Book: Волшебные миры Хаяо Миядзаки



Волшебные миры Хаяо Миядзаки

Сюзан Нейпир

Волшебные миры Хаяо Миядзаки

Susan Napier

MIYAZAKIWORLD


© Перевод. Попова А., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Пролог. В поисках мира Миядзаки

Как-то раз в пасмурное воскресенье февраля 2014 года я катила маленький чемоданчик по крутым лесным тропинкам в окрестностях Нагои. Стремилась посетить остатки Экспо-2005 в Айти. Эту первую всемирную выставку XXI века на тему гармоничного сосуществования человека и природы за полгода посетили двадцать два миллиона человек (на ней были представлены стенды из 121 страны). Но целью моей поездки были отнюдь не 3D-аттракционы или шерстистый мамонт. Я хотела увидеть копию скромного загородного дома из японского анимационного фильма 1988 года «Мой сосед Тоторо» (Tonari no Totoro). Этот дом известен как «Дом Сацуки и Мэй», названный в честь двух маленьких сестер, которые живут в нем со своим отцом, пока их мать лечится в санатории неподалеку. Девочки и правда сталкиваются с чудесами природы, гуляя у своего дома в лесу, но не столько их связь с природой привлекает множество посетителей, сколько то, что сестры нашли огромное пушистое волшебное существо, которое может летать, в кратчайшие сроки заставляет плоды дать побеги, может вызывать котобус, и еще находить потерявшихся детей. Это существо, которое Сацуки и Мэй называют Тоторо, становится их тихим, добрым другом, который придает очарование их жизни.

Также, как и очаровывает миллионную армию поклонников фильмов Миядзаки. Тоторо, Мэй и Сацуки – персонажи одного из одиннадцати полнометражных картин режиссера Хаяо Миядзаки, которые он выпустил с 1978 года. В 2013 году, в возрасте семидесяти двух лет, Хаяо официально отшел от дел, а в 2017 году вновь вернулся к работе и сейчас руководит созданием еще одной картины, которая выйдет в 2020-м. За время своей работы Миядзаки прошел путь от молодого и дерзкого японского аниматора до международно признанного художника. Он оказал настолько колоссальное влияние на жизни многих людей, что и четырнадцать лет спустя после завершения Экспо-2005 власти местной префектуры держат дом Сацуки и Мэй открытым для посетителей. Он по-прежнему жутковато пуст, за исключением получасовых экскурсий, к одной из которых я присоединяюсь. Пока я брожу по огромным заброшенным выставочным площадкам и попадаю под кратковременные ливни, я довольно явно ощущаю странную смесь реальности и нереальности происходящего. У входа на выставку было негде оставить чемодан (забитый японскими книгами и статьями о Миядзаки), так что он становился всё тяжелее и тяжелее, и наконец мне удалось оставить его за стойкой для зонтиков в самом доме.

На поездку в дом Сацуки и Мэй меня вдохновило то же, что вдохновляет миллионы зрителей, – любовь к тому, что я называю мирами Миядзаки, – к захватывающей анимациии, которая от фильма к фильму открывает всё новые восхитительные грани и всегда отмечена уникальным воображением создателя. В своей альма-матер в Америке я веду семинар по творчеству режиссера, на котором объясняю студентам, что Миядзаки – auteur (творец, создатель. – Прим. ред.), художник с сильным личным видением. В каждой его работе можно найти последовательный и неповторимый почерк, который отличает всю его кинематографическую деятельность. Некоторые мои студенты поначалу настроены скептически. «Может ли анимационный режиссер стать таким auteur?» – спрашивают они.

Да, может. И в своей книге я надеюсь это раскрыть. Аниматоры больше контролируют эстетику своего продукта, чем режиссеры игровых фильмов, а Миядзаки удается проявить свою любовь к деталям даже в том, как волосы его персонажей развеваются на ветру. Благодаря такому видению мастера дом Сацуки и Мэй на Экспо стал идеальной копией того дома, который мы видим в фильме, ведь он построен по подробнейшим рисункам Миядзаки. Группа туристов медленно движется по дому, и кажется, что всех нас объединяет какое-то общее близкое знакомство. Мы все «уже были здесь раньше»: и в кабинете отца девочек, археолога, где много книг и артефактов, относящихся к доисторическому периоду Дзёмон в Японии; и на хорошо оборудованной кухне в стиле 50-х, где десятилетняя Сацуки с гордостью готовит ланч-боксы бэнто для своего отца и младшей сестры; и в старомодной ванной комнате с двумя ваннами – одной для полоскания, а другой для замачивания белья. Именно во время купания девочки усваивают ценный отцовский урок – смеяться и храбро смотреть в лицо темноте. Это почти мистическое сочетание храбрости, принятия и радости и составляет эмоциональное ядро миров Миядзаки. Со временем видение режиссера становилось всё мрачнее, но в его мирах надежда по-прежнему побеждает отчаяние.

Впервые я столкнулась с творчеством Миядзаки более четверти века назад, когда посмотрела «Навсикаю из Долины ветров» (Kaze no tani no Naushika, 1984). Этот фильм в жанре научной фантастики заинтриговал меня своей сюрреалистической красотой и удивительно тонким восприятием технологий, человечности и природы. Однако наиболее убедительными мне показались сложные моральные установки юной главной героини Навсикаи и ее взаимодействие с обитателями постапокалиптической земли – людьми, животными, насекомыми и растениями. Она не просто думающий человек, способный к состраданию, но и человек, который открывает нам мир более многогранный, чем в привычных научно-фантастических фильмах, да и вообще в фильмах, раз уж на то пошло.

Навсикая, которую Миядзаки назвал в честь своей любимой героини «Одиссеи», – альтер эго самого режиссера: страстная, злая, осуждающая, любящая, сентиментальная, заботливая… И в конечном счете – апокалиптическая фигура, о чем свидетельствует поразительный финал манга-версии «Навсикаи» – эпического комикса на тысячу страниц, который Миядзаки закончил спустя двенадцать лет после выхода фильма.

Неудивительно, что Миядзаки, который родился в истерзанной войной Японии, так чувствительно относится к технологической и экологической катастрофе, и какая-то часть его сознания представляет конец света как катарсическое событие. «Я хочу увидеть, как море поднимается над Токио, а телебашня превращается в остров, – однажды признался Миядзаки американскому журналисту. – Деньги и страсть – всё это исчезнет, и повсюду будут расти дикие зеленые травы»[1].

Апокалиптические образы – одно из основных направлений японской анимации, но именно в мире Миядзаки ведущим персонажем нередко становится женщина. Во времена, когда в японском кинематографе женские персонажи играли лишь роль помощниц или романтических пассий, Миядзаки создал ряд незабываемых женских образов: Лана, Навсикая, Сита, Сан, Тихиро, Поньо. Часто они связаны с природой или чем-то сверхъестественным и выражают анимистическое видение, которое лежит в основе миров Миядзаки. И это только девочки подросткового возраста. Кроме того, Миядзаки – один из немногих режиссеров, который последовательно создавал образы взрослых женских персонажей: Дора, Эбоси, Джина, Софи и Токи.

Не менее важное место в работах художника занимают дети. «Ребенок – доказательство того, что мир прекрасен», – говорил режиссер. У него детство превращается в утопическую страну и напоминает нам о том, кем мы могли бы стать, если бы каким-то образом нам вновь удалось обрести эту невинность[2]. Способность Миядзаки рассказывать истории от лица ребенка в таких фильмах, как «Тоторо», – настоящее откровение. Примечательно, что не так уж часто дети являются героями анимации (в том числе в работах студий «Дисней» и «Пиксар»). «Тоторо» стал второй работой Миядзаки, который я посмотрела, и его персонажи Мэй и Сацуки – по-настоящему живые и преданные, открытые чудесам природы и волшебства, – восхитили и тронули меня, вернули меня в мое детство.

Не только ностальгия по детству, но и тоска по утраченному прошлому, красной нитью пронзает картины Миядзаки. В первой работе «Замок Калиостро» (Rupan Sansei Kariostro no Shiro, 1979) – мы находим разрушенный римский город на дне водохранилища, а в последнем – «Ветер крепчает» (Kaze tachinu, 2013) – погружаемся в атмосферу детально воссозданной довоенной Японии, где сама технология становится «объектом тоски». С ностальгией приходят и более мрачные темы изгнания, потери и боли, которые исследует режиссер.

Но в мирах Миядзаки есть и нечто гораздо большее, чем апокалипсис, ностальгия или тоска по прошлому: это сильные женские персонажи, настоящие искренние дети и элегические и утопические образы.

Переплетение всех этих элементов в одну эмоционально резонансную канву делает автора уникальным создателем собственных миров. Миядзаки заслуженно занимает место в ряду великих фантастов, от Льюиса Кэрролла и Жюля Верна в XIX веке до Толкиена, Роулинг и Диснея в XX. С помощью неповторимых сказочных образов и метаморфоз режиссер создает вымышленные империи, иногда вдохновляющие, а иногда душераздирающие. Это целые миры, где мы успеваем мысленно поселиться, а потом грустим, когда приходится уходить. Сцены полета в прозрачном голубом небе или фрагменты сюрреалистического морского царства, ядовитые джунгли будущего или лес четырнадцатого века, населенный богами, – все эти подробно проработанные образы создают реальность, альтернативную действительности.

Художник и аниматор Миядзаки воссоздает как очень личные эмоциональные моменты, так и возвышенный эпос. «Мы возвращаем вам то, о чем вы забыли» – с таким слоганом фильм «Тоторо» дарит нам детскую невинность, способность верить в чудеса и испытывать восторг. В «Тоторо» есть момент, где насекомое три секунды ползет вверх по травинке весенним днем, и такие кадры словно так называемая «воздушная подушка», небольшая визуальная интерлюдия, которая, по словам критика аниме Дани Кавалларо, «наполняет [этот момент] чувством задумчивости»[3].

В эпическом блокбастере «Принцесса Мононоке» (Mononokehime, 1997) Миядзаки затрагивает темы истории, человечества и экологического апокалипсиса. Фильм продолжительностью более двух часов снят на основе десятков тысяч рисунков, выполненных художником вручную. Картина открыла творчество Хаяо Миядзаки Западу, показав, что анимационные фильмы могут быть гораздо больше, чем просто детские развлечения. Жестокое видение мира, находящегося на грани экологической катастрофы, в XXI веке становится все более актуальным.

С той же страстью режиссер отстаивает антивоенные взгляды. В 2013 году я наткнулась на публикацию в «Нэппу», журнале студии «Гибли», основанной Миядзаки с режиссером Исао Такахатой в 1985 году. Раньше в журнале поднимались такие темы, как экологические и ядерные отходы (особенно после землетрясения и вызванной им аварии на атомной электростанции в Фукусиме в марте 2011 года), а теперь режиссер нацелился на полемику в японской политике, связанную с вопросом о том, стоит ли вносить поправки в японскую конституцию с целью разрешения военной агрессии. В Японии, которая со времен Второй мировой войны гордилась своим мирным статусом, эта мера вызвала бурные эмоции у всего населения. Страсти, разгоревшиеся вокруг этой темы, подобны страстям, бушевавшим вокруг закона о контроле оружия в США. Но вряд ли можно себе представить, чтобы какая-нибудь крупная голливудская студия выпустила двадцатистраничную статью с полемикой о контроле над оружием. Эссе в журнале «Нэппу» написали Миядзаки, Такахата и их коллеги, в том числе Тосио Судзуки, главный продюсер студии «Гибли», и Риэко Накагава, детская писательница в жанре фэнтези. Хаяо, в частности, взял на себя трудную тему вины и ответственности за войну и выступил против «глупости» войны, за что на него яростно обрушились некоторые японские правые националисты.

Ясно, что Миядзаки – сложный и увлеченный человек. Книгами и статьями о нем и студии «Гибли», изданными на японском языке, можно заполнить целую комнату. Темы в них варьируются от рассуждений о его любви к кельтским архетипам до того, что японские критики называют «материнским комплексом», и до признания его национальным идолом. Иностранные критики и поклонники тоже не отстают и рассуждают в своих работах о самых разных аспектах его фильмов: исследования религиозных элементов, анализа любви режиссера к теме «Красавицы и чудовища», обсуждения художника как публичного интеллектуала. Меня, в частности, вдохновила книга Хелен Маккарти, выпущенная в 1999 году.

Однако среди бесчисленных дискуссий и комментариев о Миядзаки теряется его собственная история. Мне удалось найти всего одну биографию Хаяо, написанную Мицунари Оидзуми (специалистом по поп-культуре). Книга вышла в 2002 году и в основном повествует о юности и начале карьеры режиссера, лишь слегка затрагивая его личную жизнь. Япония – это общество, в котором по-прежнему с уважением относятся к частной жизни известных персон. Кроме того, Миядзаки – аниматор, а не кинозвезда. Было бы удивительно легко написать книгу о нем, страницу за страницей повторяя одно и то же: «Миядзаки пошел в свою студию и очень, очень много работал».

