имети в великих и малых полках добрых и прилежных, смелых людей, смотря по делу, для посылки в подъезды... чтоб добытися языки."

Разложение поместного войска в период крестьянской войны и иностранной военной интервенции в начале XVII века вызвало необходимость создания новой военной организации. В условиях роста антифеодальных выступлений крестьянства абсолютистское государство нуждалось в постоянной и боеспособной армии. Необходимость в такой армии диктовалась, вместе с тем, внешнеполитической обстановкой государства, создавшейся после отражения польско-шведской интервенции.

Требование замены временных военных формирований постоянной армией вытекало также из факта массового производства огнестрельного оружия. Для того чтобы воины овладели искусством стрельбы, необходимо было систематически обучать их в мирное время.

В 1630 году, в период подготовки к войне с Польшей за возвращение Смоленска, русское правительство приступило к формированию полков нового строя. После окончания войны полки были распущены и вновь набраны только в конце 30-х годов для несения пограничной службы. К 70-м годам полки нового строя составляли три четверти всей русской армии и являлись ее основной боевой силой. Стрелецкое войско утрачивало свое прежнее значение.

Полки нового строя находились на содержании государства. Способы их комплектования в течение 30-70-х годов несколько раз изменялись. Вначале они комплектовались из добровольцев: тяжелая конница — из представителей господствующего класса, пехота и легкая конница — из вольных люден всех сословий. Службу несли за денежное и хлебное жалованье. В 40-х годах комплектование проводилось по методу поселенного войска — крестьяне пограничных сел превращались в солдат. В период войны за освобождение Украины, в связи с необходимостью увеличить численность армии, начала вводиться новая система комплектования: крестьяне и посадское население набирались на пожизненную службу по раскладке — один солдат с 25 дворов. Такие наборы впоследствии получили название рекрутских.

Полки нового строя комплектовались по родам войск. В пехоте формировались солдатские полки. Первые два таких полка были созданы в 1620 года. Вооружалась пехота мушкетами, отличавшимися от пищалей только большим калибром и весом. С 1632 года полки нового строя начали формироваться также и в коннице. В начале 80-х годов русская конница состояла из рейтар, гусар и конных копейщиков. Во второй половине XVII века в составе вооруженных сил русского государства значительно повысился удельный вес артиллерии. Войска нового строя обучались строевой службе и умению обращаться с оружием. Обучение проводилось ежедневно, а в поселенных войсках — несколько раз в неделю.

В этот же период в русском государстве начала вводиться местная система военного управления. К началу 80-х годов в пограничных об-пастях было создано 10 разрядов во главе с воеводами. На территории разряда воевода имел военную и гражданскую власть и продолжал организовывать и вести разведку на местах. Все войска разряда составляли разрядный полк, в который входило несколько полков пехоты и конницы В 80-х годах XVII в разрядная система местного военного управления была распространена на всю территорию государства, благодаря чему улучшилось дело учета и набора ратных людей[28].

Усложнение военного дела требовало постоянного рабочего аппарата управления в руках военачальников. Таким аппаратом сначала стали помощники и адъютанты командиров, а затем и штабы. Для объединения управления полками нового строя к 70-м годам XVII века были введены три генеральских чина. Важное значение в управлении войсками наряду с командиром полка приобрели такие чины, как “полковой сторожеставец”(производное от “сторожа”), являвшийся вторым помощником командира полка — старшим офицером штаба полка, и “полковой станоставец”. Первый ведал походными движениями, развертыванием войск для ведения боевых действий и организацией разведки. Второй определял места расположения войск на отдых в походе. Об обязанностях полковых сторожеставцев и станоставцев впервые упоминается в русском воинском уставе “Учение и хитрость ратного строения пехотных людей[29], изданном в 1647 году

Россия конца XVII века была отрезана от Черного и Балтийского морей и лишена важнейших для того времени путей сообщения с внешним миром. Устья русских рек, впадавших в Черное море, находились в руках Оттоманской империи, владения которой простирались на три части света — Европу, Азию и Африку. Побережье Финского залива захватила Швеция, которая, владея Скандинавским полуостровом, Финляндией, Прибалтикой и Померанией, содержала сильный флот на балтийском море и лучшую в Европе регулярную армию.

Россия не могла мириться с тем, чтобы морские побережья и устья ее рек были от нее оторваны. Подымавшаяся русская нация не могла существовать без выходов к морям. Интересы экономического и культурного развития страны требовали возвращения естественных выходов для сбыта продукции и общения с другими народами. Возвращение морских выходов для России стало жизненным вопросом. Но для борьбы с такими сильными противниками, как Турция и Швеция, Россия не была подготовлена.

Вооруженные силы России в 80-х годах XVII века пришли в упадок. Регулярные части больше не создавались. Основой армии опять стало стрелецкое войско, утратившее к тому времени свои боевые качества. Россия не имела также военно-морского флота. В этой обстановке Петр I приступил к созданию регулярной армии в рамках проведения военных реформ. В ходе строительства регулярной армии широко был использован национальный опыт организации полков нового строя в XVII веке. На основе этого опыта в 80-х гг. XVII века формировались Семеновский и Преображенский полки, возникшие в качестве “потешных” полков Петра. Эти полки явились ядром новой регулярной армии и первыми частями русской гвардии.

Формирование регулярной армии началось в ноябре 1699 года. Оно было ускорено восстанием стрельцов, служивших опорой боярской оппозиции самодержавию, а также последовавшим за восстанием роспуском стрелецкого войска. Последнее обстоятельство определило масштабы формирования регулярных войск.

Русская регулярная армия комплектовалась по системе рекрутских наборов. Рекруты набирались на пожизненную службу по раскладке на дворы, менявшейся в зависимости от потребности государства в войсках — один рекрут выставлялся от 20, 15 и даже 10 дворов Рекрутская система легко восполняла людские потери и обеспечивала создание многочисленной армии.

Русская регулярная армия состояла из четырех родов войск: пехоты, конницы, артиллерии и инженерных войск. Главным родом войск являлась пехота, имевшая на вооружении ружья (фузеи). Гренадеры, кроме того, имели ручные гранаты. Ружья заряжались с дула, их скорострельность составляла 1-2 выстрела в минуту, дальность действительного огня — 40-50 м, предельная дальность — 200 м. На ружье полагалось 50 зарядов. Для ведения рукопашного боя в ствол ружья вставлялся багинет (палка с железным наконечником). В 1709 году багинст был заменен русским трехгранным штыком.

Пехотные и гренадерские полки соединялись в бригады (по 2-3 полка), а последние — в пехотные дивизии, которые по своему составу были еще непостоянными и создавались исключительно в административно-хозяйственных целях.

Вторую часть русской армии составляла регулярная конница. Вместе с казачьими частями на долю конницы приходилась половина общей численности армии. Русская регулярная конница отличалась от современной ей кавалерии западно-европейских армий своей однородностью — она была исключительно драгунской. Преимущество драгунской конницы состояло в том, что она могла действовать в конном и пешем строю на любой местности Конница вооружалась карабинами, саблями и пистолями. Кавалерийские полки при необходимости сводились в бригады и дивизии временного состава. Для решения частных стратегических задач кавалерийские дивизии сводились в кавалерийские корпуса и усиливались пехотой.

С введением единых калибров в артиллерии начался новый этап в развитии артиллерийской техники. В военном искусстве закрепилась линейная тактика, основанная на использовании гладкоствольного огнестрельного оружия. Ее основным принципом являлось равномерное расположение сил по фронту с целью одновременного использования возможно большего количества огневых средств пехоты и обеспечения организованного и непрерывного огня. Появился новый, линейный боевой порядок.

В армии была введена единая форма одежды, воинские звания. Высшим воинским чином был генерал-фельдмаршал. При непосредственном участии Петра I были разработаны и введены в качестве официальных руководств для подготовки войск многие уставы и наставления[30]. В этих условиях в России резко возросла потребность в максимально полной и достоверной разведывательной информации по вооруженным силам иностранных государств.

С 1680 года управление войском в основном было сосредоточено в Разрядном, Рейтарском и Иноземном Приказах, а с 1700 г. в приказе “Военных дел”, ни один из которых не организовывал и не вел стратегической внешней разведки. В качестве такого приказа выступает Посольский Приказ. В XVII веке появляются первые русские постоянные миссии за рубежом — в Швеции (1634 г.), в Речи Посполитой (1673 г.), в Голландии (1699 г.), а их позиции с этого момента стали использоваться для ведения стратегической (внешней) разведки. Таким образом. Посольский Приказ наделяется постоянно действующими зарубежными силами, хотя специального органа для организации и ведения разведки в рамках этого Приказа не создается. Дипломатия не отделяется от стратегической, внешней разведки, составляя с ней единое целое.

Каждому послу, отправляемому за границу, вручались многостатейные секретные инструкции, охватывающие широкий круг вопросов, подлежащих освещению. В 1702 году послом России в Турцию направляется стольник П.А. Толстой. Ему были доведены следующие секретные инструкции, подлежащие неукоснительному исполнению: “Будучи при дворе салтанова величества, стольнику Петру Андреевичу Толстому чинить со всяким радением, и наведываться втайне по сим нижеписанньш статьям...

1

Будучи при салтане дворе, всегда иметь прилежное и непрестанное с подлинным присмотром и со многоиспытанным искусством тщание, чтоб выведать и описать тамошнего народа состояние ...каковые в том (управлении) персоны будут, и какие у них с которым государством будут поступки в воинских и политических деле и в государствах своих ус роения ко умножению прибылей или к войне тайные приуготовления и учредителства ... и морем ли или сухим путем ...

3

Ис пограничных соседей, которые государства в первом почитании у себя имеют, и который народ болши любят, и впредь с кем хотят мир держать или войну весть, и для каких причин и которой стороне чем приуготовляютца и какими способы, и кому не лшслят ли какое ученить отмщение.

5

О употреблении войск какое чинят устроение, и сколко какова войска, и где держат в готовности и салтановой казны но сколку в году бывает им в даче, и по чему каким чинам порознь, и впредь ко умножению войск есть ли их попечение, также и зачатия к войне с кем напред чаять по обращению их нынешнему...

9

В Черноморской протоке (что у Керчи) хотят ли какую крепость делать и где (как слышна была), и какими мастерами, или засыпать хотят и когда: ныне ль или во время войны?

10

Конницу и пехоту, после цесарской войны, не обучают ли Европейским обычаем ныне или намеряютца впреть, или по старому не родят?...

12

Бумбардиры пушкари в прежнем ли состоянии или учат внофь и хьто учат какова народу, и старые инженеры бумбардиры инозелщы ль или их. и школы тому есть ли?[31]

13

Бумбардирские корабли [или Италианские поландры] есть ли?..

Всего 17 статей.

Таким образом, Толстому предписывалось вести “прилежное” и “непрестанное” разведывание всех сторон жизни Оттоманской империи — военной, политической и экономической.

С целью более профессионального освещения вопросов военной политики иностранных государств и состояния их вооруженных сил военные чины направляются за границу с разведывательными целями как в составе временных посольств, так и отдельно под прикрытием выполнения официальных поручений. Так, в 1697 году в состав “великого посольства”, отправленного Петром Великим в Западную Европу для укрепления союза России с рядом западно-европейских государств в интересах борьбы с Турцией, был включен майор Преображенского полка Адам Адамович Венде. Он собирал, обрабатывал и обобщал материал по организации и боевой подготовке иностранных армий. Его доклад о деятельности “саксонской, цесарской, французской и нидерландской армий” вошел в историю как “Устав Вейде” [32]

В этот же период военные чины армии и флота стали направляться за границу с разведывательными целями под прикрытием выполнения официальных поручений — обучения, а также стажировки в иностранных вооруженных силах. Известно, что сам Петр 1 изучал западноевропейский военный и военно-морской опыт, а также корлблестро-снме в Голландии. В этих же целях широко применялась волонтерская, то есть добровольная служба русских офицеров в армиях и флотах иностранных государств, а также привлечение на русскую службу, иностранцев — носителей современных западноевропейских военных и военно-технических знаний и умений как в сухопутные силы, так и в военно-морской флот.

Одновременно стала применяться практика назначения на посты руководителей и в состав постоянных миссий за границей военных. В 1711 году послом России в Голландии был назначен подполковник князь Борис Иванович Куракин, участвовавший с Семеновским полком в Полтавской битве.

Непосредственное руководство разведкой на государственном уровне в эти годы осуществлял лично Петр I — русский царь, ставший в 1721 году императором, который в ряде случаев лично адресуется к руководителям зарубежных миссий России. Так, Б.И. Куракин, находящийся на посту посла России в Англии в январе 1719 году получает указание Петра провести разведку военно-морской базы Швеции — Карлскруны:

“Понеже о состоянии карлскронского гавана (гаваня — Примеч. авт.) но се время никто у нас не тает, того для зело нужно, чтобы вы сыскали двух человек таких, которые там бывали, а имянно одного из морских офицеров или шипаров, а другова, который бы знал инженерской науке хотя маю, и чтоб они друг про друга не знали, а нанять их так, чтоб сделать с ними тайную капитуляцию и чтоб они из Любка (Любека — Примеч. авт.) поехали туда будто службы искать и осмотрели все, а в запросах бы нам учинили так, чтоб их не приняли, и когда не примут, тогда-б, возвратясь в Любек или Данцих, приехали к нам, а ежели можете таких сыскать, кои там были год или два назад, то б всего лутче, и чтоб сие зело было тайно и для того обещай им довольную плату”[33].

Такие два человека были найдены. 30 июля 1719 года Петр I пишет Куракину: “Благодарствую за двух человек, за голанца и француза, которые о известной своей негоциации, возвратясь, нам сказали, а особливо первой зело обстоятельно о флоте, только немного поздно, ибо мы уже начали, а они приехали; и буде война сего году не окончается, то заранее таких людей посылать и чтоб кончае в марте у нас не стали. Не изволь жалеть денег, заплачено будет, а посылать надобно морских, и француз зело обстоятельно сказал...”[34].

В 1696 году в России был создан новый для нее вид вооруженных сил — военно-морской флот, который в силу возникших потребностей стал формировать и развивать собственную разведку.

В 1717—1721 гг. Петр I вместо Приказов учредил Коллегии, в том числе Иностранных дел, Военную и Адмиралтейств-коллегию. Управление зарубежной разведкой в центре сосредоточилось в руках Коллегии Иностранных дел, получившей эти функции от Посольского приказа, а на местах за границей разведка велась русскими постоянными миссиями. Добывавшиеся ими сведения в подавляющем большинстве случаев носили военный и военно-политический характер. Военная коллегия и Адмиралтейств-коллегия разведку прямо не организовывали, но осваивали опыт зарубежного военного строительства, создания и использования военных сил и вооружения своей сфере интересов через направлявшихся в европейские армии и флоты на обучение и стажировку военных и гражданских служащих.

Рода войск в первой четверти XVIII века претерпели новые изменения. Выделился новый вид пехоты — гренадеры (гранатометчики). Конница приобрела однородность — стала драгунской. Артиллерия впервые получила полковую организацию, а инженерные войска — устойчивую организацию подразделений. В пехоте и коннице зародились соединения непостоянного состава (бригады, дивизии, корпуса).

Основной боевой единицей корабельного флота стал 60-80-пушечный линейный корабль. Высшим соединением галерного флота явилась дивизия (33 галеры).

В начале XVIII века в русском языке появляется иностранное слово шпион, которое до этого прочно закрепилось во многих иностранных языках. В XVIII и XIX веках слово “шпион” относили и к тем, кто занимался разведкой в пользу Российской империи, и к тем, кто вел разведку против нее. “Зело берегитесь шпионов на Воронеже”, — указывал Петр I тамошним воеводам в 1703 году[35]. “Из Риги шпиона своего жду вскоре”, — докладывал А.И. Репнин в 1704 году российскому самодержцу[36]. “Он верный шпион есть”, — встречаем запись в “Архиве князя Куракина”, относящуюся к 1711 году[37].

Почти одновременно со словом “шпион” появляются производные от него шпионство и шпионский. Из-под пера Петра 1, когда до него дошли непроверенные сведения об изменении направления движения шведских войск, приказывает А.Д. Меньшикову: “...зело нужно чрез добрых шпигов (к чему лучше нет попов) проведать, намеряют ли неприятели маршировать (к Двисне)...”[38]. А.В. Суворову принадлежит авторство в словосочетании дубль-шпион. В письме, датированном 1778 годом, русский генералиссимус следующим образом выражает недове-рнек информации, поступающей от крымского татарина: “Мустафа... - тож сомнителен, как дубль-шпион”[39].

В XVIII и XIX веках шпион является синонимом лазутчика. В петровском “Артикуле воинском с кратким толкованием” от 1715 года в главе “О измене и переписке с неприятелем” встречаем: тот из пленных, кто “дерзает письма свои сам запечатывать и тайным образом оныя пересылать ”, “подобно шпиону почитается или лазутчику посланному от неприятеля, дабы о состоянии неприятельском уведомиться. которые по воинскому резону и обыкновению повешены бывают”[40].

На развитие разведки в интересах армии и флота решающее влияние оказывала эволюция взглядов на содержание, формы и характер вооруженном борьбы. Эти взгляды определяли потребности в разведывательной информации, задачи, которые ставились разведке, а также те усилия и ресурсы, которые государство и военачальник считали необходимым и возможным сосредоточить на разведке.

Общественное развитие во второй половине XVIII века создало новые условия для ведения вооруженной борьбы. Массовое поступление в армию артиллерии и ружей с прицельными приспособлениями и увеличенной дальнобойностью, рост численности армии и укрепление национального единства ее состава вызвали изменения способа ведения войны и боя.

В стратегии совершался переход от кордонного к сосредоточенному использованию войск, от форм крепостной войны к формам, обеспечивавшим уничтожение живой силы противника в полевых условиях, от пассивно-оборонительных методов решения задач к методам решительного наступления и к изменению системы снабжения войск. Входило в практику использование экономических ресурсов театра военных действий.

Зародилась тактика колонн и рассыпного строя. Тактика развивалась от линейных к глубоким формам, от сплошного к расчлененному построению войск на поле боя, от равномерного к неравномерному распределению сил на фронте атаки. Появились элементы атаки с хода. Обходы и охваты стали типичными формами тактического маневра. Широкое применение получили ночные действия.

Структура и организация армии приспособились к новому способу ведения вооруженной борьбы путем создания егерской пехоты и конницы и образования тактических соединений четырех родов войск постоянного состава. Появились первые части инженерных войск. Произошло дальнейшее укрепление органов централизованного управления армией. Был создан Генеральный штаб.

Создание массовой армии дало толчок дальнейшему развитию стратегии национальных армий. Для достижения стратегических целей военные действия развертывались одновременно на нескольких театрах, причем на каждом из них применялось несколько взаимодействующих групп (армий). Появилась система сражений и стратегических маневров, рассредоточенных во времени и пространстве, но объединенных единым замыслом и направленных к одной цели. Начали зарождаться элементы операции.

Получили дальнейшее развитие тактика колонн и рассыпного строя. Появился новый вид наступательного боя — встречный бой Нападение с хода превратилось в типичный способ атаки Сосредоточение сил стало осуществляться не только на месте, но и в движении — при наступлении и отходе. Совершенствовалась организация маршей. Появился новый способ ведения сражений, основанный на последовательности нанесения вспомогательного и главного ударов.

Вооруженная борьба на морских пространствах с применением крупных регулярных парусных флотов велась обычно в самостоятельных формах, стратегических масштабах и связывалась с войной на суше лишь в общем замысле и общем плане войны. Высшей формой стратегических действий на море была морская кампания, которая охватывала навигационный период, как правило весенне-летний сезон одного года. Кампания войны на море согласовывалась с кампаниями войны на суше общим планом, вырабатывавшимся военно-политическим руководством страны.

Составной частью морских кампаний были морские походы и сражения. Разгром основных сил линейного флота противника в генеральном морском сражении обеспечивал господство на море и позволял решать все последующие задачи на морских театрах военных действий. Однако, если на суше победа в сражении, дававшая своего рода господство на территории, зачастую приводила к капитуляции противника и окончанию войны, то господство на море означало лишь создание благоприятных условий для нарушения морской торговли и вторжения с моря на вражескую территорию.

1.2. Разведка в русской армии и военно-морском флоте

Военная разведка всегда являлась функцией органов военного управления и имела своим предназначением обеспечение этих органов, а также высшего военно-политического руководства государства, информацией о действующем или вероятном противнике для принятия ими решений по созданию и использованию вооруженных сил в ходе подготовки и ведения военных действий. Поэтому развитие военной разведки как вида деятельности и организационной структуры вооруженных сил неразрывно связано с развитием органов государственного и военного управления.

В русской армии с переходом в начале XVIII века на постоянную регулярную основу в 1711 году появилась генерал-квартирмейстерская часть — орган, занимавшийся обеспечением подготовки решений командира (командующего) по управлению подчиненными силами и средствами, то есть штабная служба, укомплектованная соответствующими специалистами.

Генерал-квартирмейстерскую часть составляли квартирмейстерс-кие чины — полковые квартирмейстеры, как стали называться полковые станоставцы, обср-квартирмейстеры, генерал-квартмрмейсте-ры и др. Каждый квартирмейстерский чин выполнял в период военных действий определенные функции. На генерал-квартирмейстера возлагалась организация составления маршрутов, собирания всех сведений о местности, где предстоит проходить войскам, съемки местности, назначения мест под лагеря, а также сбора разведывательных сведений о противнике. Под непосредственным начальством генерал-квартирмейстера состояли все обер-квартирмейстеры (по одному в каждой дивизии) и другие чины квартирмейстерской части. Полковые квартирмейстеры подготавливали для полка квартиры. К этому времени была упразднена должность полкового сторожеставца, а его обязанности перешли к полковому адъютанту, который не относился однако к квартирмейстерской части. Организацию разведки возглавлял командующий армией.

Круг обязанностей генерал-квартирмейстера впервые был закреплен “Уставом воинским” 1716 года. В “Уставе...” указывалось:”...а особливо надлежит ему (генерал-квартирмейстеру — Примеч. авт) генеральную землю знать, в которой свое и неприятельское войско обретается” . Чины генерал-квартирмейстерской службы должны “хорошо знать страну, где ведется война”, уметь “составлять ландкарты”, “учреждать” походы, лагеря, “ретраншементы”, вести “протокол всем походам и бывшгш лагерям”.[41].

Уставом воинским” 1753 года задача по организации разведки в войсках на период боевых действий по-прежнему возлагалась на командующего армией. Так, в главе “О генерал-фельдмаршале и о всяком аншефте” отмечалось, что последний “лазутчиков, где нужно высылает для ведомости прилежно со всяким опасением, сколь силен неприятель, что намеряется делать, стоит ли в траншементе, или нет. О всяких онаго поступках ему ведать нужно есть”[42].

Генерал-квартирмейстерская служба организовывалась в войсках только на период походов и военных действий.

До середины XVIII века Генерального штаба как самостоятельного постоянного органа управления в русской армии не существовало, хотя понятие “чины Генерального штаба” стало применяться несколько раньше. Само название — “Генеральный штаб” имело только собирательное значение: под чинами Генерального штаба понимались все офицеры и генералы, находившиеся на службе в штабах, то есть специалисты штабной службы.

В 1763 году на основе квартирмейстерской службы армий было создано особое образование — Генеральный штаб, который подчинялся вице-президенту Военной коллегии, а чины генерал-квартирмейстерской службы были объявлены чинами Генерального штаба. В мирное время Генеральному штабу вменялось в обязанность разрабатывать документы для боевой деятельности войск, готовить офицеров к службе Генерального штаба во время войны и составлять топографические карты. Таким образом, на Генеральный штаб пока не возлагалось задач организации и ведения разведки в мирное время.

В 1796 году, со вступлением на престол Павла I, он упразднил Генеральный штаб, а все его чины распределил по полкам. Вместо него была учреждена “Свита Его Императорского Величества по квартирмейстерской части”, подчиненная непосредственно царю. Функции Свиты четко определены не были. В мирное время офицеры занимались преимущественно топографическими съемками в Финляндии и Литве, а остальные находились при войсках и исполняли службу Генерального штаба только в случае войны.

Происшедшие в конце XVIII в. и в начале XIX в. изменения социально-политических и материально-технических условий ведения вооруженной борьбы привели к зарождению и оформлению нового военного искусства.

На смену кордонной стратегии пришла новая стратегия, основным принципом которой было сосредоточение крупных масс на решающих направлениях. Применение новой системы снабжения (реквизиции) повысило подвижность и маневренность войск и привело к рассредоточению боевых действий по фронту и в глубину Возникла необходимость организации стратегического взаимодействия между войсками, действующими на различных операционных направлениях. Зарождались элементы операции, как совокупности ряда сражений и маневров войск, рассредоточенных во времени и в пространстве, но объединенных единым замыслом и направленных к достижению одной цели.

На смену линейной тактике пришла новая тактика, основным принципом которой было тесное взаимодействие в бою всех родов войск и построение глубоких боевых порядков, сочетавших колонны с рассыпным строем. Применение новых боевых порядков повысило маневренность войск, сделало возможным ведение боя на любой местности, придало бою чрезвычайно решительный характер. Возросла продолжительность сражения.

Утверждение новых тактических принципов привело к изменению роли отдельных родов войск в бою. Основным ударным родом войск стала пехота. Конница являлась теперь основным средством ведения разведки и преследования отступающего противника. Резко возросла роль артиллерии, которая выросла численно.

В результате численного роста армий, усложнения форм и методов боевых действий войск и пространственного расширения сражений резко повысились требования к организации управления войсками, органами которого становились войсковые штабы. Характер и масштабы боевых действий настоятельно требовали их разведывательного обеспечения

Зарождение и развитие нового военного искусства оказало серьезное влияние на развитие форм организации войск. Во всех армиях Европы основным тактическим соединением стала дивизия, состоявшая из трех родов войск. В целях улучшения управления массовой армией дивизии сводились в корпуса, а последние (только в России) — в армейские объединения.

В течение XIX века происходили многочисленные реорганизации военного управления, в результате которых появлялись органы, которым ставились, среди прочих, задачи сбора разведывательной информации за рубежом.

В начале XIX века обозначилась угроза решительного военного столкновения России с добивавшейся мирового господства Францией. Уровень развития вооруженных сил к этому времени позволял решать судьбу войны в одном генеральном сражении, что было характерно для военной стратегии Наполеона .

Александр I в 1802 году упразднил Коллегии — Иностранных дел, Военную и другие , созданные еще при Петре Великом. На их базе были образованы министерства, включая Министерство военно-сухопутных сил (Военное министерство с 1812 года), Морское министерство и Министерство иностранных дел. Министерство иностранных дел (МИД) до второй половины XIX века продолжало выступать преемником Коллегии Иностранных дел в части ведения разведки на государственном уровне, получая от постоянных миссий и представительств России за границей разведывательные сведения по военным и военно-политическим вопросам, по-прежнему обходясь без специализированного структурного подразделения в центральном аппарате. До 1810 года военная разведывательная информация, поступавшая из-за границы от сотрудников российских миссий, доставлялась сначала в Коллегию иностранных дел и лишь затем передавалась в Военную коллегию на имя ее Президента

Единая централизованная структура военной агентурной разведки в армии впервые возникла в России вследствие нарастания военной угрозы, вызванной проведенными Францией с 1799 года войнами, значительно расширившими территорию Французской империи и поставившими в зависимость от нее большинство государств Западной и Центральной Европы.

К 1812 году Наполеон, стремившийся к мировому господству, был уже властителем Европы. Границы порабощенной им территории вплотную подошли к России. Независимая Россия явилась основной преградой на пути Наполеона к покорению мира, и в 1811 году он говорил: “Через пять лет я буду господином мира”; остается одна Россия, но я раздавлю ее”[43].

Князь П.М.Волконский, назначенный в 1810 году управляющим квартирмейстерской частью, организовал центральное управление

Свиты, которое получило наименование “Канцелярии управляющего квартирмейстерской частью”.

Канцелярия состояла из четырех отделений (первое — текущих дел; второе — топографическое; третье — ведало устройством военных дорог, расположением войск по квартирам и лагерям; четвертое — казначейской частью и архивом), но ни на одно из них не были возложены разведывательные функции.

В том же 1810 году по инициативе ставшего 20 января (1 февраля) военным министром Михаила Богдановича Барклая-де-Толли, который начал активную подготовку русской армии к возможной войне, был создан первый специальный центральный разведывательный орган, получивший наименование “Экспедиция секретных дел при военном министерстве”(Приложение 1).

Анализ новым военным министром качества донесений глав дипломатических миссий России привел к неутешительному выводу: эти донесения “недостаточно обращали внимания на все относившееся до военных приготовлений в Европе”[44]. Те же сведения, “которые доходили дипломатическим путем до канцлера Румянцева, не всегда сообщались военному министерству”[45].

В этой связи, для центрального органа военной разведки впервые начали создаваться регулярные зарубежные силы. В посольства и миссии, где главами состояли “послы военных генеральских чинов”. были направлены для разведывательной работы офицеры в официальном качестве адъютантов таких послов-генералов. Харьковского драгунского полка майор В.А.Прендель был назначен адъютантом к генерал-лейтенанту Ханыкову, “дабы скрыты были его занятия, по примеру, как все наши послы военных генеральских чинов гр. Ливен, гр. Шувалов и кн. Репнин имеют уже таковых при себе”[46]. При генерал-майоре Репнине — посланнике в Испании, генерал-лейтенанте Ливене — после в Берлине и генерал-лейтенанте Шувалове — посланнике в Вене с 1810 года состояли адъютантами соответственно поручик П.И.Брозин, подполковник Р.Е.Ренни и полковник Ф.Т.Тейль-фон-Сераскеркен.

Для разведки Франции использовались и позиции назначенного в 1808 году в период сближения с ней России личного адъютанта Александра I при Наполеоне, полковника А.И. Чернышева, которому были также поставлены разведывательные задачи. С первых же дней своего пребывания во Франции Чернышев приступил к созданию агентурной сети из числа иностранцев. В декабре 1811 года он уже оплачивал услуги четырех агентов: в военном министерстве, в военной администрации, в Государственном совете и агента-посредника[47]. Чернышев наряду с офицерами-адъютантами стал одним из первых военных разведчиков, действовавших под прикрытием официальных военных должностей в разведываемых странах. Причем последние явились предтечами появившихся через полвека военных агентов при российских зарубежных представительствах.

В сентябре 1810 года в Мюнхен “в звании канцелярского при миссии служителя с ношением употребительного мундира”[48] был определен артиллерии поручик П.Х. Граббе, которого можно ныне рассматривать как первого военного разведчика, действовавшего под официальным прикрытием гражданской должности в российском посольстве за рубежом.

В интересах добывания разведывательных сведений военного характера Барклай-де-Толли “с высочайшего Государи Императора соизволения” впервые от имени военного ведомства поставил конкретные разведывательные задачи послам в целом ряде западноевропейских стран. 26 августа (7 сентября) 1810 года Барклай-де-Толли в письме к посланнику России в Пруссии графу X. Ливену “с твердым упованием на достоинства вашего сиятельства и готовность соучаствовать в пользу службы” дал развернутый[49] перечень разведывательных сведений, подлежащий добыванию. В частности, исходя из посылки, что “Пруссия и ее соседние державы (в том числе, Франция — Примеч. авт.) в взаимных между собою отношениях заключают все виды нашего внимания”, военный министр выразил интерес своего ведомства в добывании разведывательных данных “о числе войск, особенно в каждой державе, об устройстве, образовании и вооружении их и расположении по квартирам... о состоянии крепостей, способностях и достоинствах лучших генералов и расположении духа войск”. Ставилась также задача “закупать издаваемые в стране карты и сочинения в военной области”. “Сколько же на то потребно будет суммы, — писал Барклай-де-Толли, — я не премину своевременно высыпать”.

Интересы М.Б. Барклая-де-Толли включали и другие составляющие военной мощи и военного потенциала иностранных государств. Так, он указывал, что “не менее еще желательно достаточное иметь известие о числе, благосостоянии, характере и духе народа, о местоположениях и произведениях земли, о внутренних источниках сей империи или средствах к продолжению войны...”. В обращении к российскому посланнику Барклай-де-Толли подчеркивал, что “настоящее ваше пребывание открывает удобный случай доставать секретные сочинения и планы”.

С просьбой содействовать в добывании разведывательных сведений Барклай-де-Толли обратился в течение второй половины 1810 года к главам дипломатических представительств в Австрии — графу П.А. Шувалову, в Саксонии — генерал-лейтенанту В.В. Ханыкову, в Баварии — князю И.И. Барятинскому, в Швеции — П.К. фон-Сухтелену и во Франции — князю А.Б. Куракину.

Одновременно под руководством военного министра наряду со стратегической (внешней) разведкой уже в мирное время организуется тактическая разведка. Так, штабы армий и корпусов, дислоцированных на западной границе, развернули сбор разведывательных сведений и материалов о сосредоточении французских войск на сопредельных территориях.

Генерал от инфантерии князь Багратион, командовавший в 1812 году 2-й Западной армией, в докладной записке военному министру писал:”А как я намерен в сомнительные места для тайного разведывания делать посылки под иным каким предлогом достойных доверенности и надежных людей, то для свободного проезда за границу не угодно ли будет Вашему Высокопревосходительству прислать ко мне несколько бланков пашпортов за подписанием господина канцлера, дабы... удалить могущее пасть подозрение”[50].

Лица, предоставлявшие услуги разведке, требовали денег, и порой немалых. 21 октября 1811 года Багратион докладывал военному министру Барклаю-де-Толли: Крайне трудно сыскивать верных людей,

ибо таковые требуют весьма важную сумму. Естественно, рискуя быть повешенным в случае падшего на него подозрения, он может откупиться, имея большие деньги... У меня есть в виду надежные люди, достойные всякого доверия, но все они жалуются на скупость платежа и никто не соглашается за какие-нибудь 200 червонцев собою рисковать”[51].

Появление производных от разведывать и их закрепление в специальной терминологии происходило постепенно. “Словарь Академии Российской, по азбучному порядку расположенный”, изданный в 1806-1822 годах, приводит только слова разведывать, разведывание. Согласно словарю,разведывать, разведать — “чрез разные способы стараться узнать то, что неизвестно; доискиваться, допытываться, допрашиваться”, разведывание — “старание узнать о чем-либо”[52], что подтверждается вышеприведенной цитатой. Именно в начале XIX века появляется понятие “агент” применительно к иностранцу, привлекаемому к сотрудничеству с русской разведкой.

“Крайняя осмотрительность, которая проявляется жителями Герцогства [Варшавского княжества. — М. А.] по отношению к путешественникам, создает для нас большие трудности но заведению агентов и шпионов, способных принести пользу”, —докладывал один из активных организаторов русской разведки на западной границе маркиз де Лезср военному министру генералу Барклаю-де-Толли 6 декабря 1811 года, “препровождая известия из Польши”[53].

Доставлявшиеся из-за границы разведывательные сведения поступали либо напрямую, либо через Министерство иностранных дел, в Экспедицию секретных дел при Военном министерстве. 27 января (8 февраля) 1812 года была введена новая организация военного министерства (Приложение 2) Согласно новой структуре в составе Военного министерства помимо семи департаментов были созданы “особенные установления” в числе Военно-ученого комитета, Военно-топографического бюро, Военной типографии и Особенной канцелярии при военном министре (бывшая Экспедиция секретных дел при Военном министерстве)[54]. Последний орган отвечал за сбор за рубежом разведывательной информации, ее анализ, обобщение и доклад военному министру, а также за выработку инструкций для направляемых за границу разведчиков. Штат Особенной канцелярии был немногочисленен: директор, три экспедитора и один переводчик. Особенная канцелярия занималась “всеми вопросами, которые с точки зрения военного министра были особо секретными, т.е. проведением разведки, обобщением и анализом поступающей разведывательной инфор нации, выработкой рекомендаций для составления военных планов и осуществлением секретных подготови пельных мероприятий, в частности передислокацией воинских частей на границе[55].

До 19 (31) марта 1812 года пост директора занимал близкий Барклаю де-Толли человек — флигель-адъютант полковник А.В. Воейков, начавший военную службу ординарцем у А.В. Суворова еще во время Швейцарской кампании. Войекова сменил полковник А.А. Закревский — боевой офицер, имевший навыки ведения штабной работы[56].

С началом Отечественной войны Барклай-де-Толли был назначен главнокомандующим Первой Западной армии с оставлением за ним поста военного министра, а Особенная канцелярия по существу превратилась в часть Собственной канцелярии командующего Первой армии. Опираясь на все вышеперечисленные силы, Барклай-де-Толли имел достоверные данные, что основные силы французских войск развернуты в трех группировках, главная из которых под личным командованием Наполеона сосредоточена в районе Эльбинг, Торунь и Данциг, а также, что 24 июня противник перейдет государственную границу. Правда, установить место переправы французских войск через реку Неман разведке не удалось. В сентябре 1812 года Барклай-де-Толли был уволен от должности военного министра, и первый в России специальный центральный орган военной агентурной разведки прекратил свое существование. Его функции перешли непосредственно к военному министру, а часть офицеров-разведчиков была отозвана на родину, в том числе и поручик Граббе.

Двухлетнее — с 1810 года по 1812 год — существование в России и эффективная по тем временам деятельность не имевшей аналогов в истории единой централизованной системы военной агентурной разведки со специальным центральным органом, зарубежными силами и средствами, с четко поставленными разведывательными задачами и необходимым финансовым обеспечением явились заслугой выдающегося русского военного деятеля Михаила Богдановича Барклая-де-Толли. Он смог предвосхитить и реализовать на практике ставшую через много лет насущной потребность вооруженных сил государства в собственной единой структуре военной агентурной разведки со специальными центральными органами и зарубежными силами и средствами.

Многие десятилетия после первого опыта такая система в России не воссоздавалась. Причиной этому стало то, что победа в Отечественной войне и отсутствие у России в течение большей части указанного периода серьезного внешнего противника, угрожавшего ее национальной безопасности, сформировали, как представляется, у русских царей, правительства и военного командования в некоторой степени излишнюю уверенность в непобедимости русского оружия и не подталкивали их к проведению реформ в армии и на флоте, подобных тем. к которым уже приступили Англия и Франция.

Насущная необходимость образования центрального разведывательного органа в рамках военного ведомства в то время пока не вызрела, что и явилось действительной причиной прекращения деятельности Особенной канцелярии с оставлением Барклаем-де-Толли поста военного министра.

Имелись ли в русской армии другие органы, занимавшиеся военной разведкой за рубежом? 27 января (8 февраля) 1812 года для организации полевого управления войсками в военное время было принято “Учреждение для управления Большой действующей армии” (Приложение 3)[57].

Согласно “Учреждению...” было образовано Управление начальника Главного штаба, в которое вошла квартирмейстерская часть. “Учреждением...” было определено, что квартирмейстерская часть в армии “делает все приуготовитечьные соображения к военным операциям. Приводит оныя в действие, и ведает все дела, подлежащие тайне”.

Офицерам Первого отделения квартирмейстерской части вменялось в обязанность “собрание всех сведений о земле, где война происходит”. В документе пояснялось:

“Сведения сии суть

1. Лучшие карты и военно-топографические описания.

2. Табели о способах и богатстве края.

3. Табели о числе населения.

4. Исторические записки о бывших войнах в краю, Армией занимаемом.

5. Обозрение мест в тылу Армии”.

Анализ перечня задач, стоявших перед Первым отделением, не позволяет рассматривать его как центральный разведывательный орган, каким оно и не стало даже в годы Отечественной войны 1812 года. Для передачи разведывательной информации от Министерства иностранных дел при Главнокомандующем Большой действующей армии была учреждена должность “дипломатического чиновника”.

Согласно секретным дополнениям к “Учреждению для Управления Большой действующей армией”, было предусмотрено создание “Выш-шей воинской полиции” (Приложение 4), которая была подчинена начальнику Главного штаба. Задачи Высшей воинской полиции заключались в “1) ...надзоре за полицией тех мест внутри государства, где армия расположена; 2) за тем, что происходит в самой армии и 3) ... собрании сведений о неприятельской армии и занимаемой ею земле”[58]. При этом давались следующие разъяснения:

 — “Агенты в земче союзной могут быть чиновники гражданские и военные той зе или или от армии посланные . д.

 — Агенты в земче нейтральной могут быть нейтральные подданные, и меющие знакомства и связи, и по оным, ичи за деньги снабжаемые аттестатами. паспортами и маршрутами, для переездов нужными Они могут быть равным образом бургомистры, инспекторы таможен и проч

 — Агенты в земле неприятельской могут быть лазутчики, в оную отправляемые и постоянно там остающиеся, или монахи, продавцы, публичные девки, чекари и писцы, или мелкие чиновники, в неприятельской службе находящиеся”[59].

Стратегическая разведка в функции Высшей воинской полиции не вошла, а разведывательная деятельность велась только в интересах действующей армии. Исторический интерес здесь представляет то, что с созданием Высшей воинской полиции впервые в русской армии произошло совмещение разведывательных и контрразведывательных функций в одном органе, который, однако, получил свое организационное оформление лишь в одной из трех армий — Первой.

В течение всего периода боевых действий Высшая воинская полиция организовывала решение как разведывательных, так и контрразведывательных задач, но после войны и проведенной в 1815 году реорганизации она тоже прекратила свое существование. Несколько последующих попыток совмещения разведывательных и контрразведыватсль-ных функций в каком-то органе вооруженных сил России также оказались нежизнеспособными.

12 (24) декабря 1815 года после победоносного окончания Отечественной войны и в связи с переходом армии к штатам мирного времени система центрального военного управления еще раз подверглась преобразованиям, что выразилось в учреждении нового высшего органа военного управления — Главного Штаба Его Императорского Величества, в состав которого вошло и Военное министерство. “Сбор статистических и военных сведений об иностранных государствах” по новой организации вменялся в обязанность Первого отделения канцелярии Управления генерал-квартирмейстера (Приложение 5), которое было образовано “строго на основании Учреждения о Большой действующей армии”[60].

В 1818 году ставший уже начальником Главного штаба князь П.М. Волконский возложил на офицеров Управления генерал-квартирмейстера задачу по составлению первого в России табельного отчетно-информационного разведывательного документа “Общего свода всех сведений о военных силах европейских государств” (прообраза более поздних “Разведывательных сводок”—Примеч. авт.) “Свод...” этот должен был “заключать в себе две главные рубрики: крепости и войска”[61].

С целью сбора необходимой для составления указанного документа информации несколько офицеров были посланы за границу. Так, к русскому посольству в Баварии был прикомандирован поручик Виль-боа, а к посольству в Париже — полковник Бутурлин Ряд офицеров направился под прикрытием различных дипломатических поручений на Восток — в Хиву и Бухару. Тем самым было положено начало привлечения квартирмейстерских чинов к “дипломатическим занятиям”, что предопределило в последующем назначение офицеров Генерального штаба в состав зарубежных дипломатических миссий в качестве официальных представителей — агентов — военного ведомства. Однако подобные командировки не носили регулярного характера и явились на деле не правилом, а лишь исключением. В силу этого, работа по составлению “Общего свода всех сведений о военных силах европейских государств” так и не была завершена.

Задачи по добыванию военной и военно-технической информации сотрудниками зарубежных представительств России после получения “Высочайшего соизволения” формулировались Военным министерством и через Министерство иностранных дел доводились до соответствующих исполнителей. Так, в ноябре 1831 года по представлению товарища начальника Главного штаба А.И. Чернышева, российское посольство в Лондоне получило директиву “собрать самые точные и верные сведения о только что изобретенном в Англии новом ружье, заметно превзошедшем, по имевшимся в России сведениям, уже существовавшие в европейских армиях, и добыть, если представится возможность, его образцы”[62].

Одновременно всем российским представительствам за границей было предписано обращать особое внимание на все появляющиеся в странах их пребывания изобретения, открытия и совершенствования “как по части военной, так и вообще по части мануфактур и промышленности” и немедленно “доставлять об оных подробные сведения”[63].

Подобные указания не вызывали особого энтузиазма у чиновников МИД и у его руководства. В феврале 1832 года министр иностранных дел К.В. Нессельроде, ссылаясь на загруженность сотрудников дипломатических представительств политическими делами и полное отсутствие у них подготовки в научно-технической области, предложил подключить к разведывательной работе по добыванию сведений “по части мануфактур и промышленности” заграничных представителей Министерства финансов. Нессельроде даже выдвинул две конкретные кандидатуры: находившегося во Франции коллежского советника Мейсн-дорфа и работавшего в Германии действительного статского советника Фабера[64]. Министерство финансов поддержало предложение Нессельроде. Был выработан целый перечень вопросов и после утверждения у Николая I направлен Фаберу.

Переложить добывание сведений по военным и военно-техническим вопросам Министерству иностранных дел все еще было не на кого. В 1836 году произошла очередная реорганизация высшего военного управления. В состав Военного министерства был введен Департамент Генерального штаба, состоявший из трех отделений (Приложение 6)

В документе “Учреждение Военного министерства” 1836 года задача сбора разведывательной информации о вооруженных силах иностранных государств впервые была “Высочайше” отнесена к “предметам особенной попечителыюсти” военного министра. Так, согласно параграфа 418 “Учреждения...”, “Военное министерство для вящей твердости и основательности Генерального штаба обязано:

а) собирать верные и подробные сведения о военных силах и способах иностранных государств;

б) содержать подробные сведения о направлении и удобствах сухопутных и водяных сообщений как внутри Российской Империи, так и вне оной...”[65].

Выполнение этих обязанностей возлагалось на Второе (Военно-ученое) отделение Департамента Генерального штаба, в качестве предмета деятельности которого было определено “собрание и рассмотрение военно-исторических, топографических и статистических сведений о России и иностранных Государствах ”, “собрание сведений о крепостях, укрепленных местах и военных сипах иностранных Государств”, а также “военные обозрения и рекогносцировки”[66]. Однако “собрание статистических сведений об иностранных Государствах” понималось только как обработка поступавшей из МИД информации, а не как организация добывания такой информации самим военным ведомством. Об этом свидетельствует то обстоятельство, что для Второго (Военно-ученого) отделения не было предусмотрено собственных постоянных сил за границей, которыми оно могло бы самостоятельно управлять и которые позволили бы ему обеспечить непрерывное, а не эпизодическое отслеживание состояния армий иностранных государств. Подобное положение можно объяснить тем, что качество и объем разведывательных сведений по иностранным государствам военного и военнополитического характера, добывавшихся в основном через Министерство иностранных дел, все еще удовлетворяли потребности как высшего руководства страны, так и самого военного ведомства.

В единичных случаях эта задача с 40-х годов XIX века стала возлагаться на военных представителей Императора, которые на основании двусторонних договоренностей со страной пребывания прикомандировывались к главам иностранных государств и входили в состав дипломатических представительств России в странах Запада. В переписке они назывались “корреспондентами Военного министерства” или “военными корреспондентами”, а число их было крайне ограничено — всего не более двух-трех.

В условиях войны ответственность за сбор сведений о противнике возлагалась на генерал-квартирмейстера Главного штаба армии[67]. Разведка неприятеля организовывалась Управлением генерал-квартирмейстера, состоящим, согласно «Уставу для управления армиями в мирное и военное время» 1846 г., из трех отделений: 1 — по размещению и движению войск; 2 — по части топографической, статистической и военно-исторической; 3 — по части инспекторской и хозяйственной Генерального Штаба. В военное время «к кругу действий» Управления были отнесены: «рекогносцирование неприятеля; общий свод сведений, доходящих о неприятеле из рекогносцировок, из рапортов начальников передовых войск, расспросов пленных и донесений лазутчиков». Эти обязанности возлагались на 1 и 2 отделения Управления генерал-квартирмейстера.

В мирное время Управление генерал-квартирмейстера армии разведывательную деятельность не вело, а собирало «статистические и топографические сведения о крае, армией занимаемом».

В части организации разведки Уставом 1846 г. был учтен опыт существования в Действующей армии с 1812 по 1815 гг. Высшей воинской полиции. Так, учреждалась должность генерал-полицмейстера Армии, которому вменялось следить в мирное и военное время «за благоустройством армии средствами тайной наблюдательной полиции». Но кроме этого, в военное время на него возлагалась организация разведки «тайными средствами». Согласно Уставу, генерал-полицмейстер был обязан «употреблять все зависящие от него способы и средства для доставления посредством лазутчиков вернейших о неприятеле сведений», которые через Начальника Главного штаба Армии должны докладываться генерал-квартирмейстеру. В Уставе отмечалось, что «собрание сведений о неприятеле в военное время составляет предмет особенной важности» в деятельности генерал-полицеймейстера.

Основной расчет в военном ведомстве в мирное время по-прежнему делался на разведывательные сведения военного и военно-политического характера, добываемые зарубежными представительствами МИД России.

Сложившийся к этому времени механизм получения военной информации от Министерства иностранных дел выглядел следующим образом.

Изначально испрашивалось “Высочайшее соизволение” на привлечение представительства (представительств) России за рубежом к сбору разведывательной информации в военной области. Следующий шаг — выделение руководством министерства иностранных дел из числа дипломатических сотрудников за границей конкретного человека для решения поставленной задачи. Нередко такую кандидатуру выдвигало само военное ведомство. Им же формулировались и адресовались с указанием срока исполнения либо посольству в целом, либо отдельным его сотрудникам разведывательные задачи как в общей форме, так и конкретно.

В ряде случаев военный министр обращался к Министру иностранных дел напрямую, минуя высшую инстанцию — Императора, с просьбой обеспечить добывание соответствующей информации. При этом предполагалось, что при необходимости соответствующие указания будут незамедлительно даны или подтверждены монархом. Иногда такие просьбы ставились военным министром, а во время боевых действий — командующим армией непосредственно перед начальником Департамента внутренних сношений МИД, который передавал их в подразделения МИД, отвечавшие за “все политические дела, касающиеся Западной Европы и Западного полушария”

Характерное этом отношении письмо военного министра А.И. Чернышева на имя министра иностранных дел К.В. Нессельроде от 20 декабря 1843 года (1 января 1844 года):

“Одна из обязанностей вверенного мне министерства состоит в собирании по возможности верных сведений о военных силах и способах иностранных государств, — писал Чернышев. — Сведения эти доставляются. как Вашему сиятельству из прежней моей переписки известно, корреспондентами военного министерства в чужих краях. О некоторых государствах оные весьма удовлетворительны. Но об Австрийской империи нет вовсе полных и верных сведений.

Заботясь об успешном исполнении всех обязанностей, на вверенном мне министерстве лежащих, и зная, сколь важно в военном отношении иметь верные сведения о силах и способах иностранных государств, я обращаюсь к Вашему сиятельству с покорнейшею просьбою почтить меня уведомлением Вашим, нельзя ли будет поручить доставление сведений об Австрии старшему секретарю посольства нашего в Вене камергеру Озерову, по примеру того, как исполнял это предместник его г. Кудрявский, к сему имею честь присовокупить, что Ваше сиятельство крайне меня бы одолжили если бы изволили также поручить одному из чиновников миссий наших в Лондоне и Константи юполе доставление подобных сведений об Англии и Турции”, — ходатайствовал военный министр[68].

В январе 1851 года А.И. Чернышев писал К.В. Нессельроде, “что для успешного преподавания военной статистики в Императорской Военной академии оказалось необходимым иметь верные сведения о тех изменениях, которые с 1848 года произошли в устройстве военных сиз Австрии”. После такой преамбулы Чернышев, ссылаясь на одобрение Николая I, просил поручить сотруднику российского представительства в Вене, действительному статскому советнику Фонтону “следить за преобразованием Австрии по военной части” и доставлять “сведения о настоящей организации и состоянии военных сил в Австрийской империи”[69].

Обеспокоенность А.И. Чернышева недостатком разведывательной информации накануне Крымской войны сквозит в каждой строчке письма военного министра в МИД от 8 (20) мая 1852 года:

“Государь Император, желая, чтобы Военное министерство имело всегда сколь возможно полные и верные сведения о военных силах иностранных государств, своевременное получение коих необходимо для соображений министерства, высочайше повелеть соизволил возобновить с Министерством иностранных дел сношение о поручении посольствам нашим в тех государствах, где нет особых военных корреспондентов, доставлять повременные, в определенные сроки, сведения о состоянии военных сил государств по краткой и удобоисполнимой програлше”.

“Во исполнение таковой монаршей воли и основываясь на прежней переписке моей по сему предмету с г. государственным канцзером иностранных дел” Чернышев просил руководителя Департамента внутренних сношений МИДа Л.Г. Сенявина поручить “нижеозначенным посольствам нашим доставлять военному министерству два раза в год: к 1-му января и к 1-му июля, по прилагаемым у сего краткой инструкции и формам, сведения о военных силах:

а)Посольству в Штутгардте и при Германском союзео силах Вюртембергского королевства и о состоянии 8-го германского корпуса.

б) Посольству в Мюнхенео силах Баварии.

в) Посольству в Неаполео силах Королевства Неаполитанского.

г) Посольству в Римео папских и тосканских войсках

д) Посольству в Дрезденео силах Саксонии.

е) Посольству в Лиссабонео войсках Португалии.

ж) Посольству в Тегеранео войсках Персии”.

“Корреспондентам же Военного министерства, — счел нужным пояснить Чернышев, — предписано доставлять нижеследующие сведения:

Корреспонденту в Берлинекроме Пруссии, о войсках и военном положении Северной Германии, а именно: о Ганновере, Ольденбурге, Мекленбурге. Гамбурге, Бремене, Любеке и Брауншвейге.

Корреспонденту в Стокгольмекроме Швеции, о Дании.

Корреспонденту в Константинополекроме Турции, о Египте.

Корреспонденту в Парижекроме Франции, об Нспатш, Швейцарии, Бельгии, Нидерландах и Ангзии”.

“Что же касается до военных сил Австрии, то желательно, чтобы впредь до назначения в Вену военного корреспондента посольство наше продолжало доставлять полные и удовлетворительные сведения, какие оно доселе доставляло, назначив оному тот же срок1 января и 1 июля”, — писал Чернышев .

В феврале 1854 г. к начальнику Департамента внутренних сношений МИДа с просьбой организации сбора разведывательных сведений обратился Главнокомандующий войсками на Западных границах генерал-фельдмаршал И.В. Паскевич. Он выразил пожелание, чтобы консулы в приграничных с Россией областях Пруссии и Австрии доносили ему в Варшаву с нарочными все сведения, касающиеся возможных распоряжения прусского или австрийского правительств о формировании новых воинских частей, их численности, сроках такого формирования, мест сосредоточения, о заготовках для этих войск продовольствия[70]. Сенявин проинформировал Паскевича, что необходимые указания им даны в Кенигсберг, Мемель и Броды[71].

Помимо сбора разведывательных сведений и материалов немногочисленные корреспонденты военного министерства во время Крымской войны осуществляли за границей закупки сырья, необходимого для производства боеприпасов. Так, корреспондент в Берлине генерал-майор граф Бенкендорф закупал для отечественной промышленности чилийскую селитру, серу, свинец, порох[72]. К закупкам сырья и оружия широко привлекались и дипломаты. Представителю России в Брюсселе графу Хрептовичу удалось приобрести у бельгийцев в 1855 году три тысячи нарезных ружей[73].

“Словарь церковно-славянского и русского языка” 1847 года фиксирует новое слово в разведывательном лексиконе — разведка — “действие разведывающего и разведавшего” . В Словаре В. Даля 1862 года закреплено появление еще одного производного от разведать: разведчик — “разведывающий что-либо, посланный на разведку; лазутчик, соглядатай, сыщик”[74].


Зарождение и становление русской военно-морской разведки как особого вида деятельности и специализированной организационной структуры военно-морского флота проходило вместе с развитием военно-морского дела, военно-морского искусства и его составляющих — стратегии, оперативного искусства и тактики, ростом масштабов и усложнением задач русского флота, эволюцией его материальной базы, содержания, форм и способов ведения боевых действий. Как и в сухопутных силах, в военно-морском флоте развитие военно-морской разведки как вида деятельности и организационной структуры флота было неразрывно связано с развитием органов государственного и военно-морского управления в России.

