Book: Ружье



Ружье


Ружье

ДЕСЯТЬ ПЛЮС ОДИН

Роман

Посвящается Герберту Александеру


Глава 1

Никто не думает о смерти чудесным весенним днем.

Осень — пора для смерти, отнюдь не весна. Осень навевает мрачные мысли, вызывает в воображении жуткие картины и напоминает о смерти сухостью и блеклостью всеобщего увядания. Осень коротка, быстротечна, наполнена запахами плесени и тлена. Люди часто умирают осенью. В природе все часто умирает осенью.

Напротив, смерть весной непозволительна. По этому поводу закон гласит следующее (Уголовный кодекс. Статья 5.006): «Смерть весной»: «Умерший, либо послуживший причиной смерти, либо скрывающий мысли о смерти в период весеннего равноденствия считается виновным в совершении уголовного преступления, наказуемого…» И так далее. Этот закон строго-настрого запрещает умирать между 21 марта и 21 июня, но что поделаешь, на каждый закон находятся свои нарушители.

Человек, вышедший из здания на Калвер-авеню, вот-вот должен был стать таковым. Вообще-то он был вполне приличным гражданином, трудягой, верным мужем, любящим отцом и прочее, прочее, прочее. Он и не собирался нарушать закон. Он не знал, что смерть запрещена законодательной властью, а если бы и знал, то в тот ясный весенний день это интересовало его меньше всего на свете.

Как раз наоборот, он думал о жизни. Он думал, что на следующей неделе у него день рождения и что ему исполнится сорок пять, хотя он чувствует себя ничуть не старше тридцати пяти. Ему казалось, что седина на висках только прибавляет шарма его благородной внешности, что плечи его по-прежнему широки, что теннис дважды в неделю позволил ему избавиться от начавшего было беспокоить его животика.

Он думал обо всем этом, когда в свежем весеннем воздухе просвистела пуля, выпущенная с крыши дома напротив. Бешено вращаясь на лету, она пронеслась высоко над крышами автомобилей и головами прохожих, наслаждавшихся весной, и с безошибочной точностью попала ему между глаз.

Он почувствовал сокрушительный удар, и на мгновение у него мелькнула мысль, что он наткнулся на стеклянную дверь, отделявшую вестибюль от улицы, а потом все пропало. Пуля пробила кость, вонзилась в мягкую ткань мозга и вырвала часть затылка, оставив дыру размером с бейсбольный мяч. Мысли оборвались, чувства оборвались, наступило ничто. Удар пули отшвырнул его фута на три прямо на проходившую мимо девушку в желтом платье. Едва девушка инстинктивно отпрянула, он упал на спину — тело его осело наподобие брошенного аккордеона, мышцы теннисиста расслабились — он был мертв еще до того, как ударился о тротуар. Из большой дыры в переносице вытекла тоненькая красная струйка, а из огромного выходного отверстия у основания черепа фонтаном хлынула теплая дымящаяся кровь и ручейком побежала по тротуару в сторону оцепеневшей от ужаса девушки. Она отдернула ногу как раз вовремя — еще мгновение, и кровь коснулась бы носка ее туфли.

Детектив Стив Карелла посмотрел на тело на тротуаре и с удивлением подумал, что десять минут назад, когда он выходил из участка, мух на улице не было — для них еще слишком прохладно. Теперь же, когда он смотрел на труп, из которого уже перестала течь кровь, мостовая была покрыта мухами, они роились в воздухе и еще полдюжины облепили рану между глаз убитого.

— Вы что, накрыть его не могли? — раздраженно бросил он одному из врачей. Тот пожал плечами и с невинным видом указал на полицейского фотографа, который вставлял новую кассету в камеру, укрывшись в тени стоявшей у обочины машины «скорой помощи».

— Нужно его снять, — не поднимая головы, буркнул фотограф.

Карелла отвернулся от трупа. Это был высокий мускулистый человек с крутыми скулами и коротко подстриженными каштановыми волосами. Прищурившись от яркого — солнечного света, отчего его лицо приобрело обиженное и даже несколько страдальческое выражение, он подошел к девушке в желтом платье, окруженной несколькими репортерами.

— Позже, ребята, — сказал он, и газетчики, странно притихшие в присутствии покойника, подались назад в кружок зевак за полицейским кордоном.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Карелла.

— Нормально! Во дела!

— Вы в состоянии ответить на несколько вопросов?

— Конечно. Ничего себе! В жизни такого не видела! Ой, я еще своему расскажу!

— Как вас зовут, мэм?

— Миссис Ирвинг Грант.

— Ваше имя?

— Лизенн. Через «з».

— Ваш адрес, миссис Грант?

— Гровер-авеню, 1142. Это за Первой.

— Угу, — пробормотал Карелла, записывая адрес в блокнот.

— А то еще подумаете, что я живу в пуэрториканском квартале.

— Нет, не подумал, — ответил Карелла. Неожиданно он почувствовал себя очень усталым. На тротуаре лежал труп, а возможная свидетельница убийства волновалась только о том, не подумал ли он, что она живет по соседству с пуэрториканцами. Ему захотелось объяснить ей, что ему совершенно наплевать, в каком квартале она живет — в пуэрториканском или чехословацком, — лишь бы она с минимумом эмоций и максимальной точностью могла рассказать, что она видела и что произошло с убитым, у которого теперь уже не было никакой национальности. Продолжая записывать, он пристально посмотрел на нее, надеясь, что выразил в этом взгляде все свои чувства.

— Вы можете сказать, что произошло?

— А кто он?

— Пока не знаем. Его еще не обыскивали. Жду, когда закончит фотограф. Так расскажите, что произошло?

— Я просто шла мимо, а он налетел на меня, — пожала она плечами. — Потом упал, и смотрю, а из него кровь течет. Во дела, говорю вам, ничего подобного…

— Как это налетел на вас?

— Ну так, попятился.

— В него уже выстрелили, да? И, падая, он натолкнулся на вас?

— Не знаю, может быть, и стреляли. Наверное, да.

— Он отшатнулся или упал, или… как это было?

— Не знаю, не обратила внимания. Я ведь просто шла мимо, а он как врежется в меня! Вот и все.

— Ну, хорошо, миссис Грант, а потом?

— Потом он упал на спину. Я отошла, посмотрела, а из него кровь течет. Вот когда я поняла, что он ранен.

— И что вы тогда сделали?

— Да не помню я. Кажется, просто смотрела на него и все. — Она покачала головой. — Вот муж-то удивится.

— Вы слышали выстрел, миссис Грант?

— Нет.

— Вы уверены?

— Я шла и думала о своем. Я и представить не могла, что такое может случиться. То есть, возможно, выстрел и был, могло быть и целых шесть выстрелов, но только я ничего не слышала. Он вдруг- как налетит на меня, а потом упал, и все лицо у него было в крови. Фу! — Миссис Грант передернуло от такого воспоминания.

— А вы никого не видели с пистолетом?

— С пистолетом? Нет. С чем, с пистолетом? Нет-нет.

— Итак, вы шли и думали о своем, но это до того, как его застрелили, а что потом, миссис Грант? Вы никого не видели в окнах домов через дорогу или на крышах? Вы не заметили ничего необычного?

— Я не смотрела по сторонам, — покачала головой миссис Грант. — Я смотрела на его лицо.

— Этот человек ничего не сказал до того, как упал?

— Ни слова.

— После того, как упал?

— Ничего.

— Спасибо, миссис Грант, — чуть заметно, но добродушно улыбнулся Карелла и закрыл блокнот.

— Это все?

— Да, спасибо.

— Но… — Миссис Грант огорченно пожала плечами.

— Да, миссис Грант?

— Ну… мне не надо будет идти в суд или еще куда-нибудь?

— Не думаю, миссис Грант. Большое спасибо.

— Ну, ладно, — произнесла миссис Грант, продолжая разочарованно смотреть вслед Карелле, который снова направился к тому месту, где лежал труп.

Полицейский фотограф исполнял свой замысловатый «обрядовый танец», то и дело щелкая спуском камеры и меняя разовые вспышки, то изгибаясь всем телом, то вставая на колени, чтобы сделать снимок пол нужным углом. Двое медиков-практикантов стояли, покуривая, у «скорой помощи» и обсуждали неотложную трахеотомию, которую один из них делал накануне. В двух шагах от них, рядом с патрульным полисменом беседовали детективы Монохэн и Монро из отдела убийств северного сектора. Карелла посмотрел в сторону фотографа и подошел к детективам.

— Вот так так! Чем мы заслужили такую честь?

Монохэн, в черном пальто и котелке, похожий на полицейского 20-х годов времен Сухого закона, обернулся и увидел Кареллу.

— Ба, да это Карелла из Восемьдесят седьмого! — сказал он Монро таким тоном, словно был крайне удивлен, видя его здесь.

— Ей-богу, он самый, — кивнул Монро, отвернувшись от патрульного. Он тоже был в черном пальто, серая шляпа сдвинута на затылок. От нервного тика лицо его всякий раз подергивалось, когда к нему обращались, словно включалось и выключалось записывающее устройство, спрятанное за мясистыми щеками.

— Надеюсь, мы не оторвали вас от обеда или еще чего-нибудь важного? — осведомился Карелла.

— Что мне нравится в. полицейских из Восемьдесят седьмого, — ухмыльнулся Монохэн; а Монро подмигнул, — так это то, что они всегда заботятся о своих коллегах из Управления.

— К тому же они очень забавные, — заметил Монро.

— Меня всегда поражали их заботливость и чувство юмора, — сказал Монохэн, засунув руки в карманы пальто и выставив большие пальцы наружу, точь-в-точь как Сидней Гринстрит, которого он видел в каком-то фильме.

— Меня тоже, — согласился Монро.

— Кто покойник? — спросил Монохэн.

— Пока не знаю, — ответил Карелла. — Жду, когда фотограф закончит.

— Он хорошо снимает, — сказал Монро.

— Я слышал, он подрабатывает портретами на стороне, — добавил Монохэн.

— Знаешь, до чего эти ребята сейчас додумались? — спросил Монро.

— Какие?

— Фотограф. Те, кого посылают со следовательскими бригадами снимать трупы?

— Нет. До чего?

— Снимают «поляроидами».

— Да? Они что, торопятся?

— Нет. Просто когда ты работаешь с трупами, а фото не получилось, ты же не сможешь пригласить его позировать еше разок. К тому времени его в морге на куски искромсают. А так они сразу видят, что вышло, — пояснил Монро.

— Ну надо же! Чего они только не придумают! — покачал головой Монохэн. — Что новенького, Карелла? Как начальство? Как ребята?

— Все в норме.

— Есть что-нибудь интересное?

— Это дело обещает быть интересным, — сказал Карелла.

— Да, снайперы — это всегда интересно, — согласился Монохэн.

— У нас однажды был снайпер, — сказал Монро. — Меня тогда только назначили детективом в Тридцать девятом участке. Тот тип стрелял только старух. Была у него такая слабость — маленькие старушки. Глушил их из сорок пятого калибра. Хорошим был стрелком, черт возьми! Помнишь Микки Данхилла?

— Помню, — кивнул Монохэн.

— А ты помнишь? — спросил Монро Кареллу.

— Нет, кто это?

— Детектив первого класса из Тридцать девятого участка. Такой коротышка, а сильный, как бык, мог так припечатать, что в два счета окажешься на заднице. Мы нарядили его старушкой. Так и поймали того малого. Он пульнул в Данхилла, а тот задрал свои юбки, догнал его на крыше и чуть дух из него не вышиб.

— Да-да, помню, — кивнул Монохэн.

— Ну вот. Привезли мы его в участок, снайпера этого, и все хотели выяснить, почему он убивал именно старушек. Подумали, может, у него Эдипов комплекс? Но…

— Что? — переспросил Монохэн.

— Эдип, — повторил Монро. — Это был такой греческий царь. Он спал с собственной мамашей.

— Это же преступление! — сказал Монохэн.

— Знаю. Короче, мы решили, что этот снайпер просто псих, понимаешь? Ну, и все допытывались — почему маленьких старушек? Почему не маленьких старичков? Или еще кого-нибудь, если уж на то пошло? Почему только милых маленьких старушек?

— И почему? — спросил Монохэн.

— Он так и не сказал, — пожал плечами Монро.

— То есть?

— Так ничего и не сказал.

— Тогда зачем ты все это рассказывал?

— Что значит — «зачем»? Был человек, который стрелял старушек! — возмутился Монро.

— Да? Ну и что?

— Что «ну и что»? Что значит — «зачем»? В том-то все и дело.

— А как насчет другого парня?

— Какого?

— Ну, этого грека, — нетерпеливо сказал Монохэн.

— Какого еще грека?

— Да царя, царя! Ты ведь сказал, что там был еще и греческий царь!

— О, Господи Боже, да он здесь ни при чем!

— И все-таки надо было его проверить, — настаивал Монохэн. — Всякое бывает.

— Как мы могли его проверить? Он же из мифа.

— Откуда?!

— Из мифа!

Монохэн понимающе кивнул.

— Тогда другое дело. И все же надо проверять любые зацепки.

— Кажется, фотограф закончил, — сказал Карелла.

— Мы тебе нужны? — спросил Монро.

— Не думаю. Я пришлю вам копию протокола.

— Знаешь, что нужно сделать? — вдруг спросил Монохэн.

— Что?

— Переоденьте этого вашего рыжего бугая, как его…

— Коттон Хейвс?

— Да-да. Переоденьте его маленькой старушкой. Может, ваш снайпер на него клюнет?

— Судя по всему, ему больше по вкусу мужчины средних лет, — возразил Карелла.

Монохэн обернулся к трупу.

— Ему не может быть больше сорока, — слегка раздраженно заявил он. — С каких это пор сорок — средний возраст?

— Я хотел сказать — зрелый, — поправился Карелла.

— Да, так правильнее, — хмыкнул Монохэн. — И пришли нам две копии, у нас введен новый порядок.

— Да бросьте вы, имейте совесть!

— Я, по-твоему, устанавливаю правила?

— А разве не ты? — с удивленным видом спросил Карелла.

— Вот, опять начинается. Ты понял, о чем я говорил? Штаны со смеху намочишь. Пришли две копии, Карелла. Увидим, кто будет смеяться последним.

— Думаешь, это сделал тот грек? — спросил Карелла.

— Какой грек?

— Ну, не знаю, тот, о котором говорил Монро.

— А я бы его все-таки проверил, — сказал Монохэн. — Тот, кто спит с собственной матерью, способен на все.

Все еше улыбаясь, Карелла подошел к фотографу, который упаковывал свое снаряжение.

— Ну что, закончили?

— Заходите, если надо, — ответил тот.

— Мне понадобится несколько фотографий.

— Конечно. Вы из какого участка?

— Из Восемьдесят седьмого.

— Понял, а ваше имя?

— Карелла. Стив Карелла.

— Фотографии будут завтра. — Он взглянул на подкатившую машину и ухмыльнулся. — Ого!

— Что такое?

— А вот и ребята из лаборатории. Теперь вам придется ждать, пока и они не закончат.

— Да нет, мне ведь только нужно узнать, что это за тип! — сказал Карелла и повернулся навстречу двум сотрудникам лаборатории, которые вышли из машины.



Глава 2

Заглянув в бумажник покойного, Карелла наконец-то узнал, «что это за тип».

Убитым оказался Энтони Форрест, и в его водительских правах значилось: адрес — Моррисон-драйв, 301; рост — пять футов восемь дюймов; цвет глаз — голубой. В бумажнике лежали шесть кредитных карточек — «Дайнерз клаб», «Американ экспресс», «Карт бланш», «Галф ойл корпорейшн», «Моубил ойл компани» и карточка одного из городских магазинов мужской одежды — все на имя Энтони Форреста. Визитная карточка представляла Энтони Форреста как вице-президента фирмы «Индиан Экспорте Инкорпорейтед», расположенной на Калвер-авеню, 580, — его застрелили как раз у дверей этого здания. В бумажнике еще множество других карточек и записок, а в* водительских правах лежало пять долларов — судя по всему, на случай необходимости расплатиться с полицией за нарушение. Всего в бумажнике оказалось семьдесят долларов наличными: три двадцатки, пятерка и еше пять долларов по одному.

Фотографии Карелла нашел в пластиковом вкладыше.

На одной из них была светловолосая женщина лет тридцати пяти с ясным, задорным взглядом. Она счастливо улыбалась из-под пластиковой обложки. Были и фотографии троих детей — двух мальчиков и девушки, цветом волос и глазами очень похожих на мать. Мальчики одеты в скаутскую форму, один, видимо, чуть старше, но обоим не больше десяти-одиннадцати лет. Девушке лет пятнадцать или шестнадцать. Ее фотографировали где-то на пляже. Она прижимала к груди большой полосатый мяч и улыбалась. Позади нее стоял сам Форрест, с мальчишеской улыбкой сложив пальцы «рожками» над ее головой.

Карелла вздохнул и закрыл бумажник.

Существует нелепое полицейское правило, согласно которому труп обязательно должен быть опознан. Обычно это делает близкий родственник, тем самым заверяя полицейских в том, что они ищут убийцу именно Джона Смита, а не убийцу Джона Доу. Судя по фотографиям в бумажнике, у Форреста была жена и трое детей, и теперь кому-то предстояло пойти к нему домой, подождать, пока откроется дверь, посмотреть в глаза его жене и детям и сказать, что Энтони Форреста — их любимого мужа и отца — больше нет в живых.

В данном случае этим «кем-то» был Стив Карелла.

Дверь дома № 301 по Моррисон-драйв открыла та самая девушка, которую Карелла видел улыбающейся с мячом на фотографии. Однако тот снимок, очевидно, был сделан несколько лет назад, потому что теперь она выглядела по крайней мере лет на девятнадцать — двадцать. И волосы ее не были такими светлыми, а вот в голубых глазах горел тот же живой огонек. Она смущенно улыбнулась Карелле и вежливо спросила:

— Да? Чем я могу вам помочь?

— Мисс Форрест?

— Да, — еще больше смутилась она, удивленно приподняв светлые брови.

— Детектив Карелла из Восемьдесят седьмого участка, — он показал свой значок и удостоверение и откашлялся. Девушка молчала. — Простите, я могу поговорить с вашей матерью?

— Ее нет дома, — ответила девушка.

— Вы не знаете, где ее можно найти?

— Они с отцом договорились пообедать вместе. А в чем дело?

— А-а, — сказал Карелла, и тут девушка поняла, что он пришел неспроста. До этого она была всего лишь, озадачена его появлением, но то, как он произнес это «а-а», встревожило ее. Широко раскрыв глаза, она быстро шагнула ему навстречу и спросила:

— Что случилось?

— Вы позволите войти?

— Да, конечно, — ответила она, но они так и не прошли в дом дальше прихожей. — Что случилось?

— Мисс… — начал было Карелла и замолчал, усомнившись, говорить ли ей, достаточно ли она взрослая для такой новости, и все же понимая, что должен найти ее мать, должен сообщить хоть кому-то.

— Вы знаете, где ваша мать? Где они договорились встретиться?

— Знаю, у «Шрафта». Не уверена, что они собирались там обедать, но встречаются они там. Послушайте, да объясните, пожалуйста, в чем, собственно, дело?

Ему показалось, что его взгляд длился вечность. Потом очень осторожно он сказал:

— Мисс, ваш отец погиб.

Девушка отшатнулась от него. На мгновение она застыла, глядя на Кареллу, и невольно улыбнулась, но потом улыбка пропала, и она решительно покачала головой:

— Нет!

— Я очень сожалею, мисс.

— Вы, должно быть, ошиблись. Они с мамой собирались встретиться и…

— Боюсь, я не ошибся, мисс.

— Но… ну… почему вы так уверены? Я хочу сказать… Да скажите же, ради Бога, что случилось?

— Его застрелили.

— Моего отца! — спросила она недоверчиво и снова покачала головой. — Застрелили? Вы шутите?

— Мне очень жаль, мисс, но я не шучу. Я хотел бы поговорить с вашей матерью. Можно воспользоваться телефоном?

— Послушайте… но то… что вы сказали… это невозможно, понимаете? Моего отца зовут Энтони Форрест. Уверена, что теперь вы…

— Мисс, — Карелла осторожно коснулся ее руки. — У него были с собой документы. Мы в общем-то уверены, что это ваш отец.

— Какие документы?

— В бумажнике.

— Тогда, значит, кто-то украл его у отца. Вы же знаете; такое часто случается. И когда нашли бумажник моего отца у человека, которого застрелили, вы, естественно, предположили…

— Кто там, Синди? — крикнул откуда-то сверху мальчишеский голос.

— Ничего, Джефф. Все в порядке, — крикнула она в ответ.

— Я бы все же хотел поговорить с вашей матерью, — напомнил Карелла.

— Но зачем? Вы ее только зря испугаете, и все!

Карелла не ответил. Он молча смотрел на девушку. Ее глаза начали наполняться слезами — он видел, как это происходило, — но ей еще удавалось держать себя в руках.

— Звоните, конечно. Но… вы должны быть уверены, слышите? Если тот человек действительно мой отец… Потому что… вы… вы не должны так ошибаться. — Только теперь ее ярко-голубые глаза затянулись матовой пленкой слез.

— Телефон там, — сказала она и, пока он шел за ней в гостиную, добавила: — Я уверена, что это не мой отец. Кому могло понадобиться его убивать?

Карелла раскрыл телефонную книгу и нашел номер одного из ресторанов «Шрафт», расположенного ближе других к конторе Форреста. Он начинал набирать номер, когда девушка коснулась его руки.

— Послушайте, — повторила она, и слезы вдруг хлынули по ее щекам. — Она ведь не очень сильная женщина. Пожалуйста… когда вы будете говорить ей… будьте осторожны. Хорошо? Когда вы будете говорить ей, что мой отец погиб. Хорошо?

Карелла кивнул и набрал номер.

Клара Форрест была стройной женщиной тридцати девяти лет с сеточкой тонких морщин вокруг глаза и рта. Она молча проследовала за Кареллой в морг. На ее лице застыло скорбное, почти сердитое выражение, какое бывает у людей, когда им сообщают о смерти близкого. Так же молча она дождалась, пока служитель морга выкатил из стеллажа ящик на смазанных роликах с телом ее мужа, взглянула на него и коротко кивнула. Она смирилась с мыслью о его смерти еще тогда, когда Карелла говорил с ней по телефону. Теперь для нее этот взгляд на лицо человека, за которого она вышла замуж, когда ей было девятнадцать; человека, которого она полюбила еще в семнадцать; мужа, которому родила троих детей, которого за это время знала и в горе, и в радости; этот взгляд на безжизненное лицо человека, который лежал мертвым в ящике на роликах, был чем-то обыденным. Она почувствовала боль тогда, когда Карелла говорил с ней по телефону, а все остальное было уже неважно.

— Это ваш муж, миссис Форрест? — спросил Карелла.

— Да.

—* Его имя Энтони Форрест?

— Да, — Клара встряхнула головой. — Может быть, выйдем отсюда?

Они вышли из большой гулкой комнаты и остановились в больничном коридоре.

— Вскрытие будет? — спросила Клара.

— Да, миссис Форрест.

— Я бы не хотела.

— Мне очень жаль.

— Как вы думаете, ему было больно?

— Скорее всего он умер мгновенно, миссис Форрест.

— Слава Богу, хоть так.

Наступило долгое молчание.

— Наши часы, — наконец сказала Клара. — У нас их дюжины две. Я знала, что так и получится.

— Простите, не понял?

— Он всегда сам заводил часы. Некоторые из них очень сложные. Те, что старинные. И те, мудреные заграничные. Он заводил их раз в неделю, по субботам, и все сам, — она замолчала и устало улыбнулась. — Я всегда боялась, что так и получится. Понимаете, он… А я так и не научилась их заводить.

— Простите?

— А теперь… теперь, когда Тони не стало, — медленно проговорила она, — кто же будет заводить часы?

И тогда она заплакала.

Полицейское управление — это громадное учреждение, а детектив — всего лишь один из его служащих. Каждый день он приходит на работу и делает свое дело. И так же, как в любом другом, в этом учреждении свои правила и свой распорядок, нужно что-то напечатать, а что-то надиктовать, кому-то позвонить, кого-то опросить и кого-то навестить, нужно проверить факты, связаться с другими отделами, проконсультироваться со специалистами. И так же, как и в любой другой работе, в полиции невозможно сосредоточить все свои силы на каком-то одном срочном деле. Мешают то телефонные звонки по совершенно другому поводу, то посторонние люди, то не стыкуется отпускной график, то сказывается нехватка работников, накладки и опоздания, а то и просто обычная усталость.

Работа детектива очень похожа на работу бухгалтера.

Есть только одно существенное отличие, но если попробовать от него отключиться, то оно становится почти незаметным.

Несмотря на репутацию безжалостного кровопийцы, которая преследует его профессию, бухгалтер редко встречается со смертью, во всяком случае, не каждый день.

Детектив видит смерть во всех возможных ее проявлениях по крайней * мере пять раз в неделю, а обычно гораздо чаще. Он видит ее в уличной толпе среди мужчин и женщин, которые проводят всю свою жизнь в гниющих трущобах и умирают по мере того, как безжалостный город высасывает из них остатки этой жизни. Он видит ее среди наркоманов, для которых не существует иных стремлений, кроме одного — к героину. Он видит смерть среди воров, грабителей, мошенников, сутенеров, которые большую часть своей жизни проводят в тюрьмах. Он видит ее среди уличных шлюх, которые познали утрату собственной чести и теперь каждый день по многу раз убивают свои чувства бесчисленными совокуплениями. Он видит ее среди гомосексуалистов, потерявших свое мужское достоинство и прозябавших в постоянном страхе перед законом. Он видит ее среди малолетних преступников, которые живут по законам насилия и сами боятся смерти — они убивают для того, чтобы избавиться от разъедающего их души животного страха.

Детектив видит смерть в самой жуткой ее сути, когда страсти туманят сознание и развязывают руки. Он видит раны — стреляные и колотые, раны от топора и спицы, видит увечья и расчлененные человеческие тела. И всякий раз, когда он имеет дело с очередной жертвой, его словно выхватывают из собственного тела, он как бы перестает ощущать себя человеком и становится сторонним наблюдателем, пришельцем из космоса, изучающим любопытную расу людей-насекомых, рвущих друг друга на части, пожирающих и пьющих кровь себе подобных. В такие минуты он готов отречься от своей причастности к роду человеческому, он не хочет верить в то, что подобная жестокость может исходить от разумных существ, почти достигших звезд. А когда он крепко зажмуривается и вновь открывает глаза — перед ним на мостовой лишь очередное «дело», а сам он — только служащий полицейского учреждения, которому необходимо докопаться до фактов и раздобыть сведения, прежде чем «дело» займет свое место рядом с другими такими же в* архиве.

Из отчета баллистической лаборатории Карелла узнал, что пуля, извлеченная из деревянного дверного косяка позади Форреста, и стреляная гильза, найденная на крыше здания напротив, являются составными частями патрона «ремингтон» 308-го калибра. В том же отчете говорилось, что патрон 308-го калибра весом 191,6 грана[1] состоит из цельнометаллической гильзы и пули в медной оболочке, имеющей шесть нарезных бороздок, мягкий наконечник и направление вращения справа налево. Предположительно, что убийца использовал оптический прицел, так как расстояние между крышей и тротуаром, где стоял Форрест, превышало сто пятьдесят ярдов.

Карелла внимательно прочитал отчет, но поступил совсем не так, как человек, долгое время прослуживший в полиции. Он решил не обращать внимания на навязчивое предчувствие, возникшее в тот момент, когда увидел убитого, в надежде, что оно пропадет и ему будет легче работать. Он ответил на вызов, дело официально числилось за ним. В 87-м участке редко работали с постоянным напарником. Этот вопрос, как правило, решался довольно бессистемно, хотя весьма эффективным способом. К делу подключался тот, у кого было больше времени и сил.

Был еще апрель, и Мейер Мейер как раз возвращался из отпуска, чтобы сменить Берта Клинга, который дождался своей очереди. Идея ранних отпусков принадлежала лейтенанту: поскольку преступность особенно пышно расцветает именно в летние месяцы, он хотел, чтобы в июле и августе отдел работал в полном составе. Коттон Хейвс и Хэл Уиллис отчаянно трудились над раскрытием серии складских краж, Энди Паркер работал над ограблением ювелирного магазина, Артур Браун вместе с ребятами из отдела по борьбе с наркотиками разыскивал известного «толкача», скрывающегося где-то на территории участка. Из шестнадцати детективов своего отдела Карелла в разное время работал со всеми, но больше всего любил Мейера Мейера и очень обрадовался-, когда лейтенант подключил его к делу о снайпере.

Как ни странно, Мейер сразу же согласился с Кареллой и не стал заострять внимание на очевидном. Казалось, он необычайно рад тому, что им известны имя убитого, адрес его семьи и тип пули, сразившей его. Как часто им приходилось приступать к делу, не имея ни малейшего понятия об имени убитого, о его адресе, семье или друзьях.

Они сразу договорились, что ищут конкретного человека, который убил другого конкретного человека. Они прекрасно знали, что невозможно раскрыть каждое убийство, но еще они знали, что необходимо терпение и расторопность в совокупности с правильно сформулированными вопрос&ш, заданными правильно выбранным людям, и это обычно приносит желаемые результаты. Между собой они решили, что человека не убивают, пока кто-то не посчитает, что пришла пора это сделать.

На следующий день их мнение изменилось.

Глава 3

Это был еще один чудесный весенний день.

Живя за городом, никогда не поймешь, что значит такой день для ^городского жителя. Горожанин еще с вечера следит за прогнозом погоды по телевизору и первое, что он делает, проснувшись утром под звон будильника, — это подкрадывается к окну и вглядывается в небо. Он окончательно просыпается, если небо голубое. «В такой день все должно быть в порядке», — говорит он себе, а потом — будь то зима или лето, весна или осень — открывает окно, чтобы узнать: как там? Не очень ли холодно? И от того, что он чувствует в эти первые минуты после пробуждения, зависит и его сегодняшний костюм, и настроение, да и вообще вся его жизненная философия.

Таймер приемника сработал и разбудил Рэндольфа Нордена в 7.30 утра. В свое время он купил этот приемник, предвкушая, как здорово будет каждое утро просыпаться под музыку. Но вставал он обычно в 7.30; как раз когда начинаются новости, и потому каждый Божий день диктор будил его очередными скверными известиями откуда-нибудь из России. Он пробовал ставить таймер на 7.35, когда новости уже сменялись музыкой, но вскоре обнаружил, что именно этих пяти минут не хватает, чтобы вовремя попасть на работу. Он пробовал ставить и на 7.25, но терять из-за этой глупости пять минут сна ему тоже не нравилось. Так и получилось, что вместо музыки Рэндольфу Нордену приходилось слушать скучные последние известия. По его мнению, это было еще одним из проявлений жизненной несправедливости.

Когда он встал с постели, диктор как раз вещал о далеких островах в каком-то море.

— Катись ты к черту вместе со своими островами, — буркнул он и направился к окну, на ходу стягивая через голову пижамную куртку и почесывая живот. Как всегда по утрам, его бесил приемник, бесила Мэй, собственная жена, которая еще крепко спала, дети, спавшие каждый в своей спальне в другом конце квартиры, и прислуга, которая позволяла себе просыпаться позже него, хоть он и был ее хозяином, из-за чего ему самому приходилось готовить себе завтрак. Он поднял штору, с долей злорадства надеясь, что солнечный свет упадет на подушку и разбудит Мэй, но тут же почувствовал угрызения совести и обернулся посмотреть, не побеспокоил ли жену. Нет, все в порядке. На секунду ему показалось, что на улице пасмурно, но он посмотрел в окно на крыши, увидел ослепительно синее, как яйцо малиновки, небо, и его лицо расплылось в довольной улыбке. Он одобрительно кивнул и открыл окно.

Норден высунул голову наружу. Было тепло, с юга, со стороны реки Харб дул мягкий ласковый ветерок. С высоты своего двенадцатого этажа он отчетливо видел суда на реке и огромные величественные арки моста. Его улыбка стала шире. Он оставил окно открытым, вернулся к постели, выключил радио и снял пижаму, быстро и бесшумно натянул белье, брюки, носки и ботинки, прошел в ванную и побрился электробритвой. Пока он брился, его уверенность относительно наступающего дня еще больше окрепла. Норден любил повторять, что лучшие мысли ему приходят в голову во время бритья. И действительно, несколько довольно оригинальных идей — или они ему такими только казались — возникли у него, пока он водил бритвой по щетинистому подбородку. К тому времени, когда он закончил бриться, надел рубашку, повязал галстук, накинул пиджак и вышел на кухню выпить соку и заварить кофе, ему уже не терпелось поскорее добраться до своей адвокатской конторы на Холл-авеню и приступить к воплощению наиболее удачных из своих последних изобретений. Проглотив сок и кофе, он прошел в другой конец квартиры, где были комнаты детей. Джоани уже проснулась и, сидя в постели с полусонным видом, что-то читала.



— Доброе утро, па, — сказала она и снова уткнулась в книгу.

— До вечера, ага? — ответил Норден и чмокнул ее в щеку. Она молча кивнула, продолжая читать. Он зашел в другую комнату к Майку — тот еще спал, и Норден не стал его будить. Он вернулся к себе, поцеловал Мэй, которая что-то пробормотала в ответ и перевернулась на другой бок. Он улыбнулся, вышел в прихожую, взял портфель и отправился на работу.

— Доброе утро, мистер Норден. Отличный сегодня денек, — приветствовал его лифтер.

— Да, Джордж, уж это точно.

Они молча спустились в вестибюль. Норден вышел из лифта, кивнул на прощание Джорджу и подошел к почтовому ящику, который регулярно проверял каждое утро, хотя прекрасно знал, что для почты еще слишком рано. Он открыл дверь парадного, вышел на улицу, посмотрел на небо и еще раз улыбнулся.

Едва успев глотнуть свежего весеннего воздуха, Норден был замертво сражен пулей, попавшей ему точно между глаз.

Детектив, ответивший на вызов в Шестьдесят пятом участке, принадлежал к тем представителям своей профессии, кто всегда готов к любым неожиданностям и старается быть в курсе всех важных дел в Управлении. Убийство было редким и необычным происшествием в респектабельном районе 65-го участка, и он даже удивился, когда патрульный сообщил о случившемся. Он надел шляпу, кивнул напарнику, взял полицейский седан с «лысой» резиной на передних колесах и направился туда, где на тротуаре лежал мертвый Рэндольф Норден. Ему не понадобилось много времени, чтобы понять, что в Нордена стреляли откуда-то сверху — из окна или с крыши дома напротив, так как входное отверстие пули находилось точно между глаз, а выходное — в области шеи, что указывало на очень острый угол траектории полета пули. Он был не из тех полицейских, кто стремился увильнуть от работы. Скорее наоборот, ему было даже немного жаль упускать из рук настоящее убийство, случившееся в районе, где самыми крупными преступлениями обычно бывали квартирные кражи и уличные потасовки. Но, к сожалению, он читал утреннюю газету и знал, что вчера на Калвер-авеню на территории Восемьдесят седьмого участка был убит человек по имени Энтони Форрест. Он автоматически связал оба происшествия между собой, но тем не менее решил подождать, прежде чем передать это дело в другие руки. Долго ждать не пришлось.

Баллистическая экспертиза показала, что пуля, пробившая голову Нордена и сплющившаяся о тротуар, и стреляная гильза, найденная на крыше дома напротив, являются составными частями патрона «ремингтон» 308-го калибра. В протоколе также говорилось, что этот патрон состоит из цельнометаллической гильзы, пули в медной оболочке с шестью нарезными бороздками, мягким наконечником и весит 191,6 грана. В лаборатории, видно, кто-то тоже старался держаться в курсе, потому что снизу от руки была сделана следующая приписка:

«Позвони детективу 2-го класса Стиву Карелле из Восемьдесят седьмого участка. Тел. Фредерик 7-8024. Он расследует похожее убийство, совершенное вчера. Тот же патрон, тот же М.О.[2]. Дж. Я.»

Детектив из Шестьдесят пятого участка прочитал протокол и приписку и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Подумаешь, а то я бы сам не догадался.

Он повернул к себе телефон и набрал номер.

Больше всего Кареллу и Мейера пугала вероятность того, что Энтони Форрест убит снайпером.

Обычно снайпер — довольно редкий тип убийцы, схожий со своим «коллегой» военного времени только методами работы. Оба они сидят в засаде и подстерегают жертву. Их успех зависит от внезапности в сочетании с быстротой действий и точностью попадания. Спрятавшись за деревьями, военный снайпер вполне способен парализовать целое отделение, уложив нескольких солдат еще до того, как остальные найдут укрытие, откуда не посмеют и высунуться. Несколько хороших снайперов, работая сообща, могут изменить исход боя. Это грозный противник, сеющий нежданную смерть прямо с небес, как разгневанный Бог.

Военных снайперов учат убивать противника. Когда снайпер убьет их достаточно много, его награждают медалью. Хороший военный снайпер может даже заслужить невольное восхищение тех, кого он стремится убить. С ним затевают своеобразную игру на сообразительность, стараясь сначала найти, а потом решить, как выбить его с выгодной позиции, пока он не перебил их всех сам. Профессиональный снайпер в военное время — это очень опасно.

Снайпер в мирное время может быть кем угодно.

Это может быть подросток, пробующий новую духовушку, постреливая в прохожих из окна спальни. Это может быть человек, стреляющий во всех, одетых в красное. Это может быть тип вроде Джека Потрошителя, который стреляет во всех фигуристых блондинок. Это может быть антиклерикал, антивегетарианец, антидолгожитель, антисемит, антипацифист, античеловек. Единственный очевидный факт, известный о снайпере мирного времени, это то, что он какой-нибудь «анти». И тем не менее полиции часто попадаются снайперы, которые стреляют в людей ради развлечения и не связывают акт убийства с тем, что они считают стрелковым спортом. Для многих снайперов эта смертельная игра — лишь практика в стрельбе по мишеням. Для других — охота, и они будут сидеть в засаде, как на утиной охоте. Для некоторых — это форма полового удовлетворения. У военного снайпера есть причина и цель, у «мирного» чаще всего нет ни того, ни другого. Военный снайпер обычно привязан к месту, он прячется на дереве или где-то в развалинах. Если он пошевельнется, то будет обнаружен и сам станет мишенью. Недостаток мобильности — его тактическая слабость. «Мирный» снайпер может выстрелить и исчезнуть. Ему это просто, потому что его жертвы почти всегда безоружны и никогда не ждут нападения. Как правило, после стрельбы наступает замешательство, во время которого он и исчезает. И некому выстрелить в ответ. Оставив за собой убитого, он удаляется неторопливой походкой, как самый обычный прохожий.

Война — занятие малопочтенное, но военные снайперы — это лишь профессионалы, делающие свое дело.

«Мирные» снайперы убивают кого угодно.

Ни Карелла, ни Мейер не хотели, чтобы человек, которого они искали, оказался снайпером. Первый вызов приняли в 87-м участку и дело теперь висело на них — поистине пузатый вопящий младенец-подкидыш, оставленный в корзине на крыльце. Даже если тот человек действительно снайпер и решил перестрелять весь город, дело все равно числилось за ними. Конечно, может статься, к нему подключат еще нескольких детективов из других участков, и даже; может статься, Управление предложит любую помощь, но этот снайпер все равно висит на них, а в городе десять миллионов населения, каждый может быть либо убийцей, либо следующей жертвой.

Как играть в игру без правил?

Как искать логику в чем-то, напрочь ее лишенном?

Попробуйте сами.

Вам придется начинать сначала.

— Если только это снайпер, — заметил Мейер. — Мы ведь в этом пока не уверены. Всего два случая, Стив. Если хочешь знать мое мнение, этот парень из Шестьдесят пятого участка — как его?..

— Ди Нобиле.

— Да. Так вот, я считаю, что он спихнул на нас это дело преждевременно.

— Тот же М. О., — напомнил Карелла.

— Да-да.

— Тот же патрон.

— Все люди двуногие, — не унимался Мейер, — следовательно, все двуногие — люди.

— И что?

— А то, что не спешим ли мы с предположениями, будто, если эти двое застрелены с двух разных крыш и в обоих случаях использовали однотипные пули, то…

— Мейер, да я готов Богу молиться, чтобы этих двоих застрелила моя тетушка Матильда, потому как названа наследницей в их страховых полисах. Пока что-то непохоже. Зато уже есть схема.

— Какая еще схема?

— Совершенно очевидная. Как сделано и чем сделано.

— Возможно совпадение.

— Верно, возможно. Если не учитывать дополнительные данные.

— Не спеши ты со своими дополнительными данными.

— Да? А вот послушай, — Карелла достал из стола отпечатанный на машинке лист, посмотрел на Мейера и начал читать: — Энтони Форрест, без малого сорок пять лет, женат, трое детей. Занимал важное положение^ вице-президент, годовое жалованье — сорок семь тысяч. Протестант, республиканец. Улавливаешь?

— Ну-ну, продолжай.

— Теперь Рэндольф Норден. Сорок шесть лет, женат, двое детей. Тоже высокий пост — младший компаньон в адвокатской фирме, жалованье — пятьдесят восемь тысяч долларов в год. Протестант, республиканец.

— Ну и?

— Ну и поменяй местами их имена. Ведь ничего не изменится.

— Ты хочешь сказать, что снайпер охотится за мужчинами средних лет, которые женаты,* имеют детей и занимают высокие…

— Все может быть.

— Тогда почему не пойти дальше и не сузить круг догадок? — предложил Мейер. — Что, если он охотится за всеми, кто старше сорока пяти?

— Вполне возможно.

— Или за всеми женатыми мужчинами, у кого двое и более — детей?

— Может быть.

— Или за всеми, чье жалованье больше сорока тысяч в год, а?

— Тоже может быть.

— Или за всеми протестантами? Или республиканцами?

Карелла бросил лист на стол и сказал:

— Или за всеми, кому свойственны все эти особенности вместе.

— Стив, но таких людей в нашем городе не меньше — это по самым скромным подсчетам — сотни тысяч.

— Ну и что? А кто говорит, что снайпер спешит? Может быть, он и задумал перебить их всех по очереди.

— Тогда он просто псих.

Карелла пристально посмотрел на Мейера:

— Видишь ли, именно поэтому я и надеюсь, что мы имеем дело не со снайпером.

— Да подожди ты, — ответил он. — Только из-за того, что какой-то малый из. Шестьдесят пятого участка поспешил…

— Я не думаю, что он поспешил. Наоборот, я думаю, что он молодец и сделал единственно правильный вывод. И я думаю, это действительно снайпер, и очень надеюсь, что он не псих. А нам пора начать выяснять, что еще общего было, а чего не было в биографиях Форреста и Нордена. Вот что я думаю по этому поводу.

Мейер пожал плечами, засунул руки в карманы и пробормотал:

— Только снайпера нам и не хватало.

Глава 4

Президент компании «Индиан Экспорте Инкорпорейтед», в которой работал Энтони Форрест, оказался лысеющим человеком лет под семьдесят. Немного полный, несколько надменный и очень похожий на немца. Ростом он был примерно пять футов восемь дюймов, с торчащим животиком. Судя по походке, он страдал плоскостопием. Мейер Мейер, по национальности еврей, в его присутствии почувствовал себя как-то неловко.

Президента звали Людвиг Эттерман. Стоя перед своим столом, как показалось в полном отчаянии, он произнес:

— Хороший был человек Тони. Не могу понять, как это могло случиться.

В его речи чувствовался легкий немецкий акцент.

— Вы давно его знали, мистер Эттерман? — спросил Карелла.

— Пятнадцать лет. Это много.

— Сэр, не могли бы вы рассказать нам об этом поподробнее?

— Что именно вас интересует?

— Как вы познакомились, какого рода деловые связи поддерживали, в чем заключались обязанности мистера Форреста?

— Когда мы встретились, он был коммивояжером. А у меня уже было свое дело. Он работал на компанию, выпускавшую картонные упаковки. В то время они располагались в центре города, сейчас эта компания уже не существует. Видите ли, мы импортируем товары из Индии и рассылаем их по всем штатам, потому-то нам и нужно столько картонной тары. В те времена я покупал почти все наши коробки у компании, где работал Тони. Ну и виделись мы с ним… наверное, раза два в месяц.

— Это было вскоре после войны, правильно?

— Да.

— А вы знаете, мистер Форрест был на войне?

— Да, был, — кивнул Эттерман. — Он служил в артиллерии. Был ранен в Италии в бою с немцами. — Эттерман сделал паузу. Потом повернулся к Мейеру и сказал:

— Видите ли, я гражданин США. Живу здесь с тысяча девятьсот двенадцатого года. Родители приехали сюда, когда я был еще мальчиком. Большинство наших родственников уехали из Германии. Некоторые из них в Индию, что и заложило основу нашего дела.

— Сэр, а вы не знаете, в каком звании служил мистер Форрест?

— Кажется, он был капитаном.

— Хорошо, продолжайте, пожалуйста.

— Короче говоря, он понравился мне с самого начала. Было в нем что-то привлекательное. В конце концов, коробки везде одинаковые, где их ни покупай. Я покупал у Тони, потому что он мне нравился.

Эттерман предложил детективам сигары и закурил сам.

— Мой единственный порок, — сказал он. — Доктор считает, что они меня когда-нибудь убьют. Раньше я отвечал, что мечтаю умереть в постели с молоденькой блондинкой или с сигарой в зубах. — Эттерман усмехнулся. — Впрочем, полагаю, что в моем возрасте придется ограничиться сигарой.

— Как мистер Форрест перешел к вам? — с улыбкой спросил Карелла.

— Однажды я спросил его, доволен ли он своим положением, и если нет, то готов предложить ему работу. Мы обсудили это дело подробнее, и он начал работать у меня. Коммивояжером. Это было пятнадцать лет назад. Сегодня… вернее, когда он умер, он был вице-президентом.

— Что побудило вас сделать такое предложение, мистер Эттерман?

— Как я уже сказал, он мне понравился с самого начала. Кроме того… — Эттерман покачал головой. — Впрочем, это неважно.

— Что, сэр?

— Видите ли… — Эттерман снова покачал головой. — Я потерял сына. <Он погиб на войне.

— Простите.

— Ничего. Это было давно, а жить ведь как-то надо, правда? — Эттерман улыбнулся быстрой улыбкой. — Он служил в эскадрилье бомбардировщиков. Его самолет сбили во время налета на Швайнфурт тринадцатого апреля сорок четвертого. Там был шарикоподшипниковый завод*.

В кабинете наступила тишина.

— Наша семья как раз из городка поблизости от Швайнфурта. Как странно иногда поворачивается жизнь, вам не кажется? Я родился немцем в городке неподалеку от Швайнфурта, а мой сын-американец сбит, пролетая над тем же самым Швайнфуртом, — он покачал головой. — Поразительно, вы знаете, просто поразительно.

И снова тишина.

Карелла кашлянул и спросил:

— Мистер Эттерман, а что за человек был Энтони Форрест? Он ладил с вашими сотрудниками, он…

— Я не знал человека лучше, — ответил Эттерман, — и я не могу назвать никого, кто бы его не любил, — он покачал головой. — Мне кажется, его мог убить только какой-то сумасшедший.

— Мистер Эттерман, обычно он уходил с работы в одно и то же время?

— Заканчиваем мы в пять. Мы с Тони, как правило, болтали о том о сем, ну, может, еше минут пятнадцать. Да, пожалуй, он обычно уходил где-то между четвертью и половиной шестого.

— Его отношения с женой?

— Он и Клара были очень счастливы друг с другом.

— А дети? Если не ошибаюсь, его дочери девятнадцать, а мальчикам около пятнадцати?

— Совершенно верно.

— С ними все в порядке?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, не было ли у них каких-нибудь неприятностей?

— Я не совсем понимаю.

— С полицией, со сверстниками… скажем, дурная компания или еще что-нибудь в этом роде?

^ Они славные ребята, — сказал Эттерман. — Синтия закончила школу лучшей в классе и получила направление в Рамсийский университет. И мальчики хорошо успевают в школе. Один играет в школьной бейсбольной команде, другой — член дискуссионного клуба. Нет, с детьми у Тонн никогда не было хлопот.

— Вам известно что-нибудь о его армейском прошлом, мистер Эттерман? Тот, кто его застрелил, прекрасно владеет винтовкой, так что не исключена вероятность, что он когда-то служил в армии. А поскольку мистер Форрест в прошлом тоже…

— Я мало знаю об этом. Уверен, он был хорошим офицером.

— Он никогда не рассказывал о каких-нибудь конфликтах с подчиненными? Ничего такого, что могло бы привести к…

— Джентльмены, он служил в армии во время войны. Война давно закончилась. Вряд ли кто-то стал бы откладывать месть на столько лет;

— Все возможно. Нам пока не за что даже зацепиться.

— Думаю, все-таки сумасшедший, — сказал Эттерман. — Это может быть только маньяк.

— Надеюсь, это не так, сэр, — ответил Карелла. Он и Мейер встали и поблагодарили Эттермана за то, что он смог их принять.

— Всегда чувствую себя по-идиотски в компании с немцами, — сказал Мейер уже на улице.

— Я заметил, — отозвался Карелла.

— Да? Правда заметно? Что, я был слишком спокоен?

— Пока мы там были, ты не сказал ни слова.

Мейер кивнул:

— Знаешь, я сидел и думал: «Ну ладно, может быть, твой сын и погиб в американском бомбардировщике над Швайнфуртом, а какой-нибудь твой племянничек в Дахау запихивал моих родственников в печь», — Мейер покачал головой. — Недели две назад* мы с Сарой были в гостях, так вот, там зашел спор с одним человеком, который продает у нас немецкие машины. Дошло до того, что в конце концов тот, кто затеял с ним этот спор, заявил, что был бы рад, если бы истребили всех немцев. На что первый ответил: «Когда-то уже был один такой немец, который хотел, чтобы истребили всех евреев». И я был с ним согласен. Почему, черт возьми, у евреев должно быть больше прав на истребление немцев, чем наоборот? Я был с ним полностью согласен. И все-таки, Стив, где-то в глубине души каждый еврей хотел бы, чтобы немцев истребили за то, что они с нами делали во время войны.

— Мейер, разве можно ненавидеть людей здесь и теперь за то, что когда-то творили совсем другие люди?

— Ты не еврей.

— Нет, не еврей. Но я смотрю на того же Эттермана и вижу печально-го старика, который в войну потерял сына, а два дня назад — человека, к которому он относился как к сыну.

— А я смотрю на него и вижу кадры из фильмов, где бульдозеры сгребают в кучи мертвых евреев, понял?

— А ты не видишь его сына, который погиб над Швайнфуртом?

— Нет. И я тебе честно скажу, что ненавижу всех немцев и, наверное, буду ненавидеть их до последнего дня своей жизни.

— Быть может, у тебя есть на это право, — пожал плечами Карелла.

— А знаешь, иногда мне кажется, что ты все-таки еврей.

— Когда я думаю о том, что произошло в Германии, я еврей. Как можно быть кем-то еще и оставаться человеком? Что они жгли в этих печах? Мусор? Скот? Ты думаешь, я не чувствую того же, что и ты?

— Не уверен.

— Нет? Тогда пошел ты к черту!

— Ты что, обиделся?

— Немножко.

— Почему?

— Потому. Лет до двенадцати я вообще понятия не имел, кто такие евреи. Хочешь верь — хочешь не верь. Правда, ходил у нас по кварталу старьевщик, которого мать называла «евреем». «Сегодня придет еврей», — обычно говорила она. Не думаю, что она хотела кого-нибудь обидеть, впрочем, кто ее знает? Она выросла в Италии, и потому для нее еврей, что лавочник, — все одно. Мне кажется, для нее «евреем» был любой торговец. Лично для меня еврей был стариком с бородкой и мешком за спиной. Это до тех пор, пока я не начал учиться в старших классах. Там я впервые встретил евреев. Заметь, что к тому времени Гитлер был уже у власти. Ну так вот, однажды я услышал шутку и пересказал ее как-то за столом одному еврейскому мальчику. Шутка была построена на загадке, а загадка была такая: «Что быстрей всего на свете?» Ответ: «Еврей, который проезжает на велосипеде по Германии». Но тому мальчику шутка вовсе не показалась смешной. Я никак не мог понять, чем же я его обидел. Когда я пришел домой, то спросил у отца — он тоже вырос в Италии и уже тогда держал булочную, ту же самую, что и сейчас, как ты знаешь. Я и ему пересказал ту шутку, Hi он почему-то тоже не засмеялся. Потом он повел меня в столовую, и мы с ним сели за стол — у нас был такой старинный стол красного дерева. И тогда он мне сказал по-итальянски: «Сынок, в ненависти нет ничего: ни хорошего, ни смешного». На следующий день в школе я разыскал этого мальчика — до сих пор помню, что его звали Рубен Циммерман, — и извинился за вчерашнее. Он сказал, что прощает, но больше так и не заговорил со мной за все то время, пока мы учились вместе. За четыре года, Мейер, он так ни разу со мной и не заговорил.

— Ну и что ты хочешь этим сказать, Стив?

— Сам не знаю, почему я все это вспомнил.

— Наверное, ты все-таки еврей.

— Может быть. Послушай, пойдем перекусим, а потом двинем к жене Нордена.

Мэй Норден оказалась сорокатрехлетней круглолицей брюнеткой с темно-карими глазами. Они нашли ее в похоронном бюро, в зале, где в обтянутом красным атласом гробу покоилось тело Нордена. В бюро отлично потрудились — рана была превосходно загримирована. Непосвященный никогда бы не догадался, что Нордена застрелили. Среди множества родственников и друзей в комнате были его жена и дети — Джоан и Майк. Майку восемь лет, Джоан — пять. Оба сидели на стульях с прямыми спинками возле гроба и казались очень взрослыми и в то же время совершенно растерянными. Мэй Норден, вся в черном и с красными от слез глазами — хотя теперь она как-то держалась, — вывела детективов на улицу. Они стояли на тротуаре, курили и говорили о ее муже, который мертвым лежал сейчас на атласе в траурном безмолвии.

— Не представляю, кто мог это сделать, — сказала Мэй. — Я понимаю, это естественно для жены — думать, что ее муж всем нравится, но я правда не знаю такого человека, который бы не любил Рэнди. Это действительно так.

— А те, с кем он сталкивался по работе? Ведь он был адвокатом, верно?

— Да.

— А может быть, кто-то из его клиентов был сумасшедший?

— Послушайте, тот, кто стрелял в другого человека, должен быть немного сумасшедшим, разве не так?

— Не обязательно, — возразил Мейер.

— Нет, конечно, случалось, что Рэнди проигрывал дела. Разве есть адвокаты, которые никогда не проигрывают? Но если вы меня спросите, был ли кто-то среди его клиентов настолько… Ну, скажем, зол на него до такой степени, то отвечу: как знать, на что способен сумасшедший? Как объяснить… да, любой поступок, когда имеешь дело с человеком с неуравновешенной психикой?

— Не все убийцы — люди с неуравновешенной психикой, миссис Норден.

— Разве нет? — попыталась улыбнуться она. — Вы считаете, нормальный человек залез бы на крышу и застрелил бы моего мужа?

— Мы не психиатры, миссис Норден. Мы говорим о вменяемости с точки зрения закона. Убийца может и не оказаться тем, кого закон признает безумным.

— Да черт с ним, с законом! — неожиданно взорвалась миссис Норден. — Любой, кто посягнет на жизнь другого, ненормальный, и мне абсолютно все равно, что по этому поводу гласит закон.

— Но ваш муж был адвокатом, верно?

— Совершенно верно, — рассердилась Мэй. — И что вы хотите этим сказать? Раз у меня нет почтения к закону, значит, нет почтения и к адвокатам, н значит, я…

— Мы так не сказали, миссис Норден, — покачал головой Карелла и замолчал. — И все же мне кажется, жене юриста следовало бы относиться к закону с уважением.

— А я больше не жена юриста, — ответила Мэй, — вы разве не знаете? Я вдова. Вдова с двумя маленькими детьми, мистер… Как вас зовут?

— Карелла.

— Вот так. Сорокатрехлетняя вдова, мистер Карелла, а никакая не жена юриста.

— Миссис Норден, может быть, вы все-таки припомните что-нибудь, что поможет нам разыскать человека, который убил вашего мужа.

— Например?

— Он обычно по утрам выходил из дома в одно и то же время?

— Да. В рабочие дни. В субботу и воскресенье он отсыпался.

— Тогда любой, кто взялся за ним наблюдать, знал бы, что он каждый день выходит на работу в одно и то же время?

— Думаю, да.

— Миссис Норден, ваш муж был ветераном?

— Ветераном? Вы хотите сказать, служил ли он в армии?

— Да.

— Во время второй мировой войны он три года служил во флоте, — ответила Мэй.

— Именно во флоте? Не в армии?

— Нет, во флоте.

— Он был младшим компаньоном в своей фирме?

— Да.

— Как он к этому относился?

— Нормально. А как он должен был к этому относиться?

— Сколько всего было компаньонов, миссис Норден?

— Трое, включая моего мужа.

— Ваш муж был единственным младшим компаньоном?

— Да, он был моложе всех.

— Какие у него были отношения с коллегами?

— Очень хорошие. Он со всеми ладил. Я же вам уже сказала.

— Значит, с компаньонами никаких неприятностей, так?

— Так.

— Какого рода дела он вел?

— Фирма вела самые разные дела.

— И уголовные?

— Иногда.

— Вашему мужу приходилось защищать обвиняемых в уголовных преступлениях?

— Да.

— Сколько раз?

— Три или четыре, точно не помню. Кажется, четыре. С тех пор как он стал работать в этой фирме.

— Их оправдали или признали виновными?

— Двоих признали виновными, а двоих оправдали.

— Где теперь осужденные?

— Я полагаю, в тюрьме.

— Вы не помните их имена?

— Нет. Но Сэм, наверное, может… Сэм Готтлиб, один из компаньонов мужа. Он, должно быть, знает.

— Миссис Норден, ваш муж родился в этом городе?

— Да. И здесь учился. Сначала в школе, потом в колледже и на юридическом.

— Где именно?

— В Рамсийском университете.

— Как вы с ним познакомились?

— Мы встретились в Гровер-парке. В зоопарке. Стали встречаться, а потом поженились.

— До его военной службы или после?

— Мы поженились в сорок девятом.

— Вы уже были знакомы, когда его призвали?

— Нет, он попал во флот сразу же после окончания университета.

Адвокатские экзамены сдавал уже после демобилизации. Сдал и вскоре начал работать. Когда я с ним познакомилась, у него была маленькая, но своя контора в Беттауне. Он присоединился к Готтлибу и Грэму всего три года назад.

— И все это время у него была собственная практика?

— Да нет. За эти годы он успел поработать в нескольких фирмах.

— Нигде никаких неприятностей?

— Нет.

— В тех других фирмах тоже были уголовные дела?

— Да, но сейчас я уже плохо помню, что…

— Вы можете назвать эти фирмы, миссис Норден?

— Неужели вы и правда думаете, что это может быть кто-то, чье дело он проиграл в свое время?

— Не знаем, миссис Норден. В данный момент нам почти не на что опереться. Пытаемся найти хоть что-нибудь.

— Пойдемте, я составлю вам список.

В дверях она остановилась.

— Извините меня за грубость, — сказала Мэй и, помолчав, добавила: — Просто я очень любила своего мужа.

Глава 5

В понедельник, 30 апреля, через пять дней после первого убийства; Синтия Форрест пришла к Стиву Карелле. По низким широким ступенькам она поднялась на крыльцо серого здания участка, прошла мимо зеленых шаров с белыми цифрами «87» и оказалась в дежурной комнате, где, судя по табличке у входа, ей надлежало сообщить о цели своего визита. Она сказала сержанту Мерчисону, что хочет поговорить с детективом Кареллой, а тот спросил ее имя и после звонка Карелле попросил подняться-наверх. Следуя указателю с надписью «Отдел сыска», Синди поднялась по железной лестнице на второй этаж, прошла по узкому коридору мимо человека в темно-лиловой спортивной рубашке, прикованного наручниками к скамейке, остановилась у деревянного барьера и привстала на цыпочки, высматривая Кареллу. Увидев, что он заметил ее и поднимается навстречу, она помахала ему рукой.

— Здравствуйте, мисс Форрест, — улыбнулся он. — Проходите.

Карелла открыл дверь в перегородке и провел ее к своему столу. На Синди был белый свитер и темно-серая юбка, длинные светлые волосы собраны хвостом на затылке. Тетрадь и несколько учебников, что были у нее в руках, она положила на стол, села, скрестив ноги, и натянула юбку на колени.

— Хотите кофе? — спросил Карелла.

— Разве здесь есть?

— Конечно. Мисколо! — крикнул он. — Принеси два кофе!

— Иду! — рявкнул Мисколо в ответ из глубины канцелярии.

Карелла улыбнулся девушке и спросил:

— Чем могу быть полезен, мисс Форрест?

— Вообще-то друзья зовут меня просто Синди.

— Отлично, Синди.

— Значит, здесь вы и работаете?

— Да.

— И вам нравится?

Карелла оглядел комнату так, словно видел ее впервые, и пожал плечами.

— Сам участок или работа? — переспросил он.

— И то и другое.

— Участок-то, — он снова пожал плечами, — наверное, больше похож на мышеловку, но я привык. А работа? Да, нравится, иначе я бы не стал этим заниматься.

— Один из наших преподавателей психологии говорит, что люди, склонные к профессиям, связанным с насилием, обычно сами жестоки.

— Правда?

— Да, — Синди чуть заметно улыбнулась, словно радуясь ей одной понятной шутке. — Вы не похожи на жестокого человека.

— Точно. У меня очень мягкий характер.

— Значит, наш психолог ошибается.

— Может быть, я как раз то исключение, которое подтверждает правило.

— Может быть.

— А что, психология — ваша будущая специальность?

— Нет. Я собираюсь стать учителем. Но у нас читают и общую психологию, и психопатологию. А потом мне еще придется пройти все курсы по психологии педагогики — первый, второй и…

— Вам предстоит большая работа.

— Видимо, да.

— И что вы хотите преподавать?

— Английский.

— В колледже?

— В школе, старшие классы.

Из канцелярии пришел Мисколо и поставил на стол две чашки кофе.

— Обе с сахаром и молоком. Пойдет? — спросил он.

— Синди?

— Отлично, — она благодарно улыбнулась Мисколо. — Спасибо.

— Пожалуйста, мисс, — ответил Мисколо и вернулся к себе.

— Какие милые люди у вас работают, — заметила Синди.

Карелла покачал головой:

— Очень жестокий человек. Жуткий характер.

Синди рассмеялась и отхлебнула из своей чашки. Потом достала из сумочки сигареты и хотела было закурить, но спохватилась и спросила:

— Здесь можно?

— Курите-курите, — Карелла зажег спичку и поднес к ее сигарете.

— Спасибо.

Она несколько раз затянулась, отпила еще кофе, огляделась по сторонам и, обернувшись к Карелле, улыбнулась:

— А мне у вас нравится.

— Ну что же, хорошо. Я рад. — Он помолчал и наконец спросил: — Что привело вас сюда?

— Видите ли… — Она снова затянулась, куря, как большинство подростков, немножко лихорадочно и в то же время небрежно, слишком явно демонстрируя свое удовольствие. — Отца похоронили в субботу. Вы, наверное, знаете.

— Знаю.

— В газетах писали, убили еще одного человека.

— Так и есть.

— Вы считаете, убийца тот же?

— Мы не знаем.

— Но у вас уже есть версия?

— Мы над этим работаем.

— Я спросила нашего преподавателя психопатологии, что он знает о снайперах, — сказала Синди и замолчала. — Ведь это снайпер, я права?

— Возможно. И что же сказал ваш преподаватель?

— Ну, ничего особенно интересного он по этому поводу не читал и даже не уверен, велись ли в этой области какие-то исследования. Правда, у него есть кое-какие мысли.

— Да? И какие же?

— Он, например, считает, что снайперы в какой-то степени страдают манией подглядывания. Ну, как Том Подгляда, понимаете? Разве в Управлении нет психолога?

— Есть.

— Тогда почему бы вам не спросить, что он думает по этому поводу?

— Так бывает только в кино.

— Или вас не интересуют мотивы убийцы?

— Почему же? Конечно, интересуют. Но часто мотивы — явление очень сложное. Ваш психопатолог, может быть, абсолютно прав в отношении какого-то одного конкретного снайпера или даже десяти тысяч снайперов, но, возможно, нам попадутся десять тысяч других, которые не видели… первой сцены любви, так, кажется, вы это назвали, и которые…

'«Том Подгляда» — по преданию, граф Мерсийский наложил непосильный налог на жителей Ковентри. Когда его жена, леди Годива, заступилась за них, граф пообещал отменить налог, если она осмелится в полдень проехать обнаженной через весь город. Чтобы не смущать ее, все жители закрыли ставни своих домов. Один только портной Том стал подсматривать в щелку и был тут же поражен слепотой.

— Да, первая, сцена любви. Но разве это не вероятно?

— Все вероятно, когда имеешь дело с убийством, — ответил Карелла.

Синди в недоумении подняла брови:

— Мне кажется, это не очень научный подход к делу.

— Так и есть, — кратко заключил Карелла без малейшего намерения нагрубить и лишь потом неожиданно понял, что его слова прозвучали довольно резко.

— Простите, что отняла у вас столько времени, — Синди порывисто вскочила, на лице ее застыло холодное непроницаемое выражение. — Я просто думала, что вам будет интересно знать…

— Вы не допили кофе.

— Спасибо, но у вас очень скверный кофе, — ответила Синди, гордо расправив плечи и глядя на него сверху вниз с гневным вызовом.

— Вы правы, кофе скверный.

— Ну и?

— Так вот, он считает, что и в одном и в другом случаях побудительные мотивы в принципе те же.

— И что же это за… побудительные мотивы?

— Реакция на детские впечатления от первой сцены любви.

— Первой сцены любви?

— Да.

— А что это такое — первая сцена любви? — невинно спросил Карелла.

— Половые сношения между родителями, — не моргнув глазом ответила Синди.

— A-а. Теперь понял.

— Преподаватель говорит, что все дети подглядывают, но каждый старается сделать вид, что он не подглядывает. У снайпера есть отличительный признак — это винтовка, обычно с оптическим прицелом, — но действия его так же скрытны, как в детстве: подсмотреть и остаться незамеченным, сделать и улизнуть непойманным.

— Ясно.

— Он считает, что, в сущности, действия снайпера сексуально агрессивны. Реакция на виденную в детстве первую сцену любви может проявиться невротически либо как мания подглядывания, либо, наоборот, как страх самому стать объектом таких наблюдений. Но мотивация, в. принципе, та же: что у снайпера, что у того, кто подглядывает. Оба прячутся, действуют украдкой, исподтишка. Для обоих эти действия — половое возбуждение, а часто удовлетворение, — Синди потушила сигарету и невинно уставилась на Кареллу ясными голубыми глазами. — Что вы об этом думаете?

,— Г-м… не знаю.

— Рада, что наши мнения совпадают хоть в этом.

— Я не заметил, что они вообще в чем-то расходились.

— Поймите, я просто хотела помочь.

— Очень вам признателен.'

— Видимо, я глубоко заблуждалась, считая, что современных полицейских заинтересует, воздействию каких психологических сил подвержено сознание преступника. Мое воображение…

— Оставьте, — перебил ее Карелла. — Вы слишком милы и молоды, чтобы сердиться из-за какого-то тупого полицейского.

— Я не мила и не молода, а вы вовсе не глупы.

— Вам же всего девятнадцать.

— В июне будет двадцать.

— Но почему же решили, что вы не милы?

— Потому что видела и слышала слишком многое. ^

— Ну, например?

— Ничего интересного, — отрезала она.

— А правда, Синди?

Синди схватила со стола книги и крепко прижала их к груди.

— Мистер Карелла, сейчас не викторианская эпоха. Не забывайте, пожалуйста.

— Постараюсь. И все же, объясните, что вы имеете в виду?

— А то, что в наше время большинство семнадцатилетних уже видели и слышали все, что только можно увидеть и услышать.

— Как же это должно быть скучно, — заметил Карелла. — И что вы делаете, когда вам восемнадцать? Или девятнадцать?

— Когда вам девятнадцать, — ответила Синди ледяным голосом, — вы приходите к полицейскому, который первым сказал вам, что вашего отца нет в живых. Вы ищете его в надежде сообщить что-то, чего он, возможно, не знает и что может ему пригодиться. Но в результате, как это всегда случается, когда имеешь дело с так называемыми взрослыми, вас постигает страшное разочарование, потому что вас не хотят даже выслушать.

— Садитесь, Синди. Итак, что вы хотите сказать мне о нашем снайпере? Если, конечно, это действительно снайпер.

— Человек, стреляющий по людям с крыш, конечно, же…

— Не обязательно.

— Но так убиты уже двое.

— Если это он их убил обоих.

— Газеты писали: такая же винтовка и тот же калибр…

— Это может говорить о многом, а может и ничего не значить.

— Неужели вы серьезно считаете; что это совпадение?

— Не знаю, что и сказать, кроме того, что мы стараемся не упустить ни одной вероятности. Послушайте, сядьте, пожалуйста, а то вы начинаете действовать мне на нервы.

Синди стремительно села и швырнула на стол свои учебники. Возможно, за девятнадцать лет она действительно видела и слышала все, что можно, но в эту минуту больше походила на девятилетнюю.

— Итак, — сказала она, — если моего, отца и того другого убил один человек и если он снайпер, думаю, вам обязательно следует учесть вероятность половой мотивации в его действиях.

— Да уж непременно.

Синди опять подскочила и стала собирать свои книги.

— Детектив Карелла, вы надо мной просто издеваетесь, — сердито проговорила она, — и мне это совершенно не нравится!

— Я и не думал над вами издеваться! Наоборот, я вас очень внимательно слушаю, но, Боже мой, Синди, неужели вы думаете, что мы никогда не имели дела со снайперами?

— Что-что?

— Я говорю, неужели вы думаете, что в полицейском управлении никогда не было дела, в котором был замешан…

— О, — Синди снова положила свои учебники и села напротив Кареллы. — Простите, мне это и в голову не приходило.

— Ничего страшного.

— Нет, честное слово, я извиняюсь. Конечно же, и как я не подумала, в вашей работе попадается все что угодно. Простите меня.

— Все равно хорошо, что вы зашли, Синди.

— Правда? — неожиданно обрадовалась она.

— К: нам нечасто заглядывают милые смышленые девушки, — ответил Карелла. — Поверьте, это очень приятное разнообразие.

— Да ведь я самая обычная американка, разве нет? — смущенно улыбнулась Синди. Потом встала, пожала руку Карелле, поблагодарила его и ушла.

Женщина, шагавшая по Калвер-авеню, нс была ни милой смышленой девушкой, ни самой обычной американкой.

Крашеная блондинка сорока одного года с излишествами губной помады и румян, в узкой черной юбке с белыми пятнами от просыпанной впопыхах пудры. К тому же тугой лифчик, белый заношенный свитер и черная лакированная сумочка делали ее очень похожей на проститутку. Именно проституткой она и была.

В наше время, когда проститутки, где бы вы их не встретили, больше похожи на супермодных моделей, нежели на представительниц древнейшей профессии, внешность этой женщины была поразительной, если не сказать противоречивой, Словно ее беззастенчивая манера предлагать свое тело по сути дела лишала ее всяких шансов на успех. Ее одежда, осанка, ^походка, застывшая. улыбка — все это говорило столь же недвусмысленно, как если бы у нее на груди висела табличка со словами: «Я — проститутка». Но вот она проходит мимо, и взору открывается воображаемая надпись, выведенная алыми — какими же еще? — буквами на ее спине: «Я — дрянь! — Не трогать!»

Прошедший день выдался непростым. Помимо того, что она была проституткой, а может быть, именно потому что она была проституткой, или, возможно, она была проституткой именно из-за этого — Боже, сколько психологических комплексов приходится учитывать в наше время! — так или иначе; но* эта женщина еще и пила. Она проснулась в шесть утра у себя в дешевом меблированном номере, где в трещинах штукатурки копошатся летучие мыши и крысы, и обнаружила, что в бутылке у постели не осталось ни капли. Она быстро оделась — быстро, потому что редко носила под верхней одеждой что-нибудь, кроме лифчика, — и вышла на улицу. К полудню заработала на бутылку дешево. го виски, а к часу дня от нее уже ничего не осталось. В четыре она опять проснулась под шорох из трещин и опять обнаружила, что бутылка у постели пуста. Она одела лифчик и свитер, натянула* юбку, черные туфли на высоком каблуке, напудрила лицо, нанесла румяна и теперь, когда на город постепенно опускались сумерки, брела вдоль знакомой улицы.

Каждый вечер, едва начинало смеркаться, она, пьяной или трезвой, прогуливалась по этим тротуарам, потому что на углу Калвер-авеню и Северной 14-й была фабрика и смена заканчивалась как раз в половине шестого. Иногда, если подфартит, ей удавалось быстренько заработать свои четыре доллара, ну а уж если совсем повезло, она заполучала клиента на всю ночь за целых пятнадцать в доброй твердой американской валюте.