Но его жизнь, работа, мир, созданный им, гораздо богаче и насыщеннее подобного описания, хотя и очень точного. Лучше всего за него и о нем говорят его картины. Специалист по аниме Куми Каору как-то подметил, что Миядзаки – «человек устрашающего таланта и энергии, и нам, зрителям, остается только поражаться [его] работам… Мы никак не можем подобрать адекватные слова для его критики. Поэтому говорить должен сам творец»[4]. К счастью, Миядзаки и правда высказывает свое мнение. Он красноречив и затрагивает огромное количество различных тем в своих выступлениях и публикациях. На английском языке доступно всего два тома его интервью и эссе, на многое проливающих свет, – «Starting Point» и «Turning Point» («Отправная точка» и «Поворотная точка». – Прим. пер.). А вот материалов на японском языке огромное множество. В частности, двухтомный сборник интервью с Ёйти Сибуей, редактором популярного музыкального журнала и одним из немногих журналистов, которых, кажется, не пугает статус Хаяо. Он увлекательно освещает работы Миядзаки, рассуждает о его политических взглядах и художественных увлечениях. Еще одним бесценным справочным материалом служит доскональная история фильмов Миядзаки от исследователя кино Сэйдзи Кано. Интересны воспоминания его ближайших коллег (несколько книг «грозного» продюсера Тосио Судзуки и ветерана анимации Ясуо Оцуки), они также раскрывают массу подробностей о жизни режиссера. Помимо этого, совсем недавно молодые критики, специалист по аниме Тосио Окада и преподаватель Сюнсукэ Сугита, изложили и свои несентиментальные взгляды на работы художника.

И конечно, есть сами фильмы, воображаемая империя, которую он создал. В этой книге я исследую миры Миядзаки главным образом по его одиннадцати картинам и лучшей манге. Несмотря на то что его работы в основном в жанре фэнтези или научной фантастики, в искусстве режиссера проявляется чувствительность к реальному миру, причем не только в реакции на политические и общественные события, но и в выражении личных и профессиональных взаимодействий.

Как видно из его внимания к деталям, продуктивного производственного графика и необычайного успеха, Миядзаки – образец трудоголизма, который иногда вдохновляет, а иногда и подавляет исключительную команду аниматоров, многие из которых работают с режиссером уже несколько десятилетий. Даже объявив о своем «уходе на пенсию», он тут же начал трудиться над короткометражками для Музея студии «Гибли», привлекательной «шкатулки с драгоценностями», которую он создал вместе с сыном Горо.

В редкое свободное от работы время художник, похоже, наслаждается простыми удовольствиями, которые так или иначе способствовуют развитию мира Миядзаки. Он обожает путешествовать, особенно по Японии и Европе, зачастую делает это с коллегами или с экскурсиями. Две поездки на райский остров Якусима в самой южной части Японии послужили вдохновением для двух фильмов: «Навсикаи» и «Принцессы Мононоке». Путешествия по Европе нашли отражение во всем, начиная с ветряных мельниц в «Навсикае» и замков в «Калиостро» до сверкающего города Корико в фильме «Ведьмина служба доставки» (Majo no takkyubin, 1989) и темных немецких городов в картине «Ветер крепчает». По иронии судьбы, несмотря на любовь к рисованию самолетов, сам Миядзаки не очень любит летать.

Когда режиссер не работает и не путешествует, он проводит время то в скромном пригороде Токио Токородзаве, то в своем любимом домике в горах в Синсу (префектура Нагано). Там всегда много гостей, в том числе детей, которые наслаждаются природой окрестностей, особенно ценной в промышленно развитой Японии. Там бывали и знаменитые аниматоры, в том числе режиссеры Мамору Осии, которого почитают за фильм «Призрак в доспехах» (Kōkaku Kidōtai), и Хидэаки Анно, который работал с Миядзаки над «Навсикаей», а затем получил мировую известность за свой мрачный апокалиптический телесериал «Евангелион» (Shinseiki Ebuangerion, 1996).



Миядзаки, хоть и является режиссером, не так много времени тратит на просмотр фильмов, но в прошлом восхищался не только русской и европейской анимацией, но и такими художественными киношедеврами, как итальянская неореалистическая картина «Похитители велосипедов» и исключительный русский «Сталкер» Андрея Тарковского. Он высоко ценит работы великого японского режиссера Акиры Куросавы, чей эпический шедевр «Семь самураев» послужил отправной точкой к созданию «Принцессы Мононоке». Миядзаки увлекался европейской литературой (особенно английской), а также научной фантастикой и фэнтези, а вот к японской литературе пришел довольно поздно. Именно печальный роман Тацуо Хори «Ветер крепчает» 1936 года вдохновил режиссера на одноименный заключительный фильм. В последнее десятилетие он все чаще обращается к Нацумэ Сосэки, величайшему японскому писателю XX века, чьи персонажи – страдающие люди, которые сталкиваются со стрессом и ужасами современности.

Хаяо считает себя «необразованным», вероятно, сравнивая себя с сооснователем студии «Гибли», Такахатой, который окончил самый престижный японский университет со степенью по французской литературе. На самом же деле у Миядзаки очень утонченные вкусы, которые охватывают весь спектр культуры и политики. Я встречалась с Миядзаки три раза, впервые – в 1992 году, когда посещала студию «Гибли», чтобы провести исследование для книги о японском аниме, а режиссер случайно проходил мимо. Эта встреча вдохновила меня спустя полтора десятка лет посвятить мастеру и его картинам отдельную книгу.

В ту первую поездку меня поразили просторная светлая студия, где работало много женщин, а также рисунки, которые мне показали. Но самое глубокое впечатление на меня произвел своеобразный и по-настоящему гениальный человек, который был сердцем этой студии. Миядзаки был элегантен и вежлив, напоминал старомодного викторианского ученого-изобретателя, но его жизненную энергию и энтузиазм едва ли можно было назвать сдержанными. В разговоре с ним меня подхватил словесный вихрь, усыпанный интересными фактами и красочными подробностями. Город Токородзава, буколическое место происхождения «Тоторо», той зимой часто упоминался в новостях (из-за токсичных отходов, нанесших вред окружающей среде). Я жила в Токородзаве в 1970-х годах, когда училась в школе японского языка в Токио, тогда я восхищалась рисовыми полями, его относительным покоем и безмятежностью… Мы с Миядзаки немного пообщались и обсудили плачевное состояние окружающей среды, и он подарил мне рисунок Тоторо с автографом. Простой, но живой рисунок выражал юношеское волнение – еще одну характерную черту режиссера.

Это не значит, что Миядзаки – Санта-Клаус, как однажды ласково предположил один из моих студентов на семинаре. Нельзя стать величайшим аниматором в мире, главой крупной студии и создателем ряда потрясающих фильмов, будучи «уютным» и «удобным». Его продюсер Судзуки называет студию «Гибли» утопией, и, конечно, в мире Миядзаки много утопических образов[5]. Но у других инсайдеров индустрии на этот счет разные мнения. Это становится ясно в удивительно откровенной беседе исследователя аниме Тосия Уэно и режиссера Мамору Осии, который работал с Миядзаки в период создания «Навсикаи» и оказался не согласен с левыми симпатиями режиссера. Осии назвал атмосферу в студии «Гибли» «сталинистской»[6]. Уэно предложил еще более красочное описание и упомянул о том, что бывший коллега и ученик Миядзаки Хидэаки Анно в своем популярном сериале «Евангелион» представил сатирический образ студии «Гибли» в виде антиутопической организации «NERV» во главе с блестящим и строгим Гэндо Икари[7]. Несомненно, иронизируя, Осии и Уэно слегка преувеличили факты[8]. Но нельзя отрицать, что в «Гибли» была довольно напряженная обстановка, а Миядзаки был и остается сильным и сложным человеком. Режиссер и сам описал сумбурное царство купален в своем шедевре «Унесенные призраками» на основе модели студии «Гибли», где хозяйка – ведьма Юбаба – гибрид между ним и Судзуки.

Сложные, иногда противоречивые, но всегда завораживающие детали мира Миядзаки привлекают меня, и именно ради них я приехала на заброшенную выставку в Айти. Вытащив чемодан из-за стойки с зонтиками, я отправляюсь обратно домой, в Соединенные Штаты, где постараюсь собрать воедино множество элементов миров Миядзаки, которые мне удалось обнаружить. С чувством меланхолии покидаю я пустой дом Мэй и Сацуки, свидетельство уникального воображения, которое само по себе меланхолично. Хаяо Миядзаки – человек глубоко чувствительный к окружающему миру, и, как покажет эта книга, в его жизни и в его время было немало потрясений.

За восемь лет работы над этой книгой я пришла к выводу, что режиссер проецирует некоторые свои черты и черты окружающего мира на художественные произведения. Он остается своеобразным гением, но в нем и его искусстве всегда присутствуют время и место, где он родился и вырос, и необыкновенный, порой мучительный культурный опыт Японии XX и XXI веков. В журнале «Нью-Йоркер» журналистка Маргарет Тэлбот высказывает такую мысль: «Было почти неизбежно, что величайший аниматор в мире окажется японцем», – ссылаясь на японскую умилительную популярную культуру и ее вклад в шедевры анимации[9]. Я бы скорее, предположила, что именно непростая история Японии в сочетании с ее богатой изобразительной, литературной и духовной культурой и космополитизмом, удивительным для европейцев, привели к появлению выдающегося аниматора. Эта книга исследует, как и почему Хаяо Миядзаки стал таким: она о мирах, который он создал, и о мирах, создавших его самого.


Волшебные миры Хаяо Миядзаки

1. Хамэцу

Страна разрушена. Остались только горы и реки. – Ту Фу (712–770)

Мир, где 5 января 1941 года родился Хаяо Миядзаки, был почти разрушен. В своем последнем фильме, «Ветер крепчает», где события происходят до и после Второй мировой войны, режиссер показывает кошмарные сцены крушения самолетов, и персонаж произносит единственное слово: «хамэцу» – «разрушение». Разрушение омрачало Японию с самого начала военных кампаний, которые в итоге вылились в участие страны во Второй мировой войне. К концу 1945 года погибли миллионы людей, а их земли были опустошены. Япония – не единственная страна, пострадавшая от разорения, и многие будут утверждать, что она сама навлекла на себя эти беды жестокой имперской экспансией на континентальную и Юго-Восточную Азию, а также бомбардировкой Перл-Харбора и последовавшей за ней Тихоокеанской войной. Историки бесконечно спорят о сложностях японского имперского проекта, но факт остается фактом: к концу Второй мировой войны страна лежала в руинах.

Атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки произошли уже после бесчисленных воздушных налетов на Японию с 1944 года. По окончании войны почти каждый из крупных городов страны – за единственным исключением прежней столицы Киото – подвергся бомбардировке и был разрушен до неузнаваемости. Историк Джон Дауэр в своей книге «Война без пощады» цитирует американского командира, который описал жестокие американские воздушные налеты 1944 и 1945 гг. как «одно из самых безжалостных и варварских нападений на гражданских за всю историю»[10]. Воздушные налеты оставили глубокие раны в сердцах всех, кто их пережил. Миядзаки было всего четыре года, когда закончилась война, но он рассказывает: «Я помню воздушные налеты. Я вижу, как горит моя улица»[11].

Зато в год, когда родился Миядзаки, Япония была на подъеме. Страна пожертвовала своими традициями и заменила их западными, начиная от школ и заканчивая стейком на ужин, и стала первой страной за пределами западного мира, которая переживала успешную модернизацию.

К концу 1930-х годов Япония превратилась в империю, внушающую всему миру уважение и даже страх. Наконец ей удалось получить доступ в «клуб имперского господства белого человека», как выражался историк Роджер Луис[12]. Последний месяц 1941 года начался с блестящей военной победы Японии над Соединенными Штатами в Перл-Харборе, когда бомбардировщики в сопровождении великолепно спроектированных самолетов, известных как «Мицубиси Дзеро», потрясли Америку внезапной разрушительной атакой.

Нападение на Перл-Харбор и самолеты, которые в нем участвовали, имели особую связь с семьей Миядзаки. Режиссер честно признается, что его отец и дядя владели фабрикой по производству вентиляторных ремней для этих самолетов. Тогда у семьи был большой дом, и они даже могли приобрести редкую роскошь – бензин. Благодаря бензину и автомобилю им удалось спастись от самых разрушительных бомбежек.

Миядзаки явно ощущает вину за процветающее положение своей семьи в военное время, и его отношение к самолетам, с которых началась эта война, и эпохе, которая произвела их на свет, неоднозначно. Смешанные чувства к технологическому прогрессу стали основной темой фильмов Миядзаки. Режиссер восхищается новейшими технологиями «Дзеро», свидетельствующими о том, что страна догоняет Запад квантовыми скачками, он рассматривает 1920-е и 1930-е годы как решающее время для всего государства и для его семьи, как эпоху технологических инноваций и политического брожения. Но также осознает, что это время роста милитаризма и стихийных бедствий. В сценах из анимационного фильма «Ветер крепчает», где дрожат здания, а люди бегут в панике, изображается землетрясение в Токио 1923 года, которое непосредственно коснулось отца и деда Миядзаки.

Несмотря на грядущие разрушения, довоенный период был отмечен всеобщим воодушевлением и мобильностью, вовсю шла модернизация, и Япония, в прошлом феодальное государство, примеряла на себя различные образы. Так называемые современные мальчики и современные девочки («модан бой» и «модан гару») прокладывали новые пути взросления, которые резко отличались от консервативных традиций девятнадцатого века. Миядзаки пренебрежительно относился к своему отцу как к «современному мальчику», намекая на его безответственность и гедонизм, зато в фильме «Ветер крепчает» довольно доброжелательно изображает Каю, сестру главного героя, чья решимость стать врачом отчетливо говорит о современном воспитании[13].