Проследим кратко ход строительства системы военно-морского управления в России с тем, чтобы увидеть, когда и как появились первые органы военно-морской разведки. Первый орган морского управления в России — Корабельный приказ — был создан в 1696 году в Москве в связи с основанием верфи военного кораблестроения в Воронеже. Вскоре указом Петра I от 11 (21) декабря 1698 года был учрежден “Приказ Воинского морского флота для ведения всеми военными чинами флота (кроме русских матросов) и всем, касающимся собственно флота”, явившийся одним из первых военно-морских учреждений России. Руководство Приказом было поручено Ф А Головину. Приказ фактически стал центральным органом военно-морского управления, а ”,генерал и воинский комиссарий” боярин Ф.А Головин — командующим флотом[75].

Интересно отметить, что одновременно Ф А. Головин возглавлял и ряддругих центральных государственных органов Посольский приказ, ведавший иностранными делами и, соответственно, стратегической (внешней) разведкой, а также Оружейную палату, Монетный двор и даже Ямской приказ.

В документах того времени орган военно-морского управления именовался различно: Воинский морской приказ, Приказ воинского морского флота, Приказ воинских морских дел. Сфера его деятельности включала подготовку и комплектование командного состава, поддержание боевой готовности флота. В 1700 году Корабельный приказ был переименован в Адмиралтейский приказ. Вскоре этот орган был объединен с Воинским морским приказом.

Адмиралтейский приказ (Приказ Адмиралтейских дел) первоначально занимался вопросами судостроения на юге России, заведовал корабельными лесами Воронежского края, ведал устройством морских артиллерийских заводов. В подчинении Приказа находились все корабельные мастера и подмастерья, а с 1703 года — и каторжники, использовавшиеся как гребцы на галерах и при производстве береговых работ. С 1702 года Адмиралтейский приказ руководил кораблестроительными верфями на р.Сясь, в Лодейном поле и Новой Ладоге, Олонецкой верфью (непосредственно через ингерманландско-го губернатора А.Д. Меньшикова), а с 1706 года — на р.Неве. Приказу подчинялись “начальствующий над корабельным флотом” вице-адмирал К И. Крюйс и “начальствующий над галерным флотом” ша-утбенахт граф И.Ф. Боцис[76].

Возглавлялся Адмиралтейский приказ графом Ф.М. Апраксиным (с 1708 года — генерал-адмирал — Примеч. авт.) В 1712 году Адмиралтейский приказ был преобразован в “Воинскую морского флота канцелярию” (“Морская адмиралтейская канцелярия”), находившуюся в Санкт-Петербурге. В Москве до 1715 года оставалась “Московская адмиралтейская контора” (канцелярия), деятельность которой ограничи- * валась хозяйственными делами. Все указанные выше органы военно-морского управления русского государства вопросами оперативного управления и зарубежной разведки еще не занимались.

12 (23) декабря 1717 года по указу Петра I вместе с другими коллегиями, заменившими прежние московские Приказы, была образована Адмиралтейств-коллегия, которая получила следующие задачи:

“Коллегия Адмиралтейская имеет верхнюю дирекцию над людьми, строениями и прочими делами, к Адмиралтейству принадлежащими”. Составлена коллегия была из советников — флаг-офицеров и капитанов-командоров — “Оные члены коллегия обыкновенно выбираются из старых или увечных, которые мало удобны уже к службе воинской”[77]. Президентом коллегии стал генерал-адмирал граф Ф.М. Апраксин, вице-президентом — вице-адмирал К.И. Крюйс, членами обер-штер-кригс-комиссар генерал-майор Г.П. Чернышев,заведовавший всей хозяйственной частью морского ведомства, и несколько флагманов. Дела решались коллегиально. Заседания начались 4(15) апреля 1718 года. Оперативное управление корабельными (морскими) силами до начала XIX в. осуществляли командующие эскадрами, от которых в период боевых действий высылались специально назначенные корабли для поиска и слежения за неприятелем на море.

Коллегия занималась вопросами постройки, вооружения, снабжения и финансирования флота, строительством и оборудованием портов, судостроительных верфей, полотняными и канатными заводами, комплектованием личным составом, ведала военно-морским образованием, гидрографией и лоцманским обеспечением мореплавания, организацией и снаряжением морских экспедиций. Согласно законодательству Петра I о лесах, Коллегии, кроме всего прочего, вверялось также управление лесами, для чего была учреждена должность обер-вальдмейстера.

По штатам 1724 года Адмиралтейств-коллегия имела исполнительные органы (канцелярии, конторы и правления): военно-морскую, адмиралтейскую, обер-сарваерскую (кораблестроительную), провиантскую, счетную, вальдмейстерскую, лесную, мундирную, аудиторскую, казначейскую, подрядную, контролерскую.

С учреждением в 1726 году “Верховного тайного совета” Адмиралтейств-коллегия вместе с Коллегиями Иностранных дел и Военной из подчинения Сенату поступила в ведение Верховного тайного совета.

На основании предложений комиссии под председательством графа Остермана императрица Анна Иоановна в 1732 году произвела реорганизацию Адмиралтейств-коллегии. Теперь в нее входил президент адмирал П И. Сивере, четыре постоянных члена и два советника. При Коллегии состояли прокурор, обер-фискал для надзора за

действиями хозяйственной части, экзекутор и канцелярия во главе с обер-секретарем. Вместо канцелярий и контор были образованы четыре экспедиции: Комиссариатская, заведовавшая верфями и строениями; Интендантская, заменившая Адмиралтейскую контору; Экипажная; Артиллерийская. Экспедициями управляли члены Коллегии, именовавшиеся: генерал-кригс-комиссар, генерал-интендант, генерал-экипажмейстер, обер-цейхмейстер. Из советников Коллегии один заведовал Академией морской гвардии и школами, другой — фабриками и заводами.

При правлении императрицы Екатерины II в 1763 году было введено новое положение об Адмиралтейств-коллегии, которая теперь имела председателя генерал-адмирала (наследник престола Павел Петрович), вице-президента графа И.Г. Чернышева и пять членов. По усмотрению самой Коллегии в ее состав могли быть введены два флагмана. Управление морским ведомством сводилось в пять экспедиций: Комиссариатская, Интендантская над верфями и строениями, Артиллерийская, Казначейская, Счетная, которые возглавляли члены Коллегии. Преобразования были осуществлены по предложению образованной 17(28) ноября 1763 года “Морской российских флотов и адмиралтейского правления комиссии для приведения оной знатной части к обороне государства в настоящий постоянный добрый порядок” под председательством вице-адмирала С.И Мордвинова.

В 1798 году при Адмиралтейств-коллегии был образован “Особенный комитет”, который должен был “прилагать всякое попечение об издании полезных сочинений, назначать разные пьесы для перевода с иностранных языков, а также задавать к решению вопросы касательно кораблестроения, нагрузки артиллерийской должности, разведывания и хранения лесов и о прочем”[78] Практически именно “Особенный комитет” впервые в русском флоте стал ведать изучением иностранных флотов по имевшимся за рубежом печатным изданиям. Собственных зарубежных сил и средств разведки, в первую очередь — агентурных, у флота все еще не.было.

В 1802 году во время реформ императора Александра I по образованию министерств было создано Министерство военных морских сил, ставшее высшим органом государственного управления военно-морским флотом и ведавшее строительством, материально-техническим обеспечением, подготовкой и комплектованием Российского флота.

В том же 1802 году к министерству была присоединена Адмирал-тейств-коллегия с возложением обязанностей председателя на министра. Теперь к ее обязанностям относились: содержание флота, комплектование личным составом, снабжение провиантом, обмундированием и денежным довольствием, строение, вооружение и снабжение кораблей всем необходимым для плавания, а также, впервые, распоряжение действиями флота. Таким образом, в 1802 году в России был создан первый центральный орган оперативного управления военным флотом.

В Отечественной войне 1812 года участие российского флота было весьма ограниченным, вследствие чего эта война существенного влияния на структуру управления флотом и постановку в нем разведывательного дела не оказала.

В 1815 году Министерство военных морских сил было переименовано в Морское министерство. Организацией министерства и разработкой его структуры ведал созданный по указанию императора Александра I “Комитет образования флота” под председательством графа А.Р. Воронцова, а затем воссозданный 31 декабря 1825 года (12 января 1826 года) императором Николаем I и возглавлявшийся вице-адмиралом А.В. Моллером.

Первоначально в составе министерства были две части:

 — Воинская, которой заведовала Адмиралтейств-коллегия;

 — Художественная (строительство и учебная деятельность), которой заведовал Адмиралтейский департамент.

Высшее управление было сосредоточено в Департаменте министра военных морских сил, при котором находилась учрежденная в 1803 году Военно-походная по флоту канцелярия.

В 1821 году было создано Управление начальника штаба поморской части.

В ходе реорганизации 1827-1828 гг. высшее военно-морское управление было разделено на две части:

 — Морской штаб Его Императорского Величества, во главе с его начальником генерал-адъютантом А.С. Меишиковым, получившим право личного доклада императору и через которого передавались “высочайшие указания”. В 1831 году последний преобразуется в Главный Морской штаб — ГМШ. В составе ГМШ был создан Морской ученый комитет, в ведении которого находились “совещания об ученых предметах, издание книг и повременных записок”; — Морское министерство, подчиненное министру (вице-адмирал А.В. Моллер). Министру была сохранена власть, соответствовавшая общим положениям о министерствах, но у него не было права доклада императору. В ведении министра находилась Канцелярия, Адмиралтейств-совет, Управление генерал-интенданта, Управление генерал-штаб-доктора и Департамент корабельных лесов.

В 1836 году ГМШ и Морское министерство были объединены под общим наименованием “Морское министерство” с подчинением начальнику ГМШ. Все центральные органы морского ведомства с этого года вошли в состав ГМШ.

После реорганизации министерства, с 1836 года основу ГМШ составляла Военно-походная Его Величества канцелярия по морской части, занимавшаяся всеми вопросами управления силами и средствами флота и их использованием для решения задач защиты безопасности и интересов страны на море. Планирование строительства и использования флота осуществлял Морской ученый комитет ГМШ.

Кроме того, ГМШ включал Гидрографическое управление; Инспекторский департамент; Комитет образования флота; Управление генерал-штаб-доктора; Строительный департамент по морской части; Канцелярию Морского министерства.

Разведывательные сведения и материалы к этому времени накапливалась в трех подразделениях Главного морского штаба:

 — во втором отделении Канцелярии управления генерал-гидро-графа, которое было занято в частности: “движением флотов и эскадр и направлением экспедиций; соображениями к военным действиям и к обороне берегов и гаваней; делами тайне подлежащими по военным предметам”[79];

 — в Гидрографическом архиве, который в свою очередь занимался”... хранением карт, планов, описаний берегов и морей, журналов кампаний, экспедиций и военных действий... рассмотрением Морских журналов и составлением выписок из них...”[80].

 — В морском ученом комитете, которому с 1847 года было поручено, в дополнение к его прежним функциям, “попечение о распространении между служащими во флоте и вообще в морских слоях необходимых и полезных сведений по морской части и рассмотрение проектов новых изобретений и разных предложений по всем отраслям морского дела”[81]. С 1848 года Морской ученый комитет начал периодическое издание журнала “Морской сборник”. Хотя информация, имевшая отношение к иностранным флотам, и поступала из МИД в Морской ученый комитет, но специального органа в русском флоте, который бы организовывал зарубежную разведку военно-морских сил иностранных государств, еще не существовало

В 40-е годы XIX века часть центральных органов претерпела реорганизацию или была упразднена.

За разведку иностранных государств в интересах ведения вооруженной борьбы на море ни один из перечисленных выше органов не отвечал. Разведка вероятного и действующего противника осуществлялась “разведочной” (посылка отдельных военных судов в интересующие военно-морское командование отдаленные районы моря — Примеч. авт.) и дозорной (тактические дозоры — Примеч. авт.) службой кораблей из состава русских эскадр, развернутых на морских театрах.

Зарубежную агентурную разведку в интересах военно-морского ведомства, как и в интересах Военного министерства, по-прежнему вело Министерство иностранных дел (МИД). Разведывательные сведения и материалы, чаще в необработанном виде, поступали в морское ведомство и в Главный Морской штаб из МИД.

Так, 16 (28) января 1854 года за месяц до объявления Россией войны Англии и Франции в ответ на ввод последними кораблей своих флотов в Черное море Генерал-адмирал и управляющий Морским министерством великий князь Константин Николаевич писал начальнику Департамента внутренних сношений МИД, где была сосредоточена переписка по секретным, в том числе и по разведывательным вопросам:”.Вашему превосходительству известно, как важно и необходимо при нынешних обстоятельствах для Морского министерства иметь постоянно новейшие сведения о движении английских и французских судов и эскадр, с тем чтобы сведения сии доставлялись и в случае разрыва, когда оные будут особенно нужны. Посему я прошу Вас принять на себя труд сообразить, каким способом ныне же устроить своевременное доставление оных”[82]. Через два дня начальник департамента, тайный советник и сенатор Лев Григорьевич Синявин доложил великому князю, что российским представителям в Лондоне и Париже, а также российским миссиям в Стокгольме, Копенгагене, Гааге, Брюсселе, Лиссабоне, Неаполе и Афинах поручено задействовать для получения необходимой информации “доверенных лиц”.

Эти указания были приняты к исполнению, и российские дипломаты стали сообщать о передвижениях английской и французской эскадр. Так, они смогли узнать и предупредить МИД о планах Великобритании развернуть боевые действия на Балтике, в частности о намерении англичан овладеть Свеаборгом[83].

С декабря 1854 года интересовавшая флот информация стала поступать и через Брюссель, где к российскому послу графу Хрептовичу явился грек Спиридон Атаназ, приехавший из Парижа, и предложил свои услуги по добыванию сведений о военно-морском флоте Франции, в первую очередь военно-технического характера. Посетитель сообщил, что, будучи инженером-кораблестроителем, он послан правительством Греции во Францию для совершенствования своих профессиональных знаний и получил доступ в военно-морские учреждения и на верфи. В подтверждение своих слов грек передал Хрептовичу чертежи нескольких боевых кораблей, строившихся на французских верфях, а также новой корабельной артиллерии французского и английского производства. В качестве вознаграждения Атаназ попросил Хрептовнча выплачивать ему ежемесячно “350 франков, из которых 200 франков он будет расходовать на свое содержание, а 150на оплату нужных ему людей”[84]. Предложение было принято, и в Россию стала поступать разведывательная информация по указанным вопросам.

Оценивая ее, великий князь Константин Николаевич писал в МИД:”...я нахожу: 1) что полученные ныне от г. Атаназа сведения в высшей степени важны и полезны и доказывают в нем совершенное знание морского дела и умение извлекать те именно данные, которые могут быть

нам нужны; 2) что Морское министерство никогда еще не получаю сведений столь полезных кроме случаев, когда сами морские офицеры паши имели случай собирать оные на местах, и что сообщения г.Атаназа нельзя даже сравнить с теми сведениями, которые граф Хрептович получал через других агентов своих; 3) что предложением г.Атаназа необходимо воспо чьзоваться и не щадить издержек и что плата, требуемая им, весьма умеренна и 4) что дело это необходимо вести в совершенной тайне, дабы не потерять агента столь полезного”[85].

Атаназ плодотворно сотрудничал с русской разведкой вплоть до июля 1856 года. Всего он получил 11 тыс. франков за свои труды, из которых шесть тысяч, по его словам, составляли его собственные расходы.


Окончательное выделение военной агентурной разведки как особого вида деятельности вооруженных сил, образование в каждом из двух их видов собственной структуры разведки с приданием на постоянной основе специальным центральным, а затем и периферийным органам зарубежных сил и средств началось лишь во второй половине XIX века после Крымской войны 1853-1856 гг.

1.3. Военная разведка и военные реформы 1860-1870-х годов

Поражение в Крымской войне 1853-1856 гг. раскрыло экономическую и военную отсталость феодальной империи. Затратив на войну 800 млн. рублен золотом и потеряв свыше 522 тыс. человек (потерн Турции составили около 400 тыс., а Англии и Франции — около 120 тыс. человек) и Черноморский флот, Россия проиграла войну и вынуждена была пойти в марте 1856 года на заключение тяжелого для нее Парижского мира. Всё это подорвало ее международный престиж, ускорило назревание политического кризиса 1859-1861 гг. и социально-экономические преобразования в стране, в первую очередь, отмену крепостного права.

Крымская война выявила существенные недостатки в управлении, подготовке и обеспечении русской армии и флота, дала толчок развитию вооруженных сил, военного и военно-морского искусства европейских государств, включая Россию. Исходя из опыта войны в ведущих странах активизировался, а в других — начался переход от гладкоствольного оружия к нарезному, от парусного деревянного флота к паровому броненосному. В сухопутных войсках повысилась роль огневой подготовки атаки. В Крымской войне зародилась позиционная форма ведения войны, появился новый боевой порядок — стрелковая цепь, которому было суждено со временем заменить колонны и рассыпной строи

Война показала, какое большое значение для военного дела могут иметь железные дороги и телеграф, и обусловила дальнейшее развитие этих средств. В ходе войны резко возросла огневая мощь войск, повысилось значение подготовки атаки огнем, усложнились характер боя и методы его организации.

Поражение России выявило также несостоятельность в целом системы сбора военной, военно-политической и военно-технической информации за рубежом, опиравшейся в основном на Министерство иностранных дел. Последнее привело к тому, что не были своевременно вскрыты как подготовка Великобритании, Франции,Турции и Сардинского королевства к войне против России, так и состояние, а также планы использования их вооруженных сил. Хотя накануне войны в военное ведомство поступали отдельные донесения из МИД о происходящем перевооружении иностранных армий и даже добывались единичные образцы современного оружия и его компонентов, но этого было явно недостаточно для осознания высшим командованием реальной угрозы и принятия адекватных мер. В результате русские армия и флот оказались неготовыми к войне и столкнулись на поле боя и в море с новыми для них и чрезвычайно эффективными по тем временам нарезным оружием и паровыми броненосцами[86].


Опыт Крымской войны лег в основу военных реформ в России 1860—1870-х гг.

Ход исторического развития военного дела в мире во второй половине XIX века характеризовался введением всеобщей воинской повинности, появлением массовых армий и крупных флотов, развитием коммуникаций и средств транспорта, что уже позволяло в короткие сроки сосредоточивать и развертывать мощные группировки войск и сил флота на выбранных направлениях. Технические прорывы в области разработки и производства вооружений привели к появлению на поле боя качественно нового оружия, способного решить исход сражения.

Победа капитализма привела к быстрому росту промышленности и к созданию более совершенного оружия и других материально-технических средств (паровой флот, железные дороги, электрический телеграф), применявшихся в военных целях. Рост капиталистической промышленности, создание и дальнейшее развитие новых технических средств и нового оружия расширяли и укрепляли материально-техническую базу вооруженных сил, обеспечивали возможность их дальнейшего численного роста. В то же время новый принцип комплектования, применение новых средств борьбы и численный рост армий увеличивали их зависимость от экономики и политико-морального состояния населения страны.

Военные реформы 60 — 70-х годов XIX века явились частью экономических, социальных и политических реформ в Российской империи и проводились в армии под руководством военного министра Д.А.Милютина. Они имели целью создать массовую армию, ликвидировать отсталость, выявленную в Крымской войне 1853 — 1856 гг. Основным их содержанием стали замена рекрутской повинности всесословной воинской повинностью, создание обученного резерва запаса, реорганизация военного управления с образованием военноокружной системы (15 военных округов — Примеч. авт.), введение нового “Положения о полевом управлении войсками в военное время”, перевооружение армии нарезным стрелковым оружием и артиллерией, приведение на уровень современных требований боевой подготовки войск (разработка и введение новых воинских уставов), а также системы подготовки офицерских кадров (замена кадетских корпусов военными гимназиями, учреждение военных и юнкерских училищ), проведение военно-судебной реформы.

В военно-морском деле реформы вылились в создание вместо парусного парового броненосного флота, оснащение кораблей нарезной артиллерией и минным оружием, совершенствование тактики действий и боевой подготовки, а также структуры управления и системы комплектования.

После Крымской кампании России пришлось срочно провести полную перестройку флота на новой технической основе.

Поскольку по условиям Парижского трактата 1856 года Россия была лишена права иметь боевой флот на Черном море, то постройка новых кораблей с металлическими корпусами и паровыми машинами по необходимости была сосредоточена на Балтийском море. Несмотря на отсталость отечественного машиностроения и тяжелой промышленности, невзирая на послевоенные финансовые затруднения, Россия смогла ввести в строй за период 1857—1863 гг. на Балтийском море 2 паровых линейных корабля, 7 фрегатов и 6 корветов, 7 клиперов и 3 мореходные канонерские лодки, которые и сменили в переходное время устарелый состав флота. Однако в случае большой войны этот флот еще не мог надежно прикрывать побережье России и тем более не был в состоянии вести борьбу в открытом море с новыми броненосными кораблями вероятных противников. Поэтому усилия были сосредоточены на подготовке новых программ и быстром создании производственной базы для начала отечественного парового броненосного судостроения. К 1863 году были переоборудованы для обработки металла верфи Нового Адмиралтейства и Галерного острова. Одновременно оказывалось содействие созданию частных судостроительных предприятий, в том числе с участием иностранного капитала: англичан Митчелля, Карра и Макферсона, бельгийского общества Кокериль и Невского завода Семянникова и Полетики. В Петербурге заложили по чертежам батареи “Первенец”, строившейся в Англии, два однотипных корабля: “Не тронь меня” и “Кремль”. Так было начато броненосное судостроение в России.


Реформы в русской армии и военно-морском флоте шли на фоне напряженной и порой резко осложнявшейся военно-стратегической и военно-политической обстановки, которая создавала для России угрожаемое положение на континентальных направлениях и морях, требовала срочного усиления военной мощи государства. Источником угрозы России зачастую являлась Англия, которая не была удовлетворена итогами Парижского конгресса 1856 года. Добившись временного запрещения России держать флот на Черном море, она, однако, не смогла реализовать другой половины своих вожделений, касавшихся, в частности, Балтики и положить предел возрождению и росту русской военной и морской силы.

Первый подходящий случай для такой попытки ей представился в связи с затруднениями русского правительства при подавлении польского восстания 1863 года Англия готовилась вмешаться в решение польского вопроса, чтобы использовать благоприятную обстановку в своих целях. Она предприняла шаг к восстановлению антироссийско-го союза с Францией и приступила к мобилизации флота для вторжения в Балтийское море. Одновременно Великобритания поддерживала в междоусобной американской войне южных рабовладельцев против северных штатов.

В этот опасный момент, всего через несколько лет после поражения в Крымской войне, Россия осуществила два решительных мероприятия, которые убедительно для англичан продемонстрировали ее готовность дать отпор английским домогательствам и произвели отрезвляющее действие на берегах Темзы.

Зная страх Англии перед угрозой крейсерской войны на океанах, способной подорвать ее коммуникации, царское правительство предприняло весьма смелый шаг. В полной тайне были высланы две крейсерские эскадры к берегам Америки в Атлантическом и Тихом океанах.

9 (21) сентября 1863 года бросила якорь на нью-йоркском рейде эскадра под флагом контр-адмирала С.С. Лесовского (6 кораблей), прибывшая из Кронштадта[87]. Двумя неделями позже в Сан-Франциско прибыла эскадра контр-адмирала А.А. Попова (6 кораблей), которая пришла из Николаевска-на-Амуре. Главной задачей эскадр было оказать моральную и политическую поддержку федеральному правительству Севера президента А. Линкольна, а также нарушать морские коммуникации Англии и Франции, поддерживавших южан, в случае войны этих стран с Россией. Великобритания оказалась совершенно неподготовленной к такому ходу событий. Англо-французский союз расстроился. Почти 9-ти месячное пребывание русских эскадр у берегов США способствовало победе северян и дальнейшему русско-американскому сближению.

В начале 1864 года угроза вступления Англии и Франции в войну в Америке миновала, и русские корабли в июле того же года вернулись в Россию. Эпизод с посылкой двух крейсерских эскадр в океаны оказал огромное влияние на дальнейшее развитие русского военно-морского флота в сторону развития крейсерских сил, явившихся эффективным оружием активной защиты на удаленных морских и океанских театрах. Он также способствовал осознанию военно-политическим руководством Российской империи роли вооруженных сил в проведении внешней политики и в обеспечении национальной безопасности и интересов России.


В новых условиях в России на повестку дня встал вопрос о качественных преобразованиях в деле разведки. Нарастала объективная потребность в создании собственно военной зарубежной разведки, которая могла бы как в мирное, так и в военное время непрерывно отслеживать все, включая тайные, стороны военно-политической, военной, военно-экономической и военно-технической деятельности вероятных противников. Министерство иностранных дел, которое до сего момента являлось основным институтом русского государства в деле зарубежной разведки, уже не могло удовлетворять в достаточной мере растущие потребности военно-политического и военного руководства в полной и достоверной разведывательной информации по вопросам, затрагивавшим национальную безопасность и военные интересы России. Для такой разведки государство и вооруженные силы нуждались в профессиональных военных разведчиках, специальных разведывательных центральных и периферийных органах, постоянных зарубежных силах.

Преобразования в военной разведке стали осуществляться раньше, чем в армии и флоте в целом, и были начаты с возобновления ее зарубежных сил 10 (22) июня 1856 года, то есть непосредственно после окончания Крымской войны, был “Высочайше утвержден” “Проект общих статей инструкции агентам, посылаемым за границу”[88].

В середине XIX века продолжала отсутствовать единообразная терминология в наименовании офицеров, прикомандированных к посольствам в иностранных государствах. В русских официальных документах они назывались по-разному: и “военными корреспондентами”, и “корреспондентами военного министерства”, и просто “агентами”. В связи с этим, “Инструкция...” адресовалась пока еще к “агентам” вообще. Однако при этом подразумевалось, что агенты имели воинское звание и посылались за рубеж военным и морским ведомствами.[89]

Донесения Альбединского были настолько неординарны, что военный министр тут же доложил императору.

Информация об испытании новых ружей и пуль к ним была рассмотрена в Оружейном комитете. Комитет, исходя из сведений Альбе-дннского, наметил важнейшие направления развития стрелкового оружия: замену гладкоствольных ружей нарезными и облегчение патронов и пуль для ружей.

Согласно материалов французской тайной полиции, “сношения Альбединского со светским обществом привели его в контакт с высшими офицералш, которых он сумел ловко расспрашивать об организации армии и о проходивших изменениях в огнестрельном оружии”. В марте 1857 года Альбединский привлек к сотрудничеству с разведкой офицера, ординарца императора и получил от него многочисленные ценные документы. Указанный ординарец передал Альбединскому “чертеж и описание нарезного орудия калибра 12, недавно прошедшего испытания, а также описания устройств, производившихся тогда в Меце ударных трубок для гаубицы”[90].

В этот же период в России был создан институт морских агентов, что в современном понимании равносильно понятию “военно-морской атташе”. Морские агенты первоначально назначались в страны, являвшиеся наиболее вероятными противниками России.

Спустя несколько дней после подписания Парижского договора 1856 года Великий князь Константин Николаевич сообщил в МИД следующее: “Я признаю совершенно необходимым иметь при посольстве нашем в Лондоне способного, весьма образованного и весьма опытного морского офицера для доставления морскому министерству подробных сведений о всех новейших улучшениях по морской части, подобно тому как находится в Стокгольме контр-адмирал Глазенап... То же поручение, которое я желал бы дать ему (опытному морскому офицеру — Примеч. авт.) в Лондоне, он мог бы с пользой для Морского министерства исполнять одновременно и во Франции и для сего жить в Париже, откуда посещать Лондон и порты французские и английские”[91].

Флот и его офицеры всегда принимали активное участие в проведении внешней политики Российской империи. Так, в 1842 году морской офицер Евфимий Васильевич Путятин руководил русской дипломатической миссией в Персию, добившейся отмены ограничений русской торговли и установления пароходного сообщения по Каспийскому морю, а в 1852—1855 гг. — возглавлял русскую миссию по установлению дипломатических отношений с Японией, в результате которой был заключен первый русско-японский договор 1855 года. В 1857-1858 гг. Путятин вновь возглавлял дипломатическую миссию Российской империи на Дальнем Востоке, заключил Тяньцзиньский трактат с Китаем и новый договор с Японией.

Именно с учетом его опыта зарубежной работы в 1856 года генерал-адъютант вице-адмирал Е.В. Путятин был назначен первым военно-морским представителем России (морским агентом) в Париже и Лондоне, где он находился до конца 1857 года[92]. В 1858-1861 гг. Е.В. Путятин — вновь морской агент при российском посольстве в Лондоне.

В 1860-1862 гг. морским агентом при российском посольстве в Италии, а затем в Великобритании и Франции был контр-адмирал Григорий Иванович Бутаков . Контр-адмирал Иван Федорович Лихачев, после командования первой русской броненосной эскадрон на Балтике, морским агентом в Великобритании и во Франции был назначен в 1867 году . С 1872 года морских агентов стали назначать и в Австро-Венгрию. Первым морским, агентом России в этой стране стал Иван Алексеевич Шестаков, который исполнял эти обязанности одновременно и в Италии .

Военные и морские агенты официально были личными военными и военно-морскими представителями императора, военному и морскому ведомствам формально не подчинявшимися. Должности военных агентов за рубежом подлежали замещению только офицерами Генерального штаба, а морских агентов — офицерами флота, окончившими Офицерский класс при Морском корпусе.

Развитию зарубежных сил военной разведки способствовало то, что с 60-х годов XIX века офицеры — военные и морские агенты, состоявшие при дипломатических миссиях, были признаны официально международным сообществом. Они были включены в состав дипломатического корпуса и на них распространились все иммунитеты и привилегии, предоставлявшиеся лицам, имевшим дипломатический статус.


В ходе военных реформ 1860-х — 1870-х годов в армии была воссоздана и развита единая централизованная структура разведки. Генеральный штаб русской армии к началу 1860-х гг. представлял собой орган военного управления и командования, включавший в себя центральное управление в составе Военного министерства, и войсковое управление — от штабов отдельных бригад, дивизий и корпусов до, в последующем, штабов военных округов. Что же касается предназначения Генерального штаба, то в “Своде военных постановлений 1859 года” было указано, что он служит, во-первых, вспомогательным органом, начиная от начальника дивизии и выше “по всем отраслям управления войсками”, во-вторых, “для занятий военно-научными работами, нужными для подготовки к войне и для самой войны”, и, в-третьих, для заведования в военном министерстве такими отраслями делопроизводства, которые по своему характеру требовали “особой подготовки ичи вообще высшего военного образования”[93].

Для выполнения этих задач в Военном министерстве, в войсках и г. за рубежом предусматривались специальные штатные должности, подлежавшие замещению офицерами Генерального штаба.

27 сентября (9 октября) 1863 года император Александр II “высочайше соизволил утвердить в виде опыта на два года Положение и Штаты Главного Управления Генерального Штаба” (ГУГШ) как центрального органа управления в составе военного министерства[94].

С этого момента — 27 сентября (9 октября) 1863 года — в России, несмотря на все последующие организационные преобразования и даже смены общественно-политического строя, существуют на постоянной основе специальные центральные органы военной разведки. Согласно (“Положению...” были образованы два органа, на которые возлагались разведывательные функции. Это — 3-е (Военно-ученое) и 2-е (Азиатское) отделения ГУГШ (Приложение 7).

В функции Военно-ученого отделения (ведавшего главным образом разведкой европейских государств — Примеч. авт.) входило, в числе прочих, “собирание верных и подробных сведений о военных силах и способах России и иностранных государств”, “переписка с нашими заграничными военными агентами”, “составление соображений по военно-статистическим работам и военно-ученым экспедициям, а также смет и инструкций для экспедиций и вся вообще по сим последним переписка”.

На Азиатское отделение, в этом плане, возлагались “соображение и составление военно-статистических сведений о наших пограничных с Азиею областях и о прилежащих к ним Азиатских впадениях”, “военно-дипломатические сношения с соседними с Россиею Азиатскими владениями ”, “переписка по снаряжению военно-ученых и других экспедиций в вышеупомянутые страны”[95].

Собирание военно-статистических сведений об иностранных государствах, по взглядам будущего военного министра Д.А.Милютина, как следовало из его работы “Первые опыты военной статистики”, изданной в России еще в 1847 году, включало в себя освещение следующих вопросов:

“1) Обозрение целого государства в военном отношении, то есть рассмотрение общих основных сил его или так называемых элементов (территория, народ, государственное устройство) с военной точки зрения и в той степени, сколько может она влиять на военную силу целого государства.

2) Исследование вооруженных сил сухопутных и морских, равно как и всех способов к устроению их, снабжению, содержанию и приготовлении к военному времени. Главные вопросысколько и каких именно войск в мирное время, мобилизация войск и средств и сосредоточение.

3) Частное исследование стратегического положения государства по театрам войны против той или иной державы с различными более вероятными целями и обстоятельствами. Театры определяются на основании существующих политических комбинаций в связи с естественными рубежами”[96].

Помимо изучения иностранных вооруженных сил и вероятных театров войны, на военную разведку возлагались задачи сбора политической и экономической информации в той части, в какой эта информация была связана с угрозой национальной безопасности и интересам России, а также с военным потенциалом иностранного государства.

По штату, введенному “Положением...” исключительно “в виде опыта на два года”. Военно-ученое отделение ГУГШ имело всего четырнадцать, а Азиатское — восемь должностей. Добывающие и обрабатывающие функции специальных центральных органов военной разведки в документе не были ни выделены, ни организационно закреплены.

Специальные центральные органы военной разведки в армии были первоначально сформированы в качестве эксперимента на короткий срок, однако принятая структура оказалась достаточно эффективной и жизнестойкой, что предопределило ее сохранение в дальнейшем уже на постоянной основе без коренных изменений.

К зарубежным силам обоих отделений Главного управления Генерального штаба относились военные агенты при российских представительствах за границей, а также лица из состава военно-ученых экспедиций, направлявшихся для сбора военно-статистических сведений в приграничные районы России и прилегающие к ним территории иностранных государств.


В ходе реформ произошли дальнейшие изменения в структуре Морского министерства. С 1855 года Генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич стал начальником ГМШ с присвоением ему прав морского министра. При генерал-адмирале в помощь ему была сохранена должность “управляющего Морским министерством”. В 1856 году был образован Кораблестроительный технический комитет для составления и рассмотрения судостроительных программ и смет. Этот орган занимался также изучением и освоением опыта иностранного военного кораблестроения, создания и использования нового вооружения и технических средств флота.

Под руководством Генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича была подготовлена реформа управления флотом и морским ведомством, имевшая своими целями:

“ — ясное определение значения должности генерал-адмирала;

 — сосредоточение в руках генерал-адмирала управления флотом в военно-морском, строевом, техническом и учебном отношениях и освобождение его от хозяйственных дел;

—расширение простора деятельности второстепенных начальников, возложение на них большей ответственности и сокращение бесполезной переписки путем децентрализации управления,

 — уничтожение смешения разнородных дел в одних управлениях и разделения однородных по разным учреждениям”[97].

Центральным органом управления и командования до 1860 года в военно-морском флоте Российской империи был Главный морской штаб, в состав которого входили все центральные учреждения морского ведомства, включая и Морское министерство. Высшим хозяйственным органом был Адмиралтейств-совет.

В 1860 году ГМШ был упразднен. Морской ученый комитет, сохранив свои функции, перешел в состав Морского министерства. Так, в соответствии с Положением об “Общем образовании управления Морским ведомством и портового управления” от 1860 года, введенным в виде опыта на пять лет, Морской ученый комитет теперь не просто “собирает..., рассматривает..., издает...”, а “следит за развитием мореходных и вспомогательных наук, необходимых для усовершенствования морских сил”, а так же делит часть своих обязанностей с корабельным-техническим комитетом, который отныне занимается тем, что: “... следит в России и за границей за всеми улучшениями по технической части кораблестроения и механики.” И работа комитета приносила определенные плоды.

Вот некоторые выдержки из докладов комитету офицеров морского ведомства России, посетивших Лондонскую всемирную выставку 1862 года. “Большие броненосные фрегаты с хорошими качествами начинают теперь составлять ядро флотов Англии, Франции и других государств, и постройка боевых судов без брони начинает вообще прекращаться”, — докладывал некий “-ский”[98]. “Нашему Морскому ведомству через своих постоянных агентов, живущих в Лондоне, весьма полезно приобрести подробные чертежи всего того, что относится, как до отливки снарядов, так и до их контроля при приеме заводов, в особенности снарядов цилиндро-конических”, — писал он же[99]. “В мастерскую эту, считаемую секретною, мне позволили только заглянуть, не посвящая ни в какие подробности, — доносил штабс-капитан корпуса морской артиллерии Максимов, — через агентов наших, живущих в Лондоне, и об этом полезно бы приобрести положительные сведения” (речь шла о специальном покрытии наружной поверхности стволов стрелкового оружия — Примеч. авт.)[100] Так же к докладам прилагались подробные описания и чертежи, если представлялась возможность сделать таковые. Органы военно-морского управления на морских театрах включали штабы соединений — отдельных дивизий кораблей, эскадр, флотилий и, в последующем, штабы объединений — штабы морских сил (флотов) на отдельных театрах .

Тем же Положением 1860 года генерал-адмиралу были присвоены права и звание Главного начальника флота и морского ведомства с правами морского министра. Хозяйственная часть была передана в ведение управляющего Морским министерством. Определились и новые функции Адмиралтейств-совета.

С 1 (13) января 1867 года в результате очередной реорганизации генерал-адмиралу было оставлено только общее управление ведомством, а непосредственное руководство на правах министра перешло к управляющему Морским министерством, который одновременно являлся председателем Адмиралтейств-совета. Кораблестроительный и Комиссариатский департаменты, артиллерийское и строительное управления, комитеты Кораблестроительный технический и Морской ученый были сведены в один орган — Морской технический комитет (МТК), ведавший всеми военно-техническими вопросами по военно-морскому флоту, включая изучение иностранного опыта и перспектив технического развития зарубежных флотов. При МТК состояли Комиссия артиллерийских опытов, библиотека и журнал “Морской сборник”. Основным распорядительным органом морского ведомства стала Канцелярия Морского министерства, чьи функции были расширены.

Зарубежные силы и средства в военно-морской разведке с конца 1850-х годов составляли морские агенты при русских посольствах за рубежом, офицеры флота, направлявшиеся за границу для наблюдения за постройкой заказанных Россией кораблей и изучения опыта иностранных флотов, русские офицеры-волонтеры на службе в экипажах военных судов зарубежных государств, корабли в составе оперативных соединений (эскадр) на зарубежных морских театрах и экипажи кораблей в отдельном плавании в научных экспедициях, в составе дипломатических миссий и на переходах на удаленные морские театры.

Особое значение в военно-морском флоте приобрела военно-техническая разведка. Так, хотя принципиально было принято решение возрождать флот на русских заводах силами русских техников и рабочих, но для ускорения освоения заграничного опыта Россия решила заказать первый броненосный корабль в Англии. В 1862 году был выдан заказ Темзенскому заводу в Лондоне на броненосную батарею “Первенец”. В Великобританию были посланы инженеры, моряки и мастера для наблюдения за постройкой и приобретения опыта английского металлического судостроения.

В том же году были направлены в США упоминавшийся выше тогда капитан 1-го ранга С.С. Лесовский и корабельный инженер капитан Арцеулов для изучения американского опыта постройки мониторов.


Поскольку ход и исход вооруженной борьбы между государствами определялся в рассматриваемый период в основном на суше, то вспомогательная роль военно-морского флота не потребовала к этому времени, несмотря на наличие военно-морских агентов при посольствах России в иностранных государствах, то есть зарубежных сил разведки, образования в русском флоте собственных специализированных органов военно-морской разведки. Таким образом, первые центральные органы военной разведки в России были созданы в сухопутных войсках.

Создание на постоянной основе центральных органов военной агентурной разведки в русской армии с подчиненными им зарубежными силами и средствами впервые позволило военному ведомству самостоятельно организовывать и непрерывно вести разведку иностранных государств как в мирное , так и в военное время. Завершилось выделение военной разведки, включая зарубежную агентурную разведку, как особого вида деятельности вооруженных сил. С этого момента МИД, приемник Коллегии Иностранных дел и Посольского Приказа, перестал быть основным в России организатором сбора разведывательной информации военного характера за границей. Центральные органы военной разведки наряду с Россией стали в это же время создавать все ведущие страны мира: Великобритания, Австро-Венгрия, Германия, Франция и Италия.


Развитие военной агентурной разведки в русской армии продолжилось в направлении создания единой целостной системы, охватывающей как разведку иностранных государств в мирное и военное время, так и разведку группировок и действий войск противника в период боевых действий. То же происходило и в агентурной разведке другого вида вооруженных сил — военно-морского флота.

На этом пути в армии в дополнение к центральным органам были сформированы периферийные (территориальные) органы разведки, а также разведывательные органы в войсковых соединениях, каждый из которых имел агентурную часть. В военно-морском флоте в разведке таких преобразований не осуществлялось. Однако как военной, так и военно-морской разведкой создавались и наращивались зарубежные силы и средства, включая тайную агентуру, предпринимались попытки активнее использовать позиции официальных гражданских загранпред-ставительств России.

К 1865 году зарубежные силы и средства военной агентурной разведки русской армии были представлены главным образом военными агентами, которые состояли при миссиях России “в следующих столицах: в Парижефлигель-адъютант полковник князь Витгенштейн, в Венегенерал-майор барон Торна у. в Берлинегенерал-адъютант граф Адлерберг 3-й, во Флоренции Генерального штаба генерал-майор Гасфорд, в Лондонекавалергардского полка полковник Новицкий, в Константинополегвардейской артиллерии полковник Франкини”[101].

Поскольку “Положение и Штаты Главного Управления Генерального Штаба” 1863 года были введены “в виде опыта на два года”, то очередная реорганизация высшего военного управления, которая вновь вызвала переименование и соответствующее переподчинение центральных разведывательных органов, пришлась на 1865 год.

Приказом военного министра № 471 от 31 декабря 1865 года (12 января 1866 года) Главное управление Генерального штаба было объединено с Инспекторским департаментом военного министерства в один орган — Главный штаб в составе семи отделений, азиатской и судной частей (Приложение 8). После реорганизации 1865 года упоминавшееся выше 3-е (Военно-ученое) отделение ГУГШ стало 7-м (Военно-ученым) отделением Главного штаба, на которое была возложена, среди прочих, задача “собирания сведений об иностранных армиях”[102].

“Для сборников сведений об иностранных армиях, — пояснялось в Положении о 7-м отделении Главного штаба, — ...материаламислужат: а) ...Сочинения, обнимающие организацию и хозяйство сих армий, а также лучшие заграничные периодические издания; в) Донесения посланников, сообщаемые Генеральному штабу Министерством иностранных дели с) Военные агенты...[103].

В январе 1867 года 7-е (Военно-ученое) отделение было передано в состав Совещательного комитета (Приложение 9), сформированный для того, чтобы направлять “ученую деятельность Генерального штаба и корпуса военных пюпографов по всем отраслям их специазьности”[104]. Совещательный комитет 30 марта (11 апреля) того же года был переименован в Военно-ученый комитет (ВУК) Главного штаба (Приложение 10).

Впервые комитет с таким названием был образован при военном министерстве в качестве особого учреждения — “особенные установления”, — непосредственно подчиненного военному министру в 1812 году. Цель учреждения комитета заключалась в “усовершенствовании уче-ной.части военного искусства и в распространении военно-научных сведений в войсках”. В 1836 году ВУК подразделяется на три отделения: генерального штаба, артиллерийское и инженерное. В 1862 году ВУК упраздняется, взамен его в 1863 году при Главном управлении Генераль-ного штаба был учрежден Совещательный комитет.

Азиатская часть, переименованная в 1867 году из Азиатского отделения, стала подразделением Главного штаба, в котором сосредоточился весь комплекс разведывательных функций в отношении азиатского региона. В этом плане Азиатская часть, хотя и выступала в качестве самостоятельного структурного подразделения Главного штаба, но тесно взаимодействовала с Канцелярией ВУК, являясь в некотором роде его “филиалом” на азиатском направлении.

Канцелярия Военно-ученого комитета (бывшее 7-е Военно-ученое отделение Главного штаба — Примеч. авт.) сохранила за собой

65

3 М Алексе» «Военная рателка». кн. I

разведывательные функции своего предшественника. К обязанностям Канцелярии ВУК было отнесено “собирание военно-статистических сведений о России и об иностранных государствах; переписка ...по делам, касающимся военных агентов и редакций повременных изданий”[105].

По штату Канцелярия ВУК состояла из управляющего делами и пяти делопроизводителей. С утверждением в 1869 году нового Положения о Военном Министерстве Азиатская часть преобразуется в Азиатское делопроизводство в составе заведующего азиатскими делами и его помощника (Приложение 11). В Азиатском делопроизводстве “сосредотачиваются дела, касающиеся военных округов: Кавказского, обоих Сибирских, Оренбургского и Туркестанского”, включая “составление из военных журналов известий для обнародования” и “снаряжение военноученых и других экспедиций”[106].

В процессе милютинских реформ были преобразованы и органы разведки военного времени. К весне 1868 г. в Военном министерстве был разработан проект «Положения о полевом управлении войск в мирное и военное время». Он прошел обсуждение в Военном Совете и 17 апреля 1868 г. был утвержден Александром II.

Согласно Положению, Полевое управление действующей армии состояло из Полевого штаба и ряда других структур. Ответственность за организацию разведывательной деятельности возлагалась на начальника Полевого штаба. В ряду «главнейших предметов», по которым он должен иметь «подробные сведения», находились и сведения «о театре войны», «о силе, способах, движениях и намерениях неприятеля и о состоянии его крепостей и военных учреждений»[107].

Существовавшие ранее должности генерал-квартирмейстера и дежурного генерала Армии упразднялись и взамен была введена должность помощника начальника Полевого штаба, на котором «лежала по существу вся оперативная деятельность». Он должен был осуществлять общее руководство службой Генерального штаба в военных условиях. Непосредственная же ответственность за сбор сведений о противнике на театре войны возлагалась на штаб-офицера над вожатыми, подчинявшегося начальнику Полевого штаба. В Положении отмечалось, что он «заведует собиранием сведений о силах, расположении, передвижении и намерениях неприятеля...». К его обязанностям относились «опрос пленных и лазутчиков и составление из показаний их общих сводов». Штаб-офицер над вожатыми должен был проверять сведения, полученные от лазутчиков и пленных «следя за сведениями о неприятеле, сообщаемыми периодическими изданиями», а также собирать зти сведения «всеми возможными путями». Таким образом, на штаб-офицера над вожатыми возлагалась часть обязанностей прежнего генерал-полицмейстера, касающихся организации «тайной разведки».

В ноябре 1876 года в Бессарабии была отмобилизована Действующая армия, находившаяся в готовности оказать помощь братьям-сла-вянам. Полевой штаб армии нуждался в свежих оперативных данных о турецких войсках на территории Болгарии. Главнокомандующий Великий князь Николай Николаевич Старший вызвал к себе состоявшего «для особых поручений» полковника Петра Дмитриевича Паренсова и лично поставил ему задачу: ехать в Бухарест и организовать сбор сведений о турках. Сеть постоянной агентуры требовала значительных средств. Но начальник Полевого штаба выделил Паренсову скромную сумму — три тысячи кредитных рублей[108].

В середине декабря Паренсов под именем Пауля Паульсона убыл из Кишинева в Бухарест, где появился как родственник российского консула барона Стюарта. Вскоре он сумел собрать вокруг себя верных людей из местного населения, создать активную агентурную сеть. Скопческий староста Матюшев, воевода Вельк, липован, имевший большое влияние на своих единоверцев, помогли организовать наблюдение за проходом судов в Дунай — как военных, так и транспортных. Липова-ны придунайских городов Турции доставляли сведения о запасах продовольствия, заготовляемых турецкими агентами.

Большую помощь сказал Паренсову болгарский патриот, банкир и хлеботорговец Евлогий Георгиев. Во многих городах Болгарии, интересовавших русское командование, находились его склады или торговые агенты, что дало Паренсову возможность пользоваться готовой и достаточно надежной агентурой. Бла годаря Евлогию он приобрел ценного помощника Григория Начовича, знавшего французский, немецкий, румынский языки и понимающего русский. Он имел большие связи по обе стороны Дуная, был неисчерпаем в изобретении способов и уловок добывать сведения. За все время Начович ни разу не взял денег.

Резидентура полковника Паренсова доставляла в течение зимы 1876 — 1877 годов сведения о количестве и передвижениях турецких войск в придунайской Болгарии, кораблях и минных заграждениях на Дунае, состоянии укреплений, о прибытии для подкреплениях египетских войск, создаваемых продовольственных запасах. Но штаб требовал новых данных.

Из воспоминаний разведчика: «....Посыпка отдельных личностей в разные пункты для осмотра их не достигает цели и пригодна в исключительных случаях. Я понимап необходимость установить постоянную агентуру и сделал опыты, доставившие прекрасные результаты». Состояли они во внедрении агентов на важные объекты.

Помощник начальника товарной станции Рущукско-Варненской железной дороги за небольшое жалованье аккуратно сообщал о прибытии и отправке по железной дороге войск, артиллерии и грузов Паренсов использовал эти данные для проверки сведении, поступающих от другого агента из Рущука — переводчика местного российского консульства Карвонидеса.

Паренсов совершил и личную разведывательную поездку за Дунай для рекогносцировки оборонительных сооружений Рущука — как «родственник» здешнего дипломатического консула. За несколько дней, под видом посещения могилы русского подданного, тоже его «родственника», он сумел провести разведку военных объектов и детально ознакомился с главным укреплением Левант-Табия, близ города.

С объявлением 12 апреля 1877 года войны Турции и началом стратегического развертывания русской армии в Румынии, Паренсов продолжал вести активную разведывательную деятельность. Штаб армии требовал новых и новых данных о противнике. Теперь разведчику уже выделялись и более солидные денежные средства. В новой оперативной обстановке одной из задач организации Паренсова стала разведка наиболее удобного участка форсирования Дуная. Эта задача, в совокупности с другими силами разведки Действующей армии, была выполнена. Российские войска 15 июня 1877 года успешно форсировали Дунай и развернули наступление вглубь Болгарии. Как отмечал в своем исследовании А.Улунян: «Тщательно подготовленная переправа войск блестяще удалась. Русская армия потеряла всего 800 человек».

Итоги работы Паренсова и других офицеров русской разведки отражены в оценке, данной в 1880 году управляющим Военно-ученым комитетом, будущим начальником Главного штаба генерал-адъютантом II.Обручевым: «Никогда еще данные о турецкой армии не были столь тщательно и подробно разрабопюны, как перед минувшей войной... и эта работа в течение всей зимы (18761877 гг.М. А.) исполнялась столь успешно, что при открытии войны расположение турок было известно почти батальон в батальон».

Русско-турецкая война 1877 — 1878 гг. явилась реальным испытанием действенности сложившейся к тому времени структуры разведывательных органов. Она выявила несовершенство устройства как центрального аппарата разведки военного ведомства, так и «разведочной части» Полевого управления действующей армии.

Военное руководство государства осознавало необходимость лучшего устройства и органов разведки и системы военного управления в целом. В отчете Управляющего делами ВУК Н.Обручева о деятельности Комитета за 1878 г. отмечалось, что «политические осложнения, вызванные последней войной, обнаружили, что при настоящем своем устройстве Комитет не может вполне удовлетворительно отвечать этой задаче» (разведке — М. А.)[109]. Обручев подчеркивал, что при существующем числе делопроизводителей Канцелярии «немыслима система возможного дробления работ и быстрого периодического освежения всех сведений, собираемых о каждом государстве». Организа-

ция «военно-статистических» работ признавалась отстающей от постановки аналогичных работ в Генеральных штабах ведущих западноевропейских государств.

Чтобы исправить сложившееся положение, Комитетом были разработаны предложения о преобразовании Канцелярии, предусматривавшие увеличение штата делопроизводителей до 21 человека и четкое внутреннее распределение их занятий по определенным европейским государствам. Однако военный министр, одобрив в целом эти предложения к внесению на рассмотрение в Военный Совет, рекомендовал «при теперешнем требовании от всех ведомств сокращения расходов» уменьшить штат Канцелярии.

В начале декабря 1879 г. Военный Совет рассмотрел данные предложения, утвердив новый штат Канцелярии в составе Управляющего делами и 14 делопроизводителей: 5 старших и 9 младших, с «четким возложением задач» на каждого из них. Решение Совета 26 января 1880 г. было утверждено Александром II. Новый штат было повелено ввести с 1881 г., а в 1880 г. «е виду недостаточности средств Военного Министерства ограничиться увеличением канцелярии Комитета тремя старшими делопроизводителями». В послевоенные годы это был единственный акт, направленный исключительно на совершенствование внутреннего устройства центрального аппарата разведки, вне связи с общими мероприятиями по улучшению структуры военного управления.

В начале 80-х годов XIX в. государственное и военное руководство под влиянием опыта войн в Европе и последней русско-турецкой войны признало необходимым рассмотреть возможность дальнейшего совершенствования устройства военного ведомства. В октябре 1881 г. была образована особая комиссия под председательством члена Государственного совета графа П.Коцебу для обсуждения состояния различных частей военного управления. Комиссия признала необходимость изменений, после чего в январе 1882 г., последовало «Высочайшее повеление» приступить к составлению проектов соответствующих преобразований.

Замысел преобразования центрального аппарата сводился к разделению Главного штаба на Главное управление Генерального штаба (ГУГШ) и Главное инспекторское управление с целью привести его устройство в соответствие с достигнутым за последние годы уровнем развития военного дела в государстве и за рубежом, повысить роль Главного штаба как органа стратегического руководства. Проектом предусматривались изменения и в организации центрального аппарата военной разведки.

Первоначальный вариант этого проекта предусматривал разделение ГУГШ на ряд отделений. «Собирание и разработка новейших сведений обо всех европейских армиях; собирание сведений и постоянное наблюдение за вселш текущими преобразованиями в иностранных армиях»

возлагалось на 5 (иностранное) отделение ГУГШ. Оно также было обязано всесторонне изучать «театры военных действий в соседних с нами странах: Швеции. Германии, Австро-Венгрии. Румынии, славянских землях и Турции». Изучение Китая, Японии и других азиатских стран возлагалось на 6 (азиатское) отделение. В процессе рассмотрения проекта был предложен несколько иной варианту устройства ГУГШ. Управление предполагалось разделить на строевой, военно-ученый отделы и отделение общих дел. Военно-ученый отдел должен был состоять из частей: военно-статистической, азиатских дел, военно-топографической и военно-исторической.

Военно-статистическая часть, в свою очередь, разделялась на две редакции: военной статистики России и военной статистики иностранных государств. Последней приписывалось решать те же задачи, что и 5 отделению, с рядом уточнений и дополнений. Проектируемая деятельность части азиатских дел теснее связывается с решением разведывательных задач на Дальнем Востоке, и в сравнении с прежней организацией (1867 г.) это направление предлагалось сделать для нее приоритетным.

Очевидно, что предлагаемая организация Главного штаба была полнее и рациональнее прежней. Проектирование в ней «чисто» разведывательного органа, не обремененного по сравнению с Канцелярией ВУК решением некоторых других задач службы Генерального Штаба, могло бы заметно повысить эффективность работ по сбору, обработке и систематизации данных «о военных силах и средствах» иностранных государств. Однако вследствие «тяжелого финансового положения России» после войны 1877 — 1878 гг. и связанных с этим значительных затруднений «по недостатку денежных средств, отпускаемых военному министерству, бюджет которого с 1881 по 1888 год был уменьшен на 30 млрд. рублей»[110], а также по ряду субъективных причин данный проект не был реализован. Канцелярия ВУК до конца XIX века продолжала выполнять роль центрального органа военной разведки в прежнем устройстве.