Сегодня она предчувствовала удачу.

Увидев, как из ворот фабрики на противоположном углу выходят рабочие, она была уверена, что ее ждет добыча. Может, даже тот, кто не откажется и выпить, прежде чем они завалятся в постель. А может, и такой, что влюбится в нее без памяти — скажем, управляющий, а то и сам директор, — он полюбит ее глаза, волосы и увезет в свой большой холостяцкий дом где-нибудь в живописном предместье, где у нее будут горничная и лакей и она будет заниматься любовью, только когда этого пожелает. Ладно, хватит, размечталась.

И все же она предчувствовала удачу.

Именно в эту минуту ее настигла пуля. Пуля пробила ей верхнюю губу, разворотила на своем пути десну, гортань и шейные позвонки и вышла наружу, оставив у основания шеи огромную рану.

Пуля расплющилась о кирпичную стену, по которой мертвая женщина сползла на землю.

Это была пуля «ремингтон» 308-го калибра.

Глава 6

Как известно, в условиях демократии все граждане равны перед законом, однако это не всегда касается мертвых. Конечно, наивно полагать, что детектив, расследующий убийство какого-нибудь пьяницы в квартале притонов, потратит все силы и время, чтобы найти виновного. И уж совсем наивно предположить, что безвременная кончина жулика или взломщика вызовет у полицейских что-нибудь, кроме облегчения и мысли: «Туда тебе и дорога!» Да, убийство миллионера и убийство уголовника — далеко не одно и то же. Проститутка, которая ничего ни у кого не крадет, тем не-менее виновна в, нарушении-закона, и потому. согласно, полицейской терминологии, является преступницей. Смерть проститутки на Калвер-авеню вряд ли вообще обратила бы на себя внимание, не будь она убита пулей «ремингтон-308». Но поскольку случилось именно так, то посмертно эта женщина обретала как в общечеловеческом, так и в юридическом смысле гораздо большую значимость, чем ту, которую имела при жизни/.

Человек по имени Гарри Уоллах был «лицом мужского пола, проживавшим либо, постоянно находившимся в обществе проститутки» Бланш Леттиджер, убитой вечером 30 апреля. Искать его полицейским пришлось недолго —.на- кого работала Бланш, знали все. Его взяли на следующее утро в бильярдной на Северной 14-й, привезли в участок, усадили на стул и стали расспрашивать. Уоллах был высоким, прилично одетым мужчиной с проседью на висках и проницательными зелеными глазами. Он спросил, можно ли закурить, зажег дорогую сигару, и, откинувшись на спинку стула, с надменной улыбочкой уставился на Кареллу, который начал допрос:

— На что ты живешь, Уоллах?

— г- На проценты, — ответил тот.

— Проценты от чего? — спросил Мейер.

— Акции, облигации,* недвижимость.

— И как сейчас идет «АТТ»? — подхватил Карелла.

— У меня таких нет.

— А какие есть?

— Так сразу и не вспомнишь.

— У тебя есть маклер?

— Есть.

— Как его зовут?

— Он сейчас отдыхает в Майами.

— Тебя не спрашивают, где он. Тебя спрашивают, как его зовут.

— Дейв.

— А полностью?

— Дёйв Милиас.

— Где он остановился в Майами?

— Понятия не имею.

— Ладно, Уоллах, — снова вступил Мейер, — расскажи-ка нам лучше про Бланш Леттиджер.

— Какую еще Бланш?

— Так, Уоллах, значит, будем прикидываться, да?

— Просто я этого имени что-то не припомню.

— Значит, не припоминаешь? Бланш Леттиджер. Ты же живешь с ней в одной квартире в доме на углу Калвер-авеню и Северной двенадцатой. Квартира шесть-б, снята на имя Френка Уоллеса. И прожил ты с ней целых полтора года. Ну что, теперь, припоминаешь?

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Слушай, Стив, а может, это он ее и пристрелил?

— Мне тоже начинает — казаться.

— К чему вы клонете? — спокойно спросил Уоллах.

— Может, хватить юлить, Уоллах? Думаешь, нам делать больше нечего, как возиться с такими вшивыми сутенерами, как ты?

— Я не такой, — с достоинством возразил Уоллах.

— Правда? А какой же ты?

— Во всяком случае, не то, что вы сказали.

— Ах ты, прелесть какая! — возмутился Мейер. — Они не желают осквернить свои губки словом «сутенер». Слушай, Уоллах, не вынуждай нас на крайности. Если хочешь, чтобы мы тебя раскрутили, мы можем. Поверь, мы знаем, как это делается. Ты лучше себя пожалей. Сейчас нас. интересует только эта женщина-

— Какая женщина?

— Нет, каков сукин сын, а? Вчера вечером ее хладнокровно убили. Человек ты или нет, черт тебя подери?!

— Я не знаю, какую там еще женщину убили вчера вечером, — продолжал упорствовать Уоллах. — Вы сейчас на меня еще убийство повесите, я вас знаю. Нет, ребята, если вам нужен козел отпущения, то я им становиться не согласен.

— Вообще-то мы об этом не думали, — ответил Карелла, — но мысль интересная — может пригодиться. Как считаешь, Мейер?

— Почему бы и нет? — отозвался тот. — Скинем все на него — какая разница? Нам же легче.

— Где ты был вчера вечером, Уоллах?

— Во сколько? — по-прежнему спокойно ответил Уоллах, попыхивая сигарой.

— Когда убили эту женщину.

— Я нс знаю, когда убили эту вашу женщину.

— Около половины шестого. Где ты был?

— Обедал.

— Так рано?

— Я всегда обедаю рано.

— Где?

— В «Бродяге».

— Это еще где?

— В центре.

— Где в центре?! Слушай, Уоллах, не заставляй нас вытягивать из тебя каждое слово! Мы ведь и по-другому можем с тобой поговорить.

— Ну-ну, давайте сюда ваш резиновый шланг, — спокойно сказал Уоллах.

— Мейер, — так же спокойно сказал Карелла, — достань «кишку».

Мейер отошел к столу в дальнем конце комнаты, открыл верхний ящик, вытащил оттуда полуметровый кусок резинового шланга, похлопал им по ладони и вернулся к Уоллаху, который все так же спокойно сидел и наблюдал за ним.

— Ты хочешь этого, Уоллах?

— Вы что, хотите меня удивить?

— С кем ты обедал? — г спросил Карелла.

— Один.

— Оставь «кишку», Мейер. Он сам себя хоронит.

— Это мы еще посмотрим. Официант меня вспомнит.

— Если мы захотим ему верить, — отозвался Карелла. — Ты не забыл, мы ведь ищем козла отпущения? Неужели ты думаешь, нам может помешать какой-то. дурацкий официант?

. — Он подтвердит, что я был там, — возразил Уоллах, но прежней уверенности в. его голосе уже не чувствовалось.

.— Будем надеяться. А пока, — заключил Карелла, — мы арестуем тебя по подозрению в-совершении убийства, Уоллах. То, что ты сутенер, на время замнем — прибережем для суда; Эта новость произведет на присяжных неизгладимое впечатление.

— Послушайте, — не выдержал Уоллах.

— Что еще?

— Чего вы от меня хотите? Я не убивал ее, и вы это прекрасно знаете.

— Тогда кто же?

— Мне-то откуда знать, черт возьми?!

— Ты.-.знаешь эту женщину?

— Конечно, знаю. Может, хватит об этом?

— Ты же сказал, что не знаешь!

— Это я так, прикинуться хотел. — Я же не знал, что все так серьезно. Чего вы на меня взъелись-то?

— И давно ты. ее знаешь?

— Года два.

— Она была проституткой, когда вы познакомились?

— Опять вы мне что-то клейте?..Я не знаю, кем она была. Повторяю — я живу на проценты. А с ней я просто жил, и все. А уж чем она занималась — это ее личное дело.

— И ты не знал, что она была проституткой?

— Не знал.

Слушай, Уоллах, не выдержал Карелла, — мы тебя сейчас засадим за убийство, потому- что ты все врешь, и это очень подозрительно. И будешь там торчать, пока мы не найдем кого-нибудь более подходящего для этой роли.' Ну что, посидишь пока, Уоллах? Или все-таки скажешь правду и убедишь нас, что ты лестный гражданин, хоть и сутенер? Как, Уоллах, будешь говорить?

После долгого молчания Уоллах наконец произнес:

— Она была проституткой, когда мы познакомились.

— Два года назад?

— Да.

— Когда ты видел ее., в последний раз?

— Позавчера вечером меня дома не было, и вчера я не заходил целый день. Так что вчера я ее не видел.

— Во сколько ты ушел позавчера?

— Часов в восемь.

— И где ты был?

— Да так, в одном месте. Недалеко от пристани.

— Что делал?

— Допустим, играл в карты, — вздохнул Уоллах.

— Когда ты уходил, Бланш была дома?

— Да.

— Она что-нибудь говорила?

— Нет, она была с клиентом в другой комнате.

— Это ты его привел?

— Да, да! — Уоллах ткнул сигару в пепельницу. — Видите, я от вас ничего не скрываю!

— Вот и хорошо, Уоллах. А теперь расскажи нам про Бланш.

— Что вас интересует?

— Сколько ей было лет?

— Говорила, тридцать пять, хотя на самом деле ей сорок один год.

— Кто ее родители? Откуда она родом?

— Откуда-то со Среднего Запада. Оклахома или Айова, точно не знаю. Какая-то глухая провинция.

— Когда она сюда приехала?

— Уже давно.

— А точнее?

— Перед войной, но когда точно, не знаю. Слушайте, если вам нужна се биография, то вы обращаетесь не по адресу. Так хорошо я ее не знал.

— Зачем она сюда приехала?

— Собиралась учиться.

— Где?

— В колледже, где же еще?

— В каком?

— В Рамсийском университете.

— И долго она там училась?

— Не знаю.

— Она его хоть закончила?

— Не знаю.

— Как она стала* проституткой?

— Не знаю.

— Ее родители живы?

— Не знаю.

— Была ли она замужем, разведена, ты тоже не знаешь?'

— Нет.

— Черт побери, Уоллах, а что ты вообще знаешь?

— Знаю, что она была шлюхой, к тому же еще и нищей, и я заботился о ней только из жалости, понятно вам? Непутевая она была, девка и пьянчуга, и то, что она схлопотала пулю в башку — самое лучшее, что. с лей могло случиться. Вот это я знаю точно.

— Смотри ты, какой молодец.

—. Спасибо,* ребята, вы мне тоже понравились. Чего вы от меня хотите? Если бы я ее не приютил, она бы еще год назад сдохла прямо на улице. Я поступил с ней по-доброму.

— Конечно.

— Да, конечно! Вы что, думаете, я на ней миллион сколотил? Кто на такую, позарится? Ведь это я, я водил к ней такую же шваль, как она сама. Слава Богу" ей хоть на комнату да на жратву хватало. Чаще всего мне и цента от нее не доставалось. Она пропивала все еще до того, как я успевал прийти. Думаете, это был праздник? Попробуйте на досуге.

— Как все-таки вышло, что девушка из колледжа стала проституткой? — спросил Карелла.

— Вы кто, полицейский или социолог? Да в нашем городе не счесть шлюх, которые когда-то учились в колледже. Позвоните в полицию нравов, они вам скажут!

— Оставим в покое полицию нравов, — сказал Мейер. — Как по-твоему, кто ее убил?

Понятия не имею.

— Похоже, ты рад, что избавился от нее.

— Да, хотя это не значит, что я ее убил. Послушайте, ребята, вы же прекрасно знаете — я тут ни при чем. Ну чего нам попусту тратить время?

— Куда это ты так торопишься? Снова в картишки перекинуться?

— Конечно. Хотите, расскажу?

— Валяй. Только не торопись — у нас весь день впереди.

— Ну да, что вам стоит угробить весь день — у налогоплательщика карман большой.

— Кто бы говорил о налогах, Уоллах.

— А что? Я плачу, их каждый год! — возмутился тот. — И государству, и штату, так что давайте не будем.

— И что же ты пишешь в графе "род занятий"?

— Вы опять за свое?

— Ладно-ладно, давай-ка вернемся к Бланш. Ты случайно не знаешь, ей никто не угрожал?

— Откуда мне знать? Клиенты-то все разные. Кто как мальчишка на первой бабе, а кто и приложить может, если что, — крутые бывают ребята. Начнем с того, что те, кто таскаются по шлюхам, уже вызывают некоторые сомнения.

— Нет, он не сутенер, — заметил Мейер. — Он психолог.

— Просто я знаю шлюх, — уверенно заявил Уоллах.

— Только вот про Бланш Леттиджер ни черта не знаешь.

— Я рассказал все, что знаю. Чего еще вы от меня хотите?

— Какие у нее были привычки?

— То есть?

— Ну, скажем, когда она вставала по утрам?

— По утрам? Не смешите меня!

— Хорошо, ну когда там? Днем?

— Просыпалась в час или в два и сразу принималась искать, чего бы выпить.

— Во сколько она встала в день убийства?

Уоллах укоризненно улыбнулся и погрозил пальцем Карелле:

— Ага! Попался!

— Да ну?

— Я же сказал: вчера вечером я ее не видел, — продолжая улыбаться, ответил Уоллах.

Я не собирался тебя накалывать, Уоллах.

— Нет па свете такого легавого, который бы не старался постоянно накалывать таких, как я.

— Слушай, Уоллах, — сказал Карелла, — мы уже выяснили, что ты честный и порядочный гражданин, так? Давай-ка отпустим оркестр и вернемся к делу, а то ты начинаешь действовать мне на нервы.

— Признаться, и я не в восторге от вашего общества, — ответил Уоллах.

— Что за чертовщина тут происходит? — разозлился Мейер. — Тебе здесь что, цирк? Слушай, ты, дешевка, ты мне еще раз пикни, и я тебе башку раскрою!

Уоллах открыл было рот, но тут же закрыл и виновато посмотрел на Мейера.

— Понял?! — крикнул Мейер.

— Понял, понял, — огрызнулся Уоллах.

— Она часто выхолила из дому между пятью и половиной шестого?

— Да.

— И куда шла?

— Там недалеко фабрика. Вот она нет-нет да и подцепит кого-нибудь, кто идет домой после смены.

— Она ходила туда каждый день?

— Не каждый, но довольно часто. Таким мочалкам, как она, самим приходится бегать за клиентом.

— Где эта фабрика?

— На углу Калвер-авеню и Северной четырнадцатой.

— Значит, почти каждый вечер где-то между пятью и половиной шестого она выходила из дому и направлялась к фабрике? Правильно?

— Да.

— Кто знал об этом, кроме тебя?

— Патрульный знал, — не сдержался Уоллах. — Может, это он ее и того.

— Уоллах!

— Все, молчу. Я не знаю, кто еще знал. Видимо, тот, кто ее убил. Да кто угодно мог знать. Кто за ней следил, тот и знал.

— Ну ладно, ты оказал нам неоценимую услугу, — сказал Карелла. — А теперь можешь выметываться отсюда!

— Только весь день мне испортили. — Уоллах встал, стряхнул с брюк сигарный пепел и направился к двери. Когда он проходил мимо Мейера, тот вскочил, пнул ногой и попал как раз чуть пониже спины. Уоллах даже не обернулся и с достоинством вышел из комнаты.

Глава 7

Итак, на данный момент, чтобы раскрыть эту серию убийств, полиция конкретно сделала только одно, а именно — ничего.

В то утро после ухода Уоллаха Карелла и Мейер попытались как-то исправить положение и позвонили Сэму Готтлибу из адвокатской фирмы "Готтлиб, Грэм и Норден". Они спросили главу фирмы, сколько уголовных дел вел Норден, пока работал у них. Тот ответил, что всего четыре, и быстро нашел имена всех четырех клиентов, указав, кто из них был оправдан, а кто осужден. Тогда Карелла и Мейер взяли составленный миссис Норден список с названиями других фирм, где в разное время работал ее муж, к одиннадцати часам обзвонили их все и получили еще двенадцать имён осужденных, которые когда-то были клиентами Нордена. Они послали запрос о местонахождении каждого из них в картотеку, а потом сели в машину и отправились в Рамсийский университет, надеясь разузнать хоть что-нибудь об убитой проститутке Бланш Леттиджер.

Университет был расположен в самом центре города; его территория начиналась сразу после Холл-авеню и простиралась до Латинского квартала, гранича с Китайским кварталом. По соседству, на боковых улочках, развернулась большая выставка картин под открытым небом. Карелла припарковался прямо под знаком, запрещающим стоянку, и откинул солнцезащитный козырек, на котором от руки было написано: "Полицейский на заседании". Вместе с Мейером они зашагали мимо холстов, расставленных прямо на тротуаре. В этом году почему-то преобладали морские пейзажи. Улыбающиеся творцы этих "мокрых шедевров" с надеждой поглядывали на каждого прохожего, стараясь выглядеть равнодушными и не особенно заинтересованными, — что поделаешь, когда ты в таком дурацком положении: сам создатель, сам продавец.

Мейер с любопытством разглядывал морские пейзажи, а потом остановился. перед абстрактной картиной. Картина состояла из нескольких дерзких черных мазков по белому полю с двумя красными точками в углу. Он загадочно кивнул и поспешил за Кареллой.

— Куда подевались люди?

— В каком смысле? — удивился Карелла.

.— Ну, ты помнишь, раньше смотришь на картину, и там обязательно есть люди. А теперь нет. Художникам больше не нужны люди. Им нужна только "экспрессия". Я тут читал об одном малом. Он мажет краской голую женщину, а потом она катается по холсту. Вот тебе и картина готова.

— Да ты что, серьезно?!

— Правда-правда. Даже видно, где она коснулась ногой, где бедром, и так далее. Она для него кисть, понимаешь?

— А он моет свою кисть после работы?

— Не знаю, там не сказано. Просто говорилось, как он работает, и приводилось несколько иллюстраций.

— Ерунда какая-то.

— Напротив, мне кажется, это возврат к старым традициям.

— Как так?

— Этот малый возвращает на картины людей.

— г Вот мы и пришли, — сказал Карелла.

Рамсийский университет находился на другой стороне небольшого сквера, залитого лучами майского солнца. На разбросанных по скверу скамейках сидели студенты, обсуждая свои проблемы, читая и греясь на солнце. Они мельком посмотрели на. Кареллу и Мейера, которые пересекли сквер и поднялись по ступенькам административного корпуса. Внутри было сумрачно и прохладно. Они остановили какого-то студента в свободном зеленом свитере и спросили, где архив.

— Какой еще архив? — удивился тот.

— Где хранятся документы.

— Какие документы? Журналы, что ли?

— Да нет, личные дела бывших студентов.

— Выпускников?

— Вообще-то мы не уверены, что этот студент доучился^ до конца.

— Тех, кто прошел вступительные экзамены? Или абитуриентов?

— Честно говоря, не знаем, — признался Карелла.

— Дневное отделение или вечернее?

— Точно не знаем.

— А колледж какой, вы хоть знаете?

— Нет, — покачал головой Карелла.

Студент удивленно уставился на них.

— Вообще-то я опаздываю на занятия, — наконец скрал он и ушел.

— Мы получили двойку, — заключил Мейер. — К урокам готовиться надо.

— Ладно, поговорим с деканом, — сказал Карелла.*

— С каким деканом? — ехидно спросил Мейер, не сводивший глаз с Кареллы с тех пор, как отошел студент. — Деканом приемной комиссии? Деканом мужского отделения? Или женского?

— Послушайте, декан, я где-то вас видел?

— Да брось ты, — отозвался Мейер.

Деканом приемной комиссии оказалась приятная дама лет шестидесяти в накрахмаленной кружевной блузке и с карандашом за ухом. Ее звали Агнес Мориарти, и как только детективы представились, она тут же пошутила:

— Знакомьтесь — Мориарти, Холмс и Уотсон.

— Карелла, Мейер, — улыбнулся Карелла.

— Чем могу помочь, джентльмены?

— Нам нужны сведения об одной женщине, которая когда-то была вашей студенткой.

— Когда именно?

— Точно не знаем. Очевидно,'.где-то перед войной.

— Когда перед войной? Джентльмены, университет основан в тысяча восемьсот сорок втором году.

— Ей был сорок один год, когда она погибла, — пояснил Мейер. — Так что предположительно…

— Погибла? — переспросила мисс Мориарти, чуть приподняв брови.

— Да, мэм, — ответил Мейер. — Ее убили вчера вечером.

— О, — понимающе кивнула мисс Мориарти. — Значит, дело серьезное?

— Да, мэм.

— Что ж, давайте посмотрим. Вы говорите, сорок один год… Так, большинство студентов поступает к нам в восемнадцать, значит, это было двадцать три года назад. Вы не знаете, в каком колледже она училась?

— Боюсь, что нет.

— Тогда начнем с гуманитарных наук?

— Мы целиком полагаемся на вас, мисс Мориарти, — сказал Карелла.

— Давайте поищем.

Вскоре они выяснили, что в 1940 году Бланш Рут Леттиджер действительно поступила в колледж гуманитарных наук Рамсийского университета на отделение сценической речи и драматургии. Ей было тогда восемнадцать, и приехала она из Джонсборо, штат Индиана, — маленького городка неподалеку от Кокомо с населением в 1973 человека. В этот период она временно проживала по адресу Хорсли-роуд, 117, что в Латинском квартале. Она проучилась всего один семестр, то есть месяцев пять, а потом бросила. Ее уход остался для всех загадкой, поскольку училась она совсем неплохо и была почти отличницей. Никаких. сведений о том, чем занималась Бланш Леттиджер после ухода из колледжа, в архиве не было. Сюда она больше не возвращалась и попыток возобновить учебу не предпринимала.

Карелла спросил мисс Мориарти, не остался ли кто-нибудь, кто мог помнить Бланш Леттиджер студенткой, и та сразу же повела детективов к профессору Ричардсону на кафедру сценической речи и драматургии. Ричардсон оказался худощавым стариком с манерами и осанкой шекспировского актера. У него был сочный, хорошо поставленный голос. Говорил он неестественно громко, словно старался отработать деньги, уплаченные теми, кто сидел на балконах второго яруса. Карелла еще подумал, что каждое произнесенное профессором слово должно быть слышно у них в участке.

— Бланш Леттиджер? — переспросил он. — Бланш Леттиджер?

Тонкой изящной рукой он взлохматил свою львиную гриву и, взявшись за переносицу большим и указательным пальцами, глубоко задумался. Потом кивнул и" поднял глаза.

— Да.

— Вспомнили?

— Да, — Ричардсон повернулся к мисс Мориарти. — Помните "Общество Парика и Котурна"?

— Конечно.

— Тогда вы должны помнить и "Долгий путь домой".

— Боюсь, что я пропустила этот спектакль, — тактично ответила мисс Мориарти. — Наши драматические кружки ставят так много…

— М-да, пожалуй, — Ричардсон повернулся к Карелле. — Я работал с этой труппой по поручению кафедры четыре года подряд. Бланш тогда была занята в этой пьесе.

— В "Долгом пути домой"!

— Да. Очень милая девочка. Я ее очень хорошо помню. И пьесу тоже. Это была первая постановка, которую мы сделали тем составом. Бланш Леттиджер, да, все правильно. Она играла одну из этих… гм… дам лёгкого поведения.

— Что-что? — спросил Карелла.

— Ну… — Ричардсон замялся, посмотрел на мисс Мориарти и наконец решился: — Одну из проституток.

Карелла и Мейер переглянулись.

— Прелестное дитя, — вспоминал Ричардсон. — Пусть немного замкнутая и молчаливая, но все равно очень милая. И прекрасная актриса. Действие, если помните, происходит в лондонском портовом кабачке, и девушка. которую играла Бланш, говорит на кокни. Бланш уловила интонацию и акцент почти мгновенно. Великолепная работа. К тому же у нее была превосходная память. Она запомнила свою роль всего за две репетиции, хотя у нее была самая большая женская роль в пьесе. Фреда. Девушка, которая долго беседует с Олсоном и потом его спаивает, чтобы затащить на корабль. Мы поставили пьесу тем составом на сцене, окруженной со всех сторон зрителями, ничего подобного в колледже раньше не видели. Играли мы, конечно, в своем зале, и пришлось прямо на сцене расставить дополнительные скамейки, которые мы взяли напрокат, так-что ребятам пришлось работать в самой ее середине. Получилось замечательно. В одной сцене, если вы помните пьесу…

— Скажите, мистер Ричардсон…

— …Дрисколл, один из матросов, должен выплеснуть пиво из своей кружки в лицо пьяному русскому моряку Ивану… Так вот, когда…

— Мистер Ричардсон, вы не знаете…

— …актер выплеснул содержимое кружки, он обрызгал полдюжины зрителей в первом ряду. Ребята играли так естественно, что даже трудно…

— Мистер Ричардсон, — напористо перебил его Карелла, — а Бланш Леттиджер…

— …представить, если сам этого не видел. Бланш была просто великолепна. Очень выразительное лицо. В сцене с Олсоном ей приходилось много слушать, а это, знаете ли, не всякой профессиональной актрисе удается.

В наших условиях ей было еше труднее, потому что зрители видели каждый нюанс. Но Бланш отлично справилась. Прекрасно играла, замечательно.

— Она хотела…

— Вообще-то это не самая любимая моя пьеса, — продолжал Ричардсон. — Из "морского" цикла мне больше нравится "Луна над Карибским. морем" и даже "В зоне". Но в "Луне над Карибским морем" всего четыре женские роли, и все — вест-индские негритянки, а это значительно ограничивало возможности женской части нашей труппы. И потом, нужно было подумать и о белых студентах, в конце концов, у нас совместное обучение, ну а в "Зоне" только мужские…

— Вы случайно не знаете, мисс Леттиджер не…

.—…персонажи, так что от "Зоны" тоже пришлось отказаться. Хотя, собственно говоря, "Долгий путь домой", несмотря на все свои недостатки, нам вполне подошел. За исключением, пожалуй, двух небольших ролей в самом конце пьесы. Эти две роли довольно…

— г Мистер Ричардсон, — взмолился Карелла, — а мисс Леттиджер собиралась стать актрисой? Или это были для нее просто внеклассные занятия?

— Честное слово, не могу вам сказать, насколько серьезно она относилась к театру. Мы косвенно касались этой темы раз или два, но мне показалось, она еще не сделала выбора. А может, побаивалась, не знаю. По-моему, большой город немного вскружил ей голову. В конце концов, ей было всего восемнадцать, и приехала она откуда-то из Индианы. Вряд ли она могла тогда решиться на попытку подняться на профессиональную сцену.

— Хотя она занималась сценической речью и драматургией?

— Да, конечно. Но она даже до конца семестра не доучилась.

Она не говорила, что собирается оставить учебу?

— Нет.

— А вы не удивились, когда она ушла?

— Мистер Карелла, единственное, чему преподавателю…

— Карелла.

— Ах да, простите. Единственное, чему преподавателю приходится научиться за долгие годы работы, это никогда не удивляться тому, что студенты говорят и делают.

— Значит, вы все-таки удивились?

— Она была отличной студенткой, как я вам уже говорил, талантливой, очень талантливой. Да, пожалуй, я удивился.

— А в других постановках, кроме той пьесы О’Нила, она участвовала?

— Нет.

— Вы сами ей что-то преподавали?

— Нет.

— Не знаете случайно, есть ли у нее здесь родственники?

— Нет, к сожалению, не знают.

— Ну что ж, спасибо вам.

— г- Пожалуйста, пожалуйста. Рад был помочь.

Они вышли из его маленького кабинетика и в сопровождении мисс Мориарти стали спускаться к выходу.

— Он у нас жуткий зануда, — заметила она, — но память у него прекрасная. Не сомневаюсь, что Бланш Леттиджер он описал очень точно. Вам это поможет?

— Уважаемая мисс Мориарти, — вздохнул Карелла, — самое ужасное в нашей профессии то, что очень часто до самого конца не бывает ясно, что помогает следствию, а что мешает.

— Интересная мысль, — ответила мисс Мориарти. — Возможно, она пригодится мне в беспрестанной борьбе против моего заклятого врага Холмса.

— Да победит достойный, — засмеялся Карелла.

Они пожали ей руку и вышли на улицу.

— Ну и что ты об этом думаешь? — спросил Мейер.

— Прямо не знаю. Почему она так неожиданно бросила учебу? Хорошая студентка, хорошая успеваемость, театральный кружок… — Карелла пожал плечами.

— Довольно странно, правда? Особенно если учесть, что она приехала из Кокомо.

— Да не из Кокомо — откуда-то рядом.

— Ах да. Как же это?

— Джонсвиль или что-то в этом роде.

— Джонсборо, — вспомнил Мейер.

— Точно.

— Как ты думаешь, может, стоит послать туда запрос?

— Зачем?

— Ну, не знаю. Проверим семью, родственников…

— Что это даст? Знаешь, что меня бесит? Это убийство ломает всю схему. Раньше у нас в руках была хоть какая-то тонкая ниточка. А теперь… — он снова пожал плечами. — Это меня очень беспокоит. М-да, очень.

— Признаться, и меня это совсем не радует.

— А может быть, он и правда чокнутый? Тогда* все — туши свет. Он будет стрелять в кого вздумается, где вздумается и когда вздумается.

— Что это за блондинка тебе машет? — неожиданно спросил Мейер.

— Блондинки всегда мне машут, — отмахнулся Карелла, решив, что Мейер шутит.

— Правда? Даже шестнадцатилетние?

Карелла взглянул на другую сторону сквера, куда смотрел Мейер, и увидел светловолосую девушку в темно-синей юбке и голубом свитере, которая быстрым шагом направилась им навстречу. Он сразу узнал ее и сам поднял руку в ответ на ее приветствие.

— Ты ее знаешь? — удивился Мейер.

— Естественно. Одна из моих поклонниц.

— Ах, совсем забыл; ты же у нас король детективов.

— Ты уж не забывай, сделай милость.

Волосы Синди были распущены, на губах чуть заметный след помады, ниточка мелких жемчужин на шее. Она подошла к ним, прижимая к груди учебники и загадочно улыбаясь.

— Привет, — сказала она. — Вы не меня искали?

— Нет, — ответил Карелла, — но мы все равно рады вас видеть.

— Что ж, спасибо. И все же, как вас сюда занесло?

— Так, конались в архивах. Ну а' вас-то как сюда занесло?

— А я здесь учусь; Помните? Мой преподаватель психопатологий?. "Подглядывание за актом любви между родителями".

— Помню, — кивнул Карелла. — Вы ведь, кажется, собираетесь стать психологом?

— А вот н нет. Не психологом, а педагогом.

— Да-да, и хотите преподавать в колледже.

- В старших классах, — поправила Синди.

— Вот тебе и король детективов, — вздохнул Мейер.

— Мейер, познакомься— Синтия Форрест. Мисс Форрест, мой коллега — детектив Мейер.

— Здравствуйте, мистер Мейер, — сказала Синди и протянула ему руку.

— Здравствуйте, — улыбнулся Мейер, отвечая на рукопожатие.

Синди почти сразу же обернулась назад к Карелле:

— Ну и как, вы нашли, что искали?

— Сое-чяю нашли, правда, я не совсем уверен, пригодится ли нам все это.

— Что, архив оказался неполным?

— Да нет, архив-то полный, — замялся Карелла. — Просто…

— А с мистером Фергюсоном вы говорили?

— С кем?

— С Фергюсоном. Он тренер футбольной команды.

— Нет, не говорил, — озадаченно ответил Карелла.

— Напрасно, он мог бы вам помочь. Он работает в этой школе с незапамятных времен. Правда, школьная команда никогда не выигрывает, но ему по-прежнему и год продлевают контракт, потому что он такой

— Ну-ну; — буркнул Карелла.

— Вы бы его все-таки нашли.

— Но зачем, Синди?

— Вы ведь пришли… — она уставилась на Кареллу. — Простите, но кажется; я вас не так поняла.

Мне кажется, мы вас поняли, — Мейер вдруг прищурился. — С чего Вы решили, что стоит поговорить с футбольным тренером, мисс Форрест? -

— Ну как же? Ведь он играл в этой команде.

— Кто играл в этой команде? — не понял Карелла.

— Как кто? Отец. — Синди замолчала и, широко раскрыв свои голубые глаза, смотрела на Кареллу. — Разве вы не знаете, что он здесь учился?

Сальваторе Палумбо — маленький крепыш пятидесяти семи лет — родился в Неаполе и в 1938 году переехал в Штаты, потому что ему не нравился ни сам Муссолини, ни то, что тот вытворял со страной. Тогда он не знал ни слова по-английски, было у него всего сорок американских долларов плюс жена, двое детей и адрес Двоюродного брата. Он направлен < в Филадельфию к брату, который было сделал вид, что безумно рад встрече, но очень скоро дал понять, что. эта радость — не более чем долг вежливости. Тогда Палумбо, по-прежнему не зная ни слова по-английски, так как со дня приезда прошла только неделя, купил за двадцать долларов билеты и повез семью в другой город, где решил начать все сначала. Начинать было непросто. В Неаполе он торговал фруктами, которые возил на маленькой тележке. Свой товар покупал у крестьян, съезжавшихся в город из окрестных деревень, и целыми днями мотался с тележкой по улицам, зачастую являясь домой в девять, а то и в десять вечера, но все же умудрялся кормить семью. Жили бедно даже по итальянским понятиям.

В Неаполе Палумбо с женой ютились в трущобах. В Америке, уехав из Филадельфии, где его брат тоже жил в трущобах, он прямиком попал в новый город и в новые трущобы.

Такая жизнь Палумбо не прельщала.

— Я приехал в Америку не для того, чтобы опять жить в трущобах, — сказал он жене по-итальянски и отправился на поиски работы.

Было бы, конечно, неплохо достать новую тележку, но он все еще не знал английского, а кроме того, не имел понятия, где купить товар, как получить разрешение на уличную торговлю и была ли вообще в этом необходимость. И тогда он нанялся в порт. От природы маленькому и щуплому, ему поначалу трудно было поднимать тяжелые тюки и ящики. Но после двух лет работы грузчиком он стал похож на коренастого кривоногого борца — мощный торс и сильные руки.

Америка — страна больших возможностей. Хотите верьте, хотите нет, но это действительно так. Совершенно необязательно прозябать в трущобах или вкалывать в порту. Если у вас есть воля, решимость и амбиции Сальваторе Палумбо, через двадцать пять лет у вас будет свой домик в Риверхеде — пусть в итальянском квартале, но это все равно не трущобы и не гетто, — и овощная лавка в семи кварталах по Доувер-Плейнз-авеню, а знакомые будут звать вас Сэл, а не Сальваторе.

1-го мая, в полдень, пока детективы Мейер и Карелла, находясь в другой части города, удивлялись своим поразительным открытиям, Сэл Палумбо стоял у уличного лотка напротив магазина и протирал фрукты… Во-первых, детективы узнали, что Энтони Форрест закончил Рамсийский университет, о чем раньше и не подозревали. И уж потом, воодушевленные этой неожиданной новостью, они вспомнили слова Мэй Норден, вдовы убитого адвоката, которая рассказывала, что муж учился в Рамси на юридическом. Как люди, которые вдруг понимают, что ключ к разгадке был все время под рукой, они тут же связали два первых убийства со смертью проститутки Бланш Леттиджер и с наивной радостью поверили в близость развязки как раз в тот момент, когда их подстерегала новая неожиданность.

Сэл Палумбо не испытывал подобной радости, когда протирал фрукты. Вообще-то он был доволен своей работой, он любил фрукты, но протирал их вовсе не потому, что это доставляло ему какое-то особенное удовольствие. Не такой он был человек, чтобы приходить в восторг от необычайно красивого яблока или груши. Просто когда фрукты блестят, их скорее разбирают. Тут он заметил, что к магазину направляется одна из его покупательниц— ирландка по фамилии О'Трейди. Имени миссис О`Трейли он не знал, но знал, что живет она в этом районе, хотя и не совсем рядом. Магазинчик Палумбо находился на углу Доувер-Плейнз-авеню и 200-й улицы, почти под самой платформой надземной железной дороги. Здесь как раз была станция, и каждый четверг по утрам почти в одно и то же время миссис О'Трейди спускалась по ступеньками, заходила в кондитерскую на углу, затем в лавку мясника рядом и уж потом в магазин Палумбо, расположенный через два дома от мясной лавки.

— Ах, синьора! — воскликнул Палумбо, когда она подошла.

— Опять вы со своими итальянскими штучками, Сэл, — решительно оборвала его миссис О'Трейди.

На вид ей было года пятьдесят два. Женщина с красивой стройной фигурой и дьявольским огоньком в зеленых глазах. Вот уже целых пять лет она была постоянной покупательницей в магазинах на Доузер-Плейнз-авеню, потому что цены и качество товаров здесь устраивали ее больше, чем в собственном районе. Если бы вы спросили миссис О'Трейди и Сэла Палумбо про легкий флирт, продолжавшийся между ними все эти годы, оба они сказали бы, что вы, должно быть, сошли с ума. У Палумбо была жена, двое взрослых сыновей и трое внуков, у миссис О'Трейди — супруг к замужняя дочь, которая ждала ребенка. Просто Палумбо вообще любил женщин, и. не только темноволосых и черноглазых итальянок, как его Роза, но и таких, как миссис О'Трейди — с маленькой, высокой грудью, стройными бедрами и зелеными глазами. В свою очередь, миссис О'Трейди больше всего на свете обожала сильных мужчин, и ей очень нравились мускулистые руки этого коротышки Сэла Палумбо, его могучая грудь, покрытая черными кудряшками волос, выбивающихся из-под рубашки. Вот так и получилось/что их разговор о фруктах со стороны мог быть похож на проявление взаимной симпатии, которое, впрочем, никогда не доходило даже до прикосновения рук, хотя каждый четверг и озарял их встречи в окружении груш и яблок, персиков и слив.

— Что за фрукты у вас сегодня, Сэл? — спросила миссис О'Трейди. — И это все, что у вас есть?

— Да что с вами? — .воскликнул Палумбо, он теперь говорил почти без акцента. — Такие чудесные фрукты! Не знаю, что вам еще нужно!. Груши будете брать? Еще абрикосы есть — первые в этом сезоне.

— Кислющие, наверное.

— Что?! Кислые фрукты у Сэла Палумбо? Ах, синьора, вы же меня знаете.

— А это что, дыни?

— Дыни, что же еще? Вы что, глазам своим не верите? Сами же говорите — дыни. Сладкие, как мед.

— Правда хорошие?

— Отличные!

— А не надуете?

— Миссис О'Трейди; ну хотите, я для вас одну надрежу, но только для. вас и только потому, что, когда надрежу, вы сами убедитесь — она спелая и сладкая, а цветом точь-в-точь как ваши глаза.

— Оставьте мои глаза в покое. И специально для меня резать ничего не надо. Так и быть, верю на слово. А слив еще нет?

— Для слив еще рановато, — ответил Палумбо.

— Ну хорошо, тогда два фунта яблок. А абрикосы почем?

— Тридцать девять центов.

— Дороговато.

— Я и так на этом теряю.

— Ну-ну, рассказывайте, — улыбнулась миссис О'Трейди.

— А что же вы думаете? Они же привозные. Доставлены в вагонах-рефрижераторах. Фермеру плати, за отгрузку плати, железнодорожникам тоже плати. А мне-то что достанется?

— Ладно, давайте парочку фунтов. Еще и на этом потеряете.

— Два фунта?

— Я ведь говорю "парочку", вы что, туговаты на ухо?

— Синьора, это в Италии "парочка" — всего два. А в Америке слово "парочка" может означать и три, и четыре, и полдюжины. Ну так сколь-ко? — Он в недоумении развел руками и пожал плечами так, что миссис О'Трейди рассмеялась.

— Два фунта.

— Салата не хотите? Есть "айсберг", есть "ромен" — что ваша душа только пожелает.

— "Айсберг", — ответила она. — А знаете, у кого действительно хорошие фрукты?

— У.Сэла Палумбо, конечно же.

— А вот и нет. В лавке на моей улице. И абрикосы там дешевле.

— И почем же там абрикосы? — поинтересовался Палумбо^ перегнувшись через ящики напротив лотка, чтобы достать абрикосы, уложенные ровными рядами.

— По тридцать пять.

— Ну и покупайте абрикосы там, — отреагировал Палумбо..

' — Я бы купила но, когда я туда пришла, они как раз закончились.

— Синьора, если бы у меня закончились абрикосы, они бы тоже стоили тридцать пять центов за фунт. Так вы берете или нет?

— ..Бepy, — в ее глазах блеснул озорной огонек, — но хочу вам сказать: это грабеж среди бела дня.

Палумбо расправил бумажный пакет и опустил туда горсть абрикосов. Он поставил пакет на весы и хотел было добавить еше абрикосов, когда выпущенная, сверху. — с платформы пуля пробила ему голову. Палумбо повалился на лоток и сполз на тротуар, а вокруг него на мостовой запрыгали только что вытертые им груши и яблоки, стручки перца, апельсины, лимоны, картофелины. Миссис О'Трейди в ужасе посмотрела на него и пронзительно закричала.

Глава 8

Карелла н Мейер узнали о смерти Сальваторе Палумбо только в четыре часа, когда вернулись в участок, просидев полдня в университетском архиве над личными делами Энтони Форреста и Рэндольфа И ордена.

В их личных делах не было обнаружено никаких дополнительных сведений, способных хоть как-то прояснить дело. Наоборот, новые сведения только все запутывали и сбивали с толку.

Энтони Форрест поступил в школу бизнеса при Рамсийском университете весной 1937 года после окончания средней школы "Эшли" в М ад жесте. К весне 1940 года, когда в университете появилась Бланш Леттиджер, он учился уже на последнем курсе. Форрест был довольно заурядным студентом, получал посредственные оценки и переходил с курса на курс только благодаря своему участию в университетской футбольной команде. В январе 1941 года он получил диплом бакалавра, закончив двести пятым в своем выпуске. Во время учебы числился в рядах службы подготовки офицеров резерва, но был призван в армию только через год после окончания, когда события в Пирл-Харборе потрясли весь мир.

Рэндольф Норден окончил школу имени Томаса Харди в Беттауне и осенью 1935 года поступил в колледж гуманитарных наук Рамсийского университета, намереваясь в дальнейшем специализироваться в области юриспруденции. — Весной 1937-го — года поступления Форреста — Норден учился на втором — курсе, а весной 1940-го, когда в университет поступила Бланш Леттиджер, Норден уже второй год учился на юридическом. Закончив его в 1941 году, он пошел во флот сразу же после нападения японцев на Пирл-Харбор.

В его деле отмечалось, что на протяжении всей учебы Норден был круглым отличником, на первом курсе вступил в общество "Фи-Бетта-Каппа", на втором избирался членом студенческого совета и — уже в юридическом колледже — был редактором "Рамси Лоу Ревью". Его имя было внесено в сборник "Кто есть кто в американских колледжах и университетах".

Более тщательная проверка показала, что Рэндольф Норден никогда не учился на одном курсе с Энтони Форрестом и что оба они никак не могли учиться вместе с Бланш Леттиджер.

В 1940-м, когда Бланш была на первом курсе, Форрест перешел на последний курс, а Норден уже второй год учился на юридическом.

— Ну и что ты обо всем этом думаешь? — спросил Карелла.

— Черт голову сломит, — ответил Мейер.

Они вернулись в участок, так ничего толком и не выяснив. По дороге в свой отдел они заглянули в канцелярию и выпросили у Мисколо по чашке кофе На столе у Кареллы лежала записка, что звонили из картотеки. И хотя информация об именах преступников, бывших клиентами Рэндольфа Нордена, уже не представлялась им особенно важной, Карелла, будучи человеком обязательным, перезвонил в картотеку. — Он разговаривал с неким Симмонсом, когда зазвонил второй телефон.

— Восемьдесят седьмой участок, Мейер.

— Можно попросить Кареллу? — спросили на другом конце провода.

— Кто его спрашивает?

— Это Маннхейм из Сто четвертого.

— Обождите минутку. Он говорит по другому телефону.

— Конечно-конечно.

Карелла посмотрел на Мейера.

— Из Сто четвертого звонят, — прошептал тот. — Какой-то Маннхейм.

Карелла кивнул, а в свою трубку сказал:

— Значит, все, кроме одного, сидят до сих пор, так?

— Так, — подтвердил Симмонс.

— А что известно о том, кого выпустили?

— Его зовут Фрэнки Пирс. Отсидел пять лет в Кастельвью, вышел в ноябре прошлого года, взят на поруки.

— За что он сидел?

— За квартирную кражу.

— Это его первый арест?

— Лет в пятнадцать он был членом одной уличной банды, и его пару раз задерживали, но это все

— А оружием он не баловался?

— Один раз попался с самодельным пистолетом. Хотели его посадить за нарушение закона Салливана, но адвокат его вытащил, и он отделался условным приговором.

— Вы сказали, его выпустили в ноябре?

— Да.

— Где он сейчас живет?

— В Айсоле Хортон-стрит, 371. Это в двух шагах от Калм-Пойнтского моста.

— Кто его участковый?

— Маклафлин. Знаете такого?

— Кажется, да. И как себя ведет этот Фрэнки?

— С тех пор, как вышел, вроде бы тихо. Хотя мне кажется, рано или поздно снова возьмется за старое. Они все так кончают, верно?

— Иногда.

— А у вас там что, какие-то квартирные кражи?

— Нет, убийство.

— Да? Ну и как, дело продвигается?

— Пока довольно туго.

t— Подождите, пусть пройдет время. В таких делах торопиться ни к чему, верно?

— Не- всегда, — сказал Карелла. — Ну ладно, Симмонс, большое спасибо.

— Не за что, — ответил тот и повесил трубку.

— Карелла сразу нажал на кнопку и переключился на другую линию.

— Алло?

— Это Карелла?

— Да.

— Это Маннхейм из Сто четвертого.

— Привет, Маннхейм, как дела?

^Отлично, просто отлично. Слушай, это не ты ведешь дело о снайпере?

— Я. А что, у тебя есть что-нибудь новенькое?

— Угадал.

— Тогда выкладывай.

— Еще один покойник.

Роза Палумбо и без того очень плохо говорила по-английски, а когда Карелла приехал в ее старенький каркасный домик в Риверхеде, она находилась практически в невменяемом состоянии и без конца твердила что-то насчет "скрытия". Он ничего не понял, пока Ричард, один из ее сыновей, не объяснил, что она не хочет вскрытия тела ее мужа. Карелла по-английски попытался убедить ее, что полиции необходимо установить причину смерти Сэла Палумбо, но. Роза между рыданиями и судорожными всхлипами продолжала твердить свое, пока наконец Карелла не встряхнул ее за плечи.

— Как вам не стыдно, синьора! — крикнул он по-итальянски. — Не распускайтесь!

— Какой кошмар… — простонала Роза. — Мне даже представить страшно, что его будут резать. Зачем это нужно?

— Потому что его убили, — объяснил Карелла. — И нам нужно знать, как это произошло.

— Но зачем резать мертвого?

— У него внутри застряла пуля. Ее надо извлечь и отправить на исследование. Понимаете?.

— Это грех — калечить мертвого!

— Убивать людей — еще больший грех.

— Что она говорит? — спросил Мейер.

— Не хочет вскрытия.

— Скажи ей, что ее согласия нам и не требуется.

— Что это даст? Она сошла с ума от горя. — Он повернулся к женщине. — Синьора, нам необходимо установить калибр пули, которая его убила. А пуля эта у него внутри, понимаете? А нам надо знать ее калибр.

— Да-да, понимаю.

— Большое вам спасибо. Крепитесь, синьора. — Карелла похлопал ее по плечу и повернулся к Ричарду — высокому широкоплечему мужчине лет тридцати с тонкой талией танцора. — Если позволите, мистер Палумбо, я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Вы должны простить мою мать, — сказал Ричард. — Она не очень хорошо говорит по-английски.

— Ничего страшного.

— Вот отец… тот знал язык отлично, хотя, когда мы сюда приехали, он ни слова не знал по-английски. Но мать… — Ричард покачал головой. — По-моему, ей всегда казалось, что Америка — это что-то временное, так, остановка в пути. Мне кажется, она надеялась когда-нибудь вернуться в Италию. Но не отец, это я точно знаю. Для него это было дело решенное. Он нашел свое настоящее место в жизни и языком занимался всерьез. И ведь выучил, у него был легкий акцент, да и то не слишком заметный. Он был мужчина что надо.

Ричард произнес все это, отрешенно уставившись в какую-то точку за спиной Кареллы п выговаривая слова так, словно читал молитву над открытой могилой Палумбо. В его глазах не было слез, но лицо побледнело.

— Всю жизнь он вкалывал, — сказал Ричард. — Когда мы сюда приехали, я был совсем мальчишкой. Давным-давно это было, в тридцать восьмом. Мне было восемь, брату — три. Нам нечего было есть, понимаете? И отец вкалывал в доках как лошадь. Вы бы видели его тогда — кожа да кости. Это уж потом он накачал мышцы… Да, отец был сильным человеком, — он повернулся к фотографии Палумбо, стоявшей на каменной полке в гостиной. — Он сделал все это сам из ничего, своими руками — дом, магазин… Копил деньги, учил английский, потом купил тележку. И как в Неаполе, он таскался с этой проклятой тележкой, приходил домой, под ночь, усталый как черт. Помню, он покрикивал на меня, а однажды даже ударил, не потому, что был злым, просто он тогда чертовски устал. Но ведь он добился своего, а? Открыл собственный магазин, так ведь? И он никогда не жульничал. Он был честным человеком.

Карелла взглянул на Мейера, но оба промолчали.

— И вот теперь кто-то убил его, — продолжал Ричард. — Застрелил! Отец не делал никому ничего плохого. Да он за всю жизнь мухи не обидел! Только однажды стукнул меня, своего собственного сына, и то не со зла… Он в жизни человека не ударил! И вот теперь он мертв…

Ричард пожал плечами и недоумевающе развел руками.

— Не понимаю, какой в этом смысл? Отец всю жизнь работал, заботился о-семье, и вдруг кто-то убивает его, как будто он… пустое место)' Этот тип застрелил моего отца. И это моего отца увезли на "скорой", он*что, не понимает?! Господи, неужели он не понимает, что моего отца больше нет?!

Он заплакал, но его взгляд по-прежнему был прикован к какой-то невидимой точке за спиной Кареллы.

— Неужели у этого гада нет отца? Как он мог так просто… застрелить его, позволить себе нажать на курок? Разве он нс понимал, что мой отец больше никогда не войдет в магазин, никогда не будет торговаться с покупателями, смеяться… Господи, да как он мог решиться на такое, вы мне скажите!

— Ричард помолчал, а потом тихим голосом продолжал:

— Я ведь даже не виделся с ним сегодня. Я еше спал, когда отец ушел. Мы с женой живем прямо здесь, наверху. Каждое утро мы с отцом примерно в одно время выходили на работу. Я работаю на авиационном заводе на Тридцать третьей авеню. Но сегодня утром плохо себя почувствовал, и жена сказала — отлежись, позвонила на работу и сказала, что я заболел. И я так и не видел отца. Даже не сказал: "Привет, папа, как дела?" И как раз сегодня кто-то убивает его…

— г Как по-вашему, кто мог это сделать? — спросил Карелла.

— Даже не представляю.

— Вашему отцу никто не угрожал? Не было каких-нибудь писем, телефонных звонков или…

— Нет.

— А конфликтов с кем-нибудь из конкурентов? Скажем, с торговцами по соседству?

— Нет. — г Ричард покачал головой. — Его все любили. Это не имеет смысла. Его все любили. — Он всхлипнул и повторил: — А я даже не виделся с ним сегодня. Даже не поздоровался…

Глава 9

’На следующее утро, в среду, 2 мая, Стив Карелла вошел в кабинет начальника лейтенанта. Бернса и сказал, что дело все больше усложняется, и если раньше они с Мейером думали, что сумеют с ним справиться, то теперь. они в этом совсем не-уверены. Существует большая вероятность того, что убийца ненормальный, и они бы не отказались от любой дополнительной помощи. Не мог бы Бернс выделить кого-нибудь из их отдела; а также попросить людей у соседних участков? Убийца не сидел на месте, а поскольку одна только беготня отнимала массу времени, то в настоящий момент не представлялось возможным сесть, сосредоточиться и сделать какие-либо конкретные выводы.

Бернс внимательно выслушал Кареллу и обещал, что как только у него появится время, он сделает все возможное, чтобы пересмотреть расписание дежурств и позвонить в Управление начальнику следственного отдела. Но Карелле придется подождать, пока не придет ответ на запрос по официальным каналам.

И тогда совершенно неожиданно помощь пришла из окружной прокуратуры…

Эндрю Маллиган занимал пост помощника окружного прокурора и в один прекрасный день надеялся стать губернатором штата, а после того, как Кеннеди расчистил дорогу католикам, он считал, что потом было бы неплохо стать президентом. Его контора находилась в центре города на Хай-стрит прямо напротив Главного полицейского управления и в соседнем доме со зданием городского суда.

Бернс позвонил в Управление ровно в 11.15, но Маллиган этого не знал, так как в это время был занят в суде. Он понятия не имел, что детективы 87-го участка проводят расследование четырех, возможно, взаимосвязанных убийств, и даже не подозревал, что скоро сам окажет существенную помощь следствию. В тот момент он вместе с окружным прокурором вел дело об уклонении от уплаты налогов. Маллиган не знал, что сам. прокурор тоже был бы не прочь стать губернатором штата, но даже если бы и знал, то это его бы нисколько не обеспокоило. В деле, над которым они работали, был замешан крупный спекулянт, и оно вызывало много заголовков в местной прессе. Маллиган обожал заголовки. Его ужасно раздражало, что был какой-то джазовый музыкант по имени Джерри Маллиган, не имевший к нему ни малейшего отношения. Особенно это бесило его, когда фамилия "Маллиган" появлялась в газетах. При упоминании этой фамилии в сознании читателя должен был возникать образ помощника окружного прокурора — поборника справедливости, горящего на работе, а не какого-то барабанщика или кем там был тот, другой Маллиган?[3]

За время работы в окружной прокуратуре он успел принять участие, в четырех процессах по делу об убийстве. Он любил процессы по делу об убийстве, потому что они гарантировали повышенное внимание со стороны газетчиков. Свое первое дело об убийстве он получил от детективов из 49-го участка — настолько простое, что с ним легко бы справился любой новоиспеченный выпускник юридического колледжа. Маллиган высосал из него все, что только возможно. Судебный процесс мог занять самое большое две недели. Маллиган растянул его на месяц и, может быть, растянул бы еше больше, если бы судья не начал отпускать язвительные: замечания по поводу "поистине неисчерпаемого пристрастия к риторике во время ведения процесса". Маллиган получил свои заголовки, добился обвинительного приговора, а вскоре — ибо ничто не ценится так высоко, как успех, — получил еще одно дело об убийстве, потом еще одно, потом еще — количество преступлений, совершаемых в этом замечательном городе, было почти столь же неисчерпаемым, как пристрастие Маллигана к риторике на его первом процессе.

Выйдя из здания суда и спускаясь по широким ступеням, он размышлял о том', над чем начнет работать после того, как они сотрут в порошок этого дешевого жулика с его паршивой лавчонкой, служившей прикрытием для шайки бутлегеров с мультимиллионным оборотом. Ему и в голову не приходило, что он сам скоро будет играть важную роль в деле, над которым сейчас работает 87-й участок, но надеялся, что следующим его процессом будет процесс по делу об убийстве. Еще он размышлял о том, что заказать на ленч.

Ресторан, где он обычно завтракал, находился на одной из боковых. улиц, примыкавших к деловому району. Большинство юристов, у которых бывали дела в центре города, как правило, завтракали там же, и Маллиган наслаждался возбужденным гулом голосов, которым всегда сопровождалось его появление в ресторане. Маллиган понятия не имел, что о нем шепчут у него за спиной, но не сомневался, что только хорошее: Когда он вошел в ресторан, двое молодых юристов прервали беседу и повернулись в его сторону, но он прошел мимо, не удостоив их вниманием.

Он остановился у входа — мечущий громы и молнии в зале суда, но такой скромный в обычной жизни — и стал ждать, когда его заметит хозяйка ресторана.

Она заметила его почти сразу же и поспешила навстречу.

— О, мистер Маллиган, — огорченно сказала она. — У меня и в мыслях не было, что вы сегодня придете. Ваш столик, занят.

— Да? — Маллиган чуть приподнял брови, и на его лице появилось слегка удивленное выражение. — Разве моя секретарша не звонила?

— Нет, к сожалению, не звонила, мистер Маллиган.

— Ну что же, в таком случае… — мягко произнес Маллиган, устремив на взволнованную хозяйку твердый взгляд, который, казалось, вопрошал: "Ну-с, и что вы. намерены предпринять при таком возмутительном стечении обстоятельств?"

Хтайкв отлично умела понимать взгляды, потому что ей уже приводилось иметь дело с юристами, как в Штатах, так и в своей старой стране, и везде они были одинаково самодовольными и лощеными хамами.

— Я приготовлю для вас другой столик, мистер Маллиган, — взволнованно защебетала она, — очень удобный столик в соседнем зале. Пойдемте со мной, мистер Маллиган, я обо всем позабочусь.

Она сделала шаг в сторону двери, но неожиданно остановилась, и на ее лице расцвела улыбка.

— Постойте; мистер Маллиган, они уже уходят. Видите, они только что оплатили счет. Видите, мистер Маллиган? Право же; как удачно все получилось. Теперь вы можете сесть за свой столик.

— Очень вам признателен, — процедил сквозь зубы Маллиган.

Двое джентльменов, сидевших за обычным столиком Маллигана, оплатили счет, встали, закурили сигары и вышли из ресторана. Официант сменил скатерть и придвинул Маллигану стул, когда тот садился. Маллиган уселся поудобнее, не глядя на официанта, сказал: "Девар" со льдом, пожалуйста" и посмотрел сквозь витрину на улицу.

Ему нравилось вот так каждый день сидеть за одним и тем же столиком, потому что тогда его было легче узнать. К тому же столик находился у окна, и Маллигана также легко могли узнать и с улицы. Мимо прошел знакомый адвокат, бросив ему на ходу: "Привет, Энди, как дела?!" и легонько похлопав его по плечу. Маллиган улыбнулся в ответ и подумал, какого черта не несут виски. Буквально в ту же секунду появился официант.

— Будете заказывать сейчас, мистер Маллиган?

— Сначала' я посмотрю меню, — .буркнул Маллиган. Официант принес карточку, и Маллиган, отхлебнув виски, начал читать. Меню "менялось редко. Он знал его почти наизусть.

Он думал, не заказать ли ему салат из крабов, как вдруг. оконная витрина у его стола разлетелась вдребезги.

Маллиган не успел среагировать- на падающие осколки, так как стекло было разбито пулей, которая через долю секунды попала в голову Маллигана чуть пониже правого виска.

Если бы существовала некая шкала с делением для определения общественной значимости убийства — от нуля для наименее и до. десяти для наиболее важного, Бланш Леттиджер получила бы около нуля; Сэл Палумбо с грехом пополам дотянул бы до двух, а Энтони Форрест и Рэндольф Норлен получили бы соответственно три и четыре.

Но когда Эндрю Маллиган уткнулся носом в свой стакан виски, то стрелка на шкале воображаемого счетчика подпрыгнула аж до восьми.

В городе выходили две популярные вечерние газеты — одна побольше; другая поменьше: кто платит, тот выбирает… Впрочем, обе они были, что называется, "с душком". Та, что побольше, всегда печатала заголовки красным шрифтом. Газета поменьше печатала такие же заголовки синим, потому как газетой она была весьма либеральной, но редакция опасалась, чтобы читатели не сочли ее слишком либеральной, так что даже малейший намек на красный цвет был нежелательным. Один из заголовков газеты побольше в тот вечер гласил: "Снайпер убивает прокурора федерального судебного округа". А в верхней части той же страницы красным было напечатано: "Триумфы Маллигана, стр. 5". Газета поменьше того вечера сообщала: "Малиган убит", что дополнялось синей надписью сверху: "Воинственный прокурор федерального судебного округа, очерк Агнес Ловли, стр. 33". Очерк Агнес Лавли был состряпан всего за четверть часа по материалам редакционного* архива буквально перед самой сдачей номера в набор. Что касается главного сообщения, то именно оно и было больше похоже на очерк, так как эта газета любое сообщение преподносила, как модные журналы, художественную прозу. Так, например, на новый проект закона о налогообложении, направленный, президентом Кеннеди на рассмотрение Конгресса, данная редакция обычно реагировала следующим образом: "Сегодня эти древние залы замерли в ожидании. Предстояло об судить важное предложение, принять решение. Предложение поступило к ним свыше, документ, который может изменить судьбу всей нации, документ, который…" и так далее. И только в самом конце автор обычно раскрывал тему своего сообщения. Все предыдущее писалось исключительно для создания надлежащей атмосферы и нагнетания страстей.

Впрочем, не это важно, что именно тем вечером было напечатано в газете поменьше, поскольку помощник прокурора федерального судебного округа Эдрю Маллиган сам потихоньку синел, лёжа на отведенной ему полке в морге. Окружной прокурор Картер Коул побагровел, когда узнал, что в самый разгар судебного процесса одного из его людей прикончили прямо за стаканом виски.

Коул снял трубку и попросил соединить его с комиссаром полиции, дабы выяснить, что, черт возьми, происходит в городе, если уважаемый и незаменимый помощник прокурора уже не может пойти в ресторан без того, чтобы ему. прямо за стаканом виски не размазали по стенам мозги. Комиссар полиции ответил ему, что делает все от него зависящее, чтобы выяснить обстоятельства, после чего положил трубку, а потом сам позвонил начальнику городского сыскного отдела.

Он спросил, что за чертовщина творится в этом городе, если уважаемый и незаменимый помощник прокурора уже не может пойти в ресторан без того, чтобы ему прямо за стаканом виски не размазали по стенам мозги. Начальник сыскного отдела заверил его, что приложит все усилия, чтобы найти убийцу" положил трубку и позвонил в 87-й участок лейтенанту Питеру Бернсу.

Лейтенант Питер Бернс сообщил начальнику сыскного отдела, что не далее как этим же утром он- звонил ему и пытался добиться помощи в расследовании именно этого дела, которое все больше ускользало из-под контроля полиции, — отсюда одна за другой и новые жертвы, отсюда и уважаемые и незаменимые помощники прокурора федерального судебного округа с размазанными по стенам мозгами, отсюда и все остальное. Начальник сыскного отдела пообещал лейтенанту Бернсу лично позаботиться о том, чтобы этому Капелле или как там его было предоставлено все необходимое для расследования, потому что — тут он перешел на шепот и сказал:

— Между нами говоря, Пит, сам прокурор обеспокоен создавшимся положением.

Тем временем было проведено вскрытие трупа Эндрю Маллигана на предмет извлечения пули, которая, как ни странно, оказалась пулей "ремингтон" 308-го калибра. Будучи мертвым, Эндрю Маллиган не мог знать, что именно в это время Карелла и Мейер из 87-го участка занимались расследованием серии преступлений, в которой был замешан некто, расправляющийся, со своими жертвами выстрелом в голову. Не мог он знать и того, как его собственная смерть помогла следствию.

Уже к полуночи Карелле для поимки снайпера были приданы группы детективов во всех городских районах. Фактически под его командованием оказалась целая миниатюрная армия.

Единственное, что оставалось, — это найти врага.

Глава 10

Но враг, как обычно и поступают все нормальные враги, скрылся из виду и затаился.

На той неделе новых убийств не последовало, и складывалось впечатление, что детективы со всего города мобилизованы на поиски призрака. Четверг, пятница и суббота закончились без происшествий. Самый жестокий месяц миновал, прихватив с собой часть мая, и было похоже, что убийца исчез.

6 мая, в воскресенье, двум детективам из 12-го участка, расположенного поблизости от Калм-Пойнтского моста, пришло в голову, что было бы неплохо заглянуть к Фрэнки Пирсу. Карелла упоминал это имя, когда говорил о бывших клиентах Рэндольфа Нордена, угодивших за решетку. Тогда же он сказал, что, судя по последним данным, Пирс чист и заниматься им не имеет смысла. Но эти двое из 12-го участка были детективами первого класса, а Карелла — только второго, и им не понравилось, что кто-то ниже их рангом, даже если дело и числится за ним, учит их, как надо расследовать убийство. Кроме того, двое детективов из 12-го участка были самыми настоящими "фараонами".

Одного из них звали Мастерсон, другого — Брок. Они работали в паре уже давно и, надо отдать им должное, имели в послужном списке длинную вереницу сделанных ими арестов и последовавших за ними приговоров,' но тем не менее были изрядными мерзавцами. И вот в то первое воскресенье мая, когда в парке расцветали вишни и мягкий южный ветерок дул с реки Дикс, Мастерсону и Броку осточертело сидеть в душном участке, и они решили пойти подышать свежим воздухом. Пока они бесцельно болтались по улицам, у них возникла мысль навестить Фрэнки Пирса, который жил в доме j\9 371 на Хортон-стрит, буквально в двух шагах от Калм-Пойнтского моста.

Фрэнки Пирс не подозревал, что его собираются навестить детективы, которые к тому же были настоящими "фараонами". Он регулярно отмечался у своего участкового и твердо знал, что не совершил ничего противозаконного. Он работал механиком в гараже, и у него было твердое намерение, как говорят в кино, "встать на правильный путь". Его хозяин, доброжелательный человек, знал, что Фрэнки освобожден под честное слово, но считал, что каждый заслуживает шанса на исправление. Фрэнки оказался, отличным работником, хозяин был доволен и месяц назад повысил ему зарплату. Но в первое воскресенье мая, когда к Фрэнки явились Мастерсон и Брок, он совершил пару ошибок. Во-первых, решил, что детективы были просто детективами, а не "фараонами", а во-вторых, он поверил, что люди всегда готовы тебя выслушать и понять.

В тот день у него было назначено свидание с девушкой, работавшей кассиршей в ресторане неподалеку от гаража. Он рассказал ей, что сидел в тюрьме, потому что хотел, чтобы между ними все было ясно с самого начала. Девушка очень внимательно посмотрела на него, потом сказала: "Какая разница, кем ты был?", и больше они к этой теме не возвращались. Он собирался пригласить ее в парк — там они могли покататься на лодке, затем пообедать в ресторане на открытом воздухе, а потом, может быть, погулять и сходить в кино. Он стоял перед зеркалом, завязывая галстук, когда в дверь постучали.

— Кто там? — спросил он.

— Полиция. Открывай, Фрэнки.

На его лице появилось озадаченное выражение. Он посмотрел в зеркало на свое отражение, словно спрашивая у него совета, пожал плечами и подошел к двери.

В коридоре стояли Мастерсон и Брок. Оба были выше шести футов и весили около двухсот фунтов. Спортивные брюки и рубашки с короткими рукавами рельефно обтягивали их могучую мускулатуру. Стоявший на пороге Фрэнки выглядел рядом с ними просто карликом, хотя ростом был пять футов десять дюймов и весил сто шестьдесят фунтов.

— Фрэнки Пирс? — спросил Мастерсон.

— Он самый, — кивнул Фрэнки.

— Надевай шляпу, Фрэнки.

— А что такое?

— У нас к тебе есть разговор.

— О чем?

— Надевай шляпу.

— Я не ношу шляп. В чем дело?

— Мы хотим задать тебе несколько вопросов, Фрэнки.

— Ну… тогда почему вы их не задаете?

— Умника из себя строишь? — неожиданно спросил Брок. Он заговорил впервые, и его голос вызывал дрожь. У него были темно-серые глаза и толстый нос, рот походил на узкую щель, и когда он говорил, губы почти не двигались.

— Да нет же, — примирительно сказал Фрэнки. — Послушайте, я не против ответить на ваши вопросы. Просто у меня свидание, вот и все.

— Tы когда-нибудь завяжешь свой галстук? — прорычал Мастерсон. — Или в таком виде и пойдешь?

— Да…. завяжу… я еще хотел почистить ботинки и… — Он запнулся. — Говорю вам, у меня свидание.

— Да, да, мы уже это слышали! Давай заканчивай со своим галстуком.

— Это займет много времени?

— А уж это только от тебя зависит, правда, Фрэнки?

— Что вы имеете в виду?.-

— Галстук завязывай!

Фрэнки подошел к зеркалу и закончил виндзорский узел, начатый им до прихода полицейских. Он разозлился, заметив, что его руки дрожат. Он посмотрел в зеркало на детективов, стоявших на пороге, и подумал — а что если они заметили?

— Поторапливайся, Фрэнки, — сказал Мастерсон.

— Одну минуту, — вежливо ответил Фрэнки. — Слушайте, ребята, хорошо, если бы вы все-таки сказали, в чем дело.

— Скоро узнаешь.

— Если вы думаете, что я взялся за старое или что-нибудь в этом роде, можете позвонить моему участковому, его фамилия Маклафлин, он подтвердит… I

— Мы не обязаны никому звонить, — тем же леденящим душу голосом сказал Брок.

— Хорошо, хорошо, сейчас, пиджак только надену.

Фрэнки надел пиджак, вышел из квартиры вслед за детективами и запер дверь. На крыльце у подъезда сидели жильцы из его дома, люди болтались и у кондитерской напротив, и это его смутило, поскольку он знал, что любой местный мгновенно распознает полицейских, и не хотел, чтобы соседи подумали, что он опять влип в историю. Всю дорогу в участок он уговаривал себя, что все в порядке, скорее всего это обычная проверка, кто-то обчистил квартиру, вот они и допрашивают всех, кто сидел, — что-то вроде этого. Просто им надо потолковее объяснить, заставить их понять, что он стал честным человеком, у него хорошая работа и хорошее жалованье и он даже не видится со своей старой компанией.

Войдя в участок, детективы поздоровались с дежурным сержантом, потом Брок сказал своим жутким голосом: "Никаких звонков, Майк", и,' пройдя в заднюю часть участка, они оказались в маленькой комнате с надписью: "Для снятия показаний" на двери из матового стекла. Брок запер дверь и спрятал ключ в карман.

— Садись, Фрэнки, — сказал Мастерсон.

Фрэнк сел. Он слышал, что сказал Брок сержанту, и видел, как он положил ключ в карман, и подумал, что случилось что-то серьезное и ему никоим образом не хотелось быть в этом замешанным. В то же время он отдавал себе отчет, что он — бывший уголовник, и для полиции вполне естественно проверять таких, как он, если что-то произошло. Но ведь он уже все объяснил, и они поняли, что он покончил со старым…

— Сколько времени ты уже на свободе, Фрэнки? — спросил Мастерсон.

— С пятнадцатого ноября.

— Срок мотал в Кастельвью?

— Да.

— За что сидел?

— За квартирную кражу.

— Tы был хорошим мальчиком, да?

— Да, я никому ничего плохого не сделал.

— Это хорошо, Фрэнки, — сказал Мастерсон.

— Давно живешь на Хортон-стрит? — спросил Брок.

— С тех пор, как вышел.

— Работаешь?

— Да, у меня есть работа.

— Где?

— На бензоколонке "Эссо" у моста. Это здесь рядом.

— Что ты там делаешь?

— Я механик.

— Да?

— Да. В Кастельвью я работал в автомобильной мастерской…

— И чем ты там занимался? Номера для машин штамповал? — спросил Мастерсон, и Брок засмеялся. Это был очень странный смех — беззвучный и выражавшийся в серии мускульных спазмов в горле.

— Нет, профессию осваивал, — сказал Фрэнки. — Слушайте, я вполне подошел для гаража, где сейчас работаю.

— Это просто замечательно, Фрэнки, — сказал Мастерсон.

— Ну, все-таки, зачем я вам понадобился? — спросил Фрэнки. — Кто-то провернул дело?

— Да, кое-кто провернул дело.

— Ну так это не я. Я свой урок выучил.

— Да что ты говоришь?

— Пяти лет мне хватило. — Фрэнки покачал головой. — Больше никогда в жизни… Ни за что.

— Приятно слышать, Фрэнки, — сказал Мастерсон.

— Нет, я серьезно. Я получаю восемьдесят долларов в неделю, вкалываю за них как собака, но они чистые. Я плачу все налоги, а что остается — то мое и заработано честно, без всяких. Раз в неделю отмечаюсь у участкового…

— Кстати, Фрэнки, ты знаешь человека по имени Рэндольф Норден?

— Конечно, знаю. Он был моим адвокатом.

— Был?

— Да. Когда меня судили, был. А что? Что случилось?

— И что ты о нем думаешь, Фрэнки?

— Он хороший адвокат. А что такое?

— Хороший адвокат? Но ведь он тебя посадил, разве нет?

— Он тут ни при чем. Он добивался, чтобы меня оправдали, но тот парень, с которым меня взяли… он мотался по тюрьмам с тех пор, как научился ходить… он сказал, что мне лучше сознаться, может, тогда мне дадут срок условно. И я поспорил с Норденом, а тот твердил — не признавайся, не признавайся, но я сказал…что решил признать свою вину. Вот и загремел на десять лет. Ну и дурак я был, да?.

— Значит Норден тебе нравится?.

— Да, с' ним все о’кей.

