Book: Сбытчик



Сбытчик

Эд Макбейн

Толкач

Глава 1

Зима свалилась на голову нежданно-негаданно. Дикая, крикливая, неистовая, она сковала город холодом, заморозила тела и души.

Ветер свистел под скосами крыш, вырывался из-за углов, уносил шляпы, задирал юбки и ледяными пальцами ласкал теплые бедра женщин. Прохожие дули на замерзшие руки, поднимали воротники и потуже завязывали шарфы. Люди пытались отнестись к зиме с юмором, но она шутить не собиралась. Ветер выл, с неба валил снег, покрывая город белым пологом, потом таял, превращался в грязь и снова застывал предательским льдом.

Людей сметало с улиц к пузатым печкам и посвистывающим батареям отопления. Пили дешевый ром или дорогое виски. Забирались под одеяла в одиночестве или же под завывание ветра наслаждались теплом другого тела в древнем ритуале любви.

Зима обещала быть скверной.

* * *

Полицейский Дик Дженеро мерз. Не любил он зимы, и все тут. Вы могли сколько угодно расписывать ему прелести лыжных прогулок, катания на коньках и санках, горячего ромового пунша, но он все равно послал бы вас к чертям собачьим. Дженеро любил лето. Любил, и точка. Он любил теплый песок, горячее солнце, безоблачное небо, но и грозы с молниями тоже; он любил цветы и джин с тоником, так что, если бы вы собрали все зимы вместе, запихнули их в консервную банку и выбросили в реку, Дик Дженеро был бы счастлив.

А сейчас у Дженеро замерзли уши.

«Если у тебя замерзли уши, значит, ты весь замерз», — говорила мать Дженеро, а в вопросах погоды она знала толк. Дженеро продолжал обход с замерзшими ушами, вспоминая мать, а потом вдруг без всякой связи подумал о жене, ему захотелось оказаться с ней дома в постели. Было два часа ночи, а какой человек в здравом уме будет в такую холодрыгу гулять по улицам, когда дома в постели его ждет красивая женщина?

Налетевший ветер пронзил толстое синее сукно плаща и лизнул плотную зимнюю рубашку. Холод пропитал нижнее белье. Дженеро продрог, он подумал о своих ушах, которые, как он знал, трогать нельзя, потому что, если будешь трогать замерзшие уши, они отвалятся. Об этом ему тоже рассказывала мать. Несколько раз в жизни его подмывало потрогать замерзшие уши, просто чтобы проверить, действительно ли они отвалятся. Он, по правде говоря, опасался, что нет, не отвалятся — и как тогда быть с сыновней верой в родителей? Поэтому он послушно держал руки подальше от ушей и, наклонив голову против ветра, думал о Розали дома, в постели, о Флориде, Пуэрто-Рико, Виргинских островах, Африке, все дальше пробираясь на юг, пока неожиданно не обнаружил себя на Южном полюсе, где тоже свирепствовал холод.

«Сейчас теплынь, — убеждал он себя мысленно, — не дрожи, ведь тепло».

Полюбуйся-ка на этих красоток в открытых купальниках, о Господи, на песок босой ногой и не ступишь — так жарко. Прислушайся к шуму океанской волны, слава Богу, хоть какая-то прохлада от воды, легкий бриз как нельзя кстати в такое пекло. И…

«И держу пари, они могут отвалиться, если до них дотронуться».

На улицах не было ни души. Оно и понятно. В такую ночь из дома выходят только полицейские и идиоты. Он подошел к кондитерской и машинально повернул ручку двери, ругая хозяина, который не догадался открыть заведение, чтобы полицейский с замерзшими, готовыми отвалиться ушами мог зайти и выпить чашечку кофе. Неблагодарные твари, думал он, все до единого. Спят себе дома, а я стой тут и верти ручку двери. Кто решится на грабеж в такую ночь?! Пальцы грабителя примерзнут к металлу. Вот это мысль! Боже, как я замерз!

Он пошел дальше. Бар Лэнни, возможно, еще работает. Он бы зашел туда посмотреть, не дерется ли кто, а может, и глотнуть против правил чего-нибудь согревающего. Ничего дурного он в этом не видел. Есть, конечно, притворщики, которые просто делают вид, что замерзли, но когда нижнее белье человека может, заледенев, стоять на середине улицы само по себе, то тут уж не до притворства. Дженеро прихлопнул руками и поднял голову. Впереди он увидел свет.

На всей улице горел единственный огонек. Дженеро остановился и прищурил от ветра глаза. «У портного», — мелькнуло у него в голове. Снова глупый осел Коэн утюжит одежду посреди ночи. Надо договориться с ним. «Макс, — должен сказать он, — ты чертовски хороший парень, но когда ты в следующий раз соберешься утюжить допоздна, звони нам и докладывай, что увидишь, идет?»

Тогда Макс кивнет и даст ему стакан сладкого вина из бутылки, которую он держит под прилавком. Тут Макс заметно поумнеет в глазах Дженеро.

Макс был благодетелем всех патрульных полицейских. Свет его окон служил маяком для замерзших людей, а сама мастерская — убежищем. «Вынимай бутылку, Макс, — думал Дженеро. — Я иду».

Он направился к освещенным окнам мастерской и наверняка бы выпил стакан вина с Максом, если бы не одна закавыка.

Свет горел не в мастерской портного. Свет горел где-то дальше, он шел из подвала жилого дома. На мгновение Дженеро растерялся. Если это не Макс…

Дженеро прибавил шагу. Заученным движением он снял перчатку с правой руки и вынул из кобуры револьвер. Дома вокруг спали. Единственный огонек пронизывал темень. Дженеро осторожно приблизился к лестнице, ведущей в подвал, и остановился перед цепью, которая загораживала вход.

Дверь темнела под козырьком кирпичного крыльца, подвальное окно шло вровень с дверью. Окно было залеплено грязью, но свет все же тревожно пробивался сквозь нее. Дженеро осторожно переступил через цепь и начал спускаться по ступеням.

Мусорные баки, выставленные на ночь в узкий проулок, источали вонь в морозный декабрьский воздух. Дженеро оглянулся по сторонам и тихо подошел к двери.

Постоял, прислушиваясь. Из подвала не доносилось ни звука. Держа револьвер наготове в правой руке, левой он повернул ручку.

К его удивлению, дверь открылась.

Дженеро неожиданно отпрянул. Его прошиб пот. Уши по-прежнему мерзли, но пот выступил на лице. Он долго прислушивался к шуму собственного дыхания, вслушивался в звуки спящего города, пытался услышать хоть что-нибудь и, наконец, вошел в подвальную комнату.

Свет шел от лампочки, висящей без абажура на толстом проводе. Лампочка висела совершенно неподвижно. Она не раскачивалась, совсем не шевелилась, словно висела не на проводе, а на железной палке. На полу под лампочкой стояла оранжевая корзина, в ней валялись четыре бутылочных колпачка. Дженеро вынул из кармана фонарь и провел лучом по комнате. Одна стена густо оклеена фривольными картинками. Противоположная стена была голой. В дальнем углу комнаты под зарешеченным окном стояла кровать.

Дженеро повел лучом чуть влево и, испугавшись, отвел фонарик. Револьвер калибра 0,38 задрожал в его руке. На кровати сидел мальчишка.

Лицо его было синим. Он сидел, наклонившись вперед. Наклон тела был очень странным, и, когда первый испуг прошел, Дженеро удивился, почему мальчишка не падает с кровати. Здесь-то он и увидел веревку.

Один конец веревки был привязан к оконной решетке. Другой обматывал шею мальчишки. Мальчишка наклонился вперед так, будто собирался вскочить на ноги. Глаза и рот его были открыты, и, казалось, где-то глубоко внутри у него еще теплилась жизнь. Только цвет лица и положение рук говорили, что он мертв. Синева была неестественной, а руки висели вдоль тела как плети, ладонями наружу. В нескольких дюймах от него валялся пустой шприц.

Отчасти испуганный, отчасти смущенный своим испугом, Дженеро осторожно сделал шаг вперед и, направив луч фонаря на мертвеца, вгляделся в лицо мальчишки. Чтобы доказать себе, что он совсем не испугался, Дженеро смотрел в мертвые глаза чуть дольше, чем это требовалось для дела.

Потом он поспешно вышел из комнаты и, дрожа направился к ближайшей телефонной будке.

Глава 2

Весть по округе разнеслась до прибытия Клинга и Кареллы.

Смерть молча овладела ночною тьмой и убила сон, в окнах появился свет, люди высовывались в холодный зимний воздух, глазели на собравшихся внизу пятерых полицейских, у которых был какой-то виноватый вид. Некоторые жители, накинув пальто на пижамы, вышли на улицу и переговаривались приглушенными голосами. Из-за угла вынырнул седан «меркьюри», который отличался от обычного только антенной, торчавшей в центре крыши. Хотя на машине был номер медицинского управления, двое мужчин, вышедших из нее, были не врачами, а сыщиками.

Карелла быстро подошел к ближайшему полицейскому. Высокий, в коричневом костюме из плотной ткани и черном плаще, Карелла, несмотря на холод, был без шляпы. Короткая прическа и раскованная мощная походка делали его похожим на бейсболиста. Кожа туго обтягивала мышцы и высокие скулы, в его облике было что-то восточное.

— Кто звонил? — спросил он у полицейского.

— Дик, — ответил тот.

— Где он?

— Внизу со жмуриком.

— Пошли, Берт, — бросил Карелла, и Клинг молча последовал за ним.

Патрульные полицейские смотрели на Клинга с притворным равнодушием и плохо скрываемой завистью: двадцатичетырехлетний мальчишка, новоиспеченный детектив, слишком быстро поднявшийся по служебной лестнице. И не поднявшийся, а взбежавший, а еще точнее — взлетевший. Клинг раскрыл одно убийство, полицейские решили, что ему просто повезло, но комиссар полиции расценил это как «необычайную проницательность и целеустремленность», и, поскольку мнение комиссара весомее мнения простых полицейских, неотесанный патрульный в одночасье стал детективом третьего класса.

Вот почему полицейские вяло улыбались Клингу, пока он вслед за Кареллой перелезал через цепь; зеленоватый оттенок их лиц никак не был связан с холодной погодой.

— Что это с ним? — прошептал один из полицейских. — Он что, больше не здоровается с нами?

Если Клинг и услышал его, то не подал виду. Он спустился за Кареллой в подвальную комнату. Дик Дженеро стоял под лампочкой, кусая губы.

— Привет, Дик, — сказал Карелла.

— Привет, Стив. Привет, Берт. — Дженеро нервничал.

— Привет, — откликнулся Клинг.

— Когда ты обнаружил его? — спросил Карелла.

— Всего за несколько минут до того, как позвонил. Он там. — Дженеро даже не повернул головы в сторону трупа.

— Ты здесь что-нибудь трогал?

— Упаси Боже!

— Хорошо. С ним никого тут не было?

— Никого… никого. Стив, ты не против, если я поднимусь и глотну немного свежего воздуха? Слишком уж здесь… душно.

— Подожди минуту, — сказал Карелла. — Свет горел?

— Что? Ах да. Да, горел. — Дженеро помедлил. — Это как раз и привлекло мое внимание. Я подумал, может, грабитель. А нашел вот его. — Дженеро метнул взгляд на труп, сидящий на кровати.

Карелла подошел к мертвому мальчишке.

— Сколько ему? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Пятнадцать, шестнадцать?

Никто не ответил.

— Похоже… похоже, он повесился? — спросил Дженеро. Он упорно избегал смотреть на мальчишку.

— Похоже, — сказал Карелла. Он не замечал, что качает головой и мучительно морщится. Карелла вздохнул и повернулся к Клингу. — Надо подождать парней из отдела по расследованию убийств. Они вой поднимут, если мы здесь хоть что-нибудь тронем. Который час, Берт?

Клинг взглянул на часы.

— Два часа одиннадцать минут, — сказал он.

— Будешь вести протокол. Дик?

— Конечно, — ответил Дженеро. Он вынул из заднего кармана черный блокнот и стал писать. Карелла следил за ним.

— Пошли глотнем свежего воздуха, — предложил он.

* * *

Большинство самоубийц и не подозревают, сколько возни с ними.

Они вскрывают вены, травятся газом, стреляются, разбивают себе голову, выпрыгивают из ближайшего окна, глотают цианистый калий или — как, видимо, случилось с мальчишкой на кровати — вешаются. И никто не задумывается, сколько же хлопот с ними у блюстителей порядка.

Дело в том, что самоубийство сначала расследуется в точности как убийство. А при убийстве необходимо немедленно оповестить следующих людей:

1) полицейского комиссара;

2) шефа следственного отдела;

3) начальника окружного следственного управления;

4) северный или южный отдел по расследованию убийств — в зависимости от того, где найдено тело;

5) начальника соответствующего полицейского участка и отдела;

6) медицинского эксперта;

7) окружного прокурора;

8) телеграфное, телефонное и телетайпное бюро Главного полицейского управления;

9) полицейскую лабораторию;

10) полицейских фотографов;

11) полицейских стенографов.

Конечно, не все эти люди сразу же являются на место самоубийства. У одних просто нет необходимости покидать теплую постель в неурочный час, другие поручают неотложную работу менее оплачиваемым и более профессиональным подчиненным. Всегда можно рассчитывать на таких ночных сов, как детективы из отдела по расследованию убийств, фотограф, помощник медицинского эксперта, один-два детектива из местного участка, дежурные полицейские и лаборанты. Стенограф может и не появиться. В третьем часу ночи желающих работать нет. Чего там говорить, жмурик вносит разнообразие в ночное дежурство, да и знакомство с парнями из отдела по расследованию убийств возобновить неплохо; а если повезет, то у фотографа найдется несколько французских открыток. Но даже при этом ни у кого нет желания заниматься самоубийством в два часа ночи. Особенно когда на улице холодрыга.

А то, что на улице была холодрыга, это факт. У детективов из отдела по расследованию убийств был такой вид, словно их только что вытащили из морозильника. Они шли к тротуару на негнущихся ногах, засунув руки в карманы, надвинув шляпы на лоб и втянув головы в плечи. Первый поднял голову, только чтобы поздороваться, и затем оба в сопровождении Кареллы и Клинга спустились в подвальную комнату.

— Тут немного потеплее, — сказал первый. Он потер руки, бросил взгляд на труп и спросил: — Фляжки с собой ни у кого нет? — Он посмотрел на других полицейских и заключил с горечью: — Так и знал, что нет.

— Полицейский Дик Дженеро обнаружил труп приблизительно в два ноль четыре, — сказал Карелла. — Свет здесь горел, никто ни к чему не прикасался.

Первый сыщик из отдела по расследованию убийств проворчал что-то, а потом вздохнул.

— Ну что, за работу? — спросил он.

Его напарник посмотрел на труп.

— Идиот, — пробормотал он. — И что ему стоило подождать до утра? — Он взглянул на Клинга. — Кто вы?

— Берт Клинг, — ответил тот и, будто вопрос этот давно жег его изнутри, выпалил: — Я думал, что тот, кто вешается, должен болтаться на веревке.

Сыщик внимательно посмотрел на Клинга, а потом повернулся к Карелле.

— Этот парень из полиции? — спросил он.

— Конечно, — ответил Карелла.

— А я думал, ты кого-нибудь из родственников взял с собой, чтобы не скучать. — И снова повернулся к Клингу. — Нет, сынок, труп не всегда болтается на веревке. — Он кивнул в сторону кровати. — Там сидит повесившийся, сидит, а не болтается в воздухе, верно?

— Ну… верно.

— А ты, я смотрю, дока, — вмешался Карелла. Он без тени улыбки смотрел, не отрываясь, в глаза детективу.

— Ничего, пока держусь, — сказал тот. — Я, конечно, не из славного восемьдесят седьмого участка, но своим делом занимаюсь уже двадцать два года и за это время разгадал несколько ребусов.

В голосе Кареллы не было и намека на сарказм. Он говорил с каменным лицом:

— На таких людей можно положиться.

Детектив настороженно посмотрел на Кареллу.

— Я только хотел объяснить…

— Конечно, — сказал Карелла, — глупый малыш еще не понимает, что тело необязательно должно висеть в воздухе. Видишь ли, Берт, нам случалось обнаруживать стоящих, сидящих и лежащих самоубийц. — Он повернулся к детективу из отдела по расследованию убийств. — Верно я говорю?

— Да, они могут быть в любом положении.

— В любом, — согласился Карелла. — Самоубийство необязательно похоже на самоубийство.

В его голосе послышались плохо скрываемые суровые нотки. Клинг нахмурился и с некоторым сочувствием посмотрел на сыщиков из отдела по расследованию убийств.

— Что вы скажете о цвете? — спросил Карелла.

Детектив уже начал злиться на Кареллу.

— Цвете чего? — переспросил он.

— Трупа. Он синий. Правда, интересно?

— Перекрой воздух и получишь синий труп, — ответил детектив. — Ничего интересного.

— Понятно, — сказал Карелла, металл в его голосе становился все заметнее. — Ничего интересного. Тогда расскажи малышу о том, что такое боковой узел.

— О чем?

— Об этом узле на веревке. Он сбоку на шее.

Детектив подошел к трупу и осмотрел веревку.

— Ну и что? — спросил он.

— Я просто подумал, что эксперт по самоубийствам твоего класса должен был сам заметить это. — Теперь Карелла уже не скрывал суровости.

— А я и заметил. Что из этого?

— Я подумал, что ты объяснишь новичку, какого цвета бывает труп повешенного.

— Послушай, Карелла… — вмешался второй сыщик.

— Пусть твой приятель объяснит, Фред, — прервал его Карелла. — Надо уважать мнение экспертов.



— Что ты несешь?

— Он смеется над тобой, Джо, — сказал Фред.

Джо повернулся к Карелле.

— Смеешься надо мной?

— С чего ты взял? — сказал Карелла. — Расскажи нам об узлах, эксперт.

Джо заморгал.

— Что ты привязался к узлам?

— Ты, конечно, знаешь, — заговорил Карелла вкрадчиво, — что боковой узел сдавливает артерии и вены только с одной стороны шеи.

— Конечно, знаю, — ответил Джо.

— И что если узел находится на шее сбоку, то лицо самоубийцы краснеет, а если сзади — то бледнеет. Знаешь ведь, верно?

— Кто этого не знает? — сказал Джо с вызовом. — А потом они синеют с любыми узлами, тоже мне лектор нашелся. Я видел не одну дюжину синих повешенных.

— А сколько ты видел синих, отравленных цианистым калием?

— Ну?

— Ты уверен, что причина смерти — асфиксия?

— Ну?

— Ты видел бутылочные колпачки в оранжевой корзинке? А шприц рядом с мальчишкой?

— Конечно, видел.

— Может, он наркоман?

— Похоже на то. Я бы сделал именно такое предположение, — сказал Джо. Он постарался придать своему голосу язвительность: — А что думают великие умы восемьдесят седьмого участка?

— По-моему, он наркоман, — сказал Карелла. — Судя по исколотым венам.

— Я тоже заметил, — сказал Джо. Он поискал, что бы еще сказать, но не нашел.

— Как, по-твоему, он укололся перед тем, как повеситься? — спросил Карелла сладким голосом.

— Мог, — ответил Джо рассудительно.

— Но ведь это странно, согласись? — спросил Карелла.

— Что же здесь странного? — попался на удочку Джо.

— Если бы он укололся, то чувствовал бы себя на седьмом небе. Тогда зачем ему было лишать себя жизни?

— Некоторые наркоманы после дозы впадают в депрессию, — сказал Фред. — Послушай, Карелла, остановись. Что ты, черт тебя возьми, хочешь доказать?

— Только то, что великие умы восемьдесят седьмого участка не вопят во всю глотку «самоубийство», пока не получат заключение патологоанатома — да и после этого тоже не вопят. Что скажешь, Джо? Или у всех погибших от асфиксии синие трупы?

— Надо взвесить, — сказал Джо. — И сопоставить.

— Это очень тонкое наблюдение об искусстве сыска, Берт, — сказал Карелла. — Запомни его хорошенько.

— Куда, черт возьми, подевались фотографы? — спросил Фред, уставший от перепалки. — Пора начинать работу. По меньшей мере, надо выяснить личность погибшего.

— Он-то уже никуда не спешит, — заметил Карелла.

Глава 3

Мальчишку звали Анибал Эрнандес. Друзья, не знавшие испанского, звали его Аннабелль. Мать звала его Анибал и произносила это имя с испанской гордостью, которая теперь была приглушена горем.

Карелла и Клинг одолели пять лестничных пролетов, добрались до верхнего этажа и постучали в дверь квартиры пятьдесят пять. Она открыла дверь быстро, словно ждала их прихода. Перед ними стояла могучая женщина с большой грудью и прямыми черными волосами, одетая в простое платье. На лице — никакой косметики, по щекам текли слезы.

— Вы из полиции? — спросила она.

— Да, — ответил Карелла.

— Входите, por favor. Пожалуйста.

В квартире стояла тишина. Ничто ее не нарушало, даже шорохи сна. В кухне горела лампадка.

— Проходите в гостиную, — сказала миссис Эрнандес.

Детективы последовали за ней, в маленькой гостиной она включила торшер. Квартира сияла чистотой, но штукатурка на потолке потрескалась и готова была обвалиться в любую минуту, а из батареи отопления натекла на линолеум целая лужа. Детективы сели напротив миссис Эрнандес.

— Мы по поводу сына… — наконец выдавил из себя Карелла.

— Si[1], — сказала миссис Эрнандес. — Анибал не мог убить себя.

— Миссис Эрнандес…

— Что бы они ни говорили, он не мог убить себя. Я уверена… уверена… Кто угодно, только не Анибал. Мой сын не мог лишить себя жизни.

— Почему вы в этом так уверены, миссис Эрнандес?

— Я знаю. Знаю.

— Но почему?

— Потому что я знаю моего сына. Он счастливый мальчик. Всегда был. Даже в Пуэрто-Рико. Всегда. Счастливые люди себя не убивают.

— Как давно вы живете в городе, миссис Эрнандес?

— Я живу здесь уже четыре года. Сначала приехал мой муж, а потом — когда все уладилось — он послал за мной и дочерью. Тогда он нашел работу. Я оставила Анибала с моей матерью в Катаньо. Вы знаете Катаньо?

— Нет, — сказал Карелла.

— Это за Сан-Хуаном, на той стороне залива. Из Катаньо весь город виден. Даже Ла-Перла. До Катаньо мы жили в Ла-Перла.

— Что это за Ла-Перла?

— Fanguito. По-вашему… трыщоба?

— Трущоба?

— Si, si, трущоба. — Миссис Эрнандес помолчала. — Даже там, в грязи, порой голодный, мой сын был счастлив. Счастливого человека сразу видно, сеньор. Сразу. Когда мы приехали в Катаньо, стало лучше, но не так хорошо, как здесь. Мой муж послал за мной и Марией. Это моя дочь. Ей двадцать один год. Мы приехали четыре года назад. Потом послали за Анибалом.

— Когда?

— Полгода назад. — Миссис Эрнандес закрыла глаза. — Мы встретили его в Айдлуайлде. Он приехал с гитарой. Он очень хорошо играет на гитаре.

— Вы знали, что ваш сын употреблял наркотики? — спросил Карелла.

Миссис Эрнандес долго не отвечала. Потом кивнула головой и сжала руки, лежавшие на коленях.

— Сколько времени он употреблял наркотики? — спросил Клинг, покосившись сначала на Кареллу.

— Много.

— Сколько?

— Я думаю, месяца четыре.

— А в городе он всего полгода? — спросил Карелла. — Может, он начал в Пуэрто-Рико?

— Нет, нет, нет, — повторила миссис Эрнандес, качая головой. — Сеньор, на острове этой заразы немного, наркоманам нужны деньги, ведь правда? Пуэрто-Рико — бедный остров. Нет, мой сын приобрел эту привычку здесь, в этом городе.

— Вы знаете, как он начал?

— Si, — сказала миссис Эрнандес, горестно вздохнув. Она выросла на солнечном острове, отец ее рубил сахарный тростник, а в межсезонье рыбачил, она, бывало, ходила без обуви и даже голодала, но над головой светило яркое солнце, и вокруг весь год зеленела буйная тропическая растительность. Когда она вышла замуж, из родной деревушки Комерио муж увез ее в Сан-Хуан, первый город в ее жизни. И хотя солнце светило по-прежнему, с той босоногой жизнью, когда она могла запросто зайти в деревенскую лавку поболтать с ее хозяином Мигелем, было покончено. Первого своего ребенка, Марию, миссис Эрнандес родила в восемнадцать. К сожалению, примерно в это же время ее муж потерял работу, и они переехали в Ла-Перлу, знаменитые трущобы, раскинувшиеся у подножия замка Морро. Ла-Перла в переводе с испанского «жемчужина». Нищих жителей этих трущоб у стен древнего испанского форта можно лишить последнего тряпья, но не юмора.

Переезд в Ла-Перлу, рождение Марии, потом два выкидыша, наконец, через несколько лет, рождение еще одной дочери, Хуаниты, переезд в Катаньо, где ее муж нашел работу на маленькой швейной фабрике, — так текла жизнь миссис Эрнандес.

Однажды, когда миссис Эрнандес носила под сердцем Анибала, вся семья поехала в воскресенье в национальный парк. Пока мистер Эрнандес фотографировал свою жену со старшей дочерью, двухлетняя Хуанита подползла к краю пятнадцатиметрового обрыва. Она не издала ни звука, не вскрикнула, но из национального парка семья вернулась с мертвой девочкой…

Миссис Эрнандес боялась, что потеряет и еще не родившегося ребенка, но Бог миловал. Анибала крестили вскоре после похорон, а затем фабрика в Катаньо закрылась, и мистер Эрнандес снова переехал с семьей в Ла-Перлу, где Анибал и провел первые годы своей жизни. Матери его тогда было двадцать три. Морщинки вокруг глаз появлялись уже не только от смеха. Мистеру Эрнандесу снова посчастливилось найти работу в Катаньо, семья в очередной раз поехала туда со всем своим скудным скарбом, на сей раз надеясь, что навсегда.

Работа оказалась постоянной. Много лет все шло хорошо: мистер Эрнандес считал свою жену самой красивой женщиной на свете, она отвечала ему пылкой любовью, дети — Анибал и Мария — росли.

Когда его все же уволили, миссис Эрнандес предложила уехать с острова на материк, в город. Денег на один авиабилет у них хватило. Захватив с собой жареную курицу и армейский плащ — по слухам, в городе было холоднее, чем в Пуэрто-Рико, — мистер Эрнандес улетел.

Со временем он нашел работу в порту и послал за миссис Эрнандес и одним ребенком. Она взяла с собой Марию, потому что девочке, по ее мнению, нельзя оставаться без матери. Анибала поручили заботам бабушки. Три с половиной года спустя он воссоединился с семьей.

А еще полгода спустя его тело нашли в подвальной комнате жилого дома.

По лицу миссис Эрнандес бежали слезы, она еще раз горестно и безнадежно вздохнула. Клингу хотелось только одного — убежать из квартиры, в которую прокралась смерть.

— Мария, — проговорила она сквозь рыдания, — Мария приучила его.

— Ваша дочь? — спросил недоверчиво Клинг.

— Моя дочь, да, моя дочь. Оба они наркоманы. Они…

Слезы мешали ей говорить. Полицейские ждали.

— Ничего не понимаю, — наконец сказала она. — У меня хороший муж. Он работает всю свою жизнь. Он и сейчас, когда мы говорим, тоже работает. А что я плохого сделала? Разве я учила дурному своих детей? Я учила их ходить в церковь, я учила их верить в Бога, я учила их уважать родителей. — Потом добавила с гордостью: — Мои дети говорили по-английски лучше всех в barrio[2]. Я хотела сделать их американцами… Американцами. — Она покачала головой. — Город дал нам много. Работу для мужа. Чистый дом. Но город одной рукой дает, а другой берет. Все это, сеньоры, — чистую ванну, телевизор в гостиной — я отдам, чтобы вернуть то время, когда мои дети играли в тени форта.

Она прикусила губу. Почти до крови, как показалось Карелле. Потом выпрямилась на стуле и продолжала.

— Город, — произнесла она медленно, — принял нас. Как равных? Не совсем, но это я могу понять. Мы новички, мы чужие. Так ведь всегда бывает с новыми людьми, верно? Даже если они хорошие. Они плохие просто потому, что новички. Но это можно простить. Это можно простить, потому что у тебя есть друзья и родственники, а в субботние вечера здесь совсем как на острове — люди смеются и играют на гитарах. По воскресеньям ты идешь в церковь, здороваешься на улице с соседями, и тебе хорошо, очень хорошо, и ты почти все можешь простить. Ты чувствуешь благодарность. Почти за все. Но ты не можешь благодарить город за то, что он сделал с твоими детьми. За наркотики. Ведь я помню, хорошо помню мою доченьку с молодыми грудями, чистыми ногами и счастливыми глазами, пока эти… эти bastardos[3], эти chulos[4] не забрали ее у меня. А теперь вот мой сын. Умер. Умер, умер, умер.

— Миссис Эрнандес, — сказал Карелла, пытаясь дотянуться до ее руки, — мы…

— А то, что мы пуэрториканцы, вам не помешает? — неожиданно спросила она. — Не помешает найти убийцу?

— Если его убили, мы найдем убийцу, — пообещал Карелла.

— Muchas gracias[5], — сказала миссис Эрнандес. — Я… я знаю, что вы думаете. Дети ее наркоманы, дочь — проститутка. Но поверьте мне, мы…

— Вы сказали, ваша дочь…

— Si, si, чтобы наркотики покупать.

Ее лицо неожиданно сморщилось. Только что оно было спокойным, а тут женщина глубоко вздохнула, из груди вырвался всхлип, казалось, она вот-вот разрыдается. У Ка-реллы сжалось сердце. Миссис Эрнандес взяла себя в руки и снова посмотрела на сыщиков.

— Perdoneme, — прошептала она. — Простите меня.

— Можно нам поговорить с вашей дочерью? — спросил Карелла.

— Por favor. Пожалуйста. Вдруг она поможет. Вы найдете ее в «Эль Сентро». Знаете, где это?

— Да.

— Она там. Она… может помочь. Если захочет говорить с вами.

— Мы постараемся, — сказал Карелла и встал. Клинг тоже поднялся со стула.

— Большое спасибо, миссис Эрнандес, — сказал Клинг.

— De nada[6], — ответила она и повернулась к окну. — Смотрите. Уже утро. Солнце всходит.

Детективы ушли. Пока спускались по лестнице, ни один не проронил ни слова.

У Кареллы было такое чувство, будто солнце уже никогда не станет сиять для матери Анибала Эрнандеса.

Глава 4

Границей 87-го участка на севере были река Гарб и шоссе, повторявшее ее извилистый путь. Идя на юг, проходя Айсолу квартал за кварталом, вы сначала попадаете на Силвермайн-роуд с ее красивыми жилыми домами, выходящими на реку, а потом в Силвермайн-парк. Продолжая двигаться к югу, вы пересечете Стем, Эйнсли-авеню, Калвер-авеню и короткий Мейсон, который пуэрториканцы назвали La Via de Putas[7].

Зная профессию Марии Эрнандес, можно было предположить, что «Эль Сентро» находится именно на этой Улице шлюх. Он, однако, притулился в боковой улочке, в одном из тридцати пяти кварталов 87-го участка, раскинувшихся с востока на запад. И хотя на территории участка жили итальянцы, евреи и много ирландцев, «Эль Сентро» находился на улице пуэрториканцев.

В городе были заведения, где можно получить все — от порции кокаина до гулящей девки, — и «Эль Сентро» был одним из них.

Владелец «Эль Сентро» жил за рекой, в другом штате. Он редко заходил в свое заведение, препоручив его заботам Терри Донахью, громадного ирландца с массивными кулаками. В характере Донахью было кое-что необычное для местного ирландца: он любил пуэрториканцев. Нет, не только пуэрториканок — их он, конечно, тоже любил, и не он один: многие здешние «американцы», возмущаясь нашествием «иностранцев», втайне восхищались плотными ягодицами «их» женщин. Терри любил и пуэрториканцев и пуэрториканок. А еще он любил работать в «Эль Сентро». За свою жизнь в каких только забегаловках он не работал, и хуже «Эль Сентро», по его собственным словам, не встречал, но все равно любил его.

На самом деле, Терри Донахью любил все на свете. Принимая во внимание характер его заведения, было бы удивительно, если бы он любил и полицейских, — но он любил Стива Кареллу и, когда Стив в тот же день появился у него, тепло поздоровался с ним.

— Эй, вислоухий черт! — заорал он. — Ты, я слышал, женился?

— Это точно, — ответил Карелла, глупо ухмыляясь.

— Девчонка, должно быть, чокнутая, — сказал Терри, качая большой головой. — Надо будет выразить ей соболезнование.

— С мозгами у девчонки все в порядке, — возразил Карелла. — Она получила лучшего мужика во всем городе.

— Заливай! — продолжал орать Терри. — Как ее зовут, парень?

— Тедди.

— Терри? — недоверчиво переспросил Терри. — Неужели Терри?

— Тедди. Уменьшительное от Теодоры.

— А Теодора, это от чего?

— Думаю, что от Франклина.

Терри склонил голову набок.

— Может, красотка ирландских кровей?

— Ну уж дудки! — сказал Карелла.

— Куда тебе, такому увальню, жениться на ирландской милашке, — усомнился Терри.

— Она шотландка, — признался Карелла.

— Вот это здорово! — заревел Терри. — Я ведь ирландец всего на четыре пятых, а одна пятая часть во мне шотландская, за счет виски.

— М-м-да.

Терри почесал затылок.

— Другие полицейские над этой шуткой обычно смеются. Что будешь пить, Стив?

— Ничего. Я здесь по делу.

— Немного спиртного делу еще никогда не вредило.

— Ты Марию Эрнандес не видел сегодня?

— Слушай, Стив, — сказал Терри, — имея шотландскую красотку дома, зачем тебе…

— Работа, — пояснил Карелла.

— Ладно, — согласился Терри. — Приятно встретить честного человека в городе, где все обманывают.

— Ты ведь тоже не обманываешь.

— Мария еще не приходила, — сказал Терри. — Это из-за брата?

— Да.

— Он тоже зельем баловался?

— Да.

— Что меня печалит, — сообщил Терри, — так это наркотики. Ты когда-нибудь в моем заведении видел толкача?

— Нет, — ответил Карелла. — Зато их полно у входа, на тротуаре.

— Ясное дело, ведь клиент всегда прав и должен получить то, что ему нужно. Но в моем заведении ты ни одного из этих грязных ублюдков не видел и не увидишь.

— Когда ее можно ждать?

— Раньше двух она здесь не появляется. А может и вообще не прийти. Ты же знаешь этих наркоманов, Стив. Шустрят, шустрят, все время шустрят. Богом клянусь, что президенту «Дженерал моторс» не приходится проявлять столько выдумки, сколько ее требуется обычному наркоману.

Карелла взглянул на часы. Было 12.27.

— Я еще приду, — сказал он. — А пока мне надо где-то перекусить.

— Ты меня обижаешь, — огорчился Терри.

— Обижаю?

— Ты что, моей вывески не читал? «Бар и гриль». Вон там, в глубине, стол для горячих обедов. Лучшая еда в городе.

— Не шутишь?

— Сегодня у меня arroz con polio[8]. Наше фирменное блюдо. Нанял маленькую пуэрториканочку, которая его и готовит. — Терри ухмыльнулся. — Днем она готовит, а ночью любовь крутит, но arroz con polio у нее райского вкуса.

— И как девочка?

Ухмылка Терри стала еще шире.

— Не знаю, пробовал только дневные блюда.

— Ладно, — сказал Карелла, — неси. Не ты первый меня пытаешься отравить.

* * *

В тот день Мария Эрнандес пришла в «Эль Сентро» только в три часа дня. Какой-нибудь простак из приличного района, отправившийся на поиски романтических приключений, мог принять ее за невинную старшеклассницу. Хотя принято считать, что все проститутки одеваются в обтягивающие шелковые платья с разрезом до пупа, это не так. Большинство проституток 87-го участка одевалось лучше и моднее честных женщин. Они были хорошо вышколены, часто вежливы и обходительны, так что многие девчонки в округе принимали шлюх за сливки местного общества. Коричневая бумага почтовой бандероли скрывает от глаз ее содержимое; так было и с благопристойной личиной этих девиц: только познакомившись с ними поближе, можно узнать, что там на самом деле.



Карелла не был знаком с Марией Эрнандес. Когда она вошла, он оторвал взгляд от своего бокала и увидел хрупкую черноволосую и темноглазую девушку в зеленом плаще и скромных туфлях. Плащ был расстегнут, под ним виднелись белый свитер и черная юбка.

— Вот она, — сказал Терри. Карелла кивнул.

Мария села на высокий табурет у дальнего конца стойки. Поздоровавшись с Терри, окинула взглядом Кареллу, оценивая его как возможного клиента, и уставилась через витринное стекло на улицу. Карелла подошел к ней.

— Мисс Эрнандес? — спросил он.

Мария повернулась на табурете.

— Да, — сказала она застенчиво. — Меня зовут Мария.

— Я из полиции, — сообщил Карелла сразу, чтобы она не тратила лишних усилий.

— Я не знаю, почему мой брат наложил на себя руки, — откликнулась она совсем другим тоном, уже без всякой застенчивости. — Еще вопросы есть?

— Есть. Давай пойдем за тот столик.

— Мне и здесь нравится.

— А мне нет. Либо там, либо в полицейском участке. Выбирай.

— Только давай побыстрей.

— Постараюсь.

Мария слезла с табурета. Они прошли в отгороженное от зала помещение. Девушка сняла плащ и села напротив Кареллы.

— Я слушаю, — сказала она.

— Сколько времени ты уже на игле?

— Какое отношение это имеет к моему брату?

— Так сколько?

— Около трех лет.

— Зачем ты его втянула в это?

— Он сам попросил.

— Не верю.

— К чему мне врать? Один раз он пришел в ванную, когда я занималась этим. Вдохнуть небольшую дозу — дело нехитрое, но настоящего кайфа не дает. Он хотел знать, что я делаю, и я дала ему понюхать.

— А потом?

— Ему понравилось. Он захотел еще. Дальше ты сам знаешь.

— Не знаю. Расскажи.

— Через пару недель он сел на иглу. Больше мне нечего сказать.

— Когда ты начала торговать собой?

— Эй, слушай… — возмутилась Мария.

— Я могу это выяснить и без тебя.

— Вскоре после того, как привыкла к героину. Сам понимаешь, на это нужны деньги.

— Еще бы. У кого ты получала товар?

— Брось, не считай меня за дурочку.

— У кого брал наркотики твой брат?

Мария молчала.

— Твой брат умер, хоть это ты знаешь? — сказал Карелла грубо.

— Знаю, — ответила Мария. — И что прикажешь мне делать? Если этот маленький глупыш лишил себя жизни…

— Может, он не сам лишил себя жизни.

Мария удивленно заморгала.

— Не сам? — повторила она осторожно.

— Вот именно. Кто давал ему наркотики?

— Какая теперь разница?

— Есть разница, и, возможно, немалая.

— Я все равно не знаю. — Она немного помолчала. — Слушай, оставь меня в покое. Знаю я вас, держиморд.

— Знаешь?

— Еще как. Ты хочешь получить все бесплатно. Надеешься запугать меня, и тогда…

— Я хочу получить только сведения о твоем брате.

— Держи карман шире.

— Держу, — сказал Карелла.

Мария, нахмурившись, смотрела на него.

— Я знаю полицейских, которые… — начала она.

— Я знаю проституток, которые заражали клиентов сифилисом, — произнес Карелла решительно.

— Слушай, какое ты имеешь право…

— Тогда не виляй, — перебил он. — Мне нужны сведения.

— А я все равно ничего не знаю, — ответила Мария.

— Ты сказала, что приучила его к наркотикам.

— Сказала.

— Хорошо, тогда ты, наверное, связала его с толкачом, когда он сел на иглу. С кем?

— Ни с кем я его не связывала. Он всегда сам все решал.

— Мария…

— Что ты хочешь от меня? — неожиданно взорвалась она. — Я ничего не знаю о брате. Даже о его смерти я узнала случайно от постороннего. Я уже около года не была дома, откуда мне знать, кто снабжал или не снабжал его наркотиками? А может, он сам кого-то снабжал.

— Он был толкачом?

— Ничего я не знаю. Я в последнее время вообще его не видела. Если бы встретила его сейчас на улице, то не узнала бы. Вот сколько я знаю о собственном брате.

— Ты врешь, — сказал Карелла.

— Зачем мне врать? Кого выгораживать? Он повесился, поэтому…

— Я уже говорил тебе, что, возможно, он и не повесился.

— Ты стараешься раздуть большое дело из смерти паршивого наркомана, — сказала Мария. — Зачем так убиваться? — Ее глаза мгновенно затуманились. — Поверь мне, даже хорошо, что он умер.

— Хорошо? — переспросил Карелла. Над столом повисла тишина. — Ты что-то скрываешь, Мария. Что?

— Ничего.

— Ты что-то знаешь. Что?

— Ничего.

Их взгляды встретились. Карелла испытующе смотрел ей в глаза. Он знал, что выражает ее взгляд, знал он и то, что она ему больше ничего не скажет. Не глаза; а два темных колодца.

— Ладно, — сказал Карелла.

* * *

Судебно-медицинский эксперт не любил новых людей. Так уж он был воспитан. Он ненавидел новые лица и не имел обыкновения сообщать секреты незнакомцам. А секретом он владел немалым, но Берт Клинг был явный чужак. Изучая его лицо, эксперт медленно перебирал в уме факты и решал, какими из них он может поделиться.

— Почему они вас прислали? — спросил он. — Неужели не могли подождать официального отчета? Что за спешка?

— Карелла попросил меня поговорить с вами, мистер Соумс, — сказал Клинг. — Я не знаю почему, но ему нужны сведения уже сейчас, и он решил не ждать официального отчета.

— Не понимаю, почему он не может ждать, — сказал Соумс. — Все другие ждут. За все годы моей работы здесь не было случая, чтобы кто-то не ждал отчета. Почему же Карелла не может подождать?

— Я был бы вам признателен, если…

— Вы почему-то думаете, будто всякий имеет право ворваться в лабораторию и требовать немедленных результатов. Может, по-вашему, нам делать нечего? А вы знаете, сколько трупов у нас ждут исследования?

— Сколько? — спросил Клинг.

— Не надо вдаваться в детали, — посоветовал Соумс. — Я хочу только сказать, что вы ведете себя дерзко. Если бы я не был врачом и джентльменом, то сказал бы, что у меня от вас уже в заднице свербит.

— Сожалею, что беспокою вас. Но…

— Если бы вы действительно сожалели, то и не беспокоили бы. Может, вы думаете, что мне приятно печатать отчет? Я печатаю двумя пальцами, как и все остальные мои сотрудники. Вы знаете, сколько мне не хватает сотрудников? И могу ли я в таких условиях уделять каждому случаю специальное внимание? Все приходится делать как на конвейере. Маленький сбой в работе, и все летит к чертям. Почему вам не подождать отчета?

— Потому что…

— Хорошо, хорошо, хорошо, — сказал Соумс с раздражением. — Устроить столько шума из-за какого-то паршивого наркомана! Карелла считает это самоубийством?

— Он… мне кажется, ждет вашего заключения на этот счет. Вот почему он…

— Вы хотите сказать, что он сомневается?

— Ну, по… по внешним признакам… короче говоря, он не совсем уверен, что мальчишка умер от асфиксии.

— А как вы думаете, мистер Клинг?

— Я?

— Да. — Соумс сдержанно улыбнулся. — Вы.

— Я… я не знаю. Я в первый раз… в первый раз видел повешенного.

— Вы знаете, что такое странгуляция?

— Нет, сэр, — сказал Клинг.

— Может, вы думаете, что я прочитаю вам курс патологической анатомии? Может, нам следует проводить семинары, для каждого невежественного детектива?

— Нет, сэр. Я не хотел…

— Речь не идет об обычном повешении, — перебил его Соумс. — Я имею в виду повешение на виселице палачом, когда неожиданность падения ломает жертве шею. Мы говорим о странгуляции, о смерти от асфиксии. Вы хоть что-нибудь знаете об асфиксии, мистер Клинг?

— Нет, сэр. С удушением я…

— Никто не говорит об удушении, мистер Клинг, — сказал Соумс, которого равно раздражали и незнакомцы, и их невежество. — Удушение в криминологии подразумевает использование рук. Самого себя задушить невозможно. Мы обсуждаем сейчас асфиксию, вызванную сдавливанием шейных артерий и вен с помощью веревок, проводов, полотенец, подтяжек, ремней, бинтов, чулок и других подручных предметов. В случае с Анибалом Эрнандесом средством странгуляции, насколько я понимаю, была веревка.

— Да, — подтвердил Клинг, — веревка.

— Если бы мы имели дело со странгуляцией, давление веревки на шейные артерии… — Соумс сделал паузу. — Шейные артерии, мистер Клинг, снабжают мозг кровью. Если их перекрыть, кровоток останавливается, что приводит к кислородному голоданию мозга и потере сознания.

— Понял, — сказал Клинг.

— Поняли? Давление в черепной коробке возрастает, а поскольку веревка перекрывает и вены, прекращается отток крови от мозга. В конце концов наступает собственно странгуляция, или асфиксия, которая и вызывает смерть потерявшего сознание человека.

— Да, — сказал Клинг, сглотнув слюну.

— Асфиксия, мистер Клинг, определяется как терминальное состояние, вызываемое недостатком в крови кислорода и избытком двуокиси углерода.

— Это… это очень интересно, — вяло пробормотал Клинг.

— Я в этом убежден. Мое медицинское образование стоило моим родителям около двадцати тысяч долларов. Ваше медицинское образование обходится вам дешевле. Вы пока тратите только свое время, впрочем, и мое тоже.

— Я прошу прощения, если…

— Цианоз при асфиксии весьма обычен. Однако…

— Цианоз?

— Синюшность трупа. Однако, чтобы определить, явилась ли причиной смерти асфиксия, требуются дополнительные исследования. К примеру, горла. Тестов великое множество. И конечно, цианоз наблюдается при различных отравлениях.

— Вот как?

— Да. Изучая возможность отравления, мы исследовали мочу, содержимое желудка и кишечника, кровь, мозг, печень, почки, кости, легкие, волосы, ногти и мышечную ткань. — Соумс помолчал, а потом сухо добавил: — Мы здесь иногда работаем.

— Да я, собственно…

— А не занимаемся, как многие считают, некрофилией.

— Я так не считаю, — вставил Клинг, не совсем уверенный в значении слова «некрофилия».

— И что же? — спросил Соумс. — Что вы получите, сопоставив все данные? Асфиксию?

— А что получили вы? — поинтересовался Клинг.

— Вам следует дождаться отчета, — сказал Соумс. — Я не собираюсь отвечать на подобные вопросы.

— Так это асфиксия?

— Нет. Не асфиксия.

— Тогда что же?

— Алкалоидное отравление.

— Какое?

— Передозировка героина, если быть совсем уж точным. Значительная передозировка. Намного больше смертельной дозы в две десятых грамма. — Соумс помолчал. — Того героина, который получил наш молодой друг Эрнандес, достаточно, чтобы убить — прошу прощения за грубое сравнение, мистер Клинг, — быка.

Глава 5

Дел было невпроворот.

Питеру Бернсу казалось, что дел всегда больше, чем времени и сил, и он часто жалел, что у него не две головы и не четыре руки. С одной стороны, он понимал, что нечто подобное может быть во всякой профессии, а с другой стороны, не очень-то считаясь с логикой, убеждал себя, что таких крысиных бегов, как в полиции, нигде больше нет.

Лейтенант Питер Бернс командовал детективами, которые считали 87-й участок своим домом. В каком-то смысле это и был их дом — примерно в том, в каком ржавое десантное судно на Филиппинах в конце концов становится домом для моряка из Детройта.

Здание, в котором помещался полицейский участок, очень уютным не назовешь. Вы не нашли бы в нем каких-то особых ситцевых занавесок, ни уютной кухни, ни современного мусоропровода, ни удобных стульев, ни собаки по кличке Рекс, которая влетает в гостиную с домашними тапочками в зубах. Его холодный каменный фасад выходил на Гровер-парк, по которому на юге проходила граница участка. Войдя в подъезд, вы попадали в квадратное помещение с голым деревянным полом и барьером, похожим на те, что ставят в суде. На барьере стояла строгая табличка:

«За барьер не заходить». Вошедшего встречал дежурный лейтенант или дежурный сержант, оба вежливые, энергичные и очень внимательные.

На первом этаже находились также камеры предварительного заключения, а на втором, за затянутыми сеткой окнами (окрестные мальчишки имели обыкновение швырять камни во все, хоть как-то связанное с законом) — раздевалка, канцелярия, следственный отдел и другие разнообразные клетушки, среди которых упоминания заслуживают мужской туалет (с писсуарами) и кабинет лейтенанта Бернса (без таковых).

Лейтенант любил свой кабинет. Он занимал его уже много лет и привык уважать это помещение, как садовник уважает старую истрепанную перчатку, которой для прополки пользуются невесть сколько. В таком участке, как 87-й, сорняки разрастались иногда слишком уж буйно, и в такие моменты Бернс жалел, что у него нет еще одной головы и лишней пары рук.

День Благодарения прошел трудно, а наступающее Рождество обещало быть еще хуже. Казалось, что каждый приближающийся праздник жители участка Бернса старались отметить многочисленными преступлениями. Поножовщиной в Гровер-парке никого не удивишь, но с приближением праздников его зеленые лужайки то и дело окрашивались кровью. За прошедшую неделю в парке было зарегистрировано шестнадцать драк с поножовщиной.

Из любимых занятий жителей участка следует назвать скупку и продажу краденого на Калвер-авеню. Там можно было купить все — от старой африканской маски до новейшего взбивателя яичных белков — если, конечно, прийти вовремя и с деньгами. И это несмотря на то, что закон считал скупку краденого мелким (если стоимость товаров меньше сотни долларов) и даже тяжким (если свыше сотни) преступлением. Закон не смущал профессиональных магазинных воров, которые промышляли днем и торговали ночью. Не смущал он и наркоманов, которые воровали, чтобы купить себе зелье. Не смущал он и тех, кто скупал краденое. В их глазах Калвер-авеню была самым большим в городе магазином уцененных товаров. Закон волновал только полицейских. Особенно он их волновал перед праздниками. В эти дни универмаги были переполнены покупателями, и воры в такой толпе чувствовали себя как рыба в воде. Покупателей ворованного тоже было предостаточно — как-никак всем предстояло делать рождественские подарки, а ничто так не подстегивает вора на новые подвиги, как быстрый сбыт. В этом году все, похоже, решили сделать рождественские покупки заблаговременно, так что Бернс и его ребята без работы не сидели.

Проститутки с Улицы шлюх тоже без работы не сидели. Что заставляло мужчин искать в Рождество экзотических развлечений, Бернс не мог понять. Во всяком случае, Улица Шлюх была для этого подходящим местом, и ночные вылазки очень часто кончались тем, что любителей приключений избивали и обворовывали в темных переулках.

В предпраздничные дни и пьяных становилось больше. Что, черт возьми, мужчина не может промочить глотку в праздники? Конечно, может, закон не запрещает. Но пьянство слишком часто ведет к вспыльчивости, и не каждый может совладать с собой.

Так что же, мужчинам нельзя и подраться в праздник?

Конечно, можно.

Но когда пьянство приводит к мордобою, раздается полицейский свисток.

А от полицейских свистков у Бернса начинала болеть голова. Он любил музыку, но считал свисток очень скучным инструментом.

Бернс был религиозным человеком, и он благодарил Бога, что Рождество празднуется только раз в году. Ибо на Рождество шпаны в следственном отделе становилось заметно больше. Бог свидетель, что недостатка в ней никогда не было! Бернс не любил шпану.

Нечестность он воспринимал как личное оскорбление. Он зарабатывал деньги с двенадцати лет, и тот, кто считал работу глупым способом прокормить себя, не понял бы его. Бернс любил работать. Даже когда работы было много, когда от нее начинала болеть голова, когда приходилось расследовать самоубийство или убийство наркомана, Бернс все равно любил ее.

Зазвонил телефон. Бернс поморщился, потом поднял трубку и произнес:

— Бернс слушает.

Дежурный сержант, сидящий на пульте внизу, сказал:

— Ваша жена, лейтенант.

— Соединяй, — ответил Бернс угрюмо.

Он ждал. Вскоре послышался голос его жены Харриет:

— Питер?

— Да, Харриет.

Интересно, подумал он, почему женщины всегда называют меня Питер, а мужчины — Пит?

— Ты очень занят?

— Да, дорогая, дел невпроворот. Но минуту найду. Что случилось?

— Мясо, — сказала она.

— Что стряслось с мясом?

— Скажи, ведь я заказывала восемь фунтов мяса?

— Вроде бы. Ну и что?

— Так заказывала или нет, Питер? Ты помнишь, мы же говорили об этом и прикидывали, сколько нам потребуется. И решили, что нам надо восемь фунтов, верно?

— Да, похоже. Так что тряслось?

— Мясник прислал пять.

— Отошли ему мясо обратно.

— Не могу. Я уже позвонила ему, и он сказал, что очень занят.

— Очень занят? — переспросил Бернс. — Мясник?

— Да.

— А что ему еще делать, как не мясо продавать? Я не понимаю…

— Он, наверное, заменит кусок, если я сама приду. Но он не может прислать сейчас мальчишку-посыльного.

— Так пойди сама, Харриет. В чем проблема?

— Я не могу уйти из дома. Жду бакалейщика.

— Тогда пошли Ларри, — терпеливо сказал Бернс.

— Он еще не пришел из школы.

— Держу пари, что мальчишка станет великим ученым…

— Питер, он репетирует…

— …самым крупным в роду Бернсов. Он пропадает в школе с утра до вечера.

— …репетирует роль в школьном театре, — закончила Харриет.

— Я позвоню директору школы и скажу ему…

— Глупости, — сказала Харриет.

— А мне бы хотелось, чтобы мой сын к ужину приходил домой, — раздраженно возразил Бернс.

— Питер, — сказала Харриет, — давай не будем сейчас спорить о Ларри и его времяпровождении. Я не знаю, что мне делать с мясом.

— А я почем знаю, черт возьми? Может, ты хочешь, чтобы я послал к мяснику патрульную машину?

— Не говори глупостей, Питер.

— А что тогда? Мясник, насколько я понимаю, ничего предосудительного не совершал.

— Он совершил оплошность, — спокойно заметила Харриет.

Бернс засмеялся.

— Ты слишком умна, женщина.

— Да, — с готовностью признала Харриет. — А что делать с мясом?

— Может, нам хватит и пяти фунтов? Мне кажется, что пятью фунтами можно накормить всю американскую полицию.

— Твой брат Луи обещал приехать, — напомнила ему Харриет.

— О! — Бернс представил своего гороподобного родственника. — Да, нам нужны будут все восемь фунтов. — Он помолчал, обдумывая положение. — А почему бы тебе не позвонить бакалейщику и не попросить его отложить доставку на час-другой? Тогда ты успеешь добраться до мясника и устроить настоящий ирландский дебош. Как тебе это нравится?

— Нравится, — сказала Харриет. — Ты умнее, чем может показаться.

— Я закончил школу с бронзовой медалью, — парировал Бернс.

— Знаю. Я до сих пор ношу ее.

— Значит, проблема с мясом решена?

— Да, спасибо.

— Не за что, — сказал Бернс. — Кстати, о Ларри.

— Извини, мне уже надо бежать к мяснику. Ты поздно придешь?

— Возможно. Дел невпроворот, дорогая.

— Ладно, не буду больше тебя задерживать. Пока, дорогой.

— Пока, — сказал Бернс и повесил трубку. Он иногда с удивлением думал о Харриет. По всем меркам, она была очень умной женщиной. С бухгалтерским умением вела хозяйство, мирилась с участью жены полицейского, который почти не бывал дома, и практически одна воспитывала сына. А Лари, несмотря на странную для Бернсов любовь к драматургии, был неплохим парнем. Да, Харриет и хозяйка умелая, и в постели почти всегда хороша.

Но, с другой стороны, ее мог привести в замешательство случай вроде этой пустяковой заминки с мясом. Нет, женщин Бернсу никогда не понять. Тяжело вздохнув, он вернулся к своей работе. Когда в дверь постучали, он читал отчет Кареллы о мальчишке-покойнике.

— Войдите, — сказал Бернс.

Открылась дверь. Вошел Хэл Уиллис. Он был очень маленького роста и по сравнению с другими детективами участка выглядел жокеем. У него были веселые карие глаза и живое лицо. Хэл Уиллис неплохо владел приемами дзюдо, и это помогло ему задержать немало грабителей.

— Что там, Хэл? — спросил Бернс.

— Какой-то странный тип звонит, — сказал Уиллис.

— Что в нем странного?

— Дежурный сержант переключил его на меня. Но этот тип хочет говорить только с вами.

— Как его зовут?

— В том-то и дело. Он отказывается назвать себя.

— Скажи ему, чтоб убирался к черту, — посоветовал Бернс.

— Лейтенант, он говорит, что это связано с делом Эрнандеса.

— Вот как?

— Да.

Бернс задумался на мгновение.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Пусть его соединят со мной.

Глава 6

Особых теорий на этот счет Стив Карелла не строил.

Просто ситуация казалась ему мерзостной.

Анибала Эрнандеса нашли мертвым в два часа ночи 18 декабря. Это случилось в понедельник, а сейчас была среда, середина дня — и ситуация складывалась совершенно мерзостная.

Судебно-медицинский эксперт сообщил, что Эрнандес умер от слишком большой дозы героина — с наркоманами это частенько случается. На шприце, лежавшем рядом с Эрнандесом, были найдены отпечатки пальцев, которые сейчас сравнивались с отпечатками покойника.

Карелла был абсолютно убежден, что отпечатки не совпадут. Кто-то обвязал веревкой шею Эрнандеса уже после его смерти, и Карелла готов был держать пари, что тот же человек вколол Анибалу смертельную дозу героина.

И здесь возникало несколько проблем. В совокупности они и придавали ситуации мерзостный характер.

Предположим, что кто-то желал смерти Эрнандеса — а это вполне вероятно — и что шприц с героином использован в качестве орудия убийства. Почему тогда это орудие оставили на месте преступления?

И зачем тогда расставлять самому себе ловушку, пытаясь инсценировать повешение?

Такие вот размышления тревожили детектива Стива Кареллу.

Он, конечно, знал, что в запутанном мире наркоманов могут появиться тысячи мотивов для убийства. Он также знал, что человек, не знакомый с судебной медициной, может попытаться по наивности выдать отравление за повешение. Но он знал и то, что любой мальчишка в США воспитан на Легенде об Отпечатках Пальцев. Хочешь совершить преступление безнаказанно, малыш? Тогда сотри отпечатки пальцев. Но здесь и не пытались стереть. Четкие и ясные, они словно ждали исследования. И зачем было оставлять шприц, если пытаешься инсценировать повешение? Только идиот не догадается, что шприц и смертельная доза наркотика связаны между собой. Полиция мимо этого не пройдет.

Мерзкая ситуация.

Мерзопакостная.

У Кареллы было хорошее чутье и хороший ум.

Он слонялся по участку, прикидывая, с чего начать, поскольку знал, что для сыщика лучший способ сэкономить время — это не ошибиться в самом начале. Хотя мысли его были заняты Эрнандесом, он никогда не забывал, что его наипервейшая обязанность — следить за соблюдением закона двадцать четыре часа в сутки и триста шестьдесят пять дней в году.

Заметив автомашину, стоящую у обочины около Гровер-парка, Карелла бросил на нее быстрый взгляд. Если бы он был обычным жителем города, вышедшим на дневную прогулку, то он бы этим и ограничился. Но Карелла был полицейским, и поэтому он посмотрел на машину еще раз.

Со второго взгляда он определил, что перед ним был серый седан марки «плимут» 1939 года выпуска с номерным знаком 42-1731. Задний бампер справа помят, на заднем сиденье — двое людей, оба мужчины, оба молодые. Наличие двух молодых людей на заднем сиденье предполагает отсутствие водителя. Чего или кого ждут эти сопляки в машине у Гровер-парка?

В этот миг он забыл про Анибала Эрнандеса. Карелла прошел мимо машины неслышным шагом. Молодым людям было не больше двадцати одного. Они смотрели на проходящего мимо Кареллу. Они смотрели на него очень внимательно. Карелла не повернул головы, хотя ему и хотелось еще раз взглянуть на машину. Он продолжал медленно идти по улице, пока не открыл дверь в ателье Макса Коэна.

Круглолицый человек с венчиком седых волос вокруг аккуратной лысины взглянул на входящего Кареллу и сказал:

— Привет, Стив, что нового?

— Что может быть нового? — произнес Стив, снимая с себя коричневый плащ.

Макс не без удивления наблюдал за ним.

— Что-нибудь зашить? — спросил он.

— Нет. Я хочу взять у тебя на время пальто. Как насчет вот того терракотового на вешалке? Оно мне будет впору?

— Взять у меня пальто?

— Я спешу, Макс. Скоро верну. Я пасу кое-кого.

В голосе Кареллы слышалось нетерпение. Макс отложил иглу и подошел к вешалке с одеждой.

— Не испачкай, пожалуйста, — попросил он. — Я уже его отгладил.

— Не беспокойся, — пообещал Карелла. Он надел пальто и вышел на улицу. Машина все еще стояла на обочине у парка, молодые люди по-прежнему сидели на заднем сиденье. Карелла встал у фонаря на противоположной стороне улицы так, чтобы его не было видно, и начал терпеливо наблюдать.

Через пять минут появился третий парнишка. Он быстро вышел из парка и прямиком направился к машине. Карелла отлепился от фонарного столба и стал переходить улицу. Третий парень, на замечая его, подошел к машине, открыл дверцу и сел на водительское место. Мгновение спустя Карелла распахнул противоположную дверцу.

— Эй, ты чего? — сказал водитель.

Карелла сунул голову в машину. Пальто его было расстегнуто, и рукоятка револьвера находилась совсем рядом с правой рукой.

— Не двигаться, — тихо приказал он.

Парни на заднем сиденье обменялись быстрыми испуганными взглядами.

— Послушайте, вы не имеете права… — начал водитель.

— Не шуми, — прервал его Карелла. — Что ты делал в парке?

— Где?

— В парке. С кем ты там встречался?

— Я? Ни с кем. Просто гулял.

— Где гулял?

— Тут, поблизости.

— Зачем?

— Просто захотелось погулять.

— А почему же твои дружки не пошли с тобой гулять?

— Им не хотелось.

— А почему ты отвечаешь на мои вопросы? — выпалил Карелла.

— Что?

— Почему ты отвечаешь мне, черт возьми? Откуда ты знаешь, что я полицейский?

— Я… я догадался.

— Ты что, боишься полиции?

— Я? Нет, я просто пошел прогуляться…

— А ну выверни карманы!

— Зачем?

— Затем, что я сказал! — заорал Карелла.

— Он нас простудит, — сказал один из парней на заднем сиденье.

— Заткнись! — огрызнулся водитель, не поворачивая головы.

— Я жду! — рявкнул Карелла.

Водитель медленно и осторожно стал шарить в карманах. Он положил на сиденье пачку сигарет, а поверх нее бумажник, расческу и связку ключей.

— Обожди, — сказал Карелла.

Он осторожно отодвинул пачку сигарет указательным пальцем. Под сигаретами оказался маленький конвертик. Карелла взял его, открыл, высыпал на ладонь немного белой пудры и попробовал ее языком. Парни молча наблюдали за ним.

— Героин, — сказал Карелла. — Где взял?

Водитель молчал.

— Купил в парке?

— Нашел, — ответил водитель.

— Ври больше! Где купил?

— Говорят вам, нашел.

— Послушай, ты сам себя подводишь под статью о хранении наркотиков. Не важно, нашел ты героин или получил его по наследству. Но ты можешь помочь себе, если укажешь толкача.

— Нас в это дело не вмешивайте, — сказали парни на заднем сиденье. — У нас никаких наркотиков нет. Обыщите нас. Обыщите.

— Я задерживаю всех троих по подозрению в хранении наркотиков. Где вы их взяли?

— Я нашел, — повторил водитель.

— Ладно, умник, — согласился Карелла, — нашел так нашел. У тебя есть права на вождение машины?

— Конечно, есть.

— Тогда поехали.

— Куда?

— А ты угадай, — ответил Карелла. Он сел на сиденье и с шумом захлопнул дверцу.

* * *

Больше всего Роджер Хэвиленд любил допрашивать подозреваемых, особенно в одиночку. Роджер Хэвиленд был самым крупным детективом в отделе и, без сомнения, самым гадким сукиным сыном. Хотя за паршивое отношение к шпане его особо упрекать нельзя. Однажды, когда он пытался разнять дерущихся на улице, ему сломали руку в четырех местах. До этого Хэвиленд был довольно мягким полицейским, но множественный перелом и неправильное срастание, из-за чего снова пришлось ломать руку и совмещать кости, испортили его характер. Из больницы он вышел с вылеченной рукой и с новой философией. Больше Хэвиленда врасплох никто и никогда не застанет. Хэвиленд сначала будет бить, а уж потом задавать вопросы.

Так что больше всего он любил допрашивать подозреваемых, особенно в одиночку, без посторонней помощи. К сожалению, на этот раз, в среду 20 декабря, в комнате допросов вместе с ним находился Карелла.

Парнишка, которого поймали с героином, сидел на стуле, высоко подняв голову и с вызовом глядя на полицейских. Двоих молодых людей, сидевших на заднем сиденье, допрашивали в это же время по отдельности детективы Мейер и Уиллис. Цель допросов состояла в том, чтобы выяснить, у кого они купили наркотик. Попасться с наркотиком — не шутка. За это полагается тридцатидневное заключение. Но главным человеком был толкач. Пожелай детективы 87-го участка арестовать сотню наркоманов в день с тем или иным зельем, это им ничего не стоило бы: достаточно разок-другой прогуляться по улицам. Иметь при себе наркотики или хранить их без разрешения квалифицировалось как мелкое преступление. Нарушитель получал срок на острове Бейли — месяц или около того — и выходил готовым к новым поискам отравы.

Толкач же был в более уязвимом положении. Хранение определенного количества наркотиков законы штата квалифицировали как тяжкое преступление, и количества эти были таковы: четверть унции или более однопроцентных смесей героина, морфия или кокаина; две унции или более других наркотиков.

За это уже полагалось тюремное заключение от одного до десяти лет. А владение двумя или более унциями смесей, содержащих три или более процентов героина, морфия или кокаина, или же шестнадцатью или более унциями других наркотиков составляло, согласно закону, неопровержимое доказательство намерения продать.

Быть наркоманом — еще не преступление, но держать наркотики и средства для их использования — это уже преступление.

У парня, пойманного в Гровер-парке, была при себе одна шестнадцатая унция героина, что обошлось ему примерно в пять долларов. Мелкая рыбешка. Полицейских 87-го участка интересовал тот, кто продал ему героин.

— Как тебя зовут? — спросил Хэвиленд парня.

— Эрнест, — ответил парнишка. Он был высокий и тощий с копной светлых волос, которые непослушно свисали на лоб.

— Эрнест, а дальше?

— Эрнест Хемингуэй.

Хэвиленд взглянул на Кареллу и снова повернулся к парню.

— Ладно, морда, — сказал он, — попробуем еще раз. Как тебя зовут?

— Эрнест Хемингуэй.

— У меня нет времени на вонючих умников! — заорал Хэвиленд.

— Что с вами? — сказал парень. — Вы спросили мое имя, и я…

— Если ты не хочешь, чтобы я выбил тебе все зубы, отвечай правду. Как тебя зовут?

— Эрнест Хемингуэй. Послушайте, я…

Хэвиленд влепил парнишке оплеуху. Голова парня качнулась в сторону. Хэвиленд замахнулся еще раз, но Карелла остановил его.

— Оставь, Роджер, — сказал Карелла. — Его действительно так зовут. Я видел его водительские права.

— Эрнест Хемингуэй? — спросил недоверчиво Хэвиленд.

— А что в этом плохого? — удивился Хемингуэй. — Что вас так разбирает?

— Есть такой парень, — объяснил Карелла. — Писатель. Его тоже зовут Эрнест Хемингуэй.

— Да? — Хемингуэй помолчал, а потом задумчиво добавил: — А я могу подать на него в суд?

— Сомневаюсь, — сказал Карелла сухо. — Кто продал тебе героин?

— Ваш друг писатель, — ответил ухмыляясь Хемингуэй.

— Хочешь быть остряком, — заметил Хэвиленд. — Я люблю остряков. Ты, парень, еще пожалеешь, что тебя мать на свет родила.

— Послушай, — сказал Карелла, — не усложняй себе жизнь. Ты получишь тридцать или девяносто дней, все зависит от того, насколько откровенным ты будешь с нами. Кто знает, может, тебе еще дадут срок условно.

— Обещаете?

— Я не могу обещать. Срок — это дело судьи. Но если он узнает, что ты вывел нас на толкача, это может настроить его на мирный лад.

— Я что, похож на стукача?

— Нет, — ответил Хэвиленд. — Большинство стукачей выглядят гораздо лучше.

— Кем было это бревно, до того как стало полицейским? — спросил Хемингуэй. — Телевизионным комиком?

Хэвиленд улыбнулся и ударил Хемингуэя по губам.

— Не распускай руки, — остановил его Карелла.

— Я не собираюсь слушать оскорбления от каждого дерьмового наркомана. Я не собираюсь…

— Не распускай свои чертовы руки! — сказал Карелла, на сей раз громче. — Если руки чешутся, отправляйся в спортзал.

— Послушай, я…

— Так что ты решил, парень? — обратился Карелла к Хемингуэю.

— Кого ты из себя строишь, Карелла? — поинтересовался Хэвиленд.

— А ты кого из себя строишь, Хэвиленд? Если не хочешь допрашивать как полагается, убирайся ко всем чертям. Это мой подследственный.

— Ты, может быть, боишься, что я башку ему разобью?

— Я не предоставлю тебе такой возможности, — ответил Карелла и снова повернулся к Хемингуэю. — Ну, так как, сынок?

— Нечего меня на крючок ловить, гнида. Я выдам толкача, а мне все равно дадут на полную катушку.

— Может, ты хочешь, чтобы мы сказали, что нашли у тебя четверть унции, а не шестнадцатую? — предположил Хэвиленд.

— Ты не можешь сделать этого, трепло, — сказал Хемингуэй.

— Мы сегодня конфисковали столько наркотиков, что ими пароход загрузить можно, — соврал Хэвиленд. — Кто узнает, сколько у тебя действительно было?

— Вы знаете, что у меня была только шестнадцатая, — возразил Хемингуэй дрогнувшим голосом.

— Верно, но кто, кроме нас, это знает? За четверть унции ты можешь получить десять лет, парень. Да прибавь еще к этому намерение продать наркотики дружкам.

— Кто хотел продать? Я же только что сам купил! И там была шестнадцатая, а не четверть!

— Да, — согласился Хэвиленд. — Мне очень жаль, но об этом знаем только мы. Так как зовут толкача?

Хемингуэй молча думал.

— Хранение четверти унции с намерением продать, — сказал Хэвиленд Карелле. — Давай состряпаем дельце, Стив.

— Эй, подождите, — попросил Хемингуэй. — Вы что, действительно собираетесь меня вот так в тюрьму отправить?

— А почему бы и нет? — удивился Хэвиленд. — Ты что, мой родственник, что ли?

— А может… — Хемингуэй поперхнулся. — А может…

— Толкач, — сказал Карелла.

— Парень, которого зовут Болто.

— Это имя или фамилия?

— Не знаю.

— Как ты с ним связывался?

— Я сегодня его впервые видел, — сказал Хемингуэй. — Первый раз покупал у него товар.

— Так, ясно, — проговорил Хэвиленд.

— Не думайте, я вам мозги не пудрю, — продолжал Хемингуэй. — Я раньше покупал у другого парня. Место встречи было в парке, возле клетки со львами. Там я и покупал. Прихожу сегодня на обычное место и вижу совсем другую рожу. Он говорит, что его зовут Болто и что товар у него хороший. Ладно, рискнул. А тут полиция.

— А что это за двое парней, которые сидели в машине сзади?

— Новички. Колются подкожно. Пошлите их подальше. Они и так уже в штаны наложили.

— Ты в первый раз попался? — спросил Карелла.

— Да.

— Сколько времени сидишь на игле?

— Лет восемь.

— Внутривенно?

Хемингуэй взглянул на Кареллу.

— А что, есть другой способ?

— Значит, Болто? — спросил Хэвиленд.

— Да. Слушайте, я могу где-нибудь дозу получить? Меня начинает ломать, понимаете?

— Мистер, — с издевкой сказал Хэвиленд, — считайте, что вас уже излечили.

— Что?

— Там, куда тебя отправят, встреч у клеток со львами не устраивают.

— Вы вроде бы сказали, что мне могут дать условный срок.

— Могут. А ты ждешь, что до той поры мы будем снабжать тебя наркотиками?

— Нет, но я думал… Есть у вас врач?

— У кого ты покупал товар? — спросил Карелла.

— Что вы имеете в виду?

— Около клетки со львами. Ты сказал, что Болто появился только сегодня. Кто продавал тебе раньше?

— А, вот что. Да, конечно. Слушайте, а нельзя уговорить врача вколоть мне дозу? А то я заблюю вам весь пол.

— Половая тряпка у нас найдется, — успокоил его Хэвиленд.

— Кто тот, прежний толкач? — снова спросил Карелла.

Хемингуэй устало вздохнул.

— Аннабелль.

— Шлюха? — спросил Хэвиленд.

— Нет, мальчишка. Испанец. Аннабелль. Это испанское имя.

— Анибал? — спросил Карелла с нетерпением.

— Да.

— Анибал, а дальше?

— Фернандес, Эрнандес, Гомес? Кто этих испанцев разберет. Для меня они все на одно лицо.