По окончании войны японцы столкнулись не только с физическим опустошением своих городов и беспрецедентными потерями, но и с оккупацией союзников – впервые за свою историю Япония оказалась оккупирована иностранцами. Довоенные попытки страны провести модернизацию и приблизиться к западу и так уже оставили психологические травмы и привели к тому, что Нацумэ Сосэки назвал «национальным нервным срывом»[14]. На этот раз раны были не только душевные, но и болезненно физические – их можно было увидеть в домах, сровнявшихся с землей, и грудах щебня на пустых улицах. Большие американские солдаты предлагали жевательную резинку голодным детям, чьи родители пропали без вести.

Миядзаки и его коллеги по студии не понаслышке знали о травматическом эффекте Второй мировой войны и решительно напоминали о нем своим юным соотечественникам. Выпуск журнала «Нэппу» студии «Гибли» 2013 года был задуман как манифест против попыток нынешнего консервативного правительства пересмотреть девятую статью Конституции, где говорится, что Япония отказывается от войны «навсегда». Гораздо трогательнее абстрактной антивоенной полемики воспоминания самого режиссера и его коллег о детстве, которое пришлось на время Второй мировой войны. Давний партнер Миядзаки Исао Такахата немногословно повествует:

«Налет американской авиации на Окаяму [небольшой прибрежный город] стал самым значительным событием в моей жизни. Мы с сестрой были далеко от дома, когда налетели американцы, мы на себе испытали весь ужас этого нападения. Мою сестру ударило осколком бомбы, и она потеряла сознание. Я подумал, что мы оба, наверное, умрем. Мы пошли к реке и остались там до рассвета, насквозь продрогшие, под черным проливным дождем [последствия бомбардировки]. Во время рейда B-29 была уничтожена половина Окаямы. Наш дом и всё вокруг него сгорело. Мы видели невероятное количество мертвых тел. Многие сгорели, а многие утонули в реке».

В конце он добавляет: «Я больше никогда не хочу испытать подобный ужас»[15]. Не менее болезненны воспоминания детской писательницы Риэко Накагава. В «Нэппу» она рассказывает о том, как боялась, что ее родителей заберут как «шпионов», потому что у семьи была большая библиотека иностранных книг, и волновалась, что конфискуют ее книгу со сказками Ганса Христиана Андерсена. Риэко с сестрой в конце концов отправили к бабушке и дедушке на северный остров Хоккайдо. Даже в таком отдаленном месте царили печаль и пустота: «Мой дедушка работал учителем в начальной и средней школе и каждый день получал письма о том, что еще один ученик погиб в бою. У меня сердце разрывалось, когда я видела, как дедушка, опустив голову и согнув плечи, вытирает очки»[16]. Война, в которую японцы вступили с большими надеждами и милитаристическим рвением, сама пришла к ним на порог. Люди не знали, как реагировать, – траур сменялся отчаянием, а отчаяние смешивалось со злостью по отношению как к военным лидерам, которые затянули их в эту трясину, так и к американским захватчикам, обнажившим их бессилие. Миядзаки вспоминает, как его отец плакал, когда японский император объявил о поражении страны.

Искусство Миядзаки отчасти вышло из пепла, которым были покрыты руины страны после Второй мировой войны. Для рождения настоящего гения необходимо, чтобы воедино сложилось большое количество факторов: семья, детство, образование, культура. Еще одним из них могут быть травмы: психологические раны, которые не заживают. Клайв Стейплс Льюис пережил смерть матери от рака, когда ему было всего десять лет, а затем создал невероятный мир Нарнии, где мертвые возрождаются. Суровый жизненный опыт Толкиена и потеря близких друзей в окопах Западного фронта в Первую мировую войну, без сомнения, способствовали созданию образа Мордора, царства смерти, и предвкушению заключительной апокалиптической битвы. Непростые отношения Джоан Роулинг с отцом отразились в большом количестве семей, населяющих мир «Гарри Поттера», в них либо нет отца, либо с ним что-то не так. Если травма служит катализатором в искусстве творца, то ему или ей необходимо преодолеть, преобразовать боль, и создание альтернативного мира – важный шаг в этом процессе.

Миядзаки так описал то, что он называет «силой фантазии» в своей жизни: «Говорят, что нужно смотреть в лицо реальности, но лично мне сила фантазии предоставляла место, где я сам могу быть героем. Даже если это не анимация или манга, это могут быть старинные истории или легенды. Человечество придумало их для того, чтобы помочь нам выжить»[17].

Следует отметить, что сам Миядзаки не считает, что с помощью искусства пытается пережить травматический опыт. По словам его биографа Мицунари Оидзуми, режиссер непреклонно утверждает, что у него нет никаких травм: «Я не верю, что я [эмоционально] травмированный человек, который делает свои переживания основной темой фильмов или манги». Миядзаки предполагает, что травма универсальна, «это то, что есть у всех, – независимо от того, сохраняешь ты ее в первозданном виде или преобразуешь в другие формы»[18].

Вместо того, чтобы сосредотачиваться на травме, художник утверждает ценность упорства.

«Если вы спросите меня, можно ли залечить эти раны, – нет, их нужно пережить. Исцеления не существует».

Он называет эмоциональные шрамы одной из «основ человеческого существования», добавляя только: «их нужно просто вынести»[19].

Нет никаких сомнений, что упорство, выносливость и принятие являются основными темами миров Миядзаки, и они только подчеркиваются в многочисленных призывах «жить», начиная от манги про Навсикаю и заканчивая финальными репликами фильма «Ветер крепчает». Миядзаки неоднократно подчеркивает стойкость персонажей в противовес страданию. Тем не менее травма имеет место как в его жизни, так и в его творчестве. Иногда, когда мы слишком близко к чему-то, нам очень сложно это увидеть.

Нацумэ Сосэки, который пережил несчастное детство и страдал от невроза, является, как мы уже поняли, одним из писателей, к творчеству которых Миядзаки неоднократно возвращается. Режиссер также восхищается Рюноскэ Акутагавой, блестящим молодым автором рассказов, который из-за семейных проблем и страха унаследовать шизофрению от матери покончил с собой в 1926 году. Произведения обоих авторов включают фантастические и сюрреалистические творения, обладающие сверхъестественной силой. Еще один любимый творец Миядзаки – Камо-но Тёмэй (1155–1216), энергичный эссеист, который пережил землетрясения и военные восстания и в конце концов отверг средневековое придворное окружение ради покоя и уединения в альтернативном мире природы и буддизма.



Многие из мужских персонажей Миядзаки отмечены каким-нибудь проклятием, признаком внутреннего конфликта: у Аситаки в «Принцессе Мононоке» яд разливается по руке, у Марко в «Порко Россо» (Kurenai Buta, 1992) лицо свиньи, Хаку в «Унесенных призраками» (Sen to Chihiro no kamikakushi, 2001) магически связан с ведьмой Юбабой, а Хаул в «Ходячем замке» (Haoru no ugoku shiro, 2004) отдал свое сердце демону. Это только самые очевидные примеры, а ведь еще есть на вид беспечный Люпен в «Замке Калиостро» (Rupan Sansei Kariosutoro no shiro, 1979) и не по годам зрелый пятилетний Соскэ в «Рыбка Поньо на утесе» (Gake no ue no Ponyo, 2008), несущие на себе тяжкое бремя, необычное для героев детских мультфильмов. Кроме того, что эта деталь несет эстетический смысл и способствует созданию более сложных и убедительных персонажей, она также предполагает взгляд на мир, выходящий далеко за рамки семейного развлекательного жанра.

Проклятия в мире Миядзаки лежат не только на людях. В одной из самых запоминающихся реплик в экологической сказке-блокбастере «Принцесса Мононоке» монах Дзико-Бо скептически заявляет: «Проклятие лежит на всём мире!» Душераздирающие пейзажи фильма подтверждают это высказывание, когда мы видим опустошенные леса, окутанное туманом небо и бога леса, сбитого выстрелом из винтовки. В «Унесенных призраками» проклятие, лежащее на природе, раскрывается еще глубже: загадочный персонаж Хаку оказывается не человеком, а речным богом, и проклятие лежит на его реке. Еще одна река в фильме настолько загрязнена, что ее бог превратился в «вонючего духа», что говорит как о духовном, так и об экологическом загрязнении.

Отчаянное состояние опустошенной природы связано в понимании режиссера с конкретными аспектами экологического ущерба, нанесенного неистовым стремлением послевоенной Японии к индустриализации. Загрязненная река Хаку, вероятно, напоминает реку возле дома Миядзаки, которую они очищали вместе с другими членами общины. Однако сцены опустошения появляются у Миядзаки еще в 1970-х гг. в анимационном телесериале «Конан – мальчик из будущего» (Mirai shōnen Konan) и прослеживаются вплоть до последнего полнометражного фильма, предполагая знакомство зрителя с более ранними сценами. В этом отношении Миядзаки выходит за рамки видения великого китайского поэта Ту Фу, который в своем изображении вечных «гор и рек» раскрывает мировую скорбь с человеческой точки зрения. Миядзаки так говорит о реках в «Унесенных призраками»: «Страдают не только жители Японии, но и сами реки»[20].

Представление Миядзаки об экологической и культурной катастрофе основано на национальном сознании. Западные ученые часто упоминают то, что можно было бы назвать «синтоистской» эстетикой Миядзаки, отсылкой к «корневой» японской религии, которая рассматривает мир как царство духов (ками), не обязательно антропоморфных. Действительно, ками можно найти в скалах, водопадах, горах и деревьях, как мы видим по древнему камфорному дереву, под которым живет Тоторо в фильме «Мой сосед Тоторо». Такое анимистическое культурное сознание на протяжении веков предполагало глубокие связи людей друг с другом, с другими видами живых существ и даже с природными силами.

Поскольку японцы верят в мощную духовную связь с природой, они остро осознают и ее всеобъемлющую силу. За свою историю Япония пережила невероятное количество извержений вулканов, землетрясений и цунами, что привело к тому, что я называю японским «воображением катастрофы»[21]. В различных религиозных культурах, включая зороастризм, иудаизм и христианство, на протяжении веков возникают апокалиптические видения, но японское воображение катастрофы, связанное с фундаментально пессимистическим и временами трагическим взглядом на мир, уже давно является частью эстетической и популярной культуры Японии. Близкий современник Миядзаки и лауреат Нобелевской премии писатель Кэндзабуро Оэ предвидел окончательное очищающее наводнение уже в 1970-е гг. На «фронте» народной культуры роман о мировой катастрофе с ошеломляющим названием «Гибель Дракона», или «Япония тонет» (Nippon chimbotsu), стал национальным бестселлером 1980-х гг., и с тех пор его экранизировали в двух блокбастерах. Японская анимация практически набрасывается на зрителя своими апокалиптическими образами, начиная с классического сериала «Космический линкор «Ямато» (Uchū Senkan Yamato), передавая эстафету шедевру Кацухиро Отомо «Акира» (1988) и преобладая в более поздних работах, вроде сериала в жанре темного фэнтези «Девочка-волшебница Мадока Магика».

Однако Хаяо Миядзаки в большей степени, чем любой другой японский художник, придает этому культурному образу убедительное содержание и выражение, исследуя и показывая разными средствами парадоксальную красоту катастрофы. В каждой картине мир Миядзаки открывается нам битвами, руинами, широкомасштабными разрушениями и их последствиями – богато очерченными образами постапокалиптических царств – и знакомит нас с персонажами, которые переживают хаос и катаклизмы. В конечном счете работы мастера показывают зрителям как в Японии, так и во всем мире неповторимые образы надежды и стойкости.

Представления Миядзаки об апокалипсисе связаны с национальным опытом Второй мировой войны, насыщенность и красота этих образов переплетается с многовековым японским представлением о быстротечности жизни. В фильме «Поньо» цунами происходит довольно мирно и приносит очищение, а в «Ходячем замке» даже всепожирающий пожар войны имеет жуткую визуальную привлекательность. Это понятие воплощено в поэтическом термине одиннадцатого века «моно но аварэ», который можно приблизительно перевести как «печаль вещей», и в него также входит понятие о том, что красота сама по себе основана на быстротечности.

Моно но аварэ наиболее красиво выражается в цветках вишни, которые подхватывает ветер. Более зловещее воплощение этого образа – идеализация молодых летчиков-камикадзе, которые в конце Второй мировой войны выполняли смертельные миссии в тщетной попытке спасти страну от разрушения. Миядзаки было хорошо известно, что самолеты, на которых летали эти юноши, были остатками самолетного парка «Мицубиси Дзеро». Им не по силам было тягаться с новейшими технологиями союзников, и эти самолеты превращались в летающие гробы, как устаревшие призраки мертвого мира.

Но воображение катастрофы у Миядзаки проявляется не только на общественном или культурном уровне. В некоторых из его лучших фильмов персонажи сталкиваются с тем, что один японский критик назвал «концом света с точки зрения ребенка»[22]. Такой личный апокалипсис сам Миядзаки пережил в юном возрасте, когда его мать оказалась прикована к постели туберкулезом. В современном мире с туберкулезом справились благодаря антибиотикам, но в довоенное время это была хищная смертельная болезнь, засталявшая своих жертв кашлять кровью, доводившая до полного истощения, а затем и смерти.

Писатели вплоть до ХХ века находили туберкулез романтичной темой. Действие романа немецкого писателя Томаса Манна «Волшебная гора» разворачивается в швейцарском санатории для больных туберкулезом. В рассказе японского писателя Тацуо Хори «Ветер крепчает» раскрываются обреченные любовные отношения молодого человека и девушки, больной туберкулезом. Обе эти работы вдохновят Миядзаки на создание последнего из вышедших фильмов, в котором героиня Наоко (по имени героини другого романа, Хори) страдает от туберкулеза и тщетно ждет выздоровления в больнице в Японских Альпах.