— Как ты думаешь, может, ему стоило поспорить с тобой чуть подольше и постараться переубедить тебя? Тебе не кажется, что хороший адвокат должен был это сделать?

— Он пытался, но я не послушался. Мне подумалось, что все мои старые дела — это просто детские шалости, ну, там, драки, и один раз меня зацапали с самодельной "пушкой"… А с той квартирой я в первый раз по-настоящему серьезно засыпался, и я подумал, что если сознаюсь, то, может, на первый раз отделаюсь условным приговором. А вместо этого судья решил, что, если я посижу за решеткой, это будет мне хорошим уроком. — Фрэнки пожал плечами. — Может, он был прав.

— А ты добрый малый, правда, Фрэнки? Ты простил Нордену, что он неправильно вел твое дело, теперь прощаешь судью, который тебя засадил… Очень мило с твоей стороны, Фрэнки.

— Судья только выполнял свою работу, — Фрэнки снова пожал плечами. — Слушайте, я не понимаю, к чему все это? Какое это имеет отношение…

— К чему, Фрэнки?

— Да к чему угодно. Хотя бы к тому, что вы меня сюда притащили. Что случилось-то?

— Фрэнки, ты газеты читаешь?

— Иногда.

— Когда читал в последний раз?

— Не помню. Я ухожу на работу рано, и мне просто некогда их покупать. Вообще-то я и читаю неважно. С этого все и началось, еще когда я а школе учился. Все остальные читали, а я…

— Ладно, Фрэнки, давай нс будем о твоем тяжелом детстве, — перебил его Мастерсон. — Так когда ты в последний раз читал газету?

— Я же сказал — не помню.

— Радио слушаешь? — спросил Брок своим бесцветным голосом.

— Конечно.

— Слышал о парне, который охотится на людей?

— О ком?

— О снайпере.

— Да, что-то такое слышал. Да, точно, он застрелил какого-то мужика в Риверхеде. Не то торговца фруктами, не то еще кого-то. — Фрэнки озадаченно посмотрел на детективов. — Не пойму только, какое:..

— Ладно, завязывай, — сказал Брок, и в комнате стало тихо.

Фрэнки недоумевающе посмотрел на них. Они разглядывали его в упор, словно чего-то ждали. Фрэнки не понял, с чем ему надо завязывать, но ему вдруг очень захотелось, чтобы дверь была не заперта и зазвонил телефон. Детективы молча стояли над ним, а он так же молча смотрел на них, не понимая, чего от него хотят; казалось, их. терпение безгранично. Он вытер губы и пожал плечами. Тишина становилась невыносимой.

— Послушайте, — неуверенно произнес Фрэнки, — может, вы скажете, что… — И тут Брок ударил era

Он ударил его внезапна и несильно, просто взмахнул рукой, и его ладонь звонко шлепнула Фрэнки по щеке. Удар больше удивил Фрэнки, чем причинил боль. Он вскинул-фуки слишком поздно, почувствовал жалящий шлепок и' непонимающе посмотрел на Брока.

— Что я такое сделал? — проскулил он.

- Рэндольф Норден мертв, Фрэнки, — многозначительно сказал Мастерсон.

Какое-то время мгновенно вспотевший Фрэнки сидел не шелохнувшись, глядя на детективов и чувствуя себя как в ловушке.

— Что… что вы от меня хотите?

Брок снова ударил его — на этот раз в полную силу, отведя кулак и впечатав его в лицо Фрэнки. Тот почувствовал, как жесткие костяшки сошлись с его носом, воскликнул: "Что вы делаете!" и начал подниматься со стула, но. Мастерсон, навалившись на него, пригнул его к стулу с такой силой, что' позвоночник и шею Фрэнки пронзила острая боль.

— Эй! — крикнул он, и Брок снова ударил его, и на этот раз Фрэнки почувствовал, как в носу что-то громко ’хрустнуло, потрогал верхнюю губу и увидел, что на руку капает кровь.

— Зачем ты это сделал, Фрэнки? — прошипел Брок.

—Я ничего не делал! Слушайте…

’Брок вскинул кулак наподобие молота и обрушил его на переносицу Фрэнки. Тот вскрикнул от боли и упал со стула. Мастерсон резко пнул его по ребрам.

— Вставай, — сказал Брок.

— Прошу вас, перестаньте…

—'Btimamb!

Фрэнки, шатаясь, поднялся На ноги. Он ощущал дикую боль в носу, кровь стекала с губ на* белую рубашку и новый галстук, купленный специально к свиданию.

— Послушайте, — простонал он, — у меня есть работа, я вкалываю, я черный, понимаете? — И Брок ударил его. — Я ничего не сделал, слышишь? Можете вы понять! — И Брок снова ударил его, потому что не хотел ничего понимать. Брок, понимал только одно — что Фрэнки Пирс был шпаной, которая лет с двенадцати в уличных драках пыряла ножом таких* же; как он, подонков; что шпана по имени Фрэнки Пирс со временем превратилась в дешевого вора, потом — в заключенного, потом — в бывшего заключенного, но для Брока он по-прежнему оставался шпаной. И Брок продолжал гонять Фрэнки по комнате, пока тот, пятясь и прижимаясь к стенам, пытался объяснить, что теперь он честный, что он работает; и продолжал вновь и вновь молотить Фрэнки по сломанному носу, пока нос не превратился* в бесформенную массу; прилепленную к его лицу;' ударил Фрэнки, когда ют потянулся к телефону > и- попытался поднять трубку; Пнул его, Фрэнки упал, хныча от были; а потом встал над ним, занеся кулак и рыча: "Зачем ты убил его, ты, сучонок?" — и еще раз ударил Фрэнки, когда тот уже не мог отвечать.

Девушка прождала Фрэнки в парке. два чара, но. он так и не пришел на свидание, потому что Брок и Мастерсон шесть часов продержали его в маленькой комнате для допросов; периодически поднимая и снова и. избивая до бесчувствия, допытываясь, за что он убил, человека, которого *не видел пять лет… Под конец своего "дознания" они пришли к выводу, что он невиновен, и составили протокол, согласно которому Фрэнки во время допроса напал на сотрудника полиции, и следовательно, подлежал аресту.

Фрэнки Пирс был переведен в криминальное отделение больницы на Уолкер-айленд на реке Дикс для прохождения курса лечения перед отправкой назад в тюрьму Кастельвью.

Глава 11

Подтверждением тому, что в расследовании не произошло ничего нового — разве что избили дешевого воришку и дали ему понять, что домой он уже не попадет, — был тот факт, что время шло. Действительно, после того, как Эндрю Маллиган выпил свой последний стакан виски', новых убийств не было, но тем не менее время летело, что еще раз доказывало-появление в участке Берта Клинга, вернувшегося & из отпуска поздоровевшим, загорелым, с выцветшими на солнце волосами. Лейтенант Бернс, который терпеть не мог, когда кто-то выглядит хорошо отдохнувшим, сразу же подключил его к делу о снайпере.

Днем, 7 мая, когда Карелла и Мейер находились в пригороде, повторно допрашивая миссис О'Трейди, видевшую, как Сальваторе Палумбо-распрощался с жизнью, Берт Клинг сидел в отделе, настолько углубившись в папку с делом, что не сразу заметил, как в комнату вошла, молодая блондинка…

Мейер и Карелла сидели в гостиной двухкомнатного деревянного домика в Риверхеде, пока миссис О'Трейди наливала им кофе и пыталась восстановить в памяти события, предшествовавшие смерти Сальваторе Палумбо.

— По-моему, он взвешивал. мне фрукты. Вам со сливками и сахаром?

— Мне черный, — сказал Мейер.

— Детектив Карелла?

— Немного того и другого.

— Как вам удобнее.

— Тогда, если не возражаете, я буду называть вас "мистер' Карелла". Если я буду называть вас "детективом Кареллой", то, похожу вам придется говорить мне "домохозяйка О'Трейди". Не возражаете?

— Ничуть, миссис О'Трейди. Так, вы говорите, он взвешивал фрукты? — Да.

— А что потом? Я знаю, мы уже спрашивали. об этом, но…

— Потом он упал на прилавок и сполз на тротуар. Я, кажется, начала кричать.

•— Миссис О'Трейди, вы слышали выстрел?

— Да,

— Когда?

— Буквально за секунду до того, как подошел поезд.

— Какой поезд?

— Обыкновенный. Наверху.

— Вы имеете в виду поезд надземной линии?

— Да.

— Значит, поезд подходил к платформе, когда мистера Палумбо застрелили?

— Честно говоря, — сказала миссис О'Трейди, — я не очень уверена в последовательности событий. То есть сам выстрел-то я слышала, но тогда приняла его за выхлоп или хлопок — кто же ожидает выстрела, когда покупает фрукты? Так что хотя я и слышала выстрел, но не поняла, что Сэла… что мистера Палумбо застрелили. Я подумала, что у него сердечный приступ или еще что-то в этом роде — он так упал… фрукты все рассыпал у прилавка… Но потом увидела кровь у него на затылке и связала между собой звук, который я слышала, и то, что Сэл… ну, тогда-то я не знала, что он мертв… ему было плохо.

— А поезд?

— Ну… все произошло так быстро… Поезд подходил… мне кажется, он прибывал на станцию, хотя мог и отходить, и тут выстрел, и Сэл падает. Все это случилось так быстро, что я даже не уверена, в каком порядке все происходило. Бедный Сэл…

— Значит, вы не уверены, подходил поезд к станции пли отходил от нее?

— Нет, не уверена. Но он двигался, а не стоял у платформы, это точно.

— Миссис О'Трейди, вы не заметили кого-нибудь на платформе?

— Нет, туда я даже не смотрела. Видите ли, сначала я подумала, что это выхлоп или что-то похожее. Мне и в голову не пришло, что кто-то мог выстрелить. Кроме того, я покупала фрукты и, по правде говоря, выстрел совсем не отложился у меня в сознании. Это уж потом я начала вспоминать… после того, как Сэл умер, понимаете? Это трудно объяснить, но в городе столько разных звуков, что вы к ним и не прислушиваетесь, а просто занимаетесь своими делами.

— Стало быть, на самом деле вы в то время выстрела не слышали? Или, по крайней мере, не отреагировали на него?

— Верно. Но выстрел был. — Миссис О'Трейди. задумалась. — А почему вы спрашиваете? Разве не существует глушителей для ружей?

— Нет; миссис О'Трейди, глушителей фабричного производства не существует. Есть законы штатов и федеральный закон, запрещающие их изготовление. Но любой более-менее опытный слесарь может сделать его у себя в гараже, особенно если он задумал убийство.

— А мне всегда казалось, что глушитель — это очень сложная штука. Во всяком случае, в фильмах они выглядят сложными.

— Да нет, на самом деле принцип их действия очень простой. Когда вы ставите глушитель на ружье или пистолет, вы как бы закрываете серию дверей. Вы приглушаете звук.

— Дверей? — переспросила миссис О’Грейди.

— Миссис О'Трейди, постарайтесь представить кусок трубки дюйма полтора диаметром и дюймов восемь, в длину. Внутри этой трубки находится несколько рядов перегородок, которые поглощают звук. Это и есть глушитель. Кто угодно может изготовить его на домашнем токарном станке.

— Я слышала выстрел, — уверенно сказала миссис О'Трейди.

— И вы даже не обернулись, не посмотрели наверх и не обратили внимание мистера Палумбо на…

— Нет.

— Миссис О'Трейди, ружье триста восьмого калибра — это очень мощное оружие. Достаточно мощное, чтобы остановить нападающего льва.

— И что же?

— Выстрел из него прозвучал бы очень громко.

— Ну и что?

— Миссис О'Трейди, я намекаю лишь на то, что картина, которую вы нам нарисовали, может быть всего лишь результатом ваших последующих размышлений о случившемся.

— Я слышала выстрел, упрямо повторила миссис О'Трейди.

— Это точно? Или это только теперь, когда вы знаете^ что мистера Палумбо застрелили, вам кажется, что вы слышали именно выстрел? Другими словами, миссис О'Трейди, может быть, логика мешает вашей памяти?

— Логика?

— Да. Если выпушена пуля и убит-человек, то, значит, в него стреляли. И если выстрел был, то вы должны были услышать его. И если вы его слышали, то, должно быть, приняли его за выхлоп или разрыв шины.

— Я уверена, что так и было.

— Миссис О'Трейди, а вы когда-нибудь слышали, как лопается шина?

— По-моему, да.

— И как вы тогда отреагировали? Вы испугались или не обратили внимания?

— Кажется, я тогда испугалась.

— И несмотря на то, что мистер Палумбо был убит из крупнокалиберного ружья, которое должно было очень громко выстрелить, вы только потом вспомнили, что слышали выстрел? Этот звук был похож на выстрел?

— Мне кажется, я все-таки слышала выстрел, — пожала плечами миссис О'Трейди.

— Может быть, и слышали, — улыбнулся Карелла. — Мы еще поговорим с кассиром на станции. В любом случае, миссис О’Грейди, вы оказали большую помощь. следствию.

—. Сэл. был очень приятным человеком, — печально произнесла миссис О'Трейди. — Очень.

Кассира на станционной платформе, рядом с которой находился магазин Палумбо, никак нельзя, было назвать приятным человеком. Это был капризный старый брюзга, с которым у детективов возникли проблемы, едва они подошли к его будке.

— Сколько?. — тут же спросил он.

— Чего сколько? — удивился Мейер.

— Вы что, надпись не можете прочесть? Говорите, сколько жетонов вам надо?

— г- Нам. не нужно никаких жетонов.

— Схема линии вон там на стене, — буркнул кассир. — Мне не платят за информацию.

— А за сотрудничество с полицией вам платят? — вежливо спросил Карелла.

— С кем?

— С полицией — Мейер взмахнул своим значком.

— Что там написано? У меня близорукость.

— Там написано "детектив".

— Да?

— Да.

— Ну ладно, что вам нужно?

— Мы хотим знать, как отсюда удобнее добраться до Карузерс-стрит в Калмс-Пойнте, — сказал Карелла.

— Чего-чего?

— Вы меня прекрасно слышали.

— Впервые слышу о такой улице.

— Потому что я ее только что придумал, — ухмыльнулся Карелла.

— гг Слушайте, вы что, шутить сюда пришли?

— Мы двое- студентов с вечеринки, — сказал Мейер. — Мы проиграли пари и теперь должны добыть медведя в спячке, и вы первый, который попался, нам за весь день.

* — Ха-ха, — мрачно-сказал кассир. — Очень смешно.

— Как вас зовут? — спросил Карелла.

— Квентин. Втянуть меня во что-нибудь, задумали? Я, знаете ли, государственный служащий. С вашей стороны будет просто подло сваливать на меня свои проблемы.

— Как ваше имя, мистер Квентин?

— Стэн. '

— Стэн Квентин? — недоверчиво переспросил Мейер.

— Да. А что? — Старик впился взглядом в лицо Мейера. — А вас как зовут?

Мейер, полное имя которого было Мейер Мейер — результат неудачной шутки своего родителя, — поспешно сказал:

— Ладно, оставим имена в покое, о’кей, мистер Квентин? Мы только хотим задать вам несколько вопросов о том, что произошло внизу на прошлой неделе. О’кей?

— Это когда прихлопнули того итальяшку? — спросил Квентин.

— Да, того итальяшку, — подтвердил Карелла.'

— И что? Я даже не знал его.

— Тогда откуда вам известно, что он был итальяшкой?

— В газете прочел. — Он повернулся к Мейеру. — А что плохого в имени Стэн Квентин, скажите на милость?

— Ничего. Тюрьму почти в вашу честь назвали.

— Да? Это какую же?

— Алькатраз[4].

Старик тупо вытаращился на Мейера.

— Не понял.

— Неважно. Расскажите лучше, как произошло это убийство.

— Рассказывать нечего. Того малого внизу застрелили, вот и все.

— Мистер Квентин, застрелили-то его с этой самой платформы, — сказал Мейер. — Насколько нам известно, и вы могли это сделать.

— Ха-ха.

— А почему бы и нет?

— Почему бы и нет! Да потому, что я с трех футов не разберу, что у вас на бляхе написано! Как, черт возьми, я могу застрелить человека, который был аж на другом конце улицы?!

— Вы, мистер Квентин, могли бы воспользоваться оптическим прицелом.

— Ну да! А еше я мог бы быть губернатором штата.

— А вы на платформе никого с ружьем не видели?

— Слушайте, — разозлился Квентин, — может, вы еще не поняли, но я вижу хреново! Вы еще не встречали человека с таким паршивым зрением!

— Тогда почему вы не носите очки? — поинтересовался Карелла.

— Еще чего, на фига мне так уродоваться! — совершенно серьезно ответил Квентин.

— Как же вы узнаете; сколько денег вам дают? — спросил Мейер.

— Подношу деньги к глазам.

— Так, давайте определимся четко, хорошо? Даже если кто-то и заходил сюда с ружьем, вы бы не разглядели, что у него в руках. Вы это имели в виду?

— По-моему, я выразился ясно, проворчал Квентин. — А что. значит — Алькатраз? Как это может быть названо в мою честь?

— Подумайте сами, мистер Квентин, — сказал Мейер. — У вас здесь есть расписание поездов?

— Компания не выпускает расписания, и вы это знаете.

— Я-то знаю. Но должны быть расписания для служащих? Разве вы не знаете, когда поезда приходят и уходят с этой платформы?

— Конечно, знаю.

— Может, и нам скажете?

— Может, и скажу.

— Так когда, мистер Квентин? А то нам не терпится вернуться к нашим делам.

— К каким таким делам?

— К вечеринке и нашему пари.

— Ха-ха.

— Ну так как?

— Вы хотите знать, во сколько приходит и отходит каждый поезд?

— Нет. Только поезда, которые следуют из центра около полудня. Как по-вашему, вы можете помочь нам информацией?

— Думаю, да, — ответил Квентин. — Значит, Алькатраз? Это где такое?

— На острове у побережья Сан-Франциско.

— Вроде бы об этом фильм был.

— Так оно и есть.

— Что они сделали? Использовали мое имя в картине?

— А вы напишите жалобу в кинокомпанию, — посоветовал Карелла.

— И напишу. Чей это фильм?

— Это был мюзикл компании "Метро-Голдвин-Майер", — сказал Мейер.

— Ха-ха, — сказал Квентин. — Нет, серьезно; кто сделал этот фильм?

— Парочка заключенных, — ответил Карелла. — В рамках программы перевоспитания.

— Я могу подать в суд на заключенного?

— Нет.

— Что же тогда делать?

— А ничего. Скажите спасибо, что эту дыру назвали в вашу честь, и успокойтесь. А в благодарность за это расскажите нам о поездах, о’кей?

— Ишь, умники нашлись, — мрачно сказал кассир. — Я понял это в ту же минуту, как вы подошли к будке.

— Поезда, — напомнил Мейер.

— О’кей, о’кей. По будням?

— По будням.

. — Около полудня?

— Около полудня.

— Есть один такой — приходит в одиннадцать сорок семь, отправляется через полминуты.

— А следующий?

— Прибывает в двенадцать ноль три.

— И уходит?..

— То же самое. Секунд через тридцать. Двери открываются, люди выходят, заходят, и поезд отправляется. По-вашему, это что, экспресс первого класса до Стамбула? Это надземная железная дорога.

— Мистер Квентин, как у вас со слухом?

— С чем?

— Со слухом. Вы не слышали выстрела около двенадцати в тот день, когда был убит мистер Палумбо?

— Какой это был день?

— Первое мая.

— Это только дата. Какой это был день недели?

— Вторник.

— Неделю назад?

— Завтра будет ровно неделя.

— Нет, ровно неделю назад я не слыхал никаких выстрелов.

— Спасибо, мистер Квентин, — поблагодарил Мейер. — Вы нам очень помогли.

— Вы знаете этих ребят из Алькатраза?

— Мы знаем многих ребят из Алькатраза, — усмехнулся Карелла.

— Передайте им, чтобы они сняли мое имя из картины, слышите?

— Обязательно передадим, — пообещал Карелла.

— Вот так-то!

Когда они спустились на улицу, Мейер спросил:

— Что скажешь?

— Я считаю, наш клиент пользовался глушителем/

— Я тоже так считаю.

— Ценные сведения, верно?

— Угу. М-да, это нам очень поможет.

— Ты знаешь, у меня от этого дела ум за разум заходит^

— Хочешь кофе?

— Нет, боюсь перебить аппетит. Я хочу еще раз поговорить с лифтером из дома Нордена, потом — с женщиной, которая присутствовала при убийстве Форреста, а потом…

— Давай пошлем кого-нибудь из наших маленьких помощников.

— Я хочу поговорить с ними сам.

— С чего это вдруг?

— Не доверяю полицейским, — ухмыльнулся Карелла.

Молодой блондинкой, вошедшей в отдел сыска, где Берт Клинг усердно изучал дело снайпера, была Синтия Форрест. В руке она держала большую черную сумку, а под мышкой — толстую папку, и она искала детектива Стива Кареллу якобы для того, чтобы передать ему лежащие в папке материалы. По ее собственному признанию, Синди была девятнадцатилетней девушкой, которой в июне должно исполниться двадцать, которая все видела и слышала, а кое-что и сама делала. Синди считала Стива Кареллу привлекательным мужчиной с романтической профессией — да, представьте себе, некоторым девушкам нравятся полицейские, — и хотя она знала, что он женат и скорее всего имеет кучу детей, ей казалось, что будет очень интересно снова с ним увидеться — брачное соглашение было для нее далеким н малопонятным культурным курьезом, как и для большинства девятнадцатилетних девушек, которым вот-вот должно исполниться двадцать. Она не знала, как бы отреагировал Карелла, встреться они снова, но сама она точно представляла, чего бы ей хотелось от этой встречи. Ее совершенно не волновал тот факт, что он женат и почти вдвое старше ее. Она видела в нем мужчину, привлекавшего своей животной энергией, довольно умного для полицейского и скорее всего видевшего и слышавшего куда больше ее, и уж. конечно обладавшего куда большим жизненным "опытом. Ее собственный' "жизненный опыт" ограничивался двумя случаями — первый раз на- заднем. сиденье машины, второй в постели на вечеринке в Нью-Эштоне. Она еще помнила имена обоих ребят, но в том-то и дело, что это были всего лишь ребята, а Стив Карелла — мужчина. Каким-то образом она чувствовала, что должна сделать "это" сейчас, до того, как выйдет замуж и свяжет себя детьми.

Она еще не советовалась с Кареллой по этому поводу, но считала это всего лишь незначительной мелочью. Она была крайне уверена в своей привлекательности и неотразимости того, что называется "юность". Синди не сомневалась, что Карелла сразу же понял ее намерения и теперь с радостью готов пойти навстречу и. у них вспыхнет восхитительный роман, который закончится через несколько месяцев, потому что, естественно, долго это продолжаться не может; но Карелла запомнит ее навсегда — девятнадцатилетнюю, которой скоро будет двадцать, которая разделила с ним нежные моменты страсти, обогатила его жизнь и вознаградила его своим пытливым молодым умом и послушным юным телом.

Чувствуя себя Элоизой, спешащей на свидание с Абеляром, она вошла в дежурку, рассчитывая застать там Кареллу, — и вместо этого обнаружила Клинга. Клинт сидел за столом, склонившись над бумагами. Солнечные лучи падалица него сквозь зарешеченное окно, золотя его светлые волосы. Мускулистый и загорелый, в белой рубашке с расстегнутой верхней пуговицей, он выглядел здоровым, красивым и молодым.

Синди возненавидела его с первого взгляда.

— Прошу прощения, — пробормотала она.

Клинт поднял голову.

— Да, мисс?

— Я бы хотела видеть детектива Кареллу.

— Его сейчас нет. Не могу ли я вам помочь?

А кто вы такой?

— Детектив Клинг.

— Здравствуйте. — Синди сделала паузу. — Вы сказали "детектив"?

— Да.

— Вы выглядите таким… — она запнулась, подыскивая слово пообиднее, — молодым. Я хочу сказать, для детектива.

Клинг сразу же почувствовал ее враждебное отношение и отреагировал соответствующим образом:

— Видите ли, дело в том, что я— сынок босса. Потому-то я так быстро продвинулся до детектива.

— Понятно. — Она оглядела комнату, раздраженная Клингом, комнатой, отсутствием Кареллы и вообще всем миром. — А когда он вернется? Карелла?

— Не сказал. Он сейчас на задании.

С противненькой сладкой улыбочкой Синди сказала:

— А вас, значит, оставили присматривать за лавкой? Как мило!

— Да, — ответил Клинг, — меня оставили присматривать за лавкой. — Он не улыбался потому что ему не понравилась эта маленькая сопля с се физиономией, словно взятой из "Сэтэдэй ивининг пост", и с ее студенческими замашками: — А пока я присматриваю за лавкой, что вам угодно, мисс? Я занят;

— Понятно.

— Что я могу для вас сделать?

— Ничего. Я подожду Кареллу, если не возражаете — Она уже открывала щеколду деревянного барьера, отделяющего комнату от коридора, как вдруг Клинг проворно вскочил со стула.

— Ни с места! — крикнул он;

— Что? — спросила Синди * удивленно раскрыв глаза.

— Не двигайтесь, мисс! — рявкнул Клинг и, к величайшему изумлению Синди, выхватил револьвер из' кобуры — на поясе и прицелился ей в сердце

— Ко мне! — скомандовал он. — Сумку не трогать!

— Да как вы смеете..

— Быстро! — подстегнул ее Клинг.

Она мгновенно повиновалась, потому что была уверена: еще секунда — и он ее застрелит. Ей доводилось слышать истории о полицейских, которые сходили с ума и начинали палитр во все, что движется. Еще она подумала — а вдруг это не полицейский, а бандит, который каким-то образом залез в участок?

— Все, что в сумке, высыпать на стол, — приказал Клинг.

— Слушайте черт возьми, что вы себе позво.

— Я сказал — высыпать на стол, — угрожающе повторил Клинг.

— Я подам на вас в суд, так и знайте, — холодно сказала Синди и перевернула сумку над столом.

Клинг быстро обследовал содержимое сумки..'

— Что в папке?

— Материалы для детектива Кареллы.

— На стол.

Она положила папку на стой. Клинг развязал тесемки, сунул руку в папку и пошарил внутри. Он продолжал целиться в грудь Синди, и она смотрела на него с растущим раздражением.

— Ну что, все в порядке? — наконец. спросила она.

— Поднимите руки над головой как можно выше.

— Слушайте, я не обязана…

— Мисс, — угрожающе произнес Клинг, и она подняла руки.

— Еще выше.

— Зачем?

— Вообще-то надо было бы вас обыскать, но ограничусь осмотром.

— У вас будут большие неприятности; — пообещала Синди и вытянула руки к потолку. Клинг быстро осмотрел ее тело, ища спрятанное под одеждой оружие. Он увидел только стройную молодую фигуру в белом свитере и прямой черной юбке. И никаких необъяснимых выпуклостей.

— Хорошо, можете опустить руки. Что вам нужно от Кареллы?

— Я хотела передать ему эту папку. А теперь, предположим, вы объясните…

— Мисс, пару лет назад к нам сюда пришла девушка и спросила Стива Кареллу, который был на задании. Никто из нас не мог ей помочь. Она заявила, что хочет подождать Стива, открыла дверь в барьере — точно так же, как это сделали вы, — а потом вытащила револьвер тридцать восьмого калибра, и следующее, что мы узнали, — это то, что она собирается убить Кареллу.

— И какое отношение это имеет ко…

— Мисс, хоть я всего-навсего сынок босса и тупой фараон, но та дамочка так нас напрягла, что вспомнить страшно. И я уже достаточно пуганый, чтобы не"гулять под дождем, да еще когда вокруг молнии.

— Понятно. И вы проделываете это с каждой девушкой, которая попадает к вам в участок? Вы их лапаете?.

— Я вас не лапал!

— Вы со мной закончили?

— Да.

— А теперь можете сами себя отлапать, — Синди отвернулась и начала собирать свои веши обратно в сумку.

— Позвольте, я вам помогу, — предложил Клинг.

— Мистер, лучше держитесь от меня подальше. У меня нет револьвера тридцать восьмого калибра, но если вы еще хоть один шаг сделаете, я стукну вас по голове туфлей.

— Слушайте; скажем прямо, вы не излучали…

— В жизни не сталкивалась с такими…

— …доброжелательности, когда сюда вошли. У вас был раздраженный вид, и я автоматически…

— …подозрительными, грубыми и — невыносимыми манерами…

— …решил, что вы…

— Замолчите, когда я говорю! — крикнула Синди.

— Ну вот что, — сердито сказал Клинг. — Это полицейский участок, а я — полицейский, и…

— Тоже мне — полицейский! — презрительно фыркнула Синди.

— Вы хотите, чтобы я вас вышвырнул отсюда? — угрожающе спросил Клинг.

— Я хочу, чтобы вы извинились!

— Да, конечно, у вас есть все шансы.

— Послушайте, что я вам скажу, мистер Сынок Босса! Если вы думаете, что гражданин…

— Я не сынок босса!

— Вы же мне сами так сказали!

— Только потому, что вы так задирали нос…

— Я задирала нос? Я…

— Я не привык, чтобы семнадцатилетние малолетки…

— Мне девятнадцать! Черт бы вас побрал, мне двадцать!

— Вы бы уж решили поточнее, сколько вам лет! — крикнул Клинг, и тут Синди взмахнула сумкой, целясь ему в голову. Клинг инстинктивно вскинул руку, и все барахло, которое Синди так тщательно собирала, высыпалось из сумки, разлетевшись по всей комнате.

Они застыли на месте, словно содержимое сумки представляло собой надвигающуюся на них лавину. Сигареты, спички, помада, тени для век, темные очки, расческа, записная книжка, пузырек с таблетками, чековая книжка, пудреница, еше одни спички, пакетик жевательной резинки, пустая сигаретная пачка, обрывок желтой бумаги с какой-то надписью, массажная щетка, щипчики для ресниц, еще две расчески, пачка салфеток, скомканный носовой платок, еще одни спички, пустой пузырек, два карандаша, бумажник, шариковая ручка, три монетки, несколько пустых целлофановых пакетов и косточка персика — все это высыпалось из сумки и раскатилось по полу между ними.

Синди молча встала на колени и, не глядя на Клинга, начала собирать вещи в сумку. Потом встала, взяла со стола папку, сунула ее Клингу и ледяным тоном сказала:

— Позаботьтесь, пожалуйста, чтобы детектив Карелла получил это.

Клинг взял папку.

— Что ему передать? От кого это?

— От Синди Форрест.

— Слушайте, я прошу прощения за…

— Детектив Клинг, — четко и раздельно выговаривая слова, произнесла Синди. — Я в жизни не встречала такого подонка, как вы.

Потом повернулась и вышла из комнаты.

Клинг посмотрел ей вслед и пожал плечами. Положив папку на стол Кареллы, он неожиданно вспомнил, что имя Синтии Форрест попадалось ему по крайней мере в двух протоколах, понял, что это дочь убитого Энтони Форреста, хотел было догнать ее, но передумал и хлопнул папкой по столу.'

— Ну и черт с ней!

В папке не было столько барахла, сколько в сумке Синди, но там находилось множество материалов об се отце, большая часть из которых относилась ко времени его учебы в Рамсийском университете — несколько его курсовых работ, фотографии с футбольной командой, табели успеваемости, тетрадь и так далее в том же духе. Карелла не смог ознакомиться, с содержимым папки до следующего утра, так как дела задержали его в городе на весь день, а потом он поехал прямо домой.

Вообще-то в папке не было ничего такого, что могло бы помочь ему в расследовании. Пожалуй, кроме одной, веши.

Это была потрепанная и пожелтевшая театральная программка.

На обложке было написано:

"Общество Парика и Котурна" представляет пьесу Юджина О'Нила в одном акте "ДОЛГИЙ ПУТЬ домой"

На левой стороне разворота программки давалось описание деятельности университетской театральной труппы и добрые пожелания в ее адрес от студентов выпуска 1940 года. На последней странице обложки была помещена реклама университетского кафетерия.

Но. правая сторона разворота программки состояла из следующей печатной информации:

В тот же вечер, когда детектив Стив Карелла ужинал со своей женой Тедди и близнецами, Марком и Эйприл человек по имени Руди Фенстермахер вышел из метро и направился к своему дому в Маджесте.

До дома он так и не. дошел, потому что пуля от патрона "ремингтон-308" попала ему в голову и убила наповал.

Следующее утро Карелла начал со скандала.

Вообще-то по натуре он не был скандалистом и вдобавок очень хорошо относился к Берту Клингу. Но сейчас он орал именно на Клинга, да так, что его было слышно на первом этаже: в раздевалке для патрульных.

— И ты называешь себя полицейским! — кричал он. — Что это за полицейский, который…

‘ — Ну не догадался посмотреть, о’кей? — развел руками Клинг. — Она сказала, что это для тебя и…

’ — А я-то думал, ты тоже занимаешься этим делом!

— Так и есть, — терпеливо сказал Клинг.

— Тогда почему ты не…

— Да откуда мне было знать, что в этой папке?!.

— Но ведь она дала эту папку тебе, так?

— Она сказала, что это для тебя.

— И поэтому ты даже не заглянул…

— Я пощупал, что там внутри. Когда она вошла…

— Ты… что ты сделал?

Сунул руку в папку и пошарил там.

— За каким чертом?

— Проверить — нет ли у нее с собой, револьвера.,

— У, кого?

— У Синтии Форрест.

— Револьвера? У Синтии Форрест?

— Да…

— С чего ты взял, что у Синтии Форрест…

— Она вошла и спросила тебя. Я сказал, что тебя нет, а она говорит — я подожду, и начинает открывать барьер. И тут я вспомнил, что случилось в тот раз с Вирджинией Додж, и подумал — а вдруг она тоже задумала продырявить твою башку? С того и взял. О'кей?

— О Боже, — сказал Карелла.

— Поэтому я пошарил у нее в папке, заглянул в сумочку, а когда увидел, что все чисто, взял папку и положил тебе на стол, а потом мы с ней немного повздорили.

— И ты так и не заглянул в папку?

— Нет.

— Тьфу!

— Слушай, я знаю, что я — всего лишь начинающий по сравнению с таким великим.:.

— Кончай.

— г-…детективом, как ты, — на я только начал заниматься этим делом и не знаю половины этих людей, и у меня нет обыкновения шарить по чужим вещам. И если…

— Мейер, принеси ему полотенце, слезы утереть.

— …ты собираешься раздуть это в дело государственного масшта…

— Вчера вечером убили человека! — взорвался Карелла.

— Знаю, Стив, — кивнул Клинг. — Но в этой чертовой программке есть много других имен. И пока мы тут спорим, что я сделал и чего не сделал, может быть, в этот момент наш снайпер целится в кого-нибудь еще. — Клинг перевел дыхание. — Ну что, дальше будем собачиться или возьмем телефонный справочник и попробуем найти кого-нибудь из списка?

— Милый ты мой, да ради этой информации мы с Мейером приперлись сюда в семь утра после того, как провели всю ночь с семьей Руди Фенстермахера, которого убили вчера вечером только потому, что…

— Стив, отстань от меня! Я не виноват в том, что случилось прошлым вечером!

— Может быть, и нет! — сердито выкрикнул Карелла.

— Без всяких "может быть"!

— О’кей. Просто я хочу сказать, что мы начали отслеживать имена из программки с той самой минуты, как я нашел ее на столе. В той пьесе участвовало одиннадцать человек, и шестеро из них уже мертвы. Из оставшихся пятерых нам удалось найти двоих мужчин. Третий мужчина в телефонной книге не значится, а обе женщины скорее всего вышли замуж и переменили фамилии. Мы уже связались с университетом, и если им повезет, нам позвонят. Кроме того, мы позвонили тем двоим, чье местонахождение нам известно, и они нас ждут. Как ты думаешь, если я дам тебе имя и адрес, ты сумеешь найти нужный дом и задать несколько вопросов о…

ч- Слушай, Стив, — нахмурился Клинг, — это уже слишком!

— Этого человека зовут Томас Ди Паскуале. Он играл Толстого Джо в пьесе О’Нила. — Адрес — Сервантиус-стрит, четыреста девятнадцать. Это рядом, в Айсоле. Он тебя ждет.

— Что именно тебя интересует?

— Я хочу знать, что произошло в тысяча девятьсот сороковом году.-

Томас Ди Паскуале жил в шикарном доме в районе Саут-Сайд. Когда Клинг позвонил в квартиру, из-за двери послышалось: "Открыто, входите!" Клинг повернул ручку, открыл дверь и оказался в просторной прихожей, застеленной толстым ковром, из которой была видна гостиная и человек в шелковом халате, говоривший по телефону.

Ди Паскуале, двадцать лет назад игравший в любительском спектакле Толстого Джо, выглядел теперь высоким и худощавым; на вид не старше-сорока. Клинг вошел в квартиру, закрыл за собой дверь и остановился на ' пороге гостиной. Не глядя на Клинта и не прекращая разговора, Ди Паскуале указал на стул напротив, закурил сигарету, на секунду умолк, слушая своего собеседника на другом конце провода, и закричал в трубку:

— Нет, Гарри, постой! На этом мы ставим точку. Говорить больше не о чем!

Клинг уселся напротив Ди Паскуале, делая вид, что не прислушивается к разговору.

— Нет, Гарри, но когда ты предлагаешь какие-то вшивые сорок тысяч парню с таким положением и репутацией, говорить нам больше не о чем. Так что извини, Гарри, но я очень занят и опаздываю в контору…

Клинг закурил, пока Ди Паскуале несколько минут слушал Гарри.

— Да? Но тогда, Гарри, я хочу услышать серьезные предложения. Кто? И это, по-твоему, сценарист? По мне, так этот французишка — просто дешевка. Он даже английского толком не знает, а ты хочешь, чтобы он написал сценарии о Диком Западе! Господи, Гарри, не сходи с ума!

Он прикрыл трубку ладонью и посмотрел на Клинга.

— Привет. Если хотите, на кухне есть кофе.

И тут же продолжал в трубку:

— Какое мне дело, что он получил награду Французской. Академии! Засунь ее знаешь куда? Слушай, да мне плевать, кого ты можешь нанять за свои сорок тысяч. Если хочешь, чтоб какой-то педик накропал тебе сценарий о Диком Западе, то давай, дело твое. — Ди Паскуале замолчал. — Что значит — сколько? Я хочу услышать разумное предложение. Начни хотя бы со ста тысяч, а там можно и поторговаться. — Он снова прикрыл трубку. — На кухне есть кофе.

— Я уже завтракал.

— Ну, если все-таки захотите, то на кухне ость. Что значит — он никогда в жизни не зарабатывал ста тысяч?! Да он в прошлый раз получил сто двадцать пять от "Метро", а до этого — сто пять от "Фокс"! Гарри, давай поговорим серьезно и не будем терять время попусту. Ну и что? Кто? Гарри, какое мне дело до Клиффорда Одетса? Он не мой клиент, и, кстати, ты считаешь, что Клиффорд Одетс может- написать вестерн? Ну что ж, прекрасно. Если, по-твоему, Клиффорд Одетс может вообще что-нибудь написать, то валяй, найми Клиффорда Одетса. Да, и посмотрим, во что тебе это обойдется! Что? Нет. Не-ет, мы начинаем со ста тысяч и точка. Да-да, подумай, Гарри, и перезвони. Я скоро уезжаю в контору. Прошу тебя, не начинай эту старую песню по новой. Да мне наплевать, что у тебя нет Лиз Тейлор в картине, да и откуда ей там быть? Поставь — Лиз Тейлор перед камерой без текста, и посмотрим, что она тебе изобразит. Ты перезвонишь? Сколько? Семьдесят пять? Не смеши меня! Да если я ему позвоню и предложу семьдесят пять, знаешь, что он сделает? Он пошлет меня к черту и тут же переметнется к Уильяму Моррису. Я не могу себе этого позволить. Да-да, подумай об этом. Ко мне пришли. Что? Да, шесть голых блондинок, а ты как думал? Мы тут на востоке знаем, что. к чему. Перезвони мне; ладно? Я не пытаюсь тебя надуть, поверь мне,

Имеются в виду. кинокомпании "Метро-Голдвнн-Маер" и "XX век Фокс".

детка; разве я когда-нибудь подсовывал тебе темную лошадку? Этот парень пишет как волшебник, фильмы, можно снимать прямо с листа, тебе даже актёры не понадобятся… Хорошо, созвонимся, пока, детка, да, в конторе, пока… конечно, подумай… да, отлично поговорили, пока.

Ди Паскуале бросил трубку и повернулся к Клингу:

— Этот болван за всю свою жизнь ни одного хорошего фильма не сделал. Хотите кофе?

— Спасибо, я позавтракал.

— Ну, еще от одной чашки-то не умрете? — Ди Паскуале вскочил и вышел на кухню. Через плечо, он спросил: — Как вас зовут?

— Детектив Клинг! — крикнул Клинг ему вслед.

, — Вы довольно-таки молоды для детектива, а?

— Нет, есть люди моего возраста, которые…

— Где это вы так загорели? — крикнул Ди Паскуале с кухни.

— В отпуске. Только вчера вышел на работу.

— Тебе чертовски идет, парень. Вообще блондинам очень идет загар. А я краснею, как рак. Тебе со сливками*и с сахаром?

— Да.

— Сейчас принесу. Он предлагает семьдесят пять тысяч! Я ему не вру — стоит мне позвонить сценаристу с подобным предложением, и он пошлет меня подальше. — Ди Паскуале вошел в комнату, таща поднос с кофейником, чашками, сливками и сахарницей, и поставил его на стол. — А может, хочешь выпить? Или еще слишком рано? И вообще, черт возьми, который час?

' Девять тридцать, мистер Ди Паскуале.

— Знаешь, во сколько он мне позвонил тот тип? Который с тобой работает.

— Карелла?

— Да, он самый. В половине восьмого 7- среди ночи! Когда я проснулся, было так темно, что я подумал, что ослеп. — Ди Паскуале рассмеялся и разлил кофе по чашкам. — Ну ладно, что вам от меня нужно?

— Мистер Ди Паскуале, вы принимали участие в пьесе "Долгий путь домой" в тысяча девятьсот сороковом году в Рамсийском университете?

— Что-о-о?

— Вы принимали участие..

— Да-да, я слышал, но Боже мой, где вы это раскопали? Это было еще до начала времен. Когда вокруг бродили динозавры…

— Но вы участвовали в этой пьесе?

— Конечно. Я играл Толстого Джо, бармена. И надо сказать, довольно неплохо. Я тогда хотел стать актером, но был слишком толстым, понимаешь? Когда я закончил колледж, то начал ходить по студиям, и везде мне говорили*, что я слишком толстый. И тогда-я сел на диету. Посмотри на меня теперь ' настоящий. слабак' — девяносто семь фунтов! Меня теперь ветром сдувает. Но самое смешное то, что, когда я похудел, мне расхотелось быть актером. И что я-теперь? Агент! И мне каждый Божий день приходится актерствовать по телефону больше, чем если бы. я был профессиональным актером. Так что там насчет пьесы? Пей свой кофе

— Мистер Ди Паскуале вы помните кого-нибудь из тех, кто в’ ней участвовал?

— Только одного. Вернее, одну. Штучку по имени Элен Стразерс. Да-да, это было нечто… Прекрасная девушка, прекрасная. Интересно, что с ней сейчас?

— Вы помните человека по имени Энтони Форрест?

— Нет.

— Рэндольф Норден?

— Рэндольф Норден… минутку… да-да, помню. Он играл шведа.

— Мистер Ди Паскуале, вы читаете газеты?

— Конечно. "Върайети", "Голливуд репортер"…

— А ежедневные?

— "Голливуд репортер" ежедневная.

— Я хотел сказать — помимо профессиональных?

— Конечно.

— Мистер Ди Паскуале, вы читали какую-нибудь газету, где рассказывалось о снайпере, который на сегодняшний День убил уже шесть человек?

— Конечна

— А вы знаете, что Рэндольф Норден был…,

— О, Боже мой, Рэндольф Норден! — воскликнул Ди Паскуале, хлопнув себя по лбу. — Господи Иисусе, как же мне в голову не пришло! Конечно, черт возьми! Его убил этот псих? Так вот почему вы здесь? Что случилось? Кто это сделал?

— Пока что мы не знаем. Я упомянул Рэндольфа Нордена только потому, что вы его вспомнили. Но, мистер Ди Паскуале, похоже, что эти убийства совершаются по системе.

— Не говорите мне, — простонал Ди Паскуале, возводя глаза к потолку.

— Что?

— Что он охотится за всеми, кто участвовал в пьесе.

— Сэр, мы считаем, что это вполне возможно.

— Так я и знал.

— Откуда вы это знали, мистер Ди Паскуале?

— Как откуда? Милый мой, я продаю киносценарии с тех. самых пор, когда ты еще ходить не умел. Откуда же еще? Какой-то чокнутый вбил себе в голову перестрелять всех, кто играл, в этой чертовой пьесе. Естественно. Яснее ясного.' Он уже хлопнул Элен Страэерс?.. Потому что, поверь мне, это было бы. ужасно. Это была прекрасная девушка. Хотя. кто знает, может, она со временем, стала стервой, а? Кто знает?

— Не похоже, чтобы вы были напуганы…

— Напуган? То есть?

— Ну как же, если он убивает всех, кто был в этой пьесе…

— Меня? Вы имеете в виду меня?

— Вы ведь участвовали в пьесе?

— Да, но…

— Вот видите.

Да нет же. — Ди Паскуале некоторое время сверлил Клинга взглядом, а потом спросил: — Да?

— Может быть.

— П-с-с-с.

г- Как по-вашему, кто мог это сделать?

— Выпейте еше кофе.

— Спасибо.

— Кто мог это сделать? Вы сказали — шестеро? А кого убили?

— Энтони Форреста. По-моему, вы сказали, что не помните его?

— Нет, что-то не припомню.

— Рэндольф Норден.

— Да.

— Бланш Леггиджер.

— Бланш Леггиджер… нет, не помню.

— Сальваторе Палумбо.

— О, конечно.

— Вы знали его?

— Да, маленький итальянец-иммигрант, прирожденный актер. Он ходил на курсы английского по вечерам, и как-то раз после занятий забрел на репетицию. И так получилось, что нам был нужен кто-нибудь для эпизодической. роли, забыл, для какой. И вот этот коротышка, который едва говорил по-английски, отлично справился с ролью, хотя должен был играть англичанина. Это было здорово, когда он со своим диким итальянским акцентом изображал кокни. Смешной парень. Значит, его убили? Жаль. Это был приятный маленький человечек. — Ди Паскуале вздохнул. — Кто еще?

— Человек по имени Эндрю Маллиган.

— Да, я читал — о нем. Я не понял, что это был тот парень из пьесы.

— И-вчера вечером — Руди Фенстермахер.

— Получается пять, — сказал Ди Паскуале.

— Нет, шесть, — поправил Клинг.

— Норден, так?

— Да, и Форрест, Леттиджер…

— И этот малыш итальянец…

— г Четверо. Плюс Маллиган и Фенстермахер. Итого — шестеро.

— Да, вы правы.

— Не могли бы вы рассказать немного о пьесе?

— Мы ставили ее на сцене со зрителями вокруг, — пожал плечами Ди Паскуале. — Все мы были очень молоды… ну, вы знаете, как это бывает. Мы все, кроме итальянца, как его звали?

— Палумбо.

— Да, ему было лет тридцать пять. Но все остальные были детьми, и, по-моему, спектакль получился паршивый. По правде говоря, я его почти не помню. Кроме этой Элен Стразерс, она играла одну из шлюх, и на ней была такая блуза с глубоким вырезом. Интересно, что с ней сейчас?

— Мы пытаемся ее разыскать. Мы даже не знаем, вышла ли она замуж, понимаете? Или уехала из города.

— Никогда не видел ее ни до пьесы, ни после. Ну, может быть, сталкивались в коридорах между занятиями, "привет-пока", что-то в этом роде.

— Мистер Ди Паскуале, вы закончили университет?

— Конечно. А что, по моему выговору не похоже, что я окончил колледж?

— С этим у вас все в порядке, сэр.

— Только не надо пудрить мне мозги. Я знаю, что по моей речи этого не скажешь. Но в кинобизнесе полно неотесанных болванов. Если бы я разговаривал как выпускник колледжа, они бы все перенервничали. От меня хотят, чтобы я разговаривал, как портной, — и ради Бога,- он пожал плечами. — Послушай, я все еще могу цитировать Чосера, но кому нужен Чосер в кинобизнесе? Процитируйте Чосера в кабинете продюсера, и он пошлет за ребятами в белых халатах. Да, я закончил колледж, выпуск тысяча девятьсот сорок второго года.

— Вы служили в армии?

— Нет. У меня повреждена барабанная перепонка.

— Расскажите еще что-нибудь о пьесе.

— Что именно? Это была маленькая университетская постановка. Мы сами распределили роли, сами отрепетировали ее, сами в ней играли, сами решили ее поставить. Конец.

— Кто руководил постановкой?

— Факультетский профессор, не помню, как его звали… нет, минутку…. Ричардсон. Профессор Ричардсон! Ну надо же, чего только не вспомнишь!* Это было более двадцати лет назад. — Ди Паскуале умолк. — А вы уверены, что кто-то пытается… — он пожал плечами. — Двадцать лет — это очень долгий срок. Я имею в виду, надо чертовски сильно обидеться, чтобы ждать двадцать лет.

— Сэр, вы не помните, во время репетиций были какие-нибудь ссоры?

— Обычная ерунда, ничего особенного. Вы знаете актеров — даже профессионалы вечно носятся со своим "я", а любители еще хуже. Но я не помню никаких крупных скандалов. Ничего такого, что могло бы тянуться двадцать лет.

— А как насчет профессора Ричардсона? С ним все ладили?

—’Да, безобидный малый. В голове пусто, но мухи не обидит.

— Значит, вы не вспомните ничего такого, что могло бы вызвать столь бурную реакцию?

Ничего. — Ди Паскуале замолчал, размышляя. — Вы считаете, этот тип взялся за нас всерьез?

— Мы исходим* из этого предположения, мистер Ди Паскуале.

— И что же будет со мной? Я могу получить защиту полиции?

— Если хотите.

— Да, хочу.

— Вы ее получите.

— П-с-с-с.

— И еще одно, мистер Ди Паскуале.

— Знаю-знаю. Не уезжать из города.

— Именно это я и хотел сказать, — улыбнулся Клинг.

—* Ну конечно, а что еще ты мог сказать? Малыш, * я в кинобизнесе уже давно. Зачитал все сценарии и видел все фильмы. Не нужно особого ума, чтобы догадаться.

— О чем?

— Что если кто-то задумал перестрелять всех, кто участвовал в пьесе… Как по-вашему, что это означает? Что этот "кто-то" вполне может быть одним из участников пьесы. Так ведь? О’кей, я. не буду уезжать из города. Когда вы пришлете охрану?

— Я пришлю полицейского через полчаса. Но должен Вам сказать, мистер Ди Паскуале; что убийца может напасть без предупреждения и с расстояния. Я не уверен, что наша защита…

— Это все-таки лучше, чем ничего, — сказал*Ди Паскуале. — Ну ладно, парень, ты со мной закончил?

— Дац я думаю…

— Отлично, — перебил Ди-Паскуале, ведя его к двери. — Если не возражаешь^ я чертовски тороплюсь. Тот парень будет звонить мне в контору, а у меня на столе миллион бумаг, спасибо, что пришел и поболтал со мной, о’кей? Я буду ждать полицейского, пришли его сюда до того, как я уйду, а? Отлично, приятно было с тобой познакомиться, не бери в голову, детка, пока!

И дверь захлопнулась за Клингом.

Глава 12

Дэвид Артур Коэн оказался хмурым маленьким человечком, который зарабатывал на жизнь смехом.

Он работал в однокомнатной конторе на четырнадцатом этаже небоскреба на Джефферсон-авеню, где хмуро поздоровался с детективами, предложил им выпить и спросил:,

—’ Вы ‘по поводу этих убийств, не так ли?*

— Так, мистер Коэн, — . ответил Мейер.

Коэн кивнул. Это был худой человек с карими глазами, с глазами, в глубине которых застыло болезненное и страдальческое выражение. Он был почти таким же лысым, как и Мейер, и оба они, сидя по разные стороны стола друг против друга, напоминали пару бильярдных шаров, а Карелла, расположившийся между ними. в торце стола, — игрока, прикидывающего, куда бы их лучше загнать.

— Я все понял после убийства Маллигана, — сказал Коэн. — До этого я узнавал и другие имена, но после смерти Маллигана до меня дошло окончательно. Я понял, что он охотится за всеми нами.

— Вы поняли это. когда был убит Маллиган? — переспросил Мейер.

— Да.

— Это значит — почти неделю назад, мистер Коэн.

— Знаю.

— Почему же вы не позвонили в полицию?

— Зачем?

— Чтобы сообщить нам о своих подозрениях.

— Я очень занят.

— Это понятно, — сказал Карелла. — Но вряд ли вы настолько заняты, чтобы нс побеспокоиться за свою жизнь.

— Никто меня не застрелит.

— Нет? У вас есть гарантия?

— Вы что, пришли сюда спорить? Для этого я слишком, занят.

— Мистер Коэн, почему вы нам не позвонили?

— Я же сказал, я занят.

— Чем это вы так заняты?

— Я юморист.

— Что это значит?

— Я сочиняю остроты.

— Для чего? Для кого?

— Для карикатуристов.

— Для комиксов?

— Нет, для карикатур. Вроде тех, что в журналах. Я сочиняю к ним подписи.

— Дайте-ка сообразить, — сказал Карелла. — Вы работаете с карикатуристом, который…

— Я работаю со многими карикатуристами.

— Значит, вы работаете со многими карикатуристами, которые присылают вам рисунки, а вы придумываете к ним подписи. Так?

— Нет, это я посылаю им подписи, а они делают рисунки к ним.

— К подписям?

— Это посложнее, чем просто придумать подпись.

— Я все-таки не. понимаю.

— Видите вот эту картотеку? — спросил Коэн, указывая на стену перед собой. — В ней полно идей для карикатур. Я сочиняю подписи, а потом посылаю целую партию одному из карикатуристов из моего списка. Они читают подписи, и если им понравится несколько или хотя бы одна, то они оставляют ее, делают по ней набросок и показывают редактору отдела юмора в журнале или в газете. Если редактор одобрит его, художник делает окончательный вариант, получает чек и высылает мне мою долю.

" — Это сколько?

— Я получаю десять процентов от гонорара художника. — Коэн посмотрел на детективов, увидел, что они все еще не понимают, и сказал: т- Позвольте, я вам покажу. — Он повернулся на вращающемся кресле, выдвинул один из* картотечных ящичков и вытащил оттуда толстую пачку маленьких белых карточек, размером приблизительно три на пять дюймов. — На каждой карточке напечатана идея рисунка и подпись к нему, — пояснил Коэн. — Видите? В левом углу номер — каждая карточка пронумерована, а внизу мое имя и адрес.

Он протянул им несколько карточек. Мейер и Карелла склонились над столом и прочли на ближайшей:

№ 702

Прохожий останавливается у забастовочного пикета у ворот спичечной компании "Эксцельсиор" и спрашивает:

- Ребята, спичек не найдется?

Дэвид Артур Коэн Джефферсон-авеню, 1142 Айсола

— И вы рассылаете это карикатуристам? — удивился Карелла.

— Да, — кивнул Коэн. — Вот удачная, посмотрите.

Карелла посмотрел.

№ 708

Бар. Двое посетителей яростно дерутся. Все остальные сидят за стойкой и смотрят боксерский матч по телевизору.

Без слов.

Дэвид Артур Коэн Джефферсон-авеню, 1142 Айсола

— Смешно, — заметил Мейер.

Коэн хмуро кивнул.

— А вот следующая. Иногда это как лавина: только придумаешь одну, как в голову сразу приходит вторая, почти на ту же тему. Вот, посмотрите.

Л& 709

Уборщица в телевизионной студии с удивлением смотрит на экран телевизора, где видит себя, убирающую студию:-Без слов.

Дэвид Артур Коэн Джефферсон-авеню, 1142 Айсола

— Не понял, — озадаченно нахмурился Мейер.

. — Ну, либо вы их понимаете, либо нет, — .пожал плечами Коэн. —

А вот одна из моих любимых.

Л& 712

Машина с телефоном. На заднем сиденье развалился пьяный в смокинге, в полном "ауте". Шофер отвечает на звонок:

— Он только что вышел. Не могли бы вы перезвонить попозже?

Дэвид Артур Коэн Джефферсон-авеню, 1142 Айсола

— И вы занимаетесь этим весь день? — спросил Карелла.

— Весь день.

— И сколько штук вы придумываете за день?

— Это уж как пойдет, — ответил Коэн. — Иногда получается по двадцать-тридцать в день. А иногда сидишь целый день за машинкой, и ничего не лезет в голову.

— И все карикатуристы пользуются услугами…

— Не все, но большинство. Я регулярно снабжаю подписями около дюжины художников. В данный момент у меня на рынке… сотни две в обороте. Я имею в виду подписи, по которым делаются наброски. Я довольно неплохо на этом зарабатываю.

— С ума сойти можно, — пробормотал Мейер.

— Очень даже неплохо, — повторил Коэн.

— И вам нравится этим заниматься? — спросил Карелла.

На какое-то время все трое забыли, что они встретились в конторе, чтобы поговорить о шести убийствах; в данный момент Коэн был профессионалом, рассказывающим о своей работе, а Мейер и Карелла — профессионалами в другой области, увлеченными деталями его работы.

— Иногда бывает скучновато, — признался Коэн. — Когда нет идей. Но обычно нравится.

— А вас самих смешат ваши шутки? — спросил Карелла.

— Очень редко.

— Как же тогда вы узнаете, что смешно, а что нет?

— А я и не знаю. Я просто их придумываю и надеюсь, что кому-нибудь они покажутся смешными. — Он пожал плечами. — Надо думать, у меня хорошо получается, потому что я продаю очень много подписей. В том числе и лучшим журналам.

— Никогда еще не встречал профессионального юмориста, — .слегка склонив голову набок, сказал Мейер.

— А я — детектива, — ответил Коэн, и все трое неожиданно вспомнили, зачем, они здесь собрались, и превратились в двух детективов и в человека, связанного с шестью убийствами. Прошло полминуты, прежде чем Мейер нарушил молчание

— Мистер Коэн, вы можете рассказать нам о тон пьесе?

— Вряд ли я смогу много рассказать. Я участвовал в ней от нечего делать. В то время я заканчивал гуманитарный колледж, еще не определил, чего я хочу, и поэтому экспериментировал. Я валял дурака в этой труппе около года.

— В спектаклях играли?

— Конечно, играл. Еще написал несколько пародий для нашего ревю.

— Когда это было?

— Уже после "Долгого пути домой", кажется, в тысяча девятьсот сорок первом году.

— Что вы можете сказать о ваших партнерах по пьесе О'Нила?

— Это было так давно…

— Что-нибудь из ряда вон выходящее? Какой-нибудь инцидент? Драка? Спор на повышенных тонах?

— Насколько я помню, нет. Все было нормально.

— В пьесе принимали участие только три девушки, — сказал Карелла. — С ними не было каких-нибудь неприятностей?

— Каких?

— Ну, допустим, два парня положили глаз на одну и ту же девушку…

— Нет, ничего подобного не было.

— И ничего Необычного?

— Кажется, нет. Это был обычный студенческий спектакль. Мы все хорошо ладили между собой, — Коэн замолчал, а потом добавил: — После спектакля даже устроили вечеринку.

— А на вечеринке не было чего-нибудь необычного?

— Нет.

Кто на ней присутствовал?

" * * ^ Исполнители, другие участники постановки и профессор Ричардсон с факультета. Но он ушел рана

— А вы остались?

— Да, до. самого конца.

— Это до скольких же?

— Точно, не помню. До утра.

Кто еще с вами оставался?

— Нас было, пятеро или шестеро, — .пожал плечами Коэн. — ^ Кажется, шестеро.

г- Кто?

— Трое ребят и три девушки.

— Кто были эти девушки?

^7 Все трое из спектакля. Элен Стразерс и двое других.

— А ребята?

— Тони Форрест, Рэнди Норден и я.

— Все обошлось без происшествий?

* — Конечно. Послушайте, мы были всего лишь подростками. Потискались немножко в разных комнатах.

— Что было потом, мистер Коэн?

— Потом мы разошлись по домам.

— Хорошо. Чем вы занимались после окончания колледжа? В армии служили?

— Да.

— В каких войсках?

— В пехоте.

- Какое у вас было звание?

— Капрал.

— Чем вы занимались?

Коэн замялся.

— Я… — он пожал плечами. — Я же сказал… служил в пехоте.

— Но что именно вы. делали в пехоте?

— Я был снайпером, — нерешительно произнес Коэн, — и в комнате наступила полная тишина. — Я понимаю; как это звучит.

— И как, по-вашему, это звучит, мистер Коэн?

— Не такой уж я идиот, чтобы не понимать, что человек, совершивший* все эти убийства… снайпер.

— Да, тут вы правы.

— Я не притрагивался к винтовке с. тех пор, как демобилизовался в тысяча девятьсот сорок шестом году, — сказал Коэн. — Я больше не желаю видеть эти ружья!

* — ‘ Почему?

— Потому что мне было противно убивать людей из засады.

— Но тем не менее вы были профессиональным стрелком?

— Да.

— А сейчас вы стрельбой не занимаетесь?

— Я же сказал вам…

— Я имею в виду охоту или спорт.

— Нет.

— Пистолет?

— Нет.

— Вы когда-нибудь пользовались оптическим‘прицелом?

— Да, в армии… — Коэн умолк. — Я здесь совершенно ни при чем. Если я когда-нибудь и говорю о смерти, то подразумеваю карикатуру, от которой можно помереть со смеху.

— И все?

— Все.

— Мистер Коэн, — сказал Мейер, — где вы живете?

— В центре. Рядом с "Колизеем".

— Если вы не против, мы бы взглянули на вашу квартиру.

— А если против?

— Тогда мы будем вынуждены затребовать ордер на обыск.

Коэн вытащил из кармана кольцо с ключами и бросил на стол.

— Мне нечего скрывать. Ключ с круглой головкой — от вестибюля, а вот этот, медный — от квартиры.

' — Ваш адрес?

— Норт-Гэррод, сто двадцать семь.

— Номер квартиры?

— Четыре "С".

— Мы дадим вам расписку за ключи, мистер Коэн, — сказал Карелла.

— Вы управитесь до шести? — спросил Коэн. — У меня свидание.

— Думаю, да. Благодарим вас за сотрудничество.

— У меня только один вопрос. Если этот снайпер охотится за всеми нами, как я узнаю, что не буду следующей жертвой?

— Если хотите, мы можем предоставить вам охрану.

— Какую охрану?

— Полицейского.

Коэн подумал и отрицательно покачал головой:

— Забудьте об этом. От снайпера никакая охрана не спасет. По себе знаю.

На улице Карелла спросил:

— Ну и что ты думаешь?

— По-моему, он чист, — ответил Мейер.

— Почему?

— Я много видел по телевизору и в кино, прочел кучу детективов, и у меня возникли кое-какие мысли относительно убийств.

— Например?

— Если среди подозреваемых есть еврей, или итальянец, или негр, или пуэрториканец, или человек с иностранной фамилией, то он никогда не бывает убийцей.

— Почему?

— Законы жанра не позволяют. Убийца должен быть стопроцентным белым американцем-протестантом. Готов поспорить на десятку, что в квартире Коэна мы не найдем оружия крупнее рогатки.

Глава 17

Л& 1841

Полицейский участок. За столом друг против друга сидят два детектива и смотрят в окно, любуясь прекрасным майским днем. На столе — большая черная бомба с горящим фитилем, но никто из детективов этого не замечает. Один из них говорит:

— В такой чудесный день даже не хочется думать о преступлениях, правда?

Дэвид Артур Коэн Джефферсон-авеню, 1142 Айсола

Большой черной бомбой с горящим фитилем был неизвестный снайпер, скрывавшийся где-то в городе с десятимиллионным населением. Двое детективов, сидевших в захламленной дежурке, пили кофе из картонных стаканчиков и сквозь зарешеченные окна любовались прекрасным майским днем. Они сверху донизу обыскали квартиру Коэна, а также маленькую террасу, откуда открывался прекрасный вид на реку Харб, и не нашли абсолютно ничего подозрительного. Хотя это и не означало, что Коэн не является хитроумным убийцей, который прячет свое оружие где-нибудь в гараже. Это означало только то, что детективы ничего не нашли у него, в квартире.

В половине четвертого, когда они уже давным-давно вернули Коэну ключи, на столе Кареллы зазвонил телефон.

— Восемьдесят седьмой участок, Карелла.

— Мистер Карелла, это Агнес Мориарти.

— Хэлло, мисс Мориарти. Как ваши дела?

— Отлично, благодарю вас. Глаза немного устали, а в остальном все нормально.

— Нашли что-нибудь?

— Мистер Карелла, я роюсь в папках с самого утра, как только вы позвонили. Я очень устала.

— Мы крайне признательны за вашу помощь.

— Повремените с признательностью, пока я не скажу вам, что' я нашла.

— Что, мисс Мориарти?

— Ничего.

— О-о, — разочарованно протянул Карелла. — Совсем ничего?

— Почти ничего. Я не смогла найти никакой информации об обеих девушках. У меня были их домашние адреса, здесь, в нашем городе, но это было двадцать три года назад, мистер Карелла, и когда я туда позвонила, мне ответили, что никогда не слышали ни о Маргарет Бафф, ни о Элен Стразерс.

— И неудивительно, — вставил Карелла.

, _, да, согласилась мисс Мориарти. у Тогда я позвонила миссис Финч, она у нас возглавляет Ассоциацию выпускников, и спросила, нет ли у нее какой-либо информации о них. По-видимому, обе девушки приезжали в колледж на празднование пятилетия со дня окончания университета, но в это время обе они были не замужем, а вскоре после этого прервали связи с Ассоциацией. — Мисс Мориарти сделала паузу. — Эти встречи однокурсников могут порой и расстроить.

— И она не знает — замужем они сейчас или нет?

т- С тех пор она ничего о них не слышала.

— М-да, плохо.

— Мне очень жаль.

— А что с мужчиной? С Питером Келби?

— Я снова просмотрела архивы и позвонила по указанному там телефону. Мне ответил очень разгневанный мужчина, который сказал, что он работает по ночам и не любит, когда его будят днем. Я спросила — не он ли Питер Келби, а он ответил, что его зовут Ирвинг Дрейфус. Вам это ничего не говорит?.

— Абсолютно ничего.

— Он никогда не слышал. о Питере Келби, что меня ничуть не удивило.

— Что вы сделали после этого?

— г- Я позвонила миссис Финч. Миссис. Финч просмотрела свои записи, перезвонила и сказала, что скорее всего Питер Келби не закончил университет, потому-то она и не может найти его. в списках выпускников. Я поблагодарила ее, повесила трубку и снова заглянула в свои записи. Миссис Финч оказалась права, и я сама себя отругала за то, что упустила из виду тот факт, что Питер- Келби на предпоследнем курсе ушел из колледжа.

— Значит, на него у вас тоже нет никаких данных?

— Мистер Карелла, для старой девы я очень чопорный человек. Я выяснила, что Питер Келби был членом студенческого общества под названием "Каппа Дельта", и спросила, не знают ли они его нынешнего адреса. Они отослали меня в центральное отделение, я позвонила туда и получила последний известный адрес Питера Келби, зарегистрированный в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году.

— Hie?

— Миннеаполис, штат Миннесота.

— А вы не пробовали туда дозвониться?

— Мистер Карелла, боюсь, что университетское начальство не одобряет междугородные телефонные звонки. Но у меня есть его адрес, и я вам его дам, если вы обещаете мне одну вещь.

— Какую, мисс Мориарти?

— Обещайте, что если меня оштрафуют за превышение скорости, вы поможете урегулировать это дело.

— Мисс Мориарти! — изумился Карелла. — Только не говорите, что вы гоняете с превышением..:

— Должна же я хоть что-нибудь получить взамен от полицейского. Я жду.

— А почему вы решили, что я могу помочь избавиться от штрафа?

— Я слышала, что в этом городе можно откупиться от чего угодно; если только дело не касается наркотиков и убийства.

— И вы б это верите?

—' Мне сказали, что драка стоит сто долларов, а квартирную кражу можно уладить за пятьсот.

— Где вы получили эту информацию, мисс Мориарти?

— Для старой девы я знаю довольно немало.

— Я могу арестовать вас за попытку шантажа сотрудника-полиции и за сокрытие информации, — улыбнулся Карелла.

— Какой информации? Не понимаю, о чем вы говорите.

— О последнем известном- адресе Питера Келби.

— А кто такой Питер Келби? — удивленно спросила мисс Мориарти.

— О’кей, о’кей, обещаю, — рассмеялся Карелла. — Как вы понимаете, никаких гарантий, но я постараюсь.

— У вас есть карандаш? — спросила мисс Мориарти.

Телефонистка соединила Кареллу с номером, зарегистрированным на имя Питера Келби в Миннеаполисе, штат Миннесота. Он попросил ее набрать номер и после серии гудков и пощелкиваний услышал, как на другом конце провода, за много миль отсюда, зазвонил телефон и женский голос сказал:

— Резиденция Келби.

— Будьте любезны, я могу поговорить с мистером Келби? — спросил Карелла.

— Кто его спрашивает?

— Детектив Стивен Карелла.

— Одну минуту подождите, пожалуйста.

Карелла ждал. Он услышал, как кого-то позвали, чей-то голос спросил: "Кто?" — и первый голос ответил: "Детектив Карелла". Послышался звук приближающихся шагов, и другой женский голос спросил:

— Алло?

— Алло, — сказал Карелла. — Это детектив Карелла из Восемьдесят седьмого участка в Айсоле. Я говорю с…

— Да? Это миссис Келби.

— Миссис Питер Келби?

— Да. В чем дело?

— Миссис Келби, я могу поговорить с вашим мужем?

Наступила длинная пауза.

— Миссис Келби?

— Я могу…

— Да, я вас слышала.

После долгого молчания миссис Келби сказала:

— Мой муж мертв.

Питер Келби был убит 4-го мая. Его застрелили, когда он, как обычно по пятницам, ехал в загородный клуб выпить рюмочку после долгой рабочей недели в страховой конторе, которой он руководил. Пуля "ремингтон-308" пробила лобовое стекло и вошла ему в горло, машина потеряла управление и врезалась в. молочный фургон, идущий в противоположном направлении. Питер Келби был мертв еще до столкновения. Но теперь на счету убийцы было еще несколько дополнительных очков, поскольку в кабине грузовика ехало два г человека. Когда автомобиль Келби столкнулся с грузовиком, один из них вылетел наружу сквозь разбитое ветровое стекло, распоров себе при этом яремную вену осколками стекла. Второй вывернул руль, пытаясь удержать грузовик на дороге, и неожиданно обнаружил, что рулевая колонка глубоко вперлась ему в грудь. Это было его последним открытием, так что он скончался через десять секунд.

Эти три смерти объясняли только одно — почему не было убийств между 2 и 7 мая — г датами смерти Эндрю Маллигана и Руди Фенстермахера.

Ведь невозможно находиться в двух местах одновременно.

Ровно без двадцати пять, когда Карелла и Мейер уже собирались домой,^ комнату сыскного отдела вошла женщина. Карелла находился на середине фразы, содержавшей отборное ругательство, но едва женщина появилась у барьера, слова застряли у него в горле.

Это, была высокая рыжеволосая красавица с молочно-белой кожей и слегка раскосыми глазами^ На ней был. темно-зеленый костюм того же цвета, что и ее глаза, четко очерчивающий все линии ее тела — классически округленного, с узкой талией и широкими бёдрами.

Хотя ей было уже под сорок, от нее исходила почти физически ощутимая волна сладострастной чувственности, и Мейер с Кареллой — оба женатые — на миг затаили дыхание, словно перед ними неожиданно материализовалась фея из сказки. За ее спиной из открытой двери канцелярии высунулась изумленная физиономия Мисколо — он внимательно изучил ее фигуру и восхищенно закатил глаза.

—. Да, мисс?. — выдохнул Карелла.

—. Я Элен Вейл, — ответила она.

— Да, мисс Вейл? Что мы можем для вас сделать?

— г Миссис Вейл, — поправила она.

— Да, миссис Вейл?

— Элен- Отдозерс-Вейл.

У нее был глубокий, отлично/поставленный голос, наводивший на мысль об уроках- ораторского искусства. Она сжимала перила барьера так, словно это был ее только что обретенный после долгой разлуки возлюбленный. Она стояла с таким видом, будто ее смущали и окружающая обстановка, и красота собственного тела. Однако ее поведение сразу привлекло внимание: одновременно она была потенциальной жертвой насильника, ожидающего самого худшего, и как бы напрашивающейся на это "худшее".

С появлением посетительницы в комнате сразу же возникла густая чувственная атмосфера. Детективам понадобилось несколько секунд, чтобы отделить от других двух имен фамилию "Стразерс".

— Входите, миссис Вейл, — сказал Карелла и открыл дверцу в барьере.