— Может, Анибал Эрнандес?

— Да, кажется. Звучит не хуже других. Послушайте, дайте мне дозу, а то я сейчас начну блевать.

— Валяй, — сказал Хэвиленд. — Не стесняйся.

Хемингуэй снова тяжело вздохнул, нахмурился, потом поднял голову и спросил:

— А что, действительно есть такой писатель Эрнест Хемингуэй?

Глава 7

Лабораторный отчет об исследовании веревки и данные об отпечатках пальцев пришли одновременно в тот же день ближе к вечеру. В каждом из них Кареллу удивила только одна вещь.

Его совсем не удивило, что анализ веревки, которой была обвязана шея Эрнандеса, совершенно исключал, что мальчишка мог повеситься сам. Если бы Эрнандес повесился, то сначала привязал бы один конец веревки к оконной решетке, потом обвязал другой вокруг шеи, а уж затем натянул ее, наклонившись, и перекрыл бы доступ кислорода.

Но деформация волокон веревки, соприкасавшихся с металлическими прутьями, свидетельствовала о том, что тело тянули вверх. Проще говоря, веревку сначала привязали к шее Эрнандеса, а затем свободный конец продели через прутья решетки и тянули до тех пор, пока тело не приняло наклонное положение. Эрнандес мог убить себя чересчур большой дозой героина, но повеситься он никак не мог.

Отпечатки пальцев, найденные на шприце, полностью исключали возможность самоубийства, и это тоже не удивило Кареллу. Ни один из отпечатков — а там их, ясных и четких, было много, и все они принадлежали одному человеку — не совпадал с отпечатками пальцев Анибала Эрнандеса. Если он и пользовался шприцем, то тщательно вытер его, прежде чем передал неустановленному лицу.

Удивило Кареллу это самое неустановленное лицо. Местное бюро учета правонарушителей в своей картотеке его отпечатков не нашло. Тот, кто пользовался шприцем и, по предположению, впрыснул героин Эрнандесу, к уголовной ответственности раньше не привлекался. Хотя данные от ФБР еще не поступили, Карелла расстроился. В глубине души он надеялся, что на того, кто вколол Эрнандесу смертельную дозу героина, есть полицейское досье.

Он размышлял о своем разочаровании, когда в двери показалась голова лейтенанта Бернса.

— Стив, — позвал лейтенант. — Зайди ко мне на минутку.

— Да, сэр, — сказал Карелла.

Он встал и направился к кабинету Бернса. Лейтенант не произнес ни слова, пока Карелла не закрыл за собой дверь.

— Плохие новости? — спросил он наконец.

— Что, сэр?

— С отпечатками пальцев не получилось?

— Да. А я, честно говоря, надеялся.

— Я тоже, — сказал Бернс.

Двое мужчин задумчиво смотрели друг на друга.

— У тебя есть копия?

— Отпечатков?

— Да.

— Есть.

— Дай ее мне.

— Мы уже проверили. Я имею в виду, мы не могли…

— Знаю, Стив. У меня просто появилась идея, над которой я хочу поработать.

— По делу Эрнандеса?

— И по нему тоже.

— Может, обсудим?

— Нет, Стив. — Он помолчал. — Пока нет.

— Понятно, — сказал Карелла. — Готов передать отпечатки в любое время.

— Дай их мне, Стив, прежде чем уйдешь, хорошо?

— Обязательно, — сказал Карелла. — Это все?

— Да, все. Можешь идти. Ты, наверное, домой торопишься. — Он опять помолчал. — Как жена?

— Прекрасно, — ответил Карелла.

— Это хорошо. Важно, когда… — Бернс покачал головой, фраза осталась незаконченней. — Иди, Стив, не хочу тебя задерживать.

* * *

Домой Карелла пришел мрачный. Тедди встретила его у двери, он поцеловал ее небрежно, совсем не так, как полагается целовать молодую жену. Она взглянула на него с любопытством, повела в гостиную, где его уже ждали напитки, затем, почувствовав его настроение, ушла на кухню. Когда она подавала ужин, Карелла молчал.

И поскольку Тедди была глухонемая, в кухне повисла гробовая тишина. Тедди то и дело бросала на него взгляды, пытаясь понять, не обидела ли чем. Наконец она протянула руку через стол и дотронулась до его руки, ее широко открытые глаза — карие глаза на овальном лице — с мольбой смотрели на него.

— Нет, ничего серьезного, — мягко сказал Карелла. Но ее глаза продолжали задавать вопросы. Она склонила голову набок, ее короткие иссиня-черные волосы четко выделялись на фоне белой стены.

— Да все это дело… — признался он.

Она кивнула, обрадовавшись, что он недоволен работой, а не женой.

— Ну, зачем, зачем оставлять четкие отпечатки пальцев на орудии убийства, а потом бросать это орудие там, где его найдет самый безмозглый полицейский?

Тедди с сочувствием пожала плечами.

— И зачем после этого инсценировать повешение? Может, убийца думает, что имеет дело с недоносками?

Он раздраженно помотал головой. Тедди отодвинула свой стул, обошла стол и села мужу на колени. Взяла его руку и положила себе на талию, потом свилась калачиком и поцеловала его в шею.

— Перестань, — сказал он, а затем, чтобы увидеть ее лицо, взял ее за волосы и нежно отодвинул от себя, повторяя: — Перестань. Как я могу размышлять об этом деле, когда ты меня целуешь?

Тедди выразительно кивнула, демонстрируя ему, что понимает его резоны.

— Ты чертовка, — сказал Карелла с улыбкой. — Ты меня с ума сведешь. Вот скажи…

Тедди поцеловала его в губы. Карелла осторожно отстранился.

— Вот скажи, ты оставила бы…

Она поцеловала его еще раз, на этот раз он помедлил, прежде чем отстранить ее.

— …шприц с отпечатками пальцев на м-м-м-м-м-м…

Ее лицо было рядом, он видел блеск ее глаз и припухлость губ, когда она чуть отодвинулась.

— О Боже, что ты делаешь, женщина?

Она встала, взяла его за руку и потянула из кухни. Карелла пытался возразить:

— Посуда. Нам надо…

Она в ответ взмахнула юбкой так, как это делают танцовщицы канкана. В гостиной Тедди протянула ему листок бумаги, аккуратно сложенный пополам.

— Оказывается, ты хочешь, чтобы я письма читал, — сказал Карелла. — А сначала мне показалось, будто меня соблазняют.

Тедди нетерпеливо показала на бумагу. Карелла развернул листок. На нем было четыре машинописных четверостишия. Называлось все это «Ода Стиву».

— Мне? Она кивнула.

— Так вот чем ты занимаешься весь день, вместо того чтобы за домом следить.

Она снова ткнула указательным пальцем в бумагу.

Ода Стиву

Люблю тебя,

Люблю всегда,

Хочу быть там,

Где ты, всегда.

Где ты, там я.

Где я, там ты.

Умру вдруг я,

Умрешь и ты.

Так вот, мой друг,

Люблю тебя

И за тобой

Пойду всегда.

Придешь ли ты,

Приду и я.

Начнешь ли ты,

Начну и я.

— С рифмой у тебя не все в порядке, — сказал Карелла.

Тедди скорчила гримасу.

— А кроме того, в последнем куплете мне видятся сексуальные намеки, — добавил Карелла.

Тедди взмахнула рукой, невинно пожала плечиками и прошествовала зазывно в спальню, преувеличенно покачивая бедрами.

Карелла ухмыльнулся, сложил листок бумаги и спрятал его в бумажник. Подошел к двери спальни и оперся о косяк.

— Знаешь, — сказал он, — стихи тебе писать необязательно.

Тедди пристально смотрела на него. Он тоже не отводил от нее взгляда, потом вдруг подумал, а зачем это понадобилась Бернсу копия отпечатков пальцев, и наконец произнес хрипло:

— Тебе достаточно попросить.

* * *

Бернсу очень хотелось задать вопрос.

Ложь, как он видел, была двойной, и, как только он спросит, все выяснится. Вот почему он сидел в автомобиле и ждал. Чтобы спросить, надо найти того, к кому обращен вопрос. Надо найти, загнать в угол и сказать: «Слушай, это верно, что…»

А может, не так?

Но как же, будь он проклят, как это получается, что человек, честно проживший всю жизнь, вдруг попадает в такую переделку? Нет, нет, черт возьми, это была ложь. Глупая ложь, кому-то просто надо было списать убийство на… а что, если это не ложь?

Предположим, что первая часть лжи соответствует действительности, одна только первая часть, что тогда? Тогда, тогда, тогда что-то надо делать. Что? Что я скажу, если первая часть лжи окажется правдой? Как с этим быть? И первой части достаточно. Вполне достаточно, чтобы сойти с ума, если хотя бы первая часть верна, если она верна, нет, нет, это невозможно!

А вдруг правда? Попробуй посмотреть правде в глаза, попробуй представить, что, по крайней мере, первая часть соответствует действительности, и веди свои рассуждения от этой точки.

А если правдой окажется и вторая часть, если она станет известна, сколько несчастий это принесет? И не только самому Бернсу, но и Харриет. Боже, почему должна страдать Харриет, невинная Харриет, и каково это будет для следственного отдела, о Боже, пусть это окажется неправдой, гнусной ложью мерзкого подонка.

Он сидел в машине и ждал, он был уверен, что узнает его, как только тот выйдет из здания. Здание находилось в районе Калмз-Пойнт, где жил Бернс, вокруг были лужайки и деревья, сейчас голые их корни цеплялись за мерзлую землю, стволы у основания присыпаны снежком. В здании горел свет, янтарный свет казался теплым на фоне холодного зимнего неба. Бернс смотрел на освещенные окна и думал.

Бернс был плотным человеком с массивной головой и очень короткой шеей. Его маленькие голубые глаза замечали почти все, смуглое обветренное лицо было испещрено морщинками. Голова его все время была втянута в плечи, словно он от кого-то прятался. Он сидел в машине, наблюдая за паром собственного дыхания, потом потянулся вытереть перчаткой лобовое стекло и в этот момент увидел, как из здания выходят молодые люди.

Послышался смех. Парень слепил снежок и бросил его в девушку, она завизжала. Парень побежал за ней, и оба скрылись в темноте. Бернс высматривал знакомую фигуру. Люди продолжали выходить из здания. Их было слишком много, чтобы уследить за всеми издалека. Бернс поспешно вышел из машины. Лицо обожгло холодом. Он еще глубже втянул голову в плечи и зашагал к зданию.

— Здравствуйте, мистер Бернс, — сказал какой-то паренек. Бернс кивнул, вглядываясь в лица идущих мимо молодых людей. И вдруг, будто закрыли шлюз, поток иссяк. Он обернулся, глядя вслед уходящим, глубоко вздохнул и начал подниматься по ступенькам крыльца в Дом, на фронтоне которого были высечены слова: Калмз-Пойнтская средняя школа.

Он не был здесь со времени… сколько же лет? Бернс покачал головой. Надо быть внимательнее, подумал он. Присматриваться к таким вещам. Но как можно подозревать в таком человеке и как такое можно предотвратить, если все это правда? Харриет, Харриет, куда же ты смотрела?

В зрительном зале, предположил он. Вот, наверное, где они. Если кто-то остался, то они должны быть в зрительном зале. В школе было тихо, классы закрыты на ночь, его шаги по мраморной парадной лестнице гулко разносились по зданию. Зрительный зал он нашел по наитию и улыбнулся про себя, в конце концов, он не такой уж плохой детектив. Боже, какое это все имеет отношение к полицейскому участку?

Он открыл дверь. В дальнем конце зала, у пианино, стояла женщина. Бернс расправил плечи и зашагал по длинному проходу в центре зала. Кроме женщины, в этом большом помещении с высокими потолками не было ни души. Она вопросительно смотрела на приближающегося Бернса. Статная сорокалетняя женщина, волосы уложены узлом на затылке, на приятном милом лице выделялись большие карие глаза.

— Слушаю вас, — сказала она немного неестественным голосом, заметно волнуясь. — Могу я вам чем-нибудь помочь?

— Думаю, что сможете, — произнес Бернс, изобразив на лице радушную улыбку. — Это здесь старшеклассники репетируют пьесу?

— Здесь, — ответила женщина. — Меня зовут мисс Керри. Я ставлю спектакль.

— Здравствуйте, мисс Керри, — сказал Бернс. — Рад познакомиться с вами.

Он неожиданно почувствовал себя неловко. Его миссия была тайной и не предполагала обмен любезностями со школьной учительницей.

— Молодые люди уже ушли? — спросил он.

— Да, — ответила мисс Керри с улыбкой.

— Я думал, раз уж я оказался поблизости, то почему бы не заехать и не подвезти сына домой? Он играет в вашей пьесе. — Бернс вымучил еще одну улыбку. — Только о ней и говорит дома.

— Ах, вот как? — сказала довольная мисс Керри.

— Да. Но я что-то не видел его на улице, когда они все выходили. Я подумал, может, вы… — он бросил взгляд на затемненную пустую сцену, — …оставили его поработать… — он подыскивал слова, — …над какой-то сценкой или еще чего.

— Вы, наверное, разминулись с ним, — сказала мисс Керри. — И актеры, и постановочная группа, все ушли несколько минут тому назад.

— Все? — спросил Бернс. — И Ларри тоже?

— Ларри? — Мисс Керри на мгновение нахмурилась. — Ах да, Ларри. Конечно. Он ушел вместе с остальными.

Бернс почувствовал невероятное облегчение. Во всяком случае, отсутствие сына по вечерам связано с пьесой. По крайней мере, в этом он не лгал. Лицо Бернса расплылось в счастливой улыбке.

— Что ж, — сказал он. — Простите за беспокойство.

— Не за что. Это вы меня простите, что я не сразу вспомнила имя Ларри. Он единственный с таким именем среди моих артистов и играет, должна вам сказать, очень хорошо.

— Рад слышать.

— Да, мистер Шварц, вы можете гордиться своим сыном.

— Конечно. Мне приятно сознавать… — Бернс замолчал. Он долго и пристально смотрел на мисс Керри. — Моего сына зовут Ларри Бернс.

Мисс Керри нахмурилась.

— Ларри Бернс? Простите. Дело в том… Ваш сын не занят в спектакле. Он вам сказал, что участвует в нем? Но он даже не приходил к нам.

— Вот как, — сухо сказал Бернс.

— Надеюсь… Видимо, у мальчика были свои причины, чтобы вы думали, будто он… видите ли… к таким вещам надо относиться осторожно, мистер Бернс. У мальчика наверняка были свои причины.

— Да, — ответил Бернс печально. — Боюсь, что были.

Он поблагодарил мисс Керри и ушел, оставив её одну в большом пустом зале.

Глава 8

Бернс сидел в гостиной и слушал монотонное тиканье старых напольных часов. Часы всегда успокаивали его, он еще в детстве хотел иметь такие. Он не мог объяснить, почему ему хотелось иметь собственные напольные часы, но однажды они с Харриет поехали за город и остановились у старого сарая, выкрашенного заново в бело-красный цвет, на котором висела вывеска «Предметы старины».

Владелец лавки был тощим блондином с женской походкой, одет он был как помещик — в жилетку и пиджак с кожаными заплатками на рукавах. Он порхал среди редких образцов фарфора и хрусталя, весь трепеща, когда Харриет брала в руки какую-нибудь посудину. Наконец они подошли к старым часам. Их было несколько, одни стоили 573 доллара, это были английские часы, на них были выгравированы имя мастера и дата изготовления. Они внушительно выглядели и прекрасно работали. Другие часы были сделаны в Америке, даты изготовления и имени мастера не имели, кроме того, они нуждались в ремонте — но у них было одно огромное достоинство: они стоили всего двести долларов.

Когда владелец лавки заметил интерес Бернса к более дешевым часам, он тут же обозвал их aficionados[9], язвительно заметив: «Если вам, конечно, нужны простенькие вещи», — и заключил сделку с плохо скрываемым недовольством. Бернс отвез свою покупку домой. Местный ювелир за четырнадцать долларов привел их в порядок. И с тех пор забот с ними у Бернса не было. Они стояли в прихожей и отстукивали минуты глухим монотонным голосом, их тонкие стрелки расположились сейчас на лунном диске циферблата в широкой ухмылке, соответствующей двум часам ночи без десяти.

Теперь в размеренном и четком их дыхании никакого успокоения Бернс не чувствовал. Самое любопытное, что и время почему-то уже не было связано с часами. В их тиканье Бернсу чудилось безнадежное нетерпение: движение стрелок и работа механизма грозили отключением от жизни, взрывом, который оставит Бернса наедине с ожиданием собственного сына. Дом скрипнул.

Раньше он никогда не замечал, как скрипит дом. А теперь вокруг него теснились различные звуки, дом кряхтел, как старый ревматик. Из спальни наверху доносилось глубокое дыхание спящей Харриет, оно мешалось с мертвящим тиканьем часов и хриплыми стонами дома.

И тут Бернс услышал тихий звук, который прозвучал раскатом грома, потому что Бернс ждал его всю ночь, — это был звук ключа в замочной скважине входной двери. В этот момент исчезли все другие звуки. Он сидел, напрягшись в своем кресле, и слушал, как повернулся в замочной скважине ключ, как открылась с небольшим скрипом дверь, впустив в дом зловещий шепот ветра, затем закрылась, плотно войдя в раму, как заскрипели доски в прихожей.

— Ларри? — позвал он.

Его голос проник во все уголки дома. На мгновение наступила полная тишина, и тут Бернс снова услышал тиканье старых часов, покорно стоящих возле стены и наблюдающих идущую мимо жизнь, — так праздный человек стоит на углу, прислонившись к витрине аптеки.

— Папа? — Голос был удивленный, молодой и немного запыхавшийся, голос человека, вошедшего в теплую комнату с холода.

— Я здесь, Ларри, — откликнулся Бернс, и снова наступила тишина, на сей раз рассчитанная и нарушаемая только тиканьем часов.

— Иду, — сказал Ларри, и Бернс услышал, как он прошел по всему дому и остановился перед гостиной. — Ты не против, если я свет включу? — спросил Ларри.

— Включай.

Ларри вошел в комнату, привычно двигаясь в темноте, и включил настольную лампу.

Он был высокий парнишка, намного выше своего отца, рыжеволосый, с длинным и тонким лицом, с отцовским носом и материнскими ясными серыми глазами. Подбородок был слабоват, отметил про себя Бернс, и другим он уже не будет, поздно. На Ларри была спортивная рубашка, брюки и спортивная куртка. Бернс подумал, интересно, где Ларри оставил свой плащ — в прихожей?

— Читаешь? — спросил Ларри. В его голосе уже не осталось ничего детского. Он говорил глубоким грудным голосом, необычным для молодого человека, которому не исполнилось еще и восемнадцати.

— Нет, — сказал Бернс. — Тебя жду.

— О?

Бернс внимательно смотрел на сына, поражаясь, как много может передать простое восклицание «О?».

— Где ты был, Ларри? — спросил Бернс. Он не отрывал взгляда от лица сына, надеясь, что тот не станет лгать. Ложь убьет Бернса, он ее не выдержит.

— В школе, — ответил Ларри, и Бернс принял ложь, причем боль оказалась меньше, чем он ожидал. Неожиданно что-то внутри у него изменилось — он стал чувствовать себя не столько отцом, сколько начальником следственного отдела 87-го участка. Переход произошел быстро и необратимо — сказался многолетний опыт. За считанные секунды Питер Бернс превратился в полицейского, который допрашивает подозреваемого.

— В школе?

— Конечно, папа.

— В Калмз-Пойнтской средней школе? Ты ведь там учишься?

— А ты разве не знаешь, пап?

— Вопросы задаю я.

— Да, в Калмз-Пойнтской.

— Не поздновато ли для школы?

— Ах, вот что тебя беспокоит, — сказал Ларри.

— Почему ты пришел так поздно?

— Ты же знаешь, что мы репетируем.

— Что?

— Пьесу для старшеклассников. Все так серьезно, почти сотню раз повторили.

— Кто еще занят в пьесе?

— Много ребят.

— Кто ее ставит?

— Мисс Керри.

— Когда начинаются репетиции?

— Слушай, что это еще за допрос?

— Когда закончилась репетиция?

— Около часа, наверное. Мы с ребятами зашли еще выпить содовой.

— Репетиция закончилась в половине одиннадцатого, — сказал Бернс спокойно. — Тебя там не было. И в пьесе ты вообще не участвуешь, Ларри. И не участвовал. Где ты был между половиной четвертого и двумя часами ночи?

— Черт возьми! — сказал Ларри.

— Не сквернословь в моем доме.

— Боже, ты говоришь как окружной прокурор.

— Где ты был, Ларри?

— Ладно, в спектакле я не участвую, — признался Ларри. — Я не хотел говорить маме. Меня выгнали после первых же репетиций. Актера из меня не получилось. Видимо…

— Ты плохо играешь и плохо слушаешь. Ты никогда не играл в этой пьесе, Ларри. Я сказал тебе это несколько секунд назад.

— Ну…

— Зачем ты лжешь? Что ты делал все это время?

— Что я делал? — переспросил Ларри. — Послушай, пап, я хочу спать. Если ты не возражаешь, я пойду лягу.

Он уже направился к двери, когда Бернс заорал:

— Я возражаю! Вернись!

Ларри медленно повернулся к отцу.

— Здесь не вонючий полицейский участок, пап, — сказал он. — И не ори на меня, будто я твой лакей.

— Я здесь командую подольше, чем в своем участке, — сурово проговорил Бернс. — Убери свою ухмылку, а то я тебе все зубы повыбью.

У Ларри отвисла челюсть. Наконец он произнес:

— Послушай, пап, я действительно…

Бернс быстро встал со стула. Он подошел к сыну и приказал:

— Вытащи все из карманов.

— Что?

— Вытащи все…

— Подожди минутку, — сказал Ларри взволнованно. — Давай потише. Черт возьми, у тебя что, в полиции работы мало, раз ты дома продолжаешь…

— Замолчи, Ларри. В последний раз говорю.

— Сам замолчи! Я не собираюсь терпеть такого…

Бернс ударил его неожиданно и зло. Он ударил его мозолистой от вечной работы рукой так сильно, что Ларри упал.

— Вставай! — сказал Бернс.

— Только попробуй еще раз ударить меня, — пробормотал Ларри.

— Вставай! — Бернс наклонился, схватил сына за воротник, рывком поднял его на ноги и, подтащив к себе, сквозь зубы спросил: — Ты колешься?

Тишина вползла в комнату, заполнив все углы.

— Ч-ч-что? — спросил Ларри.

— Ты колешься? — повторил Бернс. Теперь он шептал, шепот его хорошо был слышен в тихой комнате, из прихожей доносилось монотонное тиканье.

— Кто тебе сказал? — выдавил из себя Ларри.

— Отвечай.

— Я… я балуюсь немного.

— Садись, — устало сказал Бернс.

— Пап, я…

— Садись, — повторил Бернс. — Пожалуйста.

Ларри сел в кресло. Бернс походил по комнате, остановился напротив сына и спросил:

— Насколько это серьезно?

— Не очень.

— Героин?

— Да.

— Давно?

— Около четырех месяцев.

— Нюхаешь?

— Нет. Нет.

— Подкожные инъекции?

— Пап, я…

— Ларри, неужели внутривенно?

— Да.

— Как это началось?

— В школе. Один парень курил травку. Марихуану. Мы называем это…

— Я знаю названия, — сказал Бернс.

— Вот так это и началось. Однажды я перепутал. Думал, что мне дали понюхать кокаин, а это оказался героин… Потом я начал делать себе уколы под кожу.

— Как скоро ты перешел на внутривенные?

— Через две недели.

— Тогда ты прочно влип, — сказал Бернс.

— Я могу сам бросить, когда захочу, — заявил Ларри с вызовом.

— Конечно. Где ты берешь наркотики?

— Послушай, пап…

— Я спрашиваю тебя как отец, а не как полицейский, — поспешно вставил Бернс.

— В… в Гровер-парке.

— У кого?

— Какая разница? Послушай, пап, я брошу, хорошо? Честное слово. Но давай сейчас оставим это. Мне как-то не по себе.

— Тебе скоро будет еще больше не по себе. Ты знал парня, которого зовут Анибал Эрнандес?

Ларри молчал.

— Послушай, сын. Ты ездил через весь город в Айсолу и почему-то покупал в Гровер-парке, на моем участке. Ты знал парня по имени Анибал Эрнандес?

— Да, — признался Ларри.

— Хорошо знал?

— Я покупал у него пару раз. Он был толкач. То есть продавал другим ребятам. Хотя и сам кололся.

— Я знаю, что значит толкач, — сказал Бернс терпеливо. — Сколько раз ты покупал у него?

— Пару раз, я же сказал тебе.

— Ты хочешь сказать, два раза?

— Ну, побольше.

— Три?

— Нет.

— Четыре? Ради всего святого, Ларри, ответь мне, сколько раз?

— Видишь ли… по правде говоря, я почти все время покупал у него. Ты же знаешь, если толкач продает хороший товар, то за него держишься. Вообще-то он был хороший парень. Несколько раз мы… мы балдели вместе. Бесплатно. В таких случаях он с меня ничего не брал за героин. Так давал. Хороший был парень.

— Ты все время говоришь «был». Значит, ты знаешь, что он умер?

— Да. Я слышал, он повесился.

— А теперь слушай меня внимательно, Ларри. На днях мне позвонили и сказали…

— Кто звонил?

— Он не назвался. Я согласился говорить, потому что это имело отношение к делу Эрнандеса. Это было еще до того, как мы получили результаты вскрытия.

— И что же?

— Этот человек сказал мне несколько вещей про тебя.

— Каких? Что я наркоман?

— Не только.

— Что еще?

— Он сказал мне, где ты был и что ты делал вечером семнадцатого декабря и ночью восемнадцатого.

— Да?

— Да.

— Так где же я был?

— В подвальной комнате Анибала Эрнандеса.

— Вот как?

— Так мне сказали по телефону.

— Ну и?..

— Это правда?

— Может быть.

— Ларри, хватит умничать. Помоги мне Господь, чтобы я…

— Хорошо, хорошо, я был у Аннабелля.

— С каких и до каких?

— Дай мне подумать… должно быть, с девяти часов. Да, с девяти и до полуночи. Точно. Я ушел от него около двенадцати.

— Ты был с ним весь тот день?

— Нет. Я встретил его на улице около девяти. Потом мы пошли к нему в подвал.

— Когда ты ушел от него, то сразу отправился домой?

— Нет. Меня порядком зацепило. Аннабелль уже клевал носом на койке, и я не хотел там заснуть. Так что я ушел и погулял по улицам.

— Тебя здорово зацепило?

— Очень, — сказал Ларри.

— Когда ты пришел домой?

— Не знаю. Очень поздно.

— Что значит очень поздно?

— Часа в три-четыре.

— До двенадцати вы с Эрнандесом были одни?

— Да.

— И он вколол себе дозу при тебе?

— Да.

— И когда ты уходил, он уже спал?

— Кемарил. Ты знаешь — не спал и не бодрствовал.

— Сколько вколол себе Эрнандес?

— Мы поделили одну шестнадцатую.

— Ты уверен?

— Уверен. Аннабелль сам сказал, когда доставал упаковку. Это была шестнадцатая. Честно тебе говорю, я был рад, что мы кололись вместе. Я боюсь колоться один. А вдруг передозирую?

— Ты сказал, что вы кололись вместе. Одним шприцем?

— Нет. У Аннабелля свой шприц, у меня свой.

— А где сейчас твой?

— Как где? У меня.

— Он и сейчас у тебя?

— Разумеется.

— Расскажи мне в деталях, как все было.

— Я что-то тебя не понимаю.

— Все, что произошло, после того как Аннабелль показал тебе упаковку с героином.

— Я вынул свой шприц, он — свой. Затем мы приготовили раствор в бутылочных колпачках и…

— Это те колпачки, которые валялись в оранжевой корзине под лампочкой?

— Да, наверное. Там у противоположной стены стояла оранжевая корзина.

— Вы брали с собой шприцы, когда ходили к этой корзине?

— Нет, не думаю. Наверняка оставляли их на кровати.

— Что было потом?

— Мы приготовили раствор, вернулись к кровати, каждый взял свой шприц, мы их наполнили и вмазались.

— Аннабелль первым взял шприц?

— Да, кажется.

— Возможно ли, чтобы он взял не тот шприц?

— Что?

— Возможно ли, чтобы он взял твой шприц?

— Нет. Я хорошо знаю свой. Это невозможно. Я кололся собственным шприцем.

— А когда ты уходил?

— Я не понимаю тебя, папа.

— Ты мог оставить там свой шприц, а с собой захватить шприц Аннабелля?

— Не понимаю, как бы это получилось. Сразу после укола Аннабелль… Подожди, ты совсем меня запутал.

— Вспоминай в точности, как все было.

— Мы вмазались, и я положил шприц на кровать. Да, да. Затем Аннабелль почувствовал, что засыпает, встал, взял свой шприц и положил его в карман куртки.

— Ты что, внимательно следил за ним?

— Нет. Но я помню, что он высморкался — наркоманы всегда простужены, — а потом вспомнил о шприце, взял его и положил в карман. Тогда же и я взял свой.

— Тебя уже зацепило к тому времени?

— Да.

— Значит, ты мог взять и чужой шприц? Тот, которым пользовался Аннабелль? А свой оставить ему?

— Наверное, мог, но…

— Где сейчас твой шприц?

— У меня.

— Проверь.

Ларри вынул шприц из кармана и стал вертеть его в руках.

— Похож на мой, — сказал он.

— Точно?

— Трудно сказать. А в чем дело?

— Ты должен знать несколько вещей, Ларри. Во-первых, Эрнандес не повесился. Он умер от передозировки героина.

— Что? Что?

— Во-вторых, в его комнате обнаружили только один шприц.

— Так и должно быть. Он…

— Человек, позвонивший мне, что-то задумал. Я пока не знаю что. Он сказал, что позвонит мне снова после моего разговора с тобой. Он сказал, что вы с Эрнандесом повздорили в тот день. У него есть свидетель, который подтвердит это под присягой. Он сказал, что ты был один с Эрнандесом всю ту ночь. Он сказал…

— Я? Черт возьми, я не ругался с Эрнандесом. Он мне дал бесплатно вмазаться. Разве из-за этого ссорятся? И каким образом этот тип узнал обо всем? Видит Бог, папа…

— Ларри…

— Кто этот тип?

— Не знаю. Он не назвал себя.

— Ладно, пусть он приведет своего свидетеля. Я не ссорился с Аннабеллем. Мы были приятелями. Что он хочет сказать? Что это я дал Аннабеллю смертельную дозу? Так, что ли? Пусть он ведет своего проклятого свидетеля, пусть.

— Ему не потребуется свидетель, сын.

— Нет. Ты думаешь, что судья так просто…

— Человек, позвонивший мне, сказал, что на шприце в подвальной комнате мы обнаружим твои отпечатки пальцев.

Глава 9

В три часа ночи Мария Эрнандес решила, что на сегодня хватит. В кошельке у нее было тридцать пять долларов, она устала, замерзла, и если сейчас вмазаться и сразу лечь спать, то ночь пройдет прекрасно. Нет ничего лучше героина перед сном. Героин преображал Марию. Она начинала ощущать покалывание везде, даже в тех местах, которые полиция нравов и она сама называли интимными.

Этот эвфемизм сотрудники отдела по борьбе с проституцией использовали в соответствии с законом, ибо закон гласил, что арестовать предполагаемую проститутку можно только тогда, когда она обнажит интимные места. Остается неясным — то ли Мария переняла это слово от полицейских соответствующего отдела, то ли сама изобрела его в своем невинном девичестве.

У нее действительно были хорошие приятели в отделе по борьбе с проституцией — с одними она поддерживала деловые отношения, с другими имела неприятности. Неприятности были двух сортов: юридические и социальные. Многие коллеги Марии называли отдел по борьбе с проституцией козлиным отделом, и это тоже можно было считать эвфемизмом.

В профессиональной жизни Марии было полно эвфемизмов. Она могла говорить о сексе так, как большинство других женщин обсуждают новинки моды, разве что речь Марии была при этом гораздо спокойнее. Впрочем, с другими представительницами своей профессии она могла обсуждать этот предмет и без всяких умолчаний. С мужчинами, естественно, она говорила совершенно иначе.

Мужчина, домогающийся ее тела, в разговоре с другими проститутками был «джоном». Но в беседе с мужчинами и женщинами где-нибудь в бистро она всегда называла клиента «другом».

Когда Мария говорила: «У меня много влиятельных друзей», — она не имела в виду, что ей, к примеру, помогут уладить неприятности с дорожной полицией. Она просто хотела сказать, что многие из мужчин, которые, пользуясь эвфемизмом, спят с ней, — люди состоятельные и уважаемые.

Равным образом Мария никогда не опускалась до того, чтобы вульгарно описывать оказываемые ею услуги. Мария никогда не спала с мужчиной. Мария проводила время с другом.

Все, что Мария делала, она делала с поразительной отрешенностью. Она понимала, что существуют и другие, более уважаемые способы зарабатывать деньги. Но Марии требовалось около сорока долларов в день, чтобы удовлетворять свою пагубную страсть, а девушки ее возраста — за исключением, конечно, кинозвезд — таких денег заработать не могут. Она считала большой удачей, что выросла с готовым к употреблению товаром. И, следуя известной поговорке о спросе и предложении, она принялась покорно предлагать себя везде, где был спрос.

А спрос на Марию был велик.

Домашние хозяйки окраин, любительницы вязать и шить, пленницы золотых клеток брачных уз, изрядно удивились бы, узнав, насколько велик спрос на Марию. Они были бы, по правде говоря, просто шокированы.

Ибо у Марии было очень много друзей, любивших ее за невинный вид старшеклассницы. Общение с Марией возвращало их в отрочество, поскольку даже домохозяйки окраин знали, что каждый мужчина — это всего лишь бывший мальчишка. Друзья Марии были очень разные люди — от состоятельных администраторов до рядовых клерков, а места свиданий менялись от обитых плюшем деловых кабинетов до одеяла, брошенного на фабричный пол. Когда она промышляла на территории 87-го участка, то обычно снимала комнату по таксе три доллара за одного друга. Комнаты ей сдавали самые разные люди, но чаще всего старухи, для которых подобная рента была единственным источником существования. Мария не любила работать на окраинах. Ставки здесь были, естественно, ниже, а это означало, что для получения суммы, требовавшейся на дневную порцию наркотика, приходилось развлекать больше друзей.

Было бы неверно утверждать, будто Мария презирала секс. Но и нельзя было сказать, что она любила его. Она его не презирала и не любила — она его терпела. Это было частью ее работы, и если вспомнить, что многие служащие не любят и не презирают, а просто терпят свою работу, то ее отношение к собственной профессии понять можно. Терпению ее помогало и то обстоятельство, что наркотики понижают нормальный сексуальный аппетит. Но, несмотря на эти два обстоятельства, Мария слыла среди клиентов пылкой женщиной.

К трем часам ночи Мария устала. В кошельке у нее было тридцать пять долларов, а в номере отеля — одна восьмая унции героина, и, черт возьми, можно было уже и отдохнуть. Но тридцать пять долларов — это еще не сорок, которые требовались для дозы на следующий день, так что к чувству оконченной работы примешивалось и нежелание уходить, не добыв пяти последних долларов.

Возможно, именно это чувство и привело к цепи событий, в результате которых она оказалась в больнице.

Мария шла, наклонив голову от ветра; она была в туфлях на высоком каблуке и в плаще без подкладки. Под плащом на ней была шелковая голубая юбка и белая блузка. Она надела свой лучший наряд, поскольку в тот день у нее была встреча в центре города с одним из ее влиятельных друзей, у которого она надеялась получить все сорок долларов сразу. Но наличных у того не оказалось, и он попросил ее подождать до следующего раза, а поскольку такое уже случалось раньше, и он всегда потом платил, причем еще и с премией, Мария улыбнулась и, согласившись подождать, отправилась попытать счастья на окраину. В таком наряде она пользовалась успехом. А теперь вот она направлялась к метро, может, и не совсем довольная, но все же предвкушая, как она придет домой и вмажется.

Услышав шаги за спиной, она испугалась. Хулиганов тут было предостаточно, и ей совсем не улыбалось лишиться тридцати пяти долларов, добытых таким тяжелым трудом. Испуг ее прошел, как только она услышала за спиной тихий голос:

— Мария.

Она остановилась и, вглядываясь в темноту, стала ждать. К ней подошел ухмыляющийся мужчина.

— Привет, Мария, — сказал он.

— А, это ты, — откликнулась она. — Привет.

— Куда идешь?

— Домой.

— Так рано?

В его голосе послышался веселый вызов, и Мария решила, что, несмотря на неприязнь к этому человеку и желание быстрее вернуться домой и вмазаться, стоит подумать о пяти или более долларах, которые она может быстро заработать, и ответила ему заученной улыбкой.

— Ну, не так уж и рано, — сказала она чуть изменившимся голосом.

— Точно знаю, — возразил он, — очень рано.

— Видишь ли, — ответила Мария, — это, наверное, зависит от того, как ты собираешься провести время.

— Я могу придумать как.

— Можешь? — Она подняла кокетливо бровь и облизала губы.

— Да, могу.

— Очень любопытно, — сказала Мария, включаясь в игру, которую надо было вести так, чтобы не отпугнуть клиента. — Если бы сейчас действительно было рано, хотя это и не так, то что бы ты сделал?

— Я бы трахнул тебя, Мария, — сказал он.

— Фу, какая грубость, — фыркнула Мария.

— Грубость? А как насчет двадцати долларов? — спросил он, и Мария сразу же потеряла всякий интерес к игре. Ей очень хотелось получить двадцать долларов, к черту игру.

— Хорошо, — сказала она быстро. — Я поищу комнату.

— Поищи, — согласился он.

Мария собралась уже было идти, но вдруг остановилась.

— Я глупостями не занимаюсь, — предупредила она.

— Ладно.

— Пойду договорюсь о комнате.

Мария понимала, что время позднее и за обычную трешку комнату можно и не найти. Но, учитывая обещанные двадцать долларов, есть смысл рискнуть и пятеркой.

О двадцати долларах можно было только мечтать. Она поднялась на второй этаж жилого дома и постучала в одну из дверей. Ответа не последовало, она снова начала стучать, пока не услышала: «Basta! Basta!»[10] Мария узнала голос старой Долорес и улыбнулась, представив, как та выбирается из постели. Через несколько мгновений послышалось шлепанье босых ног на полу.

— Quien es?[11] — спросил голос.

— Я, — ответила она. — Мария Эрнандес.

Дверь открылась.

— Puta![12] — закричала Долорес. — Почему ты ломишься в дверь в… que hora es?[13]

Мария посмотрела на часы.

— Son las tres[14]. Послушай, Долорес, мне нужна… Долорес стояла в дверях — маленькая худая женщина в выцветшей ночной рубашке, в вырезе рубашки торчали острые ключицы, спутанные седые волосы свисали в беспорядке. В ней закипала злость, которая наконец взорвалась потоком ругательств.

— Puta! — завизжала она. — Hija de la gran puta! Pendega! Cahapera![15] Ты смеешь приходить сюда в три часа ночи и…

— Мне нужна комната, — торопливо вставила Мария.

— Bete para el carago![16] — выкрикнула Долорес и стала закрывать дверь.

— Заплачу пять долларов, — сказала Мария.

— Me cago en los santos,[17] — продолжала ругаться старуха, но вдруг остановилась. — Cinco?[18] Ты говоришь, пять?

— Да.

— Комната внизу свободна. Пойду за ключом. Глупая шлюха, почему ты сразу не сказала о пяти долларах? Заходи, а то схватишь воспаление легких.

Мария вошла в квартиру. Ей было слышно, как в кухне, ругаясь, Долорес искала в ящиках ключ. Вскоре старуха вернулась.

— Пять долларов, — напомнила она.

Мария открыла кошелек и дала ей пять долларов. Долорес протянула ключ.

— Доброй ночи, — сказала Долорес и закрыла дверь. Он терпеливо ждал ее на улице.

— Я взяла ключ у Долорес, — сказала Мария.

— У кого?

— У Долорес Фауред. У старухи, которая… — Она замолчала и ухмыльнулась. — Пошли.

Мария повела его в заднюю комнату на первом этаже. Как только захлопнулась дверь, он потянулся к девушке, но она отошла в сторону со словами:

— Кто-то обещал двадцать долларов.

Ухмыляясь, он вынул бумажник. Мария смотрела, как этот большой человек отсчитывает купюры большими пальцами. Мужчина протянул ей деньги, а она, не желая ронять себя, положила их, не пересчитав, в кошелек и сняла плащ.

— В прошлый раз, когда я видела тебя, — сказала Мария, — ты не очень-то мной интересовался. Тебя карты больше занимали.

— То было в прошлый раз.

— Не подумай, что я жалуюсь.

— Я искал тебя весь вечер.

— Честно? — Она подошла к нему, призывно виляя бедрами. Теперь, когда двадцать долларов лежали у нее в кошельке, можно было возобновить игру. — Ну что ж, ты нашел меня, малыш.

— Я хотел поговорить с тобой, Мария.

— Иди сюда, малыш, мы поговорим лежа.

— О Болто, — сказал он.

— Болто? — повторила она озадаченно. — Ах, ты все еще зовешь его этим глупым именем.

— Мне оно нравится. А теперь давай поговорим о твоем уговоре с Болто.

— У меня не было с ним никакого уговора, — сказала она и начала медленно расстегивать блузку.

— Нет, был.

— Слушай, ты что, ради этого сюда пришел? Чтобы поговорить? За это мне двадцать долларов платить не надо.

Она сняла блузку и повесила ее на спинку стула. В комнате из мебели были только стул, кровать и комод с зеркалом. Он внимательно следил за ней и наконец сказал:

— А ты маленькая.

— Я, конечно, не Джейн Рассел, — ответила она, — но фигура у меня все равно хорошая. За двадцать долларов кинозвезду, сам понимаешь, не получишь.

— Я не жалуюсь.

— Так за чем задержка?

— Еще не все сказано.

Мария вздохнула.

— Так мне раздеваться или нет?

— Подожди минуту.

— В комнате не очень-то жарко. Какой бы маленькой я ни была, я не хочу все отморозить.

Она усмехнулась, пытаясь вызвать ответную усмешку. Он не улыбнулся.

— Давай поговорим о Болто, — повторил он.

— Болто, Болто, какое он имеет к тебе отношение?

— Большое. Это я попросил Болто договориться с тобой.

— Что? — Она смотрела на него расширенными от удивления глазами. — Ты? Ты попросил его?..

— Я, — подтвердил он, снова ухмыляясь. Она устало спросила:

— Какой уговор ты имеешь в виду?

— О Болто и твоем брате.

— Говори яснее. Я не понимаю.

— Ты разве не пообещала Болто, что подтвердишь под присягой, будто видела, как твой брат ссорился с младшим Бернсом?

— Вот как? — спросила она подозрительно.

— Именно так, — ответил мужчина. — Болто действовал по моему поручению. Ты ведь получила от него двадцать пять долларов?

— Получила.

— А он пообещал тебе еще, когда подтвердишь, что видела их ссору?

— Да, — сказала Мария. С дрожью в голосе она продолжала: — Мне холодно. Я залезу под одеяло. — Сняв юбку привычным движением, она пробежала по полу в трусиках и бюстгальтере и нырнула в кровать, натянув одеяло до подбородка. — Б-р-р-р-р, — вырвалось у нее.

— Тебе Болто рассказал, зачем все это нужно?

— Он сказал только, что это будет выгодное дельце, и что мой брат в нем участвует.

— А после смерти брата? Болто говорил тебе что-нибудь?

— Он сказал, что мой брат запутал все дело. Послушай, я замерзла. Иди сюда.

— А твое отношение к уговору не изменилось после смерти брата? — спросил он, направляясь к ней. Он снял свой плащ и положил его на кровать.

— Нет, — ответила она, — с чего это вдруг? Он покончил жизнь самоубийством. Так почему…

Мужчина ухмыльнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Правильно думаешь.

— А как еще? — откликнулась Мария, задетая его ухмылкой. — Ведь уговор никак не связан со смертью Анибала.

— Никак, — согласился он. — А теперь забудь об этом, слышишь? Ты знаешь только, что твой брат и мальчишка Бернса поссорились, и все. Поняла? Если кто-нибудь спросит тебя — полицейские, репортеры, кто угодно, — ты говоришь только это.

— Кто этот мальчишка Бернса? — Он уже сидел на кровати. — Ты не собираешься раздеваться? — спросила она.

— Нет.

— Боже, я…

— Я не буду раздеваться.

— Ладно, — сказала она тихо. Потом взяла его руку и положила себе на грудь. — Кто этот мальчишка Бернса?

— Не важно. Он ругался с твоим братом.

— Да, да, понятно. — Она помолчала. — Они ведь не такие маленькие?

— Нет, — сказал он.

— Нет, — повторила она. — Не маленькие. Они помолчали. Он лег рядом с ней.

— Запомни, — сказал он снова. — Кто бы тебя ни спросил — полицейский или кто угодно.

— Я уже с одним полицейским говорила.

— С каким?

— Фамилии я не знаю. Симпатичный такой.

— Что ты ему рассказала?

— Ничего.

— А как же уговор?

— Болто предупредил, что надо ждать его сигнала. А до тех пор помалкивать. Этот полицейский… — Она нахмурилась.

— Что полицейский?

— Он сказал… он сказал, что Анибал, может, и не сам себя убил.

— А ты что ответила?

Мария пожала плечами.

— Что он, должно быть, покончил с собой. Разве нет?

— Конечно, да, — сказал мужчина. Он обнял ее крепче. — Мария…

— Нет. Подожди. Мой брат. Он… он не из-за этого уговора погиб? Ведь то, о чем мы с Болто договорились, не имеет… Я сказала — подожди!

— Я не хочу ждать.

— Он покончил с собой? — спросила она, пытаясь оттолкнуть его от себя.

— Да. Да, черт возьми, он покончил с собой!

— Тогда почему тебе надо, чтобы я врала полицейским? Может, моего брата убили? Может… О! Прекрати, мне больно!

— Заткни наконец глотку!

— Перестань! Перестань, пожалуйста, ты делаешь мне больно…

— Тогда заткнись и перестань ныть. Убили — не убили, какая разница? Что ты корчишь из себя, шлюха?

— Его убили, да? — спросила она. Боли теперь почти не было. — Кто убил его? Ты?

— Нет.

— Ты?

— Заткнись! Бога ради, заткнись!

— Ты убил моего брата? Если ты, я врать не буду. Если ты убил его ради своих делишек… — Неожиданно она почувствовала на щеке что-то теплое, но не придала этому значения и продолжала: —…я сразу иду в полицию. Он, может, ничего собой не представлял, но он мой брат, и я не собираюсь врать…

На лице и на шее стало еще теплее. Она потрогала лицо, подняла руку и внимательно осмотрела ее. Когда она увидела кровь, глаза ее расширились от ужаса. «Он зарезал меня, — мелькнула у нее мысль, — Боже, он зарезал меня».

Мужчина, выгнувшись, оторвал свое тело от нее, в его правой руке она увидела нож с обнаженным лезвием. Он полоснул ее по груди, Мария отпрянула, но мужчина схватил ее за руку, вытащил из кровати и снова набросился на нее. Мария подняла руки, пытаясь защититься от ударов, но он продолжал полосовать ножом по рукам, плечам, ладоням. Она закричала, бросилась к двери и попыталась открыть замок, но израненные пальцы не слушались. Он рывком повернул ее к себе, отвел нож и всадил его со всей силы ей в живот чуть пониже грудной клетки. Мария стукнулась спиной о дверь, он ударил ножом по лицу и шее, а потом закричал:

— Тебе не придется врать ради меня, сука! Больше тебе вообще не придется говорить.

Он отбросил ее от двери, отпер замок, схватил плащ с кровати и остановился, уставившись на залитую кровью фигуру, которая была когда-то Марией Эрнандес, а затем с силой вонзил ей нож в грудь, не сомневаясь, что попал в сердце. Понаблюдав немного, как она оседает на пол, мужчина бросился прочь из комнаты.

Она лежала в луже собственной крови, в голове ее проносились мысли: «Он убил моего брата, а теперь вот убил и меня. Он убил брата из-за этого уговора, я должна была врать, что Бернс поругался с Анибалом, так велел Болто, он дал мне двадцать пять долларов и сказал, что даст еще, он убил брата».

И каким-то чудом она, голая, подползла к открытой двери, выползла в коридор, оставляя за собой кровавый след, и пока жизнь медленно оставляла ее, вытекая с кровью на коричневый пол, добралась до входной двери; она не кричала, потому что сил на крик не осталось, но, дотянувшись до ручки, сумела открыть парадное и упала ничком на тротуар.

Через полчаса ее обнаружил патрульный полицейский Альф Левин и немедленно вызвал «скорую помощь».

Глава 10

В ту ночь, когда зарезали Марию Эрнандес, в комнате следственного отдела было четверо полицейских.

За одним из столов пили кофе детективы Мейер и Уиллис. Детектив Бонджорно печатал отчет для хозяйственного отдела. Детектив Темпл сидел на телефоне.

— Не люблю кофе из автоматов, — сказал Мейер Уиллису.

У еврея Мейера был очень остроумный отец. И поскольку Мейер появился незапланированно, сыграла со старыми родителями злую шутку, немолодой отец тоже пошутил с сыном: он не мог придумать ничего остроумнее, чем дать сыну имя точно такое же, как фамилия, — Мейер. В те дни женщины рожали дома с повитухами, так что никакой роддом не торопил его давать имя ребенку. Отец Мейера помалкивал до обряда обрезания и сообщил имя ребенка в самый момент совершения операции, отчего у мальчика ненароком едва не отхватили лишнего.

К счастью, Мейер Мейер сохранил свою мужскую силу.

Такое имя, как Мейер Манер, — нелегкая ноша, особенно если живешь в районе, где мальчишки готовы перерезать тебе глотку только за то, что у тебя голубые глаза. Это кажется чудом, но, несмотря на имя Мейер Мейер и неудачу с цветом глаз, которые по несчастливой случайности оказались голубыми, он выжил. Свое выживание он сам объяснял исключительным терпением. Мейер Мейер был самым терпеливым человеком в мире. Но когда несешь ношу двойного имени, воспитываешься в ортодоксальной еврейской семье и избрал терпение своим кредо, потерь не миновать. Мейер Мейер, которому не стукнуло еще и тридцати восьми, был лыс, как бильярдный шар.

— Это по вкусу и на кофе-то непохоже, — продолжал Мейер Мейер.

— Нет? А на что же это похоже? — спросил Уиллис, прихлебывая из чашки.

— Если хочешь знать, то по вкусу это напоминает картон. Не пойми меня неправильно. Я люблю картон. Моя жена часто дает мне его на ужин. Она где-то достала несколько прекрасных рецептов.

— Должно быть, у моей жены, — вмешался в разговор Темпл.

— Да, — сказал Мейер, — жены часто обмениваются рецептами. Но я бы не хотел, чтобы у вас создалось впечатление, будто я имею что-то против картона. Ничего подобного. Должен честно признаться, что вкус картона любим гурманами всего мира.

— Тогда что же тебе не нравится в кофе? — спросил улыбаясь Уиллис.

— Несбывшиеся надежды, — терпеливо ответил Мейер.

— Не понимаю, — сказал Уиллис.

— Видишь ли, Хэл, когда моя жена собирается кормить меня ужином, я ожидаю вкус картона. Мы женаты уже, да хранит ее Господь, двенадцать лет, и она "и разу еще не обманула моих ожиданий. Я ожидал вкус картона и всегда получал именно такую пищу. Но когда я заказываю кофе в местном кафетерии, мои вкусовые рецепторы предвосхищают кофе.

— Ну и что?

— А то, что разочарование после больших надежд почти невыносимо. Я заказывал кофе, а вынужден вить картон.

— Кто же вынуждает тебя?

— По правде говоря, — сказал Мейер, — я начинаю забывать вкус настоящего кофе. Теперь все, что я ни ем, имеет вкус картона. Грустно.

— Слезы душат, — поддакнул Темпл.

— Бывают, конечно, утешения, — сказал Мейер устало.

— И какие же? — спросил Уиллис, все еще улыбаясь.

— У одного из моих друзей жена взяла за правило готовить так, что все блюда имеют вкус опилок. — Уиллис громко засмеялся, Мейер хмыкнул и пожал плечами. — Я думаю, что картон все же лучше опилок.

— Вам следует иногда меняться женами, — посоветовал Темпл. — Все не так скучно.

— Ты имеешь в виду только еду? — спросил Мейер.

— А что же еще?

— Зная твой грязный язык… — начал Мейер, но в это время на столе Темпла зазвонил телефон. Темпл снял трубку.

— Восемьдесят седьмой участок, — сказал он, — детектив Темпл. — Угу. Хорошо, я пошлю людей. Договорились. — Он повесил трубку. — Порезали человека на Южной Четырнадцатой, Левин уже вызвал «скорую». Мейер, Хэл, хотите поехать?

Мейер пошел к вешалке и стал натягивать на себя пальто.

— Отчего так происходит, — поинтересовался он, — что мне всегда выпадает ехать, когда на улице лютый холод?

— Какая больница? — спросил Уиллис.

— Городская, — сказал Темпл. — Позвони потом, хорошо? Похоже, дело серьезное.

— Почему так?

— Боюсь, что это убийство.

* * *

Мейер никогда не любил запаха больниц. Его мать умерла в больнице от рака, и он никогда не забудет ее искаженного болью лица, не забудет запаха болезни и смерти, засевшего в ноздрях навсегда.

Врачей он тоже не любил. Его неприязнь к врачам, возможно, была связана с тем, что злокачественную опухоль у его матери первоначально приняли за жировую кисту. Но кроме этого, он находил врачей невыносимо самовлюбленными и неоправданно многозначительными. Образование Мейер уважал. Он сам окончил колледж, а уж потом судьба забросила его в полицию. Врач, по его представлению, был выпускником колледжа, получившим степень доктора. А степень доктора — это просто четыре года дополнительной учебы. Учеба, которая требовалась врачу, чтобы начать собственную практику, была сродни профессиональной подготовке любого человека к любой успешной работе. Мейер никак не мог понять, почему врач должен чувствовать себя выше, скажем, специалиста по рекламе.

По его предположению, это было связано с выживанием — ведь врач, как считалось, держит жизнь людей в своих руках. Мейеру казалось, что врачи очень точно назвали свою деятельность врачебной практикой. По мнению Мейера, они только и делали, что практиковались. Так что пока врачи не достигнут совершенства, он, Мейер, будет держаться от них подальше.

К сожалению, врач-интерн, в руках которого находилась жизнь Марии Эрнандес, не изменил мнения Мейера о врачах.

Это был молодой высокий блондин с короткой стрижкой. Кареглазый, с правильными чертами лица, он хорошо выглядел в своем чистом белом халате. Еще он выглядел испуганным. Блондин, наверное, видел расчлененные трупы во время учебы на медицинском факультете, но в его практике Мария Эрнандес была первым живым человеком, которого так изуродовали. Он стоял в больничном коридоре, нервно затягиваясь сигаретой, и отвечал на вопросы Мейера и Уиллиса.

— В каком она сейчас состоянии? — спросил Уиллис.

— В критическом, — ответил врач.

— Сколько она еще продержится?

— Это… это трудно сказать. Она ужасно порезана. Нам… нам удалось остановить кровотечение, но она потеряла слишком много крови еще до того, как попала сюда. — Врач сглотнул слюну. — Трудно сказать.

— Нам можно поговорить с ней, доктор Фредерикс? — спросил Мейер.

— Нет… не думаю.

— Она может говорить?

— Я… я не знаю.

— Ради бога, возьмите себя в руки! — раздраженно произнес Мейер.

— Простите, не понял, — сказал Фредерикс.

— Если вас тошнит, сходите в туалет и возвращайтесь, тогда и поговорим.

— Что?

— Послушайте меня, — терпеливо начал Мейер. — Я знаю, что вы отвечаете за большую сверкающую больницу, и, возможно, вы лучший в мире хирург, так что пуэрториканкская девчонка, заливающая кровью ваш чистый пол, всего лишь досадное неудобство. Но…

— Я не говорил…

— Но, — продолжал Мейер, — случилось так, что кто-то изрезал эту девчонку, и нам надо найти этого человека, чтобы такое не повторилось вновь и, кстати, чтобы не доставлять вам новых неудобств. Заявление умирающего — правомочное доказательство. Если человек делает заявление, когда у него нет надежды выжить, суды считаются с этим. Скажите мне честно, девушка будет жить?

Фредерикс удрученно молчал.

— Будет?

— Не думаю.

— Тогда можно с ней поговорить?

— Я должен проверить.

— Так будьте добры, ради всего святого, идите и проверьте.

— Да. Да. Сейчас. Вы понимаете, что не я за это отвечаю. Я не могу дать разрешения на допрос девушки без указания…

— Идите же, наконец, — попросил Мейер. — Проверьте. И побыстрее.

— Да, — сказал Фредерикс и быстро пошел по коридору.

— А ты знаешь, какие вопросы мы должны ей задать? — спросил Уиллис. — Чтобы суд принял ее показания?

— Думаю, что знаю. Хочешь потренироваться?

— Неплохо бы. Кстати, нам понадобится и стенографист.

— Все зависит от того, сколько у нас времени. Может, в больнице найдется свободная секретарша. Чтобы вызвать полицейского стенографиста…

— Ты прав, на это времени нет. Надо спросить Фредерикса, кто у них может стенографировать. А подписать показания она сможет?

— Не знаю. Так что насчет вопросов?

— Сначала имя и адрес, — сказал Уиллис.

— Да. Затем: «Понимаете ли вы, что умираете?»

— Верно, — согласился Уиллис. — Что дальше?

— Боже, знал бы ты, как я это ненавижу, — сказал Мейер.

— Видимо, что-то вроде: «Надеетесь ли вы поправиться?»

— Нет, не так. «Осознаете ли вы, что у вас не осталось никаких надежд на выздоровление?» — Мейер покачал головой. — Боже, как я ненавижу это.

— А затем рутинный вопрос: «Хотите ли вы сделать правдивое заявление о том, как получили ранение?» Кажется, все.

— Да, — ответил Мейер, — Боже, бедная девчонка…

Оба замолчали. До них доносились больничные шумы, похожие на биение громадного сердца. Вскоре послышались торопливые шаги по коридору.

— А вот и Фредерикс, — сказал Уиллис. К ним подошел доктор Фредерикс. Лицо его заливал пот, халат был помят и испачкан кровью.

— Ну что? — спросил Мейер. — Получили разрешение?

— Это уже не важно, — сказал Фредерикс.

— То есть?

— Она умерла.

Глава 11

Поскольку комната, в которой Мария Эрнандес устроила роковое свидание с неизвестным или неизвестными, была последним несомненным местом пребывания убийцы, полиция подвергла ее особенно тщательному обследованию.

Обследование было планомерным. Сотрудники лаборатории криминалистики, заполнившие комнату, воображение свое не напрягали. Их интересовало только то, что могло вывести на убийцу. Эти люди искали факты. После осмотра и фотографирования комнаты они приступили к делу, а дело было медленным и трудоемким.

Сначала, конечно, поиски отпечатков пальцев.

Отпечатки пальцев бывают трех типов:

1) невидимые — их тем не менее иногда можно обнаружить невооруженным глазом, но только на гладкой поверхности и если источник света непрямой;

2) видимые — они становятся заметными только из-за неряшливости преступника: человек аккуратный постарается не испачкать руки грязью или кровью;

3) отчетливые — эти остаются на пластичных материалах вроде мастики, воска, смолы, глины или внутренней стороны банановой кожуры.

Естественно, что лучше всего иметь дело с видимыми и отчетливыми отпечатками пальцев. По крайней мере, их гораздо легче обнаружить. Но поскольку отпечатки пальцев оставляют по оплошности и не задумываясь, человек, их оставляющий, не заботится о том, чтобы экспертам было легко работать. Большинство отпечатков невидимые, и поэтому их надо сначала проявить с помощью тонко размолотых порошков, а потом уж фотографировать и переносить на контрастный фон. Все это требует времени. У криминалистов время есть, но и невидимых отпечатков тоже хватает. Комнату, в которой зарезали Марию Эрнандес, часто посещали мужчины. Медленно и терпеливо лабораторные эксперты посыпали различные предметы порошком, фотографировали, переносили на контрастный фон, и в конце концов обнаружили, что десять человек оставили в комнате ясные невидимые отпечатки пальцев.

Они не знали, что среди этих людей убийцы Марии Эрнандес нет. Откуда им было знать, что убийца Марии не снимал перчаток до того момента, как забрался к ней в постель? Они этого знать не могли и поэтому передали все отпечатки детективам, которые проверили их по полицейской картотеке, а затем занялись кропотливым поиском возможных убийц, у каждого из которых было наготове вполне правдивое алиби. Часть отпечатков оставили люди, никогда не имевшие дел с полицией. В картотеке их отпечатков не было, и этих людей на допросы, естественно, вызвать не могли.

Эксперты знали назначение комнаты, где совершилось убийство, и поэтому не удивились, обнаружив много следов голых ног, особенно в пыльных углах возле кровати. К сожалению, полиция не хранит отпечатки ног преступников. Найденные отпечатки ног отложили в сторону на случай, если они вдруг понадобятся для изобличения убийцы. Один из таких следов, вполне естественно, принадлежал Марии Эрнандес.

Следов обуви, сколько-нибудь полезных для работы, в комнате не обнаружили.

Зато на залитых кровью простынях нашли много волос, как с головы, так и с лобка. Обнаружили и пятна спермы. Одеяло, лежавшее на кровати, пропылесосили, пыль собрали на лист пергамента. Потом пыль тщательно проанализировали — ничего интересного.

В комнате нашли единственную вещь, возможно, представляющую ценность.

Перо птицы.

Вся эта работа может кому-то показаться очень простой и необременительной, особенно если учесть, что весь улов состоял из жалкого перышка, дюжины отпечатков пальцев, отпечатков ног, нескольких волосков, пятен крови и семени.

Как вы думаете, сколько времени заняла обработка всех этих материалов?

Пятно семени выглядит миниатюрной географической картой, на ощупь оно похоже на крахмальное пятно. К сожалению, для идентификации семени внешнего осмотра недостаточно.

Сначала пятно следует упаковать, причем так, чтобы избежать трения, поскольку эти пятна очень хрупки и легко разлетаются на миниатюрные, не пригодные для анализа кусочки. Трение к тому же может повредить сперматозоиды. Другими словами, кусок ткани с пятном нельзя просто свернуть и бросить в сумку. Его необходимо упаковать так, чтобы к нему ничего не прикасалось, а это требует времени.

Когда пятно доставляют в лабораторию, начинается настоящее исследование.

Первый микрохимический анализ носит название флорентийской реакции: небольшую часть семени помещают в раствор, содержащий йодид калия и кристаллический йод. Этот тест позволяет определить только то, что семя, в принципе, может присутствовать в пробе. Коричневые ромбовидные флорентийские кристаллы, обнаруженные под микроскопом, подтвердили такую возможность. Похожие кристаллы образуются, однако, и при реакции со слизью и слюной, так что анализ этот не решающий. Пришлось провести и второй анализ — так называемую реакцию Пуранена.

Реактив Пуранена, которым обработали экстракт пятна с добавкой небольшого количества соли, состоит из пятипроцентного раствора 2,4 == динитро = 1 = нафтол = 7 == сульфокислоты. Экстракт пятна, соль и раствор поместили в пробирку и поставили ее на несколько часов в холодильник. На донышке пробирки появился желтоватый осадок спермина-флавианата. Его изучили под микроскопом и обнаружили крестообразные кристаллы, характерные для семенной жидкости.

Дальнейшие микроскопические исследования помогли найти и сами сперматозоиды. Сохранность пятна избавила исследователей от более сложных и дорогостоящих анализов.

Вот что делали в лаборатории с одним только пятном. На это ушла большая часть дня. Ничего волнующего в этой работе не было. Это вам не поиск новых бактерий или лекарства от рака. Криминалисты просто искали факты, которые могли бы вывести следствие на убийцу Марии Эрнандес, а в будущем и уличить подозреваемого.

И если эксперты посвятили многие часы смерти наркоманки, то другой человек посвятил не меньше времени жизни наркомана.

Этот наркоман оказался его сыном.

Сначала он решил умыть руки. Ему казалось, что все это просто злая шутка. Мой сын наркоман? — спрашивал он себя. — Мой сын? Отпечатки его пальцев на предполагаемом орудии убийства? Нет, отвечал он себе, это ложь, ложь от начала и до конца. Он найдет ее, вытащит на свет Божий и раздавит гадину. Он расскажет сыну об этой лжи, и вместе они справятся с нею.

Он все рассказал своему сыну, но сын еще не успел ответить, а он уже знал, что тот наркоман и что первая часть лжи оказалась правдой. Для другого человека такая новость могла оказаться не столь сокрушительной. Но Бернс, который ненавидел преступность и презирал подонков, Бернс вдруг узнал, что его собственный сын — подонок, замешанный в преступлении. И вот они сошлись лицом к лицу в тихой гостиной, Бернс говорил логично и разумно, Бернс обрисовал положение своему сыну, ни разу не позволив презрению выйти наружу, ни разу не повысив голос на преступного подонка.

Инстинкт, который вырабатывался в нем годами и стал частью его натуры, подсказывал ему выбросить этого подонка на улицу.

Но был и более глубокий инстинкт, идущий от костров каменного века, когда мужчины защищали своих сыновей от мрака и тьмы, этот инстинкт жил в крови Питера Бернса, и Бернс мог думать только одно: «Он мой сын».

И поэтому он говорил ровно и спокойно, взорвавшись только раз или два, и то от нетерпения, не позволяя презрению затуманить его разум.

Его сын — наркоман.

Необратимо и непоправимо: его сын — наркоман. Звонивший сказал правду.

Вторая часть лжи тоже оказалась правдой. Бернс сравнил отпечатки пальцев сына с теми, что обнаружили на шприце, и они совпали. Он никому в отделе не сказал об этом, отчего испытывал чувство вины.

Ложь, таким образом, оказалась совсем не ложью.

Началось все с двойной лжи, а обернулось неопровержимой правдой.

А как насчет остального? Была у Ларри с Эрнандесом ссора в день смерти или нет? А если была, то что из этого следует? А следует то, что Ларри Бернс убил Анибала Эрнандеса.

Бернс не мог поверить в это.

Его сын стал наркоманом, он не мог до конца понять это и, наверное, никогда не сможет — но он твердо знал, что его сын не убийца.

И вот теперь, в четверг, 21 декабря, он сидел и ждал второго звонка того человека. А тут еще новая смерть, убийство сестры Анибала. Он ждал весь день, но никто не позвонил; домой ему возвращаться не хотелось.

Он любил свой дом, но теперь его дом покинула радость. Харриет встретила мужа в прихожей, взяла у него шляпу, а потом вдруг упала в его объятия и разрыдалась, уткнувшись ему в плечо. Он попытался вспомнить, когда она рыдала вот так в последний раз, кажется, очень давно; единственное, что он вспомнил, — это какие-то неприятности, связанные с выпускным балом и корсетом, то были серьезные проблемы для восемнадцатилетней девушки. Харриет сейчас далеко не восемнадцать. Ее собственному сыну уже почти восемнадцать, и его проблемы не имеют ничего общего с выпускными балами и с корсетами.

— Как он? — спросил Бернс.

— Плохо, — ответила Харриет.

— Что сказал Джонни?

— Он дал ему какой-то заменитель. Но он только врач, Питер. Он сказал, что он только врач и что мальчик должен сам захотеть избавиться от дурной привычки. Питер, как это могло случиться?

— Не знаю, — сказал Бернс.

— Я думала, что это бывает только с детьми из трущоб и теми, кто живет в неблагополучных семьях и не знает родительской любви. Как это могло произойти с Ларри?

Бернс повторил «не знаю», мысленно проклиная работу, которая не позволяла ему проводить достаточно времени с единственным сыном. Но он был слишком честен, чтобы сваливать все на работу, он напомнил себе, что у других мужчин тоже хватает работы, но их сыновья наркоманами не становятся. И, тяжело ступая, он пошел на второй этаж в комнату сына. Чувство собственной вины мешалось у него с отвращением. Его сын — наркоман. Слово мерцало в голове, словно неоновая реклама: НАРКОМАН. Наркоман. НАРКОМАН. Наркоман. Он постучал в дверь.

— Ларри?

— Папа? Открой, прошу тебя. Ради Бога, открой.

Бернс полез в карман и вынул связку ключей. За всю жизнь он всего один раз запирал сына в комнате. Мальчик тогда разбил витрину бейсбольным мячом и наотрез отказался уплатить из собственных карманных денег. Бернс сказал сыну, что вычтет эту сумму из денег, которые идут на его питание, и что кормить его перестанут сегодня же. Он отвел сына в комнату и запер там; Ларри капитулировал в тот же вечер, вскоре после ужина. В то время этот случай не казался чем-то серьезным. А сейчас, откажись Ларри платить за разбитую витрину, Бернс, конечно, не лишил бы его еды. Тогда Бернс думал, что учит сына уважать чужую собственность и деньги. Но теперь, оглядываясь в прошлое, он склонен был считать свой давний поступок ошибкой. Может, наказав сына таким образом, он убил сыновью любовь? Может, Ларри решил, что его не любят в родном доме? Может, Ларри не мог простить отцу, что тот принял сторону хозяина магазина, а не собственного сына?

Что же делать? Консультироваться с психологом всякий раз, прежде чем что-то сказать или сделать? И сколько было других случаев, незаметных, не очень значительных самих по себе, которые накапливались годами, чтобы превратиться в силу, толкнувшую сына к наркотикам? Сколько их было и за какие из них можно винить отца? Неужели он плохой отец? Разве не любил он своего сына, не желал ему добра, не старался вырастить из него порядочного человека?

Что же делать, что же теперь делать?

Он отпер дверь и вошел в комнату.

Ларри стоял у кровати со стиснутыми кулаками.

— Почему меня держат в тюрьме? — закричал он.

— Ты не в тюрьме, — спокойно ответил Бернс.

— Нет? Тогда почему запирают дверь? Что я преступник?

— С юридической точки зрения — да.

— Пап, послушай, не надо со мной в игрушки играть. У меня сегодня нет настроения.

— Полицейский обнаружил у тебя шприц. Это нарушение закона. Он же нашел у тебя в шкафу одну восьмую унции героина, это тоже нарушение. Поэтому ты, конечно, преступник, а я стараюсь помочь тебе — так что ты бы лучше помолчал, Ларри.

— Не затыкай мне рот. Что за дерьмо дал мне твой друг?

— Кто?

— Твой великий друг. Знаменитый медик. Он, наверно, в жизни не видел настоящего наркомана. Зачем ты его притащил? С чего ты решил, что он мне нужен? Я же сказал тебе, что смогу бросить сам, когда захочу. Зачем ты его вызвал? Ненавижу этого сукина сына.

— Он когда-то помог тебе появиться на свет, Ларри.

— И что я должен делать? Медаль ему на грудь повесить? Ему же за это заплатили, верно?

— Он наш друг, Ларри.

— Тогда зачем он советовал запереть меня в комнате?

— Потому что он не хочет, чтобы ты уходил из дома. Ты болен.

— Надо же, я болен! Ладно, пусть болен. Только оставьте меня в покое. Я же сказал тебе, что сам брошу. Что я должен сделать, чтобы доказать тебе это?

— Ты, Ларри, законченный наркоман, — тихо сказал Бернс.

— Наркоман, наркоман, наркоман, заладили одно и то же! Неужели вы с вашим великим медиком ничего другого не знаете? Боже, зачем ты послал мне такого отца?

— Мне неприятно разочаровывать тебя, Ларри.

— Началось. Сейчас нам покажут пьесу о несчастном отце! Я это с восьми лет в кино смотрю. Прекрати, пап, меня этим не разжалобишь.

— Я и не хочу разжалобить тебя, — сказал Бернс. — Я хочу тебя вылечить.

— Как? С помощью того дерьма, которое мне дал твой друг? Кстати, что это за дерьмо?

— Какой-то заменитель наркотика.

— Да? Он совершенно не действует. Я чувствую себя так же, как и раньше. Зря бросаешь деньги на ветер. Послушай, ты действительно хочешь помочь мне вылечиться?

— Ты знаешь, что хочу.

— Тогда найди мне немного героина. У вас в участке его наверняка полно. Или вот что — отдай мне ту порцию, которую ты взял из моего шкафа.

— Нет.

— Почему нет? Ты же, черт бы тебя побрал, сам сказал, что хочешь помочь мне! Тогда почему не помогаешь? Не хочешь?

— Хочу.

— Тогда достань героин.

— Нет.

— Ты сукин сын, — сказал Ларри и неожиданно заплакал. — Почему ты не хочешь мне помочь? Иди вон! Вон отсюда, сволочь… — Тело Ларри затряслось в рыданиях.

— Ларри…

— Пошел вон!

— Сын…

— Не называй меня сыном! Какой я тебе сын? Ты просто боишься потерять свою денежную работенку из-за того, что я наркоман.

— Это неправда, Ларри.

— Это правда! Ты до смерти напуган, что кто-нибудь узнает о моей привычке и об отпечатках пальцев на том шприце! Ладно, гадина, ладно, дай мне только добраться до телефона.

— Пока ты не вылечишься, к телефону тебя не подпустят.

— Это ты так думаешь! Когда я доберусь до телефона, я позвоню в газеты и все им расскажу. Как тебе это понравится? Как? Как тебе это понравится? Отдай лучше мою порцию героина.

— Ты не получишь героина. И к телефону тебя никто не пустит. Так что успокойся, сын.

— Я не хочу успокаиваться! — заорал Ларри. — Не могу. Послушай, ты! Послушай! — Он стоял напротив отца и указательным пальцем вытянутой руки водил перед его лицом. — Ты, послушай! Мне нужен героин, понимаешь? Достань мне его где хочешь! Слышишь?