В пореформенный период постепенно развивалось и содержание разведывательной функции Азиатской части Главного штаба. Активизация деятельности России на азиатских границах объективно влияла на расширение сферы «занятий» Части. Помимо занятий, закрепленных за Азиатской частью Положением 1869 г., в ней стала сосредотачиваться «вся военно-политическая переписка, ведущаяся в Военном министерстве по делам Азии, как по устройству там нашей государственной границы в военном и политическом отношениях, так и по изучению положения дел в соседних государствах»[111]. Возраставший объем решаемых задач уже не соответствовал возможностям ее штата. Такое несоответствие отчетливо сознавалось высшим руководством, но, как отмечал военный министр П.Ванновский, «решение вопроса откладывалось год за годом в силу собственно затруднительного положения средств государственного казначейства». Частично эту проблему пытались решать временным прикомандированием к части офицеров, состоящих «для поручений» при Главном штабе.

В связи со сложившимся положением руководством Главного штаба в конце 1885 г. был подготовлен проект преобразования Азиатской части, включавший предложения по увеличению штата с двух до пяти человек и выработки нового положения о ее деятельности. Этот проект получил согласие Военного министра, а в июне 1886 года был одобрен Военным Советом и затем утвержден императором. Государственным Советом были утверждены и финансовые расходы на новый штат Азиатской части.

В новом «Положении об Азиатской части» ее разведывательные функции официально заключались, как и ранее, в «снаряжении военно-ученых и других экспедиций», а также подразумевались за формулировкой «ведение военно-политической переписки о положении в соседних Азиатских государствах». В отличие от канцелярии ВУК, официальное распределение обязанностей между делопроизводителями Части не определялось.

В последующие годы дальнейшее «развитие наших Азиатских окраин» и «периодическое осложнение в сопредельных с нами государствах...» объективно расширяли функции и объем делопроизводства Азиатской части, в том числе и делопроизводства разведывательного. Вследствие этого, командованию приходилось, как и ранее, усиливать численность «рабочих сил» Части за счет прикомандированных к ней лиц.

В справке Главного штаба «О делах Азиатской части», составленной в начале 1894 г. отмечалось, что к ее обязанностям, помимо отмеченных в Положении 1886 года, относятся «сбор и обработка сведений о вооруженных силах Азиатских государств; сношения с военными агентами в Азиатских государствах»[112].

Из справки следовало, что к моменту ее составления Азиатская часть имела неофициальное, но четко определенное внутреннее устройство. Она подразделялась на три делопроизводства. Первые два — «по делам» азиатских военных округов, а третье — «по военно-статистической части», задачами которого являлись «сношения с военными агентами и снаряжение ученых экспедиций». Личный состав Части состоял из заведующего, трех делопроизводителей и четырех помощников, двух чиновников и одного «топографического офицера».

Таким образом, в пореформенный период разведывательные функции Азиатской части под воздействием объективных факторов постепенно расширялись, закрепляя за ней роль своеобразного «азиатского филиала» центрального аппарата разведки военного ведомства.

Впервые разработку проектов общего плана действий России против возможной коалиции германских государств начали в 1873 году под руководством Д.А. Милютина вследствие объединения Германии, где ведущую роль захватила Пруссия. Этот процесс активизировался под влиянием недоброжелательной позиции, занятой Германией и Австро-Венгрией на Берлинском конгрессе 1878 года, где Россию лишили плодов ее победы над Турцией, когда правительство Александра III отказалось от продления союзного договора с ними и начало учитывать их в дальнейших планах как наиболее вероятных противников.

С 1880 года Германия приступила к значительному усилению своей армии и военного флота, что непосредственно задевало интересы России на Западе и в Балтийском море. С этого момента приходилось серьезно считаться с непрерывным ростом германских вооруженных сил.

В начале 1880 года были утверждены “соображения о планах ведения войны”, составленные начальником Главного штаба генералом Обручевым. В общем, предложения Обручева сводились к следующему. Сдерживая противника на одном театре, готовиться к решительному наступлению на другом, причем все действия отдельных армий связать единым верховным командованием. В начале кампании считалось более выгодным держаться оборонительного образа действий против Германии и наступательного — против Австрии. Главная масса русских войск должна была развертываться по обоим берегам Вислы, где были поставлены три большие крепости Новогеоргиевск, Вараша и Ивангород. Стратегическое развертывание и сосредоточение войск предполагалось прикрыть большей частью армии мирного времени, дислоцированной в западных приграничных округах.

Это был первый подробно разработанный план войны России. Несмотря на превосходство противника в организации и быстроте сосредоточения, план Обручева носил активный характер и имел решающее значение для всего хода подготовки к войне. Все последующие планы отличались от него в частностях, но основная идея не подверглась существенному изменению. Крутой поворот в этом отношении был сделан только в XX веке после русско-японской войны.

В том же 1880 году вновь создалось тревожное положение на Кавказском, Черноморском и Юго-Западном направлениях. Англия отняла у Турции Египет. Россия опасалась, что Босфор также попадет в руки англичан. Однако отсутствие на Черном море линейного флета парализо-вывало активные шаги со стороны правительства Российской империи.

На Дальнем Востоке между Японией и Китаем назревал конфликт, который мог вызвать вмешательство европейских держав. Россия не могла остаться безучастной и в этом вопросе.

Революция Мейдзи 1868 года в Японии нарушила вековую изоляцию этой страны от остального мира и пробудила шовинистические стремления воинствующих самураев. Усилившаяся центральная власть стремилась проникнуть на материк, пользуясь слабостью смежных стран. В 1874 году Япония предприняла первую завоевательную экспедицию для захвата острова Тайвань. Попытка не смогла закрепить владение островом вследствие вмешательства Англии, вставшей на “защиту прав” Китая.

Таким образом, к 1881 году военно-политическая обстановка в мире для России осложнилась на всех главных сухопутных и морских театрах, где требовалось иметь солидные силы сухопутных войск, военного флота и опорные базы. Поэтому развитие армии и военно-морского флота приобретало важное значение во внешней политике царского правительства как в Европе, так и в Азии — в первую очередь на Дальнем Востоке.

2. РАЗВИТИЕ РУССКОЙ ВОЕННОЙ АГЕНТУРНОЙ РАЗВЕДКИ В 1880 — 1903 гг.

2.1. Военно-стратегическая обстановка, планы войны и нарастание военной угрозы в Европе и на Дальнем Востоке

Усовершенствование оружия и применение в военных целях новых технических средств, наряду с численным ростом армий, обусловили дальнейшее расширение масштабов войны и развитие способов ее ведения. В войнах второй половины XIX в., особенно в боевых действиях прусской армии под Седаном в 1870 г. и русских войск при форсировании Дуная и преодолении Балкан в 1877 г., весьма отчетливо и наиболее полно для своего времени проявились основные черты зарождавшейся операции.

Расширение масштабов войны и проявление более тесной и органической связи между отдельными сражениями привели к расширению функций стратегии и усложнению форм и методов стратегического руководства, форм и способов стратегических действий. Стратегия должна была решать такие новые задачи, как составление мобилизационных планов, выбор и подготовка главного театра военных действий, операционных направлений. Особое значение приобрела организация стратегического взаимодействия войск, действующих на различных театрах войны или на разных операционных направлениях. Возникла необходимость заблаговременного планирования не только сосредоточения и развертывания армий к началу военных действий, но и самого ведения войны, ее отдельных кампаний и сражений. Отсюда возросли роль и место военной разведки в деле обеспечения руководства армии необходимыми разведывательными сведениями и материалами.

Военно-стратегическая и военно-политическая обстановка в мире в начале 1880-х годов продолжала осложняться. В Европе с образованием в 1882 году Тройственного союза угроза большой войны стала весьма насущной. Россия для противодействия угрозе со стороны Германии, Австро-Венгрии и Италии искала союзников. Таким естественным союзником виделась Франция.

Важнейшей составной частью русско-французских соглашений стала Военная конвенция, подписанная 5 (17) августа 1892 года начальниками Генеральных штабов России и Франции. Она четко определяла взаимные обязательства союзников, суть которых выражали следующие статьи:

“1. Если Франция подвергнется нападению со стороны Германии или Италии, поддержанной Германией, Россия употребит все войска, какими может располагать, для нападения на Германию.

2. В случае мобилизации войск Тройственного союза или одной из входящих в него держав Франция и Россия, по получении известия об этом, не ожидая никакого предварительного соглашения, мобилизуют немедленно и одновременно все свои силы и двинут их как можно ближе к своим границам”[113].

В Конвенции оговаривалось количество войск, выставляемых каждым из союзников. Франция должна была выставить против Германии армию в 1300 тыс. чел., а Россия — 700-800 тыс. чел. Предусматривалось, что эти силы будут быстро введены в бон, с тем чтобы вынудить Германию с самого начала войны сражаться на два фронта и не дать ей шанса разбить союзников по одиночке. В соответствии с Конвенцией Генеральные штабы обоих государств должны были поддерживать постоянную связь между собой для координации военных планов.


Осложнялась ситуация и на Дальнем Востоке. Попытки Японии захватить Корею в 1885 году вновь кончились неудачей из-за противодействия России, Германии и Франции. По Тяньцзинскому договору с Китаем она была принуждена вывести из Кореи свои войска и обязалась не вводить их туда иначе как по согласованию с китайским правительством. В результате Япония пришла к выводу, что для закрепления позиций в Корее ей необходима большая война с Китаем. С 1885 года японское правительство начало длительную подготовку к такой войне и затратило огромные суммы на армию, флот, технические мероприятия и пропагандистскую обработку населения. Парламент Японии единодушно одобрял все военные мероприятия правительства.


При планировании возможных военных конфликтов с Тройственным союзом, Турцией и Японией в России учитывались изменяющаяся военно-политическая ситуация, экономическая, военно-техническая мощь вероятных противников, их намерения и планы, мобилизационные ресурсы, а также оборудование театров войны и т.п. Практически все разведывательные сведения по указанным вопросам добывались русской военной агентурной разведкой, ее зарубежными силами и средствами.

Подход русского правительства к решению вопросов о вероятном противнике и направлениях подготовки страны к войне с ним может быть проиллюстрирован следующим примером.

В 1880 году Александр III образовал Особое совещание под председательством великого князя генерал-адмирала Алексея Александровича. Особое совещание на базе разведывательных сведений о военно-политическом курсе ведущих держав мира обсудило задачи флота в связи с основами внешней политики России и наметило на последующие 20 лет программу судостроения. Особым совещанием были приняты следующие основные решения:

 — “первой заботой по восстановлению активных морских сил должно быть возрождение Черноморского флота, а затем уже развитие флотов на других морях. Черноморский флот должен иметь безусловное преобладание над флотом Турции;

 — Балтийский флот должен приобрести первенствующее значение на этом театре сравнительно с флотами других держав. Необходимо создание незамерзающей базы;

 — для обеспечения интересов России на Дальнем Востокеоткомандировывать в воды Тихого океана сильные боевые эскадры с Балтийского и Черноморского флотов;

 — для ограждения интересов России от покушения европейских державрасполагать на Востоке достаточным количеством крейсеров, которые могли бы в случае конфликта угрожать колониям и морской торговле противника.

В объяснительной записке к проекту 20-летней программы судостроения (с 1881 г. по 1900 г.) было сказано: “Россия не должна играть на море той же слабой роли, как в последнюю русско-турецкую войну. Она должна быть готова встретить неприятеля за пределами своих вод у его берегов, будь это на Балтике или в Черном море”[114].


В 1894 году Япония начала войну с Китаем за право влияния в Корее. После ряда поражений на суше и на море Китай был вынужден пойти на капитуляцию и подписать 17 (29) апреля 1895 года в Симоносеки договор на крайне тяжелых условиях, продиктованных ему победительницей Японией. Китай должен был отказаться от своих прав протектората над Кореей и признать ее “независимость”, уступив завоеванный ее Ляодунский полуостров с крепостью Порт-Артур и портом Та-лиенван, отдать Японии остров Тайвань и цепь островов Пэнхуледао (Пескадорских) и принять обязательство выплатить огромную контрибуцию в 400 млн. иен в течение пяти лет.

Однако последовавшее вмешательство России, Франции и Германии опять помешало Японии в полной мере воспользоваться плодами ее победы. Три державы предъявили 23 апреля (5 мая) 1895 года объединенную ноту Японии с требованием отказа от территориальных приобретений на материке, в том числе от Порт-Артура. Основным инструментом реализации требований трех держав на Дальнем Востоке ввиду чрезвычайной удаленности театра от метрополий мог быть в этот период только военно-морской флот, а у Японии достаточных морских сил и средств для противодействия угрозе в это время не было.

После японо-китайской войны европейские державы приступили к открытому разделу Китая. В 1896 году правительство России заключило соглашение с Китаем о строительстве в Северной Маньчжурии железной дороги и содержании войск для ее охраны. В том же году Германия захватила порт Цзяо-Чжу на Шаньдунском полуострове, Франция — Гуаньчжоуань. Все три правительства оформили эти захваты в виде “бесплатной аренды”. Англия заручилась обязательством пекинского правительства никому не отчуждать территории в долине р.Янцзы и захватила порт Вэйхайвзй. Япония же аналогично Англии получила обязательства от Пекина в отношении провинции Фуцзянь. К этому времени США, победив Испанию, отняли у нее все колонии в Тихом океане, в том числе Филиппинские острова, и вышли на подступы к Китаю.

Правящим кругам Японии стало ясно, что главным препятствием в осуществлении плана захвата территорий Кореи и Китая является Россия. Поэтому Япония с 1895 года начала подготовку к войне против России

В это время правительство России еще не видело назревавшей опасности осложнений с Японией на Тихом океане, не считало ее серьезным противником как на морях, так и на суше и полагало, что наличных сил Балтийского моря будет вполне достаточно против легких крейсеров Японии в случае столкновения.

Однако к концу 1895 года взгляды русского правительства на положение дел в водах Дальнего Востока изменились. Япония, приняв условия Снмоносекского мира, немедленно решила увеличить личный состав флота втрое, а армию удвоить.

В русских морских кругах многие настаивали на срочном и значительном усилении Тихоокеанского флота, так как Япония стала вероятным и очень опасным противником России. Это мнение встретило одобрение правительства, и Николай II дал управляющему Морским министерством указание “пересмотреть взгляд на военное положение России на Тихом океане”.

Особое совещание пришло к следующим заключениям:

“1. Япония подгоняет окончание своей судостроительной программы к году окончания Сибирского пути, что указывает на возможность столкновения в 19031906 году.

2. Япония всеми силами будет стремиться перебросить на материк свою армию, а потому в случае войны флоту будет принадлежать первенствующая роль на театре военных действий.

3. Япония отлично понимает значение флота и не остановится и впредь на усилении его, если со стороны России не будет категорически указано, что она не остановится ни перед какими жертвами, чтобы обезопасить себя от посягательства со стороны моря.

4. России необходимо теперь же, не упуская момента, выработать программу судостроения для Дальнего Востока с таким расчетом, что-бык окончанию судостроительной программы Японией наш флот на Дальнем Востоке превышал значительно японский”.

Европейские дела развивались своим чередом и требовали от русского правительства готовности к возможным крупным событиям на Ближнем Востоке. Положение в. Турции чрезвычайно осложнилось в связи с армянским и балканским вопросами. Вмешательство европейских государств в турецкие дела уже казалось неизбежным. Германский рейхстаг одобрил в 1897 году закон об увеличении флота в последующие 20 лет с доведением состава флота до 34 броненосцев и 17 броненосных крейсеров.

Последний перед столкновением с Японией план войны был принят в 1900 году и уточнен в 1902—1903 гг. при введении в действие Мобилизационного расписания № 18 с Планом стратегического развертывания. Общая идея оставалась прежней, то есть такой же, как предлагал генерал Н.Н. Обручев в 1880 году, но отвлечение сил и внимания России на Дальний Восток заставило Военное министерство внести в нее некоторые изменения. Планы войны, разрабатывавшиеся в России на рубеже XX века, в целом отражали основные положения стратегии русской армии.

Во-первых, характер будущей войны представлялся как столкновение одной России с союзом из двух или более государств или как война России в союзе с Францией против Тройственного Союза, то есть война ожидалась коалиционная. При этом будущую войну рассматривали как кратковременное столкновение и именно к такой готовились. В качестве основного довода о неизбежности быстротечной войны приводилось господствующее в Европе мнение о финансово-экономической неспособности государств выдержать затяжную войну.

Во-вторых, целей войны предполагалось достичь одним мощным стратегическим усилием в одной-двух кампаниях тоже в течение короткого времени. Отсюда содержание войны оценивалось как ряд непродолжительных по времени столкновений пехотных масс при содействии конницы и поддержке артиллерии преимущественно средних калибров.

В-третьих, перед вооруженными силами ставилась стратегическая цель добиться решающих успехов в первом же столкновении с основными силами противника и в короткий срок уничтожить их или лишить возможности дальнейшего сопротивления.

В-четвертых, военно-стратегические интересы России были прикованы к западно-европейской границе и отчасти к Кавказу и Туркестану. Главенствующим признавался Европейский театр. В соответствии с этим, первостепенной задачей считалось возможно быстрое развертывание на западной границе главных сил русской армии. Но общая продолжительность сосредоточения русских войск определялась в 32 дня. Германия, по предварительным расчетам на 1902 год, могла начать наступательные действия на 12-й день, Австро-Венгрия предположительно заканчивала сосредоточение на 16-й день. Поэтому русское командование пыталось компенсировать отставание в сосредоточении изменением дислокации войск в мирное время. В западной приграничной полосе дислоцировалась большая часть полевых, то есть самых боеспособных войск.

В-пятых, русское командование, признавая только войну наступательную, стремилось использовать для будущих активных целей весьма выгодное в отношении наступления на Вену и Берлин положение Привисленского района и, в особенности, его левобережного участка.

В-шестых, инженерная подготовка должна была обеспечивать стратегическое развертывание в выдвинутом вперед “польском мешке”.

В-седьмых, невозможность действовать наступательно одновременно против Германии и Австро-Венгрии заставляла выбрать объектом наступления вторую, а против первой — вести оборонительные действия.

Однако при планировании главного удара по австро-венгерской армии распределение сил и средств между северным и южным фронтами было проведено практически равномерно. Оперативное построение группировок войск отличало глубокое эшелонирование и обилие общих и частных резервов.

Что касается Азиатского театра военных действий, или Кавказа, то характер действий предполагался там один и тот же: операции только по немногочисленным долинам и избрание Эрзерума главным объектом первоначальных действий.

Большое внимание уделялось разработке плана и подготовке Босфорской десантной операции или, как ее тогда называли, “Экспедиции на Босфор”. По плану общая численность войск, мобилизуемых в шесть дней, доходила до 94 тыс. чел.. На 9-й день мобилизации войска эти сосредоточивались в Черноморских портах, к концу 11-го дня они могли уже начать высадку у Босфора. К 14-му дню мобилизовалось еще 78 тыс. чел.

Таким образом, 170 тыс. чел. должны были сосредоточиться к Босфору к 19-му дню мобилизации. Детально сделанные расчеты и всестороннее обеспечение совместных действий армии и флота давали полную надежду на успех занятия Босфора, так как турки могли выставить там для ведения боевых действий к 16-му дню не более 215 тыс. чел., из которых свыше 60 % были совершенно необученные. Вся трудность заключалась в дальнейшем ведении операции. Япония в изложенных выше положениях плана будущей войны не рассматривалась.


Правительство России одновременно преследовало несколько политических задач и колебалось сделать между ними окончательный выбор. Оно втянулось в активную политику на Дальнем Востоке, не могло отказаться от традиционной политики на Ближнем Востоке и, наконец, не были устранены опасения, что Германия и Англия неожиданно повернут флот против России.

Между тем, стратегическое планирование требовало от правительства ясного указания: где и против кого надлежит сосредоточить главные силы. В декабре 1897 года Особое совещание признало:

“1. Главные силы должны быть на главном театре, каковым для данного времени является Дальний Восток.

2 В Балтийском море ограничиться флотом береговой обороны.

3. Состав флота для Тихого океана установить: 10 современных эскадренных броненосцев, 4 броненосных крейсера, 10 бронепалубных крейсеров 2-го класса, 10 легких крейсеров 3-го класса. 2 минных заградителя. 36 новых истребителей и миноносцев[115].

Судостроительная программа Японии принятая в конце 1895 года, включала 6 первоклассных броненосцев. Но в конце 1896 года при создавшемся на Дальнем Востоке положении — сосредоточении русского флота на Тихом океане и вмешательстве европейских держав в дела Китая — японское правительство признало программу недостаточной и внесло в парламент законопроект о дополнительном ассигновании 148 млн. иен на постройку шести сильных броненосных крейсеров, большого числа истребителей, легких крейсеров и на сооружение военно-морских баз. Распределение кредитов предусматривалось по 1905 год включительно, но 12 эскадренных броненосцев и броненосных крейсеров подлежали окончанию в 1902 году.

Все крупные боевые корабли были заказаны лучшим европейским заводам: 6 броненосцев и 4 броненосных крейсера — в Англии, а 2 крейсера — во Франции и Германии. Финансирование судостроительных программ Японии и прочих военных заказов было обеспечено не только аккуратной выплатой китайской контрибуции, но и займами, которые предоставляли Японии английские и американские банковские круги.

Русское Морское министерство для расширения программы 1895 года составило дополнительную судостроительную программу для Тихого океана, которая была утверждена Николаем II 20 февраля (4 марта) 1898 года. Она требовала чрезвычайного ассигнования в 90 миллионов рублей.Всего на усиление Балтийского флота по программам 1895 и 1898 гг. требовалось израсходовать 250 миллионов рублей с тем, чтобы окончить строительство всех новых кораблей к кампании 1905 года. Практически обе программы слились в объединенный план со сроком реализации к 1905 году. Было принято решение часть кораблей заказать за границей.

Выполнение всех заказов было развернуто с должной энергией. Программа 1898 года отвечала своему назначению, но была допущена непоправимая ошибка, а именно — затяжка срока ее реализации до 1905 года при японском плане готовности всех броненосных кораблей к концу 1902 года.

Объяснить ошибку можно было бы тем, что такое удлинение срока русской программы было принято фактически по настоянию министра финансов. Последний утверждал, что Япония в связи с тяжелыми финансовыми затруднениями не сможет закончить постройку кораблей раньше 1908 года. Истинная же причина заключалась в недооценке правительством и высшим военным командованием России реальной угрозы и решимости Японии решить свои проблемы путем войны.

В 1901 году Морское министерство доложило царю, что в 1905 году русскому флоту будет обеспечено преобладание над Японией в Тихом океане. Николай II подтвердил необходимость сосредоточения всего флота на Дальнем Востоке и, считая угрозу со стороны Японии ликвидированной, дал новую директиву:

“Составить программу дальнейшего развития морских сил России на 20-летний период, имея в виду восстановление равновесия с Германией на Балтийском море”.

Во время разработки Главным морским штабом этой программы от царя последовала дополнительная директива: “Главное внимание обратить на усиление флота на Черном море”.

Таким образом, царское правительство уже в канун столкновения с Японией устанавливая перспективы развития морских сил России, снова ставило одновременно три задачи:

 — на Тихом океане — преобладание кал Японией,

 — на Балтийском море — равновесие с Германией,

 — на Черном море — обеспечение операции по овладению проливами.

В 1903 году Главный Морской штаб разработал по полученным директивам царя новую 20-летнюю программу на период с 1903 года по 1923 год. Морское министерство исходило из допущения возможной войны с Германией, а Главный Морской штаб в начале 1904 года свои взгляды на распределение флота по театрам сформулировал так:

“При возникновении спора с Германией трудно было бы рассчитывать на обратную переброску флота из Тихого океана Несравненно благоразумнее был бы расчет на успех посылки даже в самый разгар войны с Японией всего нашего флота из Финского залива в Тихий океан, если бы в Тихом океане мы содержали только слабую эскадру, а в Балтийском морефлот значительно сильнее японского”[116].

Такое мнение Главного штаба русского флота за три недели до начала войны с Японией указывало на отсутствие у него в этот момент полной уверенности в неизбежности столкновения на Дальнем Востоке.

Царь вместе с министром внутренних дел В.К. Плеве вел свою “тайную дипломатию” на Дальнем Востоке, держа свои планы в секрете от остальных членов кабинета министров. Центром, негласно руководившим дальневосточной политикой правительства, стал “Комитет по делам Дальнего Востока”, в котором ведущую роль играли лица из придворных кругов. Своей политикой они крайне обострили отношения с Японией, вызвали ее протесты и подозрения и привели к столкновению раньше, чем русское правительство успело подготовить военные силы и транспорт к ведению большой войны на удаленной окраине.

2.2. Организация центральных орга нов военной разведки в условиях нарастания военной угрозы на Дальнем Востоке

До конца XIX века организация центральных органов военной разведки в русской армии оставалась такой же, какой она была введена в 1867—1869 гг. Зарубежная разведка на стратегическом уровне велась Военно-ученым комитетом и Азиатской частью Главного штаба.

Развернутое определение понятия разведка впервые дает Энциклопедический словарь Брокгауза и Евфрона за 1899 год: “Разведка (военная)сбор сведений о неприятеле, его силах, средствах, намерениях, готовности к бою. Р. производится не только в военное время, но и в мирное время. В мирное время Р. имеет целью возможно точное ознакомление с соседними государствами, с состоянием их вооруженных сил и путей сообщения, особенно в пограничной полосе, с проектируемой ими системой обороны, с мобилизационными планами и т. д. Средствами для этого служат содержание в постоянной исправности карт и статистических данных и организация официальной и тайной военной агентуры. Каждое государство имеет во многих других государствах и миссиях официальных военных и морских агентов из офицеров сухопутного и морского ведомства Все поступающие от них сведения сосредоточиваются в особых разведочных бюро Генерального штаба. В России делом Р. в мирное время ведает канцелярия Военно-ученого комитета Главного штаба. В военное время средства Р. гораздо более разнообразны (шпионы, опрос местных жителей, перебежчиков, пленных и, наконец рекогносцировки или Р., совершаемые самими войсками)... Путем обыкновенных рекогносцировок поддерживается непрерывное наблюдение за противником. Исполняется это передовыми войсками, преимущественно кавалерией, высылающей небольшие летучие разъезды разведчиков Разведчики выбираются из лучших, наиболее сметливых и расторопных наездников, подготовляемых к делу еще в мирное время. В России полагается разведчиков по 12 нижних чинов в каждом эскадроне; для обучения они сводятся в особые команды. Усиленные рекогносцировки производятся отрядами из двух или трех родов оружия непосредственно перед боем с целью немедленно воспользоваться добытылш сведениялш... В виду того, что противник старается скрывать свои силы, расположение и намерения, судить о всем этом при рекогносцировках приходится в большинстве случаев на основании косвенных признаков, называемых военными приметами. Военные приметы бесконечно разнообразны (густота и направление пыли, цвет мундиров, нумера на пуговицах, степень изнурения отсталых неприятельских солдат, состояние и число трупов палых лошадей, брошенные повозки, длина позиции, исправление неприятелем дорог, разрушение мостов и т.п.)[117].

Столь многословное определение явилось, безусловно, следствием выделения военной разведки в рамках военного ведомства и аккумулированием опыта организации и ведения разведки в войсках. Вместе с тем, учитывая открытый характер издания, не обошлось и без отдельных неточностей как в части задач, стоящих перед военной разведкой (они были значительно шире), так и в части зарубежных сил центрального органа военной разведки, которые к концу XIX века состояли уже не только из военных агентов и лиц из состава военноученых экспедиций.

В военно-морском флоте до 1885 года практическое руководство зарубежной разведкой осуществляла Канцелярия Морского министерства, не являясь центральным разведывательным органом. Через нее генерал-адмирал — “Главный начальник флота и морского ведомства Российской империи” — осуществлял от имени царя управление зарубежными силами и средствами военно-морской разведки.

В 1885 году при реформе военно-морского управления был воссоздан Главный морской штаб (Приложение 12). На начальника ГМШ возлагалось руководство флотом в боевом и строевом отношениях, он стал прямым и ответственным помощником управляющего Морским министерством в вопросах боевой готовности.

Структура ГМШ включала два отдела:

 — Военно-морской отдел, который ведал разработкой планов боевого использования, учебно-боевой подготовкой и плаваниями кораблей, системой военно-морского образования и изданием специальной литературы, и, что представляет особенный интерес в предлагаемом исследовании, —сбором и обработкой сведений по иностранным Флотам. Ему вменялось в обязанность “собрание сведений о состоянии иностранных военных флотов и команд[118] Планирование, однако, фактически сводилось лишь к составлению судостроительных программ, а управление силами флота — к контролю за выполнением планов практического плавания в ежегодные кампании;

 — Отдел личного состава, который занимался комплектованием флота, разработкой штатов, уставов и наставлений, делами о наградах и пенсиях, перемещениях по службе.

Военно-морской отдел ГМШ стал первым центральным органом военно-морской разведки в России. Он руководил военно-морскими агентами России и морскими офицерами, направляемыми в командировки за границу с разведывательными целями

Морской ученый комитет в 1887 году был переименован в Военно-морской ученый комитет (Приложение 13), который, в свою очередь, был упразднен в 1891 году. При этом указывалось, что “его обязанности передаются по принадлежности в Морской технический комитет, в Главное Гидрографическое управление и Главный морской штаб”.

В ГМШ, в связи с упразднением Военно-морского ученого комитета, Военно-морской отдел преобразовали с расширением и уточнением его функций в Военно-морской ученый отдел (Приложение 14). На Военно-морской ученый отдел среди прочих возлагались следующие обязанности:

“ — изучение способов и средств для крейсерской войны в океанах; составление статистических сведений о торговых флотах иностранных держав, о коммерческих в них портах и угольных станциях во всех частях света; о направлении главных торговых путей и пунктах пересечения их...

 — собрание сведений о приготовлениях и действиях иностранных флотов в случае войны между иностранными державами;

 — собрание и разработка сведений и материалов о боевых силах и средствах иностранных флотов, о развинти и степени готовности военно-морских сил и учреждений иностранных государств; о морских укрепленных пунктах; составление их описаний, планов и по возможности фотографических снимков; собрание сведений о местах проложения телеграфных подводных линий; об укреплениях и способах защиты берегов и портов иностранных государств;

 — переписка с русскими военно-морскими агентами в иностранных государствах; сообщение полученных от них сведений, материалов и документов в надлежащие учреждения морского и других министерств; переписка с русскими консулами и консульскими агентами за границею”[119].

На основании собранной ими и полученной из других ведомств информации Военно-морской ученый отдел ГМШ с 1891 года начал готовить и выпускать для командного состава флота, морских инженеров, артиллеристов, минеров и других специалистов ежегодный справочник “Военные флоты”. Инициатором этого издания и его руководителем до 1906 года был великий князь Александр Михайлович.

Поскольку, как показал опыт, эффективно осуществлять перспективное планирование военно-морского строительства и оперативное руководство силами флота ГМШ не мог, то возникла необходимость в специальном органе, который был бы способен решить эти задачи.

Впервые идею о необходимости создания центра военно-морской мысли и управления высказал в 1888 году вице-адмирал И.Ф. Лихачев. Но лишь на проводившейся в 1902 году военно-морской стратегической игре “Война России с Японией” Морским министерством был сделан вывод о необходимости создания в составе ГМШ особого отделения, ведающего разработкой и составлением планов войны на море. Императором Николаем II “Соображения об учреждении оперативного отделения при военно-морском ученом отделе Главного Морского штаба”, подготовленные Морским министерством, были одобрены. В 1903 году “с целью одухотворить морское управление военной мыслью” такое подразделение было сформировано за счет разделения Военно-морского ученого отдела на две части: Распорядительно-учебную и Стратегическую (12 офицеров). В Стратегической части было учреждено Оперативное отделение, которое, в том числе, должно было обеспечивать организацию и ведение разведки флотов иностранных государств (Приложение 15).

Одновременно был образован законодательный отдел ГМШ, занимавшийся разработкой законопроектов по всем направлениям деятельности Морского министерства.

Новый этап реорганизации центральных органов военной разведки начался в первые годы XX века и очевидно был вызван ростом напряженности на Дальнем Востоке. 14 (27) марта 1900 года Николаем II утверждается проект реорганизации Главного штаба в составе пяти управлений, но, по “финансовым соображениям”, проведение его в жизнь откладывается на неопределенное время[120].

Вместе с тем “ввиду современных осложнений” на Дальнем Востоке в составе Глазного штаба 30 июля (12 августа) 1900 года учреждается “Генерал-квартирмейстерская часть в уменьшенном составе в числе Оперативного и Статистического отделений (Приложение 16)[121]. На Статистическое отделение возлагается задача “изучения государств Дальнего Востока: Китая, Японии и Кореи, а также сопредельных с ними

наших Приамурских и Среднеазиатских владений и наблюдения за текущими событиями в названных государствах”. Таким образом, разведывательные функции Азиатской части были переданы Статистическому отделению части генерал-квартирмейстера.

В “отделении” “было сосредоточено общее руководство составлением военно-статистических описаний округов Европейской России, производимом на основании высочайшего повеления от 27-го ноября 1900 года”[122]

Спустя шесть месяцев — в декабре 1900 года Канцелярия Военноученого комитета передается Генерал-квартирмейстерской части (Приложение 17), продолжая организовывать и вести разведку на Западе.

11 (24) апреля 1903 года спустя три года после их утверждения были, наконец, объявлены новые Штаты Главного штаба и Положение о нем. Собственно Главный штаб теперь состоял из пяти управлений:

 — Первого генерал-квартирмейстера;

 — Второго генерал-квартирмейстера;

 — Дежурного генерала;

 — Военных сообщений;

 — Военно-топографического (Приложение 18).

В “Положении о Главном штабе” было сказано, что “на нем лежит обязанность сосредоточения данных, касающихся приведения войск на военное положение, а также разработки всех общих вопросов и соображений, относящихся до военной готовности государства и боевой деятельности войск”[123]. Согласно “Положению...”, начальник Главного штаба являлся ближайшим сотрудником военного министра “по осуществлению задач военного управления, возложенных на Главный штаб” и подчинялся непосредственно министру.

После реорганизации 1903 года руководство разведкой возлагается на 7-е отделение (По военной статистике иностранных государств) I-го отдела (Военно-статистического) Управления 2-го генерал-квартирмейстера Главного штаба.

Задачи 7-го отделения приказом по военному ведомству № 133 от 11 (24) апреля 1903 года были определены следующим образом “Сбор, обработка и издание военно-статистических материалов по иностранным государствам. Переписка по военно-агентурной части. Командирование офицеров с научными целями. Рассмотрение изобретений по военной части”[124]. Этому отделению были переданы и разведывательные функции Статистического отделения части генерал-квартирмейстера на Дальнем Востоке.

Обращает на себя внимание, что Управлению генерал-квартирмейстера Главного штаба не ставилась задача объединения и направления разведывательной деятельности штабов военных округов. Было также сохранено полное смешение добывающих и обрабатывающих функций в одном разведывательном органе.

Как видно из задач 7-го отделения, в новом органе по-прежнему отсутствовало разделение функции руководства зарубежными силами и средствами разведки и функции обработки разведывательной информации. Это обстоятельство дало себя почувствовать вскоре после проведенной реорганизации. Современник писал: “С первых же дней действий новой организации выяснилась необходимость иметь начальнику военно-статистического отдела в непосредственном ведении особое делопроизводство по личному составу военных агентов, вместе со всеми делами по негласной агентуре и денежным суммам”[125]. Для разрешения возникшей проблемы “явочным” порядком было создано не предусмотренное штатами “Особое делопроизводство”. С этой целью вышеперечисленные обязанности были возложены на двух из 17 штатных офицеров (начальник отделения, восемь столоначальников и восемь помощников столоначальников) — сотрудников 7-го отделения .


За решение разведывательных задач в Главном инженерном управлении отвечало Искусственное отделение, на которое в соответствии с Положением от 1869 года возлагались “наблюдение за всеми появляющимися за границей и в России улучшениями по технической части инженерного искусства и рассмотрение как сведений, доставляемых из-за границы нашими военными агентами и командируемыми с ученой целью лицами, так равно и предлагаемых непосредственно разными лицами изобретений и улучшений”[126].

Разведка Главного артиллерийского управления осуществлялась путем командирования офицеров за границу с целью выяснения “технических новинок”. Зарубежные силы центральных органов агентурной разведки русской армии и флота в конце XIX — начале XX вв. состояли из военных (морских) агентов, негласных (тайных) агентов и офицеров, командируемых за границу с разведывательными целями на короткий срок, включая лиц из состава военно-ученых экспедиций.


Важнейшим компонентом зарубежных сил являлись военные и морские агенты. По каким направлениям они осуществляли свою деятельность, какие задачи ставились перед этой категорией разведчиков? Военные и морские агенты представлялись органам внешних сношений принимающих государств вполне официально как офицеры русской армии и флота. В этой связи, их можно рассматривать как “гласных” военных агентов. По состоянию на 1899 год, “гласные” военные агенты находились в следующих столицах мира: в Париже, Лондоне, Берлине, Константинополе, Бухаресте, Белграде, Шанхае, Берне, Риме, Вене, Сеуле, Брюсселе и Гааге (один человек), Вашингтоне, Токио, а также в Копенгагене, Осло и Стокгольме (один человек)[127].

Морское министерство, в свою очередь, к этому времени было представлено морскими агентами во Франции, Великобритании, Германии и Нидерландах (один человек), Дании, Швеции и Норвегии (один человек), Турции, Японии и Североамериканских Соединенных Штатах.

Как военные, так и морские агенты в конце XIX века иногда назначались не в одну страну, а сразу в две и более. Так, например, в 1895 году Генерального штаба полковник К.И. Вогак был аккредитован в качестве военного агента одновременно в Китае и Японии (в 1896 году его деятельность, в связи с назначением отдельного военного агента в Японию, была ограничена одним Китаем — Примеч. авт.)

Определенную часть интересовавших Главный штаб разведывательных сведений военные и морские агенты добывали с использованием легальных путей с официальных позиций: за счет изучения прессы, различных так называемых “открытых” изданий (официальных отчетов, статистических сборников, уставов, инструкций), а также путем личного наблюдения и осведомления. Однако для обеспечения надежной защиты национальных интересов России изучение иностранных государств, их военной политики, намерений и планов, а также вооруженных сил не могло быть сведено только к сбору открытых сведений.

В подавляющем большинстве случаев информация, относящаяся к состоянию и перспективам развития вооруженных сил зарубежных стран, планам их развертывания и боевого применения с началом боевых действий, являлась секретом государства и охранялась им. К секретным относились и сведения по ряду важнейших аспектов деятельности вероятного противника в политической и военно-технической областях.

Получить секретную информацию можно было исключительно тайными путями — через третьих лиц. Тайные контакты с людьми, имевшими доступ к секретам иностранного государства, могли устанавливаться и развиваться порой только если наш офицер скрывал сначала свои истинные намерения, а иногда и положение иностранного военнослужащего. Отсюда лица, используя которых удавалось проникать в секреты государства тайными путями, стали называться негласными (тайными) агентами. К этой категории агентов, согласно терминологии, принятой в то время в русской военной разведке, в первую очередь относились граждане или подданные иностранных государств, привлеченные к тайному сотрудничеству с разведкой. Сама же разведка, осуществлявшаяся с помощью негласных (тайных) агентов, стала называться негласной (тайной) разведкой.

Очередным документом, регламентировавшим деятельность военных агентов, явилась разработанная на основе многолетнего опыта деятельности агентурной разведки русской армии “Инструкция военным агентам (или лицам их заменяющим)”,утвержденная военным министром 16 декабря 1880 года[128]. Новая “Инструкция...”, в отличие от первой (1856 г.), более детально излагала обязанности военных и военно-морских представителей России за рубежом.

В “Инструкции...” говорилось: “Военные агенты назначаются для доставления правительству возможно полных, точных и своевременных сведений о военных силах и средствах иностранных государств. Согласно сему, военный агент, основательно ознакомившись с общими источниками силы государства (страной и населением) обязан в подробности изучать:

 — состав и комплектование его вооруженных сил: сухопутных и морских;

 — организацию и численность по мирным и военным штатам;

—расположение их и способы мобилизации и сосредоточения;

—устройство их материальной и хозяйственной части, обеспечение обмундированием, снаряжением, вооружением, ремонтами, обозом, про-виантами и фуражом;

 — устройство различных отраслей военного управления с их специ-алъными заведениями и применением к потребностям военного времени;

 — тактическое обучение войск (уставы, занятия во время сборов), развитие военного образования в армии, дух и быт солдат и офицеров, и характеристику главных начальников;

 — бюджет государства и особенно военный;

 — общую систему обороны государства, т. е. крепости и укрепления, в связи с путями сообщения и главнейшими географическими и топографическими условиями страны”.

Военным агентам в “Инструкции...” ставились также задачи “следить за проектированием и возведением новых фортификационных сооружений и важных в стратегическом отношении путей, за сборами и передвижением войск, за общим направлением военной деятельности, за настроением армии и печати”.

В целом, военные агенты должны были стремиться “дать себе и правительству ясный и верный отчет об оборонительной и наступательной готовности государства (иностранного — Примеч. авт.)”.

“Это последнее условие, — отмечалось в документе, — особенно важно относительно государств, соприкасающихся с Россией. Поэтому военные агенты, находящиеся в сих государствах, независимо от общих означенных выше предметов, обязываются тщательно собирать и обновлять все военно-статистические сведения о пограничных с Россией областях, изучать подготовку их как театров военных действий, с возможными подробностями о путях, военных запасах, расположении сип, вооружении и гарнизонах крепостей и прилагать все старания к получению точных данных относительно перевозочной способности железных дорог и планов сосредоточения войск”. И здесь же подчеркивалось: “Обязанности, указываемые агентам в соседних государствах должны, в прочем, заботить одинаково всех наших военных агентов, где бы они не находились”.

Несмотря на столь детальную постановку военным агентам разведывательных задач, в их число не было включено большинство вопросов, касавшихся военно-морской мощи вероятных противников, что отражало существовавшую в то время разобщенность двух основных видов вооруженных сил России и, в целом, снижало эффективность деятельности зарубежных сил и средств агентурной разведки.

В “Инструкции...” содержались и указания по работе в целях создания сил и средств зарубежной военной агентурной разведки, в том числе и для деятельности в чрезвычайных условиях. Так, в документе прямо указывалось: “Существенною обязанностью их (военных агентов — Примеч авт) должно быть и заблаговременное приискание надежных лиц, через посредство коих можно было бы поддерживать связи со страной в случае разрыва и получать верные сведения даже тогда, когда официальное наше представительство ее оставит

Пытались ли военные агенты в рассматриваемый период добывать секретную информацию о вооруженных силах стран пребывания? Да, такие попытки делались, и далеко не безуспешно. В первую очередь это касалось военных агентов в государствах — вероятных противниках России.

Так, в 1894-95 гг. военным агентом в Берлине Генерального штаба полковником Бутаковым “негласным путем” были получены “документы, выясняющие некоторые основные данные по сосредоточению германской армии на нашей границе”. Среди этих документов были “Ппаны перевозки XII (Саксонского) и XVII корпусов к нашей границе по плану сосредоточения 1893-1894 гг.” и “Оценка русских укреплений в Польше и предложения как лучше в случае начала операционных действий ими овладеть”. Второй документ являлся “Докладной запиской 2-го обер-квар-тирмейстера барона Фалькенгайна начальнику Прусского Генерального штаба”. Наиболее ценным в этой записке была “краткая характеристика... сосредоточения германских сил в Восточной Европе” Копия докладной записки была доставлена Бутакову “резервным офицером, сотрудником одной газеты”[129].

Не менее эффективно работал военный агент в Австро-Венгрии Генерального штаба полковник В.А Рооп. Ценная документальная информация от последнего поступала регулярно, что свидетельствовало о имеющихся у него негласных агентах из числа иностранцев. Так, только в течение января-февраля 1903 года им были “представлены копии с подлинных секретных инструкций для производства общей и частной мобилизации в австро-венгерской армии”[130]. В марте-апреле того же года он направляет среди целого ряда материалов “секретные статистические сведения относительно списочного состава офицеров и нижних чинов, состоящих на действительной службе, и данные о племенном и религиозном составе австро-венгерской армии за 1901 год... чертежи, являющиеся точной копией с подлинных секретных чертежей частей 10-сантиметровой полевой гаубицы образца 1899 г.”[131].

Активность В.А. Роопа не могла остаться незамеченной. “В 1903 году австрийская контрразведка узнала, — пишет об одном из источников военного агента в Вене австрийский разведчик Макс Ронге, — что военный прокурор ландвера, подполковник Зигмунд Гекайло, занимается шпионажем в пользу России Ему удалось сбежать, но на его следы навело письмо, отправленное им на родину из Бразилии. С затратой 30 000 крон и при помощи властей Бразилии Гекайло удалось арестовать и доставить в Австрию”[132].


В “Инструкции...” были также заложены основы организации и ведения разведки главного противника с позиций иных зарубежных стран. “Опыт убеждает, — подчеркивалось в “Инструкции...”, — что во многих случаях собирание секретных и важнейших сведений достигается легче и удобнее вдали от того государства, до которого они относятся”. Обращалось также внимание на то, что “деятельность военных агентов должна быть солидарна в служении общему делу, и каждый из них, независимо от места своего пребывания должен неупустительно печься о приобретении сведений и данных, полезных для охранения безопасности Отечества и успеха его действий”.


Военные агенты на Дальнем Востоке (в Китае, Корее и Японии) появляются позже, чем на Западе — в конце XIX века. Отсутствие на первых порах военных агентов в этом регионе и их немногочисленность в последующем приводят к тому, что в 70-е годы этого же столетия именно здесь начинает складываться новый компонент зарубежных сил — постоянный институт негласных военных агентов, относящихся к категории негласных агентов, то есть офицеров, решавших разведывательные задачи с позиций должностей прикрытия при российских представительствах в Азии и на Востоке. Формирование нового компонента зарубежных сил военной разведки шло трудно и принесло свои результаты только в Азии и на Востоке.


В 90-х годах XIX века Россия, вследствие осложнения военно-политической и стратегической обстановки — усиления антироссийского Тройственного союза в Европе, обострения отношений с Турцией и Персией, а также угрожавших российским интересам агрессивных действий Японии в Китае — приступила к наращиванию сил и средств военной агентурной разведки за рубежом.

В этой связи была предпринята попытка координации деятельности трех министерств, военного, внутренних и иностранных дел по добыванию военно-политической информации в тот момент, когда она особенно важна — в кризисной ситуации, накануне начала боевых действий.

27 июля (8 августа) 1892 года состоялось совещание военного министра и министра внутренних дел, а также товарища министра иностранных дел, Протокол которого впоследствии был утвержден царем.

Совещание предписало: “... при консулах, пребывающих в наиболее важных в военно-политическом отношении пунктах, надлежит содержать негласных военных агентовспециально отобранных офицеров, назначению которых на должности за границей по линии министерства иностранных дел должно предшествовать согласование и увольнение из армии”[133].

По согласованию с Министерством иностранных дел негласные военные агенты должны были назначаться в Германии и Австро-Венгрии на должности секретарей консульств. Главный штаб признал полезным назначить негласных военных агентов в следующие пункты: “для Австро-Венгриив Будапешт, а для Германиив Дрезден, Данциг, Торн, Бреславль и Штетин”. “Во избежание огласки этого распоряжения, — считало военное ведомство, — полагалось бы привести его в исполнение постепенно, начиная с Будапешта, Дрездена и Данцига”[134].

Итак, после долгого перерыва русские негласные военные агенты вновь появились в Европе. На такие должности для ведения разведки под прикрытием в основном российских консульств назначались преимущественно молодые офицеры.

В феврале 1892 года штабс-капитан барон Нолькен, официально уволенный с действительной военной службы в отставку “но случаю возложения особо секретного поручения с переименованием в титулярные советники”, был назначен секретарем в консульство в Кенигсберге[135]. Аналогичным образом в следующем году на должности секретарей консульств были отправлены в Будапешт — Генерального штаба капитан граф Муравьев-Амурский, а в Дрезден — штабс-ротмистр Миллер[136]. В 1896 году секретарем консульства в Чнфу (Китай) был назначен полковник Десино

Однако из-за низких категорий должностей, выделенных для военного ведомства, отсутствия профессионального отбора, специальной разведывательной подготовки, упущений в “зашифровке” (скрытни принадлежности разведчика к русской армии и военной разведке — Примеч. авт.) таких офицеров их деятельность была недостаточно эффективной, что приводило в ряде случаев к отзыву последних и ликвидации использовавшихся должностей прикрытия. Назначение офицеров на должности министерства иностранных дел за границей было сопряжено с неслыханными формальностями и канцелярской волокитой. Сначала Канцелярия Военно-ученого комитета или Азиатское делопроизводство подбирали кандидата на пост негласного военного агента. Об этом представлялся доклад Начальнику Главного штаба. Последний направлял этот доклад в перефразированном виде военному министру Военный министр запрашивал согласие министра иностранных дел, который обычно такие вопросы не решал в Петербурге, а выяснял мнение соответствующего посла или консула Ответы всех этих инстанции шли обратно по той же бюрократической лестнице в своем первоначальном порядке.

Когда, наконец, военный министр получал благоприятный для выдвигаемого кандидата ответ, он испрашивал “высочайшего соизволения”. После получения этого “высочайшего соизволения” офицеру предлагалось подавать по команде на высочайшее имя прошение об отставке. Наконец, отставка получена. Офицер подает прошение на имя министра иностранных дел о зачислении его на службу по этому министерству. В последнем он числится в “резерве чинов” от 2 до 5 месяцев для “ознакомления со своими новыми обязанностями и убеждения всех, его знающих, в том, что он серьезно решил порвать с военной службой и пойти по дипломатической служебной лестнице”. И лишь после прохождения всех этих мытарств и получения согласия того правительства, куда офицер назначался, он мог отправиться к месту новой службы.

Вся эта длиннейшая процедура, тянувшаяся месяцами, а иногда и годами, проделывалась с целью самым тщательным образом замаскировать предстоящую тайную деятельность офицера. Эта цель, однако, не всегда достигалась и в ряде случаев вся процедура имела совершенно обратные последствия. Дело в том, что во всех этих бесчисленных докладах и письмах с пометками “совершенно секретно”, “доверительно” и т.д., совершенно открыто писалось о секретном назначении офицеров. Такого рода письма на имя послов, консулов и обратно, запечатанные сургучными печатями и имеющие соответствующие надписи, обычно посылались простой почтой. Понятно, что в “черных кабинетах” эти письма подвергались соответствующей обработке, и не успевал еще офицер прибыть к месту новой службы, как контрразведка той страны, куда он должен был ехать, уже до мельчайших подробностей знала о его секретных поручениях и истинном его назначении

Посол в Берлине граф Шувалов находил маскировку негласных военных агентов шитой белыми нитками и в связи с низкой категорией должностей, на которые назначались негласные военные агенты. Так, 9 (23) февраля 1893 года он писал министру иностранных дел: “... Я шею полагать. что раз па офицеров возложена будет ответственная и сложная обязанность, то необходимо было бы для пользы самого дела поставить этих офицеров в такое положение, которое обеспечило бы их по мере возможности от подозрения германский правительством истинной цели их пребывания в пограничных местностях и рода их занятий До сих пор большинство наших консулов имеет при себе в качестве секретарей лиц вольнонаемных, занятых так сказать, черной работой, отчего и звание это в Германии считают равносильным канцелярским писарям.

Теперь же, если эти должности неожиданно займут люди, принадлежащие к высшим классам общества, с выдающимся образованием и положением, то не изволите ли Ваше превосходительство допустить, что у местных властей явится невольное подозрение об истинной причине появления подобных консульских секретарей в пограничных с Россией местностях

Раз же подозрение здешней полиции, зорко следящей за всеми русскими, будет возбуждено, то за нашими негласными агентами будет учрежден такой бдительный надзор, что всякая деятельность их всегда будет парализована. Хорошо еще, если дело ограничится этим, ибо в противном случае, при малейшей неосторожности со стороны нового секретаря консульства, мы рискуем иметь целый ряд самых прискорбных столкновений с опасностью испортить наши соседские отношения”[137]. Безусловно, разумные соображения.

На результаты деятельности негласных военных агентов оказывало негативное влияние и отсутствие четкой организации зарубежных сил разведки — военные “гласные” и негласные агенты, даже находясь в одной заграничной миссии, не составляли единый зарубежный орган разведки и не были связаны отношениями начальника и подчиненного.

Иллюстрацией вышесказанному может послужить то, что произошло с упоминавшимся выше полковником Десино, направленным в 1896 году в качестве негласного военного агента в Китай. При его назначении секретарем консульства в Чифу было допущено серьезное упущение — “не сочли нужным” закрыть принадлежность офицера, выступавшего под видом невоенного консульского работника, к вооруженным силам, а, следовательно, и к разведке. Более того, при Десино состоял помощник “негласного” военного агента — поручик русской армии, сохранивший свой военный чин.

Как и следовало ожидать, это свело на нет все преимущества такого прикрытия. Новоиспеченный секретарь консульства доложил в Петербург, что никого из европейцев и китайцев не обмануло его штатское платье и что все его принимают за военного агента, а некоторые в разговоре с ним даже прибегают к обращению “господин полковник”. Десино жаловался, что он как работник министерства иностранных дел должен “прикидываться ничего не понимающим в военных вопросах, лишен возможности посещать воинские части и учреждения”, а это затрудняет разведывательную работу[138].

Кроме неприятностей с прикрытием, двусмысленное положение Де-енно привело к трениям с “гласным” военным агентом К И. Вогаком и с его подчиненным — помощником “гласного” военного агента, которые приходилось улаживать дипломатическому персоналу миссии.

Жалобы неудавшегося негласного военного агента были услышаны в 1899 году (почти через три года после начала работы Десино в Китае). В Главном штабе нашли выход в отказе от должности негласного военного агента в Чифу и во введении для Десино должности официального военного агента “сместопребыванием в Шанхае” .

В докладе, представленном по инстанции в этой связи, говорилось: “В настоящее время коллежского советника Десино, как вполне подготовленного к исполнению обязанностей военного агента, полагалось бы назначить на должность второго военного агента в Китае, с переименованием в полковники со старшинством со дня производства в сей чин и с зачислением по Генеральному штабу”, на что последовало “высочайшее соизволение”[139].

Определенное негативное влияние на эффективность использования разведкой негласных военных агентов оказывало также невнимание высшего командования к мотивации службы и активной разведывательной деятельности офицеров за рубежом на должностях под официальным гражданским прикрытием.

Должности “гласных” военных агентов предоставляли офицерам возможности служебного роста и не ущемляли их сословного положения — ведь все они были офицерами Генерального штаба, а для негласных военных агентов на младших должностях при консульских учреждениях России за границей действовали очевидные возрастные ограничения, требовалось скрывать свое звание и саму принадлежность к русским вооруженным силам. Кроме того, на равных гражданских должностях в тех же российских загранучрежденнях работали лица менее высокого, чем у офицеров-разведчиков, сословного положения.

Хотя за офицерами “во время состояния их в консульских должностях” официально сохранялись “все права и преимущества военной службы (по чинопроизводству, выслуге, пенсии, эмеритуры и проч.), а также все особые права и преимущества службы в отдаленных областях”, денежное и иное содержание им назначалось “по штатам соответствующим консульским должностям по смете министерства иностранных дел”, которое было меньше, чем у военных агентов[140].

Поскольку в таких условиях институт негласных военных агентов оказался малорезультатнвным, то в 1894 — 1896 гг. упоминавшиеся выше Нольксн, Муравьев-Амурский и Миллер были отозваны из-за границы без последующей замены другими военными разведчиками. 19 (31) января 1896 года начальник Главного штаба Обручев докладывал военному министру Ванновскому, что деятельность негласных военных агентов “не эффективна”, и что есть предложение “лучше заменить их офицерами при наших миссиях в Штутгарте и Мюнхене и учредить должность помощника военного агента в Вене”[141]. Последнее предложение реализовано не было.