— Спасибо. — Проходя мимо него, она опустила глаза как новообращенная монахиня, которая с большой неохотой принимает запоздалой обет целомудрия. Мейер вытащил стул из-под стола и придержал его, пока она садилась. Элен Стразерс положила ногу на ногу, и ее короткая юбка поползла вверх по ее прекрасным коленям; она одернула юбку, но та не поддалась, и Элен Стразерс продолжала сидеть, как магнитом притягивая к себе взгляды находящихся в комнате мужчин.

Мейер вытер пот со лба.

— Мы пытались найти вас, миссис Вейл, — сказал Карелла. — Вы та самая Элен Стразерс, которая…

— Да, — кивнула она.

— Мы предполагали, что вы вышли замуж, но не знали, за кого, и понятия не имели, где начинать поиски, потому что это большой город, и хотя мы старались… — Тут Карелла неожиданно оборвал себя на полуслове, удивляясь, почему он говорит так быстро и так много.

— В любом случае мы рады, что вы здесь, — сказал Мейер.

Карелла вытер пот со лба.

— Да, я подумала, что должна прийти, и теперь рада, что поступила именно так. — Элен произнесла эти слова так, словно отдавала дань уважения двум самым симпатичным и обаятельным, самым галантным и умным мужчинам на свете. Два детектива бессознательно заулыбались, но потом, посмотрев друг на друга, нахмурились и постарались напустить на себя деловой вид.

— Что привело вас сюда, миссис Вейл? — осведомился Карелла.

— Это все из-за этой стрельбы, — широко раскрыв глаза, объяснила Элен.

— Да-да, и что же?

—' Он убивает всех, кто участвовал в пьесе, неужели вы не понимаете?

— Кто?

— Не знаю. — Она снова опустила глаза и оправила юбку, и снова безуспешно. — Мне это впервые пришло в голову, когда я связала между собой фамилии Форрест и Норден, но потом подумала: "Нет, Элен, ты все выдумываешь". У меня очень хорошее воображение, — пояснила Элен, поднимая глаза на детективов.

— Продолжайте; пожалуйста, миссис Вейл.

— Но когда убили девушку, забыла ее фамилию, а потом Сэла Палумбо — это* был. замечательный маленький итальянец, он учил английский на вечерних курсах… а потом Эндрю Маллигана и Руди… тут я убедилась окончательно. Я сказала мужу: "Алек, кто-то убивает всех, кто играл в пьесе, которую мы ставили в сороковом году в Рамсийском университете". Так и сказала.

— И что сказал ваш муж?

— Он сказал: "Элен, ты сошла с ума".

— Понятно.

— "Совсем сошла с ума", — повторила Элен, опуская глаза. — Поэтому я решила прийти сюда.

— Зачем? У вас для нас есть какая-нибудь информация?

— Нет. — Элен вытерла губы. — Видите ли, я актриса.

— Понятно.

— Да. Элен Вейл. Как вы думаете, Стразерс звучало бы лучше?

— Прошу прощения?

— Стразерс — это моя девичья фамилия. Как по-вашему, Вейл лучше?

— По-моему, отлично.

— Элен Вейл звучит очень хорошо, — подтвердил Мейер.

— Безупречно, — сказала она. — Классически.

— Да.

— И "Элен" тоже звучит безупречно и классически.

— Да, тоже звучит.

— А "Вейл" добавляет таинственности, вам не кажется? Вейл. В-Е-Й-Л. Это настоящая фамилия моего мужа. Элен Вейл. Очень загадочно.

— Конечно.

— И поскольку я актриса, я решила, что должна прийти к вам.

— Зачем?

— Кому нужна мертвая актриса? — простодушно спросила Элен, пожимая плечами и разводя руками.

— Действительно, — поддержал ее Мейер.

— Поэтому я и пришла.

В комнату небрежной походкой вошел Мисколо и спросил:

— Кто-нибудь хочет кофе? О, простите, я и не знал, что у вас посетительница. — Он любезно улыбнулся Элен, и та с притворной застенчивостью улыбнулась в ответ и поправила юбку. — Не желаете кофе, мисс?

— Нет, благодарю вас. Но спасибо, что предложили.

— Не за что, — ответил Мисколо и, насвистывая, удалился.

— Я чуть было не вышла за человека по фамилии Лич, — сказала Элен. — Элен Лич, по-моему, ужасно, правда?

— Ужасно, — согласился Мейер.

— Хотя он был очень приятный парень.

— Мисс Лич… мисс… э… миссис Вейл, — вмешался Карелла, — что вы помните о "Долгом пути домой"!

— Я играла Кейт.

— А что еще?

— Больше ничего.

— Совсем ничего?

— По-моему, это была довольно слабая постановочка. А больше ничего не помню.

— Что вы можете сказать о ваших партнерах?

— Все ребята были просто восхитительны!

— А девушки?

— Я никого из них не помню.

— Вы случайно не знаете, вышла ли замуж Маргарет Бафф?

— Нет, я ее совершенно не помню.

В комнату вошли двое патрульных, покрутились у картотечных ящиков, потом подошли к автомату с газированной водой и выпили по три стакана каждый, не сводя глаз с Элен, которая сидела, закинув ногу на ногу. Выходя из комнаты, они столкнулись еще с четырьмя патрульными. Карелла подозрительно посмотрел на них, но все четверо сновали по дежурке с чрезвычайно занятым видом, и, казалось, только случайно их взгляды натыкаются на Элен.

— Миссис Вейл, вы были актрисой с тех самых пор, как окончили колледж? — спросил Карелла.

— Да. Я состою в профсоюзе актеров, а еще в Театрально-кинематографической Ассоциации и Гильдии киноактеров.

— Миссис Вейл, вам когда-нибудь угрожали?

— Нет, — нахмурилась Элен. — Это очень смешной вопрос. Почему это должно касаться только меня одной, если убийца преследует всех нас?

— Миссис Вейл, дело в том, что все эти убийства могут лишь выполнять роль дымовой завесы. Вполне возможно, что он хочет убить лишь одного из вас, а остальных убивает, чтобы сбить нас со следа и скрыть свои подлинные мотивы.

— Неужели?

— Да.

— Я не поняла ни слова, — призналась Элен.

— Видите ли…

— Кроме того, меня это не интересует. Я имею в виду его мотивы и так далее.

Видимо, слухи о появлении Элен быстро распространились не только по всему участку, но и за его пределами, так как теперь в комнате, было уже четырнадцать патрульных. За все время работы детективом Карелла. только однажды видел в этой комнате столько полицейских одновременно — это было после того, как комиссар издал приказ, запрещающий полицейским работу по совместительству, и все собрались на импровизированное открытое собрание, чтобы излить душу.

— А что вас тогда интересует, миссис Вейл? — спросил Карелла, и в этот момент в комнату вошли еще. пять патрульных.

— По-моему, мне нужна охрана, — сказал она потупив взгляд, словно речь шла не о снайпере, который убивает людей, а о полицейских, толпившихся в комнате, словно косяк сардин.

Карелла неожиданно поднялся и сказал:

— Ребята, здесь стало немного душновато. Почему бы вам не провести свое собрание где-нибудь еще, скажем, в раздевалке?

— Какое еще собрание? — спросил один из патрульных.

— Которое начнется у вас в раздевалке ровно через три минуты, пока я не позвонил капитану Фрику.

Патрульные начали расходиться. Один из них негромко, но довольно отчетливо произнес: "Достал", но Карелла не обратил на это внимания. Дождавшись, когда все вышли из комнаты, он повернулся к Элен.

— Мы прикрепим к вам охранника, миссис Вейл.

— Буду вам очень благодарна, — сказала она. — Кого?

— Ну, это зависит от того, кто сейчас в наличии и что…

— Я уверена, что на него можно будет положиться.

— Миссис Вейл, не могли бы вспомнить еще что-нибудь о пьесе? Я понимаю, что это было очень давно, но…

— На самом-то деле у меня очень хорошая память.

— Я в этом уверен.

— Видите ли, актрисе просто необходимо иметь хорошую память.

— Я знаю.

— Иначе мы бы никогда не выучили ролей, — с улыбкой пояснила Элен.

— Понятно. Что вы помните о пьесе?

— Ничего.

— Вы все отлично ладили друг с другом, правильно? — подсказал Карелла.

— О да, это была очень милая труппа.

И на вечеринке тоже, так ведь? Никаких неприятностей?

— Ну что вы, это была чудесная вечеринка.

— Вы остались допоздна, верно?

— Верно, — улыбнулась Элен. — Я всегда остаюсь допоздна на вечеринках.

— Где была эта вечеринка, миссис Вейл?

— Какая вечеринка? — удивилась Элен.

— г Которую вы устроили после пьесы.

— А, эта? кажется, дома у Рэнди. У Рэнди Нордена. Это был настоящий распутник. Очень хорошо учился, но такой был бабник! Его родители уехали в Европу, и мы все собрались у него после представления.

— А вы и две другие девушки остались допоздна?

— Да. Мы тогда замечательно погуляли.

— С тремя ребятами?

— О нет, там было много ребят.

— Я имел в виду, когда вы остались допоздна. С тремя ребятами.

— О да, верно. Так и было.

— И никаких неприятностей?

— Нет, — томно улыбнулась Элен. — Мы занимались любовью.

— Вы хотите сказать — обнимались по углам?

— Нет-нет. Мы… возились.

Карелла закашлялся и посмотрел на Мейера.

— Там было очень мило, — добавила Элен.

— Миссис Вейл, а что вы подразумеваете под словом "возились"? — спросил Карелла.

Элен опустила глаза.

— Ну… сами знаете.

Карелла снова посмотрел на Мейера. Тот недоумевающе пожал плечами.

— Вы хотите сказать — с ребятами? С тремя?

— Да.

— Вы… вы были в разных комнатах?

— Да. Но это сначала. Родители Рэнди уехали в Европу, было много выпивки, так что мы здорово повеселились.

— Миссис Вейл, — Карелла решил взять быка за рога, — вы хотите сказать, что вы и две другие девушки были близки с этими ребятами?

— О да, очень близки.

— И этими ребятами были Энтони Форрест, Рэндольф Норден и Дэвид Артур Коэн? Это верно?

— Совершенно верно. Все они были отличными ребятами.

— И вы… вы, так сказать, переходили из комнаты в комнату, так? Вы все?

— О да, — мечтательно улыбнулась Элен. — Это была настоящая оргия.

Карелла закашлялся, и Мейер хлопнул его по спине.

— Кажется, вы заболеваете, — участливо сказала Элен. — Вам надо лечь в постель.

— Да-да, — кашляя, выдавил Карелла. — Большое спасибо, миссис Вейл, вы нам очень помогли.

— О, мне было очень приятно с вами побеседовать, — сказала Элен. — Я почти забыла ту вечеринку, но это была одна из самых замечательных вечеринок в моей жизни.

Она встала, открыла сумочку и положила на стол свою визитную карточку.

— Здесь мой домашний адрес и телефон, а также номер моей информационной службы, если вы не сможете меня застать.

Она улыбнулась и направилась к барьеру. Карелла и Мейер, сидя за столом, смотрели, как она пересекает комнату. У барьера ода обернулась и сказала:

—' Постарайтесь сделать все возможное, чтобы меня не убили.

— Обязательно, миссис Вейл, — горячо заверил ее Карелла. — Мы приложим все усилия.

— Спасибо, — ? промурлыкала она и вышла в коридор. Они услышали, как ее каблуки зацокали по лестнице.

— Потому что, леди, — прошептал Мейер, — если вас убьют, это будет величайшим преступлением, клянусь Богом.

По восторженным возгласам патрульных, столпившихся на улице, они поняли, что Элен вышла из участка.

Глава 15

Итак, можно было с уверенностью сказать, что расследование начало продвигаться.

Теперь им было известно, что все семеро жертв снайпера участвовали в студенческой постановке <<Долгого пути домой" в 1940 году и что после спектакля состоялась вечеринка, на которой были актеры, технический персонал и профессор Ричардсон. Кроме того, они знали, что поздно ночью Ричардсон уехал, а количество участников вечеринки сократилось до шести человек — трех ребят и трех девушек, которые не замедлили воспользоваться этим обстоятельством.

На следующее утро детективы решили еще раз побеседовать с Дэвидом Артуром Коэном, который также присутствовал на вечеринке и, по его собственному признанию, был снайпером во время войны. Они позвонили ему и попросили приехать в участок. Коэн заупрямился и раздраженно заявил, что потеряет целый рабочий день, да еще когда работа идет быстро и хорошо, но ему сказали, что речь идет об убийстве, и если он не явится в участок сам, то за ним придется послать полицейского.

Коэн приехал в 10 часов.

Ему предложили сесть, а потом его с трех сторон окружили Карелла, ^ Клинг и Мейер. Коэн был одет в полосатый летний костюм и выглядел спокойным и хладнокровным. Усевшись на стул с обычным для него хмурым видом, он ждал, когда детективы начнут задавать вопросы. Первым начал Мейер:

— Мистер Коэн, в первую очередь нас интересует вечеринка, имевшая место после спектакля.

— Нельзя ли поконкретнее?

— Мы хотим знать, что там произошло.

— Я ведь уже рассказывал.

— Нам нужны подробности, — сказал Карелла. — Во-первых, кто там был?

— Все, кто участвовал в спектакле.

— Только актеры или все, связанные с постановкой?

— Все, кто имел к ней отношение.

— Кого вы подразумеваете под словом "все"?

— Актеры, технический персонал и несколько посторонних.

— Несколько посторонних? Например?

— Ну, например, кое-кто из ребят пришел с девушкой… и еще несколько парней, которые не входили в состав труппы, но были на подхвате:

— Кто еще?

— Профессор Ричардсон.

— Хорошо погуляли?

— Да, все было о'кей. Господи, это же было лет двадцать назад, а то и больше. И вы хотите, чтобы я вспомнил…

— Мистер Коэн, вчера здесь была Элен Стразерс, — сказал Мейер. — Нам показалось, что она отлично все помнит.

— Да?

— Она утверждает, что эта вечеринка была лучшей из всех, на которых. ей только приходилось бывать. Что вы на это скажете?

— Что ж, каждый имеет право на свое мнение. — Коэн помолчал, а потом спросил: — Как она выглядит?

— Очень хорошо. Мистер Коэн, а как по-вашему, хорошая была вечеринка?

— Неплохая.

— Мне кажется, Элен считает, что она была лучше, чем "неплохая", — сказал Карелла.

— Да?

— Да. Особенно хорошо она помнит, что было после того, как большинство ребят разошлись по домам.

— Да? И что же она помнит?

— Мистер Коэн, а вы что помните?

— Ну… мы немного потискали девчонок.

— И все?

— Все. Обычные детские шалости.

— Мистер Коэн, а вот Элен говорит, что вы занимались вещами посерьезнее, чем "детские шалости".

— А что она еще говорит?

— Она говорит, что все вы залезли в постель.

— Да?

— Да. Вообще-то она говорит, что вы занимались этим все вместе.

— Да?

— Да. Вообще-то, мистер Коэн, то, что там творилось, она назвала "настоящей оргией".

— Да?

— Да. Странно, что вы могли позабыть такое, вам не кажется, мистер Коэн? Конечно, если только у вас нет привычки регулярно устраивать оргии…

— Замолчите, — сказал Коэн.

— Все так и было?

— Да, да, все так и было.

— Теперь вы вспомнили?

— Вспомнил?! — вскипел Коэн. — Да я двадцать три года стараюсь это забыть! Я шесть лет хожу к психиатру, чтобы забыть то, что случилось в ту ночь!

— Почему?

— Потому что это было мерзко! Мы напились, как свиньи. Это было отвратительно. Это поломало мне всю жизнь!

— Как?

. — Что значит — как?! Потому что мы превратили… такие глубоко личные вещи… мы превратили это в цирк! Вот как! Слушайте, может, не стоит об этом?

— Нет, стоит. Значит, вы напились…

—* Да. Этот Рэнди Норден был каким-то ненормальным. Он был самым. старшим среди нас, в двадцать лёт уже учился на юридическом. У его родителей был пентхауз[5] на Гровер-авеню, и — мы там собрались после спектакля. Девчонки надрались, и сильно. Мне кажется, тон задавала Элен. Вы ее видели и, наверное, поняли, что это за штучка. Она и тогда была такой.

— Минутку, мистер Коэн! — перебил его Мейер.

— Ну что еще?

— Откуда вы знаете, какая она сейчас? Когда вы видели ее в последний раз?

— Я не видел никого из них с тех пор, как окончил колледж.

— Тогда откуда вы знаете, как она выглядит сейчас?

— А я и не знаю.

— Почему же вы говорите, что сейчас она такая же, как тогда?

— Просто я ее помню. Тогда она была мартовской кошкой, а такие не меняются.

— А другие девушки?

— Те-то? Обычные девушки, просто выпили лишнего.

— Что было потом?

Ну, мы… это все Рэнди затеял. Он был самый старший… естественно, он был с Элен… и… мы разошлись по комнатам… в доме было много комнат… вот так все произошло.

— Что произошло? — настаивал Мейер.

— Не хочу говорить об этом! — воскликнул Коэн.

— Почему?

— Потому что мне стыдно, вот почему! Понятно?

— Расскажите, как вы были снайпером, — попросил Карелла.

— Это было давно.

— Ваша гулянка — тоже. Рассказывайте.

— Что рассказывать?

— Где вы воевали?

— На Тихом океане.

— Конкретнее.

— Гуам.

— Какая у вас была винтовка?

— "Браунинг" с оптическим прицелом.

— И патроны с бездымным порохом?

— Да.

— Сколько человек вы убили?

— Сорок семь, — без запинки ответил Коэн.

— Что вы при этом чувствовали?

— Я ненавидел свое занятие.

— Почему же вы не просили о переводе?

— Я подавал рапорт, но мне отказали. Я был хорошим снайпером.

— Эти сорок семь человек — они были японцами?

— Да.

— Сколько вы выпили на той вечеринке?

— Много.

— Сколько?

— Не помню. По-настоящему мы начали пить после ухода Ричардсона. Выпивки было много. Тони отвечал за билеты…

— Тони?

— Форрест. Тони Форрест. Он отвечал за билеты на спектакль и, по-моему, взял часть денег из кассы, чтобы оплатить расходы на вечеринку. Это не было чем-то незаконным, все наши про это знали. Ведь это было для вечеринки. Но выпивки было много. — Коэн помолчал, вспоминая. — Кроме того, там была такая атмосфера… ну, в Европе уже шла война, и мне кажется, большинство студентов знало, что Америка рано или поздно тоже вступит в нее. У всех было настроение типа "поцелуй-меня-крошка". Нам было на все наплевать.

— Откуда вы обычно стреляли, с дерева? — неожиданно спросил Клинт.

— Что-что?

— Когда вы были на Гуаме.

— Обычно да.

— Что было потом? — спросил Карелла.

— Это зависело от задания. Как правило, я…

— После того, как Рэнди и Элен все это затеяли?

Мы все в этом участвовали.

— А потом?

— Собрались в одной комнате.

— В какой?

— В спальне матери Рэнди.

— Где вы были в пятницу, четвертого мая? — спросил Мейер, г- Не помню.

— Постарайтесь, вспомнить.

— Когда, вы говорите?

— В пятницу, четвертого мая. Сегодня среда, девятое. Где вы были, Коэн?

— Я уезжал.

— Куда?

— За город. Я уехал в пятницу утром на все выходные.

— А вы не были в тот день в Миннеаполисе?

— В Миннеаполисе? Нет. Я там ни разу не был, что мне там делать?

— Помните человека по имени Питер Келби?

— Да, он играл в пьесе.

— Он был на вечеринке?

— Да.

— Hie вы останавливались в прошлый уик-энд, когда ездили за город?

— Я ездил на рыбалку.

— Мы не спрашиваем; что вы делали, мы спрашиваем, где вы останавливались.

— В заповеднике. К северу от Каттавана.

— В палатке?

— Да.

— Вы- были один?

— Да.

— Кто-нибудь еще ставил палатку поблизости?

— Нет.

— Где-нибудь по дороге заправляли машину?

— Да.

— Кредитной карточкой пользовались?

— Нет.

— И конечно, то же самое касается и ресторанов, где вы могли останавливаться?

— Да.

— Другими словами, мистер Коэн, мы должны поверить вам на слово, что вы были в районе Каттавана, а не в Миннеаполисе, штат Миннесота, де был убит Питер Келби?

— Что-о-о?

— Именно, мистер Коэн.

— Послушайте, я…

— Да, мистер Коэн?

— Черт возьми, откуда мне было знать, где искать этого Питера Келби?

— Кто-то это знал, потому что этот "кто-то" всадил ему пулю в голову. Мы даже подозреваем, что этот "кто-то" убил шесть человек в нашем городе.

— После колледжа я не встречался с Питером Келби, — возразил Коэн. — Я и понятия не имел, что он живет в Миннеаполисе.

— Мистер Коэн, но ведь кто-то же узнал, где он живет. На самом деле это не так уж сложно, потому что даже Агнес Мориарти из Рамсийского университета была в состоянии выяснить, где живет Питер Келби, — и это при том, что она не собиралась его убивать.

— А я — тем более! — крикнул Коэн.

— Но та вечеринка до сих пор не дает вам покоя, а, Коэн?

— С чего бы это, Коэн?

— Там было слишком много секса?

— Вы любите стрелять из ружья?

— Что чувствуешь, когда убиваешь человека?

— Какая девушка вам тогда досталась, Коэн?

— Чем еще вы занимались в ту ночь?

— Заткнитесь, заткнитесь!!! — завизжал Коэн.

В комнате стало очень тихо. В наступившей тишине Карелла спросил:

— Коэн, как фамилия вашего психоаналитика?

— А вам какое дело?

— Мы хотим задать ему несколько вопросов.

— Идите к черту.

— Коэн, вы что, не понимаете, в каком щекотливом положении находитесь?

— Понимаю, понимаю! Но чтобы я ни рассказывал моему психоаналитику, это мое дело, а не ваше. Я не имею отношения ни к одному из этих проклятых убийств. Вы можете лезть мне в душу, спрашивать о чем угодно, но есть веши, о которых вы никогда не узнаете, понятно? Потому что они касаются только меня одного. Понятно? Меня, Дэвида Артура Коэна, юмориста, который не умеет смеяться, понятно? Я не умею смеяться, потому и хожу к- психоаналитику, о’кей?! Может, я не умею смеяться как раз с сорокового года, когда я в восемнадцать лет попал на это дикое сборище, и оно меня поломало, но это еще не означает, что я убийца! Я убил достаточно, с меня хватит! За свою жизнь я убил сорок семь японцев, и каждую ночь я оплакиваю их всех до одного!

Детективы несколько секунд недоверчиво рассматривали его, потом Мейер сделал знак, и они отошли в угол и встали в тесный кружок.

— Какие мысли? — вполголоса спросил Мейер.

— По-моему, мы попали в точку, — прошептал Карелла.

— Да, похоже на то.

— Не уверен, — сказал Клинг.

— Будем задерживать?

— Нам не к чему прицепиться, — пожал плечами Карелла.

— Мы не должны задерживать его по подозрению в убийстве. Давайте придумаем еще что-нибудь. Его ни в коем случае нельзя отпускать. Я считаю, если мы с него не слезем, он расколется.

— А за что его можно задержать? Может, за бродяжничество? Нет, у него есть работа, и прибыльная. Ну, давайте, шевелите мозгами!

— Оскорбление сотрудника полиции при исполнении…

— А что такое он натворил?

— Он только что нас обругал.

— Как?

— Послал к черту!

— Это несерьезно, — покачал головой Карелла.

— Что, так его и отпустим?

— Сколько мы сможем продержать его здесь, нс предъявляя обвинения?

— Если дело дойдет до суда, то суд будет решать, на какой срок мы имели право его задержать. А если это ошибка, то мы и глазом моргнуть не успеем, как он подаст на нас иск за незаконный арест.

— Но ведь если мы не предъявим ему обвинения, значит, и не арестовываем? — спросил Клинг.

— Конечно. В данном случае задержание означало бы арест. У него будет беспроигрышное дело против полиции и офицера, производившего арест.

— Черт! Что делать-то будем?

— А давайте позвоним в прокуратуру, — предложил Карелла.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Позвоним и скажем, что у нас есть подозреваемый и что мы хотим, чтобы при допросе присутствовал их представитель. Пусть они и решают.

— Точно. Так будет лучше всего, — согласился Мейер. — Верно, Берт? — ' Давайте потратим на него еще минут десять и посмотрим, что нам самим удастся вытянуть.

— По-моему, не стоит.

— О’кей, поступай как хочешь.

— Стив, в прокуратуру ты позвонишь?

— Я-то позвоню, а вот с ним что делать?

— Я отведу его вниз.

— Но не в камеру, Мейер!

— Нет-нет, что ты! К тому же он вряд ли знает, как производится арест.

Карелла. кивнул. Мейер повернулся и направился к Коэну.

— Коэн, следуйте за мной.

— Куда вы меня- ведете?!

— Хочу показать вам кое-какие фотографии.

— Какие еще фотографии?

— Людей, убитых снайпером.

— Зачем?

— Вы- должны их опознать. Мы хотим убедиться, что это те самые люди, которые участвовали в пьесе.

— Хорошо, — с огромным облегчением согласился Коэн. — А потом я могу идти?

— Сначала посмотрите на фотографии.

Когда Коэн выходил из комнаты в сопровождении Мейера и Клинга, в дверях показался маленький круглый человечек лет сорока пяти в мягком коричневом костюме и с печальными карими глазами. Сняв шляпу, он остановился у барьера, дожидаясь, когда его заметят.

Карелла, который уже говорил с прокуратурой, глянул в его сторону и вновь сосредоточился на разговоре.

— Нет, мы его не арестовали. Пока что нам даже не за что ухватиться. Нет, не сказал ни слова, абсолютно все отрицает. Но я считаю, что если его прижать как следует, то он расколется. Да. Не могли бы вы прямо сейчас прислать своего человека? Сколько еще мы можем держать его здесь на законных основаниях? В том-то все и дело. Я думаю, решение должно исходить от кого-то из прокуратуры. Что значит — постараемся побыстрее? Это слишком поздно. А нельзя сделать так, чтобы кто-нибудь от вас приехал сегодня утром? О’кей, отлично, будем ждать.

Он положил трубку и повернулся к посетителю.

— Да, сэр, чем могу вам помочь?

— Меня зовут Льюис Рэдфилд, — представился тот.

— Слушаю вас, мистер Рэдфилд.

— Мне очень неловко вас беспокоить…

— Говорите, я вас слушаю.

— …но мне кажется, что моя жена в опасности.

— Входите, мистер Рэдфилд.

Рэдфилд кивнул, нерешительно шагнул к дверце в барьере, поискал задвижку, не нашел и, смутившись, застыл на месте. Карелла встал, открыл дверцу и распахнул ее перед Рэдфилдом.

— Спасибо, — промямлил тот и вслед за Кареллой подошел к столу.

Когда они сели, Карелла спросил:

— Итак, мистер Рэдфилд, почему вы считаете, что жизнь вашей жены в опасности? Она получила письмо угрожающего содержания или…

— Нет, но… это может показаться вам глупым…

— Что?

— Я боюсь, что этот тип может ее убить.

— Какой тип?

— Снайпер.

Карелла облизнул губы и пристально посмотрел на маленького круглолицего Рэдфилда.

— С чего вы взяли?

— Я читаю газеты, — сказал Рэдфилд. — Те, кого он убил… все они играли в той же пьесе, что и Маргарет много лет назад.

— Маргарет Бафф? Это девичья фамилия вашей жены?

— Да, сэр.

— Замечательно! — Карелла улыбнулся и протянул ему руку. — Очень хорошо, что вы к нам пришли, мистер Рэдфилд. Мы пытались найти вашу жену.

— Понимаете, я бы пришел и раньше, но не был уверен…

— Сэр, где сейчас ваша жена? Мы бы очень хотели с ней поговорить.

— Зачем?

— У нас есть подозреваемый, и любая информация…

— Вы нашли убийцу?

— Мы не уверены, но скорее всего это он.

Рэдфилд облегченно вздохнул.

— Очень рад это слышать. Вы не представляете, в каком я был напряжении. Я был уверен, что. в любой момент Маргарет может… — Он покачал головой. — У меня как будто гора с плеч свалилась.

— Так мы можем с ней побеседовать?

— Да, конечно. А кого вы арестовали? Кто он?

— Его зовут Дэвид Артур Коэн, — сказал Карелла. — Но он еще не арестован.

— Он тоже играл в той пьесе?

— Да.

— Зачем он это сделал? Какая жестокость!

— Точно мы еще не знаем. Мы считаем, что это каким-то образом связано с вечеринкой, в которой он принимал участие.

— С вечеринкой? — переспросил Рэдфилд.

— Ну, это довольно запутанная история. Именно поэтому я хочу поговорить с вашей женой.

— Пожалуйста, — сказал Рэдфилд. — Запишите телефон: Гровер 6-2100. Обычно она в это время дома.

— Это ваш домашний телефон?

— Да.

— И она может приехать прямо сейчас?

- Думаю, да.

— У вас есть дети, сэр?

— Что?

— Дети у вас есть? Если ей не с кем их оставить, то я и сам могу приехать.

— Нет, детей у нас нет. — Рэдфилд опустил глаза и быстро добавил: — Мы поженились-недавно.

— Понятно, — Карелла придвинул к себе телефон и начал набирать номер.

— Вообще-то, мы женаты всего два года. Я второй муж Маргарет.

— Понятно!

— С первым мужем она развелась в пятьдесят шестом году.

Карелла прислушался к гудкам в телефонной трубке.

— Нам бы очень хотелось, чтобы она приехала, потому что мы должны либо арестовать Коэна по обвинению в убийстве, либо отпустить. Скоро сюда приедет представитель прокуратуры, и если у нас будет какая-то конкретная информация, это очень поможет делу. А ваша жена вполне может…

— Алло? — спросил женский голос.

— Алло, это миссис Рэдфилд?

— Да.

— С вами говорит детектив Карелла из Восемьдесят седьмого участка. Миссис Рэдфилд, здесь находится ваш муж. Мы пытались найти вас в связи с убийствами, совершенными снайпером. Наверно, вы читали об этом?

— Вот как? — У нее был удивительно равнодушный голос.

— Вы можете приехать в участок? У нас есть подозреваемый и нам крайне необходимо поговорить с вами.

— Хорошо.

— Вы можете приехать прямо сейчас?

— Могу.

— Отлично, миссис Рэдфилд! Когда приедете, скажите дежурному сержанту, что вы к детективу Карелле, и он вас пропустит.

— Хорошо. Как к вам доехать?

— Мы находимся на Пювер-авеню, прямо напротив парка, там, где карусель. Знаете это место?

— Найду. Льюис еще у вас?

— Да. Хотите с ним поговорить?

— Нет-нет.

— Значит, мы скоро увидимся?

— Договорились. — И Маргарет Рэдфилд положила трубку.

— Она едет сюда, — сказал Карелла Рэдфилду.

— Ну и слава Богу, — обрадовался тот.

Карелла, довольный, положил трубку. В ту же секунду телефон зазвонил.

— Восемьдесят седьмой участок, Карелла.

— Карелла, это Фредди Хольт из Восемьдесят восьмого.

— Привет, Фредди, — весело сказал Карелла. — Чем могу помочь?

— Вы еще работаете над делом снайпера?

— Да.

— Очень хорошо. Мы только что его взяли.

— Что?!

— Мы поймали парня, который совершил всё эти убийства.

— Когда?

— Десять минут назад Шилдс и Дюранте повязали его на крыше на Рэксуорт-стрит. Перед этим он успел застрелить двух женщин прямо на улице: — Хольт умолк. — Эй, Карелла, ты меня слышишь?

— Слышу, слышу, — устало отозвался Карелла.

Глава 16

Арестованный, находившийся за решеткой в комнате сыскного отдела 88-го участка, был очень похож на буйнопомешанного. Он был одет в замызганные рабочие брюки и драную белую рубашку; длинные, спутанные волосы свешивались на лоб, почти закрывая его безумные глаза. Вцепившись в решетку, он раскачивался на ней наподобие обезьяны и злобно таращился на детективов, рыча, плюясь и бешено вращая глазами.

Когда Карелла вошел в комнату, человек за решеткой закричал:

— А вот еще один! Смерть грешнику!

— Этот? — спросил Карелла у Хольта.

— Этот, этот. Ей, Дэнни! — позвал Хольт. Один из детективов встал из-за стола и подошел к ним.

— Стив Карелла, Дэнни Шилдс, — представил их друг другу Хольт.

— Привет, — сказал Шилдс. — Кажется, мы уже встречались. Помнишь, когда был пожар на Четырнадцатой авеню?

— Кажется, да, — кивнул Карелла.

— Не подходи близко к решетке, — предупредил Шилдс. — Он плюется.

— Ладно, Дэнни, рассказывай, что и как.

Шилдс пожал плечами.

— Да тут толком и рассказывать-то нечего. С полчаса назад позвонил патрульный, верно я говорю, Фредди?

— Вроде бы, — согласился Хольт.

— Он сказал, что какой-то псих засел на крыше и обстреливает улицу. Когда мы с Дюранте туда приехали, он все еще палил. Мы решили залезть на крышу и напасть на него с двух сторон. Я вошел в один подъезд, Дюранте — в соседний, пока мы поднимались, этот гад успел подстрелить двух женщин. Одна — старушка, другая — беременная. Обе сейчас в больнице. Я только что звонил доктору. Он считает, что беременная умрет, а у старушки есть шанс выкарабкаться. Вот так всегда и бывает.

— Что было на крыше?

— Ну, Дюранте открыл огонь, отвлек его, а я подкрался к нему с тыла. Повозиться пришлось изрядно. Ты только посмотри на него — он думает, что он Тарзан.

— Смерть грешникам! — завопил человек за решеткой. — Перестрелять всех мерзких грешников!

— Его ружье у вас?

— Вон лежит на столе, заряженное, в полной боевой готовности.

Карелла подошел к столу.

— Похоже на двадцать второй калибр.

— Так и есть.

— Но из него же нельзя выстрелить пулей от "ремингтона-308"!

— Никто и не говорит, что можно.

— Тогда с чего вы взяли, что это мой клиент?

— А вдруг? Знаешь, Карелла, нас уже достали с этим снайпером. Только вчера лейтенанту звонили из Управления и спрашивали, собираемся мы вам помогать или дальше будем валять дурака.

— По-моему, этот хмырь здесь ни при чем, — сказал Карелла.

— Ну и чего ты от нас хочешь?

— Вы еще не обыскивали его квартиру?

— С ума сошел? Какую еще квартиру? Да он скорее всего на улице ночует.

— Где он раздобыл ружье?

— Мы сейчас проверим по списку украденного оружия. Позавчера ночью кто-то обчистил пару ломбардов. Может, это он и постарался.

— Вы его уже допрашивали?

— Как же, допросишь такого! Он же чокнутый. Только и делает, что орет про грешников и плюется во всех, кто близко подойдет. Нет, ты только глянь на этого придурка, — расхохотался Шилдс. — Ну вылитая обезьяна, ей-богу!

— Если узнаете, где он живет, пошарьте там у него, ладно? Мы ищем любое оружие, к которому подходят патроны от "ремингтона-308".

— Приятель, таких пушек навалом, — ухмыльнулся Шилдс.

— Да, но это же не двадцать второй калибр.

— Это точно.

— Ты лучше позвони в "Буэнависта" и скажи, чтобы они приготовили койку в психиатрическом.

— Уже позвонили. Значит, это не твой клиент? — с сожалением спросил Шилдс.

— Что-то не похоже.

— Жаль. Нам не терпится сбагрить его куда-нибудь поскорее.

— А что так? Такой приятный старикан, просто заглядение…

— Видишь ли, тут есть небольшая загвоздка.

— Какая?

— Кто будет выводить его из камеры?

Когда Карелла вернулся в участок, там его уже ждала Маргарет Бафф-Рэдфилд.

Это была шатенка с карими глазами, выглядевшая гораздо старше своих тридцати девяти лет. Густые тени для век и слишком яркая помада выделялись на фоне ее бледного лица. Платье висело на ней мешком.

Она вяло пожала руку Карелла когда ее муж. их знакомил, и посмотрела на него так, словно боялась, что тот сейчас даст ей пощечину. Неожиданно Карелла подумал, что раньше эту женщину часто били. Он посмотрел на Рэдфилда. С виду тихий.

— Миссис Рэдфилд, — обратился он к Маргарет, — мы бы хотели задать вам несколько вопросов.

— Ради Бога. — Она безразлично пожала плечами.

Что-то заставило Кареллу повернуться к Рэдфилду и сказать:

— Сэр, если не возражаете, я бы хотел поговорить с вашей женой наедине.

— Почему? — удивился Рэдфилд. — Мы женаты, и у нас нет секретов друг от друга.

г— Знаю, сэр, и, поверьте, уважаю это. Но нам кажется, что люди очень часто волнуются в присутствии своих близких, и, если есть такая возможность, мы стараемся проводить беседы с глазу на глаз.

— Понятно, — недовольно пробурчал Рэдфилд.

— Да, сэр.

— Ну, если так…

— Если не возражаете, я попрошу Мисколо проводить вас в приемную. Там есть журналы, там вы можете покурить…

— Я не курю.

— Если хотите, Мисколо принесет вам чашечку кофе…

— Спасибо, я не хочу…

.— Мисколо! — крикнул Карелла, и Мисколо тут же влетел в комнату. — Проводи, пожалуйста, мистера Рэдфилда в приемную и устрой его там поудобнее.

— Прошу вас, сэр,' — сказал Мисколо.

Рэдфилд нехотя поднялся со стула и вслед за Мисколо вышел из комнаты. Карелла подождал, пока не убедился, что Рэдфилд отошел достаточно далеко, чтобы ничего не слышать, повернулся к Маргарет и быстро сказал:

— Расскажите о вечеринке, на которой вы были в сороковом году.

— Что?! — изумленно воскликнула она.

— О. той, что была в доме Рэнди Нордена.

— Как… как вы об этом узнали?

— Узнали. -

— Мой муж знает? — испуганно спросила Маргарет.

— Его мы ни о чем не спрашивали, миссис Рэдфилд.

— Вы ведь ему не скажете, правда?

— Конечно, нет. Нас интересует только Дэвид Артур Коэн. Вы можете рассказать, как он вел себя в тот вечер?

— Не знаю, — произнесла она дрожащим голосом и вжалась в спинку кресла, как будто он размахивал перед ней дубинкой.

— Что он там делал, миссис Рэдфилд?

— Н-не знаю, — повторила она тем же дрожащим голосом и испуганно зажмурилась.

— Миссис Рэдфилд, я же не спрашиваю, что в ту ночь делали вы. Я только хочу знать…

— Я ничего не делала! — выкрикнула Маргарет и вцепилась руками в подлокотники кресла, словно готовясь к тому, что сейчас он ее ударит.

— Никто и не говорит, что вы что-то делали. Я только хочу знать, не произошло ли там чего-нибудь такого, что могло погубить Коэна…

— Там ничего не произошло! Я хочу домой. Я хочу к мужу.

— Миссис Рэдфилд, мы думаем, что внизу у нас сидит убийца. Он утверждает, что не имеет к этим убийствам никакого отношения, но если мы найдем хоть что-нибудь, что заставит его заговорить…

— Я ничего не знаю! Я хочу домой.

— Миссис Рэдфилд, мне бы не хотелось…

— Я ничего не знаю.

— …ставить вас в неловкое положение, но если мы не выясним ничего конкретного…

— Говорю вам, я ничего не знаю. Я хочу домой.

— Миссис Рэдфилд, — бесстрастно сказал Карелла, — нам известно все, что случилось в ту ночь у Рэнди Нордена. Понимаете, все. Нам рассказала Элен Стразерс. И Коэн тоже.

— Я ничего не делала! Это все они!

— Кто?

— Все остальные.

— Кто все остальные?

— Элен и Бланш. Только не я!

— Что они делали?

— Они ни за что не смогли бы заставить меня заниматься этим. Ни за что! Мне было всего семнадцать, но я твердо знала, что хорошо, а что плохо.

— Вы не принимали участия в том, что там творилось?

— Нет!

— Тогда почему же вы не ушли, миссис Рэдфилд?

— Потому что они… они схватили меня и не пускали. Все они, даже девушки. Они держали меня, пока… слушайте, я даже не собиралась участвовать в пьесе. Я играла Мэг, барменшу… Сначала моя мама даже не разрешила мне участвовать в спектакле, потому что Элен и Бланш играли проституток… я согласилась только потому, что меня уговорил Рэнди. До той вечеринки я даже не подозревала, что это за тип. Он был с Элен. С этого все и началось — он заперся с Элен, и все так много пили…

— Вы тоже были пьяны?

— Нет… да… не знаю. Наверное, да. Будь я трезвой, я бы не позволила, им…

— Чего бы вы им не позволили?

— Ничего.

— Миссис Рэдфилд, что если мне позвать одну из наших сотрудниц? Вы можете все рассказать ей.

— Я не обязана ничего рассказывать.

— И все-таки я приглашу…

— Мне нечего ей сказать. Я ни в чем не виновата… Я никогда… вы думаете, я этого хотела?

— Мисколо! Приведи кого-нибудь из женского персонала, быстро! — гаркнул Карелла.

— Это они во всем виноваты! Я была пьяна, иначе они не смогли бы — меня удержать. Мне было всего семнадцать. Я ничего не знала о таких вещах, потому что росла в приличной семье. Если бы меня не напоили… я не позволила бы им исковеркать всю мою жизнь. Если бы я знала, какой подонок этот Рэнди, сколько в нем грязи… и все остальные, особенно Элен, если бы я знала, какая это мразь, я бы не осталась на вечеринке, я бы не выпила ни капли… я бы вообще не участвовала в пьесе, если бы знала, что это за люди, что они со мной сделают, если бы я только знала… Но мне было всего семнадцать, я даже не думала о подобных вещах, и когда они сказали, что собираются после спектакля, я подумала, все будет тихо и пристойно, тем более что там был профессор Ричардсон… но они пили и при нем, а когда он ушел, начали пить по-настоящему. До этого я не пробовала ничего крепче пива, а они всем наливали виски… я и опомниться не успела, как нас осталось всего шестеро…

Альф Мисколо увидел сотрудницу полиции, спешившую по коридору к сыскному отделу, и с облегчением подумал, что ему недолго осталось мучиться, пытаясь развлечь Льюиса Рэдфилда. Рэдфилд быстро устал даже от последнего номера "Сэтеди ивнинг пост" и теперь беспокойно ерзал в кресле в скудно обставленной комнатке, примыкавшей к канцелярии и по какому-то недоразумению названной приемной. Мисколо хотелось, чтобы Рэдфилды поскорее отправились домой, — тогда он смог бы вернуться в канцелярию к своим папкам и пишущей машинке. Но не тут-то было — Карелле даже понадобилась дополнительная помощь, а Рэдфилд сидел в кресле и тяжело вздыхал, словно его жена находилась в руках безжалостных садистов.

Сам Мисколо тоже был женат и, чтобы хоть как-то успокоить его, сказал:

— Да вы не волнуйтесь, мистер Рэдфилд. Всего лишь несколько вопросов.

— У нее с нервами не в порядке. Не дай Бог, доведут они ее своими вопросами. — Рэдфилд говорил, не глядя на Мисколо; все его внимание было приковано к открытой двери в коридор. Со своего места он не мог видеть и слышать того, что происходило у Кареллы, но не отрывал глаз от двери и напряженно прислушивался к каждому шороху.

— Давно женаты, сэр? — спросил Мисколо, стараясь завязать разговор.

— Два года, — машинально ответил Рэдфилд.

— Так вы почти что новобрачные? — с улыбкой сказал Мисколо. — Теперь понятно, почему вы так за нее переживаете. Я и сам женат…

— Вряд ли мы попадем в категорию новобрачных. Ведь мы уже далеко не подростки.

не

— Нет-нет, я вовсе не…

— Кроме того, у моей жены, это второй брак.

— О! — с умным видом сказал Мисколо и не нашелся, что еще добавить.

Рэдфилд молча кивнул.

— Ну что же, многие женятся поздно, — неуверенно сказал Мисколо. — Часто такие браки оказываются самыми прочными. Обе стороны, готовы, так сказать, принять на себя исполнение семейных обязанностей, готовы…

— У нас нет семьи.

— Прошу прошения?

— У нас нет детей.

— Ну, рано или поздно будут, — заулыбался Мисколо. — Стоит только захотеть…

— Я-то хочу.

— Что может быть лучше! — оживился Мисколо, любивший детей больше всего на свете. — У меня у самого двое — девочка и мальчик. Дочка учится на секретаршу в коммерческой школе в нашем городе, а сын — в Массачусетском технологическом в Бостоне. Вы когда-нибудь бывали в Бостоне?

— Нет.

— А вот мне довелось, когда я служил во флоте. Давным-давно, еще до войны. А вы сами служили?

— Да.

— В каких войсках?

— В пехоте.

— У пехоты случайно нет военной базы где-нибудь поблизости от Бостона?

— Понятия не имею.

— Кажется, я там видел много солдат. — Мисколо пожал плечами. — А где вы служили?

— Сколько они еще с ней будут возиться? — неожиданно перебил его Рэдфилд.

— Еще пару минут и все. Так где, говорите, вы служили?

— В Техасе.

— Чем занимались?

— Как все. Рядовой в пехотной роте.

— Воевали?

— Участвовал в высадке в Нормандии.

— Да вы что!

Рэдфилд кивнул:

— Со следующего дня после начала операции.

— Должно быть, пришлось не сладко, да?

— Я выжил, — коротко ответил Рэдфилд.

— Ну и слава Богу. Многим парням не повезло.

— Знаю.

— Честно говоря, я немного жалею, что не воевал. Я серьезно. Когда я служил, никому и в голову прийти не могло, что будет война. А когда она началась, я был уже слишком старым. Я бы гордился тем, что сражался за свою страну.

— Почему? — спросил Рэдфилд.

— Почему? — на секунду Мисколо остолбенел. — Ну… ради будущего.

— Ради спасения демократии во всем мире? — спросил Рэдфилд.

— Да, за это и…

— И чтобы сохранить свободу грядущим поколениям? — саркастически спросил Рэдфилд. Мисколо молча уставился на него.

— Я считаю, что это важно, чтобы мои дети жили в свободной стране, — сказал он наконец.

— Я тоже так считаю, — кивнул Рэдфилд. — Ради ваших детей и моих.

— Верно. Когда они у вас появятся.

— Да, когда они у меня появятся.

Оба замолчали.

Рэдфилд закурил.

— Ну что же они там так долго?

Элис Бэннион, сотруднице полиции, беседовавшей с Маргарет Рэдфилд наедине, было двадцать четыре года. Изумленно округлив глаза, она сидела за столом напротив миссис Рэдфилд и в тишине пустой комнаты напряженно ловила каждое слово. Ее сердце бешено колотилось. Маргарет потребовалось всего пятнадцать минут, чтобы во всех подробностях рассказать о той вечеринке в сороковом году, и за это время Элис Бэннион успела покраснел?.и побледнеть, испытать шок, отвращение и сострадание. В час дня Маргарет и Льюис Рэдфилд вышли из участка, и детектив 3-го класса Элис Бэннион села печатать протокол. Она старалась делать это без эмоций, не показывая своего личного отношения к произошедшему, но по мере того,' как она все дальше углублялась в протокол и в прошлое, она делала все больше ошибок. Когда она вытащила лист из машинки, с нее ручьями стекал пот, и она пожалела, что в тот день не надела пояса. Она отнесла протокол в кабинет лейтенанта, где ее дожидался Карелла, и нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, пока он читал протокол.

— Это все? — спросил Карелла.

— Все. Слушай, Карелла, в следующий раз сделай мне одолжение.

— Какое?

— Задавай свои вопросы сам! — бросила Элис и вышла, хлопнув дверью.

— Ну ка, покажи, — попросил Бернс, и Карелла протянул ему протокол.

"Миссис Рэдфилд крайне взволнована, не желает говорить на эту тему. Утверждает, что за всю жизнь рассказала об этом только одному человеку — семейному врачу, и то только потому, что возникла необходимость срочно принять соответствующие меры. В течение многих лет пользуется услугами терапевта и хирурга доктора Фидио, практикующего по адресу: Эйнсли-авеню, 106, Айсола.

Миссис Рэдфилд утверждает, что ее насильно напоили на вечеринке в доме Рэндольфа Нордена приблизительно во второй половине апреля 1940 года. Говорит, что находилась в состоянии опьянения, когда другие студенты в час-два ночи разошлись по домам. Сознавала, что события принимают опасный оборот, но слишком плохо себя чувствовала, чтобы уйти. Она отказалась принимать участие в том, что, как она понимала, происходило в соседних комнатах, и осталась в гостиной у пианино. Две. другие девушки, Бланш Леттиджер и Элен Стразерс, затащили миссис Рэдфилд в спальню и с помощью ребят держали ее, в то время как Рэнди Норден "надругался" над ней. Она пыталась покинуть комнату, но ей связали руки, и молодые люди по очереди насиловали ее, пока она не потеряла сознание. Говорит, что в этом принимали участие все ребята и что девушки над ней смеялись. У нее сохранились смутные воспоминания об огне; кажется, одна из портьер горела, но она не уверена. Около пяти утра кто-то отвез ее домой, но кто именно — она не помнит. Единственному близкому родственнику — матери — она побоялась рассказать о случившемся.

В октябре 1940 года она обратилась к доктору Фидио по поводу недомогания, казавшегося обычным раздражением матки. Анализ крови показал, что у нее венерическое заболевание — гонорея, перешедшая в хроническую стадию с внутренним изъязвлением женских органов. Она рассказала доктору Фидио о событиях на вечеринке; он настаивал на возбуждении уголовного дела, но она отказалась, не желая, чтобы об этом инциденте знала мать. По мнению доктора Фидио, серьезность симптомов требовала срочного хирургического вмешательства, и в ноябре у миссис Рэдфилд была удалена матка. Ее матери было сказано, что была сделана операция по удалению аппендикса.

Миссис Рэдфилд считает, что ее заразил именно Рэнди Норден, хотя, и не может утверждать этого наверняка, т. е. в изнасиловании принимали участие все подростки. Также намекает на то, что девушки тоже вступали с ней в противоестественные отношения, но не может заставить себя обсуждать эту тему. Говорит, что рада смерти Нордена и Форреста. Узнав, что Бланш Леттиджер впоследствии стала проституткой, сказала: "Я не удивляюсь". Наш разговор закончила словами: "Жаль, что не убили Элен. Все это затеяла она".

9 мая

Детектив 3-го класса Элис Р. Бэннион"

Они устроили Дэвиду Артуру Коэну допрос с пристрастием, который продолжался четыре часа. Его психоаналитику и не снились такие изощренные методы шокотерапии. Коэна заставляли снова и снова рассказывать в деталях обо всем, что произошло на той давней вечеринке, ему по нескольку раз зачитывали отрывки из показаний Маргарет Рэдфилд, а потом просили пересказать все своими словами, спрашивали, почему горела портьера и что именно делали девушки, и так четыре часа подряд, пока он. не разрыдался, повторяя снова и снова:

— Я не убийца, я не убийца…

Закончив с Коэном, детективы посовещались с помощником окружного прокурора.

— Не думаю, что мы можем его арестовать, — покачал головой тот. — Абсолютно не к чему придраться.

Карелла и Мейер кивнули.

— Мы установим за ним наблюдение, — сказал Карелла. — Спасибо, что приехали.

Они отпустили Дэвида Артура Коэна в четыре часа пополудни. Берт Клинт приготовился начать слежку, но ему так и не довелось выполнить эту работу. Едва Коэн вышел на залитое солнцем крыльцо участка, как тут же рухнул замертво с простреленной головой.

Глава 17

На противоположной стороне улицы, домов не было — только парк. И за низкой каменной оградой, тянувшейся вдоль тротуара, нс было деревьев. У ограды они нашли стреляную гильзу и пришли к выводу, что убийца стрелял именно оттуда, с гораздо более близкого, чем обычно, расстояния, сумев снести Коэну полголовы. Услышав выстрел, Клинг выскочил из участка, сбежал по лестнице и углубился в парк, наугад петляя по дорожкам и прочесывая кусты, но убийца исчез.

Рядовым патрульным участка все это начало казаться очень забавным. Когда человека убивают на ступеньках полицейского участка — это довольно мрачный образчик черного юмора, но тем не менее он их очень веселил. Всем им было известно, что в тот день детективы звонили в прокуратуру и что Коэна полдня продержали в участке, и теперь они острили по поводу того, что он уже не сможет подать в суд за незаконный арест, поскольку кто-то очень своевременно убил его. Один патрульный в шутку сказал, что детективам осталось еще немножко подождать, и когда все участники пьесы, будут мертвы, — убийства автоматически прекратятся и можно будет идти домой спать. Другой выдвинул идею получше^ предложив действовать методом исключения — когда в живых останется всего один участник пьесы, то почему бы ему и не быть убийцей?.

Но Карелле было не до смеха. Он знал, что ни Томас Ди Паскуале, ни Элен* Вейл, не убивали Коэна, так как оба они передвигались по городу в сопровождении полицейских, не выпускавших их из виду. С другой стороны, Льюис и Маргарет Рэдфилд покинули участок в час дня, за три часа до того, как Коэн вышел на крыльцо и получил пулю в голову. Детектив Мейер Мейер был немедленно отправлен в квартиру Рэдфилда на углу Гровер-авеню и 41-й стрит в Айсоле, где ему сказали, что Маргарет Рэдфилд прямо из участка отправилась в салон красоты, по-видимому, для того, чтобы восстановить внешность и духовное равновесие. Льюис Рэдфилд сообщил Мейеру, что из участка он поехал в свою контору на Карвин-стрит, где находился до пяти, а потом вернулся домой. Он вспомнил, что надиктовал несколько писем секретарше, а в три часа присутствовал на совещании/ Звонок в контору подтвердил, что с половины второго до пяти Рэдфилд был на работе. Никто не мог сказать наверняка, где именно он находился в четыре часа, когда убили Коэна, поэтому на этот счет оставались некоторые сомнения. Тогда Мейер позвонил Карелле в участок, что собирается немного понаблюдать за Рэдфилдом. Карелла согласился, что это хорошая идея, и отправился домой обедать. Ни он, ни Мейер не считали, что дело было очень смешным. По правде говоря, их от него уже тошнило.

А- затем, как это ни странно, — если учесть, с какой легкостью патрульные отнеслись ко всем этим жутким убийствам, — именно патрульный предпринял еше одну попытку сдвинуть расследование с мертвой точки.

В одиннадцать вечера, когда Карелла сидел дома и читал газету, раздался телефонный звонок. Карелла раздраженно посмотрел на телефон, встал с кресла в гостиной, вышел в прихожую и поднял трубку.

— Алло?

— Стив, это капитан Фрик. Я тебя не разбудил?

— Нет-нет. Что случилось?

— Мне неудобно беспокоить тебя по такому поводу, но я все еще у себя в кабинете и пытаюсь разобраться с этим чертовым расписанием.

— С каким расписанием?

— С графиком дежурств моих патрульных.

— А, ну да. И в чем дело?

— У меня здесь отмечено, что Антонино был закреплен за Элен Вейлс восьми утра до четырех дня, а потом его сменил Бордмен. Он будет дежурить до двенадцати ночи. Так?

Видимо, так.

— О’кей. И Семелмен должен дежурить у этого Ди Паскуале с восьми до четырех, но тут написано, что он ушел в три. В четыре его должен был сменить Канаван, но он позвонил в девять вечера и сказал, что только что заступил на пост. Стив, я ничего не понимаю. Ты давал этим парням разрешение?

— Что вы имеете в виду? Вы хотите сказать, что с трех до девяти с Ди Паскуале никого не было?

— Похоже на то. Судя по расписанию.

— Понятно.

— Ты давал им разрешение?

— Нет, не давал я им никакого разрешения..

Когда Карелла примчался к Ди Паскуале, у его двери стоял патрульный. Полисмен посторонился, чтобы старший по званию мог позвонить в квартиру. Карелла торопливо позвонил и стал ждать, когда ему откроют. Открыли не сразу, поскольку Ди Паскуале находился в спальне в другом конце квартиры и ему пришлось надеть халат и шлепанцы, а потом пройти через шесть комнат в прихожую. Открыв дверь, он увидел совершенно незнакомого человека.

— О’кей, что вам нужно?

— Мистер Ди Паскуале?

— Ну?

— Я детектив Карелла.

— Очень мило. А вы знаете, что сейчас половина двенадцатого?

— Очень сожалею, мистер Ди Паскуале, но мне нужно задать вам несколько вопросов.

— А до утра потерпеть не можете?

— Боюсь, что нет, сэр.

— Между прочим, я не обязан впускать вас. Я могу послать вас куда подальше.

— Это правда, сэр, можете. Но в таком случае я буду вынужден затребовать ордер на ваш арест.

— Эй, приятель, вы что, за идиота меня принимаете? Я свои права знаю! — возмутился Ди Паскуале. — Меня не за что арестовывать, потому что я ничего не сделал!.

— А как насчет подозрения в убийстве?

— Как? А никак! Нет такого преступления, как подозрение! Убийство? Не смешите. И кого же, по-вашему, я убил?

— Мистер Ди Паскуале, мы не могли бы обсудить это в квартире?

— А что? Боитесь разбудить соседей? Меня вы уже разбудили, какая разница, если. вы весь, дом на ноги поднимете. Входите, входите. В этом городе полиция не отличается хорошими манерами. Вваливается тут посреди ночи… Господи, да заходите, не топчитесь в коридоре.

Войдя в. квартиру, Ди Паскуале включил свет в гостиной, и они сели, недовольно глядя друг на друга.

. — Ну и что дальше? — спросил Ди Паскуале. — Вы здесь, вытащили меня из постели. Что вы от меня хотите?

— Мистер Ди Паскуале, сегодня в четыре часа был застрелен человек, выходивший из полицейского участка.

— Ну и что?

— Мистер Ди Паскуале; мы говорили с патрульным, которого поставили охранять вас, и он сказал, что вы отпустили его в три часа. Это правда?

— Да, правда.

— Вы говорили ему, что он вам не понадобится до девяти вечера? Это тоже правда, мистер Ди Паскуале?

— Правда. И что теперь? И из-за этого вы врываетесь в квартиры по ночам? Чтобы проверить, врет ваш полисмен или нет? Вам что, заняться больше нечем? Кстати, это вы звонили мне утром, в половине восьмого? Вы любите будить людей, да?

— Мистер Ди Паскуале, почему вы сказали полицейскому, что он вам не' понадобится?

— По той простой причине, что я сегодня был в "Коламбиа пикчерз" и обсуждал условия одной сделки с начальником сценарного отдела. Я поехал туда в три часа и рассчитывал пробыть с ним до шести. И я знал, что когда мы оба спустимся вниз, нас будет ждать "кадиллак" с шофером, который отвезет нас в очень шикарный ресторан, где я не стану садиться у окна. Мы выпили в баре по паре рюмок, а к семи к нам подъехал писатель, который передал сценарий начальнику сценарного отдела. Потом мы пообедали, выбрали столик подальше от окна, потом сели в "кадиллак", и меня отвезли домой, где меня должен был встретить этот болван в полицейской форме. Я приезжаю домой и вижу, что его еще нет, у двери болтается какой-то другой тип. Дома меня должна была ждать молодая леди, которая сейчас спит в соседней комнате. Так что, мистер Карелла, который любит будить людей по ночам, я подумал, что сохранил городской казне немного денег, послав полицейского следить за порядком, а не крутиться вокруг меня, тем более когда я знаю, что нахожусь в полной безопасности. Поэтому я его и отпустил, мистер Карелла. Вас устраивает такой ответ?

— Мистер Ди Паскуале, вы сегодня были где-нибудь поблизости от Восемьдесят седьмого участка?

— Я весь день проторчал в "Коламбии", потом поехал обедать, а потом прямо сюда.

— Мистер Ди Паскуале, у вас есть какое-нибудь огнестрельное оружие?

— Нет! — Ди Паскуале раздраженно вскочил с места. — К чему это вы клонете? Как так получилось, что я вдруг стал подозреваемым? В чем дело? Вам больше некого?

Он и не представлял, насколько близко был к правде. Действительно, подозревать было больше некого. Они начали дело, цепляясь за соломинку, и сейчас находились точно в таком же положении. Карелла тяжело вздохнул.

— Полагаю, начальник сценарного отдела "Коламбии" подтвердит…

— Хотите позвонить ему прямо отсюда? Я дам вам его домашний телефон. Давайте, почему вы не звоните? Если хотите, можете разбудить весь этот проклятый город, пока вы расследуете…

— Думаю, это может подождать до утра, — перебил Карелла. — Простите за беспокойство. Спокойной ночи, мистер Ди Паскуале.

— Дорогу назад сами найдете? — с издевкой спросил Ди Паскуале.

Близилась полночь.

Мейер Мейер стоял на углу напротив дома Рэдфилдов и думал, что пора заканчивать. Он занял свой пост в шесть вечера, а сейчас было без двадцати двенадцать, и он был уверен, что Рэдфилды скоро погасят свет и лягут спать. Но в 19.00 Маргарет Рэдфилд вышла на улицу с терьером на поводке, обошла квартал и в 19.25 вернулась домой. У Мейера собаки не было, но он не сомневался, что эта прогулка не будет последней для терьера, которого держат в городской квартире. Однако сейчас, в 23.40, он посмотрел на часы, нет, уже 23.45, ничто не указывало на то, что Маргарет или Льюис Рэдфилд еще раз собираются вывести свою шавку на прогулку. Кроме того, начался дождь.

Сначала это была только легкая колючая изморозь, проникавшая до костей. Мейер снова посмотрел на освещенные окна на третьем этаже, тихонько выругался, решил пойти домой, передумал, перешел дорогу и встал под навесом у витрины бакалейной лавки. Лавка была закрыта. Почти полночь улицы опустели. С реки неожиданно подул сильный ветер, пригнав тяжелые дождевые облака. Потоки воды забарабанили по тротуарам. В считанные секунды мелкий дождик превратился в ливень. В небе над крышами домов заплясали молнии. Мейер стоял под навесом и мечтал оказаться в теплой постели рядом с Сарой. Он снова обложил Рэдфилдов, решил пойти домой, вспомнил о проклятом терьере, убедил себя, что собаку выведут еще раз, поднял воротник пальто и посмотрел на освещенные окна Рэдфилдов. Навес протекал. Он взглянул на дырку в парусине, потом снова сосредоточил свое внимание на окнах.

Свет погас.

Казалось, прошло целых полчаса, прежде чем свет зажегся опять, как он предположил, в спальне, а потом и в каком-то окне поменьше. "Ванная", — подумал Мейер. Слава Богу, наконец-то они ложатся спать. Он ждал.* В обоих окнах горел свет. Повинуясь какому-то импульсу, он быстро перебежал через улицу и вошел в подъезд. Лифт находился прямо напротив входа. Он пересек вестибюль и посмотрел на индикатор над дверью лифта. Он подождал несколько минут, и вдруг стрелка начала двигаться. 5, 4, 3… Стрелка остановилась.

"Третий", — подумал он. Рэдфилды живут на третьем.

Стрелка, снова двинулась.

Он выскочил из подъезда и спрятался под протекающим навесом, теперь уже будучи абсолютно уверенным, что это Льюис Рэдфилд или Маргарет спускается вниз с собакой. Он ждал, не сводя глаз с двери. Маргарет. Рэдфилд, ведя терьера на поводку вышла из подъезда в тот момент, когда патрульный полицейский завернул за угол.

Было без пятнадцати двенадцать..

Проходя мимо Мейера, полицейский посмотрел на него и увидел лысого человека без шляпы с. поднятым воротником, притаившегося у закрытой двери магазина. Без пяти двенадцать, дождь, пустая улица…

И патрульный повернул назад.

Задыхаясь от быстрого бега, снайпер перепрыгнул на крышу соседнего дома, занял позицию за парапетом и посмотрел вниз, на улицу. На улице не было ни души, но он знал, что она вот-вот появится из-за угла с собакой. Скоро она будет мертва. Он замер в ожидании.

Он стиснул в руках винтовку и подумал, что оптический прицел делает ее еше более смертоносным оружием. Он прицелился в фонарный столб в середине квартала. Столб был далеко внизу, но сквозь мощную оптику казалось, что он совсем рядом. Да, она будет отличной мишенью.

Он подумал, сможет ли он остановиться? Будет ли она последней жертвой? А может, с нее и надо было начать? Он знал, что собака потянет ее к фонарному столбу и она наверняка там остановится. Он поймал фонарь в перекрестье прицела и чертыхнулся на дождь. Он и не подозревал, — что дождь окажется такой помехой — очертания предметов казались нечеткими и расплывчатыми. Может, стоит дождаться другого раза?

Нет.

"Подонки, — подумал он. — И ты! Тебя бы первой шлепнуть!"

Дождь долбил его по голове и плечам. На нем был черный дождевик, вокруг — ночь, и он, пока ждал ее, ощутил знакомую нервную дрожь. "Где же ты, — подумал он, — выходи поскорее, я тебя жду, я приготовил тебе подарочек, ну давай, давай, давай…"

Собака остановилась у пожарного гидранта на углу. Мейер, не сводивший глаз с Маргарет, даже не заметил приближения полицейского.

— Какие проблемы, мистер?

Мейер вздрогнул от неожиданности.

— А?

— Какого черта ты здесь торчишь?

На лице Мейера появилась улыбка. "Ну надо же, как не вовремя", — подумал он и сказал:

— Послушайте, я…

Полицейский толкнул его. Он только что вышел на дежурство, был явно не в духе и не собирался тратить время на болтовню с подозрительной личностью, которая выглядела так, словно замышляла ограбление.

— Шагай! — сердито сказал он. — Давай-давай, вали отсюда.

— Послушайте, — повторил Мейер, и улыбка исчезла с его лица, — дело в том, что я…

— Тебе что, повыступать захотелось?! — рыкнул патрульный, схватил Мейера за рукав и рванул на себя.

В этот момент Маргарет Рэдфилд скрылась за углом.

Он увидел, как она вышла из-за угла. Несмотря на дождь, он узнал ее и собаку сразу же.

Он вытер ладони о плащ и только потом понял, что плащ еще мокрее.

"Я убью тебя лучше, чем других, — подумал он. — Так и знай, ты, сука!"

Он больше не сдерживал дыхания, его сердце бешено заколотилось, руки начали дрожать. Он снова выглянул из-за парапета и увидел, как она неторопливо идет по улице.

Дул сильный ветер. Он должен сделать поправку на ветер.

Он стер капли дождя с ресниц.

Вскинул винтовку к плечу.

Взял на прицел фонарный столб и замер.

Ну давай, подумал он.

Иди сюда.

Ближе, ближе, черт бы тебя побрал!

— Я детектив, — спокойно сказал Мейер. — Отпустите рукав.

Вместо этого полицейский заломил ему руку за спину и начал обыскивать. Конечно же, револьвер он обнаружил сразу.

— Разрешение на него у тебя есть? — спросил он, в то время как Мейер в отчаянии прислушивался к удаляющимся шагам Маргарет.

— Идиот чертов! — прошипел Мейер полицейскому. — Хочешь, чтобы тебя перевели в Беттаун? А ну верни револьвер!

Патрульный вдруг уловил в голосе Мейера некую начальственную нотку и еще что-то, мгновенно подсказавшее ему, что если он не отстанет от этого лысого, то, чего доброго, действительно угодит в Беттаун. Он тут же протянул ему револьвер и извиняющимся тоном произнес:

— Вы же понимаете…

Но Мейеру было не до извинений, он даже не слышал его слов. Добежав до угла, он увидел Маргарет — она прошла полквартала и остановилась, пока терьер топтался у фонарного столба на обочине. Мейер последовал за ней, двигаясь короткими перебежками от парадного к парадному. Он находился примерно в ста футах от нее, когда она неожиданно упала.

Выстрела он не слышал.

Она беззвучно осела на тротуар, и отсутствие звука только подчеркивало весь ужас происходящего, потому что Мейер знал, что в нее стреляли, но по-прежнему понятия не имел, где прячется снайпер. Он бросился к ней, остановился, посмотрел на крыши домов на другой стороне улицы и неожиданно понял, что стреляли с одной из них. Терьер залаял, нет, завыл, — его одинокий тоскливый вой напоминал заунывный плач койота.

"Женщина, — подумал Мейер. — Скорее к женщине!"

Нет-нет, сначала на крышу. Скорее на крышу!

Он остановился как вкопанный посреди улицы.

Убийца где-то там, наверху, подумал он, и на секунду его мозг перестал соображать. Вокруг хлестал дождь, перед ним на тротуаре лежала Маргарет Рэдфилд, собака выла, любопытствующий патрульный вышел из-за угла, но Мейер ничего не соображал, он не знал, что делать и куда бежать.

Ни о чем не думая, делая это совершенно автоматически, он рванулся к двери ближайшего к фонарю дома, потому что скорее всего оттуда и стреляли. Потом застыл на месте, на секунду закрыл глаза, постарался сосредоточиться и буквально заставил себя понять, что убийца не спустится в этом квартале, он будет уходить по крышам и попытается скрыться либо на авеню, либо на следующем перекрестке. Выхватив револьвер, он бросился бежать, поскользнулся на мокром асфальте, чудом удержав равновесие, заверил за угол, пронесся мимо пожарного гидранта, остановился и посмотрел на окна Рэдфилдов. У Рэдфилдов горел свет, на улице никого не было.'

"Где же ты?" — подумал Мейер.

Он ждал, не обращая внимания на дождь.

Когда патрульный обнаружил тело Маргарет Рэдфилд и попытался приблизиться, терьер с рычанием бросился на него. Патрульный пнул пса в бок носком тяжелого ботинка, схватил запястье Маргарет и нащупал ее пульс. По ее руке из раны на плече стекала кровь. Она была в жутком состоянии, шел дождь, и патрульного мучила изжога, но у него хватило ума сообразить, что она жива. Он тут же позвонил в ближайшую больницу и вызвал "скорую".

Снайпер не появился на улице там, где его ждал Мейер. Да и сам Мейер уже не думал, что снайпер все еще прячется на одной из крыш. Нет, он ошибся. Снайпер скрылся куда-то еще, поглощенный дождем и темнотой, готовый к новым убийствам.

Засовывая револьвер в кобуру, Мейер услышал сирену приближающейся "скорой" и уныло подумал — на сколько ошибок имеет право полицейский? ^

Глава 18

Больница была еле видна за медленными ровными потоками дождя, такими же серыми, как и ее стены. Детективы приехали туда в час ночи, оставили машину на стоянке, подошли к окошку регистратуры и узнали у дежурной медсестры, что миссис Рэдфилд находится в 407-й палате.

— г Мистер Рэдфилд уже приехал? — спросил Мейер.

— Да, он наверху, — ответила медсестра. — И ее доктор тоже там. Вам надо будет узнать у него, можно ли говорить с пациенткой.

— Мы так и сделаем, — заверил ее Карелла.

Они подошли к Лифту. Карелла нажал кнопку вызова и сказал:

— Ты смотри, быстро же он примчался.

— Когда я позвонил ему в дверь, чтобы сказать, что его жена ранена, он был в душе, — ответил Мейер. — Он принимает душ каждый вечер перед сном. Это объясняет, почему в окне ванной горел свет.

— И как он отреагировал?

— Открыл дверь в халате, мокрый, весь пол водом закапал. Сказал, что ему надо было самому вывести собаку.

— И все?

— Все. Потом спросил, где его жена, и сказал, что сейчас оденется и поедет к ней.

Они поднялись на лифте на четвертый этаж и остановились в коридоре у 407-й палаты. Минут через десять оттуда вышел седой человек лет шестидесяти, посмотрел на часы и заторопился к лифтам.

— Сэр, — окликнул его Карелла.

Человек обернулся.

— Сэр, вы доктор миссис Рэдфилд?

— Да, — ответил тот. — Доктор Фидио.

— Я детектив Карелла из Восемьдесят седьмого участка. А это мой коллега, детектив Мейер.

— Рад с вами познакомиться, — сказал Фидио, обмениваясь с детективами рукопожатиями.

— Мы бы хотели задать миссис Рэдфилд несколько вопросов. Как вы считаете, это возможно?

— Ну-ну, — неуверенно протянул Фидио, — я только что дал ей успокоительное. Оно может начать действовать в любую минуту. Если ваши вопросы-не. займут много времени…

— Мы постараемся долго не задерживаться, — пообещал Карелла.

— Да уж, пожалуйста, — кивнул Фидио и, помолчав, добавил: — Поверьте, я понимаю всю серьезность' того, что произошло, но все же постарайтесь не переутомлять Маргарет. Она выживет, но ей для этого понадобятся все силы.

— Да, сэр, мы понимаем.

— И Льюису тоже. Я знаю, задавать вопросы — это ваша работа, но ему столько пришлось пережить за последний месяц, а теперь еше и эта беда с Маргарет…

— За последний месяц? — переспросил Карелла.

— Да.