«Ветер крепчает» – пожалуй, самый романтичный фильм Миядзаки. Однако в реальности туберкулез едва ли можно назвать романтичным. Мать Миядзаки, которой разрешили вернуться домой, восемь лет практически не двигалась, и мир ей «открывали» четверо сыновей. В конце концов она выздоровела, но всё же большую часть детства и юности Хаяо она провела прикованной к постели. Мальчику пришлось не только столкнуться с болезнью матери, но и вместе с семьей бороться с постоянным страхом смерти. Позже режиссер узнает, что первая жена отца умерла от туберкулеза в юном возрасте, спустя год после свадьбы.

Страна, лежащая в руинах, и мать, прикованная к постели смертельным заболеванием, – конечно, эти факторы можно считать травматическими, особенно если приходится пережить их в детстве. Но детство – очень многослойный период, и ранние годы Миядзаки не были совсем уж безрадостными. Его личность характеризуется скорее отважностью и настойчивостью, чем депрессией или тревогой, с которыми сталкиваются многие художники. На людях мастер выглядит сильным и напористым, хотя и любопытно, является ли некоторая меланхолия и даже неуверенность в себе у ряда мужских персонажей проекцией его собственных эмоций.

Миядзаки родился и вырос в Токио и олицетворяет образ, который в Японии называют словом «эдоко» – «дитя Токио», – личность, склонную к прямоте, напористости и, возможно, меркантильности.

Уже в детстве Хаяо отличался взрывным характером, а в университете у него было твердое мнение обо всём, от которого он редко отступал. Критики справедливо подчеркивают его артистизм. Кроме того, он, кажется, неплохо справляется с финансами и хорошо знает об ограничениях бюджета как для фильмов, так и для студии. В университете он посещал занятия группы по изучению детской литературы, но стоит помнить о том, что основная его специализация – политика и экономика.

Сообразительность в финансовой сфере Миядзаки, вероятно, унаследовал от деда по отцовской линии. Семейное состояние сколотил именно дедушка, который уже в восемь лет начал работать в подмастерьях, а позднее построил фабрику, на которой к 1923 году, когда произошло землетрясение, работало двадцать пять человек. Сам Миядзаки восхищается энергичностью своего деда и хвалит его за «сообразительность». Он вспоминает один анекдот, когда деду во время землетрясения удалось спасти всю семью и рабочих, сказав им «съесть всё, что можно, и бежать в носках или босиком, если нужно!»[23]. Благодаря неразберихе, царившей после землетрясения, ему удалось заработать, чтобы прокормить семью. Вместо того чтобы выносить предметы домашнего обихода, он набил карманы деньгами. На них он купил древесину, верно рассудив, что пожары, вызванные землетрясением, приведут к обширной застройке.

Богатство деда обеспечило семье убежище во время войны. Где-то на границе света и тьмы, тесно переплетенных в творчестве Миядзаки, режиссер провел самые жуткие годы в японской истории, с 1944 по 1946 год, в прекрасном поместье деда в Уцуномии, небольшом городе в ста километрах от Токио. Отчасти его семья переехала туда, чтобы избежать участившихся воздушных налетов, а отчасти для того, чтобы находиться поближе к авиазаводу Накадзима, с которым был связан семейный бизнес Миядзаки. Благодаря партнерству с военной промышленностью семейный завод значительно вырос. Дядя Миядзаки был президентом, а отец – управляющим. Хотя точных цифр мы не знаем – Миядзаки утверждает, что его отец часто преувеличивал, – к концу войны в управлении семьи был завод, на котором было занято по меньшей мере полторы тысячи рабочих. Как говорит Миядзаки: «Чем дольше шла война, тем больше денег мы зарабатывали»[24].

Миядзаки, его старший брат Арата, а также младший брат и родители жили в гостевом доме, а не в главном поместье, зато дети могли играть в большом красивом саду. Арата вспоминает, что этот сад был настоящим «раем» с «водопадами, прудом и всего там было две-три тысячи цубо [полтора-два с половиной акра] земли». Жуки-носороги и цикады создавали в саду шум и волнение. «Каждое утро мы кормили карпов в пруду, и можно было не ходить в школу [предположительно из-за воздушных налетов], и мы могли играть весь день»[25].

И правда, частный сад в Японии размером в полтора акра, должно быть, казался просто громадным, и у братьев там было свое собственное царство, несмотря на то что война подбиралась всё ближе и ближе. Неудивительно, что одно из любимых произведений Миядзаки среди множества английских детских книг, которые он читал, – классический детский роман Филиппы Пирс в жанре фэнтези «Полуночный сад Тома», о мальчике, который находит волшебный сад, скрытый в прошлом. Нетрудно представить, что этот «райский» сад мог стать основой наших любимых утопических пейзажей мастера. Среди них можно выделить наиболее уединенный и спокойный сельский уголок в фильме «Тоторо», но можно проследить и несколько других ниточек из детства, ведущих в «тайные» сады, в более поздних фильмах.

Ни один из них не похож на традиционный японский сад, зато Миядзаки с любовью воссоздает целых два таких сада в картине «Ветер крепчает»: сад у дома, где вырос его герой Дзиро, и изысканный ландшафтный сад Курокавы, профессионального наставника Дзиро, по которому молодой Дзиро и его невеста Наоко совершают прогулку в свою сказочную брачную ночь. В этом фильме Миядзаки описывает не только разрушения в Японии довоенного периода, но и красоту традиций, а также свою собственную жизнь.

Трагедия и горечь утраты незаметно проникают в сад Курокавы в виде усугубляющейся болезни Наоко, и точно так же трагедия и хаос проникают в семейный дом в Уцуномии, хотя и в гораздо меньших масштабах. 19 июля 1945 года, в последний месяц войны, на Уцуномию обрушилась воздушная бомбардировка такой силы, что оказалась разрушена половина домов города и сорок девять тысяч жителей лишились крова над головой. К счастью, семья Миядзаки серьезно не пострадала, но воспоминания о той ужасной ночи режиссер пронес через всю жизнь.

Интересно, что больше всего его впечатлила не сама бомбардировка. В жизни семьи, когда они бежали из города, произошло еще одно событие, которое Оидзуми (биограф режиссера) называет своеобразной «отправной точкой» (genten):

«Когда мне было четыре с половиной года, Уцуномия подверглась воздушной бомбардировке… Несмотря на то, что дело было среди ночи, небо было ярко-красным или, может, розовым, как на закате. Даже в комнате всё стало розового цвета… Мой дядя приехал на заводском грузовике, он был меньше, чем теперешние машины. Места для вещей было очень мало… Улицы, по которым он проезжал, горели прямо с обеих сторон от дороги… Мы укрылись одеялом – нужно было как-то проехать через огонь.

Как раз в этот момент к ограждению подошла группа людей, которым было негде укрыться. Мои воспоминания не совсем ясные, но я точно помню, как женский голос говорил: «Пожалуйста, пустите нас». Не знаю, мои ли это воспоминания или я слышал об этом от родителей и мне показалось, что я видел это своими глазами, но, во всяком случае, я помню женщину с маленькой девочкой на руках из нашего района, которая бежала к нам и просила: «Пожалуйста, пустите нас!» А машина всё ехала и ехала. И голос, умолявший «Пожалуйста, пустите нас» стал отдаляться, но постепенно поселился у меня в голове, подобно тому как в ней откладываются травматические события»[26].

Позднее, размышляя об этом событии, Миядзаки называет целый ряд сложных эмоций, в том числе чувство вины за относительное благополучие своей семьи и обиду на нежелание родителей помочь той женщине с ребенком. Осознание того, что семья процветала благодаря связи с военной промышленностью, только усугубляет его чувство вины и ответственности: «То, что у меня было благополучное детство в семье, разбогатевшей на военном производстве, во время, когда большинство людей страдали от нищеты, то, что, пока другие умирали, нашей семье удалось спастись на грузовике, хотя бензин почти нельзя было купить, и то, что мы бросили людей, которые умоляли нас взять их с собой, – все эти воспоминания стали неотъемлемой частью меня, когда мне было всего четыре года»[27].

Режиссер постоянно размышляет о том, как ситуация могла бы сложиться по-другому: «Если бы у меня были дети и мой ребенок попросил бы меня остановиться, думаю, что я бы остановился. Есть много причин, почему этого нельзя было сделать… но я по-прежнему размышляю о том, насколько лучше было бы, если бы я тогда попросил их остановиться. Я или мой старший брат»[28].

У Араты остались о том событии другие воспоминания: он говорит, что грузовик был крошечный и туда бы никак не поместился еще один человек. Еще более удивительно то, что в воспоминаниях Араты в ту ночь о помощи просил мужчина, а не женщина. И, как ему кажется, ребенок этого мужчины остался в доме. Если воспоминания старшего брата точнее, чем у самого режиссера, то, по-видимому, его воображение создало ситуацию, в которой его семья могла оказать помощь, а еще запечатлело образ матери с ребенком на руках, и Оидзуми считает это ранней основой той роли, которую матери сыграют в мире Миядзаки[29].

Матери, или фигуры матерей, – важные персонажи во многих фильмах Миядзаки, но особенно интересно поразмыслить о том, что в своих воспоминаниях о воздушном налете мастер берет на себя ответственность за себя четырехлетнего. Сначала он предполагает, что должен был попросить родителей остановиться, а затем придумывает альтернативные концовки, в которых они с братом могли бы стать голосом ответственности: «Думаю, звучит неправдоподобно, что четырехлетний ребенок мог попросить родителей остановить машину, но я знал, что, если бы такой ребенок существовал, то как раз тогда было бы самое время попросить их остановиться»[30].

В этом раннем воспоминании мы уже видим детей как олицетворение голоса совести, который преобразует мысль в действие: если бы такой ребенок существовал.

В мире Миядзаки мы постоянно встречаемся с такими детьми – юношами и девушками, которые берут на себя удивительно взрослые обязанности. В «Тоторо» Сацуки, в отсутствие матери, заботится о доме, в «Небесном замке Лапута» (Tenkū no Shiro Rapyuta, 1987) подростки Сита и Пазу общими усилиями спасают мир от уничтожения, пятилетний Соскэ из «Поньо» не только помогает своей одинокой матери, но и справляется с последствиями огромного цунами.

В картинах режиссера маленькие дети становятся активными, ответственными людьми. Они стойко несут бремя и ведут за собой не только своих собратьев, но и миллионную армию поклонников миров Миядзаки. В основе его утопических образов лежит понятие о детстве как о царстве невинности, свободы и тесных взаимоотношений. Одно из самых знаменитых выражений Миядзаки – призыв «смотреть незамутненным взглядом». Это слова из фильма «Принцесса Мононоке», одной из работ, больше ориентированных на взрослых, но сама идея о том, чтобы смотреть на вещи без накопленных с опытом предубеждений и предвзятости, подводит нас к пониманию точки зрения ребенка, зачастую более ясной, чем у взрослых.

В воссозданном режиссером воображаемом воздушном налете мы встречаем и ответственных детей, и мать, спасающую ребенка. В ответ на массовое уничтожение, царящее в мире, режиссер представляет самого себя или другого ребенка, который велит взрослым «остановиться», чтобы помочь матери. Миядзаки не преуменьшает масштабы хаоса и потерь в ту страшную ночь в Уцуномии. Зато он предлагает другое видение человеческих взаимодействий, в которых важны ответственность, сплоченность и храбрость. То, что эти элементы появляются лишь как часть неопределенных или даже вымышленных воспоминаний, только подчеркивает их ведущее значение в желании художника создать более позитивный взгляд на мир.

В 1945 году Япония «лежала в руинах», но ее народ выстоял. Когда благодаря богатому воображению режиссера его героями становятся элементы природы и неодушевленные предметы, не менее важными остаются человеческие отношения. В его картинах дети выступают проводниками изменений и уверенности, они переживают травматические события и справляются с ними и в то же время стараются улучшить бедственное положение.

Даже в самых апокалиптических мирах Миядзаки что-то всегда остается неизменным. В каждом из них режиссер помещает катализаторы надежды и действия, а не просто средства спасения. В этой связи можно сказать, что Миядзаки придерживается того, что теоретики Дэвид Л. Энг и Дэвид Казаньян называют «политикой траура», – не пассивности и сдержанности, а, наоборот, активной позиции и желания сосредоточиться на том, «что осталось», а не на том, «что потеряно». Утрата служит более сильной мотивацией, чем мемориалы, она стимулирует искусство[31]. Вместе с Такахатой, Тосио Судзуки и преданными делу работниками студии «Гибли» Миядзаки снимет фильмы, побуждающие к действию при потерях, к сплоченности при лишениях и к восстановлению того, что разрушено.


Волшебные миры Хаяо Миядзаки

2. Становление аниматора

То, что движет вами, – это и есть мир, который вы нарисовали у себя внутри, со множеством пейзажей, мыслей и чувств, которые ищут выражения. – Хаяо Миядзаки

Как Миядзаки открыл для себя красоту анимации? Что, кроме технических навыков, которые он возведет в форму искусства, указало ему на жизненный путь? Чтобы стать великим аниматором, требуется нечто большее, чем исключительные навыки рисования и необычайная настойчивость, но именно они и составляют основу эстетического инструментария Миядзаки. Кроме того, он обладал психологической глубиной, благодаря которой стал не только великим аниматором, но и великим режиссером. В его рисунках целая гамма психологически и эстетически повторяющихся тем, включая сияние и темноту. Многие элементы мира Миядзаки уходят корнями в детство и юность. Юный Хаяо, чье детство прошло на фоне Второй мировой войны, любил рисовать военные самолеты, и эта страсть окупится потрясающими сценами полетов в его картинах. Сложные отношения с родителями отразились в образах многих ранних героев детского и подросткового возраста. Наконец, идеологические и экономические изменения в Японии способствовали развитию его политического сознания, которое находит выражение в сюжетах со ссылками на подъем японского капитализма, индустриализации и экологических, политических и психологических жертв, на которые ради этого подъема пришлось пойти.