— Слышу. Ты не получишь героина. Если хочешь, я снова вызову Джона.

— Я не хочу больше видеть этого ублюдка!

— Он будет лечить тебя до полного выздоровления.

— От чего он будет меня лечить? Неужели до тебя не доходит, что я не болен? Что он собирается лечить?

— Если ты не болен, зачем тебе укол героина?

— Чтобы прекратить, урод ты вонючий!

— Что прекратить?

— Неужели тебе надо объяснять все до мелочей? Ты что, дурак, что ли? Я думал, в полицию берут только сообразительных людей!

— Я вызову Джонни, — сказал Бернс. Он повернулся и пошел к двери.

— Нет! — надрывался Ларри. — Не хочу его больше видеть! Все! Не хочу! Все!

— Он может снять боль.

— Какую боль? Не говори мне о боли. Что ты о ней знаешь? За всю твою идиотскую жизнь ты не испытал и половины моей боли. Мне восемнадцать, но я уже знаю о боли больше, чем ты. Так что не говори мне об этом. Ты не знаешь, что такое боль, ублюдок.

— Ларри, ты хочешь, чтобы я тебе врезал? — тихо спросил Бернс.

— Что? Что? Ты хочешь ударить меня? Валяй. Ты сильный, ударь, только чего ты добьешься? Ты хочешь кулаками избавить меня от этого?

— От чего — от этого?

— От чего, от чего, не знаю, от чего! Ты хитрый ублюдок. Ты ждешь, чтобы я сказал, будто я болен? Ты хочешь, чтобы я сказал, будто стал законченным наркоманом. Я знаю. Так вот, это не так!

— Я не жду от тебя никаких слов.

— Нет? Тогда валяй, бей меня. Пусть наш дом станет полицейским участком, бей меня. Я сопротивляться не буду. Ты можешь…

Он неожиданно замолчал и схватился за живот. Потом согнулся и застыл в таком положении. Бернс беспомощно смотрел на него.

— Ларри…

— Ш-ш-ш, — прошептал Ларри.

— Что, сын?

— Ш-ш-ш-, ш-ш-ш. — Он стоял, раскачиваясь на каблуках и держась за живот, потом поднял голову, по лицу ручьями текли слезы. — Папа, я болен, я очень болен.

Бернс подошел к нему и обнял за плечи. Он хотел сказать что-нибудь утешительное, но в голову ничего не приходило.

— Папа, прошу тебя, пожалуйста. Пожалуйста, достань мне чего-нибудь. Папа, пожалуйста, я очень болен, мне необходимо вмазаться. Пожалуйста, папа, умоляю тебя, достань мне чего-нибудь. Достань мне чуточку чего-нибудь, чтобы прекратить это. Пожалуйста. Никогда в жизни больше ни о чем тебя не попрошу. Я уйду из дома, сделаю все, что захочешь. Если ты любишь меня, достань хоть чего-нибудь.

— Я позвоню Джонни, — сказал Бернс.

— Нет, папа, пожалуйста, не надо, его средство мне совсем не помогло, не надо.

— Он даст тебе что-нибудь еще.

— Нет, прошу тебя, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

— Ларри, сынок…

— Папа, если ты любишь меня…

— Я люблю тебя, Ларри.

Бернс крепко схватил сына за плечо. У него самого на глазах выступили слезы. Ларри била дрожь, он сказал:

— Мне надо в ванную. Мне надо… Пап, помоги мне, помоги мне.

Бернс отвел сына в ванную, там Ларри стало плохо. У лестницы внизу стояла, скрестив руки, Харриет. Через несколько минут ее муж и сын вернулись в комнату Ларри, потом Бернс вышел, запер дверь снаружи и спустился к жене.

— Позвони Джонни, — сказал он. — Попроси его приехать немедленно.

Харриет колебалась, глядя на Бернса.

— Он очень болен, Харриет. Он действительно очень болен.

Харриет чутьем жены и матери поняла, что Бернс хотел сказать совсем не это. Она кивнула и пошла к телефону.

* * *

Львы бесновались.

Может, они проголодались, подумал Карелла. Может, им на ужин нужен толстый детектив. Жаль, что я не толстый, но кто знает — если львы не очень разборчивы, то их, возможно, устроит и тощий детектив.

Уж я-то определенно детектив тощий.

Я ошиваюсь вокруг этого здания с двух часов дня и жду человека по имени Болто, которого никогда в жизни не видел. Я торчу тут, а львы все рычат внутри, и уже 16.37, а мой милый друг Болто или кто-то, хотя бы отдаленно похожий на милого друга Болто, так пока и не появился. И даже если он появится, то может оказаться, что он мелкая сошка. И единственным утешением будет, что он толкач, а толкача всегда неплохо сцапать. Но в деле Эрнандеса он, может быть, и не замешан, хотя, кажется, к нему перешла часть клиентов. Господи, а что они сделали с девушкой! Неужели из-за брата?

Что? Что?

Что прячется за этим сомнительным самоубийством?

Очень уж похоже на инсценировку самоубийства, но, очевидно, тот, кто убил мальчишку, понимал это и хотел, чтобы мы знали, что это не самоубийство! Он хотел, чтобы мы копнули поглубже и выяснили, что имеем дело с убийством. Но почему? И отпечатки чьих пальцев остались на том шприце? Может, они принадлежат этому типу Болто, которого я жду, паршивому мелкому толкачу, на которого еще не завели уголовного досье? Если это его отпечатки, то станет ли все на свои места, как только мы его поймаем? И не он ли зверски зарезал девушку? Или же это два совершенно независимых события? Профессиональный риск в жизни проститутки, случайность, никак не связанная со смертью ее брата?

Знает ли Болто ответы на эти вопросы?

И если вы знаете ответы, мистер Болто, или просто Болто (я ведь так и не знаю, имя это или фамилия, судя по всему, вы работали на нашем участке очень осмотрительно), то где вы сейчас, черт бы вас побрал?

Ты и раньше действовал на нашем участке, Болто?

Или же клиенты Анибала Эрнандеса перешли к тебе по наследству? Может, поэтому ты и убил его?

Насколько широко поставлено было дело у Эрнандеса? Клинг обегал весь участок и с трудом обнаружил всего лишь горсточку прежних его клиентов. Он был мелким толкачом, его доходов едва хватало на то, чтобы зарабатывать самому себе на порцию героина. Так может ли такой пустяк стать поводом для убийства? Неужели людей убивают ни за грош?

Да, конечно, порой убивают и ради горсти мелких монет. Но дело Эрнандеса было иного, не материального свойства. И если парнишку убили, то почему, черт возьми, убийца сделал все возможное, чтобы показать всем, будто это убийство?

Видимо, убийца знал, что смерть от передозировки наркотика можно принять за самоубийство. Оставь он тело на койке со шприцем, то весьма вероятно, что был бы вынесен вердикт о самоубийстве. Патологоанатом исследовал бы труп и сказал: «Смерть наступила из-за передозировки наркотика». Он и в самом деле так сказал. Анибала Эрнандеса списали бы как беспечного наркомана. Но убийца обвязал веревкой шею жертвы уже после смерти мальчишки, и он, конечно, знал, что это вызовет подозрение. Он определенно хотел, чтобы у полиции возникли подозрения в убийстве.

Почему?

— И где Болто?

Карелла вынул из кармана пакет с арахисом, бросил в рот орешек. Одет он был в серые вельветовые брюки, серую замшевую куртку, черные мокасины и красные носки. С носками вышла промашка. Он понял это сразу, как только вышел из дома. Носки привлекали внимание, словно рождественская елка, кстати, а что он подарит Тедди на Рождество? Он видел прекрасные пижамы за двадцать пять долларов, но ведь Тедди убьет его, если он потратит столько денег. И все же пижама очень пошла бы ей, ей вообще все идет, и почему, в конце концов, мужчина не может потратить двадцать пять долларов на любимую женщину? Она сказала, что ей достаточно и его любви, что он сам — лучший рождественский подарок в ее жизни и что любая покупка дороже пятнадцати долларов лишена смысла для женщины, у которой уже есть лучший в мире подарок. После этих слов он крепко прижал ее к себе, но, черт возьми, — он снова представил эту пижаму на ней, — почему ему нельзя потратить на нее еще десять долларов? Сколько людей выбрасывают каждый день на ветер по десять долларов, даже не задумываясь?

Карелла бросил в рот еще один орешек.

Где Болто?

Наверное, покупает рождественские подарки, подумал Карелла. Интересно, у толкачей тоже есть жены и матери? Конечно, есть. И они, конечно, как и все люди, дарят подарки, ходят на крестины, свадьбы и похороны. Так что вполне возможно, что Болто сейчас покупает рождественские подарки. Я и сам с большим удовольствием сейчас ходил бы по магазинам, а не жевал бы пересохший арахис неподалеку от львиных клеток. К тому же мне не нравится работать на территории чужого участка. Это, конечно, бзик, и я чокнутый полицейский, но ничего нет лучше дома, а этот парк принадлежит двум соседним участкам, а не восемьдесят седьмому, и от этого я психую еще больше, съешь лучше еще один орех, идиот.

Я жду тебя, Болто.

Страсть как хочется познакомиться с тобой, Болто. Я так много слышал о тебе, что мне кажется, будто я с тобой уже знаком, и ведь правда, сколько можно откладывать нашу встречу? Я жду тебя, Болто. Я совсем замерз. Вот было бы здорово войти в здание, посмотреть на львов — почему это они вдруг замолчали? — и погреться около клеток, а не стоять здесь в красных носках, синея от холода. Так как же, Болто? Дай отдохнуть ногам. Может, у тебя найдется десять центов бедному детективу на чашечку кофе? Знал бы ты, как я мечтаю о чашке горячего кофе!

Держу пари, Болто, что ты сейчас пьешь кофе в буфете какого-нибудь универмага. Держу пари, ты и не подозреваешь, что я жду тебя здесь.

Черт возьми, я и вправду надеюсь, что ты не подозреваешь о том, кто тебя ждет.

Карелла раздавил скорлупу очередного ореха и мельком взглянул на молодого парнишку, вышедшего из-за угла здания. Парнишка тоже посмотрел на Кареллу и прошел мимо. Карелла, казалось, не обращал на него внимания, продолжая с идиотской беззаботностью грызть свои орехи. Потом посмотрел на часы. Расколол еще один орех и опять посмотрел на часы.

Через три минуты парень вернулся. Ему было не больше девятнадцати. Ходил он быстро, по-птичьи. На нем была спортивная куртка с поднятым от ветра воротником и старые серые брюки из шерстяной фланели. На непокрытой голове развевались светлые волосы. Он снова взглянул на Кареллу и остановился возле летних клеток для львов. Карелла увлеченно щелкал орехи. На парнишку он вообще не обращал внимания, но из поля зрения не выпускал.

Теперь парень стал ходить взад-вперед. Он посмотрел на руку и, видимо, только тогда сообразил, что часов там нет. Он скорчил гримасу, посмотрел на дорожку и снова стал ходить взад-вперед около клеток. Карелла продолжал есть орехи.

Парнишка вдруг остановился, постоял секунду в нерешительности и направился к сидящему Карелле.

— Эй, мистер, — сказал он, — вы не знаете, который час?

— Секундочку, — ответил Карелла. Он расколол орех, кинул ядро в рот, скорлупу положил в маленькую кучку, образовавшуюся на скамейке, отряхнул руки и только затем поглядел на часы. — Без четверти пять.

— Спасибо. — Парнишка еще раз посмотрел на дорожку, потом повернулся к Карелле и с минуту молча изучал его. — Ну и мороз, — вымолвил он наконец.

— Да, — откликнулся Карелла. — Хочешь орехов?

— Чего? Нет, спасибо.

— Зря, — сказал Карелла. — Дают энергию и тепло.

— Нет, — повторил парень, — спасибо. — Он снова уставился на Кареллу. — Не возражаешь, если я сяду?

— Скамейка общественная, — сказал Карелла, пожав плечами.

Парнишка сел, держа руки в карманах. Он смотрел, как Карелла ест орехи.

— Ты что, голубей кормить сюда пришел?

— Я? — спросил Карелла.

— Да, ты.

Карелла повернулся к парнишке.

— А тебе какое дело?

— Так, любопытно, — объяснил парнишка.

— Слушай, — сказал Карелла, — если тебе нечего здесь делать, иди погуляй в другом месте. Что-то слишком много вопросов задаешь.

Парень долго обдумывал услышанное.

— Это почему? — наконец произнес он. — Есть дело, так и скажи.

— С моими делами я сам разберусь, — сказал Карелла. — Не зарывайся, малыш, а то зубов недосчитаешься.

— Чего ты обижаешься? Я только хотел выяснить… — Он резко замолчал.

— И не пытайся, малыш, — посоветовал Карелла. — Лучше помалкивай. Если у тебя здесь дело, держи это при себе. Никогда не знаешь, кто тебя может услышать.

— А-а, я сразу не сообразил. — Парень посмотрел налево и направо. — Да тут никого нет.

— Это верно, — ответил Карелла.

Парень по-прежнему колебался. Карелла был полностью поглощен орехами.

— Слушай, мы здесь вроде по одному делу, а?

— Смотря по какому делу здесь ты, — сказал Карелла.

— Перестань, все ты отлично понимаешь.

— Я пришел сюда подышать свежим воздухом и поесть орехов, — разъяснил Карелла.

— Само собой.

— А ты здесь зачем?

— Сначала ты скажи, — не сдавался парень.

— Ты ведь новичок здесь, верно? — неожиданно спросил Карелла.

— Что?

— Послушай, малыш, о наркотиках лучше ни с кем не говорить, даже со мной. Откуда ты знаешь, что я не из полиции?

— Я об этом не подумал, — сказал парнишка.

— Ясно, что не подумал. Будь я из полиции, ты бы уже сидел в каталажке. Если бы ты имел такой стаж, как я, то никому бы не доверял.

Парнишка ухмыльнулся.

— А почему мне доверился? — спросил он.

— Потому что вижу, что ты не из полиции и новичок в нашем деле.

— А почему я не могу быть из полиции? — усомнился парень.

— Слишком молодой. Сколько тебе, восемнадцать?

— Почти двадцать.

— Так как же ты можешь быть полицейским? — Карелла бросил взгляд на свои часы. — Чертовщина какая-то, на какое же время встреча назначена?

— Я слышал, в половине пятого, — сказал парень. — Думаешь, с ним что-то случилось?

— Надеюсь, нет, — честно ответил Карелла. Он уже чувствовал нетерпение. Теперь он точно знал, что встреча должна состояться в половине пятого. Сейчас было около пяти, а это означало, что Болто, если не произошло ничего неожиданного, должен появиться с минуты на минуту.

— Ты этого Болто знаешь? — спросил парень.

— Ш-ш-ш, не произноси имен вслух, — сказал Карелла, тревожно озираясь. — Сразу видно, что ты совсем зеленый.

— Чепуха, тут никого нет. Только чокнутый будет сидеть здесь в такой холод. Если, конечно, он не хочет купить героин.

— Или же арестовать наркомана, — добавил Карелла. — Эти гады могут затаиться и лежать тихо, и ты их заметишь только тогда, когда у тебя на руках уже защелкнутся наручники.

— Полицейских нигде не видно. Почему бы тебе не поискать его?

— Я в первый раз с ним дело имею, — объяснил Карелла. — Не знаю, как он выглядит.

— И я тоже, — сказал парень. — Ты у Аннабелля товар покупал?

— Да, — ответил Карелла.

— Я тоже. Хороший был мальчишка. Хотя и испанец.

— А что плохого в испанцах? — спросил Карелла, пожимая плечами. — Ты хоть знаешь, как этот Болто выглядит?

— Такой немного лысоватый. Больше ничего не знаю.

— Он что, старый?

— Нет, почему? Просто лысоватый. Многие парни рано лысеют, ты же знаешь.

— Еще бы, — сказал Карелла и снова посмотрел на часы. — Ему бы уже пора появиться, как ты думаешь?

— Который час?

— Начало шестого.

— Он придет. — Парень помолчал. — А почему ты только сейчас сюда пришел? Я хочу сказать, к этому Болто? Аннабелль вон сколько дней назад повесился.

— Да, но я много купил у него в последний раз. Вот и перебился.

— А-а, — сказал парень. — Я покупал у многих, понимаешь? То купишь хороший товар, а то дрянь. Надо все-таки иметь дело с тем, кому доверяешь, верно?

— Верно. А откуда ты знаешь, что этому Болто можно доверять?

— Ниоткуда. А что я теряю?

— Ну, он может всучить нам выдохшийся товар.

— Надо попробовать. У Аннабелля товар всегда был хороший.

— Отличный.

— Хороший был мальчишка Аннабелль. Для испанца.

— Да, — согласился Карелла.

— Не пойми меня неправильно, — предупредил парень, — я против испанцев ничего не имею.

— Это хорошо, — сказал Карелла. — Есть две вещи, которые я терпеть не могу, — расистов и испанцев.

— Что? — спросил парень.

— Почему бы тебе не поискать Болто? Может, он где-нибудь по дорожкам бродит.

— Я его не знаю.

— И я тоже. Ты пойди посмотри, а если он через пять минут не придет, я к тебе присоединюсь.

— Ладно, — сказал парень. Он встал и пошел по дорожке, которая сворачивала за угол здания со львами.

Все случившееся потом произошло смехотворно быстро. После, по размышлении, он понял, что это была цепь печальных и случайных совпадений. И в тот момент эти события удивляли и злили его.

Сначала он увидел, как парень дошел до угла здания, посмотрел вдаль и покачал головой, показывая, что Болто не видно. Потом парень повернулся и посмотрел в другую сторону. Видимо, чтобы иметь лучший обзор, он взобрался на небольшой холм, затем скрылся за углом здания со львами. В тот момент, когда парень исчез из виду, Карелла почувствовал, что какой-то человек движется к нему от противоположной стороны здания.

Это был полицейский.

Он шел быстро, уши его закрывали теплые наушники лицо было красным от холода, дубинку он тащил за собой так, как, вероятно, таскал свою дубину пещерный человек. Ошибиться было невозможно — он шел прямехонько к тому месту, где сидел Карелла. Боковым зрением Карелла наблюдал за углом здания, за которым исчез его собеседник. Полицейский приближался решительно. Он подошел к скамье, остановился перед Кареллой и уставился на него. Карелла снова бросил взгляд на дорожку. Парень пока не появлялся.

— Что вы здесь делаете? — спросил полицейский Кареллу.

Карелла поднял глаза.

— Я?

Он проклинал и то, что парк не входит в территорию его участка, и то, что не знает полицейского, проклинал глупость этого человека и в то же время понимал, что нельзя показывать документы, потому что парень в любой момент может вернуться. А вдруг сейчас появится Болто? Господи, а что, если появится Болто?

— Вы, а кто же еще? — удивился полицейский. — Кроме нас двоих, здесь вроде бы никого нет.

— Я сижу, — сказал Карелла.

— Вы уже давно здесь сидите.

— Люблю подышать свежим воздухом.

Карелла лихорадочно соображал, как дать понять полицейскому, кто он такой, чтобы тот поскорее умотался и не портил ему игры. И в этот самый момент из-за угла появился парень и, увидев полицейского, остановился как вкопанный, а затем повернулся и быстро ушел. Но на этот раз не совсем, а за угол здания со львами. Видно было, как он осторожно выглядывает оттуда.

— Не замерзли здесь сидеть, а? — спросил полицейский.

Карелла снова поднял голову. За спиной полицейского по-прежнему маячил парень. Карелле не оставалось ничего другого, как попытаться спровадить полицейского. Кроме того, он молил Бога, чтобы сейчас вдруг не появился Болто и чтобы полицейский не спугнул его.

— Послушайте, а разве есть закон, запрещающий сидеть на скамейке и есть орехи?

— Может, и есть.

— Что-то не слыхал. Разве я кому-нибудь мешаю?

— Как знать. А вдруг вы станете приставать к школьницам.

— Я не собираюсь ни к кому приставать, — сказал Карелла. — Я хочу только посидеть на свежем воздухе.

— А вы лучше встаньте, — сказал полицейский.

— Зачем? — спросил Карелла с раздражением, все время чувствуя на себе любопытный взгляд парня и понимая, что при обыске сразу же обнаружится его револьвер в кобуре на поясе и что придется показать жетон. Тогда парень поймет, что Карелла из полиции, а если в это время появится еще и Болто…

— Я должен обыскать вас, — объяснил полицейский. — Может, вы торговец наркотиками или еще кто.

— Черт возьми! — взорвался Карелла. — Тогда сходите за ордером на обыск.

— Мне он не нужен, — сказал спокойно полицейский. — Либо вы позволите мне обыскать вас, либо я огрею вас дубинкой по голове и оттащу в участок как бродягу. Так как?

Полицейский не стал ждать ответа. Он начал постукивать дубинкой по куртке Кареллы, и первое, на что он наткнулся, был револьвер калибра ноль тридцать восемь. Полицейский задрал куртку Кареллы.

— Эй! — заорал он. — Это еще что такое?

Его голос можно было услышать на другом конце парка, а не то что в пяти метрах. Карелла заметил, как парень широко раскрыл глаза, а полицейский уже размахивал револьвером, будто саблей. Увидев это, парень прищурился и исчез за углом здания.

— Что это такое? — снова заорал полицейский, схватив Кареллу за руку.

Карелла услышал шаги парня, убегающего по асфальтовой дорожке. Парень смылся, Болто не появлялся. День пошел к чертям собачьим.

— Я с вами говорю! — кричал полицейский. — У вас есть разрешение на это оружие?

— Меня зовут, — начал Карелла медленно и отчетливо, — Стивен Карелла. Я детектив второго класса, работаю в восемьдесят седьмом участке, вы только что помешали мне задержать подозреваемого, который мог оказаться толкачом наркотиков.

Красное лицо полицейского слегка побледнело. Карелла посмотрел на него презрительно и сказал:

— Продолжай в том же духе, паникер.

Глава 12

Перо.

Всего-навсего перо, но оно, возможно, было самым важным вещественным доказательством, найденным в комнате, где была зарезана Мария Эрнандес.

Есть очень много разных перьев.

Есть перья куриные, утиные, перепелиные, гусиные, вороньи и даже писчие.

Все перья разделяются на две группы — на контурные и на пух.

Перо, найденное в комнате, было пуховым. Его, собственно говоря, и пером-то не назовешь.

Пуховое перо, найденное в комнате, отмочили в мыльной воде, промыли под краном, потом вымыли в спирте и положили под микроскоп.

У пера были длинные узлы с вытянутыми отростками.

У ласточек узлы конические и близко расположенные.

У болотных птиц узлы заостренные или конические, щетинки опущенные, но твердые.

У лазающих птиц на узлах по четыре очень вытянутых отростка.

У водоплавающих птиц очень крепкие узлы с тупыми отростками.

У птиц из семейства куриных перья такие же, как у болотных птиц.

У голубей… У голубиных перьев длинные узлы с вытянутыми отростками.

Перо, найденное в комнате, оказалось голубиным.

Единственная подушка в комнате была набита утиным пухом. Найденное перо к этой подушке отношения не имело. Его нашли в пятне крови, поэтому весьма вероятно, что его оставил именно убийца, а не кто-то из более ранних посетителей.

Если к одежде убийцы пристало голубиное перо, то не исключено, что он был голубятником.

Поэтому полицейским осталось только проверить всех голубятников в городе.

Такая задача под силу только птицам.

* * *

В пятницу 22 декабря универмаги были переполнены. Берту Клингу толпа даже нравилась, поскольку она позволяла ему быть поближе к Клер Таунсенд, а ни к какой другой девушке в мире он не хотел бы быть ближе, чем к Клер. С другой стороны, цель их визита — купить подарки для дяди Эда и тети Сары, которых Клинг никогда не видел, и чем скорее задача будет выполнена, тем лучше, после этого они с Клер смогут провести остаток дня вдвоем, несуматошно. У него, в конце концов, выходной, и в такой день ему не хотелось болтаться по магазинам даже с Клер.

Во всей толпе, казалось Клингу, нет более красивой пары, чем они с Клер. В Клер была бездна энергии, столько энергии он раньше видел только у спортивных инструкторов. Но у тех были могучие торсы и большие бицепсы. Клер ничем не походила на спортивного инструктора, разве что неуемной энергией.

По мнению Клинга, Клер была самой красивой женщиной в мире. Во всяком случае, самой красивой из тех, кого он встречал. Она была брюнеткой. Но брюнетки бывают разные. Клер была настоящей брюнеткой, совершенно черноволосой. Кроме того, надо сказать о светло-карих глазах и черных бровях дугой, светлой коже испанской дворянки и высоких скулах индианки, прямом носе и пухлых губах. Она была самой красивой женщиной в мире. Или не была, впрочем, это не важно, достаточно того, что так думал Клинг.

Еще он думал, что у нее внутри есть мотор.

И его удивляло, что этот мотор не уставал, а все работал и работал, покупая подарки для кузена Перси и бабушки Элоизы. Себя он ощущал мелким суденышком, идущим в фарватере большого парусного корабля.

— Жаль, что ты не видел мой подарок тебе, — сказала она.

— А что за подарок? — спросил он.

— Золотая кобура для твоего ненормального оружия.

— Для револьвера?

— И кусок мыла для твоих грязных мыслей.

— Спорим, что я могу за десять минут выполнить нормативы для детектива второго класса на одних магазинных воришках, — сказал он.

— Только не лови молодых блондинок.

— Клер…

— Посмотри, какие перчатки! Всего два доллара девяносто восемь центов, они прекрасно подойдут…

— Кузине Антуанетте из Каламазу. Клер…

— Только после того, как я куплю эти перчатки.

— А откуда ты знаешь, что я собирался сказать?

— Ты хочешь покончить побыстрее с этой ерундой и выпить чего-нибудь, разве не так?

— Так.

— Я и сама этого хочу, — сказала Клер. А потом добавила: — Ты должен радоваться. Когда мы поженимся, всю эту ерунду придется покупать тебе.

Тема женитьбы всплыла впервые, и идущий в фарватере Клинг не сразу осознал случившееся. Пока до него дошло сказанное, Клер уже успела купить понравившиеся перчатки и теперь вела его на верхний этаж универмага. Там было полным-полно матрон со свертками.

— Здесь можно получить только сандвичи, — сказал Клинг. — Пошли, я провожу тебя в уютный бар.

Бар оказался не столько уютным, сколько задымленным.

Когда к ним подошел официант, Клинг заказал виски со льдом, а затем посмотрел вопросительно на Клер.

— Коньяк, — сказала она, и официант ушел.

— Ты действительно собираешься выйти за меня замуж? — спросил Клинг.

— Не надо, — попросила Клер. — Меня так переполняет радость от предстоящего Рождества, что твое предложение просто убьет меня.

— Но ты действительно любишь меня?

— Разве я когда-нибудь говорила такое?

— Нет.

— Тогда почему ты так спешишь?

— Потому, что уверен, что ты меня любишь.

— Уверенность — это прекрасно, однако…

— Любишь?

Клер неожиданно посерьезнела.

— Да, Берт. Люблю, дорогой. Очень сильно.

— Тогда… — У него отнялся язык. Он глупо ухмыльнулся и положил свою ладонь на ее руку.

— Я развратила тебя, — сказала она с улыбкой. — Теперь, когда я в твоей власти, ты станешь невыносимым.

— Нет, никогда.

— Знаю я вас, полицейских, — настаивала она. — Вы жестокие, звероподобные и…

— Нет, Клер, нет!

— Да, да. Ты меня вызовешь на допрос и…

— О Боже, Клер, я люблю тебя, — сказал он с грустью.

— Да, — ответила она с довольной улыбкой. — До чего же нам повезло, Берт.

* * *

— Тебе повезло, — сказал мужчина.

Болто кисло посмотрел на него.

— Ты думаешь?

— Мог и загреметь. Сколько при тебе было?

— Около унции. Но дело не в этом. А в том, что запахло жареным.

— Мы ведь этого и хотели.

— Слушай, дружище, черт с ним, с жареным, но свой зад я подставлять не намерен.

— Тебя же не схватили?

— Нет, но только потому, что я держал ухо востро. — Болто прикурил сигарету и выпустил облако дыма. — Ты что, не понимаешь, что я говорю?

— Отлично понимаю.

— Тот тип из полиции искал меня! Это значит, они что-то пронюхали и, видимо, знают, что произошло в комнате Аннабелля.

— Знают или не знают — мне плевать.

— Опять ты за свое. Валяй, играй в хладнокровие. Только помни, что мы уже по уши увязли, и пора кончать. Звони и делай все, как решили. Пора кончать.

— Позвоню, когда буду готов, — сказал мужчина. — Я только сначала поднимусь и проверю голубей. В такую холодную погоду…

— Чтоб они сдохли, твои проклятые голуби, — сказал Болто.

— Голуби — хорошие птицы, — спокойно возразил мужчина.

— Ладно, иди к своим голубям. Сожри их. Делай, что хочешь, но только позвони Бернсу. Давай уладим это дело. Не забывай, со всем этим меня связывает только…

— Тебя с этим многое связывает!

— Ничего ровным счетом! Это я и пытаюсь тебе вдолбить. Ты много наобещал, но пока я что-то ничего не вижу. Только полицию на хвосте. Где теперь твои обещания? Что стряслось с твоей великой идеей? Черт побери, в конце концов, кто тебе сказал, что щенок Бернса наркоман?

— Ты, Болто.

— То-то и оно. Долго ли мне ждать обещанного?

— Ты же получил рынок Аннабелля.

— Дерьмо! — крикнул Болто с остервенением. — Ты говорил о большом деле. И где же оно? Разве я не сделал все, как ты велел? Разве я не рисковал головой, договариваясь с девчонкой Эрнандес? Ты думаешь, легко было уговорить ее?

— Думаю, легко. Достаточно было помахать перед ее носом двадцатью пятью долларами.

— Нет, ошибаешься. Посложнее. Этот мальчишка был ее братом. И, я уверен, она не догадалась, что он не по своей воле ушел на тот свет. Как бы то ни было, хороший был парнишка. И зря ты с ним так.

— Другого выхода не было.

— У тебя было много выходов, — сказал Болто, — но я даже не хочу об этом говорить. Я ничего не желаю знать об убийстве, ничего. Аннабелль и его сестра — это твоя проблема. Не моя. Зачем тебе было резать…

— Заткнись!

— Ладно, ладно. Я только говорю, что в проклятом восемьдесят седьмом что-то пронюхали, и я должен подумать о собственной безопасности. Не собираюсь садиться из-за тебя или кого-нибудь еще. Если этот детектив начнет приставать ко мне, я никуда с ним не пойду. Никому не позволю обрабатывать себя в участке.

— А что ты сделаешь, Болто, если полицейский попытается арестовать тебя?

— Убью сукина сына.

— Кто-то говорил, что ничего не желает знать об убийстве.

— Я говорю о тех помоях, в которых купаешься ты. Я умываю руки. Но сначала я хочу получить обещанное. За наводку, во-первых, и за договоренность с девчонкой Эрнандес, во-вторых. Без меня ты бы никогда…

— Ты получишь все, что обещано. Знаешь, в чем твое слабое место, Болто?

— Нет, расскажи. Умираю как хочется услышать.

— Ты мелко мыслишь. Работаешь по-крупному, а все еще считаешь, будто роешься в помойке.

— Ну, конечно, ты у нас витаешь в облаках. Поздравляю. Извини меня за помойку.

— Начинай думать крупно, дурак. Как только я объясню Бернсу…

— Когда? Позвони ему, слышишь? Давай закончим дело.

— Только после того, как проверю голубей.

* * *

— Проверь у подсадных уток, — орал Бернс в переговорное устройство. — У тебя же есть осведомители, почему ты юс не используешь, Стив?

На другом конце переговорного устройства Карелла терпеливо вздохнул — он не понимал причин необычного раздражения Бернса в последние дни.

— Пит, я поговорил со всеми нашими осведомителями. Никто из них не знает человека по имени Болто. Сейчас я жду звонка от Дэнни Гимпа. Как только я…

— Неужели никто и никогда на нашем участке не слышал об этом Болто! — кричал Бернс. — Не могу поверить, чтобы отдел из шестнадцати детективов не мог найти вшивого толкача, который мне нужен. Извини, Стив, я не могу в это поверить.

— Но это так…

— Ты узнавал в других участках? Человек не может возникнуть из воздуха. Такого не бывает, Стив. Если он толкач, на него должно быть досье.

— Он может оказаться новичком.

— Тогда надо поискать в картотеке малолетних правонарушителей.

— Нет, я проверил, Пит. Может, Болто — это прозвище. Может…

— Зачем тогда мы держим картотеки кличек и прозвищ?

— Не горячись, Пит. Возможно, он еще совсем свеженький, какой-нибудь молодой хулиган, только что вошедший в дело. Поэтому и досье нет.

— Молодой хулиган вдруг становится толкачом, и ты мне говоришь, что его нет в картотеке?

— Пит, ему необязательно там быть. Вполне возможно, что он никогда не попадал в переделки. По улицам шляются сотни мальчишек, которых нет в картотеке.

— Что ты мне пытаешься объяснить? — смазал Бернс. — Что не можешь найти мелкую шпану, так, что ли? Этот Болто получил клиентов Эрнандеса, вот тебе и причина убийства.

— Если бы у Эрнандеса была большая торговля, то это могло стать причиной. Но, Пит…

— У тебя что — есть другое объяснение?

— Нет, пока, нет.

— Тогда найди мне Болто!

— Пит, ты говоришь со мной так, будто я…

— Я пока еще командир отдела, Карелла, — перебил его Бернс.

— Хорошо. Послушай, я вчера встретил парня, который хотел купить героин у Болто. Я помню, как он выглядит, и постараюсь отыскать его сегодня. Но сначала позволь мне дождаться звонка Дэнни Гимпа.

— Ты думаешь, этот, которого ты встретил, знает Болто?

— Вчера он сказал, что не знает, и ужасно запаниковал, когда увидел полицейского. Но, возможно, с тех пор он уже встретился с Болто и выведет меня на него. Дэнни должен позвонить в ближайшие полчаса.

— Хорошо, — сказал Бернс.

— Я не понимаю, почему ты так нервно относишься к этому делу, — недоуменно произнес Карелла. — Ничто пока на нас не давит…

— Я отношусь так к каждому делу, — сухо ответил Бернс и закончил разговор.

Он сидел за столом и смотрел в угловое окно, выходящее в парк. Усталый и печальный, он ненавидел себя за придирки к своим сотрудникам, за то, что скрывает от них важные сведения, которые могли бы помочь Карелле в расследовании. Он снова задавал себе вопрос и снова не мог на него ответить: что делать?

Поймет ли Карелла? Или же, как и следует умному полицейскому, вцепится в эти отпечатки пальцев, которые выведут его к убийце по имени Ларри Бернс?

«Чего я боюсь?» — спросил себя Бернс.

И, отвечая себе, вновь впадал в уныние. Он знал, чего он боится. В последние несколько дней он познакомился с новым Ларри Бернсом. Новый человек, замаскировавшийся под его сына, оказался не очень приятным. Он его совсем не знал.

Этот человек мог убить другого.

«Мой сын, Ларри, мог убить мальчишку Эрнандеса», — подумал Бернс.

На столе зазвонил телефон. Он подождал немного, потом круто повернулся на вращающемся кресле к столу и поднял трубку.

— Восемьдесят седьмой участок, — сказал он. — Лейтенант Бернс слушает.

— Лейтенант, это Кассиди из дежурки.

— Что там, Майк?

— Вам звонят.

— Кто?

— Тип какой-то. Себя не называет.

Бернс почувствовал резкую боль в спине. Боль медленно расползалась и слабела.

— Он… он со мной хочет поговорить?

— Да, сэр, — сказал Кассиди.

— Хорошо, подключи его.

Бернс ждал. Ладони его вспотели. Трубка скользила в потной правой руке, левую ладонь он вытирал о брюки.

— Алло? — произнес голос. Это был тот же самый голос, что и в первый раз. Бернс сразу узнал его.

— Лейтенант Бернс слушает, — сказал он.

— Добрый день, лейтенант, — откликнулся голос. — Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — сказал Бернс. — Кто это?

— Согласись, что это не самый остроумный вопрос, лейтенант.

— Что вам надо?

— Нас никто не слышит, лейтенант? Мне совсем не хочется, чтобы кто-то из твоих коллег оказался в курсе наших проблем.

— Мои разговоры никто не подслушивает, — заверил Бернс.

— Ты уверен в этом, лейтенант?

— Не считай меня идиотом, — огрызнулся Бернс. — Говори, зачем звонишь.

— Ты поговорил с сыном, лейтенант?

— Да.

Бернс взял трубку в левую руку, вытер правую и снова перехватил трубку.

— Ну и что? Он подтвердил то, о чем я говорил тебе в прошлый раз?

— Он наркоман, — сказал Бернс. — Это правда.

— Какая жалость, лейтенант. Такой прелестный ребенок. — Голос неожиданно стал деловым. — Ты проверил отпечатки пальцев?

— Да.

— Они принадлежат твоему сыну?

— Да.

— Паршиво, лейтенант, ничего не скажешь.

— Мой сын с Эрнандесом не ссорился.

— У меня есть свидетель, лейтенант.

— Кто?

— Ты удивишься.

— Валяй, говори.

— Мария Эрнандес.

— Что?

— Да, она. Чем дальше, тем паршивее, верно? Единственный свидетель ссоры неожиданно умирает. Совсем паршиво, лейтенант.

— Мой сын был со мной в ту ночь, когда убили Марию Эрнандес, — спокойно сказал Бернс.

— И ты думаешь, присяжные поверят в это? — спросил голос. — Особенно когда узнают, что папочка скрывал важные улики. — Наступило молчание. — А может, ты уже рассказал в полиции об отпечатках пальцев твоего сына на том шприце?

— Нет, — ответил Бернс нерешительно, — не сказал. Слушай, чего ты хочешь?

— Я скажу тебе, чего я хочу. Ты ведь человек несговорчивый, верно, лейтенант?

— Чего ты добиваешься, черт бы тебя подрал? — взорвался Бернс. — Тебе деньги нужны? Я угадал?

— Ты недооцениваешь меня, лейтенант. Я…

— Алло? — вклинился новый голос.

— Кто это? — спросил Бернс.

— Прошу прощения, лейтенант, — сказал Кассиди. — Я должно быть, не туда вставил штырь. Я хочу связаться с Кареллой, ему звонит Дании Гимп.

— Тогда отключайся, Кассиди, — приказал Бернс.

— Да, сэр.

Щелчок в трубке подтвердил, что Кассиди отключился.

— Ладно, — сказал Бернс, — можно продолжать.

Ответа не было.

— Алло, алло!

Собеседник исчез. Бернс бросил трубку на рычаг и сидел какое-то время, мрачно размышляя. Когда через пять минут раздался стук в дверь, он уже пришел к решению: будь что будет.

— Войдите, — сказал он.

Дверь открылась. В кабинет вошел Карелла.

— Я только что говорил с Дэнни Гимпом, — сообщил Карелла и покачал головой. — Ничего утешительного. Он тоже не знает никакого Болто.

— Что поделаешь, — устало произнес Бернс.

— Так что я снова побегаю по парку. Может, увижу того мальчишку. Если его нет на прежнем месте, поищу где-нибудь еще.

— Хорошо, — сказал Бернс. — Сделай все, что в твоих силах.

Карелла повернулся, собираясь уходить.

— Став! — окликнул его Бернс. — Прежде чем ты уйдешь…

— Да?

— Я хочу, чтобы ты кое-что знал. Мне многое надо рассказать.

— О чем ты. Пит?

— Отпечатки пальцев на том шприце… — сказал Бернс, внутренне приготовившись к долгому и неприятному разговору. — Они принадлежат моему сыну.

Глава 13

— Мам!

Харриет стояла на нижней площадке и вслушивалась в голос сына, грустный голос, проникавший сквозь деревянную дверь и скатывающийся вниз по лестнице.

— Мам, поднимись! Открой дверь! Мам!

Она стояла тихо, крепко сжав руки и глядя тревожно перед собой.

— Мам!

— Что, Ларри? — отозвалась она.

— Поднимись сюда! Черт возьми, неужели ты не можешь подняться сюда?

Она тихо кивнула, хотя и знала, что он не видит ее, и начала подниматься по лестнице. В своей калмз-пойнтской юности эта полногрудая женщина слыла красоткой. Ее глаза и сейчас сохранили ясный зеленый оттенок, а вот рыжие волосы уже были разбавлены серебряными нитями да бедра стали толще, чем ей хотелось бы. Ноги, хотя и не такие сильные, как раньше, были по-прежнему хороши. Они подняли ее на второй этаж, она остановилась у комнаты сына и очень тихо спросила:

— Что случилось, сын?

— Открой дверь, — сказал Ларри.

— Зачем?

— Я хочу выйти.

— Отец не велел тебе покидать комнату, Ларри. Врач…

— Разумеется, мам, — начал Ларри на удивление спокойным, мирным голосом, — но это было раньше. Теперь я здоров, со мной все в порядке. Открывай дверь, мам.

— Нет, — сказала она твердо.

— Мама, — продолжал убеждать Ларри, — неужели ты не видишь, что со мной уже все в порядке? Честное слово, мам, глупостей не будет. Я в полном порядке. Только немного засиделся здесь. Хочется погулять по дому, размять ноги.

— Нет.

— Мам…

— Нет, Ларри!

— Что, скажи на милость, я должен делать взаперти?

Это что, пытка? Вы пытать меня решили? Слушай меня. Слушай меня, мам. Позвони этому своему доктору и скажи, чтобы он быстро притащил мне что-нибудь, слышишь?

— Ларри…

— Заткнись! Меня тошнит от вашего сюсюканья! Пускай я наркоман! Я проклятый наркоман и хочу вмазаться! Достань мне что-нибудь!

— Если хочешь, я позвоню Джонни. Но он тебе героина не принесет.

— Вы два сапога пара! Ты и старик. Живете душа в душу и думаете одинаково. Открой дверь! Открой эту чертову дверь! Если не откроешь, я из окна выпрыгну. Слышишь? Если ты не откроешь дверь, я прыгаю из окна.

— Хорошо, Ларри, — спокойно ответила Харриет. — Я открою дверь.

— А-а, — произнес он. — Наконец-то. Давно пора. Открывай.

— Минуточку, — сказала она и не спеша пошла к своей спальне в конце коридора.

Она слышала крик Ларри «Мам!», но не ответила. Подошла к туалетному столику, открыла верхний ящик и вынула кожаную коробку. Подняла запыленную крышку — эту коробку она не трогала с тех пор, как Пит подарил ее, — и взяла с бархатной подкладки пистолет калибра 0,22. Убедившись, что он заряжен, она вернулась к спальне Ларри, держа пистолет дулом вниз.

— Мам? — спросил Ларри.

Она вынула левой рукой ключ из кармана передника и вставила его в замочную скважину. Повернув ключ, она открыла дверь, подняла пистолет и сделала шаг назад.

Ларри тотчас же бросился в открытую дверь. Увидев оружие в руках матери, он резко остановился, не веря своим глазам.

— Чт-т-о… что это?

— Назад, — сказала Харриет, хладнокровно направляя на него дуло.

Она вошла в комнату, он попятился. Она закрыла дверь, приставила к ней стул и села.

— Зачем… зачем тебе пистолет? — спросил Ларри. Он заметил в глазах матери решимость, которую знал с раннего детства. С этим требовательно-суровым взглядом спорить было бесполезно.

— Ты собирался выпрыгнуть из окна, — напомнила Харриет. — До мостовой не меньше двенадцати метров.

Если ты выпрыгнешь, то, скорее всего, убьешься насмерть. Вот зачем мне пистолет.

— Не понимаю.

— Ты не выйдешь из этой комнаты ни через дверь, ни через окно. Если попытаешься приблизиться к двери или к окну, я буду стрелять.

— Что? — воскликнул ошарашенный Ларри.

— Да, Ларри, — сказала Харриет. — Учти, что я хорошо стреляю. Твой отец научил меня, а он был лучшим стрелком в академии. А теперь садись и давай поговорим.

— Ты… — Ларри сглотнул, — ты разыгрываешь меня.

— Было бы глупо, — начала Харриет, — так думать, когда у меня в руках оружие.

Ларри посмотрел на дуло пистолета и моргнул.

— Садись, — повторила Харриет, спокойно улыбаясь, — и мы поговорим. Ты уже придумал, что подарить отцу на Рождество?

* * *

С убийством связана одна сложность.

По правде говоря, с убийством связано много сложностей, но одна из них особенная.

К убийствам привыкаешь.

Никто не утверждает, будто убийство — единственное, к чему привыкаешь. Это было бы неверно и даже глупо. Привыкаешь чистить зубы. Принимать ванну. Изменять. Ходить в кино. Даже жить, если человек согласен на унылую жизнь.

Но к убийству привыкаешь основательно.

В этом главная сложность с убийством.

Человек, убивший Анибала Эрнандеса, по его собственному мнению, имел для этого веские причины. И если вы можете вообще оправдать убийство, то, безусловно, признаете, что у этого человека причина имелась основательная. Конечно, с точки зрения убийцы. Для любого действия есть причины основательные и неосновательные, и, разумеется, существует немало людей, которые считают, что для убийства вообще не может быть основательных причин. Что толку спорить с ретроградами?

Но у этого человека причина была основательная, а уж после того, как кровавое дело свершилось, причина стала еще основательней, поскольку свершившемуся факту обычно находится оправдание.

Причина для убийства сестры Анибала тоже казалась веской. Разве глупая девка не заявила, что распустит язык, как только представится возможность? Кроме того, женщине нельзя вступать в спор с мужчиной, когда… чего там говорить, так ей и надо. Она, конечно, ничего не знала, только о Болто, но и этого вполне достаточно. Она могла рассказать в полиции, что Болто попросил ее соврать, они найдут Болто, и он все им вывалит. Это опасно.

Стоя сейчас в голубятне на крыше, он понимал, насколько опасен был бы арест Болто. Он все еще нервничал из-за того, что Бернс дал возможность подслушать их разговор, хотя и заверял, будто никто их не слышит. Такая отчаянная смелость — ведь речь-то о родном его сыне! — означает, что у Бернса на руках козыри. Какие?

Дьявол, как сифонит на крыше! Он порадовался, что покрыл проволочную сетку голубятни рубероидом. Голуби, конечно, выносливы, вон они всю зиму гуляют в Гровер-парке, но все равно не хотелось, чтобы какая-нибудь из птиц околела. По-настоящему его беспокоила только маленькая трубастая голубка, выглядела она действительно неважно. Она уже несколько дней не ела, и по ее глазам было видно, что ей нездоровится. Надо за ней понаблюдать, а может, и покормить из пипетки, решил он. Зато остальные птицы чувствовали себя превосходно. У него было несколько турманов, и ему никогда не надоедало наблюдать за этими красивыми птицами с грациозными хохолками. А вертун, кувыркавшийся в воздухе, а дутыши! Что за козырь, черт возьми, у Бернса?

И как детективы сели на хвост Болто?

Может, девчонка заговорила? Перед смертью? Нет, невозможно. Если бы она заговорила, полиция сразу же сцапала бы его. Зачем им терять время и следить за Болто? Тогда как? Может, кто-нибудь видел, как она говорила с Болто в день смерти Аннабелля? Это возможно.

Почему все так запуталось?

Первоначальный план был очень прост, но, похоже, выполнить его не удастся. Может, снова позвонить Бернсу предупредить его, чтобы никто не подслушивал на этот раз, и выложить все карты на стол? Но кто мог видеть девчонку с Болто? И где? В комнате, которую Мария сняла у той женщины? Кстати, как ее зовут? Долорес? Что она о ней говорила? Да, Долорес. Знала ли Долорес о разговоре Болто с Марией? И могла ли она узнать Болто, если видела его раньше, не зная, конечно, имени, но… нет. Нет, просто полиция держит под наблюдением всех известных толкачей. Но Болто неизвестный толкач.

Болто мелкая шпана, которому посчастливилось получить ценную информацию и который передал ее в руки того, кто может ею воспользоваться, — то есть в мои.

На Болто нет досье в полиции, Болто никогда не был толкачом, Болто встрял в это дело только ради обещанного быстрого заработка, ведь его даже не знают в этой округе, во всяком случае под именем Болто. Но если на него нет досье, если его не знают как Болто, если он не известен как толкач, то как на него вышли полицейские?

Старуха. Долорес.

Нет, не она, кто-то наверное, увидел, как они говорили с Марией, услышал, как она обещала соврать, заметил, как он передал ей двадцать пять долларов. Кто-то, наверное…

Что рассказала Мария этой Долорес?

Боже мой, почему я должен волноваться о Болто? Что рассказала Мария старухе? Упоминала ли она мое имя? Могла ли она, к примеру, сказать: «Мой друг хочет переспать со мной, мне нужна комната»? А потом назвать этого друга?

Что знает Долорес?

Он посмотрел еще раз на трубастую голубку, вышел из голубятни, запер дверь и спустился на улицу. Он шел, чуть подпрыгивая, направляясь прямиком к дому, в котором они были в ту ночь с Марией. Подойдя к дому и оглядевшись, он порадовался, что сейчас зима и людей на улице немного, а у подъезда — и вообще никого.

Внизу он нашел почтовый ящик с именем Долорес Фауред. Квартира была на втором этаже. Он быстро миновал коридор. Неприятные воспоминания его не беспокоили. Что произошло с Марией Эрнандес, то произошло, а к убийствам привыкаешь.

Он нашел нужную квартиру и постучал в дверь.

— Quien es?[19] — раздался голос.

— Un amigo[20], — ответил он и стал ждать.

Он услышал шаги, и дверь открылась.

Перед ним стояла худая и хрупкая женщина, хрупкая старая ведьма, которую он, при желании, легко мог поднять и переломить пополам. Неожиданно он понял со всей ясностью, что назад теперь пути нет. А что, если старуха ничего не знает, и Мария ей ничего не говорила, что тогда? Как он может расспросить ее, не выдав себя?

— Кто вы? — спросила женщина.

— Можно войти?

— Что вам надо?

Было ясно, что она не впустит его в дом, пока он не представится. Если упомянуть Марию Эрнандес, может, он и получит какую-нибудь информацию. Но, с другой стороны, это как раз и опасно, недаром же все так усложнилось…

— Я из полиции, — солгал он. — Мне надо задать вам несколько вопросов.

— Входите, входите, — сказала Долорес. — Когда же кончатся ваши вопросы?

Он вошел в квартиру, грязную и зловонную. Старая ведьма была обыкновенной сводней, решил он.

— Что еще? — спросила она.

— Той ночью, когда убили мисс Эрнандес, говорила ли она вам, с кем у нее встреча? Кто был тот мужчина?

— Я, кажется, вас где-то видела, — сказала она.

— Вряд ли, если вы, конечно, не бываете в восемьдесят седьмом участке, — быстро ответил он.

— Да нет, мне кажется, я видела вас в нашем районе.

— Я работаю здесь, так что…

— А я думала, что знаю всех полицейских из восемьдесят седьмого, — заметила Долорес. — Ну, ладно. — Она пожала плечами.

— Я спросил о мужчине.

— Si. Вы что, в полиции не говорите друг с другом?

— Что?

— Я же им уже говорила об этом. Тем, другим, которые приходили раньше. Детективам. Мейеру и… как же другого-то звали?

— Я не знаю.

— Хенгелю, — сказала Долорес. — Да, детективу Хенгелю.

— Разумеется, — согласился он. — Конечно, Хенгель. Вы им об этом уже рассказали?

— Конечно. Позавчера. Когда они целой толпой нагрянули в нижнюю комнату. Мейер и… — Она неожиданно замолчала. — Это был Темпл, — сказала она, сощурив глаза. — Фамилия второго полицейского Темпл.

— Да, — подтвердил он. — Что вы им сказали?

— Вы говорили Хенгель.

— Что?

— Хенгель. Вы сказали, что это был Хенгель.

— Нет, — возразил он, — вы ошибаетесь. Я сказал Темпл.

— Я сказала Хенгель, и вы сказали да, это был Хенгель, — настаивала Долорес.

— У нас в участке есть и Хенгель. — Он начал злиться. — Короче говоря, что вы сказали им?

Долорес пристально смотрела на него.

— Покажите мне свой жетон, — сказала она.

* * *

«Вот мы и опять у здания со львами», — подумал Карелла.

Это Стив Карелла, уважаемые зрители, снова пожаловал к вам. Я слышу, оркестр уже настраивает инструменты, леди и джентльмены, так что скоро мы услышим приятную музыку. Мы ведем свой репортаж отсюда каждый день в одно и то же время при содействии Национального фонда поощрения двусторонней пневмонии. Тут у нас дует легкий ветерок, он особенно приятен, когда обдувает вас, вырываясь из-за угла здания со львами. Так что будьте внимательны, вас ждет много веселого и неожиданного.

К сегодняшним неожиданностям можно отнести объявление лейтенантом Бернсом, моим непосредственным начальником, что его сын Ларри наркоман и подозревается в убийстве. Приятная неожиданность, не правда ли?

Тут он увидел парня.

Того самого парня, с которым говорил вчера. Только на этот раз он шел не к зданию со львами. Может, Болто заметил вчера полицейского и перенес место встречи в другую часть парка?

Парень не видел Кареллу, а если бы и увидел, то, наверное, все равно не узнал бы. На Карелле была потрепанная фетровая шляпа с обвисшими полями и широкий плащ, застегнутый на все пуговицы. Хотя это и не очень нравилось ему, Карелла прицепил фальшивые усы. Револьвер лежал в правом кармане плаща.

Карелла пошел за парнем.

Парень, казалось, спешил. Он уверенно миновал здание со львами, поднялся по тропинке на холм и постоял в нерешительности около указателя, на котором были три стрелки с надписями: «Моржи», «Рептилии», «Уголок молодняка». Юноша кивнул и зашагал в сторону рептилий.

Карелла хотел догнать парня и спросить его кое о чем напрямик, но удержался: а что, если тот идет на встречу с Болто? Главная цель — поймать толкача, который может быть как-то связан с убийством Анибала Эрнандеса.

Наркоманов, купивших товар, можно каждый день сетью грести.

Теперь уже казалось, что парень никуда не спешит. Он внимательно рассматривал каждое животное. Время от времени он оглядывался. Около здания с обезьянами он остановился перед большими часами.

Судя по всему, времени у него было достаточно. Похоже, он ждал встречи — но который теперь час? Карелла взглянул на часы. Четверть четвертого. Может, встреча назначена на половину четвертого?

Парень подошел к туалету. Карелла смотрел, как он идет по вымощенной камнем дорожке. Как только парень скрылся в туалете, Карелла обошел вокруг домика и убедился, что другого выхода нет. Потом сел на скамейку и подождал, пока его подопечный справит нужду.

Ему пришлось ждать минут пять. Выйдя из туалета, парень решительно направился к павильону с рептилиями. Место встречи было выбрано вполне остроумно. Карелла ухмыльнулся и пошел к змеиному павильону в неожиданно хорошем настроении. Он, как ищейка, уже предчувствовал добычу.

И тут, словно отвечая его настроению, появилась толпа.

Толпа эта состояла из школьников средних классов с молодым учителем во главе. У учителя был вид человека, сидящего в метро между двумя забулдыгами.

Более шумных детей Карелле еще не приходилось видеть и слышать. Он шел за своей добычей и слышал за спиной разговоры школьников.

— Ты знаешь, что у них здесь есть змея, которая может съесть целого поросенка?

— Таких змей не бывает.

— Не бывает? Много ты понимаешь! Мой отец сам видел в кино, как змея проглотила поросенка. И такая змея здесь есть.

— Та же самая?

— Конечно не та же самая, дурак. А похожая.

— Тогда откуда ты знаешь, что эта, другая, тоже сможет проглотить поросенка?

Карелла не спускал глаз со своей жертвы. Его жертва вошла в павильон со змеями. На миг Карелле показалось, что у него отклеились усы. Он поднес руку к верхней губе, убедился, что все в порядке, и последовал в павильон за парнем, который, видимо, знал, куда идет. Он не удостоил ни единым взглядом змей, мимо которых проходил, — а ведь сколько сил затратили люди, чтобы поймать их и привезти сюда! Он прямиком шел к террариуму за толстым стеклом, где лежали две кобры. Парень остановился и полюбовался ими — во всяком случае, так выглядело со стороны. Несколько раз он постучал по стеклу.

Карелла занял позицию рядом с небольшим застекленным террариумом, в котором обитала гремучая змея из района Скалистых гор. Змея спала, а может, умерла. Она свернулась кольцами, и, казалось, даже землетрясение не сдвинет ее с места. Но змея Кареллу не интересовала. Задняя стенка террариума была выкрашена в зеленый цвет, и на этом фоне переднее прозрачное стекло становилось зеркалом, в которое он и наблюдал за светловолосым парнем.

Парень, без сомнения, был любителем змей. Он свистел кобрам, стучал в стекло и строил гримасы.

Но так продолжалось недолго. Вскоре в павильон ворвался школьный класс в полном составе. Поднялся невообразимый гвалт, который мог бы служить точной оценкой городской системы народного образования. Подопечный Кареллы перестал стучать по стеклу. К вольере с кобрами подошел молодой человек с копной черных волос, одетый в черную кожаную куртку, черные брюки и черные туфли.

Взглянув на незнакомца, Карелла сразу же решил: Болто.

Болто или не Болто, но он был тем самым человеком, которого ждал блондин. Из-за гвалта Карелла не мог слышать их разговора, но заметил, как они обменялись рукопожатием. Потом оба одновременно полезли в карманы, еще одно пожатие — и Карелла понял, что деньги и наркотик поменяли хозяев.

Белокурый парень Кареллу больше не интересовал. Теперь все его внимание сосредоточилось на парне в черной кожаной куртке. Белокурый ухмыльнулся, повернулся и ушел. Карелла отпустил его. Другой парень поднял воротник кожаной куртки, поколебался мгновение и направился в противоположную сторону. Карелле очень хотелось арестовать его с большой порцией наркотика на руках, привести в следственный отдел и допросить о покойном Анибале Эрнандесе.

К сожалению, в тот день система народного образования была против Кареллы.

Он уже направлялся к выходу вслед за брюнетом в кожаной куртке, когда раздался душераздирающий крик.

— Вот он! — визжал какой-то подросток.

В джунглях такой крик напугал бы самого смелого охотника. У Кареллы чуть не свалились накладные усы.

Он почти сразу догадался, что произошло. Мальчишка, обнаруживший клетку с питоном, бросился к ней, чтобы увидеть, как глотают поросят целиком. Через миг Карелла понял, что находится на пути лавины и что, если он шустро не отпрыгнет в сторону, его самого проглотят целиком. Он отпрыгнул, не раздумывая, и мимо него пронеслось грохочущее стадо, а следом прошел испуганный пастырь с тем же брезгливым выражением лица.

Крики и шум вокруг клетки с питоном, казалось, исходили от зверей. Карелла оглянулся. Черная куртка исчезла.

Он бросился к выходу, проклиная школу и все с нею связанное, на улице его обжег холодный воздух. Черной кожаной куртки нигде не было видно.

Он начал беспорядочно бегать, не зная, в какую сторону податься. Карелла бегал до тех пор, пока не понял, что потерял брюнета. Он совсем было расстроился, но тут заметил блондина, за которым следил раньше.

Ему, конечно, требовался совсем не этот парень, но он был все же лучше, чем ничего. Ведь он только что купил товар у Болто. От кого-то он узнал о месте встречи, а может, знает, где найти Болто. В любом случае, нельзя терять ни секунды. Вдруг набегут воспитанники детского сада охотиться на бекасов? Карелла шел быстро.

Он почти бесшумно подошел к парню сзади, поравнялся с ним и дернул за рукав.

— Значит, так… — начал он. Парень повернулся. Какое-то время парень смотрел тупо, ничего не понимая. А затем, несмотря на усы Кареллы, узнал его и моментально сорвался с места.

— Эй! — закричал Карелла, но парень не остановился. Парень, конечно, рекордсменом по бегу не был, но бежал очень быстро.

Прежде чем Карелла сообразил, что к чему, блондин добежал по дорожке до поворота и устремился в лес. Карелла рванул за ним. Он не мог понять, почему белобрысый рискует наказанием гораздо более серьезным, чем то, которое полагается за покупку наркотика. Но рассуждать долго он не мог. Настало время действовать, а не рассуждать, работать ногами, а не головой. Настало время и применить оружие, но Карелла еще не знал этого, и его револьвер оставался лежать в правом кармане плаща. Ему казалось совсем несложным догнать наркомана и надеть на него наручники. Не думая о том, что его ждет, Карелла свернул с дорожки к деревьям.

За большим валуном мелькнула белая голова. Карелла, тяжело дыша, подумал, что он не так уж и молод. Он уже углубился в лесной массив, перелезая через валуны и огибая небольшие скалы, и теперь был далеко от дорожки, которая вилась по парку. Мелькавшая впереди светлая голова вдруг исчезла. Карелла испугался, что упустил и этого парня. Он обогнул большой обломок скалы и застыл на месте.

На него смотрел зрачок пистолета.

— Не открывай пасть, гад, — сказал парень.

Карелла заморгал. Он не ожидал встретиться с оружием и проклинал собственную глупость, одновременно пытаясь найти выход из положения. В глазах парня не было заметно наркотического опьянения. Пожалуй, с ним можно договориться, он не будет глух к голосу разума. Но рука, державшая пистолет, была тверда, и вид у парня был вполне решительный.

— Послушай… — начал Карелла.

— Я сказал, заткни пасть. Пристрелю.

Парень говорил так просто, что смертельная угроза казалась несерьезной. Но во взгляде ничего несерьезного не было, а за его глазами Карелла следил внимательно. Ему и раньше приходилось стоять под дулом пистолета, и он был убежден, что прежде чем нажать на курок, человек телеграфирует об этом сужением зрачков.

— Убери руки от карманов, — приказал парень. — Где она?

— Кто она?

— Пушка, которую нашел у тебя вчера твой приятель-полицейский. По-прежнему в кобуре?

— Откуда ты знаешь, что я из полиции? — спросил Карелла.

— Кобура. Никто из парней, которые ходят с пушкой, в кобуре ее не носит. Достань-ка мне ее.

Рука Кареллы дернулась.

— Нет, — сказал парень. — Скажи мне, где она. Сам достану.

— Зачем тебе лишние неприятности, парень? Ты можешь отделаться наказанием за мелкое нарушение.

— Да ну?

— Точно. Убери пистолет, а я забуду, что видел его.

— Вот как? Ты что, боишься?

— Чего мне бояться? — спросил Карелла, не отрывая взгляда от глаз парня. — Ты не такой дурак, чтобы пристрелить меня здесь, в парке.

— Думаешь, нет? А ты знаешь, сколько в этом парке пристреливают каждый день?

— Сколько? — спросил Карелла, лихорадочно соображая, как бы ему отвлечь внимание парня хотя бы на миг и выхватить револьвер из кармана.

— Много. Зачем ты следил за мной, гад?

— Ты мне не поверишь…

— Тогда не трать время. Расскажи лучше всю правду сразу.

— Мне нужен твой приятель.

— Какой приятель? У меня их много.

— Тот, с которым ты встречался у кобры.

— А почему именно он?

— У меня есть к нему несколько вопросов.

— Каких?

— Это мое дело.

— Где твоя пушка, гад? Сначала займемся этим.

Карелла колебался. Он заметил, как еле заметно сузились зрачки парня.

— В правом кармане, — сказал он быстро.

— Повернись, — велел парень.

Карелла повернулся.

— Подними руки. Не вздумай дурить, гад. Ты чувствуешь? Это дуло моей пушки. Только дернешься или еще что замечу, я тебе тут же позвоночник прострелю. Я не побоюсь нажать на курок, лучше не проверяй. Дошло?

— Дошло, — сказал Карелла.

Он почувствовал, как рука парня скользнула в его карман. И тут же приятная тяжесть револьвера исчезла.

— Хорошо, — сказал парень, — теперь снова повернись. Карелла повернулся лицом к нему. Он до последнего момента не верил, что положение его серьезное. Ему уже приходилось выпутываться из таких ситуаций, и он был уверен, что либо договорится с парнем, либо как-то сумеет выхватить револьвер из кармана. Но револьвера в кармане больше не было, взгляд парня оставался ясным и решительным, и у Кареллы возникло чувство, что он смотрит в глаза своей смерти.

— Это же глупо, — услышал он собственный голос, звучавший пусто и неискренне. — Ты меня застрелишь ни за что. Я же сказал, что не ты мне нужен.

— Тогда зачем ты мне вчера задавал все эти вопросы? Ты думал, что очень хитрый, да? Что все выведал у меня о встрече? А я сам у тебя все выведал. Это не так-то просто, когда не знаешь, кто должен прийти на встречу. Совсем не просто. Я сделал вид, что попался на крючок, но сам-то я сразу тебя раскусил. А тот полицейский только подтвердил мои подозрения. Когда он выудил у тебя пушку, я сразу понял, откуда ты. До тех пор я только нюхом чуял.

— И все равно мне нужен не ты, — сказал Карелла. Они стояли на камне в тени громадного валуна. Карелла прикинул, сумеет ли он неожиданно броситься на парня, сбить его с ног и отнять оружие. Шансы казались ничтожными.

— Не за мной? Не пудри мне мозги, гад. Я и почище тебя встречал. Думаешь обвести меня вокруг пальца? Думаешь заманить меня в свой маленький уютный участок и бить до тех пор, пока я не признаюсь, что изнасиловал собственную мать? Ошибаешься, гад.

— На кой черт мне нужен дешевый наркоман?

— Я? Наркоман? Перестань. Я больше в твои игры не играю.

— Что это с тобой? — спросил Карелла. — Я и раньше видел, как паникуют наркоманы, но ты хлеще всех. Почему ты так боишься полицейского участка? Черт бы тебя побрал, я только собирался задать тебе несколько вопросов о парне, с которым ты встречался. Можешь ты это понять? Ты мне не нужен. Мне нужен он.

— А мне показалось, что дешевые наркоманы тебя не интересуют, — сказал парень.

— Не интересуют.

— Тогда зачем тебе он? Ему восемнадцать, на игле сидит с четырнадцати. Без героина спать не ложится. Ты сам себе противоречишь.

— Он ведь толкач, верно? — спросил озадаченный Карелла.

— Он? — Парень рассмеялся. — Ну, ты даешь?

— Что же…

— Ладно, слушай меня, — сказал парень. — Ты пас меня вчера, пас меня и сегодня. У меня при себе столько товара, что хватит на приличный срок. И к тому же у меня нет разрешения на ношение оружия. Прибавь к этому сопротивление представителю власти, а возможно, что-то еще, что полагается за нападение на полицейского. Вот сколько у тебя против меня. И если я смоюсь сейчас, то ты меня сцапаешь завтра, и тогда мне несдобровать.

— Слушай, чеши отсюда. Убери пистолет и чеши отсюда, — посоветовал Карелла. — Пули я не ищу и неприятностей на свою голову тоже. Я уже говорил тебе, что мне нужен твой приятель. — Карелла помолчал. — Мне нужен Болто.

— Знаю, — сказал парень, и зрачки его сузились. — Я и есть Болто.

Единственным предупреждением были сузившиеся зрачки. Карелла заметил это и попытался отклониться в сторону, но пистолет уже заговорил. Карелла не видел, как пистолет дернулся в руке парня. Он почувствовал обжигающую боль в груди и услышал три страшных хлопка, а затем начал падать, и стало тепло и как-то странно, потому что ноги совсем не слушались его, и грудь его горела, и небо вращалось, а потом он уткнулся лицом в землю. Он даже не вытянул обессилевших рук вперед. Тело его обмякло, он дернулся, ощутил под собой теплую вязкую жидкость и, понял, что лежит в луже собственной крови. Ему хотелось смеяться и плакать одновременно. Он открыл рот, но не смог издать ни звука. На него стали накатывать волны мрака, с которыми он боролся, не зная, что Болто бежит через лес, и ощущая только надвигающуюся темень; неожиданно он понял, что умирает.

* * *

К чести 87-го участка, его сотрудники действовали быстрее, чем их коллеги из двух соседних участков, на территории которых находился Гровер-парк. Полицейский нашел Кареллу почти через полчаса, когда кровь под ним образовала уже небольшой пруд.

Приблизительно в то время, когда стреляли в Кареллу, на территории 87-го участка тоже свершилось насилие, последствия которого обнаружили десять минут спустя.

Полицейский, позвонивший в участок, доложил:

— Старуха. Соседи сказали, что ее зовут Долорес Фауред.

— А что с ней? — спросил дежурный сержант.

— Шея сломана, — ответил полицейский. — Она либо сама упала, либо ее столкнули в вентиляционную шахту.

Глава 14

В центре города покупатели по-прежнему выбирали подарки к Рождеству. Витрины магазинов сияли, приглашая замерзших прохожих зайти, погреться, выпить и что-нибудь купить. Шикарные магазины, расположенные вдоль Холла-авеню, поражали воображение далеко не святым буйством белых, красных и зеленых рождественских огней. Фасад одного из универмагов украшали двухэтажные фигуры голубых ангелов, на деревьях тоже были сотни ангелочков, они приглашали прохожих к рождественской елке, установленной рядом с катком. Дерево вонзилось в небо, сверкая красными, голубыми и желтыми шарами величиной в человеческую голову и бросая вызов строгой официальности окружающих зданий.

Другие магазины переливались яркими каплями электрических ламп, которые сплетались в рождественские елки, большие белые венки и сверкающие снегопады. Покупатели торопливо выходили на улицу со свертками в руках. За строгими фасадами контор шли праздничные вечеринки. Чиновники лобызались с чиновницами в чиновничьих конторах. Боссы задирали юбки секретаршам, обещая продвижение по службе. Повышения в зарплате сыпались как из рога изобилия, посыльные из универмагов поднимали бокалы вместе с хозяевами роскошных кабинетов. На лицах оставались следы губной помады, на столах — недопитые бокалы, мужчины торопливо звонили ждущим женам, женщины — мужьям, которые сами задерживались на рождественских вечеринках у себя на работе. Атмосфера счастья проникла всюду в этот декабрьский вечер накануне субботы, на самом пике ежегодных ожиданий. И бухгалтер, давно поглядывающий влюбленными глазами на хорошенькую, молодую, белокурую приемщицу, мог рассчитывать на нечто большее, чем вежливое «Здравствуйте!». Он мог ненароком обнять ее за талию в знак всеобщего рождественского братства. А она по той же причине могла склонить голову ему на плечо. Под веткой омелы он мог поцеловать ее без малейших угрызений совести, поскольку Рождественская Вечеринка — американская традиция. Мужья участвовали в этих вечеринках без жен. На один день в году брачные контракты теряли силу. Рождественские вечеринки потом вышучивались, но с весьма серьезным подтекстом.

А покупатели шли и шли по улицам. Времени оставалось все меньше. Специалисты по сбыту и рекламе, которые добрый месяц не имели ни минуты отдыха, теперь напивались в своих конторах. А люди, попавшие в коммерческий водоворот, не шедший ни в какое сравнение со скромным событием в Вифлееме, которое, собственно, и праздновалось ныне, спешили, волновались, удивлялись и радовались.

Достаточно ли хорош подарок для Джозефины? Всем ли отправлены рождественские открытки? Не купить ли елку?

И за всем этим, несмотря на заговор рекламных агентов, несмотря на чудовищные коммерческие гонки, пряталось что-то еще. Это было чувство, которое многие люди не могли бы описать, даже если бы и захотели. Чувство, что наступает Рождество. Праздник. Глядя на яркие электрические огни и на Санта Клаусов с накладными белыми бородами, многие чувствовали совсем не то, что имели в виду рекламные агенты. Их пронизывала радость, доброта и желание жить. И всем этим они были обязаны Рождеству.

Город был пьян и встревожен, улицы забиты покупателями, и бетонные громады, на чей-то взгляд, может, и выглядели холодными и недоступными, — но это был самый лучший город в мире в лучшем своем рождественском наряде.

* * *

— Это Дэнни Гимп, — сказал мужской голос дежурному сержанту. — Я хочу поговорить с детективом Кареллой.

Дежурный сержант не любил осведомителей. Он знал, что от Дэнни Гимпа часто поступают ценные сведения, но считал всех осведомителей грязными типами и брезговал говорить с ними, даже по телефону.

— Детектива Кареллы здесь нет, — ответил в трубку дежурный сержант.

— А где я могу найти его?

Дэнни был полицейским осведомителем с незапамятных времен. Он ясно понимал, что за длинный язык в преступном мире по головке не гладят, но остракизм коллег его не смущал. Дэнни зарабатывал себе на жизнь осведомительством и, что самое любопытное, любил помогать полиции. В детстве он болел полиомиелитом и с тех пор немного хромал. Его настоящая фамилия была Нельсон, но об этом почти никто не знал, и даже почту ему доставляли на имя Дэнни Гимпа. Ему перевалило за сорок, это был маленький человечек, больше похожий на подростка, чем на взрослого мужчину. Голос у него был тонкий и пронзительный, а лицо почти без морщин и всяких других признаков возраста. Хотя он охотно помогал полиции, самих полицейских жаловал не особенно и любил только одного из них — Стива Кареллу.

— Зачем он тебе? — спросил дежурный сержант.

— У меня есть кое-что для него.

— Что именно?

— Что-то я не помню, чтобы тебя перевели в следственный отдел, — уклонился от ответа Дэнни.

— Если хочешь поязвить, стукач, то вешай трубку.

— Я хочу поговорить с Кареллой, — настаивал Дэнни. — Ты передашь ему, что я звонил?

— Карелле сейчас не до передач, — сказал дежурный сержант.

— Что это значит?

— Сегодня днем в него стреляли. Он умирает.

— Что?

— Что слышал.

— Что? — повторил ошарашенный Дэнни. — В Стива… Ты не шутишь?

— Не шучу.

— Кто стрелял в него?

— Мы и сами хотели бы знать.

— Где он?

— В городской больнице. Можешь не ходить туда. Он в реанимации, и я сомневаюсь, что ему позволят беседовать с осведомителями.