— А, вы хотите сказать, он волновался за Маргарет.

— Да.

— Еще бы! Представляю, чего это ему стоило! — сказал Карелла. — Когда знаешь, что где-то разгуливает снайпер, и каждую минуту ждешь, что…

— Да-да, разумеется, и- это тоже.

Мейер подозрительно посмотрел на Фидио. Он подернулся к Карелле и увидел, что тот тоже очень пристально смотрит на доктора.

— Что значит ь- "тоже"! — тихо спросил Карелла.

— Что конкретно вы имели в виду? — добавил Мейер.

— Ну, как… все это дело вокруг Маргарет.

— Какое дело, доктор?

— Вряд ли оно имеет отношение к вашему делу, джентльмены.

В Маргарет Рэдфилд сегодня стреляли и чуть не убили. Это личное дело семьи Рэдфилд, — он покосился на часы. — Если вы собираетесь допросить ее, то вам лучше поторопиться. Это успокоительное…

— Доктор Фидио, мне кажется, это нам решать, что имеет отношение к делу, а что нет. Что беспокоило Льюиса Рэдфилда?

Доктор Фидио глубоко вздохнул, посмотрел на лица детективов, еще раз вздохнул и рассказал им все, что они хотели знать.

Когда они вошли в палату, Маргарет Рэдфилд спала. Ее муж, с ошеломленным выражением лица, сидел на стуле рядом с кроватью, печально глядя на Маргарет. Его черный плащ висел на спинке соседнего стула.

— Здравствуйте, мистер Рэдфилд, — сказал Карелла.

— Здравствуйте, детектив Карелла, — устало кивнул Рэдфилд. В окно за его спиной стучал дождь, и свет уличных фонарей отражался в бегущих по стеклу каплях, делая их похожими на маленькие светящиеся шарики.

— Доктор Фидио говорит, что ваша жена выживет.

— Да, надеюсь.

— Пулевое ранение — это не шутка, — сказал Мейер. — В кино все это выглядит чисто и аккуратно, а на самом деле…

— Я даже представить себе этого не могу, — вздохнул Рэдфилд.

— Насколько я понимаю, вы никогда не были ранены? — спросил Карелла.

— Нет.

— Вы служили в армии?

— Да.

— В каких войсках, мистер Рэдфилд?

— В пехоте.

— В боях участвовали?

— Да.

— Тогда вы должны знать, как обращаться с винтовкой.

— Конечно, — согласился Рэдфилд.

— Мистер Рэдфилд, мы полагаем, что вы умеете обращаться с ней очень хорошо.

На лице у Рэдфилда появилось настороженное выражение.

— Мы полагаем, что во время войны вы были отличным стрелком. Не правда ли, мистер Рэдфилд?

— Ничем не лучше других.

— Значит, с тех пор вы многому научились.

— Что вы имеете в виду? — снова повторил Рэдфилд.

— Где вы были сегодня вечером, когда ваша жена выходила гулять с собакой? — спросил Мейер.

— Под душем.

— Под каким?

— Что значит — под каким? — удивился Рэдфилд. — Под обыкновенным.

— В ванной… или на крыше?

— Что?!

— Мистер Рэдфилд, на улице шел дождь. Потому-то вы и промахнулись, когда стреляли в нее, и попали ей только в плечо.

— Не понимаю, о чем вы… о ком вы говорите? О Маргарет?

— Да, мистер Рэдфилд. Мы говорим о том, что вы знали, что незадолго до полуночи ваша жена пойдет гулять с собакой. Мы говорим о том, что едва она вышла из квартиры, вы поднялись на крышу, перемахнули на соседний дом и ждали, когда она выйдет из-за угла. Вот о чем мы говорим, мистер Рэдфилд.

— В жизни не слышал подобного бреда. Как я мог… ведь я был в душе, когда все это случилось. Я даже дверь пошел открывать в халате. Я…

— Сколько времени займет застрелить кого-нибудь, вернуться в квартиру и нырнуть в ванну, мистер Рэдфилд?

— Нет, — покачал головой Рэдфилд. — Нет.

— Да, мистер Рэдфилд.

— Нет!

— Мистер Рэдфилд, — сказал Карелла. — Только что в коридоре мы говорили с доктором Фидио. Он сказал нам, что с тех пор, как вы и миссис Рэдфилд поженились два года назад, вы пытались завести ребенка. Это правда?

— Да, правда.

— Еще он сказал, что в начале апреля вы приходили к нему на прием, потому что опасались, что вся вина за неудачу лежит на вас.

Рэдфилд кивнул.

— Но доктор Фидио рассказал вам, что в ноябре сорокового года ваша жена Маргарет перенесла операцию по удалению матки и что после этого у нее никогда не будет детей. Это тоже правда, мистер Рэдфилд?

— Да, он мне так и сказал.

— А раньше вы об этом не знали?

— Нет.

— У вашей жены наверняка должен был остаться шрам. Вы ее когда-нибудь спрашивали — откуда он у. нее?

— Да. Она сказала, что ей вырезали аппендикс..

— Но когда доктор Фидио рассказал вам о подлинной причине операции, он также рассказал и о вечеринке в апреле сорокового года, которая закончилась для вашей жены венерическим…

— Да-да, он рассказал мне все, — нетерпеливо перебил Рэдфилд. — Не понимаю только, какое отношение…

— Сколько вам лет?

— Сорок семь.

— У вас когда-нибудь были дети?

— Нет.

— Должно быть, вам очень хотелось стать отцом.

— Да, я… я хотел иметь детей.

— Но они лишили вас этой возможности, не так ли?

— Л… я не понимаю, о ком вы говорите.

— Мистер Рэдфилд, я говорю о людях, которые были на вечеринке и из-за которых ваша жена попала на операционный стол.

— Я не знаю, кто были эти люди. И вообще не понимаю, что вы имеете в виду.

— Правильно, мистер Рэдфилд. Вы не знали, кто они такие. Вы знали только то, что после постановки "Долгого пути домой" состоялась вечеринка, и вы правильно предположили, что все участники спектакля должны были на ней присутствовать. Что было потом? Нашли старую театральную программку Маргарет и просто начали выбивать их всех по списку?

Рэдфилд отрицательно покачал головой.

— Где вы спрятали винтовку, мистер Рэдфилд? — спросил Карелла.

— Кого вы наметили следующей жертвой? — не отставал от него Мейер.

— Я ничего этого не делал, — замотал головой Рэдфилд. — Я никого не убивал.

— Если это ваш плащ, — сказал Карелла, — то вам лучше надеть его.

— Зачем? Что вы собираетесь делать?

— Доставить вас в участок.

— За что? Говорю вам, я не…

— Мы задерживаем вас по подозрению в убийстве; мистер Рэдфилд.

— В убийстве? Я никого не убивал, как вы можете…

— А мы считаем, что убивали.

— То же самое вы думали и о Коэне.

— Здесь есть существенная разница.

— Какая?

— На этот раз мы уверены на все сто.

Было два часа ночи, когда они привезли Рэдфилда в участок. Сначала он пытался все отрицать, поскольку не знал, что, пока его допрашивают, полиция обыскивает его квартиру. Он отказался признать что бы то ни было и продолжал повторять, что, когда стреляли в его жену, он был под душем и ничего не знал, пока Мейер не позвонил в квартиру. Тогда он надел халат и пошел открывать. Как он мог оказаться на крыше? А когда Коэна застрелили на крыльце участка, он вообще был на работе, и как можно вот так просто взять и обвинить человека в убийстве? Мало ли, что никто его не видел после окончания совещания в 3.30?! Действительно, он мог выйти из конторы через черный ход и подстеречь Коэна возле участка. Ну и что? Можно еще и не такое придумать! Если так рассуждать, то любого можно признать виновным в совершении убийства! Нет, он к этому не имеет ни малейшего отношения.

— Где вы были в пятницу, четвертого мая? — спросил Карелла.

— Дома, — ответил Рэдфилд.

— Вы не ходили на работу?

— Нет, я простудился и весь день просидел дома. Можете спросить у моей жены, она подтвердит.

— Будьте уверены, спросим, — пообещал Карелла. — Как только нам разрешат с ней поговорить.

— Она все подтвердит.

— И то, что вы не были в Миннеаполисе?

— Ни разу в жизни! Что я там забыл? Вы делаете ужасную ошибку.

Именно в этот момент в комнату вошел патрульный. Возможно, Рэдфилд рассказал бы все в любом случае. Обычно они всегда рассказывают все под конец, когда понимают, что достигли той точки, в которой надежда и отчаяние находятся в равновесии, и им становится ясно, что весы начинают склоняться не в их пользу. Именно тогда они осознают, что ничего другого им не остается. С признанием приходит облегчение, если в отчаянии вообще есть надежда, то это надежда признания. Так что вполне возможно, что Рэдфилд все равно бы все рассказал.

Патрульный подошел к Карелле и протянул ему длинный кожаный футляр.

— Мы нашли это в шкафу его спальни.

Карелла открыл футляр. Внутри лежал новенький "винчестер", модель 70.

— Это ваша винтовка, мистер Рэдфилд?

Рэдфилд молча покосился на футляр и отвернулся.

— А вот это было на полке, за шляпами, — добавил патрульный, выкладывая на стол коробку патронов "ремингтон-308". Карелла посмотрел на патроны, потом на Рэдфилда и сказал:

— Мистер Рэдфилд; баллистики дадут нам ответ через десять минут. Стоит ли тратить время понапрасну?

Рэдфилд тяжело вздохнул.

Ну? Что скажете?

Рэдфилд молчал.

— Мейер, звони в лабораторию, — сказал Карелла. — Скажи, что сейчас к ним подойдет патрульный с винтовкой. Попроси их сравнить пули и гильзы, которые мы…

— Не надо никуда звонить, — остановил его Рэдфилд.

— Вы хотите все рассказать?

Рэдфилд нехотя кивнул.

— Стенографист! — крикнул Карелла.

— Я не собирался никого из них убивать, — сказал Рэдфилд. — Сначала.

— Одну секунду! — перебил его Мейер. — Мисколо, стенографиста, быстро!

— Видите ли, — продолжал Рэдфилд, — когда доктор Фидио рассказал мне riper Маргарет, я… я, конечно, был в шоке и почувствовал… сам не знаю, что я тогда почувствовал.

— Черт побери, Мисколо!

— Иду-иду! — Мисколо влетел в комнату и, пристроив на коленях блокнот, начал записывать признание.

— Скорее всего разочарование… Дело в том, что я хотел иметь семью. Я ведь уже не молод. И пока еще не поздно, я хотел завести семью. — Он пожал плечами. — А потом… когда я начал думать об этом… я разозлился. Моя жена не может иметь детей. Из-за этой операции у нее никогда не будет детей. И в этом были виноваты они… понимаете? Те, кто сотворил с ней все это. Те, кто был на вечеринке, о которой мне рассказал доктор Фидио. Только тогда я еще не знал, кто они такие…

\ — Продолжайте, мистер Рэдфилд.

— Я нашел эту театральную программку совершенно случайно. Искал что-то в шкафу и наткнулся на чемодан, старый, весь в пыли… И в нем я нашел эту программку. И вот тогда… я узнал их имена. Теперь я знал людей, которые были на той проклятой вечеринке, и я начал… я решил их разыскать. Сначала я не собирался их убивать, я только хотел их увидеть, хорошенько посмотреть на тех, кто… лишил меня и мою жену возможности иметь детей. А потом, не помню точно когда… кажется, это был тот день, когда я нашел Бланш Леттиджер и следил за ней в этом ее жутком районе, и она… она остановила меня на улице и предложила пойти с ней. Мне кажется, это был тот день, когда… понимаете, я увидел, во что она превратилась, и представил себе, что эта мразь и ее дружки сделали с Маргарет… по-моему, в тот день я и решил с ними рассчитаться.

Рэдфилд умолк. Мисколо посмотрел на него поверх блокнота.

— Первым я решил убить Энтони Форреста, не по какой-то особой причине, а просто… решил начать с него. Кроме того, я подумал, что будет лучше убивать их не в том порядке, в каком их имена стоят в программке, а наугад, чтобы никто не подумал, что между ними существует какая-то связь.

— Когда вы решили убить свою жену? — спросил Мейер.

— Точно не помню. Не сразу. Ведь, в конце концов, она была их жертвой, правда? Но потом… потом я начал понимать, в каком опасном. положении я оказался. А что, если связь между всеми убийствами откроется? Вдруг вы обнаружите, что все десятеро были участниками одной театральной труппы в колледже? Если бы я убил их всех, а Маргарет осталась в живых… разве вас это не удивило бы? Разве вам не захотелось бы узнать, почему ее одну не убили? Одну из всей труппы? Мое положение было очень опасным.

— И вы решили убить и ее? Чтобы защитить себя?

— Да нет. Не только поэтому, — глаза Рэдфилда блеснули. — Откуда мне знать, что она была такой невинной? Была ли она. на самом деле жертвой в ту ночь? А вдруг она сама согласилась участвовать в их… в их грязных забавах? Я не знал. И тогда… я решил убить и ее вместе со всеми остальными. Поэтому я и пришел к вам. Чтобы избежать подозрений. Я подумал 7- если я уже был в полиции и предупредил вас о возможной опасности для Маргарет, то кто меня заподозрит, если ее и вправду убьют? Понимаете?

— Мистер Рэдфилд, вы были четвертого мая в Миннеаполисе?

— Да. Там я убил Питера Келби.

— Расскажите о Коэне.

— Что вас интересует?

— Как вы ухитрились рассчитать время?

— Это было рискованно! Не надо было этого делать. Но все сработало, так что…

— Как это было, мистер Рэдфилд?

— Я вышел отсюда приблизительно в час дня н вернулся в контору в половине второго. Продиктовал несколько писем секретарше, а в четырнадцать сорок пять пошел на совещание. Я сказал вам, что оно началось в три, на самом деле — в два сорок пять, а закончилось в три пятнадцать. Я вышел из конторы через черный ход. В моем кабинете есть вторая дверь, выходящая в коридор. Я спустился вниз и…

— Вас никто не видел?

— Нет.

— Вы никому не говорили, что уходите?

— Нет. Хотел сначала предупредить секретаршу, чтобы в течение часа меня никто не беспокоил, но потом передумал. Решил, что если потом кто-нибудь начнет задавать вопросы, будет лучше, если все просто скажут, что я где-то в здании, а где — неизвестно.

— Вы неплохо все рассчитали.

— Я готовил убийство, — пожал плечами Рэдфилд.

— Но вы сознавали, что убиваете людей?

— Конечно.

— Продолжайте. Что вы делали после того, как вышли из конторы?

— Взял такси и поехал за ружьем.

— Обычно вы там его и хранили?

— Да, в шкафу. Там, где его нашел ваш человек.

— Ваша жена никогда его не видела?

— Только один раз.

— Она не спрашивала, зачем вам ружье?

— Она не знала, что это было ружье.

— То есть?

— Оно же было в футляре. Я сказал ей, что это удочка.

— И она поверила?

— Не думаю, что она вообще когда-нибудь видела ружье или удочку. Ведь ружье было в футляре. Откуда ей было знать, что там внутри?

— Продолжайте. Вы поехали за ружьем…

— Да, на такси. Через двадцать минут я был дома, еще через десять — в парке напротив участка. В четыре вышел Коэн, и я застрелил его.

— Что было потом?

— Я добежал до южной стороны парка и поймал такси.

— Ружье, вы взяли с собой в контору?

— Нет, я оставил его в камере хранения на Центральном вокзале.

— И забрали его оттуда по дороге домой?

— Да, потому что решил убить Маргарет в тот же вечер. Этот чертов дождь… я только из-за него промахнулся.

— Мистер Рэдфилд, где вы достали ружье?

— Купил.

— Когда?

— В тот же день, когда решил их всех убрать.

— А глушитель?

— Сделал сам из куска медной трубки. Я очень боялся, что после первого же выстрела разорвет ствол, но все обошлось. Я где-то читал, что глушители часто портят ружья.

— Мистер Рэдфилд, вы понимаете, что убили восемь человек?

— Разумеется, понимаю.

— Мистер Рэдфилд, а почему вы не взяли ребенка на воспитание? Вы же запросто могли это сделать! Вы до тонкостей продумали все эти убийства, вместо того, чтобы просто…

— Мне это не пришло в голову.

После того, как признание было отпечатано и подписано и Рэдфилда увели в камеру, откуда утром его должны были отправить в тюрьму, Карелла позвонил Томасу Ди Паскуале и сказал, что он может не волноваться.

— Спасибо, — сонным голосом буркнул Ди Паскуале. — Черт возьми, а вы знаете, который час?

— Пять утра.

— Вы когда-нибудь спите?! — возмутился Ди Паскуале и бросил трубку.

Карелла улыбнулся. Элен Вейл он позвонил уже днем. Когда он рассказал ей новости, она обрадовалась.

— О, это замечательно. Теперь я могу спокойно уехать и выбросить все это из головы.

— Уехать?

— На побережье, на летние гастроли. В следующем месяце начало сезона.

— Ах, да, конечно. Как я мог забыть такую важную вещь?

— Я еще раз хочу поблагодарить вас, — т- сказала Элен.

— За что, миссис Вейл?

— За вашего патрульного. Общение с ним доставило мне огромное удовольствие!

В тот же день в участок зашла Синтия Форрест, чтобы забрать оставленные ей материалы — газетные вырезки, табели успеваемости и театральную программку. Берт Клинг столкнулся с ней в коридоре, когда она уже уходила.

— Мисс Форрест, — сказал он, — я хочу извиниться за…

— Прочь с дороги, — холодно произнесла Синди и вышла на улицу.

Трое детективов сидели в опустевшей дежурке. Кончался май, впереди было долгое лета С улицы доносился городской шум — десять миллионов человек, спешащих по своим делам.

Неожиданно Мейер повернулся к Карелле.

— Знаешь, Стив, я все думаю о том, что ты мне тогда сказал.

— О чем это?

. — Помнишь, мы уходили из конторы Эттермана, того немца, у которого сына сбили над Швайнфуртом?

— Да. И что я сказал?

— Ты сказал: "Нельзя ненавидеть людей теперь, когда прошло, время за то, что когда-то сделали другие люди".

_ — Пл… серьезно?

— Рэдфилд ненавидел всех людей, хоть и прошло столько времени.

Зазвонил телефон.

— Ну вот, началось, — вздохнул Карелла и поднял трубку

ЛЕГАВЫЕ

Роман


Ружье


Глава 1


Ну и неделька!

Четырнадцать разбойных нападений, три изнасилования, поножовщина на Калвер-авеню, тридцать шесть краж и ограблений, а тут еще в следственном отделе начали красить стены.

Впрочем, это не мешало бы сделать давным-давно.

Детектив Мейер Мейер и сам не раз говорил, что стены необходимо покрасить. Но кто мог предположить, что городским властям приспичит затеять ремонт именно сейчас, в начале марта, когда на улицах промозгло, сыро, холодно, противно и нельзя даже чуточку приоткрыть окна, потому что проклятые батареи еле теплые. Так в отделе одновременно с резким запахом скипидара появились двое маляров. Они лениво водили кистями, один где-то под потолком, другой внизу, как раз под ногами сыщиков 87-го участка.

— Виноват, — сказал один из маляров, — не могли бы вы подвинуть эту штуковину?

— Какую? — спросил Мейер Мейер.

— Вот эту.

— К вашему сведению, — сказал Мейер Мейер, с трудом сдерживая негодование, — это не штуковина, а вшивый архив. В нем содержится драгоценнейшая информация о хулиганах, ворах и бандитах нашего района. Без него мы, трудолюбивые детективы, не смогли бы и шагу ступить.

— Страшное дело, — сказал первый маляр.

— Он не хочет двигать? — осведомился его напарник.

— Двигайте сами, — предложил Мейер Мейер. — Вам надо, вот и двигайте.

— Это не входит в наши обязанности, — объяснил первый маляр.

— Наше дело — красить, — поддакнул ему второй.

— В мои обязанности это тоже не входит, — возразил Мейер. — Мое дело — расследовать преступления.

— Как хотите, — отозвался первый маляр. — Но тогда мы забрызгаем ваш вшивый архив зеленой краской.

— А вы его накройте чем-нибудь.

— Нечем, — сказал второй. — Все ушло на столы.

— Ну почему мне вечно приходится играть в плохих водевилях? — спросил Мейер самого себя.

— Чего-чего? — не понял первый маляр.

— Он так шутит, — пояснил второй.

— Во всяком случае, в мои планы не входит двигать вшивый архив. И ничего другого я тоже двигать не намерен. Вы устроили здесь такой тарарам, что нам и за неделю не навести порядок.

— Стараемся, — скромно сказал первый маляр.

— И вообще, мы к вам не напрашивались, — сказал второй. — Думаете, приятно торчать в полицейском участке? Думаете, это творческая работа? Ничего подобного. Это чистое занудство.

— Неужто? — спросил Мейер.

— А то нет, — сказал первый маляр.

— Еще какое занудство, — поддержал его второй.

— Представляете, все красим в один цвет. Стены — светло-зеленые. Потолок — светло-зеленый. Лестница тоже. Кошмар!

— На прошлой неделе мы красили киоски на ярмарке, знаете, на Каунсил-стрит. Совсем другое дело!

— Таких хороших заказов у нас еще не бывало, — сказал второй маляр. — Мягкие тона, у каждого киоска свой цвет. А знаете, сколько там у них киосков? И сколько красок? Там мы работали от души.

— А здесь скрепя сердце, — сказал первый.

— Через силу, — согласился второй.

— Все равно двигать ничего не буду! — отрезал Мейер. И в этот момент зазвонил телефон. — Восемьдесят седьмой участок, Мейер слушает.

— Неужели это действительно сам Мейер Мейер? — раздался голос в трубке.

— Кто говорит? — в свою очередь спросил Мейер.

— Умоляю вас, скажите, неужели это детектив Мейер Мейер собственной персоной?

— Он самый.

— Господи, я сейчас упаду в обморок!

— Послушайте, кто это…

— Сэм Гроссман.

— Привет, Сэм! Какого…

— У меня нет слов! Я в восторге оттого, что говорю с такой знаменитой личностью, — сказал Сэм Гроссман.

— В чем дело? Ничего не понимаю.

— Неужели ничего?

— Честное слово. Что случилось?

— А ты угадай.

— Если я чего не переношу, так это загадок, — сказал Мейер. — Почему бы тебе не сказать прямо, что произошло.

На это Сэм только хмыкнул.

— Только тебя мне сегодня не хватало, — вздохнул Мейер.

— Ладно. Я звоню насчет мужского пиджака спортивного покроя, из шотландки в красно-синюю клетку. Кто-то из ваших делал запрос по поводу пятна на левой поле. Ты в курсе?

— Это я делал запрос.

— Карандаш под рукой есть?

— Да.

— Пиши: крови не обнаружено. Сперма отсутствует. Похоже, самое обыкновенное жирное пятно. Можем уточнить, что за жир.

— Не обязательно.

— Хозяин пиджака подозревается в изнасиловании?

— У нас на этой неделе три десятка насильников. И два маляра.

— Не понял.

— Это я так. У тебя все?

— Все. Был рад поговорить с вами, Мейер Мейер. Если бы вы только знали, какое удовольствие мне это доставило…

— Если ты еще раз… — начал Мейер, но Сэм Гроссман дал отбой.

Мейер подержал трубку в руке, положил ее на рычаг. По черной пластмассе рассыпались светло-зеленые крапинки.

— Неряхи чертовы! — пробормотал он.

— Вы что-то сказали? — осведомился один из маляров.

— Ничего.

— А мне показалось…

— Слушайте, в каком отделе вы работаете?

— Коммунального хозяйства, — сообщил первый маляр.

— В ремонтном управлении, — уточнил второй.

— Почему бы вам не прийти красить летом? Какого дьявола вы заявились сейчас, когда нельзя открыть окна?

— А что?

— А то, что здесь воняет черт знает как! — сказал Мейер.

— Здесь и до нас воняло, — поставил его на место первый маляр.

В общем-то, маляр был прав. Презрительно хмыкнув, Мейер повернулся спиной к работягам и попытался найти папку с отчетами за прошлую неделю. Папка как сквозь землю провалилась.

Многое в этой жизни раздражало Мейера Мейера, но беспорядок просто выводил его из себя. Сейчас в комнате следственного отдела был страшный хаос. На полу, столах, шкафах, подоконниках, холодильнике и всех прочих предметах стояли, валялись, лежали стремянки, газеты, мешковина, банки с краской — и полупустые, и еще непочатые, кисти — засохшие и новенькие, склянки со скипидаром, палочки для размешивания краски, дощечки с образцами колера (все светло-зеленые), красильные валики, рабочая одежда и просто грязные тряпки. Вчера один из маляров чуть было не накрыл мешковиной детектива Энди Паркера, который, закинув ноги на выдвинутый ящик стола, дремал по своему обыкновению. Посреди этого безумия словно статуя, олицетворяющая безграничное терпение, возвышался Мейер Мейер — крепкий, коренастый человек с голубыми глазами и совершенно лысой головой, макушка которой была в светло-зеленых крапинках, о чем ее обладатель и не подозревал. Круглое лицо Мейера выражало страдание, плечи устало поникли. Похоже, он не мог взять в толк, куда его занесло. Кошмар, думал он.

В это мгновение снова зазвонил телефон.

Мейер стоял возле стола Стива Кареллы, накрытого мешковиной. Он сунул руку под ткань, пытаясь нащупать телефон, не нащупал и, вынув руку, обнаружил на рукаве светло-зеленую кляксу. Чертыхнувшись, он ринулся через всю комнату к своему столу и снял трубку.

— Восемьдесят седьмой участок, детектив Мейер.

— Если завтра до двенадцати часов я не получу пять тысяч долларов, будет застрелен смотритель парков Каупер, — услышал он мужской голос. — Подробности позже.

— Что-что? — не понял Мейер.

Но его собеседник дал отбой.

Мейер посмотрел на часы. Было 16.15.

* * *

Как только в половине пятого детектив Стив Карелла появился в следственном отделе, его попросили зайти к лейтенанту Бернсу. Тот сидел за письменным столом, курил сигару и выглядел настоящим хозяином своего кабинета с двумя окнами (каковым, собственно, и являлся). Бернс был в сером костюме (чуть темнее, чем его седеющие волосы), черном с золотом галстуке и белой рубашке (с крошечным светло-зеленым пятнышком на левой манжете). Он спросил Кареллу, не хочет ли тот кофе, позвонил в канцелярию Мисколо и велел принести еще чашечку. После этого он попросил Мейера еще раз рассказать о телефонном звонке. Мейер повторил свой разговор с незнакомцем.

— Дела… — протянул Карелла.

— Это точно.

— Что скажешь, Стив? — спросил Бернс.

Карелла примостился на краю большого обшарпанного письменного стола. Выглядел он как последний оборванец. С наступлением темноты ему предстояла операция. Подыскав подходящий проулок, подворотню или парадное, Карелла собирался залечь там и, благоухая винным перегаром, ждать, не захочет ли кто-нибудь его подпалить. Две недели назад какие-то остряки подожгли на улице пьяницу, а еще через неделю второй бездомный стал растопкой для костра и сгорел дотла. Теперь Карелла проводил вечера в подворотнях, прикидываясь пьяным и надеясь, что кто-то попробует подпалить и его. Он не брился три дня. На щеках появилась щетина того же цвета, что и каштановая шевелюра. Но росла она клоками, придавая лицу странную незавершенность — что-то вроде портрета, сработанного сильно торопившимся художником.

Его карие глаза (он считал их проницательными) сейчас казались тусклыми и усталыми, возможно, из-за пятнистой щетины и толстого слоя грязи на лице. Через лоб и переносицу тянулся свежий шрам — умело наложенный грим создавал впечатление запекшейся крови и нагноившейся раны. Казалось даже, что по нему ползают вши. При виде Кареллы Бернсу стало слегка не по себе. Примерно то же чувствовали и сыщики, собравшиеся в кабинете лейтенанта. Прежде чем ответить на вопрос Бернса, Карелла вынул из кармана носовой платок, явно подобранный на помойке, и громко высморкался. Перевоплощение — дело полезное, подумал лейтенант, но не до такой же степени. Карелла спрятал платок в карман и спросил:

— Он хотел поговорить с кем-то конкретно?

— Нет, я назвал себя, и он сразу выдал свой текст.

— Псих? — предположил Карелла.

— Может быть.

— Почему он позвонил именно нам? — спросил Бернс.

В самом деле, почему? Допустим, это не псих и он действительно намерен убить смотрителя парков, если до завтра ему не заплатят пять тысяч; тогда с какой стати ему звонить именно в 87-й участок? В городе хватало участков, где сейчас не красили стен и где работали детективы, ни в чем не уступавшие молодцам лейтенанта Бернса. Все сыщики в городе знали смотрителя парков не хуже, чем люди Бернса. Почему же он позвонил именно сюда?

Каверзный вопрос. Ответ на него требовал времени. В этот момент вошел Мисколо с чашкой кофе. Он спросил, не хочет ли Карелла принять душ, и снова поспешил в свою канцелярию. Карелла взял чашку заскорузлой от грязи рукой, поднес ее к потрескавшимся, обветренным губам и спросил:

— Мы когда-нибудь имели дело с Каупером?

— В каком смысле? — не понял Бернс.

— Контакты, встречи…

— Вроде бы нет. Однажды он выступал перед нами, но в зале тогда собрались чуть ли не все детективы города.

— Стало быть, псих? — снова предположил Карелла.

— Может быть, — уклончиво ответил Мейер.

— Судя по голосу, это не подросток?

— Нет, взрослый.

— Он не сообщил, когда будет звонить еще?

— Нет. Только сказал: "Подробности позже".

— Он не говорил, когда и как ему должны доставить деньги?

— Нет.

— И не объяснил, где их следует оставить?

— Нет.

— Может, он думает, что мы скинемся по тысчонке? — предположил Карелла.

— Пять тысяч — всего на пятьсот пятьдесят долларов меньше, чем я зарабатываю за год, — прикинул Мейер.

— Оно конечно, но я так думаю, что он знает, какие щедрые у нас ребята.

— Скорее всего, он псих, — сказал Мейер. — Мне не нравится только одно.

— Что же?

— Он сказал: "Будет застрелен". Когда я слышу такое, меня начинает колотить.

— Я тебя понимаю, — сказал Карелла. — Но делать нечего. Придется ждать, когда он позвонит еще. Кто заступает нам на смену?

— Клинг и Хейз. Они будут часов в пять.

— А кто еще? — спросил Бернс.

— Уиллис и Браун. Они придут прямо на место.

— Кого мы пасем?

— Угонщиков машин. На Калвере и на Второй авеню.

— Значит, по-твоему, Мейер, это псих?

— Может быть. Поживем — увидим.

— Будем сообщать Кауперу?

— Зачем? — спросил Карелла. — Не стоит подымать шум раньше времени. А вдруг это действительно псих?

— Ладно, — сказал Бернс. Он взглянул на часы, подошел к вешалке и надел плащ. — Я обещал Харриет пойти с ней по магазинам — сегодня они закрываются поздно. Если понадоблюсь, звоните после девяти. Кто на телефоне?

— Клинг.

— Передайте ему, что я дома после девяти.

— Хорошо.

— Я все-таки очень надеюсь, что это псих, — сказал Бернс и вышел.

Карелла сидел на углу стола и прихлебывал кофе. Вид у него был усталый.

— Ну и как, приятно быть знаменитостью? — вдруг спросил он Мейера.

— В каком смысле?

— Разве ты ничего не знаешь?

— Насчет чего?

— Насчет книги.

— Какой книги?

— Кто-то написал книгу…

— Ну и что?

— И назвал ее "Мейер Мейер".

— Как?

— Как слышал. Книга называется "Мейер Мейер". В сегодняшней газете напечатана рецензия.

— Не может быть! Зачем же он так назвал книгу?

— Не он, а она. Автор — женщина. Элен Хадсон.

— Она не имела права…

— Это как сказать.

— Она не имела права так поступать. Я реальное лицо. Разве можно давать вымышленным персонажам имена реальных людей? — Он нахмурился и подозрительно покосился на Кареллу. — А ты случайно меня не разыгрываешь?

— Да нет же.

— Этот самый Мейер Мейер — полицейский?

— Кажется, преподаватель.

— Преподаватель? Господи! Он что, в школе преподает?

— В университете.

— Она не имела права, — повторил Мейер. — Этот ее Мейер тоже лысый?

— Не знаю. В газете написано, что он маленького роста и полный.

— И она посмела назвать моим именем какого-то толстяка-коротышку? Я подам на нее в суд!

— Хорошая идея.

— Как ты думаешь, я выиграю дело? Кстати, кто издал книгу?

— Издательство "Даттон".

Мейер вытащил из кармана пиджака блокнот, что-то быстро записал, захлопнул блокнот, уронил его на пол, чертыхнулся и, жалобно поглядев на Кареллу, произнес:

— По крайней мере, сначала все-таки был я!

* * *

Второй звонок раздался в 22.50. Трубку снял дежуривший у телефона детектив Берт Клинг. Сдав дежурство, Мейер тщательно его проинструктировал.

— Восемьдесят седьмой участок. Детектив Клинг слушает.

— Вы, наверно, решили, что я псих? — раздался в трубке мужской голос. — Но это не так.

— Кто говорит? — спросил Клинг и махнул рукой Хейзу, чтобы тот взял вторую трубку.

— Я не шучу, — продолжал голос. — Если завтра к двенадцати часам дня я не получу пяти тысяч, то вечером Каупер будет застрелен. Условия у меня такие. Карандаш под рукой?

— Почему вы обратились именно к нам?

— У меня есть на то причины, — последовал ответ. Клинг был готов поклясться, что его собеседник улыбнулся. — Ну что, взяли карандаш?

— Откуда нам взять столько денег?

— Откуда хотите. Это ваша проблема. А мое дело — застрелить Каупера, если вы откажетесь платить. Ну так как, будете меня слушать или нет?

— Слушаю, — буркнул Клинг и бросил взгляд на Хейза. Тот кивнул.

— Деньги должны быть мелкими купюрами и немеченые. Это понятно?

— Вы знаете, что такое вымогательство? — спросил Клинг.

— Конечно. Вы, наверно, хотите потянуть время, чтобы выяснить, откуда я звоню? Я сейчас повешу трубку, и вы ничего не успеете.

— Вы знаете, что полагается за вымогательство? — спросил Клинг, но в трубке раздались короткие гудки.

— Сукин сын, — пробормотал Клинг.

— Он позвонит еще, — успокоил его Хейз. — В следующий раз он нас врасплох не застанет.

— Почему он все-таки выбрал нас?

— Говорит, у него есть причина.

— Да, я слышал. Но что это все значит?

— Понятия не имею, — ответил Хейз, вернулся к своему столу и принялся за чай и бутерброд с сыром. Трапезу его прервал звонок.

Хейз был высоким и крупным человеком: рост — метр восемьдесят пять, вес — девяносто килограммов, из которых пять явно лишние. Голубые глаза, квадратный подбородок с ямочкой, прямой нос, красивый рот с полной нижней губой — одним словом, приятная внешность. В рыжих волосах виднелась седая прядь. Когда-то его ударили в голову ножом, рана зажила, но волосы в этом месте стали седыми. Прихлебывая чай и жуя хлеб, он походил на капитана Ахава[6], который чудом оказался на суше. Когда он наклонился смахнуть крошки, под его пиджаком проступили очертания кобуры. Судя по всему, револьвер был большим, под стать хозяину — "магнум", весом за килограмм. Из него можно проделать дырку с бейсбольный мяч в любом, кто посмел бы встать Коттону Хейзу поперек дороги.

Когда снова зазвонил телефон, Хейз еще жевал.

— Восемьдесят седьмой участок, детектив Клинг.

— За вымогательство, — сообщил уже знакомый голос, — полагается лишение свободы сроком до пятнадцати лет. Еще вопросы есть?

— Послушайте… — начал было Клинг.

— Это вы послушайте, — перебил его незнакомец. — Я хочу пять тысяч долларов мелкими немечеными купюрами. Положите их в металлическую банку и оставьте в Гровер-парке, на той аллее, что выходит к Клинтон-авеню, на третьей скамейке.

И повесил трубку.

— Ну что, началось? — спросил Клинг.

— Похоже. Будем звонить Питу?

— Попозже, когда картина прояснится, — ответил Клинг, вздохнул и попытался заняться отчетом.

Следующий звонок раздался в 23.20. Подняв трубку, Клинг сразу же узнал голос.

— Повторяю, — сказал человек. — Я хочу, чтобы деньги были на третьей скамейке в Гровер-парке, на аллее, что выходит к Клинтон-авеню. Если вы установите за скамейкой наблюдение или ваш человек придет не один, банка с деньгами останется, а смотритель парков Каупер будет убит.

— Вы хотите, чтобы мы оставили пять тысяч долларов на скамейке и ушли? — спросил Клинг.

— Вот именно, — подтвердил человек и повесил трубку.

Клинг поднял глаза на Хейза и сказал:

— Думаешь, на сегодня все?

— Чего не знаю, того не знаю, — ответил тот и взглянул на стенные часы. — Давай подождем до полуночи. Если он больше не объявится, позвоним Питу.

Клинг снова принялся за отчет. Он печатал шестью пальцами — быстро и с огромным количеством ошибок. Забивал напечатанное, впечатывал сверху нужное слово и на чем свет стоит ругал канцелярщину, только мешающую работе сыщика. Клинг не понимал, зачем загадочный абонент предложил оставить банку с уймой денег на парковой скамейке, где столько прохожих. Он проклинал дряхлую пишущую машинку и никак не мог взять в толк, что это за нахал, требующий пять тысяч за несовершение убийства. Клинг печатал, насупившись, его гладкий лоб пересекла глубокая складка. Других морщин на лице самого молодого сыщика 87-го участка пока не наблюдалось. У Клинга были светлые волосы, карие глаза и приятное открытое лицо. Он сидел за столом в желтом джемпере, коричневый спортивный пиджак висел на спинке стула. Кольт калибра 0,38, который он обычно носил на поясе, сейчас лежал в ящике стола.

За следующие полчаса в участок позвонили семь раз, но вымогатель не подавал признаков жизни. Клинг уже заканчивал отчет — обычный перечень допрошенных по делу о разбойном нападении на Эйнсли-авеню, — когда снова зазвонил телефон. Он машинально снял трубку, а Хейз так же машинально поднял трубку второго телефона.

— Сегодня это последний звонок, — раздался в трубке знакомый голос. — Напоминаю: деньги доставьте до двенадцати. Нас много, а потому не пытайтесь арестовать того, кто придет за банкой, иначе Кауперу несдобровать. Да не вздумайте оставить пустую банку или положить в нее резаную бумагу! Если до двенадцати денег не окажется на месте, смотрителю не жить. Вопросы есть?

— Может, вам принести пять тысяч на серебряном блюде?

— В банке, — сказал человек, и Клингу снова показалось, что тот улыбнулся.

— Мне надо переговорить с лейтенантом.

— Понимаю, а лейтенанту захочется переговорить со смотрителем парков, — сказал человек.

— Как с вами связаться? — решил схитрить Клинг.

— Говорите громче. Я плохо слышу.

— Я хотел бы знать, как с вами связаться…

Его собеседник дал отбой.

* * *

Огромный город может свести с ума кого угодно, но когда он принимается за вас в союзе с погодой, то хочется застрелиться. Во вторник пятого марта Коттон Хейз спозаранку боролся с желанием пустить себе пулю в лоб. В семь утра температура на Гровер-парк-лейн упала до минус десяти, а к девяти, когда Хейз двинулся к Клинтон-авеню, стало теплее всего-то на градус-другой. С реки Гарб дул сильный ветер. Хейз вышел с непокрытой головой, его рыжие кудри развевались, полы плаща били по ногам. Руки мерзли даже в перчатках. Плащ был застегнут только до пояса, чтобы правой рукой в любой момент можно было достать из-за пояса "магнум". В левой руке он держал жестяную банку.

Пустую.

Накануне, без пяти двенадцать, они позвонили лейтенанту Бернсу и доложили о переговорах с человеком, которого окрестили шутником. Поворчав, лейтенант сказал, что сейчас приедет, и поинтересовался, который час. Узнав, что почти полночь, он хмыкнул и повесил трубку. В участке Бернс выслушал подробный отчет и решил, не откладывая, позвонить смотрителю парков. Смотритель начал ворчать: мол, глубокая ночь и нельзя ли отложить разговор до утра?

Бернс откашлялся и сказал без обиняков:

— Нам позвонил человек и предупредил, что собирается вас застрелить.

Теперь закашлялся смотритель.

— Что же вы сразу мне об этом не сказали? — спросил он.

Смотритель заявил, что все это похоже на бред сумасшедшего, просто какой-то идиот вбил себе в голову, что ему за здорово живешь выложат пять тысяч долларов. Бернс согласился, что ситуация действительно странная, но напомнил, что большинство преступлений совершают люди неуравновешенные и, чтобы пристрелить кого-нибудь, вовсе необязательно обладать стопроцентным психическим здоровьем.

Ситуация выглядела просто дурацкой.

Смотритель парков, судя по всему, впервые попал в такой переплет. Он не мог взять в толк, зачем понадобилось будить его среди ночи и рассказывать о каком-то психе, и предложил забыть об этих звонках.

— Я не хочу выглядеть полицейским из плохого телесериала, — сказал Бернс, — и с превеликим удовольствием плюнул бы на все это, но мой долг предупредить — преступник грозился пристрелить именно вас.

— Ну и хорошо, — сказал Каупер, — а теперь давайте забудем об этом.

— Нет, — возразил Бернс. — Я должен задержать того, кто придет за банкой, и обеспечить вашу безопасность. Вы завтра будете выходить из дома?

Смотритель ответил, что, разумеется, Бернс волен делать все, что ему заблагорассудится, в том числе и арестовывать того, кто придет за банкой, но лично он приглашен на завтра мэром на "Героическую" симфонию Бетховена в исполнении городского оркестра и никакая охрана ему не нужна.

Бернс заметил:

— Мы потом расскажем вам, как было дело.

— Прекрасно, — буркнул смотритель, — только не звоните в середине ночи, — и положил трубку.

В пять утра во вторник детективы Хэл Уиллис и Артур Браун в тишине дежурной комнаты выпили по две чашки кофе, оделись потеплее и отправились в арктическую тундру Гровер-парка наблюдать за третьей скамейкой. Большинство парковых аллей тянутся с юга на север и, стало быть, имеют два выхода, поэтому детективы опасались заблудиться. Но, взглянув на карту, висевшую на стенде, поняли, что у этой аллеи только один выход — она петляла от Клинтон-авеню по всему парку и заканчивалась у оркестровой раковины около пруда. Детективы спрятались за валуном под голыми вязами и начали наблюдение. Холод был жуткий. Вначале Хейз должен был поставить банку, но тогда бы он засветился. Поэтому Бернс предложил отправить детективов в парк раньше условленного времени. Сыщики махали руками, словно ветряные мельницы, топали ногами, терли щеки и носы. В эти ранние предрассветные часы можно было обморозиться. Сыщики впервые в жизни так страшно мерзли.

Коттону Хейзу тоже было холодно, хотя и не так, как его коллегам, когда в девять утра он появился на парковой аллее. Пока он дошел до скамейки, ему встретились двое: старик в черном пальто, шагавший к газетному киоску на Гровер-авеню, и девица в норковой шубке поверх длинного нейлонового халата, выгуливавшая белого пуделя в красном вязаном комбинезончике. Когда Хейз с банкой поравнялся с ней, она одарила его ослепительной улыбкой.

Возле третьей скамейки не было ни души.

Хейз быстро огляделся и покосился на многоэтажки на Гровер-авеню. Утреннее морозное солнце сияло в тысяче окон. За любым из них мог притаиться кто-то с биноклем — парк был весь как на ладони. Хейз сначала поставил банку на один край скамейки, потом передвинул на другой, но подумал и поставил ровно посередине. Он еще раз огляделся и зашагал обратно в участок, чувствуя себя последним идиотом. В следственном отделе Берт Клинг беседовал по рации с Хэлом Уиллисом, сидевшим в засаде.

— Как дела? — спросил Клинг.

— Мерзнем, — простонал Уиллис.

— Кто-нибудь появился?

— Какой дурак попрется на улицу в такую холодину?

— Не переживай, — сказал Клинг. — Шеф вроде бы собирается послать вас на Ямайку.

— В день святого никогда, — фыркнул Уиллис. — Держи карман!

В отделе стало тихо. Хейз и Клинг ждали новостей. Наконец из черного ящичка послышался голос Уиллиса:

— Подошел мальчишка, остановился у скамейки, посмотрел на жестянку… Пошел дальше. Жестянку не взял.

— Продолжайте наблюдение, — сказал Клинг.

— А что нам еще остается делать? — удивился Браун. — Мы примерзли к этому чертову камню!

* * *

В парке стали появляться люди.

Они выходили из домов, прослушав прогноз погоды по радио и телевидению и глянув на термометр за окном. Сильный ветер и мороз заставили их пренебречь модой и одеться кто во что горазд: мужчины надевали наушники и теплые кашне, женщины напяливали по нескольку свитеров, меховые ботики, обматывали головы шерстяными шарфами. Люди рысью пробегали по парку, не обращая ни малейшего внимания на банку. В городе, и без того холодном и равнодушном, люди еще больше уходили в себя. Они молча бежали по своим делам. Какие уж тут разговоры! Открыть рот означало потерять частицу драгоценного тепла. Что толку выражать сочувствие ближнему — словами не утихомирить беснующийся ветер, который срывал с прохожих головные уборы и норовил сбить их с ног. Нет, в этот мартовский день всем было не до разговоров!

Уиллис и Браун в полном молчании наблюдали за скамейкой.

* * *

Маляры веселились.

— Ну как, устроили засаду? — спросил один.

— А зачем вам портативный передатчик? — поинтересовался другой.

— Что, банк будут грабить?

— Потому и слушаете эту штуковину?

— Отвалите, — любезно отозвался Клинг.

Взгромоздившись на стремянки, маляры мазали стены светло-зеленой краской.

— Помню, красили мы как-то контору окружного прокурора, — сообщил один.

— А они в это время допрашивали парня, который пырнул свою мамашу сорок семь раз.

— Сорок семь!

— В грудь, живот и голову!

— Штукой, которой колют лед.

— Он сразу признался.

— Сказал, что хотел спасти ее от марсиан.

— Псих ненормальный!

— Сорок семь раз!!

— А что, этим можно спасти от марсиан? — спросил второй маляр.

— Наверно, марсиане терпеть не могут женщин с дырками от ледоруба, — сказал первый и заржал. Второй маляр тоже начал смеяться. Они помирали от хохота, раскачиваясь на стремянках, а светло-зеленые капли падали с кистей на застеленный газетами пол.

* * *

Он появился в парке в десять часов.

Это был человек лет двадцати семи с узким замерзшим лицом и плотно сжатыми губами. Глаза у него слезились от ветра и мороза. На нем была бежевая куртка с поднятым воротником, застегнутая на все пуговицы, коричневые вельветовые брюки и грубые коричневые ботинки. На шее зеленый шарф. Руки он держал в карманах. Человек шагал быстро, не глядя по сторонам. Подойдя к третьей скамейке, он взял жестяную банку, сунул ее под мышку и уже хотел повернуть назад, как услышал за спиной:

— А ну-ка постой, дружище!

Обернувшись, он увидел здоровенного негра в чем-то, очень похожем на скафандр. В правой руке негр держал огромный револьвер, а в левой поблескивал голубой с золотом значок.

— Полиция, — сообщил негр. — Нам надо с тобой потолковать.

Глава 2

Миранда — Эскобедо напоминают фамилию какого-нибудь мексиканского тореадора.

Но это не тореадор.

В полиции так называют два вердикта Верховного суда, лежащих в основе правил допроса подозреваемых. В американской полиции трудно найти сотрудника, которому были бы по душе Миранда — Эскобедо, потому что полицейские — стопроцентные американцы и горой стоят за права личности. Они не жалуют Миранду — Эскобедо, так как эти вердикты очень осложняют работу. А их работа — борьба с преступностью.

Поскольку полицейские 87-го участка задержали человека, подозреваемого в вымогательстве, без Миранды — Эскобедо было не обойтись. После решения Верховного суда в 1966 году начальник 87-го участка капитан Фрик вывесил на доске объявлений зеленый листок меморандума, где рекомендовал всем своим подчиненным, будь то патрульные или детективы, неукоснительно соблюдать правила допроса. Большинство патрульных носили копию меморандума при себе, чтобы сверяться, что можно, а чего нельзя. Детективы же хотя и презирали инструкцию, но выучили ее наизусть, ведь им приходилось допрашивать куда чаще, чем патрульным.

— В соответствии с решением Верховного суда по делу "Миранда против штата Аризона", — говорил Уиллис, — мы обязаны напомнить вам о ваших правах, что я и делаю. Во-первых, вы вообще можете не отвечать на наши вопросы. Ясно?

— Конечно.

— Вы также должны знать, что, если вы будете отвечать, ваши ответы могут быть использованы против вас. Это тоже ясно?

— Ну да.

— Я также обязан сообщить, что вы имеете право прибегнуть к помощи адвоката как перед допросом, так и во время его. Это понятно?

— Понятно.

— Если вы хотите воспользоваться этим правом, но не имеете материальной возможности нанять адвоката, то можете воспользоваться его услугами бесплатно, как перед допросом, так и во время его. Ясно?

— Да.

— Теперь вы предупреждены о ваших правах…

— Да.

— Готовы ли вы отвечать без адвоката?

— Понятия не имею, — буркнул задержанный. — Вы-то как думаете?

Уиллис и Браун переглянулись. Они действовали строго по инструкции, напомнили задержанному о его праве на адвоката и о возможности избежать самооговора, причем сделали это открытым текстом, а не просто сославшись на Пятую поправку. Убедились, что подозреваемому известны его права, и только потом поинтересовались, готов ли он от них отказаться. В зеленом меморандуме капитана Фрика говорилось, что полицейские не имеют права начинать допрос, ограничившись лишь перечислением прав задержанного. Задержанный обязательно должен сообщить, что он знает о своих правах, но готов отвечать на вопросы без адвоката. Только тогда суд признает законность отказа от своих конституционных прав.

Сотрудники полиции, говорилось в меморандуме, должны избегать всего, что может быть расценено адвокатами как попытка оказать давление на подозреваемого путем угроз, уговоров или обмана. Уиллис и Браун прекрасно понимали, что, если они посоветуют задержанному давать показания без адвоката, суд такие показания не примет. Правда, если они посоветуют не открывать рта без адвоката или хотя бы посоветоваться с ним, шансы получить информацию заметно уменьшатся.

Потому-то Уиллис и ответил:

— Я напомнил вам о ваших правах, а советы давать не могу. Решайте сами.

— Но я действительно не знаю, как мне быть, — сказал молодой человек.

— Подумайте, — предложил Уиллис.

Молодой человек углубился в размышления. Уиллис и Браун безмолвствовали. Они знали, что, если задержанный откажется отвечать, им придется закончить допрос. Более того, если он начнет давать показания, а потом замолчит, они опять же останутся с носом. И неважно, что он при этом скажет: "Я хочу воспользоваться своими правами", "Больше я ничего не скажу" или "Зовите адвоката".

Поэтому они терпеливо ждали.

— Мне нечего скрывать, — сказал молодой человек.

— Так вы будете отвечать без адвоката? — осведомился Уиллис.

— Да.

— Ваше имя?

— Энтони Ла Бреска.

— Где ты живешь?

— В Риверхеде.

Детективы сразу же перешли на "ты", что вовсе не является нарушением прав, однако унижает человеческое достоинство. Миранда — Эскобедо тут ни при чем, просто это помогает вывести допрашиваемого из состояния равновесия. Говорите человеку "ты", не давая ему возможности ответить тем же, и он автоматически превратится в вашего подчиненного, а "ты" без интимно-дружеской окраски приобретает враждебно-угрожающий смысл.

— Где же ты живешь в Риверхеде, Энтони? — спросил Уиллис.

— Джонстон, восемьсот двенадцать.

— Один живешь?

— С матерью.

— Отец умер?

— Нет, он бросил нас.

— Сколько тебе лет, Энтони?

— Двадцать шесть.

— Чем зарабатываешь на жизнь?

— Сейчас ничем, я без работы.

— А кто ты по профессии?

— Строитель.

— Когда работал в последний раз?

— Меня уволили в прошлом месяце.

— Почему?

— Закончился контракт.

— И с тех пор ты не работал?

— Нет, все ищу место…

— И все без толку?

— Вот именно.

— Расскажи нам про жестянку.

— А что рассказывать-то?

— Во-первых, что в ней?

— Обед, наверное.

— Обед, говоришь?

— Да, а что?

— Это ты нам звонил вчера? — спросил Уиллис.

— Нет.

— Откуда ты знал, где будет жестянка?

— Сказали.

— Кто?

— Один тип.

— Что за тип? Где ты его встретил?

— В бюро по найму.

— Давай рассказывай, — сказал Уиллис. — Мы тебя слушаем.

— Я стоял в очереди в бюро по найму на Эйнсли-авеню, у них там часто бывает работа для строителей. Там я и получил ее в последний раз. А этот тип тоже стоял в очереди. Вдруг он щелкнул пальцами и сказал: "Черт! Я же забыл обед в парке!" Я молчу. Он смотрит на меня и говорит: "Представляешь, я оставил свой обед на скамейке в парке". Я говорю, мол, какая жалость и все такое прочее. Действительно, обидно — взять и забыть свой обед в парке.

— Что было потом?

— Потом он сказал, что придется ему тащиться в парк. А у него болит нога. Поэтому он и попросил меня сходить.

— А ты, конечно, сразу согласился, — вставил Браун. — Незнакомый тип просит слетать за его жестянкой в Гровер-парк, ну как тут отказать человеку в такой ерунде?

— Я и отказался, — сказал Ла Бреска.

— Чего ты тогда пришел за жестянкой?

— Мы разговорились, и он сказал, что его ранило в ногу на войне с нацистами — осколок от мины, чуть было без ноги не остался.

— И тогда ты вызвался сбегать?

— Нет.

— Как же ты попал в парк?

— Я и пытаюсь это рассказать.

— Ты пожалел его, да? — предположил Уиллис. — У него болит нога, на улице холод.

— И да, и нет.

— Ты сказал: зачем вам тащиться в такую даль? — подсказал Браун.

— Я же говорю — и да, и нет. Я видел его в первый раз. С какой стати мне куда-то идти вместо него?

— Послушай, Энтони, — завелся было Уиллис, но быстро спохватился, вспомнив, что из-за поганых Миранды — Эскобедо все может полететь к черту в любой момент. Ведь этот тип имеет право сказать: "Извините, ребята, больше никаких вопросов. Заткнитесь, если не хотите неприятностей".

— Послушай, Энтони, — сказал он миролюбиво, — нам просто хочется понять, почему ты оказался в парке и пошел прямо к той скамейке, где стояла жестянка.

— Ясно.

— Ты встретил инвалида войны. Так?

— Так.

— И он сообщил тебе, что забыл в парке жестянку с обедом?

— Вначале он ничего не говорил о жестянке. Только сказал, что забыл обед.

— А когда он сказал про жестянку?

— Когда дал мне пять долларов.

— Он тебе их предложил, если ты принесешь ему жестянку. Так?

— Он мне ничего не предлагал, а просто протянул пятерку.

— Он протянул тебе пятерку и спросил: "Сходишь за моей жестянкой?"

— Вот именно. А жестянку он забыл на третьей скамейке, на той аллее, что начинается от Клинтон-авеню.

— И что он просил сделать с ней?

— Принести ему. А он обещал покараулить мою очередь.

— М-да, — пробормотал Браун.

— А что в ней? — поинтересовался Ла Бреска.

— Да ничего особенного. Скажи, сколько этому типу лет?

— Около тридцати пяти.

— Рост?

— Высокий. Примерно метр восемьдесят.

— Как он сложен?

— Нормально, как все.

— Здоровый?

— В общем-то да.

— Волосы?

— Светлые.

— Усы или борода есть?

— Нет.

— Глаза?

— Голубые.

— Каких-нибудь шрамов или родинок не заметил?

— Нет.

— А татуировки?

— Тоже нет.

— Какой у него голос?

— Самый обыкновенный.

— Он говорил с акцентом?

— Вроде нет. Говорил как все.

— Во что он был одет?

— В коричневое пальто. Еще у него были коричневые перчатки.

— А какой костюм?

— Я не видел, что у него под пальто. Штаны, понятно, были, но на цвет не обратил внимания. Нет, насчет костюма ничего сказать не могу.

— Ладно. Что у него было на голове?

— Ничего не было.

— Очки?

— Тоже нет.

— Но хоть что-нибудь особенное ты заметил?

— Да, — изрек Ла Бреска.

— Что же?

— У него был слуховой аппарат.

* * *

Бюро по найму рабочей силы располагалось на углу Эйнсли-авеню и Клинтон-стрит, в пяти кварталах от Гровер-парка. На всякий случай — вдруг человек со слуховым аппаратом все еще ждет Ла Бреску — полицейские решили съездить туда. На заднем сиденье расположился Ла Бреска.

Возле бюро толпилась очередь из здоровых парней в рабочей одежде. С замерзшими лицами, пряча руки в карманах, они переминались с ноги на ногу и подпрыгивали, стараясь согреться.

— Можно подумать, здесь раздают доллары, — фыркнул Ла Бреска. — Между прочим, за свои услуги они берут недельный заработок. Правда, места подыскивают неплохие. Последний раз благодаря им я проработал восемь месяцев и прилично заработал.

— Ты нигде не видишь этого типа? — спросил Браун.

— Отсюда не вижу. Может, выйдем?

— Давай, — согласился Браун.

Первым из машины вылез Уиллис — маленький, легкий, изящный, как танцор. С бесстрастным выражением банкомета он похлопывал руками в перчатках и ждал, когда выберется Браун. Тот протиснулся с изяществом носорога, захлопнул дверцу и стал натягивать на свои ручищи перчатки.

— Козырек опустил? — спросил Уиллис.

— Мы же на минутку.

— Лучше опусти. А то эти черти привяжутся и сдерут штраф.

Браун, ворча, полез обратно в машину.

— Ну и холод! — воскликнул Ла Бреска.

Браун опустил козырек на ветровом стекле. К нему была прикреплена картонка, на которой крупными буквами было выведено от руки: "Автотранспорт полиции".

Снова хлопнув дверцей, Браун кивнул своим спутникам. Они зашагали к толпе.

— Видишь его? — спросил Браун Ла Бреску.

— Нет. Пока не вижу.

Они медленно прошли вдоль очереди.

— Ну как?

— Нет, — сказал Ла Бреска. — Его здесь нет.

— Посмотрим внутри, — предложил Браун.

Очередь желающих получить работу тянулась по шаткой лестнице на второй этаж, к двери матового стекла с надписью: "Бюро по найму рабочей силы "Меридиэн".

— Видишь его? — спросил Уиллис.

— Нет.

— Подожди здесь, — велел Уиллис, и детективы направились в другой конец коридора.

— Что будем делать? — спросил Браун.

— У нас нет оснований задерживать его дольше.

— Вот и я про то.

— Может, приставить к нему хвост?

— Посмотрим, как к этому отнесется шеф.

— Что же ты у него не спросил?

— Сейчас спрошу.

Браун вернулся к Ла Бреске, а Уиллис отыскал в коридорчике за углом телефон-автомат и позвонил в участок. Лейтенант Бернс внимательно выслушал его и спросил:

— Как по-вашему, он не врет?

— Вроде бы нет.

— Думаете, там действительно был человек со слуховым аппаратом?

— Похоже на то.

— Почему же он не подождал Ла Бреску с жестянкой?

— Не знаю, Пит. У меня такое впечатление, что Ла Бреска здесь ни при чем.

— Где, вы говорите, он живет?

— В Риверхеде. Джонстон, восемьсот двенадцать.

— Это какой участок?

— Не помню.

— Я проверю и позвоню тамошним ребятам. Может, у них найдется лишний человек. У нас-то никого нет.

— Ну так что, мы отпускаем Ла Бреску?

— Да, и возвращайтесь обратно. Только припугните его хорошенько на всякий случай.

Уиллис пошел к Брауну и Ла Бреске.

— Ты свободен, Энтони, — сказал он. — Можешь идти.

— Куда? Мне придется опять занимать очередь.

— И помни, Энтони: в случае чего мы знаем, где тебя найти.

— Это как понимать?

— Мы тебя предупредили.

— Ясно, — сказал Ла Бреска. — Слушайте, ребята, вы не могли бы мне помочь?

— Каким образом?

— Мне бы пройти без очереди…

— А мы-то чем можем помочь?

— Вы же полиция, — сказал Ла Бреска.

Уиллис и Браун только переглянулись.

* * *

Когда они вернулись в участок, то оказалось, что лейтенант Бернс позвонил в 115-й участок в Риверхеде, где ему сообщили, что у них нет лишних людей для слежки за Ла Бреской, чего, впрочем, и следовало ожидать.

Вечером того же дня смотритель парков Каупер спускался по широкой белой мраморной лестнице нового театрально-концертного комплекса под руку с женой в белой норковой шубке и легком белом шарфе. На смотрителе парков был великолепный смокинг и черный галстук. Впереди, шагах в четырех, шествовали мэр с супругой. Воздух был сухим и морозным, на небе ни звездочки. На лестницу и тротуар из окон падал мягкий свет. Жена что-то шепнула Кауперу на ухо, а он не успел рассмеяться, не успел поправить перчатку на левой руке, не успел шагнуть на следующую ступеньку, как в морозном вечернем воздухе раздались два выстрела. Рука смотрителя застыла, нога так и не коснулась ступеньки. Кровь брызнула из ран на лбу и щеке. Он рухнул и покатился вниз. Жена закричала, мэр обернулся посмотреть, что происходит, а ушлый фоторепортер, оказавшийся тут как тут, успел сделать снимок.

Когда Каупер застыл у подножия белой мраморной лестницы, он был мертв.

Глава 3

Кончетта Эспозита Ла Бреска всего-навсего не любила негров, а ее братья были убеждены, что негров надо уничтожать при первом удобном случае. Ума-разума они набирались в итальянском квартале, иронически и в то же время любовно названном его обитателями Парадизо. Маленькая Кончетта, выросшая в этом райском саду, не раз была свидетельницей того, как ее братцы вместе с другими соседскими ребятами разбивали негритянские головы. И это не вызывало в ней протеста. Если ты настолько глуп, думала она, что родился негром, да еще забрел в Парадизо, стадо быть, ты заслужил, чтобы тебе разбили дурацкую черную башку.

Девятнадцатилетняя Кончетта покинула Парадизо, когда неаполитанец Кармине Ла Бреска, продавец льда, недавно приехавший в Риверхед, сделал ей предложение. Кармине был красавцем с огромными карими глазами и черными курчавыми волосами. К тому же его дело процветало. Кончетта приняла предложение, потому что ей нравился Кармине. Кроме того, она забеременела.

Через семь месяцев после свадьбы у них родился сын Энтони, которому теперь исполнилось двадцать шесть. Он жил с матерью на Джонсон-стрит. Через месяц после рождения сына Кармине уехал обратно в Италию. По слухам, он погиб во время Второй мировой войны, и больше ничего о его судьбе Кончетта не знала. Впрочем, она была уверена, что Кармине вовсе не погиб, а напротив, стал главным продавцом льда в Италии и живет себе припеваючи — крутит напропалую романы с девицами и грешит с ними в погребе, как это случилось когда-то с ней самой.

Кончетта Ла Бреска не любила негров и по сей день. Она не на шутку испугалась, обнаружив одного из них на пороге своего дома в пять минут первого ночи.

— Это что еще такое? — крикнула она. — А ну-ка, убирайся!

— Полиция, — сказал Браун и показал значок. Только теперь Кончетта заметила, что рядом с огромным негром стоит белый коротышка с узким лицом и холодным взглядом злодея.

— Что вам надо? Уходите! — крикнула она и опустила жалюзи на стеклянной входной двери. Квартира Кончетты была на втором этаже, туда вела шаткая деревянная лестница, на которой Уиллис споткнулся и чуть было не слетел вниз. Лестница выходила на задний двор, где росло дерево, увешанное какими-то липкими плодами. Браун решил, что это инжир. Через дворик по диагонали тянулась веревка с замерзшим нижним бельем. Ветер выл, норовя сдуть Уиллиса с лестницы в виноградник, побеги которого опутали дворик. Он еще раз постучал в дверь и крикнул: "Полиция! Лучше откройте!"

— Sta zitto[7], — крикнула Кончетта и отворила дверь. — Вы что, хотите разбудить весь квартал?

— Войти-то можно? — осведомился Уиллис.

— Входите, входите, — проворчала Кончетта и отступила из прихожей в крошечную кухоньку, пропуская Уиллиса и Брауна в квартиру.

— Что вам понадобилось в два часа ночи? — спросила Кончетта, с трудом затворяя дверь за сыщиками, поскольку ветер пытался этому воспрепятствовать.

Кухня оказалась маленькой и узкой. У одной стены стояли плита, раковина, холодильник, у противоположной — стол с металлической столешницей, а ближе к батарее — металлический шкаф с приоткрытой дверцей. Он был набит консервами и пакетами с кашами. На холодильнике стояла фарфоровая собачка. Над батареей висела дешевая олеография с изображением Иисуса Христа. Кухню освещала люстра — большая стеклянная чаша на цепях. Из крана капало.

— Сейчас не два часа, а начало первого, — поправил хозяйку Браун. В его голосе появились особые интонации, и Уиллис решил, что это исключительно из-за Кончетты Ла Брески.

В который раз он поразился чутью Брауна. Это был не человек, а радар, способный безошибочно распознать негрофоба в радиусе мили. Впрочем, Уиллис чувствовал, что хозяйка квартиры настроена враждебно к ним обоим. По ее прищуренным глазам видно было, что она готова в любой момент дать отпор. Она вышла босиком в мужском халате, накинутом на ночную рубашку.

— Вы миссис Ла Бреска? — спросил Уиллис.

— Я Кончетта Ла Бреска, а вы кто такие?

— Детективы Уиллис и Браун из восемьдесят седьмого полицейского участка, — представился Уиллис. — А где ваш сын?

— Спит, — ответила Кончетта и, поскольку родилась в Неаполе, а выросла в Парадизо, сразу же заявила: — Он был со мной весь вечер. Вы, наверно, что-то перепутали.

— Не могли бы вы его разбудить, миссис Ла Бреска? — попросил Браун.

— Зачем?

— Нам надо с ним поговорить.

— О чем?

— Мадам, если хотите, мы можем забрать его в участок, — сказал Браун, — но, по-моему, будет проще, если мы сейчас кое о чем его спросим. Так вы разбудите его или нет?

— Я не сплю, — послышался голос Ла Брески из соседней комнаты.

— Не могли бы вы к нам выйти, мистер Ла Бреска? — спросил Уиллис.

— Одну минуту, — отозвался тот.

— Он был дома весь вечер, — повторила Кончетта.

Рука Брауна скользнула к кобуре. Кто его знает, вдруг этот Ла Бреска всадил две пули в голову смотрителя парков?

Он долго не появлялся, а когда наконец вышел в халате на кухню, взъерошенный и заспанный, оказалось, что в руках у него только пояс, который он пытался завязать.

— Ну, чего вам надо? — буркнул он.

Поскольку Хэл Уиллис и Артур Браун пришли к Ла Бреске, так сказать, неофициально и не собирались его задерживать, детективы решили, что нет смысла напоминать ему о правах. Вместо этого Уиллис сразу взял быка за рога:

— Где ты был сегодня в половине двенадцатого?

— Дома, — ответил Ла Бреска.

— Что делал?

— Спал.

— Во сколько лег?

— В десять.

— Всегда ложишься так рано?

— Да, когда надо рано вставать.

— А завтра рано вставать?

— В шесть.

— Зачем?

— Надо идти на работу.

— Ты же безработный.

— Я нашел работу вчера, сразу как вы уехали.

— Где?

— На стройке. Чернорабочим.

— Ты получил работу в бюро "Меридиэн"?

— Да.

— В какой строительной фирме?

— "Эберхардт".

— В Риверхеде?

— Нет, в Айсоле.

— Во сколько ты вчера вернулся домой? — спросил Браун.

— Я вышел из "Меридиэн" часов в пять. Потом заглянул в бильярдную на Саут-Лири, немного покатал шары с ребятами. Часов в пять-шесть вернулся домой.

— Что ты делал дома?

— Поел, — вставила Кончетта.

— Потом?

— Посмотрел немного телевизор. Потом лег спать, — сказал Ла Бреска.

— Кто-нибудь, кроме твоей матери, может подтвердить твои слова?

— Нет, в доме больше никого не было.

— Вечером тебе кто-нибудь звонил?

— Нет.

— Этого тоже никто не может подтвердить?

— Только я, — опять встряла Кончетта.

— Послушайте, ребята, я не знаю, чего вам от меня нужно, — сказал Ла Бреска, — но я говорю чистую правду. Ей-богу. Что произошло?

— Ты не смотрел последние известия по телевизору?

— Нет, я, по-моему, заснул раньше. А что случилось-то?

— Я зашла к нему в комнату в половине одиннадцатого и выключила свет, — пояснила Кончетта.

— Зря вы мне не верите, — сказал Ла Бреска. — Я не знаю, что там у вас стряслось, но я ни при чем.

— Я тебе верю, — кивнул Уиллис. — А ты, Арт?

— Я тоже, — ответил Браун.

— И все же мы должны кое-что выяснить, — сказал Уиллис. — Я надеюсь, ты не будешь на нас в обиде.

— Нет, конечно. Но сейчас глубокая ночь, а завтра мне вставать ни свет ни заря.

— Расскажи нам о человеке со слуховым аппаратом, — мягко попросил Уиллис.

Они с четверть часа допрашивали Ла Бреску, а потом решили, что им надо либо арестовать его, либо на какое-то время забыть о его существовании. Тот, кто им звонил, сказал: "Нас много". Именно поэтому они продолжали допрос, хотя им давно уже хотелось оставить Ла Бреску в покое. Настоящий сыщик сразу чувствует, кто перед ним, а Ла Бреска был мало похож на преступника. Но если убийство Каупера — дело целой шайки, то разве нельзя предположить, что Ла Бреска один из них, шестерка, которому поручают всякую мелочь — например, сходить за жестянкой? В случае чего таким и пожертвовать не страшно. Но тогда получается, что Ла Бреска все это время лгал!

Если он лгал, то делал это виртуозно. Он глядел на сыщиков невинными голубыми глазами и говорил о том, что ему завтра рано вставать, чтобы не опоздать на работу, которую он с таким трудом получил, о том, как важно для него хорошенько выспаться, ведь в здоровом теле — здоровый дух и так далее. Детективы смягчились. Если бы Ла Бреска врал — а они так и не смогли поймать его на противоречиях в описании незнакомца, которого он якобы встретил возле бюро по найму, не обнаружили ни одного расхождения между утренней версией и тем, что услышали сейчас, — если он все-таки врал, то возникало следующее предположение. Он и тот, кто звонил, — одно лицо. Никакой преступной шайки нет и в помине. Все это фикция, выдумка Ла Брески, ложь, которая должна убедить полицию в том, что, хотя где-то и есть банда злодеев, задумал все это и осуществил один-единственный человек. Но если Ла Бреска — тот самый звонивший в участок незнакомец, то из этого следует, что убийца Каупера и Ла Бреска — одно и то же лицо. Тогда надо тащить этого негодяя в участок, а там обвинить его в убийстве и поместить в камеру предварительного заключения. Но для этого нужны неопровержимые улики, иначе после предварительного слушания дела в суде их с позором выгонят вон.

Бывают такие дни, когда все валится из рук.

После часа с четвертью весьма изобретательного допроса, который должен был сбить с толку и вывести из равновесия Ла Бреску, они не узнали ничего такого, чего не знали бы утром. Однако за это время погиб смотритель парков Каупер. Они поблагодарили миссис Ла Бреску, попрощались с ее сыном, извинились, что вытащили его из постели в такой поздний час, и пожелали ему успеха. Еще раз сказав "спокойной ночи", сыщики покинули квартиру семейства Ла Бреска и стали спускаться по лестнице, которая скрипела и грозила обвалиться. В квартире лязгнул засов. Они прошли через двор и сели в машину.

Уиллис завел двигатель, включил печку и некоторое время о чем-то серьезно разговаривал с Брауном. Они решили утром получить у лейтенанта Бернса разрешение на прослушивание телефонных разговоров семейства Ла Бреска.

После этого детективы поехали в участок.

* * *

Стив Карелла занял свой пост в темном и холодном проулке. Он лежал в потрепанном рваном пальто. Снег был сметен к кирпичной стене, и сугробы покрылись черным слоем грязи. Перед дежурством Карелла надел две пары теплого белья и стеганую куртку, а в карман сунул грелку. И все равно он жутко мерз.