В XXI веке многие хотят стать аниматорами. Среди взрослых моего поколения это довольно редкая профессия, зато большинство из моих студентов активно изучают анимацию и хотят сделать карьеру в этой области. Анимация стала неотъемлемой частью медиакультуры, она присутствует не только в мультсериалах, но и в рекламе, и в игровых фильмах, и повсюду в интернете. Однако в Японии 1950-х – начала 1960-х годов ни у кого и в мыслях не было, что можно стать профессиональным аниматором. В лучшем случае можно было бы попробовать стать художником манги, это и стало целью юного Миядзаки. И его не поддержали ни одноклассники, ни родители. Манга – для детей. А в респектабельных семьях среднего класса сыновьям было положено строить карьеру в корпорациях, получать зарплату и пополнять армию трудолюбивых руководителей, приносящих себя в жертву во имя экономического процветания страны.

Хаяо к такой судьбе интереса не питал: «Я учился в старших классах как раз в то время, когда японская экономика вот-вот должна была ступить на путь стремительного роста. И тогда я был, наверное, единственным парнем среди всех моих знакомых, кто действительно читал мангу. Если бы я рассказывал людям, что тоже рисую комиксы, они бы относились ко мне как к идиоту. Конечно, у меня наготове было алиби, так что мне было легко. Я считал, что любой человек, не способный оценить потенциал манги, – сам идиот»[32].

Этот потенциал Миядзаки разглядел довольно рано, как и свое призвание художника манги. Большую часть его детства и юности можно рассматривать как подготовку к карьере – с точки зрения навыков, которые он развивал, а также с точки зрения психологической и моральной сторон. Любовь к рисованию и глубокое визуальное восприятие окружающего мира соединились в нем с чувством ответственности и способностью работать с людьми, правда, поначалу только со своими братьями. Кроме того, ему необходимо было уходить из реального мира в царство воображения.

Потребность, вероятно, возникла из-за кризиса, который семья переживала в связи с болезнью матери, а также из-за постоянного чувства одиночества. Миядзаки мрачно описывает свое детство, называя его «позорно жалким» и признаваясь, что по мере взросления он намеренно «отстранился от [своего детства]»[33]. Зато именно в те годы он обрел инструменты, благодаря которым станет успешным.

Выдающиеся художественные способности Хаяо проявлял уже в раннем возрасте. Япония богата многовековыми изобразительными традициями, что подтверждает Такахата, партнер Миядзаки, говоря о влиянии японских свитков на современную анимацию[34]. Японское начальное художественное образование считается более совершенным, чем западное, и дети там осваивают сложные техники в гораздо более раннем возрасте, чем в Европе или Америке.

Школа и японская культура только усилили врожденный талант Миядзаки. Его брат Арата вспоминает конкурс в начальной школе, когда им обоим дали задание нарисовать свой сад со второго этажа дома. Несмотря на то что Арата на два года старше, он уже тогда заметил, что Хаяо рисует на недостижимом для него уровне, и отметил поразительное мастерство своего младшего брата «рисовать всё правильно». «Как ни смотри на те наши рисунки, у Хаяо получалось лучше». Арата увидел, как два учителя остановились перед рисунком Хаяо. «Слишком хорошо», – сказал один из них, намекая на то, что младшему брату, вероятно, помогли взрослые. В итоге Арата выиграл конкурс[35].

Способность Миядзаки рисовать с невероятной точностью и вниманием к деталям оказала мощное влияние на его работы. В отличие от многих анимационных фильмов, как западных, так и японских, картины студии «Гибли» известны глубиной и резонансом фона.

Миры Миядзаки характеризуются тем, что Элеонора Кэмерон называет «особенностью места», то есть ощущением, что действия разворачиваются на большом пространстве, обладающем текстурой и своей спецификой[36]. Это придает четкое ощущение реальности всему, от буколического пейзажа в «Тоторо» до адриатического побережья в «Порко Россо».

Первой и непроходящей художественной любовью Миядзаки стали машины, начиная с красных пожарных машин, которые он рисовал в детстве, до самолетов, которые завораживали его в послевоенное время. Арата задается вопросом – связана ли эта последняя одержимость с деталями самолетов, мальчишки находили их на территории закрытого семейного завода, собирали и показывали другим детям, вызывая у них страшную зависть[37]. Также вероятно, что Миядзаки унаследовал свою любовь к технике от деда, запатентовавшего несколько изобретений.

После войны отец Хаяо пытался восстановить работу завода, производя бытовую утварь вроде ложек, но семья уже не была такой богатой, хотя и жила лучше многих соотечественников. Японцы по-прежнему пребывали в потрясении и голодали. Миядзаки вспоминает американских солдат и их привычку раздавать сладости. Американцы считали, что если положат что-то в животы голодным детям, то наладят отношения с побежденным врагом. Миядзаки, как и многие японцы, считал такие поступки унизительными. «После войны приезжало много американцев, и мы собирались вокруг них. Но я не мог взять у них шоколад или жвачку, это было позорно»[38]. Такое сложное отношение к Соединенным Штатам отражается в «Порко Россо», где американский летчик Кертис представляет собой высокомерного шута, а юная девушка Фиолина, которая «недавно вернулась из Штатов», наоборот, энергичная и трудолюбивая.

Поколение Миядзаки не смогло избежать новых идей и обычаев, навязанных оккупацией. Молодежь столкнулась с ними непосредственно в школьной системе, теперь основанной на американской модели. Довоенное образование возводило на вершину ценностей самопожертвование ради страны. Романист Кэндзабуро Оэ вспоминает, как в восемь лет учитель спросил его: «Ты бы распорол себе живот и умер за императора?» – и единственным правильным ответом было «Да»[39].

В профессиональном образовании особое внимание уделялось изучению демократии и демократического поведения, у студентов были дискуссионные клубы и свободный обмен идеями. Японскую историю стали рассматривать как последовательность ужасных злодеяний. Миядзаки открыто говорил о влиянии, которое оккупация оказала на его культурную идентичность: рассказывал, как сильно «ненавидел Японию» в юности[40].

Но «если бы я родился чуточку раньше, – считает он, – то точно стал бы ревностным «милитаристом», – ссылаясь на милитаристскую и империалистскую индоктринацию 1930-х и 1940-х годов. «А если бы родился еще раньше, то стал бы одним из тех, кто идет на войну добровольцем и бросается в схватку, чтобы умереть на поле боя»[41]. Послевоенный период, когда раздробленной нации пришлось переосмысливать себя, не вызывал у страстного юноши особого энтузиазма. Возможно, из-за проблем дома, повсеместной нищеты и ограничений общества Миядзаки и предпочел бы оказаться в огне войны.

К счастью для мультипликации, он родился в то самое нужное время, когда его страстная натура проявилась в искусстве, а не на поле боя. Миядзаки полюбил технологии, которых больше не существовало или которые существовали только в его воображении. «У меня есть сильное желание освободиться от привязанности к реальности», – как-то заявил он, говоря о своей любви к рисованию дирижаблей[42].

Самолеты у Хаяо также олицетворяли независимость и силу. «В детстве я был в восторге от фильмов о войне и всюду рисовал военные штуки, – вспоминает он. – Я был очень застенчивым мальчиком, и мне было трудно постоять за себя в драке, зато одноклассники стали уважать меня за то, что я хорошо рисую. Я выражал свое стремление к силе в рисунках самолетов с гладкими и заостренными носами и линкоров с огромными пушками. Меня восхищала храбрость моряков, которые – даже когда их горящий корабль тонул – продолжали стрелять из пушек до самого конца, [и] людей, которые бросаются под огонь. Лишь намного позднее я осознал, что на самом деле эти люди отчаянно хотели жить, а их заставляли умирать напрасно»[43].

Миядзаки охотно говорил об ужасах войны, и при этом увлеченно рисовал динамичные боевые сцены. Противоречие наиболее ярко проявляется в картине «Ветер крепчает», где одновременно осуждается война и воспеваются высокие военные технологии, которые в скрупулезно прорисованных подробностях демонстрируют свою разрушительную силу.

Ранние школьные годы мастера отмечены чувством одиночества и бессилия. К пятому классу Хаяо сменил четыре школы. Его семья уехала из прекрасного поместья деда и вернулась в Токио, в дом в Эйфуку в районе Сугинами. По словам Оидзуми, дом в Эйфуку послужил моделью дома в «Тоторо». Только, в отличие от дома Сацуки и Мэй, который находится в деревне, Сугинами располагался прямо на окраине Токио, в приятном районе с зелеными насаждениями и хорошими школами. Братья Миядзаки посещали «хорошую школу, где нужно было усердно учиться, но никого не заставляли страдать»[44].

С каждым переездом Миядзаки становилось всё больше не по себе, а переезд в Эйфуку «потряс основы моего существа. Всё было как в тумане – я смотрел в учебник, но ничего не понимал… [а] если я и этого не могу понять, то что же мне делать?»[45].

Миядзаки считает, что его брат Арата защищал его от еще более сложных аспектов этих изменений. Арата был хорошо сложен, ему легко давался спорт (и борьба), он был прирожденным лидером, а Хаяо предпочитал оставаться в тени, читать и рисовать. «Интроверт, – вспоминал Арата, – мягкий, не очень спортивный. Что ему по-настоящему нравилось, так это читать книги и рисовать картины. Я тратил свои карманные деньги на еду. Хаяо тратил их на книги!»[46]

«Больше, чем мангу, – рассказывает режиссер, – я читал книги». «Граф Монте-Кристо», «Три мушкетера», «Узник Зенды», они окажут особое влияние на его первый художественный фильм, «Замок Калиостро»[47]. Ему понравились и книга «Путешествия Гулливера», и ее экранизация Макса и Дейва Флейшеров, чью студию режиссер одобрительно сравнивал со студией Диснея. В захватывающих историях, рассказанных в этих произведениях, юноша нашел вдохновение для невероятных приключений, они и станут визитной карточкой миров Миядзаки.

Юный Хаяо ценил и небольшие и более личные драмы о детях, часто о девочках, вроде «Таинственного сада» и «Хайди» – романа о девочке, которая живет в Швейцарских Альпах, эту историю они с Такахатой успешно экранизируют в телесериале. Погружение в эти работы, должно быть, и подтолкнуло развитие невероятной способности Миядзаки создавать на экране милых и реалистичных детских персонажей.

Еще больше визуальных образов и других форм фантастических приключений пришли из манги, которая быстро стала основным развлечением детей в Японии.

Как и большинство маленьких японцев в поствоенное время, Миядзаки обожал мангу Тэдзуки Осаму, художника и аниматора, чье влияние на популярную культуру превзойдет только его собственное, и только после того, как он сможет преодолеть подавляющее влияние мастера на свое раннее творчество. Хотя Миядзаки никогда не терял любви к литературе, к старшим классам он полностью погрузился в чтение и рисование манги.

Его любовь к чтению, искусству и фантастическим приключениям подстегивала растущая потребность убежать от домашних трудностей. Когда мать заболела туберкулезом, попала в больницу, а затем осталась прикована к постели дома, детство мальчика фактически закончилось. Из-за недееспособности матери мальчикам – всего их было четверо – пришлось заботиться о себе самим. Миядзаки с сильным негодованием вспоминает о том, как ему пришлось стать «хорошим ребенком» и взять на себя готовку и стирку[48].

Чтение и рисование давали ему творческую реализацию и помогали избежать ужаса, который он испытывал при возвращении в дом, казавшийся ему всё более пустым. Одна горничная сменялась другой, а те, кто продержался хоть какое-то время, не питали к Хаяо никакой симпатии, и он вспоминает, как постоянно «воевал» с прислугой[49]. «Я всегда чувствовал необходимость извиняться за свое существование, – признается он в одном интервью много лет спустя. – У меня не осталось приятных воспоминаний из детства – до поступления в университет я чувствовал только унижение… и я работал, чтобы всё забыть, и почти забыл»[50].

Глубокая связь Миядзаки с потерянным детством – одна из самых сильных в его жизни как рассказчика – лежит в основе богатых детских образов. В ранних работах мы видим чудесные фантастические миры и удивительно реалистичных юных персонажей, а в третьем фильме, любимом всеми «Тоторо», искусно сочетаются фантазии о побеге от реальности и болезненные переживания его собственного детства.

Картину «Мой сосед Тоторо» мы более подробно обсудим позднее, а сейчас важно отметить предположение критика Хикару Хосоэ о том, что в ней Миядзаки спроецировал себя самого на двух сестер, главных героинь[51]. Отношения режиссера с братом Аратой можно увидеть в искренних эмоциях младшей сестренки Мэй и ее зависимости от старшей сестры Сацуки. Именно Мэй первая встречается с лесным духом Тоторо, который утешает их и помогает им. Общительная и деятельная Сацуки в некотором смысле соотносится с Аратой и также служит примером «хорошего ребенка», как Миядзаки называл сам себя. Десятилетняя Сацуки берет на себя семейные обязанности во время болезни матери.

Говоря о «Тоторо», Миядзаки явно сравнивает себя с Сацуки: «Десятилетний ребенок может управляться на кухне. И я управлялся. А еще я убирался, топил баню и готовил».