К категории негласных агентов, помимо негласных военных агентов и иностранцев, была сделана попытка отнести подданных из числа гражданских лиц, на официальных должностях МИД России. Так в 1892 году МИД, “признавая неудобным назначить офицера негласным военным агентом при нашем генеральном консульстве в Данциге, предложило возложить эти обязанности на вольнонаемного секретаря консульства, подпоручика запаса Фукса, отлично рекомендованным его ближайшим начальником действительным статским совепшиком бароном Врангелем”[142]. Главный штаб принял предложение министерства иностранных дел и назначил “г. Фуксу из сумм военного министерства по 1500 металлических рублей в год”[143].

Но военному министерству так и не удалось добиться назначения Фукса на должность штатного секретаря, в силу целого ряда выставленных причин: отсутствия таковой должности, невозможности Фукса вступить на государственную службу по своему мещанскому происхождению, и наконец, того факта, что Фукс даже не выдержал дипломатического экзамена[144].

В целом, категория негласных агентов состояла из негласных военных агентов и иностранцев, привлекаемых к сотрудничеству с разведкой. Военные агенты, как “гласные” так и негласные, профессиональной разведывательной, а тем более агентурной подготовки перед назначением на должность за границей в те годы не получали. Агентурную работу они вели полагаясь более на собственные представления об этой деятельности.

Сбор разведывательной информации в части военно-статистического описания территории соседних с Россией государств “лицами из состава военно-ученых экспедиций” был достаточно плодотворен. Так, “Описание Эрзерумского вилаета”, составленное полковником Н.Н. Пржевальским, было издано в 1902 году штабом Кавказского военного округа и использовалось при планировании операций на театре военных действий[145].

Однако к концу XIX века направление военно-ученых экспедиций в приграничные районы России и территории сопредельных государств с целью сбора разведывательной информации осуществляется значительно реже, чем ранее. Все чаще и чаще в командировку за границу с разведывательными целями направляются отдельные офицеры как под своими фамилиями, так и инкогнито под самыми различными предлогами. Таким образом, зарубежный компонент сил центрального органа военной разведки — лица из состава военно-ученых экспедиций, направляемых для сбора военно-статистичеких сведений в приграничные районы России и прилегающие к ним территории иностранных государств — трансформируется в офицеров, командируемых за границу с разведывательными целями, продолжая включать направление военно-ученых экспедиций. В январе 1903 года консул в Константинополе Власов докладывал в МИД: “Секретным донесением от 28 декабря минувшего года управляющий Генеральным консульством в Бушире довел до моего сведения, что крейсер “Аскольд” доставил в Бушир артиллерии штабс-капитана Шелковникова, который под видом члена Санкт-Петербургского Археологического института и Общества Востоковедения командирован штабом Кавказского военного округа на 8-мь месяцев в Багдад для наблюдения за деятельностью расположенного вдоль турецко-персидской границы 6-го турецкого корпуса”[146].

Командировки с разведывательными целями в ряде случаев были сопряжены с опасностью для личной безопасности и даже жизни разведчика. В 1886 году для сбора сведений о турецких укреплениях на Босфоре был направлен Генерального штаба генерал-майор А.Н.Ку-ропаткин (будущий военный министр — Примеч. авт.) . Все перипетии своей поездки Куропаткин красочно описал в мемуарных записках “Семьдесят лет моей жизни”, подготовленных им в годы Первой мировой и Гражданской войн.

“Сведения о Босфорских позициях в Главном штабе были недостаточны. Работа для пополнения их и определения, какими минимальными силами можно ограничиться при занятии нами Босфора, по воле государя была поручена мне, но она требовала большой тайны, поэтому пришлось принять на себя “для пользы службы” роль секретного агента или попросту шпиона, — вспоминает Куропаткин. — Работы нужно было производить только переодетым, с фальшивым именем. Поимка такого лица с чертежами турецких укреплений привела бы в Турции к быстрой расправевиселице. Заступничества нашего посла в Константинополе не следовало ожидать: он даже не должен был знать о моей командировке. Я мог надеяться (и то не на защиту в случае поимки, а на помощь при работах) на нашего военного агента в Константинополе генерала Филиппова и его помощника подполковника Чичагова, к тому жеь с первым можно было видеться только секретно”[147].

Куропаткину был выдан заграничный паспорт на имя коллежского асессора Александра Николаевича Ялозо, подписанный Петербургским генерал-губернатором Треповым. На Босфоре “должен был появиться в качестве скупщика скота”. В провожатые начальником штаба военного округа ему был выделен “секретный агенттурецкий подданный Ахмет Заиров”. Правда, для того чтобы оградить Куропаткина “от возможной измены с его стороны, семья Ахмета, проживавшая в Феодосии, была с его согласия арестована”.

Невзирая на многочисленные трудности, с которыми пришлось столкнуться Куропаткину, секретная миссия завершилась успешно.

Подобные командировки не были исключением. В “Докладной записке по Главному штабу”, составленной в Канцелярии Военно-ученого комитета 18 января 1894 года, констатировалось следующее:”.В округах Виленском. Варшавском и Одесском за последние два года для собирания негласных сведений широко применялась система секретных командировок офицеров за границу...”[148].

Офицеры, выезжавшие в краткосрочные командировки за границу с разведывательными целями, должным образом по выполнению разведывательных задач, особенно в плане скрытия своей принадлежности к разведке, по вопросам соблюдения мер конспирации также практически не инструктировались. Порой это приводило к их раскрытию перед местными властями, что снижало эффективность этой категории сил и средств военной разведки в целом.

К чему приводило пренебрежение специальной подготовкой разведчиков, видно из следующего курьезного случая. 10 июля (23 июля) 1895 года германский кайзер Вильгельм II писал российскому императору Николаю II:

“...Случиюсь одно происшествие, о котором, мне кажется, я должен сообщить тебе. Став известный среди нашего офицерства, оно произвело очень неприятное впечатление.

На борт”.Грозящего”судно, на котором я пригласил адмирала Скрыдлова и его капитанов пройти канал (речь идет о торжестве открытия Кильского канала — Примеч. авт.) тайный образом были приняты два инженерных офицера, о присутствии которых ничего не было заявлено нашим властям. Старшим был полковник Бубнов. Офицеры эти вместе с лейтенантом, специалистом этого дела, имевшим большой фотографический аппарат, все время делали снимки с наших фортов и батарей, заметки и рисунки, и наконец, когда Скрыд-лов заметил, что мой морской атташе был очень удивлен, увидя на судне совершенно незнакомых людей,они были ему представлены, как два управляющих водными работами и водными путями В Киле поведение Бубнова сдела зось настолько подозрительным, что полиция и жандармы стали за ним следить Он ходил переодетым в штатское платье и шатался вокруг укреплений, что иностранцам строжайше воспрещается”.

“Я полагаю, — пенял Николаю II германский кайзер, — что не совсем красиво, будучи приглашенным в качестве гостя и присутствуя на празднике в чужой стране, открывшей вам гостеприимно двери и пустившей вас в свою военную гавань, злоупотреблять гостеприимством, шпионя у своего друга, да еще надевая при этом личину. Последствием этого будет то, что к русским военным судам будут относиться с большим недоверием и создастся тягостное настроение, о котором я очень сожалею и которое я надеюсь преодолеть...”[149].

97

4 М. Ачсксесв «Военная разведка»*, кн. 1

2.3. Военная агентурная разведка силами периферийных (территориальных) органов

Входе военной реформы 1860—70-х годов в русской армии впервые были созданы территориальные органы военного управления — военные округа. Военные округа учреждались постепенно —процесс их формирования продлился с 1862 по 1906 год. Введение окружной системы военного управления повлекло за собой создание специальных органов военной разведки в штабах военных округов, которые приступили к организации и ведению разведки вооруженных сил государств, граничащих с территорией округа, то есть разведки на оперативном уровне.

Органы разведки в округах и подчиненных им соединениях комплектовались офицерами Генерального штаба (выпускниками академии Генерального штаба — Примеч. авт.) Общее количество должностей Генерального штаба в военных округах колебалось от двадцати пяти (в Варшавском) до восьми (в Финляндском)

В каждом армейском корпусе было четыре должности Генерального штаба — начальника штаба, старшего адъютанта и двух офицеров для поручений. В дивизии, в свою очередь, (стрелковой, пехотной, кавалерийской, казачьей) было по две должности Генерального штаба — начальника штаба и старшего адъютанта. В управлении каждой отдельной бригады было предусмотрено одна должность офицера Генерального штаба — начальник штаба. По две должности офицеров Генерального штаба имелось и в штабах крепостей[150].

Предполагалось, что офицеры на должностях Генерального штаба в штабах соединений должны организовывать и вести разведку, включая тайную агентурную, но на практике особенно последнее делалось лишь в редких случаях.

Штабы военных округов в приграничных округах (Варшавском, Виленском, Киевском, Кавказском) состояли из трех управлений: Управления генерал-квартирмейстера, Управления дежурного генерала и Управления начальника военных сообщений, а в остальных — из двух: Строевого и Мобилизационного.

Организация разведки сопредельной стороны и сбор разведывательной информации вменялась в обязанности Отчетных отделений Управлений генерал-квартирмейстеров штабов военных округов , которые возглавлялись офицерами Генерального штаба в должности старшего адъютанта такого отделения.

Координацию разведывательной работы штабов военных округов, хотя это и не предусматривалось напрямую действовавшими документами, осуществлял Главный штаб. Между штабами военных округов и центральными органами военной агентурной разведки не существовало четкого разграничения в части распределения разведывательных задач и глубины ведения разведки за рубежом. Не было организовано оперативного взаимодействия при решении разведывательных задач и четкой системы взаимного обмена разведывательной информацией, доведения ее до потребителей.

Разведывательные органы штабов военных округов в своей деятельности привлекали к тайному сотрудничеству иностранцев, командировали на проведение рекогносцировок под тем или иным прикрытием или предлогом офицеров Генерального штаба, использовали негласных военных агентов на консульских должностях в Азии и на Ближнем Востоке, осуществляли через тайную агентуру добывание разведывательных сведений и материалов, включая секретные документы. Кроме того, в отдельных случаях штабы военных округов направляли за рубеж негласных военных агентов.

Отставание, по сравнению с процессами, проходившими в Европе, в налаживании Россией военно-дипломатических сношений с государствами в азиатском регионе привело к тому, что в 70-е годы XIX столетия именно здесь наиболее активно развивался институт “негласных военных агентов”. Так, в 1872 году штаб Кавказского военного округа направил в Турцию двух офицеров на должности секретарей консульств, расположенных вдали от столицы[151].

О трудностях, с которыми приходилось сталкиваться штабам приграничных военных округов при организации разведки в ряде стран Ближнего и Среднего Востока свидетельствует доклад командующего войсками Туркестанского военного округа.

“Все практикуемые нами в настоящее время способы добывания сведений в Афганистане, — доносил командующий, — сводятся к трем источникам: 1) печать, 2) рекогносцировки офицерами и 3) сведения, доставляемые шпионами.

1) Печать. По доступности этого источника использование его не встречает особых затруднений и не требует принятия трудно осуществляемых мер.

2) Производство рекогносцировок офицерами Этим путем добыты самые ценные сведения. К сожалению, будучи применим в Китае, Персии и отчасти в Индии, по отношению к Афганистану он мало доступен и возможен лишь в приграничной полосе... Для улучшения его постановки необходимо открыть для нас границу Афганистана, то есть добиться возможности легального пребывания в Афганистане русских подданных, в качестве консулов или политических агентов, или для иных, например торговых дел.

3) Собирание сведений через шпионов Сведения, добываемые этим путем, составляют преобладающую часть всего получающегося разведками. В то же время эти сведения являются и наименее удовпетворитсль-ными по недостоверности, по неполноте и по несвоевременности”[152].

Однако практические результаты работы разведки округов напрямую зависели от инициативы офицеров Отчетного отделения штаба округа и были реально ощутимыми, лишь когда кто-либо из них предпринимал самостоятельные шаги по добыванию секретной информации о вероятном противнике.

Эффективность разведывательной деятельности военных округов в рассматриваемый период может быть оценена на следующем примере. В Главный штаб за 1903 — 1904 гг. отчетными отделениями штабов округов были представлены следующие материалы:

 — штабом Виленского округа — “Представлялисьрезультаты тайной разведки и рекогносцировок. Получены были в конце 1903 года очень ценные рекогносцировки линии Мазурских озер, сделанные полковником Володченко и капитанами Гиссером и Пневским”;

 — штабом Варшавского округа — “Были представлены в 1902 г. рекогносцировки линии Вислы полковников Широкова и Лаврентьева и подполковника Монкевица. С 1903 г. новых сведений не поступало. Недавно поступило в штаб предложение купить сведения о Кульме. Разрешено было израсходовать около 5. 000 руб., но документов еще никаких не получено. Получено: 1. Директива для охранения австрийских телеграфных и телефонных линий в случае военной опасности. 2. Общая часть мобилизационной инструкции для австрийского Ландвера. 3. Указания для мобилизации германских корпусов на случай войны с Россией”;

 — штабом Киевского округа — “1. Указания и расчеты по прикрытию мобилизации и сосредоточения австро-венгерской армии в Восточной Галиции. 2. Указания для общей мобилизации в округе XI корпуса (Львов) 3. Мобилизационный план 8-й кавалерийской дивизии (Станислав) 4. Секретные печатные мобилизационные инструкции и наставления. 5 Секретный ключ для шифрования. 6. Девять рекогносцировок дорог в Восточной Галиции, общим протяжением128 верст”;

 — штабом Одесского округа — “За 1903-1904 гг. было представлено только одно донесение, заключавшее в себе сведения, добытые чинами пограничной стражи о возведении румынами укреплений в Гульче”;

 — штабом Московского округа — “Ничего не представлено”;

 — штабом Кавказского округа — “Периодически представляются в Главный штаб сведения о положении дел в Азиатской Турции и в Персии, соспшвляющие сводку донесений наших консулов и негласных военных агентов. а также известий, почерпнутых из иностранных газет.

Представляемые донесения заключают в себе сведения политического и военного характера, причем в 1904 году они большею частью касались деятельности турецкого правительства по усилению боевой готовности войск пограничного с Кавказом IV корпусного округа, что отчасти объясняется армянскими волнениями.

В течение 1904 года в 7-е отделение Главного штаба всего поступило 22 таких донесения, не считая отдельных телеграфных сообщений о наиболее выдающихся фактах; важнейшие донесения постоянных агентов, находящихся в Малой Азии, а также специально командированных туда лиц, полностью представлялись в Главный штаб в копиях Вместе с тем, штаб округа доставляет в Главный штаб издаваемые им военно-статистические труды и картографические материалы”;

 — штабом Туркестанского округа — Представлялись ежемесячно рапорта со сведениями о сопредельных с округом странах. Эти рапорта представляют собою сводку сведений, полученных штабом округа от: 1. Штаба 2-го корпуса. 2. Начальника Керкинского гарнизона.

3. Начальника Термезского гарнизона. 4. Начальника Памирского отряда. 5. Нашего консула в Бомбее (иногда) б. Политического агента в Бухаре (иногда) 7. Офицера генштаба в Кашгаре. 8. Офицера генштаба в Кульдже.

Кроме случайных инстанций (5 и 6) остальные представляют свои сведения в штаб округа два раза в месяц. Сведения получаются от постоянных и случайных разведчиков, купцов, беглецов, бродяг и пр. Специально подготовленных разведчиков, вроде пундитов, а тем более разведчиков образованныхнет

 — штабом Закаспийской области — “Вошло в состав сведений, представленных штабом Туркестанского военного округа

 — штабом Приамурского военного круга — “Ничего не представлено”

 — штабом Кваитунской области — “Ничего не представлено”[153].

Судя по данным Главного штаба, наиболее активно и результативно разведка вероятного противника велась в самых важных на западе страны Киевском и Варшавском военных округах — по Германии и Австро-Венгрии, а также в Кавказском военном округе, противостоявшем давним противникам России —Турции и Персии. В этих округах широко использовалась зарубежная агентура из числа иностранцев и добывались секретные документы.

Обращает на себя внимание также работа штаба Туркестанского округа. Разведывательные сведения по сопредельной стороне добывались как офицерами-разведчиками, так и тайной агентурой. В силу специфики региона здесь в основном использовались способы наблюдения и осведомления, так как во многих случаях документальных материалов по интересующим разведку вопросам просто не существовало С учетом условий ведения разведки, штабом округа основной упор был сделан на четкую организацию деятельности всех органов разведки, непрерывность отслеживания обстановки, оперативность прохождения разведывательной информации, налаживание взаимодействия с представителями МИД России в Азии.

В остальных же округах разведка была менее активной и эффективной, а работа с тайной агентурой зачастую подменялась проведением рекогносцировок офицерами разведчиками. Военная разведка на Дальнем Востоке замыкалась на Наместника царя в регионе, в силу чего разведывательные сведения из этого региона в Петербург почти не представлялись.

До 1903 года штабы военных округов не имели права непосредственно сноситься с официальными военными агентами. В ноябре 1903 года было утверждено новое “Положение о письмоводстве в военном ведомстве”, в котором вопрос о непосредственном сношении штабов военных округов с официальными военными агентами был изложен в следующей редакции:

“Когда войскам встречается надобность в содействии наших военных агентов за границей, то с просьбами об этом следует обращаться в окружные штабы, начальники которых, в зависимости от содержания вопроса, сносятся с военными агентами или сами непосредственно, или через Главный штаб”[154].

Но, несмотря на это “Положение...” Военно-статистический отдел вполне обоснованно препятствовал непосредственным сношениям с военными агентами не только войсковых частей, но и штабов военных округов, настаивая, чтобы все сношения происходили лишь через него.


В русском военно-морском флоте функции периферийных органов разведки выполняли штабы морских сил на Балтийском и Черном морях, а также штаб эскадры Тихого океана, которые организовывали и вели разведку, используя, в частности, корабли-стационеры, то есть военные суда, постоянно находившиеся на стоянке в каком-либо иностранном порту.

Корабли-стационеры с конца XIX века и вплоть до начала Первой мировой войны находились в ряде портов Европы, Китая и Кореи. На Востоке предпочтение отдавалось Шанхаю, где имелся международный “сеттльмент” (особый район города, созданный для проживания иностранных подданных и не подлежащий юрисдикции местных властей — Примеч. авт.) и чей порт посещали военные корабли многих стран.

Командирам стационеров вменялась обязанность в том числе “по исследованию прибрежных стран и выяснению их стратегического, торгового и промышленного значения”, “наблюдение за деятельностью на Дальнем Востоке в военном, торговом и промышленном отношениях и предупреждения всего того, что может послужить во вред интересам России”[155]. Кроме того, на командиров стационеров ложилась “весьма серьезная задача наблюдения за передвижениями иностранных военных судов, за настроениями среди их командного состава”[156]. Такое наблюдение осуществлялось “как путем личного осведомления, сношений с командирами стационеров дружественных наций, таки из агентурных источников”[157].

2.4. Военная контрразведка

В конце XIX — начале XX вв. в России не существовало специального контрразведывательного института. Борьбой с иностранным шпионажем в вооруженных силах, то есть военной контрразведкой, частично занималось III (охранное) отделение Департамента полиции Министерства внутренних дел. Основной задачей III отделения являлась борьба с революционным движением в стране и российской эмиграцией за рубежом. МВД ограничивалось лишь периодическим направлением циркуляров, в которых поручало жандармским управлениям и охранным отделениям усилить наблюдение за иностранными разведчиками. При этом какие-либо инструкции по организации и проведению этой работы оно не давало, да и не в состоянии было дать.

О характере деятельности этой спецслужбы, ее силах и средствах, методах и способах работы можно судить по следующему примеру. 26 апреля (8 мая) 1897 года окружной интендант Петербургского военного округа в секретном письме информировал начальника Петербургского охранного отделения, что “к нему явился писарь Остроумов и сообщил следующее: к нему обратился писарь Шеляпин и предложил за хорошее вознаграждение передавать одному генералу в отставке данные о численности, расположении, вооружении войск... Остроумов уклонился от ответа и доложил начальству об этом”[158].

Начальник охранного отделения встретился с Остроумовым, дополнившим свой рассказ тем, что в случае согласия передать эти данные, ои должен был прийти в обусловленное время и день в сквер у Исааки-евского собора. Остроумову велено было изъявить желание представлять тайную информацию генералу в отставке, но при условии личной встречи с ним.

После встречи с начальником охранного отделения Остроумов был взят под наружное наблюдение, которое зафиксировало его контакт с писарем Шеляпиным. На следующий день он встретился у Исаакиевского сквера с пожилым мужчиной в партикулярном платье. Они о чем-то недолго разговаривали. После встречи пожилой мужчина зашел в дом... Вскоре установили, что в нем проживал действительный статский советник в отставке Парунов.

Через несколько дней состоялась встреча Остроумова с Паруновым в обусловленном месте с участием Шеляпина. Деловой разговор Парунов предложил продолжить у него дома, там с ним вела переговоры дочь

Парунова. Огоплрнвалпсь условия поставки военной информации... В порядке аванса дочь Парунова дала Остроумову и Шеляпину по 25 р. каждому. Им также было назначено время, день и место следующей встречи для получения информации.

На следующую встречу с Паруновыми Остроумову подготовили дезинформацию, которую он передал его дочери. Шеляпин не смог представить никакой информации, так как не имел к ней доступа, но, ничего не подозревая, искал пути ее получения... Наружным наблюдением были установлены все связи Парунова, среди которых были: адъютант коменданта С.-Петербургской крепости капитан Турчанинов, исполняющий обязанности начальника IV отделения главного интендантского управления Лохвицкий, секретарь при помощнике шефа жандармов Кормилин, чиновник Главного штаба армии поручик Шефгет, губернский секретарь Обидейко и другие должностные лира, которые являлись тайными информаторами Парунова. Он являлся резидентом австрийской разведки, и был завербован во время очередного вояжа за границу... Собрав материалы в отношении всех членов шпионской группы Парунова, охранное отделение приступило к их разоблачению. Задержания подозреваемых в шпионаже и проведенные обыски принесли положительные результаты. Все виновные в этом особо опасном государственном преступлении, за исключением Турчанинова, который покончил жизнь самоубийством в камере, были осуждены и понесли заслуженное наказание.

В ходе реорганизации Главного штаба, подготовка которой началась с упоминавшегося выше проекта 1900 года, в военном министерстве возникла идея создания собственного специального органа для борьбы с иностранным шпионажем.

В докладе на имя Николая II от 20 января (2 февраля) 1903 года военный министр Куропаткин отмечал, что “обнаружениегосударственных преступлений военного характера до сего времени у нас явилось делом чистой случайности, результатом особой энергии отдельных личностей или стечением счастливых обстоятельств, ввиду чего является возможность предполагать, что большая часть этих преступлений ос-пшется нераскрытыми и совокупность их грозит существенной опасностью государству в случае войны”[159]

Возложение же контрразведывательных функций на Департамент полиции ие представлялось, по мнению Куропаткина, целесообразным “...во-первых, потому, что названное учреждение имеет свои собственные задачи и не может уделить на это ни достаточных сил, ни средств, во-вторых, потому, что в этом деле, касающемся исключительно военного ведомства, от исполнителей требуется полная и разносторонняя компетентность в военных вопросах”. Задача особого органа должна была заключаться “в установлении негласного надзора за путями тайной военной разведки, имеющими исходной точкой иностранных военных агентов, конечными пунктамилиц, состоящих на пашей государственной службе и занимающихся преступною деятельностью и связующими звеньями между нимииногда целый ряд агентов и посредников в передаче сведений”.

Деятельность этого органа, как считал военный министр, должна была осуществляться по двум направлениям: “руководящему” и “исполнительному”. При этом уточнялось, что”...руководящее направление предполагало вскрытие вероятных путей тайной разведки иностранных государств, а исполнительноенепосредственное наблюдение за этими путями”.

Для организации первого направления деятельности, как указывалось в докладе, в состав органа по борьбе с иностранными шпионами должны быть включены военные специалисты, знакомые с организацией военных учреждений России. Для второго рода деятельности необходимы были специалисты по тайному розыску, то есть агенты-сыщики. Этот особый орган по борьбе с иностранным шпионажем военный министр предполагал учредить при Главном штабе и назвать его “разведочным” отделением.

С целью обеспечения эффективности работы отделения министр предложил сохранить в тайне его существование. Он считал желательным не прибегать к официальному учреждению отделения. В этой связи, для личного состава создаваемого органа предполагалось использовать такие наименования должностных категорий в Главном штабе, на которые формально не возлагались строго определенные функциональные обязанности. Подобными должностями являлись “стоящие в распоряжении начальника Главного штаба”.

На доклад Куропаткина Николай II наложил резолюцию “Согласен”. “Разведочное отделение” было образовано в июне 1903 года. Начальником отделения был назначен впоследствии плодотворно работавший по организации и ведению разведки Германии с территории Франции ротмистр В.II. Лавров. По соображениям конспирации, “разведочное отделение” в официальной структуре ГУГШ отсутствовало

К концу 1903 года в состав разведочного отделения помимо его начальника входили, “старший наблюдательный агент”, “шесть наружных наблюдательных агентов”, “агент-посыльный”, два агента “для собрания справок и сведений и для установок (выяснение фамилий лиц, взятых по наблюдению”, девять “внутреннихагентов” и два “почталь-она”[160]. “Наружные агенты” предназначались для работы на улице, а “внутренние” — “на квартирах, в разных правительственных учреждениях, в гостиницах, ресторанах и проч”.

В течение второй половины 1903 года под наблюдением состояли: “1. Австро-венгерский военный агент, князь Готфрид Гогенлоэ-Шиллинг-сфюрст; 2. Герминский военный агент, барон фон-Лютвиц; 3 Японский военный агент, подпочковник Мотоиро Акаши; 4. Служащий в департаменте торговли и мануфактур, коллежский секретарь Сергей Иванов Васильев; 5. Начальник 9 отделения Главного интендантского Управления действительный статский советник Петр Никандров Есипов”.

Постановке Васильева и Есипова под наблюдение предшествовало получение соответствующих сведений от “заграничных источников”. Так, на Васильева поступила информация, согласно которой он осенью 1902 гола продал одной из иностранных держав чертежи из конструкторского бюро Главного артиллерийского управления Военного министерства. За Васильевым выставили постоянное наружное наблюдение, организовали негласный досмотр его записной книжки, где удалось обнаружить шифрованные записи и список центральных военных учреждений Вывод, сделанный по итогам наблюдения, был однозначен: “На основании изложенного нужно заключить, что приведенные выше заграничные агентурные сведения относительно Васильева не подлежат сомнению...” [161].

Аналогичным образом проводилось расследование противозаконной деятельности начальника отделения Главного инспекторского управления Есипова. Он был “подчинен наблюдению ввиду установленной тождественности его с тем лицом, которое по указанию заграничного источника продает секретные военные сведения в Австрию и, между прочим, доставило в текущем году в Вену 440 листов одноверстной карты”. В ходе наблюдения была установлена связь Есипова с австрийским разведчиком[162].

26 декабря 1903 года (8 января 1904 года) военный агент Японии Акаши, согласно данным наружной агентуры, получил по городской почте письмо следующего содержания: “Буду на другой день в то же время. Ваш 1”. Руководство отделения приняло решение усилить наружную агентуру и срочно организовать внутреннюю. В результате проведенных мероприятий выяснилось, что квартиру помощника Акаши, капитана Тано, посещает неизвестный русский офицер. Приходит он регулярно, как правило, по субботам, во второй половине дня, остается примерно на час. В это же время туда приезжает и сам Акаши. Рано утром 17 (30) января Тано, за которым установили плотное наружное наблюдение, получил по почте записку: “Завтра в 4 часа буду у вас”. 18 (31) января — воскресенье. С учетом того, что незнакомец обычно посещал Тано по субботам, наблюдение решили продолжать два дня. И в тот же день было зафиксировано посещение офицером квартиры Тано. В результате проведенной установки выяснилось, что это был штаб-офицер по особым поручениям при главном интенданте ротмистр Ивков Вследствие явно конспиративного характера отношений Ивкова с Акаши и Тано он был взят под наблюдение.

Уже к концу февраля было принято решение задержать Ивкова по обвинению в шпионаже в пользу иностранной державы. На ход событий повлияло начало русско-японской войны. 26 января (8 февраля) 1904 года японская миссия и военный агент покинули Петербург и выехали в Стокгольм, откуда Акаши продолжил свою деятельность против России.

26 февраля (И марта) 1904 года начальник отделения Лавров, пригласив под благовидным предлогом Ивкова в Санкт-Петербургское охранное отделение, предъявил ему обвинение в государственной измене. Как следует из протоколов допроса, Ивков “после некоторого колебания признан себя виновным, показав, что он передавал Акаши и Таио различные секретные сведения военного характера частью из мобилиза-циониого тана, частью составленные по случайным данным”. В ходе допроса были получены и другие сведения, подтвержденные данными наружной агентуры. Так, 2 (15) февраля Ивков передал часть секретных сведений германскому военному агенту, получив за них 2000 рублей. Остальную сумму ему должны были вручить 28 февраля (12 марта) 1904 года, но арест этому помешал. В ходе обыска, проведенного в тот же день на квартире Ивкова, были обнаружены копии частей мобилизационного плана русской армии.

Дело ротмистра Ивкова закончилось довольно быстро. В докладной записке отмечалось:”... ко времени окончания предварительного следствия Ивков, находясь в заключении, окончил свою жизнь самоубийством”. Принимая во внимание высокий уровень организации пенитенциарной системы Российской империи, строгий контроль за заключенными, проходящими по столь серьезной статье, как “государственная измена”, а также тот факт, что ни одно из ведомств, причастных к расследованию, не было заинтересовано в доведении дела до суда, в ходе которого пришлось бы предавать гласности факт работы Разведочного отделения по целому ряду военных агентов иностранных (в том числе и союзных) государств, можно с большой долей вероятности утверждать, что Ивкову или помогли, или, по крайней мере, не помешали уйти из жизни[163].

К началу русско-японской войны ни Разведочное отделение Главного штаба, ни Департамент полиции МВД не смогли противостоять наплыву иностранных шпионов и, в первую очередь, японских. Помимо Главного штаба борьба с иностранным шпионажем была возложена в армии на разведывательные отделения штабов военных округов, а во флоте — на Главный морской штаб (иностранную его часть)

Как показала практика, “...шпионская деятельность иностранных государств” не встречала существенных препятствий со стороны военных органов, так как “совсем не было отпуска на контрразведку (содействие в иных случаях Департамента полиции было лишь на бумаге)” [164].

Созданное в 1903 году, Разведочное отделение являлось хорошо законспирированной, но весьма немногочисленной спецлужбой, не имевшей даже филиалов на местах. В результате Разведочное отделение Главного штаба не смогло стать центральным органом военной контрразведки в русской армии, да и сама попытка соединить военную разведку и контрразведку в каком-то органе вооруженных сил ни в рассматриваемый период, ни когда-либо в последующем положительных результатов не дала. Русская армия и ее разведывательные органы не располагали и, в силу своего положения в государстве, не могли располагать необходимыми по количеству и качеству специфическими силами и средствами для ведения контрразведывательной деятельности, в частности для наружного наблюдения, перлюстрации корреспонденции и т.д. Поэтому возложение на военное ведомство контрразведывательных функций вновь, как и в начале XIX века, никаких существенных результатов не принесло.

3. РОЛЬ И МЕСТО ВОЕННОЙ РАЗВЕДКИ В СИСТЕМЕ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ОРГАНОВ РОССИИ НА РУБЕЖЕ XIX — XX ВЕКОВ

Россия на рубеже XIX — XX веков, будучи естественным соперником наиболее мощных мировых держав в борьбе за рынки и ресурсы, нуждалась в надежном обеспечении своей национальной безопасности и защите национальных интересов в политической, экономической и военной областях, как в рамках системы межгосударственных отношений, так и для сохранения внутренней политической стабильности.

В систему государственных органов России, осуществлявших внешнюю функцию государства, входили, наряду с самим монархом, ведомства, сфера деятельности которых распространялась за пределы Российской империи. К таким ведомствам в те годы относились министерства: Иностранных дел, Внутренних дел. Финансов, Торговли и промышленности, Военное министерство и Морское министерство. Кроме того, в своей области внешними сношениями занимался Святейший синод, входивший до 1917 года в число высших государственных органов России.

Выполнять свои внешние функции по обеспечению национальной безопасности и защите интересов страны они могли только располагая достаточно полной, достоверной и своевременной информацией о намерениях, планах, состоянии и возможностях противостоявших Российской империи сил.

В мире, где противоречия между государствами и их коалициями разрешались в основном путем войны, важнейшим стал военный аспект национальной безопасности, то есть способность России противодействовать или сдерживать воздействие военной силы иностранных держав, средством политики которых эта сила являлась. Разведывательная информация, касавшаяся военной безопасности России, кем бы она не добывалась, объективно была наиболее важной, жизненно необходимой для нашего государства.

Регулярно получать разведывательные сведения можно было лишь за счет постоянного ведения зарубежной разведки, имея для этого необходимые специальные силы и средства, действующие как за границей, так и непосредственно в России.

Роль и место русской военной разведки как института государства на рубеже XIX—XX веков, то есть перед русско-японской войной, определялись именно важностью военной стороны обеспечения национальной безопасности и интересов России

До 1905 года вопросы военной политики входили в круг обязанностей в основном военного ведомства и Министерства иностранных дел, утверждались царем и ратифицировались Государственным Советом. Согласование действий между различными институтами государства по вопросам внутренней и внешней политики осуществлялось на так называемых межведомственных совещаниях.

Современник писал: “На этих совещаниях вопросы ставшись по почину представителей более заинтересованного ведомства, входившего часто без предварительного обсуждения вопросов с другими ведомствами, с соответствующим всеподданнейшим докладом, причем совещания эти имели зачастую задачею облегчить Его Величеству решение с южного государственного вопроса, определявшего целую совокупность дальнейших мероприятий и вызываемых ими денежных ассигнований След состоявшегося решения мало помалу заметался в архивах ведомства и со сменою руководителей политики и стратегии вновь возникавшие важные вопросы решались иногда без справки с прошлым, на основании исключительно обстановки данной минуты, вследствие чего происходили противоречия в направлении деятельности ведомств и межведомственные трения благодаря отсутствию совокупной преемственной работы”[165].

Рассмотрим, как решались задачи добывания разведывательных сведений военного характера органами российского государства, действовавшими в сфере межгосударственных отношений.

Российский император (с 1894 года — Николай II — Примеч. авт.) являлся единоличным правителем — главой государства, высшим органом государственного управления и, соответственно, высшим государственным органом внешних сношений.

Российская империя была наследственной монархией во главе с императором, обладавшим самодержавной властью. “Император Всероссийский есть Монарх самодержавный и неограниченный ... Повиноваться верховной его власти, не только за страх, но и за совесть, сам Бог повелевает” — записано в “Своде законов Российской империи” издания 1892 года[166]. Законодательную власть император осуществлял через Государственный совет (с 1810 г.), а государственным аппаратом руководил через Сенат, Совет министров и министерства. Император был Верховным главнокомандующим вооруженными силами России.

Военное министерство, при необходимости решения вопросов, выходящих за рамки его компетенции, апеллировало к императору. Так, в докладе, представленном в 1904 году на имя царя говорилось: “Относительно разведок этой важной отрасли деятельности окружного штаба, приходится отметить, что к сожалению полное закрытие доступа в А фгаиистан лишает нас возможности получать мапо-мачьски верные сведения об этой стране, представляющей при настоящем политическом положении особенный для нас интерес Приходится довольствоваться для разведок исключительно туземцами, среди которых не имеется подготовленных для этого дела людей, но за то несомненно есть не малое число лиц, готовых служить одновременно и нам и противнику. Принимая во внимание всю трудность такого положения, когда нам при столкновении с А фганистаном прийдется во многих случаях, особенно на первых порах, действовать с закрытыми глазами, я считаю долгом просить Ваше Императорское Величество, дабы были предприняты меры к устранению ненормального здесь пограничного положения, при котором доступ в Афганистан нам совершенно закрыт. Посему желательно добиться открытия для нас этой страны хотя бы в той мере, как то предоставлено ино-страшщм-европейцам и даже самим англичанам в Туркестанском крае и в Бухаре”. Против этого сообщения Николаи Романов написал: “Кминистру иностранных дел”[167].

Управляя политикой России за рубежом, направляя деятельность своих внешнеполитических, внешнеэкономических, полицейских и военных министерств и ведомств, царь осуществлял сношения с главами важнейших для Российской империи иностранных государств, особенно с монархами, династически связанными с Романовыми, в основном лично и через переписку. При хотя бы временном совпадении интересов России и того или иного иностранного государства, в таких личных сношениях монархов координировались внешняя и военная политика держав, передавалась и получалась информация об общем противнике.

Подобной информацией Николай II обменивался, например, с германским императором Вильгельмом II. Общение императоров принимало формы личных встреч, почтовой и телеграфной переписки. Наряду с “се-мейными”(дннасгическимн) вопросами в ходе переписки, которая началась в 1894 году и продолжалась до 1914 года, поднимались важнейшие для обоих государств военно-политические и военные проблемы.

Так, в письме от 3 (16) января 1902 года по просьбе Николая II кайзер практически изложил ход выполнения программы строительства германского военно-морского флота. Вильгельм II, в частности, писал: “Так как ты интересуешься нашим флотом, тебе б) дет любопытно узнать, что постройка нового броненосного крейсера “Принц Генрих” быстро подвигается к концу, его машины уже испытывались и результаты были весьма удовлетворительны. В конце зимы после испытания он, вероятно, присоединится к флоту. Мы надеемся, что новый линейный корабль “Карп Великий”, пятый из класса “Кайзер”. будет готов к испытанию на море в конце этой недели...”[168]

15 (28) ноября 1904 года Вильгельм II телеграфировал русскому царю: “По имеющимся у меня сведениям, потери японцев под Порт-Артуром равны пятидесяти тысячам человек: следовательно, они начинают чувствовать утомление от войны... Это побудило их обратиться в Париж и Лондон за посредничеством” [169].

Русский и германский императоры передавали секретную информацию не только непосредственно друг другу, но и давали указания после поступления соответствующих просьб о представлении таковой военным инстанциям Следствием этих обращений являлся, в частности, допуск на военные объекты монархов с их свитами, включающими и военных специалистов.

“Показанная мне по твоему приказу морская артиллерийская школа (в Ревеле), — выражал свою благодарность Вильгельм Николаю в письме от 2 ноября 1902 года, — является существеннейшей частью развития флота и подготовки его к работе”.”. Оказанное тобой мне доверие, — продолжал Вильгельм, — не является... неуместным, так как оно вполне взаимно Доказательством этого служит то, что секретные планы моих новейших судов, недоступные иностранцам, были переданы тебе и доверены скромности твоих морских властей” [170].

В отдельных случаях одна сторона передавала другой даже секретные документы. Передавая друг другу разведывательные сведения по иностранным государствам и обмениваясь информацией по собственным вооруженным силам, каждый из корреспондентов, конечно, действовал в своих собственных интересах. Тем не менее, переписка императоров позволяла российской стороне судить, в определенной мере, о политике Германии и способствовала более полному освещению вопросов по другим иностранным державам.

Министерство иностранных дел России активно использовало “политические сношения” с иностранными государствами для изучения последних, преимущественно в политической и экономической областях.

Наряду с гласными, применялись и негласные способы такого изучения. Методы и участники добывания секретной информации были самыми разными — от подкупа крупных иностранных политических деятелей, как в случае с Ш. Талейраном в бытность его министром иностранных дел Франции при Директории и Наполеоне Бонапарте, до оплаты разовых конфиденциальных услуг мелких правительственных чиновников в государствах пребывания российских посольств и даже перлюстрации дипломатической и иной корреспонденции.

Сведения политического, экономического и военного характера поступали из-за границы в т.н. центральные установления МИД, действующие в пределах империи — в Канцелярию МИД, а оттуда — в Азиатский департамент и Департамент внутренних сношений. Согласно “Учреждению Министерства иностранных дел” 1892 года, в Канцелярии сосредоточивалась вся политическаяя переписка МИД с миссиями за границей и с иностранными державами, а также между подразделе-ними МИД и внутри империи. В ведении Азиатского Департамента находились “дела политические, касающиеся Востока”, т.е. всех стран Ближнего Востока и турецкой Европы: всех стран Средней Азии, всех азиатских стран вообще, Дальнего Востока и Африки. На Департамент внутренних сношений возлагались “Все политические дела Западной Европы и Западного полушария”, “все консульские дела Европы и Нового света (с 1809 г.экспедиция консульских дел)”, “все дела”, касающиеся русских подданных этих регионов, посещающих Россию, а также “собрание и доставление другим ведомствам различных заграничных сведений”[171]. В состав центральных установлений МИД входил и департамент личного состава и хозяйственных дел, ведавший личным составом Министерства, а также составлением “финансовых смет”.

Наряду с центральными установлениями МИД существовали заграничные установления, или департамент внешних сношений В его состав входили “посольства России в великих державах”, миссии во всех остальных странах, с которыми имелись дипотношения, генеральные консульства, консульства, вице-консульства и консульские агентства. К великим державам были отнесены Австро-Венгрия, Англия, Германия, Италия, Северо-Американские Соединенные штаты, Турция, Франция и Япония (с 1905 г.).

За рубежом организация изучения страны пребывания, в том числе и негласными способами, включая использование тайной (негласной) агентуры, возлагалась на глав дипломатических представительств.

Перед отъездом в командировку до каждого руководителя загран-представнтельства России доводились письменные инструкции, подготовленные в канцелярии МИДа и завизированные императором. В них формулировались задачи и намечались возможные пути их достижения.[172]. Помимо этого составлялась дополнительная секретная инструкция, в которой очерчивался круг политических проблем, которые предстояло решать его руководителю средствами разведки. Так в сентябре

1897 года новому посланнику в Аддис-Абсбс П.М.Власову была составлена инструкция, начинавшаяся так:”В дополнение к данным уже Вам общим инструкциям, я считаю необходимым обратить внимание Вашего Превосходительства на некоторые вопросы, выяснение которых на месте будет одной из задач Вашей Миссии, имеющей, так сказать, разведочный характер”[173].

Обеспечение собственных расходов МИД на ведение зарубежной разведки негласными способами в интересах решения внешнеполитических задач предусматривалось сметой специальных секретных расходов министерства. Начало выделения ассигнований на секретные расходы было положено в 1857 году суммой в 2973 рубля[174]. В 1889 году общая сумма средств, выделяемых на “на неподлежащую оглашению надобность министерства иностранных дел” составила 125 973 рубля, а в 1901 году — уже 162 473 рубля[175].

Традиционно активную позицию в части сбора разведывательных сведений и материалов в конце XIX — начале XX века занимало Российское посольство в Турции. В.Н.Нелидов, посол в этой стране, в связи с назначением нового главы загранпредставительства — И.А.Зиновьева — в письме министру иностранных дел России В.Н.Ламздорфу от 15 сентября 1897 года затрагивает вопрос “об истощении особого кредита на добывание секретных сведений”: “Ныне, имея в виду огромную пользу, приносимую интересам Императорского Правительства возможностью получать этим путем самые секретные и важные сведения, о чем хорошо известно Императорскому министру, я считаю долгом в интересах службы тем более ходатайствовать о возобновлении этого кредита, что для нового посла еще важнее будет иметь средства следить негласным образом за изменчивою и неискреннею деятельностью султана и его правительства. Но кроме этого для действительного тайного советника Зиновьева весьма важно будет мочь сохранить на службе Императорского посольства лицо, которое заведует этой частью и которое под званием штатного драгомана оказывает посольству неоценимые услуги. Лицо это, Викентий Хабжибиар, человек, душою преданный своему делу, пользующийся всеобщим доверием и уважением, вместе с тем умеющий ловко употребить свои многочисленные связи в Турции, в христианских и иностранных кругах для доставления Императорскому посольству полезных сведений”[176].

Задача добывания разведывательной информации за рубежом негласными способами ставилась перед МИД неоднократно, в частности, Протоколом совещания 1892 года Когда в 1891 году Германией, Австро-Венгрией и Италией был подписан договор о “Тройственном союзе”, это справедливо было расценено в России как закрепление потенциальной угрозы. 27 июля (8 августа) 1892 года состоялось совещание военного министра и министра внутренних дел, а также товарища (заместителя — Примеч. авт.) министра иностранных дел.

После обсуждения вопроса об обеспечении своевременного получения сведений о проведении мобилизации в Германии и Австро-Венгрии участники совещания записали, что “для того, чтобы указанные весьма вероятные мероприятия наших соседей не могли захватить нас врасплох, должна быть обеспечена своевременная и верная доставка военно-политических сведений из Германии и Австро-Венгрии”.

Руководители министерств признали, что подобные сведения, негласные по своему характеру, “могут добы аться русскими консулами при надлежащей организации дела”. Протоколом совещания предусматривалось: “Военное министерство должно принять меры к ознакомлению консулов наших в Германиии Австро-Венгрии с техникой мобилизации войск этих государств и вообще приведения их вооруженных сил на военное положение с тем, чтобы доставляемые консулами по этому предмету сведения основывались па вполне точных и несомненных признаках”.

Совещание обратило внимание на то, что “министерству иностранных дел следует подыскать в соседних государствахДании, Швеции. Англии частных лиц. заточающихся торговлей или иных, при посредстве коих российские консулы в Германии и Австро-Венгрии могли бы передавать в Россию важные военно-политические сведения телеграммами, изложенными условным языком”.

“Протокол совещания” был утвержден царем[177].

Несмотря на признанную совещанием важность координации на государственном уровне разведывательной деятельности различных ведомств, системы контроля за выполнением принятых решений создано не было и положения “Протокола...” остались на уровне рекомендаций.

Ведение тайной агентурной разведки, хотя на это и выделялись специальные средства, не являлось обязательным для российских дипломатов за границей, а предоставлялось “на их усмотрение”, что порождало пассивное отношение к делу разведки со стороны большинства сотрудников министерства. Кроме того, сказывалась трудность квалифицированного отслеживания состояния иностранных вооруженных сил, учитывая их уровень развития в конце XIX — начале XX вв., людьми далекими от воинской службы. Немногочисленная негласная агентура МИД из числа иностранцев состояла в основном из так называемых “доброжелателей”, то есть лиц, предлагавших свои, зачастую одноразовые, конфиденциальные услуги российским представителям. В этой связи, поступавшая в Военное министерство через МИД информация военного характера чаще всего была получена случайно или попутно.

Тайная агентурная разведка, в особенности имевшая военную направленность, в Министерстве иностранных дел держалась по сути дела на отдельных энтузиастах, которые были редким исключением из общего правила. Внимания читателя заслуживают примеры инициативы таких дипломатов, как русский консул в Кашгаре Николай Федорович Петровский, который в конце прошлого века на свой страх и риск, не имея специально выделенных средств, в течение ряда лет вел через местных жителей разведку кашгарского района. 19 (31) мая 1891 года действительный статский советник Н.Ф. Петровский докладывал в Азиатский департамент МИД: “.. .недостаток в военном и политическом отношении сведений касательно Восточного Туркестана и местностей ему. кроме русских владений, сопредельных, давно уже был мною замечен: консульство своими средствами, а больше всего—личными связями с нашими и китайским подданными мусульманами, стараюсь восполнить этот недостаток, чему может служить доказательством ряд донесений в Азиатский департамент о событиях и слухах политического и военного характера”. “В этом году, — продолжал Петровский, — была составлена мною “Программа наставления и вопросов туземньш разведчикам” (на русском, тюркском и персидском языках) и 4 (16) февраля... препровождена на усмотрение начальника Азиатского департамента...”[178].

Инициатива Петровского встретила одобрение не в Министерстве иностранных дел, а в Военном министерстве. Более того, Главный штаб стал отпускать ему по смете военного ведомства 500 рублей в год на организацию и ведение разведки военной направленности.

При канцелярии министра был шифровальный департамент с двумя отделениями. В одном отделении шифровались сообщения министерства послам и консулам за границу и разбирались получаемые от них из-за границы сообщения. Во главе этого отделения долгие годы стоял барон К.И.Таубе. В другом разбирались копии с шифротелег-рамм, перлюстрированных в “черном кабинете” главного телеграфа в Петербурге, а также присылаемые на этот телеграф из больших городов Российской империи (Москвы, Варшавы, Киева, Одессы и др.), являвшихся местом пребывания иностранных консулов. Штат этого второго отделения шифровального департамента состоял из 10-12 человек во главе с Н.К.Долматовым. Известный русский криптограф того времени В.И.Кривош-Неманич, вспоминая позднее о работе этого отделения, писал, что среди его сотрудников действительными знатоками дела были всего два-три человека, весь же остальной штат чиновников имел лишь весьма отдаленное представление об искусстве шифрования и дешифрования[179].

Специального учебного заведения, где бы преподавалось искусство криптографии, в России не было, и поэтому чиновникам в шифровальный департамент, как, впрочем, и во все другие департаменты министерства, назначались лица, обладающие сум мой определенных знаний и известными способностями, окончившие лицеи или юридический факультет. Крупным недостатком являлось и то, что работники дешнфро-вального отделения владели в основном лишь французским, немецким и (некоторые) английским языками. Между тем министерство постоянно испытывало потребность в специалистах, владеющих и другими, более редкими языками. Поэтому департамент постоянно обращался за квалифицированной языковедческой помощью к ученым, преподавателям, иным лицам, владеющим тем или иным языком. Так, для помощи в дешифровании иностранной дипломатической переписки привлекались профессор Попов, преподававший в Петербургском университете китайскую словесность, и его однофамилец Попов, окончивший факультет восточных языков и хорошо знавший японский язык. Последний за счет министерства был даже направлен в командировку в Японию с целью совершенствовать свои знания в языке. Для переводов с венгерского или, как тогда говорили, мадьярского языка обращались за помощью к Крнвошу-Неманичу, работавшему в Генеральном штабе. Цензоры Комитета иностранной цензуры Смирнов и Жуковский переводили письма соответственно с турецкого и персидского языков. Все эти люди для дешифрования получали в министерстве коды, которые разрешалось брать домой. Эти коды департамент приобретал в Брюсселе у некоего де Вернина. Таким образом, в шифровальном департаменте была собрана полная коллекция кодов, и департамент даже делился ими с генеральными штабами армии и флота. Бывали случаи, когда дешифровальщики департамента самостоятельно составляли коды. Так, однажды, когда долго не удавалось купить один германский код, двум сотрудникам было дано поручение его восстановить по ежедневно получаемым министерством многочисленным копиям с телеграмм, зашифрованных этим кодом. Над этим заданием работали больше года два человека. Когда работа приближалась к концу и код был уже в значительной степени раскрыт, немцы вывели этот код из действия или сменили ключ, и, таким образом, вся работа пропала даром[180].

Иностранные державы, как и Россия, обычно использовали в переписке десятки различных кодов, хотя основными из них были всего два или три. Остальные являлись лишь вторичными кодами, основанными на двух первоначальных. Считалось удобнее располагать старый код в ином порядке, нежели создавать новый код.

Дешифровальщики всегда работали в тесном контакте с разведкой, одна из важнейших задач которой заключалась в том, чтобы выкрасть и сфотографировать код, естественно, положив затем на место, дабы его не скомпрометировать. Ставилась и более трудная, но и более эффективная задача — внедрить агента в среду противника, с тем чтобы получить доступ к шифрам и кодам. Эта сторона работы разведки освещена в литературе достаточно подробно.

Большим подспорьем в раскрытии шифров и кодов являлись полученные агентурным путем открытые тексты, которые можно было сопоставить с шифрованными сообщениями. Для кодов, например, это сразу давало достаточное число раскрытых кодовых групп, после чего значительно облегчалась работа по дешифрованию других сообщений. Зачастую коды просто-напросто покупались и продавались.

В июне 1904 года Чарльз Хардинг, занимавший пост посла Великобритании в Санкт-Петербурге с 1904 по 1906 год, докладывал в британское Министерство иностранных дел, что он перенес “чрезвычайно огорчивший его удар”, обнаружив, что начальнику его канцелярии была предложена огромная по тем временам сумма в 1.000 фунтов за то, чтобы он выкрал копию одного из дипломатических шифров. Он также сообщил, что один видный русский политик сказал, что ему “все равно, насколько подробно я передаю наши с ним беседы, если это делается в письменной форме, но он умолял меня ни в коем случае не пересылать мои сообщения телеграфом, поскольку содержание всех наших телеграмм им известно”[181].

Европейским центром такой деятельности разведок того времени была Вена — сердце Балканских государств, где сталкивались интересы многих стран. В Вене производились всевозможные сделки по покупке и продаже копий секретных документов, писем, карт, кодов, планов, чертежей и т.п. Там Германия агентурным путем приобрела английский военно-морской шифр, Австро-Венгрия получила итальянский шифр.

Кроме Вены, Россия приобретала коды в Париже и Брюсселе, где известные лица открыто продавали иностранные коды за определенную цену. При этом коды, представлявшие меньший интерес, например греческий, болгарский или испанский, которые и достать было легче, ценились дешевле — в полторы-две тысячи рублей, а такие коды, как германские, японские или американские, стоили по несколько десятков тысяч; цены же шифродокументов остальных стран колебались между 5 и 15 тыс. Этим торговцам кодами и можно было давать заказы достать тот или иной новый код, и они выполняли все заказы в весьма непродолжительные сроки[182].

Министерство внутренних дел (МВД) занималось обеспечением, в основном, внутренней безопасности Российской империи. В МВД России в сфере связей с зарубежными государствами действовали и использовали агентурные силы и средства Департамент государственной полиции, Штаб Отдельного корпуса жандармов, Департамент духовных дел иностранных исповеданий, а также, в части решения некоторых разведывательных и контрразведывательных задач, Главное Управление почт и телеграфов.

Министерство внутренних дел было создано в 1802 году. В его обязанности входило руководство органами полиции. В 1811 году из МВД выделяется Министерство полиции, просуществовавшее до 1819 года,

в котором руководство полицией было вновь возложено на Министерство внутренних дел.

С 1811 года вопросами политической полиции занимается Особенная канцелярия Министерства полиции, ас 1819 года — Министерства внутренних дел. В феврале 1880 года была создана Верховная распорядительная комиссия по охранению государственного порядка и общественного спокойствия. Ее главной задачей было объединение усилий всех жандармско-полицейских органов для борьбы с революционным движением. В августе этого же года Верховная распорядительная комиссия была ликвидирована и был организован Департамент государственной полиции МВД (позднее — Департамент полиции), с одновременным упразднением III отделения. и.

Департамент полиции по своей внутренней структуре состоял из нескольких делопроизводств, из которых 3-е до конца 19 века заведовало делами политического розыска: надзором за политическими организациями и партиями, борьбой с ними, а также с массовыми движениями, руководством всей внутренней и заграничной агентурой, охраной царя. С января 1898 года важнейшие дела 3-го делопроизводства были переданы в специально учрежденный Особый отдел[183].

Особому отделу была подчинена и деятельность новых специально созданных секретных органов политического сыска, которые использовали внутреннюю негласную агентуру — Отделения по охранению порядка и общественной безопасности, т.н. охранные отделения

Вопрос о создании постоянной зарубежной агентуры был поставлен на повестку дня после событий 1-го марта 1881 года — убийства Александра II. В этом же году вступивший в должность директора департамента государственной полиции (в конце 1881 года департамент государственной полиции был переименован в департамент полиции)

В.К. фон-Плеве в докладе министру внутренних дел графу Н.П. Игнатьеву следующим образом обосновал свои предложения: “Политические процессы последнего времени дают основание предполагать, что хотя социально-революционный заговор гнездится в самой России, тем не ме- -нее некоторые его представители находятся за границей, и в числе их встречаются как люди, временно таи пребывающие вне активного участия в террористических и иных революционных предприятиях на месте действия, так равно и старожилыэмигранты, посвятившие себя литературной разработке вопросов, выдвигаемых ходом русского противоправительственного движения”[184]. Наблюдение за русской эмиграцией за границей, — делал вывод Плеве, — систематическое и негласное, составляет поэтому главную заботу русской государственной полиции. “Успешное преследование этой задачи, — развивал свою мысль директор департамента государственной полиции, — зависит в огромной степени от содействия иностранных полиций...