— Он не умирает, — сказал Дэнни, словно убеждая самого себя. — Слушай, ведь он не умирает, правда?

— Его нашли почти замерзшим, и крови он потерял очень много. В него накачивают плазму, но в груди три дырки, так что дела его плохи.

— Слушай, — пробормотал Дэнни. — Боже мой.

Он замолчал.

— Ты закончил, стукач?

— Нет еще… В городской больнице, говоришь?

— Повторяю тебе, не трать время. Там и так половина следственного отдела.

— Да, — протянул Дэнни. — Подумать только…

— Карелла — полицейский что надо, — заключил сержант.

— Да, — еще раз сказал Дэнни и, помолчав, попрощался: — Пока.

— Пока, — ответил сержант.

* * *

Послушавшись сержанта, Дэнни Гимп отправился в больницу только на следующее утро. Он размышлял весь предшествующий вечер: удобно ли ему идти в больницу? Узнает ли его Карелла? А если будет в силах сказать «Привет!», то захочет ли? Хотя с Кареллой их связывали деловые отношения, он знал, что осведомители — не самые уважаемые люди. Карелла может и рассердиться.

В этих размышлениях прошла вся ночь. Неизвестно почему, но ему хотелось увидеть Кареллу, пока тот еще не умер. Увидеть его, поздороваться, а может, и пожать ему руку. Наверное, это из-за Рождества. Дэнни позавтракал, надел хороший костюм, свежую сорочку и лучший галстук. Он хотел выглядеть прилично, чтобы как-то уравновесить неприличие своей жизни. Ему почему-то было важно выказать заботу о Стиве Карелле и получить от него признательность.

По дороге в больницу он, после немалых колебаний, купил коробку конфет. В больнице наверняка будет полно полицейских. Так ему сказал сержант. И не глупо ли осведомителю приходить с конфетами? Он едва сдержался, чтобы не выбросить коробку. В конце концов, когда приходишь навестить кого-то в больницу, обязательно приносишь с собой что-нибудь, как бы говоря: «Мы тебя помним, ты обязательно выздоровеешь». Дэнни Гимп вступал в вежливый, респектабельный мир, и правила этого мира он будет выполнять.

В ту субботу, 23 декабря, над больницей висело серое небо. В воздухе появились первые снежинки, и Дэнни мельком подумал, что тем сотням людей, которые мечтали о снежном Рождестве, кажется, повезло, но, когда через вращающиеся двери он входил в широкий белый вестибюль больницы, его охватила печаль. На стене напротив регистратуры висел рождественский венок, но в самой больнице ничего праздничного не было. Девушка-регистратор чистила ногти. На скамье сидел немолодой мужчина со шляпой на коленях и бросал взгляды на дверь отделения «Скорой помощи».

Дэнни снял шляпу и направился к регистраторше. Девушка не подняла головы. Она продолжала чистить ногти с тщательностью японского рабочего. Дэнни откашлялся.

— Мисс? — сказал он.

— Да, — ответила девушка, не отрываясь от своего занятия.

— Я бы хотел навестить Стива Кареллу, — сказал Дэнни. — Стивена Кареллу.

— Как вас зовут, сэр? — спросила девушка.

— Дэниел Нельсон.

Девушка отложила пилку в сторону и, не глядя, взяла со стола машинописную страничку. Изучив ее, она сообщила:

— Вас нет в этом списке, сэр.

— В каком списке? — спросил Дэнни.

— Мистер Карелла находится в критическом состоянии, — объяснила девушка. — Мы пускаем к нему только членов семьи и некоторых полицейских. Сожалею, сэр.

— Как он там? — спросил Дэнни. Девушка бесстрастно посмотрела на него.

— Мы говорим, что человек в критическом состоянии, только когда он действительно находится в критическом состоянии, — сказала она.

— Когда… когда что-нибудь прояснится? — спросил Дэнни.

— Я не знаю, сэр. Он может выжить, а может и умереть. Боюсь, это от нас уже не зависит.

— Ничего, если я подожду здесь?

— Разумеется, сэр. Вы можете посидеть на скамейке, если хотите. Но, возможно, вам придется долго сидеть. Понимаете?

— Понимаю, — сказал Дэнни. — Спасибо. Он внутренне негодовал, что его лучшие чувства оскорбляла молодая вертихвостка, которую собственные ногти занимали больше, чем жизнь и смерть. Пожав плечами, он пошел и сел на скамейку рядом со стариком. Старик тут же повернулся к нему.

— Дочь порезала руку, — сказал он.

— Вот как? — откликнулся Дэнни.

— Открывала консервную банку и порезала руку. Как вы думаете, это опасно? Порезаться консервной банкой?

— Не знаю, — ответил Дэнни.

— Наверное, опасно. Они сейчас зашивают ей рану. Кровь из руки рекой текла.

— Все будет в порядке, — утешил его Дэнни. — Вы не беспокойтесь.

— Надеюсь. Вы пришли навестить кого-нибудь?

— Да, — сказал Дэнни.

— Друга?

— Ну… — сказал Дэнни и принялся изучать напечатанный на коробке состав конфет. Что такое лецитин, он не знал.

Вскоре в коридор вышла дочь старика с забинтованной рукой.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил ее отец.

— Нормально, — сказала девушка.

И они вместе вышли из больницы. Дэнни Гимп остался один на скамейке.

* * *

Тедди Карелла сидела в палате мужа, не отрывая от него глаз.

Жалюзи были опущены, но она хорошо видела в сумерках его лицо, его открытый рот и сомкнутые веки. Рядом с кроватью стояла капельница, трубка от нее тянулась к руке Кареллы, и плазма из перевернутой бутылки вливалась в вену. Он лежал без движения, израненная грудь была покрыта одеялом. Раны уже перебинтовали, но до этого из них вышла кровь, а с ней, похоже, и сама жизнь, настолько Карелла был бледен.

Нет, думала она, он не умрет.

Я прошу тебя, Боже, умоляю, не дай ему умереть.

Мысли ее бежали быстро, она даже не осознавала, что молится, настолько мысли эти были обычными и простыми.

Она помнила, как познакомилась с Кареллой, когда ограбили ее контору, помнила тот день, когда он пришел в маленькую комнатку, где она работала. Он вошел в комнату, он и еще один детектив, которого потом перевели в другой участок, и лицо которого она уже забыла. В тот день ее занимало только лицо Кареллы. Высокий, стройный, он был одет как денди, а не полицейский. Он показал свой значок и представился, а она нацарапала на листке бумаги, что секретарша вышла, что сама она глухонемая и работает здесь машинисткой, но тотчас же доложит шефу и их без промедления примут. Его лицо выразило небольшое удивление. Она шла к кабинету шефа и чувствовала на себе взгляд Кареллы.

Когда он назначил ей свидание, она не удивилась.

Она сразу заметила интерес в его глазах, поэтому удивило ее не само предложение, а то, что кому-то вообще она может быть интересна. Конечно, почему бы мужчине не назначить ей свидание, хотя бы ради интереса? Почему бы и не попробовать с девушкой, которая не слышит и не говорит? Может, и понравится. Сначала ей казалось, что у Стива Кареллы именно такие намерения, но после первого же свидания она поняла, что это не так. Его не интересовали ни ее слух, ни ее речь. Его интересовала девушка Тедди Франклин.

Вскоре они стали близки, и это показалось ей совершенно естественным. Он не раз предлагал ей выйти за него замуж, однако ей долго не верилось, что он этого действительно хочет. Но однажды она поверила ему. Они поженились 19 августа, а сегодня было 23 декабря, и он лежал в больнице и мог умереть. Это врачи сказали ей, что он может умереть.

Ее не особенно волновала несправедливость ситуации, хотя ситуация была чудовищно несправедливая. Почему стреляли именно в ее мужа? Почему он должен теперь лежать и бороться за свою жизнь? Несправедливость была налицо, но не она волновала ее — что случилось, то случилось.

Стив был добрым, хорошим и единственным. Есть люди, которые считают, что, мол, не один, так другой. Но Тедди не верила в это. Она не верила, что на земле есть другой человек, столь же для нее желанный, как Стив Карелла. Он был послан ей, словно дар Божий.

Она не могла и в мыслях допустить, что его отберут у нее. Ни за что не поверит в это. Она сказала ему, что на Рождество хотела бы получить в подарок его самого. Она говорила это искренне, хотя и понимала, что он воспримет ее слова как шутку. Теперь эти слова обернулись жестокой правдой. Она действительно на Рождество желала только его. Раньше стоило только захотеть, и он — ее. А теперь? Теперь всю оставшуюся жизнь она ничего и никого, кроме Стива Кареллы, не захочет.

И вот она молилась в сумерках комнаты, не понимая того, что молится, и в голове ее снова и снова проносилось: «Не дай умереть моему мужу. Умоляю, не дай ему умереть».

* * *

Лейтенант Питер Бернс спустился в вестибюль в пятнадцать минут седьмого того же вечера. Весь день он просидел в коридоре рядом с палатой Кареллы в надежде, что ему еще раз разрешат повидать Стива. Он виделся с ним всего несколько минут, а потом Карелла снова потерял сознание.

Карелла прошептал всего лишь одно слово, и слово это было «Болто».

Карелла больше ничего не смог сказать о толкаче, и Бернс располагал только туманным описанием, которое он получил от трех парней, арестованных в тот день Кареллой. Больше никто не слышал о Болто, как мог Бернс найти его? Если Карелла умрет…

Он выбросил эту мысль из головы еще там, в коридоре. Он звонил в участок каждые полчаса. И каждые полчаса звонил домой. В участке ничего нового не было. Ничего нового о смерти Долорес Фауред. Ничего нового об убийстве Анибала и Марии Эрнандес. Ничего нового о Болто.

И дома было не лучше. Сын никак не мог справиться со своей болезнью. Врач приходил еще раз, но Ларри это взбесило пуще прежнего. Бернс уже сомневался, что его вообще удастся вылечить, и что они смогут найти преступников, которые совершили убийства на их участке. До Рождества оставалось два дня, и в этот год оно обещало быть безрадостным.

В четверть седьмого он спустился в вестибюль. Остановился у регистратуры и спросил, где здесь можно поужинать. Девушка посоветовала грязную забегаловку на Лафайетт-стрит.

Он уже подходил к вращающимся дверям, когда его окликнули:

— Лейтенант!

Бернс обернулся. Сначала он не узнал этого человека. Маленький и худенький мужчина с коробкой конфет под мышкой, в потрепанной одежде — так выглядят неряшливые люди скромного достатка, которые пытаются одеться получше. Вдруг он узнал мужчину и сказал мрачно:

— Привет, Дэнни. Что ты здесь делаешь?

— Пришел проведать Кареллу, — объяснил Дэнни, посмотрев просительно на Бернса.

— Вот как? — равнодушно сказал Бернс.

— Да, — ответил Дэнни. — Как он там?

— Плохо. Извини, Дэнни, я спешу на ужин. Мне пора.

— Конечно, конечно, — сказал Дэнни.

Бернс посмотрел на него и, вспомнив о Рождестве, примирительно добавил:

— Ты же знаешь, как у нас бывает. Этот тип Болто, который стрелял в Кареллу, он…

— Кто? Вы сказали Болто? Это он стрелял в Стива… в детектива Кареллу?

— Похоже, что он.

— Да вы что? Эта мелкая шпана? Этот молокосос?

— Постой, — произнес Бернс заинтересованно, поскольку Дэнни говорил так, будто знал Болто. — Что ты имеешь в виду? Какая мелкая шпана?

— Ему не больше двадцати, насколько я знаю.

— Что ты еще знаешь о нем, Дэнни?

— Видите ли, Стив… детектив Карелла попросил меня поискать информацию об этом Болто, и кое-что мне узнать удалось. Я хочу сказать, что Стив…

— Ради Бога, зови его Стивом, — разрешил Бернс.

— Некоторые полицейские очень обидчивы…

— Не тяни кота за хвост, Дэнни!

— Даже Стив не любит, когда я называю его Стивом, — признался Дэнни, но, увидев выражение лица Бернса, быстро продолжил: — Никто не знал этого Болто. Так что для меня это была, можно сказать, математическая задачка. Как может случиться, что трое ребят знают его как Болто, а больше в округе никто о нем ничего не слышал? Похоже, он не из этих мест, верно?

— Валяй дальше, — сказал заинтересованный Бернс.

— Тогда я спросил себя: если он не отсюда, то каким образом он получил в наследство дело Эрнандеса? Так не бывает. Во всяком случае, он должен был хотя бы знать Эрнандеса, верно? А если он знал Эрнандеса, то мог знать и его сестру. Вот как я думал, лейтенант.

— И что же у тебя получилось?

— У меня получился человек, который живет не в нашем районе, но знает семью Эрнандесов. Вот почему я и пошел к миссис Эрнандес. Я говорил с ней, пытаясь выведать, нет ли у нее племянника по имени Болто или еще кого, вы же знаете этих пуэрториканцев — у них очень крепкие родственные связи.

— Значит, он ее племянник?

— У нее нет племянника, которого зовут Болто. Она меня не станет обманывать, знает меня давно. Имя Болто ей ничего не говорило.

— Я и сам мог бы тебе это сказать, Дэнни. Мои ребята тоже допросили миссис Эрнандес.

— Но она сказала мне, что у ее сына был приятель, который ходит на занятия молодых моряков где-то в Риверхеде. Я навел справки и обнаружил, что какой-то бывший моряк собирает ребят раз в неделю, одевает их в цирковые костюмы и заставляет маршировать. Только Эрнандес ходил туда не маршировать, а сбывать наркотики. А парня, который его туда привел, зовут Дикки Коллинз.

— А при чем здесь Болто?

— Слушайте дальше, — продолжал Дэнни. — Я начал вынюхивать все, что возможно, об этом Дикки Коллинзе. Он когда-то жил здесь, но потом его отец получил место столяра в Риверхеде, и этот скромный заработок позволил ему выбраться из нашего района. Но у Дикки сохранились здесь кое-какие связи, вы понимаете? Он время от времени приезжал сюда, встречался с ребятами и с покойным Анибалом Эрнандесом тоже. Раз-другой виделся с его сестрой. Как-то вечером, всего две недели назад, ребята играли в карты, по маленькой. Вот почему этого Болто знали всего четыре человека, и один из них уже умер. К счастью, я нашел и живого.

— Выкладывай, — сказал Бернс.

— Играли вчетвером. Парень по имени Сэм Ди Лука, Дикки Коллинз, Мария Эрнандес и парень постарше, из местных.

— Кто этот парень постарше?

— Ди Лука не помнит, а Мария Эрнандес уже ничего не скажет. Насколько я понял, они вмазались в тот вечер, а этому Ди Лука всего шестнадцать лет, так что он вряд ли вообще что видел. Кстати, этот Ди Лука называет себя Бэтман. Такое у него прозвище. У них у всех есть прозвища, и Болто тоже не на пустом месте появился.

— Ближе к делу, Дэнни.

— Ладно. В какой-то момент, когда они играли в карты, парень постарше сказал что-то о каком-то молодом оболтусе. А Дикки Коллинз, оказывается, никогда не слышал этого слова. Оно устарело, молодежь его не употребляет. Но парень он самолюбивый, и вместо того, чтобы промолчать, начал зарываться: «Болто? Что такое болто?» И тут началось. Мария упала со стула, парень постарше катался по полу, а Бэтман чуть штаны не обмочил от смеха.

— Интересно, — задумчиво произнес Бернс. — А дальше?

— Весь вечер они звали его Болто. Так мне сказал Бэтман. Но знали об этом только четверо — Бэтман, Мария, Дикки и парень постарше. А Мария, как вы знаете, уже на том свете.

— Болто — это Дикки Коллинз, — сказал Бернс.

— Точно. Сейчас живет в Риверхеде. В одном из небогатых пригородов. Будете его брать?

— Он же стрелял в Кареллу, верно? — спросил Бернс. Он достал бумажник и вынул десятидолларовую бумажку. — Вот, Дэнни, это тебе.

Денни покачал головой.

— Нет, лейтенант, спасибо.

Бернс недоверчиво уставился на него.

Смущенный Дэнни сказал:

— Но в одном деле вы можете мне помочь.

— В каком деле?

— Я хочу подняться наверх. Увидеть Стива.

Бернс колебался недолго. Он подошел к регистратуре и сказал:

— Я лейтенант Бернс. Этот человек работает с нами. Я бы хотел, чтобы его пропустили наверх.

— Да, сэр, — ответила девушка и посмотрела на Дэнни Гимпа, который улыбался до ушей.

Глава 15

Дикки Коллинза взяли в сочельник.

Его арестовали, когда он выходил из церкви, где ставил свечку своей покойной бабушке.

Его привели в комнату следственного отдела, там было четверо детективов. Одним из них Питер Бернс. Остальные — Хэвиленд, Мейер и Уиллис.

— Как тебя зовут? — спросил Уиллис.

— Дикки Коллинз. Ричард.

— Под какими другими именами тебя еще знают?

— Ни под какими.

— У тебя есть оружие? — спросил Мейер.

— Нет. И не было.

— Ты знаешь Анибала Эрнандеса? — спросил Бернс.

— Имя знакомое.

— Ты знал его или не знал?

— Кажется, знал. Я многих здесь знаю.

— Когда ты переехал отсюда?

— Пару месяцев назад.

— Почему?

— Мой старик получил новую работу. А я всегда с ним живу.

— А сам ты хотел переехать?

— Мне все равно. Я человек свободный. Куда хочу, туда и езжу. А чего вы на меня накинулись? Что я такого сделал?

— Что ты делал вечером семнадцатого декабря?

— Откуда я знаю? Когда, вы сказали?

— Ровно неделю назад.

— Не помню.

— Может, был у Эрнандеса?

— Не помню.

— Начинай вспоминать.

— Нет, у Эрнандеса я не был. А что такого особенного случилось в субботу вечером?

— Это было в воскресенье вечером.

— Нет, я не был у него.

— А где ты был?

— В церкви.

— Где?

— По воскресеньям вечером я хожу в церковь. Ставлю свечки бабушке.

— Сколько времени ты пробыл в церкви?

— Около часа. Я еще помолился там.

— В какое время?

— С… десяти до одиннадцати.

— А что потом?

— Гулял.

— Кто видел, как ты гулял?

— Никто. Зачем мне свидетели? Вы что, пытаетесь повесить на меня убийство Эрнандеса?

— А откуда ты знаешь, что его убили?

— Он повесился, — сказал Коллинз.

— Хорошо, но почему ты назвал это убийством?

— Самоубийство — это ведь тоже убийство, разве не так?

— А зачем нам вешать на тебя самоубийство?

— Кто вас знает! С какой стати вы тогда притащили меня сюда? Зачем спрашиваете, знал ли я Аннабелля?

— Значит, ты знал его?

— Конечно, знал.

— Здесь познакомились или в морском клубе?

— Каком клубе?

— В Риверхеде.

— А-а, вы имеете в виду «Молодых моряков». Только это не морской клуб.

— Так где ты с ним познакомился?

— Мы здоровались, когда я жил в этом районе. А потом, когда я встретил его у «Молодых моряков», мы подружились.

— Почему ты сказал, что, кажется, знал его? Если вы дружили, то ты наверняка его знал.

— Ладно, я его знал. Это что, преступление?

— Зачем ты ходил к «Молодым морякам»?

— Просто так. Чтобы посмотреть, как они маршируют. Люблю смотреть, как маршируют.

— Там, куда тебя отправят, все время маршируют, — сказал Хэвиленд.

— Ты сначала отправь меня туда, гад. Я еще не слышал ни одного обвинения. На пушку берете?

— Ты толкач, Коллинз?

— Это вам приснилось.

— Мы взяли троих ребят, которые покупали у тебя. Один из них готов тебя опознать.

— Да? Как его зовут?

— Хемингуэй.

— А двух других? Синклер Льюис и Уильям Фолкнер?

— Ты много читаешь, Коллинз.

— Достаточно.

— А этот парень Хемингуэй не читает. Он наркоман. Он купил у тебя одну шестнадцатую унцию героина днем двадцатого декабря. Один из наших детективов арестовал его сразу после этой покупки.

— Так вот почему за мной еле… — Коллинз осекся.

— Что?

— Ничего. Если ваш Хемингуэй и купил героин, то не у меня.

— А он говорит, что у тебя.

— Я даже не знаю, как выглядит одна шестнадцатая унции героина.

— Ты знал, что Эрнандес — наркоман?

— Да.

— Ты когда-нибудь с ним кололся?

— Нет.

— А видел, как он колется?

— Нет.

— Тогда откуда ты знаешь, что он наркоман?

— Говорят.

— Видел его с другими наркоманами?

— Конечно.

— С кем?

— Их имен я не знаю.

— Ты видел его когда-нибудь с наркоманом, которого зовут Ларри Бернс? — спросил Бернс.

Коллинз заморгал.

— Я сказал — Ларри Бернс, — повторил Бернс.

— Никогда не слышал о таком, — сказал Коллинз.

— Подумай хорошенько. Это мой сын.

— Не шутите? Я и не знал, что сыновья полицейских балуются наркотиками.

— Ты видел моего сына вечером семнадцатого декабря?

— Я вашего сына в глаза не видел.

— А утром восемнадцатого?

— Сказал, что не видел. Ни утром, ни вечером.

— Они были знакомы с Эрнандесом.

— Многие были с ним знакомы. Эрнандес был толкачом, вы что, не знаете? — Коллинз помолчал. — Он сбывал наркотики даже на занятиях «Молодых моряков».

— Мы знаем. А ты откуда знаешь?

— Видел пару раз, как он продавал.

— Кому?

— Не помню. Послушайте, может, вы думаете, что я вожу знакомство со всеми наркоманами в округе? Сам я никогда этим зельем не увлекался.

— Ты увлекался им, Коллинз, двадцатого декабря. Два дня спустя после того, как мы нашли Эрнандеса мертвым. Этот Хемингуэй был одним из клиентов Эрнандеса.

— Да? А может, он купил себе дозу у призрака Эрнандеса?

— Он купил ее у тебя.

— Пупок у вас развяжется, прежде чем докажете.

— Может, и не развяжется. Один из наших людей ходил за тобой несколько дней.

— Так и ходил?

— Да.

— Тогда почему он не сцапал меня? Послушайте, разве у меня были наркотики, когда вы меня взяли? За что меня арестовали? Я требую адвоката.

— Ты задержан по подозрению в убийстве, — сказал Бернс.

— Ты хочешь сказать… — И Коллинз снова осекся.

— Что, Коллинз?

— Ничего. Эрнандес повесился. Попробуйте доказать, что это я его повесил.

— Эрнандес умер от передозировки наркотика.

— Да? Значит, сам виноват.

— Кто завязал ему веревку вокруг шеи, Коллинз?

— Может, ваш сын, лейтенант. А?

— Здесь никто не обращался ко мне по званию, Коллинз. Откуда ты знаешь, что я лейтенант?

— Догадался. Вы держитесь как хозяин, вот я и сообразил, кто здесь босс. Ну, как?

— Ларри говорит, что знает тебя, — солгал Бернс.

— Кто такой Ларри?

— Мой сын.

— Да? Меня многие знают. Я человек популярный.

— Почему? Потому что наркотики продаешь?

— Единственная вещь, которую я продал за всю свою жизнь, — это детская коляска моей сестры. Перестаньте. Тут вам много не нарыть.

— Попробуем зайти с другой стороны, Коллинз. Попробуем карты.

— Что? Хотите сыграть?

— А ты играешь в карты?

— Конечно.

— Ты когда-нибудь играл с парнем, которого зовут Бэтман Ди Лука?

— Конечно.

— Кто еще играл тогда с вами?

— Когда?

— В тот вечер, когда вы играли.

— Я много раз играл с Бэтманом. Он очень плохо играет и всегда проигрывает.

— Что значит оболтус, Коллинз?

— А?

— Оболтус.

Коллинз снова заморгал.

— Молодой бездельник.

— Повтори это слово.

— Оболтус. Эй, это что, школьный урок?

— Когда ты узнал, что значит слово оболтус?

— Всегда знал.

— Тебе сказали в тот вечер, когда вы играли в карты, так?

— Нет. Я всегда знал.

— О каком вечере идет речь, Коллинз?

— А?

— Ты сказал, что знал значение слова оболтус еще до того вечера, когда вы играли в карты. О каком вечере идет речь?

— Наверно… наверно, о том, когда мы в последний раз играли в карты.

— И когда это было?

— Недели две назад.

— И кто играл?

— Я, Бэтман и еще один парень.

— Кто был тот третий парень?

— Не помню.

— Бэтман говорит, что это ты его привел.

— Я? Нет, это Бэтман. Он был другом Бэтмана.

— Не был, и сейчас он ему не друг. Почему ты защищаешь его, Коллинз?

— Я никого не защищаю. Я даже не знаю, кто был тот парень. Послушайте, я не могу понять, куда вы клоните. Вы что, думаете…

— Попридержи язык!

— У меня есть право…

— Что случилось в тот вечер, когда вы играли в карты?

— Ничего.

— Кто первый упомянул слово оболтус?

— Я не помню, чтобы кто-нибудь вообще его употреблял.

— Тогда почему ты произнес его с ошибкой?

— Я не произносил его с ошибкой.

— Ты его правильно произносил?

— Конечно.

— Как ты его произносил?

— Оболтус.

— Когда?

— В тот вечер… — Коллинз остановился. — Я всегда его так произносил.

— Ты сказал, что в тот вечер это слово не произносилось.

— Я сказал, что не слышал его. Может, кто-нибудь его и употребил. Откуда я знаю?

— Если его никто не употреблял, то как ты получил прозвище Болто?

— Болто? Кого зовут Болто? Все зовут меня Дикки.

— Кроме тех трех ребят, которые приходили к тебе за наркотиком.

— Вот как? Тогда все понятно. Вы схватили не того, кого ищете. Вы ищете Болто. А меня зовут Дикки. Дикки Коллинз. Здесь-то вы и допустили промашку.

— Ладно, хватит, — резко сказал Хэвиленд.

— Но я…

— Мы знаем, как вы играли в карты. Знаем, как ты сглупил, как хохотали над тобой остальные и как тебя звали Болто весь оставшийся вечер. Бэтман рассказал нам об этом и подтвердил под присягой. Остальное мы, парень, так себе представляем. Ты воспользовался прозвищем Болто, когда стал толкачом и взял себе клиентов Эрнандеса, потому что не хотел, чтобы тебя знали под настоящим именем. Эти ребята искали Болто и нашли его, один из них купил у тебя шестнадцатую, он тоже подтвердит это под присягой. А как насчет остального?

— Чего остального?

— Как насчет стрельбы в полицейского?

— Что?

— Как насчет веревки вокруг шеи Эрнандеса?

— Что?

— Как насчет зарезанной Марии?

— Слушайте, слушайте, я не…

— Как насчет старухи, которую сбросили в вентиляционную шахту?

— Я? Боже, я никого не…

— Кого ты да?

— Никого! Вы что?

— Ты стрелял в полицейского, Болто!

— Нет.

— Мы знаем, что стрелял. Он сам сказал.

— Он ничего вам не сказал.

— Кто?

— Полицейский, о котором вы говорите. Он не мог вам ничего такого сказать, потому что я не имею к этому никакого отношения.

— Ты ко всему этому имеешь отношение, Болто.

— Хватит называть меня Болто. Меня зовут Дикки.

— Ладно, Дикки. Зачем ты убил Эрнандеса? Чтобы получить его паршивое дело?

— Будет чушь городить!

— Тогда почему? — заорал Бернс. — Чтобы втянуть в это моего сына? Как отпечатки пальцев Ларри оказались на том шприце?

— Откуда я знаю? На каком шприце?

— На шприце, найденном рядом с Эрнандесом.

— Я даже не знал, что там нашли шприц.

— Нашли. Как ты подвесил Эрнандеса?

— Я его не подвешивал.

— Ты хотел подстроить улики против моего сына?

— Отстаньте от меня с вашим сыном. Чтоб он сдох, не знаю я никакого сына.

— Что за человек звонит мне, Болто?

— Спросите у своей секретарши.

— Если ты, вонючий сопляк…

— Я не знаю, о ком вы говорите.

— Кто-то позвонил мне и рассказал о моем сыне и о том шприце. Этот кто-то что-то задумал. Это тот самый парень, с которым ты играл в карты?

— Я не знаю того человека.

— Это он звонил мне?

— Не знаю, кто звонил.

— Тот самый, кто помог тебе убить Эрнандеса?

— Я никого не убивал.

— Ни Марию, ни старуху?

— Я никого не убивал.

— Ты убил полицейского, — выпалил Уиллис.

— Он умер? — спросил Коллинз.

— Это ты расскажи нам, парень.

— Вы сказали мне, что кто-то стрелял в детектива, но что он умер, не говорили.

— Нет, не говорили.

— Ну, так как же я мог узнать о смерти этого проклятого детектива? Вы сказали, что в него стреляли, а не то, что его убили.

— Мы не говорили тебе и того, что он детектив, — сказал Берн.

— Что?

— Мы говорили о полицейском. Почему ты думаешь, что он именно детектив?

— Я не знаю, так показалось.

— Его зовут Стив Карелла, — сказал Уиллис. — Ты стрелял в него в пятницу, Коллинз, и он до сих пор между жизнью и смертью. Он сказал нам, что это ты стрелял в него. Почему бы тебе не рассказать всего остального, чтобы облегчить свою участь?

— Мне нечего рассказывать. Я чист. Если ваш полицейский умрет, никаких улик против меня у вас не будет. У меня нет пистолета, наркотиков вы тоже не нашли. Так что ничего вы мне не сделаете.

— Сделаем, парень, — сказал Хэвиленд. — Сейчас я из тебя все дерьмо выбью.

— Валяй. Посмотрим, что из этого выйдет. Я ни в чем не замешан. Ваш полицейский с ума сошел. Я не стрелял в него и никакого отношения к Эрнандесу не имею. А дружба с молодыми моряками — это вроде бы не уголовное преступление?

— Нет, — сказал Уиллис, — а вот убийство, которое мы докажем, поскольку обнаружили на месте преступления следы твоей обуви, — это совсем другое дело.

— Какие следы?

— Которые мы нашли рядом с телом Кареллы, — солгал Уиллис. — Мы сравним их со всей обувью, которую найдем у тебя. Если они совпадут, то…

— Но мы стояли на камне! — закричал Коллинз.

Вот оно.

Он заморгал, понимая, что пути назад уже нет.

— Ладно, — сказал он, — я стрелял в него. Но только потому, что он пытался арестовать меня. А во всем остальном я никак не замешан. Не имею никакого отношения к убийству Эрнандеса и его сестры. А старухи я вообще никогда не видел.

— Кто убил их?

Коллинз немного помолчал.

— Дуглас Пэтт, — наконец вымолвил он. Уиллис уже потянулся к своему плащу.

— Нет, — сказал Бернс, — оставь его мне. Где он живет, Коллинз?

Глава 16

На крыше было очень холодно, пожалуй, холоднее, чем где бы то ни было в городе. Ветер свистел между труб и пробирал до мозга костей. С крыши был виден почти весь город со всеми его "огнями и мелкими тайнами.

Он постоял минуту, глядя поверх крыши и пытаясь понять, почему все пошло прахом. План казался таким хорошим, а вот на тебе — провалился. «Слишком много людей», — подумал он. Когда людей слишком много, дело не ладится.

Он вздохнул и повернулся спиной к колючему ветру, проникавшему сквозь все швы одежды и все оконные щели. Он чувствовал себя очень усталым и одиноким. С таким прекрасным планом можно было рассчитывать на лучшее. Понурившись, он поплелся к голубятне. Вынул ключ из кармана, отпер замок, повесил его снова на скобу. Голуби встрепенулись, захлопали крыльями, но вскоре успокоились.

Трубастую голубку он увидел сразу.

Она лежала на полу голубятни, и он тотчас же понял — умерла.

Он осторожно нагнулся, поднял птицу на вытянутых руках и посмотрел так, словно взгляд его мог возвратить ее к жизни.

Неожиданно все опротивело. Это и должно было закончиться жестокой, нелепой смертью его трубастой голубки.

Он продолжал держать ее на вытянутых руках. Руки теперь дрожали, и он не мог унять дрожь. Он вышел из голубятни с птицей в руках. Подошел к краю крыши и сел, опираясь спиной о трубу. Осторожно положил голубку возле ног, а затем, словно не зная, чем занять руки, поднял обломок кирпича и стал вертеть его в руках. Этим он и занимался, когда на крыше появился другой мужчина.

Мужчина огляделся и прямиком направился к сидящему человеку.

— Дуглас Пэтт? — спросил мужчина.

— Что вам угодно? — ответил сидящий. Он посмотрел в глаза подошедшему. Суровые глаза.

Мужчина стоял, чуть подавшись вперед против ветра и держа руки в карманах плаща.

— Я лейтенант Бернс, — сказал мужчина.

Они молча смотрели друг на друга. Пэтт даже не пытался встать. Он по-прежнему медленно вертел в руках обломок кирпича. Мертвая птица лежала у ног.

— Как ты добрался до меня? — спросил он наконец.

— Дикки Коллинз, — объяснил Бернс.

— М-м-м, — сказал Пэтт. Ему уже было все равно. — Я так и думал, что он сломается, если вы доберетесь до него.

Пэтт покачал головой.

— Слишком много людей, — сказал он и бросил взгляд на птицу. Рука его крепче сжала кирпич.

— Чего ты хотел добиться, Пэтт?

— Я? — переспросил Пэтт и начал подниматься. Бернс двигался быстро, и к тому времени, как Пэтт встал на колени, на него уже смотрело дуло револьвера. Но Пэтт вроде бы и не замечал оружия. Он не отрывал взгляда от лежащей перед ним птицы.

— Я? Чего я хотел добиться? Хорошей жизни, лейтенант.

— Каким образом?

— Этот мальчишка, Болто… Ты ведь уже знаешь о Болто? Какая глупость! Странно это… но этот сопляк Болто пришел ко мне и говорит: «Как тебе нравится? Аннабелль говорит, что у него есть приятель-наркоман, отец которого командует детективами восемьдесят седьмого участка». Вот что рассказал мне Болто, лейтенант.

Бернс внимательно следил за ним. Пэтт медленно поднял кирпич и так же медленно, почти нежно, опустил его на тельце мертвой птицы. Он поднимал и опускал кирпич снова и снова. Кирпич покрылся кровью и перьями. Казалось, что Пэтт не осознает, что делает.

— Я вот что решил, лейтенант. Я решил, что заманю твоего сына в ловушку, достаточно серьезную, а потом приду к тебе, лейтенант, и выложу карты на стол: «Вот какие дела, лейтенант. Если ты не станешь мне помогать, о твоем сыне напишут все газеты». А поскольку сына твоего будут обвинять в убийстве, то никуда ты не денешься. Будешь помогать как миленький.

Он все бил и бил кирпичом. Бернс отвел взгляд от кровавых останков птицы.

— Какой помощи ты от меня ожидал?

— Я толкач, — сказал Пэтт. — Но я боюсь. Я мог бы легко расширить дело, если бы не боялся. Я боюсь ареста. Мне нужна была твоя помощь. Я хотел, чтобы ни ты, ни кто-то из твоих сыщиков меня и пальцем тронуть не могли. Я хотел свободно ходить по участку и продавать товар там, где захочу, не боясь ареста. Вот чего я хотел, лейтенант.

— Ты бы этого никогда не добился, — сказал Бернс. — Ни от меня, ни от любого другого полицейского.

— Может, от тебя и не добился бы. Но как же это было бы здорово, лейтенант. Я пообещал этому придурку Аннабеллю много товара. А за товар, сказал я ему, мне нужен только шприц с отпечатками пальцев твоего сына. Он заманил твоего сына к себе, дал ему дозу бесплатно, а перед тем, как тот ушел, поменял шприцы. После ухода твоего сына я наведался к Аннабеллю. Он уже клевал носом. Я зарядил шприц дозой героина, которая могла бы убить троих сразу. Он даже не почувствовал, как я колю его. Потом я взял шприц твоего сына из кармана Аннабелля и положил его на койку рядом с ним.

— А зачем веревка? — спросил Бернс.

Пэтт продолжал молотить кирпичом, разбрызгивая кровь по гудрону крыши.

— Эта идея пришла мне в голову потом. Вдруг меня осенило: а что, если подумают, будто это самоубийство? Или же просто случайная передозировка? Что останется от подстроенного убийства? Тогда-то я и обвязал веревкой шею Аннабелля. Полиция, решил я, быстро поймет, что веревку завязали уже после убийства. Я хотел, чтобы они знали, что это убийство, потому что мне нужен был твой сын. Он стал бы отмычкой к свободному участку.

— К свободному участку, — повторил Бернс.

— Да, — подтвердил Пэтт. — Но не выгорело. Потом еще Мария и старуха — почему все так запуталось?

Он поднял кирпич и глянул на птицу. Она превратилась в месиво из мяса и перьев. Кирпич и руки Пэтта были в крови. Он посмотрел на кирпич, потом на свои руки — так, будто видел их впервые. И вдруг, совершенно, неожиданно, разрыдался.

— Пошли со мной, — мягко сказал Бернс.

Его поместили в камеру предварительного заключения 87-го участка и предъявили обвинение в трех убийствах. После этого Бернс поднялся в свой кабинет и постоял у окна, глядя на деревья. Часы на парковой башне показывали, что до полуночи осталось пять минут.

Пять минут до Рождества.

Он подошел к телефону.

— Слушаю, — сказал дежурный сержант.

— Это лейтенант Бернс. Дай мне город, пожалуйста.

— Да, сэр.

Он подождал зуммера, потом набрал номер своей квартиры в Калмз-Пойнте. Трубку подняла Харриет.

— Привет, Харриет.

— Привет, Питер.

— Как он?

— Думаю, что все будет в порядке, — сказала она.

— Ему лучше?

— Лучше, Питер. Его больше не рвет, и он уже не бесится. Физически он, кажется, выбрался, Питер. А остальное зависит от него.

— Можно с ним поговорить?

— Конечно, дорогой.

— Харриет?

— Да?

— Я очень много работал, но хочу, чтобы ты знала… Вся эта беготня в последние дни…

— Питер, — сказала она нежно, — я выходила замуж за полицейского.

— Знаю. И признателен тебе за это. Счастливого Рождества, Харриет.

— Приходи быстрее, дорогой. Я позову Ларри.

Бернс подождал. Вскоре к телефону подошел его сын.

— Папа?

— Привет, Ларри. Как ты себя чувствуешь?

— Намного лучше, папа.

— Хорошо, хорошо.

Наступило долгое молчание.

— Папа?

— Да?

— Я прошу прощения за… ты сам знаешь за что. Все будет по-другому.

— Многое будет по-другому, Ларри, — пообещал Бернс.

— Ты скоро придешь?

— Мне здесь кое-что надо закончить… — Бернс замолчал. — Да, я скоро приду. Я только забегу в больницу, а потом сразу домой.

— Мы ждем тебя, папа.

— Вот и прекрасно. Ты действительно чувствуешь себя нормально, Ларри?

— Да, я стремлюсь к этому, — сказал Ларри, и Бернс по его голосу почувствовал, что он улыбается.

— Хорошо. Счастливого Рождества, сын.

— Мы ждем.

Бернс повесил трубку и надел плащ. Он неожиданно повеселел. Они поймали Пэтта, поймали Коллинза, сын его выздоравливает, оставался только Карелла, и он был уверен, что Карелла тоже выберется. Черт возьми, нельзя же, чтобы умирали такие полицейские, как Карелла!

В больницу он пошел пешком. Температура была почти нулевая, но он прошел пешком всю дорогу, пожелав счастливого Рождества двум встретившимся пьяницам. Когда он пришел в больницу, лицо его горело, ноги гудели, но он как никогда был уверен, что все будет хорошо.

Поднявшись на лифте на восьмой этаж, он оказался в коридоре. Вспомнив, куда идти, направился к палате Кареллы. И тут его настигло новое ощущение. В прохладной стерильной атмосфере больницы он потерял уверенность, что со Стивом Кареллой все обойдется. В душу закрались сомнения, и он замедлил шаг.

И в эту минуту он заметил Тедди.

Сначала она была маленькой фигуркой в конце коридора, но постепенно росла и росла. Руки ее были сжаты, голова и плечи покорно опущены. Сердце Бернса сжалось в дурном предчувствии.

«Карелла, — мелькнуло в голове, — нет, Боже, нет…»

Он бросился к ней, она подняла к нему заплаканное лицо. Увидев слезы на ее лице, Бернс похолодел. Ему захотелось бежать отсюда, бежать от горя и ужаса.

И тогда он увидел ее губы.

Губы ее улыбались. Она улыбалась. Слезы текли по ее щекам, но она счастливо улыбалась. Он взял ее за плечи и сказал, отчетливо выговаривая слова:

— Стив? Все в порядке?

Она прочитала слова по губам, слабо кивнула, потом кивнула преувеличенно радостно и бросилась на грудь Бернсу. Он прижал ее к себе, словно дочь, и с удивлением обнаружил, что тоже плачет.

За больничной стеной раздались удары колоколов.

Наступило Рождество, и на мир снизошла благодать.

Эд Макбейн

Покушение на леди

Глава 1

Может, на прошлой неделе вам тоже подбросили липу?

* * *

Липа — это когда человек набирает номер Фредерик 7-8024 и говорит: «Мне надоело твердить вам про эту китайскую прачечную внизу. Владелец пользуется паровым утюгом, и шипение не дает мне спать. Может, вы арестуете его наконец?»

Липа — это когда человек присылает в 87 участок письмо следующего содержания: «Меня окружают убийцы. Я нуждаюсь в полицейской охране. Русские узнали, что я изобрел сверхзвуковой танк».

Каждый день каждый полицейский участок в мире получает свою долю липовых писем и звонков. Письма и звонки бывают разные: от искренних и благородных до идиотских. Есть люди, которые готовы предоставить сведения о тех, кто, по их мнению, являются коммунистами, похитителями, убийцами, фальшивомонетчиками, содержателями подпольных абортариев и фешенебельных публичных домов. Есть люди, которые жалуются на телеактеров-комиков, мышей, домовладельцев, орущие проигрыватели, странное тиканье в стенах и автомобили, у которых клаксон играет песенку: «Крошка, увезу тебя я на такси». Есть люди, которые заявляют, что им угрожали, у них вымогали, их шантажировали, надули, оклеветали, оскорбили, избили, изувечили и даже убили. Классическим примером может служить случай, когда в 87 участок позвонила женщина и возмущенно заявила, что ее застрелили четыре дня назад, а полиция до сих пор не обнаружила убийцу.

Бывает и так, что таинственный анонимный абонент попросту сообщает: «В кинотеатре „Эйвон“ в коробке из-под обуви лежит бомба».

Липовые звонки могут довести до исступления. Они отнимают у городских властей уйму времени и средств. Вся беда в том, что «липу» невозможно отличить от «нелипы» без надлежащей проверки.

* * *

Может, на прошлой неделе вам тоже подбросили липу?

* * *

Была среда, 24 июля.

В городе стояла жара, и, наверное, не было в нем места жарче, чем дежурная комната восемьдесят седьмого участка. Дэйв Мерчисон сидел за высоким столом налево от входа и проклинал свои тесные трусы. Было только восемь часов утра, но за предыдущий день город буквально раскалился докрасна, а ночь не принесла облегчения. И теперь, хотя солнце едва взошло, город уже пылал. Трудно было представить себе пекло страшнее этого, но Дэйв Мерчисон знал, что в течение томительно долгого дня в дежурной будет все жарче и жарче и что без толку ждать прохлады от маленького вращающегося вентилятора на углу стола, и еще он знал, что трусы, будь они неладны, не станут свободней.

В 7.45 утра начальник участка капитан Фрик закончил инструктаж группы полицейских, которым предстояло сменить на посту своих коллег.

— Сегодня, кажется, припечет, а, Дэйв? — сказал он.

Мерчисон нехотя кивнул. За свои пятьдесят три года он пережил не одно удушливое лето. Со временем он усвоил, что сетовать на погоду бесполезно — она от этого не изменится. Ее нужно пересидеть тихо, без суеты. Насчет теперешней жары он придерживался особого мнения: всему виной эти дурацкие ядерные испытания в Тихом океане. Человек начал совать нос в дела господа бога и получает по заслугам.

Недовольно поморщившись, Мерчисон одернул трусы под брюками.

Он безразлично глянул на мальчика, который поднялся по каменным ступенькам к участку и открыл дверь. Паренек посмотрел на табличку с просьбой к посетителям останавливаться перед столом, подошел к ней и стал по слогам разбирать написанное.

— Что тебе, сынок? — спросил Мерчисон.

— Вы дежурный?

— Я дежурный. — На секунду Мерчисон задумался о прелестях работы, обязывающей тебя отчитываться перед каждым сопляком.

— Вот, — сказал мальчишка и протянул Мерчисону конверт.

Тот взял его. Мальчик направился к выходу.

— Постой-ка, малыш, — сказал Мерчисон.

Малыш не остановился. Он продолжал идти: вниз по ступенькам, на тротуар, в город, во вселенную.

— Эй! — позвал Мерчисон. Он быстро огляделся в поисках полицейского. Ну, разумеется, вот так всегда. Он не помнил случая, чтобы коп в нужную минуту оказался под рукой. С кислой физиономией Мерчисон одернул трусы и вскрыл конверт, в котором лежал один-единственный листок. Он прочел его, сложил, убрал в конверт и крикнул: — Черт побери, неужели на первом этаже, кроме меня, нет ни одного копа?

В одну из дверей просунулась голова полицейского.

— Что случилось, сержант?

— Какого дьявола, куда все запропастились?

— Никуда, — ответил полицейский, — мы тут.

— Отнесите это письмо в сыскной отдел, — сказал Мерчисон и протянул конверт.

— Любовное послание? — спросил полицейский.

Мерчисон промолчал: слишком жарко, чтобы отвечать на тупые остроты. Полицейский пожал плечами и пошел на третий этаж, где, согласно указателю, находился отдел сыска. Дойдя до перегородки из редко сбитых реек, он толкнул маленькие воротца и направился к столу Коттона Хейза.

— Дежурный сержант велел передать это вам. — Он протянул конверт.

— Спасибо, — поблагодарил Хейз и развернул письмо.

В письме говорилось: «Сегодня в восемь вечера я убью Леди. Ваши действия?»

Глава 2

Детектив Хейз прочел письмо раз, другой. Первая мысль была: липа. Вторая: а если нет?

Вздохнув, он отодвинул стул и прошел в другой конец комнаты. Высокий, шесть футов два дюйма без обуви, он весил сто сорок фунтов. У него были голубые глаза, тяжелый квадратный подбородок с ямочкой и рыжие волосы, только над левым виском, куда ему однажды нанесли ножевую рану, волосы росли почему-то белые. Нос прямой, красивый, с уцелевшей переносицей, хорошо очерченный рот с полной нижней губой. И увесистые кулаки, одним из которых он стучал сейчас в дверь лейтенанта.

— Войдите! — крикнул лейтенант Бернс.

Хейз открыл дверь и шагнул в угловой кабинет. Стол лейтенанта обдувал вращающийся вентилятор. Бернс, плотный, небольшого роста мужчина, сидел за столом. Узел его галстука был приспущен, ворот рубашки расстегнут, а рукава закатаны почти до плеч.

— Газеты обещают дождь, — сказал он. — Куда же провалился этот проклятый дождь? — Хейз ухмыльнулся. — Вы собираетесь испортить мне настроение, Хейз?

— Не знаю. Что вы на это скажете? — Хейз положил письмо перед Бернсом.

Бернс быстро пробежал глазами послание.

— Вечно одно и то же. Стоит температуре подняться до тридцати, и психи тут как тут. Жара пробуждает в них жажду деятельности.

— Думаете, это липа, сэр?

— Откуда же мне знать? Одно из двух: либо это липа, либо святая правда. — Он улыбнулся. — Не правда ли, блестящее применение дедуктивного метода? Неудивительно, что я уже лейтенант.

— Что будем делать? — спросил Хейз.

— Который час?

Хейз взглянул на часы.

— Начало девятого, сэр.

— Значит, если это правда, в нашем распоряжении около двенадцати часов, чтобы спасти некую леди от возможного убийства. Двенадцать часов, чтобы найти убийцу и жертву в городе с восьмимиллионным населением при помощи одного только письма. Если это правда.

— Не исключено, сэр.

— Знаю, — задумчиво произнес Бернс. — Не исключено также, что кому-то пришла охота позабавиться. Нечем заняться? Время некуда девать? Так напиши копам письмо. Пусть побегают за призраком. Все возможно, Коттон.

— Да, сэр.

— Не пора ли звать меня Пит?

— Да, сэр.

Бернс кивнул.

— Кто держал в руках это письмо, кроме вас и меня?

— Очевидно, дежурный сержант. Я сам до листка не дотрагивался, сэр… Пит… если вы имеете в виду отпечатки пальцев.

— Именно. Кто сегодня дежурит?

— Дэйв Мерчисон.

— Мерчисон хороший работник, но готов биться об заклад, что он заляпал весь этот дурацкий листок. Откуда ему знать, что в конверте? — Бернс задумался. — Ну вот что. Сделаем все как положено, Коттон. Пошлем письмо в лабораторию вместе с отпечатками пальцев — моих, ваших и Дэйва. Это сэкономит ребятам Гроссмана уйму времени. Время — это, пожалуй, единственное, чем мы пока располагаем.

— Да, сэр.

Бернс снял трубку и дважды нажал кнопку селектора.

— Капитан Фрик, — послышалось в трубке.

— Джон, говорит Пит, — начал Бернс. — Ты можешь…

— Привет, Пит. Сегодня, кажется, припечет, а?

— Еще как, — ответил Бернс. — Джон, ты можешь на часок отпустить Мерчисона?

— Пожалуй. А зачем?

— И пусть кто-нибудь приготовит валик и подушечку. Мне нужно немедленно снять отпечатки пальцев.

— Кого ты взял, Пит?

— Никого.

— Чьи же отпечатки тебе нужны?

— Мои, Хейза и Мерчисона.

— Ах, вон что, — протянул сбитый с толку Фрик.

— Мне понадобятся патрульная машина с сиреной и один человек. Я также хочу задать Мерчисону несколько вопросов.

— Ты говоришь загадками, Пит. Хочешь…

— Мы сейчас спустимся снимать отпечатки, — перебил его Бернс. — Все будет готово?

— Конечно, конечно, — заверил вконец озадаченный Фрик.

— Пока, Джон.

* * *

У трех человек взяли отпечатки пальцев. Отпечатки и письмо положили в большой плотный конверт и вручили пакет полицейскому. Полицейский получил приказ срочно ехать в Главное управление на Хай-стрит, расчищая себе путь сиреной. Там он должен передать пакет заведующему лабораторией лейтенанту Сэму Гроссману, подождать, пока его люди снимут фотокопию письма, и затем доставить ее обратно в восемьдесят седьмой участок, где ею займутся сотрудники сыскного отдела, а тем временем оригинал обработают в лаборатории Гроссмана. Гроссману уже звонили и просили поторопиться с результатами. Посыльного также предупредили, что дело срочное. Когда патрульная машина рванулась со стоянки возле участка, шины под ней взвизгнули и надрывно завыла сирена.

В участке, в комнате сыскного отдела, сержант Дэйв Мерчисон отвечал на вопросы Бернса и Хейза.

— Кто принес письмо, Дэйв?

— Ребенок.

— Мальчик или девочка?

— Мальчик.

— Сколько лет?

— Не знаю. Десять — одиннадцать. Что-то в этом роде.

— Цвет волос?

— Светлые.

— Глаза?

— Я не заметил.

— Рост.

— Средний для ребят его возраста.

— Во что одет?

— Джинсы и полосатая футболка.

— Какого цвета полосы?

— Красные.

— Это будет нетрудно, — сказал Хейз.

— Какой-нибудь головной убор? — спросил Бернс.

— Нет.

— Что на ногах?

— Я не видел из-за стола.

— Что он сказал?

— Спросил дежурного сержанта. Я сказал, что это я. Тогда он отдал мне письмо.

— Не сказал, от кого?

— Нет. Просто дал его мне и сказал: «Вот…»

— А дальше что?

— Ушел.

— Почему вы не остановили его?

— Я был там один, сэр. Крикнул, чтобы остановился, но он не послушал. Уйти я не мог, а поблизости никого не оказалось.

— А дежурный лейтенант?

— Фрэнк пошел выпить чашку кофе. Не мог же я и сидеть у пульта, и гнаться за мальчишкой.

— Ладно, Дэйв, не кипятитесь.

— Черт побери, что ж, теперь нельзя отойти кофе выпить? Фрэнк только на минутку поднялся в канцелярский отдел. Кто мог знать, что случится такое?

— Я же сказал — не кипятитесь, Дэйв.

— Я не кипячусь. Просто говорю, ничего нет дурного в том, что Фрэнку захотелось кофе, вот и все. В такую жару можно сделать поблажку. Сидишь за этим столом и уже начинаешь…

— Ладно, Дэйв, ладно.

— Послушайте, Пит, — продолжал Мерчисон, — я готов провалиться сквозь землю. Если б знать, что мальчишка понадобится…

— Ничего, Дэйв. Долго вы вертели в руках это письмо?

Мерчисон потупился.

— И письмо, и конверт. Извините, Пит. Я не думал, что это будет…

— Ничего, Дэйв. Когда вернетесь на пульт, наладьте радиосвязь, хорошо? Дайте описание мальчишки всем патрульным машинам в зоне нашего участка. Пусть одна из машин оповестит всех постовых. Как только мальчишка объявится, немедленно везти его ко мне.

— Будет исполнено, — сказал Мерчисон. Он взглянул на Бернса. — Пит, извините, если я…

Бернс хлопнул его по плечу.

— Пустяки. Свяжитесь с машинами, ладно?

* * *

Максимальный заработок рядового полицейского в городе, где находился 87-й участок, составляет 5015 долларов в год. Не бог весть какие деньги. Кроме того, полицейский ежегодно получает 125 долларов на форму. Но и это не так уж много.

А если учесть все вычеты, которые производятся два раза в месяц в получку, так остается и того меньше. Четыре доллара автоматически отчисляются на случай госпитализации, еще полтора доллара идут в счет платы за спальное место в участке. Из этих денег выплачивают пособие полицейским вдовам, которые присматривают за десятком коек — ими пользуются в экстренных случаях, когда одновременно работают две смены, а иной раз кое-кто не прочь вздремнуть и в обычное время. Еще одну брешь в зарплате проделывает федеральный подоходный налог. Не остается в стороне и Добровольная ассоциация полицейских, нечто вроде профсоюза для блюстителей порядка. Большинство полицейских, как правило, подписываются на свой печатный орган «Хай-стрит джорнал», значит, опять плати. Если тебя наградили, будь добр выделить сумму в пользу полицейского Почетного Легиона. Если ты человек верующий, изволь жертвовать бесчисленным обществам и благотворительным организациям, которые ежегодно наносят визиты в участок. В результате такого дележа слуге закона остается чистыми 260 долларов в месяц.

Тут уж как ни крути, а больше шестидесяти пяти монет в неделю не выходит.

И если некоторые полицейские берут взятки, — а некоторые берут, — это, возможно, потому, что они немного голодны.

Полиция — маленькая армия, тут, как и у военных, принято выполнять приказ, пусть даже на первый взгляд нелепый. Когда утром 24 июля патрульные машины и постовые восемьдесят седьмого участка получили приказ, он им показался странноватым. Одни пожали плечами. Другие выругались. Третьи просто кивнули. Но все подчинились.

Приказано было разыскать мальчика лет десяти, светловолосого, в джинсах и футболке в красную полоску.

Проще, кажется, не бывает.

* * *

В 9.15 из лаборатории прислали фотокопию письма. Бернс созвал у себя в кабинете совещание. Он положил письмо на середину стола и вместе с тремя другими детективами принялся внимательно изучать его.

— Что вы об этом думаете, Стив? — начал Бернс. Он спросил первым Стива Кареллу по многим причинам. Прежде всего потому, что считал Кареллу лучшим в своем отделе. Безусловно, Хейз тоже начинает показывать себя, хотя после перевода с другого участка у него поначалу что-то не ладилось. Но все равно Хейзу, считал Бернс, еще далеко до Кареллы. Во-первых, независимо от того, что Карелла хорошо знал свое дело и слыл грозой правонарушителей, Бернс питал к нему личную симпатию. Он всегда помнил, что Карелла рисковал жизнью и даже едва не погиб, разбирая дело, в котором был замешан его, Бернса, сын. И теперь для него Карелла стал почти вторым сыном. А потому, подобно всякому отцу, ведущему с сыном одно дело, ему прежде всего захотелось услышать мнение Кареллы.

— У меня своя теория насчет людей, которые пишут такие письма, — сказал Карелла. Он взял письмо и посмотрел его на свет. Это был высокий, обманчиво хрупкий мужчина, во внешности которого не было и намека на мощь, но чувствовалась сила. Слегка раскосые глаза и чисто выбритые щеки подчеркивали широту скул и придавали лицу что-то восточное.

— Выкладывайте, Стив, — сказал Бернс.

Карелла постучал пальцем по фотокопии.

— Прежде всего я задаюсь вопросом: зачем? Если ваш шутник замышляет убийство, он не может не знать, что за это положено по закону. Чтобы избежать кары, убивать надо тихо и незаметно, — это ясно. Но нет. Он посылает нам письмо. Зачем он посылает нам письмо?

— Ему так интересней, — сказал Хейз, который внимательно слушал Кареллу. — Перед ним встает двойная задача: расправиться с жертвой и остаться безнаказанным, несмотря на поднятую им самим тревогу.

— Это один вариант, — продолжал Карелла, а Бернс с удовольствием наблюдал, как два детектива удачно дополняют друг друга. — Но есть и другой. Он хочет, чтобы его поймали.

— Как тот мальчишка Хейренс несколько лет назад в Чикаго? — спросил Хейз.

— Точно. Помада на зеркале. Поймайте меня, прежде чем я снова убью. — Карелла опять постучал пальцем по письму. — Возможно, он тоже хочет, чтобы его поймали. Возможно, он боится этого убийства как огня и хочет, чтобы мы поймали его, прежде чем ему придется убить. А вы как думаете, Пит?

Бернс пожал плечами.

— Это все домыслы. Так или иначе, мы все равно должны его поймать.

— Знаю, знаю, — сказал Карелла. — Но если он хочет быть пойманным, то это письмо приобретает особый смысл. Вы понимаете?

— Нет.

Детектив Мейер кивнул.

— Я понимаю тебя, Стив. Он не просто предупреждает нас. Он дает нам зацепку.

— Вот именно, — подтвердил Карелла. — Если он хочет, чтобы мы остановили, поймали его, письмо должно нам в этом помочь. Оно укажет нам, кого должны убить и где.

Он положил письмо на стол.

К столу подошел детектив Мейер и углубился в письмо. Он обладал редким терпением и потому рассматривал письмо долго и очень тщательно. Надо сказать, что его отец обожал всякие шутки и розыгрыши. И вот он, Мейер-старший (звали его Макс), с удивлением узнает, что его жена ждет ребенка, хотя в ее возрасте об этом давно пора забыть. Когда новорожденный появился на свет, Макс сыграл с человечеством, а заодно и со своим сыном невинную шутку. Он нарек младенца Мейером, что в сочетании с фамилией Мейер давало полное имя Мейер Мейер. Шутка, несомненно, относилась к числу шедевров. Так считали все, за исключением, возможно, самого Мейера Мейера. Мальчик рос в религиозной еврейской семье; в районе, где почти не было его соплеменников. У детей принято выбирать козла отпущения и вымещать на нем ребячью злобу, а где еще найдешь такого, чтобы его имя позволило сложить замечательную песенку:

Сожжем Манера Манера — Спалим жида и фраера.

Справедливости ради надо сказать, что свою угрозу они в исполнение не привели. Тем не менее, в свое время бедняге перепало немало тумаков, и столкновение с такой вопиющей несправедливостью породило в нем необычайное терпение по отношению к окружающим.

Терпение — довольно обременительная добродетель. Возможно, на теле Мейера Мейера не осталось следов увечий и шрамов. Возможно. Но волос на голове у него тоже не осталось. Лысый мужчина, конечно, не редкость. Но Мейеру Мейеру было всего тридцать семь лет.

Терпеливо, внимательно он рассматривал сейчас письмо.

— Не так уж много в нем сказано, Стив, — проговорил он.

— Прочтите вслух, — попросил Бернс. «Сегодня в восемь вечера я убью Леди. Ваши действия?»

— По крайней мере, здесь говорится — кого, — сказал Карелла.

— Кого? — спросил Бернс.

— Леди.

— И кто же это?

— Не знаю.

— М-м-м.

— И непонятно, как и где, — сказал Манер.

— Зато указано время, — вставил Хейз.

— Восемь. Сегодня в восемь вечера.

— Стив, ты действительно думаешь, что этот тип хочет быть пойманным?

— Честно говоря, не знаю. Я просто предлагаю версию. Но одно я знаю точно.

— Что именно?

— Пока нет результатов экспертизы, можно начать с того, что у нас есть.

Бернс взглянул на письмо.

— И что же у нас есть?

— Леди, — ответил Карелла.

Глава 3

Толстяк Доннер был стукачом.

Стукачи бывают разные, и нет закона, который запрещал бы получать информацию от кого угодно. Если вы любите турецкие бани, то лучшего стукача, чем Толстяк, вам не найти.

Когда Хейз работал в тридцатом участке, у него был свой круг осведомителей. К сожалению, все его «сплетники» отличались узкой специализацией, и диапазон их сведений о преступлениях и преступниках ограничивался территорией тридцатого участка. В огромном, беспокойном восемьдесят седьмом они были бессильны. Вот почему в то утро, в 9.27, пока Стив Карелла организовывал встречу со своим штатным стукачом Хромым Дэнни, пока Мейер перебирал картотеку в поисках преступницы, которой подошла бы кличка «Леди», Коттон Хейз поговорил с полицейским детективом Хэлом Уиллисом, и тот посоветовал ему повидаться с Доннером.

На телефонный звонок в квартире Доннера никто не ответил.

— Наверное, он в бане, — решил Уиллис и дал Хейзу адрес.

Хейз взял служебную машину и поехал в центр.

Вывеска на доме гласила: «Турецкие Бани Ригана. Оздоровляющий пар».

Хейз вошел в здание, поднялся по деревянной лестнице на второй этаж и остановился в холле перед столом. На лбу у него выступила испарина. «Ну и ну, — подумал Хейз, — охота же кому-то сидеть в турецкой бане в такую жарищу. А впрочем, — возразил он сам себе, — некоторые любят поплавать в январе, да и черт с ними со всеми».

— Чем могу служить? — спросил человек за столом, маленький и востроносый. На его белой футболке красовалась зеленая надпись «Бани Ригана». Лоб был прикрыт зеленым козырьком.

— Полиция, — сказал Хейз и показал жетон.

— Ошиблись адресом. В этих банях закон уважают. У вас плохой наводчик.

— Я ищу человека по имени Толстяк Доннер. Не знаете, где его можно найти?

— Знаю. Доннер наш постоянный клиент. На меня ничего вешать не будете?

— А вы кто?

— Эльф Риган. Я заправляю здесь. Все по закону.

— Я только хочу поговорить с Доннером. Где он?

— Четвертый номер, в центре зала. Так входить нельзя, мистер.

— А что нужно?

— Ничего, кроме собственной кожи. Но я дам вам полотенце. Раздевалка вон там, сзади. Ценные вещи можете оставить у меня, я положу их в сейф.

Хейз выложил бумажник и снял часы. Затем, после минутного колебания, отстегнул кобуру с револьвером и положил на стол.

— Эта штука заряжена? — спросил Риган.

— Да.

— Мистер, вы бы лучше…

— Он на внутреннем предохранителе. Если не нажмешь курок, не выстрелит.

Риган с сомнением посмотрел на револьвер тридцать восьмого калибра.

— Хорошо, хорошо, — сказал он, — хотел бы я только знать, сколько людей случайно застрелились из таких вот пушек с внутренними предохранителями.

Хейз хмыкнул и направился к шкафчикам для одежды. Пока он раздевался, Риган принес ему полотенце.

— Будем надеяться, что вы толстокожий, — сказал он.

— А что такое?

— Доннер любит париться. По-настоящему.

Хейз обмотался полотенцем.

— У вас неплохая фигура. Боксом не занимались?

— Немного.

— Где?

— На флоте.

— И был толк?

— Пожалуй.

— Ударьте-ка, — попросил Риган.

— Что?

— Ударьте меня.

— Зачем?

— Валяйте, валяйте.

— Я спешу, — сказал Хейз.

— Только один свинг. Мне хочется кое-что проверить, — Риган принял стойку.

Хейз пожал плечами, сделал обманное движение левой, и тотчас правая едва не свернула Ригану челюсть — в последнее мгновение Хейз задержал удар.

— Почему же вы не ударили? — возмутился Риган.

— Жалко стало вашу голову.

— Кто научил вас этому финту?

— Один лейтенант по имени Боуэн.

— Он знал свое дело. Я занимаюсь с парой боксеров, по совместительству, так сказать. Нет желания поработать на ринге?

— Никакого.

— Подумайте. Стране нужны чемпионы-тяжеловесы.

— Я подумаю, — сказал Хейз.

— И получать будете куда больше, чем платят вам городские власти, уж за это я ручаюсь. Даже если договориться с партнером о проигрыше, все равно будет намного больше.

— Ладно, я подумаю, — повторил Хейз. — Так где Доннер?

— Прямо по залу. Слушайте, возьмите мою визитку. Если решите попробовать, позвоните. Кто знает? Может, передо мной второй Демпси[21], а?

— Хорошо, — сказал Хейз. Он взял визитку, протянутую Риганом, потом взглянул на полотенце. — Куда же я ее дену?

— Ах, да. Ну, давайте ее сюда. Я вас на обратном пути перехвачу. Доннер в четвертом номере прямо по залу. Вы его легко найдете. Там столько пара, что хватит на «Куин Мэри».

Хейз отправился в указанном направлении. Он поравнялся с худощавым человеком, который поглядел на него довольно подозрительно. Человек был голый, и подозрение вызвало полотенце Хейза. Хейз виновато проследовал дальше, чувствуя себя фотографом в колонии нудистов. Он нашел четвертый номер, открыл дверь, и в лицо ему ударила горячая волна, от которой захотелось бежать прочь. Он попытался разглядеть комнату сквозь плавающие пласты пара, но ничего не увидел.

— Доннер? — позвал он.

— Здесь я, — ответил голос.

— Где?

— Здесь, здесь, приятель. Сижу. Кто это?

— Меня зовут Коттон Хейз. Я работаю с Хэлом Уиллисом. Он посоветовал мне связаться с вами.

— Вон оно что. Проходите, приятель, проходите, — произнес голос ниоткуда. — Закройте дверь. Вы впускаете сквозняк и выпускаете пар.

Хейз закрыл дверь. Если когда-нибудь он и задумывался над тем, что чувствует буханка хлеба, когда за ней захлопывается печная дверца, то сейчас ощутил это на собственной шкуре. Хейз с трудом пробивался вперед. Жар душил. Он попробовал сделать вдох, но в горло хлынул раскаленный воздух. Неожиданно из горячего плавающего тумана возникла фигура.

— Доннер? — спросил Хейз.

— Здесь варятся только два цыпленка, начальник, — это мы с вами, — ответил Доннер, и Хейз улыбнулся, хотя едва мог вздохнуть.

Доннер и вправду оказался толстяком из толстяков. Он был как город, как страна, да что там страна — континент. Подобно гигантскому шару из белой колышущейся плоти, восседал он на мраморной скамье у стены с полотенцем на бедрах, изнемогая под тяжестью обжигающего пара. И с каждым его вздохом складки жира тряслись и подрагивали.

— Вы коп, что ли? — спросил он Хейза.

— Верно.

— А то вы сказали, что работаете с Уиллисом, да неясно было где. Так вас прислал Уиллис?

— Да.

— Настоящий мужчина Уиллис. Я видел, как он посадил на задницу парня, который весил верных 400 фунтов. Дзюдо. Он специалист по дзюдо. К нему только сунься: толчок — удар — хрясть — хрясть! — и рука в гипсе. Уф, приятель, наша жизнь в опасности. — Доннер довольно хмыкнул. Когда он хмыкал, подобные же звуки издавали и его телеса. Хейза от этого слегка подташнивало. — Так что вы хотите? — спросил Доннер.

— Вы знаете кого-нибудь по прозвищу Леди? — Хейз решил, что лучше сразу перейти к делу, пока пар не отнял у него последние силы.

— Леди, — проговорил Доннер. — Вывеска с претензией. Связана с нелегальным бизнесом?

— Может быть.

— В Сент-Луисе я знавал одну по прозвищу Леди Сорока. Она стучала. У нее это здорово получалось. Вот ее и прозвали Леди Сорока, сплетница, улавливаете?

— Улавливаю, — сказал Хейз.

— Ей было все известно, понимаете, приятель, все! И знаете, как она добывала информацию?

— Догадываюсь.

— Догадаться не трудно. Именно так она ее и добывала. Клянусь богом, она могла расколоть даже Сфинкса. Прямо в пустыне, она бы…

— А сейчас ее в городе нет?

— Нет. Она умерла. Получила информацию от одного парня, но оказалось, что это опасно для здоровья. Профессиональный риск. Бам! И нет Леди Сороки.

— Он убил ее за то, что она настучала на него?

— Во-первых, это, а потом еще одно. Кажется, она наградила его триппером. А парень был чистюлей в бытовом, так сказать, плане. Бам! И нет Леди Сороки. — Доннер на секунду задумался. — Если разобраться, не очень-то она была похожа на леди, а?

— Пожалуй, не очень. А как насчет нашей Леди?

— Вы что-нибудь знаете о ней?

— Сегодня вечером ее собираются убить.

— Да-а? Кто?

— Это мы и пытаемся выяснить.

— М-мм. Крепкий орешек, а?

— Да. Послушайте, может, мы выйдем и поговорим в коридоре?

— В чем дело? Вам холодно? Я могу попросить, чтобы прибавили…

— Нет-нет, — поспешно отказался Хейз.

— Значит, Леди, — задумчиво произнес Доннер. — Леди.

— Да.

Казалось, жар набирает силу. Будто, чем дольше Доннер сидит и думает, тем пуще раскаляется пар. Словно с каждой секундой в парилке нагнетается еще более нестерпимая духота. Хейз хватал ртом воздух, пытаясь восстановить дыхание. Ему хотелось снять полотенце, хотелось сбросить кожу и повесить ее на вешалку. Ему хотелось выпить стакан ледяной воды. Стакан холодной воды. Хотя бы теплой воды. Он не отказался бы даже от горячей воды: и та наверняка прохладней этого воздуха. Доннер думал, а он сидел, и из каждой его поры струился пот. Бежали секунды. Пот чертил дорожки по его лицу, струился по широким плечам, стекал по позвоночнику.

— В старом клубе «Белое и Черное» была цветная танцовщица, — сказал наконец Доннер.

— Она сейчас здесь?

— Нет, в Майами. Большая мастерица по части стриптиза. Ее называли Леди. Она тут была нарасхват. Но сейчас она в Майами.

— А кто здесь?

— Стараюсь припомнить.

— Нельзя ли побыстрей?

— Думаю, думаю, — сказал Доннер. — Была еще одна Леди, торговка наркотиками. Но, по-моему, она перебралась в Нью-Йорк. Сейчас там можно хорошо заработать на наркотиках. Да, она в Нью-Йорке.

— Так кто же здесь? — раздраженно спросил Хейз, вытирая потной рукой взмокшее лицо.

— Ха, знаю.

— Кто?

— Леди. Новая проститутка на Улице Шлюх. Слыхали?

— Краем уха.

— Она работает у мамы Иды. Ее заведение знаете?

— Нет.

— Ваши ребята в участке знают. Проверьте ее. Леди. У мамы Иды.

— Вы знаете ее?

— Леди? Только по работе.

— По чьей работе? Ее или вашей?

— По моей. Недели две назад она дала мне кое-какую информацию. Господи, как это я сразу о ней не вспомнил? Правда, я никогда не зову ее Леди. Это ей нужно для работы. Ее настоящее имя Марсия. Девочка — первый класс.

— Расскажите о ней.

— Рассказывать-то особенно нечего. Вам нужно все как есть или ее легенда? Короче, рассказывать про Марсию или про Леди?

— И то и другое.

— Ладно. Вот что рассказывает мама Ида. Эта история сделала ей состояние, можете мне поверить. Каждый, кто попадет на Улицу, ищет заведение мамы Иды, а попав туда, хочет иметь дело только с Леди.

— Почему?

— Потому что у мамы Иды богатое воображение. Она выдумала ей легенду. Будто бы Марсия родилась в Италии. Она дочь какого-то итальянского графа, у которого есть вилла на Средиземном море. Во время войны Марсия против воли отца выходит замуж за партизана, который дерется с Муссолини. Прихватывает драгоценностей на десять тысяч долларов и уходит с ним в горы. Представляете: изысканный цветок, девочка, севшая в седло раньше, чем научилась ходить, в компании бородачей в пещере. Однажды во время налета на железную дорогу ее мужа убивают. Человек, принявший командование, заявляет свои права на Марсию, а скоро ее начинают домогаться и остальные головорезы. Как-то ночью она сбегает. Они гонятся за ней по горам, но ей удается уйти. Драгоценности помогают Марсии уехать в Америку. Но, чтобы ее не приняли за шпионку, она должна скрываться. Языка она почти не знает, работу найти не может, и ей приходится идти на панель. Занимается этим и по сей день, но к своей профессии испытывает отвращение. Держит себя как светская дама, и свидание с очередным клиентом для нее все равно что изнасилование. Вот вам Леди и ее история, со слов мамы Иды.

— А на самом деле? — спросил Хейз.

— Ее зовут Марсия Поленска. Родом из Скрэнтона. На панели с шестнадцати лет, умна и хитра, как змея, не без способностей к языкам. Итальянский акцент такая же игра, как и сцены изнасилования.