Сацуки, по словам художника, «слишком сильно старается быть хорошей»[52].

Для режиссера, который сделал себе имя на семейных анимационных фильмах, Миядзаки выразил удивительно сильное чувство обиды, даже ярости, к отношениям ребенка и взрослого и как-то сказал детям: «Не дайте родителям вас съесть»[53]. Такой запрет предполагает злость и враждебность по отношению к родителям, и эти чувства заслуживают дальнейшего изучения.

Корни этой обиды, вероятно, проистекают из его отношений с отцом. Миядзаки проявляет почти полное отсутствие уважения к своему отцу и чувство сродни подлинной неприязни. Поначалу это кажется удивительным, потому что многие отцы в мирах Миядзаки – невероятно порядочные люди, от доброго отца в «Тоторо», который любит играть с детьми, до трудолюбивого морского капитана Коити в «Поньо». Но ни одна из этих фигур не является мужественной в традиционном смысле. Например, мы видим, как Коити командует его жена Риса. Общее отсутствие отцовской власти особенно интригует тем, что в патриархальной довоенной Японии, где родился Хаяо, отец считался абсолютным главой семьи. В японской традиции нужно было «бояться четырех вещей: грома, огня, землетрясений и отца».

Отец Миядзаки, Кацудзи, родился в 1914 году в Рёгоку, традиционной части Токио, по-прежнему известной своей атмосферой «ситамати», или старинного города. Рёгоку находится недалеко от Асакусы, ныне популярного района для туристов, которые стекаются к храму Сэнсо-дзи. В молодости Кацудзи это был район развлечений, от довольно сдержанных (таких, как западный театр и опера) до распутных (например, «чайных домов», где на самом деле находились бордели). По словам Миядзаки, его отец «постоянно» ездил в Асакусу, когда был моложе, и всё время рассказывал сыновьям, как там «здорово»[54].

Район окружает река Сумида, главная артерия, которая во время рождения Кацудзи несла через Токио еще чистые воды; ее режиссер ностальгически изображает в картине «Ветер крепчает». Кстати, примерно ко времени создания фильма «Ветер крепчает» Миядзаки, кажется, стал проявлять более глубокий интерес, если не понимание, к своему отцу, или, по крайней мере, к его жизни и его эпохе. В своей статье в «Нэппу» и интервью с историком Хандо Казутоши он подробно рассказывает о фильме, снятом великим режиссером Ясудзиро Одзу. Картина под названием «О чем сейчас мечтает молодежь?» (Seishun no yume imaizuko, 1932) повествует об учебе молодого человека в университете и его вступлении во взрослую жизнь, когда он наследует компанию отца. Миядзаки описывает свое удивление, которое испытал, увидев главного героя фильма, точь-в-точь такого же, как его отец. Он описывает главного героя как квинтэссенцию модан бой (современного мальчика).

Красивый молодой герой Хорино – «искатель удовольствий», «анархист», который «сопротивляется власти», – этими же словами Миядзаки описывал своего отца[55]. Он позволяет себе такое баловство, как, например, помощь друзьям в списывании на экзамене, причем не только в престижном университете Васеда (где учился отец Миядзаки), но и позднее, когда те же самые беспутные друзья проходят собеседование на работу в его же компанию. Однако в конце фильма Хорино исправляется – уступает девушку, которую любит, своему другу и, кажется, достигает определенной зрелости в понимании человеческих взаимоотношений.

По-видимому, с Кацудзи этого не произошло, по крайней мере в глазах Миядзаки. Режиссер не скрывал ни хвастливости и безответственности отца, ни других его «распутных» качеств, в том числе сомнительной деловой этики: Хаяо обвинял своего отца в продаже военным некачественных деталей самолетов. В интервью 1995 года художник рассказал, что еще в старших классах отец говорил ему: «Когда я был в твоем возрасте, я уже платил за девочек-гейш». В том же интервью он прямо заявляет, что на похоронах отца «все собравшиеся согласились с тем, что тот за всю жизнь ни разу не сказал ничего особо возвышенного или вдохновляющего»[56].

Довоенное патриархальное общество Японии по умолчанию допускало мужчинам, особенно при деньгах, вступать в сексуальные отношения вне брака, да и вообще пьянящая атмосфера 1920-х и начала 1930-х годов поощряла эксперименты всех видов. И тут же следует отметить, что Кацудзи пришлось пережить беспрецедентно жестокую войну, одновременно управляя домашним хозяйством и фабрикой, и зарабатывать на жизнь, ухаживая за тяжело больной женой после войны.

Арата вспоминает: «Отец по-настоящему заботился о нашей матери»[57]. Он приходил домой и рассказывал ей о том, что происходит в компании, а по воскресеньям брал на себя готовку. Миядзаки рассказывал, что отец ушел из армии, сказав своему командиру, что у него дома жена и ребенок и его нельзя отправлять на фронт. Режиссер, кажется, с пренебрежением относится к тому, что отец решил не служить в армии, но в то же время отмечает, что без этого решения сам бы он не появился на свет: «За это я благодарен»[58].

Миядзаки также признает «реалистические взгляды» отца, которому удалось «заработать на войне», даже если речь шла о взяточничестве и продаже бракованных деталей. Кацудзи считал, что «участвовать в войне могут только идиоты», и такое отношение стало частью сложного двойственного отношения к войне самого Миядзаки. Он размышляет: «Я ведь похож на него. Я унаследовал анархические настроения своего старика и отчасти равнодушное отношение к учету всех противоречий»[59].

Последнее замечание становится особенно очевидно в картинах и манге Миядзаки о военных приключениях. Часть образа его отца мы видим в персонажах-плейбоях, например Люпене из «Замка Калиостро» и Марко из «Порко Россо». Но что-то мрачное в их личностях – скорее всего, их общая черта уже с самим режиссером.

В его картинах мало выражений взрослой сексуальности, за редкими важными исключениями в «Порко Россо» и «Ветер крепчает». Такая сдержанность вполне объяснима, ведь изначально целевой аудиторией Миядзаки являются семьи с детьми, но при этом встает вопрос, повлияло ли поведение его отца на уход от сексуальности в фильмах.

Наверняка отец, хвастающийся своими любовными похождениями, вызывал у Миядзаки смешанные чувства, и неудивительно, что многие его персонажи – юные девушки и дети, в которых режиссер подчеркивает «чистоту» и «невинность».

Вероятно, поведение отца способствовало и возникновению прочных уз между матерью и сыном. Арата рассказывает, что в то время их мать была прикована к постели, и «больше всего о том, чем они занимаются в школе, ей рассказывал, наверное, Хаяо». Его биограф Оидзуми считает, что, «несмотря на интроверсию, во время учебы в начальной и средней школе мальчик впитал в себя все виды культур». Оидзуми задается вопросом, какие разговоры были «у прикованной к постели матери с сыном, чей мир постоянно духовно расширялся»[60].

Интересно, связано ли как-то предупреждение Миядзаки «не дайте родителям вас съесть» с его близкими отношениями с матерью, особенно в тот момент, когда он изображает, как мать «проглатывает [маленького мальчика] в своей утробе и лишает его силы»[61]. Несмотря на временную физическую слабость, Ёсико Миядзаки была во всех отношениях женщиной сильного характера. От туберкулеза ее спасли антибиотики, и она дожила до семидесяти двух лет. В конечном счете Миядзаки помнит не столько ее хрупкость, сколько ее жестокость. Она не очень любила хвалить своих детей, как и всё остальное человечество. Миядзаки любит цитировать любимую поговорку матери – «Ningen wa shikata ga nai mono» («Люди безнадежны») – при этом настаивая на том, что сам настроен менее «нигилистически».

Их отношениям не хватало того, что японцы называют словом «скинсип». «У меня не было близких отношений с матерью, как у Сацуки. Я был слишком застенчив, и мать тоже. Когда я приходил к ней в больницу, я не мог даже обнять ее»[62]. Такое отсутствие выраженной близости, вероятно, связано с традиционной культурой, в которой воспитывалась Ёсико. Она родилась в 1910 году, а затем уехала из родной провинции, красивейшей горной префектуры Яманаси, чтобы попытать счастья в Токио, как многие молодые люди в начале двадцатого века. Она изучала дизайн одежды и помогала подруге в кафе, где познакомилась с Кацудзи.

Миядзаки резко не соглашался с политическими взглядами матери, и они часто активно дискутировали на эту тему. Миядзаки уже в юном возрасте склонялся к левым взглядам, а мать придерживалась консерватизма. Она запоем читала «Бунгэй Сунью», аналитический новостной журнал, который в те времена был нацелен на элитную мужскую аудиторию. Арата описывает мать как «чересчур заботливую, волевую, добрую к людям, строго воспитанную и «хадэ» – это слово можно перевести как «шумный», а еще «кричащий» и «яркий», – особенно в своей любви к обуви, которой у Ёсико было очень много[63]. Кинокритики и члены семьи единогласны во мнении, что Дола, сильная властная женщина (и волевая, и надоедливая, и шумная), которая руководит семьей воздушных пиратов в фильме «Небесный замок Лапута», напоминает Ёсико. Это доброжелательный, хотя и довольно откровенный портрет женщины, которая вдохновляет и организует своих довольно беспомощных и бестолковых бородатых сыновей. Однако рыжеволосая полнотелая Дола внешне очень далека от Ёсико – на единственной найденной мной фотографии она кажется миниатюрной и нежной.

Сейчас рассказывать о многочисленных сильных женских персонажах Миядзаки – уже практически клише, но часто такое обсуждение более характерно для образов сёдзё, или юных девушек.

Возможно, образцом женственности для этих сёдзё послужила Ёсико, но кроме этого они обязаны своим появлением и любимой героине Миядзаки из анимационного фильма «Легенда о Белой Змее» по имени Бай Нян.

Стойкость, интеллектуальное любопытство и жизнерадостный дух таких героинь, как Навсикая, Кики и Сита из «Лапуты», несомненно, происходят из образа матери режиссера.

Еще более необычным и привлекательным аспектом работы Миядзаки является большое количество сильных взрослых женских персонажей. Мой любимый момент за наши три встречи с Миядзаки произошел при первом знакомстве, когда я только посмотрела «Принцессу Мононоке» и прочитала несколько критических замечаний. Когда я предположила, что госпожа Эбоси в фильме изображена скорее негативно, Миядзаки, похоже, искренне удивился и заявил: «Эбоси – мой любимый персонаж во всём фильме!» И самые юные (Мэй и Поньо), и самые старые (Софи в «Ходячем замке» или женщины в доме престарелых в «Поньо») героини всегда очень яркие, страстные, любознательные, и, что важно, они трехмерны, в отличие от большинства женских персонажей в анимации и даже в игровом кино.

Глубокая связь Миядзаки с матерью подтверждается этими замечательными женщинами и многочисленными анекдотами из истории семьи. И мать, и сын искренне интересовались окружающим миром. Арата вспоминает, как похожи они были по характеру и как отказывались отступать от своего мнения, когда оно подвергалось сомнению. Весьма вероятно, что интерес матери к политике сыграл роль в повышенном интересе самого Миядзаки к политике и событиям в мире. И это, несмотря на то, что их взгляды часто оказывались противоположными.

Их ссора из-за политического инцидента, известного как дело Мацукава – несчастного случая со смертельным исходом на железной дороге, – иллюстрирует развивающиеся политические взгляды Миядзаки и его интенсивную полемику с матерью. Оидзуми начинает рассказ о жизни Миядзаки как раз с этого спора, который в значительной степени произошел из-за идеологического напряжения в японском обществе, возникшего в период оккупации.

В первые дни после войны оккупационные власти, казалось, подталкивали Японию в левом направлении. Кавалькада реформ внезапно закончилась с началом Холодной войны и зарождением Корейской войны. В рамках политики «обратного курса» оккупационные власти решили, что стабильность важнее радикализма. Они даже вернули на посты лидеров, которых всего несколько лет назад называли военными преступниками. Влияние профсоюзов на ход переговоров резко уменьшилось, и многие впечатлительные японские граждане сочли уход от первоначальной оккупационной политики предательством светлых надежд на демократию и воцарение западных идеалов.

В глазах многих левых японцев так называемое дело Мацукава стало одним из целого ряда событий, означающих, что правительство ведет тайную борьбу с профсоюзами. В этой аварии поезд сошел с рельсов и перевернулся, что привело к гибели трех членов паровозной бригады. Ответственность за происшествие приписали японской коммунистической партии и членам государственного железнодорожного профсоюза, вероятно, в отместку за антипрофсоюзные действия правительства. Миядзаки был слишком молод, чтобы быть в курсе всех подробностей крушения поезда в 1949 году, но дело получило широкую огласку, и вину или невиновность обвиняемых так до сих пор и не установили. Миядзаки поддерживал членов профсоюза, потому что верил, что для правительства они всего лишь козлы отпущения, а мать горячо поддерживала правительство. Семья вспоминает один случай, когда Хаяо с матерью так яростно спорили, что он в конце концов выбежал из ее комнаты в слезах. Эта ссора важна по ряду причин. Она показывает глубину отношений матери с сыном и, вероятно, подлинное уважение, которое Миядзаки питал к матери. Его яростная попытка победить ее в споре показывает как их сильные чувства друг к другу, так и явное неравнодушие Миядзаки к мнению матери.