Заручиться им, где с ведома, а где и помимо местной верховной власти представляется желательным. Ради этого полезно бы прикомандировать к нашим представительствам: в Берлине, Пеште, Бухаресте, Женеве, Лондоне и Париже по одному агенту департамента государственной полиции, не носящему, однако, сего звания гласно, для сношений как с иностранными полициями, так равно и с корреспондентами русской полиции, уже находящимися на местах” .

Претворение в жизнь предложений докладной записки было начато без всяких промедлений. Так, 2-го октября 1881 года граф Игнатьев иаписал министру иностранных дел Гирсу: “Вразговоре, происходившем между нами несколько времени тому назад, я имел случай обратить внимание Вашего Высокопревосходительства на безотлагательную необходимость воспользоваться готовностью французского правительства установить между нашею государственной и французскою полициями прямые и непосредственные сношения”[185]. По мнению Игнатьева, генеральный консул в Париже мог бы служить в этом случае естественным посредником между парижской полицейской префектурой и Департаментом государственной полиции в Санкт-Петербурге.

Постоянная заграничная агентура Департамента полиции начинает действовать с 1883 года. К концу XIX века было налажено тесное сотрудничество Департамента полиции Министерства внутренних дел России с полициями Франции, Германии и Австро-Венгрии. Была создана должность заведующего заграничной агентурой Департамента полиции со штаб-квартирой в Париже в помещении русского посольства. Заведующий заграничной агентурой иногда назывался политическим агентом.

С 1892 года по 1902 год заграничной агентурой заведовал Петр Иванович Рачковский. “В конце декабря 1900 года, — докладывал Рачковский в Санкт-Петербург, — я приступил к организации Берлинской агентуры, с каковой целью мною был командирован туда инженер Гартинг и 3 наружных агента”[186] “Берлинская полиция отнеслась крайне подозрительно к осуществлению нашего мероприятия, полагая, вероятно, что мы задались мыслью водвориться в Германии для военного розыска или по другим каким-либо политическим соображениям”. —описывал Рачковский трудности, с которыми ему пришлось столкнуться. — Путем весьма продолжительных переговоров мне, наконец, удаюсь убедить полицейскую власть в действительных задачах организации”[187]. Рачковский, пользуясь связями своей жены-француженки, завязал знакомства с рядом ведущих государственных деятелей, включая даже президента Франции.

В 1902 году Рачковского сменил Леонид Александрович Ратаев, который вышел в отставку в 1905 году и поселился в Париже, где был известен под фамилией Рихтер[188]. В дальнейшем должность заведующего заграничной агентурой занимал Аркадий Михайлович Гартинг, заведовавший с 1902 года агентурой в Берлине, которая сыграла заметную роль в добывании разведывательной информации. В ходе русско-японской войны на Берлинскую агентуру была возложена важная задача — обеспечение безопасности следования из Балтийского моря вокруг Европы на Дальний Восток эскадры адмирала З.П.Рожественского.

Несомненной заслугой Гартинга явилось налаживание им систематического поступления в МВД разведывательной информации о деятельности сотрудников японских спецслужб в Европе. Однако, несмотря на определенные успехи, Берлинская агентура, по настоянию Ратае-ва, руководствовавшегося чисто карьеристскими мотивами, в начале 1905 года была упразднена, с переподчннением ее сотрудников заведующему Парижским отделением.

Достаточно результативной являлась деятельность Балканского отделения Заграничной агентуры, находившегося в Бухаресте. Балканское отделение успешно работало с начала 80-х годов XIX века, занимаясь сбором разведывательных сведений и материалов, разработкой российской эмиграции, пресечением контрабандной торговли.

В организационном плане агентура на Балканах была подчинена начальнику Одесского охранного отделения, которому и отпускались финансовые средства на ее содержание.И здесь подозрительность Рата-ева, нежелание предоставить своим подчиненным свободу действий привели в конце 1904 года к ликвидации Балканской агентуры как самостоятельного подразделения[189].

Руководители заграничной агентуры Департамента полиции получали интересующие их сведения не только от полиции иностранных государств, но и от привлеченной к сотрудничеству тайной агентуры, состоящей из русских подданных и иностранцев.

Департамент полиции иногда далеко выходил за рамки функций политической полиции, таких как наблюдение за деятельностью русских революционных организаций и отдельных революционеров за границей. В ряде случаев этот орган оказывал помощь военному ведомству, достаточно тесно сотрудничая с военными при решении конкретных разведывательных задач Практиковался взаимный обмен информацией, а при возникновении особых обстоятельств, например, при внезапном откомандировании военного агента из страны — даже передача агентуры для сохранения источников и обеспечения возможности продолжения получения Россией разведывательных сведений.

Так, 23 января (7 февраля) 1905 года военный агент России в Стокгольме Генерального штаба полковник Алексеев личным рапортом на имя начальника военно-статистического отдела Главного штаба доложил, что в соответствии с полученными указаниями “,поставил в известность русского политического агента г. Гартинга о всех имеющихся сведениях по размещению японских военных заказов в Швеции на производство снарядов на заводе “Бофорс”, а также передал последнему своих агентов.

Далее Алексеев доносил: “Всего с сентября 1904 года по 17 января 1905 года мною израсходовано и подлежит возврату нашему генеральному консулу нижеследующая сумма:

Шведским агентам

а) уплачено генеральным консулом в Стокгольме сыскному агенту750 крон;

б) уплачено агенту, рекомендованному г. Гартингом400 крон;

в) выдано двум агентам гетеборгского экспортного отделения за слежение за отправлением грузов по каналу из Бофорса200 крон;

г) выдано им же за слежение за отправкой бофорских грузов из Гетеборга400 крон.

Датскому агенту ездившему в Бофорс для проверки первых сведений о заказах и констатировавшему наличие таи японского инженера Нуда200 крон.

Всего: 1950 крон.

Со вступлением и приемом г. Гартингом бофорского дела, я свою деятельность в этом вопросе прекратил.

Полковник Алексеев”[190].

Отдельный корпус жандармов был образован в 1827 году. В качестве исполнительного органа III отделения Его Императорского Величества собственной концелярии — Шефом Отдельного корпуса жандармов был назначен управляющий III отделением. На III отделение возлагались функции “исполнительной полиции по призыву гражданских властей”, то есть “рассеяние законом запрещенных скопищ дзя усмирения буйства и восстановления нарушенного порядка и т. д.”, а также обязанности, заключающиеся “в обнаружении и исследовании государственных преступлении; в охранении внешнего порядка, благопозучия и общественной безопасности в районе железных дорог; в осмотре паспортов в некоторых портах и пограничных местах Империи; в надзоре за государственными преступниками, содержащимися в Шписсельбургской и Карийской тюрьмах”[191].

III отделение состояло из четырех экспедиций, назначение которых прямо определялось задачами и основными направлениями деятельности этого учреждения. Первая экспедиция занималась предупреждением политических выступлений, вела борьбу с тайными обществами и заговорами, осуществляла надзор за государственными преступниками и “подозрительными” людьми. Вторая экспедиция осуществляла надзор за религиозными сектами. Третья — выполняла в основном функции контрразведки. Четвертая —занималась “всеми вообще преступлениями”.

В 1827 году был образован Отдельный корпус жандармов, шефом которого был назначен управляющий 111 отделением

В распоряжении III отделения имелась внутренняя и заграничная агентура. К числу заграничной агентуры относились т.н. чиновники “по особым поручениям”, которые время от времени отправлялись за границу для сбора сведений о политических эмигрантах. Создание системы заграничного политического сыска России в значительной степени облегчалось существованием в 30-е годы XIX века Священного союза.

В 1834 году между Россией, Австрией и Пруссией было заключено соглашение о взаимном сотрудничестве и сборе сведений о политических эмигрантах.

В 1880 году с упразднением III отделения заведование корпусом жандармов было возложено на министра внутренних дел. Товарищ министра внутренних дел являлся командиром Отдельного корпуса жандармов.

Отдельный корпус жандармов состоял из штаба (на должность начальника штаба назначался генерал, который продолжал числиться по Генеральному штабу — Примеч. авт.), окружных, губернских, городских и уездных жандармских управлений, жандармских полицейских управлений на железных дорогах, жандармских дивизионов и городских конных команд. Кроме того, существовали еще крепостные жандармские команды и полевые жандармские эскадроны, которые несли военно-полицейскую службу в районах расположения войск как в мирное, так и в военное время.

В корпус жандармов принимались офицеры, “потомственные дворяне, не католики, не имеющие долгов, окончившие по 1-му разряду военные и юнкерские училища, прослужившие не менее трех лет в строю”. Удовлетворявшие этим требованиям должны были выдержать предварительные испытания при штабе корпуса жандармов для занесения в командирский список. А затем по мере появления вакансии прослушать четырехмесячные курсы в Петербурге и сдать выпускной экзамен[192] Выполнение Отдельным корпусом жандармов поставленных задач в ряде случаев сопровождалось сбором разведывательной информации, включая и военную. В первую очередь это относилось к жандармским управлениям в приграничных районах и жандармским полицейским управлениям железных дорог, в зону ответственности которых входили и пограничные пункты.

Последние привлекались в отдельных случаях периферийными органами военной разведки для организации связи и руководства имеющейся у штабов военных округов негласной агентуры. Так, в феврале 1904 года начальник штаба Киевского округа писал начальнику штаба Отдельного корпуса жандармов В.А.Дедюлину: “Во вверенном мне штабе средством для сбора разного рода сведений по Австро-Венгрии... служит негласная агентура... находящаяся на службе в штабе округа В видах крайней осторожности, которая требуется при сношениях с этими разведчиками, связь с последними (руководство их деятельностью, передача поручений, прием донесений и т д.) поддерживалась до сих пор не непосредственно чинами штаба, а через посредство начальников жандармских железнодорожных отделений...

Понятно, что начальники отделений, живущие постоянно на границе, знакомы вполне с приграничным населением, владеют своей собственной негласной агентурой и, вместе с тем, находясь всегда в сношениях с чинами пограничной стражи,разумеется при расположении последних к делу сбора сведений о соседних государствах, могут принести громадную пользу по негласной разведке”.[193]

Решению разведывательных задач жандармскими чинами способствовали и подписанные соглашения с правительствами Австро-Венгрии и Германии в 90-х годах об установлении сотрудничества офицеров Отдельного корпуса жандармов с австрийскими и германскими властями в пограничных пунктах, в том числе и “для обеспечения границ от перехода эмигрантов и ввоза сочинений революционного содержания в пределы империи”. 13 (25) августа 1883 года министр внутренних дел Плеве писал начальнику Варшавского жандармского губернского управления Шпилиотову: “Для устройства более удобного обмена сведений между нашей и иностранными полициями, состоялось соглашение с германским правительством об установлении непосредственных сношений между офицерами отдельного корпуса жандармов в Вержболове, Граеве, Млаве, Александрове и Границе и должностными лицами германской полиции в соответствующих пунктах, т. е. в Эйдкунене Простке-не, Нейденбурге, Торне и Бреславле”[194]. Связи военного ведомства с Отдельным корпусом жандармов в части сбора разведывательной информации в начале XX века только намечались.

Департамент духовных дел иностранных исповеданий Министерства внутренних дел контролировал неправославные конфессии, секты и движения религиозного толка, их связи с заграницей, используя исключительно агентурные (негласные) методы. Контроль осуществлялся не только в России, но и за рубежом.

В 1900 году на должность исполняющего обязанности агента по римско-католическим делам в Риме был назначен Иван Федорович Манасевич-Мануйлов. “Сверхштатному чиновнику особых поручений 8 класса при Министерстве внутренних дел” было поручено организовать в Риме секретное наблюдение за прибывающими из России священнослужителями римско-католической церкви и, в особенности, за сношениями последних с кардиналом Ледоховским, являвшимся в то время главным руководителем антирусской агитации среди католического духовенства[195].

Как достигал Мануйлов своих целей, можно судить по одной из его многочисленных докладных записок: “Мною были приняты меры к подысканию в известных сферах людей, которые за денежное вознаграждение могли бы держать меня в курсе всего того, что происходит. После тщательного ознакомления с отдельными кружками мне удаюсь заручиться сотрудничеством 2-х католических священников, пользующихся полным доверием в здешних посольских сферах. Кроме того, я имею возможность войти в сношения и пользоваться услугами двух лиц в Кракове и одного лица во Львове. Мне казалось возможным заручиться содействием итальянского правительства, что и было достигнуто путем дипломатических переговоров поверенного в делах и соглашением, происшедшим между директором политической полиции в Риме г. Леопарди и мною. С известными сотрудниками и содействием местных властей, наблюдения за польскими происками могут дать полезные результаты” [196].

Однако деятельность И.Ф.Манасевича-Мануйлова не ограничивалась только наблюдениями за прибывающими из России священнослужителями римско-католической церкви. В августе 1902 года по распоряжению министра внутренних дел Плеве Мануйлов был командирован в Париж на шесть месяцев “для установления ближайших сношений с иностранными журналистами и представителями парижской прессы в целях противодействий распространению в сей прессе ложных сообщений о России с отпуском ему 1500 рублей в виде жалованья и 300 рублей на расходы”. В октябре 1903 года Мануйлов сообщил в Департамент полиции, что вошел в переговоры с римским журналистом Белэ-ном, который за вознаграждение в 200 франков в месяц согласился снабжать его сведениями о всем, что происходит в итальянских социалистических кружках и в редакции газеты “Avanti”, и что, кроме того, польский журналист Домбровский выразил согласие за вознаграждение в размере 500 франков в месяц давать сведения из сфер, близких к журналу “European”[197].

С началом русско-японской войны 1904—1905 гг. деятельность Мануйлова приобрела новую направленность Справка Департамента полиции следующим образом характеризует его работу ”...Мануйловым была учреждена непосредственная внутренняя агентура при японских миссиях в Гааге, Лондоне и Париже, с отпуском ему на сие 15820 рублей; благодаря сему представилось возможным, наблюдая за корреспонденцией миссий, получить должное освещение настроений и намерений нашего врага; кроме того, Мануйлову удалось получить часть японского дипломатического шифра и осведомляться таким образом о содержании всех японских дипломатических сношений; этим путем были получены указания на замысел Японии причинить повреждения судам второй эскадры (2-я Тихоокеанская эскадра вице-адмирала 3.11. Рожественского — Примеч. авт.) на пути следования на Восток ... Мануйлов получил от Департамента поручение организовать специальное отделение розыска по международному шпионству и наблюдению за прибывающими в столицу представителями некоторых держав, сочувствующих Японии. Энергичная деятельность Мануйлова дала вскоре же осведомленность в отношении английского, китайского и шведского представителей. причем Мануйлов даже сумел проникнуть в тайну их дипломатических сношений, а равно организовал агентуру при турецком посольстве”[198].

По официальной справке МВД, чиновнику для особых поручений Мануйлову отпускалось ежемесячно в 1905 году: “1) личное содержание250 руб., 2) на агентурные расходы500 руб.; 3) на содержание сотрудников: Белэна200 фр., Домбровского500 фр.. и Z1500 фр ; 4) на военно-разведочную агентуру: в Венежалованье сотруднику 1500 фр.. и двум агентам1000 фр.; в Стокгольме сотруднику600 фр.. и двум агентам700 фр. в Антверпене: сотруднику500 фр.. одному агенту350 фр., и на телеграфные расходы по 300 фр на каждый пункт, всего 900 фр.; в Лондоне:500 фр.”[199].

Мануйлов предложил свои услуги и Главному артиллерийскому правлению, которому “он взялся доставлять специальные документы, то есть чертежи орудий и т.п.”.В течение года им было полу чено на этот предмет 16500 марок и 40000 франков. Наконец, добрую часть получил Манушов и из крупной суммы, ассигнованной на охрану Балтийского флота. Только за время с 19 октября (1 ноября) 1904 года по 14 (27) июля 1905 года Мануйлову было переведено через банк “Лионский кредит” 52628 руб. 1 коп. Тесно взаимодействовал Мануйлов и с французской тайной полицией. Sureie Generale передавала Мануйлову безвозмездно документы, относящиеся к русско-японской войне” [200]

Деятельность Мануйлова в Европе получила весьма высокую оценку в Петербурге. По ее итогам он был даже “всемилостивейше пожалован” орденом Св. Владимира 4-й степени. Однако успех разбудил в Манасевиче-Мануйлове такую жажду сделать карьеру любой ценой, что он потерял важнейшие для разведчика качества — скромность, самокритичность и порядочность. В 1905 году Департамент полиции обнаружил, что часть документов, направленных в Петербург этим человеком была “склеенными обрывками бумаг на японском языке из японских миссий в Париже и Гааге ... лишенными всякого значения”[201]. Доверие к Мануйлову было окончательно подорвано, когда в числе присланных им якобы “секретных” документов оказались фотокопии страниц китайского словаря. 28 июня (11 июля) 1905 года Мануйлов был отозван из Парижа и менее через год уволен из Департамента полиции вообще[202].

Несмотря на это, пример результативной работы Манасевича-Мануйлова представляет собой наглядное свидетельство широких возможностей органов зарубежной разведки и самих разведчиков вне зависимости от их ведомственной принадлежности по добыванию информации военного характера при условии активности, инициативы и, конечно, достаточного финансирования.

Другой яркой иллюстрацией многогранности таких возможностей служит деятельность Главного управления почт и телеграфов, при котором существовало структурное подразделение “Цензура иностранных газет и журналов”, включавшее в себя секретную экспедицию — “черный кабинет”, где проводилась выборочная перлюстрация поступающей корреспонденции.

В своих воспоминаниях бывший цензор в Санкт-Петербурге

С.Майский очень выпукло описывает процедуру работы “черного кабинета”.

“Отбором писем, подлежащих пер люстрации, занимались чиновники почтамта во время сортировки писем Профильтрованные письма в количестве двух-трех тысяч экземпляров из всей приходящей и отходящей почты подавались затем в специальных ящиках в “черный кабинет”, где они вскрывались, прочитывались и вновь заклеивались.

В последнее время вскрытие писем производилось паром, а до этого прибегали к помощи костяного ножика. В случае, если письмо было запечатано большой печатью так, что нельзя было подрезать края печати, не испортив ее самой, то до вскрытия письма изготовлялась печатка, чтобы вновь запечатать письмо после его прочтения”[203].

В “черном кабинете” вскрытием писем, — вспоминал Майский, — занимался всего один чиновник: для вскрытия тысячи писем требовалось не более двух часов. Чтением писем были заняты четыре человека, снятием копий или составлением выписок из писем — два человека, изготовлением печаток, фотографированием писем еще один человек. Итого весь личный состав петроградского “черного кабинета” последнего времени состоял из 12 человек. Этого штата было достаточно для перлюстрации двух-трех тысяч писем ежедневно. В Москве штат служащих состоял из семи человек, в Варшаве и Одессе — из пяти и в Киеве — из четырех человек.

Перлюстрации подлежали все письма российских сановников: министров, их товарищей, генерал-губернаторов, начальников главных управлений, сенаторов, членов Государственного совета, Думы и вообще всех лиц, занимавших сколько-нибудь видное положение. Исключение составляли письма министра внутренних дел и то только до тех пор, пока он занимал этот пост.

Кроме указанных выше писем сановников, представлявших “общегосударственный интерес”, перлюстрации подлежали письма “политические”, то есть письма эмигрантов и “левых” деятелей. Эти письма разделялись на письма “по подозрению” и письма “по наблюдению”. Последние подлежали перлюстрации согласно списка Департамента полиции, прилагаемому по временам в “черный кабинет” с перечнем фамилий лиц, за корреспонденцией которых следовало “наблюдать”. Напротив некоторых фамилий списка иногда были наложены резолюции — “особо строгое наблюдение”, или “точные копии”, или “фотография”, или “представлять в подлиннике”.

Письма “по подозрению” вынимались из почты, руководствуясь местом отправки или назначения письма (из Женевы, Брюсселя, Парижа, или в эти и другие города, где находились штаб-квартиры “левых” организаций либо другие подозрительные лица и группы), или, главным образом, почерком адреса. У сортировщиков писем с течением времени вырабатывалась удивительная способность определять содержание письма по его наружному виду или по почерку написания адреса.

Долголетние сортировщики писем “черного кабинета” становились отличными графологами, определявшими по почерку весь духовный облик человека. Бла годаря такой опытности, зачастую открывались “целые артели фальшивомонетчиков или шпионские организации”.

Обязательной перлюстрации подлежала и дипломатическая корреспонденция, под которой понималась переписка послов, посланников и членов иностранных миссий с министерствами иностранных дел за границей и наоборот.

Эта корреспонденция получалась в Петербурге и отправлялась за границу в особых пост-пакетах и была большей частью зашифрована с помощью кода и запечатана одной или несколькими печатями. Все эти предосторожности, однако, не спасали ее от перлюстрации, так как, во-первых, она попадала в “черный кабинет” полностью в своем пост-пакете. Попадала она туда и тогда, когда сдавалась на почту всего за несколько минут до заделки пост-пакета перед отправлением его на вокзал. Во-вторых, — потому, что в секретной экспедиции имелась полная коллекция безукоризненно сделанных металлических печатей как всех иностранных посольств, консульств, миссий и агентств в Петербурге и министерств иностранных дел за границей, так и всех послов, консулов, атташе, министров и канцлеров. *»-

За предшествовавший период существования “черных кабинетов” в России, то есть со времен царствования Елизаветы Петровны, русским перлюстраторам были известны и практиковались три способа производства поддельных печатей. В старину печать отливалась из свинца по форме, снятой гипсом с негатива печати, сделанного из воска. Этот способ, кроме того, что был сложен из-за четырехкратного переснимания оттиска (негатива — воском, позитива — гипсом, вновь негатива — свинцом и. наконец, снова позитива уже на самом письме — сургучом), давал недостаточно резкие отпечатки. В середине XIX века один из чиновников МИД изобрел способ производства поддельных печатей из серебрянного порошка с амальгамой. Этот способ был очень прост и скор, а печати получались четкие. Однако они имели существенный недостаток — были весьма недолговечны, ломались от неосторожного обращения с ними. Наконец, уже в начале XX века другим чиновником МИД России был изобретен остроумнейший способ производства идеальных печатей из твердого металла. Четкость получаемого оттиска была безукоризненна, сама печать—долговечна, а время, необходимое для ее изготовления, исчислялось минутами. Талантливый чиновник, изобретший этот способ производства печатей, а кроме того, аппарат для вскрытия писем паром, по докладу министра Столыпина царю был награжден орденом Владимира 4-й степени “за полезные и применимые на деле открытия”[204].

С помощью печаток вскрывать и заделывать эту дипломатическую переписку, без малейшего следа вскрытия, не представляло никаких затруднений. В-третьих, — потому, что имелись шифрованные коды всех стран, с помощью которых эта корреспонденция свободно читалась и переводилась уже не в “черном кабинете”, а в другом, однородном с ним, учреждении при Министерстве иностранных дел. В особо важных случаях туда попадали и такие сверхсекретные донесения, которые отправлялись со специальными курьерами в кожаных портфелях с замком.

Для получения такого рода корреспонденции, — рассказывал Майский, — пускался в ход презренный металл, и не было случая, чтобы золото не открывало замка портфеля и не давало возможности всего на несколько минут взглянуть глазом объектива фотографического аппарата на содержание тщательно запечатанных вложений портфеля. В этих делах все сводилось только к тому, во сколько червонцев обойдется вся эта манипуляция. По утверждению бывшего цензора, все или почти все курьеры, фельдъегеря, служащие и пр. были подкуплены. За весьма небольшую мзду, выплачиваемую им помесячно или “поштучно”, они приносили в указанное место не только содержимое корзин у письменного стола своих господ, но и копировальные книги из их канцелярий, черновики их писаний, подлинники получаемых писем и официальных донесений и даже целые коды и шифровальные ключи.

Для достижения этих целей подкупленные служащие иностранных посольств снимали отпечатки из воска и заказывали дубликаты ключей от письменных столов и сейфов, а иногда пускали по ночам в канцелярии посольств представителей Департамента полиции с тем, чтобы они определились на месте. Шифры, как вспоминал Майский, приобретались не только с помощью служащих в посольствах, но и в Парижем Брюсселе, где у известных лиц имелась прямо открытая торговля иностранными кодами за определенную цену[205].

Ритм работы “черного кабинета” был крайне напряженным. Вследствие того, что дипломатическая корреспонденция многими посольствами сдавалась в почтамт незадолго до ее заделки в пост-пакеты и отправки на вокзал, а с другой стороны, за получением приходящей почты курьеры являлись в почтамт тотчас после прибытия ее с вокзала, с этой корреспонденцией приходилось очень спешить, — писал Майский, — так как во время ее фотографирования за ней приходили почтовые чиновники, которых внизу курьеры бранили, что они долго возятся с разбором посольских пост-пакетов. Фотографии снимались при освещении лентой магния, который при горении выделял массу дыма, а так как окна должны были быть закрыты ставнями, чтобы не обращать внимания на себя даже почтамтских служащих, то атмосфера в конце каждого такого сеанса в фотографической комнате становилась невыносимой.

Но для “черного кабинета” не существовало непреодолимых преград. Так, одно из посольств отправляло свою дипломатическую корреспонденцию в особом кожаном мешке с мудреным замком и за пломбой, но и эти предосторожности тоже не спасали его дипломатической корреспонденции от перлюстрации, так как вскоре после получения первого мешка “черный кабинет” обзавелся ключом от его замка и щипцами для накладывания таких же пломб. В течение многих лет так никто и не удосужился заняться тщательным осмотром пломбы и обратить должное внимание на незначительную неточность секретного гравсра. Любопытно, что при вскрытии этих мешков однажды произошел забавный курьез: перлюстратор уронил в него, конечно случайно, свою золотую запонку от манжет. Посольство в Петрограде, найдя эту запонку в мешке, вернуло ее со следующей почтой при письме министерству обратно. Перлюстратор, считавший свою запонку безвозвратно потерянной, очень обрадовался, когда нашел ее на следующий день во вскрытом им мешке. Он взял ее себе, а сопровождающее ее письмо просто уничтожил, и этим инцидент был исчерпан. Эти запонки были с монограммою, но буквы монограммы оказались “ОВ”, т.е. одинаковыми в русской азбуке с иностранным алфавитом, в противном случае, какая-нибудь русская буква “Ж” или “Ф” навели бы, конечно, иностранное посольство на нежелательные размышления.

С дипломатической корреспонденцией, вследствие спешки и связанной с ней нервозности, часто происходили такие накладки, которые могли привести к серьезным неприятностям. Так, например, однажды заделали и сдали конверт без вложения письма, которое осталось незамеченным среди других бумаг на столе чтецов; другой раз чтецы перепутали вложения двух конвертов, отправив нидерландскому посольству бумаги на испанском языке из министерства иностранных дел в Мадриде, но все эти инциденты как-то сходили благополучно для “черного кабинета”. Из поднятой по этим делам переписки было видно, что все это приписывалось австрийскому или германскому “черным кабинетам”, так как через зти страны корреспонденция шла транзитами. Их “черные кабинеты” в дипломатических сферах пользовались неважной репутацией из-за небрежности работы, оставлявшей на письмах довольно грубые следы вскрытия. Когда какое-нибудь письмо представляло собой исключительный интерес, то, кроме отправления выписки из него по назначению министру внутренних дел, или иностранных дел, начальнику Генерального штаба или в Департамент полиции, дубликат ее представлялся царю, а иногда, смотря по содержанию письма, выписка представлялась только ему одному[206].

Не являлось тайной, что “черные кабинеты” иностранных государств также не упускали возможность ознакомиться с содержанием пакетов с надписью “совершенно секретно, в собственные руки” и запечатанных сургучной печатью, поступающих и исходящих из представительств России за рубежом Некоторые из российских послов пытались бороться с этим по собственному разумению.

Про графа Н.П Игнатьева, по словам С. Майского, сохранилось предание, что он, будучи послом в Турции, отправлял свои донесения в простых (не заказных) письмах, заделанных в грошевые конверты, которые пролежали некоторое время вместе с селедкой и мылом, и заставлял своего лакея писать адрес не на имя министра иностранных дел, коему письмо предназначалось, а на имя его дворника, или истопника, по частному адресу. Насколько предпринимаемые Игнатьевым меры предосторожности действительно спасали его корреспонденцию от перлюстрации, сказать затруднительно. Прибегал же Игнатьев к таким мерам потому, что, будучи еще русским военным атташе в Лондоне, он получил однажды письмо из Петербурга со следами оттиска всех почтовых штемпелей на одной стороне вложения, хотя на конверте штемпеля были положены одни на лицевой, а другие на клапанной стороне конверта. Оттисками этих штемпелей можно было безусловно доказать, что его письмо было перлюстрировано в Лондоне, и Игнатьев упрекнул великобританского министра иностранных дел в том, что его подчиненные вскрывают письма члена русской миссии, министр дал честное слово лорда, что в Англии “черного кабинета” не существует; уличенный же оттисками штемпелей в противном, он, смеясь, заметил; “А что же я, по вашему, должен был сказать? Неужели вы думаете, что нам не интересно знать, что вам пишет ваш министр и что вы ему доносите про нас?”[207].

Описанные выше некоторые аспекты работы Главного управления почт и телеграфов рассмотрены столь подробно лишь с тем, чтобы подчеркнуть: возможности по добыванию разведывательной информации имели различные службы.

Министерство финансов производило сбор разведывательной информации в основном экономического и политического характера, опираясь на свою собственную агентуру за рубежом — финансовых агентов и представителей банков.

В большинстве европейских стран начала XX века считалось вполне нормальным такое явление, как правительственное “субсидирование” дружественных иностранных газет. В докладе французского парламента, составленном в 1913 году, отмечалась “неоспоримая” необходимость подобного “субсидирования”. В этом смысле Россия занимала первое место в Европе, а поскольку Франция была самым большим иностранным вкладчиком в довоенную Россию, главным объектом деятельности Министерства финансов была французская пресса. На содержании Артура Раффаловича, агента Министерства финансов в Париже, с 1894 года находились многие журналисты из крупнейших французских газет. К марту 1905 года поражение русской революции и неудачи России в войне против Японии настолько подорвали доверие французских кредиторов и бизнесменов, что Раффаловичу приходилось в месяц раздавать взяток на сумму около 200.000 франков. В этом ему способствовал министр иностранных дел Франции Делькассе. Результаты деятельности агентов, оказывавших влияние на те или иные круги, практически не поддаются оценке. Также очень трудно оценить, насколько важен подкуп прессы. Как бы там ни было, несмотря на щедрость Раффаловича, в марте 1905 года французские банки прекратили все переговоры относительно дальнейших заемов России. Тем не менее, к 1914 году 25% французских внешних вложений приходилось на Россию (правительственные займы составляли 4/5 этой суммы), в то время как все страны огромной французской империи довольствовались 9%. Без поддержки прессы кризисы доверия, подобные тому, который закрыл французские кредиты России в марте 1905 года, случались бы гораздо чаще[208].

Источником разведывательной информации по Китаю, Японии и Корее являлись и учреждения Русско-Китайского банка в городах Китайской империи.

В 1896 году правительством России была получена концессия на постройку железной дороги через Северную Маньчжурию. Формально концессия была заключена от имени Русско-Китайского банка (впоследствии — Русско-Азиатского банка — Примеч ает), который с целью постройки дороги учредил общество Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД). Обществу КВЖД были предоставлены всевозможные привилегии: “безусловное и исключительное управление своими землями”, право сооружения телеграфа. Доходы общества освобождались от налогов, само оно было свободно от какого-то нн было контроля со стороны китайского правительства. Состав управления дороги, назначения и увольнения главных служащих подлежали утверждению русского министра финансов[209]. Сотрудники КВЖД непосредственно привлекались военным ведомством для решения разведывательных задач .

Передаваемая финансовыми агентами и представителями русских банков информация учитывалась при выработке внешнеэкономического курса России. Кроме того, поступающие из-за границы материалы накапливались и издавались министерством финансов в виде монографий по отдельным экономическим вопросам зарубежных государств, а также экономических обзоров отдельных районов. Эти данные широко использовались военным ведомством при разработке военно-статистических описаний сопредельных стран. Первое военно-географическое и экономическое описание Кореи было подготовлено и издано Министерством финансов в 1900 году[210].

Определенную роль играли входящие в состав Министерства финансов Отдельный корпус пограничной стражи, корчемная стража и таможенные учреждения.

Отдельный корпус пограничной стражи (ОКПС).

В начале 1811 года военный министр М.Б. Барклай-де-Толли провел инспектирование западной границы России и остался недовольным ее устройством. “Учреждение доброй пограничной стражи на западных границах империи всегда составляло одно из важных попечений военного министерства, — докладывал военный министр Императору по результатам инспекции, — ибо все распоряжения, получаемые к отвращению побегов через границу, вывоза монеты и меди, прогона лошадей и скота, входа в империю людей без паспортных, не могут быть действительны без благоустроенной пограничной стражи”[211]. В этом же году последовал высочайший указ об учреждении пограничной казачьей стражи. На основании Положения об ее устройстве на каждые 150 верст западной границы России назначалось по одному донскому казачьему полку.

С принятием в 1819 году Таможенного устава по всей сухопутной и морской границе России, а также по контрольной черте между империей и царством Польским, был учрежден “таможенный присмотр”, состоявший из команд таможенной стражи. В 1822 году казачьи донские полки были переведены с пограничной черты и размещены позади таможенной стражи на расстоянии от 3 до 5 верст, составив вторую линию надзора.

В 1827 году таможенная стража получила военную организацию: 13 таможенных округов, 4 бригады, 7 полубригад и 2 отдельные роты. Бригады и полубригады состояли из рот, а роты — из отрядов конных объездчиков и пеших стражников. В 1835 году таможенным стражникам попелено было именоваться пограничной стражей. 15 (27) октября 1893 года пограничная стража была выведена из Таможенного управления и преобразована в Отдельный корпус пограничной стражи (ОКПС) в составе Управления корпуса, 31 бригады, двух особых отделов и флотилии корпуса. Бригады были распределены по таможенным округам и разделялись на отделы, отделы — на отряды, отряды — на посты или кордоны. Отряды состояли из объездчиков и стражников с вахмистрами и фельдфебелями.

На ОКПС возлагались следующие задачи: “1) не допускать водворения контрабанды и перехода людей через граничу не в указанных местах; 2) всех людей, незаконно перешедших граничу, со всем, что при них окажется, задерживать и препровождать в таможенное управление; 3) охранять черту государственной граничы и не допускать, чтобы в 875-саженной полосе от границы возводились без разрешения начальства новые постройки; 4) задерживать всех бродящих при границе дезертиров, бродяг, беспаспортных и порубщиков казенного леса и не допускать на границе сборищ подозрительных лиц”[212].

Задачи борьбы с контрабандой и незаконными переходами границы требовали налаживания в ОКПС разведывательной службы. Разведывательной деятельностью, в соответствии с указаниями командира ОКПС, должны были заниматься все командиры и начальствующие лица корпуса. Начальник округа следил за разведкой и организацией агентурного дела и командировал подчиненных для сбора сведений. За постановку конкретной работы агентуры отвечал штаб-офицер для поручений при начальнике округа. Руководили разведкой командиры бригад, а непосредственно ее вели командиры отделов, отрядов, старшие вахмистры и помощники начальников постов

ОКПС не имел своих учебных заведений, поэтому офицеры поступали туда в основном из Военного и Морского министерств. Так, в 1900 году перевели 79 человек: из пехоты — 37, из кавалерии — 14, из казачьих войск — 10, из артиллерии — 3, из корпуса военных топографов — 1, из военного судного ведомства — 3[213]. Численность личного состава ОКПС на 31 декабря 1899 года (13 января 1900 года) составляла 37 327 чел., в том числе 1079 офицеров. Особо стоял вопрос о занятии должностей начальников штабов, куда требовались лица с высшим военным образованием. Шеф ОКПС (министр финансов) С.Ю. Витте решил назначать на эти должности офицеров Генерального штаба. Заполнение должностей сначала осуществлялось по решению Главного штаба военного ведомства, а в последующем — приглашением офицеров, окончивших курс академий Генерального штаба и Юридической, но за отсутствием вакансий не попавших в Генеральный штаб и откомандированных в строй[214].

К офицерам OKIIC предъявлялись высокие требования. Для производства в следующий чин и повышения по службе важное значение придавалось аттестованию его служебной деятельности и нравственных качеств. Аттестация заканчивалась одним словом- “выдающийся”, “хороший”, “удовлетворительный” или “неудовлетворительный”. К производству принимались штаб-офицеры только с аттестацией не ниже “хороший”.

Поскольку ОКПС являлся составной частью Вооруженных сил России, то по “Положению об организации и употреблении пограничной стражи в случае войны”, утвержденному Николаем II в июне 1899 года, военная подготовка офицерского состава ОКПС осуществлялась Глав-ным штабом военного ведомства. В приказе от 20 марта (2 апреля) 1900 года военный министр установил “чтобы все штаб-офицеры Генерального штаба , служащие в пограничной страже, привлекались ежегодно хотя бы на один месяц для участия в общих лагерных сборах”. В дополнение к этому было решено установить под руководством офицеров Генерального штаба в 18 западных пограничных сухопутных бригадах непрерывные тактические занятия. Программа этих занятий включала, в частности, изучение “разведки пути, местных предметов и противника, находящегося в походе, на отдыхе и на позиции”[215].

Штабы военных округов определяли задачи частей ОКПС, дислоцированных на территории военного округа, на предвоенный и начальный периоды войны и доводили планы действий (засады, набеги на важные объекты и населенные пункты, разрушение отдельных участков железных дорог, нападение на сборные пункты противника на сопредельной стороне и др.) до командира бригады включительно.

Высокая военная подготовка офицеров Отдельного корпуса пограничной стражи позволяла им оказывать содействие разведывательной деятельности штабов военных округов. Это видно на примере организации контроля за жизнедеятельностью маньчжурских железных дорог. В этих целях была создана Охранная стража, на первых порах из “охотников” — преимущественно из казаков, отбывших обязательный срок и остающихся на сверхсрочную службу, а также из офицеров-доброволь-цев. К началу русско-японской войны Охранная Стража, переименованная в Заамурский округ пограничной стражи, комплектовалась уже на общих основаниях и в оперативном отношении подчинялась командующему Маньчжурской армией. На всем протяжении Восточной (Забайкалье — Харбин — Владивосток) и Южной ветви маньчжурских дорог (Харбин — Порт-Артур) были развернуты четыре бригады пограничной стражи, общей численностью в 24 тысячи человек. Пограничная стража тонкой паутиной располагалась вдоль линии железнодорожных путей, в среднем около 11 человек на километр[216].

Организация разведывательной службы, в том числе и с использованием тайной агентуры вменялась в обязанность должностным лицам корпуса. В одном из первых циркуляров от 1894 года командира Отдельного корпуса пограничной стражи генерала от артиллерии А.Д. Свиньина, в частности, отмечалось, что “безуспешность действия чинов в преследовании контрабанды объясняется между прочим неимением в отрядах хороших доносчиков и неумением опшпать правгаьные доносы от доносов, делаемых для отвода глаз” [217] Недооценка значения агентурной работы с людьми, заслуживающими доверия, объясняла многие неудачи в борьбе с контрабандой. Поэтому командир корпуса обращал внимание командиров бригад и особых отделов “на ту пользу, которую несомненно приносят в деле охраны границы хорошие лазутчики”. Он предлагал офицерам усилить работу по заведению агентуры, памятуя, что затраченные “на приобретение хороших благонадежных доносителей труды и далее денежные средства никогда не пропадут даром и при доепшточиой энергии всегда вознаградятся с избытком”. Инструкция 1905 года предоставляла офицерам, ответственным за работу стайными агентами, широкие полномочия, включая возможность свободно переходить границу (для чего они снабжались годовыми заграничными паспортами) и осуществлять неконтролируемые денежные операции для оплаты агентов, причем ради конспирации запрещалось вести записи о контактах с ними. В инструкции подчеркивалось, что офицер, ведущий агентурную работу, “не должен гнушаться общением с личностями, низко стояирши по их положению, происхождению и нравственным качествам”[218].

В определенной степени чины Отдельного корпуса пограничной стражи оказывали содействие и разведывательной деятельности штабов военных округов. В свою очередь, военное министерство оказывало содействие Отдельному корпусу пограничной стражи в усилении охраны границы, включая добывание разведывательной информации, которая использовалась в интересах корпуса. Так, сложившаяся к 1905 году в России предреволюционная обстановка вынудила руководство страны, по согласованию с министрами финансов, путей сообщений, а также военным и морским, образовать специальное совещание для координации действий различных ведомств, принимающих участие в усиленной охране границы.

С началом навигации 1905 года заграничная агентура Главного штаба и Департамента полиции сообщила о выходе из различных портов Европы пароходов с оружием, предназначавшимся для тайного ввоза в Россию. Для этих же целей, по данным разведки, на оружейных заводах Западной Европы был размещен заказ на производство партии оружия, боеприпасов, взрывчатых веществ в счет внесенного задатка в размере 800 тысяч рублей[219].

В ряде случаев разведывательная деятельность пограничной стражи была достаточно эффективна. Это видно на примере организации обеспечения контроля за жизнедеятельностью маньчжурских железных дорог.

Корчемная стража имела своей задачей “предупреждение и преследование корчемстватайной выделки, провоза и продажи предметов, обложенных акцизом или составляющих реалию казны (вино, пиво, табак, соль)”[220].

В 1875 году корчемная стража была развернута в пограничных с иностранными государствами уездах и насчитывала к 1893 году 968 человек. Корчемная стража состояла из стражников, младших и старших объездчиков, которые непосредственно подчинялись помощникам акцизного надзирателя, а в ряде мест — особым смотрителям корчемной стражи. Для решения своих задач корчемная стража пользовалась услугами российских и иностранных подданных, сообщавших конфиденциальные сведения о предстоящих попытках контрабанды как из России, так и из-за рубежа.

Величина пограничного района, подлежащего ведению корчемной стражи определялась для каждой местности министром финансов в пределах не менее 21 и не более 50 верст от черты границы. В начале XX века корчемная стража утратила всякое значение в деле добывания разведывательной информации.

Таможенные учреждения в России по своему значению и правам подразделялись на две главные категории: для массового пропуска товаров в важные торговые пункты, откуда они распространялись во внутренние области, и предназначенные, главным образом, для приграничного обмена. В связи с этим, таможенные учреждения организационно подразделялись на переходные пункты, таможенные заставы и таможни и сводились (за исключением крупнейших таможен) в таможенные округа. Центральным органом, осуществлявшим заведование таможенной службой, являлся Депар-таменттаможенных сборов Министерства финансов[221]. Сотрудники таможенных учреждений — надзиратели, корабельные смотрители, пакгаузные надзиратели, эксперты, секретари, переводчики и тщ. оказывали содействие штабам военных округов в деле добывания разведывательной информации. Однако это содействие было крайне незначительно.

Министерство торговли и промышленности, созданное в октябре 1905 г. на базе из департаментов Министерства финансов, располагало рядом отдельных агентов за рубежом, которые состояли при российских представительствах. Эти агенты собирали, в том числе, и разведывательные сведения экономического характера.

Святейший синод являвшийся одним из высших органов государственного управления Российской империи и возглавлявшийся назначаемым царем обер-прокурором, для сбора интересовавшей его информации использовал духовные миссии русской православной церкви за рубежом.

До открытия постоянных посольств России на Дальнем Востоке духовные миссии являлись единственными российскими представительствами в регионе и выполняли функции по сбору разведывательной информации о странах пребывания. В конце XIX века Святейшим синодом за границей содержались следующие православные духовные учреждения: заграничные миссии (Японская, Китайская, Корейская, Урмийская, Севе-ро-Американская и Иерусалимская), пять церквей в Западной Европе (в Ницце, Праге, По, Ментоне и Каннах) и притч в Урге (Китай)[222].

В конце XIX века иеромонах Николай писал: “Пекинская миссия служила некоторое время узлом, связывающим две соседние империи Кроме того, она имела в своей среде так называемых учеников или студентов, подготовляющихся для драгоманской службы и долго была единственным рассадником в России знатоков китайского и маньчжурского языков, а потом из нее вышли и первые консулы на крайнем Востоке. Далее, миссия до конца 70-х годов XIX века служила правительству хорошим органом для получения новостей из самого лучшего источника и к изучению этой мало известной страны в различных отношениях”[223].

Как показывает анализ, добывание разведывательной информации, касавшейся военной безопасности России, осуществлялось всеми указанными выше ведомствами, однако с разной степенью заинтересованности, активности, регулярности, глубины, полноты и достоверности.

Невоенные ведомства использовали собственные разведывательные силы и средства прежде всего для решения задач, соответствовавших их узкому предназначению в структуре Российского государства, а добыванием информации, необходимой для обороны страны, занимались как побочным делом.

Примером этому может служить то, как выполняло принятые совещанием 1892 года решения Министерство иностранных дел России. Во исполнение постановлений совещания руководство МИД решило провести в жизнь следующие мероприятия:

“1. Предпринять некоторые новые назначения пограничных консулов

2. Поручить своей 1-й экспедиции снабдить всех пограничных консулов в Пруссии и Австрии однообразным шифром для сношений с Гер чином и Веной, генерал-губернаторами Варшавы, Вильно и Киева, а также для сношений между собой.

3. Предложить посланникам в Дании и Швеции, а также послу в Лондоне, подыскать доверенных лиц, которым консулы могли бы адресовать вышеупомянутые телеграммы.

4. Поручить 1-й экспедиции составить словарь условного языка для открытых телеграмм.

5. Поручить генеральному консулу в Данциге барону Врангелю главный надзор за единством в действиях прочих консулов в Пруссии.

6. Снабдить последнего особым шифром для сношений с Варшавой и Вильно”[224].

В декабре 1895 года посол в Берлине Остен-Сакен сообщил министру иностранных дел, что из всех указанных выше мероприятий Министерства иностранных дел отчасти исполнены лишь первые три пункта, и то не в полной мере. Так например, вице-консул в Торне не назначен, несмотря на всю важность этого пункта. Во всей Познанской области, населенной поляками и имеющей с Россией общую границу на сотни верст, — не имеется ни одного русского агента. Из трех русских миссий в Гсрмании только один граф Муравьев ответил Остен-Сакену, что требуемая “личность для передачи депеш им отыскана”[225].

Последние же три пункта оставались вообще неисполненными. Генеральный консул барон Врангель никаких письменных приказаний и инструкций “о главном надзоре за единством действий консулов” не получал и даже не знал, “чего он может требовать от нихему ни в чем не подчиненных, а тем более от военных агентов в Кенигсберге или будущего в Торне”. Особого шифра для сношений с генерал-губернаторами Варшавы и Вильно барон Врангель также не получал.

Далее Остен-Сакен указывал, что выбор кандидатов на пограничные консульские посты в Мемеле, Кенигсберге, Торне и Бреславле, а в особенности в Данциге, должен производиться, “ввиду трудности и ответственности возлагаемых на них поручений, крайне осмотрительно”. При выборе этих лиц такт, знания, опытность и безукоризненное прошлое, по мнению Остен-Сакена, — “будут играть важную роль”. Он отметил, что Прусское правительство зорко следит за русскими пограничными агентами, понимая их значение, и поэтому “мы должны быть вдвойне осторожны в выборе”. Но это требование исполнялось Министерством иностранных дел далеко не всегда. Как пример неудачного подбора консулов Остен-Сакен указал на двух бывших консулов — Платона в Бреславле и Эбергарда в Мемеле. Кроме того он указывал на желательность выбора консулов на пограничные пункты преимущественно из среды бывших военных, поступающих на службу в Министерство иностранных дел []

Министерство иностранных дел ответило Остен-Сакену, что оно с благодарностью принимает высказанные им мысли и на этом успокоилось.

Только через девять (!) лет, а именно 13 (26) мая 1904 года, министр иностранных дел писал Остен-Сакену следующее:

“...Имею честь обратиться к Вашему сиятельству с покорнейшей просьбой сообщить мне самым доверительным образом ваш отзыв по нижеследующим вопросам:

1. Снабжены ли наши консулы в пограничных местностях инструкцией от Главного штаба и необходимыми сведениями о современной организации и расположении германской армии в пограничных провинциях?

2. Имеют ли означенные консулы шифр для сношений непосредственно с Главным штабом и воинским начальством русских пограничных округов?

3. Приисканы ли те частные лица, через которых предполагалось совещанием передавать от консулов Гпавному штабу сведения чрезвычайной важности, и выработан ли словарь условного языка для сношений этих частных лиц?

4. Организован ли и как контроль посольства над означенной деятельностью консулов?

В том случае, если осуществление указанных мероприятий встретило какие-либо затруднения и по каким-либо соображениям не было приведено еще в исполнение в той или другой части, я просил бы Ваше сиятельство сообищть мне, равным образом, Ваше мнение, признаете ли Вы ныне своевременным возбуждение вопроса о пересмотре условий, выработанных совещанием 1892 года, системы собирания военно-политических сведений, поскольку дело относится к подведомственным Вам консулам, или полагаете, что современная организация нашей военной агентуры в Германии в достаточной степени обеспечивает собирание предусмотренных совещанием 1892 года данных...” [226]

На это письмо министра иностранных дел Остен-Сакен ответил 21 мая (3 июня) 1904 года, что “возложить требуемые обязанности на пограничные консульства без предварительной реорганизации их соспшва было бы делом, по меньшей мере, — рискованным, так как обязанности эти носят специальный и доверительный характер и требуют специальных, тщательно выбранных агентов, обладающих, кроме военных познаний, уточненным тактом, испытанностью и добросовестностью”.

“Применение выработанного секретным совещанием 1892 года проекта, — по словам Остен-Сакена, — не состоялось и никаких дальнейших предписаний для осуществления этого проекта получено не было”.

Далее Остен-Сакен писал: “...не считая себя компетентный в военном деле, я затрудняюсь ответить на предложенный мне Вами вопрос, насколько современная организация нашей военной агентуры достаточно обеспечивает собирание предусмотренных совещанием 1892 года данных. Скажу только, что при строго добросовеспиюм опиюшении к своему долгу прусской администрации, добывание секретных сведений представляется для наших военных агентов весьма трудный и рискованным делом. К тому же надзор за последними ведется весьма тщательный Не берусь судить о результате их деятельности, который более известен Генеральному штабу

Что же касается до своевременности пересмотра условий совещания 1892 года, то оно казалось бы в настоящее время нежелательным Вряд ли новое устройство собирания сведений военно-политического характера ускользнуло бы от внимания здешнего правшпельсшва, что могло бы вызвать весьма нежелательные и даже опасные для нас последствия Возбуждение подозрения германского правшпельства против нас ослабило бы добрососедские отношения его к настоящим затруднениям на Дальнем Востоке...”[227].

В ряде случаев оставляло желать лучшего и взаимодействие Министерства иностранных дел с Военным министерством на уровне представителей этих ведомств за рубежом. Отнюдь не редкими являлись столкновения военных агентов с послами. Последние никак не могли помириться с полуавтономным положением военных агентов. В Инструкции военным агентам 1880 года, взаимоотношения между военным агентом и послом определялись следующим образом:

“В официальных своих снтиениях они (военные агенты — Примеч. авт.) должны строго следовать указаниям дипломатических наших представителей, к которым должны обращаться также в случае всяких недоразумений и до сведения коих обязаны доводить как общие результаты своей деятельности, так в особенности все данные, имеющие политический характер”.

Но этого для министерства иностранных дел было мало. В 1900 году оно подняло вопрос о полном и непосредственном подчинении военных агентов послам, мотивируя это требование тем, что послы в большинстве случаев являются сведущими в военных вопросах.

Военное министерство на это не пошло, и в результате в силе осталось прежнее положение.

Здесь, кстати, будет уместно привести пример, характеризующий осведомленность в военных вопросах.

Командир Выборгского полка имени императора германского Вильгельма Церницкий рассказывал, что в Берлине граф Шувалов в 90-х годах прошлого века собрал всех русских офицеров, там находящихся, чтобы узнать их «мнение о германской армии и предложил им всем дать письменные ответы, дав на эту работу час времени. Сам он тоже написал. Когда были прочитаны эти ответы, которые очень высоко ставши германскую армию во всех отношениях, Шувалов сознался, что он, как отставший от военного дела, не понимал дела, так что признавал германскую армию хорошей, но не столь блестящей, как сейчас увидел из прочитанных отзывов, что, значит, он вводил правительство свое в заблуждение, не придавая в своих отчетах этой армии никакого значения...»[228].

Таким образом, получением разведывательной информации по вопросам военной безопасности России на рубеже XIX-XX веков занимались целенаправленно и регулярно только военные ведомства. Среди них первенствовало военное министерство и его военная разведка, что объяснялось преобладанием сухопутных войск в общей структуре вооруженных сил Российской империи. Военная и военно-морская разведки существовали и вели свою разведывательную деятельность за рубежом главным образом параллельно, будучи организационно несвязанными.

* * *

К середине 1903 года военная разведка стала играть важную роль как институт российского государства, обеспечивающий защиту национальной безопасности и интересов России. Ее структура стала принимать все более завершенный вид, включив в себя постоянные центральные и территориальные (периферийные) органы, а также развитые, для рассматриваемого момента времени, зарубежные силы и средства.

4. РУССКАЯ ВОЕННАЯ РАЗВЕДКА НАКАНУНЕ И В ХОДЕ ВОЙНЫ С ЯПОНИЕЙ

4.1. Организация и условия деятельности русской военной агентурной разведки на Дальнем Востоке

Военно-политическая и стратегическая обстановка на Дальнем Востоке в начале XX века, особенно после подписания антироссийского ага ло-японского договора 1902 года, стремительно осложнялась. Ситуация усугублялась удаленностью региона от Европейской части Росши.

В таких условиях наиболее эффективным выходом из ситуации была сочтена организация региональной системы военного управления во главе с Наместником царя на Дальнем Востоке. Для обеспечения оперативного контроля нового регионального органа военного управления за военно-политической и стратегической обстановкой на Дальнем Востоке было принято решение о переходе во второй половине 1903 года находившихся там военных агентов “на полное подчинение Наместнику Его Императорского Величества на Дальнем Востоке” [229].

В “Объяснительной записке” к введенному в соответствии с упомянутым решением “Положению военным агентам на Дальнем Востоке”, которое конкретизировало задачи военных разведчиков применительно к данному региону, отмечалось:

“Условия политической жизни Дальнего Востока вынуждают нас иметь здесь зоркую военную агентуру, деятельность которой для пользы дела была бы регламентирована особыми правилами, сообразно обширности наших задач на этой окраине и той степени боевой готовности, которую мы должны поддерживать, чтобы не быть застигнутыми врасплох”.

При этом констатировалось, что “...Зачастую военный агент па Дальнем Востоке может с достоверностью определить характер военных приготовлений лишь в том случае, когда он достаточно ориентирован в общей политической обстановке”.

Отсюда делался вывод: “Таким образом, на Дальнем Востоке в тесной зависимости политики и военного дела трудно разграничить сферу между ними, а поэтому естественно, что донесения военных агентов в целях более правильного освещения дела должны касаться той и другой области общественной жизни”.

На военных агентов возлагались также обязанности “по сбору и поддержанию в постоянной готовности сведений военного, политического и промышленного характера”.

В перечне сведении военного характера, подлежащих отслеживанию, наряду с перечисленными в “Инструкции военным агентам” 1880 1 ода присутствовали и такие, как “посылка офицеров (иностранных армий — Примеч. авт.) за границу; заказы оружия за границей и продажа своего оружия”.