— Враги у нее есть?

— Что вы имеете в виду?

— Кто-нибудь хотел бы убить ее?

— Пожалуй, все ее коллеги по улице. Но я сомневаюсь, что они пойдут на это.

— Почему?

— Славные девочки. Они мне нравятся.

— Ну, ладно, — сказал Хейз, чтобы что-нибудь сказать. Он встал. — Я пошел.

— Надеюсь, Уиллис меня не забудет? — спросил Доннер.

— Не забудет. Скажете ему о нашем разговоре. Пока, — заспешил Хейз. — Спасибо.

— De nada[22], — отозвался Доннер и откинулся на стену из пара.

* * *

Одевшись и выслушав рассуждения Ригана о доходности бокса, которые тот сопроводил своей визитной карточкой и наставлением не потерять ее, Хейз вышел на улицу и позвонил в участок. Ответил Карелла.

— Уже вернулся? — спросил Хейз.

— Да. Я ждал твоего звонка.

— Ну, что у тебя?

— Хромой Дэнни говорит, что на Улице Шлюх есть проститутка, которую зовут Леди. Возможно, это то, что нам нужно.

— То же самое сказал мне Доннер.

— Хорошо, давай повидаемся с ней. Может, все окажется проще, чем мы думали.

— Может быть. Мне вернуться?

— Нет. Встретимся на Улице. Бар Дженни знаешь?

— Найду.

— Сколько сейчас на твоих?

Хейз посмотрел на часы.

— Десять ноль три.

— К десяти пятнадцати будешь?

— Буду, — ответил Хейз и повесил трубку.

Глава 4

Ла Виа де Путас — так называлась улица в Айcоле, протянувшаяся с севера на юг на три квартала. С течением лет она не однажды меняла свое название, но профессию — никогда. Переименование совершалось только в угоду очередной волне иммигрантов, и «Улица Шлюх» переводилась на столько языков, сколько есть народов на земле. Профессия же, не менее денежная и доходная, чем предпринимательство, благополучно выстояла под ударами времени, судьбы и полицейских. В сущности, полиция была в известном смысле составной частью профессии. Чем промышляли на Улице, ни для кого не было секретом. Не замечать это было бы все равно, что не замечать слона. Вряд ли нашелся бы в городе даже приезжий, не говоря уже о местных жителях, который не слышал о Ла Виа де Путас и о заведенных там порядках, причем в большинстве случаев горожане получали эти сведения из первых рук, непосредственно на месте действия.

Именно здесь древнейшая из профессий ударила по рукам с коллегой помоложе. И каждое новое рукопожатие сопровождалось передачей денежных знаков различного достоинства, дабы Улица могла продолжать свое бойкое дело без вмешательства закона. Однажды Отделу по борьбе с проституцией вздумалось приостановить падение нравов, и сразу же положение восемьдесят седьмого участка усложнилось. Но и тогда полицейские быстро сообразили, что деньжата не обязательно делить на двоих — можно и на троих. Этого добра хватило бы на десятерых и, конечно, глупо было вставать в позу, когда речь шла о таких общечеловеческих вещах, как секс.

Кроме того — и тут уже сказались соображения высшего порядка, — не лучше ли, когда проститутки живут на одной улице длиной в три квартала, а не разбросаны по всему участку? Безусловно, лучше. Преступление сродни материалу для диссертации: коли знаешь, где искать, считай, что полдела сделано.

Полицейские из восемьдесят седьмого знали, где искать… и как не находить. То и дело они заходили перемолвиться словечком с мамами — предводительницами «веселых» заведений. Мама Лу, мама Тереза, мама Кармен, мама Ида, мама Инесс — все это были порядочные мадам, и полицейские хорошо знали, что комиссионный сбор в их пользу не станет достоянием гласности. В знак благодарности они ничего не замечали. Случалось, после обеда, когда клонит в сон и улицы пусты, они заглядывали к девочкам в «будуары», пили с ними кофе, а то и пользовались своим служебным положением. Мадам не обижались. В конце концов, если торгуешь фруктами с лотка, полицейскому всегда перепадает одно-два яблочка, не так ли?

А вот детективы из восемьдесят седьмого редко слышали звон монет, которые переходили от клиента к проститутке, потом к мадам и наконец к постовому. У них была своя жила, побогаче, так зачем же обижать ближнего? Кроме того, они знали, что Отдел по борьбе с проституцией получает свою долю, и не хотели слишком уж крошить пирог, пока пекарня работает исправно. Помня о профессиональной этике, они тоже ничего не замечали.

В среду 24 июля в 10.21 утра Карелла и Хейз решительно ничего не замечали. Бар Дженни был маленькой распивочной на углу Улицы Шлюх. Они говорили о Леди.

— Насколько я понимаю, — сказал Карелла, — нам, вероятно, придется постоять в очереди, чтобы повидаться с ней.

Хейз ухмыльнулся.

— Почему ты не хочешь отпустить меня одного, Стив? У тебя все-таки жена. Мне не хотелось бы тебя совращать.

— Я не вчера родился, — Карелла посмотрел на часы. — Сейчас еще нет половины одиннадцатого. Если нам повезет, мы опередим убийцу на девять с половиной часов.

— Если повезет, — сказал Хейз.

— Ну ладно, пошли.

Карелла помолчал, потом спросил:

— Ты когда-нибудь бывал в подобных заведениях?

— У нас в тридцатом участке было много фешенебельных домов, — ответил Хейз.

— Эти дома не фешенебельные, сын мой. Они самого что ни на есть низкого пошиба, так что, если у тебя есть прищепка, советую зажать нос.

Они расплатились и вышли на улицу. Впереди они увидели патрульную машину, стоящую у тротуара. Рядом, окруженные детьми, двое полицейских разговаривали с мужчиной и женщиной.

— Что-то случилось, — сказал Карелла. Он ускорил шаг. Хейз поспешил за ним.

— Да тише вы! — увещевал полицейский. — Не надо кричать!

— Не кричать? — гремела женщина. — Как я могу не кричать? Этот человек…

— Кончайте базар! — взорвался второй полицейский. — Хотите, чтобы сюда прикатил комиссар?

Карелла пробрался сквозь тесную толпу ребятишек. Он сразу узнал полицейских и подошел к тому, который был ближе:

— В чем дело, Том? Женщина расплылась в улыбке.

— Стиви! — воскликнула она. — Dio gracias[23]. Скажи этим бестолочам…

— Привет, мама Лу, — поздоровался Карелла.

Мама Лу, очень полная женщина с черными волосами, собранными сзади в пучок, и белой, как алебастр, кожей, была одета в свободное шелковое кимоно. Ее необъятный бюст, начинавшийся, казалось, прямо от шеи, вздымался, словно морская пучина. Аристократическое лицо с изящными чертами хранило благочестивое выражение. Из всех содержательниц публичных домов в городе она пользовалась самой дурной славой.

— В чем дело? — спросил полицейского Карелла.

— Этот парень не хочет платить, — ответил тот. Это был небольшой мужчина в легком костюме в полоску. Рядом с мамой Лу он казался еще меньше ростом. Под носом у него чернели небольшие усики щеточкой, темные волосы беспорядочно падали на лоб.

— То есть? — переспросил Карелла.

— Не хочет платить. Был наверху, а теперь собирается улизнуть.

— Я всегда говорю им: сначала получите dinero[24], — закудахтала мама Лу. — Сначала dinero, потом — amor[25]. Нет. Эта бестолочь, эта новенькая, она вечно забывает. А теперь видишь, что из этого получается. Скажи ему, Стиви. Скажи, пусть отдаст мои деньги.

— Ты стала небрежно вести дела, Лу.

— Да, да, знаю. Но скажи ему, пусть отдаст мои деньги. Стиви! Скажи этому Гитлеру!

Карелла взглянул на мужчину, который пока не вымолвил ни слова, и только теперь заметил сходство. Тот стоял возле мамы Лу, скрестив на груди руки и поджав губы под щеточкой усов. Глаза его метали молнии.

— Вы детектив? — неожиданно спросил он.

— Да, — ответил Карелла.

— И вы допускаете в городе подобные вещи?

— Что именно?

— Открытую проституцию.

— Я не вижу никакой проституции.

— Вы что, сводник? Или инкассатор у здешних шлюх?

— Мистер… — начал Карелла, но Хейз легонько тронул его за руку. Создавшаяся ситуация была чревата осложнениями, и Хейз сразу понял это. Не замечать — одно дело. Открыто покрывать — совсем другое. Он чувствовал, что, независимо от взаимоотношений Кареллы с мамой Лу, сейчас не время лезть в бутылку. Один звонок в Главное управление — и не оберешься неприятностей.

— Нам нужно кое-кого повидать, Стив, — сказал он.

Их глаза встретились, и Хейз понял, что его послали ко всем чертям.

— Вы были наверху, мистер? — спросил Карелла.

— Да.

— Так. Я не знаю, чем вы там занимались, и не хочу знать. Это ваше дело. Но, судя по обручальному кольцу на вашей руке…

Мужчина быстро спрятал руку за спину.

— …вам не улыбается получить повестку в суд для дачи показаний по делу об открытой проституции. У меня своих забот по горло, мистер, поэтому оставляю все на вашу совесть. Пойдем, Коттон.

И он пошел дальше по улице. Хейз последовал за ним. Через некоторое время Хейз оглянулся.

— Он платит.

Карелла хмыкнул.

— Ты сердишься?

— Немного.

— Я думал сделать как лучше.

— Мама Лу всегда помогает нам. Кроме того, она мне нравится. Никто не просил этого типа появляться на нашем участке. Он пришел, получил что хотел и, мне кажется, по справедливости должен заплатить. Девушка, с которой он был, делает это не ради удовольствия. Ей приходится в миллион раз тяжелей, чем самому заштатному клерку.

— Тогда почему бы ей не стать таким клерком? — возник у Хейза логичный вопрос.

— Сдаюсь, — улыбнулся Карелла и добавил: — Пришли, это здесь.

Заведение мамы Иды ничем не отличалось от соседних жилых домов. На ступеньках у парадной двери двое мальчишек играли в крестики-нолики.

— Марш отсюда! — прикрикнул Карелла, и ребят как ветром сдуло. — Вот что меня больше всего мучит: дети. Ведь все происходит у них на глазах. Хорошенькое воспитание.

— Только недавно ты, кажется, говорил, что это вполне честная профессия.

— Ты что, хочешь поймать меня на слове?

— Нет, просто интересно, почему тебя так разобрало.

— Согласен: преступление бесчестно. Проституция — это преступление, во всяком случае, так считается у нас в городе. Возможно, закон прав, а возможно, и нет, но критиковать его — не мое дело. Мое дело — насаждать закон. Согласен: в нашем участке и, насколько мне известно, во всех других участках проституция — это преступление, которое не считается преступлением. Те двое патрульных собирают мзду со всех заведений на улице и следят, чтобы у мадам не было неприятностей. Мадам, в свою очередь, соблюдают правила «гигиены»: никакого воровства, чистая коммерция. Но парень, который хотел поживиться за счет Лу, он ведь тоже совершал преступление, так? И что прикажешь делать копу? Закрывать глаза на все преступления или только на некоторые?

— Нет, — ответил Хейз, — только на те, за которые ему платят.

Карелла смерил Хейза взглядом.

— За все время, что я работаю в полиции, я не взял ни греша. Запомни это.

— У меня и в мыслях не было тебя задеть.

— Так вот, коп не может всегда следовать букве закона. Мое понятие о добре и зле не имеет ничего общего с законом. И по мне, этот Гитлер творил зло. Детали не в счет. В принципе. Может, я зря полез в бутылку, а может, и нет. И хватит об этом, к черту.

— Ладно, — согласился Хейз.

— Теперь ты сердишься?

— Нет. Просто мотаю на ус.

— И еще одно, — сказал Карелла.

— Что именно?

— Дети, стоящие вокруг. Было бы лучше, если бы они еще и сейчас стояли там, разинув рты? Разве не следовало прекратить это безобразие?

— Чтобы прекратить это безобразие, не обязательно было заставлять парня платить.

— Ты сегодня в ударе, — сдался Карелла, и они вошли в дом.

В холле Карелла позвонил.

— Мама Ида порядочная стерва, — сказал он. — Считает себя хозяйкой Улицы и города тоже. С ней церемонии ни к чему.

Дверь открылась. Вплотную к порогу стояла женщина с гребенкой в руках. Черные распущенные волосы свободно падали вдоль узкого лица с проницательными карими глазами. На женщине был голубой свитер и черная юбка. Она была босиком.

— Что надо? — спросила она.

— Это я, Карелла. Впусти нас, Ида.

— Что тебе нужно, Карелла? Фараоны тоже хотят поживиться?

— Нам нужна девушка, которую ты называешь Леди.

— Она занята.

— Мы подождем.

— Она может не скоро освободиться.

— Мы подождем.

— Подождите на улице.

— Ида, — сказал Карелла мягко, — освободи проход.

Ида отступила назад. Карелла и Хейз вошли в темный коридор.

— Что вам от нее нужно?

— Мы хотим поговорить с ней.

— О чем?

— Это наше дело.

— Вы не заберете ее?

— Нет. Только спросим кое о чем.

Ида довольно улыбнулась. Спереди у нее сиял золотой зуб.

— Хорошо, — сказала она. — Заходите. Садитесь.

Она провела их в маленькую неуютную гостиную.

В комнате стоял запах благовоний и пота. Пот перешибал благовония.

Ида взглянула на Хейза.

— А это кто такой?

— Детектив Хейз, — ответил Карелла.

— Симпатичный, — равнодушно заметила Ида. — А что у тебя с волосами? Откуда эта белая прядь?

Хейз дотронулся до виска.

— Старею.

— Долго еще она? — спросил Карелла.

— Кто ее знает. Она не привыкла спешить. На нее большой спрос. Ты же знаешь, она — Леди. А леди любят приятное обхождение. С ними надо побеседовать для начала.

— Ты, должно быть, теряешь на ней много денег.

— Я беру за нее втрое дороже.

— И она стоит того?

— Если платят, значит, наверное, стоит. — Она снова взглянула на Хейза. — Могу спорить, тебе никогда не приходилось платить за любовь.

Хейз спокойно встретил ее взгляд. Он понимал, что для нее это всего лишь разговор на профессиональную тему. Все проститутки и бандерши, с которыми ему приходилось сталкиваться, болтали о сексе так же непринужденно, как обычные женщины о тряпках или детях. Он ничего не ответил.

— Как ты думаешь, сколько мне лет? — спросила она его.

— Шестьдесят, — ответил он, не моргнув глазом.

Ида рассмеялась.

— Ах ты, паршивец. Мне только сорок пять. Заходи как-нибудь после обеда.

— Спасибо.

— Шестьдесят, — ухмыльнулась она. — Я покажу тебе шестьдесят.

Наверху открылась и закрылась дверь. Из коридора послышались шаги. Ида посмотрела наверх.

— Она освободилась.

По лестнице спустился мужчина. Он робко заглянул в гостиную и вышел через парадную дверь.

— Пошли, — сказала Ида и поглядела, как встает Хейз.

— Здоровый парень, — заметила она будто про себя и направилась к лестнице впереди детективов. — Надо бы с вас получить за ее время.

— Мы всегда можем отвезти ее в участок, — сказал Карелла.

— Я шучу, Карелла. Ты что, шуток не понимаешь? Как тебя зовут, Хейз?

— Коттон.

— Неужели твой приятель не понимает шуток, Коттон? — Она задержалась на ступеньке и обернулась к Хейзу. — Так этим ножкам шестьдесят лет?

— Семьдесят, — ответил Хейз, и Карелла расхохотался.

— Вот паршивец, — сказала Ида, но не удержалась и тоже хихикнула. Они оказались в коридоре. В одной из комнат девушка в кимоно, сидя на краю кровати, делала себе маникюр. Двери остальных комнат были закрыты. Ида подошла к одной из закрытых дверей и постучала.

— Si? Кто это? — ответил мягкий голос.

— Я, Ида. Открой.

— Одну минуту, per piacere[26].

Ида недовольно поморщилась, но пришлось подождать. Дверь открылась. Женщине, стоявшей в дверном проеме, было по меньшей мере года тридцать два. Черные волосы обрамляли спокойное лицо с глубоко посаженными карими глазами, в которых таилась грусть. В осанке ее чувствовалось благородство: гордо посаженная голова, отведенные назад плечи, рука, изящно придерживающая кимоно на высокой груди. В ее глазах был страх, словно каждый миг таит в себе опасность.

— Si? — спросила она.

— К тебе два джентльмена, — сказала Ида.

Та с мольбой посмотрела на Иду.

— Опять? Пожалуйста, синьора, не надо. Прошу вас. Я так…

— Кончай спектакль, Марсия. Они из полиции.

Страх улетучился из глаз Марсии. Рука упала с груди, и кимоно распахнулось. В осанке и лице не осталось и тени благородства. Возле глаз и у рта обозначились морщинки.

— Что мне хотят пришить?

— Ничего, — ответил Карелла. — Нам надо поговорить.

— Это все?

— Все.

— Вваливаются какие-то копы и думают…

— Угомонись, — прервал ее Хейз. — Нам надо поговорить.

— Здесь или внизу?

— Где хочешь.

— Здесь. — Она отступила, и Карелла с Хейзом вошли в комнату.

— Я вам нужна? — спросила Ида.

— Нет.

— Я буду внизу. Коттон, выпьешь перед уходом?

— Нет, спасибо.

— В чем дело? Я тебе не нравлюсь? — Она кокетливо склонила голову набок. — Я могла бы тебя кое-чему научить.

— Я от тебя без ума, — сказал Хейз, улыбаясь, и Карелла бросил на него удивленный взгляд. — Просто боюсь, ты умрешь от переутомления.

— Ну паршивец, — рассмеялась мама Ида и вышла. Из коридора донеслось ее добродушное ворчанье: «Это я умру от переутомления!»

Марсия села, скрестив ноги совершенно не подобающим леди образом.

— Ну что у вас? — спросила она.

— Ты давно здесь работаешь? — начал Карелла.

— Около полугода.

— Прижилась?

— Прижилась.

— Никаких неприятностей за это время не было?

— Что вы имеете в виду?

— Размолвки? Ссоры?

— Как обычно. Здесь двенадцать девушек. Кто-нибудь всегда вопит, что у нее стянули заколку. Вы же знаете.

— Ничего серьезного?

— Потасовки, что ли?

— Да.

— Нет. Я стараюсь держаться в стороне от остальных. Мне больше платят, и им это не нравится. Зачем мне неприятности? Это теплое местечко. Лучшего у меня никогда не было. Черт, здесь я гвоздь программы. — Она подтянула полы кимоно и обнажила колени. — Жарковато у нас?

— Да, — сказал Карелла. — А с клиентами у тебя когда-нибудь были неприятности?

Марсия стала обмахиваться полами кимоно, как веером.

— А что случилось-то? — спросила она.

— Так были?

— Неприятности с клиентами? Не знаю. Откуда я помню? А в чем дело-то?

— Мы пытаемся выяснить, не хочет ли кто-нибудь убить тебя, — объяснил Хейз.

Марсия перестала обмахивать ноги. Шелк выскользнул из ее пальцев.

— Не поняла.

— Разве я не ясно сказал?

— Убить меня? Какая чушь. Кому нужно убивать меня? — Она помолчала, потом с гордостью добавила: — В постели мне цены нет.

— И у тебя никогда не было неприятностей с кем-нибудь из клиентов?

— Какие еще неприятности… — Она замерла на полуслове. На лицо легла тень задумчивости. На какое-то мгновение она снова приняла облик аристократки — Леди. Но с первым же словом образ исчез. — Думаете, он?

— То есть?

— Меня взаправду кто-то хочет убить? Откуда вы знаете?

— Мы не знаем. Мы предполагаем.

— Ну, был один парень… — Она помолчала. — Не-е, он просто трепался.

— Кто?

— Да один хахаль. Моряк. Он все вспоминал, где видел меня. И вспомнил-таки. В Нью-Лондоне. Я там работала во время войны. Ну, на базе подводных лодок. Неплохой заработок. Он вспомнил меня и давай базарить: его, мол, надули, никакая я не дочь итальянского графа, а шарлатанка, и деньги его должна вернуть. Я не стала упираться, сказала, что я из Скрэнтона, но что за свои деньги он получил сполна, а если ему не понравилось, пусть проваливает. И он сказал, что еще вернется и тогда убьет меня.

— Когда это было?

— Около месяца прошло.

— Ты помнишь, как его звали?

— Да. Обычно-то я не помню, но этот поднял такой шум. Вообще, они все говорят мне свои имена. Первым делом. С порога. Я Чарли, я Фрэнк, я Нед. Ты ведь запомнишь меня, да, милочка? Как же! Запомнишь их! Иных не знаешь, как и забыть-то.

— Но моряка-то ты запомнила, да?

— Конечно. Он сказал, что убьет меня. А вы бы не запомнили? И потом у него дурацкое имя.

— Какое?

— Микки.

— Микки… А дальше?

— Вот и я его спросила: «А дальше? Микки Маус?» А оказалось, совсем не Микки Маус.

— А как?

— Микки Кармайкл. Я еще помню, как он это сказал. Микки Кармайкл. Артиллерист второго класса. Так прямо и сказал. Можно подумать, он говорит: «Его Величество король Англии!» Вот выпендривался…

— Не сказал, где его база?

— Он был на корабле. Это было его первое увольнение.

— На каком корабле?

— Не знаю. Он назвал его консервной банкой. Это линкор, что ли?

— Эсминец, — поправил Хейз. — Он еще что-нибудь говорил о корабле?

— Ничего. Только радовался, что удалось вырваться оттуда. Погодите минутку. Забастовка!.. Что-то такое говорилось про забастовку.

— Пикетчик? — спросил Карелла. Он повернулся к Хейзу. — Это, кажется, из военно-морского лексикона?

— Да, но я не понимаю, какое это имеет отношение к сержантскому составу? Он ведь сказал — артиллерист второго класса? Не матрос второго класса? Не артиллерист — пикетчик?

— Нет-нет, он или сержант, или кто-то в этом роде. У него были красные нашивки на рукаве.

— Две красные нашивки?

— Да.

— Тогда он старшина второго класса, — сказал Хейз. — Она права, Стив. — Он повернулся к женщине. — Но он сказал что-то насчет забастовки?

— Что-то в этом роде.

— Волнения?

— Что-то в этом роде. То ли забастовка, то ли еще что-то.

— Забастовка, — проговорил Хейз будто про себя. — Забастовщики, пикеты, охранение, дозоры… — Он щелкнул пальцами. — Дозор! Он сказал, что служит на корабле радиолокационного дозора?

— Да, — подтвердила Марсия, удивленно раскрыв глаза. — Да. Слово в слово. Он, видать, очень этим гордился.

— Эсминец радиолокационного дозора, — произнес Хейз. — Это нетрудно проверить. Микки Кармайкл. — Он кивнул. — Стив, у тебя еще есть вопросы?

— У меня все.

— У меня тоже. Спасибо, мисс.

— Вы думаете, он на самом деле хочет убить меня? — спросила Марсия.

— Мы это выясним, — ответил Хейз.

— Что мне делать, если он придет сюда?

— Мы до него раньше доберемся.

— А если он проберется мимо вас?

— Не выйдет.

— Я знаю. А все-таки?

— Попробуй спрятаться под кроватью, — предложил Карелла.

— Умник какой нашелся.

— Мы позвоним, — успокоил ее Карелла. — Если он тот, кого мы ищем, и ты его предполагаемая жертва, мы дадим тебе знать.

— Пожалуйста, сделайте одолжение. Дайте мне знать в любом случае. Я не хочу сидеть тут и вздрагивать от каждого стука в дверь.

— Ты что, боишься?

— А вы как думали?

— Для твоей роли это будет в самый раз, — заключил Карелла, и они ушли.

* * *

Администрация граничащего с городом военно-морского района располагалась в центре, на Молельной улице. Вернувшись в участок, Хейз взял телефонную книгу, отыскал нужный номер и позвонил.

— Военно-морское управление, — ответил голос.

— Говорят из полиции, — представился Хейз. — Попросите к телефону старшего офицера.

— Подождите, пожалуйста. — Наступила тишина, потом в трубке что-то щелкнуло.

— Лейтенант Дэвис, — раздался голос.

— Вы старший офицер? — спросил Хейз.

— Нет, сэр. Что вы хотели?

— Говорят из полиции. Мы ищем одного матроса…

— Это в ведении береговой охраны, сэр. Подождите, пожалуйста.

— Постойте, я только хотел…

Хейза прервало щелканье в трубке.

— Да, сэр? — послышался голос телефониста.

— Соедините господина с лейтенантом Джергенсом из береговой охраны.

— Есть, сэр.

Опять щелканье. Хейз ждал.

— Береговая охрана, лейтенант Джергенс, — сказал голос.

— Говорит детектив Коттон Хейз, — произнес Хейз, решив, что этим бряцающим званиями воякам не мешает пустить немного пыли в глаза. — Мы разыскиваем старшину по имени Микки Кармайкл. Он служит на…

— Что он натворил? — перебил Джергенс.

— Пока ничего. Мы хотим предотвратить…

— Если он ничего не натворил, у нас нет о нем данных. Он работает у нас?

— Нет, он…

— Одну минуту, вам нужно обратиться в отдел личного состава.

— Да мне только…

Но щелканье опять не дало ему договорить.

— Телефонист? — сказал Джергенс.

— Да, сэр.

— Соедините господина с капитаном Эллиотом из отдела личного состава.

— Есть, сэр.

Хейз ждал. Щелк-щелк. Щелк-щелк.

— Отдел личного состава, — сказал голос.

— Это капитан Эллиот?

— Нет, сэр. Старший писарь Пикеринг.

— Попросите к телефону капитана, Пикеринг.

— Простите, сэр, но его сейчас нет, сэр. Кто говорит, сэр?

— Тогда попросите его начальника, — потребовал Хейз.

— Его начальник, сэр, это начальник нашего отдела, сэр. Кто говорит, сэр?

— Говорит адмирал Хейз! — заорал Хейз. — Немедленно соедините меня с начальником вашего отдела.

— Есть, господин адмирал. Есть, сэр! Теперь защелкало определенно быстрее.

— Да, сэр? — отозвался телефонист.

— Соедините с капитаном первого ранга Финчбергером, — сказал Пикеринг. — Срочно.

— Есть, сэр!

Снова щелчки.

— Приемная капитана первого ранга Финчбергера, — сказал голос.

— Позовите его к телефону! Говорит адмирал Хейз! — приказал Хейз, войдя во вкус.

— Есть, сэр! — отчеканил голос.

Хейз ждал.

Судя по голосу, который раздался в трубке, дальше валять дурака не имело смысла.

— Какой еще адмирал?! — прогремел голос.

— Сэр, — сказал Хейз, вспоминая свою службу на флоте. Капитан первого ранга — это вам не армейский капитан. Капитан первого ранга — большая шишка, увешанная множеством блестящих железяк. Принимая это во внимание, Хейз переключился на почтительный тон. — Прошу извинить меня, сэр, ваш секретарь, очевидно, не понял. С вами говорит детектив Хейз из восемьдесят седьмого городского полицейского участка. Мы хотели бы обратиться в ваше управление с просьбой о содействии в одном довольно трудном деле.

— В чем дело, Хейз? — спросил Финчбергер уже спокойней.

— Сэр, мы разыскиваем матроса, который был в городе месяц назад и который, возможно, еще здесь. Он служил на эсминце радиолокационного дозора, сэр. Его имя…

— Да, верно, в июне здесь был один эсминец «Перриуинкл». Но он уже ушел. Четвертого числа.

— С полным экипажем на борту, сэр?

— Командир корабля не докладывал, что кто-то остается по болезни или находится в самовольной отлучке. Корабль ушел укомплектованный полностью.

— Ас тех пор, сэр, больше не было эсминцев?

— Нет.

— Может, какие-то другие эсминцы?

— Один должен прийти в конце недели. Из Норфолка. Это все.

— Случайно не «Перриуинкл», сэр?

— Нет. «Мастерсон».

— Спасибо, сэр. Следовательно, вероятность того, что этот матрос еще в городе или должен прибыть в город в ближайшее время, исключена?

— Да, если ему не вздумается спрыгнуть с корабля посреди Атлантического океана. «Перриуинкл» следует в Англию.

— Спасибо, сэр, за исчерпывающую информацию.

— Не вздумайте еще раз воспользоваться званием адмирала, Хейз, — сказал на прощанье Финчбергер и повесил трубку.

— Нашел? — спросил Карелла.

Хейз опустил трубку на рычаг.

— Он на пути в Европу.

— Значит, отпадает.

— Но не отпадает наша знакомая с Улицы.

— Это верно. Она остается возможной жертвой. Я позвоню ей, скажу, чтобы не беспокоилась насчет моряка. А потом попрошу Пита — пусть выделит наряд патрульных присмотреть за домом Иды. Если она и есть предполагаемая жертва, при полицейских наш подопечный едва ли сунется.

— Будем надеяться.

Хейз посмотрел на белый циферблат настенных часов. Было ровно одиннадцать утра.

Через девять часов неизвестный пока убийца должен нанести удар.

Где-то на другой стороне улицы, должно быть в Гровер-парке, блестящий предмет отразил солнечный луч и послал его сквозь раскалившееся окно прямо в комнату детективов, где луч вспыхнул на лице Хейза, на мгновение ослепив его.

— Стив, будь добр, опусти жалюзи, — попросил Хейз.

Глава 5

Сэм Гроссман, лейтенант полиции, знаток своего дела, возглавлял полицейскую лабораторию Главного управления на Хай-стрит.

Сэм был высокого роста, с нескладной фигурой, угловатыми движениями и разболтанной походкой. Лицо этого мягкого человека состояло сплошь из выступов и впадин, среди которых примостились очки — результат неуемного чтения в детстве. Глаза были голубые и простодушно добрые — никому бы и в голову не пришло, что им приходится постоянно заглядывать в тайны правонарушений, насилия, а зачастую и смерти. Свою работу Сэм обожал, и если только он не возился с пробирками, стараясь в очередной раз доказать пользу экспертизы для расследования, то его, как правило, видели с каким-нибудь детективом, которого он горячо убеждал в необходимости сотрудничать с лабораторией.

В то утро, как только из восемьдесят седьмого участка привезли письмо, Сэм немедленно запустил его в работу. Еще раньше ему звонили и просили поторопиться. Его люди сфотографировали письмо и тут же отправили фото назад в восемьдесят седьмой. Затем предстояло выявить отпечатки пальцев на письме и на конверте.

С письмом обращались крайне осторожно. У Сэма мелькнула, правда, неприятная мысль, что половина полицейских в городе, наверное, уже приложили к письму свои руки, но еще больше усложнять задачу он не собирался. Осторожно, не торопясь, его люди нанесли на письмо тонким ровным слоем десятипроцентный раствор азотнокислого серебра, пропустив лист бумаги между двумя влажными валиками. Они подождали, пока бумага высохнет, а затем засветили ее ультрафиолетовыми лучами. Через несколько секунд проступили отпечатки. Их было множество. Другого Сэм Гроссман и не ждал. Письмо состояло из наклеенных на лист бумаги газетных или журнальных вырезок. Сэм предполагал, что при наклеивании отпечатки должны были остаться на всем листе, так оно и вышло. Каждая отдельная вырезка придавливалась к бумаге, так что на каждом слове отпечатков было хоть отбавляй.

И каждый отпечаток был безнадежно смазан, затемнен или перекрыт другими — за исключением двух отпечатков большого пальца. Они были оставлены с левой стороны листа: один — у верхней кромки, другой — чуть ниже центра. Оба ясные, отчетливые.

И оба, к несчастью, принадлежали сержанту Дэйву Мерчисону.

Сэм вздохнул. Какое вопиющее невезение! Ему никогда ничего не дается легко.

* * *

Когда Гроссман позвонил в восемьдесят седьмой, Хейз сидел в комнате для допросов над фотокопией письма. Было 11.17.

— Хейз?

— Да.

— Говорит Сэм Гроссман. Я насчет письма. Так как у вас мало времени, я решил воспользоваться телефоном.

— Валяй, — одобрил Хейз.

— От отпечатков пользы мало. Только два стоящих отпечатка, и те — вашего дежурного сержанта.

— Это на лицевой стороне?

— Да.

— А сзади?

— Все смазано. Письмо было сложено. Тот, кто это делал, провел кулаком по складкам. К сожалению, ничего, Хейз.

— А конверт?

— Отпечатки Мерчисона и твои. И еще какого-то ребенка. Ребенок держал в руках конверт?

— Да.

— Эти отпечатки хорошие. Если хочешь, я их пришлю.

— Да, пожалуйста. Что еще?

— Мы выяснили кое-что относительно самого письма. Это может вам пригодиться. Клеили письмо дешевым клеем фирмы «Бранди». Он бывает в пузырьках и в тюбиках. В одном уголке письма обнаружена микроскопическая крупинка синей краски. Поскольку фирма выпускает тюбики синего цвета, то, вероятно, ваш корреспондент пользовался тюбиком. Но вообще толку от этого мало, потому что тюбики эти — товар ходовой, и он мог купить его где угодно. А вот бумага…

— Да, да, что там за бумага?

— Это плотная мелованная бумага, выпускается компанией «Картрайт» в Бостоне, штат Массачусетс. Мы сверились с нашей картотекой водяных знаков. Ее номер по каталогу 142-Y. Стоимость — пять с половиной долларов за стопу.

— Значит, компания бостонская?

— Да, но они поставляют продукцию во все штаты. У нас есть их агент. Запишешь координаты?

— Да, конечно.

— "Истерн шиппинг". Это на Гэйдж-бульвар в Маджесте. Телефон нужен?

— Да.

— Принстон 4-9800.

Хейз записал.

— Еще что-нибудь?

— Да. Мы выяснили, откуда сделаны вырезки.

— Откуда?

— Нам помогла буква "т" в слове «что». Это "т" хорошо известно, Хейз.

— Из «Нью-Йорк таймс», да?

— Совершенно верно. Она продается во всех городах страны. Признаться, в лаборатории мы старых подшивок почти не держим. Но основной текущий материал — основные ежедневные газеты и крупные издания — у нас, в общем-то, есть. Иногда, к примеру, в газеты или обрывки газет завертывают разрезанный на куски труп, поэтому иметь подшивку не вредно.

— Понимаю, — сказал Хейз.

— На этот раз нам повезло. Взяв «Нью-Йорк таймс» за отправную точку, мы просмотрели свою подшивку и установили, какими разделами он пользовался, и число.

— И что же?

— Он пользовался журнальным и книжным обозрением воскресного выпуска от двадцать третьего июня. Мы нашли достаточно слов, так что совпадение исключается. Например, «Леди». Взята из книжного обозрения, из рекламы романа Конрада Рихтера. Буквы «де» в слове «действия» вырезаны из рекламного заголовка «Юная дева» в журнальном обозрении. Это одно из торговых названий фирмы дамского белья.

— Продолжай.

— Цифра восемь, не вызывает сомнений, тоже из журнального обозрения. Реклама пива «Баллантайн».

— Еще что-нибудь есть?

— Найти слова «я убью» было и того легче. Не всякий рекламный агент употребит такое слово, если оно не имеет прямого отношения к его товару. В той рекламе было что-то про дурной запах. «Я убью дурной запах в вашей уборной…» и название товара. Короче, мы твердо уверены, что он воспользовался выпуском «Нью-Йорк таймс» от двадцать третьего июня.

— А сегодня двадцать четвертое июля, — заметил Хейз.

— Да.

— Другими словами, план созрел у него еще месяц назад, он состряпал свое письмо и хранил его, пока не назначил день убийства.

— Похоже, что так. Если только он не схватил первую попавшуюся старую газету.

— В любом случае, липа исключается.

— И мне так кажется, Хейз, — согласился Гроссман. — Я говорил с нашим психологом. Он тоже так считает: когда человек отсылает письмо через месяц после написания, — это мало походит на липу. Еще он считает, что это вынужденный шаг. По его мнению, парень хочет, чтобы его остановили, и письмо должно подсказать, как это сделать.

— И как? — спросил Хейз.

— Этого он не сказал.

— М-м-м. Ну ладно, это все?

— Все. Нет, постой. Парень курит сигареты. В конверте были табачные крошки. Мы их обработали, но такой табак входит в состав большинства популярных сортов.

— Хорошо, Сэм. Большое спасибо.

— Не стоит. Я пришлю отпечатки пальцев ребенка. Пока.

Гроссман повесил трубку. Хейз взял фотокопию письма, открыл дверь и направился в кабинет лейтенанта Бернса. И тут только до него дошло, какой невообразимый шум в комнате дежурного. Пронзительные голоса, протесты, крики. В следующий миг перед ним открылась картина, похожая на празднование Дня независимости. В глазах рябило от красного, белого и синего. Хейз растерянно заморгал. По меньшей мере, тысяч восемь мальчишек в синих джинсах и белых в красную полоску футболках подпирали деревянную перегородку, облепили столы, шкафы, подоконники, стенды для сводок, выглядывали из всех углов комнаты.

— А ну, тихо! — раздался крик лейтенанта Бернса. — Прекратите этот галдеж!

В комнате постепенно установилась тишина.

— Добро пожаловать в детский сад «Гровер-парк», — сказал Карелла Хейзу, улыбнувшись.

— Ну и ну, — протянул Хейз. — Нашим полицейским не откажешь в оперативности…

Полицейские в точности следовали полученному приказу и забирали всех мальчишек десяти лет в джинсах и красно-белых футболках. Они не спрашивали у них свидетельства о рождении, поэтому возраст детей колебался от семи до тринадцати. Футболки тоже не все оказались футболками. Некоторые были с воротниками и пуговицами. Но полицейские сделали свое дело, и приблизительный подсчет внес поправку в ранее мелькнувшую у Хейза в уме цифру восемь тысяч — ребят было тысяч семь. А точнее, десятка три-четыре явно набралось. Очевидно, в этом районе города белые футболки в красную полоску считались криком моды. А может, сложилась новая уличная банда, и это была их униформа.

— Кто из вас сегодня утром передал нашему дежурному письмо? — спросил Бернс.

— Чё за письмо-то? — прозвучал встречный вопрос.

— Какая разница? Ты передавал его?

— Не-а.

— Тогда помолчи. Кто из вас передал письмо?

Молчание.

— Ну, ну, говорите же.

Восьмилетний малыш, явно воспитанный на голливудских боевиках, пропищал:

— Я хочу вызвать своего адвоката.

Раздался дружный смех.

— Замолчите! — прогремел Бернс. — Слушайте, вам нечего бояться. Просто мы ищем человека, который просил передать письмо. Поэтому если кто-то из вас принес его, пусть скажет.

— А что он сделал, этот парень? — спросил один, с виду двенадцатилетний.

— Ты передал письмо?

— Нет. Я только хотел узнать, что он сделал, этот парень.

— Кто из вас передал письмо? — в который раз спросил Бернс. Ребята качали головами. Бернс повернулся к Мерчисону. — А вы, Дэйв? Узнаете кого-нибудь?

— Трудно сказать. Но за одно я ручаюсь: он блондин. Можете отпустить всех темноволосых. Они ни при чем. Тот блондин.

— Стив, оставь только блондинов, — сказал Бернс, и Карелла стал ходить по комнате, производя отбор и отправляя детей по домам. Когда «чистка» была закончена, в комнате осталось четыре светловолосых мальчика. Остальные вышли за перегородку и остановились поглазеть, что будет дальше.

— Ну что встали? — прикрикнул Хейз. — Марш домой.

Ребята нехотя ушли.

Из четверых оставшихся блондинов двум было не меньше двенадцати.

— Эти слишком взрослые, — сказал Мерчисон.

— Вы двое можете идти, — разрешил Бернс, и те исчезли за дверью.

Бернс повернулся к двум оставшимся.

— Сколько тебе лет, сынок? — спросил он.

— Восемь.

— Что скажете, Дэйв?

— Это не он.

— А другой?

— Тоже нет.

— Ну, это… — Бернса точно ударили ножом. — Хейз, верните детей, пока они не разбежались. Запишите, ради бога, их имена. Мы передадим их по радио на наши машины. Иначе нам весь день будут водить одних и тех же. Быстрей!

Хейз выбежал из комнаты и понесся вниз по лестнице. Некоторых мальчишек он застал еще в дежурке, остальных вернул с улицы. Один паренек недовольно вздохнул и погладил по голове огромную немецкую овчарку.

— Подожди, Принц, — сказал он. — Придется мне еще задержаться. — И вошел в участок.

Хейз посмотрел на собаку. У него возникла шальная мысль. Он побежал назад в здание участка, одним махом проскочил лестницу и влетел в комнату своего отдела.

— Собака! — запыхавшись, выпалил он. — Что, если это собака?!

— А? — спросил Бернс. — Вы вернули детей?

— Да, но это может быть собака!

— Какая собака? О чем ты?

— Леди! Леди!

Сразу заговорил Карелла.

— Возможно, он прав, Пит. Как ты думаешь, сколько в нашем участке собак по кличке Леди?

— Не знаю, — сказал Бернс. — Вы думаете, этот негодяй, написавший письмо?..

— Не исключено.

— Ладно. Садись на телефон. Мейер! Мейер!

— Да, Пит?

— Запиши имена этих детей. Господи, это же сумасшедший дом!

И Бернс исчез в своем кабинете.

Позвонив в бюро регистрации собак, Карелла выяснил, что по их участку зарегистрирована тридцать одна Леди. Сколько собак с той же кличкой остались неучтенными, можно было только догадываться.

Он доложил об этом Бернсу.

Бернс ответил, что если человеку приспичило убить какую-то суку по кличке Леди, это его личное дело, и он, Бернс, не собирается ставить свой отдел на уши и гоняться за каждой шавкой на участке. В любом случае, если убийство собаки и произойдет, они об этом узнают и тогда, возможно, попытаются найти этого собаконенавистника. А пока он предлагает, чтобы Хейз позвонил в «Истерн шиппинг» и узнал, продается ли бумага, на которой выклеено письмо, в каких-либо магазинах их участка.

— И закройте эту чертову дверь! — крикнул он вдогонку Карелле.

Глава 6

11.32.

Солнце неумолимо ползло вверх по небосклону и уже почти достигло зенита, его лучи прожигали асфальт и бетон, над тротуарами струился жар.

В парке не было ни ветерка.

Человек с биноклем сидел на самом верху огромного камня, но там было ничуть не прохладней, чем на петлявших по парку дорожках. На человеке были синие габардиновые брюки и спортивная сетчатая рубашка. Он сидел, по-турецки скрестив ноги, уперев локти в колени, и разглядывал в бинокль здание полицейского участка на другой стороне улицы.

На лице человека играла довольная улыбка. Он увидел, как из участка высыпали дети, и улыбка стала шире. Его письмо приносило плоды, оно привело в движение местную полицейскую машину. И теперь, наблюдая за результатами своей работы и гадая, поймают его или нет, он чувствовал, как его разбирает азарт.

Им не поймать меня, думал он.

А может, и поймают.

Им владели противоречивые чувства. Он не хотел попасть к ним на крючок и в то же время предвкушал погоню, отчаянную перестрелку и кульминацию — тщательно подготовленное убийство. Сегодня вечером он убьет. Это решено. Да. Отступать поздно. Придется убить, он знал это, другого выхода нет, никуда не денешься, да. Сегодня вечером. Им не удастся остановить его, а может, и удастся. Все-таки не удастся.

Из участка, спустившись по каменным ступенькам, вышел человек.

Он навел бинокль на лицо человека. Это, несомненно, детектив. По его делу? Он ухмыльнулся.

У детектива были рыжие волосы. Волосы блестели на солнце. Над виском выделялась белая прядь. Он проследил за детективом. Тот сел в автомобиль, конечно же, полицейскую машину без опознавательных знаков. Машина резко рванула с места.

Они спешат, подумал он, опустив бинокль. И взглянул на часы.

11.35.

У них не так уж много времени, подумал он. У них не так уж много времени, чтобы остановить меня.

На территории восемьдесят седьмого участка почти не было книжных магазинов. Редкий книготорговец счел бы эту округу подходящей для своего ремесла. В таких районах все чтиво продается, как правило, в аптеках, где с полок глядят в основном книги ужасов вроде шедевра «Я, палач», исторические романы наподобие «Взгляни на грудь мою», кровавые драмы Дикого Запада в духе «Ковбоя из Невады».

Книжный магазин приютился в полуподвале между двумя жилыми домами одного из переулков. Вы проходите через старые железные ворота, спускаетесь на пять ступенек вниз и оказываетесь перед зеркальной витриной магазина, где выставлены книги. Вывеска в витрине гласит:

«В продаже имеются книги на испанском языке», и тут же вторая вывеска: «Aqui habia Espanol»[27].

В правом углу витрины на стекле блестит позолотой надпись: «Владелица — Кристин Максуэлл».

Хейз спустился по ступенькам и отодвинул металлическую ширму перед дверью. Звякнул звонок. И сразу же магазин всколыхнул что-то, запрятанное в дальних уголках его памяти. Ему показалось, что он уже бывал здесь, видел эти запыленные полки и стеллажи, вдыхал этот запах подернутых плесенью книжных корешков, милый сердцу запах хранилища знаний. Не в таком ли магазинчике, не в таком ли переулочке квартала, где прошло его детство, листал он книги в дождливые дни. Хейз вспомнил читанное в школьные годы и пожалел, что нет времени порыться в пыльных томах, что так много зависит сейчас именно от времени. В магазине было приветливо и уютно, и Хейзу захотелось окунуться в его тепло, пропитаться им до мозга костей и забыть, что он пришел сюда по срочному делу, по делу, связанному с насильственной смертью.

— Да? — спросил голос.

Мысли тотчас оборвались. Голос был очень мягкий и нежный, как раз такой и должен звучать в этом магазине. Хейз обернулся.

Девушка стояла перед рядами книг, словно окутанная сияющей дымкой, изящная, нежная, хрупкая — на фоне потрескавшихся и подернутых пылью коричневых корешков. Легкие светлые локоны обрамляли овал лица. Большие голубые глаза цвета теплого весеннего неба. Чувственные губы улыбались. А поскольку она все же была созданием земным, а не воспоминанием, не сном, не девой из сказаний о короле Артуре, Хейз сразу влюбился в нее.

— Привет, — сказал он. Сказал с некоторым изумлением в голосе, не как бывалый ухажер, его «привет» походил скорее на трепетный шепот. Девушка посмотрела на него и снова спросила:

— Да?

— Надеюсь, вы сможете мне помочь, — ответил Хейз, размышляя, что слишком уж он влюбчивый и если теория насчет любви с первого взгляда верна, значит, каждый раз он влюбляется навеки. Эти мысли, однако, не мешали ему рассматривать девушку и думать: «Катись ты, Хейз, к черту со своими рассуждениями, я ее люблю, и баста».

— Вы ищете какую-нибудь книгу, сэр? — спросила она.

— Вы мисс Максуэлл? — спросил он.

— Миссис Максуэлл, — поправила она.

— Ах, вот оно что, — протянул он.

— Вам нужна книга?

Он посмотрел на ее левую руку. Обручального кольца она не носила.

— Я из полиции, — представился он. — Детектив Хейз, восемьдесят седьмой участок.

— Что-нибудь случилось?

— Нет. Я пытаюсь установить происхождение листка писчей бумаги. В «Истерн шиппинг» мне сказали, что ваш магазин единственный в участке, где продается такая бумага.

— Какая именно?

— Картрайт 142-Y.

— Да, конечно.

— Она у вас есть?

— Да, и что же? — ответила она вопросом на вопрос.

— Вы ведете это хозяйство вдвоем с мужем? — спросил Хейз.

— Моего мужа нет в живых. Он служил в морской авиации. Его сбили во время сражения в Коралловом море.

— Простите, — произнес Хейз с неподдельным сочувствием.

— Не стоит извиняться. Это было давно. Человек ведь не может всегда жить прошлым. — Она мягко улыбнулась.

— Вы молодо выглядите для своих лет. Я имею в виду, для женщины, которая уже была замужем во время войны.

— Я вышла замуж в семнадцать лет.

— Значит, сейчас вам?..

— Тридцать три.

— На вид вы гораздо моложе.

— Спасибо.

— Я едва дал бы вам двадцать один.

— Спасибо, но это не так. Правда.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга.

— Странно, — сказал Хейз. — Такой магазин и в таком районе.

— Да, я знаю. Именно поэтому я здесь.

— То есть?

— Люди в этом районе и без того лишены многого. Так пусть хоть книги у них будут.

— У вас много покупателей?

— Сейчас больше, чем вначале. Честно говоря, магазин держится на канцелярских товарах. Но теперь дела идут лучше. Вы не поверите, как много людей хотят читать хорошие книги.

— Вы не боитесь здешних жителей?

— С какой стати? — удивилась она.

— Ну… для такой интересной женщины это, пожалуй, не совсем подходящее место.

На ее лице отразилось удивление.

— Район, конечно, бедный, но бедный еще не значит опасный.

— Да, вы правы, — согласился он.

— Люди есть люди. И люди, живущие здесь, ничуть не хуже и не лучше тех, кто живет в шикарном Стюарт-сити.

— Где вы живете, мисс… миссис Максуэлл?

— В Айсоле.

— Где именно?

— Почему вы спрашиваете?

— Я хотел бы увидеться с вами.

Кристин помолчала. Она внимательно посмотрела на Хейза, точно хотела прочитать его мысли. Потом она сказала:

— Хорошо. Когда?

— Скажем, сегодня вечером?

— Хорошо.

— Подождите, — он задумался. — Ну да, в любом случае в восемь все будет кончено, — сказал он, словно про себя. — Да, сегодня было бы неплохо.

— Что будет кончено в восемь?

— Дело, над которым мы работаем.

— А откуда вы знаете, что все кончится в восемь? У вас есть волшебное зеркало?

Хейз улыбнулся.

— Об этом я расскажу вечером. Так я заеду за вами? В девять не поздно?

— Завтра рабочий день, — напомнила она.

— Я знаю. Думаю, мы немного выпьем и поболтаем.

— Хорошо.

— Куда мне заехать?

— Сороковой бульвар, семьсот одиннадцать. Вы знаете, где это?

— Найду. Счастливое число. Семь — одиннадцать.

Кристин улыбнулась.

— Как мне одеться?

— Если вы не против, я предлагаю посидеть в каком-нибудь тихом коктейль-баре.

— С удовольствием. Только, пожалуйста, с кондиционером.

Они помолчали.

— Скажите, вы очень не любите, когда вам напоминают о белой пряди на виске? — спросила она.

— Совсем нет.

— Если да, я не буду спрашивать.

— Можете спрашивать. Меня ударили ножом. На этом месте выросли белые волосы — загадка, которую медицине еще предстоит разрешить.

— Ножом? Вы хотите сказать, какой-то человек ударил вас ножом?

— Совершенно верно.

— О-о…

Хейз посмотрел на нее.

— Такое… знаете… Иногда и такое случается.

— Да, конечно. Наверное, детективы… — Она замолчала. — Что вы хотели узнать насчет бумаги?

— Много у вас ее?

— Вся бумага поступает ко мне от Картрайта. Эта приходит в стопах и в пачках поменьше — по сто листов.

— Расходится много?

— Маленьких пачек много, а стоп поменьше.

— Сколько маленьких пачек вы продали за последний месяц?

— Это трудно сказать. Много.

— А стоп?

— Со стопами легче. Я получила в конце июня шесть стоп. Можно посчитать, сколько осталось.

— Будьте добры, — попросил Хейз.

— Конечно.

Она прошла в глубь магазина. Хейз взял с полки книгу и стал листать ее. Когда Кристин вернулась, она сказала:

— Это одна из моих самых любимых книг. Вы ее читали?

— Да. Очень давно.

— Я прочла ее еще девочкой. — Она улыбнулась, потом перешла к делу: — Остались две стопы. Хорошо, что вы заглянули. Надо сделать новый заказ.

— Значит, вы продали четыре, правильно?

— Да.

— Кому — не помните?

— Я знаю, кому продала две стопы, насчет двух других не помню.

— И кому же?

— У меня есть постоянный клиент — молодой человек, который покупает не меньше стопы каждый месяц. Главным образом для него я и заказываю бумагу.

— Вы знаете его имя?

— Да. Филип Баннистер.

— Он живет в этом районе?

— Думаю, да. Он всегда одет так, словно на минутку вышел из дому. Однажды он пришел в шортах.

— В шортах? — с удивлением переспросил Хейз. — В этом районе?

— Люди есть люди, — напомнила она.

— Но вы не знаете, где он живет?

— Нет. Должно быть, где-то поблизости.

— Почему вы так думаете?

— Он часто приходит с полной сумкой продуктов. Я уверена, что он живет рядом.

— Проверим, — сказал Хейз. — Итак, увидимся в девять.

— В девять, — подтвердила Кристин. Она помолчала. — Мне… хочется, чтобы скорее наступил вечер.

— Мне тоже, — ответил он.

— До свидания.

— До свидания.

Когда он выходил, над дверью звякнул звонок.

Согласно телефонной книге, Филип Баннистер проживал на Десятой Южной улице, 1592. Хейз позвонил в участок, чтобы Карелла знал, куда он поехал, и отправился к Баннистеру.

Десятая Южная была типичной для этой части города улицей, где толпятся в тесноте многоквартирные дома без балконов. Поэтому в тот день площадки пожарных лестниц несли двойную нагрузку: здешние женщины забросили домашние дела, надели самое невесомое и расселись на площадках в надежде, что хоть слабенький ветерок проберется в это бетонное ущелье. Рядом с ними стояли приемники, в глубь квартир тянулись провода, и по улице лилась музыка. Женщины, кто подобрав платье выше колен, кто в купальнике, а кто и просто в комбинации, сидели, пили и обмахивались, пытаясь хоть как-то спастись от жары. Тут же стояли запотевшие кувшины с лимонадом, пивные банки, молочные бутылки с ледяной водой.

Хейз остановил машину у тротуара, выключил двигатель, отер лоб, вылез из своей маленькой духовки на колесах и попал в большую печь улицы. На нем были легкие брюки и открытая спортивная рубашка, тем не менее, он весь взмок. Он вдруг вспомнил Толстяка Доннера в турецких банях, и ему сразу стало прохладней.

Дом 1592 оказался уродливым серым зданием — между двумя такими же уродливыми и серыми собратьями. Поднимаясь по ступенькам к подъезду, Хейз прошел мимо двух молоденьких девушек, болтавших об Эдди Фишере. Одна из них не понимала, что он нашел в Дебби Рейнольдс; у нее-то фигура получше, чем у Дебби Рейнольдс, и в тот раз, когда она подкараулила Эдди у служебного входа, чтобы заполучить его автограф, он наверняка обратил на нее внимание. Хейз вошел в подъезд, искренне сожалея, что не стал певцом.

* * *

На маленькой белой табличке было аккуратно написано, что Филип Баннистер живет в квартире 21. Хейз смахнул пот с верхней губы и поднялся на второй этаж. Все двери на этаже были открыты в жалкой попытке вызвать сквозняк. Увы, на площадке стоял полный штиль. Дверь квартиры двадцать первой тоже была открыта. Откуда-то из глубины до Хейза донеслась трескотня машинки. Он постучал по дверному косяку.

— Есть кто-нибудь?

Машинка продолжала тарахтеть без умолку.

— Эй! Есть кто-нибудь?

Перестук клавишей резко оборвался.

— Кто там? — крикнул голос.

— Полиция, — сказал Хейз.

— Кто? — удивился голос.

— Полиция.

— Одну минуту.

Снова заработала машинка и, простучав в бешеном темпе еще минуты три, замолкла. Отодвинули стул, едва слышно прошлепали по полу босые ноги. Через кухню к входной двери вышел худощавый мужчина в майке и полосатых трусах. Он склонил голову набок, в его карих глазах плясали огоньки.

— Вы сказали — полиция? — спросил он.

— Да.

— Вряд ли вы по поводу деда — ведь он уже умер. Я знаю, что папаша прикладывался к спиртному, но неужто из-за этого у него были неприятности с полицией?

Хейз улыбнулся.

— Я хотел бы задать вам несколько вопросов. Если, конечно, вы и есть Филип Баннистер.

— Он самый. А вы?

— Детектив Хейз из восемьдесят седьмого участка.

— Коп собственной персоной, — восхитился Баннистер. — Настоящий живой детектив. Так-так. Входите. В чем дело? Я слишком громко печатаю? Вам пожаловалась эта стерва?

— Какая стерва?

— Домовладелица. Проходите сюда. Она пригрозила позвать полицию, если я еще буду печатать по ночам. Вы по этому поводу?

— Нет, — ответил Хейз.

— Садитесь, — пригласил Баннистер, указывая на стул у кухонного стола. — Хотите холодного пива?

— Не откажусь.

— Я тоже. Как вы думаете, дождь когда-нибудь будет?

— Затрудняюсь сказать.

— И я тоже. И метеослужба тоже. Мне кажется, они берут свои прогнозы из вчерашних газет. — Баннистер открыл холодильник и вынул две банки пива. — В этой жаре лед тает на глазах. Вы не против — прямо из банки?

— Отнюдь.

Он открыл обе банки и протянул одну Хейзу.

— За благородных и непорочных, — провозгласил он и сделал глоток. Хейз последовал его примеру.

— Эх, хорошо, — крякнул Баннистер. — Наши маленькие радости. Что может быть лучше? Совершенно незачем гоняться за деньгами.

— Вы здесь один живете, Баннистер?

— Совершенно один. За исключением тех случаев, когда у меня гости, что бывает редко. Я люблю женщин, но не располагаю достаточными средствами.

— Вы где-нибудь работаете?

— Везде и нигде. Я писатель.

— Журналы?

— В данный момент я работаю над книгой.

— Кто ваш издатель?

— У меня нет издателя. Будь у меня издатель, я не жил бы в этой крысиной норе. Я бы прикуривал сигареты от двадцатидолларовых бумажек и крутил романы с лучшими манекенщицами в городе.

— Так поступают все преуспевающие писатели?

— Так будет поступать данный писатель, когда преуспеет.

— Вы купили недавно стопу бумаги Картрайт 142-Y? — спросил Хейз.

— А-а?

— Картрайт…

— Да-а, — удивился Баннистер. — Откуда вы знаете?

— Вы знакомы с проституткой по кличке Леди?

— А?

— Вы знакомы с проституткой по кличке Леди? — повторил Хейз.

— Нет. Что? Как вы сказали?

— Я сказал…

— Вы что, шутите?

— Я говорю серьезно.

— Проститут… Черт, нет! — Баннистер вдруг возмутился. — Откуда мне знать прости?.. Вы шутите?

— Знаете вы какую-нибудь женщину, которую зовут Леди?

— Леди? Что это значит?

— Леди. Подумайте.

— Нечего мне думать. Не знаю я никаких Леди. Что это значит?

— Можно взглянуть на ваш письменный стол?

— У меня нет письменного стола. Послушайте, шутка зашла слишком далеко. Не знаю, откуда вам известно, какой бумагой я пользуюсь, мне это безразлично. Но вы сидите здесь, пьете пиво, купленное на деньги, которые не так-то легко достаются моему отцу, и задаете глупые вопросы о какой-то проститутке… В чем дело, наконец? Что это значит?

— Разрешите, пожалуйста, взглянуть на ваш письменный стол.

— Нет у меня никакого дурацкого письменного стола! Я работаю за обыкновенным столом!

— Можно его посмотреть?

— Ну ладно, валяйте! — заорал Баннистер. — Поиграем в загадочность! Тоже мне, таинственный король детективов. Валяйте. Будьте как дома. Стол в другой комнате. Но если вы, черт побери, что-нибудь там перепутаете, я пожалуюсь комиссару.

Хейз прошел в другую комнату. На столе стояла машинка, рядом лежала стопка отпечатанных листов, пачка копирки и начатая пачка бумаги.

— У вас есть клей? — спросил Хейз.

— Конечно, нет. Зачем мне клей?

— Какие у вас планы на вечер, Баннистер?

— А вам зачем знать? — спросил Баннистер, расправив плечи и приняв высокомерную позу, — вылитый Наполеон в исподнем.

— Надо.

— А если я не скажу?

Хейз пожал плечами. Жест говорил сам за себя. Баннистер подумал и сказал:

— Хорошо. Я иду с матерью на балет.

— Куда?

— В Городской театр.

— Во сколько?

— Начало в полдевятого.

— Ваша мать живет в городе?

— Нет. Она живет на Песчаной Косе. Восточный Берег.

— Она хорошо обеспечена?

— Да, пожалуй.

— Ее можно назвать обеспеченной леди?

— Пожалуй.

— Леди?

— Да.

Хейз помедлил.

— Вы ладите с ней?

— С мамой? Конечно.

— Как она относится к вашей писательской деятельности?

— Она считает меня очень талантливым.

— Она одобряет то, что вы живете в бедном квартале?

— Ей больше хочется, чтобы я жил дома, но она уважает мои желания.

— Родители помогают вам, верно?

— Верно.

— И сколько вы от них получаете?

— Шестьдесят пять в неделю.

— Ваша мать никогда не была против этого?

— Чтобы помогать мне деньгами? Нет. С какой стати? Я тратил гораздо больше, когда жил дома.

— Кто купил билеты на балет?

— Мать.

— Где вы были сегодня утром часов в восемь, Баннистер?

— Здесь.

— Один?

— Да.

— Вас кто-нибудь видел?

— Я печатал, — сказал Баннистер, — спросите соседей. Только мертвый мог не услышать стука. А что? Что я такого натворил сегодня в восемь утра?

— Какие газеты вы читаете по воскресеньям?

— "График".

— А центральные газеты?

— Например?

— Например, «Нью-Йорк таймс».

— Да, я покупаю «Тайме».

— Каждое воскресенье?

— Да. Я каждую неделю просматриваю списки бестселлеров.

— Вы знаете, где находится здание участка?

— Вы имеете в виду полицейский участок?

— Да.

— Кажется, около парка?

— Кажется или точно?

— Точно. Но я не помню…

— Во сколько вы встречаетесь со своей матерью?

— В восемь.

— Сегодня в восемь вечера. У вас есть пистолет?

— Нет.

— Другое оружие?

— Нет.

— В последнее время у вас не было размолвок с матерью?

— Нет.

— С какой-нибудь другой женщиной?

— Нет.

— Как вы зовете свою мать?

— Мама.

— Еще?

— Мамочка.

— Больше никак?

— Иногда Кэрол. Это ее имя.

— Вы никогда не зовете ее Леди?

— Нет. Опять начинаете?

— Кого-нибудь вы зовете Леди?

— Нет.

— Как вы зовете свою хозяйку, ту стерву, которая грозилась позвать полицию, если вы будете печатать по ночам?

— Я зову ее миссис Нелсон. Еще я зову ее стервой.

— Она вам много досаждает?

— Только насчет машинки.

— Она вам нравится?

— Не очень.

— Вы ненавидите ее?

— Нет. По правде сказать, она для меня просто не существует.

— Баннистер…

— Да?

— Возможно, сегодня вечером вас будет сопровождать полицейский. Он будет с вами с того момента, как…

— Что это значит? В чем вы меня подозреваете?

— …как вы выйдете из квартиры и потом, когда встретитесь с матерью, и даже когда усядетесь в кресло. Я предупреждаю вас на тот случай, если…

— Мы что, черт возьми, в полицейском государстве?

— …если в вашей голове бродят опасные мысли. Вы понимаете меня, Баннистер?

— Нет, не понимаю. Моя самая опасная мысль состоит в том, что после спектакля я собираюсь угостить мать содовой с мороженым.

— Отлично, Баннистер. Продолжайте в том же духе.

— Ох, эти копы, — процедил Баннистер. — Если вы кончили, я хотел бы вернуться к работе.

— Я кончил. Извините, что отнял у вас время. И не забудьте. С вами будет полицейский.

— Идиотизм, — заключил Баннистер, сел за стол и начал печатать.

Хейз вышел из квартиры. Он проверил показания Баннистера у трех его соседей по площадке, двое из которых поклялись, что в восемь утра тот действительно стучал на своей дурацкой машинке. Более того, начал он в половине седьмого, и с тех пор стук не прекращался.

Хейз поблагодарил их и поехал обратно в участок.

12.23.

Хейз проголодался.

Глава 7

Мейер Мейер поднял жалюзи на зарешеченном окне, выходившем в сторону парка, и солнце залило стол, к которому детективы подсели, чтобы перекусить.

Карелла сидел против окна и со своего места видел часть улицы — густую зелень, которая волнами откатывалась от каменной ограды вглубь парка.

— А что, если это вовсе не какая-то конкретная леди? — сказал Мейер. — Что, если мы на ложном пути?

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Карелла, откусывая кусок бутерброда. Бутерброд был заказан в кулинарии Чарли за углом и не шел ни в какое сравнение с теми шедеврами, которые приготовляла жена Кареллы, Тедди.

— Мы исходили из того, что этот псих имеет в виду конкретную женщину, — объяснил Мейер. — Женщину по прозвищу Леди. Возможно, мы ошибаемся.

— Продолжай, — сказал Хейз.

— Совершенно несъедобный бутерброд, — вставил Карелла.

— С каждым разом они все хуже, — согласился Мейер. — Недавно открылось новое заведение, Стив. «Золотой котелок». Не видел? На Пятой, рядом с Калвер-авеню. Уиллис закусывал там, говорит, неплохо.

— А доставка у них налажена?

— Наверное. В нашем районе столько обжор, что это просто золотое дно.

— Так что там насчет Леди? — перевел разговор Хейз.

— Он хочет, чтобы я думал еще и в обеденный перерыв, — укоризненно произнес Мейер.

— Давайте-ка опустим жалюзи, — предложил Карелла.

— Зачем? Пусть в комнате будет солнце, — возразил Мейер.

— Мне что-то отсвечивает, — сказал Карелла.

— Так передвинь стул.

Карелла отодвинул стул чуть в сторону.

— Что же все-таки… — начал Хейз.

— Ну ладно, ладно, — сказал Мейер. — Ему больше всех надо. Он хочет пролезть в комиссары.

— И добьется своего, — заметил Карелла.

— Допустим, вы составляете такое письмо, — перешел, наконец, к делу Мейер. — Допустим, ищете нужные слова в «Нью-Йорк таймс». И, допустим, хотите написать так: «Сегодня в восемь вечера я собираюсь убить женщину. Попробуйте остановить меня». Я понятно излагаю?

— Понятно, — сказал Хейз.

— Так вот. Вы начинаете искать. Не можете найти слово «восемь». И импровизируете: вырезаете часть рекламы пива «Баллантайн» — вот вам и восьмерка. Не можете найти слов «Я собираюсь убить», но находите «Я убью» и довольствуетесь этим. Тогда почему то же самое не может случиться и с Леди?

— То есть?

— Вы хотите написать «женщину», прочитываете всю газету до последней строчки и не находите нужного слова. А просматривая книжный раздел, натыкаетесь на рекламу романа Конрада Рихтера. Почему бы и нет? — говорите вы себе. Женщина, леди — какая разница? И вырезаете «Леди». По случайности слово начинается с заглавной буквы, поскольку это название романа. Подобный пустяк вас не тревожит, коль скоро мысль выражена. Но этот пустяк может заставить полицейских гоняться за женщиной-призраком, за несуществующей Леди — с большой буквы.

— Если у этого парня хватило терпения вырезать и наклеить по отдельности каждую букву в слове «вечером», — возразил Карелла, — значит, он точно знал, что хотел сказать; не находя слова, он составлял его.

— Может, так, а может, и нет, — усомнился Хейз.

— Ну, со словом «вечера» большого выбора у него не было, — заметил Мейер.

— Он ведь мог написать просто «в 20.00», — сказал Карелла, — если следовать твоей теории. Но он хотел сказать «сегодня в восемь вечера» и вырезал для этого слова каждую букву в отдельности. Нет, Мейер, ты меня не убедил. — Он снова передвинул свой стул. — Все-таки в парке блестит какая-то штуковина.

— Пусть так, не спорю, — сказал Мейер. — Я только хочу сказать, что этот псих, возможно, собирается убить не какую-то определенную женщину, именуемую Леди, а вообще любую женщину.

Карелла задумался.

— Если так, — сказал Хейз, — у нас вообще не остается никаких зацепок. Любая женщина в городе может оказаться жертвой. Что же нам делать?

— Не знаю, — пожал плечами Мейер и отхлебнул кофе. — Не знаю.

— В армии, — медленно проговорил Карелла, — нас всегда предупреждали насчет…

Мейер повернулся к нему.

— А?

— Бинокль, — сказал Карелла. — Это бинокль.

— Какой еще бинокль?

— В парке, — объяснил он. — Отсвечивает. Это бинокль.

— Да, ладно, — сказал Мейер, не придав этому значения. — Но если он имел в виду женщину вообще, считайте, у нас нет шансов…

— Кому это понадобилось рассматривать участок в бинокль? — спросил Хейз с расстановкой.

Все вдруг замолчали.

— Ему видна наша комната? — спросил Хейз.

— Возможно, — ответил Карелла.

Они непроизвольно перешли на шепот, словно невидимый наблюдатель мог не только видеть их, но и слышать.

— Не двигайтесь, продолжайте разговаривать, — прошептал Хейз. — Я выйду через заднюю дверь.

— Я пойду с тобой, — сказал Карелла.

— Нет. Если он увидит, что выходят несколько человек, то может скрыться.

— Ты думаешь, — начал Мейер, — что это…

— Не знаю, — сказал Хейз, поднимаясь.

— Ты можешь сэкономить нам уйму времени, — прошептал Карелла. — Ни пуха тебе, Коттон.

* * *

Хейз оказался в аллее, как раз за зданием участка, куда выходили камеры для задержанных, расположенные на первом этаже. Он с грохотом закрыл за собой тяжелую стальную дверь и пошел по аллее. Что за черт — у него бешено колотилось сердце.

«Не спеши, — сказал он себе, — спешкой можно все испортить». Если птичка упорхнет, мы снова останемся ни с чем, снова придется искать Леди или еще того хуже — просто Женщину. Хорошенькое дело, найти Женщину в городе, наводненном женщинами всех возрастов и размеров. Так что не спеши. Спешить некуда. Сцапай его, а если сукин сын побежит, дай ему по мозгам или подстрели, но главное, действуй не спеша, спокойно и не спеша, как будто у тебя времени хоть отбавляй и надо допросить самого медлительного собеседника в Штатах".

Он пробежал по аллее и выскочил на улицу. По тротуару, задыхаясь от спертого воздуха, потоком шли люди. Чуть в стороне дети играли в лапту, подальше, в конце квартала, мальчишки открыли пожарный кран и плескались, одетые, в мощном фонтане воды, вырвавшемся на волю. Хейз обратил внимание, что некоторые из них в джинсах и полосатых футболках. Он свернул вправо, оставив позади играющих и пожарный кран.

Как быть честному полицейскому в такую жарищу, думал он. Разрешить детям осушать городской водопровод, подвергая опасности целый квартал в случае пожара? Или, раздобыв разводной ключ, закрыть кран и обречь ребят на томительное, нудное безделье, от которого они сколачивают уличные банды, затевают драки, возможно, более опасные, чем пожар? Как быть честному полицейскому? Встать на сторону хозяйки заведения или добропорядочного гражданина, который обманывает ее?

И почему полицейский должен терзаться философскими проблемами, недоумевал Хейз, не переставая, однако, терзать себя. Он бежал.

Он бежал, пот заливал глаза, и казалось, что он стоит на месте, а парк надвигается на него, и где-то в этом парке был человек с биноклем.

* * *

— Он еще там? — спросил Мейер.

— Да, — ответил Карелла.

— Господи, я боюсь пошевелиться. Как ты думаешь, он не напал на Хейза?

— Вряд ли.

— Во всем этом есть только один плюс.

— Какой же?

— От волнения бутерброд не кажется мне таким противным.

* * *

Скрестив ноги, человек сидел на огромном валуне и рассматривал в бинокль здание участка. Теперь за столом сидели только двое, они ели и разговаривали. Третий, большой и рыжеволосый, несколько минут назад встал и не торопясь вышел из комнаты. За стаканом воды или чашкой кофе? Интересно, разрешается им варить кофе в участке? Во всяком случае, на улицу он не выходил, значит, он где-то внутри.

Может, его вызвал капитан, лейтенант или еще какой-нибудь начальник? Может, капитан взбеленился из-за письма и требует, чтобы его люди действовали, а не набивали брюхо, посиживая за столом?

В какой-то мере их завтрак раздражал его. Он, конечно, понимал, что им нужно поесть — все должны есть, даже полицейские, — но разве они не приняли его письмо всерьез? Разве они не знают, что он собирается убить? Ведь это их работа — предотвращать убийства. Разве он не предупредил их? Не дал им карты в руки? Так какого же черта они рассиживают там, уплетают бутерброды и чешут языки? Разве за это платит им город?

От негодования он даже опустил бинокль.

Он вытер пот с верхней губы. Губа показалась какой-то чужой, набухшей. Проклиная жару, он достал из заднего кармана носовой платок.

* * *

— Пропал, — сказал Карелла.

— Что? Что?

— Блик пропал.

— Может, Хейз уже добежал?

— Нет, еще рано. Наверное, этот тип уходит. Проклятье, почему мы не…

— Есть! Блестит, Стив! Он еще там!

Карелла перевел дыхание. Руки его словно прилипли к поверхности стола. Он заставил себя поднять чашку и отхлебнуть кофе.

«Ну же, Коттон, — думал он, — шевелись!»

* * *

Хейз бежал по дорожкам парка, прикидывая, где может быть человек с биноклем. На него оборачивались. В любое время бегущий человек приковывает к себе внимание, а в такой жаркий день особенно. Все без исключения прохожие оглядывались посмотреть, кто за ним гонится, ожидая увидеть полицейского в полной форме и с оружием в руках.

Наверное, высокое место, решил Хейз. Если ему виден третий этаж участка, должно быть, это высокое место. Пригорок или большой камень, но что-то высокое и рядом с улицей, там ведь местность повышалась.

Вооружен ли он?