Глядя на сугробы у кирпичной стены, он мерз еще больше. Стив не любил снега. Разумеется, в детстве у него были санки, и он помнил, как весело съезжал на них с горок. Впрочем, теперь это воспоминание казалось ему фальшивым, так он ненавидел снег. Снег — это холод. Снег надо сгребать с тротуаров и мостовых, а потом отвозить к реке Дике и сваливать в нее. От снега только одни неприятности.

В его нынешних занятиях было мало приятного. Хотя кое-что могло показаться забавным. Хотя бы то, что Карелла валялся в темном и холодном проулке в час, когда хороший хозяин собаку не выгонит на улицу. Разумеется, Карелла делал это не по собственной воле, а по приказу лейтенанта Бернса. Бернс был очень симпатичным человеком, однако ему не мешало бы самому провести ночку в таком проулке. Комизм положения состоял в том, что Карелла лежал у сугроба вовсе не для того, чтобы предотвратить ограбление банка, и не для решающего удара по международному синдикату торговцев наркотиками. Он не прятался возле спальни старой девы, чтобы подкараулить сексуального маньяка. Он коротал время в темном проулке только потому, что кому-то вздумалось подпалить двух пьяниц бродяг.

Сколько помнил себя Карелла, городская полиция постоянно воевала с бродягами. Их арестовывали, сажали в тюрьму, опять отпускали и снова сажали. И так до бесконечности. Теперь же, когда наконец появились благодетели, предложившие полицейским бесплатные услуги по очистке города от нежелательных элементов, что, черт побери, делает полиция? Полиция тотчас отряжает одного из лучших своих сотрудников в засаду, и он должен валяться часами, глядя на грязный сугроб, в надежде изловить тех, кто вознамерился искоренить бродяг раз и навсегда. Это же чистый абсурд! Просто курам на смех!

Впрочем, в работе полиции многое выглядит смешным. Разве не смешно, например, лежать здесь, на ветру и морозе, а не в постели с любимой женщиной? Настолько смешно, что Карелла чуть не заплакал. Он представил себе Тедди в постели, с распущенными черными волосами, в прозрачной нейлоновой рубашке… Господи, с горечью думал он, я могу замерзнуть в этом сугробе, а любимая жена узнает об этом из газет. Увидит мое имя на четвертой странице и…

В проулке послышались шаги.

Карелла насторожился. Его рука соскользнула с теплой грелки под пальто и ухватилась за ледяную рукоятку револьвера. Он быстро вытащил оружие из кобуры и стал ждать злоумышленника.

— Вот он, голубчик! — услышал Карелла чей-то молодой голос.

— Угу! — ответил второй.

Карелла ждал. Прикрыв глаза, он лежал неподвижно, делая вид, что спит. Его палец застыл на предохранителе.

Кто-то пнул его ногой:

— Проснись!

Карелла рванулся, но оказалось, что все-таки недостаточно быстро. Не успел он вскочить и наставить на негодяев револьвер, как что-то брызнуло ему на грудь.

— Опохмелись малость! — крикнул один из молодых людей, затем вспыхнула спичка, и Кареллу охватило пламя.

Он сразу почувствовал запах бензина — пары ударили ему в нос. Огонь спички показался ему просто слепящим в сочетании с бензиновой вонью. И когда Карелла вспыхнул, как факел, он не поразился случившемуся. Он ужаснулся.

Стив Карелла бросил на землю револьвер и, подчиняясь инстинкту, кинулся к грязному сугробу. В это мгновение он совершенно забыл о своих обидчиках, успев лишь заметить, что они с хохотом убежали в ночную тьму. Карелла думал только о том, что может сгореть. Не отрывая рук от лица, он упал плашмя в снег. Огонь уже добрался до кистей рук, и в ноздри Карелле шибануло отвратительным запахом паленого мяса. Он сунул руки в снег, раздалось шипение, и Кареллу окутало облаком пара. Он барахтался в прекрасном, замечательном, спасительном сугробе и чувствовал, как у него на глазах выступают слезы. А потом он уже ничего не чувствовал, ни о чем не думал, а только лежал без движения, уткнувшись лицом в снег, и тяжело дышал.

Карелла с трудом поднялся на ноги, подобрал револьвер и медленно побрел прочь. При свете ближайшего фонаря он осмотрел руки, перевел дух и двинулся к телефону-автомату на перекрестке. Он сообщил дежурному сержанту Дейву Мерчисону, что снова объявились "пожарники", а у него обожжены руки и лицо и нужна машина, чтобы доехать до больницы. Мерчисон выслушал его и спросил:

— А вообще-то ты как, Стив?

Карелла еще раз глянул на обожженные руки и ответил:

— Нормально, Дейв.

* * *

Детектив Клинг был, похоже, единственным влюбленным человеком в городе. Всех прочих обуревали совсем иные чувства.

Мэр был в бешенстве. Он позвонил начальнику городской полиции и спросил, что это за город, где такого уважаемого человека могут подстрелить, как куропатку.

— Что, черт возьми, происходит? — вопрошал мэр.

— Видите ли, сэр… — начал было начальник полиции, но мэр перебил его:

— Может быть, вы объясните мне, почему у смотрителя парков Каупера не было охраны? Сегодня утром мне звонила его жена и сообщила, что, оказывается, полиция знала о готовящемся покушении. Объясните мне, почему ничего не было сделано?! — кричал он в телефонную трубку.

— Видите ли, сэр, — снова начал начальник полиции, но мэр опять перебил его:

— Прошу сделать все необходимое, чтобы наш город не стал посмешищем для всей Америки. Надеюсь, вы не хотите этого?

Начальник полиции этого совершенно не хотел, а потому ответил:

— Я сделаю все, что в моих силах, сэр.

— Очень рад это слышать, — сказал мэр и повесил трубку.

Ситуация складывалась пренеприятнейшая. Поэтому начальник полиции обратился к своему секретарю, высокому, чахоточного вида блондину (тот объяснял свой постоянный кашель тем, что выкуривал три пачки сигарет в день на работе, которая и без всякого курева кого угодно могла свести в могилу), и поручил ему выяснить, что имел в виду мэр, говоря, что полиции было известно о готовящемся покушении. Высокий чахоточный секретарь-блондин сразу же взялся за дело и узнал, что сотрудникам 87-го участка неоднократно звонило неустановленное лицо, которое грозило убить смотрителя парков, если ему не уплатят пять тысяч долларов. Услышав об этом, начальник полиции пробурчал: "Вот оно что", позвонил по телефону Фредерик-8024 и попросил лейтенанта Питера Бернса.

У Бернса и без того хватало забот. Стив Карелла угодил в больницу с ожогами второй степени, а маляры перекочевали из дежурной комнаты следственного отдела в его кабинет, где мигом перевернули все вверх тормашками. Взгромоздившись на стремянки, они водили кистями, громко рассказывая друг другу анекдоты, а хозяин кабинета пытался работать. Лейтенант Бернс не жаловал начальника городской полиции. Когда в муниципалитет пришла новая администрация, шефом полиции стал человек, который не справился с теми же обязанностями в соседнем городе, где преступность была еще выше, чем здесь. Начальник полиции, со своей стороны, тоже не сгорал от любви к Бернсу, злоязычному ирландцу, который при всяком удобном случае сообщал коллегам свое мнение о профессиональной пригодности шефа. Поэтому в то утро по телефонным проводам между кабинетом начальника в Главном управлении на Хай-стрит и заляпанной светло-зеленой краской берлогой Бернса на втором этаже старого здания на Гровер-авеню текли не мед с патокой.

— Что там у вас творится, Бернс? — спросил начальник.

— Как бы вам сказать… — начал Бернс и ни с того ни с сего вспомнил, что прежний шеф звал его Питом. — В участок несколько раз звонил неизвестный и угрожал смотрителю парков Кауперу. Мы сообщили об этом ему.

— Что вы предприняли, Бернс?

— Установили наблюдение за местом, где он велел оставить деньги, сэр, и задержали человека, пытавшегося их забрать.

— Дальше.

— Мы его допросили, а потом отпустили.

— Почему?

— За недостаточностью улик. Второй раз мы его допросили сразу же после убийства Каупера, поздно ночью. Мы не нашли оснований его арестовывать. Сейчас он на свободе, но его телефон с утра прослушивают, и, если выяснится, что он причастен к убийству, мы примем меры.

— Почему у Каупера не было охраны?

— Я предлагал охрану, сэр, но он отказался.

— Почему, отпустив подозреваемого, вы не установили за ним наблюдение?

— Не было свободных людей, сэр. Я связался со сто пятнадцатым участком в Риверхеде, где живет подозреваемый, но у них, как выяснилось, тоже нет лишних сотрудников. Кроме того, я уже говорил вам, сэр, Каупер отказался от охраны. Он решил, что это какой-то сумасшедший, и признаться, сэр, мы тоже так думали. Увы, последующие события этого не подтвердили.

— Почему вы не отыскали место, откуда стреляли в Каупера?

— Преступление совершено не на территории нашего участка. Здание театра — это пятьдесят третий участок. Я не сомневаюсь, что сотрудники пятьдесят третьего участка предпримут все, чтобы…

— Не делайте из меня дурака, Бернс, — сказал начальник

— Так расследуются преступления в нашем городе, сэр, — ответил Бернс.

— Это ваше преступление, Бернс. Надеюсь, вы меня понимаете?

— Как прикажете, сэр.

— Вот я вам и приказываю отправить ваших людей к театру и найти место, откуда стреляли.

— Да, сэр.

— О результатах доложите мне.

— Да, сэр, — сказал Бернс и повесил трубку.

— Что, в трубке трещит? — осведомился первый маляр.

— Нагоняй от шефа? — спросил второй.

— Убирайтесь из моего кабинета! — заорал Бернс.

— Мы еще не закончили, — сказал первый маляр.

— Кончим — уйдем, — пообещал второй.

— Мы делаем все, как нам приказывают.

— Мы ведь работаем не в полиции.

— А в отделе коммунального хозяйства.

— В ремонтном управлении.

— И никогда не оставляем ничего недоделанным.

— Хватит пачкать краской пол, черт побери! — рявкнул Бернс и опрометью выскочил из кабинета. — Хейз! — закричал он. — Клинг! Уиллис! Браун! Куда вы все подевались?!

Из уборной, застегивая на ходу ширинку, вышел Мейер Мейер.

— Что случилось, шеф?

— А ты где был? — набросился на него Бернс.

— Зашел отлить. Да что случилось-то?

— Пошли кого-нибудь на место.

— Куда?

— На место преступления.

— Сделаем, — сказал Мейер. — Хотя при чем тут мы? Это не наше преступление.

— Уже наше.

— Вот как?

— Именно так. Кто дежурит у телефона?

— Я.

— А Клинг где?

— Взял отгул.

— Браун?

— Прослушивает телефон Ла Брески.

— А Уиллис?

— Пошел в больницу навестить Стива.

— А Хейз?

— Обедает.

— У нас тут что, курорт или дом отдыха? Как только появится Хейз, пусть немедленно едет к театру. А ты свяжись с баллистиками. Узнай, что там у них. И еще позвони судмедэксперту, спроси, что показало вскрытие.

— Слушаю, сэр, — отчеканил Мейер и ринулся к телефону.

— Я, наверно, скоро рехнусь, — пробормотал Бернс и двинулся было к себе в кабинет, но вспомнил, что там маляры, и направился в канцелярию.

— Приведи в порядок бумаги, Мисколо! — крикнул он с порога. — Чем ты тут весь день занимаешься? Кофе варишь?

— Сэр? — удивился Мисколо, который как раз ждал, когда закипит вода.

Глава 4

Берт Клинг влюбился.

Наверно, март не самое лучшее время для любви. Приятнее влюбляться летом, когда много цветов, с реки дует ласковый ветерок и домашние животные подходят к тебе лизнуть руку. В марте есть смысл влюбляться только по одной причине: как заметил мудрец, лучше в марте, чем никогда.

Берт Клинг был влюблен до умопомрачения.

Он влюбился в блондинку двадцати трех лет с широкими бедрами, высокой грудью, длинными волосами и голубыми глазами. Даже на каблуках она доставала Клингу лишь до подбородка. Это была интеллигентная девица — по вечерам готовилась к экзаменам на степень магистра психологии, а днем работала в фирме на Шеперд-стрит, где консультировала желающих получить работу. Это была серьезная девица — она хотела стать доктором, а затем всерьез заняться наукой. Это была безумная девица — ей ничего не стоило отправить с посыльным в дежурную комнату следственного отдела огромное, почти в два метра высотой сердце из фанеры, выкрашенное в красный цвет, с желтой надписью "Синтия Форрест любит детектива третьего класса Бертрама Клинга. Разве это карается законом?". Именно так она и сделала месяц назад в Валентинов день, что до сих пор в окружении Клинга служило поводом для шуток. Это была чувствительная девица, способная пожалеть слепого, играющего на аккордеоне, положить ему в кепку пять долларов, а затем дать волю слезам у Берта на плече. Это была страстная девица, которая после бурной ночи могла разбудить Клинга в шесть утра и спросить: "Эй, сыщик, мне скоро на работу — тебя это не интересует?" На что Клинг отвечал: "Нет, секс уже не для меня", а потом целовал ее, пока у нее не начинала кружиться голова. Он любил сидеть за столом в ее квартире и глядеть на нее. Однажды он вогнал ее в краску, сказав: "На Мейсон-стрит женщина продает pidaguas. Ее зовут Иллюминада. Мне кажется, тебе больше подходит это имя. Ты наполняешь комнату светом".

Берт Клинг был влюблен до умопомрачения.

Но сейчас шел март, улицы были в сугробах, дули сильные ветры. В общем, стояла суровая зима. Она началась где-то в сентябре и не собиралась заканчиваться раньше августа, когда, быть может, растает снег и, если очень повезет, расцветут цветы. В такую погоду лучше все-таки не сидеть в полиции, а бежать по улице вместе с Синтией и, перекрикивая ветер, рассказывать ей о загадочном убийстве смотрителя парков.

— Да, все это очень загадочно, — согласилась Синтия и едва успела придержать платок, который ветер чуть было не сорвал у нее с головы. — Послушай, Берт, — вдруг жалобно сказала она, — я так устала от зимы, а ты?

— Угу, — рассеянно отозвался Клинг. — Знаешь, Синди, я все-таки очень надеюсь, что это не он.

— Ты о ком?

— О том, кто звонил, а потом убил смотрителя парков. Не дай бог, если это он!

— Да кто он-то?

— Глухой.

— Кто-кто?

— Глухой. Мы имели с ним дело несколько лет назад. Он тогда чуть не взорвал весь город, пытаясь ограбить банк. Это очень ловкий и наглый преступник.

— А кто он? — опять спросила Синди.

— Глухой, — повторил Клинг.

— Это я поняла. Как его зовут?

— Не знаю. Мы его так и не поймали. В последний момент он сиганул в реку. Все решили, что он утонул, но кто знает, вдруг он опять вернулся. Как чудовище Франкенштейн.

— Ты хочешь сказать, как чудовище Франкенштейна? — поправила его Синди.

— Вот именно. Помнишь, он должен был сгореть в аду, но не тут-то было.

— Как не помнить!

— Потрясающая картина, — сказал Клинг. — Глухой! Неужели снова он?

Впервые один из сотрудников 87-го полицейского участка вслух выразил опасение, что убийцей смотрителя парков мог быть человек, в свое время причинивший им столько неприятностей. Одна лишь мысль о нем отравляла существование. Берт Клинг прекрасно помнил, что Глухой (однажды он подписал свою угрозу "Эль-Сордо", что по-испански означает "глухой") мог просчитывать свои комбинации с быстротой и точностью компьютера, чем частенько ставил в тупик полицию, заставляя асов сыска выглядеть идиотами из старой комедии про полицейских. Интуиция подсказывала Клингу, что если смотрителя парков Каупера и впрямь убил Глухой, то главные неприятности еще впереди. Клинг поежился, но не от холода, а при мысли о том, на что способен Глухой, если его вовремя не остановить.

— Только бы не он! — выдохнул Клинг, и ветер унес его слова.

— Поцелуй меня, — сказала Синди, — и купи мне чашку горячего шоколада, жмот несчастный.

* * *

В среду днем в дежурную комнату следственного отдела пожаловал мальчик лет двенадцати. На нем были грубые ботинки, в которых дети из трущоб ходят круглый год, и старая лыжная куртка, похоже, старшего брата — голубая и на три размера больше. Мальчишка нахлобучил на голову капюшон, а тесемки завязал вокруг шеи, но все равно капюшон был слишком велик и постоянно спадал, а мальчишка все время поправлял его. В участок он вошел с конвертом в руке. Приблизившись к столу дежурного подпрыгивающей походкой, мальчишка еще раз попытался поправить капюшон, вытер нос и, взглянув на сержанта Мерчисона, спросил:

— Вы тут дежурный?

— Я, — буркнул Мерчисон, не отрывая глаз от списка отсутствующих сотрудников, который составлял по утренней сводке. Сейчас было 14.10, через час на дежурство заступала новая смена патрульных, а это означало новую перекличку и новый список отсутствующих. Не жизнь, а каторга. Почему он не пошел в пожарные или в почтальоны?

— Вам велено передать это, — сказал мальчик и вручил Мерчисону запечатанный конверт.

— Спасибо, — не отрываясь от списка, буркнул Мерчисон и взял конверт. Но потом он поднял голову и сказал: — А ну-ка, погоди!

— Чего?

— Погоди минутку!

Дейв Мерчисон открыл конверт. Развернув сложенный вчетверо листок бумаги, он прочитал текст, посмотрел на курьера и спросил:

— Где ты это взял?

— На улице.

— Кто дал?

— Один дядька.

— Где ты его встретил?

— У парка.

— И он дал тебе этот конверт?

— Да.

— Что он сказал?

— Сказал, чтобы я отнес его в участок и отдал дежурному.

— Ты его знаешь?

— Нет. Он дал мне пять долларов, чтобы я отнес письмо.

— Как он выглядел?

— Высокий, волосы светлые и еще в ухе у него такая штучка.

— Какая штучка?

— Ну, чтобы лучше слышать. Он вроде как глухой, — сказал мальчишка и вытер нос.

Вот что было в записке, составленной из вырезанных из газеты букв:

СЛЕДУЮЩИЙ — ЗАМЕСТИТЕЛЬ МЭРА СКЭНЛОН.

* * *

Детективы 87-го участка самым тщательным образом изучили послание, стараясь не оставлять отпечатков, — листок и так был захватан Мерчисоном. Они окружили двенадцатилетнего мальчишку в огромной голубой куртке и наперебой задавали ему вопросы, словно сам Джек-Потрошитель пожаловал из Лондона.

Допрос мальчишки ничего сыщикам не дал, кроме насморка.

Он повторил то же, что рассказал сержанту. Высокий тип с такой вот штучкой в ухе (это называется, мальчик, слуховой аппарат) — ну да, со штучкой в ухе, остановил его около Гровер-парка и предложил пять долларов, если он отнесет в участок письмо и передаст дежурному. Мальчишка решил, что ничего плохого в этом нет, и согласился. Он даже не знал, кто этот тип со штучкой в ухе (со слуховым аппаратом, мальчик) — ну да, с такой штучкой. Он с ним не только незнаком, но и вообще видел впервые. Всё, пора бежать, потому что в салоне "Линда" ему велено забрать платье для сестры, которая шьет на дому для миссис Монтана. Значит, у него слуховой аппарат, мальчик? Ну да, такая штучка в ухе.

Они отпустили мальчишку в 4.30, не угостив его мороженым или жевательной резинкой, а потом долго разглядывали письмо, вертели его в разные стороны, придерживая пинцетом, и, наконец, решили переслать его в лабораторию Сэма Гроссмана — вдруг он обнаружит отпечатки пальцев не только Дейва Мерчисона.

Никто и не вспомнил о Глухом. Кому охота вспоминать призраков. Неприятно даже думать о них.

* * *

— Привет, Бернис, — сказал в трубку Мейер. — Шеф у себя? Хорошо, я подожду.

Он терпеливо ждал, постукивая карандашом по столу. Наконец в трубке раздался громкий уверенный голос:

— Заместитель окружного прокурора Рауль Шабриер.

— Привет, Ролли! Это Мейер Мейер из восемьдесят седьмого участка. Как жизнь на Челси-стрит?

— Все в порядке, — ответил Шабриер. — Что вы еще для нас припасли? Маленькое симпатичное убийство?

— Да нет, я по личному вопросу.

— По личному? — изумился Шабриер.

— Да. Слушай, Ролли, что делать человеку, если кто-то использовал его имя?

— Каким образом?

— В книге.

— Ты хочешь сказать, кто-то использовал твое имя в книге?

— Да.

— Книга о полиции?

— Нет.

— Там речь лично о тебе?

— И да и нет. А в каком смысле "лично"?

— Упомянут ли в книге детектив третьего класса Мейер Мейер?

— Второго класса, — поправил Мейер.

— Пусть так. Упомянут ли там детектив второго класса Мейер Мейер?

— Нет.

— Значит, лично о тебе речи нет?

— Нет.

— Но ты вроде сказал, что использовано твое имя…

— Да, она использовала мое имя.

— Мейер, у меня масса дел, — взмолился Шабриер. — У меня их вагон и маленькая тележка. Давай выкладывай, что там у тебя, да поживей.

— Роман, — сказал Мейер. — Роман под названием "Мейер Мейер".

— Господи, неужели вышел роман с таким названием?

— Да. Я имею право подать в суд?

— Я специалист по уголовным делам, — сказал Шабриер.

— Да, но…

— И не разбираюсь в делах литературных.

— Да, но…

— Роман-то хороший?

— Не знаю, — признался Мейер. — Говорят, это книга о преподавателе университета, он толстяк-коротышка…

— Сначала я должен прочитать роман, — сказал Шабриер.

— Ты мне потом позвонишь?

— Зачем?

— Чтобы дать совет?

— Какой?

— Подавать мне в суд или нет.

— Сначала мне придется выяснить, что сказано об этом в законе. Я что, чем-нибудь тебе обязан?

— Да, — сказал Мейер, с трудом сдерживая гнев. — Сколько раз, когда у нас случались чрезвычайные происшествия, я, вместо того чтобы вызвать тебя в три часа ночи, рисковал своей жизнью и держал подозреваемого до утра, чтобы ты мог как следует отоспаться. Я же прошу тебя о совершеннейшем пустяке, Ролли. Мне неохота тратиться на специалиста по авторскому праву. Просто хочу знать, имею ли я право подать в суд на того, кто использовал мое имя, записанное в метрике. Использовал как заглавие романа, во-первых, и дал его персонажу, во-вторых, хотя это самое имя носит живой человек, а именно твой покорный слуга.

— Ладно, не поднимай волну, — сказал Шабриер.

— А кто поднимает волну? — удивился Мейер.

— Я посмотрю кое-какую литературу и тебе позвоню.

— Когда?

— Скоро.

— Обещаю, если к нам опять притащат убийцу во время твоего дежурства, я плюну на Миранду — Эскобедо и продержу его до утра, чтобы ты спокойно выспался на своем рабочем месте.

— Я позвоню тебе завтра, — сказал Шабриер, а потом, помолчав, добавил: — Может, ты еще спросишь, в котором часу?

— В котором часу? — спросил Мейер.

* * *

У хозяйки дома был артрит, и она ненавидела зиму, а также полицейских. Она сразу заявила Коттону Хейзу, что с тех пор как укокошили большого начальника, вокруг ее дома постоянно толкутся сыщики и лично ей это надоело. Почему бы им не оставить ее в покое? Хейз, успевший наслушаться подобных заявлений от управляющих и домовладельцев по всей улице, терпеливо объяснил, что он выполняет свой служебный долг и надеется на ее помощь в поисках убийцы. На это хозяйка сказала, что город погряз в коррупции и, если подстрелят еще кого-то из городского начальства, она лично горевать не станет.

Хейз уже обошел четыре многоэтажки, выходившие окнами на сверкавшее стеклом и бетоном здание театрального комплекса. Здание прекрасно было видно из четырех домов, особенно широкая белая лестница. Тот, кто дважды стрелял в Каупера и смертельно ранил его, мог сделать это из любого дома. Полиция искала место, откуда стреляли, в надежде, что там остались какие-нибудь следы. В деле об убийстве лишних улик не бывает.

Первое, о чем спросил Хейз хозяйку, — сдавала ли она квартиру или комнату высокому блондину со слуховым аппаратом.

— Сдавала, — ответила хозяйка.

— Кто он? — спросил Хейз. — Как его зовут?

— Морт Ореккио.

Хейз вынул блокнот и стал записывать.

— Ореккио, — произнес он. — Морт. Это сокращенно от Мортимер?

— Просто Морт, — сказала хозяйка. — Он итальянец.

— Откуда вы знаете?

— Фамилии на "о" бывают только у итальянцев.

— Правда? А как же Шапиро?

— Вы шутник, — сказала хозяйка.

— Какую квартиру снимал у вас этот Ореккио?

— Комнату, а не квартиру, — поправила Хейза хозяйка. — На третьем этаже.

— Окнами на здание театра?

— Да.

— Я могу посмотреть комнату?

— Конечно. Почему бы и нет? У меня ведь только и дел, что показывать полицейским комнаты.

Они стали подниматься по лестнице. Там было холодно, окна на площадках замерзли. Пахло мочой и помойкой. Пока поднимались на третий этаж, хозяйка жаловалась Хейзу на свой артрит, сообщив, что кортизон ей ни капельки не помог и вообще этим чертовым докторам верить нельзя, что бы они вам ни обещали. Перед дверью с номером 31 она остановилась и стала искать ключи в кармане фартука. Одна из дверей в коридоре чуть приоткрылась и снова захлопнулась.

— Кто это? — спросил Хейз.

— Вы о ком? — в свою очередь спросила хозяйка.

— Там в коридоре хлопнула дверь.

— Наверно, это Полли, — сказала хозяйка и открыла тридцать первый номер.

Комната была маленькой и мрачной. У стены напротив двери стояла полутораспальная кровать под белым покрывалом. Над кроватью висел в рамке эстамп — лесопилка на реке. Справа у кровати стоял торшер под грязным желтым абажуром. На покрывале, возле подушек, виднелся след от виски или рвоты. Напротив кровати — комод с зеркалом. Он был весь в черных пятнах от сигарет. В раковине умывальника расползлось большое ржавое пятно.

— Долго он здесь жил? — спросил Хейз.

— Он снял комнату три дня назад.

— Заплатил наличными или дал вам чек?

— Наличными и за неделю вперед. Я сдаю не меньше чем на неделю. Не люблю сдавать на одну ночь.

— Я вас понимаю, — сказал Хейз.

— Знаю, что вы хотите этим сказать. Вы думаете, у меня не бог весть какие хоромы и нечего задирать нос. Может, и не хоромы, зато все чисто.

— Вижу.

— Я хочу сказать, клопов тут нет.

Хейз кивнул и подошел к окну. Шторы были порваны и без шнура. Хейз поднял штору и выглянул на улицу.

— Вы прошлой ночью выстрелов не слышали?

— Нет.

Хейз осмотрел пол. Стреляных гильз видно не было.

— Кто еще живет на этом этаже?

— Только Полли.

— Фамилия?

— Маллой.

— Я бы хотел осмотреть комод и шкаф.

— Пожалуйста. У меня полным-полно свободного времени. Я ведь работаю в этом доме экскурсоводом.

Хейз подошел к комоду и выдвинул все ящики. В них ничего не было, не считая таракана, спрятавшегося в одном из углов.

— Там у вас жилец, — сказал Хейз.

— Что? — не поняла хозяйка.

Хейз подошел к шкафу, открыл дверцы. Внутри ничего не было, кроме пустых вешалок. Хейз уже собрался закрыть шкаф, как вдруг заметил, что на полу что-то блеснуло. Он нагнулся, чтобы получше рассмотреть, вытащил из кармана маленький фонарик и включил его. Это была монета в десять центов.

— Если это деньги, — заявила хозяйка, — то они принадлежат мне.

— Прошу, — сказал Хейз и протянул ей монету. Он легко расстался с находкой, потому что знал, что, даже если монета принадлежала жильцу, все равно снять с нее отпечатки пальцев — дело столь же безнадежное, как получить с городских властей компенсацию за бензин, который ты истратил, разъезжая по служебным делам на собственной машине.

— У вас есть уборная? — спросил Хейз.

— Дальше по коридору. Только, пожалуйста, закрывайте дверь.

— Я не к тому. Просто хотел узнать, есть ли на этаже другое помещение.

— Не беспокойтесь, там чисто.

— Кто же в этом сомневается? — сказал Хейз. Он еще раз окинул взглядом комнату. — Значит, так. Я пришлю к вам своего сотрудника, он осмотрит подоконник.

— Зачем? Там все чисто.

— Я имею в виду, он выяснит, нет ли там отпечатков пальцев.

— А! — хозяйка уставилась на Хейза. — Вы думаете, что этого типа застрелили отсюда?

— Очень похоже.

— И у меня могут быть неприятности?

— Только если стреляли вы, — сказал Хейз и улыбнулся.

— У вас есть чувство юмора, — отметила хозяйка.

Они вышли из комнаты. Хозяйка заперла дверь на ключ.

— Что вам еще угодно? — спросила она.

— Мне хотелось бы поговорить с женщиной, которая живет на этом этаже, но ваша помощь тут не потребуется. Большое спасибо, вы и так мне очень помогли.

— Для меня это развлечение, — сказала хозяйка.

— Еще раз спасибо, — поблагодарил Хейз и, когда она стала спускаться по лестнице, подошел к двери с номером 32 и постучал. Никто не ответил. Он постучал еще раз и сказал: — Мисс Маллой!

Дверь чуточку приоткрылась.

— Кто там? — услышал он.

— Полиция. Мне надо с вами поговорить.

— О чем?

— О мистере Ореккио.

— Я не знаю никакого мистера Ореккио.

— Мисс Маллой…

— Во-первых, я миссис Маллой, а во-вторых, не знаю и знать не хочу никакого Ореккио.

— Вы не могли бы открыть дверь?

— Я не хочу неприятностей.

— Но я…

— Вчера тут кого-то застрелили, и я не хочу…

— Вы слышали выстрелы, мисс Маллой?

— Миссис Маллой!

— Так слышали или нет?

— Нет.

— Вы случайно не знаете, мистер Ореккио был у себя вчера вечером?

— Я не знаю, кто такой мистер Ореккио.

— Человек из тридцать первого номера.

— Я с ним незнакома.

— Мадам, вы откроете дверь?

— Нет.

— Послушайте, я могу, конечно, взять ордер, но будет гораздо проще…

— Не хочу неприятностей, — услышал Хейз. — Ладно, я вам открою, только не впутывайте меня в это дело.

Дверь открылась. На Полли Маллой была зеленая хлопчатобумажная кофта с короткими рукавами. Хейз сразу увидел на ее руках следы уколов и понял, что это за птица. Полли Маллой на вид было лет двадцать шесть. Стройная фигура. Лицо можно было бы назвать красивым, но жизнь успела наложить на него свою печать. Зеленые глаза, подвижные и умные. Она покусывала губы и придерживала кофту, накинутую на голое тело. Пальцы рук длинные и изящные.

— Я ни в чем не виновата, — сказала она.

— Я вас ни в чем не обвиняю, — ответил Хейз.

— Можете обыскать квартиру.

— Мне это не нужно.

— Тогда входите.

Хейз вошел. Полли закрыла за ним дверь и заперла на замок.

— Не хочу неприятностей, — еще раз сказала она. — У меня и так их хватает.

— Не беспокойтесь. Меня интересует человек из тридцать первого номера.

— Я слышала, что кого-то застрелили. Но я тут ни при чем.

Они сидели друг против друга. Она на диване, он на стуле с высокой спинкой. Что-то витало между ними в воздухе, что-то такое же реальное, как, например, запах на лестнице. Они прекрасно знали, чем занимается каждый из них. Хейз достаточно был знаком с жизнью городских низов и не строил никаких иллюзий насчет этой женщины. Слишком часто приходилось ему задерживать проституток, отдававшихся за два доллара, чтобы купить пакетик гадости. Слишком часто видел он, как мучаются те, у кого не было денег на "дозу". Он знал наркоманов не хуже, чем торговцы наркотиками. Его собеседница, похоже, не раз бывала в полицейском участке, не раз прятала пакетики с героином под стойку бара при виде полицейского, а потом ее арестовывали, допрашивали и отправляли в суд. В законах о наркотиках она явно разбиралась не хуже заместителя окружного прокурора. Полли Маллой, как и Хейз, многое повидала и многое понимала. Их общие знания представляли собой причудливый симбиоз: нарушитель закона и его страж, преступление и наказание. В этой убогой комнате рождалась солидарность. Они могли говорить друг с другом совершенно откровенно, словно любовники, шепчущиеся в постели.

— Так вы знали Ореккио? — спросил Хейз.

— А вы меня не потащите в участок?

— Только если вы причастны к убийству.

— Я тут ни при чем.

— Тогда никаких участков.

— Слово полицейского? — вяло улыбнулась она.

— Вот именно.

— Большая ценность, что и говорить.

— Для вас — да.

— Я его знала.

— Рассказывайте.

— Мы познакомились в тот вечер, когда он здесь появился.

— Когда это было?

— Два, нет, три дня назад.

— Как это произошло?

— Я была в жутком состоянии. Мне обязательно нужно было уколоться. Я только с неделю как вышла из тюрьмы — райское местечко — и еще не успела наладить контакты.

— За что сидела?

— Проституция.

— Сколько тебе лет, Полли?

— Девятнадцать. А что, выгляжу старше?

— Да.

— Когда мне исполнилось шестнадцать, я вышла замуж. За такого же наркомана. Большое счастье.

— Что он сейчас делает?

— Сидит в Каслвью.

— За что?

Полли пожала плечами.

— Вообще-то он торговал зельем.

— Ясно. Ну, а что Ореккио?

— Я попросила у него денег.

— Когда это было?

— Позавчера.

— И он одолжил?

— Я вообще-то не в долг просила, а предложила ему перепихнуться. Он поселился в соседней комнате, а мне было так плохо, что боялась не дойти до улицы.

— Ну, а что он?

— Дал мне десятку. И ничего не потребовал взамен.

— Настоящий джентльмен, а?

Полли пожала плечами.

— Вы от него не в восторге?

— Скажем так — не мой тип.

— Да?

— Сукин сын!

— Что же произошло?

— Вчера вечером он заявился ко мне.

— В котором часу?

— В девять, нет, в половине десятого.

— После начала концерта, — сказал Хейз.

— Что?

— Ничего. Размышляю вслух. Продолжай.

— Он сказал, что припас для меня кое-что. Сказал, что отдаст, если я к нему зайду.

— Ты зашла?

— Сначала я спросила, что это. Он сказал: "То, чего ты хочешь больше всего".

— И ты зашла?

— Да.

— В комнате ничего не заметила?

— Например?

— Например, винтовки с оптическим прицелом.

— Нет, ничего такого.

— А что он для тебя припас?

— Все то же.

— Героин?

— Да.

— За этим он и звал тебя к себе?

— По крайней мере, так он сказал.

— Он хотел его тебе продать?

— Нет, но…

— Слушаю.

— Он хотел, чтобы я у него хорошенько попросила.

— То есть?

— Он показал мне героин, дал понюхать, чтобы я убедилась, что все без обмана, и сказал, что задаром не отдаст. Сказал, что я должна как следует попросить.

— Ясно.

— Он измывался надо мной часа два, не меньше. Он то и дело глядел на часы и заставлял меня… делать разные вещи.

— Например?

— Да глупости всякие! Попросил спеть "Белую зиму". Ему это показалось очень остроумным, потому что героин тоже белый. Он знал, что мне позарез нужна доза, и заставлял повторять эту песню снова и снова. Я спела ее раз шесть или семь. А он слушал и все время поглядывал на часы.

— Продолжай.

— Потом он захотел стриптиз… Не просто чтобы я раздевалась, а еще и танцевала. Я сделала, как он велел. А он стал надо мной насмехаться. Мол, я плохо выгляжу, тощая… Я стояла перед ним голая, а он все издевался, спрашивал, неужели мне так нужен героин, и смотрел на часы. Было около одиннадцати. Я повторяла: "Нужен, очень нужен", а он велел, чтобы я станцевала сначала вальс, потом шэг. Я не поняла, чего он хочет. Вы знаете, что такое шэг?

— Слыхал.

— В общем, я его слушалась. Я бы сделала все на свете. Наконец он приказал мне стать на колени и объяснить, зачем мне нужен героин. Он велел произнести речь, не меньше чем на пять минут, на тему "Почему наркоману нужны наркотики", посмотрел на часы и засек время. Меня трясло и знобило, мне нужен был укол, как… — Полли закрыла глаза. — Я заплакала. Говорила и плакала. Потом он глянул на часы и сказал: "Пять минут истекли, вот твоя отрава. Пошла вон!" И швырнул мне пакетик.

— В котором это было часу?

— Минут в девять двенадцатого. Часов у меня нет, я их давно заложила, но из моего окна видны электрические часы на доме напротив. Укол я сделала в четверть двенадцатого, значит, он меня отпустил где-то в одиннадцать десять.

— И все это время он смотрел на часы?

— Да, будто боялся опоздать на важную встречу.

— Думаю, что так оно и было.

— Что за встреча?

— С человеком, которого он собирался застрелить из окна своей комнаты. Твое общество помогло ему скоротать время до окончания концерта. Приятный человек этот Морт Ореккио, ничего не скажешь.

— Но все равно я ему благодарна, — буркнула Полли.

— За что же?

— За товар. Высший класс! — На ее лице появилась тоска. — Такого у меня в жизни не было. Если бы рядом из пушки палили, все равно я бы не услышала.

Хейз просмотрел все городские телефонные справочники, но ни в одном не нашел Ореккио — Морта, Мортона или Мортимера. Он позвонил в Бюро уголовной регистрации и через десять минут получил справку: человек с такой фамилией на учете не состоит. Тогда Хейз позвонил в Вашингтон в ФБР, чтобы узнать, нет ли там досье на этого человека. Он сидел за своим столом в комнате, пропахшей краской, когда вошел патрульный Ричард Дженеро и спросил, надо ли ему идти с Клингом в суд, где слушалось дело человека, задержанного ими на прошлой неделе. Дженеро все утро дежурил, страшно замерз и потому не торопился уходить. Он надеялся, что Хейз предложит ему кофе. Увидев фамилию Ореккио в блокноте Хейза, Дженеро пошутил:

— Опять итальянца подозреваете?

— Почему ты решил, что он итальянец?

— Фамилия кончается на "о".

— А как насчет Монро? — осведомился Хейз.

— Очень ты умный, — усмехнулся Дженеро. Он еще раз глянул в блокнот. — Вообще-то для итальянца странная фамилия.

— В каком смысле? — спросил Хейз.

— Это ведь по-итальянски ухо, — пояснил Дженеро. — Ореккио — значит ухо.

А в сочетании с "Морт" получалось что-то вроде "мертвого уха".

Хейз вырвал страничку из блокнота, скомкал, швырнул в корзинку и промазал.

— О чем я говорил-то? — спросил Дженеро, чувствуя, что не видать ему кофе как своих ушей.

Глава 5

На этот раз записку принес восьмилетний мальчуган. Ему было велено передать ее дежурному. Мальчик стоял в комнате следственного отдела в окружении детективов, которые рядом с ним выглядели великанами.

— Кто тебе дал эту записку? — спросил один из детективов.

— Человек в парке.

— Он заплатил тебе за то, что ты доставишь сюда письмо?

— Да…

— Сколько?

— Пять долларов.

— Как он выглядит?

— Со светлыми волосами.

— Высокий?

— Угу.

— У него был слуховой аппарат?

— Что?

— Ну такая штучка в ухе?

— Угу! — сказал малыш.

ВНИМАНИЕ! СЛУЮЩАЯ ЦЕНА — 50000 ДОЛЛАРОВ.

Детективы ходили вокруг записки на цыпочках, словно это была бомба, способная взорваться в любую минуту. Ее брали пинцетом и, прежде чем взять в руки, надевали белые хлопчатобумажные перчатки. Затем решили отправить ее криминалистам. Каждый из сыщиков прочитал записку по меньшей мере дважды и изучил ее самым тщательным образом. Заходили взглянуть на нее и патрульные. Это был документ огромной важности. На него было потрачено около часа драгоценного рабочего времени. Лишь после этого листок завернули в целлофан и отправили в Главное управление.

* * *

Ясно было одно. Глухой (увы, как ни печально, это был, несомненно, он) требовал пятьдесят тысяч долларов за то, чтобы заместитель мэра Скэнлон не разделил участи смотрителя парков Каупера. Поскольку новая сумма была значительно больше, детективы 87-го участка обозлились. Наглость негодяя не укладывалась ни в какие рамки. Все это напоминало киднаппинг, но там сначала похищают жертву, а потом требуют выкуп. Здесь же никто никого не похищал и выкупать было некого. Это смахивало на вымогательство, однако в тех случаях вымогательства, с которыми им доводилось сталкиваться, обычно использовали "силу или устрашение для незаконного отторжения собственности второй стороны". Но здесь этой самой "второй стороны" не было и в помине. Вымогателю было наплевать, кто будет платить. Как прикажете действовать в такой дурацкой ситуации?

— Это маньяк! — изрек лейтенант Бернс. — Откуда, интересно, мы возьмем пятьдесят тысяч?

* * *

Стив Карелла только утром выписался из больницы. Бинты на руках делали его похожим на боксера перед выходом на ринг. Карелла повернулся к лейтенанту и спросил:

— Может, он думает, что Скэнлон сам раскошелится?

— Тогда какого черта он обращается к нам?

— Мы вроде как посредники, — ответил Карелла. — Он считает, что требования будут выглядеть внушительней, если Скэнлону сообщит о них полиция.

Бернс удивленно уставился на Кареллу.

— Я серьезно, — сказал тот. — А может, он решил отомстить нам? Ведь это мы помешали ему ограбить банк восемь лет назад. И теперь он решил поквитаться.

— Это маньяк, — снова повторил Бернс.

— А по-моему, он хитрый мерзавец, — возразил Карелла. — После того как ему не заплатили пять тысяч, он укокошил Каупера. Теперь этот подлец удесятерил плату. Деньги на бочку или Скэнлону крышка! Пиф-паф!

— В записке не сказано, что Скэнлон будет застрелен, — возразил Бернс. — Там написано, что следующий — заместитель мэра Скэнлон.

— Верно, — согласился Карелла. — Он может, например, отравить Скэнлона, размозжить ему голову, зарезать…

— Хватит! — перебил его Бернс.

— Надо позвонить Скэнлону, — сказал Карелла. — Вдруг у него завалялись пятьдесят тысяч, которые ему не нужны.

Они позвонили Скэнлону и сообщили о записке. Выяснилось, что лишних пятидесяти тысяч у заместителя мэра нет. Через десять минут зазвонил телефон на столе Бернса. Это был начальник полиции города.

— Слушайте, Бернс, — сказал он, — что у вас там опять стряслось?

— Сэр, мы получили две записки от человека, который, по нашим предположениям, убил смотрителя парков Каупера. В этих записках угроза расправиться с заместителем мэра Скэнлоном.

— Что же вы намерены предпринять? — спросил начальник полиции.

— Сэр, — сказал Бернс, — мы уже передали обе записки криминалистам. Кроме того, сэр, мы обнаружили комнату, из которой прошлой ночью предположительно были сделаны два выстрела, и у нас есть все основания полагать, что мы имеем дело с преступником, уже однажды промышлявшим на территории нашего участка.

— Кто это?

— Мы не знаем.

— Но вы, кажется, сказали, что уже…

— Да, сэр. Нам приходилось с ним сталкиваться, но кто он, установить не удалось.

— Сколько он хочет на этот раз?

— Пятьдесят тысяч.

— Когда он намерен убить Скэнлона?

— Мы пока не знаем.

— Когда он хочет получить деньги?

— Тоже пока не знаем.

— Куда он требует их доставить?

— Пока не знаем, сэр.

— Что же, черт побери, вы тогда знаете, Бернс?

— Мы делаем все от нас зависящее, чтобы взять ситуацию под контроль. Мы готовы предоставить всех наших сотрудников в распоряжение заместителя мэра, если ему понадобится охрана. Более того, я полагаю, мне удастся убедить капитана Фрика, который, как вам, наверное, известно, руководит восемьдесят седьмым участком…

— Что значит, как мне, наверно, известно?

— Так работает полиция в нашем городе, сэр.

— Так работает полиция в большинстве городов Америки, Бернс.

— Разумеется, сэр. Я думаю, что смогу уговорить его выделить нескольких сотрудников патрульной службы и даже вызвать тех, кто освобожден от дежурства, если руководство полиции города сочтет это необходимым.

— Я полагаю, надо обеспечить охрану заместителю мэра.

— Да, сэр. Все мы придерживаемся того же мнения.

— Неужели я вам так не нравлюсь, Бернс? — осведомился начальник полиции.

— При исполнении служебных обязанностей я стараюсь не давать воли эмоциям, сэр, — ответил Бернс. — Не знаю, как вы, но я еще ни разу не сталкивался с подобным. У меня отличные сотрудники, и мы делаем все, что в наших силах. На большее мы не способны.

— Бернс, — сказал начальник, — боюсь, вам придется сделать больше.

— Сэр… — начал Бернс, но начальник положил трубку.

* * *

В подвальном помещении школы № 106 сидел Артур Браун. Он был в наушниках. Рядом стоял магнитофон. Браун держал палец на кнопке "запись". Телефон в доме Ла Брески звонил за сегодня тридцать второй раз. Браун подождал, когда Кончетта снимет трубку, включил свою машину и тяжело вздохнул.

Конечно, это было правильное решение — подключить для прослушивания телефон Ла Брески. Полицейский, переодетый монтером с телефонной станции, повозился в квартире Ла Брески, потом провел провод с крыши дома к телефонному столбу, оттуда на крышу школы, по стене и через окно в подвальную каморку, где хранились старые учебники и древний проектор и где теперь расположился Браун.

Хорошо, конечно, что прослушивание поручили Брауну. Он не раз участвовал в подобных операциях и мог отличить главное от второстепенного. У него был лишь один недостаток. Он не знал по-итальянски ни слова, а Кончетта разговаривала со своими приятельницами исключительно по-итальянски. Они могли задумать любое преступление — от аборта до взлома сейфа, обсудить тридцать три заговора, а Браун был вынужден записывать все подряд, чтобы потом кто-то, скорее всего Стив Карелла, расшифровал записи. Он уже израсходовал две кассеты.

— Привет, — сказал по-английски голос в трубке.

От неожиданности Браун чуть не упал со стула. Он выпрямился, поправил наушники, прибавил громкость и начал слушать.

— Тони? — вопросительно произнес второй голос.

— Да, кто это? — первый голос принадлежал Ла Бреске. Похоже, он недавно пришел с работы. Второй же голос…

— Это Дом.

— Кто?

— Ну, Доминик.

— А, привет, Доминик. Как дела?

— Отлично.

— Что новенького?

— Ничего. Просто решил узнать, как ты поживаешь.

После этого наступила пауза. Браун поправил наушники.

— Я в полном порядке, — наконец сказал Ла Бреска.

— Это хорошо, — отозвался Дом.

И снова пауза.

— Ну, если у тебя все… — начал Ла Бреска.

— Собственно говоря, Тони, я тут подумал…

— Что?

— Подумал, не одолжишь ли ты мне пару сотен, пока я не налажу свои дела.

— Что ты надумал?

— Две недели назад я сильно пролетел и пока не налажу…

— Ты всю жизнь налаживаешь, налаживаешь и ничего не можешь наладить, — сказал Ла Бреска.

— Это не так, Тони.

— Ладно, пусть не так. Но у меня нет двух сотен.

— У меня другие сведения, — сказал Дом.

— Правда? Какие же?

— Я слышал, ты собираешься сорвать хороший куш.

— Серьезно? И где ты это услышал?

— В одном месте. Я много где бываю и кое-что слышу.

— На этот раз ты узнал полную чушь.

— Я ведь прошу всего-навсего пару сотен до следующей недели, пока не налажу дела.

— Дом, я уже давно забыл, как выглядят сто долларов.

— Тони…

Дом замолчал, но в его молчании чувствовалась угроза. Браун это сразу заметил и с нетерпением ждал, чем кончится разговор.

— Мне все известно, — сказал Дом. И снова пауза. Браун слышал тяжелое дыхание одного из собеседников.

— Что же тебе известно?

— Насчет вашей операции.

— Что ты имеешь в виду?

— Тони, не заставляй меня говорить об этом по телефону. Вдруг нас подслушивают.

— Вот ты, значит, как?.. — сказал Тони. — Шантажируешь?

— Нет, просто я хочу, чтобы ты одолжил мне пару сотен, вот и все. Мне бы страшно не хотелось, Тони, чтобы ваши планы пошли насмарку. Честное слово!

— Значит, если у нас ничего не выйдет, мы будем знать, чьих это рук дело.

— Тони, если об этом узнал я, значит, об этом знает вся округа. Твое счастье, что легавые еще не пронюхали.

— Легавые даже не подозревают о моем существовании, — сказал Ла Бреска. — Я никогда не рисковал зря.

— Одно дело — риск, другое — удача, — загадочно произнес Дом.

— Не подначивай. Дом, ты хочешь все испортить?

— Боже упаси. Я прошу в долг две сотни — да или нет? Мне надоело торчать в этой чертовой телефонной будке. Да или нет, Тони?

— Сукин сын.

— Это означает да?

— Где мы встретимся? — спросил Ла Бреска.

* * *

В шерстяных перчатках на забинтованных руках Карелла снова лежал в проулке в засаде. Он размышлял не столько о двух юных подонках, которые чуть не сожгли его, сколько о Глухом.

Сейчас Карелла выглядел как самый последний ханыга — потрепанная одежда, разбитые ботинки, спутанные волосы, грязное лицо, запах дешевого вина. Но под старой рваной одеждой его рука в перчатке с отрезанным указательным пальцем сжимала револьвер калибра ноль тридцать восемь. Карелла был готов выстрелить в любой момент. На этот раз он никому не позволит застать себя врасплох.

Прикрыв глаза, Карелла внимательно следил за входом в проулок, но мысли его были далеко. Он думал о Глухом. Думать об этом человеке было неприятно. Вспоминались печальные события восьмилетней давности: ослепительная вспышка, ружейный выстрел, адская боль в плече и удар прикладом по голове, после чего он рухнул без сознания. Неприятно было вспоминать, как он болтался между жизнью и смертью и как противник перехитрил их, сыщиков 87-го участка. Талантливый, хладнокровный мерзавец, для которого человеческая жизнь не стоила ни гроша, Глухой, похоже, снова объявился в городе. Он напоминал робота, а Карелла побаивался тех, кто действует точно и бесстрастно, словно по программе, и не способен ни на какие чувства. Мысль о новой схватке с Глухим пугала его не на шутку. Ну, а с этой засадой все было просто. Подонки рано или поздно попадутся, потому что полагают, будто все их жертвы — беззащитные слабаки и, уж конечно, среди них не может быть детектива с револьвером. А когда "пожарников" поймают, он, Карелла, постарается встретиться с Глухим и еще раз померяется силами с высоким блондином со слуховым аппаратом.

Странное совпадение, размышлял Карелла, моя обожаемая жена Тедди тоже глухая. Но, может, Глухой только притворяется глухим и ему это нужно для маскировки? Самым печальным было то, что Глухой считал всех идиотами и олухами. Судя по его поступкам, он в этом не сомневался. И еще одно. Он действовал с такой уверенностью в успехе, что его желания, вопреки здравому смыслу, сбывались. И если в том, что все вокруг сплошные болваны, была хоть доля правды, не лучше ли поскорей заплатить ему, пока он не перестрелял всех отцов города? Он имел наглость предупредить полицию о готовящемся убийстве и сдержал свое слово. Как, черт побери, помешать ему убить еще и еще раз?

Карелла чувствовал себя идиотом, и это было неприятно.

Далеко не все дела службы приводили его в восторг. Ему не нравилось, например, валяться в темном и грязном проулке, отмораживая задницу. И все же он любил свою работу. В ней все было просто и ясно — хорошие против плохих. Он был из команды хороших. И хотя плохие так часто брали верх, что добро начинало казаться чем-то устаревшим, Карелла был по-прежнему убежден: убивать некрасиво, вламываться в чужую квартиру глубокой ночью бестактно, торговать наркотиками глупо. Драки, мошенничество, похищение детей, сутенерство и привычка плевать на тротуар не укрепляют морали и не возвышают душу.

Карелла был настоящим полицейским.

А стало быть, его тошнило от кинодетективов, где тупой следователь мешает талантливому сыщику-любителю, а из-за бесчувственного идиота-полицейского юные озорники превращаются в закоренелых преступников. Куда деваться от этих штампов? Попробовал бы какой-нибудь сценарист, подумал Карелла, полежать сегодня вечером в засаде, ожидая двух юных подонков. Но самое отвратительное в выходках Глухого было то, что из-за него эти штампы казались правдой. Стоило ему только появиться на горизонте, как лихие ребята из 87-го участка начинали выглядеть болванами.

Если он добился этого при помощи двух записок, что же будет, когда он…

Карелла содрогнулся.

* * *

Браун позвонил лейтенанту и сообщил, что его подопечный задумал какую-то пакость. Было решено приставить к нему хвост. Наблюдать за Энтони Ла Бреской поручили Берту Клингу, поскольку Ла Бреска не знал его в лицо. Клинг с сожалением вышел на холод из уютной квартиры Синди. В Риверхеде он поставил машину напротив дома Ла Брески и стал ждать, когда тот отправится к Доминику. По словам Бернса, свидание было назначено на десять вечера. Часы Клинга показывали 21.07 — достаточно времени, чтобы замерзнуть как собака.

Ла Бреска вышел без десяти десять. Клинг спрятался за машиной. Ла Бреска зашагал по улице. Похоже, он направлялся к станции надземки в двух кварталах отсюда. Слава богу, что у этого типа нет машины, подумал Клинг. Он дал ему отойти на полквартала и только потом двинулся следом. По улице вовсю гулял ветер, а Клингу приходилось то и дело высовывать нос из шарфа, чтобы не упустить объект. Он в пятьдесят седьмой раз обругал зиму и холод, который обрекал человека, работающего под открытым небом, на жуткие страдания. Конечно, иногда он вкалывал и в помещении — печатал отчеты в трех экземплярах, допрашивал свидетелей, потерпевших. Но все-таки чаще он работал на улице — шастал по этому огромному городу и добывал информацию. Такой мерзкой зимы Берт Клинг давно не видел. Хорошо бы, думал он, Ла Бреска назначил свидание где-нибудь в тепле, например в турецкой бане. Доминику бы там понравилось!

Тем временем Ла Бреска стал подниматься по лестнице на станцию. Неожиданно он оглянулся — Клинг втянул голову и прибавил ходу. Ему очень не хотелось упускать этого парня.

Но опасение оказалось напрасным. Ла Бреска поджидал его у билетной кассы.

— Вы за мной следите? — спросил он.

— Что? — растерялся Клинг.

— Я спрашиваю, вы за мной следите? — повторил Ла Бреска.

Что оставалось делать Клингу? Он мог сказать: "Вы в своем уме? С какой стати я буду следить за вами?" Или: "Да, я из полиции, вот мой значок". Но ясно было одно — его засекли.

— Ты что, в глаз захотел? — буркнул Клинг.

— Что-что? — испугался Ла Бреска.

— Я говорю, ты что, свихнулся? — сказал Клинг.

Ла Бреска удивленно уставился на Клинга, что-то забормотал, но осекся под злобным взглядом детектива. Клинг тоже пробормотал что-то невнятное и вышел на платформу. Он стоял на пронизывающем ветру и мрачно смотрел, как Ла Бреска переходит на противоположную платформу. Минуты через три подкатил поезд. Ла Бреска зашел в вагон, поезд с грохотом отправился дальше, а Клинг разыскал телефон-автомат и позвонил в участок. Трубку снял Уиллис. Клинг сказал:

— Это я, Берт. Ла Бреска засек меня в двух кварталах от своего дома. Надо кого-то послать вместо меня.

— Ты сколько лет работаешь в полиции? — осведомился Уиллис.

— С кем не бывает, — отозвался Клинг. — Где у них встреча?

— Браун сказал, в баре на Кроуфорд-авеню.

— Несколько минут назад он сел в поезд. Пока не поздно, надо послать к нему кого-то еще.

— Ладно, сейчас свяжусь с Брауном.

— А мне что делать, возвращаться в участок?

— Как же ты так опростоволосился? — спросил Уиллис.

— Сегодня мне не везет, — ответил Клинг.

* * *

В этот день не повезло не только Берту Клингу.

Они появились в проулке и быстро направились к Карелле, крепкие мускулистые ребята лет восемнадцати. Один из них держал жестянку, которая зловеще поблескивала в свете уличного фонаря.

Бензин, подумал Карелла и начал вытаскивать револьвер. Но впервые за долгие годы службы тот застрял в одежде, запутался в свитере. Застрял, судя по всему, безнадежно, хотя Карелла положил его так, чтобы можно было достать быстро и без помех. Начинается комедия, подумал, вскакивая, Карелла. Револьвер попал в капкан, и Стив понял, что сейчас его окатят из жестянки, потом вспыхнет спичка или зажигалка — и привет! На этот раз даже в 87-м участке почуют запах жареного. Карелла изо всей силы ударил по руке с жестянкой, услышал вопль, но сам в ту же секунду почувствовал такую адскую боль, что чуть было не потерял сознания. Это ожоги, мелькнуло у него в голове. Теперь у меня ни револьвера, ни рук. Сейчас начнут бить смертным боем — и оказался неплохим пророком: именно так все и произошло.

К счастью, жестянка валялась на земле, и юнцы не смогли его поджечь. Но это мало утешало, ибо он оказался, по сути дела, без рук. Револьвер безнадежно застрял в свитере. Карелла тащил его секунду, минуту, тысячелетие, вечность, пока юнцы не смекнули, что им попался отличный жирный кролик, и не ринулись в атаку. Судя по всему, ребята знали толк в уличных драках. Работали они отменно: пока один атаковал спереди, второй зашел сзади и ударил Кареллу по затылку так, как его никто еще не бил. Они в отличной форме, думал Карелла, интересно только, в каком гробу меня будут хоронить — в деревянном или цинковом? Тем временем один из спортсменов, видать, отличник трущобных курсов честной борьбы, ударил его ногой в пах. Карелла скрючился от боли, и в этот момент второй спортсмен еще раз ударил его сзади (похоже, это был его коронный номер), на что его приятель спереди ответил великолепным апперкотом, от которого голова Кареллы чуть не отлетела в канаву. Карелла грохнулся на грязный пол импровизированного ринга, в снежное месиво, обильно политое его кровью. Спортсмены же решили немножко поплясать вокруг своей жертвы, без чего редко обходятся подобные поединки. Все очень просто: вы наносите сопернику удары ногами в грудь, голову, живот и во все прочие места. Если он еще жив, то будет корчиться, извиваться и норовить ухватить вас за ноги. Но если вам посчастливилось встретить кролика, у которого так обожжены руки, что ими страшно притронуться даже к воздуху, тогда ваше дело правое и вы победите. "Для чего придумали револьверы?" — мелькнуло в голове у Кареллы. Именно для того, чтобы можно было нажимать на курок обожженным пальцем, потому что им больше ни до чего нельзя дотронуться. Жаль, что револьвер застрял! Жаль, что с завтрашнего дня Тедди будет получать пенсию! Они убьют меня, если я быстро чего-нибудь не придумаю! Нет, Глухой прав — я сыщик-недотепа.

Удары становились все сильнее и точнее. Ничто не придает атакующему такой уверенности, как пассивность жертвы. Хорошо еще, что бензин… — подумал было Карелла, но от нового удара из глаз у него посыпались искры. Он испугался, что ему выбили глаз, поскольку видел только желтую пелену. Перевернувшись на бок, он попытался отползти в сторону, чувствуя, что его сейчас стошнит, но ботинок въехал ему в ребра, да так, что те затрещали. Новый удар пришелся по колену. Карелла попытался подняться, но руки… "Ах ты, легавая сволочь!" — крикнул один из юнцов, и страшный удар по затылку швырнул Кареллу на землю лицом в собственную блевотину.

Он решил, что сейчас умрет, и потерял сознание.

* * *

Многим не повезло в ту ночь.

По дороге к бару на Кроуфорд-авеню, где Ла Бреска должен был встретиться с человеком по имени Дом, Боб О'Брайен проколол колесо.

К тому моменту, когда ему удалось поставить запаску, у него закоченели руки, он был вне себя от злости, часы показывали 10.32, а до бара оставалось минут десять езды. Слабо надеясь, что Ла Бреска и его загадочный приятель каким-то чудом там задержались, О'Брайен помчался вперед и подъехал к бару без десяти одиннадцать.

Не успел О'Брайен подойти к бармену и открыть рот, как тот спросил: "Желаете выпить, начальник?" Но ведь сыщик был в штатском!

Глава 6

Утром в пятницу восьмого марта шеф криминалистов Сэм Гроссман позвонил в следственный отдел 87-го участка и попросил к телефону Коттона Хейза. Ему сообщили, что Хейз вместе с другими детективами отправился в больницу "Буэна Виста" навестить Стива Кареллу. Трубку взял патрульный Дженеро, которого оставили держать оборону.

— Примете информацию или нет? — спросил Сэм Гроссман.

— Мне велено записывать только, кто звонил, сэр, — сказал Дженеро. — Может, позвоните позже?

— Позже у меня не будет времени, — отрезал Гроссман. — Прошу вас выслушать меня сейчас.

— Очень хорошо, сэр, — отчеканил Дженеро и взял карандаш. Ему нравилось чувствовать себя детективом. К тому же приятно сидеть в тепле, когда за окном такая мерзопакостная погода. — Валяйте, — сказал он и поспешно добавил: — Сэр!

— Я насчет записок.

— Ясно, сэр. А каких записок?

— "Следующий — заместитель мэра Скэнлон", — прочитал Гроссман, — и "Внимание, новая цена…"

— Понял, — ответил Дженеро, совершенно не понимая, о чем речь.

— Значит, так. Бумага сорта "Уайтсайд бонд", продается в любом канцелярском магазине. Буквы вырезаны из центральных и местных газет и журналов.

— Ясно, сэр, — бормотал Дженеро, старательно записывая.

— Насчет отпечатков пальцев ничего конкретного. Пятен хоть отбавляй, но ухватиться не за что.

— Ясно, сэр.

— Короче говоря, — сказал Гроссман, — вы сами знаете, что делать с этими записками.

— А что с ними делать, сэр? — спросил Дженеро.

— Мы только проводим экспертизу, — ответил Гроссман. — А уж решать что к чему вам, ребята.

Дженеро просиял. Он был польщен тем, что ему сказали "вам, ребята". Он почувствовал себя полно-правным представителем полицейской элиты.

— Большое спасибо, сэр. Значит, будем работать.

— Вот и прекрасно, — отозвался Гроссман. — Записки вам переслать?

— Не помешало бы.

— Тогда пришлю.

Все это очень интересно, размышлял Дженеро, кладя трубку. Он чувствовал себя лихим парнем, и, если бы под рукой у него была ковбойская шляпа, он бы непременно надел ее.

— Где тут у вас сортир? — спросил один из маляров.

— А что? — осведомился Дженеро.

— Будем его красить.

— Только не запачкайте унитазы, — попросил Дженеро.

— Мы закончили Гарвард, — ответил маляр, — и никогда не пачкаем унитазов.

Его напарник радостно заржал.

* * *

Третья записка поступила в участок в одиннадцать утра.

Ее принес прыщавый молодой человек. Он прошествовал мимо поста дежурного сержанта прямехонько в следственный отдел, где патрульный Дженеро сосредоточенно размышлял над записками и личностью их автора.

— Что, ваши все на каникулах? — осведомился молодой человек. Ему было лет семнадцать. В полицейском участке он чувствовал себя как рыба в воде: в свое время он был членом уличной банды "Дьявольская десятка".

Эти парни объединились, чтобы противостоять вторжению пуэрториканцев на их исконные территории. Банда распалась перед прошлым Рождеством, и вовсе не потому, что ее разгромили пуэрториканцы. Она не устояла под натиском общего врага, которого звали героин. Пятеро стали наркоманами, двое погибли, двое сидели в тюрьме за незаконное хранение оружия, один женился на юной ирландке, которой сделал ребенка, а последний принес письмо в следственный отдел 87-го участка и так свободно себя там чувствовал, что даже позволил себе пошутить с патрульным Дженеро.

— Чего тебе надо? — спросил Дженеро.

— Мне велели передать вот это дежурному сержанту, но его нет на месте.

— Что это?

— Понятия не имею, — сказал юнец. — Какой-то тип остановил меня на улице, сунул пятерку и попросил отнести это в полицию.

— Присаживайся, — кивнул Дженеро.

Он взял конверт и задумался, стоит ли его вскрывать. Потом решил, что зря дотронулся до него — отпечатки! — и положил на стол. Из сортира доносилось хоровое пение — это развлекались маляры. Дженеро было поручено только записывать, кто звонил и что передать. Борясь с собой, он еще раз взглянул на конверт.

— Я сказал, присаживайся, — буркнул он юнцу.

— Это еще зачем?

— Затем, что тебе придется подождать, пока не вернется кто-нибудь из детективов.

— Держи карман шире, легавый, — сказал юнец и повернулся к двери.

Дженеро вытащил револьвер.

— Эй! — крикнул он парню. Тот оглянулся.

— Я кое-что знаю о Миранде — Эскобедо, — сообщил он, но тем не менее сел на стул.

— Рад за тебя, — отозвался Дженеро.

* * *

Полицейские не любят, когда с их коллегами случаются неприятности. Это выводит их из душевного равновесия. Хотя им и приходится заниматься писанием бумаг, они отнюдь не канцелярские крысы и понимают, что на службе их могут и ударить, и даже застрелить. Тогда им начинает казаться, что их никто не любит.

Два юных спортсмена так невзлюбили Кареллу, что сломали ему несколько ребер и нос. Кроме того, юнцы устроили ему сотрясение мозга, и его потом долго мучили приступы дикой мигрени. Карелла пришел в сознание только в больнице. Сейчас он чувствовал себя прескверно — и физически, и морально, — и ему было не до светских бесед. Он полулежал в кровати, держа за руку Тедди, и часто дышал — сломанные ребра при каждом вздохе отзывались адской болью. В основном говорили его коллеги, но за их шуточками чувствовалось уныние. Они столкнулись с насилием, которое было направлено лично против них. Оно было не похоже на то, что они видели каждый день: искалеченных, изуродованных, но незнакомых людей. А сейчас перед ними лежал их товарищ, держал за руку жену и вяло улыбался неуклюжим шуткам. Ровно в полдень детективы ушли. Впереди шли Браун и Уиллис, за ними молча плелись Хейз и Клинг.

— Здорово они его, — пробормотал Браун.

* * *

Семнадцатилетний юнец снова начал разглагольствовать о Миранде — Эскобедо. Он шпарил закон, как юрист-профессионал. Дженеро время от времени просил его заткнуться, но поскольку сам не очень-то понимал смысл решений Верховного суда, хотя и читал меморандум капитана Фрика, то опасался, что наглый мальчишка знает кое-что такое, о чем он, Дженеро, даже не догадывается. Поэтому он невероятно обрадовался, заслышав шаги на лестнице. Сначала появились Уиллис и Браун, затем Клинг и Хейз. Дженеро был готов их расцеловать.

— Это, что ли, сыщики? — осведомился юнец, на что Дженеро в очередной раз буркнул:

— Заткнись.

— Что тут происходит? — поинтересовался Браун.

— Расскажи-ка своим приятелям, что такое Миранда — Эскобедо, — сказал юнец.

— А ты кто такой? — спросил Браун.

— Он принес письмо, — пояснил Дженеро.

— Как тебя зовут, парень?

— Лучше расскажите мне о моих правах.

— Говори, как тебя зовут, а то уши оборву, — грозно сказал Браун. Насмотревшись на Кареллу, обработанного юными подонками, он был очень агрессивно настроен.

— Меня зовут Майкл Макфадден, и без адвоката я говорить не буду, — сказал юнец.

— У тебя есть деньги на адвоката? — осведомился Браун.

— Нет.

— Тогда добудь ему консультанта, Хэл, — ухмыльнулся Браун.

— Погодите, что вы затеваете? — забеспокоился парень.

— Раз тебе нужен адвокат, мы его сейчас достанем, — сказал Браун.

— Да на кой он мне хрен? Я ничего не сделал. Только письмо принес!

— Я не знаю, зачем тебе адвокат, — сказал Браун. — Ты сам его потребовал. Позвони в прокуратуру, Хэл, и скажи, что подозреваемый хочет адвоката.

— Подозреваемый?! — завопил Макфадден. — Какой я подозреваемый? Что я такого сделал?

— Этого я не знаю, парень, — отрезал Браун. — И не хочу пока знать, потому что не имею права задавать тебе вопросы без адвоката. Хэл, звони в прокуратуру.

Уиллис снял телефонную трубку и, услышав гудок, соврал:

— Занято, Арт.

— Подождем. Устраивайся поудобнее, парень. Сейчас тебе будет адвокат.

— Еще чего! — возмутился Макфадден. — Не нужен мне адвокат.

— Ты же сам его попросил.

— Если у вас ко мне нет ничего серьезного, я могу обойтись и без него.

— Мы хотели спросить тебя насчет конверта.

— А что в нем?

— Давайте откроем и покажем молодому человеку, что там, — предложил Браун.

— Я только принес его в участок, и все, — оправдывался Макфадден.

— Ну вот давай и посмотрим, — сказал Браун. Обмотав руку носовым платком, он взял конверт, вскрыл его ножиком и пинцетом извлек листок.

— Возьми, — сказал Клинг и вынул из верхнего ящика своего стола пару белых хлопчатобумажных перчаток. Браун надел их и взял листок.

"ПОВТОРЯЮ:

ТОТ ЖЕ ПАРК

ТА ЖЕ ЛАВКА

ТА ЖЕ БАНКА

ДО ДВЕНАДЦАТИ ЧАСОВ

ЗАВТРАШНЕГО ДНЯ

ИНАЧЕ КОЕ-КТО ПОГИБНЕТ".

— Что это значит? — спросил Макфадден.

— Мы-то как раз надеемся, что ты нам объяснишь, — сказал Браун.

— Убейте, не знаю.

— Кто тебе дал этот конверт?

— Высокий блондин со слуховым аппаратом.

— Ты его знаешь?

— Первый раз видел.

— Значит, он подошел к тебе и вручил конверт?

— Нет, он подошел и предложил мне деньги, если я отнесу конверт.

— Почему ты согласился?

— А что такого — отнести письмо в полицию?

— Даже если это письмо вымогателя? — спросил Браун.

— Какого еще вымогателя?

— Ты был в "Дьявольской десятке"? — внезапно спросил Клин.

— Ее больше нет, — последовал ответ.

— Но ты был ее членом?

— Был. А откуда вы знаете? — спросил Макфадден не без гордости.

— Всех местных подонков мы знаем наперечет, — сказал Уиллис. — Ты закончил с ним, Арт?

— Да.

— Тогда счастливого пути, Макфадден.

— А что такое вымогатель? — спросил парень.

* * *

Теперь за Ла Бреской следил Мейер Мейер. Наверно, из-за своей лысины. Почему-то считается, что лысых детективов не бывает, и в участке решили, что Ла Бреска, при всей его осторожности, не распознает в Мейере сыщика. Кроме того, решили, что, если Ла Бреска в чем-то и замешан, лучше не ходить за ним по пятам, а перехватывать его в местах, где он бывает. Правда, нужно было угадать, куда он направится со стройки. Кто-то из сыщиков вспомнил, что Ла Бреска упоминал бильярдную в Саут-Лири. Туда-то и прибыл Мейер в четыре часа.

Он оделся как докер. На нем были мешковатые коричневые вельветовые штаны, коричневая кожаная куртка и коричневая кепка. Мейер толком не знал, как он выглядит, но надеялся, что не похож на сыщика. Изо рта у него торчала спичка. Мейеру это казалось удачной находкой. Поскольку уголовные элементы сразу чувствуют слежку, Мейер не взял с собой оружия. Правда, за пояс он заткнул такелажный крюк. Если спросят, зачем ему крюк, он ответит, что это его рабочий инструмент, и тем самым даст понять, чем занимается. Он очень надеялся, что ему не придется пускать этот крюк в ход.

Бильярдная располагалась на втором этаже грязного кирпичного здания. Мейер вошел, поздоровался с человеком в будочке у входа и спросил, нет ли свободного стола.

— Номер четыре, — ответил тот и повернулся к пульту, чтобы включить над столом свет. — Впервые у нас? — спросил он, не глядя на Мейера.

— Да.

— У нас тут все люди приличные…

— Я тоже приличный человек.

— Что-то непохоже.

Пожав плечами, Мейер направился к четвертому столу. В бильярдной было еще семь человек. Все они толпились вокруг одного стола. Четверо играли, трое болели. Мейер взял кий со стойки, поставил шары и начал играть сам с собой. Играл он скверно — заказывал про себя удары и все время мазал. Время от времени он посматривал на дверь. Минут через десять у его стола появился один из игроков. Это был здоровенный детина в спортивном пиджаке и шерстяной рубашке, из-под распахнутого ворота виднелась буйная растительность. У него были темно-карие глаза, черные усы, которые, казалось, прыгнули на верхнюю губу из-под рубашки, и густая черная шевелюра. Выглядел он внушительно, и Мейер понял, что это местный вышибала.