К сведениям политического характера были отнесены “роль выдающихся государственных деятелей во внешней политике государства; соответствие внешней политики центрального правительства с общим настроением народной массы; деятельность и развитие тайных обществ; влияние иностранных государств на проведение в жизнь политических идей, имеющих отношение к областям Дальнего Востока”.

Военно-экономнческие вопроси должны были освещаться за счет “... наблюдения за существующими и за развитием новых промышленных предприятий, которые могут служить к увеличению военного могущества государства (железные дороги, торговый флот)...”. Интерес представляли также “...иностранные концессии и предприятия, поскольку они могут быть пригодны для целей военного характера”.

В число “важнейших обязанностей “военных агентов на Дальнем Востоке входило “получение секретных сведений, предположений на случай войны, а также карт, планов и других секретных изданий”.

“Сборуказанных выше сведений, —о тмечалось в “Положении...”, — военные агенты производят различными способами по своему личному усмотрению, причем однако каждому из них вменяется в обязанность:

а) иметь негласную агентуру ...во вверенном ему районе;

б) возможно чаще посещать войска, наблюдая их внутренний быт, воспитание, обучение, строевые занятия и маневры, стараясь при этом расширить круг знакомств среди местных офицеров; периодически лично осматривать те укрепленные пункты, которые имеют непосредственное значение по отношению к нашим задачам на Дальнем Востоке, военные учреждения и заведения, а также железные дороги, следя за их развитием и усовершенствованием”.

“Положением...” были предусмотрены должности помощников военных агентов: по одному — в Корее и Японии и два — в Китае (последние состояли соответственно при двух “гласных” военных агентах — в Чпфу и в Шанхае — Примеч. авт.)

Накануне воины организацией и ведением разведки на Дальнем Востоке помимо Главного штаба, получавшего разведывательные сведения по этому региону в основном через военных агентов в странах Западной Европы, занимались штаб Наместника на Дальнем Востоке, штабы Приамурского военного округа и Заамурского округа пограничной стражи.

Зарубежные силы русской военной агентурной разведки составляли военные агенты в Токио (Япония), Чифу и Шанхае (Китай), а также в Сеуле (Корея) с имевшимися у них в ряде мест помощниками военных агентов, а также несколько привлеченных последними к сотрудничеству негласных агентов. Военно-морское ведомство имело в Токио морского агента капитана 2-го ранга Александра Ивановича Русина, который также был переподчинен Наместнику.

Разведывательные задачи на Дальнем Востоке возлагались и на военных комиссаров — представителей России во время русской оккупации в Маньчжурии в городах Цнцикаре, Гирине и Мукдене, которые также подчинялись наместнику на Дальнем Востоке. Институт военных комиссаров в Китае просуществовал с 1900 года по 1907 год[230].

Военная агентурная разведка на Дальнем Востоке работала в весьма сложных условиях.

О тех трудностях, с которыми приходилось сталкиваться военным и военно-морским агентам в Японии при добывании разведывательной информации лучше всего свидетельствовали сами военные представители России в этой стране.

“Военным агентам приходится ограничиваться доставлением не тех сведений какие нужны и желательны, а какие можно добывать, — писал еще в 1898 году военный агент в Японии Генерального штаба полковник Янжул. — В Западной Европе военный агент имеет то важное преимущество, что в распоряжении его находится доступный ему обычный печатный материал по изучению быта и устройства иностранной армии, за исключением сравнительно немногих, не подлежащих гласности по мобилизации армии, по ее стратегическому сосредоточению... В Японии военный агент находится в совершенно иных условиях”[231]. “Подозрительность и осторожность военных властей до ходит до того, что они воздерживаются от публикаций даже таких невинных данных, как штаты и дислокация войск мирного времени, не говоря уже об организации частей по штатам военного времени... Поэтому из приказов и других гласных официальных распоряжений много узнать нельзя, — отмечал Янжул. — Между тем в Японии нет того международного отброса, который в Западной Европе составляет главный источник для добывания секретных сведений по военному делу. Между японцами, к чести их, охотников заниматься этим художеством не находится...”

“На самые заурядные вопросы, — продолжал военный агент, повествуя о проблемах получения разведывательной информации гласными способами с официальных позиций, — в лучшем случае получается уклончивый ответ и чащекатегорический отказ со ссылкою на существующие будто бы правила, воспрещающие сообщение подобного рода сведений”.

Мнение Янжула подтвердил его преемник на посту военного агента в Японии Генерального штаба полковник Б.П. Вапповекнн. В одном из своих донесении последний привел следующий случаи.

После года хлопот и настояний ему удалось, наконец, получить из японского военного министерства “Учебник по военной администрации”. При ознакомлении с учебником оказалось, что его содержание представляет собой “краткий, несвязный, неточный, непоследовательный пересказ ряда военных постановлений, иногда, совершенно второстепенных, причем все точные данные, цифры и штаты были опущены, а о вопросах комплектования сказано, что они секретны и будут изложены ученикам военной школы устно”[232].

“Каждый иностранец, — отмечали военные агенты в Японии, — состоит под деятельным наблюдением полиции”. Однако “непреодолимым препятствием “для иностранцев, по утверждению Янжула, служило незнание письменного японского языка. “Китайские идеографы, — писал Янжул, — составляют самую серьезную преграду для деятельности военных агентов... Не говоря уже о том. что тарабарская грамота исключает возможность пользоваться какими-либо, случайно попавшимися в руки негласными источниками, она ставит военного агента в полную и грустную зависимость от добросовестности и от патриотической щепетильности японца-переводчика вообще, даже в самых невинных вещах”. “Положение военного агента может быть по истине трагикомичным, — продолжал Янжул. —Представьте себе, что вам предлагают приобрести весьма важные и ценные сведения, заключающиеся в японской рукописи и что для вас нет другого средства узнать содержание этой рукописи, при условии сохранения необходимой тайны, как послать рукопись в Петербург, где проживает единственный наш соотечественник (бывший драгоман г-н Буховецкий), знающий настолько письменный японский язык, чтобы быть в состоянии раскрыть загадочное содержание японского манускрипта”. “Поэтому для военного агента остается лишь один исход, — приходил к неутенштельному выводу Янжуд—совершенно и категорически отказаться от приобретения всяких... секретных письменных данных, тем более, что в большинстве случаев предложения подобных сведений со стороны японцев будут лишь ловушкой”[233].

Невзирая па объективные трудности организации разведывательной деятельности в Японии с позиции военного агента, Главный штаб требовал как от последнего, так и от всех военных агентов па Дальнем Востоке оперативного отслеживания всех изменений, происходящих в вооруженных силах стран пребывания.

При исследовании процесса строительства русской военной агентурной разведки для более полного понимания ее состояния следует коснуться того, иго же представляло собой финансовое обеспечение тайной агентурной разводы нательной деятельности русской армии.

До войны с Японией Главному штабу на “негласные расходы по разведке” отпускалась “ничтожная сумма в 56 590 руб. в год, распределявшаяся между штабами округов от четырех до 12 тысяч на каждый. Военно-статистическому отделу Главного штаба оставалось на разведку около 1000 руб. в год”[234].

На особом положении находился Кавказский военный округ “благодаря ежегодному отпуску ему 56 890 рублей на разведку и содержание негласных агентов в Азиатской Турции”. Это являлось заслугой командующего Кавказским военным округом, который в 1895 году смог добиться, воспользовавшись представившимся случаем, отдельного “высочайшего соизволения” на выделение этой суммы в свое распоряжение для ведения разведки в Турции и Персии[235].

Кроме того, из интендантской сметы военного министерства (го сеть вне общей статьи расходов на военную разведку —Примеч. авт.) в распоряжение штаба Туркестанского военного округа отпускалось около 20000 рублен ежегодно “на экстраординарные расходы и надобности и на собирание и разработку сведений о сопредельных странах”[236]. Эти деньги распределялись штабом округа “начальнику Закаспийской области, командующему 2-м Туркестанским корпусом, начальнику 4-й и 5-й Туркестанских стрелковых бригад, начальнику Памирского отряда и офицеру Генерального штаба в Кашгаре (негласному военному агенту — Примеч. авт.)”. Но расход этот был тоже “не производителен”, так как “войсковые начальники распоряжались этими деньгами почти исключительно не в целях разведки” (то есть не в целях добывания разведывательных сведений и содержания тайной агентуры — Примеч. авт.)

В целом на ведение разведки по статье сметы военного ведомства, носившей название — “на известное Его Императорскому Величеству употребление”, отпускалось 113 480 рублей, почти ровно половина из которых шла только одному и далеко не самому важному в тот момент округу. Уровень расходов непосредственно на добывание разведывательных сведений и материалов можно оценить по тому, что, например, в 1905 году из 56890 рублей, выделяемых на разведку штабу Кавказского Военного округа, 40215 рублей направлялось на оплату содержания негласных военных агентов (по не работы тайной агентуры — Примеч. авт.)[237].

Попытки Главного штаба добиться изменения системы финансирования и увеличения ассигнований на ведение военной агентурной разведки остались безрезультатными.

Подобный уровень финансового обеспечения военной агентурной разведки был явно недостаточным для “широкой организации постоянной разведывательной службы в мирное время в целях, как добывания своевременно сведений военного и военно-политического характера о вероятном противнике, так и для заблаговременной подготовки в мирное время органов и личного состава разведывательной службы, начиная с низших разведчиков и толмачей до разведывательных отделений штабов, штаба Главнокомандующего включительно”. Эта неутешительная констатация содержалась в одном из документов Генерального штаба, подготовленного в 1906 году уже после окончания русско-японской войны[238].

Таким образом, финансирование в России разведывательной деятельности даже в предвоенное время не соответствовало масштабам и государственной важности поставленных задач, вследствие чего военная агентурная разведка не могла быть достат очно эффективной и решать эти задачи полностью и своевременно.

4.2. Динамика развития ситуации на Дальнем Востоке и деятельность русской военной разведки

Предвидя трудную борьбу с Россией, Япония всесторонне готовилась к войне. Обеспечив создание необходимых морских и армейских сил, изучив театр войны и наметив пули наступления, Япония перешла к изучению своего противника. Прежде всего она выяснила, в каком положении находится постройка Сибирской и Маньчжурской магистралей, какова их пропускная способность, в каком состоянии находится оборудование порт ов Порт-Артура, Талиенвана и Владивостока и их оборонительных укреплений, какими армейскими соединениями могут располагать русские на Дальнем Востоке до прибытия подкреплений из Европейской России. Японии особенно важно было знать о русских морских резервах на Балтике, которые могут быть переброшены для усиления эскадры, уже сосредоточенной в Тихом океане.

Ещё в 1902 году Япоштя заблаговременно начала готовить благо-прнятную дипломатическую обстановку в Европе, чтобы обезопасить себя от неожиданного выступления третьей державы. С этой целью в Европу была направлена миссия маркиза Ито, которой было поручено или договориться с Россией о сотрудничестве и разграничении сфер влияния, чтобы предупредить опасность войны, или заключить с Англией договор о военном союзе. Русская дипломатия не поняла целей японской миссии и не разгадала, что Япония еще колеблется в выборе ориенгашш между Россией и Англией. Обращения маркиза Ито в Петербурге были встречены очень холодно, а переговоры о спорных вопросах отклонены[239].

Руководство русской военной разведки стремилось точно определить степень и характер угрозы на Дальнем Востоке и нацеливало свои зарубежные силы на решение именно этой задачи.

В октябре 1901 года генерал-квартирмейстер Генерального штаба генерал-майор Я.Г.Жилинский в письме, адресованном военному агенту в Японии Генерального штаба полковнику Б.П.Ванновскому, отмечал, что “в течение настоящего года Главным штабом от Вашего Высокоблагородия было получено всего четыре донесения, между тем своевременное получение возможно более полных сведений о деятельности в Японии во всех сферах, а особенно в военной и морской, по прежнему является чрезвычайно важным, тем более, что, судя по английским газетам, издающимся в Лондоне, Токио и Шанхае, деятельность эта и по ныне представляется очень энергичной”[240]. Ванновскому было предложено “ныне же... в возможно непродолжительном времени”сообщить в Главный штаб целый ряд интересующих его сведении.

Одновременно Главный штаб указал военному агенту в Корее Генерального штаба полковнику И.И. Стрельбнцкому, что за 1901 юд от него было получено “только одно донесение по второстепенному вопросу об астрономическом определении положения некоторых пунктов Северной Кореи”в то время, как “сведение о состоянии корейских войск... было получено через агентов нашего Министерства иностранных дет” [241]. Стрельбнцкому также вменили в обязанность безотлагательно предоставить информацию по целому ряду вопросов.

Указания эти “однако не повлияли на усиление деятельности полковников Стрельбицкого и Ванновского”. Более того, как подчеркивалось в докладной записке по Главному штабу, “полковник Ванновский до сего времени (первая половина 1902 г.—Примеч. авт.) не представил еще отчета о больших японских маневрах в 1901 году”, первые сведения о которых “Главный штаб помимо газетных сообщений получил от Министерства иностранных дел”[242]. “Столь ничтожное число донесений ставит Главный штаб в полную неосведомленность как о деятельности Вашего Высокоблагородия по должности военного агента, так и о состоянии вооруженных сил Кореи”, — констатировал в своем письме на имя полковника Стрельбицкого начальник Главного штаба Генерального штаба генерал-лейтенант Сахаров 15 (28) мая 1902 года.

В том же месяце Главный штаб потребовал от Ванновского и Стрельбицкого, “чтобы они ежемесячно представляли бы донесения о всем происходящем в Японии и Корее”[243].

Однако и эти призывы не были услышаны в Токио и Корее. В этой связи, 4(17) толя 1902 года полковникам Ванновскому и Стрельбицкому было направлено уведомление о снятии их с занимаемых должностей. Учитывая, однако, что до прибытия своих преемников они будут исполнять обязанности военных агентов, Ванновскому и Стрельбиц-кому от имени военного министра была поставлена задача в шестимесячный срок составить военно-статистическое описание Японии и Ко-реи[244]. При этом обращалось внимание на то, что “в зависимости от исполнения работы” будет дана “оценка прав... на дальнейшее служебное движение”. Но и это не смогло подстегнуть нерадивых. Поставленная задача так и не была выполнена.

Подобное отношение со стороны военных агентов в Японии и Корее к исполнению своих служебных обязанностей предопределило искаженную оценку вооруженных сил стран пребывания.

По возвращении в Россию Ванновский счел возможным написать в своем докладе, что “японская армия далеко еще не вышла из состояния внутреннего неустройства, которое неизбежно должна переживать всякая армия, организованная на совершенно чуждых ее народной культуре основаниях, усвоенных с чисто японской слепой аккуратностью и почти исключительно по форме, а отнюдь не по существу, как, впрочем, это замечается и во всех прочих отраслях современной японской жизни. Вот почему, если, с одной стороны, японская армия уже давно не азиатская орда, а аккуратно, педантично организованное по европейскому шаблону более или менее хорошо вооруженное войско, то с другойэто вовсе не настоящая европейская армия, создавшаяся исторически, согласно выработанным собственной культурой принципам.

Пройдут десятки, может быть сотни лет, пока японская армия усвоит себе нравственные основания, на которых зиждется устройство всякого европейского войска, и ей станет по плечу тягаться па равных основаниях хотя бы с одной из самых слабых европейских держав. И это. конечно, в том случае, если страна выдержит тот внутренний разлад, который происходит от слишком быстрого наплыва -чуждых ее культуре исторической жизни идей”...

Куропаткнн на докладе Ванновского начертал: “Читал. Увлечений наших бывших военных агентов японской армией уже нет. Взгляд трезвый”[245].

Далеко не все военные агенты на Дальнем Востоке в этот период работали столь неэффективно в части добывания разведывательной информации. Так, “деятельность наших военных агентов в Китае за пять месяцев настоящего года выразилась в присылке следующего числа донесений:

 — генерал-лейтенантом Вогаком17 рапортов и 81 депеша (из них 45 шифрованных);

 — полковником Десино23 рапорта и 8 шифрованных депеш... Важнейшие сведения доставлены... о некоторых укрепленных пунктах в Южном Китае и об обороне нижнего течения реки Янцзыцзяна...” [246].

В начале 1903 года полковники Б.П. Ванновский и И.И. Стрель-бицкий были заменены Генерального штаба подполковниками В.К. Самойловым и Л .Р. фон-Раабеном, которые стали работать значительно активнее. Фон-Раабен в кратчайшие сроки — с февраля по июнь 1903 года — даже создал негласную агентурную есть из числа иностранцев. “В последнее время удалось организовать сбор сведений о Корее.

 — отмечалось в докладе по Главному штабу, от 12 (25) июня 1903 года

 — Наняты переводчики и имеются сотрудники европейцы из находящихся на корейской службе. Постоянные агенты из корейцев содержаться по одному в Генсане, Цинампо и Фузане и два в И-чжю.”[247].

В качестве источников информации о вооруженных силах Кореи и Япотши, размещенных на территории страны, у фон-Раабсиа выступали и высокопоставлышые военнослужащие. Так, “сведения о корейских войсках, о японском гарнизоне, о деятельности японцев вообще и прочие,

 — подчеркивалось в Докладе, — получаются также от дворцового адъютанта.., от начальника юнкерского училища (единственного сколько-нибудь образованного корейского генерала) и от начальника военной канцелярии Императора”. Отдельные сведения получались военным агентом в Корее “из конторы русского лесопромышленного товарищества, от командированного в Корею кабинетом Его Императорского Величества горного инженера и от находящегося на корейской службе учителя русского языка” бывшего офицера, состоящего “агентом нашего министерства финансов”[248].

Извлечения из донесений “нашего военного агента в Корее Генерального штаба подполковника фон-Раабена... о деятельности японцев в Корее и о корейских войсках” регулярно “всеподданнейше представлялись Его Императорскому Величеству”. Так. замена одного человека другим на должности военного агента коренным образом изменила характер поступающей информации из Кореи.

Однако дни пребывания фон-Раабена на посту военного агента в Корее были сочтены. В июле 1903 года у него сост оялась дуэль с “чрезвычайным посланником и полномочным министром” в Корее А.И. Павловым (личность незаурядная и много сделавшая в последующем в части сбора разведывательной информации о Японии и се вооруженных силах, о чем будет сказано дальше — Примеч. авт.). Обстоятельства, приведшие к дуэта, неизвестны и не суть важны. Когда о происшедшем стало известно в Санкт-Петербурге, военный министр принял решение отстранить фон-Раабена от занимаемой должности. Для временного исполнения должности в Корею был командирован Гвардии капитан Н.М.Потапов. Первое время фон-Раабен отказывался признать полномочия Потапова, мотивируя это тем, что подобное смещение уже не входит в компетенцию военного министра[249]. Формально фон-Раабсн был прав, но его протест не был услышан. Официально Потапов приступил к временному исполнению должности военного агента с ноября 1903 года.

План воины японского командования носил активный характер и опирался на неподготовленность России к воине и недостаточность наличия русских сил на Дальнем Востоке к началу войны. Япония исходила из превосходства своего флота, что давало ей возможность уже с началом боевых действий путем уничтожения русской Тихоокеанской эскадры или изоляции ее в Порт-Артурской гавани захватить господство на море и тем самым обеспечить беспрепятственную переброску войск на азиатский материк. По расчетам японцев, господство на море и перевес сил на материке должны были обеспечить им первоначальный успех. Далее предусматривались оккупация Кореи и взятие Порт-Артура. А в последующем —разгром русской армии в Южной Маньчжурии[252].

Конечной целью Японии являлся захват Маньчжурии, Приамурского и Приморского края. Планировалась также оккупация острова Сахалин.

Характеризуя военные планы Японии, се мобилизационные возможности, следует отметить, что японские сухопутные войска(постоянная армия) по штатам мирного времени к концу 1903 года составляли 13 дивизий, около 150 000 человек.

Развернутая по планам военного времени, японская армия уже в первый период войны была доведена до 13 дивизий и 13 резервных бригад, общей численностью 375 000 человек[251]. К моменту заключения мира численность японских войск на всех театрах воины определялась в 442000 человек, из них на Маньчжурском ТВД — 381000 человек[252]. Доведение японской армии до штатов военного времени предполагалось за счет гак называемых запаса, рекрутского резерва и территориальных (резервных) войск.

Придавая решающее значение внезапности начала военных действий, японское правительство и командование особое внимание обратили на обеспечение скрытности своих приготовлений к войне и развертывания армии и флота.

Частичная мобилизация, сосредоточение действующего флота в главной базе, переброска войск в поргы посадки и сосредоточение в них транспортного флота и т.д. тщательно маскировались и проводились под видом обычных сборов, тренировочных учений и других мероприятий мирного времени.

Русский план войны на суше, наоборот, носил пассивно-оборонительный характер. Считалось, что японцы начнут высадку своих войск в Корее, откуда поведут медленное наступление в Маньчжурию. Действиями передового отряда, выдвинутого на реку Ялу, намечалось сдерживать продвижение противника, а тем временем вести сосредоточение своих главных сил у Ляояна, завершив его на седьмой месяц воины. Только тогда намечалось начать наступление, сбросить неприятельскую армию в море и высадить десант на Японские острова. План не учитывал возможности внезапных действий противника и быстрой высадки его крупных сил на континенте.

Русская эскадра на Дальнем Востоке имела крайне невыгодные условия базирования. Она была разделена на две части, которые дислоцировались на базах во Владивостоке, Порт-Артуре, находящимися на расстоянии 1800 км друг от друга. Сухопутное сообщение между ними в военное время было прервано, что же касается морского пути, то он проходил через Цусимский пролив, где был сосредоточен японский флот.

Главные силы Тихоокеанского флота базировались на Порт-Артур, который занимал выгодное стратегическое положение. Но как база флота он был плохо оборудован: внутренняя гавань была тесна и мелководна, она имела один и притом узкий и мелкий выход. Большие корабли могли входить и выходить из гавани только во время приливов, и то при помощи буксиров. Кроме того, Порт-Артур не был достаточно защищен с суши и с моря, не было здесь и соответствующего оборудования для ремонта кораблей.

План боевых действий на море начал разрабатываться в 1901 году и был утвержден в 1903 году.

Морской штаб наместника, разрабатывая план боевых действий Тихоокеанской эскадры, исходил из того, что русский флот на Дальнем Востоке, уступавший по своей силе японскому, не сможет помешать высадке армии противника на восточном и южном побережьях Кореи. Поэтому перед флотом были поставлены следующие задачи: используя Порт-Артур, вести борьбу за достижение господства на Желтом море; не допустить высадку японских войск на западное побережье Кореи; второстепенными действиями из Владивостока нарушать коммуникации противника и отвлекать часть сил японского флота с главного морского театра военных действий — Желтого моря. В случае же высадки японских войск на западное побережье Кореи эскадра должна была атаковать неприятельский флот, уничтожить его и после этого прервать коммуникации противника между портами Японии и Кореи[253].

Таким образом, если в начале войны перед Тихоокеанской эскадрой ставилась чисто оборонительная задача — не допустить высадку японских войск на материк, то после высадки их в Корее задача менялась, из оборонительной она превращалась в наступательную и сводилась к уничтожению японского флота.

После утверждения в план боевых действий Тихоокеанской эскадры внесли некоторые дополнения. В частности, с началом войны решено было выставить оборонительные минные заграждения в районе Владивостока, Порт-Артура и заливе Талиенвань.

В соответствии с планом военных действий на море был составлен мобилизационный план флота. Он предусматривал: создание походного штаба командующего морскими силами Дальнего Востока; пополнение кораблей боезапасами, топливом, продовольствием и другими видами снабжения; развертывание дозоров на подходах к базам флота; усиление службы наблюдения и связи за счет развертывания дополнительных постов и приведение их в боевую готовность; занятие кораблями своих мест по утвержденной диспозиции военного времени; возвращение кораблей - стационеров, находившихся в портах Китая и Кореи, в свои базы; усиление обороны рейдов оборудованием бонов и минными заграждениями.

Вопросы общего руководства русскими вооруженными силами на Дальнем Востоке должны были решаться наместником Дальнего Востока адмиралом Е.И. Алексеевым. Единого органа по совместному использованию армии и флота не было.

Составленные раздельно планы военных действий на суше и на море не были согласованы между собой, и поэтому исключалась возможность заранее продуманного взаимодействия между сухопутными и морскими силами, без чего трудно было рассчитывать на успех в войне. Армейское командование не знало, какие задачи должен был решать флот в войне, а морское командование — плана боевых действий сухопутных сил.

Большим недостатком оперативных планов армии и флота, а также мобилизационных документов, являлось то, что они были составлены в самых общих чертах и совершенно не предусматривали внезапное нападение Японии без объявления войны. Вместе с тем, в 1902—1903 гг. в Морской академии проводилась стратегическая игра на тему “Война России с Японией в 1905 году”. В основу ее была положена идея “внезапного начала военных действий со стороны Японии без объявления войны”. На основании проведенной игры были сделаны довольно серьезные выводы, в том числе и о возможном внезапном нападении Японии на Россию. Однако Главный Морской штаб, который возглавлял контр-адмирал З.П. Рожественский и, кстати, руководил этой игрой, никаких мер по корректировке плана военных действий морских сил на Дальнем Востоке в соответствии со сделанными выводами не принял.

Несмотря на крайне незначительные силы, которыми русская военная агентурная разведка располагала за рубежом в дальневосточном регионе, она неё же смогла частично и скрыть подготовку Японии к войне против России.

“По донесениям наших военных агентов в Японии численность японской армии по штатам военного времени определялась к началу текущего года (1904 г. — Примеч. авт.)... в 10375 офицеров (не считая офицеров запасных войск) и 348074 нижних чинов”[254]. Имевшаяся в распоряжении Главного штаба разведывательная информация нашла отражение в “Сборнике новейших сведений о вооруженных силах иностранных государств (Япония)”, изданном в первой половине 1903 года и переизданном с “исправлениями и дополнениями” только в 1904 году.

Вместе с тем из “Сборника...” за 1903 год следовало, что территориальные войска, за счет которых в том числе должна была доводиться до штатов военного времени армия, “будут готовы сравнительно не скоро и после своего сформирования уйдут отчасти па пополнение постоянных дивизий”, общей численностью 125 тысяч человек.

Согласно предположениям “Плана стратегического развертывания войск Дальнего Востока”, составленного в Главном штабе, после завершения формирования в Японии “территориальной армии” последняя, “вследствие незаконченности своей организации едва ли может быть привлечена к главным операциям”[255]. В этой связи, указывалось далее, японская армия будет усилена только тремя дивизиями и будет доведена до 160 тысяч человек. Вот та максимальная цифра японских войск , которые, по расчетам составителей документа должны были противостоять русским армиям.

Между тем, в Японии уже были завершены подготовительные мероприятия по формированию территориальных (резервных) войск па случай войны. Буквально в первые дни войны за счет этих войск постоянная армия была увеличена почти на половину ее состава и большей частью не в*тылу и не на Японских островах, а на полях сражений. Уже в конце апреля японцы имели в своем распоряжении на мат ерике четыре армии, общей численностью в 206 тысяч человек. При этом из 13 дивизии в Японии была временно оставлена только 7-я. Одновременно с постоянными войсками были переброшены и сформированные резервные бригады.

И “План стратегического развертывания войск Дальнего Востока” и “Сборник новейших сведений о вооруженных силах иностранных государств” и ряд других документов не рассматривали возможности наращивания численности японской армии за счет последующих мобилизаций как в стране в целом, так и на театре военных действий.

“Общее напряжение, которое могла выдержать Япония” в том, что касается численности ее вооруженных сил было, согласно официальным данным, сопоставимо с численностью японской армии по штатам военного времени. На самом же деле, в общей сложности во время войны Япония могла выставить около трех млн. человек, физически годных к военной службе. Однако фактически было призвано только 1 185 000 человек.

Недооценку степени боеготовности японской армии пытался изменить занявший пост военного агента в Японии Генерального штаба подполковник Самойлов, первые доклады которого в Санкт-Петербург были достаточно пессимистичными. Так, рапортом от 24 мая 1903 года он сообщил в Главный штаб: “Все, что касается численного состава армии в Японии составляет большой секрет, и достать какие-либо сведения можно только случайно. Сведения же, сообщенные мне иностранными военными агентами, хотя и разнящиеся от наших, не могут считаться достоверными”[256].

За небольшой срок, отпущенный ему до начала русско-японской войны — чуть более полутора лет, — Самойлову так и не удалось завести негласную агентуру из числа иностранцев. Впрочем, он к этому и не стремился. Вместе с тем, блестящий аналитик В.К. Самойлов установил широкий круг знакомств как среди японцев, так и уже упоминаемых иностранных военных агентов (в числе последних был и французский военный атташе барон Корвизар). Сведения, полученные им на доверительной основе от знакомых, а также собранные путем наблюдения и осведомления и почерпнутые из местной прессы, создавали основу для последующих обобщений и выводов.

Оценивая японские маневры 1903 года, Самойлов писал: “Делая теперь, так сказать, практические выводы на случай войны с Японией, должно указать, большую подвижность армии, громадную и хорошо обученную артиллерию (говорю на основании опыта войны 1900 г.), значительный % горной артиллерии (у нас на Дальнем Востоке всего две батареи), ...доказанное на деле мужество и умение умирать на поле сражения”[257]. “Что касается выносливости японских войск, то позволю себе сказать, — продолжал военный агент, — что невыносливость эта условная, происходящая от перегрузки солдата, к холоду японцы приспособляться еще не научились, но научатся, как научились и всему другому”. От зоркого глаза Самойлова не ускользнули и недостатки, присущие японской армии: “неумение пользоваться конницей”, “чувствительность ко всяким неожиданностям и случайностям ”, “непривычку к ночным маршам и действиям” и т.д.

Самойлов уделял большое внимание и вооружению японской армии. Еще в декабре 1903 года он докладывал о том, что “страна восходящего солнца” рассчитывает получить с заводов Круппа в Германии в течение 1904 года “для осадного артиллерийского парка еще 20 орудий 12-ти сантиметровых и 24 орудия 15-ти сантиметровые”[258].

Уже с середины 1903 года русский посланник в Японии барон Розен и военно-морской агент капитан 2-го ранга А.И. Русин систематически доносили о верных признаках подготовки Японии к войне: о начавшейся мобилизации, реквизиции и вооружении судов торгового флота, организации Главной квартиры верховного командования, о закладке новых кораблей и служебных перемещениях морских офицеров.

Капитан 2 ранга А. И. Русин, находившийся в Японии в 1899—1904 гг., донес в марте 1903 года в Главный морской штаб данные по японскому плану войны с Россией. Он указал, что Япония будет стремиться “1) занять Корею; 2) не дать России окончательно утвердиться в Маньчжурии; 3) попытаться сделать демонстративную высадку близ Приамурской области, 4) такую же высадку осуществить на Квантуне и 5)при удаче этих двух операций попытаться овладеть вышеуказанными областями”[259].

Оценка мобилизационных возможностей Японии, сделанная Русиным, была ближе к истинной цифре, чем подобные оценки других источников. В 1903 году он сообщил в ГМШ, что когда “новые законы вполне войдут в силу”, японская армия будет иметь в своем составе 633 415 человек. Препровождая эти сведения в Военное министерство, Главный морской штаб упомянул, что сам Русин считает их преувеличенными, однако указал, что “но представляет их без всяких изменений в силу того, что они добыты из частного источника и могут быть приняты в соображение при определении точного количества войск”[260].

Следует отметить, что донесения военно-морских агентов попадали в военное ведомство достаточно редко и после предварительного отбора в ГМШ, что не могло не сказаться отрицательно на осведомленности Военного министерства о военно-морских аспектах угрозы России.

“...Наша военно-морская агентура в Японии была совершенно изолирована от остальных и потому для армии практического значения не имела. Между тем война должна была начаться как раз с морских операций и десантов и потому военно-морские сведения имели для сухопутных штабов на нашей тихоокеанской окраине самый живой интерес”, — отмечалось в отчете Военно-исторической комиссии по описанию русско-японской войны[261].

Состояние военно-морской разведки накануне русско-японской войны не могло не вызывать обеспокоенность и, в первую очередь, со стороны офицеров флота. Так, в №1 “Морского вестника” за 1904 год была опубликована статья старшего лейтенанта Б.И. Доливо-Добровольского (будущего руководителя военно-морской разведки — Примеч. авт.) под названием “Разведочная служба во флоте нес организация”, в которой просматривалась достаточная осведомленность авт ора о предмете исследования. “Мы хотим настоять здесь,—отмечал старший лейтенант флота на пороге открытия боевых действий на Дальнем Востоке, — на необходимости правильной организации разведочной службы. не оборудовав ее теперь, прийдется во время ее импровизировать и тогда, конечно, она не сможет дать всего того, чего мы вправе были бы от нее ожидать”[262].

По мнению Доливо-Добровольского, в качестве источников добывания разведывательной информации — “ресурсовузнавания” — должны выступать:

“1. Донесения сигнальных береговых станций;

2. Крейсеры и специальные разведочные суда;

3. Консулы дипломатические или специальные агенты в странах соседних с неприятелем;

4. Донесения коммерческих судов;

5. Шпионы на неприятельской территории;

б.. Случайные письма и сведения, получаемые частными лицами;

7. Сведения, имеющиеся в Главном морском штабе;

8. Другие вспомогательные ресурсы”.

При этом автор отметил, что “такая же приблизительно классификация была применена в Америке в прошлом, 1902 году, на лекции ...прочитанной в военно-морской коллегии”[263].

Примерами решения поставленной задачи являются и донесения в штаб Наместника на Дальнем Востоке от военных агентов в Японии и Корее.

В начале сентября 1903 года военный агент в Токио Генерального штаба полковник В.К. Самойлов в одном из своих донесений предупредил: “Флот готов.. Бла годаря большой готовности японских армий и флота и обилию транспортных средств, отправка даже значительного отряда на материк не встретит особых затруднений и может быть произведена почти внезапно”[264]. “Я считал и считаю, — писал Самойлов начальнику штаба Наместника 9 (22) декабря 1903 года, — что через два месяца на Ялу может быть 10 дивизий... Допускаю возможность, если продвинется вперед к этому времени формирование территориальных войск, и все 12 дивизий.”[265]. “Основным планом действий японцев будет попытка одержать над нами частный успех до сбора нами достаточных сил, — предостерегал тогда же Самойлов военного министра А Н. Куропапсина, — и затем надеяться на вмешательство других держав, неспособных допустить, чтобы Россия раздавила Японию” [266]. “Кто поручится, — прогнозировал в декабре 1903 года военный агент в Японии развитие событий, — что нас не заставят прекратить кампанию тогда, когда мы только будем в состоянии начать ее? Какие же у нас бу дут шансы для заключения приличного мира?”

Временно исполняющий должность военного агента в Корее Генерального штаба подполковник Потапов в октябре 1903 года доложил, что “через чиновников двора (то есть через негласных агентов русской разведки, которых она имела при корейском дворе — Примеч. авт.)удалось увидеть наброски плана русско-японской войны переписанного в виде заметок на платье одним из шпионов императора бывшем в Японии”. Потапов ознакомился с планом лично и получил его часть для более подробного изучения и оценки. Полученные сведения в краткой форме были им доложены по команде в штаб Наместника[267].

В конце 1903 года русские военные агенты в Корее донесли, что “на случай войны с Россией Японией приняты в Корее следующие меры: в Сеул прибыло 50 японских офицеров и 306 нижних чинов... В северной Корее появились японские вооруженные разведочные и съемочные партии; в Чемульпо тайно доставлены боевые припасы; близ Кунзана устроены скла-дыугля; в Сеуле и Чемульпосклады продовольствия... численность японцев в городах Кореи заметно возрастает”[268].

За месяц до войны — 27 декабря 1903 года (9 января 1904 года), — Генерального штаба полковник В.К. Самойлов докладывал из Токио: “С начала января н.с. давно уже делаемые приготовления для отправления войск в Корею сделались очень энергичны. Началось фрахтование еще новых судов, по последним данным надо считать, что всего зафрахтовано 32 парохода, из них в Морском ведомстве 6 или 7.

По достоверный сведениями в разных дивизиях делаются приготовления к походу. Во 2-й и 12-й дивизиях призвана часть запасных

О призыве запасных в других дивизиях сведений не получено, хотя по-видимому везде делаются предварительные распоряжения на случай таковогоотвод помещений и пр. Поспешно заготовляют в разных местах зимние вещи: фуфайки, набрюшники, теплые гетры.

5 января н.с. издано формальное запрещение печатать в газетах всякие сведения, касающиеся передвижения судов, транспортов и войск. Приняты строгие меры относительно телеграфной корреспонденциителеграммы сколько-нибудь подозрительные не принимаются.

7 января много офицеров Главного штаба выехали на юг, офицеры, читавшие лекции в разных учебных заведениях, откомандированы в свои части.

Обычный сбор начальников дивизий, ежегодно происходящий в январеотложен.

В Главном штабе, военном и морском министерствахспешная работа. На бывшем вчера обычном зимнем параде не было и половины штабных офицеров.

По достоверному сведению 8 из зафрахтованных судов перекрашены в цвет военных судов.

За недостатком пароходов закрыты линии в Сев. Китай, Австралию, Бомбей и по-видимому сняты с линии ШанхайЙокогама, ходившие здесь два парохода Красного Креста: “Козай Мару” и “Хакуай Мару” По достоверному сведению оба парохода имеют в трюмах все необходимое для превращения их в госпитальные транспорты.

Отделения Красного Креста обнаруживают усиленную деятельность, в некоторых местах уже сформированы отряды.

Опять начался прилив пожертвований на войну, но пока нет сведений, чтобы пожертвования эти принимались.

Основываясь на вышеперечисленном числе транспортов, надо думать, что пока число отправляемых войск2 дивизии, кроме того железнодорожные части, саперы и кули, которых понемногу собирают” (неоднократное использование Потаповым словосочетания “достоверные сведения” свидетельствует о наличии у русского военного агента надежных тайных источников информации — агентов — Примеч. авт.)

“Как я доносил, — писал Самойлов, — начиная с весны работали все не покладая рук и можно сказать, что ничего не упущено, а теперь только доводят готовность до последней степени. Во всяком случае в Корею будут отправлены войска и с этим надо считаться как бы с фактом совершившимся с нашего или без нашего согласия.

Раз же в Корею будут введены войска в таком большом количестве, то, по моему мнению, паше соперничество с Япониею на Дальнем Востоке за преобладание не может решиться без ущерба достоинству России иначе как войной. В этом не может быть теперь никакого сомнения, ибо японцы без боя из Кореи не уйдут, а в наши интересы не может входить пребывание японских войск в Корее в таком значительном количестве и преобладание их во всех отношениях.

Поэтому мне кажется, что. упуская теперь случай потопить две дивизии и разбить конвоирующую эскадру (случай редкий), мы должны тем не менее самым усиленным образом готовиться к войне, которая может разразиться каждую минуту Здесь почему-то господствует мнение, что война разразиться в марте, когда потеплеет. Я не берусь предсказывать, когда это случится, но уверен, что это будет”[269].

Накануне нового 1904 года русскому посланнику в Токио были сообщены последние японские предложения по корейскому вопросу, по которому переговоры тянулись уже более полу года. Вручая представителю России барону Розену последнюю ноту, японский министр иностранных дел барон Комура добавил, что “дальнейшее промедление будет крайне неблагоприятно для обеих сторон...”

Резко накалившаяся обстановка на Дальнем Востоке, столкнувшиеся в Корее интересы Японии и России и откровенный курс Японии на ликвидацию положений навязанного ей Симоносекского договора — всё это заставило Наместника и командование Тихоокеанской эскадры форсировать подготовку к воине.

Война с Японией, которая еще с 1899 года считалась весьма вероятной, во второй половине 1903 года уже считалась командованием русской Тихоокеанской эскадры неизбежной. В середине ноября 1903 года отряд русских боевых кораблей в составе броненосцев “Петропавловск” и “Полтава”, крейсера “Боярин”, канонерской лодки “Бобр” и эскадренных миноносцев “Грозовой” и “Внушительный” вышли в море начав демонстративный поход в Чемульпо с целью “охладить горячие головы в Токио”. 21 ноября (4 декабря) 1903 года отряд прибыл в Чемульпо, где демонстрировал флаг до 2 (15) декабря, и ушел оттуда после прямого приказа из Петербурга.

Русское правительство, надеясь на решение спорных с японцами вопросов путем переговоров, настоятельно требовало от дальневосточного командования “не бряцать оружием, не провоцирован, японцев”. Штабы Наместника — адмирала Алексеева и командующего эскадрон Тихого океана — вице-адмирала Старка получали многочисленные директивы из Петербурга, требовавшие “терпения, сдержанности и миролюбия” С другой стороны, в них поступали разведывательные донесения от военных и военно-морских агентов в регионе и разведывательные сводки из центральных органов в столице, показывавшие, что война с японцами “ужерешена”. Русское командование на Дальнем Востоке, жившее идеей превентивного удара, но связагшое приказами из Петербурга, вынуждено было постоянно ограничиваться полумерами[270].

Об ориентировке и направлении мыслей правительственного руководства и морских сфер в самый канун русско-японской воины 1904—-1905 гг. свидетельствует следующее.

Готовясь к войне на Дальнем Востоке Морское министерство исходило из допущения и возможной войны, с Германией, вследствие чего Главный Морской штаб в начале 1904 года свои взгляды на дислокацию флота сформулировал так:

“При возникновении спора с Германией трудно было бы рассчитывать на обратную переброску флота из Тихого океана. Несравненно благоразумнее был бы расчет на успех посылки даже в самый разгар войны с Японией всего нашего флота из Финского залива в Тихий океан, если бы в Тихом океане мы содержали только слабую эскадру, а в Балтийском море — флот значительно сильнее японского”[271].

Состояние боевой готовности русских вооруженных сил на Дальнем Востоке характеризуют следующие факты.

Всего русский флот располагал на Тихом океане семью броненосцами, четырьмя броненосными и семью бронепалубнымн крейсерами, двумя легкими крейсерами, одним вспомогательным крейсером, семью канонерскими лодками, двадцатью эскадренными миноносцами и семью номерными миноносцами, двумя минными заградителями и двумя минными крейсерами. Итого — 59 вымпелов. Кроме того, к моменту начала войны в районе Суэца, двигаясь на Дальний Восток, находился отряд кораблей адмирала Вирениуса, включавший броненосец “Ослябя”, броненосный крейсер “Дмитрий Донской”, бронепалубный крейсер “Аврора”, легкий крейсер “Алмаз”, вспомогательные крейсеры “Смоленск” и “Саратов”, несколько миноносцев типа “Циклон”.

Япония к началу войны имела шесть броненосцев, восемь броненосных крейсеров, двенадцать легких крейсеров, восемь канонерских лодок, двадцать семь эскадренных миноносцев и девятнадцать миноносцев — всего 80 вымпелов. Абсолютное большинство кораблей были боеготовы и активно занимались оперативной и боевой подготовкой[272].

В декабре 1903 года, вследствие поставленных Петербургом из-за трудностей снабжения флота жестких требований экономии, то есть в самый канун войны из всей эскадры Тихого океана в строю находились только броненосец “Полтава” с крейсерами “Баян”, “Боярин” и “Новик”. Все прочие корабли эскадры, не считая “стационеров”, были выведены в вооруженный резерв. “Стационеры” — русские корабли, находившиеся в портах Кореи и Китая для демонстрации флага и наблюдения за обстановкой были развернуты “для поддержания... связи с нашим посланником в Сеуле и со стационерами нейтральных держав, а также для наблюдения за деятельностью японцев” в следующих пунктах: бронепалу бный крейсер “Варяг” и канонерская лодка “Кореец” — в Чемульпо, канонерская лодка “Маньчжур” в Шанхае, учебное судно “Забияка” — в Чифу, а канонерская лодка “Сивуч” — в Инкоу.

“Конечно, нахождение стационеров в таких важных пунктах как Чемульпо, Шанхай, Чифу, Инкоу могло быть весьма полезно с точки зрения агентурного наблюдения при должном внимании к донесениям их командиров”, — писал контр-адмирал В.П. Дудоров в воспоминаниях об адмирале Непенине[273].

“Получив от непожелавшего назвать себя англичанина еще дней за 10 до минной атаки японцев на эскадру, сведения о планах японцев начать войну внезапным нападением, — продолжал Дудоров — командир “Забияки” капитан 2 ранга Лебедев счел своим долгом лично доложить об этом наместнику и срочно, снявшись с якоря, пришел в Порт-Артур”.

Однако, по свидетельству очевидцев, “Алексеев не только не отнесся с должным вниманием к этому докладу, но даже весьма неровно и резко разнес Лебедева за самовольный приход, обвинив его в том, что этим он разносит панику”. “Это донесение, — объяснял поведение Наместника Дудоров, — ставило его в еще более трудное положение перед лицом инструкций из Петербургаизбегать всего, что могло бы спровоцировать Японию на войну в то время, когда русское правительство все еще цеплялось за надежду мирного разрешения конфликта в Корее без радикальных уступок со своей стороны”[274].

Анализ поступавших от военных и морских агентов через штаб Наместника на Дальнем Востоке, а также от стацнонсров сведений заставил в конце концов Главной штаб и Главный Морской штаб прийти к однозначному выводу — Япония приступила к непосредственной подготовке к началу войны против России.

Неопровержимые доказательства неизбежности воины и установление русской разведкой почти точной даты ее начала вынудили Наместника на Дальнем Востоке адмирала Алексеева 29 декабря 1903 года (11 января 1904 года) отдать приказ № 224 о начале флотом кампании.

3(16) января 1904 года броненосец “Петропавловск”, исполняя этот приказ, вышел на внешний рейд Порт-Аргура под флагом командующего эскадрой вице-адмирала Старка, где после пробы машин и уничтожения девиации компасов занял свое место по утвержденной диспозиции. До 18 (31) января 1904 года из резерва были выведены и все остальные корабли Тихоокеанской эскадры, принимались меры по охране рейда, последние корабли перекрашивались в боевой оливково-зеленый цвет, грузились все виды боевого снаряжения и боезапасы[275].

19 января (1 февраля) 1904 года в 5:30 утра на броненосце “Петропавловск” был поднят сигнал: “Суда, стоящие на внешнем рейде — учение № 1”. По этому сигналу на всех кораблях пробили боевую тревогу и эскадра приготовилась к бою. В 18:30 по сигналу “Петропавловска” дежурные миноносцы вышли на охрану дальних подступов к рейду, а в 21:00 эскадра закрыла огни. Отныне сообщения с берегом допускались только до 17:00.

20 января (2 февраля) 1904 года на борту “Петропавловска” состоялось совещание под председательством адмирала Алексеева. Обсудив последние разведсводки, пришедшие из Токио, Шанхая и Чифу, участники совещания вновь сошлись во мнении о неизбежности войны и необходимости упреждающим ударом сорвать планы противника.

В тот же день адмирал Алексеев запросил разрешение царя на выдвижение флота к Чемульпо для “противодействия высадке японских войск морскими силами” и на мобилизацию войск Дальнего Востока. Не получив ответа на запрос, адмирал Алексеев приказал 21 января (3 февраля) 1904 года совершить демонстративный поход всей эскадрой к Шантунгу.

В 5 ч. утра 21 января (3 февраля) 1904 года эскадра начала последовательно сниматься с якоря. В 16:00 из Порт-Артура последовал телеграммой приказ вернуться назад. 22 января (4 февраля) 1904 года эскадра пришла на внешний рейд Порт-Артура.

Выход эскадры к Шантунгу вызвал сильное недовольство в Петербурге и переполох в Токио. Из Петербурга адмиралу Алексееву последовали строжайшие директивы не провоцировать японцев, поскольку “крайне желательно прийти к мирному соглашению с Японией или помень-шеймере, насколько возможно, продлить обмен взглядов с японским кабинетом”. С большим трудом адмиралу Алексееву удалось добиться разрешения оставить эскадру на внешнем рейде, чтобы в случае необходимости оперативно ввести ее в бой. Однако специальной директивой ему было запрещено выставлять на кораблях противомшшые (противоторпедные) сети, так как эти “сети, выставленные в мирное время, могли спровоцировать японцев...”[276].

21 января (3 февраля) Главный Морской штаб специальной директивой объявил приказ о подготовке старших курсов Морского инженерного училища к досрочному производству не позже 25 января (7 февраля) в офицеры без экзаменов и защиты дипломных проектов и немедленной их отправке на Дальний Восток (время в пути — 20 суток — Примеч. авт.) для распределения по судам Тихоокеанской эскадры. Столь исключительная мера достаточно убедительно говорила о том, что Главный Морской штаб уже перешел к мобилизации личного состава флота ввиду близости начала военных действий[277].

Японцы, имея от своей разведки информацшо о намерениях адмирала Алексеева нанести им упреждающий удар, узнав о выходе 21 января (3 февраля) 1904 года русской эскадры “в неизвестном направлении”, на чрезвычайном совещании правигельсгва под председательством императора 22 января (4 февраля) 1904 года решили безотлагательно начать войну, поскольку “русская эскадра, свободная в своих действиях, могла расстроить все планы и расчеты японского правительства”.

В это время, но только 22 января (4 февраля) 1904 года в 8 часов вечера, после неоднократных напоминаний японского посланника Курило, министр иностранных дел России Ламздорф пригласил его к себе и сообщил посланнику сущность русского ответа, пересланного накануне Наместнику Дальнего Востока адмиралу Алексееву для передачи в Токио. Ответ был составлен в весьма примирительном тоне и заключал согласие на все японские предложения.

На Дальнем Востоке события разворачивались прямо в противоположном направлении. Япония, закончившая все приготовления к началу войны и считавшая момент для себя наиболее благоприятным, уже не намерена была идти на примирение. Военный совет под председательством японского императора постановил начать войну. Была немедленно послана телеграмма в Петербург об отозвании посланника, а по армии и флоту отдан приказ об открытии военных действий.

Телеграмму с русским ответом на японскую ноту по корейскому вопросу получили в Токио только 25 января (7 февраля) — уже после разрыва дипломатических отношений, о котором министр иностранных дел -Японии Комура уведомил русского посла в Токио барона Розена ещё накануне, 24 января (6 февраля), объявив, что по решению японского правительства “сношенияпрерваны”.

Японский флот вышел из Сасебо в 9 часов утра 24 января (6 февраля) 1904 года и приступил в открытом море к захвату русских пароходов.

В России усилиями военной разведки были вполне осведомлены об обстановке на Дальнем Востоке и о непосредственной подготовке Японии к развязыванию войны, но до последнего момента продолжали надеяться, что это лишь военная демонстрация, а на непосредственное нападешк* на Россию Япония, учитывая общую мощь Российской империи, не решится. Надежды оказались беспочвенными.

Адмирал Алексеев получил известие о разрыве дипломатических отношений с Японией 24 января (6 февраля) 1904 года, но в телеграмме содержались уверения, что “этот факт не означает неизбежности войны”[278]. Эскадра продолжала стоять по диспозиции боевой готовности. С наступлением темноты закрывались огни, всякая связь с берегом прекращалась, орудия противоминной артиллерии были постоянно заряжены, комендоры несли вахты круглосуточно.

26 января (8 февраля) 1904 года сигналом с флагмайского корабля эскадры в Порт-Артуре был передан приказ впце-адмирала Старка о выносе принадлежностей сетевого заграждения на палубы и о готовности к немедленной его постановке. Однако исполнительного приказа не последовало.

В штабах Алексеева и Старка несмотря на уверения Петербурга вновь стало доминировать мнение о необходимости выхода в море, даже если это мероприятие и пойдет вразрез с приказами из столицы.

26 января (8 февраля) 1904 года с флагманского корабля были переданы на эскадру следующие сигналы:

10:00 — “Эскадре Тихого океана со спуском флага прекратить сообщения с берегом”;

11:35 — “Эскадре Тихого океанасегодня вступить в дежурство крейсерам “Аскольд” и “Диана”;

11:40 — “Эскадре Тихого океанасегодня дежуривши по освещению внешнего рейда быть “Ретвизану” и “Палладе”;

16:50 — “Эскадре Тихого океанаприготовиться к походу завтра в 8 ч. утра, иметь 10 узлов хода, взять провизии на три дня”;

17:05 — “Амуру” и “Енисею” (минные заградители — Примеч. авт.) с миноносцами идти на внешний рейд завтра в 7 ч. 30 мин утра”;

17:40 — “Судам, стоящим на внешнем рейде, приготовиться отразить минную атаку, 6-дюймовые башенные орудия не заряжать”.

После передачи последнего сигнала на всех кораблях эскадры была пробита боевая тревога, опробованы прожектора, заряжены противоминные орудия и закрыты все огни, кроме якорных.

В 20:00 на борту “Петропавловска” состоялось совещание с участием командующего эскадрон вице-адмирала Старка и начальника штаба наместника контр-адмирала Витгефта, на котором был составлен приказ о выходе эскадры в море 27 января (9 февраля) 1904 года, определен се состав и походный сгрой. В морс, выдпш аясь к Чемульпо на перехват японского флота должны были выйти все броненосцы л крейсера, оба минных заградителя, транспорт “Ангара” и оба отряда эсминцев. На совещании были обсуждены также некоторые дополнительные меры по охране рейда. Совещание окончилось в 23:00.

В последние предвоенные дни отмечалось повальное бегство японцев из Порт-Артура. Эскадра в соотвсгствии с приказом находилась в состоянии полной боевой готовности (экипажи находились на борту полностью, круглосуточно неслась вахта енгнальщнкамн-наблюдате-лями и артиллерийской прислугой у орудий противоминных калибров, на мостиках находились вахтенные офицеры, энергетические установки обеспечивали корабль теплом и элекгроэнергией, но котельные установки к немедленной даче хода не готовились — Примеч. авт.), однако некоторые корабли поздним вечером 26 января (8 февраля) 1904 года имели палубное освещение вюночениым, так как проводили срочную погрузку угля. Горел и входной маяк в порт-артурскую гавань: крепость была одновременно коммерческим портом.

Командование эскадры дало дежурным миноносцам, высланным для охраны дальних подступов к порт-артурскому рейду инструкцию: “В случае необходимости... полным ходом возвращаться к эскадре, подходить к флагману и докладывать о случившемся”.

В 23:35 в самый момент появления на рейде миноносцы противника были обнаружены и освещены прожекторами русских кораблей, но их сначала приняли за своих, так как знали о возможности подхода русских миноносцев с моря и, к тому же, силуэты японцев напоминали силуэты наших кораблей. Японцам удалось выпустить торпеды и подорвать три русских корабля — “Цесаревич”, “Ретвизан” и “Палладу”[279].

За день до нападения японцев на русский флот в Порт-Артуре — 26 января (8 февраля) 1904 года в Санкт-Петербурге за подписью военного министра генерала от инфантерии и генерал-адъютанта А.Н. Куропаткина свет увидел доклад, в котором достаточно точно, как подтвердилось уже в ходе русско-японской войны, излагался замысел японского стратегического плана ведения боевых действий[280].

“Кампания начнется атакою нашего флота. — отмечалось в докладе, — дабы получить господство на море. Разбив наш флот, японцы производят высадку в Цинампо и даже в устье Ялу. Быстро собрав 7—8 дивизий, японцы вторгаются с ними в Южную Маньчжурию, оттесняют наши войска к северу... В это же время 3—4 дивизии производят высадку на Квантуне, оттесняют наши войска в Порт-Артур и. при помощи ускоренной осады, овладевают им”.

Доклад Куропаткина, прямо указывавший на неизбежность развязывания Японией войны, заканчивался однако оговоркой: “Все это мною написано совершенно предположительно, без каких-либо документов или секретных сведений” Читая эти слова следует учитывать, что под “предположительными” данными, в отличие от “секретных” и “документальных”, в рассматриваемый период понимались сообщения военных агентов (гласных и негласных), не сопровождавшиеся документальными материалами, а также устные или письменные донесения от тайных агентов и сведения от лазутчиков и пленных. Таким образом, Куропаткин осторожно выразил как бы сомнения в достоверности докладываемой им разведывательной информации. Такой доклад истребовал принятия немедленных мер.