Если вечером у него намечено убийство, то не исключено, что оружие при нем. Непроизвольно Хейз потянулся к заднему карману брюк и ощутил успокаивающую тяжесть пистолета. Не достать ли его? Нет. В парке слишком людно. Может начаться паника. Кто-нибудь еще решит, что Хейз не в ладах с законом, и захочет геройски задержать удирающего преступника. Нет. Пусть уж лежит пока на месте.

Теперь он продирался сквозь кусты, чувствуя, что начался подъем. «Где-то высоко, — думал он. — Непременно высоко, иначе ему ничего не увидеть». Подъем стал круче, мягкая трава и земля уступили место почти отвесным обломкам скал. Где же? На каком камне сидит эта птичка? Здесь?

Он достал пистолет.

От подъема дыхание его стало прерывистым. На спине и под мышками выступили пятна пота, в ботинки набились мелкие камушки.

Он взобрался наверх. Там никого не было.

В отдалении виднелся участок.

А слева, на соседнем камне, скорчившись, прильнув к биноклю, сидел человек.

От неожиданности сердце у Хейза подскочило и заколотилось чуть ли не в горле.

* * *

— Ты что-нибудь видишь? — спросил Мейер.

— Ничего.

— Он еще там?

— Стекла блестят.

— Куда же провалился Хейз?

— Парк большой, — резонно заметил Карелла.

* * *

Человеку, сидевшему на камне, показалось, что из кустов донесся какой-то звук. Опустив бинокль, он медленно повернулся и, затаив дыхание, прислушался.

Он почувствовал нервный озноб. Его вдруг прошиб пот. Он отер липкие струйки, стекавшие по непривычно набухшей верхней губе.

Ошибки быть не могло, — раздавался звук шагов.

Он слушал.

Ребенок?

Влюбленные?

Или полицейский?

Бежать — требовало все его существо. Мысль стучала в висках, но его будто пригвоздило к камню. Попался, решил он.

Но так быстро? Так быстро? После всех приготовлений? Так быстро попасться?

Шаги приближались. Он заметил блеснувший на солнце металл. Черт, почему он не взял с собой пистолет? Почему не предусмотрел такую возможность? Глаза в панике скользнули по унылой поверхности валуна. На самом краю рос высокий куст. Прильнув к камню, с биноклем в правой руке, он отполз к кусту. Солнце высветило что-то яркое, на этот раз не металл. Рыжие волосы! Детектив, который встал из-за стола! Он затаил дыхание. Звук шагов оборвался. Согнутый в три погибели, он видел из-за куста рыжие волосы — больше ничего. Голова пропадала, снова появлялась. Полицейский продвигался вперед. Его путь лежал как раз мимо куста.

Человек с биноклем ждал. Рука, сжимавшая металл, вспотела. Теперь полицейский был у него как на ладони: с пистолетом в правой руке, он медленно приближался.

Человек терпеливо ждал. Может, его не заметят. Может, если он притаится за кустом, его не найдут. Нет, это глупо. Надо выпутаться. Выпутаться или попасться, а попадаться еще рано, ох как рано.

Занеся бинокль, словно палицу, он ждал.

* * *

Пробираясь через кусты, Хейз не слышал ни звука. Парк внезапно затих. Не щебетали больше птицы на деревьях. Звук приглушенных голосов, который, как жужжанье насекомых, только что висел в воздухе, плавал над дорожками, озером, деревьями, тоже внезапно смолк. И было только яркое солнце над головой, скалы, огромный куст слева и внезапная пугающая тишина.

Он почувствовал опасность, ощутил ее каждым нервом, пропитался ею до мозга костей. Так уже было в тот раз, когда его ударили ножом. Он навсегда запомнил неожиданно мелькнувшее лезвие, неуютный отблеск лампочки на металле, запоздалую отчаянную попытку дотянуться до заднего кармана, до пистолета. Он навсегда запомнил сильный удар, непривычное тепло над левым виском, хлынувшую на лицо кровь. Он уже не успевал вытащить пистолет — ему нанесли бы второй, смертельный удар, — и тогда он пустил в ход кулаки и молотил ими до тех пор, пока нож не стукнулся о пол коридора, пока нападавший не превратился в стонущий, подрагивающий мешок у стены, а он все бил, бил, пока не разбил в кровь костяшки пальцев.

Сегодня он вооружен. Сегодня он готов. И все же опасность щекотала корни волос, судорогой пробегала по позвоночнику.

Он осторожно шел вперед.

Удар пришелся по правой кисти.

Удар был сильный, железо будто ужалило кость. Рука разжалась, и пистолет звонко стукнулся о камень. Хейз быстро повернулся и, увидев, как человек поднял бинокль над головой, закрыл лицо руками. Бинокль опустился, в стеклах отразилось солнце, и они ослепительно сверкнули. Мгновение остановилось. Сразу предстало безумное, искаженное бешенством лицо, и тут же бинокль обрушился на его руки. Он почувствовал нестерпимо острую боль. Сцепив кулаки, он нанес удар и увидел, как бинокль снова поднимается и опускается, и теперь, он знал, удар придется в лицо. Он инстинктивно ухватился за бинокль.

Ладони столкнулись с металлом, он сжал пальцы и рванул бинокль что было сил. Бинокль остался у него в руках. На долю секунды человек замер с онемевшим от удивления лицом. Потом бросился бежать.

Хейз выронил бинокль.

Когда он подобрал пистолет, человек уже скрылся в кустах.

Он выстрелил в воздух раз, потом другой и бросился вслед за беглецом.

Услышав выстрелы, Карелла выскочил из-за стола, бросив только:

— Пошли, Мейер.

Они нашли Хейза сидящим на траве в парке. Он сказал, что упустил человека. Они осмотрели его руки. Кости были, кажется, целы. Он отвел их к камню, где подвергся нападению, и снова сказал:

— Я упустил его. Упустил этого подлеца.

— Может, еще и не упустил, — заметил Карелла. Расправив на ладони носовой платок, он поднял бинокль.

Глава 8

Сэм Гроссман определил, что бинокль выпущен фирмой «Питер-Вондигер». Судя по серийному номеру, он был изготовлен примерно в 1952 году. В то время фирма выпускала много военной продукции, но поскольку на внешней поверхности стекол противоотражательного покрытия не было, бинокль явно не предназначался для армии. Связавшись с фирмой по телефону, Сэм установил, что эта модель уже снята с производства, заменена новой и в продажу не поступает. Тем не менее, пока люди Сэма снимали с бинокля отпечатки пальцев, сам он взялся за составление его технической характеристики для работников участка. Сэм Гроссман отличался методичностью и считал, что для тех, кто расследует дело, важны мельчайшие, самые, казалось бы, незначительные подробности. Поэтому он не упустил ни одной детали.

На бинокле были найдены отпечатки двух людей. Одни, понятно, принадлежали Коттону Хейзу. Другие представляли собой четкие рисунки пальцев обеих рук — такие отпечатки можно было оставить, лишь используя бинокль по назначению, следовательно, они принадлежали нападавшему. Фотографии отпечатков были немедленно посланы по фототелеграфу в Бюро учета правонарушителей, а также в ФБР с просьбой срочно провести опознание.

Сэм Гроссман молил бога, чтобы пальцы, отпечатавшиеся на бинокле, уже наследили в прошлом хоть в каком-нибудь уголке Соединенных Штатов.

* * *

13.10. Лейтенант Бернс развернул на столе газету.

— Как вам это нравится, Хейз? — спросил он.

Пробежав страницу глазами, Хейз наткнулся на объявление:

Только в «Бриссон Руф»! Джей Леди Эстор — фортепьяно и вокал — в лучших традициях Леди Эстор!

С фотографии улыбалась молодая темноволосая женщина в облегающем вечернем платье.

— Я не знал, что она в городе, — произнес Хейз.

— Что-нибудь о ней слышали?

— Да. Она котируется достаточно высоко. Довольно своеобразная манера исполнения. Что-то в стиле Кола Портера, представляете примерно? Много у нее всякой белиберды, и песенки сомнительные, но в способностях ей не откажешь.

— Как ваша кисть?

— Отлично, — сказал Хейз.

— Думаете, следует заняться этой дамочкой?

— Конечно.

На столе зазвонил телефон. Бернс поднял трубку.

— Бернс, — сказал он и стал слушать. — Конечно, Дэйв, давай его сюда. — Он прикрыл рукой трубку. — Из лаборатории, — сообщил он Хейзу и, убрав руку, принялся ждать. — Привет, Сэм, что нового? — Бернс слушал, лишь время от времени вставляя «угу». Так прошло минут пять. Наконец, Бернс сказал: — Ну, спасибо, Сэм, — и повесил трубку.

— Что-нибудь есть?

— На бинокле нашли четкие отпечатки. Сэм уже послал фотографии в Вашингтон. Теперь остается уповать на бога. Вместе с биноклем Сэм посылает нам свой отчет. Бинокль образца пятьдесят второго года, модель снята с производства. Как только мы его получим, я отправлю Стива и Мейера по лавкам подержанных товаров. Ну, а что с этой Леди Эстор? Думаете, она и есть мишень?

Хейз пожал плечами.

— Надо проверить.

— Это вполне возможно, — сказал Бернс и, в свою очередь, пожал плечами. — А почему бы и нет? Личность она известная. Может быть, какому-то кретину не нравятся ее пошлые песенки. Что вы об этом думаете?

— Я думаю, стоит попытаться.

— Только быстро, — предупредил Бернс. — Чтобы никаких там песенок. Вполне возможно, что до восьми вечера нам предстоит еще не одна попытка. — Он взглянул на часы. — Черт возьми, время-то как летит, — пробормотал он.

* * *

Хейз позвонил в «Бриссон Руф», и ему ответили, что первое выступление Джей Эстор начинается в восемь вечера. Однако адрес ее менеджер наотрез отказался сообщить — даже детективу. Менеджер потребовал, чтобы Хейз назвал ему номер своего телефона. Хейз назвал, и менеджер тотчас перезвонил. Он был полностью удовлетворен разговором с дежурным сержантом, который соединил его с отделом сыска: теперь ясно, что с ним хочет говорить настоящий коп, а не какой-нибудь воздыхатель из толпы поклонников Леди Эстор. Он назвал Хейзу адрес, по которому Хейз тотчас же и отправился.

Хейза несколько удивило, что мисс Эстор живет не в отеле, где выступает, но, видимо, она считала, что работать и развлекаться нужно в разных местах. Квартира ее находилась в одном из фешенебельных районов в южной части Айсолы, в коричневом каменном доме. Хейз доехал туда за десять минут. Поставив машину у тротуара и поднявшись по ступенькам к входной двери, он вошел в маленький чистенький вестибюль. Пробежав глазами фамилии на почтовых ящиках, он не обнаружил Джей Эстор ни на одном из них. Пришлось выйти на улицу и на площадке перед дверью еще раз проверять адрес. Адрес был правильный. Тогда Хейз вернулся в вестибюль и позвонил управляющему. Раздался громкий звонок. Затем где-то открылась и закрылась дверь, послышались шаги, и, наконец, открылась занавешенная дверь, за портьерой.

— Что вам угодно? — спросил старик в домашних тапочках и выцветшем голубом халате.

— Я хотел бы видеть мисс Джей Эстор.

— Никакой мисс Эстор здесь нет, — отрезал старик.

— Я не поклонник и не газетчик, — объяснил Хейз. — Я из полиции. — Вытащив бумажник, он раскрыл его и показал жетон.

Старик внимательно рассмотрел его.

— Вы детектив?

— Да.

— У нее что, какие-нибудь неприятности?

— Все может быть, — неопределенно ответил Хейз. — Мне нужно с ней поговорить.

— Подождите минутку. — Старик прошаркал за портьеру. Хейз услышал, как тот набрал номер и начал говорить. Через минуту он вернулся.

— Она сказала, что вы можете подняться. Номер четыре-А. Эту дверь она использует для входа. Вообще-то, весь верхний этаж ее: четыре-А, четыре-В, четыре-С. Но для входа она использует только четыре-А, а остальные двери изнутри заставлены мебелью. Можете подняться.

Хейз поблагодарил и прошел мимо старика вглубь по коридору. Из коридора наверх вела устланная ковром лестница, с одной ее стороны тянулись резные перила. Стояла удушающая жара. Взбираясь наверх, Хейз думал о том, что Карелла и Мейер сейчас, должно быть, прочесывают лавки подержанных товаров. Обратится ли Бернс за помощью в другие участки? Или посчитает, что его парни смогут прочесать весь город сами? Нет, он, конечно, попросит подключить людей из других участков. Не может не попросить.

В медном прямоугольничке, привинченном к дверному косяку квартиры 4-А, торчала маленькая табличка. В табличку было вписано всего одно слово: Эстор.

Хейз нажал кнопку звонка.

Открыли так быстро, что оставалось предположить одно: Джей Эстор стояла под дверью.

— Вы детектив?

— Да.

— Входите.

Он вошел. Взглянув на Джей Эстор, он испытал по меньшей мере разочарование. На фотографии в газете она выглядела волнующей и соблазнительной, а облегающее платье подчеркивало изящные изгибы тела. Там, на фотографии, в глазах ее читался вызов, в многообещающей улыбке искрился порок. Здесь же не было и следа вызова или соблазна.

Джей Эстор вышла в шортах и легкой блузке. У нее была высокая красивая грудь, но чересчур мускулистые ноги теннисистки. Зубы, которые она обнажила в улыбке, были довольно крупные, и у Хейза невольно возникло сравнение с холеной кобылой. Впрочем, возможно, он судил слишком строго. Быть может, не попадись ему фотография в газете, он посчитал бы Леди Эстор привлекательной женщиной.

— У меня в гостиной кондиционер, — сказала она. — Пойдемте туда, а эту дверь закроем.

Комната, куда они вошли, была обставлена весьма элегантно. Закрыв за Хейзом дверь, Джей Эстор облегченно вздохнула.

— Ну вот. Здесь куда лучше. Эта жара становится совершенно невыносимой. Я вернулась из турне по Южной Америке всего две недели назад, и можете мне поверить, там не было так жарко. Итак, чем я могу быть вам полезной?

— Сегодня утром мы получили одно письмо, — начал Хейз.

— Вот как? О чем же? — Джей Эстор подошла к бару, который вытянулся вдоль длинной стены. — Вы что-нибудь выпьете? Джин? «Том Коллинз»?

— Спасибо, ничего.

На лице ее мелькнуло легкое удивление. Она невозмутимо принялась готовить себе джин с тоником.

— В письме говорится: «Сегодня в восемь вечера я убью Леди. Ваши действия?»

— Миленькое письмецо. — Она скорчила мину и выжала в бокал лимон.

— Кажется, оно вас не очень впечатлило, — заметил Хейз.

— А что, должно впечатлить?

— Но ведь вы известны как Леди, разве нет?

— Ах, вот что! Вот что! — воскликнула она. — Ну, конечно. Леди. «Сегодня вечером я убью Леди…» Понятно. Да. Да.

— И что же?

— Псих.

— Возможно. Вам никто не угрожал — по телефону или письменно?

— В последнее время?

— Да.

— Нет, в последнее время все тихо. А вообще-то угрожают время от времени. Типы вроде Джека Потрошителя. Они называют меня бесстыжей. Говорят, что убьют меня и смоют мирскую грязь кровью ягненка. И тому подобный бред. Чокнутые. Психи. — Она с улыбкой обернулась. — Тем не менее я еще жива.

— Вы, мисс Эстор, по-моему, слишком легко к этому относитесь.

— Называйте меня просто Джей, — предложила она. — Да, слишком легко. Если я буду всерьез принимать каждого чокнутого, которому вздумалось писать или звонить, я быстро чокнусь сама. Реагировать на это — только нервы себе портить.

— И все-таки не исключено, что речь в письме идет именно о вас.

— Так что же теперь делать?

— Прежде всего, если вы не возражаете, мы хотели бы на сегодня обеспечить вас охраной.

— На весь вечер? — спросила Джейн, кокетливо подняв брови, и на какое-то мгновение ее лицо стало соблазнительным и кокетливым, что так отчетливо получалось на фотографии.

— Ну, с момента вашего выхода из этого дома и до конца выступления.

— Последнее выступление у меня в два. Вашему копу придется несладко. Или этим копом будете вы?

— Нет, не я, — ответил Хейз.

— Не везет мне, — откликнулась Джейн, потягивая коктейль.

— Ваше первое выступление начинается в восемь, верно?

— Верно.

— В письме говорится…

— Это может быть совпадением.

— Да, может. В котором часу вы отправляетесь в «Бриссон»?

— Около семи.

— Вас будет сопровождать полицейский.

— Красивый ирландец, я надеюсь.

— Таких у нас хватает, — улыбнулся Хейз. — А пока расскажите-ка мне, не случилось ли за последнее время чего-нибудь такого, что могло бы…

— …заставить кого-то поторопить меня на тот свет? — Джей на минуту сосредоточилась. — Нет, — уверенно сказала она.

— Совсем ничего? Какая-нибудь ссора? Спор по контракту? Обиженный оркестрант? Хоть что-нибудь?

— Нет, — задумчиво произнесла она. — Со мной очень легко ладить. Это вам скажет любой, кто со мной работает. Сговорчивая леди. — Она усмехнулась. — Звучит несколько двусмысленно, я совсем не то хотела сказать.

— Вы говорили об угрозах по телефону и в письмах. Когда в последний раз было что-нибудь подобное?

— О-о, еще до моего отъезда в Южную Америку. Уже целая вечность прошла. А вернулась я всего две недели назад. Вряд ли эти чокнутые успели пронюхать, что я вернулась. Когда они услышат мой новый диск, наверняка снова начнут пускать свои ядовитые стрелы. А вы, кстати, его слышали? — Она покачала головой. — Конечно нет, откуда же. Ведь он еще не вышел.

Она подошла к стоящей у стены стереоустановке, открыла один из ее шкафчиков и вытащила с верхней полки пластинку. На конверте обнаженная Леди Эстор мчалась верхом на белой лошади. Длинные черные волосы были распущены и падали на грудь, закрывая ее. Глаза блестели тем же загадочным, озорным и манящим огнем, что и на фотографии в газете. Диск назывался «Любимый конек Эстор».

— Это сборник ковбойских песен, — объяснила Джей. — Только слова подработаны, теперь стало чуть позадорнее. Хотите немножко послушать?

— Да я…

— Всего одна минутка, — сказала Джей, подходя к проигрывателю и ставя пластинку на вертушку. — Считайте, что попали на закрытое прослушивание. Вы будете единственный детектив в городе, который сможет этим похвастать.

— Я только хотел…

— Садитесь, — приказала Джей, и пластинка заиграла.

Сначала зазвучали традиционные аккорды старомодной ковбойской гитары, затем из динамика поплыл вкрадчивый, волнующий голос Джей Эстор.

Душа моя рвется в трущобы, домой.

Там птиц не услышишь ты клич озорной,

И «травку» тебе там предложит любой.

Полно там подонков, убийц и бродяг,

Торчат самопалы из-под рубах,

И музыка пуль барабанит в ушах…

С точки зрения Хейза, забавного в песне было мало. Он слишком хорошо знал воспеваемую действительность, поэтому пародия на нее не казалась ему смешной. «Домой, на просторы» сменила пародия на «Глубоко в сердце Техаса».

— Тут я немного переборщила, — призналась Джей. — Полно всяких туманных намеков. Публике это скорее всего не понравится, но мне наплевать. Мораль — штука занятная, вам не кажется?

— Что вы имеете в виду?

— Еще давным-давно я пришла к выводу, что мораль — дело сугубо личное. Дохлый номер, если артист пытается примирить свои моральные принципы с моралью толпы. Потому что примирить их невозможно. Мораль есть мораль, у меня она своя, а у других — своя. Есть вещи, которые я воспринимаю совершенно спокойно, а у какой-нибудь канзасской домохозяйки от них волосы дыбом встают. И артист запросто может угодить в эту ловушку.

— В какую ловушку?

— Артисты — по крайней мере, те, что связаны с шоу-бизнесом, — живут в больших городах. Приходится жить: ведь работа-то твоя здесь. Так вот, городская мораль очень здорово отличается от морали захолустья. И то, что подойдет городскому прохвосту, никак не устроит фермера, который косит пшеницу или молотит, бог знает, что он там с ней делает. А будешь стараться всем угодить — сам чокнешься. Поэтому я стараюсь угодить себе. А если есть вкус, то и с моралью как-нибудь уладится.

— Ну и у вас улаживается?

— Когда как. Я же говорю: то, что кажется простым и естественным мне, фермер воспринимает совсем иначе.

— Например? — невинно спросил Хейз.

— Например? Вы бы хотели переспать со мной?

— Хотел бы, — без раздумья ответил Хейз.

— Тогда пошли. — Она поставила бокал на стол.

— Прямо сейчас?

— А что? Сейчас, потом — какая разница?

Хейз почувствовал, что ответ его будет донельзя смехотворным, но что еще он мог ответить?

— Сейчас у меня нет времени, — сказал он.

— Из-за этого писаки?

— Из-за этого писаки.

— Вы можете упустить редчайшую возможность.

— Обстоятельства выше нас, — пожал плечами Хейз.

— Мораль — это всего лишь вопрос средств и возможностей, — сказала Джей.

— Как и убийство, — ответил Хейз.

— Хотите строить из себя чистюлю — дело ваше. Просто я хочу сказать, что сейчас у меня есть желание поразвлечься с вами, а завтра от него может и след простыть. От него может не остаться следа даже через десять минут.

— Ну вот, теперь вы все испортили.

Джей вопросительно подняла бровь.

— Я уж было возомнил о себе. А это, оказывается, всего лишь минутная прихоть.

— Что вы от меня хотите? Чтобы я вас раздела и изнасиловала?

— Нет, — сказал Хейз, поднимаясь. — Давайте отложим рейс из-за нелетной погоды.

— Погода, между прочим, летная.

— Вдруг еще испортится.

— Да? Есть хорошая старая поговорка: «Молния в одно и то же место два раза не ударяет».

— Вы знаете, — сказал Хейз, — я сейчас, кажется, пойду и застрелюсь.

Джей улыбнулась.

— Вам не кажется, что вы слишком самоуверенны?

— Неужели?

Какое-то мгновение они пристально смотрели друг на друга. В ее лице не было чувственности, не было и гнева оскорбленной женщины, только грустное одиночество маленькой девочки, живущей в огромной квартире на верхнем этаже с кондиционером в гостиной. Леди Эстор пожала плечами.

— Ну, черт с вами, можете когда-нибудь позвонить. Вдруг прихоть вернется.

— Ждите нашего полицейского, — ответил Хейз.

— Подожду. Он может перебежать вам дорогу.

Хейз с философским видом пожал плечами.

— Везет же некоторым, — сказал он и вышел из комнаты.

Глава 9

Кому везет, а кому и нет. В этот знойный день Стив Карелла и Мейер Мейер безусловно относились к последним.

Часы показывали без двадцати два, и дома накалились до такой степени, что, казалось, вот-вот станут вишневыми, тротуары горели, люди усыхали, автомобильные шины таяли, и всем, не только любителям научной фантастики, стало ясно, что Землю каким-то непостижимым образом занесло слишком близко к Солнцу. Еще немного — и она запылает огромным костром. Это был последний день, Ричард Матесон накликал-таки беду: земной цивилизации суждено было погибнуть в разжиженной лаве.

Словом, стояла чудовищная жара.

Мейера Мейера можно было выжимать. Он потел даже зимой, почему, этого никто объяснить не мог. Возможно, просто нервная реакция, считал он. Во всяком случае, пот выделял всегда. Сегодня же Мейер просто тонул в нем. Детективы таскались по замызганной Крайтон-авеню от одной лавки подержанных товаров к другой, от одной открытой двери к другой, и Мейер думал, что вот сейчас он умрет, причем самым недостойным бравого полицейского образом. Он умрет от теплового удара, и в газетах в отделе извещений о смерти напишут просто «Коп хлопнулся». А если заголовок об этом событии появится где-нибудь в «Верайети», тогда это может быть: «Потный коп сыграл в гроб».

— Как тебе нравится заголовок в «Верайети» насчет моей смерти от теплового удара? — спросил он Кареллу, когда они входили в очередную лавку. — «Потный коп сыграл в гроб».

— Звучит, — одобрил Карелла. — А насчет моей хочешь послушать?

— Где? В «Верайети»?

— Конечно.

— Ну, давай.

— Потный итальяшка-коп в полдень сыграл в гроб.

— Да ты, я смотрю, парень с предрассудками, — расхохотался Мейер.

Они приблизились к клетушке хозяина лавки, и тот поднял голову.

— Слушаю вас, джентльмены, — затараторил он. — Чем могу быть полезен?

— Мы из полиции, — заявил Карелла. Он бухнул бинокль на прилавок. — Узнаете?

Хозяин лавки осмотрел бинокль.

— Отличный бинокль, — сказал он. — «Питер-Вондигер». Он, что же, улика по какому-то делу?

— Именно.

— И им пользовался преступник?

— Пользовался.

— М-м, — промычал хозяин.

— Вы его узнаете?

— Вообще-то мы продаем много полевых биноклей. Когда они у нас есть.

— А этот продавали?

— Вряд ли. «Питера-Вондигера» у меня не было с января. У вас с восьмикратным увеличением, а у меня был с шестикратным. И стекла ваши лучше.

— Значит, вы этот бинокль не продавали?

— Нет, не продавал. Он краденый?

— Таких сведений у нас нет.

— Извините, ничем не могу помочь.

— Ничего, — кивнул Карелла. — Спасибо.

Они снова вышли на пылающий тротуар.

— Сколько еще наших брошено на поиски? — поинтересовался Мейер.

— Пит попросил выделить по два человека от каждого участка. Может, они на что-нибудь наткнутся.

— Я уже устал. Как думаешь, это чертово письмо — липа?

— Не знаю. Даже если и липа, этого мерзавца надо засадить под замок.

— Это точно, — воодушевился Мейер, проявив необычный для такой жары энтузиазм.

— Может, что-то дадут отпечатки пальцев, — предположил Карелла.

— Может, — согласился Мейер. — А может, пойдет дождь.

— Может.

Они вошли в следующую лавку. За прилавком стояли двое. Завидев Мейера и Кареллу, они расплылись в улыбке.

— Добрый день, — произнес один, улыбаясь.

— Чудесная погода, — произнес второй, улыбаясь.

— Джейсон Блум, — представился первый.

— Джейкоб Блум, — эхом отозвался второй.

— Здравствуйте, — ответил Карелла. — Мы детективы Мейер и Карелла из восемьдесят седьмого участка.

— Рады познакомиться, джентльмены, — поклонился Джейсон.

— Добро пожаловать к нам, — пригласил Джейкоб.

— Мы ищем владельца этого бинокля, — Карелла положил бинокль на прилавок. — Узнаете его?

— "Питер-Вондигер", — объявил Джейсон.

— Прекрасный бинокль, — похвалил Джейкоб.

— Исключительный.

— Великолепный.

Карелла безжалостно прервал эту хвалебную песнь.

— Вы его узнаете?

— "Питер-Вондигер", — протянул Джейсон. — Уж не тот ли…

— Именно, — подтвердил Джейкоб.

— Тот человек с…

И братья одновременно захохотали. Карелла и Мейер выжидающе смотрели на них, но не было никаких признаков, что смех идет на убыль. Наоборот, он стремился к апогею, к истерии, достигал высот ураганного веселья и безудержной радости. Детективы ждали. Наконец смех утих.

— Ох, боже мой, — еле вымолвил Джейсон.

— Они еще спрашивают, помним ли мы этот бинокль, — отозвался Джейкоб.

— Помним ли мы?

— Ох, боже мой, — квакнул Джейкоб.

— Так помните вы или нет? — спросил Карелла. Ему было нестерпимо жарко.

Джейсон мгновенно посерьезнел.

— Это тот самый бинокль, Джейкоб? — спросил он.

— Разумеется, — ответил Джейкоб.

— А ты уверен?

— Помнишь царапину сбоку? Так вот она, эта царапина. Помнишь, он еще на нее обратил внимание? Мы из-за этой царапины скинули ему доллар с четвертью. А он-то всю дорогу… — и Джейкоб снова захохотал.

Мейер взглянул на Кареллу. Карелла взглянул на Мейера. Надо полагать, температура воздуха в лавке оказалась для братьев чересчур высокой.

Карелла покашлял. Смех снова затих.

— Вы этот бинокль кому-то продали? — спросил Карелла.

— Да, — сказал Джейсон.

— Безусловно, — подтвердил Джейкоб.

— Кому?

— Человеку с леденцом! — выкрикнул Джейсон и тут же задохнулся в новом приступе истерического смеха.

— Человеку с леденцом! — в унисон повторил Джейкоб, не в состоянии сдержать рвущийся из горла смех.

— У этого человека был леденец? — спросил Карелла, сохраняя на лице каменное выражение.

— Да, да! Ох, боже мой!

— Он сосал его все время, пока мы препирались насчет… насчет…

— Бинокля, — докончил за него Джейсон. — Ох, боже мой! Ох, господи, боже мой! Сколько мы еще смеялись, когда он вышел от нас! Ты помнишь, Джейкоб?

— Еще бы, разве можно такое забыть? Красный леденец! А с каким наслаждением он его сосал! Да ни один ребенок в мире так не наслаждался леденцом! Это было прекрасно! Прекрасно!

— Великолепно! — просиял Джейсон.

— Фантастически…

— Как его звали? — спросил Карелла.

— Кого? — спросил Джейсон, пытаясь успокоиться.

— Человека с леденцом.

— А-а, его, как его звали, Джейкоб?

— Не знаю, Джейсон.

Карелла взглянул на Мейера. Мейер взглянул на Кареллу.

— А счет разве у нас не остался, Джейкоб?

— Разумеется, Джейсон.

— Когда он был у нас?

— Думаю, недели две назад.

— В пятницу?

— Нет, в субботу. Или… нет, все-таки в пятницу.

— Когда это было? Какого числа?

— Не помню. Где у нас календарь?

Братья бросились к висевшему на стене календарю.

— Вот, — указал Джейкоб.

— Правильно, — согласился Джейсон.

— Пятница.

— Двенадцатое июля.

— Проверьте, пожалуйста, свои счета, — попросил Карелла.

— Разумеется.

— Конечно, конечно.

И братья удалились в комнату за прилавком.

— Очень мило, — сказал Мейер.

— Что?

— Братская любовь.

В ответ Карелла хмыкнул.

Братья вернулись, держа в руках желтую бумажку — копию счета.

— Он самый, — объявил Джейсон.

— Двенадцатое июля, как мы и думали.

— Так как его зовут? — спросил Карелла.

— Эм Самалсон, — прочитал Джейсон.

— А имя полностью?

— Только первая буква, — огорченно произнес Джейсон.

— Мы всегда записываем только первую букву, — вступился за брата Джейкоб.

— А адрес есть? — спросил Мейер.

— Ты можешь это прочитать? — спросил у брата Джейсон, указывая на каракули в строке «адрес».

— Это же твой почерк.

— Нет, нет, это писал ты, — упорствовал Джейсон.

— Нет, ты, — не уступал Джейкоб. — Посмотри, как перечеркнуто t. Это явно твой почерк.

— Ну, может быть, может быть. Что же там написано?

— Вот это t, уж точно, — ткнул пальцем Джейкоб.

— Да, да. А-а, так это Камз Пойнт! Ну, конечно! Камз Пойнт!

— А адрес какой?

— 31–63, Джефферсон-стрит, Камз Пойнт, — прочитал Джейсон, испытывая при этом счастье завершившего работу дешифровальщика.

Мейер переписал адрес.

— Леденец! — воскликнул вдруг Джейсон.

— Ох, боже мой! — подхватил Джейкоб.

— Большое вам спасибо за… — начал было Карелла, но братья уже грохотали громче любого оркестра, поэтому оба детектива вышли из лавки не попрощавшись.

— Камз Пойнт, — произнес Карелла. — Это же у черта на рогах, другой конец города.

— Да, где-то там, — подтвердил Мейер.

— Давай вернемся в отдел. Может, Пит передаст это дело ребятам из того участка.

— Давай, — согласился Мейер. Они подошли к машине. — Хочешь за руль?

— Все равно. Ты устал?

— Нет. Просто подумал, может, ты хочешь повести машину.

— Ладно, — сказал Карелла. Они сели в машину.

— Как думаешь, по отпечаткам они уже что-нибудь прислали?

— Надеюсь. Тогда, может, и в Камз Пойнт звонить не придется.

Мейер хмыкнул.

Машина тронулась с места. Они помолчали, потом Мейер сказал:

— Стив, сегодня печет, как на сковородке.

* * *

Когда Карелла и Мейер вернулись в отдел, сведения из Бюро учета правонарушителей и из ФБР уже были получены. Обе службы сообщили, что отпечатки пальцев, обнаруженные на бинокле, в их объемистых картотеках не значатся.

Карелла и Мейер знакомились с полученными сведениями, когда в комнату вошел Хейз.

— Что-нибудь удалось откопать? — спросил он.

— Ни черта, — ответил Карелла. — Зато мы узнали имя парня, который купил бинокль. Хоть какой-то проблеск.

— Пит хочет его взять?

— Он еще об этом не знает.

— Как его зовут?

— Эм Самалсон.

— Давайте по-быстрому доложите Питу, — посоветовал Хейз. — Парня, что меня долбанул, я запомнил хорошо. Если он и есть Самалсон, я сразу его узнаю.

— А если тебя подведет память, можно сравнить отпечатки, — сказал Карелла. Помолчав, он спросил: — А как успехи с Леди Эстор?

Хейз подмигнул, но ничего не ответил.

Вздохнув, Карелла поднялся и пошел к двери Бернса.

* * *

Из полицейских участков в Камз Пойнте ближе всех к дому М. Самалсона находился сто второй. Бернс позвонил тамошним детективам и попросил как можно быстрее задержать Самалсона и доставить его в восемьдесят седьмой участок.

В два часа в отдел привели новую партию мальчишек в джинсах и полосатых футболках. Из комнаты дежурного вызвали Дэйва Мерчисона. Оглядев мальчишек, он остановился перед одним из них и сказал:

— Это он.

Бернс подошел к мальчику.

— Это ты принес письмо сегодня утром? — спросил он.

— Нет, — ответил мальчик.

— Это он, — повторил Мерчисон.

— Как тебя зовут, сынок? — спросил Бернс.

— Фрэнк Аннучи.

— Это ты принес письмо сегодня утром?

— Нет, — ответил мальчишка.

— Ты входил сегодня утром в это здание и спрашивал дежурного сержанта?

— Нет, — ответил мальчишка.

— Ты передавал письмо этому человеку? — Бернс указал на Мерчисона.

— Нет, — ответил мальчишка.

— Врет, — уверенно заявил Мерчисон. — Это он.

— Ну же, Фрэнки, — мягко произнес Бернс. — Ведь ты принес сюда письмо, разве нет?

— Нет.

Большие голубые глаза мальчика были полны страха, страха перед законом, прочно укоренившегося в сознании каждого живущего в этом квартале.

— Тебе нечего бояться, сынок, — попытался успокоить его Бернс. — Мы хотим найти человека, который дал тебе это письмо. Это ведь ты принес его сюда, правда?

— Нет, — ответил мальчишка.

Терпение Бернса явно подходило к концу, и он повернулся к другим детективам. Ему на помощь пришел Хейз.

— Тебе ничто не угрожает, Фрэнки. Мы просто ищем человека, который дал тебе это письмо, понимаешь? Скажи, где ты первый раз с ним встретился?

— Я ни с кем не встречался, — ответил мальчишка.

— Мейер, остальные дети нам не нужны, отпустите их, — приказал Бернс.

Мейер начал выпихивать всю ораву за дверь. Когда Фрэнки понял, что остается один, глаза его стали еще больше.

— Ну, так что же, Фрэнки? — спросил Карелла. Он машинально шагнул вперед и вступил в круг, смыкавшийся вокруг мальчишки. Мейер вернулся и тоже встал вместе с Бернсом, Хейзом и Кареллой. Сцена выглядела довольно забавно. Комизм ситуации дошел до всех детективов одновременно. Они совершенно машинально избрали такое построение для интенсивного перекрестного допроса, готовые выпустить в окруженную жертву очереди вопросов, только на сей раз их жертвой был всего лишь десятилетний мальчишка, и они чувствовали себя какими-то уличными хулиганами. И все же этот мальчуган мог дать им ниточку к человеку, которого они искали, ниточку, возможно, куда более полезную, чем мифическое пока что имя М. Самалсон. Они не хотели открывать огонь сами и словно ждали, когда командир даст сигнал к атаке.

Бернс выстрелил первым.

— Итак, Фрэнки, мы зададим тебе несколько вопросов, — начал он мягко, — и хотим, чтобы ты на них ответил. Хорошо?

— Хорошо.

— Кто дал тебе это письмо?

— Никто.

— Это был мужчина?

— Не знаю.

— Женщина? — спросил Хейз.

— Не знаю.

— Ты знаешь, что написано в письме? — спросил Карелла.

— Нет.

— Ты открывал его? — спросил Мейер.

— Нет.

— Но письмо все-таки было?

— Нет.

— Ты ведь приносил письмо?

— Нет.

— Ты нас обманываешь, да?

— Нет.

— Где ты встретился с этим человеком?

— Я ни с кем не встречался.

— Возле парка?

— Нет.

— Возле кондитерской?

— Нет.

— В переулке?

— Нет.

— Он был в машине?

— Нет.

— Но человек все-таки был?

— Не знаю.

— Мужчина или женщина?

— Не знаю.

— В письме написано, что сегодня вечером он хочет кого-то убить. Ты знаешь об этом?

— Нет.

— Ты хочешь, чтобы этот человек, мужчина это или женщина, кого-то убил?

— Нет.

— А вот он хочет кого-то убить. Так написано в письме. Он хочет убить какую-то леди.

— Этой леди может быть твоя мама. Фрэнки.

— Ты хочешь, чтобы этот человек убил твою маму?

— Нет.

— Тогда скажи нам, кто он. Мы хотим ему помешать.

— Не знаю я, кто он! — вдруг взорвался Фрэнки.

— Ты что, раньше его не видел?

Фрэнки начал плакать.

— Нет, — просопел он. — Никогда.

— Расскажи, Фрэнки, как все получилось, — произнес Карелла, протягивая мальчику платок.

Фрэнки потер платком глаза, потом высморкался.

— Он просто подошел ко мне, и все, — сказал он. — Я не знал, что он хочет кого-то убить, клянусь богом!

— Мы знаем, Фрэнки, что ты не знал. Он был на машине?

— На машине.

— Какой марки?

— Не знаю.

— А цвет?

— Голубой.

— С откидным верхом?

— Нет.

— Значит, седан?

— Что такое седан?

— С твердой крышей.

— Да.

— А номер не заметил?

— Нет.

— И как все получилось, Фрэнки?

— Он из машины позвал меня. Мне мама говорила, чтобы я никогда не садился в машины к незнакомым людям, но он-то меня в машину и не звал. Он просто спросил, не хочу ли я заработать пять зелененьких.

— И что ты ответил?

— Я спросил как.

— Продолжай, Фрэнки, — подбодрил Бернс.

— Он сказал, что я должен отнести письмо в полицейский участок за углом.

— На какой это было улице, Фрэнки?

— На Седьмой. Как раз за углом.

— Хорошо. Продолжай.

— Он сказал, что я должен войти, спросить дежурного сержанта, передать ему письмо и уйти.

— Пять долларов он тебе дал сразу или потом?

— Сразу, — сказал Фрэнки. — Вместе с письмом.

— Они еще при тебе? — спросил Бернс.

— Кое-что я уже истратил.

— Банкнота нам бы все равно ничего не дала, — заметил Мейер.

— Конечно, — кивнул Бернс. — Ты хорошо его запомнил, Фрэнки?

— Очень хорошо.

— Описать его можешь?

— Ну, у него были короткие волосы.

— Очень короткие?

— Да.

— А глаза какого цвета?

— Вроде бы голубого. Светлые — это уж точно.

— Никаких шрамов не заметил?

— Нет.

— Усы?

— Нет.

— Во что он был одет?

— В желтую спортивную рубашку, — сказал Фрэнки.

— Он самый, — вмешался Хейз. — Тот, с которым я сцепился в парке.

— Мне нужен полицейский художник, — заявил Бернс. — Мейер, займитесь этим. Если вариант с Самалсоном лопнет, разошлем рисунок по всем участкам. — Он круто повернулся. В его кабинете звонил телефон.

— Одну секунду, Фрэнки, — бросил он, прошел к себе в кабинет и поднял трубку. Вернувшись, он сказал: — Звонили из сто второго. Они были у Самалсона дома. Там его нет. Его домовладелица сказала, что он работает в Айсоле.

— Где именно? — спросил Карелла.

— В нескольких кварталах отсюда. Магазин самообслуживания «Бивер Бразерс». Знаете, где это?

— Считайте, что я уже там, — крикнул Карелла, выходя из комнаты.

Мейер Мейер говорил в это время по телефону:

— Звонят из восемьдесят седьмого участка. Лейтенант Бернс просит срочно прислать сюда художника.

Едва Коттон Хейз взглянул на человека, которого привел в отдел Карелла, он сразу понял: в парке на него напал кто-то другой.

Мартин Самалсон был худой высокий человек в белом фартуке, какие носят продавцы из магазинов самообслуживания. Фартук, казалось, еще больше подчеркивал его худобу. Волосы были светлые, волнистые и длинные. Глаза — карие.

— Ну что, Коттон? — спросил Бернс.

— Не он, — ответил Хейз.

— Этот человек дал тебе письмо, Фрэнки?

— Нет.

— Какое письмо? — удивился Самалсон, вытирая руки о фартук.

Бернс взял лежавший на столе Кареллы бинокль.

— Это ваш? — спросил он.

Самалсон был поражен.

— Ух ты! Ну и дела! Где же вы его нашли?

— А где вы его потеряли? — спросил Бернс.

Внезапно до Самалсона дошел смысл происходящего.

— Эге, минуточку, минуточку! Я потерял этот бинокль в прошлое воскресенье. Не знаю, зачем вы меня сюда притащили, но, если это связано с биноклем, можете обо мне забыть: Я тут ни при чем — и баста! — Он рубанул ладонью воздух, начисто отмежевываясь от этого дела.

— Когда вы его купили? — спросил Бернс.

— Пару недель назад, в лавке на Крайтоне. Можете проверить.

— Уже проверили, — успокоил его Бернс. — Знаем про ваш леденец.

— А-а?

— Когда вы туда пришли, вы сосали леденец.

— Ах, это. — Самалсон чуть смешался. — У меня болело горло. А когда болит горло, нужно, чтобы рот был всегда влажный. Вот я и сосал леденец. Законом это не запрещается.

— И этот бинокль был у вас до прошлого воскресенья, так? А в воскресенье, как вы утверждаете, вы его потеряли?

— Именно так.

— Уверены, что вы не одолжили его кому-нибудь?

— Абсолютно. В то воскресенье я ездил кататься на пароходе. Тогда, должно быть, и потерял. А что этот чертов бинокль успел натворить с тех пор, я не знаю и знать не хочу. После того воскресенья я за него не отвечаю, это уж точно!

— Уймитесь, Самалсон, — предупредил Хейз.

— Пусть ваша задница уймется! Притащили в полицейский участок…

— Уймитесь, я вам сказал! — повторил Хейз.

Взглянув на него, Самалсон тотчас же притих.

— На каком пароходе вы катались в то воскресенье? — спросил Хейз. В голосе его и на лице все еще сохранялась угроза.

— На «Александре», — обиженно произнес Самалсон.

— Куда он направлялся?

— Вверх по Ривер-Харб. В сторону Пейсли-Маунтин.

— И когда вы потеряли бинокль?

— Наверное, на обратном пути. Во время пикника он был еще при мне.

— Вы считаете, что потеряли его на пароходе?

— Возможно. Точно не знаю.

— А потом вы где-нибудь были?

— То есть?

— Когда пароход причалил.

— А-а, да. Я же был с девушкой. Причал как раз недалеко отсюда, вы же знаете. На Двадцать пятой Северной. У меня там стояла машина, и мы поехали в бар около нашего магазина. Я туда частенько заглядываю по пути с работы. Сейчас я там свой человек. Вот я и поехал туда, не хотелось крутиться по городу в поисках уютного местечка.

— Как называется этот бар?

— "Паб".

— И где он находится?

— Это на Тринадцатой Северной, Пит, — подсказал Карелла.

— Я знаю это место. Для нашего района там вполне прилично.

— Да, вполне приличный бар, — согласился Самалсон. — Мы там немножко посидели и поехали кататься.

— Вы машину где-нибудь ставили?

— Ставил.

— Где?

— Около ее дома в Риверхеде.

— Может быть, вы тогда потеряли бинокль?

— Возможно, конечно. Но я все-таки думаю, что на пароходе.

— А может быть, вы потеряли его в баре?

— Может, и в баре. Но скорее всего на пароходе.

— Идите сюда, Стив, — позвал Бернс, и они вдвоем отошли к двери в кабинет Бернса. Бернс зашептал: — Что вы об этом думаете? Подержим его?

— За что?

— Черт меня знает, за что! Может быть, он соучастник. Эта история с биноклем шита белыми нитками.

— Не думаю. Пит, чтобы они работали на пару. Скорее всего, наш убийца — одиночка.

— Все равно, убийца может его знать. Возьмет да и дунет после убийства к этому парню домой. Нужно послать за ним хвоста. Вон О'Брайен мается за своим столом без дела. Пошлите его.

Бернс снова подошел к Самалсону. Карелла прошел в другой конец комнаты, где О'Брайен печатал какой-то отчет, и стал ему что-то шептать. О'Брайен кивнул головой.

— Вы свободны, Самалсон, — сказал Бернс. — Только не уезжайте из города. Вы нам можете еще понадобиться.

— Если вы не возражаете, я хотел бы узнать, какого черта меня сюда притащили? — поинтересовался Самалсон.

— Увы, возражаем, — сказал Бернс.

— С ума сойти! — вскипел Самалсон. — Ну и полиция в нашем милом городке! Бинокль хоть я могу забрать?

— Нам он больше не нужен, — сказал Бернс.

— И на том спасибо, — буркнул Самалсон, хватая бинокль.

Хейз вывел его за перегородку и подождал, пока тот, продолжая в душе кипеть, спустился вниз. Спустя минуту из отдела вышел О'Брайен.

— Я тоже могу идти? — спросил Фрэнки.

— Нет, сынок, — сказал Бернс. — Ты нам очень скоро понадобишься.

— А зачем? — спросил Фрэнки.

— Мы хотим нарисовать портрет, — объяснил Бернс. — Мисколо! — крикнул он.

Из канцелярского отдела по ту сторону перегородки появилась голова Мисколо.

— Ay? — подал он голос.

— У тебя там молоко есть?

— А как же!

— Налей-ка мальчику стакан. И печенья захвати. Ты ведь любишь печенье, Фрэнки?

Фрэнки кивнул. Бернс взъерошил ему волосы и ушел к себе в угловой кабинет.

Глава 10

В 14.39 прибыл полицейский художник. Никто не сказал бы, что это художник. На нем не было ни рабочей блузы, ни небрежно повязанного банта, а пальцы не были вымазаны краской. Он носил очки без оправы и походил на представителя агентства по борьбе с грызунами, которому до смерти надоела служба.

— Это вам, шутникам, понадобился художник? — спросил он, кладя на деревянную перегородку кожаный чемоданчик.

— Да, — сказал Хейз, поднимая голову. — Проходите.

Толкнув дверцы, человек прошел за перегородку.

— Джордж Анджело, — представился он. — С Микеланджело не имею ничего общего, ни по части генеалогии, ни по части таланта. — Он ухмыльнулся, показав крупные белые зубы. — Что нужно нарисовать?

— Призрак, — сказал Хейз. — Мы с этим мальчонкой оба видели его. Мы опишем, как он выглядит, а вы нарисуете. Идет?

— Идет, — кивнул Анджело. — Надеюсь, вы видели одного и того же призрака.

— Одного и того же, — заверил Хейз.

— И сможете, надеюсь, одинаково его описать. У меня иногда бывает двенадцать свидетелей, и все двенадцать видят одного и того же человека по-разному. Просто удивительно, насколько ненаблюдателен средний горожанин. — Он пожал плечами. — Но у вас как у профессионала должен быть орлиный глаз, а дети невинны и непредубежденны, так что кто знает? Может быть, сможем сварганить что-нибудь приличное.

— Где вам будет удобно работать? — спросил Хейз.

— Все равно где, лишь бы побольше света, — ответил Анджело. — Скажем, за тем столом у окна.

— Прекрасно, — кивнул Хейз. Он повернулся к мальчику. — Фрэнки, иди сюда, будем работать.

Они подошли к столу. Анджело раскрыл чемоданчик.

— Это пойдет в газеты?

— Нет.

— На телевидение?

— Нет. У нас нет для этого времени. Мы просто размножим рисунок для тех, кто занят поисками этого парня.

— Ладно, — сказал Анджело. Он достал из чемоданчика блокнот и карандаш. Потом вытащил пачку прямоугольных карточек. Сев за стол, он проверил, хорошо ли падает свет, и кивнул головой.

— С чего начнем? — спросил Хейз.

— Возьмите эту карточку и выберите на ней форму лица, — сказал Анджело. — Квадратная, круглая, треугольная — там есть всякие. Посмотрите как следует.

Хейз и Фрэнки принялись изучать карточку.

— Пожалуй, что-то в этом роде, как ты думаешь? — спросил Хейз мальчишку.

— Ага, похоже, — согласился Фрэнки.

— Значит, овальная? — спросил Анджело. — Хорошо, начнем с овальной.

Он быстро набросал в блокноте яйцевидный контур.

— А что с носом? Есть здесь что-нибудь похожее на его нос? — Художник вытащил из пачки другую карточку, изобилующую самыми разнообразными носами. Хейз и Фрэнки принялись изучать.

— На его нос ни один не похож, — сказал Фрэнки.

— Ну, хотя бы примерно.

— Разве вот этот. Но все равно, не очень.

— Основное здесь — простота, — сказал Анджело Хейзу. — Мы же с вами не собираемся делать портрет для Лувра. Тени, оттенки — это нам только помешает. Нам нужно сходство, которое люди смогут обнаружить, не более. Я стараюсь только обозначить контуры, фотографическая точность тут ни к чему, главное — воспроизвести сам облик. Поэтому вы попробуйте вспомнить наиболее приметные черты этого человека, а я попробую перенести их на бумагу — вот и все. Мы все время будем вносить поправки. Это только начало — мы будем рисовать и рисовать, пока не получится что-то, похожее на него. Итак, что с носами? Какой подходит больше всего?

— Этот, наверное, — показал мальчишка. Хейз согласился.

— Хорошо. — Анджело начал рисовать. Потом вытащил еще одну карточку. — Глаза?

— Глаза у него голубые, это я хорошо запомнил, — сказал Хейз. — И вроде бы немножко скошены внутрь.

— Ага, — подтвердил мальчишка.

Анджело, кивая головой, рисовал. Наконец он закончил.

— Это на него ни капельки не похоже, — сказал Фрэнки, когда Анджело показал рисунок.

— Ничего, — спокойно произнес Анджело. — Скажи, что здесь не так.

— Просто этот человек совсем не такой, вот и все.

— Ну хорошо, а что все-таки неправильно?

— Не знаю, — пожал плечами мальчишка.

— Начать с того, что он тут слишком молод, — вмешался Хейз. — Наш парень постарше. Что-нибудь под сорок, а то и больше.

— Хорошо. Давайте начнем с верхней части рисунка и постепенно пойдем вниз. Что тут неправильно?

— У него тут слишком много волос, — подсказал Фрэнки.

— Верно, — согласился Хейз. — А может быть, слишком большая голова.

Анджело принялся стирать.

— Так лучше?

— Да, но он немного лысоватый, — сказал мальчишка. — Вот здесь, на лбу.

Анджело потер резинкой, и со лба в черную шапку волос врезались два острых крыла.

— Ещё что?

— Брови у него были погуще, — сказал Хейз.

— Что еще?

— А может, расстояние между носом и ртом длиннее. Одно из двух, — размышлял Хейз. — Во всяком случае, пока получается не то.

— Отлично, отлично, — бормотал Анджело. — Едем дальше.

— Глаза у него более сонные.

— Больше скошены?

— Нет. Веки тяжелее.

Они смотрели, как работает Анджело. Положив на грязный от многократного стирания рисунок кальку, он быстро-быстро двигал карандашом, время от времени покачивая головой и перегоняя язык из одного угла рта в другой. Наконец, он взглянул на них.

— Так лучше? — спросил он, показывая им второй рисунок.

— Все равно, ни капли не похоже, — сказал Фрэнки.

— Что неправильного? — спросил Анджело.

— Он все равно слишком молод, — произнес Хейз.

— И похож на дьявола. В волосах вот здесь уж слишком острые углы, — добавил Фрэнки.

— Ты хочешь сказать, залысины?

— Ага. Как будто у него рога. А на самом деле этого нет.

— Продолжай.

— Нос сейчас, пожалуй, подходящей длины, — заметил Хейз, — но форма все-таки не та. У него больше… как называется эта штука в середине, между ноздрями?

— Кончик носа, что ли? Длиннее?

— Да.

— А глаза как? — спросил Анджело. — Лучше?

— Глаза вроде в порядке, — сказал Фрэнки. — Глаза трогать не надо. Правда же, не надо?

— Правда, — согласился Хейз. — А вот рот не годится.

— Что неправильно?

— Очень маленький. Рот у него широкий.

— И тонкий, — добавил мальчишка. — Губы тонкие.

— А раздвоенный подбородок в порядке? — спросил Анджело.

— Ага, подбородок что надо. А вот волосы… — Анджело начал скруглять карандашом линию волос. — Так лучше, ага, так лучше.

— На лбу выступ, да? — спросил Анджело. — Вот так?

— Не такой заметный, — поправил Хейз, — у него короткие волосы с залысинами у висков, но выступ не такой заметный. А-а, вот сейчас лучше, сейчас лучше.

— А рот длиннее и тоньше, да? — спросил Анджело, и карандаш его снова бешено заметался. Взяв новую кальку, он начал переносить на нее плод совместных усилий. Его вспотевший кулак то и дело прилипал к тонкой кальке.

Все стали рассматривать третий вариант. Потом был четвертый набросок, пятый, десятый, двенадцатый, а Анджело все продолжал работать за освещенным солнцем столом. Хейз и мальчик беспрестанно его поправляли, в зависимости от того, какую форму принимало на бумаге их словесное описание. Анджело обладал хорошей техникой и без труда переводил каждую их устную поправку на язык карандашного рисунка. Расплывчатость указаний, казалось, его совершенно не смущала. Он терпеливо слушал. И терпеливо исправлял.

— Сейчас стало совсем плохо, — сказал мальчишка. — Ни капли на него не похоже. Сначала было даже лучше.

— Нужно изменить нос. У него была горбинка, — вспомнил Хейз. — Прямо посередине. Будто после перелома.

— Увеличить расстояние между носом и ртом.

— Брови покосматее. И потяжелее.

— Круги под глазами.

— Складки около носа.

— Старше. Сделайте его старше.

— Рот нужно чуть-чуть изогнуть.

— Нет, ровнее.

— Вот так лучше, лучше.

Анджело работал. Лоб его стал совсем мокрый. Они попробовали было включить вентилятор, но бумажки Анджело тут же полетели на пол. Полицейские со всего участка заглядывали в комнату и осторожно подходили посмотреть, как работает Анджело. Они стояли сзади и смотрели ему через плечо.

— Очень здорово, — сказал один из них, хотя в глаза не видел подозреваемого.

Весь пол был забросан смятой калькой. И все же Хейз и Фрэнки выискивали новые подробности, а Анджело добросовестно старался воспроизвести эти подробности на бумаге. И вдруг, когда счет сделанным рисункам был уже потерян, Хейз воскликнул:

— Стоп! Вот он!

— Точно! — воскликнул мальчишка. — Это он!

— Ничего не меняйте, — велел Хейз. — Вы попали в самую точку. Это он.

Мальчишка расплылся в широчайшей от уха до уха улыбке и пожал Хейзу руку.

Анджело с облегчением вздохнул и начал укладывать свой чемоданчик.

— Точный портретик получился, — похвалил мальчишка.

— Это моя подпись, — ответил Анджело. — Точный. Про Анджело можешь забыть. Мое настоящее имя — Точный, с большой Т. — Он ухмыльнулся. Слава богу, все кончилось — было написано на его лице.

— Когда мы получим копии? — спросил Хейз.

— А когда вам надо?

Хейз посмотрел на часы.

— Сейчас четверть четвертого, — сказал он. — Этот парень грозится убить женщину в восемь вечера.

Анджело кивнул, полицейский в нем сразу вытеснил художника.

— Пошлите кого-нибудь со мной, — сказал он. — Я прокатаю копии, как только вернусь к себе.

* * *

В 16.05 Карелла и Хейз вместе вышли из участка, вооруженные копией рисунка, на которой еще не просохла краска. Карелла направился к бару «Паб» на Тринадцатой Северной, куда в прошлое воскресенье Самалсон водил свою подружку. Карелла собирался просто показать рисунок бармену в надежде, что тот опознает подозреваемого.

Хейз, выйдя из участка, сразу свернул за угол на Седьмую улицу, где, по словам Фрэнки Аннучи, человек передал ему письмо. Хейз решил начать с Седьмой и продвигаться на восток, к центру города, вплоть до Тридцать третьей, если потребуется. После этого он вернется и прочешет район в северном и южном направлениях. Если подозреваемый живет где-то поблизости, Хейз сделает все, чтобы задержать его. На случай, если никому из занятых поиском захватить подозреваемого не удастся, копия рисунка была послана в Бюро учета правонарушителей — вдруг что-нибудь похожее найдется у них в фотокартотеке.

В 16.10 из участка вышли Мейер и Уиллис, каждый с копией рисунка. В их задачу входило двигаться на запад, начиная с Шестой улицы, и, добравшись до Первой, продолжать розыски до места, где жила Леди Эстор.

В 16.15 в участок вызвали машину. В машину загрузили копии рисунка и развезли их всем патрульным — пешим и моторизованным. Несколько копий выделили соседям, в 88-й и 89-й участки. Вся прилегающая к участку зона, от Гровер-авеню до Гровер-парка, была наводнена детективами из 88-го и 89-го участков (парк находился на их территории) на случай, если подозреваемый вернется за потерянным биноклем. Это был большой город, и это был большой перенаселенный район — к счастью, все-таки меньше города.

Хейз останавливался у каждой лавки, у каждого дома, расспрашивал владельцев магазинов и управляющих, беседовал с уличными мальчишками — самыми зоркими наблюдателями, — но все впустую. Так он дошел до Двенадцатой улицы.

Полуденные часы давно прошли, но прохладней не стало. Хейз изнывал от жары и уже начинал испытывать разочарование, предчувствуя полную неудачу. Каким, черт возьми, образом им удастся задержать этого малого? Каким, черт возьми, образом им вообще удастся его найти? Несмотря на охватившее его отчаяние, он продолжал идти по улице и показывать портрет. Нет, они не знают этого человека. Нет, никогда не видели. Он что, живет в этом районе?

У пятого дома от утла он показал рисунок домовладелице в цветастом хлопчатобумажном халате.

— Нет, — не задумываясь сказала она, — я его никогда… — Затем вдруг остановилась и взяла картинку из рук Хейза. — Да, это он, — произнесла она. — Сегодня утром он выглядел именно так. Я видела, когда он выходил. Он выглядел именно так.

— Имя? — спросил Хейз. В ожидании ответа он вдруг ощутил внезапный прилив энергии.

— Смит, — ответила она. — Джон Смит. Чудной такой. У него была эта…

— Какая комната? — перебил Хейз.

— Двадцать вторая, на третьем этаже. Он ее занял недели две назад. У него была такая…

Но Хейз, вытащив пистолет, уже шагнул к двери дома. Он не знал, что его беседа с домовладелицей была замечена из окна третьего этажа. Не знал, что рыжие волосы сразу выдали его наблюдателю. Но, ступив на площадку третьего этажа, он узнал все сразу.

В маленьком узком коридоре раздался грохот. Хейз кинулся на пол так стремительно, что нога его соскользнула с верхней ступеньки и он чуть не полетел вниз. Он ничего не видел впереди, но выстрелил в полумрак коридора — пусть этот Смит знает, что он вооружен.

— Выметайся, отсюда, коп! — крикнул голос.

— Лучше брось свою пушку, — предупредил Хейз. — Там внизу еще четверо. Тебе не уйти.

— Врешь! — крикнул человек. — Я видел, как ты входил. Ты был один. Я видел тебя из окна.

В проходе снова громыхнул выстрел. Хейз сполз вниз, спрятав голову за верхней ступенькой. Пуля отодрала штукатурку от стены, и без того достаточно обшарпанной. Хейз напряг глаза, стараясь всмотреться в темноту. До чего у него невыгодная позиция! Он у Смита как на ладони, а сам ничего не видит! Неудобно скорчившись на ступеньках, Хейз не мог даже пошевелиться. Но, видно, и Смит не может пошевелиться. Пошевелится — и сразу себя выдаст. Хейз ждал.

Из коридора не доносилось ни звука.

— Смит?.. — позвал он.

Ответом ему была страшная пальба. Пули просвистели вдоль коридора и окончательно раскромсали штукатурку. На голову Хейза обрушился град известки. Он вжался в ступеньки, проклиная узкие коридоры. Снизу с улицы начали доноситься истошные вопли, которые тут же заглушили повторяемые на все лады выкрики: «Полиция! Полиция!».

— Ты слышишь, Смит? — крикнул Хейз. — Они зовут полицию. Через три минуты сюда сбежится весь участок. Брось свою пушку!

Смит снова выстрелил. На этот раз пуля прошла низом. Она вышибла кусок паркета из площадки рядом с верхней ступенькой. Хейз подался назад и сразу же пригнулся. В другом конце коридора раздался щелчок: Смит перезаряжал пистолет. Хейз хотел уже вскочить и рвануться вдоль коридора, но, услышав, как обойма с клацаньем встала на место, быстро нырнул за верхнюю ступеньку.

В коридоре снова воцарилась полная тишина.

— Смит?

Ответа не было.

— Смит?

С улицы донесся пронзительный вой полицейской сирены.

— Ты слышишь, Смит? Они уже здесь. Сейчас они…

Подряд громыхнули три выстрела. Хейз пригнулся и тут же услышал топот шагов. Подняв голову, он увидел мелькнувшую впереди штанину — Смит побежал вверх по лестнице. Хейз одним прыжком пересек коридор и, направив пистолет в сторону удалявшейся фигуры, нажал на спуск. Смит обернулся и выстрелил, и Хейз снова залег. Шаги бухали по ступенькам, громкие, тревожные, торопливые. Хейз вскочил, бросился к пролету, ведущему наверх, и понесся через две ступеньки. Хлопнул еще один выстрел, но на этот раз Хейз даже не пригнулся. Он продолжал бежать по лестнице — надо схватить Смита, прежде чем тот выберется на крышу. Он слышал, как Смит пытается открыть чердачную дверь, как бьет в нее всем телом, затем услышал выстрел и вибрирующий звук разрываемого металла. Дверь скрипнула и тут же захлопнулась. Смит был уже на крыше.

Хейз взлетел по оставшимся ступенькам. На площадке перед дверью на крышу ярко светило солнце. Он открыл дверь и тут же захлопнул ее — пуля врезалась в косяк, разбрызгав осколки дерева прямо ему в лицо.

«Чтоб ты сдох, сукин ты сын, — подумал Хейз со злостью, — чтоб ты сдох!»

Он распахнул дверь, несколько раз пальнул наугад вдоль крыши и, обеспечив таким образом прикрытие, выскочил наружу. Под ногами плавился битум. Он увидел, как фигура мелькнула за одной из дымоходных труб и метнулась к бортику у самого края крыши. Хейз выстрелил, целясь в туловище. Теперь он стрелял не для того, чтобы испугать или подранить, но чтобы убить. Смит на секунду выпрямился, застыв над краем крыши. Хейз выстрелил, и в тот же миг Смит прыгнул через пролет между домами. Он удачно приземлился на соседней крыше, у самого бортика. Хейз бросился следом, ноги его прилипали к битуму. Добравшись до края крыши, он поколебался лишь мгновение и прыгнул, приземлившись в липкий битум на руки и на колени.

Смит уже успел пересечь крышу. Он оглянулся, выстрелил в Хейза, затем метнулся к гребню крыши. Хейз поднял пистолет. Силуэт карабкающегося по выступу Смита четко вырисовывался на фоне яркой голубизны неба, и Хейз, уперев пистолет в левую руку, стал тщательно прицеливаться. Он знал, что если сейчас Смит прыгнет на следующую крышу, фора окажется слишком большой — догнать его не удастся. Поэтому, понимая важность этого выстрела, он прицеливался очень тщательно. Он видел, как Смит приподнимает руки, готовясь к прыжку. Промахиваться Хейз не собирался.

Смит в нерешительности застыл над карнизом. Он был на мушке пистолета Хейза.

Хейз нажал на курок.

Раздался мягкий щелчок. Этот щелчок прозвучал с потрясающей силой, прогремел в ушах пораженного Хейза, как артиллерийский залп.

Смит прыгнул.

Хейз, проклиная свой разряженный пистолет, вскочил на ноги и помчался через крышу, на бегу перезаряжая оружие. Подбежав к краю, он посмотрел на соседнюю крышу. Смита нигде не было. Смит исчез.

Ругая себя последними словами, Хейз бросился назад, чтобы осмотреть комнату Смита. Не перезарядил пистолет вовремя и упустил беглеца. Ничего уже не поделаешь. Опустив голову, он медленно шел по липкому битуму.

Вдруг тишину разорвали два звонких выстрела, и Хейз снова со всего маху шлепнулся в битум. Потом поднял голову. Впереди, у самого края соседней крыши, стоял полицейский и целился в него.

— Эй, стой! — заорал Хейз. — Ты что, спятил, дурень? Свои!

— Брось пушку! — заорал полицейский в ответ.

Хейз повиновался. Полицейский прыгнул с крыши на крышу и осторожно приблизился к Хейзу. Увидев его лицо, он протянул:

— О-о, это вы, сэр.

— Да, это я, сэр, — с отвращением произнес Хейз.

Домовладелица поносила Коттона Хейза на чем свет стоит. Она вопила и кричала, чтобы он убирался из ее дома. У нее никогда не было никаких дел с полицией, а тут вдруг целый взвод открыл в доме пальбу, что после этого подумают ее жильцы, да «они просто все выедут из дома, и все из-за него, все из-за этого рыжего тупоумного громилы!» Хейз велел одному из полицейских увести ее вниз, а сам прошел в комнату Смита.

По смятым простыням видно было, что он здесь ночевал. Хейз подошел к единственному в комнате шкафу и открыл его. Там было пусто, если не считать вешалок на перекладине. Пожав плечами, Хейз вошел в ванную. Раковиной пользовались не так давно — в ней еще валялось размокшее мыло. Он открыл аптечку. На верхней полке стояла бутылка йода. На средней лежали два куска мыла. На нижней полке в беспорядке разбросаны ножницы, опасная бритва, коробочка с пластырем, тюбик с кремом для бритья, зубная щетка и паста. Хейз вышел и закрыл за собой дверь.

Вернувшись в комнату, он решил проверить ящики туалетного столика. Смит, подумал он, Джон Смит. Такая липа, что дальше уже некуда. Белья в ящиках не было, зато в одном из них, верхнем, лежали шесть магазинов для автоматического пистолета. Хейз взял платком один — похоже, от люгера. Он рассовал магазины по карманам.

Он вышел в кухню — последнюю комнату, где еще не был. На столе стояла чашка, на плитке — кофейник. Около тостера набросаны хлебные крошки. Наверное, утром Джон Смит здесь завтракал. Хейз открыл дверцу холодильника.

На одной полке лежали полбуханки хлеба и большой початый кусок масла. Больше ничего.

Он заглянул в морозильник. Рядом с тающим куском льда притулилась бутылка молока.

Ребятам из лаборатории будет чем заняться в жилище Смита. Хейзу же здесь больше делать было нечего, разве что поразмыслить над отсутствием одежды. Это, видимо, означало, что Джон Смит, или как его там, здесь не жил. Может, он снял это жилье специально для того, чтобы совершить убийство? Может, собирался вернуться сюда, когда уже совершит преступление? Или использовал его как базу для подготовки операции? Потому что этот дом поблизости от участка? Или рядом с намеченной Смитом жертвой? Хейз закрыл дверцу морозильника. И тут он услышал за спиной звук. Кроме него в комнате был кто-то еще.

Глава 11

Выхватив пистолет, он круто обернулся.

— Эй! — воскликнула женщина. — Это еще зачем?

Хейз опустил пистолет.

— Кто вы, мисс?

— Я живу в квартире напротив. Коп внизу сказал мне, что я должна подняться сюда и поговорить с детективом. Вы детектив?

— Я.

— Ну так вот, я живу напротив.

Девушка была непривлекательной брюнеткой с большими карими глазами и очень бледной кожей. Говорила она почти не открывая рта, и эта манера делала ее похожей на какую-нибудь аферистку из голливудского фильма. Весь ее туалет состоял из тонкой розовой комбинации, и если что и было в этой девушке волнующего, прямо-таки лишало самообладания, так это грудь, которая, казалось, вот-вот разорвет шелковые путы.

— Вы знали этого Джона Смита? — спросил Хейз.

— Когда он здесь бывал, я его видела, — ответила девушка. — Он вселился всего как пару недель. Он из тех, что сразу бросаются в глаза.

— И сколько раз он здесь был после того, как вселился?

— Ну, может, раза два. Один раз я вышла — просто познакомиться. Как-никак соседи. Чего ж тут такого? — Девушка возмущенно пожала плечами. Груди возмутились вместе с ней. Лифчика на ней не было, и этот факт влиял на самообладание Хейза весьма отрицательно. — Он сидел вот здесь, за кухонным столом, и резал газеты. Я спросила, что он делает. Он сказал, что собирает вырезки, у него специальный альбом.

— Когда это было?

— С неделю назад.

— Значит, резал газеты?

— Ага, — кивнула девушка. — С приветом. Вид у него был парня с приветом. Это точно. Ну, сами понимаете…

Хейз нагнулся над столом и принялся его изучать. Вблизи он увидел, что на грязной клеенке заметны следы клея. Выходит, Смит составлял свое послание здесь, и было это всего неделю назад, а вовсе не в воскресенье 23 июня. Просто он использовал старую газету.

— А клея на столе не было? — спросил Хейз.

— Ага, был как будто. Тюбик с клеем. Для его альбома, надо думать.

— Конечно, — подтвердил Хейз. — После того вечера вы еще с ним разговаривали?

— Только в коридоре.

— Сколько раз?

— Ну, он был тут еще однажды. На той неделе. Ну, и вчера он был здесь.

— Он вчера здесь ночевал?

— Надо думать, здесь. Мне-то откуда знать? — Девушка вдруг сообразила, что кроме комбинации на ней ничего нет. Одной рукой она прикрыла пышную грудь.

— Когда он пришел вчера вечером?

— Поздновато. Где-то после полуночи. Я как раз слушала радио. Сами знаете, какая вчера вечером стояла духотища. Спать в этих комнатах вообще невозможно, лежишь, как в печке. Ну, дверь у меня была открыта, я услышала, как он идет по коридору, и вышла поздороваться. Он как раз вставлял ключ в дверь и выглядел — точно русский шпион, ей-богу. Ему еще бомбу, и было бы в самый раз.

— С собой у него что-нибудь было?

— Сумка. Просто сумка с продуктами. Да, еще бинокль. Ну, знаете, обыкновенный театральный бинокль. Я еще спросила, не из театра ли он возвращается. И что он ответил?

— Засмеялся. Вообще, он был комик. Смит. Джон Смит. Смех один, правда же?

— Что смех? — не понял Хейз.

— Ну, таблетки от кашля и все такое, сами знаете. Комик он. Надо думать, здесь он больше не появится?

— Надо думать, нет, — ответил Хейз, стараясь не потерять нить этой туманной беседы.

— Он что, мошенник какой-нибудь?

— Этого мы не знаем. Он вам о себе ничего не рассказывал?

— Нет. Ничего. Он вообще был не шибко разговорчивый. И все будто куда-то торопился. Я как-то спросила его, это что, его летняя резиденция? Ну так, смеха ради. А он говорит, ага, я здесь уединяюсь. Комик, в общем. Смит. — Имя ее снова рассмешило.

— А он никогда не говорил, где работает? И работает ли вообще?

— Нет. — Девушка прикрыла грудь другой рукой. — Надо, наверное, что-нибудь на себя накинуть, верно? Я как раз прикорнула немножко, а тут началась эта пальба. Я так перепугалась, что, когда все кончилось, выскочила вниз в одной комбинации. Видок у меня будь здоров, да? — Она хихикнула. — Пойду что-нибудь на себя накину. А с вами было приятно поболтать. На фараона вы совсем не похожи.

— Спасибо, — сказал Хейз, соображая, расценивать ли это как комплимент.

В дверях девушка замешкалась.

— Надеюсь, вы его поймаете. Такого, как он, найти не трудно. А интересно, сколько таких может быть в городе?

— Сколько Смитов, вы хотите сказать? — спросил Хейз, и девушке это показалось чрезвычайно остроумным.

— Вы тоже комик, — произнесла она и пошла по коридору.

Он пожал плечами, закрыл за собой дверь и спустился вниз на улицу. Домовладелица продолжала вопить.

Хейз велел одному из полицейских никого не пускать в двадцать второй номер, пока ребята из лаборатории не сделают там все необходимое.

После этого он пошел в участок.

17.00.

В отделе Хейз застал одного Кареллу, который пил кофе. Уиллис с Мейером еще не вернулись. В отделе стояла тишина.

— Привет, Коттон, — махнул рукой Карелла.

— Привет, Стив.

— Ты, я слышал, попал на Двенадцатой в небольшую переделку?

— Ум-м.