— Привет! — сказал детина. — Ты раньше здесь бывал?

— Нет, — буркнул Мейер, не отрывая глаз от стола.

— Меня зовут Тино.

— Привет, Тино, — сказал Мейер и ударил.

— Промазал! — прокомментировал Тино.

— Это точно.

— Мы не любим здесь хулиганов…

— Понял.

— Мы отламываем им руки и выбрасываем на улицу, — предупредил Тино.

— Кого — хулиганов или отломанные руки? — решил уточнить Мейер.

— Я не понимаю таких шуток, — сказал Тино.

— Я тоже, — ответил Мейер. — Отойди, мешаешь.

— Не надо поднимать волну, — сказал Тино. — У нас тихая бильярдная, где собираются старые друзья.

— Судя по тому, как ты со мной разговариваешь, видать, так оно и есть, — согласился Мейер.

— Просто мы не любим хулиганов.

— Я уже слышал. Восьмого в середину.

Мейер ударил и снова промазал.

— Кто это учил тебя играть в бильярд? — полюбопытствовал Тино.

— Мой отец.

— Он так же хреново играл?

Мейер промолчал.

— Что это у тебя за поясом?

— Крюк.

— Зачем?

— Для работы.

— Ты докер?

— Точно так.

— Где работаешь?

— В доках.

— Где именно?

— Слушай, друг, — сказал Мейер, положил кий и уставился на Тино.

— Ну?

— Не все ли тебе равно, где я работаю?

— Просто интересно знать, что за птица к нам пожаловала.

— Да? Ты что, здесь хозяин?

— Мой брат здесь хозяин.

— Ладно, — сказал Мейер. — Меня зовут Стью Левин. Я сейчас работаю в доках возле Лири-стрит, разгружаю корабль из Швеции. Живу в Риджуэе. По дороге домой увидел бильярдную, дай, думаю, загляну, шары покатаю. Ну как, этого достаточно или показать свидетельство о рождении?

— Ты еврей? — спросил Тино.

— Разве не видно?

— Почему же, скорее, наоборот.

— Да, еврей, и что с того?

— Ничего. Евреи к нам тоже заходят.

— Рад это слышать. Значит, я могу немножко поиграть?

— Тебе нужен партнер?

— Это ты про себя? Откуда я знаю, может, ты и есть хулиган и бандит.

— Давай сыграем. На время, а?

— Ты выиграешь.

— Все лучше, чем катать шары одному.

— Я пришел сюда немножко потренироваться, — сказал Мейер. — Мне это нравится. С какой стати мне играть с сильным игроком? Ты начнешь сажать шар за шаром, а мне что прикажешь делать?

— Для тебя это будет хорошим уроком.

— Мне не нужны уроки.

— Ошибаешься, — сказал Тино. — Играешь ты просто позорно.

— Если ты будешь стоять и говорить под руку, я и по шару-то не попаду.

— Ну что, сыграем?

— Бери кий, — вздохнул Мейер.

Он подумал, что пока все идет как надо. С одной стороны, он не набивался ни к кому в друзья, а с другой — сделал так, что с ним стал играть один из завсегдатаев. Когда в бильярдной появится Ла Бреска (дай Бог, чтобы это случилось), он увидит, что Тино играет со своим старинным приятелем Стью Левиным, докером с Лири-стрит.

Отлично, размышлял Мейер, все идет отлично. Меня должны завтра же повысить в должности…

— Во-первых, ты неправильно держишь кий, — сказал Тино. — Вот как надо его держать, если хочешь положить шар в лузу.

— Так? — спросил Мейер, неумело подражая партнеру.

— У тебя случайно не артрит? — спросил Тино и так расхохотался, что Мейер окончательно понял — с чувством юмора у его партнера плоховато.

Тино стал подробно объяснять ему, что такое "английский удар", учил, как сделать, чтобы шар-биток, столкнувшись с другим шаром, полетел влево, а Мейер поглядывал то на часы, то на дверь. Когда через двадцать минут в бильярдную вошел Ла Бреска, Мейер узнал его по описанию, но вида не подал, а сразу же отвернулся, притворившись, что его интересуют пояснения Тино и его идиотские шутки. Оказалось, это называется "английским ударом" потому, что, если заехать англичанину кием "по шарам", он побледнеет и сделается такого же цвета, как бильярдный шар. Сообщив это, Тино громко расхохотался, и Мейер последовал его примеру. Ла Бреска огляделся и двинулся к столу, где Тино и его старый добрый друг-докер играли в бильярд.

— Привет, Тино, — поздоровался Ла Бреска.

— Привет, Тони, — отозвался Тино.

— Как делишки?

— Все в порядке. Это Стью Левин.

— Рад познакомиться, — сказал Ла Бреска.

— Взаимно, — ответил Мейер, протягивая руку.

— А это Тони Ла Бреска. Он отличный игрок.

— Ты лучше, — сказал Ла Бреска.

— А старина Стью играет, как Анджи. Помнишь калеку Анджи? Вот и наш Стью играет примерно так же.

— Конечно, я помню Анджи, — сказал Ла Бреска, и они с Тино расхохотались. Мейер Мейер счел правильным к ним присоединиться.

— Стью научил играть его папаша, — пояснил Тино.

— Правда? А кто же научил его папашу? — спросил Ла Бреска, и все трое снова покатились от хохота.

— Говорят, ты нашел работу? — сказал Тино.

— Верно говорят, — кивнул Ла Бреска.

— Ничего работа?

— Ничего. Решил вот сыграть партию-другую перед ужином. Ты не видал Калуча?

— Вон он, у окна.

— Мы с ним договорились сыграть.

— Сыграй лучше со мной.

— Спасибо, я уже договорился с Питом. К тому же ты не игрок, а акула.

— Акула? Ты слышал, Стью? — засмеялся Тино. — Он говорит, что я акула.

— Ну ладно, еще увидимся, — сказал Ла Бреска и направился к столу у окна. Над столом с кием в руках согнулся высокий худой человек в полосатой рубашке. Ла Бреска подождал, пока тот закатил четыре шара кряду, затем они подошли к будке у входа. Вспыхнул свет над столом в центре зала, Ла Бреска и Калуч взяли по кию, поставили шары и начали игру

— Кто такой Калуч? — спросил Мейер у Тино.

— Пит Калуч? Есть такой…

— Приятель Тони?

— Да, они старые знакомые.

Калуч и Ла Бреска в основном не играли, а говорили. Они обменивались репликами, потом один из них брал кий и делал удар. Затем снова беседовали, и снова один из них бил по шару. Так продолжалось около часа. Потом они поставили кии и пожали друг другу руки. Калуч вернулся к столу у окна, а Ла Бреска подошел к Мейеру и Тино узнать, который час. Взглянув на часы, Мейер ахнул:

— Господи, уже шесть! Надо бежать домой, а то жена меня убьет!

— Ну что ж, Стью, — сказал Тино, — мы неплохо поиграли. Будешь в наших краях, заходи.

— С удовольствием, — кивнул Мейер.

На улице темнело. Сумерки подступили бесшумно, тишину нарушали лишь резкие порывы ветра, обжигающие лицо. Ла Бреска шел, засунув руки в карманы бежевой куртки с поднятым воротником. Ветер трепал его зеленый шарф, будто пытался сорвать. Мейер держался на почтительном расстоянии, памятуя о недавнем провале Клинга и надеясь, что с ним, ветераном сыска, такого случиться не может. На улице было пусто, и это сильно осложняло его задачу. В общем-то, нетрудно следить за человеком на шумной многолюдной улице, но, когда вас только двое, тот, кто идет впереди, в любой момент может услышать за спиной шаги или случайно, краем глаза заметить преследователя и обернуться. Соблюдая дистанцию, Мейер забегал во все подворотни, радуясь, что приходится все время двигаться, — и не замерзнешь, и меньше вероятности быть обнаруженным. Правда, если он даст Ла Бреске уйти слишком далеко, то стоит тому внезапно завернуть за угол или скрыться в парадном, и Мейер потеряет его.

Девушка сидела в "бьюике".

Машина была черной. Мейер определил год выпуска и модель, но номер прочитать не удалось — машина стояла слишком далеко, чуть не за два квартала. Мотор был включен. Серые клубы вылетали из выхлопной трубы и тут же уносились ветром. Ла Бреска остановился возле машины. Мейер забежал в ломбард и оказался в компании саксофонов, пишущих машинок, фотоаппаратов, теннисных ракеток, удочек и кубков. Прищурившись, он смотрел сквозь витрину, пытаясь разглядеть номер "бьюика".

Девушка была блондинкой. Она наклонилась и открыла переднюю дверцу.

Ла Бреска сел в машину.

Когда Мейер выскочил из ломбарда, большой черный автомобиль с рычанием отъехал от тротуара.

Мейеру так и не удалось разглядеть номер.

Глава 7

Никто не любит работать по субботам.

В работе по субботам есть что-то противоестественное. Суббота — канун отдыха, и хочется, чтобы наконец закончились неприятности, отравляющие жизнь с понедельника до пятницы. В очаровательный промозглый мартовский денек, когда того и гляди пойдет снег, а город угрюмо набычился в ожидании новых сюрпризов погоды, приятно развести огонь в камине трехкомнатной квартиры. А если нет камина, то можно скоротать время с книгой или блондинкой — кому что нравится.

Суббота может довести до умопомрачения своими радужными перспективами, и вы будете напряженно думать, как лучше распорядиться долгожданной свободой. Расхаживая по квартире, вы изведетесь в размышлениях, чем бы заняться, и в конце концов придете к печальному выводу: приближается самый грустный вечер недели.

Никто не любит работать по субботам, потому что по субботам никто не работает.

Кроме полицейских.

Работа, работа, работа. Тяжелая, унылая, бесконечная. Изнемогая под бременем долга, блюстители закона и порядка всегда готовы ринуться в бой со злом. Они обязаны сохранять бодрость духа, ясность мышления, крепость здоровья.

Энди Паркер сладко посапывал в кресле у стола.

— Куда подевались все ваши? — громко спросил маляр.

— А? Что? — Паркер вздрогнул, выпрямился, оглядел маляров, протер глаза огромной ручищей и сказал:

— Разве можно так пугать человека?

— Мы уходим, — сообщил первый маляр.

— Мы все закончили, — добавил второй.

— Мы уже погрузили наше добро на грузовик и зашли попрощаться, — сказал первый.

— Где ваши? — спросил второй.

— На совещании у лейтенанта, — ответил Паркер.

— Мы заглянем к нему и скажем до свидания, — сказал первый маляр.

— Не советую.

— Это еще почему?

— Они обсуждают убийство. А в таких случаях им лучше не мешать.

— И даже нельзя сказать до свидания?

— Можете сказать до свидания мне, — предложил Паркер.

— Это не совсем то, — сказал первый маляр.

— Тогда подождите. Они закончат, и вы попрощаетесь. К двенадцати обязательно закончат. Это уж точно!

— Но мы-то уже закончили, — сказал второй маляр.

— Может, вы что-нибудь не доделали? — спросил Паркер. — По-моему, надо покрасить пишущие машинки, вон ту бутылку на холодильнике и наши револьверы. Кстати, почему бы вам не покрасить наши револьверы в приятный светло-зеленый цвет?

Разобиженные маляры покинули следственный отдел, а Паркер снова прикрыл глаза и задремал.

* * *

— Отличные у меня сотрудники! — говорил лейтенант Бернс. — Два опытных сыщика прохлопали одного хлыща. Один — потому что идет и сопит ему в затылок, другой отпустил его на добрую милю. Молодцы, ничего не скажешь!

— Откуда я знал, что его будет ждать машина? — буркнул Мейер. — Мне сказали, что в прошлый раз он приехал на поезде.

— Верно, — поддакнул Клинг.

— Вы его упустили, — отрезал Бернс. — И было бы полбеды, если б он отправился домой. Но О'Брайен дежурил возле дома Ла Брески и утверждает, что он там не появился. Это означает одно: мы не знаем, что делает главный подозреваемый в тот день, когда ожидается покушение на заместителя мэра.

— Мы действительно не знаем, где сейчас Ла Бреска, сэр, — признал Мейер.

— А все потому, что вы его упустили.

— Так точно, сэр.

— Если я не прав, Мейер, ты мне так и скажи.

— Никак нет, сэр. Все правильно. Я его упустил.

— Отлично. Объявляю тебе благодарность.

— Большое спасибо, сэр.

— Отставить шуточки!

— Виноват, сэр.

— Ничего смешного в этом нет. Я не хочу, чтобы Скэнлону проделали в башке две дырки, как Кауперу.

— Я тоже.

— Отлично. Очень тебя прошу, научись грамотно следить. Договорились?

— Договорились.

— Теперь — кто этот человек, с которым встречался в бильярдной Ла Бреска?

— Калуччи, сэр. Питер Калуччи.

— Ты его проверял?

— Да, сэр. Еще вчера. Посмотрите, что нам прислали.

Мейер положил на стол Бернса толстый конверт и шагнул к детективам, которые выстроились у стола начальника. Никто не шутил и не улыбался. Лейтенант был в прескверном настроении. Нужно было подарить пятьдесят тысяч долларов злоумышленнику или готовиться к тому, что заместитель мэра получит новое назначение — в небесный муниципалитет. Какие уж тут шутки! Лейтенант взял конверт, вынул фотокопию отпечатков пальцев, быстро взглянул на нее, затем извлек из конверта фотокопию полицейского досье Калуччи.

БЮРО УГОЛОВНОЙ РЕГИСТРАЦИИ

Фамилия — Питер Винсент Калуччи.

Шифр — Р 421904.

Клички — Калуч, Куч, Кучер.

Цвет кожи — белый.

Адрес — Южная 91-я улица, 336, Айсола.

Рост — 1 м 78 см. Вес — 70 кг.

Цвет волос — шатен.

Глаза — карие. Лицо — смуглое.

Род занятий — строительный рабочий.

Шрамы, татуировки — шрам от операции аппендицита, татуировки отсутствуют.

Фамилия сотрудника полиции, производившего задержание, — патрульный Генри Батлер.

Дата ареста — 14 марта 1960 г.

Место ареста — Северная 65-я улица, 812, Айсола.

Обвинение — ограбление.

Краткое описание преступления. Около полуночи Калуччи вошел в помещение заправочной станции по адресу Сев. 65-я ул., 812 и пригрозил застрелить служащего, если тот не откроет сейф. Тот сказал, что не знает шифра. Калуччи взвел курок револьвера, но появился патрульный Батлер из 63-го участка и задержал его.

Предыдущие правонарушения — отсутствуют.

Место и дата предъявления обвинения — Уголовный суд, 15 марта 1960 г.

Окончательное обвинение — ограбление первой степени, ст. 2125 Уголовного кодекса.

Приговор суда — 7 августа 1960 г. Признал себя виновным, приговорен к 10 годам заключения в тюрьме Каслвью.

Просмотрев документы, лейтенант спросил:

— А когда он вышел из тюрьмы?

— Это крепкий орешек. Он отсидел треть срока и подал прошение о досрочном освобождении, но получил отказ. После этого он подавал прошения каждый год. Когда отсидел семь лет, его наконец отпустили.

Бернс снова глянул на листок.

— Чем он сейчас занимается?

— Работает на стройке.

— Выходит, он там и познакомился с Ла Бреской?

— Последний раз Калуччи работал в фирме "Абко констракшн". Мы позвонили туда, и нам сообщили, что Ла Бреска тоже там работал.

— У Ла Брески есть судимость?

— Нет, сэр.

— После выхода на свободу Калуччи ни в чем не был замечен?

— По крайней мере, у нас таких данных нет.

— Ну, а кто этот Дом, который звонил Ла Бреске в четверг вечером?

— Не удалось выяснить, сэр.

— Потому что вы упустили Ла Бреску?

— Так точно, сэр.

— Браун все еще слушает телефон?

— Да, сэр.

— С осведомителями работали?

— Пока нет, сэр.

— Так когда же, черт вас возьми, вы начнете шевелиться? К двенадцати часам мы должны принести на блюдечке пятьдесят тысяч долларов. Сейчас четверть одиннадцатого, какого же?..

— Сэр, мы пытались установить наблюдение за Калуччи. Мы взяли его адрес и съездили туда, но его квартирная хозяйка сказала, что он ушел вечером и до сих пор не возвращался.

— Потрясающе! — воскликнул Бернс. — Эта парочка сейчас, наверно, развлекается с блондинкой, а заодно прикидывает, как убить Скэнлона, если не получит выкупа. Свяжитесь с Дэнни Гимпом и Толстяком Денвером, вдруг они знают, кто такой Дом, который две недели назад проигрался в пух и прах на боксе. Какой там был бокс? Финал чемпионата?

— Да.

— Вот и чудесно. За работу. Кто-нибудь из вас, кроме Кареллы, имел дело с Гимпом?

— Нет, сэр.

— Кто работает с Доннером?

— Я, сэр.

— Так бери ноги в руки и дуй к нему, Уиллис.

— Если только он не во Флориде. Зимой он обычно уезжает на юг.

— Поганые стукачи нежатся на курортах, — проворчал Бернс, — а мы должны гоняться за всякими подонками! Ладно, Уиллис, действуй!

— Есть, — отчеканил Уиллис и вышел из кабинета.

— Теперь вторая версия — насчет Глухого. Господи, только бы это был не он! Я очень надеюсь, что это все-таки Ла Бреска и Калуччи, а может, и кошечка-блондинка, которая увела у вас из-под носа клиента. Я говорил с шефом, заместителем мэра и с самим мэром. Мы решили, что о пятидесяти тысячах и речи быть не может. Надо обязательно задержать того, кто придет за жестянкой. И еще — необходимо обеспечить надежную охрану Скэнлону. Пока все. Вы должны доставить жестянку в парк и установить наблюдение за скамейкой. Возьмите людей в подмогу. Того, кто придет за деньгами, задержать, доставить в участок и допрашивать, пока он не посинеет. На случай если он начнет вякать про Миранду — Эскобедо, пригласите заранее адвоката. Мы сегодня же должны выйти на след преступника, ясно?

— Ясно, сэр, — сказал Мейер.

— Ясно, сэр, — сказал Клинг.

— Я могу быть уверен, что вы сделаете все как надо?

— Да, сэр!

— Отлично. Тогда за дело, и без улова не возвращайтесь!

— Будет сделано, — сказали хором Мейер и Клинг и вышли из кабинета.

— Теперь насчет той наркоманки, которая была у убийцы, — обратился Бернс к Хейзу. — Твои соображения?

— Мне кажется, он накачал ее героином, чтобы она не услышала выстрелов.

— Бред какой-то! Проваливай, Коттон. Помоги Мейеру и Клингу, позвони в больницу, узнай, как там Карелла, и устрой новую засаду на сволочей, которые его так отделали. Короче, ради всех святых, займись делом.

— Есть! — сказал Хейз и вышел из кабинета.

Энди Паркер услышал громкие голоса, провел рукой по лицу, высморкался и сообщил:

— Маляры велели передать вам привет. Они все сделали и ушли.

— Скатертью дорога! — сказал Мейер.

— И еще тебе звонили из окружной прокуратуры.

— Кто именно?

— Ролли Шабриер.

— Когда?

— С полчаса назад.

— Почему же ты его не соединил со мной?

— Когда ты был у лейтенанта? Нет уж, уволь.

— Господи! — вздохнул Мейер. — Как я ждал этого звонка! — И тотчас же принялся набирать номер Шабриера.

— Приемная мистера Шабриера, — услышал он звонкий женский голос.

— Бернис, это Мейер Мейер из восемьдесят седьмого участка. Мне сказали, Ролли звонил с полчаса назад…

— Звонил, — подтвердила Бернис.

— Пожалуйста, соедини меня с ним.

— Сегодня его уже не будет.

— Не будет? Но сейчас только начало одиннадцатого.

— Ничего не поделаешь, — ответила Бернис. — Никто не любит работать по субботам.

* * *

Жестянка с толстой "куклой" из резаной газеты была оставлена на скамейке номер три детективом Коттоном Хейзом (теплое белье, два свитера, пиджак, плащ, шапка с наушниками). Хейз был заядлым лыжником и катался даже в самые лютые морозы, когда от холода отнимались руки и ноги. Иногда он чувствовал, что еще немного, и он разлетится на тысячу льдинок, и тогда пулей летел с горы — не из ухарства, а чтобы поскорее попасть в теплый отель. Но никогда он не мерз так, как сейчас. Дежурить в субботу — небольшое удовольствие, а когда кровь стынет в жилах, и вовсе невмоготу.

В числе храбрецов, бросивших в субботу вызов морозу, были:

1) продавец сладостей у входа в Гровер-парк;

2) две монахини с четками на второй скамейке от входа;

3) влюбленная парочка, самозабвенно целующаяся в спальном мешке неподалеку от третьей скамейки;

4) слепой на четвертой скамейке, который гладил собаку-поводыря и бросал голубям крошки.

Продавцом сладостей был детектив Стэнли Фолк, которого одолжили у 88-го участка с той стороны Гровер-парка, — человек лет шестидесяти с густыми седыми усами. Эти усы делали его слишком приметным и подчас осложняли ему работу. Но эти же усы повергали в панику местную шпану — примерно так же, как зелено-белые патрульные машины пугали нарушителей. Фолка не обрадовал приказ поступить в распоряжение 87-го участка, но делать было нечего. Он надел все теплые вещи, какие у него нашлись, а поверх напялил черную фуфайку и белый фартук. Он стоял возле тележки с разной снедью, под которой был спрятан портативный радиопередатчик.

Монахини, перебиравшие четки, — детективы Мейер и Клинг — бормотали не молитвы, а проклятья в адрес лейтенанта Бернса, который устроил им нагоняй в присутствии коллег и выставил их полными кретинами.

— Я и сейчас чувствую себя идиотом, — признался Мейер.

— Это как понимать? — спросил Клинг.

— Нарядили бог знает во что…

Что касается целующейся парочки, то с ней вышли затруднения. Хейз и Уиллис разыграли на спичках, кто залезет в теплый спальный мешок, и Уиллис стал победителем. Дело в том, что партнершей была сотрудница полиции Айлин Берк, рыжеволосая, с зелеными глазами и длинными стройными ногами. С ней Уиллис как-то однажды распутывал дело об ограблении. Она была выше Уиллиса, который едва дотягивал до минимального стандарта для полицейского — метр семьдесят. Но разница в росте его не смущала: высокие девицы всегда благоволили к Уиллису, и наоборот.

— Давай кое-чем займемся, — предложил Уиллис Айлин и крепко обнял ее.

— У меня замерзли губы, — пробормотала она.

— У тебя замечательные губы, — сказал Уиллис.

— Не забывай, мы здесь на работе!

— М-мм! — отозвался Уиллис.

— Не хватай меня за попу! — сказала Айлин.

— Я не знал, что это твоя попа!

— Слышишь? — вдруг шепнула Айлин.

— Слышу! — сказал Уиллис. — Кто-то идет. Поцелуй-ка меня!

Айлин поцеловала Уиллиса, скосившего глаза на скамейку. Мимо скамейки прошествовала женщина с колясочкой, в которой сидел младенец. Что же это за изверги-родители, отправившие ребенка на улицу в такую погоду? Женщина с коляской уже миновала скамейку, а детектив второго класса Уиллис продолжал целовать детектива второго класса Айлин Берк.

— Mm frick sheb bron, — пробормотала она.

— Что-что? — не понял Уиллис.

— Я говорю, кажется, она прошла. Это по-ирландски, — пояснила Айлин, оторвавшись от Уиллиса и с трудом переводя дух.

— Господи, а это еще что? — вдруг спросил Уиллис.

— Не бойся, это мой револьвер, — рассмеялась Айлин.

— Да нет же, я имею в виду — что там, на аллее?

Они прислушались.

К скамейке приближался человек.

* * *

Патрульный Ричард Дженеро, в штатской одежде и темных очках, сидел на четвертой скамейке, гладил овчарку-поводыря, бросал хлебные крошки голубям и мечтал о лете. Он отчетливо видел молодого человека, который быстро подошел к третьей скамейке, схватил жестянку, глянул через плечо и стал удаляться, но не назад, к выходу, а в глубь парка.

Дженеро растерялся, не зная, что предпринять.

Его взяли в дело, потому что не хватало людей. Предупреждение правонарушений — занятие хлопотное, особенно в субботу. Но Дженеро поставили не на самый ответственный пост. Предполагалось, что тот, кто возьмет жестянку, вернется обратно к выходу, где его арестуют продавец и Хейз, сидевший в машине около входа в парк. Но вопреки всем расчетам этот тип двинулся в противоположную сторону, к скамейке Дженеро. Патрульный Дженеро был настроен миролюбиво. Он мечтал поскорее вернуться домой, где мать, распевая арии из итальянских опер, принесет ему в постель минестроне.

Овчарка была хорошо обучена. Дженеро объяснили, как подавать ей команды голосом и жестами. Но Дженеро боялся собак вообще и овчарок в особенности. Мысль о том, что ему придется натравить ее на человека, повергала его в ужас. А вдруг собака неправильно поймет команду и вместо того чтобы кинуться на преступника, схватит за горло его самого? Вдруг она растерзает его?

Что тогда скажет мать ("Сколько раз говорила, не ходи работать в полицию")?

Тем временем Уиллис, пристроив передатчик на пышной груди Айлин Берк, доложил обстановку Хейзу. Тот приготовился, рассчитывая, что объект сейчас направится к нему. Уиллис попытался расстегнуть молнию, но ее заело. Конечно, неплохо полежать с Айлин Берк в спальном мешке, который невозможно расстегнуть, но он тотчас же представил себе, как лейтенант Бернс будет срамить его перед всем участком. Не желая разделить позор Мейера и Клинга, он стал лихорадочно теребить застежку молнии, попутно размышляя, что Айлин Берк, которая тоже отчаянно пыталась выбраться, целовалась с ним с удовольствием. Дженеро не знал, что Хейза уже предупредили. Он с ужасом наблюдал, как преступник подошел к скамейке, взял жестянку и начал уходить. Тогда Дженеро вскочил, сорвал темные очки, расстегнул плащ, как это делают детективы в кино, выхватил револьвер и выстрелил, угодив себе в ногу.

Субъект с жестянкой бросился бежать.

Наконец-то Уиллис выбрался из спального мешка, а за ним и Айлин Берк, на ходу застегивая блузку и пальто. Коттон Хейз вихрем ворвался в парк и, поскользнувшись на замерзшей луже, грохнулся оземь, чуть не свернув себе шею.

— Стоять, полиция! — крикнул Уиллис. И вдруг — о чудо! — преступник остановился и стал ждать Уиллиса, который бежал к нему с револьвером в руке. Лицо Уиллиса было перепачкано губной помадой.

* * *

Задержанного звали Аллан Парри.

Ему сообщили о его правах, и он согласился дать показания без адвоката, хотя тот сидел в соседней комнате.

— Где ты живешь, Аллан? — спросил Уиллис.

— Тут, за углом. Я вас всех знаю в лицо, каждый день встречаю. А вы разве меня не узнаете? Я здешний.

— Знаете его? — обратился Уиллис к коллегам. Те покачали головами. Они стояли вокруг задержанного — продавец сладостей, две монахини, парочка влюбленных и рыжеволосый здоровяк с седой прядью, напяливший на себя все что можно.

— Почему ты побежал, Аллан? — продолжал Уиллис.

— Я услышал выстрел. В нашем районе, если слышишь стрельбу, надо уносить ноги.

— Кто твой приятель?

— Какой приятель?

— Тот, кто затеял все это.

— Что все?

— Заговор с целью убийства.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Кончай, Аллан. Ты с нами по-хорошему, и мы с тобой по-хорошему.

— Вы меня с кем-то спутали.

— Как вы собирались делить деньги?

— Какие деньги?

— Те, что в этой жестянке.

— Да я ее впервые вижу.

— Здесь тридцать тысяч долларов, — сказал Уиллис. — Так что давай признавайся. Хватит мозги пудрить.

Либо Парри почувствовал ловушку, либо и впрямь не знал, что в жестянке должно быть пятьдесят тысяч долларов. Он покачал головой и сказал:

— Какие деньги? Я ничего не знаю. Меня просто попросили забрать жестянку, и я согласился.

— Кто попросил?

— Высокий блондин со слуховым аппаратом.

— Неужели ты думаешь, мы тебе поверим? — удивился Уиллис.

Это было своеобразным сигналом к представлению, которое частенько разыгрывали сыщики 87-го участка. Мейер мгновенно включился в игру и сказал: "Погоди, Хэл!" — фразу, которая давала Уиллису понять, что Мейер готов сыграть его антипода. Уиллис собирался изображать хама и наглеца, норовящего повесить всех собак на невинного беднягу Царри, а Мейер — отца-заступника. Прочим же детективам, включая и представителя 88-го участка Фолка, отводилась роль хора из древнегреческой трагедии, свидетеля со стороны и комментатора.

Не глядя на Мейера, Уиллис сказал:

— Что значит "погоди"? Этот мерзавец врет напропалую!

— А может, его и в самом деле попросил взять банку высокий блондин со слуховым аппаратом, — возразил Мейер. — Пусть объяснит все по порядку.

— Держи карман шире! — отрезал Уиллис. — Он еще распишет, что видел розового слона в голубой горошек. Говори, дрянь, как зовут напарника?

— Нет у меня никакого напарника, — выкрикнул Парри и жалобно попросил Мейера: — Скажите ему, что у меня нет никакого напарника.

— Успокойся, пожалуйста, Хэл, — сказал Мейер. — А ты рассказывай, Аллан.

— Я шел домой, и вдруг… — начал Аллан.

— Откуда шел? — перебил его Уиллис.

— Чего?

— Откуда шел, спрашиваю.

— От одной знакомой.

— Где она живет?

— Да рядом. Напротив моего дома.

— Что ты у нее делал?

— Ничего особенного… — смутился Парри. — Сами знаете…

— Мы ничего не знаем.

— Кончай, Бога ради, Хэл, — опять вмешался Мейер. — Это его личное дело.

— Спасибо, — пискнул Парри.

— Значит, ты зашел в гости к своей знакомой, — уточнил Мейер. — Во сколько это было, Аллан?

— Ее мать уходит на работу в девять. Ну, а я пришел в половине десятого.

— Ты безработный? — спросил Уиллис.

— Да, сэр.

— Когда работал в последний раз?

— Видите ли…

— Отвечай, не виляй.

— Да не дави ты на него так, Хэл.

— Он же врет.

— Он пытается рассказать, как было, — сказал Мейер и тихо спросил: — Так что у тебя с работой, Аллан?

— У меня была работа, но я разбил яйца…

— Что?

— Я работал в бакалейном магазине на Восьмидесятой улице. На склад привезли партию яиц. Я потащил коробки в холодильник и две уронил. Меня выгнали.

— Сколько ты там проработал?

— Я пошел туда сразу после школы.

— А когда ты кончил школу?

— В прошлом июне.

— Аттестат получил?

— Да, сэр.

— Чем же ты занимался после бакалейного магазина?

Парри пожал плечами:

— Да в общем, ничем…

— Сколько тебе лет? — спросил Уиллис.

— Скоро девятнадцать… Какое сегодня число?

— Девятое.

— На следующей неделе исполнится девятнадцать. Пятнадцатого марта.

— Похоже, праздновать день рождения ты будешь в тюрьме, — сказал Уиллис.

— Будет тебе, — снова вступил Мейер. — Прекрати запугивать парня. Значит, ты был у своей знакомой, Аллан? Что произошло потом?

— Потом я встретил этого типа.

— Где?

— Возле "Короны".

— Возле чего?

— Возле "Короны". Это кинотеатр в трех кварталах отсюда. Разве вы его не знаете? Там я его и встретил. Вы что, "Корону" не знаете?

— Знаем, — сказал Уиллис.

— Вот там я его и встретил.

— Что он делал?

— Стоял. Вроде ждал кого-то.

— Дальше.

— Он остановил меня и спросил, есть ли у меня пара минут. Я спросил, в чем дело. Он поинтересовался, не хочу ли я заработать пять долларов. Что надо сделать, спрашиваю. Он сказал, что оставил в парке банку и если я за ней схожу, то он даст мне пять долларов. Я спросил, почему он сам за ней не сходит, а он говорит, что у него здесь назначена встреча и, если он отойдет, тот человек может решить, что он вообще не пришел. Поэтому он и просит меня сходить за банкой, а сам будет ждать меня у "Короны". Вы наверняка знаете "Корону". Там однажды подстрелили полицейского.

— Сколько раз тебе повторять — знаем! — рявкнул Уиллис.

— Я спросил, что в банке. Он сказал — обед. А потом добавил: и кое-что еще. Я поинтересовался, что именно, а он спросил, хочу я пять долларов или нет. Я взял пятерку и пошел за банкой.

— Он заплатил вперед?

— Да.

— Как только ты согласился принести банку?

— Да.

— Дальше.

— Он нагло врет, — вставил Уиллис.

— Это истинная правда, ей-богу…

— Что же, по-твоему, было в банке?

Парри пожал плечами.

— Обед, наверно. Или еще какая-то ерунда. Он же сам сказал.

— Ври дальше, — хмыкнул Уиллис. — Думаешь, мы так тебе и поверили?

— Послушай, Аллан, как по-твоему, что же все-таки там могло быть? — задушевным голосом осведомился Мейер.

— Видите ли… Вы ничего не сделаете со мной за то, что я подумал, правда?

— Правда, — повторил Мейер. — Если бы людей сажали за их мысли, все давно оказались бы за решеткой. Так что же там, по-твоему, могло быть?

— Наркотики, — прошептал Парри.

— Ты наркоман? — спросил Уиллис.

— Нет, сэр, в жизни не пробовал.

— А ну-ка, закатай рукав.

— Я не наркоман, сэр.

— Сказано, покажи руку.

Парри закатал рукав.

— Порядок, — буркнул Уиллис.

— Я же говорил, — отозвался Парри.

— Мало ли что ты там говорил. Что ты собирался делать с банкой?

— Не понял.

— "Корона" в трех кварталах отсюда… Ты взял банку и отправился в противоположную сторону. Что ты задумал?

— Ничего.

— Тогда почему ты пошел не туда, где тебя ждал Глухой?

— Наверно, просто перепутал…

— Ты нагло врешь, — перебил его Уиллис. — Как хочешь, Мейер, но я его арестую.

— Погоди, Хэл, — сказал Мейер. — Понимаешь, Аллан, если в банке наркотики, ты влип в скверную историю.

— Почему? Даже если там наркотики, то ведь они же не мои!

— Лично я тебе верю, Аллан, но закон суров. Ты, наверно, знаешь, что все торговцы зельем, когда мы их задерживаем, говорят, что им кто-то подложил наркотики, что они не понимают, как могла оказаться у них эта гадость, что они тут ни при чем. Когда мы припираем их к стенке, все они говорят одно и то же. Понимаешь?

— Угу! — кивнул Парри.

— Вот видишь. Если в банке действительно наркотики, мы вряд ли сумеем тебе помочь.

— Понятно, — вздохнул Парри.

— Он прекрасно знает, что никаких наркотиков там нет, — вмешался Уиллис. — Его послали забрать деньги.

— Ты в самом деле ничего не знаешь о тридцати тысячах? — мягко осведомился Мейер.

— Ничего, — замотал головой Парри. — Я же говорю, что встретил этого парня возле "Короны" и он дал мне пятерку, чтобы я притащил ему банку.

— А ты решил ее украсть? — предположил Уиллис.

— Что?

— Ты собирался принести ему банку или нет?

— Ну вообще-то… — Парри заколебался. Он посмотрел на Мейера. Тот ободряюще кивнул. — Нет, — с трудом сказал Парри. — Я решил, что в банке наркотики, и подумал, что смогу на них немного подзаработать. Многие здешние ребята с руками оторвали бы…

— Открой банку, парень, — скомандовал Уиллис.

— Нет, — замотал головой Парри. — Не надо….

— Почему же?

— Если там наркотики, я к ним не имею никакого отношения. А если там тридцать тысяч, так я тоже ни при чем. Я ничего не знаю. И больше не хочу отвечать ни на какие вопросы. Все. Хватит.

— Такие дела, Хэл, — сказал Мейер.

— Ступай домой, парень, — приказал Уиллис.

— Можно идти? — не поверил тот.

— Можно.

Парри вскочил и, не оглядываясь, быстро двинулся к перегородке, отделявшей комнату следственного отдела от коридора. Через мгновение он уже топал по коридору.

— Ну, что вы на это скажете? — спросил Уиллис.

— Похоже, мы все сделали через задницу, — сказал Хейз. — Нам следовало бы не хватать его, а проследить, куда он пойдет. Он мог бы привести нас прямо к Глухому.

— Лейтенант придерживался другого мнения. Он считал, что никто в здравом уме не решится послать незнакомого человека за пятьюдесятью тысячами. Он был уверен, что за банкой придет кто-то из банды.

— Значит, лейтенант ошибся, — сказал Хейз.

— Знаете, что я думаю? — спросил Клинг.

— Что?

— Я думаю, Глухой был уверен, что в банке ничего не будет и мы арестуем того, кто придет ее забирагь. Потому-то он со спокойной душой и послал за ней первого встречного.

— Если это действительно так… — начал было Уиллис и осекся.

— То он намерен убить Скэнлона, — закончил Клинг.

Детективы переглянулись. Фолк почесал затылок и сказал:

— Если я вам больше не нужен, я пойду.

— Иди, Стэн, большое тебе спасибо, — отозвался Мейер.

— Не за что, — ответил Фолк и удалился.

— Я с удовольствием посидела в засаде, — сказала Айлин Берк и, лукаво глянув на Уиллиса, тоже ушла.

* * *

Если никто не любит работать по субботам, то уж по воскресеньям и подавно.

Субботним вечером на службе хочется выть волком. Субботним вечером мы надеваем все самое лучшее, опрыскиваем себя одеколоном и громко смеемся.

Никто не любит работать в субботу вечером. Детективы 87-го участка должны были бы обрадоваться, узнав, что начальник полиции позвонил Бернсу и сообщил о своем намерении просить окружного прокурора выделить людей для охраны заместителя мэра Скэнлона. Если бы детективы 87-го участка сохранили хотя бы каплю здравого смысла, им следовало бы благодарить Бога за такое невероятное везение. Вместо этого они страшно обиделись — сначала лейтенант Бернс, а затем и его подчиненные. Потихоньку они разошлись — кто на промерзшие улицы работать, а кто по домам, отдыхать после дежурства. Но все вместе и каждый поодиночке детективы чувствовали себя уязвленными до глубины души. Никто не понимал, как им повезло.

Ребята из окружной прокуратуры были настоящими профессионалами и не раз выполняли такие поручения. Когда в тот вечер шофер Скэнлона заехал за ними, они стояли на тротуаре у здания уголовного суда рядом с прокуратурой и внимательно разглядывали проезжавшие машины. Прежде чем выехать из гаража, шофер Скэнлона привел "кадиллак" в боевую готовность: обмел сиденья, протер капот и стекла, вычистил пепельницы. Увидев детективов, он обрадовался, потому что терпеть не мог ждать.

Они приехали в Смокрайз, где жил Скэнлон. Один из детективов вышел из машины, подошел к парадному входу и позвонил. Дверь открыла служанка в черном платье и проводила его в холл. Скэнлон спустился по высокой белой лестнице, пожал руку детективу, извинился, что испортил ему субботний вечер, пробормотал что-то насчет бредовой ситуации и крикнул жене, что машина пришла. Вскоре спустилась и жена. Скэнлон представил ее детективу, и они вместе двинулись из дома.

Первым вышел детектив. Он внимательно оглядел кусты у подъездной аллеи и проводил Скэнлона с женой к "кадиллаку". Второй детектив нес вахту с другой стороны машины. Как только заместитель мэра и его жена уселись, детективы забрались в автомобиль и разместились на откидных сиденьях лицом к супругам.

Часы в "кадиллаке" показывали 8.30 вечера.

Машина покатила по узким улицам фешенебельного Смокрайза, а затем выехала на Риверсайд-драйв. Еще за неделю до этого газеты сообщили, что в субботу, в девять вечера, заместитель мэра Скэнлон произнесет речь в главной синагоге города. От дома Скэнлона до синагоги минут пятнадцать езды, торопиться было некуда, шофер вел машину медленно и очень осторожно, а детективы вглядывались в автомобили, проносившиеся мимо.

"Кадиллак" взлетел на воздух в 8.45.

Заряд был очень мощным.

Бомба рванула где-то под капотом. Взрывом у машины оторвало крышу, а дверцы раскидало по сторонам. Потеряв управление, "кадиллак", словно раненый зверь, завертелся, перевернулся на бок и загорелся.

Встречный автомобиль попытался объехать пылающий "кадиллак". Но тут раздался второй взрыв. Автомобиль резко вильнул и врезался в парапет.

Когда на место аварии прибыли полицейские, они обнаружили в живых только окровавленную девушку лет семнадцати. Ее выбросило из второго автомобиля через лобовое стекло.

Глава 8

Часы посещения больных в "Буэна Виста" по воскресеньям с утра — от 10 до 12. Для врачей воскресенье — трудный день, пожалуй, даже труднее субботы, хотя субботние вечера особенно богаты на сломанные руки и ноги, пробитые головы и так далее. Субботними вечерами отделение неотложной помощи напоминает вокзал. Ну, а по воскресеньям родные и близкие тех, кому не повезло накануне, приходят навещать пострадавших.

Стиву Карелле не повезло в четверг, и теперь, воскресным утром, он сидел в постели, обложенный подушками, ждал Тедди и чувствовал себя вялым и небритым, хотя побрился пять минут назад. За несколько дней, проведенных в больнице, он потерял три килограмма (когда ешь, трудно дышать, нос-то заклеен), у него болело все тело, а это вполне может создать у мужчины ощущение, что он небрит.

С четверга Карелла то и дело размышлял о случившемся и, пройдя стадии ярости, жажды мести и стыда за свои промахи, решил, что во всем виноват только Глухой. Это было неплохое решение, оно снимало вину с юных подонков — в самом деле, мог ли опытный сыщик так опозориться перед двумя сопляками? — и ложилось на плечи великого злодея, подходящего козла отпущения. Карелла вспомнил старый еврейский анекдот, услышанный от Мейера. Мать говорит сыну: "Недотепа, найди себе работу". На что сын ей отвечает: "Как же я найду работу, если я недотепа?" Получалось очень похоже: "Как ты мог допустить, что великий злодей так тебя отделал?" — "На то он и великий злодей!"

Можно ли считать Глухого великим злодеем? Когда Карелла выйдет на работу, он проведет на эту тему симпозиум. Если верить врачам, изучавшим его черепок, это произойдет не раньше чем в следующий четверг. Врачи объяснили: потеря сознания всегда связана с сотрясением мозга, что влечет за собой угрозу внутреннего кровоизлияния, а стало быть, не меньше недели надо находиться под наблюдением медиков. Увы, с врачами не поспоришь!

Возможно, Глухой не великий злодей, а ловкий хитрец. Тогда это наводило на еще более мрачные мысли. Если он такой изобретательный, можно ли надеяться, что полицейские сумеют угадать его козни и разрушить дьявольский план? Да ладно, возразил себе Карелла, какой там дьявольский план? А какой же еще? Как иначе назвать вымогательство и два убийства? Страшно подумать, какую сумму он назовет в следующий раз и кого назначит очередной жертвой! Ясно, что в ближайшее время в участок принесут еще одно письмо с новым требованием и, если его не выполнить, произойдет очередная трагедия.

Нет, продолжал размышлять Карелла, он такой же человек, как и мы, с обычной человеческой психологией. Он получает удовольствие оттого, что у нас ничего не получается, и считает себя вправе приводить угрозы в исполнение. Следовательно, можно предположить, что два первых преступления были лишь подготовкой к главному удару. Судя по всему, он решил пройтись по муниципальной лестнице и, если во второй раз увеличил сумму в десять раз, значит, новой жертвой станет, скорее всего, мэр Джеймс Мартин Вейл собственной персоной. Голова его может стоить раз в десять больше, чем заместителя, — то есть полмиллиона. Недурно!

Впрочем, разве я могу предугадать, что придет в голову этому гению?

И почему я должен что-то предугадывать?

Что же происходит? Готовит ли он почву для главного убийства? Вынашивает какой-то другой дьявольский (тьфу, опять начинается) план?

В этот момент в комнату тихо вошла Тедди Карелла.

Теперь размышления Стива свелись к одной проблеме — кто кого поцелует первым. Поскольку нос его был забинтован, он решил предоставить инициативу жене. Целовалась она так мастерски, что Стив едва не занялся собственным дьявольским планом, успех которого точно привел бы к скандалу, и администрация "Буэна Висты" никогда больше не пустила бы его на порог, даже в отдельную палату.

Патрульный Ричард Дженеро лежал в той же больнице, но мысли его этим воскресным утром были заняты не любовными делами, а карьерой.

Несмотря на то, что убийства держали в секрете, сегодня утром дошлый газетчик поделился с читателями своими предположениями о возможной связи между ранением Дженеро и гибелью Скэнлона. Городские и полицейские власти старались, чтобы в прессу не просочилась информация о телефонных звонках и записках вымогателя. И все же обозреватель одной из ведущих газет поинтересовался, знали или нет детективы одного из полицейских участков о готовящемся покушении на заместителя мэра и не пытались ли они устроить для злоумышленников ловушку? Не тогда ли и был ранен отважный полицейский, участвовавший в аресте подозреваемого? Неизвестно, откуда добыл журналист эти сведения, но он и словом не обмолвился, что истинная причина ранения Дженеро — его боязнь собак и преступников, а также неумение стрелять по движущимся целям.

Отец Дженеро, ветеран муниципальной службы, двадцать лет проработавший в санитарной инспекции, тоже не знал, что его сын сам ранил себя в ногу. Он знал другое: его сын — герой. Он принес раненому храбрецу коробку глазированных фруктов, и теперь отец, мать и сын сидели в палате на четвертом этаже, уплетали за обе щеки лакомство и обсуждали перевод Дженеро из патрульных в детективы как уже свершившийся факт.

До этого Дженеро как-то не думал о продвижении по службе, но, наслушавшись отца, на все лады расписывавшего его подвиг, и впрямь решил, что без него ничего бы не вышло. Не будь предупредительного выстрела Дженеро себе в ляжку, Аллан Парри преспокойно смылся бы. То, что Парри оказался ни при чем, Дженеро не смущало. Хорошо, конечно, что с этим типом разобрались, но это случилось потом. И где, спрашивается, были великие сыщики, когда этот самый Парри с жестянкой под мышкой несся прямо на него? Кто тогда знал, что Парри безобидное ничтожество? Нет, братцы, шалите!

— Ты проявил мужество, — твердил отец Дженеро, облизывая губы. — Ты пытался его задержать.

— Это так, — подтвердил Дженеро и не соврал. Это действительно было так.

— Ты рисковал.

— Рисковал, — сказал Дженеро и снова не соврал. Он действительно сильно рисковал.

— Тебя должны повысить.

— Конечно.

— Я позвоню твоему начальнику, — сказала мать.

— Это ни к чему, мама.

— Perche no?[8]

— Perche… Мама, пожалуйста, говори по-английски. Ты же знаешь, я плохо понимаю итальянский.

— Vergogna[9], — сказала мать. — Итальянец не понимает итальянский! Я позвоню твоему начальнику.

— Нет, мама, так не положено.

— А как положено? — спросил отец.

— Надо намекнуть.

— Намекнуть? Кому?

— Разным людям.

— Например?

— Стиву Карелле. Он сейчас в этой же больнице. Может, он…

— Ма chi ё questa Carella?[10] — спросила мать.

— Мама, прошу тебя.

— Кто такой Карелла?

— Детектив. Он работает в следственном отделе.

— На твоем участке, si?

— Si, мама!

— Он твой начальник?

— Нет, он детектив.

— Его тоже ранили?

— Нет, избили.

— Его избил тот же человек, который тебя ранил?

— Нет, другой, — ответил Дженеро и снова не соврал.

— При чем же тогда он?

— У него есть влияние.

— На твоего начальника?

— Не совсем так. Видишь ли, вообще-то участок возглавляет капитан Фрик, а следственным отделом руководит лейтенант Бернс, и Карелла там работает. Он в очень хороших отношениях с Бернсом, поэтому, если я поговорю с Кареллой и расскажу, как я вчера помог им сцапать того типа, Карелла может замолвить за меня словечко.

— Пусть лучше мать позвонит твоему начальнику, — предложил отец.

— Нет, — возразил сын. — Лучше сделать, как я сказал.

— Сколько получает детектив? — спросила мать.

— Целое состояние, — вздохнул сын.

* * *

Любые технические устройства, даже бомбы, вызывали у лейтенанта Сэма Гроссмана нежность. А может быть, именно потому, что бомбы — тоже технические устройства.

Никто не сомневался, что в автомобиль заместителя мэра подложили бомбу. Впрочем, какие могли быть сомнения при виде развороченных машин и пяти трупов? Никто не сомневался и в том, что это была бомба с часовым механизмом. Сэм Гроссман презирал бомбы, срабатывающие при включении двигателя. Такие бомбы он считал примитивными, а тех, кто их подкладывал, — законченными кретинами. Но это была бомба с часовым механизмом, причем особого типа. Это была бомба со своими собственными часами.

Откуда Сэм Гроссман это узнал?

Во-первых, криминалисты никогда не спят, даже по воскресеньям. Во-вторых, среди обломков обнаружили два часовых циферблата.

Первый циферблат был от часов из "кадиллака". Второй — от дешевого электрического будильника. И еще: на месте происшествия нашли часть прерывателя-распределителя, причем удалось прочитать часть названия марки, выбитой на металле.

Теперь эти три предмета, похожие на части головоломки, лежали на лабораторном столе Гроссмана. Оставалось только правильно сложить их. Этим воскресным утром Сэм ощутил прилив умственных сил, потому что накануне сын получил в школе на экзамене по химии 92 балла. Когда его сын чего-то добивался, Сэм чувствовал себя интеллектуальным гигантом. Значит, так, размышлял он. У меня три части бомбы с часовым механизмом, вернее, две — циферблат из "кадиллака" можно в расчет не принимать. Тот, кто устанавливал бомбу, не доверял своим наручным часам. Разница в минуту могла оказаться решающей. За минуту заместитель мэра мог успеть выбраться из машины и оказаться в синагоге. Поэтому преступник поставил на часах бомбы то же время, что и на часах "кадиллака". Почему будильник электрический? Все очень просто. Механические часы тикают, а тиканье под капотом может привлечь внимание. Что же у нас получается? Электрический будильник. Преобразователь тока. Зачем преобразователь? А затем, что аккумулятор в "кадиллаке" рассчитан на 12 вольт постоянного тока, а будильник работает от переменного. Стало быть, чтобы он заработал, нужно поставить преобразователь. Отлично!

Значит, один провод — к аккумулятору, другой — к любой металлической части автомобиля. Это будет "земля". Часы подключены к источнику питания и пущены в ход. Замечательно. Все остальное проще простого. Преступнику нужно, чтобы сработал электродетонатор, а для этого достаточно тока в 0,3–0,4 ампера.

От аккумулятора ток поступает в преобразователь, оттуда — к часам, поставленным на определенное время. Надо сделать так, чтобы вместо звонка будильника сработал выключатель и цепь замкнулась…

Сэм решил, что и сам мог бы собрать дома такое устройство, принести его в чемоданчике и поставить в считанные минуты. Разумеется, сначала надо удостовериться, что провода хорошо изолированы, иначе взрыв может произойти раньше запланированного времени. Оставалось только выяснить, как преступник проник в гараж, но, слава Богу, это его уже не касалось.

Весело насвистывая, Сэм Гроссман снял трубку и позвонил в 87-й участок Мейеру.

Муниципальный гараж расположен на Док-стрит в нескольких кварталах от муниципалитета. В половине одиннадцатого утра Мейер прихватил Берта Клинга, и они двинулись в путь. Детективы ехали минут двадцать вдоль реки Дике, затем остановились возле большого здания из стекла и бетона. Мейер машинально опустил козырек с надписью "автотранспорт полиции", хотя было воскресенье и, стало быть, парковаться можно было где угодно.

Заведующего гаражом звали Спенсер Койл.

Углубившись в приключения Дика Трейси, он так увлекся подвигами этого придуманного сыщика, что прозевал появление двух вполне реальных детективов. Только огромным усилием воли ему удалось оторваться от газеты. Спинка его стула упиралась в стену из желтого кафеля. Этой плиткой тошнотворного цвета были облицованы стены многих учреждений. Тот, кто выбирал кафель, по глубокому убеждению Мейера, либо получил хорошую взятку, либо не различал цветов.

Спенсер Койл откинулся на стуле, зажав в руке газету с комиксом, словно боялся даже на минуту расстаться со своим сокровищем. Правда, читать он перестал. На нем был зеленовато-коричневый комбинезон, кепка сидела чуть набекрень, как у лихого майора ВВС. Всем своим видом он показывал, что терпеть не может, когда ему мешают, особенно в воскресенье.

Детективы решили, что перед ними большой наглец.

— Мистер Койл, — начал Мейер, — нам позвонили из лаборатории криминалисты и сообщили, что бомба…

— Какая еще бомба? — спросил Койл и плюнул на пол, чуть не угодив в начищенный ботинок Мейера.

— Бомба, которую подложили в "кадиллак" заместителя мэра, — сказал Клинг с тайной надеждой, что Койл еще разок плюнет и тогда… Но Койл не плюнул.

— Ах, бомба, — протянул Койл с таким равнодушием, словно бомбы подкладывали в "кадиллаки" каждый день и не было решительно никакой возможности уследить за всеми. — Ну так что там с этой бомбой?

— Эксперты говорят, что это довольно хитрая бомба, но если ее собрать заранее, то легко подключить к аккумулятору. Мы бы хотели знать…

— Еще бы не хитрая, — перебил его Койл.

Он смотрел не на детективов, а куда-то в пространство. Клинг попытался понять, что именно так привлекло его внимание, но ничего, кроме желтого кафеля, не обнаружил.

— У вас нет никаких соображений, кто мог подложить эту бомбу, мистер Койл?

— Я не подкладывал, — отрезал тот.

— Никто вас в этом и не обвиняет, — заверил Мейер.

— Чтобы не было никаких недоразумений, — сказал Койл, — учтите, я заведую гаражом. Мое дело следить, чтобы машины были на ходу. Для того я сюда и поставлен.

— Сколько у вас тут машин? — спросил Мейер.

— "Кадиллаков" — две дюжины. Одна дюжина для ежедневных поездок, другая — для приезжих шишек. Еще у нас четырнадцать автобусов и восемь мотоциклов. Тут же стоит и транспорт паркового хозяйства, но это любезность с нашей стороны. У них просто нет места.

— Кто обслуживает машины?

— Какие?

— "Кадиллаки".

— Какие именно? — снова спросил Койл и опять сплюнул.

— Известно ли вам, мистер Койл, — не выдержал Мейер, — что плевать на тротуар строго запрещается. Это нарушение общественного порядка.

— Это не тротуар, а мой гараж, — ответил тот.

— Гараж — собственность муниципалитета, — сказал Клинг. — И в этом смысле он ничем не отличается от тротуара или мостовой.

— Не собираетесь ли вы меня арестовать?

— А не собираетесь ли вы отвечать нам как положено? — в свою очередь поинтересовался Клинг.

— Я и отвечаю как положено.

— Мы тоже с удовольствием почитали бы комиксы, вместо того чтобы ломать головы. Так что насчет бомбы?

— Никто из механиков подложить ее не мог, — отчеканил Койл.

— Почему вы так считаете?

— Я знаю всех, кто тут работает. Они на это не пойдут.

— Кто был здесь вчера? — спросил Мейер.

— Я.

— И только?

— Были и другие.

— Например?

— Механики.

— Сколько?

— Двое.

— А сколько обычно дежурит механиков?

— Шестеро, но вчера была суббота.

— Кто еще?

— Шоферы приходили. Они выезжали на машинах, потом возвращались. Как всегда. Еще вчера намечалась большая экскурсия в Гровер-парк, пришло много водителей автобусов. Они должны были везти детей из трущоб в Гровер-парк — подышать свежим воздухом, половить рыбку. Но экскурсию отменили.

— Почему?

— Из-за мороза.

— Как долго здесь были водители автобусов?

— Они все утро околачивались здесь, потом им сказали, что поездка отменяется.

— Никто из них к "кадиллаку" Скэнлона не подходил?

— Нет. Слушайте, вы не там ищете. Вчера все машины прошли проверку. Они были в отличном состоянии. Бомбу явно подсунули после того, как "кадиллак" выехал из гаража.

— Вы ошибаетесь, мистер Койл.

— По крайней мере, здесь ее подложить не могли.

— Вы в этом уверены?

— Я же сказал: вчера все машины прошли проверку.

— Вы их лично проверяли, мистер Койл?

— Как будто у меня нет других дел, кроме как проверять "кадиллаки", автобусы и мотоциклы.

— Кто их осматривал? Кто-то из ваших механиков?

— Нет, к нам приходил человек из городской автоинспекции.

— И сказал, что машины в порядке?

— Он осмотрел их до последнего винтика и объявил годными к строевой.

— И в моторы залезал?

— Да, он осмотрел их снаружи и изнутри. Коробки передач, сцепления. Часов шесть здесь провел, не меньше.

— Если бы в "кадиллаке" была бомба, он бы ее обнаружил?

— Еще бы!

— Скажите, мистер Койл, он не оставил письменного заключения, что машины в порядке?

— С какой стати? — удивился Койл. — Вы что, хотите снять с себя ответственность и все свалить на автоинспекцию?

— Мы просто пытаемся понять, как он мог не заметить бомбу, которая, вне всякого сомнения, была в одном из "кадиллаков".

— Никакой бомбы там не было.

— Мистер Койл, наши эксперты утверждают…

— А мне плевать, что утверждают ваши эксперты. Говорю вам, вчера все машины были прочесаны частым гребнем и в машине заместителя мэра, когда она уезжала из гаража, бомбы не было и быть не могло. Вот и все!

И Койл смачно плюнул.

— Мистер Койл, — спросил Клинг, — вы лично видели, как осматривали машину заместителя мэра?

— Своими собственными глазами.

— Видели, как инспектор поднимал капот?

— Да.

— И вы можете присягнуть, что двигатель был осмотрен самым тщательным образом?

— Что вы имеете в виду?

— Вы видели, как инспектор осматривал мотор?

— Ну, я не стоял у него над душой…

— Где вы были, когда осматривали машину заместителя мэра?

— Здесь.

— На этом самом месте?

— Нет, я был в конторе. Но видел все, что происходит в гараже. Через стеклянную перегородку.

— Значит, вы видели, как инспектор поднимал капот именно машины заместителя мэра?

— Да.

— Но в гараже две дюжины "кадиллаков". Откуда вы могли знать, что это именно та машина?

— По номеру. На ней стоят буквы ЗМА, а потом идут цифры. А на машине мэра — МА и цифры.

— Значит, машину заместителя проверяли?

— Да, он провел у каждой машины не меньше получаса, так что не говорите, что осмотр был поверхностным.

— Он осматривал машину заместителя мэра полчаса?

— Да, а что в этом такого?

Мейер вздохнул.

— Боюсь, нам придется поговорить с ним самим. Как его фамилия, мистер Койл?

— Кого?

— Инспектора.

— Не знаю.

— Он не назвался? — спросил Клинг.

— Он показал документы и сказал, что пришел осматривать наши машины.

— Какие же документы он показал?

— Бумагу, а на ней текст, напечатанный на машинке.

— Мистер Койл, когда к вам еще приходили из автоинспекции?

— Этот тип пришел первый раз.

— А другие инспектора разве не приходили?

— Нет, никогда.

Медленно и устало Мейер проговорил:

— Как выглядел этот инспектор?

— Высокий блондин со слуховым аппаратом, — услышал он в ответ.

* * *

Стукач по кличке Толстяк Доннер — огромных размеров и бледный, как юная ирландка, — любил тепло. Его бледность казалась столь неестественной, что Уиллиса порой начинали одолевать подозрения, не наркоман ли Доннер. Впрочем, Уиллису было на это наплевать. В любой воскресный день любой полицейский за полчаса может арестовать семьдесят девять наркоманов, и у семидесяти восьми из них окажутся при себе наркотики. В нынешние времена хорошие осведомители не валяются на дороге, а Доннер был один из лучших. К сожалению, далеко не всегда он был под рукой. В любой момент он мог отчалить в Лас-Вегас, Майами-Бич или Пуэрто-Рико, чтобы улечься на пляже под тентом и полюбоваться каплями пота на собственном огромном теле.

Уиллис очень удивился, застав Доннера дома в самый холодный за всю историю города март. Комната Доннера напоминала турецкую баню. Вовсю трудились два радиатора, им помогали три рефлектора. В этой духовке и восседал Доннер в пальто, перчатках и трех парах шерстяных носков, согревавших его закинутые на радиатор ноги. Здесь же находилась полуголая девица лет пятнадцати в цветастом лифчике, узких трусиках и халатике без пояса. Появление постороннего человека совершенно ее не смутило. Равнодушно окинув взглядом Уиллиса, она как ни в чем не бывало продолжала расхаживать по комнате, не обращая внимания на двух мужчин, перешептывавшихся у окна, за которым сверкало по-зимнему холодное солнце.

— Кто такая? — осведомился Уиллис.

— Дочка, — усмехнулся Доннер.

Толстяк Доннер был малоприятным человеком, но хорошим стукачом, а служба заставляет сыщиков водить компанию с самыми разными людьми. Уиллис сразу решил, что девица — проститутка, а Доннер — ее сутенер. Ни один уважающий себя стукач ни за что не откажется от дополнительного заработка, например подобрать девицу из провинции и обучить ее кое-каким штучкам. Уиллиса не интересовало пристрастие Доннера к наркотикам. Он не собирался предъявлять девице обвинение в проституции, а самого Доннера привлекать за сутенерство (статья 1148 Уголовного кодекса). Уиллису хотелось поскорее снять плащ, шляпу и получить информацию о человеке по имени Дом.

— Дом, а дальше? — спросил Доннер.

— Больше нам ничего не известно.

— Сколько, по-твоему, в этом городе Домов? — спросил Доннер и засмеялся. Затем он повернулся к девице, которая возилась в холодильнике: — Марси, сколько, по-твоему, в этом городе людей по имени Дом?

— Не знаю, — сказала та, не поворачивая головы.

— Но ты кого-нибудь из них знаешь? — не отставал от нее Доннер.

— Не знаю я никаких Домов, — отозвалась девица. Голос у нее был тонкий, и говорила она с явным южным акцентом. Арканзас или Теннесси, подумал Уиллис.

— Она, оказывается, ни с одним Домом не знакома, — сказал Доннер и хихикнул.

— А ты сам? — спросил Уиллис.

— Может, у вас есть какая-нибудь зацепка?

— Две недели назад он просадил все деньги на боксе.

— Все просадили.

— Сейчас он на мели. Хочет присосаться к какому-то дельцу.

— Значит, Дом?

— Именно.

— Где он хотя бы живет?

— Знаю только, что его приятель живет в Риверхеде.

— Как зовут приятеля?

— Энтони Ла Бреска.

— Кто такой?

— Вроде бы ни в чем не замешан.

— Дом сидел?

— Понятия не имею. Похоже, он хочет погреть руки на дельце, которое задумал Ла Бреска. Дело вроде будет лихое.

— В этом городе часто проворачивают лихие дела, — буркнул Доннер. — Чем ты там занимаешься, Марси?

— Навожу порядок, — отозвалась девица.

— Перестань, не действуй мне на нервы.

— Надо же прибрать в холодильнике, — возразила та.

— Ненавижу южный говор, — сказал Доннер Уиллису. — А ты?

— Ничего против него не имею.

— Я не понимаю и половины того, что она говорит. Мычит, будто рот набила ватой.

Девица тем временем закрыла холодильник и подошла к платяному шкафу. Распахнув его, она начала греметь вешалками.

— А теперь ты что затеяла? — спросил Доннер.

— Надо же прибраться.

— Хочешь, чтобы я выставил тебя на улицу в чем мать родила?

— Нет, — тихо сказала девица.

— Тогда сейчас же перестань, — приказал Доннер.

— Ладно.

— И вообще тебе пора одеваться. Который час? — спросил он Уиллиса.

— Почти полдень.

— Одевайся.

Девица вышла в другую комнату.

— Вот чертовка! — выругался Доннер. — Зачем я ее только держу?

— Мне показалось, ты назвал ее дочкой, — заметил Уиллис.

— Это тебе показалось, — хмыкнул Доннер.

Уиллис подавил очередной приступ отвращения, вздохнул и спросил:

— Ну и что ты об этом думаешь?

— Пока ровным счетом ничего. Ноль.

— Даю тебе время подумать. Только недолго.

— Ты очень торопишься?

— Нам до зарезу нужно наскрести хоть что-нибудь.

— Дал бы зацепку…

— Возможно, что дело связано с вымогательством.

— Говоришь, Дом?

— Дом, — повторил Уиллис.

— А полностью Доминик?

— Бог его знает.

— Надо будет послушать, порасспросить. Может, кто чего и подскажет.

Из соседней комнаты вышла девица. На ней были мини-юбка, белые чулки и фиолетовая блузка с глубоким вырезом. Рот ярко накрашен, на веках зеленые тени.

— Идешь? — спросил Доннер.

— Иду.

— Надень пальто.

— Надену.

— И сумку возьми.

— Хорошо.

— С пустыми руками не возвращайся.

— Понятно, — кивнула она и двинулась к двери.

— Я тоже пошел, — сказал Уиллис.

— Я позвоню.

— Только поскорее.

— Чего я ненавижу, так это выходить на улицу в такой холод, — сказал Доннер.

Девушка не спеша спускалась по лестнице, на ходу застегивая пальто. Уиллис догнал ее и спросил:

— Ты откуда?

— Спроси Доннера, — ответила она.

— Я спрашиваю тебя.

— Ты легавый?

— Да.

— Из Джорджии, — ответила девушка.

— Давно в нашем городе?

— Два месяца.

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

— Что ты делаешь у этого типа? — спросил Уиллис.

— Не знаю, — ответила девица, не глядя на Уиллиса. Она шла, опустив голову. Когда Уиллис распахнул дверь парадного, их обдало холодом.

— Почему ты от него не уходишь? — спросил Уиллис.

Девица подняла голову.

— А куда я пойду? — сказала она и, резко повернувшись, двинулась по улице, профессионально покачивая бедрами. Сумка болталась на плече, каблуки постукивали по тротуару.

* * *

В два часа дня девушка, которая была в машине, разбившейся о парапет набережной, скончалась, не приходя в сознание. В регистрационном журнале больницы "Буэна Виста" появилась запись: "Смерть в результате черепно-мозговой травмы".

Глава 9

В понедельник с утра пораньше в следственном отделе начал трезвонить телефон.

Сначала позвонил репортер из сердитой ежедневной газеты. Он хотел поговорить с начальником детективов, а когда ему сказали, что лейтенанта Бернса нет на месте, попросил подозвать к телефону его заместителя.

— Детектив второго класса Мейер. Сейчас я замещаю Бернса.

— Детектив Мейер, с вами говорит Карлайл Баттерфорд. Я хотел бы проверить достоверность информации.

Сначала Мейер решил, что это розыгрыш, поскольку у журналиста не может быть столь изысканного имени, как Карлайл Баттерфорд. Но затем он вспомнил, что в этой газете у всех сотрудников такие имена и фамилии: Престон Финглевер, Клайд Мастерфилд, Эймлер Купермер.

— Я вас слушаю, мистер Баттерфорд, — сказал он. — Чем могу помочь?

— Сегодня утром к нам в редакцию звонил один человек.

— Кто же?

— Он не назвался, — сказал Баттерфорд.

— Вот как?

— Да. Он посоветовал нам связаться с восемьдесят седьмым участком. Нас интересуют звонки и письма с требованием денег, которыми преступник вас шантажировал перед убийствами смотрителя парков Каупера и заместителя мэра Скэнлона.

Возникла продолжительная пауза.

— Детектив Мейер, есть ли в этом сообщении хотя бы доля правды?

— А почему бы вам не обратиться в отдел по связям с общественностью Главного полицейского управления? — спросил Мейер. — Свяжитесь с детективом Гленном.

— Думаете, он располагает информацией насчет звонков и писем? — осведомился Карлайл Баттерфорд.

— Вам лучше спросить об этом его самого.

— А у вас есть такая информация?

— У меня лично есть информация по очень многим вопросам, — ответил Мейер. — Убийства, разбойные нападения, грабежи, изнасилования, вымогательства — все что душе угодно. Но, как вам, наверно, известно, детективы работают одной командой, и попытки некоторых лиц преувеличить собственное значение у нас не поощряются. Если вы желаете поговорить с лейтенантом, советую позвонить часов в десять. К этому времени он обязательно появится.

— Послушайте, — попросил Баттерфорд, — может, вы все-таки сделаете для меня исключение?

— Виноват, дружище, но ничем помочь не могу.

— Я, как и вы, на службе.

— Лейтенант тоже, — сказал Мейер и положил трубку.

Второй звонок раздался в 9.30. Трубку взял дежурный сержант Дейв Мерчисон и передал ее Мейеру.

— Говорит Клифф Сэвидж, — услышал он. — Помните такого?

— Еще бы! — хмыкнул Мейер. — Чем могу быть вам полезен, Сэвидж?

— Кареллы нет поблизости?

— Отсутствует.

— Я хотел бы с ним поговорить.

— Зато он вряд ли этого хочет, — отрезал Мейер. — Ваши дурацкие статейки чуть было не угробили его жену. Могу дать вам совет — держитесь от него подальше.

— В таком случае я хотел бы поговорить с вами, — сказал Сэвидж.

— Если по правде, вы и мне не особенно нравитесь.

— Благодарю за откровенность, хотя меня интересует кое-что другое.

— Что же?

— Сегодня утром мне позвонил человек, который отказался назвать себя. Он сообщил очень любопытные новости. — Сэвидж сделал выразительную паузу. — Скажите, вам что-нибудь об этом известно?

У Мейера сильно забилось сердце, но он спокойно ответил:

— Я не ясновидящий, Сэвидж.

— А я думал, вы в курсе.

— Сэвидж, я уже потратил на вас пять минут крайне ценного времени. Если у вас есть что-то конкретное, то ради Бога…

— Ладно, ладно. Тот, кто мне позвонил, сказал, что вам в восемьдесят седьмой участок несколько раз звонили и угрожали убить смотрителя парков Каупера. Затем вы получили три письма, в которых преступник требовал денег и грозил убить заместителя мэра Скэнлона. Вам что-нибудь об этом известно?

— Насчет телефонных звонков вам лучше обратиться в телефонную компанию.

— Кончайте, Мейер. Не надо водить меня за нос.

— Мы не имеем права давать информацию представителям печати, — сказал Мейер. — Неужели вам это неизвестно?

— Сколько? — спросил Сэвидж.

— Что сколько?

— Сколько вы хотите, Мейер?

— А сколько вам не жалко?

— Сотню. Годится?

— Маловато.

— А две?

— Тоже. Мой приятель, торговец наркотиками, платит мне за охрану куда больше.

— Триста — мой предел, — признался Сэвидж.

— Будьте любезны повторить ваше предложение, — сказал Мейер. — Я хочу записать его на магнитофон. Мне нужны доказательства, что вы предлагали взятку сотруднику полиции.

— Я предлагал взаймы.

— Взаймы мы не берем и сами в долг не даем, — сказал Мейер и положил трубку.

Ничего хорошего эти звонки не сулили. Все обстояло довольно скверно. Мейер уже собрался позвонить домой лейтенанту, чтобы поговорить с ним до его ухода на работу, но телефон на столе снова напомнил о себе.

— Детектив Мейер, восемьдесят седьмой участок.

Звонил репортер одной из дневных газет. Он сказал примерно то же, что и его коллеги, и попросил Мейера прокомментировать эти сведения. Мейеру уже надоело отнекиваться: шила в мешке все равно не утаишь. Посоветовав журналисту обратиться к лейтенанту, он подтвердил, что в слухах есть доля истины. Положив трубку, он взглянул на часы и решил подождать, не будет ли еще звонков, а потом уж звонить лейтенанту. К счастью, в городе лишь четыре большие ежедневные газеты — результат мудрой политики газетных профсоюзов, которые считали, что лучший способ обеспечить высокие оклады и пожизненные контракты сотрудникам — это предъявить хозяевам газет жесткие требования. Оклады повысили, но газеты стали гибнуть одна за другой.

Ждать долго не пришлось. Через пять минут Мейеру позвонил представитель четвертой газеты. У него был звонкий птичий голос и заискивающие интонации. Разумеется, он тоже ничего не добился и быстро дал отбой.

Часы показывали без пяти десять. Звонить домой Бернсу было уже поздно.