В этой связи, невзирая на вывод о неминуемости войны, ни Главный штаб, ни Главный морской штаб, ни Военное и Морское министерства в целом не дали на Дальний Восток конкретного приказа о немедленном приведении войск в полную боевую готовность к отражению нападения, не приступили к мобилизационным мероприятиям в стране. Не сделал этого на месте и штаб Наместника царя на Дальнем Востоке. Своевременно не были приняты меры как к усилению войск на Дальнем Востоке, гак и к сосредоточению уже имеющихся в Маньчжурии.

В ночь на 27 января (9 февраля) 1904 года японский флот атаковал русскую эскадру, стоявшую на внешнем рейде Порт-Артура, а уже днем — и у пор га Чемульпо (Корея) крейсер “Варяг” и канонерскую лодку “Кореец”. Несмотря на потери русский флот сохранил боеспособность. Боевые действия на суше начались позже — 18 апреля (1 мая) 1904 года Япония, обеспечив стратегическую внезапность, смогла захватить и инициативу в войне.

Так началась русско-японская война.

Столь подробное исследование периода непосредственно предшествовавшего развязыванию боевых действий имело своей целью показать соотношение между тем, как действовала, а также что докладывала разведка, и тем, как и какие решения, принимались высшим военным и политическим руководством страны.

Начальный период воины выявил значительный недостаток разведывательной информации о японской армии, сс организации, вооружении, группировках и состоянии войск и флота.

Хотя вес органы военного управления русской армии и флота, имели к 1904 году как в центре (Главный штаб и Главный Морской штаб), так и в дальневосточном регионе (штабы Наместника, Приморского военного округа, командующего Маньчжурской армией и ее соединений) определенные силы и средства для ведения агентурной разведки, ни одному их них не удалось добиться привлечения к сотрудничеству на до;довременной основе источников оперативной и документальной информации по японским вооруженным силам и Японии в целом. Не была создана надежная и разветвленная агентурная сеть, способная своевременно и достоверно вскрыть проведение противником мобилизационных мероприятии и развертывания войск и сил флота для нанесения первого удара, а после открытия боевых действий — продолжить сбор и своевременную доставку разведывательных сведений.

“Ненадежность тайной агентуры в мирное время, — писал кадровый разведчик П.Ф.Рябиков, — невозможность получать весьма жизненные и важные сведения о японской армии секретными путями привели к колоссальнейшей ошибке в подсчете всех сил, кои могла выставить Япония и к совершенному игнорированию резервных войск, неожиданно появившихся на театре войны”[281].

Одной из причин этого явилось то, что в русской армии и флоте не было профессиональных офицеров-разведчиков, не предъявлялось жестких требований к военным и морским агентам, к территориальным органам военной разведки по заведению тайной агентуры за рубежом, в первую очередь по вероятному противнику. Как следствие, в большинстве случаев проявлялся недостаток инициативы на местах. При этом, хотя превентивные контрразведывательные мероприятия, проводившиеся Японией, тоже затрудняли в некоторой степени деятельность русской военной разведки, но полностью воспретить ее всё же не могли.

Другим важным моментом явилось то, что после получения достоверной информации о начале непосредственной подготовки Японии к войне русским командованием не были приняты меры для Наращивания сил и средств, а также усилий разведки на угрожаемом стратегическом направлении.

В результате, маньчжурский театр военных действий оказался в разведывательном отношении в целом неподготовленным к войне. К отсутствию боеспособной агентурной сети добавились и не отлаженная заранее на случай войны связь Главного штаба и штаба Наместника с военными агентами в странах Дальнего Востока.

Существовавшая в русской армии и. особенно в высших эшелонах ее управления, бюрократическая система, а также хронически недостаточное выделение финансовых средств на решение вопросов, касавшихся национальной безопасности России, зачастую мешали использовать предоставлявшиеся возможности по приобретению ценнейшей информации. При этом, на указанные проблемы наложилось нежелание военных и иных чиновников взять на себя ответственность за то или иное самостоятельное, даже в рамках своих функции, решение.

Так, за общее ознакомление (без продажи русской стороне самого документа — Примеч. авт.) в октябре 1903 года с планом будущей войны Японии против России военным агентом в Корее Потаповым было заплачено 200 (двести) рублей. Ещё 300 (триста) рублей им было уплачено за часть плана, полученную для более подробного изучения и оценки с целью принятия разведкой решения о приобретении всего документа. Несмотря на незначительность требовавшихся сумм, указаний о покупке в сего документа, запрошенных по команде, так никогда и не поступило. “Как впоследствии я узнал, — вспоминал Потапов, — представленная часть подверглась строгой критике и была признанной измышленной для ввода нас в обман. Только уже во время войны выяснилось, что показавшиеся странным стратегические предположения, высказанные в плане, были выполнены японцами в деталях”[282].

В ряде случаев отклонялись и предложения услуг разведке, исходящие от иностранцев. Так, в январе 1904 года из Японии в Европу пароходом “Аннам” в отпуск следовал англичанин Д. Андерсен, который из Шанхая прислал на имя военного министра письмо с предложением использовать его за плату как тайного агента в Японии. В письме он сообщил некоторые разведывательные сведения по японской армии, оказавшиеся достоверными.

21 января 1904 года начальник Военно-статистического отдела Управления II генерал-квартирмейстера Главного штаба переправил письмо Андерсена без каких-либо рекомендации начальнику штаба наместнику царя на Дальнем Востоке “на случай возможного использования доброжелателя”. Однако 3 марта, т.е. когда война с Японией уже началась, начальник штаба наместника ответил в Главный штаб, что руководство не признало нужным принять услуги англичанина.

Возможность, а затем и неизбежность военного столкновения с Японией поняли в России задолго до торпедной атаки неприятельских миноносцев на русскую эскадру, стоявшую на рейде Порт-Артура. Строилась транссибирская железная дорога, создавалась сильная группировка сухопутных войск, выполнялась крупная кораблестроительная программа. Еще в 1901 году Морское министерство доложило царю, что в 1905 году русскому флоту будет обеспечено преобладание над Японией в Тихом океане....

Стратегические планы войны разрабатывались в России исходят имевшегося мирового и отечественного опыта — локальной Крымской войны 1853—1856 гг., франко-прусской войны 1870—1871 гг., русско-турецкой войны 1877—1878 гг. и других прошедших войн, включая японо-китайскую войну 1894—18951 г. Но вооруженные силы Российской империи, Японии и других стран в этот период непрерывно оснащались новым оружием и военной техникой, армии и флоты приобретали иные, еще непознанные боевые возможности, сами военные действия приобретали новое содержание. Военная наука и искусство объективно отставали от жизни. Поэтому одна из главных причин трагедии состояла в том, что высшее руководство страны не придавало должного значения военной агентурной разведке и добывавшимся ею сведениям, которые могли хотя бы частично восполнить разрыв между представлениями о будущей воине, выработанными на основе прошлого опыта, и действительным положашем вещей.

Российские военные и политические руководители не сделали, иногда даже по конъюнктурным соображениям, правильных выводов из донесений разведки по военно-политической и стратегической обстановке на Дальнем Востоке и, как результат, не приняли своевременных и адекватных ситуации мер для подготовки России к воине.

4.3. Русская военная разведка в войне с Японией

С началом боевых действий военная разведка значительно укрепила свое положение, в ее структуру был включен целый ряд новых органов, с привлечением новых средств и сил, создание и деятельность которых до войны были невозможны.

В сухопутных войсках организация разведки штабами действующей армии и войсковых соединений в военное время должна была, как тогда предполагалось, основываться на принятом перед русско-японской войной “Положении о полевом управлении войск в военное время” 1890 г. [283].

“Положение о полевом управлении войск в военное время” определяло структуру военной разведки в действующей армии, формулировало функции ее органов всех уровней.

В статье 57 документа в части функций штаба Главнокомандующего разъяснялось: “Сосредоточивая в своем управлении сведения, получаемые от полевых управлений о неприятеле и о местности, он со своей стороны принимает меры к собиранию таковых и распоряжается их обработкой и приведением в удобный для пользования вид. Сообщение сих сведений полевым управлениям армий лежит на непосредственной его обязанности”.

В Управлении генерал-квартирмейстера штаба Главнокомандующего было сосредоточено “делопроизводство по всем распоряжениям, касающимся стратегических операций, по сбору и содержанию сведений о расположении и действии армии, о неприятеле и о местности и вообще по службе Генерального штаба”.

Об Управлении генерал-квартирмейстера штаба армии в “Положении...” отмечалось, что Управление состоит из четырех отделений: оперативного, отчетного, разведывательного и топографического. К предмету занятии разведывательного отделения были отнесены: “а) собирание сведений о силах, расположении, передвижениях и намерениях неприятеля; б) собирание статистических сведений о театре войны и содержание их в постоянной исправности; в) отыскание надежных лазутчиков и проводников из местных жителей, содержание тех и других и распределение их по назначению, согласно получаемым указаниям; г)опрос пленных и лазутчиков, проверка их указаний по собранным всезни путями сведениям о неприятеле, обработка всех этих сведений, составление общего свода и сообщение из них войскам того, что будет признано необходимым для облегчения частных соображений и д) заведование военными корреспондентами, находящимися при армиях”.

О начальнике штаба корпуса (дивизии) в было сказано: “Он представляет командиру корпуса (дивизии) [соображения] о мерах к сбору сведений о противнике и испрашивает его разрешения на производство расходов по содержанию шпионов, лазутчиков и пр.”.

На практике в начале русско-японской войны руководство разведкой в войсках непосредственно на театре военных действий осуществлялось разведотделением Управления генерал-квартирмейстера штаба Маньчжурской армии. Командующим этой армией в феврале 1904 года стал генерал от инфантерии и генерал-адъютант А.Н. Куропаткин, назначенный на Дальний Восток в связи с войной с поста военного министра.

Для анализа деятельности русской военной разведки в ходе войны с Японией представляется необходимым хотя бы в самой сжатой форме упомянуть основные события этой войны.

18 апреля (1 мая) 1904 года в первом бою между выдвинувшейся через территорию Кореи 1-й японской армией и Восточным отрядом русской Маньчжурской армии на реке Ялу противник достиг успеха. 22 апреля (5 мая) в развитие этого успеха японцы высадили севернее Порт-

Артура свою 2-ю армию, которая нанесла поражение русской армии у Цзииьчжоу и Вафангоу. В результате Япония захватила стратегическую инициативу. Затем она высадила 4-ю армию на Ляодунский полуостров и развернула наступление вглубь Маньчжурии, блокировав специально созданной 3-й армией русскую крепость и военно-морскую базу Порт-Артур. Неудачен для России окончилось Ляоянское сражение 11 (24) августа — 21 авгу ста (3 сентября) с участием главных сил сторон. Безрезультатным было встречное сражение на реке Шахэ 22 сентября (5 октября) — 4 (17) октября, а 20 декабря 1904 года (2 января 1905 года) пал Порт-Артур.

В октябре 1904 года на базе Маньчжурской армии стали формироваться 1 -я, 2-я и 3-я армии, а се бывший командующий Куропаткин стал Главнокомандующим. Управление силами и средствами разведки перешло во вновь созданный штаб Главнокомандующего.

Попытка русского командования вернуть стратегическую инициативу в сражении у Сандспу 12—15 (25—28) января 1905 года успеха не имела. В феврале (марте) 1905 года русская армия потерпела тяжелое поражение в Мукденском сражении. На морс русская 2-я Тихоокеанская эскадра и 1 -й отряд 3-й Тихоокеанской эскадры в Цусимском сражении были разгромлены японским флотом.

Всё это вынудило Россию, при равенстве потерь сторон, 23 августа (5 сентября) 1905 года подписать Портсмутский мирный договор, уступив Японии южную часть Сахалина, Порт-Артур и южную ветку Китайской восточной железной дороги.

Кампания на суше, по представлениям того времени, должна была включать мобилизацию, сосредоточение из Центральной России и развертывание войск воине, ведение систематических боевых действий усиливающимися войсками прикрытия в прибрежных районах, марш-маневр основной группировки к полю сражения, ведение нескольких последовательных сражений с тем, чтобы сбросить противника в море. План боевых действий русских войск в соответствии с давно отжившей к тому времени “линейной тактикой” предусматривал построение Маньчжурской армии в линию, охватывающую высадившегося на материк противника. Это открывало возможность для наилучшего и полного использования своих огневых средств. При выработке этого замысла учитывался опыт франко-прусской войны, например, сражения при Гравелоте, когда 430 тыс. немцев и французов вели боевые действия на фронте в 12 км. Однако размах сражений на Дальнем Востоке значительно превзошел предполагавшийся: например, на реке Шахэ при 380 тыс. солдат с обеих сторон фронт составил около 100 км.

С началом боевых действий русская военная разведка оказалась без негласных агентов из числа иностранцев не только в Японии, но и в Корее — была потеряна связь с теми немногочисленными из негласных агентов, которые там имелись. Наспех созданная отдельными штабами агентурная разведка давала сбивчивые и противоречивые сведения, которые никого не могли удовлетворить. Так, 15 апреля 1904 года командующий Маньчжурской армией Куропаткин телеграфировал военному министру, что он “все еще в неизвестности, где 2-я Японская армия”[284]. Он указывал, что, по некоторым сведениям, “можно предполагать, что часть 2-й армии высадилась в Корее”. “Крайне желательно выяснить это достоверно”, — взывал командующий. “Не представляется ли возможность. жертвуя большими суммами денег, выполнить это через наших военных агентов более положительным образом, чем ныне”, — вопрошал Куропаткин. Нечего, конечно, говорить, что и военный министр не смог помочь ему в этом вопросе.

В этой обстановке заново налаживалась русская военная разведка на Маньчжурском театре по добыванию разведывательных сведений и материалов. Ее деятельность в развитие “Положения о полевом управлении войск в военное время”, была организационно разграничена по глубине и направлениям ес ведения, а также по использовавшимся силам и средствам.

“В целях более прочной и широкой постановки дела разведки” и с учетом “линейной стратегии” были организованы дальняя разведка, разведка флангов и ближняя разведка . Все три вида разведки организовывались и велись агентурным способом, а два последних — еще и путем организации войсковой разведки (посредством кавалерийских подразделений и частей, охотничьих команд, и отдельных военнослужащих). Кроме тог о, разведку Японии с позиций в Европе вели центральные органы Главного штаба, а также Главный морской штаб.

Дальняя разведка предназначалась для сбора сведений о противников Японии, Кореей Китае. Круг вопросов, которые она должна была освещать, был следующим: “мобилизация в Японии; призыв в Японии людей всех контингентов запаса и новобранцев; формирование новых резервных и полевых частей; учет отплывающих из Японии подкреплений, места их высадки и назначения; в общих чертах политическое, экономическое и финансовое положение Японии и Кореи”[285].

Зарубежные силы дальней разведки в начале войны составляли, в первую очередь, военные агенты и их помощники в Китае. Кроме того, в конце апреля 1904 года, находившийся в распоряжении штаба Маньчжурской армии Генерального штаба полковник Нечволодов, который был назначен накануне войны военным агентом в Корею и не успел доехать до нового места службы, командировал в Японию и Корею трех тайных агентов иностранных подданных: “француза Шаффанжоии, швейцарца Барбея” (Барбье — по другим документам — Примеч. авт.) и “германца Мейера (Франка) ”, которые “под видом торговых людей” должны были следить за противником[286].

Псрсдача сведений, добытых последними, должна была производи- . ться следу ющим образом: “агенты телеграфируют доверенным лицам в Европу, эти ища передают телеграммы по условным адресам в Петербург. а оттуда телеграммы немедленно передаются в штаб Маньчжурской армии”[287].

Телеграммы из Японии и Кореи —должны были посылаться “условными торговыми фразами, а из портов Питаяпри посредстве особо установленного шифра, который агенты знают наизусть” Как условные фразы, так и шифр были составлены для каждого агента персонально.

С агентами были предварительно оговорены условия вознаграждения, за передаваемую информацию. В наиболее привилегированном положении оказался Барбен. Предполагалось, что он будет получать “в месяц... 1300 рублей, па покупку товаров1000 рублей, за каждое важное сведение, доставленное своевременно: 500 рублейза первое, 1000 рублейза второе... По 500 рублей надбавки за каждое последующее важное сведение”[288].

Перед агентами в качестве первоочередных были поставлены задачи: “а) определить состав и силу осадного корпуса, высаживающегося поблизости Порт-Артура, б) выяснить точно, какие части наступают из Кореи, кроме войск 1-й армии. . в) следить за формированием 4-й армии”[289].

Поступавшая от агентов кружным путем информация чаще всего была фрагментарна, нерегулярна и утрачивала оперативную ценность к моменту попадания к своему непосредственному потребителю (штаб Маньчжурской армии, в последующем штаб Главнокомандующего).

В апреле 1905 года Шаффанжон и Барбей были нацелены “для разведок о японской эскадре по просьбе генерал-адъютанта Рожественско-го”[290].

Так как доставлявшиеся всеми тремя агентами разведывательные сведения “не были особенно цены и не окупались, то эти агенты были рассчитаны в июне месяце с.г.” (1905 г. — Примеч. авт.)[291].

В течение 1904 года сведения о японских вооруженных силах поступали от военного агента в Китае Генерального штаба полковника Огородникова, имевшего негласного агента в Японии[292].

С первых дней войны эффективно вел разведку в Японии, Кореей Китае ряд русских гражданских подданных, “поставив себя добровольно в распоряжение сначала наместника Его Величества на Дальнем

Востоке, затем генерал-адъютанта Куропаткина и впоследствии генерала от инфантерии Линевича”[293].

Лица этой категории, используя свои личные связи в Японии, Корее и Китае, привлекали к сотрудничеству с русской военной разведкой иностранцев и руководили их разведывательной деятельностью. Наиболее крупными организаторами тайной (агентурной) разведки из числа русских граждан, добровольно предложивших свои услуги разведке, являлись такие, как высокопоставленный русский дипломат действительный статский советник А.И. Павлов, член Правления Русско-Китайского банка статский советник Давыдов и российские консулы: в Тяньцзине — коллежский советник Лаптев и в Чифу — надворный советник Тидеман.

Павлов на протяжении всей войны доставлял важные разведывательные сведения о противнике благодаря обширным связям, которые он имел в Японии и Корее вследствие своей долголетней дипломатической службы на Дальнем Воет оке.

“Специально для разведки в Корее в середине апреля 1904 г. Павловым было предложено состоявшему при нашей миссии в Сеуле русскому подданному корейцу М.И. Киму установить непрерывные секретные сношения с местными корейскими властями и тайными корейскими агентами. которые, согласно сделанному в Сеуле условию, имеют быть посылаемы к маньчжурской границе как от корейского императора, так и от некоторых расположенных к нам влиятельных корейских сановников” [294]. Таким образом, в решении задач дальней рашедки в интересах России стала использоваться возможности и сама тайная агентура разведок иностранных государств.

В последующем Ким был откомандирован в распоряжение шт аба Приамурского военного округа для организации разведки в Северной Корее.

Одним из лучших агентов Павлова в Японии был французский журналист Бале. После отступления от Мукдена 25 февраля (10 марта) 1905 году, когда был оставлен обоз, штаба Главнокомандующего “дальнейшее пребывание наших агентов в Японии” сделалось небезопасным, так как в делах разведывательного отделения, “попавших, как можно было ду мать, в руки японцев, содержались донесения с обозначением фамилии означенных агентов”. Пришлось отозвать и Бале из Японии, из-за чего военная разведка “лишилась весьма полезного агента”[295].

Донесения тайной агентуры Павлова были весьма точны. Так, дата высадки японских войск на Сахалине, проведенной противником в июле 1905 г., была сообщена Павловым русскому командованию более чем за месяц еще в середине мая с ошибкой всего на один день[296].

Давидов, служивший до воины в Японии, продолжал поддерживать и во время воины связь с некоторыми иностранцами и японцами, получая от них разведывате льные сведения. Независимо от этого Давыдов посылал китайских агентов в Маньчжурию, “которым поручалось, сверх сбора сведений о противнике, наносить вред в тылу неприятеля...”[297] .Последнее может сегодня рассматриваться как первое использование агентурных сил и средств военной разведки для ведения в военное время разведывательно-диверсионной деятельности. *

Помощником у Давидова “в организации тайной разведки был служащий русско-китайского банка г-н Фридберг, который получал ценные сведения от секретаря японского военного агента в Чифу”[298]. “Справедливости ради следует отметить, — указывалось в “Отчете о деятельности разведывательного отделения управления генерал-квартирмейстера при Главнокомандующем” с 4 марта по 31 августа 1905 года,что сведения, доставляемые г.г. Павловьш и Давыдовым отличались особой достоверностью и интересом”. Тндеман и Лаптев тоже доставляли данные о противнике, “хотя и случайного характера, но нередко весьма интересные и ценные”[299].

Сведения о противнике на первых порах поступали от источников дальней разведки в разведывательное отделение штаба Маньчжурской армии не “напрямую”, а через штаб Наместника. Вследствие наличия этого звена в иерархической структуре разведки, основной потребитель — штаб действующей армии — получал разведывательную информацию с задержкой. Тем самым существенно снижалась ее ценность в плане возможности использования для принятия командующим Маньчжурской армией оперативных решений.

Сводки данных о противнике в разведывательном отделении штаба Маньчжурской армии составлялись нерегулярно и предназначались только для высшего командования. Штабы соединений и частей (корпусов, дивизий, отрядов) до октября 1904 года не получали из штаба армии никаких разведданных и были вынуждены довольствоваться сведениями, добывавшимися собственной войсковой разведкой.

Этот порядок прохождения разведывательной информации к потреби гелям и описанная выше организация деятельности дальней разведки, невзирая на всё ухудшавшееся положение действующей армии, про-должали существовать в течение нескольких месяцев после начала войны и были изменены только с созданием штаба Главнокомандующего русскими войсками на Дальнем Востоке после поражений 1904 года.

Были внесены изменения и в структуру военной разведки. В каждой из трех сформированных на базе Маньчжурской армии новых (1-й, 2-й и 3-й) армий было сформировано разведывательное отделение штаба армии, а донесения военных агентов из-за рубежа стали с этого момента поступать напрямую в разведотделение штаба Главнокомандующего.

Формально деятельность разведывательных отделений штабов армий объединялась штабом Главнокомандующего, однако на практике взаимодействие между ними было слабым и сводилось, в основном, к обмену разведсводками. При этом, разведсводки не отличались полнотой и достоверностью. Бывали даже случаи, когда в них в один день “документально” устанавливалось то, что на другой же день так же “документально” опровергалось[300].

“Наша дальняя разведка, в особенности же тайная агентура в Японии, была поставлена, если и не блестяще, и не на таких широких основаниях, как это было бы желательно, но, во всяком случае, она давала много весьма ценных и оправдавших себя впоследствии сведений”, — так оценивалось состояние дальней разведки штабом Главнокомандующего до пропажи штабного обоза с делами разведывательного отделения под Мукденом.

Однако, начиная с 1905 года русской военной разведке пришлось заново вербовать агентуру из числа иностранных граждан. “...Для усиления дальней разведки к сотрудничеству к разведкой были привлечены два французских подданных,” — “Эшар” и коммерческий представитель Французской Республики во Владивостоке “г-н Пларр”, с которыми “вошел в сношение” еще Генерального штаба подполковник Линда. Первый из них был “немедленно послан в Японию”, т.е. еще в феврале месяце с.г. (1905 г. - Примеч. авт.), а второй вследствие разных осложнений и затяжек “не мог быть отправлен ранее июня месяца”[301].

30 июня 1905 года Пларру была передана инструкция с перечнем сведений которые подлежат добыванию:

“1) необходимо выяснить число и номера новых японских формирований, т.е. номера новых полевых дивизий, резервных бригад и пехотных полевых и резервных полков, имея в виду, что нам известно 12 номерных полевых дивизий и одна гвардейская, 48 номерных резервных бригад и одна гвардейская. 48 номерных полевых пехотных полков и 60 номерных резервных полков;

2) кроме того, нам известно сформирование новых 13-й и 14-й полевых дивизий и предполагаем формирования других полевых частей, но неизвестны их места нахождения в данное время, а именно находятся ли они еще в Японии или притянуты к армии Ойамы, или же образовали они новую осадную армию против Владивостока;

3) нам известно существование шести армий: 1-й Куроки, 2-й Оку,

3-й Ноги, 4-й Нодзу, Ялучжанской Кавамура и Корейской Хасегава. Состав первых пяти армий, находящихся на Маньчжурском театре нам известен.

Необходимо выяснить сиапав Корейской армии и формируется ли новая армия для действия против Владивостока, ее название (номер), фамилию командующего этой армией, ее численность и какие дивизии или бригады входят в ее состав.

4) по нашим сведениям, на Сахалине высадилась отдельная бригада или дивизия генерала Оки. Необходимо проверить эти данные и узнать полевая или резервная и какие по номеру полки входят в ее состав”[302].

Одновременно для сведения Пларра прилагалась “организация японских вооруженных сил”.

Однако качество и объем разведывательных сведений, поступившие от обоих французов не смогли удовлетворить разведку.

Русско-японская война послужила толчком к появлению в русской военной агентурной разведке офицеров-разведчиков, выполнявших поставленные задачи за рубежом под видом “желательных иностранцев”. В апреле 1905 года в Японию под именем “сербского корреспондента Маринковича” был командирован поручик Субботич.

“Поручик 11-го стрелкового полка Субботич, — отмечалось в докладе на имя генерал-квартирмейстера при Главнокомандующем генерал-майора Оранокского от 8 апреля 1905 года, — вызвался добровольно на столь опасное и рискованное предприятие. Его военное образование, нерусское происхождение, великолепное знание иностранных языков, немецкого и французского, заграничное воспитание, родственные связи в правящих сферах Сербиивсе это данные, сулящие успешное и блестящее выполнение возложенной на него задачи”[303].

В этой связи пред лагалось “нисколько не скупясь на денежные расходы, открыть поручику Субботичу широкий кредит, дабы дать ему возможность жить в лучших гостиницах и вращаться в более интеллигентных слоях общества”.

Что же касается способа доставки донесений от Субботича. то “казалось бы наилучшим воспользоваться для этой цели услугами представителя нашего министерства финансов в Пекине г-на Давыдова”. “Через посредство же г-на Давыдова, — пояснялось далее, — можно будет пользоваться и иностранным банком, из которого поручик Субботич будет получать необходимые ему деньги. Как статский г-н Давыдов, по всей вероятности, находится под менее строгим надзором японских агентов, чем остальные наши официальные представители за границей, сношений с которыми поручик Субботич должен, понятно, всячески избегать”.

На докладе была поставлена резолюция Главнокомандующего: “Доклад утверждаю и назначаю поручику Субботичу единовременно две тысячи и ежемесячно по одной тысяче. Все остальное на личном ответе и страхе поручика Субботича”. Лнневич. 14 апреля.

С июня 1905 г. “в целях постановки дела дальней разведки на более прочных основаниях” она была разделена по районам на три части:

1. Япония и Корея.

2. Маньчжурия — к западу от меридиана Фынхуанчень, — расположения противника на фронте и его тыле.

3. Порты Маньчжурии — Инкоу, Дальний, Талневан, Бицзыво, Дагушань, Татунгоу, Шахэцзы и др.; и разведка специально на Ляодунском полуострове и восточной Маньчжурии, к востоку от меридиана Фынхуанчень[304].

Разведка в первой части возлагалась на Первого военного агента в Китае (Тяньцзинь), с уменьшением ежемесячного аванса до 15000 рублен; во второй — на его помощника (Шанхай-Гуань) с ежемесячным авансом до 7500 рублей; в третьей — на особого офицера, место пребывания которого было назначено в Чифу, как пункте, наиболее отвечающем условиям этой разведки; при этом ежемесячный аванс в 7500 рублей.

Одновременно с авансом на имя Первого военного агента в Китае Генерального штаба полковника Огородникова было переведено “4000 рублей на содержание тайного агента в Японии”. Главнокомандующим был также утвержден расход, произведенный последним “на тайную разведку” с 25 февраля по 1 мая 1905 года в размере 50674 рублей. При этом начальником штаба Главнокомандующего было обращено внимание Огородникова на несоответствие получаемых путем тайной дальней разведки сведений с теми расходами, какие она вызывает.

“Признавая вполне неизбежность единичных случаев непроизвольных расходов по разведке, когда агенту переплачивается за сравнительно неважное сведение, — писал генерал-лейтенант Харкевич, — я не могу, с другой стороны, не обратить Вашего внимания на необходилюсть более тщательных рассмотрения и оценки приобретаемых сведений в отношении важности, которую они имеют для нас.

Отнюдь не желая ограничивать Вашей свободы деятельности по разведке в смысле денежном, я готов разрешить и крупный расход, если он окупается приобретенными сведениями; с другой же стороны, я требую более бережного отношения в интересах казны, во избежании по возможности непроизводительных расходов”.

В июне 1905 года была сделана попытка использовать тайных агентов-иностранцев (китайцев) для сбора разведывательных сведений способами наблюдения и осведомления путем их сквозного пропуска через японское расположение. “...Они высылались из Шанхай-Гуаня в расположение японских войск, где должны были наниматься на какие-либо должности у японцев, а затем, пробыв некоторое время при какой-нибудь японской войсковой части, должны были прорываться вразседотде-ления штабов армий и главнокомандующего”[305]. Этот опыт вследствие его кратковременности из-за прекращения военных действий не дал каких-либо положительных результатов.

Дальнюю разведку организовывали и вели штабы Главнокомандующего, 1-й, 2-й, и 3-й Маньчжурских армий (сформированы в октябре 1904 г.) тыла, а также Приамурского военного округа.

Разведку флангов и ближнюю разведку помимо вышеперечисленных штабов вели штабы Заамурского округа отдельного корпуса пограничной стражи, Забайкальской области, тыла Маньчжурских армий, корпусов и отдельных отрядов, а также военные комиссары и начальник транспорта Маньчжурских армий

Разведка флангов была данью традициям линейной тактики, предусматривавшей нанесение поражения противнику за счет обхода его флангов, а по своим масштабам и привлекаемым силам и средствам приближалась к дальней разведке. С самого начала войны наибольшее значение придавалось не левому приморскому флангу, а правому (Монголия), так как в штаб Маньчжурской армии поступали донесения о движении китайских войск генералов Юаньшикая и Ма к нейтральной полосе и даже в тыл расположения русских войск при том, что истинные намерения китайского правительства были неизвестны. Предполагали, что при удобном случае и при условии высадки Японией десанта где-либо на западном побережье Ляодунского залива, Китай станет открыто на сторону Японии.

Кроме того, не было точно известно, как проходит граница между Монголией и Маньчжурией, т.е. линия, разделяющая театр военных действий от нейтрального Китая.

Была добыта японская карта, по которой монголо-маньчжурская граница тянулась в 30 верстах к западу от р.Дунляохэ, “между тем как по нашим картам граница совпадала с названной рекой”.

Наконец, сведения о Монголии в топографическом и статистическом отношениях были настолько скудны, что не представлялось возможным уяснить себе, насколько вероятны передвижения крупных отрядов по Монголии.

В этой связи в конце февраля 1904 года штабс-капитан Колонтаевский, прикомандированный к штабу Маньчжурской армии, штатный слушатель Восточного Института, был отправлен в район реки Ляохэ — и Китайской железной дороги — Синминзин—Гоубаньцзы—Инкоу.

Через месяц в конце марта 1904 года в районы расположения войск Маи Юаньшикая “в качестве датского корреспондента и купца” был командирован штабс-капитан Россов[306]. “Для этой же цели в апреле месяце того же года был командирован есаул Уральского казачьего войска Ливкин, под видом русского купца, снабженный удостоверениями Мукденского Цзяньцзиня и генерала Юаньшикая”[307]. В целях разведки района, где находились передовые части генерала Ма, коммерческому заготовителю Маньчжурской армии А.Г. Громову “попутно с покупкой скота, которая производилась им в Монголии, было поручено собирать также сведения о противнике и местности”. Громов являлся для этой цели весьма подходящим лицом, так как был знаком с Монголией еще в мирное время и имел связи с монгольскими князьями. Один из агентов Громова, его главноуполномоченный фон-Грунер докладывал поступающие ему разведывательные сведения непосредственно генерал-квартирмейстеру при штабе Главнокомандующего[308].

Стремление японцев совершать более или менее глубокие обходы флангов вновь заставило русское командование обратить серьезное внимание на правый фланг своих войск. В конце апреля 1905 года повторно “для глубокой разведки в Монголии был послан... штабс-капитан Россов и переводчик монгольского языка при штабе Главнокомандующего студент С.-Петербургского Императорского Университета Владимир Шангин под видом датского корреспондента и состоящего при нем переводчика”[309]. Непосредственно в распоряжении штаба Главнокомандующего для ведения разведки на правом фланге был направлен чиновник особых поручений Дмитрий Япчевецкнп, как владеющий китайским языком и знакомый с местными условиями.

Ввиду особой важности Долон-Норского района, через который вели “лучшие караванные пути к Цнцикару”, российский консул в Урге г-н Люба по соглашению с Главным начальником тыла, командировал в апреле месяце в Долон-Нор, под видом ученого-путешественника, служащего русско-китайского банка г-на Москвнгипа.

Кроме того с разрешения Наместника штабом Заамурского округа отдельного корпуса пограничной стражи была снаряжена особая экспедиция подполковника Хитрово, которая в конце 1904 года была направлена в Монголшо для наблюдения за действиями противника в этой стране. Местом пребывания экспедиции была выбрана ставка монгольского князя, хошуна Чжасту, Вана-Удая, откуда посылались разведчики и разъезды во всех направлениях. “Кроме сведений о противнике, экспедиция заводила дружественные отношения с монгольскими чиновниками и населением, составляла кроки местности и сообщала статистические данные о крае”.

В середине февраля 1905 года для проверки сведений о движении значительного японского отряда через Монголшо на Цпцпкар “было предложено” — уже упоминаемому российскому консулу в Урге г-ну

Люб а — “послать надежных русских разведчиков в разные стороны Монголии для сбора сведений о противнике”.

Разведку на левом фланге организовывал военный комиссар Гнрнн-ской провинции Генерального штаба полковник Соковнин. “Сведения, доставляемые полковником Сокоаниным. — отмечалось в “Огчсте деятельности разведывательного отделения Управления генерал-квартир-мейстерапри Главнокомандующем” с 4(18) марта по 31 августа (14 сентября) 1905 года, — отличались полнотою, достоверностью и разнообразием по характеру сообщаемого, благодаря тем широким связям, которые он за свое долгое пребывание на Дальнем Востоке успел установить с китайской администрацией и с представителями всех слоев местного населения”[310]. Успешному ведению разведки способствовало и географическое положение города Гирина, откуда военным комиссаром посылались китайцы-разведчики и разъезды из состава непосредственно ему подчиненных войск, для разведки противника, а также в сторону верховьев реки Ялу для поддержания связи с нашими войсками, действовавшими в Корее.

В мае 1905 года Соковнину было поручено принять “всевозможные меры”, чтобы “склонить на нашу сторону китайца Хандэнгю, предложив ему и его людям щедрое денежное вознаграждение, так как имелись сведения, что Хандэнгю и его люди поступают на службу к японцам”.

Последний, главарь независимой Дьяпнгоуской вольницы, сыгравшей заметную роль еще в 1900 году во время боксерского восстания в Китае, и бывший в состоянии выставить до 10 тысяч собственного войска, вызывал обоснованные опасения в силу нахождения контролируемой им территории на левом фланге русских войск. Уже в июне полковник Соковнин встретился с Хандэнгю и предложил ему пойти на сотрудничество на следующих условиях:

“1) его люди не должны оказывать содействия японцам,

2) они не должны поступать на японскую службу,

3) они должны вести непрерывную разведку и сообщать нам все сведения об японцах.

4) на организацию разведки мы дадим сумму по его назначению и примем меры, дабы населению не чинилось никаких притеснений[311].

В июле Хандэнгю принял поставленные ему условия и “аккуратно посыпал своих людей для разведки”.

Помимо вышеперечисленных штабов разведка флангов осуществлялась штабами отрядов полковника Мадритова, генерал-лейтенанта Ренненкампфа и генерал-адъютанта Мищенко.

Необходимо еще упомянуть о специальных разведывательных отрядах, так называемых “туземных сотнях” из китайцев и монголов, действовавших преимущественно на флангах. Туземные сотни были сформированы еще в феврале 1905 года штабом тыла, штабом Заамурского округа отдельного корпуса пограничной стражи, штабом 3-й армии и начальником транспорта Маньчжуркнх армий Генерального штаба генерал-майором Ухач-Огоровичем. Они не оправдали возлагавшихся надеждпо разведкой сколько-нибудь ценных сведений о противнике вообще не дали. В непосредственном ведении штаба Главнокомандующего находился “туземный” китайский отрад Пиштуй (“Все сбивающий перед собой”). Отряд был сформирован добровольно на собственные средства купцом Тифонгаем, желавшим “послужить па пользу русских”. Во главе отрада стоял полковник китайской службы Чжан-чжен-юань. Бла годаря его энергии и личному влиянию, в о гряде Пин-туй “поддерживалась во все время его существования железная дисциплина”.

10 июня 1905 года отряд Пинтуй, названный так по фамилии, под которой выступил полковник Чжан-чжен-юапь, после завершения своего формирования выступил на левый фланг русских армий. В состав отряда вошли 500 китайских солдат, из числа бывших солдат, милиционеров и хунхузов. С русской стороны в отрад был назначен сначала штабс-капитан Блонский, а затем поручик Суслов, в обязанности которых входило руководить действиями отряда.

“Причины, по которым отряды оказались малополезными. — считал штабс-капитан Блонский, — заключаются в том, что отряды формировались спешно и без всякой подготовки отправлялись в дело. Действовать, как разведчики им было трудно, потому что они не имели представления о том, о чем надо разведыватьо японской армии; для боевых же действий против европейски обученных войск они не были подготовлены и представляли из себя слишком слабые силы. Конечно, замеченные недостатки могли бы быть в значительной мере исправлены с течением времени, но прекращение войны и вызванное им расформирование отряда, не дало сделать это”[312].

К этому следует добавить на постоянно поступающие “жалобы от населения на милиционеров-китайцев, состоявших на нашей службе, за чинимые ими грабежи и насилия”, что заставило в конце концов отказаться от содержания на русской службе китайских отрядов. К концу августа 1905 года все китайские и монгольские отряды были распущены.

На крайнем левом фланге русских войск организовывал и вел разведку начальник отряда Генерального штаба полковник Мадригов, который, имел “надежных агентов китайцев”. Составлявших в его отраде “отдельную единицу”[313]. “Офицер генерального штаба полковник Мадритов, — писал в своих воспоминаниях А. А. Игнатьев, — еще за два года до войны действовал на лесных концессиях у реки Ялу в качестве главноуполпомоченного Русского лесо-горнопромышленного торгового общества на Дальнем Востоке как тогда именовалась безобразовская антреприза. Куропаткин. в зависимости от положения на Дальнем Востоке, то требовал увольнения полковника Мадритова из генерального штаба, то хотел использовать знания и большой опыт этого энергичного офицера как полезного эксперта в маньчжурском вопросе. В конце концов Мадритов войну провел во главе импровизированных отрядов, настолько оторванных от остальной армии, что после мукденского погрома о нем даже забыли. Он очутился со своими частями в тылу японских армий, и ему удалось лишь с большим трудом пробиться из окружения”[314].


Ближняя разведка предназначалась для сбора разведывательных сведений о противнике непосредственно в районе расположения и действии его войск. Для ведения ближней разведки ими использовались:

“а) войсковая разведка (захват пленных, добывание разного вида документов, предметов снаряжения, обмундирования и т.п.);

б) тайная разведка посредством лазутчиков-китайцев и

в) сведения из печати, преимущественно иностранной (использовались публикации иностранных корреспонденте в, состоявших при японской армии — Примеч. авт.)”[315].

Ближняя разведка посредством лазутчиков из числа китайцев и корейцев (до отхода русских войск из Кореи) с началом боевых действии организовывалась восточным огрядом на реке Ялу и южным авангардом на линии Ипкоу-Кайчжоу. В восточном отряде ближняя разведка была возложена на капитана 7-го стрелкового полка Кузьмина, а в южном авангарде на начальника 9-й стрелковой дивизии генерал-майора Кондратовича[316].

Капитан Кузьмин, “как бывший инструктор корейских войск и знаток корейского языка и быта, являлся лицом вполне подходящим для организации и ведения этого дела в Корее”, где высаживалась, по имеющимся сведениям, 1-я японская армия генерала Куроки.

В распоряжение капитана Кузьмина были назначены “два природных и расположенных к нам корейца, флигель-адъютанты корейского императораполковник Виктор Ким и поручик Николай Ким”.

После отхода русских войск из Кореи и от реки Ялу капитан Кузьмин с назначенными в его распоряжение офицерами корейской службы был командирован в штаб Приамурского военного округа для организации разведки в Северной Корее.

Организация тайной разведки в южном авангарде, как отмечалось выше, была поручена в начале марта 1904 года на генерал-майора Кондратовича “по той причине, что он. как служивший раньше в Маньчжурии. имел знакомства между китайцами и местными миссионерами”.

Районом его наблюдения было назначено побережье Ляодунского залива от устья реки Сяолинхедо мыса Хемотен. Что касается организации и ведения тайной разведки при разведывательном отделении штаба Маньчжурской армии, то она была возложена (в апреле 1904 года) на капитана 12-го стрелкового полка Нечволодова. “Этот обер-офицер был довольно продолжительное время помощником нашего бывшего военного агента в Китае генерал-майора Вогака и служил долго на Дальнем Востоке”.

В толе 1904 года ближняя разведка была возложена вместо одного на двух офицеров, а именно на штабс-капитанов 18-го стрелкового полка, причем районы наблюдения были разделены между ними: штабс-капитан Афанасьев наблюдал преимущественно за центром и левым флангом противника (армиями Оку и Нодзу), а штабс-капитан Россов — за правым (армией Куроки).

Для ускорения получения сведений от посылаемых китайцев и для освещения района, имевшего в данное время особое значение, названные офицеры командировались часто в передовые отряды, откуда они рассылали в расположение противника сеть лазутчиков.

При сформировании штаба Главнокомандующего штабс-капитаны Афанасьев и Россов остались в 1-й Маньчжурской армии, причем первый из них вскоре был назначен помощником 1-го военного агента в Китае в городе Шанхай-Гуань, откуда вел дальнюю разведку.

Ведение ближней разведки посредством китайцев было признано неудобным, так как донесения китайцев, высылаемых па разведку, получались по истечении значительного промежугка времени (недели и больше), вследствие отдаленности штаба Главнокомандующего от расположения противника. Ближняя разведка посредством китайцев при разведывательном отделении Главного штаба была учреждена только после Мукденских боев и поручена на штабс-капитану Блонскому.

Кроме офицеров, находившихся в прямом распоряжении разведывательного отделения, сведения от китайцев доставляли представитель военного комиссара Мукденской провинции в городе Ляоян штабс-капитан Пеневский (с начала войны), штабс-капиган Блонский (с конца мая 1904 года), военный комиссар Мукденской провинции полковник Квецинский (с конца июля 1904 года), начальник транспортов Маньчжурских армий Генерального штаба генерал-майор Ухач-Огорович и хабаровский купец Тифонтай (с ноября 1904 года).

Штабс-капитан Пеневский, благодаря своему служебному положению и “тому обстоятельству, что Ляоянский Тифангуан был расположен к нам, доставлял довольно достоверные сведения, в особенности из района действий армии Куроки”. Нельзя не отметить, что первые агенты-китайцы, дававшие сведения о японских частях с названием номеров полков и дивизий, были лазутчики штабс-капитана Пеневского[317].

Тайная разведка посредством лазутчиков велась тоже штабами корпусов,отдельных отрядов и передовой конницей.

Тайная разведка посредством лазутчиков-китайцев сосредоточивалась преимущественно в армиях.

На 1-ю и 2-ш армии, как стоявших в передовой линии, была возложена разведка фронта, соответствующего фланга и ближайшего тыла противника, на З-ю — как находившуюся в резерве, главными силами за правым флангом нашего расположения, — разведка в Монголии, преимущественно ближайшей к Маньчжурии полосы.

В области ближней разведки роль разведывательного отделения штаба Главнокомандующего сводилась к контролю над разведывательной деятельностью штабов армий, взаимной ориентировке всех органов разведки и вообще к объединению их деятельности.

Таким образом, достигалось тройное наблюдение над фронтом и ближайшим тылом противника (штабами корпусов армий и Главнокомандующего).

Также признавалось необходимым иметь в непосредственном рас-поряжешш штаба Главнокомандующего известное число свободных разведчнков-китайцев, которые держались бы наготове для посылки в случае необходимости освещения какого-либо района, имеющего в данное время особое значение.

“Заведываниеразведчиками-китайцами” и ведение тайной разведки при штабе Главнокомандующего предполагалось первоначально возложить на прикомандированных к Управлению генерал-кварти-мейстера при Главнокомандующем штабс-капитанов Блонского и Россова.

Оба этих офицера владели отлично китайским языком, были знакомы с местными условиями и руководили тайной разведкой почти с самого начала войны.

Район наблюдения предполагалось разделить примерно линией же-лезпойдороги. Но ввидутого.что штабс-капитан Россов получил другое назначение, “а именно был командирован в Монголию вместо г-на Кореиина ”, то разведка целиком была поручена штабс-капитану Блонскому[318].

Под его непосредственным руководством велась также разведка с помощью Хабаровского 1-й гильдии купца Тнфонтая.

Наряду с вышеназванными двумя лицами, действующими под непосредственным руководством штаба Главнокомандующего, сведения о противнике от китайцев доставлялись еще начальником транспортов

Маньчжурских армий Генерального штаба генерал-майором Ухач-Ого-ровичем и военным комиссаром Мукденской провинции Генерального штаба полковником Квещшеким.

Первый из них, имея сношения, благодаря роду своей деятельности, сразными слоями китайского населения, мог получать много сведении о противнике.

Сведения эти носили в большинстве случаев характер случайный и доставлялись без предварительной обработки.

С формированием Управления транспортов армии (в июле 1905 года) генерал-майору Ухач-Огоровичу было предложено прекратить разведку, а своих разведчиков передать армиям и полковнику Квсцинскому.

Являясь представителем русской власти в Маньчжурии, военный комиссар Мукденской провинции полковник Квсцинский имел возможность при непрерывных сношениях с китайской администрацией получать сведения о противнике. Однако имеющиеся возможности не были использованы им в той мере, в какой следовало.

Занимался ли военный комиссар и его помощники военно-статистическим изучением Мукденской провинции в мирное время? Судя по всему — нет. Так, ни к началу войны, ни в ходе боевых действий не было составлено карты административного устройства провинции. Общепринятая населением и нанесенная на китайских картах граница её с Монголией не была известна русскому военному ведомству. Явилось также полной неожиданностью принадлежность к Мукденской провинции округа Ляоянчжоу с двумя областными городами.

События показали, насколько китайская администрация оказывалась всегда осведомленной обо всем и даже о предстоящих действиях японцев. При том влиянии, которым пользовался по своему служебному положению комиссар, он мог бы, конечно, заблаговременно подготовить вопрос о негласном содействии русским со стороны некоторых китайских чиновников.

Но подготовки такой не было. Китайская администрация, сочувствуя японцам, умела ревниво оберегать тайну тех сведешш, которые до нее доходили, и, быть может, принимала участие в заблаговременных заготовках припасов для японцев.

Разведывательная деятельность военного комиссара и его помощников (сначала причисленный к Генеральному штабу капитан Михайлов, а впоследствии Генерального штаба капитан Сапожников) началась только с открытием военных действий и, по-видимому, с такими же случайными и совершенно непоготовленнымн средствами, с какими пришлось иметь дело всей русской армии. Правда, количество .людей, имевшихся в распоряжении военного комиссара, было довольно большое, по степень их надежности и полезности для разведывательной работы оставляла желать лучшего.

Сведения, собиравшиеся комиссаром, сводились к чрезвычайно гадательному определению числа японцев, занимавших тот или другой пункт, без указания, к какому времени эти данные относились и к составу какого войскового соединения принадлежали обнаруженные японские войска. Агенты комиссара не сумели или не смогли, например, дать сведений о готовившемся, а затем и начавшемся обходном движении армии Ноги в феврале 1905 года, о сборе запасов в Синминтине[319].

В целом, такие сведения, которые поступали от военного комиссара, конечно, не могли дать ни картины группировки сил противника, ни их общей численности.

Разведывательная деятельность военного комиссара совершенно не координировалась. Комиссар не знал районов и целей разведки армий, а штабы армий не были посвящены в деятельность комиссара.

Общей руководящей идеи и разграничения обязанностей и работы между органами, ведавшими агентурной разведкой, установлено свыше не было. Следовательно, нельзя было вести перекрестной разведки, которая давала бы возможность проверить правильность приносимых агентами сведении.

После отступления русских от Мукдена разведдеятельность комиссара прекратилась, так как и он, по-видимому, лишился своих агентов. Только в конце апреля 1905 года войска опять стали получать от него отрывочные сведения.

В э го время Квецинскнм была открыта школа для подготовки аген-тов-ходоков. В ней преподавались приемы разведки и изучалась организация японских войск. Во главе школы был поставлен студент владивостокского восточного института, состоявший редактором издававшейся военным комиссаром газеты “Шин-цин-бао”, — человек, не знавший организации японской армии, и едва ли знакомый с приемами агентурной разведай. Невзирая на отмеченные недостатки, нельзя не признать важность нововведения, впервые примененного полковником Квецннским[320]. К сожалению, школа была учреждена слишком поздно. г

Вербовка тайных агентов осуществлялась или из числа лиц, предлагающих свои услуги разведке, или через посредников-китанцев, которые выступали в качестве агентов-вербовщиков. Так, штаб 1-й армии в своем отчете подчеркивал, что недостатка в агентах он не ощущал—их можно было не только найти, но они сами предлагали свои услуги[321]. Наиболее перспективными из них являлись влиятельные китайцы — коммерсанты и крупные торговцы, чиновники, офицеры и др. Часть из них относилась враждебно к японцам, так как имели членов семей, погибших в японо-китайскую войну 1894—1895 гг. Другие были представителями китайских торговых фирм, интересы которых настолько тесно были связаны с русскими интересами на Дальнем Востоке, что они готовы были содействовать, конечно, за хорошую плату, русским военным успехам. Так, например, весьма крупный китайский коммерсант Тифонгай предлагал организовать агентурную разведку, по требовал за это несколько миллионов рублей, не давая при этом никаких гарантий. Такие лица, по словам отчета штаба 1-й армии, были хорошо известны русской местной военной администрации[322]. Обширные связи с населением всех провинций и всего Китая делали их участие в агентурной разведке особенно желательным и полезным. Но штабу 1-й армии в первое время отпускали на ведение агентурной разведки ограниченную сумму денег, и он не мог даже пытаться организовать работу путем использования этих лиц, так как для этого требовалось изначально затратить громадную сумму. В конце концов — в январе 1904 года Тифонтай был все-таки привлечен к сотрудничеству с разведкой. “Бла годаря своим широким торговым связям по всей Маньчжурии”, он “имел возможность доставлять сведения из района расположения японских войск, в котором некоторые из его агентов поселялись под видом мелких торговцев, арбщиков и т.п.”[323].

Задача “приискания агентов”, отмечалась в “Отчете нпабс-капига-на Блонского об организации тайной разведки при помощи китайских агентов за период с февраля по сентябрь 1905 года”, не может быть возложена на офицера, “не имеющего в своем распоряжении доверенного китайца”[324]. “Дело в том, — пояснял Блонский, — что китайцы, к которым офицер обращается лично с предложением принять его в качестве тайного агента, относятся в большинстве случаев с недоверием к такому предложению и к обещаемому вознаграждению, а кроме того, в таком случае не известно, с кем приходится иметь дело”. Завербовать агента без посредничества влиятельного китайца — было вообще задачей трудно выполнимой. Содействие Блонскому в “приискании агентов” оказывали уже упоминаемые купец Тифонгай и полковник Чжан-Чжен-юань.

Через посредшчсство ученого китайца Цн, лектора Восточного Института, находшшсгося при штабе Главнокомандующего, штабс-капитан Афанасьев “имел возможность добывать надежных агентов-китайцев”[325]. Во второй половине 1904 года штабу 2-го Сибирского корпуса (1-я армия) удалось завербовать ученого китайского врача и его родственника. Бла годаря тому, что они оба пользовались бо льшим почетом среди местного населения, с их помощью удалось завербовать достаточное ко личество агентов в тылу противника.

По рекомендации Мукденского отделения русско-китайского банка, штабом 3-й армии была достигнута договоренность с одним мелким чиновником — китайцем, служащим бащеа. Последний “обязался подыскивать, нанимать и несколько подготовлять агентов, задачи которым ставил штаб армии”. Для вербовки агентов штабом 17-го корпуса (3-я армия) использовались два китайца, “родители коих имели в Мукдене значительные торговые предприятия”[326].

Лучшими агентами считались китайские офицеры, “как более знакомые с военный делом”, но ихколичсство исчислялось единицами. “Главный контингент агентов, — отмечал в своем отчете штабс-капитан Блонский, — составляли китайские солдаты, мелкие торговцы и простые деревенские жители, прельщаемые возможностью получать солидное вознаграждение, превышающее ежедневный заработок. Все эти агенты не имели представления о японской армии и способны были доставлять сведения, не юиеюгцие никакой цены: « “в деревне X.100 человек солдат, в деревне У 50 конных»”.

Пагубно сказывался недостаток финансовых средств. Именно из-за этого разведке приходилось отказываться от привлечения к сотрудничеству в требуемых масштабах наиболее перспективной части населения — крупной буржуазии и высокопоставленных чиновников.

Достаточно часто в качестве посредников — агентов-вербовщиков — выступают переводчики из числа китайцев, иногда очень плохо говоривших по-русски.

“Я оказался, как в темном лесу, среди добровольных китайских осведомителей и подозрительных китайских переводчиков, “ — вспоминал Игнатьев А.А, назначенный с началом боевых действий помощником старшего адъютанта управления генерал-квартирмейстера Маньчжурской армии. “Мой переводчик китаец, на крохотной серенькой лошадке, говорил на ломаном русском языке, — писал Игнатьев об использовании китайских переводчиков при проведении рекогносцировок. — Он упорно не хотел глядеть мне в глаза и внушал мало доверия. Вместо перевода коротких вопросов, которые я задавал жителям, он входил с ними в непонятные длинные беседы. Я еще не подозревал тогда, что большинство наших переводчиков были японскими шпионами”[327].

Наличие таких переводчиков в армии составляло, по замечанию К.К. Звонарсва, хотя неизбежное, но большое зло. Как посредник в деле ведения разведки, китаец-переводчик оказался малопригодным — он не имел никакого представления об организации вооруженных сил противника, был совершенно не знаком с военными терминами.

Достаточно остроумный способ решения проблемы использования китайца-переводчика в качестве непосредственного руководителя тайной разведки нашел прикомандированный к штабу 5-го корпуса (3-я армия) один из руководи гелей разведки. Хотя и с большим трудом, он подыскал для этого специального переводчика. Дело в том, что имев-шнеся при штабе корпуса переводчики предпочитали быть посредниками между войсками и местным населением при разного рода хозяйственных заготовках, что было для них гораздо более прибыльным. С переводчиком подполковник заключил условие, по которому тот обязывался поставлять агентов-ходоков и руководить их деятельностью под личную ответственность, выражавшуюся в том, что, если агент принесет заведомо ложные сведения или будет задержан в притоне русских агентов, то в первый раз переводчик лишается половины своего месячного жалованья, а во второй раз — всего и передается русским властям дня суда по обвинению в мошенничестве. Для обеспечения добросовестного выполнения взятых переводчиком на себя обязательств,удерживалось его жалованье за один месяц[328].