А еще она демонстрирует возрастающую силу его политических убеждений. В то время, когда произошел этот спор, ему было двадцать два года, и он только что окончил университет Гакусюин, направление политики и экономики. Многие члены императорской семьи учились в этом университете, а скандальный правый писатель Юкио Мисима закончил при нем старшие классы школы. Едва ли в этом месте могли поощрять левые симпатии, но к тому времени, как туда поступил Миядзаки, в обязательную программу для экономистов уже входило учение Маркса, как и в большинстве японских университетов.

Марксизм казался особенно привлекательным в послевоенной Японии. Интеллектуалы, разочарованные сначала войной, а затем и обратным курсом оккупации, искали альтернативную идеологию и стремились реабилитировать немногих левых лидеров довоенного периода, выступавших против милитаризма и империализма. Кроме того, марксизм был связан с Европой как своими корнями, уходящими в девятнадцатый век, так и масштабным социалистическим экспериментом, проводимым в Восточной Европе под гегемонией Советов времен Холодной войны. Многие в то время считали Европу образцом роскоши, и этот образ экзотической и привлекательной Европы запечатлен Миядзаки еще в «Замке Калиостро».

Левые убеждения режиссера легли в основу политических событий в мирах Миядзаки и проявились сначала в его общинной сельскохозяйственной утопии в сериале «Конан – мальчик из будущего», затем в образах голодающих валлийских шахтеров в «Небесном замке Лапута», и наиболее явно – в портрете уставшего от жизни героя в «Порко Россо», который «лучше будет свиньей, чем фашистом».

Есть и другие черты школьной и студенческой жизни Миядзаки, которые сыграли непосредственную роль в его развитии как аниматора, и наиболее заметная из них – глубокое погружение в искусство.

В средней школе Миядзаки начал брать уроки масляной живописи у преподавателя по имени Сато, который стал ему не только учителем, но и наставником, они беседовали обо всём на свете. Сато не всегда давал мальчику ту эмоциональную поддержку, о которой тот мечтал, но его смело можно назвать одним из «старших братьев» режиссера. И Арата, и Сато, и другие «братья» вдохновляли и направляли его в личной и профессиональной жизни и иногда раздражали и расстраивали, как обычно и делают старшие братья. Сато свел Хаяо и его будущую жену, и эта символическая роль свидетельствует о том, как важен он был для пары. Самым значимым старшим «братом» Миядзаки стал его коллега-режиссер в студии «Гибли», интеллектуально и политически преданный Исао Такахата. Позднее таким стал и энергичный продюсер Тосио Судзуки, который, хотя и был моложе, оказал большое влияние на работу и жизнь Миядзаки.

Долгие беседы с Сато помогали юному художнику справиться с испытаниями подросткового возраста, но в старших классах ему всё равно было трудно, особенно из-за того, что японцы называют «экзаменационным адом» (речь идет о государственных вступительных экзаменах в вуз). Подготовка к экзаменам в престижный университет очень изнурительна, зато такое образование по сей день служит билетом в респектабельный средний класс японского общества.

Но Миядзаки, кажется, уже тогда решил, что такая жизнь не для него. Он утверждает, что большую часть времени в старших классах проводил за рисованием манги, в частности гэкига – одной из ее разновидностей. Этот жанр был более реалистичным и более социально ориентированным, чем детская манга, и процветал в активистской политике 1960-х годов, но уже к тому времени, как Хаяо окончил школу и поступил в университет, стал полноценным направлением, представляющим альтернативу более развлекательной манге мейнстрима. Миядзаки открыл для себя гэкига «в темные дни подготовки к вступительным экзаменам в университет… В гэкига не было понятия счастливого конца. Художники старались завершать свои истории как можно циничнее. Для абитуриента, проходящего экзаменационный ад, такие мрачные настроения оказались глотком свежего воздуха»[64].

В конце концов он перерос насилие и горечь жанра гэкига. «Я подумал, что лучше было бы честно выражать мысль о том, что то, что хорошо, – хорошо», – вспоминает он[65]. Но в «Конане» мы видим суровые классовые распри, которые упоминаются и в «Принцессе Мононоке», где много жестоких битв и явная социальная иерархия.

Оставаясь крайне левым наблюдателем социальных проблем, Миядзаки упорно боролся с легкими цинизмом и дешевым нигилизмом. В группе по изучению детской литературы, которую Хаяо посещал в университете, он получил более позитивный опыт. Учебные группы и сегодня являются важной частью японских вузов, и часто они формируются вокруг культурных и поп-культурных явлений: музыки, манги, научной фантастики. Во времена Миядзаки учебные группы по манге и научной фантастике запрещали, поэтому он вернулся к изучению детской литературы, в основном английской литературы времен его детства.

Он высоко оценивает такие шедевры японского фэнтези, как «Ночной поезд к звездам» (Ginga tetsudo no yoru), а также китайское классическое произведение «Путешествие на Запад», но многие книги, которые он прочитал, были европейские, в основном английские. Английская детская литература в то время была обнадеживающей и жизнерадостной. Независимо от того, разбивали ли герои лагерь на озере (как в одной из его первых любимых книг «Ласточки и амазонки») или изучали магию в «Полуночном саду Тома», все они были восторженными жителями мира, где было больше света, чем тьмы.

Влияние английской литературы на творчество Миядзаки прослеживается во многих его произведениях, от отголосков «Винни-Пуха» в фильме «Панда большая и маленькая» (Panda kopanda, 1972) до «Ходячего замка», основанного на английском молодежном романе Дианы Уинн Джонс.

Однако в годы юности основное культурное влияние на Миядзаки оказали японские и китайские традиции, отраженные в анимационном фильме «Легенда о Белой Змее» (Hakujaden) 1958 года, который вышел, когда режиссеру было семнадцать лет. Легенды о знакомстве Миядзаки с этой картиной, первой полноцветной анимационной работы в Японии, достигли почти мифических масштабов. Он ходил смотреть его в «третьесортный кинотеатр в бедной части города» во время «экзаменационного ада». Свой первый просмотр режиссер описывает словами, больше подходящими для зарождающихся романтических чувств: «Я был тронут до глубины души и брел домой, а на улице пошел первый снег… Когда я увидел эту целеустремленную и серьезную героиню, я почувствовал себя неуклюжим и жалким и весь вечер просидел за теплым столом котацу, рыдая»[66].

Эта работа основана на древней китайской легенде о Белой Змее, которая влюбляется в молодого человека. «Легенда о Белой Змее» полна милых условностей, вроде злодея (подозрительного монаха) и пары очаровательных животных, словно сотворенных Диснеем. Но не эти животные и не привлекательная анимация так вскружили голову Миядзаки, а прекрасная молодая героиня и особенно «чистота ее эмоций»[67]. Такие же черты мы находим у многих главных героинь Миядзаки, от самоотверженной Ланы в сериале «Конан – мальчик из будущего» до серьезной юной Фиолины в «Порко Россо».

Миядзаки по-прежнему признает, какое сильное влияние оказал на него тот фильм, но, похоже, уже относится к нему с некоторой двойственностью. Он называет его «дешевой мелодрамой» и в то же время признает мощное действие «чистого искреннего мира»[68]. Этот фильм не только увел его из «горького» мира манги гэкига, которой он занимался в старших классах, в более «искренний и чистый» мир, но и научил ценить анимацию как жанр, и это уважение только усилилось после просмотра русского анимационного фильма «Снежная королева» 1963 года.

Сильная эмоциональная реакция Миядзаки на картину говорит о том, что он переживал переломный момент. В то время как его угнетали проблемы в семье и «экзаменационный ад», в «Легенде о Белой Змее» он нашел альтернативный мир, мультяшная чистота, невинность и красота которого приведут его в анимацию.


Волшебные миры Хаяо Миядзаки

3. Радость движения

Настоящей школой для меня стала «Тоэй Анимейшн».

– Миядзаки

Миядзаки стал аниматором в 1963 году, в возрасте двадцати двух лет, когда всё еще сомневался в анимации и верил, что его настоящий талант заключается в рисовании манги. Именно студия «Тоэй Анимейшн» выпустила фильм «Легенда о Белой Змее», который и вызвал у Миядзаки интерес к анимации. В «Тоэй» он познал радость движения и научился вдыхать жизнь в свои неодушевленные создания, чтобы они смогли более красноречиво общаться с аудиторией, чем неподвижные изображения в манге.

Миядзаки воплощал собой движение и в период становления, и в последующие десять лет. Много лет спустя двое его коллег-аниматоров, работавших с ним в тот период, супруги Ёйти Котабэ и Рэйко Окуяма, опишут его стремительный восьмилетний взлет по карьерной лестнице в компании в интервью с откровенным названием «Он был человеком, который недоволен, если не летит со скоростью ветра»[69].

Миядзаки постоянно находился в движении, даже когда ушел из «Тоэй»: не только переходил из студии в студию, но и побывал в нескольких поездках по Европе и Америке, которые открыли ему новый изобразительный мир.

Студии «Гибли», «Муси Продакшн» Тэдзуки Осаму и «Тоэй» считаются самыми влиятельными анимационными студиями в Японии. После «Легенды о Белой Змее» студия «Тоэй» продолжила работу и за следующие пятьдесят лет подарила Японии и всему миру такие хиты, как «Галактический экспресс 999», «Жемчуг дракона Z» и «Сейлор Мун». Интересно, были ли психологически правдоподобные молодые героини из «Сейлор Мун», мегахита девяностых, созданы под влиянием многих сильных женских персонажей Миядзаки? Ко времени создания «Сейлор Мун» Миядзаки уже давно ушел из студии «Тоэй», но восемь лет его работы в студии оказали на нее огромное влияние. Помимо быстрого овладения техниками анимации, о которых в компании стали ходить легенды, Миядзаки выражал левые политические взгляды, и это вылилось в конфликт с руководством студии. И, пожалуй, самое важное, – в «Тоэй» Миядзаки познакомился с двумя коллегами, которые станут ему «старшими братьями». Это мастер-аниматор Ясуо Оцука, беззаботный художник, известный своей сероватой кепкой и любовью к моделям самолетов, который стал незаменимым коллегой Миядзаки в работе над «Конаном» и «Замком Калиостро», и Исао Такахата, дальновидный и интеллектуальный режиссер, ставший партнером Миядзаки по студии «Гибли».

Студия располагалась в деревянном здании (бетон был слишком дорогим) в районе Нэрима, где находились и другие крупные анимационные студии, в числе которых «Муси Про». В 1956 году финансист Хироси Окава основал анимационную студию «Тоэй» на базе студии игровых фильмов, которая специализировалась на дзидайгэки (исторической самурайской драме). За следующие несколько десятилетий после «Легенды о Белой Змее» японская анимация прошла большой и захватывающий путь, по-прежнему вдохновляясь анимацией Диснея и других западных студий, но при этом прокладывая свою собственную дорогу.

Работы довоенного периода уже демонстрируют как техническое мастерство, так и богатую фантазию в создании занимательных, порой почти сюрреалистических, фэнтезийных произведений студии. Во время войны правительство воспользовалось этими особенностями для создания двух запоминающихся пропагандистских фильмов: «Момотаро и его морские орлы» (Momotaro no umiwashi) и «Момотаро – божественный моряк» (Momotaro no umi no shinpei). Последний, длительностью более двух часов, стал первым полнометражным анимационным фильмом в Японии. В обоих фильмах представлены милые сказочные персонажи и сцены нападения, изображающие, соответственно, нападение на Перл-Харбор и вторжение в Сингапур. В них сочеталось несочетаемое: милые персонажи и смертельные бои, – и, похоже, они не произвели на Миядзаки никакого впечатления. Я не нашла упоминаний о них в его интервью. Зато в некоторых сценах мы наблюдаем подобное тематическое слияние тьмы и красоты как у Миядзаки, так и у Такахаты, и особенно выделяется странный лирический эпизод, где бомбы плывут на фоне буколического пейзажа, как светлячки.

В фильмах студии «Тоэй» удивительно богатые эмоциональные глубины, которые увлекали молодого Миядзаки. Ясуо Оцука предполагает, что уже в этот период японская анимация акцентировала внимание на «сюжете и персонажах», а не на анимированных «комиксах с облачками слов», которые выпускали американские студии. Оцука считает, что японских зрителей больше волнует фунъики – этим словом обычно обозначают атмосферу, но в то же время оно вызывает сильный эмоциональный резонанс. Он также настаивает на том, что американская аудитория более «утилитарна» по отношению к фильмам, подразумевая, что японская анимация в то время была готова пробовать разные направления и принимать неожиданные решения[70].

Конечно, именно так дело и обстоит с двумя работами студии «Тоэй», с которыми больше всего связан Миядзаки, – «Приключения Гулливера» (Garibā no uchūryokō, 1965) и «Принц Севера» (Taiyō no Ōji Horusu no Daibōken, 1968). Хотя студия «Тоэй» и рекламировала их как «приятные и яркие развлечения» для детей всего мира, в них затрагиваются на удивление мрачные и сложные темы. Симпатичные персонажи и очаровательные животные, иллюстрирующие заявленное стремление «Тоэй» стать «Диснеем Востока», иногда приводят к странным сопоставлениям. Например, в сцене из «Гулливера» группа путешественников с Земли пытается объяснить инопланетным роботам, на что похожа их планета. Они поют песню, мелодия и сопровождающие образы которой изначально напоминают яркие клише о временах года и природе. Но иногда образы становятся гротескными, как, например, когда стайка серебристых рыб вдруг превращается в скелеты, а персонажи поют о «сбрасывании бомб». Излишне говорить, что такие кадры были немыслимы для диснеевского фильма.