В ожидании лейтенанта Мейер рисовал на листке человечка в ковбойской шляпе и с кольтом калибра ноль сорок пять. Человечек был как две капли воды похож на Мейера, только из-под шляпы у него выбивалась роскошная шевелюра. Такая же в прошлом была у самого рисовальщика. А когда же это было? В первом классе. Мейер посмеялся собственной шутке. В комнату вошел Бернс. Вид у лейтенанта был кислый. Мейер решил, что он скучает без маляров. Как ни странно, сотрудникам 87-го участка их очень не хватало. Они вносили в жизнь участка теплоту и веселье.

— У нас неприятности, — начал Мейер, но не успел он пожаловаться, как снова зазвонил телефон.

Мейер снял трубку и сказал, что шеф на месте. Бернс вздохнул и побрел в кабинет к своему телефону.

* * *

В тот день телефон звонил тридцать три раза. Восемьдесят седьмой участок и различные муниципальные службы отчаянно пытались найти выход из положения. Если действительно произошла утечка информации, имело смысл наладить контакт с газетчиками. Так или иначе, подробности преступления должны были всплыть. Но у звонившего могло и не быть никаких конкретных фактов, а лишь гипотезы насчет вымогателя. В таком случае информация могла только приблизить опасность, которая пока маячила на горизонте. Что делать? Господи, что же делать?!

Телефоны трезвонили в самых разных кабинетах. Возникали новые и новые планы. Эмоции били через край, головы шли кругом. Мэр Джеймс Мартин Вейл отменил свою обычную прогулку из муниципалитета до Гровер-парка и лично позвонил лейтенанту Бернсу, чтобы узнать, что происходит. Тот живо свалил ответственность на начальника следственного отдела Главного управления полиции, который в свою очередь напустился на капитана Фрика, начальника 87-го участка. Фрик не придумал ничего лучшего, как посоветовать секретарю мэра позвонить шефу городской полиции, а тот ни с того ни с сего заявил, что должен проконсультироваться у начальника автоинспекции. Последний отправил шефа полиции в дорожное управление, откуда позвонили главному ревизору, который срочно связался с мэром и спросил, что происходит.

После двухчасового обмена звонками и вопросами было решено взять быка за рога и передать записи телефонных разговоров с вымогателем, равно как и фотокопии его писем, во все четыре газеты. Либеральный орган, опубликовавший серию статей о подпольных лотереях, подкрепляя свою позицию сведениями о резко возросшем числе азартных игроков в детских садах и начальных классах, первым ринулся в бой, дав фотографии всех трех посланий вымогателя на первой полосе. Вторая газета, недавно переименованная в "Юниверсал-Интернешнл-Кроникл-Геральд" или что-то в этом роде, тоже поместила злополучные записки на первой полосе, добавив к ним стенограммы телефонных переговоров.

Утренние газеты также не обошли вниманием сенсацию. Это означало, что теперь около четырех миллионов человек знали об угрозах вымогателя.

Что будет дальше?

* * *

Вечером в понедельник Энтони Ла Бреска и его друг Питер Калуччи (он же Куч, Калуч или Кучер) должны были встретиться в варьете, что находилось в переулочке недалеко от Стема.

За Ла Бреской следовал хвост от места его работы в деловой части города, где сносили старое здание. Хвост состоял из трех человек, они использовали метод наблюдения под названием "Алфавит".

Детектив Боб О'Брайен был буквой А. Он следовал за Ла Бреской, не выпуская его из вида, в то время как детектив Энди Паркер (В) шел за О'Брайеном, не выпуская из вида уже его. Детектив Карл Капек (С) шел параллельно Ла Бреске по другой стороне улицы. Это означало, что если Ла Бреска вдруг зайдет в кафе или свернет в боковую улицу, Капек сразу же поменяется ролями с О'Брайеном, заняв позицию А. О'Брайен же, оказавшись вне игры, перейдет на другую сторону улицы, превратившись в С. Этот метод позволял детективам по собственному усмотрению меняться местами, а последовательность могла быть не только АВС, но и ВСА, СВА и CAB, что давало возможность преследовать объект долгое время.

Теперь Ла Бреска был под колпаком. Даже в самых людных местах можно было не опасаться потерять его в толпе. Капек в любой момент мог пересечь улицу и идти шагах в пятнадцати впереди Ла Брески. Тогда схема выглядела бы так: С, Ла Бреска, А, В. Детективы действовали четко, несмотря на холод и на то, что Ла Бреска оказался любителем пеших прогулок. Коротая время перед свиданием с Калуччи, он устроил им неплохую экскурсию по городу.

Наконец Ла Бреска и его приятель вошли в варьете и уселись в десятом ряду. Представление было в полном разгаре. Двое комиков в широких штанах горячо обсуждали дорожное происшествие, главным действующим лицом которого была блондинка за рулем.

— Говоришь, она врезалась в твою выхлопную трубу? — спросил первый комик.

— Фарами, — уточнил второй.

— Угодила фарами в твою выхлопную трубу? — переспросил первый комик.

— Чуть трубу не оторвала, — пожаловался второй.

Капек, сидевший через проход от Ла Брески и Калуччи, внезапно вспомнил маляров и в который раз пожалел, что они закончили работу. О'Брайен устроился позади Ла Брески и Калуччи. Энди Паркер занял место чуть левее Калуччи в том же ряду.

— Как добрался? — шепотом спросил Калуччи у Ла Брески.

— Нормально, — шепнул Ла Бреска.

— Что Дом?

— Хочет войти в долю.

— Я так понял, что ему нужна сотня-другая.

— Это на прошлой неделе.

— А сейчас?

— Требует треть.

— Пусть идет в задницу!

— Ты что! Он же в курсе.

— Как он пронюхал?

— Пес его знает.

В оркестровой яме взвыла труба. Над сценой вспыхнули фиолетовые прожекторы, на занавесе появилось яркое пятно. Труба уступила место кларнету, которого поддержал саксофон, вызывая у одних зрителей сладкие воспоминания, у других эротические грезы, а у третьих и то и другое. Из-за занавеса показалась рука в перчатке. "А теперь, — прозвучал голос, многократно усиленный динамиками, — свое несравненное искусство продемонстрирует нам очаровательная юная леди из Франции. Мы рады представить вам мисс… Фриду… Панцер!"

Из-за занавеса показалась нога.

Обутая в черную лакированную туфлю на высоком каблуке, она, казалось, плыла в воздухе. Затем нога согнулась, и носок туфли указал в пол. Нога стала видна чуть больше, черный найлоновый чулок сверкал в свете прожекторов. Показалась черная подвязка и часть белой ляжки. Фетишисты в зале пришли в восторг. Детективы, которые не были фетишистами, тоже остались довольны. На эстраде показалась Фрида Панцер, освещенная фиолетовыми огнями. Она была в длинном лиловом платье с разрезами до талии, в которых виднелись длинные ноги в черных чулках с черными подвязками.

— Ножки первый сорт! — сказал Калуччи Ла Бреске.

— М-да! — пробормотал тот.

Сидевший за ними О'Брайен тоже глянул на ножки Фриды Панцер. Они действительно были в полном порядке.

— Очень не хочется никого принимать в долю, — прошептал Калуччи.

— Мне тоже, — согласился Ла Бреска. — Но что делать? Если мы дадим ему от ворот поворот, он по-мчится в полицию.

— Он так сказал?

— Намекнул.

— Сволочь!

— Что ты думаешь делать? — спросил Ла Бреска.

— Может, замочить гада? — предложил Калуччи.

Фрида Панцер начала раздеваться.

Оркестр в яме выдавал нечто сногсшибательное. Большой барабан глухим уханьем приветствовал падение на подмостки очередного предмета туалета. Казалось, сцену усыпали лепестки гигантских астр. Девица вращала задом — подавала голос труба, она гладила себя по бедрам — завывал саксофон, а пианист играл галоп в такт ее порханью по сцене.

— С сиськами у нее порядок! — шепнул Калуччи, и Ла Бреска шепотом выразил полное согласие.

Затем они замолчали.

Музыкальное крещендо достигло апогея. Барабанная дробь напоминала пулеметную стрельбу, труба визжала, штурмуя верхнее "до" и пытаясь продраться еще выше, беспокойно урчал саксофон, неистово наяривал пианист, гремели тарелки, труба еще раз взвизгнула и снова не одолела очередного пика. Сцена превратилась в водоворот звуков и огней, девушка совершала ритуал, передавая в зал шифровки, давным-давно разгаданные любителями эстрады, — обещание греха и экстаза. В зале пахло потом и страстью. Иди и возьми, иди и возьми, детка. Давай, давай, давай, давай!

Сцена погрузилась во мрак.

В наступившей темноте Калуччи прошептал:

— Твое мнение?

На сцене опять появился комик в обществе маленькой, нахальной и очень грудастой блондиночки. Они разыграли скетч в приемной врача.

— Мне не хотелось бы никого убивать, — шепнул Ла Бреска.

— Что поделаешь. Так надо.

— И все же…

— Деньги-то большие, учти.

— Тогда тем более можно поделить на троих, разве нет? — отозвался Ла Бреска.

— Зачем делить на троих, когда можно пополам?

— Затем, что, если мы не возьмем Дома в долю, он нам все испортит. Слушай, хватит сто раз говорить об одном и том же. Нам придется взять его в долю.

— Я в этом не уверен. Надо еще подумать.

— Думай скорее, время не ждет. Назначено-то на пятнадцатое. Дом сейчас хочет знать, что мы решили.

— Ладно, скажи, что мы берем его в долю. А пока я подумаю, что с ним делать, с этим поганым мерзавцем.

— А теперь, дамы и господа, — разливался голос в динамиках, — мы с огромной радостью познакомим вас с грозой Сан-Франциско, юной особой, повергавшей в трепет обитателей этого прекрасного города у Золотых Ворот. С молодой леди, чье экзотическое искусство танца заставляло краснеть даже добродетельных чиновников Гонконга — краснеть в физическом, а не политическом смысле. С радостью и гордостью мы приглашаем на сцену мисс… Анну… Мэй… Зон!

Свет в зале стал гаснуть. Оркестр грянул весьма вольную версию блюза "Лаймхауз". Не успели затихнуть финальные удары тарелок, как на сцене появилась большеглазая девушка в китайском платье с широкими рукавами. Она двигалась маленькими шажками, молитвенно сложив руки и слегка склонив голову.

— Люблю китаянок! — сказал Калуччи.

— Может, вы все-таки помолчите? — обернулся к ним лысый человек из переднего ряда. — Из-за вашей болтовни я не понимаю, что происходит на сцене.

— Заткнись, лысый хрен, — сказал Ла Бреска.

Тем не менее они замолчали. О'Брайен подался вперед. Паркер наклонился вправо, облокотившись на руку кресла. Капек, сидевший через проход, не мог слышать их разговора и потому спокойно смотрел, как раздевается китаяночка.

Когда номер кончился, Ла Бреска и Калуччи вышли из зала. На улице они разошлись. Паркер отправился за Калуччи, Капек — за Ла Бреской, а О'Брайен двинулся в участок сочинять отчет.

Трое сыщиков встретились только в одиннадцать вечера. К этому времени Ла Бреска и Калуччи уже крепко спали. Детективы сидели в кафе в пяти кварталах от участка. За кофе и рогаликами они сошлись на том, что единственным ценным сведением, добытым ими, была дата предполагаемой операции. Пятнадцатое марта. Кроме того, они пришли к единодушному мнению, что у Фриды Панцер бюст лучше, чем у Анны Мэй Зон.

* * *

В трех милях от кафе, где Капек, О'Брайен и Паркер рассуждали о достоинствах артисток варьете, в прекрасно обставленной гостиной сидел Глухой и потягивал виски с содовой. Шторы были отдернуты, из окон открывался чудесный вид на реку и мост, по которому бежали огоньки, а дальше, на противоположном берегу, россыпи красных и желтых огней придавали ночи обманчиво весенний вид. Термометр за окном показывал минус десять.

На кофейном столике у дивана, обитого черной кожей, стояли две бутылки дорогого виски (одна уже пустая). На противоположной стене висел оригинал Руо — правда, гуашь, но оттого не менее ценная. За роялем, играя "Сердце и душу", сидела невысокая брюнетка в белой вышитой блузке и мини-юбке.

Девушке было года двадцать три: курносый носик, большие карие глаза, длинные черные волосы, накладные ресницы. Они начинали дрожать, когда их обладательница брала фальшивую ноту, что, впрочем, случалось довольно часто. Глухой явно не замечал, что девица фальшивит. То ли у него и впрямь было плохо со слухом, то ли сказывалось выпитое виски. Двое других мужчин в комнате тоже относились к ее игре снисходительно. Один даже пытался подпевать, но девица то и дело брала фальшивую ноту и начинала все сначала.

— Не выходит, — капризно надула она губы.

— У тебя все выйдет, радость моя, — сказал Глухой. — Ты только не сдавайся.

Один из мужчин — невысокий, стройный, со смуглым лицом индейца, в узких черных брюках, белой рубашке и накинутой на плечи черной куртке — сидел за письменным столом и печатал на машинке. Второй, подпевавший девице приятным голосом, — высокий, широкоплечий и голубоглазый — был одет в джинсы и голубой свитер.

Девушка продолжала бренчать, а Глухим овладела блаженная истома. Развалившись на диване, он размышлял о второй части плана и еще раз порадовался, как хорошо он все продумал. Он посмотрел на девицу, которая опять сфальшивила, и ласково ей улыбнулся. Потом взглянул на Ахмада, согнувшегося над пишущей машинкой.

— Самое замечательное, — сказал он, — что никто нам не поверит.

— Еще как поверят! — ухмыльнулся Ахмад.

— Это потом.

— Потом поверят непременно, — согласился Ахмад, хлебнул виски, покосился на ножки девушки и снова забарабанил по клавишам.

— Во сколько обойдется нам рассылка писем? — спросил человек в джинсах.

— Видишь ли, Бак, — сказал Глухой, — мы должны отправить сто конвертов по пять центов, это будет стоить пять долларов. Если, конечно, я сосчитал правильно.

— Ты всегда считаешь правильно, — сказал Ахмад и улыбнулся.

— Жутко трудное место, — подала голос девушка и стала повторять одну и ту же ноту, словно надеясь запомнить ее на всю жизнь.

— Ты, главное, не сдавайся, Рошель, — подбодрил ее Глухой. — Рано или поздно у тебя получится.

Бак взял стакан, обнаружил, что виски кончилось, и подошел к кофейному столику налить еще. Он двигался с тяжелой грацией спортсмена, готового к схватке, — спина прямая, руки вдоль тела.

— Давай я тебе налью, — сказал Глухой..

— Да ладно, — откликнулся Бак, но протянул стакан. Глухой щедро налил ему виски.

— Пей на здоровье, — сказал он Баку. — Ты заслужил.

— Я не хочу надираться.

— Почему? Здесь все свои, — улыбнулся Глухой.

В этот вечер он особенно гордился Баком. Без него ничего бы не вышло. Разумеется, бомбу можно собрать и подсоединить к зажиганию и без Бака, но это было бы дилетантством, и взрыву могла помешать любая случайность, а случайностей Глухой не любил. Ему нравилась серьезность, с которой Бак взялся за дело. Бак придумал хитрое небольшое устройство, которое можно было приладить за считанные минуты. Преобразователь, правда, обошелся в 64 доллара 95 центов, но это чепуха по сравнению с тем, что их ожидало в случае удачи! Отличный парень этот Бак. Как он их учил обращаться со взрывчаткой и взрывателем! Подрывник-профессионал, на счету которого множество взрывов, можно сказать, сущая находка. В этом штате нельзя приобрести взрывчатку без специального разрешения и страхового полиса, а у Бака имелось и то и другое. Глухой был доволен, что Бак в его команде.

Бесценным приобретением оказался и Ахмад. Он работал чертежником в электрической корпорации "Метрополитен", в отделе картографии, всего за сто пятьдесят долларов в неделю. Ахмад сразу понял, какие барыши сулил план Глухого, и охотно предоставил информацию, необходимую для окончания операции. Ахмад оказался педантом и настоял, чтобы все письма были напечатаны на бумаге высшего качества и каждый из ста адресатов получил не копию, а оригинал. Этот маленький штрих должен был убедить получателей, что письмо — не розыгрыш. Глухой прекрасно знал, что успех часто зависит от таких вот мелочей. Прихлебывая виски, он любовно посмотрел на Ахмада и спросил:

— Сколько уже напечатал?

— Пятьдесят два.

— Боюсь, к ночи не управишься.

— А когда будем рассылать?

— Надо успеть до среды.

— Успею, — пообещал Ахмад.

— Вы что, собираетесь работать всю ночь? — спросила Рошель и надула губки.

— Если хочешь, можешь ложиться, радость моя, — разрешил Глухой.

— Что толку ложиться без тебя, — сказала Рошель, и Бак с Ахмадом переглянулись.

— Иди, я приду позже.

— Я не хочу спать.

— Тогда выпей и сыграй нам еще одну песню.

— Я знаю только "Сердце и душу".

— Тогда почитай книжку, — предложил Глухой.

Рошель удивленно взглянула на него.

— Или посмотри телевизор.

— Там ничего интересного, только старые фильмы.

— Среди них попадаются очень хорошие, — сказал Глухой.

— А бывают просто кошмар, — возразила Рошель.

Глухой улыбнулся.

— Тогда помоги нам. Будешь заклеивать конверты. Здесь сто штук.

— Не хочется.

— Я так и думал.

— Что же мне делать? — спросила Рошель.

— Переоденься в ночную рубашку, — сказал Глухой.

— Ладно, — согласилась она и встала с табуретки. — Спокойной ночи, ребята.

— Спокойной ночи, — отозвались Бак и Ахмад.

Рошель еще раз взглянула на Глухого и удалилась в другую комнату.

— Безмозглая дура, — сказал Глухой.

— Она меня раздражает, — поддержал его Бак.

— А меня наоборот, — возразил Глухой. — Она успокаивает мне нервы. К тому же она свято верит в то, что мы добропорядочные бизнесмены, и не имеет ни малейшего представления, чем мы занимаемся.

— Я иногда тоже перестаю понимать, чем мы, собственно, занимаемся, — буркнул Бак.

— Все очень просто, — сказал Глухой. — Мы рекламируем наше изобретение, рассылая письма заинтересованным лицам. Это старый, испытанный метод деловых людей нашей великой и славной нации. Конечно, наши возможности весьма ограниченны. Всего лишь сто писем. Но я убежден, что они принесут неплохую прибыль.

— А если нет?

— Давай, Бак, предположим худшее. Представь, что откликнется лишь один процент адресатов — дело вполне обычное. Наши расходы составляют: восемьдесят шесть долларов девяносто пять центов за карабин с оптическим прицелом, три семьдесят пять за коробку с патронами, шестьдесят четыре девяносто пять за преобразователь, семь за будильник, девять шестьдесят за динамит, восемьдесят центов палочка, шестьдесят центов за взрыватель, десять долларов — почтовая бумага, пять — марки и конверты. Если я не ошибся в расчетах, — он сделал паузу и улыбнулся Ахмаду, — всего это составит сто восемьдесят восемь долларов шестьдесят пять центов. Предстоящие траты — на тестер, буквы и форму — незначительны. Даже если клюнет один из ста адресатов, мы все равно получим хорошую прибыль.

— Пять тысяч долларов — не бог весть какие деньги, если принять во внимание два убийства, — возразил Бак.

— Три, — поправил его Глухой.

— Тем более, — поморщился Бак.

— Поверь мне, мы получим куда больше пяти тысяч, — сказал Глухой. — В пятницу приступим к окончанию операции. А в субботу утром не останется никого, кто бы не поверил нашим письмам.

— Сколько же из них, по-твоему, клюнет?

— Большинство. Если не все.

— А легавые?

— Что легавые? Они до сих пор не знают, кто мы такие. И вряд ли узнают.

— Надеюсь, ты прав…

— Конечно, прав.

— Что-то меня смущают легавые, — признался Бак. — Ничего не могу с собой поделать.

— Напрасно беспокоишься. Эти суетливые людишки работают по старинке. Полицейские в этом городе похожи на заводные игрушки. Они могут делать только то, что позволяет их устройство. Это человечки-автоматы, которые бессмысленно топчутся по кругу. Поставь на пути у них препятствие — кирпичную стену или ящик из-под апельсинов, — и они будут топтаться на месте, пока не кончится завод. Их ноги будут шевелиться, но они останутся там, где были. — Глухой улыбнулся. — Я, друзья мои, и есть кирпичная стена.

— Или ящик из-под апельсинов, — хмыкнул Бак.

— Нет, — поправил его Ахмад. — Конечно же, кирпичная стена.

Глава 10

Утром следующего дня кое-что прояснилось. В десять часов в следственный отдел позвонил Толстяк Доннер. К этому моменту сотрудники окончательно сломали головы, пытаясь разгадать, что же замыслили Ла Бреска и Калуччи, что именно должно произойти пятнадцатого марта и в котором часу. Было немало и других вопросов. Кто такой Дом (у которого, похоже, вообще не было фамилии)? Кто такая блондинка, на чьей машине в пятницу Ла Бреска скрылся от преследователя? Детективы надеялись установить личность хотя бы одного из них, чтобы прикинуть, какое дельце им предстоит. Тогда можно будет понять, связано ли оно с убийством Каупера и Скэнлона и какое отношение имеет Ла Бреска к Глухому. Вопросов было множество. Оставалось найти того, кто мог бы на них ответить.

Доннера тотчас соединили с Уиллисом.

— Вроде бы я сообразил, кто такой Дом, — сказал Толстяк Доннер.

— Отлично! — обрадовался Уиллис. — Как его фамилия?

— Ди Филиппи. Доминик Ди Филиппи. Живет в Риверхеде около старого "Колизея". Знаешь это место?

— Да. Что ты узнал о нем?

— Он работает в "Коаксиальном кабеле".

— А что это?

— Что именно?

— То, что ты сказал. Это название или код?

— Какой еще код?

— Коаксиальный кабель.

— Это группа.

— Группа кого?

— Музыкантов, — сказал Доннер.

— Оркестр?

— Да, только теперь они называют себя группами.

— При чем же тут коаксиальный кабель?

— Это название группы.

— Ты меня разыгрываешь?

— Нет, это действительно так.

— Что же там делает Ди Филиппи?

— Играет на ритм-гитаре.

— Где он живет?

— Норт-Андерсон, триста шестьдесят пять.

— Это в Риверхеде?

— Да.

— Почему ты думаешь, что это наш клиент?

— Он большой артист, — сказал Доннер. — В последнее время сообщает всем, что продулся в пух и прах на боксе, говорит, что просадил не меньше двух-трех сотен. На самом же деле он проиграл полтинник.

— Дальше.

— И еще: с недавних пор он стал болтать, будто знает кое-что насчет одного дельца, которое кое-кто намерен очень ловко провернуть.

— Кому болтает?

— Один парень из этой группы давно балуется наркотиками. Начал, когда группы и в помине не было. Через него я и вышел на Ди Филиппи. Мой парень говорит, что на днях они вместе были в двух-трех притонах и Ди Филиппи трепался насчет дельца.

— Он сказал, в чем оно заключается?

— Нет.

— Курили марихуану?

— Да. Светская жизнь…

— Может, Ди Филиппи просто обкурился марихуаны?

— Это запросто.

— Тогда он мог все выдумать.

— Вряд ли.

— Он не говорил, когда должно состояться дельце?

— Нет.

— Невелик улов.

— Но полсотни-то стоит, а?

— Десятку, — сказал Уиллис.

— Слушай, я же из кожи лез вон, чтобы раскопать для тебя этого Дома.

— Кстати, чуть не забыл, — сказал Уиллис.

— Да?

— Прогони свою дочку.

— Кого-кого?

— Я имею в виду ту самую девицу. Когда я зайду к тебе в следующий раз, чтобы духу ее не было!

— Это еще почему?

— Я тут подумал и решил, что мне это не нравится.

— Я уже дважды ее выставлял, — сообщил Доннер. — Но она оба раза возвращалась.

— Тогда, может, ты купишь ей на эту десятку билет домой в Джорджию?

— Запросто. И еще десятку пожертвую Армии спасения, — ехидно отозвался Доннер.

— Короче, чтоб ее больше не было!

— С каких это пор ты стал таким моралистом?

— Минуту назад.

— Я думал, ты деловой человек.

— Правильно думал. Давай договоримся: ты прогоняешь эту девицу, а я забываю все, что знаю о тебе сейчас и что узнаю потом.

— Ты это серьезно?

— Абсолютно. Я не хочу, чтобы она жила у тебя. Если я еще раз застану ее в твоем доме, то поступлю с тобой по закону.

— И потеряешь ценного работника.

— Что поделаешь, — вздохнул Уиллис. — Придется стиснуть зубы и обойтись без тебя.

— Иной раз я сам себе удивляюсь: зачем я помогаю таким, как ты? — вздохнул Доннер.

— Когда у меня будет свободная минутка, я тебе растолкую, — пообещал Уиллис. — Ну как, договорились?

— Ладно. С тебя полтинник.

— Я сказал — десятка!

— Ну хотя бы двадцать.

— За такую ерунду?

— Но это же след.

— И не более того.

— Ну и что? Такие сведения стоят четвертной, не меньше.

— Ладно, получишь пятнадцать, так уж и быть, — сказал Уиллис и повесил трубку.

И сейчас же опять зазвонил телефон.

— Восемьдесят седьмой участок, Уиллис слушает.

— Хэл, это Арти, из школы.

— Слушаю.

— Пять минут назад Ла Бреска позвонил матери.

— Они говорили по-итальянски?

— По-английски. Он сказал ей, что ждет звонка от Доминика Ди Филиппи. Похоже, это наш клиент, а?

— Похоже, — сказал Уиллис.

— Он велел передать Ди Филиппи, что встретится с ним в обеденный перерыв на углу Соборной и Седьмой.

— Ди Филиппи еще не звонил?

— Нет. Они говорили минут пять назад.

— Отлично. Когда, говоришь, они должны встретиться?

— В половине первого.

— На углу Соборной и Седьмой?

— Именно, — сказал Браун.

— Мы пошлем туда человека.

— Я еще позвоню, — сказал Браун. — У меня ведь есть второй клиент.

Он перезвонил через пять минут.

— Звонил Ди Филиппи, — сообщил он. — Миссис Ла Бреска передала ему то, что просил сын. Ну что, нашли наконец кого искали?

— Очень может быть, — сказал Уиллис.

* * *

Мейер и Клинг сидели в "крайслере" на Соборной улице и наблюдали, как Тони Ла Бреска топчется у автобусной остановки. Часы на соборе показывали 12.20. Ла Бреска пришел раньше и явно нервничал. Он ходил взад и вперед по тротуару и поглядывал то на соборные часы, то на свои.

— Историческая встреча, — усмехнулся Клинг.

— Совещание на высшем уровне, — сказал Мейер.

— Точно. Ла Бреска скажет Дому, что решено поделить добычу на троих. А пока Калуччи обдумает, утопить его в реке или нет.

— Убежден, что старину Дома закатают в асфальт. Готов побиться об заклад.

Часы на соборе пробили половину. Площадь наполнилась звоном. Некоторые прохожие поглядывали на колокольню. Но большинство, подняв воротники, спешили дальше.

— Что-то Дом запаздывает, — сказал Мейер.

— Полюбуйся на Тони, — отозвался Клинг. — С ним сейчас случится припадок.

— Это точно, — усмехнулся Мейер.

В машине была включена печка — тепло, уютно, хотелось подремать. Он не завидовал Ла Бреске, топтавшемуся на перекрестке, продуваемом всеми ветрами.

— Как будем действовать? — осведомился Клинг.

— Когда встреча в верхах закончится, беремся за Дома.

— А почему бы не взять обоих?

— Что же мы им предъявим?

— Нам стало известно, что Ла Бреска что-то задумал. Сговор с преступными намерениями, статья пятьсот восьмидесятая.

— Разве это повод для ареста? Я бы проследил за ними и взял тепленькими на месте преступления.

— Если он связан с Глухим, — сказал Клинг, — то уже совершил два преступления. Причем тяжких.

— Если бы да кабы…

— Думаешь, он не знает Глухого?

— Боюсь, что нет.

— Я в этом не уверен, — сказал Клинг.

— Может, Дом внесет ясность?

— Если придет.

— Который час?

— Без двадцати.

Они продолжали следить за Ла Бреской. Тот расхаживал взад и вперед, заметно нервничал, похлопывая себя по бокам, чтобы согреться. На нем была та же бежевая куртка, в которой он приходил за банкой в Гровер-парк, тот же зеленый шарф и те же ботинки.

— Смотри! — шепнул вдруг Мейер.

— Что такое?

— Машина на той стороне. Подъезжает к тротуару.

— Ну и что?

— Это тот самый черный "бьюик", Берт. А в нем блондинка.

Мейер завел мотор. Ла Бреска заметил "бьюик" и быстро зашагал к нему. Детективы отчетливо видели, как взметнулась грива блондинки, когда она наклонилась открыть дверцу Ла Бреске. Тот сел в машину. "Бьюик" тронулся с места.

— Что будем делать? — спросил Клинг.

— Едем за ними.

— А Дом?

— Может, красотка как раз везет Ла Бреску к Дому?

— А если нет?

— Что мы теряем? — спросил в свою очередь Мейер.

— Мы можем потерять Дома.

— Слава богу, они не пошли пешком, — вздохнул Мейер, и "крайслер" двинулся в путь.

Они ехали по старой части города. Узкие улицы, дома, прижавшиеся друг к другу, пешеходы, переходившие дорогу где вздумается. Не обращая внимания на красный свет, они лавировали между машинами.

— Вот бы их всех оштрафовать! — сладострастно шептал Мейер.

— Не упусти "бьюик", — отозвался Клинг.

— Я что, новичок?

— А кто упустил его на прошлой неделе?

— Но тогда я был на своих двоих.

— Они поворачивают налево!

— Вижу.

"Бьюик" повернул налево и выехал на широкую магистраль вдоль реки Дике. Река была скована льдом от берега до берега — событие, зарегистрированное до этого в городских анналах лишь дважды. Лишенная обычной пароходной суеты, она тянулась до Калмз-пойнта — плоская, словно канзасская прерия, ледяная лента под снежным покрывалом. По реке гулял ветер, деревья по обе стороны проспекта гнулись под напором его бешеных атак. Даже тяжелому "бьюику" приходилось несладко. Он мчался навстречу урагану, слегка виляя на заснеженной мостовой, но блондинка крепко держала руль. Наконец машина остановилась у обочины. Если не считать воя ветра, на проспекте было очень тихо. Словно гигантские безголовые птицы, в воздухе парили газеты. На середину проезжей части с грохотом выкатился мусорный бак.

Остановив машину за квартал от "бьюика", Мейер и Клинг пристально следили за черным автомобилем. Ветер выл так, что рации не было слышно. Клингу пришлось прибавить громкость.

— Что теперь делать? — спросил он.

— Ждать, — сказал Мейер.

— Когда они кончат беседовать, будем брать девицу? — спросил Клинг.

— Да.

— Думаешь, она что-нибудь знает?

— Надеюсь, да.

— А я в этом не уверен. Ведь Калуччи говорил, что делить надо пополам. Если бы она была с ними заодно…

— Может, это подруга Дома?

— И он прислал ее вместо себя?

— Да. Вдруг старина Дом заподозрил, что его хотят убрать? Вот он и отправил свою подружку, а сам сидит где-нибудь в тихом месте и играет на ритм-гитаре.

— Вполне возможно, — согласился Клинг.

— Еще бы.

— Но тогда возможно все что угодно.

— Это ты правильно говоришь, — сказал Мейер.

— Смотри, — перебил его Клинг, — Ла Бреска вылезает из машины.

— Быстро они договорились! Давай займемся девицей.

Ла Бреска двинулся по проспекту. Детективы вылезли из машины. Очередной порыв ветра чуть не свалил их с ног. Они втянули головы в плечи и припустили к "бьюику", опасаясь, что блондинка вот-вот отъедет. Им очень не хотелось гоняться за ней по всему городу. Мейер услышал, как заурчал мотор.

— Быстрей! — крикнул он Клингу, и они закончили дистанцию спуртом, который сделал бы честь любому спринтеру. Мейер подбежал со стороны тротуара. Клинг распахнул дверь водителя.

Блондинка за рулем была в брюках и короткой серой куртке. Когда Клинг стал дергать дверцу, девица повернулась к нему и он с удивлением увидел мужское лицо без малейшего намека на косметику, а потом и вовсе опешил, разглядев у нее трехдневную щетину на щеках и подбородке.

Мейер глянул на девицу и сказал:

— Мистер Доминик Ди Филиппи, если не ошибаюсь?

* * *

Доминик Ди Филиппи очень гордился своими длинными белокурыми локонами.

В дежурной комнате следственного отдела он принялся любовно их расчесывать. Попутно он объяснил сыщикам, что, коль ты играешь в группе, у тебя должен быть свой образ. Как все настоящие музыканты, он и его партнеры стараются выглядеть экстравагантно. У барабанщика очки, как у Бенджамина Франклина, у ведущего гитариста челка до самых глаз, органист носит красные рубашки и красные носки. Короче, у каждого свой образ. В других группах тоже есть ребята с длинными волосами, но Доминик решил отрастить еще и бороду. Борода обещала быть рыжей, это и придаст его внешности оригинальность.

— А что, собственно, случилось? — спросил Доминик. — Почему меня сюда притащили?

— Ты музыкант? — спросил его Мейер.

— Да.

— Этим и зарабатываешь на жизнь?

— Вообще-то группа возникла недавно.

— Когда именно?

— Три месяца назад.

— Значит, уже играете?

— Конечно.

— Где?

— На прослушиваниях.

— Но деньги вам платят?

— Пока нет, но даже "битлы" начинали с нуля, верно?

— Верно.

— Они сначала выступали в каких-то жалких ливерпульских кабаках, получая по фартингу за вечер.

— Ты хоть знаешь, что такое фартинг?

— Ну, все так говорят.

— Ладно, Дом, давай на время оставим музыку в покое. Поговорим о другом.

— Согласен. Например, почему вы меня сюда приволокли?

— Прочитай ему закон, — сказал Мейеру Клинг.

— Обязательно, — отозвался Мейер и посвятил Ди Филиппи в тайну под названием "Миранда — Эскобедо". Ди Филиппи слушал очень внимательно. Когда Мейер кончил, он тряхнул длинными локонами и сказал:

— Значит, я имею право на адвоката?

— Имеешь.

— Тогда давайте адвоката.

— У тебя есть свой или нам тебе его подыскать?

— У меня есть свой.

* * *

Пока сыщики поджидали адвоката Ди Филиппи, Стив Карелла, перешедший в разряд ходячих больных, решил спуститься на четвертый этаж и проведать патрульного Ричарда Дженеро.

Дженеро сидел на кровати. Одна нога была у него забинтована. Рана заживала хорошо. Визит Кареллы его приятно удивил.

— Какая честь! — воскликнул он. — Я серьезно. Честное слово, я рад, что ты зашел ко мне.

— Как поживаешь, Дженеро? — спросил Карелла.

— Ничего. Нога вот побаливает. Я и не думал, что это может быть так больно. В кино все время в кого-то стреляют, они падают, и все. Никак не скажешь, что им больно.

— Но это действительно больно, — сказал Карелла и улыбнулся. Он присел на край кровати. — Да у тебя тут, оказывается, телевизор.

— Это моего соседа, — прошептал Дженеро. — Но он никогда его не смотрит. Он либо спит, либо лежит и стонет. Признаться, я не уверен, что он выкарабкается.

— А что с ним?

— Не знаю. Вокруг него все время крутятся медсестры, дают таблетки, делают уколы. Просто столпотворение какое-то, как на вокзале.

— Так это же хорошо! — возразил Карелла.

— В каком смысле?

— Если сестры все время крутятся.

— Это верно, — согласился Дженеро. — Среди них есть очень даже ничего.

— Как это тебя угораздило? — спросил Карелла, кивнув на забинтованную ногу Дженеро.

— Ты не знаешь?

— Я только слышал, что тебя ранило.

— Ранило… — сказал Дженеро и запнулся. — В общем, мы преследовали того типа. Когда он приблизился ко мне, я вытащил револьвер, хотел сделать предупредительный выстрел… — Он снова замолчал. — Так всё и получилось.

— Не повезло, — сказал Карелла.

— Всякое бывает, — отозвался Дженеро. — Раз уж решил стать полицейским, надо быть готовым ко всему.

— Конечно.

— Надо же — как тебя отделали. Значит, вот как оно бывает.

— Что бывает?

— Ну то, что детективы попадают в переделки чаще, чем патрульные. Я имею в виду патрульных, которые с прохладцей относятся к своей работе. Такие ведь не станут рисковать собой, чтобы задержать опасного преступника. Верно я говорю?

Карелла улыбнулся.

— Ты со мной не согласен? — гнул свое Дженеро.

— Все начинают с патрульной службы, — уклончиво ответил Карелла.

— Так-то оно так. Но неужели ты думаешь, что патрульный — это человек, который только и может регулировать движение, помогать детишкам переходить улицу или регистрировать мелкие уличные происшествия? По-твоему, разве патрульный не способен рисковать жизнью?

— Я знаю, что иногда патрульные погибают при исполнении служебных обязанностей, — ответил Карелла.

— Вот-вот. Я просто хочу сказать, что и среди патрульных есть люди, готовые рисковать жизнью.

— Ты имеешь в виду себя?

— Вообще-то, да…

Возникла пауза.

— Нога, конечно, болит, — сказал наконец Дженеро. — Но все равно хочется поскорее выйти отсюда. Служба не ждет.

— Ты не особенно торопись, — посоветовал Карелла.

— А ты когда выписываешься?

— Вроде завтра.

— Как себя чувствуешь?

— Все в порядке.

— Они тебе ребра сломали?

— Три штуки.

— И нос?

— Точно.

— Плохо, — вздохнул Дженеро. — Но ты же детектив.

— Детектив, — согласился Карелла.

— На днях дежурил в вашем отделе, — сказал Дженеро. — Замещал ребят, когда они ходили навещать тебя. Это было еще до перестрелки. До того, как меня ранило.

— Как тебе понравился наш бедлам? — спросил Карелла…

— По-моему, я справился, — сказал Дженеро. — Конечно, многого я еще не знаю, но со временем это придет.

— Обязательно.

— У меня был довольно долгий разговор с Сэмом Гроссманом.

— Сэм хороший парень.

— Да. Мы с ним говорили о записках, которые присылал вымогатель. Сэм хороший парень.

— Очень даже.

— Ну, а потом заявился тип с новой запиской, и я задержал его до прихода остальных. Вроде я сделал все, как положено.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся Карелла.

— Раз уж ты выбрал профессию полицейского, и выбрал ее на всю жизнь, надо делать дело как следует.

— Еще бы, — сказал Карелла.

Он поднялся с кровати — его лицо исказилось гримасой боли и сказал:

— Я зашел узнать, как твое здоровье.

— Все в порядке. Спасибо, что заглянул.

— Ну, пока.

Карелла двинулся к двери.

— Выйдешь на работу, — сказал Дженеро, — передавай всем привет.

Карелла удивленно посмотрел на него, а Дженеро пояснил:

— Коттону, Хэлу, Мейеру, Берту. Всем, с кем мы брали того типа.

— Передам.

— Еще раз спасибо, что зашел.

— Не за что.

— Стив… — начал было Дженеро, но Карелла уже вышел из палаты.

* * *

Адвоката Ди Филиппи звали Ирвинг Баум.

В следственный отдел ворвался запыхавшийся человек и первым делом спросил, сообщили ли его клиенту о его правах. Удостоверившись, что закон не нарушен, адвокат кивнул, снял коричневую шляпу, толстое коричневое пальто и положил на стол Мейера. После этого он поинтересовался, что случилось. Баум был приятный седоусый человек с карими глазами, сочувствующим взглядом и привычкой кивать головой как бы в знак согласия с собеседником. Мейер Мейер сообщил, что полиция вовсе не собирается привлекать его клиента к ответственности — их интересует только информация. Баум не возражал, чтобы его клиент оказал полиции посильную помощь. Кивнув Ди Филиппи, он сказал:

— Давайте, Доминик, отвечайте на вопросы.

— Хорошо, мистер Баум, — отозвался тот.

— Ваше полное имя и адрес? — спросил Мейер.

— Доминик Америко Ди Филиппи, Норт-Андерсон-стрит триста шестьдесят пять, Риверхед.

— Род занятий?

— Я уже говорил. Музыкант.

— Прошу прощения, — вмешался Баум. — Разве вы уже допрашивали моего клиента?

— Спокойно, адвокат, — сказал Мейер. — Мы только поинтересовались, как он зарабатывает на жизнь.

— Да? — отозвался Баум и склонил голову набок, словно размышляя, имело ли место вопиющее нарушение закона или нет. — Прошу вас, Доминик, продолжайте, — сказал он наконец.

— Возраст? — спросил Мейер.

— Двадцать восемь.

— Семейное положение?

— Холост.

— Родственники есть?

— Прошу прощения, — снова подал голос Баум. — Если вас интересует только информация, к чему все эти вопросы?

— Мистер Баум, — ответил Уиллис, — вы юрист и находитесь с вашим клиентом. Он не сказал ничего, что могло бы дать повод отправить его за решетку. По крайней мере, пока.

— Так положено, — сказал Мейер. — Вы прекрасно это знаете.

— Хорошо, продолжайте, — уступил Баум.

— Родственники есть? — повторил Мейер.

— Да, отец. Анджело Ди Филиппи.

— Его профессия?

— Каменщик.

— В наши дни это большая редкость, — сказал Мейер.

— Да.

— Дом, — вступил Уиллис, — в каких ты отношениях с Тони Ла Бреской?

— Он мой приятель.

— Зачем вы с ним сегодня встречались?

— Просто так. Мы же дружим.

— Встреча была короткой, — сказал Уиллис.

— Ну и что?

— Вы всегда ездите через весь город, чтобы поболтать пять минут?

— Мы же приятели.

— О чем вы сегодня говорили?

— О музыке.

— Точнее.

— У него женится двоюродный брат. Вот он и интересовался нашей группой.

— Что ты ему сказал?

— Сказал, что мы готовы играть.

— А когда свадьба?

— В июне.

— Когда именно?

— Точно не знаю.

— Тогда откуда же ты знаешь, что вы сможете там играть?

— У нас на июнь ничего не запланировано, почему бы и не сыграть?

— Ты администратор группы?

— Нет.

— Почему же Ла Бреска обратился именно к тебе?

— Потому что мы приятели и о группе он знает от меня.

— Значит, речь шла о том, чтобы играть на свадьбе его родственника?

— Да.

— Сколько вы берете за выступление?

— Я сказал, что долларов семьдесят.

— Сколько же приходится на каждого?

— Семьдесят разделить на пять.

— Точнее?

— Значит, семь на пять — один и два в уме, двадцать на пять — четыре. Получается, стало быть, по четырнадцать долларов на человека.

— Ты этого не знал, когда просил семьдесят?

— Почему не знал? Знал!

— Тогда почему делил сейчас?

— Для точности. На всякий случай.

— Итак, ты сказал Ла Бреске, что вы готовы играть и что это будет стоить семьдесят долларов?

— Да. Он сказал, что передаст это своему двоюродному брату, и вылез из машины.

— Больше ни о чем не говорили?

— Больше ни о чем.

— Разве нельзя было обсудить это по телефону?

— Вообще-то можно.

— Что же вам помешало?

— Хотелось повидать Тони, мы же приятели.

— Значит, ты поехал повидаться с Тони через весь город?

— Да.

— Сколько ты просадил на боксе?

— Немного.

— Сколько именно?

— Десятку. Откуда вы об этом знаете?

— А может, пятьдесят?

— Может быть. Не помню. — Ди Филиппи обернулся к Бауму: — Откуда они об этом узнали?

— Откуда вам это известно? — спросил сыщиков Баум.

— Если вы ничего не имеете против, — сказал Мейер, — то вопросы будем задавать мы, а если что-то вам покажется не так, вы нам об этом скажете. Разве мы нарушаем закон?

— Пока нет. Просто интересно, к чему вы клоните.

— Скоро узнаете, — обнадежил его Мейер.

— Видите ли, детектив Мейер, мне бы хотелось узнать это сейчас. В противном случае я буду вынужден посоветовать моему клиенту не отвечать на ваши вопросы.

Мейер глубоко вздохнул. Уиллис пожал плечами.

— У нас есть подозрение, что ваш клиент кое-что знает о готовящемся преступлении.

— О каком?

— Если вы позволите его допросить, то мы…

— Сначала вам придется ответить на мой вопрос.

— Видите ли, мистер Баум, — начал Мейер, — мы можем арестовать вашего подопечного по статье пятьсот семидесятой Уголовного кодекса — особый вид недоносительства, связанный с вымогательством.

— Минуточку, молодой человек, — сказал Баум. — Мне бы хотелось услышать об этом подробнее.

— Пожалуйста, сэр. У нас есть сведения, что вашему клиенту обещаны деньги или другие материальные ценности за то, что он согласился молчать о готовящемся противозаконном деянии. Преступление это или правонарушение — все зависит от того, что будет предпринято.

— В чем именно заключается деяние, о котором он согласился умолчать?

— Кроме того, если выяснится, что он входит в состав преступной группы, мы можем арестовать его по статье пятьсот восьмидесятой — участие в преступном сговоре.

— У вас есть достоверные сведения о том, что готовится преступление? — спросил Баум.

— Достаточно достоверные.

— Но вам, я полагаю, известно, что наличие преступного сговора можно констатировать лишь когда, помимо договоренности совершить что-то противоправное, предприняты определенные действия?

— Послушайте, мистер Баум, — перебил его Мейер. — Мы с вами не в суде. Поэтому не стоит заниматься крючкотворством. Мы не будем арестовывать вашего клиента, если он готов ответить на наши вопросы.

— Надеюсь, это не угроза? — осведомился Баум.

— Господи! — вздохнул Мейер. — Нам стало известно, что некто Энтони Ла Бреска и Питер Калуччи пятнадцатого марта сего года собираются совершить противоправные действия, а ваш клиент знает, что именно. Он пригрозил им рассказать обо всем полиции и потребовал с них деньги. Мы не собираемся привлекать Ла Бреску и Калуччи к ответственности по обвинению в преступном сговоре. Вы правильно заметили, что для этого нужно еще и противоправное деяние, иначе нас в суде поднимут на смех. К тому же речь может идти о пустяковом проступке. Но если они задумали убийство, похищение, продажу наркотиков, поджог или вымогательство и уже что-то предприняли, каждый из них может быть обвинен в тяжком преступлении. Вы, наверно, знаете о гибели двух крупных чиновников муниципалитета? Не исключено, что Ла Бреска и Калуччи к этому причастны. Не исключено также, что их преступные замыслы связаны с вымогательством, убийством или тем и другим вместе, а это уже преступление. Вы должны понять, что нас интересует не ваш клиент сам по себе, а готовящееся преступление, которое мы хотели бы предот-вратить. Поэтому мы вас просим не заниматься казуистикой, а помочь нам.

— По-моему, он прекрасно вам помогает, — сказал Баум.

— А по-моему, он просто врет, — возразил Мейер.

— Мистер Баум, не могли бы мы…

— Вам все-таки имело бы смысл предъявить мистеру Ди Филиппи конкретные обвинения. Суд решит, виновен он или нет.

— А тем временем его дружки совершат преступление, так?

— Меня не интересуют его дружки, — сказал адвокат. — Я бы рекомендовал моему клиенту воздержаться от показаний в соответствии с гарантированными ему…

— Большое спасибо, мистер Баум.

— Вы собираетесь его арестовать?

— Да.

— По какой статье?

— По статье пятьсот семидесятой.

— Надеюсь, его судьба будет решена без проволочек, — сказал Баум. — Он и так находится у вас слишком долго. А вы, наверно, знаете..

— Мы все прекрасно знаем, мистер Баум. Забери его, Хэл. И оформи арест как положено.

— Подождите! — вмешался Ди Филиппи.

— Я советую вам подчиниться, — сказал Баум. — Ни о чем не беспокойтесь. До судебного разбирательства я свяжусь с поручителем, и вас выпустят под залог.

— Подождите минутку! — воскликнул Ди Филиппи. — А что, если те двое…

— Доминик! Я очень рекомендую вам помолчать!

— Помолчать? А сколько мне могут впаять за это самое недоносительство?

— Это зависит от того, что они задумали, — сказал Мейер.

— Доминик!

— Если они совершат преступление, которое карается смертной казнью или пожизненным заключением, ты получишь пять лет. Если они…

— А как насчет ограбления…

— Доминик! Как ваш адвокат, я еще раз решительно советую вам…

— Они задумали ограбление? — спросил Мейер.

— Вы мне не ответили.

— Если они совершат ограбление, а ты возьмешь у них деньги за недоносительство, то угодишь за решетку на три года.

— Дела! — сказал Ди Филиппи.

— Будешь отвечать на вопросы?

— А вы меня отпустите?

— Доминик, вы не обязаны…

— А вы хотите угодить в тюрягу на три года? — обернулся к Бауму его подопечный.

— У них нет оснований для…

— Черта с два! Откуда они узнали, что ограбление назначено на пятнадцатое марта? Как им это стало известно? Сорока на хвосте принесла?

— Мы с тобой играем в открытую, Доминик, — сказал Уиллис. — Ты уж нам поверь, мы бы не стали с тобой так откровенничать, если бы это дело было менее серьезным. Выбирай: либо ты помогаешь нам, либо мы тебя арестовываем и твою судьбу будет решать суд. Но так или иначе, факт ареста и привлечения к суду испортит тебе биографию. Впрочем, решай сам.

— Это давление! — воскликнул адвокат.

— Такова жизнь, — заметил Уиллис.

— Я расскажу вам все, что знаю, — пообещал Ди Филиппи.

Знал он немало и выложил все.

Он сообщил, что в пятницу, на восемь вечера, намечено ограбление хозяина швейного ателье на Калвер-авеню. Причина, по которой они выбрали этот день и час, заключалась в том, что по пятницам хозяин Джон Марио Виченцо забирал недельную выручку и уносил ее домой в маленьком металлическом ящике. В субботу утром его супруга Лаура относила ее в Попечительский банк. Это был единственный банк, работавший в субботу. Правда, до обеда, потому что банковские служащие тоже терпеть не могут работать по выходным.

Джон Марио Виченцо, или Джон Портной, как звали его местные жители, был семидесятилетним стариком, а значит, мог оказаться легкой добычей. По словам Ди Филиппи, улов обещал быть богатым и всем хватило бы с лихвой, даже если поделить на троих. Ла Бреска и Калуччи собирались войти в ателье без десяти восемь — как раз перед тем, как Джон Портной обычно опускал жалюзи на витрине. Вместо него это должен был сделать Ла Бреска, а Калуччи под дулом револьвера отведет хозяина в заднюю комнату и свяжет по рукам и ногам. Затем налетчики собирались забрать всю недельную выручку и отчалить. Жизнь Джона Портного зависела от того, как он поведет себя в этой ситуации.

Ди Филиппи объяснил, что все это он случайно услышал как-то вечером в пиццерии на Южной Третьей улице. Ла Бреска и Калуччи сидели за соседним столиком и так увлеклись беседой, что заговорили слишком громко. Сначала Ди Филиппи возмутился — два итальянца собираются ограбить третьего, — но затем он подумал: какого черта! Его дело сторона, и вообще он никогда не был стукачом. Но это произошло еще до того злополучного боксерского поединка, на котором он проиграл деньги. Размышляя, где бы разжиться наличностью, он вспомнил о подслушанном разговоре и решил погреть на этом руки, надеясь, что ребята не станут особенно упрямиться, потому что добыча ожидалась приличной и всем досталось бы по хорошему куску.

— Сколько же вы предполагали взять? — поинтересовался Уиллис.

— Страшное дело! — воскликнул Ди Филиппи, закатывая глаза. — Долларов четыреста, а то и больше!

Глава 11

Среда оказалась богатой событиями.

Во-первых, кто-то похитил из дежурной комнаты следственного отдела пишущую машинку, шесть шариковых ручек, электрический вентилятор, термос, жестянку трубочного табака и четыре куска мыла.

Никто не понимал, как это могло случиться. Даже Стив Карелла. Он выписался из больницы и теперь ходил заклеенный пластырем. Кто-то сказал, что, если Карелла еще не оправился, ему и следует заняться разгадкой таинственной кражи. Но лейтенант Бернс рассудил иначе и поручил Карелле и Уиллису устроить засаду в ателье. Ровно в полдень сыщики отправились через весь город к Джону Портному.

Но до этого произошло много всяких событий. Среда оказалась насыщенным днем.

В восемь утра патрульный, совершавший обход, в одном из подъездов наткнулся на покойника. Беднягу кто-то подпалил. Это означало, что "пожарники" снова взялись за свое и нужно было что-то срочно предпринимать, пока они не уничтожили всех городских бродяг. Клинг, который принял сообщение по телефону, велел патрульному оставаться на месте до приезда санитарной машины. Патрульный сказал, что в подъезде, да и по всей улице страшно воняет паленым мясом, но Клинг, посочувствовав, объяснил, что снять его с поста может только капитан Фрик.

В 9.15 появилась сумасшедшая Сейди и сообщила, что накануне вечером ее пытался обесчестить сексуальный маньяк. Сумасшедшей Сейди было семьдесят восемь лет, и все эти годы она ревностно оберегала свою девственность. По средам эта беззубая, сморщенная карга сообщала детективам 87-го участка лично или по телефону, что накануне в ее спальню ворвался мужчина, он попытался сорвать с нее рубашку и изнасиловать. Впервые Сейди поведала о покушении на ее невинность четыре года назад, и полицейские решили, что в их родном участке появился новый Джек-потрошитель. Делу был дан ход, и детектив Энди Паркер провел не одну ночь в ее квартире. Но в следующую среду Сейди опять пожаловала в участок, чтобы сообщить о новой выходке маньяка, хотя накануне Паркер, не смыкая глаз, всю ночь дежурил в ее кухне. Местные остряки решили, что Энди и есть неуловимый маньяк, но сам сыщик не видел в этом ничего смешного. Всем стало ясно, что Сейди рехнулась и теперь будет регулярно развлекать детективов подобными байками. Никто и не предполагал, что жалобы будут поступать аккуратно по средам и воображение Сейди окажется столь же убогим, как мебель в дежурной комнате следственного отдела. Насильник всегда был высоким и смуглым, похожим на Рудольфа Валентино, в черном плаще, накинутом на фрак, белой рубашке, черном галстуке-бабочке и лакированных туфлях. Ширинка брюк застегивалась на пять пуговиц. Маньяк медленно расстегивал брюки, предупредив Сейди, что, если она пикнет, ей несдобровать. Сейди же следила за ним с неизменным ужасом и, когда он извлекал свой "предмет", истошно кричала. Тогда маньяк обращался в бегство. Словно Дуглас Фэрбенкс, он прыгал на пожарную лестницу и спускался на задний двор.

Сегодняшний рассказ был точной копией того, что Сейди сообщала сыщикам 87-го участка каждую неделю. Уиллис заверил ее, что все будет сделано и злодей понесет заслуженную кару. Сумасшедшая Сейди покинула участок довольная, с явным нетерпением ожидая следующей среды.

В 9.45 появилась женщина и заявила о пропаже мужа. Это была симпатичная брюнетка лет тридцати пяти, в зеленом пальто под стать ее ирландским глазам и с морозным румянцем на щеках. Несмотря на пропажу супруга, она излучала жизненную энергию. Расспросив красотку, Мейер установил, что пропавший супругом не являлся, а был мужем лучшей подруги, что жила рядом на Эйнсли-авеню. Затем она рассказала, что в течение последних трех лет и четырех месяцев у нее и мужа лучшей подруги была "связь". Они нежно любили друг друга и ни разу за это время не поссорились. Но вчера вечером, когда подруга пошла в церковь, муж и зелено-глазая красотка страшно повздорили: он хотел "сделать это" (ее выражение) на диване в собственной гостиной, хотя в соседней комнате спали четверо его детей. Она наотрез отказалась ("это же неприлично!"), а он, надев пальто и шляпу, ушел и до сих пор не вернулся. Лучшая подруга решила, что муж загулял (судя по всему, он любил хлебнуть лишнего), но зеленоглазая красотка корила себя на чем свет стоит: он ушел явно из-за нее, и знай она, что так получится, конечно, уступила бы ему ("вы ведь знаете мужчин!").

— Знаю, — сказал Мейер.

Поскольку лучшая подруга не собиралась обращаться в полицию, красотка решила сделать это сама — вдруг, отчаявшись, он наложит на себя руки. Она просила блюстителей порядка поскорей отыскать его и вернуть в лоно семьи ("вы ведь знаете мужчин!").

— Знаю, — повторил Мейер.

Он записал взволнованный рассказ посетительницы и попытался вспомнить, не пробовал ли сам соблазнить Сару на диване в гостиной, пока за стеной спали дети. Оказалось, что не пробовал. Решив сегодня же вечером наверстать упущенное, он сообщил зеленоглазой красотке, что полиция сделает все, чтобы муж ее лучшей подруги отыскался, хотя, скорее всего, он в полном порядке и просто решил провести вечерок в теплой компании.

Красотка сказала, что именно этого она и боится.

В ответ Мейер только хмыкнул.

Когда женщина ушла, Мейер положил листок в папку, решив до поры до времени не тревожить бюро розыска. Он принялся было печатать отчет о краже со взломом, но в отдел ворвался Энди Паркер, волоча за собой карманника Льюиса. Паркер умирал со смеху, Льюис выглядел мрачнее тучи. Это был высокий детина с голубыми глазками, редкими песочными волосами и синеватыми щеками. На нем была бурая шинель и коричневые кожаные перчатки. Под мышкой он держал зонтик.

— Только полюбуйтесь, кого я привел, — еле выговорил Паркер и снова захохотал.

— Эка невидаль! — фыркнул Мейер. — Здорово, Льюис, как делишки?

Тот мрачно покосился на него и промолчал.

— Лучший карманник района! — давясь от смеха, сказал Паркер. — Угадайте, что он отмочил.

— Лучше ты расскажи, — попросил Карелла.

— Стою на углу возле закусочной "Джерри". Знаете такую?

— Знаем. И что же?

— Стою спиной к двери. Знаете, что было дальше?

— Ну?

— Чувствую, кто-то лезет в мой карман. Одной рукой хватаю негодяя, другой выхватываю револьвер, оборачиваюсь — и кого же я вижу?

— Кого?

— Льюиса! — сквозь смех выдавил из себя Паркер. — Лучший карманник района решил обокрасть детектива!

— Ошибся, — буркнул Льюис и снова погрузился в угрюмое молчание.

— Ты сильно ошибся, дружище, — проговорил Паркер.

— Не узнал со спины.

— Теперь, дружище, ты отдохнешь за решеткой, — сказал Паркер. — Пойду оформлю его, пока он не спер бумажник у Мейера.

— Ничего смешного в этом нет, — уходя заявил Льюис.

— А по-моему, очень смешно, — бросил ему вслед Мейер.

В этот момент на пороге следственного отдела появился человек и на плохом английском спросил, не говорит ли тут кто-нибудь по-итальянски. Карелла сказал, что он говорит по-итальянски, и пригласил человека к своему столу. Тот поблагодарил, сел, пристроил шляпу на коленях и приступил к своей истории. Оказалось, что кто-то подбрасывает мусор в его автомобиль.

— Rifiuti?[11] — спросил Карелла.

— Si, rifiuti, — подтвердил человек.

По его словам, кто-то всю неделю по ночам регулярно открывал его машину и высыпал мусор на переднее сиденье. Какой мусор? Пустые консервные банки, остатки еды, яблочную кожуру, кофейную гущу… И прямо на переднее сиденье.

— Perche non lo chiude a chiave?[12] — спросил Карелла. Человек пояснил, что запирает машину на ночь, но это не помогает, потому что quello porco[13] сломала боковое окошко и теперь спокойно отпирает дверцу изнутри, чтобы делать свое грязное дело. Поэтому не имеет значения, запирает он машину на ночь или нет: негодяй приспособил его машину под мусорный бак, отчего та стала уже вонять.

Карелла спросил, не подозревает ли он кого-нибудь?

— Нет, — ответил человек. — Я не знаю никого, кто был бы способен на подобную гадость.

— Может, кто-нибудь затаил на вас злобу? — спросил Карелла.

— Это исключено, — ответил человек. — Меня все любят и уважают.

— Что ж, — кивнул Карелла, — мы пришлем нашего сотрудника.

— Per piacere[14], — сказал человек, пожал Карелле руку и, надев шляпу, удалился.

Было 10.33.

В 10.35 Мейер позвонил Раулю Шабриеру, минуты три проговорил с очаровательной Бернис, и она соединила его с заместителем прокурора.

— Привет, Ролли, — сказал Мейер. — Что-нибудь выяснил?

— Насчет чего?

— Насчет книги.

— Ах да!

— Забыл, — мрачно констатировал Мейер.

— Послушай, — сказал Шабриер, — тебе никогда не приходилось заниматься двумя делами одновременно?

— Никогда в жизни.

— Поверь мне, это нелегко. По одному делу я изучаю юридическую литературу, по другому составляю заключение. А ты хочешь, чтобы я занимался еще каким-то романом.

— Ну что ж, в таком случае… — начал Мейер.

— Знаю, знаю, — перебил его Шабриер. — Я обещал.

— Если ты не можешь…

— Я все сделаю. Обещаю тебе, Мейер. Я никогда не нарушаю обещаний. Как называется эта книга?

— "Мейер Мейер", — сказал Мейер.

— Ну конечно! "Мейер Мейер". Я с ней сейчас же разберусь. И сразу позвоню тебе. Бернис! — крикнул он. — Запиши, что я должен позвонить Мейеру.

— Когда позвонишь? — спросил Мейер.

Было 10.39.

* * *

Без пяти одиннадцать высокий блондин со слуховым аппаратом и картонной коробкой в руках вошел в почтовое отделение на Хай-стрит. Он подошел к окошечку и протянул служащему картонку. В ней было сто запечатанных конвертов с марками.

— Это все городская корреспонденция? — спросил служащий.

— Да.

— Марки на всех конвертах?

— Да.

— Отлично, — сказал служащий и высыпал содержимое коробки на стол. Глухой ждал. В 11.00 служащий стал штемпелевать конверты.

Когда Глухой вернулся, Рошель встретила его у дверей.

— Отправил свои бумажонки? — спросила она.

— Отправил, — ответил Глухой и улыбнулся.

* * *

Джон Портной был непреклонен.

— Никаких полицейских в моем ателье! — заявил он безапелляционным тоном.

Карелла подробно объяснил, что полиции стало известно о готовящемся нападении на его ателье. И хотя это должно было случиться вечером в пятницу, лейтенант решил оставить двух детективов в задней комнате ателье с сегодняшнего вечера — вдруг преступники изменят план. Карелла уверял Джона Портного, что он и его напарник будут сидеть за портьерой тихо как мыши и начнут действовать, только если нападут грабители.

"Lei ё pazzo!" — сказал Джон Портной, что по-итальянски означало "Вы сошли с ума!". После этого Карелла перешел на итальянский, который хорошо знал в детстве, но в последние годы слегка подзабыл из-за отсутствия практики. Возможность поболтать по-итальянски ему выпадала нечасто. Например, когда пришел владелец машины, в которую кто-то подбрасывал мусор, или теперь, когда их послали охранять ателье. То, что Карелла знал итальянский, произвело на Джона Портного благоприятное впечатление, и он сменил гнев на милость.

Однажды Джон Портной написал письмо в редакцию популярного телесериала. Он пожаловался, что многие итальянцы в нем выставлены мошенниками, и сообщил, что в его семье семьдесят четыре человека, все они живут в Соединенных Штатах, причем большую часть жизни провели в этом городе, но среди них нет ни одного, кто хоть раз нарушил бы закон. Все они честные труженики. Джон Портной получил ответ, в котором говорилось, что в сериале не все мошенники — итальянцы, среди отрицательных персонажей есть и ирландцы, и евреи. Это не убедило Джона Портного. Он прекрасно понимал разницу между утверждениями: не все итальянцы — мошенники и не все мошенники — итальянцы. Поэтому Джон обрадовался, что один из детективов, расположившихся за портьерой в задней комнате, был итальянцем. К сожалению, второй, коротыш, был кем угодно, только не итальянцем.

Дела у Джона Портного шли неплохо, хотя Карелла сомневался, что его недельная выручка достигает четырехсот долларов, как предполагали Калуччи и Ла Бреска. Карелла не мог взять в толк, почему эта парочка решила пойти на такой риск: провал сулил им срок от десяти до тридцати лет. Столько дают за ограбление первой степени. Даже если они получат минимальный срок и через три с половиной года будут помилованы, то их прибыль составит около ста пятнадцати долларов — жалкие крохи для уважающего себя профессионала.

Нет, он никогда не поймет психологии преступника.

Он решительно не понимал Глухого.

Риск Глухого граничил с безумием игрока: да, на одной чаше весов лежало пятьдесят тысяч, но на другой — пожизненное заключение. Неужели этот умный и хитрый человек не соображал, что городские власти не принесут ему пятидесяти тысяч на блюдечке? Шансы на успех были мизерны, это подтвердит любой специалист. Но возможно, Глухому нужны были не деньги, а смерть заместителя мэра и смотрителя парков. Зачем? Кем бы ни был Глухой, убивал он отнюдь не ради развлечения. Это был холодный расчетливый делец, а такие не рискуют без уверенности получить прибыль. Сначала Глухой запросил пять тысяч, не получил их и совершил убийство. Затем потребовал пятьдесят тысяч, прекрасно зная, что ему опять откажут, — и снова совершил убийство. Потом он поведал газетчикам о своих неудачах и затаился.

В чем же смысл его игры?

Скоро все станет ясно, в этом Карелла не сомневался.

А пока он сидел в задней комнате ателье Джона Портного и прикидывал, сколько у такого хозяина может получать гладильщик.

Глава 12

Мистеру Карлу Валеру

Маршалл-авеню, 1121,

Айсола

Дорогой мистер Валер!

Если вы решите, что это письмо шутка, — вы погибнете. Вот факты. Изучите их внимательно. Это может спасти вам жизнь.

1. Смотритель парков Каупер не внял нашему предупреждению и погиб.

2. Заместитель мэра Скэнлон тоже не внял нашему предупреждению и тоже погиб.

3. Теперь настал черед мэра Дж. М.В. Он погибнет в пятницу вечером.

Вы хотите знать, какое отношение все это имеет к вам?

1. Это письмо — предупреждение. Первое и последнее. Других не будет.

2. Снимите с вашего счета пять тысяч долларов мелкими немечеными купюрами.

3. Ждите звонка на следующей неделе. Тот, кто позвонит, сообщит вам, как, когда и кому вы передадите деньги.

4. Если вы не выполните наших требований, будете убиты. Без предупреждения.

Не питайте напрасных надежд.

Полиция не смогла спасти ни Каупера, ни Скэнлона, хотя знала о готовящихся покушениях. Не спасут они и Дж. М.В. Если вы не заплатите пять тысяч, ваши шансы уцелеть равны нулю.

Готовьте деньги. Очень скоро мы дадим о себе знать.

* * *

В четверг такие письма получили сто человек.

В то утро у Глухого было отличное настроение. Он расхаживал по квартире и насвистывал, в тысячный раз обдумывая детали плана и предвкушая панику, которая поднимется среди богачей в субботу утром.

Сегодня к пяти часам, размышлял он, почти все письма будут доставлены адресатам.

Кто-то, возможно, мельком пробежит текст и, скомкав листок, отправит его в корзину для мусора. Кто-то, менее уравновешенный, позвонит в полицию или явится туда лично, требуя, чтобы его оградили от дерзких посягательств. План хорош, что и говорить. Мэр тоже узнает, что на него готовится покушение.

А завтра вечером мэр будет убит.

Глухой начал готовить план этой операции полгода назад. За это время он узнал кое-что любопытное. Во-первых, он выяснил, что всякий, кто желает знать точное расположение подземных трасс городского водопровода, может обратиться в муниципальный отдел водоснабжения и ознакомиться с нужной документацией. Карты и схемы подземных трасс канализации тоже находились в открытом доступе в отделе коммунального хозяйства. Глухого, однако, не интересовали ни водопровод, ни канализация. Его интересовало электричество. На схемах электроснабжения города стоял гриф "только для служебного пользования". Их хранили в архиве электрической компании "Метрополитен", доступ к ним имели в основном чертежники. Одним из них был Ахмад.

Сначала он передал Глухому схему всех подстанций в районе Нижней Айсолы. Глухого особенно заинтересовал участок под названием "Камерон Флэтс". Именно там, на углу Саут-Меридиэн и Вандерхофа, располагалась резиденция мэра. Подстанция, обслуживающая этот район, была помечена крестиком в кружке и обозначена "Саут-Меридиэн-3". К ней шел кабель высокого напряжения от основной станции. Для того чтобы в пятницу вечером дом мэра оказался без света, этот кабель нужно было повредить.

Потом Ахмад принес подробную схему с расположением кабеля, питающего подстанции. Разыскав подстанцию "Саут-Меридиэн-3", Глухой выяснил, что к ней идет кабель 65СА-3. И тут пригодилась третья схема — длинная-предлинная бумажная лента, схема маршрута подземного кабеля 65СА-3, к которому можно было подобраться через пронумерованные колодцы. Таких колодцев было одиннадцать. Глухой выбрал тот, что находился в полумиле от особняка мэра, и записал его номер: М3860.

Последняя карта, самая важная, содержала точные координаты и схему устройства колодца М3860 на Факсон-драйв. Кабель проходил на глубине двух метров, колодец закрывала тяжелая крышка.

Завтра вечером Ахмад, Бак и Глухой приподнимут крышку, и бомба Бака выведет кабель из строя.

А потом…

А потом наступит самое восхитительное. При этой мысли Глухой не смог сдержать улыбки.

Он отчетливо представлял себе особняк мэра вечером следующего дня. Кругом патрульные и сыщики, которым поручено охранять драгоценную жизнь Дж. М.В. Глухой видел себя за рулем черного седана. Автомобиль подъезжает к тротуару и останавливается напротив погруженного во мрак дома. Фонарик полицейского освещает золотистую надпись "Электрическая компания "Метрополитен". Ахмад уже приладил буквы на обе дверцы машины, причем каждая обошлась в восемь центов, всего 5 долларов 80 центов. Дверцы седана распахиваются, и выходят трое. Двое — в рабочих комбинезонах (6 долларов 95 центов за пару), третий — в форме сержанта полиции, слева на груди жетон и ленточка за отличную службу (форма взята напрокат в театральной мастерской — 10 долларов в день плюс залог 75 долларов), на рукаве желтый шеврон отдела по чрезвычайным ситуациям (шеврон обошелся в 1 доллар 25 центов, куплен в магазине для муниципальных служащих напротив Главного управления полиции).

— Кто такие? — спрашивает полицейский. Фонарик скользит по лицам. Бак в форме сержанта делает шаг вперед.

— Все в порядке, — говорит он. — Я сержант Пирс из отдела по чрезвычайным ситуациям. А это ребята из электрической компании. Они ищут повреждение кабеля.

— Ясно, сержант, — говорит полицейский.

— У вас тут все в порядке? — интересуется Бак.

— Пока да.

— Проверьте их инструменты, — говорит Бак. — Во избежание недоразумений.

— Правильно! — говорит полицейский и снова начинает водить фонариком. Ахмад открывает ящик с инструментами. Там контрольная лампочка, складная линейка, коловорот, четыре отвертки, гаечный ключ, две ножовки, молоток, кусачки, плоскогубцы, изоляционная лента…

— Порядок, — говорит полицейский и поворачивается к Глухому: — А у вас что?

— Тестер, — отвечает Глухой.

— Откройте.

— Пожалуйста.

Глухой открывает крышку небольшого чемоданчика, фонарик освещает диск, выключатели…

— Порядок, — кивает патрульный. — Можете закрывать.

Глухой закрывает крышку, щелкает замочками.

— Я проведу их в дом, — говорит Бак.

— Конечно, сержант, — отвечает полицейский.

Троица направляется по аллее к резиденции мэра. У парадного входа их останавливают детективы.

— Сержант Пирс из отдела по чрезвычайным ситуациям, — представляется Бак. — Ребята из электрической компании ищут повреждение.

— Понятно, — кивает один из детективов.

— Я пройду с ними, — говорит Бак. — Но больше ни за что не отвечаю.

— В каком смысле? — не понимает детектив.

— А в том, что, если мэр споткнется и сломает себе ногу, пока эти парни работают в доме, я не намерен получать выволочку от капитана.

— Мы не подпустим вас к мэру и на пушечный выстрел, — смеется детектив.

— Ну и хорошо. С чего, ребята, будете начинать? — спрашивает Бак. — С подвала?

Они входят в дом. Включено аварийное освещение, но дом погружен в полумрак, вокруг неясные очертания людей. Троица начинает с подвала, проверяет электропроводку. Они проходят комнату за комнатой. Мэра нигде не видно. Когда они оказываются в просторной спальне. Глух