Тайные агенты делились на агентов-резиденгов агентов-ходоков и агентов связи. Так агенты чиновника Мукденского отделения русско-китайского банка селились под видом торговцев в указанных им наиболее важных пунктах ближайшего тыла расположения противника для наблюдения на месте за этими пунктами. От себя они должны были высылать помощников, которые, проходя по дорогам в различные, заранее намеченные пункты, должны были собирать сведения о числе и роде расположенных там войск, орудий, обозов, о местах расположения складов, магазинов и пр.

Эти агенты-резиденты, собирая сведения, пересылали их через агентов связи своему руководителю, который должен был доставлять эти сведения не менее одного раза в неделю в штаб 3-й армии.

В первое время доставлявшиеся сведения можно было считать мало надежными. Они были отрывочны. Тем не менее при сопоставлении получаемых этим путем сведений с другими источниками, они все-таки помогали воспроизвести общую картину как расположения противника, так и тех перемещении, которые совершались в указанном районе.

Организатор разведки штаба 2-го Сибирского корпуса, назначенный на должность 20 апреля (4 мая) 1905 года, имел шесть агентов-резидентов в шести различных пунктах неприятельского тыла. При каждом из них находилось по три агента связи и столько же при “заведывающем разведкой корпуса”. Агент-резидент имел несколько помощников, которые перемещались по всему району и собирали нужные сведения. Как только от резидента приходил агент связи, к нему же немедленно высылался другой агент связи из штаба корпуса. Благодаря такому порядку, в ряде случаев удавалось достичь того, что донесения не задерживались, поступали.

Кроме того, штабом корпуса высылались агенты для следования вместе с крупными неприятельскими войсковыми частями. Наиболее подходящими для этого оказались мастеровые. Так например, при одной из дивизий армии Куроки имелись в качестве агентов данного корпуса — кузнец и плотник[329].

Оптимальной являлась вербовка таких лиц, которые имели бы родственников в тылу противника. Им легче удавалось проникнуть туда и проживать там продолжительное время, ибо родственники ручались за их благонадежность. Необходимо отметить, что к агентам-резидентам ходили только их родственники, или же выдававшие себя за таковых.

Подготовка агентов “к производству разведки ”, по словам штабс-капитана Блонского, заключалась в том, что “агентам преподавались перед отправлением в разведку краткие сведения об организации японской армии, о подразделении ее на дивизии бригады, полки и т.д. и для облегчения этого дела им выдавалась таблица наименований японских частей и военных учреждений”. Имея такую таблицу, агенту, заметившему ту или иную японскую часть и узнавшему точное ее название, оставалось лишь найти в таблице соответствующую графу и проставить в специально отведенных местах номер части и название места, где замечена указанная часть. Кроме того, агентам растолковывалось, на что именно надо обращать внимание (по каким признакам можно установить принадлежность части, наружные отличия, надписи на занятых японскими солдатами помещениях, форменные бланки на официальных китайских бумагах, адреса на конвертах и обложках газет и т.д.). Это был идеальный вариант инструктажа. Чаще всего будущий агент инструктировался через переводчика наспех и в общих чертах. Как только агент хоть немного усваивал общие сведения, ему ставилась вполне определенная задача: “разведать путь в таком-то направлении, выяснить, какие устроены переправы на NN рек, возводятся ли в избранном районе укрепления, где именно и какие, какие части и т.п.” Помимо этого агенту предписывалось попутно замечать и все происходящее в районе, который ему предстояло пройти. Срок для выполнения возложенного поручения давался от шести до сорока пяти дней в зависимости от поставленной задачи. В среднем для получения сведений о противнике требовалось 14—20 суток.

Каждый агент снабжался особым удостоверением на проход через расположение русских войск, в котором отмечалась фамилия агента, № удостоверения, время вьщачи и срок его действия.

В некоторых удостоверениях указывалось, что агент имеет право пройгн в сторону противника и обратно только по одному разу, а сам он предупреждался, что может идти только по указанному ему маршруту, так как на других пунктах удостоверение было недействительным.

Этой оговоркой надеялись избежать передачи удостоверений японской контрразведке, которая могла бы их использовать в своих целях.

Удостоверения делались специально маленького размера, чтобы их удобнее было прятать в складках платья, обуви и т.п. во время проведения разведки на территории противника. Фамилия агента записывалась при отправлении в особую книгу; в ней же отмечалась поставленная ему задача, время высылки, а также приблизительный срок его возвращения[330].

Агенты-ходоки высылались обыкновенно сериями по известным маршрутам с промежутком в два — три дня. Делалось это, с одной стороны, для того, чтобы “вести разведку непрерывно”, а с другой, чтобы иметь “возможность проверять работу одних агентов работой других”.

Военным комиссаром Квецинским серии ходоков направлялись в район расположения противника. Сведения, ими доставлявшиеся, взаимно проверялись при большом числе высылаемых агентов. Но сами высылаемые агенты-ходоки в большинстве случаев были совершенно не подготовлены к той работе, которая им поручалась.

Каждый агент обязывался принести из какого-либо пункта своего маршрута (обыкновенно —конечного и наиболее интересного) какое либо вещественное доказательство своего пребывания в этом пункте. Такой мерой русская разведка надеялась хоть отчасти гарантировать себя в том, что агент был именно там, куда его посылали

Из числа завербованных агентов некоторые стали после месячной работы более осмысленно относиться к выполнению поставленных передними задач. Они приносили все, что могло дать хоть какую-нибудь возможность напасть на след группировки сил противника. Часто приносились письма, конверты, бандероли газет, бирки с ружей, части одежды с штемпелем части и пр.

Отсутствие верных карт не позволяло контролировать движения агентов-ходоков, на которых, помимо их прямой задачи — сбор сведений о японцах, — возлагалось также составление маршрутов. Как люди совершенно неподготовленные для этой цели, они не могли дать правильного отчета о пройденных ими путях, из-за чего не представлялось возможным составить более или менее правильную схему дорог, по которым проходили агенты. Все, что делали агенты, приходилось принимать на веру.

Один из приемов, гарантировавших, по мнению руководителей агентуры штаба 3-й армии (впоследствии рекомендованный и штабом главнокомандующего) деятельность разведки от подлогов со стороны нечистоплотных агентов заключался в требовании счета из какой-либо лавки промежуточного или конечного пункта маршрута агента-ходока. Однако, после нескольких случаев приноса действительных счетов, агенты начали печатать поддельные счета. Обнаружена эта фабрикация была в Чженьяньтуне.

Для проверки добросовестности службы агентов-ходоков руководитель разведки штаба 5-го корпуса подполковник принимал со своей стороны, помимо уже известных, еще следующие меры.

1. На выдаваемых агентам от имени штаба корпуса удостоверениях должны были иметься расписки офицеров с указанием времени, когда агент прошел линию сторожевого охранения и вернулся обратно.

2. Сведения, не подтвержденные приносом вещественных доказательств, оплачивались ничтожными суммами (10—15 руб.).

3. Агенты высылались с таким расчетом, чтобы они никогда не встречались в штабе корпуса и не знали бы друг друга в лицо[331].

Отсутствие централизации в организации разведки, конечно, являлось отрицательной стороной ее деятельности. Во время нахождения армии на позициях у реки Шахе, в штабе 3-й армии были получены негласные сведения о том, что практичные китайцы создали в Мукдене собственное бюро сведений о японцах, из которого получали сведения и агенты штаба 3-й армии. Этим устранялась возможность взаимной проверки агентов и одно и то же сведение продавалось в различные русские разведывательные организации. Надо полагать, что в таком бюро некоторые сведения фабриковались при участии японцев. Через такое бюро осуществлялась и торговля предметами японского обмундирования.

Необходимо отметить, что доставка вещей якобы, принадлежащих японским солдатам, нередко сопровождалась мошенничеством. Так, агентом 5-ю корпуса была принесена гетра с клеймом 27-го пехотного полка, поднятая по его словам в Каньпинсяне. Спустя три дня после этого агент штаба 3-й армии принес поднятую им уже в Цзиньцзяньту-не гетру с клеймом того же 27-го пехотного полка. Оказалось, что обе эли гетры принадлежали одному и тому же солдату шестой роты 27-го пехотного полка и бьпш приобретены обоими агентами в упомянутом выше цстпралыюм бюро русских агентов.

Такнм образом, к доставке японских вещей нужно было относиться с такой же осторожностью, как и к доставке счетов от торговых фирм. Изобретательные китайцы быстро применились к русским требованиям и стали торговать вещами японцев, как торговали счетами торговых фирм. Вещи эти покупались у японцев, или же случайно находились[332].

Проверенные агенты получали постоянное жалование от 20 до 120 рублей в месяц. Кроме того, в ряде случаев перед направлением в тыл противника выдавалось до 30 рублей на путевые расходы. За качественно выполненное поручение выплачивались наградные в размере до 25 рублей. Неиспытанным агентам вместо месячного жалованья полагалась сдельная плата в размере 30—50 рублей за проведенную разведку.

За принесенные из неприятельского тыла документальные свидетельства платили отдельно: за конверт — 5 рублей, за конверт с письмом — 10 рублей[333].

Штабом 7-го Сибирского корпуса (1-я армия) при направлении агентов в разведку, последним “внушалось не ходить с русской стороны в компании с кем бы то ни было, не надевать хорошей одежды, не выдавать своей грамотности, говорить, что идет с юга, живет неподалеку, иметь всегда наготове правдоподобный предлог, объяснявший его присутствие в данном районе, в противном же случаеприкинуться кретином”[334]. Если у агента не было в тылу противника родных или близких знакомых, ему предлагалось таковых приобрести и совершить с ними обряд “Кэ-тоу”, т.е. побратимства, который свято чтился китайцами. Агент должен был просить этих новых знакомых сообщить ему в следующий его приход все интересовавшие русскую разведку сведения о противнике. Агенту внушалась необходимость не только не избегать японцев, но, наоборот, стараться встречаться с ними возможно чаще и, если возможно, наняться к ним на работу, если не слугой к офицеру, то хотя бы на земляные работы, перевозку тяжестей, в интендантский обоз и т.д.; обязательно посещать курильни опиума, игорные дома и т.п. притоны и с содержателями их установить хорошие отношения; часто ходить под видом торговца-разноечнка с мелочными товарами; стараться заводить знакомство с китайцами-японскими переводчиками, с прислугой японцев и т.д. Агентам также предлагалось не брать с собой русского удостоверения-пропуска, а прятать его куда либо под камнем между позициями русских и японцев.

По возвращении из тыла противника агенты на день — на два размещались все вместе в особой фанзе. Отлучаться далеко им было запрещено и никто из посторонних китайцев к ним не допускался. Все эти мероприятия объяснялись заботой об их безопасности. Опрос агента никогда не производился в присутствии постороннего китайца или другого агента. Разговор между агентами о делах, касавшихся их разведывательной деятельности, категорически запрещался; за соблюдением этого запрещения следил живший вместе с агентами китаец-переводчик.

По мере постепенного расширения своего территориального влияния, японцы немедленно брали в свои руки — при том весьма энергично — гражданское управление в районе своего тыла. Они без всякого стеснения сменяли китайскую администрацию и водворяли на места смененных своих сторонников. Все это помогало нм бороться с русской агентурной разведкой.

Имея в своих руках администрацию и принимая на службу китайских солдат занятого нм района, они могли без особых затруднений вести самый точный учет и надзор за населением, доходивший до того, что ими была устроена перепись всех деревень, занятых их войсками. Хозяин каждой фанзы имел особое удостоверение, в котором было указано число ее обитателей.

Наблюдение японцев за русскими шпионами дошло до того, что каждый китаец, не имевший удостоверения от местного старшины, не имел права появиться в поле. Малейшее подозрение влекло за собой арест. Если же китаец не мог вывернуться и доказать легальность своего появления в известном районе, его без суда казнили.

Понятно, что при таких условиях число агентов-ходоков, желавших служить русским, с каждым днем уменьшалось. Некоторые из них, сходив один-два раза, отказывались от дальнейшей службы; другие же, довольствуясь получкой путевых денег, — исчезали. Многие агенты попадали в руки японской контрразведки. Число направленных в “тайную разведку” агентов-ходоков далеко не соответствовало числу вернувшихся. Так, штабом 3-й армии в течение июня, июля, августа и сентября было послано в тыл проз шпика 18, 20, 33 и 31 агентов-ходоков, вернулось же 12, 15, Юн 10 человек соответственно[335].

Некоторые агенты, в большинстве случаев терроризированные японцами, вовсе не ходили в тыл противника, а предпочитали собирать сведения от прибывших с юга китайцев или от получивших оттуда письма.

Подобный факт указывает, что по крайней мере 50%, если не больше, агентов были вредны для дела. Остальная же половина сотрудничала с разведкой более или менее добросовестно. К ним в большинстве случаев принадлежали те, за которых ручались богатые китайцы землевладельцы, рисковавшие своим имуществом и подбиравшие действительно надежных людей.

Изменить крайне неудовлетворительное положение организации ближней разведки с помощью китайцев, по мнению штаб-офицера дня поручения при Командующем войсками Квантунской области подполковника Панова, можно было только с применением радикальных мер. Опираясь на имеющуюся информацию об организации разведывательной деятельности японцами, Панов рапортом от 31 июля 1904 года предложил “в больших селениях брать в качестве заложников членов семьи, каких-либо двух-трех богатых или влиятельных на окружающее население фамилий[336]. “От глав этих фамилий потребовать, — рекомендовал Панов, — чтобы они сами за вознаграждение, которое будет выдаваться нами, высылали своих шпионов и доставляли нам необходимые сведения. Вместе с тем главам семейств заложников внушить, что неверные сведения будут считаться заведомо ложными и тяжко отражаться на заложниках. Напротив, верные и своевременные сведения сразу же избавят их от тяжелого положения”.

Войсковая разведка, ведущаяся кавалерийскими частями и подразделениями, охотничьими командами и отдельными военнослужащими, считалась более эффективной, чем агентурная разведка. В части организации ближней разведки и разведки флангов, так как обеспечивала захват плашых, добывание различных документов, предметов снаряжения и обмундирования.

Главный штаб считал, что многочисленная русская кавалерия великолепно справится с задачами разведки. Е.И. Мартынов подтверждает это мнение Главного штаба, говоря, что “перед войной все полагали, что благодаря огромному перевесу в числе и качестве кавалерии мы будем знать каждое движение противника, последний же будет бродить впотьмах” [337].

На деле же произошло обратное: русская кавалерия не могла проникать вглубь расположения противника и потому чаще всего не доставляла никаких ценных сведений.

Капитан французской службы Рауль де Рюдеваль, со слов генерала Штаксльберга, еще более определенно передает эти рухнувшие надежды на кавалерию:

“... У нас было много кавалерии и мало шпионов и мы были все время плохо осведомлены. Наш противник имел мало кавалерии и много секретных агентов и знал все своевременно...”[338].

С началом боевых действий пытались ограничиться исключительно войсковой разведкой. Но первые попытки показали, что это задача трудновыполнимая, потому, что японцы очень хорошо охраняли свои позиции. Пройти через них можно было только с боем, на что в то время русская армия не была способна. Кинулись на фланги, но и здесь японцы были на чеку. Точных карт не было. Местность — неровная, пересеченная, и незнакомая войскам. Налицо были: незнание языка противника и местного населения, двусмысленное отношение этого населения к русским, крайне скудные и подчас неверные сведения об организации, численности и свойствах армии противника и т.д. Приходилось действовать при помощи китайцев-проводников, но, пока их разыскивали, японцы уже знали, где именно предполагается набег и принимали контрмеры.

В своих воспоминаниях А.А. Свечин, рассказывает об организации разведки охотничьими командами (команды пеших и конных разведчиков при полках и батальонах). Отмечая добросовестное отношение к делу разведки самих исполнителей, Свечин замечает, что “в общем разведка велась крайне неумело[339].

“Особенно неопытны и неумелы, — по его словам, — были не младшие начальники-исполнители, а высшие, руководившие разведкой Крайне робкое в серьезных действиях, наше управление в организации разведки отличалось и большой смелостью, и непрактичностью. Разведочные команды получали странные задачи. Обследованием фронта противника не довольствовались; стремились войсковыми частями обследовать тыл противника, расположение его главных сил, открыть планы и намерения врага. Как сквозь сито, гнали через неприятельские аванпосты наши охотничьи команды. Из полков выбирались лучшие нижние чины, лучшие офицеры; им давались самые туманные инструкции; собранные команды угонялись за 100 верст на гибель, тем более верную, чем отважнее были офицеры. Сотни пропавших без вести оплачивали совершенно не стоящие сведения, принесенные одним удачником. В июне 1904 года это преступное уничтожение лучших сил Восточного отряда достигло самого большого напряжения... Примерно около 8 июня была выслана масса команд охотниковот всего Восточного отряда свыше 10 команд; никто не возвратился. В безрезультатных охотничьих предприятиях было загублено не менее 15% офицеров отряда и 10% солдат... В этих разведочных делах мы теряли не только лучших людей Восточного отряда, мы теряли веру в себя, мы постепенно приучили всех к неудачам, постепенно разучивались одерживать победы.”.

Нередко войсковыми разведчиками становились добровольцы из числа нижних чипов. Широкую известность в России приобрел случай произошедший с Василием Рябовым. Разъезд 3-й сотни 1-го Оренбургского казачьего полка доставил однажды письмо, положенное на видном месте. Около письма была найдена также записка на китайском языке, в которой было сказано, что китайцы не должны уничтожать этого письма, адресованного русским. Оно было написано на русском языке. Вот его подлинный текст: “Запасный солдат Василий Рябов, 33 лет, из охотничьей команды 284-го пехотного Чембарского полка, уроженец Пензенской губернии. Пензенского уезда, села Лебедевки, одетый как китайский крестьянин, 27 сентября сего года был пойман нашими солдатами в пределах передовой линии. По его устному показанию выяснялось, что он, по изъявленному им желанию, был послан к нам для разведывания о местоположениях и действиях нашей армии и пробрался в пашу цепь 27 (по русскому стилю 14) сентября через Янтай, по юго-восточно-иу направлению. После рассмотрения дела ; установленным порядком Рябов приговорен к смертной казни. 1 Последняя была совершена 30 сентября (по русскому стилю; 17 сентября) ружейным выстрелом. Доводя об этом событии до сведения русской армии, наша армия не может не высказать наше искреннейшее пожелание уважаемой армии, чтобы последняя побольше воспитывала таких истинно прекрасных, достойных полного уважения воинов, как означенный рядовой Рябов. На вопрос, не имеет ли что высказать перед смертью, он ответил: “готов умереть за царя, за отечество, за веру”. На предложение:мы вполне входим в твое положение, обещаем постараться, чтобы ты так храбро и твердо шел на подвиг смерти за “царя и отечество” притом, если есть что передать им от тебя, пусть будет сказано,он ответил “покорнейше благодарю, передайте, что было...” и не мог удержаться от слез. Перекрестившись, помолился долго в четыре стороны света, с коленопреклонениями, и сам вполне спокойно стал на свое место... Присутствовавшие не могли удержаться от горячих слез. Сочувствие этому искренно храброму, преисполненному чувства своего долга, примерному солдату достигло высшего предела”. Подписано: “С почтением, капитан штаба японской армии”[340].

Не оправдалась надежда на захват пленных, связываемая с войсковой разведкой, так как чаще всего пленных брал тот, кто наступал. В середине 1904 года, когда русские войска терпели поражение за поражением, приток пленных совершенно иссяк. Тогда Куропаткин приказал платить за каждого пленного японского солдата по 100 рублей, а за офицера — 300 рублен, независимо от обычной награды за военное отличие.

Но такая своеобразная мера количества пленных увеличить не могла, а наоборот—вызвала недовольство в рядах русской армии, считавшей эту меру “глубоко противной с точки зрения общепринятой морали при открытой войне между двумя равноправными воюющими сторонами”[341].

Через разведывательное отделение штаба 1-н армии за время с 26 октября 1904 года по 1 сентября 1905 года прошло всего лишь 366 пленных японцев, а через штабы шести корпусов той же армии за то же время — 15 офицеров и 808 солдат. При эгом необходимо отмстить, что большинство офицеров попади в плен тяжело ранеными и вскоре умерли от ран. Значит, оставались пленные солдаты. Они, по мнешио руководителей русской разведки, “в громадном большинстве обладали значительным умственным развитием, вполне сознательно и с большим интересом относились к вопросам своей службы, обстановки и действиям своих войск в широком смысле. Обладая большою способностью к потшаиию чертежа вообще (в частности чтение карт) и к изложению своих показаний с помощью схематического чертежа, солдаты враждебной нам армии были в состоянии дать показания несомненной ценности”.

Но вся беда заключалась в том, что этих интеллигентных пленных было до смешного мало и что “далеко не все пленные охотно давали показания, ясно отдавая себе отчет в важности соблюдения военной тайны. Прирожденная вежливость, доходящая до угодливости, свойственная японскому народу, заставляла большинство отвечать на вопросы, но почти на каждый вопрос ответом была ссылка па незнание ичи явно неправдоподобное показание”.

В первое время на это не обратили особого внимания и принимали обычные русские меры “развязывания языков” — удары по :шцу, насмешки, издевательства и т.д. Но видя, что это не помогает, начали искать другие средства. Под конец войны додумались, наконец, до изолирования более интересных пленных от остальных (с целью изъять их из под влияния унтср-офнцсров и старших вообще) и стали пользоваться агентурным опросом, т. е. среди пленных сажали переодетого под японца китайца, подслушивавшего разговоры пленных.

Насколько пленение японца было редким явлением в жизни русской армии, показывает также рассказанный Е.И. Мартыновым факт, когда начальник дивизии генерал Добржинскин незадолго .до конца войны так обрадовался пойманному войсками его дивизии пленному японцу, что “воссев на коня, водил его в штаб 3-й дивизии, в штаб корпуса и по соседним биваказа”[342].

Была надежда еще на ощш источник сведении — на захват разного письменного материала, т. е. разных официальных документов, частных пнссм, газет и т. п. Однако, во время русско-японской войны русские и здесь не имели успеха. В официальном отчете штаба 1-й армии по этому поводу говорится следующее:

“Случаи захвата официальных документов были очень редки и захваченные документы имели только исторический интерес”. В 1 -й армии за все время войны было отмечено лишь два случая захвата официальных документов. Первый—это документы канцелярии 2-го резервного японского полка, захваченные в январе 1905 года и второй, —диспозиция, захваченная у офицера 42-го резервного пехотного полка.

Эти документы дали интересный материал для ознакомления с бытом и деятельностью противника (журнал военных действий 9-го резервного полка), но сведений о современной группировке противника в нем почти не оказалось.

Частные письма япошхев доставлялись как войсковой, так и агентурной разведкой в довольно большом количестве, но чаще всего их содержание никакой ценности не представляло. Более или менее ценные данные можно было почерпнуть лишь из адресов и почтовых штемпелей на конвертах.

”... Хотя единичный факт находки в данной деревне конверта с адресом данной войсковой части не давал возможности установить, что эта именно часть и расположена в деревне, — говорилось в отчете штаба I-н армии, — но ряд таких адресов, совпадающих с другими признаками, уже достаточно обеспечивал правильность предположения, что войсковая часть, указанная на нескольких конвертах, действительно расположена в полном составе в данном пункте. Значительно содействовало этому способу определения то обстоятельство, что противник усиленно избегал дробления своих нормальных единиц и части его армий, дивизий и бригад в громадном большинстве случаев располагаюсь совокупно”.

Важные данные давали также почтовые штемпеля частей (преимущественно армий) на конвертах. По ним можно было с полной уверенностью заключать о принадлежности данной дивизии или бригады к той или другой армии, а также и устанавливать переход части из состава одной армнн в другую.

Однако русской разведкой были обнаружены случаи, когда японцы с целью введения русских в заблуждение разбрасывали подложные конверты и письма[343].

В целом, войсковая разведка, в силу вышеуказанных причин, а также из-за полного отсутствия какой-либо организации и систематичности этого дела не оправдала возлагаемых на нее надежд. Она обеспечивала на протяжении войны вскрытие группировки японских войск на передовой линии на глубину до 15—30 км. Однако войсковая разведка не могла в полной мере компенсировать неудачи агентурных действий дальней и ближней разведок, а также разведки флангов, задачи которых остались в значительной мере невыполненными.

Среди лазутчиков категория как “агентырезиденты” была незначительна, что также отрицательно влияло на качество добываемой информации.

Окончательный удар по использованию лазутчнков-кнтанцев в интересах разведки был нанесен поражением русских войск под Мукденом. “Мукденские события настолько сильно повлияли на впечатлительные умы китайцев, — отмечалось в “Отчете деятельности разведывательного отделения управления генерал-квар гирмейстера при Главнокомандующем с 4 марта по 31 августа 1905 года”, — что почти все старые разведчики разбежались, а новых нельзя было подыскать, так как китайцы, даже за крупное вознаграждение не решались поступать на службу тайными агентами из-за боязни японцев, беспощадно и жестко расправлявшихся со всеми туземцами, подозреваемыми в каких-либо сношениях с русскими”[344].

В силу сказанного выше к донесениям тайных агентов ближней разведки относились с большим недовернем.

Сбор сведений о противнике непосредственно в районе расположения и действий его армий, обеспечивался и за счет сведений из печати, преимущественно иностранной, а не японской, что считалось предметом ближней разведки. Безусловно ошибочное представление, т ак как сведения, содержащиеся в печати, могли иметь отношение и к дальней разведке и разведке флангов. “Нельзя не отдать должное японской печати, которая замечательным умением хранила в тайне все, что касалось армии и военных действии”, — отмечалось в Отчете.[345]. “С первых же дней войны японская печать получила беспрекословное приказание правительства: хранить в тайне все, что касается организации, мобилизации и передвижения морских и сухопутных сил их Родины. Правительство предостерегало прессу от разглашения военных тайн, подчеркивая. насколько печать может вредить военным операциям, ссылаясь на примеры последней японо-китайской войны. Оно взывало к патриотизму печати не оглашать никаких сведений, которые, как бы они ни были интересны для публики, могли даже одними намеками принести пользу противнику, давая ему указания о намерениях или предполагаемых движениях японцев. Насколько честно японская печать отозвалась на призыв Правительства, красноречиво доказано той непроницаемой тайной, которою были окутаны все движения кораблей адмирала Того и армии маршала Ойяма”.

Хотя вышеприведенные строки (из газеты “The Japan Times” от 5-го июля н.с. 1905 года N 2512) на самом деле вполне оправдались, все же из прессы можно было черпать кое-какие сведения о противнике. Сюда относились официальные донесения японских начальников (в особенности в начале воины), разбросанные сведения, объявления и т.д. в японских газетах и корреспонденции иностранных военных корреспондентов, побывавших на театре военных действий с японской стороны и напечатавших свои наблюдения без цензуры по возвращении па родину.

“Последние давали преимущественно сведения о японской тактике, духе японской армии, ее житье-бытье и т.п."

Сведения об организации и численности вооруженных сил Японии были сравнительно редки.

Ввиду тон важности, которая признавалась за прессой, как источником добывания сведении о противнике, разведывательное отделение штаба Главнокомандующего пользовались печатью и добывало из газет сведения, хотя и запоздалые, но весьма иногда ценные, особенно из японских, английских и немецких.

Для этой цели разведывательным отделением Управления генерал-квартирмейстера при Главнокомандующем выписывались иностранные газеты.

Кроме того, было предложено начальнику цензурного отделения представлять генерал-квартирмейстеру при Главнокомандующем вырезки из всех получаемых названным отделением иностранных газет, содержащие сведения о японской армии.

Сведения о противнике было принято делить “по степени вероятия на так называемые документальные, т.е. несомненные и вероятные, приводившие к предположительным заключениям”.

Документальные сведения получались посредством: захвата пленных, различных знаков отличии войск, записных книжек, писем и т.п.

В канву документальных сведений вплетались, с тем или другим показателем достоверности, предположительные.

Эти последние складывались из опросов пленных, из донесений тайных агентов и весьма незначительно из печати. Показаниям пленных, на основашш опыта, давалась большая вера, так как показания их часто документально подтверждались.

“Сведения же тайной разведки, зависящие от надежности лазутчиков, по степени вероятия ставились на последнее место”[346].

После боя под Мукденом к лазутчикам, разведывающим расположение армии Онямы, были предъявлены требования доставки документов. Донесения, сопровождаемые таким подтверждением, были оцениваемы выше.

Отдельную, сравнительно незначительную, Группу сведении составляли выборки из прессы. Более ценные были почерпнуты из японских и английских газет.

Такие вопросы разведки, как устройство тыла противника, расположение глубоких резервов, подход подкреплении, новые формирования, мобилизация частей в Японии — освещались главным образом донесениями тайных агентов.

Организация войск — главным образом — показаниями пленных и документами.

Группировка сил, поступление укреплений на фронт — преимущественно непосредственно войсковой разведкой, достав лявшей пленных и другие документальные данные.

Самые точные сведения имелись в разведывательном отделении Управления генерал-квартирмейстера при Главнокомандующем относительно группировки войск в ближайшей полосе и ее организации (на основании результатов войсковой разведки) и менее достоверные — о глубоких резервах и о том, что делалось в далеком тылу до Японии включительно.

После Мукдена связь с противником была совершенно потеряна; поэтому не лишен интереса порядок, в котором картина положения японцев восстановилась.

В первых числах марта вошла в соприкосновение конница сторон и вырисовалась только линия передовых конных частей.

В середине марта вполне определилась линия пехотного охранения и места авангардов на важнейших операционных направлениях, а на крайнем востоке обнаружены части армии Кавамуры (в долине Хунь-хе).

25 марта уже “документально” были установлены японские войсковые части в трех точках фронта, а именно: авангард армий Ой ямы (Нидзу в районе Кайюань-Телин) и конные авангарды: бригада Таму-ры (по дороге па Цзинцзятунь) и бригада Акнямы на (Цулюшу).

2 апреля в общих чертах намечались районы двух фланговых армий — Ноги и Кавамуры. Об армиях Оку и Курокн делалось предположение (па основании сведений лазутчиков и метода сопоставления), что обе они в резерве за серединой. Другими словами, рисовалось, что армии Ойямы были расположены в крестообразном порядке.

16 апреля первое документальное сведение об армии Курокн подтвердило существовавшее о ней предположение.

К 28 апреля расположение армий, кроме Оку и Курокн, оставшихся в резерве, было определено уже по дивизиям.

2 мая выясшшся выход из резерва армии Куроки и расположение двух ее дивизии.

Наконец к 11 мая установлено появление “головы” армии Оку.

Таким образом, к этому времени порядок развертывания японских армий не возбуждал никаких сомнений. В резерве считались: 3, 8 гвардейские полевые дивизии и все резервные части, не считая 1 -и резервной дивизии Ялучжанской армии.

К середине мая, т.е. через два с половиной месяца после потери связи с противником, группировка была более или менее подробно восстановлена.

В общих чертах (по армиям) она была восстановлена 2-го апреля, т.е. через месяц.

В части организации и новых формирований группировка сведений, большинство которых было от тайных агентов, позволила сделать к августу несколько выводов, подтвердившихся затем документально. Так, была подмечена реорганизация резервных войск и установлено сформирование весной и в течение лета пяти новых полевых дивизий №№ 13—17.

Труднее всего было следить за подходом подкреплений к армиям Ойямы.

“Благодаря тому, что в японскую печать никогда не проскальзывали подобные указания, в документах также их почти не встречалось, а пленные, видимо, искренно не знали об этом, приходилось сопоставлять между собой исключительно сведения лазутчиков. Работа же этих последних была крайне затруднена отсутствием наружных отличий в японских войсках”.

Факт прибытия на Маньчжурский театр военных действий трех новых полевых дивизий (14-й, 15-й и 16-й) и их места были окончательно удостоверены лишь документами, захваченными в конце августа на фронте 1-й армии.

До этого же времени прибытие подкреплений в виде новых дивизий, хотя и было признано (вследствие значительного числа показаний лазутчиков) весьма вероятным и, притом, именно в числе 3-х, но не поддавалось определению: точное время их прибытия, пути подхода и районы сосредоточения.

Сравнение выводов, явившихся результатом разбора сведений о группировке армий Ойямы на фронте и сведений о подходе подкреплений, т.е. о том, что делалось у него в тылу, характеризует уверенность и твердость первых и гадательность вторых. “Думается, что гадательность выводов, построенных на донесениях из односторонних источников и при этом еще из наименее надежных (лазутчики). вполне естественна”, — отмечалось в “Отчете разведывательного отделения Управления генерал-квартирмейстера при главнокомандующем”[347]. В сводках, подготавливавшихся разведывательным отделением, численность войск давалась двумя цифрами: штатного состава и с “25% сверхштатной надбавкой”[348]. Эта своеобразная надбавка, писал Куропаткин в “Отчёте главнокомандующего русскими войсками во время русско-японской войны”. “как только заключили перемирие, вдруг исчезла и японцев оказалось менее, чем мы считали по данным разведки, в ожидании боя”.

“И чем больше получалось многословных телеграмм от командиров корпусов, противоречивых донесений от начальников многочисленных отрядов и полуграмотных полевых записок от казачьих сотников, — делился своими впечатлениями о работе разведывательного отделения штаба Главнокомандующего А.А.Игнатьев, — тем больше “оказывалось” против нас японцев. Давно были забыты все сведения мирного времени; разведывательные органы верили в существование тех тысяч и десятков тысяч японцев, о которых нам врали словоохотпивые китайцы. Проверить эти сведения не удавалось, так как на равнинном южном фронте японцы, остановленные дождями, прикрылись плотной завесой пехотных застав, о которых начальники разъездов могли только доносить: “Обстрелян сильным ружейньш огнем из деревни такой-то”. В горном районе воображаемые тысячи японцев еще труднее поддавались проверке (авиации ведь в ту пору не было), и японцы одним пулеметом, поставленным за надежной глинобитной стенкой китайской деревушки, могли в горной долине не только остановить разъезд, но и выдержать серьезное столкновение[349].

С одной стороны, присутствовало завышение численности японских вооруженных сил, а с другой стороны-отсутствие налаженного механизма доведения имеющихся сведений о противнике (не всегда полных) до соответствующих войсковых начальников. “Одной из важных причин наших неудач в столкновении с японцами, —писал в своем отчете генерал-квартирмейстер в апреле 1905 года, —является неуверенность в своих силах, даже в своем численном превосходстве. Неуверенность эта происходит, отчасти, от малой осведомленности войск о данных, добытых уже разведкой”[350].

В ходе русско-японской войны обеспечение армий переводчиками являлось вопросом первостепенной важности. С языками противника и местного населения войска европейской России были совершенно незнакомы, а в рядах войск Восточной Сибири число лиц, знающих эти языки, было весьма ограниченное.

Названный вопрос осложнялся еще тем обстоятельством, что на театре военных действий приходилось иметь дело, кроме китайского, гакже с корейским и монгольским языками, таким образом, являлась потребность в переводчиках четырех восточных языков: японского, китайского, корейского и монгольского.

Насколько вопрос переводчиков был поставлен неудовлетворительно, можно заключить из нижеприводимых цифровых данных.

а) Японский язык.

Переводчиков японского языка на всю армию имелось всего 11 человек, из которых 8 Восточного Института (с начала войны в качестве переводчиков восточных языков были привлечены студенты и слушатели-офицеры ннспггута) и 3 вольнонаемных (из них один знал только разговорный язык). Таким образом, даже не было возможности снабдить переводчиками японского языка столь крупные единицы, как корпуса и отряды.

Из всех одиннадцати переводчиков только два человека — г-н Тихан, и Г. Хан-пиль-мепя (с мая 1905 года) — могли разбирать японскую рукопись. Это последнее обстоятельство имело для разведки тот недостаток, что только эти два лица могли читать японские рукописные докумсн ты, какими являлись казенная переписка, частные письма, дневники и т.п., служившие важнейшими документальными данными для определения частей войск противника.

Между строевыми офицерами почти вовсе не было знающих японский язык.

б) Китайский язык. ^

Более благоприятно обстояло дело с переводчиками китайского языка, так как число офшдеров из Восточного Института, знающих этот язык, было значительно больше. Почти все корпуса имели “тштелли-гентных” псрсводчиков-офицеров или студентов названного института. Кроме тою, при строевых частях состояли простые китайцы в качестве переводчиков для сношений с местным населением.

Как уже отмечалось, эта категория переводчиков была малонадежна. Были даже нсоднокра тные указания, что через последних передавались японцам сведения о наших войсках. Кроме того, китайцы-переводчики злоупотребляли нередко своим положением во вред местному населению, что вызывало многочисленные жалобы. Это вполне понятно, так как названная категория переводчиков комплектовалась исключительно из местных китайцев, служивших в мирное время у русских — подрядчиками, приказчиками и т.п. Жалованье нм платили от 30 до 70 рублен.

в) Корейский язык.

Что касается переводчиков корейского языка, то их было достаточно, что объяснялось следующими обстоятельствами. Во-первых, в Корее приходилось действовать незначительному числу войск Во-вторых, в Южно-Уссурийском крае живут корейцы, русские поданные, которые очень охо гно поступали в войска переводчиками.

Число лиц, знающих письменный корейский язык, было сравнительно невелико.

Но недостаток в ученых переводчиках не ощущался особенно остро, так как несравненно большей части армии вовсе не приходилось действовать в Корее и поэтому сношений с корейским населением и властями почти не было.

г) Монгольский язык.

Знающих язык литературно, т.е. разбирающих монгольскую письменность, было только двое: студент Санкг-Петербургского Императорского Университета В. Шангин и окончивший Вост очный Институт Хионин. Что же касается разговорного языка, то таких переводчиков можно было находить в достаточном количестве между казаками бурятами.

Недостаток лиц, знающих монгольский язык, был менее ощутим, так как нашим войскам мало приходилось иметь дело с монголами.

Нельзя не отметить, что особенно ощущался недостаток в лицах, знающих японский и китайский языки[351].

Основательное знание японского языка, в особенности умение разбирать японскую рукопись, являлось необходимым условием для разбора японских документов, которые представляли самый ценный материал для разведки.

“Между тем таким знатоком японского языка и рукописи, как выше указано, был на все три армии только одинг-н Тихай, великолепно знающий японский язык, знакомый с Японией и с организацией японской армии (как уроженец г. Токио, сын бывшего псаломщика при Посольской церкви).

Г-н Тихай все время находился с начала кампании при штабе Маньчжурской (потом 1 -й Маньчжурской) армии, куда и посылались неразобранные рукописные документы из других армий. В начале мая с. г. прибыл в штаб Главнокомандующего второй переводчик японского языка, умеющий разбирать японскую рукопись, служивший переводчиком при нашем консульстве в Чемульпо, бывший лектор Восточного Института, корейский подданый Хан-пиль-мень.

Наличие сравнительно небольшого количества офицеров, владеющих китайским языком, затрудняло в высшей степени разведку через китайцев, так как успешно вести таковую мог только офицер, знающий китайский язык”.

Следует упомянуть и о словарях, которыми снабжались войска.

Общий их недостаток заключался в том, что слова и предложения изображались не иероглифами, а русскими буквами. Так как этим способом пс могло точно передаваться произношение восточного языка, то слова и предложения часто оставались непонятными. Исключение составлял словарь китайского языка, составленный Яковом Брандтом (в Пекине), в котором слова и предложения изображены не только русскими буквами, но и китайскими иероглифами.

Этот последний способ имел то огромное преимущество, что неправильность произношения русскими китайских слов пополняется прочтением китайцем соответствующих иероглифов в книге переводчиков[352].

Разведывательное отделение Управления генерал-квартирмейстера при Главнокомандующем помимо организации и ведения разведки и контрразведки проводило мероприятия по усилению русского влияния в Китае, Маньчжурии и Монголии, которые в последующем получили название “активной разведки”.

Японцы еще до войны, а в особенности в ходе последней, прибегали к негласным субсидиям для привлечения на свою сторону иностранной печати на Дальнем Востоке в целях распространения своего влияния, сообщения благоприятных для них сведении и освещения текущих событий в выгодном для них виде, не говоря уже о распространении ложных слухов в целях демонстративных.

В виде противовеса было решено и с русской стороны пользоваться иностранной печатью для поддержки русских интересов.

Еще приказанием Наместника Его Величества на Дальнем Востоке с 10 сентября 1904 года издавалась за счет России газета “China Review” под руководством 1-го военного агента в Китае Генерального штаба полковника Огородникова. Издание газеты обходилось в месяц около 2500 долларов. “Цель, преследуемая изданием “China Review”, заключалась в том. чтобы, на основании получаемых сведений от штаба Главнокомандующего, нашего посольства в Пекине, консулов и проч., передавать события войны в правдивом виде, так как англо-японская пресса на Дальнем Востоке была всегда склонна изображать наши неудачи в преувеличенных размерах и в самых мрачных для нас красках, при этом с большим уклонением от истины”[353].

Для упрочения нашего влияния собственно в Маньчжурии и для распространения среди местного китайского населения достоверных и нам благоприятных сведений о положении дел на театре военных действий издавалась, с разрешения Наместника, на китайском языке в городе Мукден газета “Шенцзинбао” под руководством Мукденского военного комиссара Генерального штаба полковника Квецинского. Личный состав редакции газеты состоял из вольнонаемных китайцев, а типография была частная.

Так как газета эта, являясь единственным по всей Маньчжурии печатным органом на китайском языке, приобрела большое распространение среди местного населения, то японцы начали преследовать посредством угрожающих писем редакцию и сотрудников-китайцев.

К газете относилось также весьма несочувственно китайское чиновничество, увидавшее в ней посягательство на права своего абсолютно бескшпролыюго влияния и давления на настроение общества, и приняло поэтому все зависящие от него меры к прекращению выпуска газеты.

Ввиду названных причин издание газеты “Шенцзинбао” в конце 1904 года было прекращено, так как личный состав редакции разбежался, а хозяин типографии отказался продолжать печатать газету.

В начале 1905 года бывший Главнокомандующий генерал-адъютант Куропаткин приказал возобновить издание “Шенцзинбао” и приобрести собственную типографию для того, чтобы печатание газеты обходилось дешевле, а чтобы редакция не зависела от частных предпринимателей.

Типография была приобретена в Шанхае и перевезена в Тяньцзин весте с нанятыми редактором и 17 китайцами-наборщикамн.

Занятие японцами города Синминтина в феврале месяце 1905 года задержало перевозку типографии и персонала.

После Мукденских боев новый Главнокомандующий нашел при тогдашнем положении вещей крайне необходимым безотлагательное возобновление издания китайской газеты.

С этой целью для перевозки типографии и личного состава редакции (18 человек) из Тяньцзина через Монголию в Харбин было отпущено 8000 лан. Но до конца войны типография не была доставлена в Харбин и возобновление издания газеты “Шещзинбао” не состоялось.

Главными же проводниками русского влияния в Маньчжурии являлись представители русской власти — военные комиссары: Мукденской, Гнрипской и Хейлунцзяпской (Цнцикарской) провинций.

Учреждение во время войны должностей окружных помощников военных комиссаров и приставов, имело своей целью урегулирование отношений между войсками и местным населением, в особенности, ограждение последнего от обид и притеснений со стороны войск и тем самым поднять авторитет русской власти в глазах китайцев.

“Что касается настроения последних по отношению к нам, то нельзя не отметить, что китайцы относились к воюющим странам в общем безразлично, осторожно выжидая результатов борьбы и на чью сторону склониться успех, перед которым китайцы, как все азиаты, преклоняются бесприкословно.

Так как в течение войны счастье неизменно оставалось за японским оружием, то большинство китайцев, в особенности чиновничество под давлением Пекина, а местное население скорее от страха, чем из-за симпатий. быт па стороне японцев”.

Иначе дело обстояло в Монголии, в которой происходила борьба между коренным монгольским населением и китайским правительством, стремящимся к оюпаянию населения и захвату монгольских земель для колонизации их китайцами. “Южные хошуны Монголии, оки-таявишеся уже в значительной степени и находящиеся под более сильным влиянием Пекина, тяготели скорее к японцам, северные же, отстоявшие свою самостоятельность более широко, искали в русских поддержку против Китая и, безусловно, сочувствовали нам. Тяготению к России способствует, между прочим, соседство и связь с нашими бурята-ми-монголами Пз монгольских князей, наиболее к нам расположенным, казался князь хошуна Чжасту Ваи-Удай, который емае с.г. сан прибыл в Главную Квартиру, чтобы представиться Главнокомандующему. Необходимо опшетить, что при ставке этого монгольского князя находилась монгольская экспедиция подполковника Хитрово, о которой уже упоминалось”[354].

В целях же расположить в пользу России князя Южного Горлоса, была сделана попытка закиочить с ним договор, в силу которого он получал от нас ежемесячную субсидию в размере 5 тысяч рублей с обязательством охраны Китайской Восточной железной дороги на протя-жетши ее, противолежащим землям как княжест ва Южного Горлоса, так и всего Чжеримского сейма, т.е. от ст. Шитодчензы до ст. Гунчжулин.

“Этим договором достигалась двойная цель: расположение князя Южного Горлоса, временно исполняющего должность Председателя Чжеримского сейма, в нашу пользу и охрана железной дороги”.

В заюпочснис нельзя не отметить “особенно тот благоприятный случай, который представился в течении войны и которым предложено было воспользоваться для установления более тесных отношений с монголами и для усиления нашего авторитета в их глазах”.

После занятия Лхассы англичанами, Далай-Лама бежал и избрал временным местом жительства город Ургу. Так как имелись сведения, -что Далай-Лама был готов перейти под наше покровительство и переселиться в один из дацанов Забайкалья, то возникла мысль воспользоваться этим и сделать попытку к переселению его в наши пределы, тем более, что имелись сведения о готовившемся переселении Далай-Лама в более отдаленные от нас южные хошуны Монголии, находящиеся под более строгим надзором китайских властен.

Доказательством симпатии Далай-Ламы к русским мог послужить его ответ, данный монгольской депутации князя Удая: “Все тибетцы и монголы должны держаться только одного народа, именно русских и ни вкоем случае не китайцев, англичан и японцев”.

Для ведения этого сложного, но чрезвычайно важного для армии и России дела, переселения Далай-Ламы в пределы России, разведывательным отделением предлагалось пригласить в армию тайного советика Позднссва, известного в России знатока Монголии и Дальнего Востока.

Запрошенные по этому поводу министр иностранных дел и Наместник на Дальнем Востоке не отнеслись, однако, сочувственно к вышеизложенному проекту, причем министерство иностранных дел нашло наиболее целесообразным — возвращение Далай-Ламы в Лхассу.

С таким подходом, как было указано в телеграмме Главнокомандующего генерала от инфантерии Линсвича на имя Наместника Его Величества на Дальнем Востоке от 22 апреля 1905 года, “мы упускаем, может быть навсегда, случай получить возможность влиять в наших политических целях на весь религиозный мир Монголии, и, напротив того, восстанавливая религиозный центр в Лхассе, находящийся под непосредственным влиянием англичан, передаем это оружие в их руки”[355].

Русско-японская война была первой большой войной эпохи империализма. Эта война выявила огромное значение экономически о и морального факторов. Она прежде всего потребовала массового производства всех видов вооружения и снаряжения. Роль тыла, вообще, а войскового и армейского тылов в частности, неизмеримо возросла. Бесперебойное снабжение войск боеприпасами и продовольствием стало иметь решающее значение в достижении успеха в сражении.

Новые условия ведения войны, связанные с появлением на полях сражений массовых армий, оснащенных новой боевой техникой, закономерно вызвали изменения в способах ведения боевых действий и войны в целом. Потребовалось совершенствование основных образцов боевой техники и форм организации войск.

Общая тенденция в развитии военного искусства, проявившаяся в ходе русско-японской войны, заключалась в дальнейшем расширении фронта одновременно ведущихся боевых действий и перерастании сражений в операции, в увеличении роли подвижности войск с одновременным зарождением позиционных форм борьбы, в рассредоточении боевых порядков войск, в усложнении способов организации боя, в повышении роли взаимодействия основных родов войск.

Опыт войны показал, что ведение боевых действий в условиях насыщения армии новыми техническими средствами предъявляет повышенные требования к организации и ведению разведки как в ходе боевых действий, так и в мирное время.

Уже 1 сентября 1905 г. в отчете о деятельности разведывательных отделений штабов Маньчжурской армии и Главнокомандующего на основании опыта русско-японской войны были сделаны первые выводы, “которые могли бы в будущем оказаться небесполезными для успешной организации и ведения разведки”.

I. ОРГАНИЗАЦИЯ РАЗВЕДКИ

а) Дальней

1. Дальняя разведка должна быть устроена на прочных основаниях еще в мирное время.

2. В военное время она является естественным продолжением того, что было сделано в мирное время. Желательно, чтобы военный агент или его помощник, в руках которых сосредоточивалась в мирное время разведка, по объявлении войны, становился во главе разведывательного отделения штаба Главнокомандующего или армии.

3. Еще в мирное время необходимо разработать способы доставки донесений дальних агентов.

4. Касаясь специально войны с Японией, следует отметить необходимость объединения мирной тайной разведки в Японии, Корее и Китае в одних руках, так как вероятный театр военных действий в будущую войну с Японией — Корея и Китай. Самым подходящим — сосредоточить эту разведку в штабе Приамурского военного округа.

Записка о подобной организации была подана еще до японо-русской войны 1904—1905 гг. генерал-майором Вогак. Опыт показал, что необъединение разведки Дальнего Востока было причиной того, что сведения, с какими мы начали войну, были малочисленны, разрозненны, малоосновательный недостаточно обоснованы.

5. Еще в мирное время в стране будущего противника желательно на-мегигь надежных тайных агентов, сведущих, интеллигентных, которые покрывали бы страну сетью пунктов наблюдешш. Эти агенты должны продолжать свою деятельность и по открытии воышых действий, дабы не было перерыва в разведке и чтобы не тратилось непроизводительно время на приискание агентов в самую горячую пору мобилизации неприятеля.

Поэтому они должны были быть выбраны из таких людей, которые по своей национальности и роду занятий не могут быть принуждены покинуть свои постоянные места жительства.

С объявлением войны на этих тайных агентов должна быть возложена разведка мобилизации, призыва разных контингентов, формирований новых частей, посылки подкреплений, подготовки и работы железных дорог, политического и экономического состояния страны и проч.

Заранее же должны быть выработаны меры по доставке сведений (шифр, условный язык и др.) на случай разрыва между государствами.

Подобно тому, как было в эту войну, желательно возложить во время войны разведывание тех же вопросов (п. 5) на наших военных агентов в государствах, смежных с объявившим нам войну.

б) Ближней

а) Прием, практикуемый войсковой разведкой в мирное время, т.е. стремление только глазом определить численность войск противника в том или другом пункте и фронте, занимаемый им, оказался недостаточным.

Разведка числа неприятельсткнх войск на глаз имеет еще значение для небольших отрядов, но для создания картины общего положения армии противника этого совершенно недостаточно. При совремештых боевых условиях надо раз и навсегда расстаться с мыслью о возможности разъездам “заглядывать в тыл” и “в резервы противника”. Такие задачи по плечу лишь крупным конным отрядам, высылка коих не может происходить часто. Результаты войсковой разведки только тогда полны и ценны, когда ею определяются войсковые части противника. Последнее достигается добычей пленных и документов.

Для того, чтобы захватывать из вещей только го, что имеет значение документа, необходимо знакомство войск еще в мирное время с организацией армии возможного противника, с наружными отличиями, форм одежды, если они есть, и с теми преметами, которые следует отыскивать и подбирать. Еще в мирное время должна быть осознана войсками вся важность этих требований.

После боя на реке Шахэ войскам были предъявлены соответственные требования, и войска стали массами доставлять в разведывательные отделения предметы первостепенной важности для определения частей; прежде же многое застревало в войсках “на память”, или даже бросалось как бесполезное.

Вместе с тем донесения начальников о противнике сделались тверже и обоснованнее.

б) Разведка лазутчиками.

1. Лазутчик должен быть грамотный, знающий язык противника, надлежаще ознакомлен с организацией и формой одежды противника. Подготовка может вестись в школах по типу устроенной в последнее время мукденским комиссаром. Показание лазутчика должно быть документально обосновано, насколько это возможно.

2. Лазутчик должен быть заинтересован в том, чтобы добросовестно выполнить поручение.

Штабс-капитан Афанасьев в штабе 1-й армии и штаб 4-го Сибирского армейского корпуса имели, например, по одному вполне надежному лазутчику, служившему из чувства мести за обиды, причиненные японцами их семьям.

Взятие заложников и крайняя суровость за обман до конца войны не имели у нас места. Японцы, насколько известно, широко применяли эти два средства и с пользой.

Плат а лазутчикам должна отвечать качеству сведения: близорукая экономия только вредит делу.

3. Кроме разведчиков, посылаемых из штабов в расположение противника, крайне желательно иметь постоянных агентов в важнейших пунктах этого расположения (так называемых резидентов). Для передачи донесении полезно учреждение передаточных контор (род летучей почты), как это было организовано у японцев.

Кроме того, желательно иметь лазутчиков при самих войсках (например, в качестве мелких торговцев, возчиков, разносчиков и т.п.).

в) Печать. Пользование сведениями из печати было, как выяснено в своем месте, шрапнчено, главным образом потому, что японцы обратили самое серьезное внимание ещев мирное время на сохранение военного секрета.

К го бы ни был нашим противником в будущей войне, но нашему разведывательному отделению придется, вероятно считаться с таким же от сутствием каких бы то ни было военных известий в прессе противника, как это было в только что окончившуюся японо-русскую войну.

Желательно и нам быть в будущем в равных условиях и не давать врагу лишнего козыря по разведке вследствие полного несоблюдения нашими газетами военной тайны.

Пример японцев, подчиняющих в военное время всю печать особым законам, весьма поучителен.

Другой причиной недостаточного использования и того скудного материала из японских газет, которым мы располагали, было незнакомство личного состава разведывательного отделения, не считая переводчиков, с японским языком.

Некоторые сведения в японской печати были так искусно прикрыты псевдонимами и условными оборотами, что требовали тонкого знания языка и самой страны.

Разбираться в них мог лишь один коллежский регистратор г-н Тихай, не считая г-на Бале, который пробыл при штабе всего около месяца.

На будущее желательно:

1) чтобы чины разведывательного отделения могли бы следить за всею печатью противника и др. — без помощи особого переводчика;

2) чтобы пользование прессой было самое широкое и внимательное;

3) чтобы наш собственный военный секрет тщательно соблюдался не только печатью, но и всеми воинскими чинами до рядовых включительно.

Г-н Бале из отдела “обьявленнй” получил данные о разрядах контингентов по физической годности.

В японских солдатских письмах не встречалось нн названии частей, ни названий деревень. Те и другие обозначались ОО. Из писем было видно, что японские солдаты сами отлично сознавали всю важность военной тайны.

II. ПЕРЕВОДЧИКИ

1. В мирное время желательно намет ить лиц для занятия должностей переводчиков, хотя бы в расчете на штабы армий, если нельзя на корпуса; в особенности это необходимо по отношению восточных языков (например, турецкого, персидского, афганского и пр.). Переводчики должны быть образованные и преимущественно русские подданные.

2. Необходимо принять энергичные меры к усилению изучения среди офицерства корейского, китайского, японского и других языков.

III. БОРЬБА С НЕПРИЯТЕЛЬСКИМИ ШПИОНАМИ

Вопрос этот имеет то отношение к работе разведывательного отделения, что разбирает одно из средств затруднить противнику его разведку о нас.

1. Поимка шпионов не должна быть предоставлена случаю. Даже это нуждается в прочной организации.

2. Орган, которому поручается это дело, имеет специальных агентов (в данном случае, на востоке, из туземцев) для поимки шпионов.

3. Войска получают указания на приметы, по которым можно узнать шпиона и их п