— Жив-здоров?

— Вполне. Если не считать того, что этот тип второй раз уходит у меня из-под носа.

— Выпей кофе. У нас тут такой перезвон стоял — человек пятьдесят звонили насчет стрельбы. Значит, ему удалось смыться?

— Ум-м, — снова буркнул Хейз.

— Ну ладно, — Карелла пожал плечами. — Сливки? Сахар?

— Всего понемногу.

Приготовив кофе, Карелла протянул чашку Хейзу.

— Расслабься. Пользуйся свободной минутой.

— Сначала надо позвонить.

— Куда?

— В отдел регистрации оружия. — Хейз выложил содержимое своих карманов на стол. — Я это нашел в его комнате. Похоже на магазины для люгера, тебе не кажется?

— Могу побожиться, что это именно они, — уверенно заявил Карелла.

— Я хочу проверить, у кого на нашем участке есть разрешение на люгер. Кто знает, может, на что-то и наткнемся.

— Это было бы слишком просто, — скептически заметил Карелла. — А просто, Коттон, ничего не бывает.

— Ну попробовать-то стоит, — возразил Хейз. Он посмотрел на настенные часы. — Господи, — воскликнул он, — уже пять. Осталось только три часа.

Он подвинул к себе телефон и набрал номер. Закончив разговор, взял свою чашку кофе.

— Скоро позвонят, — сказал он Карелле и положил ноги на стол. — О-хо-хо.

— Эта проклятая жара, наверное, никогда не кончится.

— Бог с тобой, не говори так.

Воцарилась тишина. Двое мужчин потягивали кофе. На какое-то мгновение необходимость в общении исчезла. Они просто сидели, а послеполуденное солнце прорывалось сквозь зарешеченные окна и оставляло на полу вытянутые золотистые четырехугольники. Они сидели, а электрические вентиляторы с жужжанием гоняли по комнате горячий воздух. Они сидели, а снизу доносился приглушенный, далекий шум улицы. Они сидели и на какое-то мгновение перестали быть полицейскими, ведущими в этот жаркий день очень трудное дело, — это были просто два приятеля, собравшиеся выпить по чашечке кофе.

— У меня сегодня свидание, — сообщил Хейз.

— Хорошенькая? — поинтересовался Карелла.

— Вдова, — пояснил Хейз. — Очень симпатичная. Сегодня днем познакомились. Или даже утром? До обеда, в общем. Блондинка. Очень симпатичная.

— А Тедди брюнетка, — сказал Карелла. — Волосы черные-черные.

— Когда ты меня с ней познакомишь?

— Не знаю. Назначь день сам. Сегодня мы с ней собрались в кино. Она бесподобно читает по губам — от кино получает удовольствие не меньше нас с тобой.

Разговоры Кареллы о физическом недостатке своей жены, Тедди, Хейза уже не удивляли. Она родилась глухонемой, но, судя по всему, ей это нисколько не мешало жить счастливо. Со слов других детективов отдела, у Хейза складывался образ веселой, интересной, жизнерадостной и ослепительно красивой женщины — и образ этот полностью соответствовал истине. Кроме того, поскольку ему нравился Карелла, Хейз был заранее расположен к его жене и действительно очень хотел с ней познакомиться.

— Значит, идешь сегодня в кино? — переспросил Хейз.

— М-м, — произнес Карелла.

Хейз размышлял, чего ему больше хочется — познакомиться с Тедди или же развлекать Кристин Максуэлл наедине. Кристин Максуэлл победила.

— У меня сегодня первое свидание, — сказал он Карелле. — Познакомлюсь с ней поближе, тогда сходим куда-нибудь вместе, ладно?

— Как скажешь.

В комнате снова стало тихо. Из канцелярского отдела напротив доносилось бойкое тарахтенье пишущей машинки Мисколо. Мужчины молча пили кофе. Несколько минут расслабления, несколько минут остановившегося времени, передышка в состязании с часовой стрелкой — в этом было что-то умиротворяющее.

Увы, этим мгновениям быстро пришел конец.

— Что это здесь? — закричал Уиллис из-за перегородки. — Загородный клуб?

— Вы только на них поглядите! — воскликнул Мейер. — Мы как проклятые таскаемся по городу, а они здесь кофе пьют!

— Полегче на поворотах, — сказал Карелла.

— Нет, как вам это нравится? — подхватил Уиллис, продолжая балагурить. Потом добавил: — Ходят слухи, Коттон, тебя подстрелили? Дежурный сержант сказал, что ты теперь у нас герой.

— Увы, мне не повезло, — неохотно ответил Хейз, сожалея, что тишина была нарушена таким беспардонным образом. — Он промахнулся.

— Как печально, ой-ой-ой, как ужасно, боже мой, — продекламировал Уиллис. Он был маленького роста, со складной фигурой жокея. Но толстяк Доннер был прав — с Уиллисом шутки плохи. Дзюдо он знал не хуже уголовного кодекса и запросто мог сломать руку одним взглядом.

Мейер пододвинул стул к столу.

— Хэл, сделай нам по чашке кофе, будь другом. У Мисколо, наверное, кофейник на плитке.

— Слушай, — вздохнул Уиллис, — я…

— Ладно, ладно, — перебил Мейер. — Старших надо уважать.

Еще раз вздохнув, Уиллис пошел в канцелярский отдел.

— А в баре ты что-нибудь выяснил, Стив? — спросил Мейер. — В «Пабе», так, кажется, он называется? Кто-нибудь клюнул на картинку?

— Нет. Но бар вполне приличный. Как раз на Тринадцатой. Будешь поблизости, советую зайти.

— Ты небось перехватил там чего-нибудь? — спросил Мейер.

— Естественно.

— На работе пьют одни алкоголики.

— Всего-то пару кружек пива.

— Я столько не пил с самого завтрака, — пожаловался Мейер. — Куда провалился Уиллис вместе с кофе? Зазвонил телефон. Хейз поднял трубку.

— Восемьдесят седьмой участок, детектив Хейз. — Он стал слушать. — А-а, привет. Боб. Минутку. — Он протянул трубку Карелле. — Это О'Брайен. Тебя, Стив.

— Привет, Боб, — сказал Карелла в трубку.

— Стив, я все еще с Самалсоном. Он только что ушел из своего магазина. Сейчас сидит в баре через дорогу, наверное, хочет опрокинуть стаканчик, а уж потом идти домой. Мне что, оставаться с ним?

— Не вешай трубку. Боб.

Карелла включил блокировку и позвонил в кабинет лейтенанта.

— Да, — раздался голос Бернса.

— У меня О'Брайен на проводе, — сообщил Карелла. — Ему и дальше следить за Самалсоном?

— А что, уже восемь? — спросил Бернс.

— Нет.

— Тогда хвост нужен. Скажите Бобу, чтобы оставался с ним, пока тот не ляжет спать. Вообще-то, надо не спускать с него глаз всю ночь. Если он в этом деле замешан, чертов стрелок может прийти к нему.

— Ясно, — сказал Карелла. — А позже вы его смените, Пит?

— Черт возьми, скажите, пусть позвонит мне, как только Самалсон придет домой. Я позвоню в сто второй, и они пришлют ему замену.

— Хорошо. — Карелла щелкнул выключателем, нажал другую кнопку и сказал: — Боб, оставайся с ним, пока он не придет домой. Потом позвонишь Питу, он пришлет тебе сменщика из сто второго. Он хочет держать этот дом под наблюдением всю ночь.

— А если он не пойдет домой? — спросил О'Брайен.

— Что я могу тебе сказать. Боб?

— Пропади все пропадом! Я сегодня вечером собирался на бейсбол.

— А я в кино. Ничего, думаю, к восьми все кончится.

— Для стрелка все кончится к восьми, это да. Но ведь Пит считает, что этот тип связан с Самалсоном?

— Он сам в это мало верит. Боб. Так, страхуется на всякий случай. Все-таки версия Самалсона — слегка сомнительная.

— Ты что, думаешь, убийца побежит к парню, которого допрашивали копы? Да это ни в какие ворота не лезет!

— Сегодня жаркий день. Боб. Может, у Пита не все колесики крутятся.

— Конечно, только куда… О-ох, появился этот ублюдок. Позвоню позже. Слушай, сделай мне одолжение.

— Какое?

— Расколи этот орех до восьми. Я ужас как хочу попасть на бейсбол.

— Постараемся.

— Он пошел. Пока, Стив. — О'Брайен повесил трубку.

— О'Брайен, — сказал Карелла, — выступает насчет слежки за Самалсоном. Говорит, это смешно. Вообще-то я с ним согласен. Не пахнет этот Самалсон.

— Чем не пахнет? — удивился Мейер.

— Тебе этот запах знаком. Он исходит от любого городского ворюги. А от Самалсона нет. Я готов съесть его дурацкий бинокль, если он замешан в этом деле.

Снова зазвонил телефон.

— Это, наверное, Самалсон, — пошутил Хейз. — Звонит пожаловаться, что за ним следит О'Брайен.

Улыбнувшись, Карелла поднял трубку.

— Восемьдесят седьмой участок, детектив Карелла. Да, да, конечно. — Он закрыл трубку рукой. — Это из отдела регистрации оружия. Записывать?

— Давай.

— Валяйте, — произнес Карелла в трубку. Он секунду слушал, потом повернулся к Хейзу. — На территории участка сорок семь люгеров. Они все тебе нужны?

— Мне одна мысль пришла в голову, — пробормотал Хейз.

— Какая еще мысль?

— На обороте заявления на разрешение ты ставишь свои отпечатки. Если…

— Ничего не надо, — сказал Карелла в трубку. — Отменяется. Большое спасибо. — Он нажал на рычаг. — Если у нашего мальчика, — докончил он за Хейза, — было бы разрешение, его отпечатки имелись бы в картотеке. Следовательно, разрешения у нашего мальчика нет.

Хейз кивнул.

— У тебя когда-нибудь был такой день, Стив?

— Какой такой?

— Когда чувствуешь себя полным идиотом, — сказал Хейз уныло.

— Ведь и я слышал, что ты к ним звонишь, — попытался утешить его Карелла. — И тоже не допер.

Хейз вздохнул и уставился в окно. Вернулся Уиллис с кофе.

— Будьте любезны, сэр, — согнулся он перед Мейером. — Надеюсь, вы всем довольны, сэр?

— Я дам вам хорошие чаевые, — сказал Мейер и, поставив перед собой чашку, откашлялся.

— А я дам вам хороший совет, — сказал Уиллис.

— Какой?

— Никогда не становитесь полицейским. Работы много, платят мало, и приходится постоянно раболепствовать перед коллегами.

— Кажется, я простудился, — сказал Мейер. Из заднего кармана он вытащил пачку таблеток от кашля. — Летом у меня так всегда. Летом простудиться — хуже некуда, а у меня без простуды ни одно лето не проходит. — Он положил таблетку на язык. — Кого-нибудь угостить?

Никто не ответил. Мейер положил пачку обратно в карман. Запил таблетку кофе.

— Тишина, — сказал Уиллис.

— Угу.

— Думаешь, это какая-нибудь конкретная леди? — спросил Хейз.

— Не знаю, — ответил Карелла. — Но думаю, что да.

— Когда он вселился в комнату, — сказал Хейз, — он зарегистрировался как Джон Смит. Одежды там нет. Продуктов тоже.

— Джон Смит, — сказал Мейер. — Шерше ля фам. Шерше ветра в поле.

— Мы уже шершекаем эту ля фам целый день, — отозвался Хейз. — Я устал.

— Выше нос, братишка, — подбодрил его Карелла. Он посмотрел на настенные часы. — Уже семнадцать пятнадцать. Скоро все кончится.

Тут-то все и началось.

Глава 12

Все началось с толстой женщины в халате, появившейся возле потрескавшейся перегородки. Ее приход был первым звеном в цепи событий, не имевших ни малейшего отношения к делу. Это было ужасно некстати — нарушился гладкий ход расследования. Будь на то их воля, полицейские из восемьдесят седьмого участка ни за что не стали бы реагировать на эти события. В конце концов, они изо всех сил старались предотвратить убийство. Увы, парни из восемьдесят седьмого участка были всего лишь обычными работягами, принужденными выполнять свои обязанности. Это только в детских кубиках все быстро встает на свои места, события же, происшедшие в следующие пятьдесят минут, были как бы сами по себе. Они никак не вязались с логикой этого дня. Они ни на йоту не приблизили полицейских к Леди или ее потенциальному убийце. Новые события продолжались с 17.15 до 18.05. День успел перейти в вечер.

События эти съели почти целый час драгоценного времени — ни больше ни меньше.

К потрескавшейся перегородке, тяжело дыша, подлетела женщина. За руку она держала десятилетнего светловолосого мальчишку в джинсах и футболке в красную полоску. Это был Фрэнки Аннучи. Женщина с трудом сдерживала ярость — казалось, ее вот-вот разорвет по швам. Лицо горело, в глазах сверкали черные угли, а губы были стиснуты в тонкую линию, которая не давала потоку гнева выплеснуться наружу. Она бросилась к перегородке с такой скоростью, словно хотела опрокинуть ее одним ударом, затем резко остановилась. Пар, накапливавшийся внутри, прорвал, наконец, тонкую плотину губ. Рот открылся, и оттуда с грохотом посыпались слова.

— Где здесь лейтенант?

Мейер чуть не пролил на брюки кофе, круто повернувшись на стуле. Уиллис, Карелла и Хейз уставились на женщину так, будто она была олицетворением преступного мира.

— Лейтенант! — закричала она. — Лейтенант! Где он?

Карелла поднялся и подошел к перегородке. Сразу узнав мальчика, он сказал:

— Привет, Фрэнки. Что вам угодно, мэм? Что-нибудь…

— Не смейте говорить ему «привет»! — закричала женщина. — Не смейте даже смотреть на него! Кто вы такой?

— Детектив Карелла.

— Так вот, детектив Карелла, я хочу видеть… — Она остановилась. — Tu sei'taliano?[28]

— Si, — ответил Карелла.

— Bene. Dov'e il tenente? Voglio parlare con…[29]

— Итальянский я знаю не очень хорошо, — прервал ее Карелла.

— Не знаете? Это почему? А где лейтенант?

— Может, я смогу вам помочь?

— Фрэнки был у вас сегодня?

— Да.

— Зачем?

— Мы задали ему несколько вопросов.

— Я его мать. Я миссис Аннучи. Миссис Рудольф Аннучи. Я честная женщина, и мой муж — честный человек. Зачем вам понадобился мой сын?

— Сегодня утром некто попросил его отнести нам письмо, миссис Аннучи. И мы ищем этого человека — вот и все. Мы просто задали Фрэнки несколько вопросов.

— Вы не имели права! — закричала женщина. — Он не преступник.

— Никто и не говорит, что он преступник.

— Что же тогда он делал в полиции?

— Я вам только что…

Где-то в отделе зазвонил телефон. Одновременно с ним миссис Аннучи испустила новый вопль, и Карелла услышал только:

— Я никогддзиннь в жизни так не обддзиннь!

— Успокойтесь, успокойтесь, синьора, — произнес Карелла.

Мейер снял трубку.

— Восемьдесят седьмой участок, детектив Мейер слушает.

— Бабушку свою называйте синьорой! Какое унижение! Какое унижение! Vergogna, vergogna![30] Его забрала эта ваша «белоснежка»! Прямо на улице! Ребенок спокойно стоит с другими детьми, тут тебе подкатывает к тротуару «белоснежка», вылезают два копа, хватают его и уводят. Как…

— Что? — спросил Мейер.

— Я говорю, два копа… — миссис Аннучи повернулась к нему и тогда только поняла, что он говорит по телефону.

— Хорошо, сейчас будем! — крикнул Мейер. Он бросил трубку на рычаг. — Уиллис, вперед! На углу Десятой и Калвер-стрит заварушка. Какой-то парень затеял перестрелку с постовым и ребятами с двух патрульных машин!

— Господь помилуй и спаси! — воскликнул Уиллис. Чуть не сбив миссис Аннучи с ног, они выскочили через дверцу в перегородке.

— Преступники! — с негодованием произнесла она, глядя, как полицейские бегут по ступенькам вниз. — Вы здесь имеете дело с преступниками и сюда же приводите моего сына, будто он какой-то вор. Он хороший мальчик, таких еще… — Она вдруг остановилась. — Вы его били? Били ребенка резиновым шлангом?

— Нет же, миссис Аннучи, конечно нет, — ответил Карелла, и тут внимание его привлек металлический стук шагов на лестнице. На пороге появился человек в наручниках, следом за ним ввалился еще один — по лицу его сочилась кровь. Миссис Аннучи, следуя за взглядом Кареллы, обернулась как раз в тот момент, когда в дверь, замыкая шествие, вошел полицейский. Он подтолкнул вперед человека в наручниках. Миссис Аннучи в ужасе застыла.

— Господи Иисусе! — воскликнула она. — Святая дева Мария!

Хейз, вскочив на ноги, уже спешил к перегородке.

— Миссис Аннучи, — позвал Карелла. — Давайте присядем вон там в сторонке и поговорим…

— Что у вас? — спросил Хейз полицейского.

— Голова! Посмотрите на его голову! — воскликнула миссис Аннучи и побелела. — Не смей смотреть, Фрэнки! — тут же добавила, противореча себе самой.

На голову человека действительно нельзя было смотреть без содрогания. Волосы слиплись от крови, которая капала на лицо и на шею, оставляя красные пятна на белой спортивной рубашке. Кроме того, кровь струилась из открытого пореза на лбу и заливала переносицу.

— Этот сукин сын трахнул его бейсбольной битой по голове, — объяснил полицейский. — А раненый — торговец «травкой». Дежурный лейтенант подумал, что вам стоит его допросить — может, тут замешаны наркотики.

— Ничем я не торгую! — взвился раненый. — Его надо посадить в тюрьму! Он ударил меня битой.

— Надо отправить его в больницу, — сказал Хейз, глядя на раненого.

— Никаких больниц! Сначала отправьте его в тюрьму! Он ударил меня бейсбольной битой! Этот сукин сын…

— О-ох! — выдохнула миссис Аннучи.

— Давайте выйдем отсюда, — снова предложил ей Карелла. — Присядем вон на ту скамейку, хорошо? Я объясню, что произошло с вашим сыном.

Хейз втащил человека в наручниках в комнату.

— Ну-ка, сюда! — приказал он. — Снимите с него наручники.

— А вам, мистер, лучше отправиться в больницу, — сказал он раненому.

— Никакой больницы! — стоял тот на своем. — Сначала отправьте его в тюрьму!

Полицейский снял с задержанного наручники.

— Принесите-ка ему влажные тряпки обмотать голову, — распорядился Хейз, и полицейский вышел. — Ваше имя, мистер.

— Мендес, — ответил раненый. — Рауль Мендес.

— И «травкой» вы не торгуете, нет, Рауль?

— В жизни этой дрянью не занимался. Он просто спятил, этот малый. Подошел ко мне и…

Хейз повернулся к другому.

— Как ваше имя?

— Пошел ты!.. — огрызнулся тот.

Хейз угрюмо посмотрел на него.

— Опорожните карманы и сложите все на стол.

Тот не сдвинулся с места.

— Я сказал…

Человек вдруг бросился на Хейза, бешено размахивая кулаками. Схватив его левой рукой за ворот рубахи, Хейз ударил в лицо правой. Тот отлетел на несколько шагов, сжал кулаки и снова кинулся на Хейза. Хейз ударил правой по корпусу, и человек согнулся вдвое.

— Опорожни карманы, дохляк, — суровым тоном произнес Хейз.

Тот подчинился.

— Так-то лучше. Так как тебя зовут? — спросил Хейз, рассматривая тем временем содержимое карманов.

— Джон Бегли. Только попробуй, сукин сын, ударь меня еще раз, я тебе…

— Заткни глотку! — оборвал Хейз.

Бегли тут же заткнулся.

— Почему ты ударил его бейсбольной битой?

— Это мое дело, — фыркнул Бегли.

— Мое тоже.

— Он хотел меня убить, — вмешался Мендес. — Нападение! Вооруженное нападение первой степени! Двести сороковая статья! Нападение с целью убийства!

— Не хотел я его убивать! — заспорил Бегли. — Если бы я хотел его убить, он бы тут сейчас не разорялся!

— Так вы, Мендес, знакомы с уголовным кодексом? — поинтересовался Хейз.

— Просто слышу, о чем говорят у нас в квартале, — сказал Мендес. — Да, черт возьми, кто сейчас не знает двести сороковую?

— Нападение первой степени по двести сороковой, а, Бегли? — повернулся к нему Хейз. — За это одно схлопотать десять лет. А вот двести сороковая вторая — это нападение второй степени. Максимум пять лет плюс штраф, а то и просто штраф. Так что ты замышлял?

— Убивать я его не собирался.

— Значит, он торгует наркотиками?

— Его спроси.

— Я спрашиваю тебя.

— А я не стукач. Мне плевать, кто он есть. Я просто хотел переломать ему руки-ноги. Особенно ноги.

— Зачем?

— Он таскается за моей женой.

— Что вы имеете в виду?

— Как по-вашему, черт дери, что я имею в виду?

— Что вы на это скажете, Мендес?

— Он сумасшедший. Я его жену даже не знаю.

— Брешешь, сукин сын! — взвизгнул Бегли и шагнул к Мендесу.

Хейз отпихнул его.

— Полегче, Бегли, не то придется тебя отшлепать!

— Он знает мою жену! — закричал Бегли. — Очень даже замечательно ее знает! Этот ублюдок свое получит! Если я сяду в тюрьму, так я еще оттуда выйду, и он все равно свое получит!

— Я же вам говорю, он сумасшедший, — сказал Мендес. — Сумасшедший! Я стоял на углу и ни к кому не приставал, тут вдруг, откуда ни возьмись, появился этот тип и начал размахивать битой!

— Хорошо, хорошо, успокойтесь, — унял его Хейз.

Вернулся полицейский с мокрой тряпицей.

— Думаю, Алек, нам это не понадобится, — сказал Хейз. — Отведите этого человека в больницу, иначе он изойдет кровью и сыграет в ящик прямо здесь.

— Сначала отправьте его в тюрьму! — закричал Мендес. — Я не уй…

— Вы что, Мендес, сами в тюрьму хотите? — повысил голос Хейз. — За сопротивление представителю закона?

— Да кто…

— Выметайтесь живо, чтобы я вас не видел! От вас за километр разит «травкой», всю комнату провоняли!

— Я не торгую «травкой».

— Торгует, торгует, сэр, — вставил полицейский. — Его уже два раза за это забирали.

— Выметайтесь отсюда, Мендес, — повторил Хейз.

— Торговец «травкой»? Вы не по тому адресу…

— И если впредь я у вас что-нибудь найду, тогда я сам угощу вас бейсбольной битой! А теперь убирайтесь! Отвезите его в больницу, Алек.

— Пошли, — сказал полицейский, беря Мендеса за локоть.

— Торговец «травкой», — бормотал Мендес, проходя через дверку в перегородке. — Хорошее дело, стоит один раз оступиться, тут же тебе приклеят ярлык.

— Два раза, — поправил полицейский.

— Ну два, два, — пробурчал Мендес, спускаясь по лестнице.

Миссис Аннучи шумно вздохнула.

— Так что видите, — говорил ей Карелла, — мы всего лишь задали ему несколько вопросов. Ваш сын немножко герой, можете так и сказать вашим соседям.

— А потом этот ваш убийца начнет охотиться за ним? Нет уж, спасибо.

В отделе неподалеку Хейз допрашивал Бегли.

— Значит, вы хотели убить его, Бегли?

— Я же сказал, что нет. Слушайте…

— Что?

Бегли перешел на шепот.

— Это же всего лишь нападение второй степени. Парень шалил с моей женой. Черт возьми, представьте, если бы это была ваша жена?

— Я не женат.

— Ну представить-то вы можете? Вы хотите упечь меня в тюрьму за то, что я защищал свой семейный очаг?

— Это решит судья.

Бегли совсем понизил голос.

— А может быть, обсудим все сами?

— Что?

— Сколько это будет стоить? Три бумаги? Пол-куска?

— Я не тот коп, что вам нужен, — сказал Хейз.

— Бросьте, бросьте, — заулыбался в ответ Бегли.

Хейз снял трубку и соединился с дежурным. Дежурил Арти Ноулз, который в 16.00 сменил Мерчисона.

— Арти, говорит Коттон Хейз. Можете забрать этого драчуна. Запишите нападение второй степени. Пришлите кого-нибудь за ним наверх.

— Есть! — бодро крикнул в трубку Ноулз.

— Вы никак шутите? — спросил ошеломленный Бегли.

— Нисколько.

— Вы отказываетесь от пяти сотенных?

— А разве вы их предлагаете? Мы можем приобщить это к обвинению.

— Не надо, не надо, — поспешно махнул рукой Бегли. — Ничего я не предлагаю. Ну и ну!

Пришел полицейский, чтобы увести его вниз, а он все продолжал нукать. На лестнице им повстречался Берт Клинг — высокий молодой белокурый детектив. На нем была кожаная куртка и джинсы. Хлопчатобумажная рубашка под курткой взмокла от пота.

— Привет! — воскликнул он, увидев Хейза. — Что это тут у тебя?

— Нападение. А у тебя на сегодня все?

— Все, — ответил Клинг. — Эта комедия с портом ни к черту не годится. Дохлый номер. Каждый мальчишка в доках знает, что я из полиции.

— Тебя что, действительно раскусили?

— Нет как будто, но про героин никаких разговоров, это уж точно. Почему Пит не хочет отдать это дело в отдел борьбы с наркотиками?

— Он пытается обскакать торговцев наркотиками на нашем участке, хочет разнюхать, откуда они получают товар. Сам знаешь, как он относится к этой отраве.

— Кого это там снаружи Стив держит за руку?

— Истеричную мамашу, — сказал Хейз и услышал голос Мейера, поднимавшегося по лестнице.

Клинг снял куртку.

— Ну и запарился же я, — произнес он. — Никогда не пробовал разгружать судно?

— Нет, — сказал Хейз.

— Туда, туда заходи, поганец, — раздался голос Мейера. — Поогрызайся у меня. — С легким любопытством взглянув на сидящую на скамейке миссис Аннучи, он подтолкнул задержанного вперед. Тот был в наручниках, плотно обхватывающих его запястья.

Пара полицейских наручников напоминает пятнадцатицентовую детскую игрушку, с той разницей, что полицейская игрушка все-таки настоящая. Они сделаны из стали и представляют собой изящный, прочный, безотказный складной капкан. Наручники — штука малокомфортабельная. Если их надевать на кисти аккуратно, можно даже не защемить. Но обычно во время ареста полицейский торопится, и когда с преступника снимают наручники, кисти его рук всегда стерты и ободраны, а иногда кровоточат.

С человеком, которого Мейер привел в отделение, обошлись далеко не деликатным образом. Он только что вел перестрелку с целым отрядом полицейских, и когда им, наконец, удалось его изловить, они не слишком церемонились, защелкивая наручники. Металл здорово защемил ему кожу, причиняя сильную боль. Мейер втолкнул задержанного в комнату, и тот, пытаясь сохранить равновесие, взмахнул руками, отчего ему стало еще больнее.

— Познакомьтесь с крупным деятелем, — насмешливо объявил Мейер. — С половиной участка вздумал тягаться, так, что ли, деятель?

Задержанный не ответил.

— Ювелирный магазин на углу Десятой и Калвер-стрит, — продолжал Мейер. — Патрульный заметил его, когда он с пушкой в руках орудовал внутри. Отчаянный парень. Ограбление средь бела дня. Ты ведь отчаянный парень, верно?

Задержанный не ответил.

— Только он увидел патрульного, сразу начал палить. Из нашей машины услышали выстрелы и мигом прибыли на поле боя, успели вызвать по радио еще одну машину. А из второй позвонили за подмогой сюда. Прямо герой в осажденной крепости. А, деятель?

Задержанный не ответил.

— Садись, — приказал Мейер.

Задержанный сел.

— Как зовут?

— Луи Галлахер.

— Не первый раз имеешь дело с полицией?

— Первый.

— Учти, мы проверим, так что рассказывать басни не советую.

— Я имею дело с полицией в первый раз, — повторил Галлахер.

— Кофе там у Мисколо есть? — спросил Клинг и пошел по коридору. С лестницы вернулся Карелла. — Ну что, Стив, избавился от нее?

— Избавился. Что нового в порту?

— Жарко там.

— Домой собираешься?

— Ага, кофе попью и пойду.

— Лучше немного задержись здесь. У нас тут один псих разгулялся.

— Какой еще псих?

— Прислал нам записку. В восемь часов собирается хлопнуть какую-то дамочку. Так что побудь пока здесь. Можешь понадобиться Питу.

— Я и так сегодня замотался, Стив.

— С чего бы это? — спросил Карелла и прошел в отдел.

— Судимости у тебя есть, Галлахер? — спрашивал Мейер.

— Я уже сказал, что нет.

— Галлахер, на нашем участке висят несколько нераскрытых ограблений.

— Это меня не касается. Вы полиция, вот и ищите.

— Это твоих рук дело?

— Я решил тряхнуть сегодня лавочку, потому что были нужны деньжата. И все. Раньше я такими делами не занимался. Может, снимете наручники и отпустите меня с миром?

— Ну, брат, с тобой не соскучишься, — воскликнул Уиллис. Он повернулся к Хейзу. — Сначала хотел всех перестрелять, а потом строит из себя овечку, думает, вдруг поможет.

— Какую еще овечку? — удивился Галлахер. — Просто предлагаю вам обо всем забыть.

Уиллис уставился на него, словно перед ним был невменяемый, который, того и гляди, начнет полосовать прохожих бритвой.

— Это, должно быть, из-за жары, — сказал он, не сводя с Галлахера немигающих глаз.

— Ну, в самом деле, — гнул свою линию Галлахер. — Почему бы и нет? Почему бы вам меня не отпустить?

— Слушай…

— Ну что, черт возьми, я такого сделал? Пострелял немного? Так никого же не ранил, верно? По-моему, вы со мной даже неплохо развлеклись. Бросьте, будьте нормальными ребятами. Снимите наручники, и я пойду своей дорогой.

Уиллис потер рукой бровь.

— А ты знаешь, Мейер, ведь он не шутит, а?

— Брось, Мейер, — сказал Галлахер, — будь человеком…

Мейер влепил ему звонкую пощечину.

— Ты, деятель, лучше ко мне не обращайся. И не произноси мое имя, не то я запихну его тебе в глотку. Это твое первое ограбление?

Галлахер, потирая рукой щеку, окинул Мейера тяжелым с прищуром взглядом.

— Да я бы с тобой даже не сел рядом… — начал он, но Мейер врезал ему еще раз.

— Так сколько еще за тобой ограблений на территории участка?

Галлахер молчал.

— Тебе, кажется, задали вопрос, — напомнил Уиллис. Галлахер взглянул на Уиллиса и тут же проникся ненавистью и к нему.

К ним подошел Карелла.

— А-а, Лу, привет, привет, — сказал он. Галлахер тупо уставился на него.

— Я вас не знаю, — произнес он.

— Ну-ну, Лу, — улыбнулся Карелла. — Что это у тебя с памятью? Не помнишь меня? Я Стив Карелла. Подумай, Лу.

— Он тоже фараон? — обратился к остальным Галлахер. — Никогда в жизни его не видел.

— Булочную помнишь, Лу? На Третьей Южной? Вспомнил?

— Я пирожных не ем, — огрызнулся Галлахер.

— А ты, Лу, там пирожные и не покупал. Ты выгребал денежки из кассы. А я случайно шел мимо. Припоминаешь теперь?

— Ах, это, — сказал Галлахер.

— И когда же ты вышел, Лу? — спросил Карелла.

— Какая разница? Вышел, и все тут.

— И сразу вернулся к любимому делу, — добавил Мейер. — Так когда же ты вышел?

— За вооруженное ограбление тебе дали десять лет, — напомнил Карелла. — Что же случилось? Освободили условно?

— Угу.

— Когда ты вышел? — повторил вопрос Мейер.

— С полгода назад.

— Кажется, тебе понравилось сидеть на казенных харчах, — заметил Мейер. — Так и рвешься обратно.

— Ну, ладно, давайте забудем всю эту историю, — сказал Галлахер. — На кой вам надо портить мне жизнь?

— Почему ты, Галлахер, всем портишь жизнь?

— Кто, я? Я не хочу никому портить жизнь. Просто обстоятельства так складываются.

— Ну ладно, наслушались, — прервал беседу Мейер. — В психологию ударился! Это уж слишком! Хватит! Вперед, голубок, пошли на прием к лейтенанту. Ножками, ножками. Живо.

Зазвонил один из телефонов, и Хейз снял трубку.

— Восемьдесят седьмой участок, детектив Хейз слушает.

— Коттон, это Сэм Гроссман.

— Привет, Сэм, что там у тебя?

— Немного. Отпечатки совпадают с теми, что на бинокле, но… В общем, Коттон, тщательно обследовать комнату мы не сумеем — нет времени. Уж до восьми часов мы точно ничего не сможем сделать.

— Почему? А который час? — встрепенулся Хейз.

— За шесть перевалило, — ответил Гроссман, и, взглянув на настенные часы, обнаружил, что уже пять минут седьмого. Куда же девался целый час?

— Да-а. Ну, тогда… — начал было Хейз, но не нашел, что сказать дальше.

— Есть тут разве одна штука, может, она вам поможет. Хотя ты ее, наверное, видел.

— Какая штука?

— Мы нашли ее на кухне. На подоконнике, около раковины. На ней отпечатки подозреваемого, так что он мог ею пользоваться. Во всяком случае, в руках он ее держал, это факт.

— Кого ее, Сэм?

— Карточку. Обычную визитку.

— Куда я должен нанести визит? — спросил Хейз, берясь за карандаш.

— В столовую «Эди — Джордж Дайнер». Первые два слова через черточку. В «Эди» три буквы.

— Адрес?

— Тринадцатая Северная, триста тридцать шесть.

— Еще что-нибудь на карточке есть?

— В правом верхнем углу написано: «Качество пищи гарантируется». Больше ничего.

— Спасибо, Сэм. Сейчас лечу туда.

— Давай. Может, ваш корреспондент там обедает, кто знает? А может, он даже один из владельцев.

— Либо Эди, либо Джордж, да?

— Все возможно, — сказал Гроссман. — Думаешь, этот шутник в квартире вообще не жил?

— Думаю, что нет. А ты?

— Кое-какие признаки жизни все-таки есть, но все свежие. Долго он там не жил, это ясно. Надо полагать, он это жилище использовал как pied a terre[31], прошу прощения за японский.

— Я тоже так считаю, — торопливо ответил Хейз. — Я бы с удовольствием с тобой потрепался, Сэм, но совсем нет времени. Надо смотаться в эту столовку.

Глава 13

«Эди — Джордж Дайнер» располагалась на пятачке возле Тринадцатой улицы, но поскольку вход в столовую был скорее с боковой улочки, чем с большого проспекта, в адресе значилась Тринадцатая Северная, 336.

Столовая была похожа на любую другую столовую в городе или даже в мире. Примостившись у стыка двух улиц, она поблескивала на застрявшем в небе солнце и приветствовала прохожих большой вывеской: «Эди — Джордж Дайнер».

Когда Хейз взбежал по ступеням и открыл входную дверь, часы показывали 18.15. Столовая была набита битком.

В зале усердно надрывался музыкальный автомат, потолок и стены многократно отражали настойчивый гул разговора. Между кабинами и стойкой взад-вперед сновали официантки. За стойкой — двое мужчин, а дальше просматривалась кухня, и Хейз видел, что там работали еще трое мужчин. Ясно было, что «Эди — Джордж Дайнер» — заведение процветающее, и Хейзу вдруг захотелось узнать, который из мужчин здесь Эди, а который — Джордж.

Он решил было сесть у стойки, но все табуретки оказались заняты. Тогда он подошел к углу стойки и приткнулся у кассы. Официантки не замечали его и сновали мимо, выполняя заказы. Двое мужчин за стойкой метались от одного клиента к другому.

— Эй! — окликнул Хейз.

Один из мужчин остановился.

— Вам придется немного подождать, сэр, — сказал он. — Если вы станете вон там, около сигаретного автомата у входа, к вам подойдут, и вы…

— Эди здесь? — спросил Хейз.

— У него сегодня выходной. Так вы его приятель?

— А Джордж?

Лицо человека приняло озадаченное выражение. У него были седеющие волосы, голубые глаза, на вид ему было пятьдесят с небольшим. Фигура крепкая, приземистая, а под короткими рукавами рубашки перекатывались тугие мускулы.

— Я Джордж, — ответил он. — Кто вы?

— Детектив Хейз. Восемьдесят седьмой участок. Можем мы где-нибудь здесь поговорить, мистер… — он оставил предложение незаконченным.

— Ладдона, — подсказал Джордж. — Джордж Ладдона. А в чем дело?

— Просто несколько вопросов, вот и все.

— О чем?

— Может, найдем более удобное место для разговора?

— Время вы выбрали — хуже некуда. У меня сейчас самый пик — ужин, видите, сколько народу. Зашли бы попозже.

— Дело очень срочное, — сказал Хейз.

— Ну что ж, можно, наверное, поговорить на кухне. Хейз прислушался к доносившимся из кухни суматошным звукам: громкие крики официанток, стук горшков и кастрюль, перезвон тарелок на мойке.

— А поспокойнее места не найдется?

— Единственное другое место — это мужской туалет. Если вас это устраивает, можем пойти туда.

— Прекрасно, — согласился Хейз.

Джордж выбрался из-за стойки, и они прошли в противоположный конец столовой. На двери, которую они открыли, красовалось изображение мужчины в цилиндре. На двери женской комнаты — женщины с зонтиком. Они вошли внутрь, и Хейз запер дверь.

— Как зовут вашего компаньона? — спросил он.

— Эди Корт. А в чем дело?

— Это его полное имя?

— Конечно.

— Эди, я имею в виду.

— Конечно. Эди. Э-д-и. А в чем дело?

Хейз вытащил из кармана рисунок, сделанный в участке. Он развернул его и показал Джорджу.

— Это ваш компаньон?

Джордж взглянул на рисунок.

— Нет, — сказал он.

— Уверены?

— Что же, я своего компаньона не знаю?

— А в вашей столовой этого человека никогда не видели?

— Кто его знает? — Джордж пожал плечами. — Знаете, сколько народа сюда ходит? Выгляните наружу. И такое творится каждый вечер. Разве тут кого-нибудь запомнишь?

— Посмотрите хорошенько, — попросил Хейз. — Может, это ваш постоянный клиент.

Джордж еще раз посмотрел на рисунок.

— Вообще-то в глазах есть что-то знакомое, — сказал он. Он посмотрел на рисунок более внимательно. — Странно, я как будто… — он пожал плечами. — Нет. Нет. Не могу узнать. Извините.

Хейз, не скрывая разочарования, сложил рисунок и убрал его в карман. Итак, визитка оказалась еще одним ложным следом. Рисунок изображал, разумеется, не Джорджа и, как только что сказал сам Джордж, не его компаньона. Куда идти теперь? Что спрашивать? Который уже час? Скоро ли из люгера вылетит пуля и вонзится в тело ничего не подозревающей женщины? Охраняют ли сейчас проститутку по прозвищу Леди? А Джей Эстор — она под защитой полиции? Ушел ли уже Филип Баннистер на встречу со своей матерью перед началом балета? Где сейчас Джон Смит? Кто такой Джон Смит? О чем теперь спрашивать?

Он вытащил из бумажника визитку.

— Узнаете это, Джордж? — спросил он.

Джордж взял карточку.

— Конечно, это наша визитка.

— Они у вас есть?

— Конечно.

— А у Эди?

— Конечно. Мы их еще кладем на стойку. Там для них есть маленькая коробочка. Люди их разбирают. Реклама. Действует что надо, можете поверить. Сами видите, сколько у нас народу. — Он вдруг вспомнил о своих клиентах. — Послушайте, долго вы меня еще собираетесь держать? У меня дел невпроворот.

— Расскажите, по какой системе вы ведете дела, — попросил Хейз, потому что ему не хотелось уходить вот так сразу, не хотелось вот так просто выпускать из рук след, приведший его в эту столовую, — визитную карточку, найденную в комнате человека, который назвался Джоном Смитом, человека, который не был Джорджем Ладдоной и не был Эди Кортом, но откуда тогда у него оказалась их визитка? Приходил сюда ужинать? Ведь сказал же Джордж, что в глазах есть что-то знакомое? Может, он все-таки здесь ужинал? Черт бы его побрал, где он? Кто он? Теряю хватку, подумал Хейз.

— Обычная схема: вклад и доход поровну между компаньонами, — сказал Джордж, пожимая плечами. — Как везде. Компаньоны — Эди и я.

— Сколько Эди лет?

— Тридцать четыре.

— А вам?

— Пятьдесят шесть.

— Большая разница. И давно вы знакомы?

— Около одиннадцати лет.

— Вы с ним ладите?

— Вполне.

— Как вы познакомились?

— В клубе «пятьдесят два — двадцать». Вы ведь, наверное, служили?

— Конечно.

— Помните, тогда был такой порядок — после демобилизации правительство платило по двадцать долларов в течение максимум пятидесяти двух недель. Что-то вроде подъемных. Пока не устроитесь на работу.

— Помню, — сказал Хейз. — Но ведь вы тогда не служили, верно?

— Нет, нет, я по возрасту не подходил.

— А Эди?

— Он тогда был освобожден. Повреждение барабанной перепонки или что-то в этом роде.

— И как же вы встретились в «пятьдесят два — двадцать»?

— Мы оба там работали. От Управления по помощи вернувшимся с войны. И Эди, и я. Так и познакомились.

— Что было потом?

— Ну, потом мы крепко подружились. Я был готов отдать за него свою правую руку. С самого начала. Знаете, бывает, что люди крепко привязываются друг к другу. А у нас так пошло с первого дня. Началось с того, что мы после работы останавливались пропустить по кружечке пивка. Да и сейчас, если уходим с работы вместе, обязательно зайдем на пару кружечек. Есть тут одно местечко неподалеку. Эди и я, два выпивохи. — Джордж улыбнулся. — Два выпивохи, — любовно повторил он.

— Продолжайте, — сказал Хейз. Он посмотрел на часы, чувствуя, что попусту тратит драгоценное время. — Продолжайте, — нетерпеливо повторил он.

— Ну, постепенно мы с ним стали обсуждать свои мечты, честолюбивые планы. В загашнике у меня было немного деньжат, у Эди тоже. Вот мы и мечтали, как заведем свое маленькое дело. Сначала думали открыть бар, но его ведь надо оборудовать, а это уйма денег, сами знаете, да и на продажу спиртного еще нужно получить лицензию, и все такое. В общем, таких деньжат у нас не было.

— И вы остановились на столовой.

— Ну да. К тому, что у нас было, призаняли в банке — и открыли свое дело. Компаньоны. Я и Эди. Его доля — пятьдесят, моя доля — пятьдесят. И дела идут здорово, можете мне поверить. А знаете почему?

— Почему?

— Потому что у нас есть цель. У нас обоих. Цель простая — пробиться наверх, не прозябать. Через пару годков мы откроем еще одну столовую, а потом — еще одну. Цель. И доверие. — В голосе Джорджа появились доверительные нотки. — Понимаете, я так малышу доверяю… Как собственному сыну. — Он ухмыльнулся. — Впрочем, черт возьми, в моем положении кому-то нужно доверять.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я сирота, на целом свете у меня никого. Единственный близкий человек — это Эди. К тому же мы компаньоны. Этот малыш — настоящее золото. Я не променял бы его даже на рай земной.

— А где он сегодня? — спросил Хейз.

— Сегодня среда. У него выходной. По субботам и воскресеньям мы с ним работаем, а в середине недели берем выходной. Иначе наша мечта не сбудется — мы ведь хотим открыть целую сеть столовых. — Джордж улыбнулся.

— Как думаете, мог Эди дать визитку человеку, изображенному на рисунке?

— Мог, конечно. Почему бы вам не спросить об этом у него самого?

— Где его найти?

— Я дам вам номер его телефона. Позвоните ему домой. Если дома его нет, он скорее всего у своей девушки. Хорошая девушка. Зовут Фелиция. Наверное, когда-нибудь они поженятся.

— Где он живет? — спросил Хейз.

— У него шикарная квартира в центре. Гостиничного типа, в одном из отелей. Очень даже шикарная. Он вообще любит шикарную жизнь. Меня, к примеру, устроит любая дыра. А Эди не такой. Он… Одним словом, малыш следит за собой. И вещи любит шикарные.

— Дайте мне номер, — сказал Хейз.

— Вы можете позвонить прямо отсюда, с кухни. Там на стене висит телефон. Слушайте, может, выйдем, наконец, отсюда? Клиенты ждут, да в этом крольчатнике уже и дышать нечем.

Он отпер дверь, и они направились к кухне.

— И так каждый вечер, — сообщил Джордж. — Как сельдей в бочке. Мы даем отличный товар, и он себя с лихвой окупает. Но, бог ты мой, сколько приходится вкалывать! До полвосьмого, до восьми вздохнуть будет некогда! Полно народу. Все время полно. Только бы не сглазить, — спохватился он и постучал костяшками пальцев по деревянной стойке.

Хейз прошел за ним в кухню. Там было очень жарко — от жары на улице, от жара плит, от жаркой кухонной ругани.

— Телефон вон там, — показал Джордж. — Номер «Дельвил 4523».

— Спасибо.

Хейз подошел к аппарату и опустил в щель десятицентовик. Потом набрал номер и стал ждать.

— Отель «Ривердикс», — раздался голос.

— Мне нужно поговорить с Эди Кортом.

— Сейчас позвоню ему в номер.

Хейз ждал. Телефонистка звонила.

— Извините, сэр, его номер не отвечает.

— Попробуйте еще раз, — сказал Хейз.

— Хорошо, сэр. — Она попробовала еще раз. И еще раз. И еще и еще раз. — Извините, сэр, — сказала наконец она. — Никто не берет трубку.

— Спасибо, — буркнул Хейз и нажал на рычаг. Выйдя из кухни, он поискал Джорджа.

— Его нет дома.

— О-о… Как жаль. Позвоните его девушке. Фелиция Пэннет. Она тоже живет в Айсоле.

— Где именно?

— Точного адреса не знаю. Где-то в центре. — Джордж обернулся к клиенту. — Да, сэр, — откликнулся он. — Не посмотрите ли сначала меню?

— Мне только сандвич с беконом и помидором, — ответил человек. — И чашку кофе.

Джордж повернулся к проходу на кухню.

— Сандвич с беконом! — крикнул он. — Один! — Он повернулся к Хейзу. — Уж скорее бы день кончался! Знаете, что я сделаю после работы?

— Что?

— Как только народ схлынет, примерно через полчасика, я пойду перехвачу пивка. Есть тут одно местечко на нашей улице. Может, парочку кружечек. А может, просижу там целый вечер. У меня сейчас такая жажда, кажется, выпил бы целую бочку. Прямо не терпится. Еще полчасика, и фюить — только меня и видели.

Он упомянул время, которое для Хейза было врагом номер один, и Хейз машинально взглянул на свои часы. Было без трех минут семь.

Остался всего один час.

— Ну спасибо, — попрощался он с Джорджем и вышел из столовой.

На улице он остановился. Что делать? Девушка живет в Айсоле. Поехать туда? А стоит ли игра свеч? А если Эди там нет? А если даже он там, но человека на рисунке не узнает? А если даже узнает, останется ли время остановить убийцу? Он еще раз посмотрел на часы.

Семь часов.

Хватит времени?

Могут они еще остановить его? Могут помешать ему убить женщину — неизвестно какую?

Но что же тогда делать? Возвратиться к себе в отдел и там прождать час? Просидеть там с ребятами, а убийца в это время будет аккуратно прицеливаться в свою жертву, а потом нажмет на курок люгера?

Так как же быть, черт возьми? Если поторопиться, включить сирену и дать хороший газ, можно добраться до Айсолы за десять минут. Еще десять минут на разговор с Эди — если он там — и еще десять на возвращение в участок. У себя в отделе он будет уже в 19.30, и если Эди опознает человека на рисунке… Если, если, если…

Хейз вошел в аптеку и шагнул прямо к телефонным будкам. В книге абонентов он поискал адрес Фелиции Пэннет, нашел, но решил сначала позвонить. Если Эди там нет, она ему об этом скажет, и тогда незачем будет ехать.

Повторив про себя номер, он вошел в будку и набрал его. Раздались короткие сигналы.

Он повесил трубку и подождал. Затем набрал номер снова.

Опять занято.

Проклятье, да он просто тратит время! Если номер занят, значит, кто-то дома! Да и не может он, черт возьми, проторчать оставшийся час в этой будке. Он вышел из аптеки и подбежал к своему полицейскому седану.

Машина рванулась от тротуара. Он включил сирену.

Глава 14

Натан Хейл-сквер[32] разделяет остров Айсола на две почти равные части. Высеченный из камня национальный герой возвышается посередине большой площади, где расположен городской торговый центр: дорогие магазины одежды, книжные магазины, аптеки, автомобильные салоны, отели. Жара никак не влияла на этот бурлящий и кипящий котел. Впрочем, жара вообще редко останавливает охотников за звонкой монетой.

Однако Натан Хейл, типичный представитель благородного, но давно ушедшего времени, когда людей больше всего на свете заботили революции, взирал на проходящую перед его глазами деловую гонку совершенно спокойно, по сути дела, глядя в сторону. А вокруг него сидели на скамейках горожане, которые кормили голубей, читали газеты или просто глазели на проходящих мимо девушек в легких летних платьицах. Глазеть на девушек в летних платьицах — это было любимое времяпрепровождение всего города, занятие тоже не подвластное никакой жаре.

Застряв на площади в водовороте машин, Хейз и сам засмотрелся на девушек в тонких платьях. Но вот пробка рассосалась, снова взвыла сирена, машина рванулась с места — и девушки остались позади. Хейз описал по площади дугу, услышал за спиной ругань какого-то мотоциклиста и резко свернул направо, к дому, где жила Фелиция Пэннет. Подогнав седан к тротуару, он выдернул ключ зажигания, хлопнул дверцей машины и, прыгая через две ступеньки, вбежал в парадное.

В списке жильцов, висевшем рядом со звонком, он нашел нужную фамилию. Взявшись за ручку двери, Хейз нажал на кнопку звонка. Щелкнул замок, и дверь открылась. Распахнув ее, Хейз вошел в холл первого этажа. В глубине холла он увидел клеть лифта. Он бросился было к ней, но вспомнил, что не посмотрел номер квартиры Фелиции. Ругаясь и бормоча под нос нечто вроде «поспешишь — людей насмешишь», он вернулся к входной двери, открыл ее и, придерживая ногой, высунулся наружу, чтобы прочитать номер квартиры на табличке у звонка. Шестьдесят третий.

Вернувшись к лифту, он нажал кнопку и принялся ждать. Судя по табло, лифт находился на седьмом этаже. Хейз ждал. Одно из двух — либо табло врет, либо лифт стоит на месте. Он еще раз нажал кнопку. Лифт оставался на седьмом этаже.

Он представил себе, как там наверху две толстые матроны обсуждают свой артрит, одна из них держит дверь лифта открытой, а другая никак не может найти в сумочке ключ от квартиры. А может быть, мальчишка-разносчик, который приволок в какую-нибудь квартиру жратвы на месяц и подпер дверь лифта магазинной тележкой. Хейз снова нажал кнопку. Но чертов лифт стоял на своем — ни в какую не хотел спускаться. Взглянув на часы, Хейз побежал вверх по ступенькам.

Он весь взмок и выдохся, пока добрался до шестого этажа. Поискал дверь с номером шестьдесят три, нашел ее и нажал черную кнопку на дверном косяке. Никто не ответил. Он нажал кнопку еще раз. В этот момент он услышал ровное гуденье, обернулся и увидел, что освещенная кабина лифта движется вниз.

— Кто там? — спросил из квартиры голос — низкий и холодный женский голос.

— Полиция, — ответил Хейз.

У самой двери раздались шаги. Послышался скрежет — женщина отодвинула крышку смотровой щели. Женщина в квартире могла видеть Хейза, а он ее нет.

— Я не одета, — сказал голос. — Вам придется подождать.

— Поскорее, пожалуйста, — поторопил Хейз.

— Это уж как сумею, — ответил голос.

Женщина осадила его, и Хейз это почувствовал. Смотровая щель захлопнулась. Прислонившись к противоположной стене, Хейз принялся ждать. В коридоре было жарко, и все дневные запахи смешались с кухонными запахами вечера. Он вытащил платок и высморкался. Не помогло. Хейз вдруг понял, что голоден. Он ничего не ел часов с двенадцати, зато очень много носился по городу, и желудок начал поднывать.

Ничего, подумал он, скоро все кончится, так или иначе, но кончится. Тогда можно будет пойти домой, побриться, надеть белую рубашку с галстуком и серый летний костюм — и заехать за Кристин Максуэлл. Он отвезет ее куда-нибудь поужинать — неважно, что он ей этого не обещал. Они будут пить из высоких бокалов коктейли с кубиками льда, танцевать, а потом он проводит миссис Максуэлл домой, и перед тем, как расстаться, они за стаканчиком спиртного поговорят об Антарктике.

Великолепная перспектива.

«Мне бы работать где-нибудь в рекламном агентстве, — подумал Хейз. — Освободился бы в пять часов и сейчас сидел бы себе и потягивал мартини…»

Время.

Он посмотрел на часы.

Боже, какого черта она там копается? Он нетерпеливо протянул руку к звонку, но не успел нажать его, как дверь открылась.

Из всех, кого он встречал за сегодня, Фелиция Пэннет, безусловно, была самой холодной особой. И не только сегодня, а за всю неделю. За весь год. Другого слова, казалось, для нее и не подберешь. Она была холодной — настолько, что, стоя рядом с ней, можно было простудиться.

У нее были прямые черные волосы, а прическа… В тюремных парикмахерских такую, наверное, называют «паучок», или «клоп», или еще каким-нибудь насекомым. Как бы там ни было, волосы были подстрижены очень коротко, за исключением завитушек, которые, словно насекомые, расползались по лбу.

Глаза были голубые, но теплоты в их голубизне не было. Такую голубизну можно иногда увидеть в глазах белокожей блондинки или огненно-рыжей ирландки. Но у тех жесткий голубой цвет смягчается светлыми волосами. Волосы же Фелиции Пэннет были чернее чернил, и это сбивало температуру голубых глаз много ниже нуля.

Нос, как и волосы, был слегка укорочен. Поработали над ним профессионально, однако Хейз мог распознать укороченный нос за сто шагов. Теперь у Фелиции был типично американский нос, какой подобало иметь тому, кто вращается в аристократических кругах.

Холодный нос холодной женщины. А рот ее, без всяких следов помады, был тонким и бескровным.

— Извините, что заставила ждать, — сказала Фелиция, но в голосе ее не было ни капли сожаления.

— Ничего страшного. Можно войти?

— Пожалуйста.

Удостоверение личности ее не интересовало. Хейз прошел за ней в квартиру. На Фелиции были ледяной голубизны свитер и черная юбка. Бледно-голубые сандалии держались на ремешках, а ногти на ногах, как и длинные холеные ногти рук, были выкрашены ярко-красным лаком.

Квартира, как и ее хозяйка, тоже излучала холод. Не особенно разбираясь в современном интерьере, Хейз тем не менее сразу определил, что квартира обставлена мебелью, которой в обычном магазине не купишь. Эта мебель изготовлялась по заказу.

Фелиция села.

— Как вас зовут? — спросила она.

Хейз обнаружил, что говорит она в нос, для него такое произношение было связано с Гарвардским университетом. Он всегда полагал, что английский в Гарварде преподает мужчина, который говорит в нос, и заставляет студентов говорить так же; в результате сложилось целое поколение молодых людей, издающих звуки не столько ртом, сколько ноздрями. Хейз удивился, столкнувшись с такой манерой говорить у женщины. Он едва не спросил, кончала ли она Гарвардский университет.

— Меня зовут Хейз, — ответил он. — Детектив Хейз.

— Как мне вас называть? Детектив Хейз? Или мистер Хейз?

— Зовите как угодно. Только не…

— Только не приглашайте меня поужинать вместе, — докончила она без тени улыбки.

— Я хотел сказать, — бесстрастно произнес Хейз, хотя его разозлил ее намек, будто он собирается любезничать, — только не отнимайте больше у меня времени.

Упрек не произвел на Фелицию ровно никакого впечатления — разве что чуть приподнялась ее левая бровь.

— Я не подозревала, что ваше время так драгоценно, — сказала она. — Что вас интересует?

— Я приехал к вам из столовой «Эди — Джордж», — пояснил Хейз. — Вы знакомы с Джорджем?

— Да, несколько раз виделись.

— Он сказал мне, что вы — девушка его компаньона. Верно это?

— Речь идет об Эди?

— Да.

— Ну, можно сказать, что я — его девушка.

— Не знаете ли, мисс Пэннет, где я сейчас могу его найти?

— Знаю. Он за городом.

— Где именно?

— В северной стороне, поехал ловить рыбу.

— Во сколько он уехал?

— Рано утром.

— А точнее?

— Часа в два.

— Вы хотите сказать — днем?

— Нет, я имею в виду утро. Я, детектив Хейз, всегда говорю то, что имею в виду. Утром. В два часа утра. Вчера он допоздна работал в столовой. Потом заехал ко мне выпить стаканчик и уехал за город. Было где-то около двух. — Она выдержала паузу. Потом с силой закончила: — Утра.

— Понятно. А где именно на северной стороне он находится?

— Не знаю. Этого он не сказал.

— А когда вернется?

— Либо сегодня поздно вечером, либо завтра утром. Завтра ему на работу.

— Он позвонит вам, когда вернется?

— Обещал позвонить.

— Вы обручены, мисс Пэннет?

— В известном смысле — да.

— Как это понять?

— Это надо понять так, что я не встречаюсь с другими мужчинами. Но кольца у меня еще нет. Пока оно не нужно.

— Почему?

— Я еще не готова выйти за него замуж.

— Почему?

— После свадьбы я хочу бросить работу. Но жить хуже, чем сейчас, я не согласна. Эди зарабатывает неплохо. Столовая — дело процветающее, но Эди все делит пополам с Джорджем, поэтому он зарабатывает меньше, чем я.

— Где вы работаете, мисс Пэннет?

— На телевидении, программа «Трио Продакшнз». Не слышали?

— Нет.

Фелиция Пэннет пожала плечами.

— Три человека, — сказала она, — писатель, режиссер и продюсер собрались вместе и организовали собственную группу. Наши программы часто идут в эфир. Например, «Час пенсильванского угля» — это наша программа. Наверное, видели?

— У меня нет телевизора, — сказал Хейз.

— Вы не верите в искусство? Или просто не по карману?

Хейз оставил вопрос без, внимания.

— И что же делаете в «Трио Продакшнз» вы?

— Я одна из трех, одна из «Трио». Я продюсер.

— Понятно. И платят за такую работу неплохо?

— Очень даже неплохо.

— А доля Эди в его бизнесе меньше?

— Меньше.

— И вы не собираетесь выходить за него замуж, пока не сможете сидеть дома и вязать детские штанишки и содержать дом на его заработок, так я?..

— Пока я не смогу жить так, как живу сейчас, — поправила его Фелиция.

— Понятно. — Хейз вынул из кармана сложенный вдвое листок с рисунком. Медленно развернув его, он показал рисунок Фелиции.

— Когда-нибудь видели этого человека?

Фелиция взяла листок.

— Это что, специальная уловка, чтобы получить мои отпечатки пальцев?

— Что-что?

— Подсунув эту картинку.

— О-о… — Хейз через силу улыбнулся и почувствовал, что начинает ненавидеть эту мисс Пэннет, а вместе с ней «Трио Продакшнз» и «Час пенсильванского угля», хотя он никогда не видел это дурацкое шоу. — Нет, отпечатки ваших пальцев мне не нужны. Считаете, ими стоит заинтересоваться?

— Откуда я знаю? — сказала она. — Я даже не знаю, зачем вы сюда пришли.

— Я пришел сюда, чтобы выяснить личность этого человека, — ответил Хейз. — Вы его знаете?

Она посмотрела на рисунок.

— Нет, — сказала она и вернула листок Хейзу.

— Никогда его раньше не видели?

— Никогда.

— Может быть, вместе с Эди? Может, это один из его друзей?

— Все друзья Эди — мои друзья. С ним я этого человека никогда не видела. Если только он здесь похож на себя.

— Очень похож, — уверил ее Хейз. Он сложил рисунок и убрал в карман. Кажется, улетучилась последняя его надежда. Если Эди Корт где-то удит рыбку, значит, до восьми вечера встретиться с ним не удастся. И показать ему рисунок тоже. И опознать потенциального убийцу. Хейз вздохнул. — Удит рыбку, — пробормотал он с отвращением.

— Он любит ловить рыбу.

— Что еще он любит?

С начала их разговора Фелиция первый раз улыбнулась.

— Меня, — ответила она.

— М-м-м, — промычал Хейз, отказываясь комментировать чужой вкус. — Где вы познакомились?

— Он меня подцепил.

— Где?

— На улице. Вас это шокирует?

— Не особенно.

— Так уж получилось. Я гуляла как-то по центру в среду. Наше самое большое шоу, «Час угля», идет по вторникам. Оно идет прямо в эфир. И после него мы обычно в среду отдыхаем, берем выходной, если нет особой запарки. В ту среду я выбралась в центр подкупить бижутерии. Там у них отличные магазины — знаете наверное.

— Знаю, — отозвался Хейз. Он посмотрел на часы. На кой черт он тратит время? Почему не поехал прямо в участок, где, по крайней мере, он был бы среди своих?

— Я разглядывала в витрине золотой браслет и вдруг сзади слышу: «Хотите, я куплю вам эту штуку?» Я обернулась. Смотрю — симпатичный мужик с усами и аккуратной бородкой.

— Это был Эди Корт?

— Да. Сначала я решила, что он художник, их в Квартале полно. Все-таки усы и борода. А денег, спрашиваю, у вас хватит? Тогда он вошел в магазин и купил браслет. За триста долларов. Так мы и познакомились.

«Ну и ну», — с усмешкой подумал Хейз, и воображение нарисовало ему бородатого чудака, который не пожалел триста долларов, чтобы подцепить такую девушку, как Фелиция Пэннет.

— И он всегда носит бороду? — спросил Хейз, вспоминая знакомых бородачей. Один вырастил на нижней челюсти настоящий куст, чтобы скрыть безвольный подбородок. Другой…

— Всегда, — ответила Фелиция. — Он отрастил ее еще в восемнадцать лет и с тех пор никогда не сбривал. Думаю, он отрастил ее, потому что был освобожден от военной службы. Разрыв барабанной перепонки. Борода, наверное, много значила для его "я" — ведь все его тогдашние друзья чувствовали себя мужчинами уже потому, что носили форму. Впрочем, борода у него красивая. — Она сделала паузу. — Вас никогда не целовал мужчина с бородой?

— Нет, — ответил Хейз. — Я предпочитаю мужчин с длинными баками. — Он поднялся. — Ну что ж, мисс Пэннет, большое спасибо.

— Что-нибудь передать Эди, когда он появится?

— К тому моменту, когда он появится, — вздохнул Хейз, — будет уже поздно.

— Почему будет поздно?

— Потому, — сказал он. — Можете ему передать, что он выбрал для рыбалки не очень подходящее время. Он мог бы нам помочь.

— Очень жаль, — сказала Фелиция, снова без тени сожаления в голосе.

— Надеюсь, сон у вас из-за этого не пропадет.

— Не пропадет.

— Я в этом и не сомневался.

— Можно вам задать личный вопрос? — спросила вдруг Фелиция.

— Конечно. Валяйте.

— Этот белый кустик у вас в волосах. Откуда он взялся?

— Зачем вам это?

— Меня всегда привлекает необычное.

— Как борода и усы Эди Корта, например?

— Его борода меня действительно привлекла.

— И трехсотдолларовый браслет в придачу, — добавил Хейз.

— Уж очень необычный был подход, — сказала Фелиция. — Вообще-то я не позволяю цепляться к себе на улице. — Она помолчала. — Вы не ответили на мой вопрос.

— Ударили ножом, — неохотно объяснил Хейз. — Врачи, чтобы добраться до раны, выбрили это место. А когда волосы отросли, появился белый клок.

— Любопытно почему, — сказала она, на этот раз с неподдельным интересом.

— Наверное, побелели от страха, — предположил Хейз. — Мне пора идти.

— Если вам когда-нибудь вздумается поработать на телевидении… — начала она.

— Да?

— Вы бы подошли на роль злодея. В какой-нибудь шпионской постановке. Эти белые волосы придают вам интригующий вид.

— Благодарю, — сказал Хейз. У двери он остановился. — Надеюсь, что вы, мистер Корт и его борода будете очень счастливы вместе.

— Безусловно, — заверила Фелиция Пэннет.

По ее тону он понял, что сомневаться и правда не приходится.

Глава 15

19.35.

Через двадцать пять минут Леди станет мишенью. Через двадцать пять минут угроза превратится в реальность, а потенциальный убийца — в настоящего.

19.36. Через двадцать четыре минуты люгер выплюнет пули. Упадет женщина. Зазвонит телефон, и дежурный сержант ответит: «Восемьдесят седьмой участок», — переключит телефон, и на место происшествия срочно вызовут парней из отдела по расследованию убийств, из полицейского управления, из лаборатории, из медицинской экспертизы — произошло очередное убийство.

19.37.

В отделе царило зловещее уныние. Берт Клинг рвался домой. Он сегодня провел тяжелый день в порту, но все равно ждал, перебросив через руку кожаный пиджак, ждал, когда что-нибудь произойдет, когда Бернс высунет голову из своего кабинета и крикнет: «Берт! Ты мне нужен!»

19.38.

Сидя вокруг стола, они снова рассматривали письмо — Мейер, Карелла, Хейз. Мейер посасывал свои таблетки от кашля. В горле у него першило еще больше, и он считал, что в этом виновата жара.

СЕГОДНЯ В ВОСЕМЬ ВЕЧЕРА Я УБЬЮ ЛЕДИ. ВАШИ ДЕЙСТВИЯ?

Этот вопрос гудел в голове каждого из детективов.

Наши действия?

А что мы можем сделать?

— Может быть, это все-таки собака, — предположил Мейер, не переставая сосать таблетку. — Собака по кличке Леди.

— А может быть, и нет, — откликнулся Хейз.

— Или, может быть, это та шлюха, — сказал Карелла. — Марсия. Леди. Если это она, тогда все в порядке. Ее ведь охраняют?

— Охраняют, — сказал Хейз.

— И Леди Эстор тоже?

— Охраняют, — повторил Хейз.

— А на балет Пит кого-нибудь послал?

— Нет, — ответил Хейз. — Баннистер вне подозрений. Он ни капли не похож на эту чертову картинку.

— Ив столовой ее никто не опознал? — спросил Мейер. Он глотнул и полез в карман за новой таблеткой.

— Я видел только одного из владельцев, — сказал Хейз. — Другого нет в городе. — Он помолчал. — Тот, первый, подал одну хорошую идейку.

— Угоститься никто не желает? — предложил Мейер, протягивая коробочку.

Никто не обратил на него внимания.

— Какую идейку? — спросил Карелла.

— Он собрался пойти попить пивка, как только у него схлынет толпа обжор. Есть там, говорит, подходящее местечко на их улице. Мне оно тоже подходит. Как только выберусь отсюда. Присоединиться никто не хочет? Угощаю.

— А где она, эта столовая? — заинтересовался Карелла.

— А?

— Столовая.

— О, столовая. На пятачке возле Тринадцатой.

— Около того бара, что ли?

— Какого бара?

— "Паба". Где Самалсон мог потерять свой бинокль. «Паб». На углу Тринадцатой Северной и Эмберли-стрит?

— Думаешь, тут есть связь? — спросил Хейз.

— Кто знает… — задумчиво произнес Карелла. — Если этот малый пообедал у «Эди — Джорджа», он вполне мог после этого зайти в «Паб» чего-нибудь выпить. Может, там он и нашел бинокль Самалсона.

— И что нам это дает?

— Ничего, — согласился Карелла. — Просто заключительный штрих, для полноты картины. Мысли вслух, не более.

— Угу, — пробурчал Хейз. 19.40.

— Но этот хозяин столовой его не опознал? — спросил Мейер. — Рисунок наш?

— Нет. В столовой ниточка оборвалась. Этот Джордж только и говорил что о своей любви к компаньону Эди. Он, мол, ему как сын родной и так далее. Джордж — сирота, во всем мире никого. Ну, и очень привязан к своему малышу.

— Малышу? — удивился Карелла.

— Ему тридцать четыре. Но для Джорджа, которому пятьдесят шесть, он малыш.

— Забавное партнерство, — сказал Карелла.

— Познакомились-то они давно.

— А система партнерства обычная?

— Ты о чем?

— В случае смерти одного компаньона и отсутствия у него родственников все дело переходит к другому?

— Наверное, — Хейз пожал плечами. — Да. Джордж говорил, что дела они ведут по обычной системе.

— То есть, если Джордж отдаст концы, столовая переходит к его компаньону, так? Ты ведь сказал, что у Джорджа во всем мире никого, да? Никаких претендентов на наследство?

— Ну да, — кивнул Хейз. — И куда ты клонишь?

— Вполне возможно, Эди ждет не дождется, когда Джордж прикажет долго жить. Вполне возможно, сегодня в восемь он ему собирается в этом помочь.

Все тут же взглянули на часы. Было 19.42.

— Теория недурна, Стив, — заметил Хейз, — но есть слабые места.

— Например?

— Например… Разве Джордж похож на леди?

— М-м-м, — промычал Карелла.

— И самое главное, мы же показывали рисунок и Джорджу, и девушке Корта. И они его не узнали. Значит, наш убийца — не Эди Корт.

— А чего тебе вдруг пришло в голову, что Джордж — это Леди? — спросил Кареллу Мейер. — От жары, что ли?

— А он случайно не того, не гомик? — Карелла не хотел отказываться от своей версии. — Этот твой Джордж?

— Это отпадает, Стив. Я бы заметил. Ничего такого нет.

— Я просто искал… сам не знаю… какая-то связь с Леди. — Он хлопнул ладонью по письму. — Но если он не… ну, тогда… — Он пожал плечами.

— Нет, нет, — сказал Хейз. — Ты не там ищешь.

— Да, ты прав. Я просто подумал… черт, мотив уж больно подходящий.

— Увы, под наши факты он не подгоняется. — Мейер улыбнулся. — Может, изменим факты и подгоним их под твою теорию, а, Стив?

— Что-то я сегодня устал, — произнес Карелла. — День сегодня тяжелый.

— Пойдешь по пивку? — поинтересовался Хейз. — Когда все это кончится?

— Может быть.

— Да, идейку он подал хорошую, этот Джордж, — сказал Хейз. — Как только его лавочка разгрузится, он пойдет вот сюда. — Он машинально ткнул пальцем в эмблему пива «Баллантайн», с помощью которой была составлена цифра 8. Потом его палец замер.

— Эй! — воскликнул он.

— Восемь, — сказал Карелла.

— Хочешь сказать, что?..

— Не знаю.

— Но…

— Думаешь, убийца подсказывает нам? Подсказывает, где?

— Бар? В восемь? Так, что ли?

— Святая Мадонна, Коттон, неужели ты думаешь, что?..

— Подожди, Коттон. Подожди чуть-чуть.

Все даже приподнялись в своих креслах. Часы на стене показывали 19.44.

— Если это бар… Может быть, «Паб»?

— Может быть. Но кто жертва?

— Леди. Тут же сказано — Леди. Но если эта восьмерка имеет скрытый смысл, то и… Леди. Леди. Кто же это?

На мгновение мужчины замолчали. Мейер вытащил еще одну таблетку от кашля и бросил пустую коробочку на стол.

— Джордж, наверное, пойдет в «Паб», — рассуждал Карелла. — Он же сказал, бар на их улице, так? Как раз там Самалсон потерял бинокль. Может, Джордж и есть жертва. Я просто не вижу других вариантов, Коттон.

— Да, но Леди? Как, черт возьми, Джордж Ладдона может быть Леди?

— Не знаю. Но думаю, что нам…

— Святая!..

— Что? — Карелла поднялся. — Что?

— Господи Иисусе! Переведи это, Стив, ты же итальянец! Переведи «Ладдона». Это же леди! Леди!

— La donna! — воскликнул Карелла. — Я идиот… Значит, он хочет, чтобы его остановили. Черт подери, Коттон, убийца хочет, чтобы его остановили! Он сказал нам, кого он хочет убить и где. Убийца…

— А убийца-то кто? — спросил Хейз, поднимаясь. Взгляд его упал на лежавшую на столе коробочку из-под таблеток от кашля, и он закричал: — Смит! Смит!

И они стремительно вылетели из отдела. Часы на стене уже показывали 19.47.

Глава 16

Стоя на мусорном ящике в прилегающей к «Пабу» аллее, человек сквозь маленькое окно отлично видел стол, за которым сидел Джордж Ладдона.

Итак, он не ошибся. Значит, он действительно хорошо знал привычки Джорджа и правильно предположил, что по дороге домой из столовой тот обязательно зайдет в «Паб», сядет за свой обычный столик и закажет большой бокал пива. А осушив его, закажет другой… Только сегодня другого не будет, другого бокала пива больше не будет никогда, потому что в восемь часов он умрет.

Человек посмотрел на светящийся циферблат своих часов.

19.52.

Через восемь минут Джордж Ладдона умрет.

Ему вдруг стало грустно. Но все равно, другого выхода у него не было. Он избрал единственно возможный путь. А подготовил он все хорошо, подготовил так, что выйдет из этого дела абсолютно чистеньким. Даже если что и заподозрят — мотив налицо, против него не будет никаких фактов.

А потом к себе, домой. А завтра, как обычно, на работу, не показывая виду, что он что-то знает, не изменившись. Только он уже будет убийцей.

Смогут ли они остановить его?

Неужели они не разгадали смысл его письма? Но не мог же он написать все прямо, не мог же он все им выложить на тарелочке! Разве мало там было намеков, разве не ясно было сказано, что должно произойти, — неужели они не могли додуматься до остального?

Нет, они, конечно, додумались. В неповоротливости их не упрекнешь, бог тому свидетель. Он подумал о комнате, которую снял в доме на Двенадцатой улице, в этом грязном притоне, где он хотел провести предстоящую ночь, до которого рукой подать от места убийства. Но сейчас об этом не могло быть и речи — они нашли комнату и чуть не сцапали его самого. В памяти возникла перестрелка с этим рыжим копом. Да, пощекотали они друг другу нервы. Но в комнату теперь нельзя — придется возвращаться в свою квартиру. А умно ли это? Вдруг кто-то его увидит? Может, просто прошататься всю ночь по улицам? Может, сразу же надеть…

Круто прервав ход мыслей, он взглянул на часы. 19.55.

Он опустил руку в карман, нащупал там что-то мягкое и теплое, удивился на секунду и тут же вспомнил. В следующий миг пальцы наткнулись на твердое и холодное. Он вытащил это из кармана, и в свете луны люгер блеснул смертельным блеском.

Он проверил магазин. Обойма была полной.

* * *

Несколько таких магазинов осталось в комнате. А по ним нельзя выйти на его след — ведь лицензии на пистолет у него нет. А не доберутся ли они до человека, у которого он его купил? Нет, едва ли. Пистолет наверняка краденый — он купил его в сомнительном местечке. У человека, продавшего ему пистолет, было много всякой всячины. Местечко было сомнительное, это точно, но для него — вполне подходящее. А после сегодняшнего вечера места лучше этого ему просто не найти. Он щелкнул предохранителем.

19.57.

Пристроив руку с люгером на подоконник, он тщательно прицелился в затылок Джорджа Ладдоны. На кисти левой руки, под стеклом часов бежала, бежала, бежала секундная стрелка. А вот сдвинулась и минутная. Он буквально увидел, как она подвинулась.

19.58.

Могут ли они ему помешать? Где там. Глупцы. Безмозглые глупцы.

Стараясь не расслаблять руку, он ждал.

Ровно в 20.00, когда он уже собрался нажать на курок, в аллею ворвался Коттон Хейз.

— Эй! — закричал он. — Стой!

Раздался выстрел, но за мгновение перед этим рука убийцы чуть дернулась назад. Хейз кинулся на него. Убийца повернулся. В его кулаке блестел люгер. Хейз отскочил в сторону.

Снова прогремел выстрел, и тут же мусорный ящик, на котором стоял стрелявший, опрокинулся. Человек с люгером в руке упал, но мгновенно вскочил на ноги и, вскинув пистолет, навел его на Хейза. Раздался выстрел, но на какое-то мгновение раньше Хейз успел нанести удар кулаком. Пуля пролетела мимо. Хейз снова ударил и ощутил, что его кулак как бы расплющил физиономию преступника. И тут усталость от изнуряющей жары, от долгого преследования и казавшейся до этой минуты бессмысленной и безнадежной сегодняшней работы, разочарование, вызванное вереницей неудач, — все это, что копилось в Хейзе с самого утра, вырвалось наружу. И он молотил кулаками, бил, бил, бил, пока враг не рухнул без сознания.

И тогда, тяжело дыша, Хейз поволок его к выходу из аллеи.

* * *

Сидевшего в «Пабе» Джорджа Ладдону все еще била дрожь. Пуля, просвистев в сантиметрах пяти от его головы, врезалась в столешницу. На лице Джорджа застыло недоуменное выражение, руки тряслись, губы тряслись — он слушал объяснения Хейза.

— Это был ваш компаньон, — говорил тот, — Эди Корт. В вас стрелял ваш компаньон, мистер Ладдона.

— Не верю, — произнес Джордж. — Просто не верю. Только не Эди. Не мог он желать мне смерти.

— Мог. Его девушка слишком любит деньги.

— Вы хотите сказать… здесь замешана она?

— Не совсем, — сказал Хейз. — По крайней мере, я так не думаю. Она не предлагала ему убить вас, если вы это имеете в виду. Фелиция Пэннет не из тех, кто согласится связать свою жизнь с убийцей. Но она давала ему понять, что ей нужно от жизни, и он, видимо, нашел единственный доступный ему способ дать ей это.

— Нет, — произнес Джордж, — только не Эди.

Казалось, он сейчас заплачет.

— Помните, я вам показывал рисунок? — спросил Хейз.

— Да. Но это был не Эди! Это был кто-то другой! Этот человек…

— Вы уверены? — Хейз вытащил из кармана листок с рисунком, потом карандаш и стал быстро водить им по бумаге. — А это не Эди Корт? — спросил он, показывая Джорджу все тот же портрет неизвестного, но уже с бородой и усами.

— Да, — ответил Джордж. — Да, это Эди…

Хейз неспешно вел полицейский седан к участку. На заднем сиденье между Кареллой и Мейером сидел задержанный.

— А почему ты тогда закричал: «Смит!»? — спросил Карелла, обращаясь к Хейзу.

— Потому что я в тот момент посмотрел на дурацкую коробку с таблетками от кашля, и вдруг до меня дошло.

— Что же до тебя дошло?

— До меня дошло, почему домовладелица сказала: «Сегодня утром он выглядел именно так». В тот момент эта фраза показалась мне бессмысленной, но ведь она означала, что сегодня утром он выглядел не так, как раньше. Потом эта девушка, которая жила напротив. Она сказала, что он выглядел как шпион. Только бомбы не хватало. И еще ей было смешно, что его фамилия — Смит. Когда я спросил, почему, она ответила: «Ну, таблетки от кашля и все такое, сами знаете». Я тогда подумал, что она немного с приветом. Но когда вечером я увидел коробку Мейера с надписью «Таблетки от кашля братьев Смит», все стало на свои места. Вчера вечером Корт в своей комнате побрился. Поэтому в аптечке лежали ножницы и бритва.

— Похоже на правду, — согласился Карелла. — Бороду он носил с восемнадцати лет, поэтому считал, что без нее его никто не узнает.

— Так оно и вышло, — кивнул головой Хейз, остановив машину перед светофором. — Одного не могу понять — как же он собирался завтра явиться на работу? Его бы немедленно разоблачили.

— Вот тебе ответ, — сказал Карелла, бросая на переднее сиденье какой-то мягкий пушистый предмет. — Я нашел это у него в кармане.

— Борода и усы! — присвистнул Хейз. — Чтоб я пропал!

— Надо думать, он собирался носить эту штуку, пока не отрастет своя, неотразимая, — предположил Карелла.

— Ничего, там, куда он поедет, у него будет время отрастить длинную-длинную бороду, — сказал Мейер. — Кто-нибудь хочет таблетку от кашля?

Карелла и Хейз расхохотались.

— Боже правый, ну и устал я, — признался Карелла.

— О'Брайен-то на свой бейсбол еще успеет, а?

Зажегся зеленый свет. На заднем сиденье вдруг зашевелился Корт. Он открыл глаза, моргнул и пробормотал:

— Значит, вы все-таки меня остановили?

— Да, — ответил Карелла. — Остановили.

— Зеленый. — Мейер хлопнул Хейза по плечу. — Поехали.

— А куда торопиться? — Хейз обернулся. — Уж теперь все время — наше.

Эд Макбейн

Способ убийства

Город, изображенный в этой книге, — плод авторского воображения.

Названия районов и улиц, действующие лица вымышлены.

Только описание будничной работы полицейских детективов, методики расследования преступлений соответствует реальной жизни.

Автор

Глава 1

Обычный осенний день.

Зарешеченные окна дежурной комнаты 87-го полицейского участка выходили на Гровер-парк, сверкавший всеми цветами осенней листвы. Бабье лето, словно дочь индейского вождя, украшенная пестрыми перьями, щеголяло ярко-красным, оранжевым и желтым. Воздух был теплым и ласкающим, солнце сияло на безупречно голубом небе, и его лучи проникали сквозь решетку окна полосами золотого света, в котором без устали плясали пылинки. Уличный шум просачивался сквозь открытые окна, смешиваясь с обычными звуками дежурной комнаты, создавая своеобразную и даже приятную музыку.

Как во всякой классической симфонии, в этой музыке прослеживался лейтмотив, присущий лишь полицейскому участку. Это была синкопированная мелодия телефонных звонков, составляющая полную гармонию со стуком клавиш пишущих машинок и ругательствами. Вариации на тему были разнообразны: от глухих ударов кулака полицейского по животу воришки до оглушительных воплей другого полицейского, желающего узнать, куда, к черту, подевалась его шариковая ручка, въедливого монолога следователя, допрашивающего задержанного, телефонного разговора дежурного детектива с начинающей актрисой, дебютанткой шоу на Холл-авеню. Иногда в эту симфонию врывались насвистывание практиканта, доставившего послание из полицейского управления, душераздирающие стоны женщины, жалующейся на то, что ее избил муж, бормотание воды в трубах или гомерический хохот после неприличного анекдота.

Такой хохот, сопровождаемый уличным шумом октябрьского дня, приветствовал удачную шутку Мейера, которую он приберег к пятнице.

— Да, он мастер на это, — сказал Берт Клинг, — а у меня вот не получается. Не умею я рассказывать анекдоты.

— Ты многого не умеешь, — ответил Мейер, подмигивая, — но мы простим тебе небольшую неточность. Искусство рассказчика, Берт, приходит с возрастом. Такому сопляку, как ты, никогда не рассказать хороший анекдот, чтобы научиться этому, нужны долгие годы.

— Иди к черту, старый пердун, — ответил Клинг.

— Он опять становится агрессивным, ты замечаешь, Коттон? Особенно когда речь заходит о его возрасте.

Коттон Хейз отпил кофе и улыбнулся. Он был высокого роста, более шести футов, и весил сто девяносто фунтов. Голубые глаза и квадратная челюсть, на подбородке — глубокая ямочка. Огненно-рыжие волосы казались еще ярче в лучах ленивого октябрьского солнца. На левом виске выделялась седая прядь — след давней ножевой раны, когда ему сбрили волосы, чтобы сделать шов, и шрам зарос уже седыми, а не рыжими волосами. Хейз этот феномен объяснял так: «Уж очень я тогда испугался».

Улыбаясь Мейеру, Хейз заметил:

— Молодежь всегда агрессивна, разве ты не знал?

— И ты против меня? — спросил Клинг. — Это заговор!

— Не заговор, — поправил Мейер, — а запрограммированная в нас ненависть. В этом причина всех бед в мире — слишком много ненависти. Между прочим, кто-нибудь из вас знает, под каким лозунгом будет проходить неделя борьбы с ненавистью?

— Нет, — ответил Хейз, делая вид, что серьезно воспринимает вопрос, — а под каким?

— Смерть ненавистникам! — сказал Мейер, и в это время зазвонил телефон. Хейз и Клинг, сидевшие молча, с опозданием засмеялись. Мейер сделал им знак не шуметь. — Восемьдесят седьмой участок, вас слушает детектив Мейер. Что, мадам? Да, я детектив. Что? Нет, не могу сказать, что я здесь самый старший. — Пожав плечами, Мейер посмотрел на Клинга и поднял брови. — Лейтенант сейчас занят. В чем дело, мадам? Да, мадам, что? Сука, вы говорите? Да, мадам, понятно. Нет, мадам, вряд ли мы сможем удержать его дома. Это не входит в компетенцию полиции. Я понимаю. Сука… Да, мадам. Нет, мы вряд ли сможем выделить сейчас кого-нибудь. Сегодня как раз у нас не хватает людей. Что?.. Мне очень жаль, что вы так думаете, но вы понимаете…

Он замолчал и посмотрел на телефон:

— Она повесила трубку.

— В чем дело? — спросил Клинг.

— Ее дог бегает за соседской сукой, коккер-спаниелем. Мадам хочет, чтобы мы или заставили ее дога сидеть дома, или сделали что-нибудь с этой сукой. — Мейер пожал плечами. — Любовь, любовь, все беды от любви. Вы знаете, что такое любовь?

— Нет, а что такое любовь? — спросил Хейз тоном пай-мальчика.

— На этот раз я не шучу, — заметил Мейер, — я философствую; любовь — это подавленная ненависть.

— О господи, какой циник! — вздохнул Хейз.

— Я не циник, я философ. Никогда не принимай всерьез человека, высказывающего вслух свои мысли. Как можно испытать блестящие идеи, если не делиться ими с ближними?

Вдруг Хейз обернулся.

За деревянным барьером, отделяющим дежурную комнату от коридора, стояла женщина, которая вошла так тихо, что никто из полицейских не услышал ее шагов. Она откашлялась, и этот звук показался таким громким, что полицейские повернулись к ней почти одновременно.

У нее были матово-черные волосы, собранные в пучок на затылке, карие глаза лихорадочно блестели, она не подвела их и даже не накрасила губы, лицо ее было белым как мел. Казалось, она смертельно больна и только что встала с постели. На ней были черный плащ и черные туфли на босу ногу. Кожа на ногах, таких тонких, что казалось чудом, как они держат ее, была такой же мертвенно-белой. Она цепко держалась костлявыми пальцами за кожаные ручки большой черной сумки.

— Слушаю вас, — сказал Хейз.

— Детектив Карелла здесь? — спросила женщина глухо.

— Нет, — ответил Хейз, — я детектив Хейз. Могу я узнать?..

— Когда он вернется? — прервала его женщина.

— Трудно сказать. У него были какие-то личные дела, потом он будет выполнять специальное поручение. Может быть, кто-нибудь из нас?..

— Я подожду.

— Возможно, вам придется ждать долго.

— У меня много времени, — ответила посетительница.

Хейз пожал плечами:

— Хорошо, пожалуйста. Там, снаружи, есть скамья. Если вы…

— Я буду ждать здесь. — Хейз не успел остановить ее, и женщина, толкнув дверцу, вошла в дежурную комнату, направляясь к незанятым столам в центре помещения; Хейз пошел за ней.

— Простите, мисс, — сказал он, — но посетителям не разрешается…

— Миссис, — поправила она, — миссис Фрэнк Додж.

— Простите, миссис Додж, мы пускаем сюда посетителей только по делу. Я уверен, что вы поймете…

— Я пришла по делу. — Женщина сжала тонкие бледные губы. — Хорошо, не можете ли вы сказать мне?..

— Я жду детектива Кареллу, детектива Стива Кареллу, — повторила она. В ее голосе неожиданно прозвучала горечь.

— Если вы хотите подождать его, — терпеливо объяснял Хейз, — то вам придется посидеть на скамье снаружи. Мне очень жаль, но это…

— Я буду ждать здесь, — упрямо сказала женщина, — и вы будете ждать.

Хейз посмотрел на Мейера и Клинга.

— Мадам, — начал Мейер, — нам не хотелось бы проявлять грубость…

— Заткнись!

Слова женщины прозвучали как приказ, а рука ее скользнула в правый карман плаща.

— Это 38-й калибр, — сказала женщина.

Глава 2

Женщина неподвижно сидела на деревянном стуле с прямой спинкой, держа в руке револьвер 38-го калибра. Уличный шум, казалось, подчеркивал тишину, установившуюся в дежурной комнате после ее слов. Трое детективов посмотрели сначала друг на друга, потом на женщину и неподвижный ствол револьвера.

— Положите на стол оружие, — сказала женщина.

Мужчины никак не отреагировали на ее требование.

— Положите на стол оружие, — повторила она.

— Послушайте, мадам, — сказал Мейер, — уберите эту штуку. Мы здесь все друзья. Вы только наделаете себе неприятностей.

— А мне наплевать. Положите оружие на стол передо мной.

Не пытайтесь вынуть револьверы из кобуры, или я буду стрелять прямо в живот рыжему. Быстро!

Детективы не пошевельнулись.

— Ладно, рыжий, молись!

Полицейские понимали, что, лишившись оружия, они окажутся совершенно беспомощными перед вооруженной женщиной. Среди них не было ни одного, кто хоть раз не стоял под дулом револьвера при исполнении своих обязанностей. Мужчины в этой комнате были полицейскими, но также людьми, которых не особенно привлекала мысль о ранней могиле. Мужчины в этой комнате были людьми, но также полицейскими, знавшими разрушительную силу 38-го калибра и понимавшими, что женщины так же способны нажать курок, как и представители сильного пола, и одна женщина с револьвером может быстро покончить с тремя полицейскими. И все же они колебались.

— Я не шучу, черт вас побери! — крикнула женщина.

Увидев, как крепко сжимает она револьвер — так, что побелели костяшки, — и как напряжен ее палец на курке, Клинг сдался первым. Не отрывая от нее глаз, он отстегнул портупею и положил ее на стол вместе с кобурой, в которой находился «Смит и Вессон». Мейер достал из кармана кобуру и положил ее рядом, Хейз тоже отстегнул кобуру и положил ее на стол.

— Который из этих ящиков закрывается? — спросила женщина.

— Верхний, — ответил Хейз.

— Где ключ?

— В ящике.

Она открыла ящик, нашла ключ и положила оружие в ящик.

Потом закрыла ящик, вынула ключ и положила его в карман плаща. Все это время большая черная сумка стояла у нее на коленях.

— Ну вот, вы отобрали у нас оружие. Что дальше? Чего вы хотите, мадам? — спросил Мейер.

— Я хочу убить Стива Кареллу.

— Почему?

— Не важно почему. Кто еще, кроме вас, находится сейчас в этом здании?

Мейер ответил не сразу. Женщина сидела так, что могла видеть и кабинет лейтенанта, и коридор за дежурной комнатой.

— Ну, отвечай! — приказала она.

— Только лейтенант Бернс, — ответил Мейер. Но он сказал неправду: в техническом отделе, по ту сторону барьера, прилежно трудился над бумагами Мисколо. Следует отвлечь ее, чтобы она повернулась к коридору спиной. И тогда, если Мисколо решит зайти в дежурную комнату, как он это делает постоянно, может быть, она поймет ситуацию и…

— Позови сюда лейтенанта, — сказала она.

Мейер привстал.

— Когда пойдешь к нему, помни, что я тебе сейчас скажу.

Ты под прицелом. Одно подозрительное движение — и я стреляю. А теперь иди. Постучи в дверь и попроси лейтенанта выйти.

Мейер пересек дежурную комнату, где царило напряженное молчание. Дверь в кабинет лейтенанта была закрыта. Он постучал по матовому стеклу двери.

— Войдите, — отозвался Бернс из кабинета.

— Пит, это я, Мейер.

— Дверь не заперта, — сказал Бернс.

— Пит, лучше выйди сюда.

— Какого черта?

— Лучше выйди. Пит.

За дверью послышались шаги. Дверь приоткрылась.

Лейтенант Питер Бернс, крепкий, как металлический болт, просунул в щель короткую мускулистую шею и плечи.

— В чем дело, Мейер? Я занят.

— Вас хочет видеть одна женщина.

— Женщина? Где… — Он посмотрел мимо Мейера, туда, где сидела женщина, и узнал ее с первого взгляда. — Привет, Вирджиния, — сказал лейтенант, а потом увидел револьвер. Бернс нахмурился, брови его нависли над проницательными голубыми глазами, резко очерченное лицо потемнело. Сгорбившись, как человек, несущий на плечах тяжелую ношу, он пересек дежурную комнату, направляясь прямо туда, где сидела Вирджиния. Казалось, он вот-вот схватит ее и вышвырнет в коридор. — На что это похоже, Вирджиния? — спросил Бернс тоном рассерженного отца, обращающегося к своей пятнадцатилетней дочери, вернувшейся слишком поздно с танцев.

— А на что это похоже, лейтенант?

— Похоже на то, что ты спятила, вот на что. На кой черт тебе пушка? Что ты делаешь с этим…

— Я убью Кареллу.

— Ради бога! — безнадежным тоном сказал Бернс. — Ты думаешь, что этим ты поможешь своему мужу?

— Фрэнку больше ничего не поможет.

— Что это значит?

— Франк вчера умер. В тюремной больнице, в Кестлвью.

— Но ты не можешь обвинять в этом Кареллу.

— Карелла отправил его в тюрьму.

— Твой муж был преступником.

— Карелла отправил его в тюрьму.

— Карелла только арестовал его. Ты не можешь…

— И убедил судейских в том, что он виновен, и давал показания на суде, и сделал все, что в его силах, чтобы засадить Фрэнка за решетку.

— Вирджиния, он…

— Фрэнк был болен! Карелла знал это! Он знал это и все же упрятал его!

— Вирджиния, ради бога, наша работа заключается в том…

— Карелла убил его! Это так же точно, как если бы он его застрелил! А теперь я убью Кареллу. Как только он войдет сюда, я убью его.

— А потом? Как ты думаешь выйти отсюда, Вирджиния? Тебе это не удастся.

Вирджиния слабо улыбнулась:

— Я выйду, не беспокойтесь.

— Ты уверена? Один выстрел в этой комнате, и все полицейские за десять миль кругом бросятся сюда.

— Меня это не волнует, лейтенант.

— Не волнует, да? Не говори глупостей, Вирджиния. Хочешь сесть на электрический стул? Этого ты хочешь?

— Мне все равно. Я не хочу жить без Фрэнка.

Бернс долго молчал и, наконец, сказал:

— Я тебе не верю, Вирджиния.

— Чему вы не верите? Что я убью Кареллу? Что я убью каждого, кто попытается помешать мне?

— Я не верю, что ты так глупа, чтобы стрелять в меня, Вирджиния. Я ухожу, Вирджиния, я возвращаюсь к себе.

— Нет, вы не уйдете!

— Уйду. Я возвращаюсь в свой кабинет, и вот почему. В этой комнате вместе со мной четверо мужчин. Ты можешь застрелить меня или кого-нибудь еще… но тебе пришлось бы действовать очень быстро и метко целиться, чтобы убить нас всех.

— Никто из вас от меня не уйдет, лейтенант. — Слабая улыбка снова появилась на губах Вирджинии.

— Хорошо, давай поспорим. Хватайте ее, парни, как только она выстрелит, — сказал Бернс и, помолчав, продолжил: — Я иду к себе в кабинет, Вирджиния, и буду сидеть там пять минут. Когда я выйду, лучше, чтобы тебя здесь уже не было, и мы забудем об этом случае. Если ты не уйдешь, я найду способ отобрать у тебя эту штуку, изобью как следует и отправлю в камеру предварительного заключения. Теперь понятно?

— Понятно.

— Пять минут, — отрубил Бернс, повернулся на каблуках, направился к своему кабинету, но вдруг услышал спокойный уверенный голос Вирджинии:

— Мне не понадобится стрелять в вас, лейтенант.

Бернс не остановился.

— Мне вообще не понадобится стрелять.

Бернс сделал еще шаг.

— У меня в сумке бутыль с нитроглицерином.

Ее слова прозвучали, как разрыв гранаты. Бернс медленно повернулся к женщине и опустил глаза на черную сумку Вирджинии. Она наклонила ствол револьвера так, что он оказался внутри раскрытой сумки.

— Я тебе не верю, Вирджиния! — сказал Бернс, снова повернулся и взялся за ручку двери.

— Не открывайте дверь, лейтенант, — крикнула Вирджиния, — или я выстрелю в эту бутыль, и мы все взлетим на воздух!

«Она врет, — подумал Бернс, — откуда ей взять нитроглицерин? Господи, с ума сойти! У Мейера жена и трое детей».

Он медленно опустил руку и устало повернулся к Вирджинии Додж.

— Так-то лучше, — заметила она, — а теперь будем ждать Кареллу.

Стив Карелла нервничал.

Сидя рядом со своей женой Тедди, он чувствовал, что от волнения у него пульсируют вены на руках и сжимаются пальцы. Он был чисто выбрит, выступающие скулы и раскосые глаза придавали ему сходство с азиатом. Он сидел, крепко сжав губы. Доктор мягко улыбнулся.

— Ну что же, мистер Карелла, — сказал доктор Рендольф, — ваша жена ожидает ребенка.

Волнение мгновенно улеглось. Словно прорвалась плотина, и бурные воды схлынули, оставив лишь мутный осадок неуверенности. Но неуверенность была еще хуже. Он надеялся, что его чувства остались незамеченными. Он не хотел показывать свое беспокойство Тедди.

— Мистер Карелла, — сказал доктор, — я вижу, вас, в отличие от вашей супруги, охватили предродовые страхи. Успокойтесь. Волноваться не о чем.

Карелла кивнул, но без особой уверенности. Он живо ощущал присутствие Тедди, его Тедди, его Теодоры, девушки, которую он любил, женщины, на которой он женился. На мгновение он обернулся, чтобы взглянуть ей в лицо, обрамленное волосами, черными, как полночь, увидеть карие глаза, сияющие гордостью, слегка раскрытые молчаливые алые губы.

«Я не должен расстраивать ее», — подумал Карелла.

И все же он не мог освободиться от сомнений.

— Хочу успокоить вас относительно некоторых вещей, мистер Карелла, — сказал доктор Рендольф.

— Вообще-то я…

— Может быть, вы беспокоитесь относительно ребенка. Возможно, вы полагаете, что если ваша жена глухонемая от рождения, то и ребенку угрожает та же опасность. Могу понять ваши опасения.

— Я…

— Но они совершенно необоснованны, — улыбнулся Рендольф. — Медицине очень многое неизвестно, но мы точно знаем, что глухота, часто врожденная, не передается по наследству. У глухих родителей обычно рождаются совершенно нормальные дети. Самый известный из таких случаев, как мне кажется, — Лон Чаней, знаменитый актер двадцатых годов. При постоянном наблюдении и хорошем уходе беременность у вашей жены пройдет совершенно нормально, и она родит нормального ребенка. У нее здоровое тело и, если вы позволите мне такую дерзость, очень красивое.

Тедди Карелла, глядя на губы доктора, покраснела. Она уже давно привыкла к тому, что ее считают красивой, как садовод находит естественным красоту редкой розы. Но для нее все еще было неожиданным, если кто-нибудь говорил о ее внешности слишком пылко. Она прожила достаточно с этим лицом и телом, и ей было совершенно безразлично, нравится ли она чужим. Ей хотелось нравиться только одному человеку — Стиву Карелле. И теперь, восторженно предвкушая материнство и видя, что Стив принял это известие как должное, она была счастлива.

— Спасибо, доктор, — сказал Карелла.

— Не за что, — ответил тот, — счастья вам обоим. Миссис Карелла, я бы хотел встретиться с вами через несколько недель. А вы позаботьтесь о ней.

— Обязательно, — ответил Карелла, и они вышли из кабинета.

В коридоре Тедди бросилась ему на шею и крепко поцеловала.

— Эй, — сказал Стив, — разве так должны вести себя беременные женщины?

Тедди кивнула, ее глаза лукаво блеснули. Резким движением темноволосой головки она показала на лифт.

— Хочешь домой, да?

Она кивнула.

— А потом?

Тедди только улыбнулась.

— Придется подождать, — сказал Карелла, — на мне висит небольшое самоубийство, которое, как считается, я в настоящий момент расследую.

Он нажал кнопку лифта.

— Я вел себя как последний дурак, верно?

Тедди покачала головой.

— Не спорь. Я волновался. За тебя и за ребенка… — Он помолчал. — У меня идея. Прежде всего, чтобы показать, как я ценю самую чудесную и плодовитую жену в городе…

Тедди улыбнулась.

— …я предлагаю выпить. Мы выпьем за тебя, дорогая Тедди, и за ребенка. — Он крепко обнял жену. — За тебя, потому что я люблю тебя больше всего на свете. А за младенца, потому что он разделит нашу любовь. — Он поцеловал ее в кончик носа. — А потом я опять возьмусь за свое самоубийство. И это все? Нет, ни в коем случае, сегодня памятный день. Это день, когда самая красивая женщина в Соединенных Штатах, нет, в мире, нет, к чертям, во всей Вселенной, узнала, что у нее будет ребенок! Значит, так… — Он посмотрел на часы. — Я вернусь в отделение самое позднее около семи. Давай встретимся там? Я должен составить рапорт, а потом мы отправимся обедать в тихое местечко, где я смогу держать тебя за руку и целовать, когда захочу. Идет? К семи?

Тедди кивнула, счастливо улыбаясь.

— А потом домой. А потом… прилично ложиться в постель с беременной женщиной?

Тедди выразительно кивнула, показывая, что это не только прилично, но приемлемо и абсолютно необходимо.

— Я тебя люблю, — хрипловато сказал Стив. — Тебе это известно?

Ей это было известно. Она посмотрела на него, ее глаза были влажными. И тогда он сказал: «Я люблю тебя больше жизни».

Глава 3

87-й участок обслуживал девяносто тысяч человек.

Улицы здесь простирались к югу от реки Харб до парка, расположенного напротив участка. Параллельно течению реки шло шоссе, и от него начиналась первая улица, находящаяся в ведении участка, аристократическая Сильвермайн Роуд, где еще сохранились лифтеры и швейцары у дверей самых высоких зданий. Дальше к югу «аристократизм» сменялся эклектической безвкусицей торговых заведений на улице Стем, затем шли Энсли Авеню и Кальвер, с ветхими многоквартирными домами, безлюдными церквами и переполненными барами. Мезон Авеню, которую пуэрториканцы фамильярно называли «Ла Виа де Путас», а полицейские — «Шлюхин рай», находилась к югу от Кальвера, за ней следовали Гровер Авеню и парк. С юга на север этой беспокойной части города поле деятельности 87-го участка — ненадежного убежища в мутных волнах жизни — было довольно узким. В действительности оно охватывало также и парк, но только из профессиональной любезности: территория парка официально находилась в ведении двух соседних полицейских участков — 88-го и 89-го. С востока на запад поле деятельности было шире, распространяясь на 35 плотно заселенных боковых улиц. На первый взгляд территория 87-го участка казалась небольшой, особенно если не знать, как много людей здесь проживают.

Процесс иммиграции в Америку и, как следствие, процесс интеграции как нельзя яснее проявлялись на улицах 87-го участка. Население почти целиком состояло из ирландцев, итальянцев, евреев третьего поколения и недавно прибывших пуэрториканцев. Группы старых иммигрантов не составляли городское дно, однако, сама атмосфера иммигрантского гетто с ее терпимостью к нищете привлекала все новых бедняков-переселенцев. Плата за жилье вопреки всеобщему убеждению была вовсе не такой уж низкой. Она была так же высока, как и в других частях города, и, принимая во внимание, что за свои деньги жильцы получали минимум услуг, им приходилось платить ни с чем не сообразную цену. Но, как бы там ни было, даже городские трущобы могут стать домом. Осев в своих норах, жители района наклеивали картинки на облупившуюся штукатурку и устилали рваными ковриками исчерченные щелями полы. Они быстро приобретали навыки, необходимые каждому американцу, проживающему в многоквартирном доме: стучали по радиаторам, когда те не нагревались, охотились на тараканов, спасающихся бегством по полу кухни всякий раз, как включишь свет, ставили ловушки на мышей и крыс, свободно маршировавших по всей квартире, тщательно прибивали негнущиеся стальные задвижки «от воров» к дверям квартиры.

Задачей полицейских 87-го участка было также не дать жителям района приобрести другие широко распространенные навыки обитателей городского дна — занятия различными видами преступной деятельности.

Вирджиния Додж хотела знать, сколько человек выполняют эту задачу.

— У нас шестнадцать детективов, — сказал ей Бернс.

— Где они сейчас?

— Трое здесь.

— А остальные?

— Одни отдыхают, другие вышли проверять жалобы, несколько человек занимаются расследованием.

— Кто именно?

— Господи, тебе что, нужен весь список?

— Да.

— Послушай, Вирджиния… — Револьвер в ее руке ушел глубже в сумку. — Ладно, Коттон, дай сюда список.

Хейз посмотрел на женщину.

— Можно встать? — спросил он.

— Давай. Не открывай никаких ящиков. А где ваше оружие, лейтенант?

— У меня нет оружия.

— Врете. Где ваш револьвер? В кабинете?

Бернс смолчал.

— К чертовой матери! — крикнула Вирджиния. — Будем говорить прямо. Я не шучу, каждый, кто мне соврет или не сделает того, что я скажу…

— Ладно, ладно, успокойся. Он у меня в ящике. — Бернс повернулся и направился в кабинет.

— Подожди-ка, — остановила его Вирджиния. — Мы все пойдем с вами. — Она быстро подняла с колен сумку и направила дуло револьвера на полицейских. — Вперед, — приказала она, — идите за лейтенантом.

Мужчины вошли вслед за Бернсом в его маленький кабинет, за ними протиснулась Вирджиния. Бернс подошел к столу.

— Вынь револьвер из ящика и положи на стол, — велела она, — держи его за ствол. Если твой палец окажется возле курка, нитро…

— Ладно, ладно, — нетерпеливо пробормотал Бернс.

Он поднял револьвер за ствол и положил на стол.

Вирджиния быстро схватила револьвер и сунула в левый карман плаща.

— А теперь обратно! — приказала она.

Все гуськом прошли в дежурную комнату. Вирджиния уселась за стол, который выбрала как командный пункт, положила сумку перед собой и направила на нее 38-й калибр.

— Давай список.

— Дай ей, Коттон, — сказал Бернс.

Хейз пошел за списком детективов, где были обозначены задания каждого на сегодняшний день. Он висел на стене у одного из окон, простой черный прямоугольник, к которому были прикреплены белые пластиковые буквы. Каждый детектив должен был вставлять в прорези свою фамилию вместо того, кого он заменял. У детективов был иной распорядок дня, чем у патрульных, которые работали пять дней по восемь часов, а потом трое суток отдыхали. Поскольку в участке было шестнадцать детективов, они автоматически разбивались на три команды по пять человек. В этот ясный октябрьский день на прямоугольнике были обозначены имена шести детективов. Трое — Хейз, Клинг и Мейер — находились в дежурной комнате.

— Где остальные? — спросила Вирджиния.

— Карелла повез свою жену к врачу, — ответил Бернс.

— Как мило, — с горечью сказала Вирджиния.

— А потом он должен расследовать случай самоубийства.

— Когда он вернется?

— Не знаю.

— А примерно?

— Не имею представления. Он вернется, когда сделает все, что нужно.

— А двое других?

— Браун на подсадке. В кладовой магазина готового белья.

— Где?

— На подсадке. Если тебе больше нравится, в засаде. Он сидит там и ждет, когда ограбят магазин.

— Не морочьте мне голову, лейтенант.

— Какого черта, я не шучу. Четыре магазина готового платья в нашем районе были ограблены в дневное время. Мы полагаем, что на очереди тот магазин, куда мы отправили Брауна. Он ждет грабителя.

— Когда он вернется?

— Я думаю, после того как стемнеет, если грабитель не сунется в магазин раньше. Сколько сейчас? — Бернс посмотрел на стенные часы. — 16.38. Он вернется примерно в шесть.

— А шестой? Уиллис?

Бернс пожал плечами.

— Он был здесь полчаса назад. Кто знает, где он.

— Я знаю, — ответил Мейер.

— Куда пошел Уиллис?

— Он пошел по звонку, Пит. Ножевое ранение в Мезоне.

— Значит, он там и есть, — сказал Бернс Вирджинии.

— А он когда вернется?

— Не знаю.

— Скоро?

— Думаю, скоро.

— Кто еще находится в здании?

— Дежурный сержант и дежурный лейтенант внизу. Ты проходила мимо них, когда шла к нам.

— Еще?

— Капитан Фрик, он считается начальником всего участка.

— Как это понимать?

— В действительности руковожу я, но официально…

— Где его кабинет?

— Внизу.

— Еще кто?

— К этому участку прикреплено 186 патрульных. Треть из них сейчас патрулируют улицы. Несколько человек сидят в участке, остальные на отдыхе.

— Что они делают в участке?

— В основном они «двадцать четвертые». — Бернс помолчал, затем объяснил: — Они сидят на телефоне.

— Когда заступает новая смена?

— Ночью, без четверти двенадцать.

— После этого никто уже не вернется сюда? А патрульные?

— Большинство освобождаются к двенадцати, но они обычно приходят в участок, чтобы переодеться, а отсюда идут домой.

— Могут прийти сюда какие-нибудь детективы, кроме тех, кто обозначен в списке на сегодня?

— Возможно…

— Нас сменят не раньше восьми утра. Пит, — вмешался Мейер.

— Но Карелла вернется намного раньше, верно?

— Может быть.

— Да или нет?

— Не могу сказать точно. Я не обманываю тебя, Вирджиния. Не исключено, что Карелла найдет что-нибудь интересное и задержится. Я не знаю.

— Он позвонит сюда?

— Возможно.

— Если он позвонит, прикажите ему немедленно явиться в участок. Понимаете?

— Да, понимаю.

Раздался телефонный звонок, прервавший их разговор. Звук казался особенно пронзительным в наступившем молчании.

— Возьмите трубку, — приказала Вирджиния, — и никаких фокусов.

Мейер снял трубку.

— 87-й участок, вас слушает детектив Мейер. Да, Дейв, говори, я слушаю.

Внезапно он осознал, что Вирджиния Додж может услышать лишь половину его разговора с дежурным сержантом. Он терпеливо слушал, как будто ничего не случилось.

— Мейер, полчаса назад нам позвонил один парень, который услышал выстрел и крики в соседней квартире. Я отправил туда патрульную машину, и они только что мне доложили. Мадам ранена в руку, а ее приятель утверждает, что выстрел произошел случайно, когда он чистил свой револьвер. Пошлешь туда кого-нибудь из ваших?

— Конечно, по какому адресу?

— Кальвер, 33/79. Рядом с баром. Знаешь, где это?

— Знаю. Спасибо, Дейв. — Мейер положил трубку. Звонила какая-то женщина. Дейв думает, что нам следует заняться этим звонком.

— Кто такой Дейв? — спросила Вирджиния.

— Марчисон. Дежурный сержант, — ответил Бернс. — А в чем дело, Мейер?

— Эта женщина говорила, что кто-то пытается ворваться к ней в квартиру. Она хочет, чтобы мы тотчас же выслали детектива.

Бернс и Мейер понимающе посмотрели друг на друга. На такой звонок должен был отреагировать сам дежурный сержант, не беспокоя детективов, и отправить машину на место происшествия.

— Он просит, чтобы мы или отправили детектива, или связались с капитаном и узнали, что он может сделать, — объяснил Мейер.

— Хорошо, я это сделаю, — сказал Бернс. — Ты ничего не имеешь против, Вирджиния?

— Никто не выйдет из этой комнаты, — ответила она.

— Я знаю. Поэтому я свяжусь с капитаном Фриком.

Согласна?

— Давайте, только без фокусов.

— Адрес: Кальвер, 33/79, — сказал Мейер.

— Спасибо. — Бернс набрал три цифры и стал ждать ответа. Капитан Фрик взял трубку со второго звонка.

— Да.

— Джон, это Пит.

— А, привет, Пит. Как дела?

— Так себе, Джон. Я хочу, чтобы ты сделал мне любезность.

— А именно?

— Звонила женщина, проживающая по адресу: Кальвер, 33/79. Она говорила, что кто-то пытается ворваться к ней в квартиру. Сейчас у меня не хватает людей. Ты можешь послать туда патрульного?

— Что?

— Я знаю, это необычная просьба. Обычно мы справляемся с этим сами, но сейчас мы вроде как заняты.

— Что? — переспросил Фрик.

— Ты сможешь сделать это для меня, Джон? — Не выпуская из руки трубку, Бернс смотрел прямо в глаза Вирджинии Додж, подозрительно косившейся на него. «Давай, — думал он, — проснись, ради бога, пошевели мозгами».

— Обычно вы справляетесь с этим сами, да? Ну и смехота! Я бы давно уже был на том свете, если бы выполнял за вас вашу работу. Что ты пристаешь ко мне с такой ерундой, Пит? Позвони дежурному сержанту и попроси его разобраться. — Фрик замолчал. — А вообще, как к тебе попала эта жалоба? Кто дежурит на телефоне?

— Ты займешься этим, Джон?

— Ты что, разыгрываешь меня, Пит? А, понял. — Фрик расхохотался. — Это твоя сегодняшняя шутка? Ладно, я попался на удочку. Как у вас там наверху?

Бернс немного помолчал, выбирая слова, потом, глядя на Вирджинию, ответил:

— Не блестяще.

— А в чем дело? Неприятности?

— Полный набор. Почему бы тебе не подняться и не посмотреть самому?

— Подняться? Куда?

«Давай! — думал Бернс. — Думай! Пошевели мозгами хотя бы на одну паршивую минуту в своей жизни!»

— Разве это не входит в твои обязанности? — произнес он вслух.

— Какие обязанности? Что с тобой, Пит? Ты что-то не в себе.

— Мне кажется, ты должен выяснить.

— Что выяснить? Ей-богу, ты спятил.

— Значит, я надеюсь, ты сделаешь это. — Бернс увидел, что Вирджиния нахмурилась.

— Что сделаю?

— Поднимешься и выяснишь. Большое спасибо, Джон.

— Знаешь, я ни хрена…

Бернс повесил трубку.

— Все в порядке? — спросила Вирджиния.

— Да.

Она задумчиво посмотрела на него.

— Ко всем этим аппаратам есть параллельные? — спросила она.

— Да, — ответил Бернс.

— Хорошо. Я буду слушать все ваши разговоры.

Глава 4

«Хуже всего, что мы не можем договориться друг с другом, — думал Бернс. — Конечно, эта проблема существовала для человечества, начиная с его возникновения, но она особенно остро ощущается именно сейчас и именно здесь. Я в своей собственной дежурке вместе с тремя опытными детективами не могу обсудить, каким образом отобрать этот револьвер и бутыль — если она действительно существует — у этой сучки. Четверо умных людей, попав в сложную ситуацию, не могут даже подумать вместе о том, как выйти из этого положения. Не могут, пока она сидит здесь с 38-м калибром в руке.

Потеряв возможность общаться с подчиненными, я потерял и власть над ними. На самом деле сейчас Вирджиния Додж командует детективами 87-го участка.

Так будет продолжаться до тех пор, пока не произойдет одно из двух: а) или мы ее обезоруживаем; б) или входит Стив Карелла, и она убивает его.

Есть, конечно, третья возможность. Что-нибудь испугает ее, и она всадит пулю в бутыль, и тогда мы все взлетим на воздух. Это произойдет очень быстро и громко. Взрыв будет слышен далеко, даже в 88-м участке. От него может выпасть из кровати даже комиссар полиции. Конечно, если предположить, что у нее в сумке действительно бутыль с нитроглицерином. Но мы, к сожалению, не можем вести себя так, как будто у нее ничего нет. Значит, мы должны поверить Вирджинии на слово и считать, что бутыль так же реальна, как и 38-й калибр. Тогда можно прийти к одному выводу. Мы не можем рисковать и играть в сыщиков и разбойников, потому что нитроглицерин — очень сильная штука и взрывается от малейшего толчка. Откуда она взяла бутыль с нитроглицерином? Из копилки своего мужа-медвежатника?

Но даже специалисты по сейфам, кроме скандинавов, больше не используют нитроглицерин для того, чтобы вскрывать сейфы. Он слишком непредсказуем. Я, правда, знал медвежатников, которые применяли нитроглицерин, но они держали его в термосе из предосторожности.

Итак, она сидит здесь с бутылью нитроглицерина в сумке.

— Бернс мрачно улыбнулся. — Ладно, представим себе, что нитроглицерин существует в действительности. Так и будем вести игру. Это все, что мы можем сделать, и это означает: никаких неосторожных движений, никаких попыток выхватить сумку. Что же делать? Ждать Кареллу? А когда он вернется? И сколько сейчас? — Бернс посмотрел на настенные часы. — Пять часов семь минут. На улице еще совсем светло, может быть, чуть-чуть темнее, чем раньше, но через окно все еще проникает золотистый дневной свет. Интересно, знает кто-нибудь там, снаружи, что мы пляшем вокруг бутылки с этим супчиком?

Никто не знает. Даже этот тупоголовый капитан Фрик.

Чтобы до него что-нибудь дошло, ему надо подпалить зад или обрушить на голову кирпичную стену. Черт возьми, как же нам из всего этого выбраться? Интересно, она курит или нет?

Если курит… Постой-ка… Обдумаем все основательно. Скажем, она курит. Ладно, предположим. Так… если нам удастся заставить ее снять сумку с колен и поставить на стол. Это не так уж трудно… Где сейчас сумка?.. Все еще у нее на коленях… Любимая собачка Вирджинии Додж — бутыль с нитроглицерином… Ладно, скажем, я смогу добиться, что она поставит сумку на стол, убрать ее с дороги… Потом предложу ей закурить и зажгу для нее спичку.

Если я уроню ей на колени горящую спичку, она подскочит.

А когда она подскочит, я собью ее с ног. Меня не так волнует 38-й калибр, волнует, конечно, — кому интересно получить пулю, — но это будет не так опасно, если мы уберем супчик. Не нужно никакого шума рядом с взрывчаткой. Мне приходилось бывать под пулями, но нитроглицерин — это другое дело. Я не хочу, чтобы меня потом отскребали от стены.

Интересно, курит она или нет».

— Как тебе жилось, Вирджиния? — спросил Бернс.

— Можете прекратить сразу же, лейтенант.

— Что прекратить?

— Приятную беседу. Я пришла сюда не для того, чтобы слушать всякую чепуху. Я наслушалась всего в прошлый раз, когда была здесь.

— Это было очень давно, Вирджиния.

— Пять лет, три месяца и семнадцать дней, вот сколько.

— Не мы издаем законы, — мягко сказал Бернс, — мы только следим за их соблюдением. Если кто-нибудь нарушает…

— Не надо мне лекций. Мой муж умер. Стив Карелла засадил его. Этого мне достаточно.

— Стив только задержал его. Твоего мужа судили присяжные, а приговор вынес судья.

— Но Карелла…

— Вирджиния, ты кое-что забыла.

— Что я забыла?

— Твой муж ослепил человека.

— Это был несчастный случай.

— Твой муж выстрелил в человека во время налета и лишил его зрения. Это не был несчастный случай.

— Он выстрелил потому, что этот человек стал звать полицию. А что бы вы сделали на его месте?

— Прежде всего на его месте я не совершил бы налет на заправочную станцию.

— Да? Кристально-честный лейтенант Бернс. Мне все известно о вашем сыночке-наркомане. Великий детектив и сын-наркоман!

— Это было очень давно, Вирджиния. Теперь у него все в порядке.

Бернс не мог спокойно думать о том времени. Конечно, боль стала значительно слабее, чем тогда, когда он обнаружил, что его единственный сын — настоящий наркоман, увязший по уши. Наркоман, возможно, замешанный в убийстве. Это были черные дни для Питера Бернса, время, когда он утаивал сведения от своих собственных детективов, пока, наконец, не рассказал все Стиву Карелле. Карелла едва не погиб, расследуя это щекотливое дело. И когда Карелла был ранен, наверное, никто и никогда не молился так за выздоровление ближнего, как Бернс. Это было давно, и сейчас, думая о том времени, Бернс чувствовал тупую боль в сердце. Сын больше не тянулся к наркотикам, дома было все в порядке. И вот сейчас Стиву Карелле, человеку, которого Бернс считал своим вторым сыном, предстояло свидание с женщиной в черном. А женщина в черном означала для него смерть.

— Я счастлива, что с вашим сыном сейчас все в порядке, — насмешливо сказала Вирджиния, — а вот с моим мужем не все в порядке. Он умер. И, как я считаю, его убил Карелла. А теперь оставим эту чепуху, хорошо?

— Мне хотелось бы немного поговорить.

— Тогда говорите сами с собой, а меня оставьте в покое.

Бернс сел на угол стола. Вирджиния подвинула ближе сумку, стоящую у нее на коленях, направив дуло револьвера внутрь сумки.

— Не подходите ближе, лейтенант, я вас предупреждаю.

— Скажи мне точно, чего ты хочешь, Вирджиния.

— Я уже вам сказала. Когда Карелла придет сюда, я его убью. А потом уйду. Если кто-нибудь попытается остановить меня, я брошу на пол сумку со всем ее содержимым.

— Предположим, я попытаюсь сейчас отобрать у тебя револьвер.

— На вашем месте я бы не делала этого.

— Ну, а если я попытаюсь?

— Я кое-что принимаю в расчет, лейтенант.

— Например?

— Например, то, что героев не существует. Чья жизнь для вас дороже — Кареллы или ваша собственная? Попытайтесь отнять револьвер, и не исключено, что нитроглицерин взорвется прямо перед вами. Перед вами, а не перед ним. Вы спасете Кареллу, но погубите себя.

— Карелла мне очень дорог, Вирджиния. Я мог бы и умереть, чтобы спасти ему жизнь.

— Да? А насколько он дорог другим в этой комнате? Они тоже согласны умереть за него? Или за гроши, которые они получают? Проголосуйте, лейтенант, и увидите, кто из них готов пожертвовать жизнью. Ну давайте, проголосуйте.

Бернс не хотел голосовать. Он не очень-то верил в беззаветную отвагу и героизм: Он знал, что многие в этой комнате не раз действовали отважно и героически. Но храбрость зависит от обстоятельств. Захотят ли детективы вступить в игру, когда им грозит верная смерть? Бернс не был уверен в этом. Он почти не сомневался, что, если бы им предложили выбирать, кому остаться в живых — им или Карелле, они, вероятнее всего, выбрали бы себя. Эгоистично? Может быть. Негуманно? Возможно. Жизнь не купишь в грошовой лавочке. Это такая штука, за которую цепляются изо всех сил. И даже Бернс, который знал Кареллу, как никто другой, и даже любил его (а это слово трудно давалось такому человеку, как он), не решался задать себе вопрос: «твоя жизнь или жизнь Кареллы» — он боялся ответа.

— Сколько тебе лет, Вирджиния?

— Какая вам разница?

— Мне хочется знать.

— Тридцать два.

Бернс кивнул.

— Я выгляжу старше, верно?

— Немного.

— Очень намного. За это тоже скажите спасибо Карелле. Вы видели когда-нибудь тюрьму Кестлвью, лейтенант? Вы видели место, куда Карелла отправил моего Фрэнка? Там не выживут и животные, не то что люди. И я жила одна, в постоянном ожидании, зная, через какие мучения должен был пройти Фрэнк. Могу я молодо выглядеть, как вы думаете? Могла я следить за собой, если все время волновалась, если у меня всегда болело за него сердце, если грызла тоска?

— Кестлвью не лучшая тюрьма в мире, но…

— Это камера пыток! — крикнула Вирджиния. — Вы когда-нибудь были в камере? Там отвратительно грязно, жарко, не продохнуть, все прогнившее и ржавое. Там воняет, лейтенант. Запах этой тюрьмы чувствуется за несколько кварталов. И они загоняют людей в эту мерзкую, душную вонь. Говорят, что Фрэнк причинял беспокойство тюремным властям. Конечно! Он был человеком, а не животным. Тогда они привесили к нему ярлык «возмутитель спокойствия».

— Да, но ты не можешь…

— А вам известно, что в Кестлвью запрещено разговаривать во время работы? Известно, что в камерах до сих пор стоят параши, параши вместо унитазов? Вы знаете, какая вонь в этих камерах? А мой Фрэнк был болен! Карелла знал это, когда арестовывал его и стал героем!

— Он не думал о том, чтобы стать героем. Он выполнял свою работу. Как ты не понимаешь этого, Вирджиния? Карелла — полицейский. Он только выполнял свой долг.

— А я выполняю свой, — глухо произнесла Вирджиния.

— Как? Ты знаешь, что таскаешь в своей паршивой сумке? Ты понимаешь, что, если выстрелишь, все полетит к чертям? Нитроглицерин не зубная паста!

— Мне все равно.

— Тебе тридцать два года, и ты готова убить человека и даже сама погибнуть ради этого!

— Мне безразлично.

— Не говори глупостей, Вирджиния!

— Я не обязана говорить ни с вами, ни с кем-нибудь еще. Я вообще не хочу говорить. — Вирджиния подалась вперед, и сумка едва не сползла с ее колен. — Я оказываю любезность, говоря с вами.

— Хорошо, не волнуйся, — сказал Бернс, покосившись на сумку. — Успокойся. Почему бы тебе не поставить эту сумку на стол?

— Для чего?

— Ты скачешь, как мяч. Если ты не боишься, что эта штука взорвется, то я боюсь.

Вирджиния улыбнулась, осторожно сняла сумку с колен и не менее осторожно поставила ее на стол перед собой, одновременно подняв револьвер, как будто 38-й калибр и нитроглицерин были новобрачные, которые не смогли бы вынести разлуку даже на мгновение.

— Так-то лучше, — заметил Бернс и облегченно вздохнул. — Успокойся, не нервничай. — Он помолчал. — Не хочешь закурить?

— Не хочу, — ответила Вирджиния.

Бернс вынул из кармана пачку сигарет и небрежно подвинулся, не упуская из вида 38-й калибр, прислоненный к боку сумки. Он мысленно измерял расстояние между собой и Вирджинией, рассчитывая, насколько ему нужно будет наклониться к ней, когда он подаст ей зажженную спичку, какой рукой ударить так, чтобы она не упала прямо на сумку. Может быть, она отреагирует, нажав сразу курок? Вряд ли. Скорее отпрянет. И тогда он ее ударит.

Бернс вытряхнул из пачки одну сигарету.

— Вот, — сказал он, — возьми.

— Нет.

— Разве ты не куришь?

— Курю. Но сейчас не хочется.

— Закури. Сигарета — лучшее успокоительное. Бери. Он протянул ей пачку.

— А, ладно! — Вирджиния переложила револьвер в левую руку. Его дуло почти касалось сумки. Правой рукой она вынула сигарету из пачки, которую держал Бернс.

Он полез за спичками. Руки у него дрожали. Вирджиния зажала сигарету губами, продолжая в левой руке твердо сжимать револьвер, почти касающийся ткани сумки. Бернс чиркнул спичкой.

В это время раздался телефонный звонок.

Глава 5

Вирджиния вынула изо рта сигарету, бросила ее в пепельницу, стоящую на столе, переложила револьвер в правую руку и повернулась к Берту Клингу, поднявшемуся, чтобы снять трубку.

— Погоди, сынок, — приказала она, — какая это линия?

— Параллельный, линия 31, — ответил Клинг.

— Отойдите от стола, лейтенант. — Вирджиния навела на него револьвер, и Бернс отодвинулся.

Свободной рукой она притянула к себе аппарат, внимательно осмотрела его и нажала кнопку внизу.

— Хорошо, теперь снимай трубку, — велела она и подняла трубку одновременно с Клингом.

— Восемьдесят седьмой участок. Детектив Клинг.

Клинг очень живо ощущал присутствие Вирджинии Додж, сидящей за соседним столом с трубкой в левой руке и 38-м калибром, почти касающимся середины сумки, в правой.

— Детектив Клинг? Это Мерси Снайдер.

— Кто?

— Мерси. — Голос на секунду умолк, потом нежно прошептал:

— Снайдер. Мерси Снайдер. Вы меня не помните, детектив Клинг?

— Ах, да. Как дела, мисс Снайдер?

— Спасибо, хорошо. А как поживает высокий светловолосый полицейский?

— Не… плохо, спасибо.

Он посмотрел на Вирджинию. Ее бледные губы растянулись в невеселой улыбке. Она казалась бестелесной и бесполой, бледная тень смерти. Мерси Снайдер изливала живительные соки полной чашей. Голос ее трепетал и вибрировал, шепот возбуждал, и Клинг будто видел перед собой крупную женщину с огненно-рыжими волосами, которая полулежала в шезлонге, закутавшись в прозрачное неглиже и кокетливо сжимая в руке телефонную трубку слоновой кости.

— Как приятно снова слышать ваш голос. Вы так спешили, когда были у меня в прошлый раз.

— У меня было назначено свидание с невестой, — холодно ответил Клинг.

— Да, знаю. Вы говорили мне. Несколько раз. — Она замолчала, потом тихо добавила: — Мне показалось, что вы тогда нервничали. Что вас расстроило, детектив Клинг?

— Пошли ее к чертовой матери, — прошептала Вирджиния Додж.

— Что вы сказали? — спросила Мерси.

— Ничего не сказал.

— Я точно слышала…

— Нет, я ничего не сказал. Я занят сейчас, мисс Снайдер. — Чем могу служить?

Мерси Снайдер расхохоталась так нагло и вызывающе, что Клингу, который ни разу в жизни не слышал такого смеха, показалось на минуту, что он, шестнадцатилетний юнец, входит в двери публичного дома на улице «Шлюхин рай».

— Прошу вас, — сказал он хрипло. — В чем дело?

— Ни в чем. Мы нашли драгоценности.

— Да? Как?

— Оказалось, не было никакого ограбления. Моя сестра взяла драгоценности с собой, когда поехала в Лас-Вегас.

— Значит, вы аннулируете жалобу, мисс Снайдер?

— Конечно, а как же? Если не было ограбления, на что мне жаловаться?

— Совершенно верно. Я очень рад, что драгоценности нашлись. Если вы направите нам заявление, свидетельствуя, что ваша сестра…

— Почему бы вам не заглянуть ко мне и не взять самому это заявление, детектив Клинг?

— Я это сделаю, мисс Снайдер. Но в этом городе ужасающее количество преступлений, и мне вряд ли удастся скоро вырваться. Спасибо за то, что позвонили. Будем ждать вашего заявления.

Он, не прощаясь, повесил трубку и отвернулся от телефона.

— Ты идеальный любовник, верно? — насмешливо сказала Вирджиния Додж, кладя трубку на место.

— Конечно, идеальный любовник, — ответил Клинг. По правде говоря, ему было неприятно, что Вирджиния слышала его разговор с Мерси Снайдер. В свои двадцать пять лет Берт Клинг был не очень-то искушен в словесных дуэлях, приемами которых мастерски владела Мерси Снайдер. Он был высок и белокур, с широкими плечами, узкими бедрами и щеками чистого оттенка клубники со сливками. Его можно было назвать красивым, но его красота была омрачена тем, что он ее совершенно не сознавал. Клинг был помолвлен с девушкой по имени Клер Таунсенд, с которой встречался вот уже год. Его совершенно не интересовали ни Мерси Снайдер, ни ее сестра, ни бесчисленные Мерси Снайдер, сестры и компании, которые кишели в этом городе. И он был смущен тем, что Вирджиния Додж могла подумать, будто он дал какой-то повод Мерси для звонка.

Клинг понимал, что его совершенно не должны интересовать мысли такой женщины, как Вирджиния Додж, но его гордость почему-то страдала: эта дрянь будет считать, что он занимается всякими шашнями вместо того, чтобы расследовать ограбление.

Он вернулся к своему столу. Черная сумка действовала ему на нервы. А если кто-нибудь упадет на нее? Господи, надо быть ненормальной, чтобы таскать с собой сумку с нитроглицерином.

— Эта девушка…

— Да?

— Не подумайте чего-нибудь.

— А что я должна подумать? — спросила Вирджиния Додж.

— Я хочу сказать… я расследую ограбление, вот и все.

— А что ты еще можешь расследовать, сахарный барашек?

— Ничего. Оставим это. Вообще, к чему я объясняю вам?..

— А чем я хуже других?

— Ну, прежде всего я не назвал бы вас уравновешенным человеком. Не обижайтесь, миссис Додж, но законопослушные граждане не ходят по городу, размахивая револьвером и бутылью с нитроглицерином.

— Разве?

Теперь Вирджиния улыбалась, видно, получая огромное удовольствие.

— Ваш поступок не вполне нормален. Мне кажется, вы сами должны это признать. Ну хорошо, вы достали револьвер. Вы хотите убить Стива Кареллу, это ваше дело. Но нитроглицерин отдает дешевой мелодрамой, вам не кажется? Как вы смогли принести его сюда и не взорвать по дороге полгорода?

— Вот так и смогла, — ответила Вирджиния, — я шла тихонько и не виляла задом.

— Да, это точно, лучше всего ходить именно так. Особенно если у вас в сумке опасное взрывчатое вещество, верно?

Клинг обезоруживающе улыбнулся. Стенные часы показывали 5 часов 33 минуты. На улице начало темнеть. Сумерки наступали на голубое небо, смывая синеву за ярко-красной листвой деревьев в парке. Были слышны крики ребятишек, игравших в мяч, голоса женщин, которые, свесившись из окна, звали домой своих детей. Громко здоровались друг с другом мужчины у дверей баров, где они собирались, чтобы выпить пива перед ужином. Все эти звуки проникали сквозь зарешеченные окна, врываясь в тяжелую тишину, царившую в дежурной комнате полицейского участка.

— Мне нравится это время суток, — сказал Клинг.

— Правда?

— Да, всегда нравилось. Даже когда я был маленький. Приятное время. Спокойное. — Он помолчал. — Вы действительно убьете Стива?

— Да, — ответила Вирджиния.

— Я бы не стал делать этого.

— Почему?

— Ну…

— Вирджиния, ты не против, если мы включим свет? — спросил Бернс.

— Нет. Давайте.

— Коттон, включи верхний свет. А мои люди могут снова заняться своей работой?

— Какой работой?

— Отвечать на жалобы, печатать донесения, говорить по телефону.

— Никто не будет звонить отсюда. И никто не снимет трубку, пока я не возьму параллельную.

— Хорошо. Они могут печатать? Или это тебе помешает?

— Пусть печатают, только за разными столами.

— Ладно, ребята, так и сделаем. Слушайтесь ее во всем, и без всяких героических поступков. Я иду тебе навстречу, Вирджиния, потому что надеюсь, что ты возьмешься за ум, пока еще не поздно.

— Не волнуйтесь, лейтенант.

— Вы знаете, он прав, — по-мальчишески наивно заметил Клинг.

— Правда?

— Конечно. Вы ничего не выиграете, миссис Додж.

— Да ну?

— Да. Ваш муж умер. Вы не поможете ему, если перебьете кучу невинных людей. И вы тоже умрете, если эта штука взорвется.

— Я любила своего мужа, — с трудом произнесла Вирджиния.

— Естественно. То есть я полагаю, что любили. Но какая вам будет польза от вашего поступка? Чего вы добиваетесь?

— Я покончу с человеком, который убил моего мужа.

— Стив? Бросьте, миссис Додж, вы же знаете, что он не убивал его.

— Неужели?

— Ладно, предположим, что он его убил. Я знаю, что это не так, и вы тоже знаете, но предположим, если вам будет от этого легче. Чего вы добьетесь, отомстив ему? — Клинг передернул плечами. — Я хочу кое-что сказать вам, миссис Додж.

— Ну?

— У меня есть девушка. Ее зовут. Клер. Я всегда мечтал о такой девушке, как она. И я скоро женюсь на ней. Сейчас она веселая и жизнерадостная, но она не всегда была такой. Когда я первый раз встретил ее, она была как мертвая, и знаете почему?

— Почему?

— Она любила парня, который был убит в Корее. Она ушла в свою раковину и не желала выйти оттуда. Молодая девушка! Черт возьми, вы не намного старше ее и не желаете выйти из раковины, в которую спрятались. — Клинг покачал головой. — Она была не права, миссис Додж, как она была не права! Понимаете, она никак не могла понять, что ее парень действительно умер, не могла представить себе, что в тот момент, когда в него попала пуля, он уже перестал быть человеком, которого она любила, а стал еще одним трупом. Он умер. С этим уже ничего не поделаешь. Но она продолжала любить разложившееся мясо, покрытое червями. — Клинг замолчал и потер рукой подбородок. — Не обижайтесь, но вы поступаете так же.

— Нет, не так, — возразила Вирджиния.

— Точно так же. Вы принесли сюда запах разложения. Вы даже сами стали похожи на смерть. Вы красивая женщина, но смерть у вас в глазах и вокруг губ. Вы глупая женщина, миссис Додж, правда! Если бы вы были умная, то положили бы этот револьвер на стол и…

— Я не хочу тебя слушать, — отрезала Вирджиния.

— Вы думаете, Фрэнк хотел бы, чтобы вы так поступили?

Чтобы вы ввязались в такую историю после его смерти?

— Да! Фрэнк хотел, чтобы Карелла умер. Он так говорил. Он ненавидел Кареллу.

А вы? Вы тоже ненавидите Кареллу? Вы хотя бы знаете его?

Мне наплевать на него. Я любила своего мужа, вот и все. — Но ваш муж нарушил закон, когда его арестовали. Он застрелил человека. Вы хотите, чтобы Стив наградил его за это медалью? Бросьте, миссис Додж, будьте благоразумны.

— Я любила своего мужа, — бесцветным голосом повторила Вирджиния.

— Миссис Додж, я хочу вам сказать кое-что еще. Вам надо хорошенько подумать и решить, кто вы. Или вы женщина, знающая, что такое любовь, или хладнокровная дрянь, готовая взорвать к черту эту конуру. Нельзя быть и тем, и другим. Так кто же вы?

— Я женщина. Потому-то и нахожусь здесь.

— Тогда ведите себя как женщина. Положите на стол револьвер и убирайтесь отсюда, пока не заимели таких неприятностей, каких не видали за всю свою жизнь.

— Нет. Нет.

— Давайте, миссис Додж…

Вирджиния выпрямилась.

— Ладно, сынок, — сказала она, — а теперь можешь бросить эту игру.

— Что… — начал Клинг.

— Игру во взрослого голубоглазого младенца. Можешь прекратить. Не сработало.

— Я и не пытался…

— Хватит, к черту, хватит! Иди, сосунок, учи кого-нибудь другого.

— Миссис Додж, я…

— Ты кончил?

Наступила тишина. За оконными решетками было уже совсем темно. В окна, полуоткрытые, чтобы дать доступ мягкому октябрьскому воздуху, долетали вечерние звуки пока не очень оживленного уличного движения. Застучала машинка. Клинг посмотрел на стол у окна, где Мейер печатал на голубых бланках три копии очередного донесения. Он сгорбился над машинкой, ударяя по клавишам. Круглая лампа, висящая прямо над ним, озаряла мягким сиянием его лысину. Коттон Хейз подошел к картотеке и выдвинул один из ящиков. Послышался скрип роликов. Хейз открыл папку и стал ее перелистывать. Потом он отошел и уселся за стол у другого окна. В наступившем молчании особенно громко загудел холодильник.

— Я напрасно приставал к вам, — сказал Клинг Вирджинии.

— Мне бы следовало знать, что живой человек не может разговаривать с мертвецом.

Снаружи в коридоре раздался шум. Вирджиния выпрямилась и подалась ближе к столу, за которым сидела. У Клинга мелькнула мысль, что она может бессознательно нажать на курок 38-го калибра.

— Ладно, входи, входи, — сказал мужской голос.

«Это Хэл Уиллис», — подумал Клинг. Он поднял голову, глядя мимо Вирджинии, и увидел, что в дежурку входят Уиллис и задержанный.

Задержанный, вернее задержанная скорее не вошла, а ворвалась в комнату, как южный ураган. Это была высокая пуэрториканка с крашеными светлыми волосами в малиновом жакете поверх низко вырезанной красной блузы, позволяющей видеть ее угрожающе вздымающуюся грудь. У нее была тонкая талия, прямая черная юбка тесно обтягивала полные мускулистые бедра, на ногах — красные лодочки на высоком каблуке с черным ремешком вокруг лодыжек. Золотая коронка оттеняла ослепительную белизну ее зубов. Она нарядилась по-праздничному, но не накрасилась, что подчеркивало ее красоту еще больше. У нее было овальное лицо, карие, почти черные глаза, полные губы и аристократический нос с небольшой горбинкой. Наверное, она была самой красивой и оригинальной задержанной, которую когда-либо тащили в дежурную комнату 87-го полицейского участка.

А ее действительно тащили. Ухватившись правой рукой за браслет наручников, которые были на нее надеты. Уиллис тянул девицу к барьеру, отделяющему дежурную комнату от коридора, а она старалась вырвать руку и упиралась, осыпая его ругательствами, английскими и испанскими.

— Давай, кара миа, — приговаривал Уиллис, — вперед, цацкела, куко лика, ради бога, не думай, что кто-нибудь тебя обидит. Вперед, либхен, прямо через эту дверцу. Привет, Берт, видал когда-нибудь такое? Привет, Пит, как тебе нравится моя задержанная? Она только что перерезала парню глотку брит…

Неожиданно Уиллис замолчал.

В дежурной комнате стояла необычная тишина.

Он посмотрел сначала на лейтенанта, потом на Клинга, перевел глаза на два задних стола, где Хейз и Мейер молча работали. Потом увидел Вирджинию Додж и 38-й калибр у нее в руке, направленный на черную сумку.

Его первым побуждением было бросить браслет наручников, за который он уцепился, и вытащить из кармана револьвер. Но импульс не сработал, потому что Вирджиния сказала:

— Заходи сюда. Не пытайся достать оружие.

Уиллис и его задержанная вошли в дежурную комнату.

— Грубиян! Бруталь! — кричала девица. — Пендега!

Негодяй, сын грязной шлюхи!

— Заткнись, — устало посоветовал Уиллис.

— Сволочь! Пинга! Грязный полицейский ублюдок.

— Заткнись, заткнись, заткнись, — почти просил Уиллис.

Пуэрториканка была выше Уиллиса, который едва набрал пятифутовый минимум роста, необходимый для каждого полицейского. Наверное, он был самым миниатюрным детективом на свете, тонкокостный, с внимательными глазами спаниеля на узком лице. Но Уиллис знал дзюдо не хуже, чем уголовный кодекс, и мог повалить преступника на спину быстрее, чем шестерка дюжих полицейских с большими кулаками. Увидев револьвер в руке Вирджинии Додж, он сразу представил, как ее можно обезоружить.

— Что у вас тут? — спросил он, обращаясь сразу ко всем.

— У мадам с револьвером бутыль нитроглицерина в сумке, — сказал Бернс, — и она не прочь использовать его по назначению.

— Неплохо. С вами не соскучишься, верно?

Уиллис молча посмотрел на Вирджинию.

— Можно снять пальто и шляпу, мадам?

— Сначала положи на стол револьвер.

— Мадам, вы меня пугаете до мурашек. У вас действительно в этой сумке бутыль с супчиком?

— Да, действительно.

— Я из Миссури, а у нас там все бравые парни. — Уиллис сделал шаг к столу, Клинг увидел, как Вирджиния Додж вдруг сунула свободную руку в сумку, и сжался, ожидая неизбежного, как ему казалось, взрыва. Но Вирджиния вынула руку из сумки, и в ее руке оказалась бутыль с бесцветной жидкостью. Она осторожно поставила бутыль на стол, а Уиллис оглядел бутыль со всех сторон. — Это может быть просто водичка, мадам.

— Хочешь проверить? — спросила Вирджиния.

— Я? Что вы, мадам! Разве я похож на героя?

Он подошел к столу еще на шаг. Вирджиния поставила сумку на пол. Бутыль, вмещавшая примерно пинту, блестела в ярком свете ламп, свисавших с потолка.

— Ладно, тогда положим пушку. — Уиллис отстегнул кобуру с револьвером от ремня и медленно положил ее на стол. Его глаза не отрывались от бутыли.

— Похоже на представление в театре, верно? — сказал он.

— Да еще с угощением. Если бы я знал, что вы устроите здесь такой торжественный прием, я бы переоделся.

Он сделал попытку засмеяться, но осекся, увидев мрачное лицо Вирджинии.

— Простите, я не знал, что здесь всеамериканский съезд гробовщиков. Что мне делать с задержанной, Пит?

— Спроси у Вирджинии.

— А, Вирджиния? — Уиллис расхохотался. — Ну и ну, сегодня у нас чудная компания! Знаете, как зовут мою? Анжелика! Вирджиния и Анжелика! Вирджиния — дева и небесный ангел. Ну как, Вирджиния, что мне делать с моим ангелочком?

— Проведи ее сюда. Вели ей сесть.

— Входи, Анжелика, — сказал Уиллис. — Вот тебе стул. О господи, это меня просто убивает. Она только что перерезала парню глотку от уха до уха. Настоящий ангелочек. Садись, ангел. Вот в этой бутылочке на столе нитроглицерин.

— Что? — спросила Анжелика.

— В бутылке. Нитроглицерин.

— Нитро? Вроде бомба?

— Именно, куколка.

— Бомба! — повторила Анжелика. — Мадре де лос сантос!

— Вот так, — заметил Уиллис, и в его голосе послышалось что-то вроде священного ужаса.

Глава 6

Мейер Мейер, сидевший у окна и печатавший свое донесение, находился почти напротив входа, и ему было видно, как Уиллис провел пуэрториканкскую девицу в дежурную комнату и усадил ее на стул с высокой спинкой. Он наблюдал, как тот снял с нее наручники и засунул их себе за пояс.

Лейтенант подошел к Уиллису, обменялся с ним несколькими словами и, подбоченившись, повернулся к Анжелике. Кажется, Вирджиния Додж позволит им допросить арестованную. Как любезно с ее стороны!

Мейер Мейер снова терпеливо склонился над своим донесением. Он был уверен, что Вирджиния Додж не подойдет к его столу, чтобы проверить шедевр, над которым он мучительно корпел, и с полным основанием предполагал, что ему удастся выполнить то, что он задумал, особенно сейчас, когда в комнате взорвалась эта пуэрториканкская бомба. Вирджиния Додж, казалось, была полностью поглощена девицей — ее порывистыми движениями и потоком колоритных эпитетов, срывающихся с ее уст. Мейер не сомневался в том, что он осуществит первую часть своего плана так, что этого никто не заметит.

Сомневался он лишь в том, сможет ли составить достаточно красноречивое сочинение.

У него никогда не было хороших отметок по английскому языку и литературе, и он не умел писать сочинения. Даже в юридическом колледже его работы никто не назвал бы блестящими. Каким-то чудом он все же набрал достаточное количество баллов, выдержал экзамены и в награду получил поздравление от дяди Сэма в виде любезного приглашения отслужить свой срок в Армии Соединенных Штатов. Пройдя через дерьмо и болота своей четырехлетней службы, он был демобилизован как «отслуживший с честью».

Ко времени демобилизации он решил, что не стоит тратить драгоценные годы жизни на то, чтобы завоевывать клиентов. Офисы размером с собачью конуру и гонки на машине «скорой помощи» были не для М