Сама анимация довольно хороша, и это впечатляет, учитывая ограничения в бюджете, ресурсах и работниках, с которыми пришлось бороться «Тоэй». В своих мемуарах Оцука с гордостью замечает, что уже фильм «Легенда о Белой Змее» получился достойным «Диснея», при том, что у них было гораздо меньше аниматоров и финансовых ресурсов. Сами техники анимации не сильно различались в разных странах. И в Японии, и в Штатах эта работа была невероятно трудоемкой, и аниматорам часто значительно недоплачивали в условиях постоянных переработок – хотя иногда им удавалось и отдыхать, например, уходя в зоопарк для изучения движений животных и не возвращаясь в студию несколько часов. Сегодняшним аниматорам работа студии «Тоэй» конца 1950–1960-х гг. может показаться такой же странной и причудливой, какой видят мастерскую братьев Райт современные инженеры. В мире без компьютеров все кадры анимационного фильма рисовались вручную на целлулоидных листах, которые называли келями. Художник-мультипликатор выполнял оригинальный рисунок, а потом художники-фазовщики отрисовывали многочисленные промежуточные фазы движения между ключевыми рисунками. Затем художник-прорисовщик наносил последние штрихи. Такой производственный процесс требовал не только отличных навыков рисования, но и умения создавать рисунки с максимальной скоростью. По словам Оцуки, «с самого начала Миядзаки был тем, кто создавал эскизы невероятно быстро». Этот талант явно помог ему устроиться на работу в «Тоэй». Оцука вспоминает, что на собеседовании в студии нужно было выполнить задание на «сквозное движение»[71].

Сначала Миядзаки наняли на должность художника-фазовщика – одну из самых трудоемких. Кроме того, эта работа учит основам анимации и важности постоянного внимания к деталям, а еще созданию движения с помощью ряда рисунков. Новый сотрудник продемонстрировал серьезное отношение к работе, но не только это впечатлило коллег. Уже через год новенький стал превращаться в легенду.

Первым кирпичиком в этой легенде стал вклад Миядзаки в первую космическую оперу «Тоэй» под названием «Космические приключения Гулливера». Эта работа – один из шагов на пути к научно-фантастическому аниме, и он лишь поверхностно основан на «Путешествиях Гулливера» Джонатана Свифта. Студия «Тоэй» превратила Гулливера, английского искателя приключений, в пожилого ученого и отправила его в приключение на планету Голубой Надежды. Фильм довольно интересный, а анимация отличается текучестью и яркостью, как у диснеевских фильмов. Особенно впечатляют фоновые изображения, начиная с европейского города, похожего на Париж, и заканчивая кошмарным технополисом на другой планете.

Сюжет гораздо более запутанный и сложный, чем в типичном диснеевском мультфильме, здесь есть сложные темы и неожиданные изображения, граничащие с сюрреализмом. В дополнение к песне, рассказывающей роботам о жизни на Земле, которая переходит на тему скоротечности и упадка, есть еще одна сцена со зловещей диссонансной музыкой. Она вызывает давящее ощущение технологической угрозы.

Больше всего из работы над этим фильмом аниматорам студии «Тоэй» запомнилась совершенно неожиданная концовка, которую предложил молодой Миядзаки. В ретроспективе этот поворот сюжета указывает на ключевые направления в жизни и видении режиссера, которые впоследствии сформируют основу миров Миядзаки.

Сначала в «Гулливере» исследователи попадают в мир, где одна группа роботов сражается с другой, более жестокой. Последние захватили планету Голубой Надежды и превратили ее в «демоническое» царство. В другом сюрреалистическом песенном (и танцевальном) номере фильма «добрые» роботы с сожалением поют о своем высокомерии и глупости при создании доминирующей расы роботов. В песне механистическая красота переплетается с антиутопическими ритмами и образами, и всё это вместе создает убедительное предупреждение о том, какую опасность таят в себе технологии и гордыня.

Оригинальная концовка фильма была менее интересна. В ней Гулливер и его помощники помешали «злым» роботам и спасли принцессу «добрых» роботов, которую в еще одном сюрреалистическом эпизоде злые роботы похитили в гигантской шахматной фигуре коня. Эту сцену оставили, с одним простым, но основополагающим изменением, которое Миядзаки предложил сценаристам: когда герои открывают шахматную фигуру, принцесса роботов раскалывается на части, и из нее выходит обычная девушка.

Оцука живо помнит, какое сильное влияние на фильм оказало это предложение: «Изменить пришлось всего один эпизод, но с точки зрения всего фильма это изменение было огромно». Оцука рассуждает о том, как оно отражает фундаментальное мировоззрение Миядзаки: «С этого момента Миядзаки во всех своих работах демонстрировал основную цель анимации – пропаганду ценности человека»[72].

Котабэ и Окуяма, которые работали с Миядзаки в тот период, тоже хорошо помнят этот случай. Они поясняют, как неприлично было новичку выпячивать себя таким образом. «Это известная история… как он поменял концовку, – вспоминает Окуяма. – Он был фазовщиком, понимаете? Так вот, над ним был продюсер, и режиссер, и другие фазовщики… И всё же, смело высказав свое мнение об изменении одного-единственного эпизода, он полностью изменил смысл всего фильма». «Я был потрясен, когда увидел, как он изменил ту сцену, – рассказывает Котабэ. – Разница была невероятная. Из чего-то неорганического появляется реальная девушка, и на мгновение ветер развевает ее волосы. Такого никогда раньше не делали. Мы подумали: «Ну ничего себе!» – когда оказалось, что это придумал Хаяо Миядзаки»[73].

Этот эпизод стал предвестием центральной темы миров Миядзаки: режиссер помещает человека в большую культурную матрицу, куда входят роботы и многие «другие». Такое простое изменение, как ветер, развевающий волосы принцессы, может сделать сцену поистине запоминающейся. На протяжении всей своей карьеры художник использует ветер, развевающий героям волосы, как изобразительное средство для выражения психологии персонажа и, опять же, для того, чтобы поместить человека в большой культурный и естественный контекст.

История показывает, какой огромный путь прошел Миядзаки от своего «робкого» периода детства и юности. Кажется, от семнадцатилетнего мальчика, который всю ночь проревел за столом котацу, не осталось и следа. Вполне вероятно, что прежняя неуверенность и тревоги по-прежнему иногда терзали его, но коллегам молодой аниматор демонстрировал лишь уверенность с ноткой высокомерия.

Такое отношение не всегда хорошо сказывалось на общении с коллегами. Оцука рассказывает, что Миядзаки «шел напролом, как тяжелый танк», и отмечает, что «яростная настойчивость» новичка ошеломила некоторых аниматоров старой школы и даже его сверстников. Старшие коллеги «оказали открытое сопротивление» молодому выскочке[74]. Довольно необычно для нового сотрудника любой организации выпячивать себя, а уж в иерархическом японском обществе 1965 года это было и вовсе удивительно.

Что же изменилось в Миядзаки, что придало ему такую уверенность в себе? Возможно, это связано с тем, что он просто повзрослел и вышел в мир. К тому времени, как он попал в «Тоэй», он уже ушел из родительского дома. Снял комнату на четыре с половиной татами в Нэриме, где находилась студия. Четыре с половиной татами – это около семи с половиной квадратных метров – крошечная комнатка по западным стандартам, которая стала его личным пространством и помогла молодому человеку развиваться самостоятельно.

Также вероятно, что Миядзаки начал открывать в себе нечто важное – что он исключительно талантливый художник. Пусть он шокировал и раздражал своих коллег, но они уже тогда признавали его гений. Долгие напряженные часы работы в студии «Тоэй» выявили многие таланты Миядзаки, и не только в искусстве, но и в режиссуре.

Это не значит, что он всегда любил свою работу, а точнее, условия работы в «Тоэй», отмеченные напряженной атмосферой конфликта между аниматорами и руководством. Миядзаки оказался в самой гуще событий. И снова он оспорил свой статус новичка: стал секретарем профсоюза компании и сыграл важную роль в координации его деятельности, поскольку напряженность между руководством и работниками неуклонно росла все 1960-е годы.

На такое отношение к профсоюзам сильно повлияла всё более накаляющаяся политическая обстановка в то неспокойное десятилетие. Политический климат в Японии, как и в большинстве стран мира, был словно заряжен гневом, вызванным социальными и культурными изменениями десятилетия и сопротивлением молодежи власти правительства. Некоторые из этих волнений были захватывающими и даже забавными. Одна из коллег Миядзаки с любовью вспоминает юношеский дух сотрудничества и мини-юбки той эпохи[75].

Но произошло и много серьезных событий. К концу десятилетия недовольство студентов и рабочих правительством и корпорациями вылилось в беспорядки, что привело к массовым забастовкам, массовым закрытиям университетов и формированию террористических групп вроде «Красной армии Японии». В самом начале шестидесятых недовольство сосредоточилось на так называемом «Анпо», договоре о взаимном сотрудничестве и гарантиях безопасности между США и Японией, по которому японское правительство продолжало предоставлять военные базы американской армии. В 1960 году сотни тысяч японских студентов и рабочих выступили против возобновления договора, устроив столкновение с полицией и правительственными войсками.

Миядзаки, по его собственным словам, во время наиболее интенсивной антиправительственной агитации чаще всего оставался сторонним наблюдателем. К тому времени, как он пришел работать в «Тоэй», первоначальное движение против «Анпо» уже закончилось, и он принял участие лишь в нескольких небольших демонстрациях. Именно в стенах «Тоэй», а не на улицах, Миядзаки начал по-новому ощущать себя как профессиональный аниматор и как политически сознательный молодой гражданин. Когда Миядзаки сказал: «Настоящей школой для меня стала «Тоэй Анимейшн», – по крайней мере, отчасти он имел в виду свое участие в работе профсоюза[76].

Политическая и идеологическая борьба между профсоюзом и руководством компании легла в основу антиавторитарного мировоззрения, которое режиссер поддерживает по сей день. Принадлежность к группе целеустремленных и увлеченных людей оставила серьезный отпечаток на его будущих трудовых привычках. Котабэ и Окуяма предполагают, что, несмотря на то что люди вроде Миядзаки склонны к одиночеству, профсоюз дал ему возможность понять, что значит быть частью команды[77]. Общаясь с коллегами при создании произведений искусства в команде, молодой человек научился ценить и использовать таланты других, а это имеет огромное значение для будущего руководителя собственной студии.

В конечном счете споры из-за заработной платы и растущее недоверие к руководству усилили чувство солидарности и увеличили энергию аниматоров. Молодые мужчины и женщины, участвовавшие в деятельности профсоюза, верили, что могут создать демократическую рабочую силу без начальников и подчиненных – команду талантливых людей, объединившихся для создания качественной анимации.

В результате такой приверженности работе родился фильм «Принц Севера», режиссерский дебют Такахаты. Эта особенность сама по себе делает фильм важной вехой в истории японской анимации, но «Принц Севера» примечателен и по другим причинам. Возможно, это первый японский фильм, снятый командой равных людей. Желая разрушить то, что он и его коллеги по профсоюзу считали условными различиями и неоправданной иерархией, Такахата выровнял игровую площадку, собрал всех режиссеров, художников и прорисовщиков, которые раньше работали на разных этажах, и посадил их работать в одном месте. Митиё Ясуда, художница-колорист, ставшая одной из самых важных сотрудниц Миядзаки, назвала это освобождением. «Нам казалось, что из рабочих на заводе мы превратились в членов команды», – вспоминает она. По ее словам, неофициальным лозунгом команды создателей фильма «Принц Севера» были слова: «Давайте сделаем это вместе!»[78]

В результате таких революционных перемен из фильма получился довольно странный винегрет. Рискуя быть навсегда изгнанной из круга фанатов студии «Гибли», скажу, что считаю его одной из самых неравномерных работ Такахаты. Отчасти проблема в «шероховатости» самой анимации. Несмотря на то что фильм вышел далеко за рамки бюджета, в нем есть моменты, где анимация выглядит удивительно слабо.

Сюжет, хотя и был в свое время новаторским, выглядит неуклюже в сравнении со всеми будущими работами режиссера. Действие происходит в деревне европейского типа в каменном веке, и в основе сюжета лежит история взросления. Энергичный и смелый юноша Хольс великодушно вытаскивает «занозу» из плеча каменного гиганта по имени Мог. Тогда Хольс обнаруживает, что «заноза» на самом деле – священный меч. Вскоре он узнает, что и меч, и его смекалка понадобятся ему в сражении со злым ледяным монстром Грюнвальдом, который убил отца Хольса и теперь угрожает уничтожить мирную деревню. По крайней мере, технически это детский фильм, где всё хорошо кончается: Грюнвальд побежден, а Хольс стал главой деревни и подружился с красивой и загадочной юной девушкой Хильдой, младшей сестрой Грюнвальда.

Помимо приключенческих клише, в этом фильме есть и поистине свежие и интересные элементы. Фоновые рисунки, выполненные в основном Миядзаки, прекрасно реализованы и дают детальное представление о деревне, где происходит действие. Сам Такахата не был аниматором и создал примитивные сцены действия, например, нападение серебряных волков на Хольса и кадры борьбы Хольса с гигантской рыбой. В этих сценах динамическое движение фигур компенсирует более простые изображения лиц и волос. Сам Грюнвальд – типичный злодей, а вот каменный гигант в начале фильма гораздо интереснее. Поднимаясь с земли, он демонстрирует связь с более обширным старым природным миром, о котором в фильме больше почти не упоминается. Неудивительно, что за этого персонажа отвечал Миядзаки. Неудивительно и то, что японские критики находят общие черты у того каменного гиганта и лесного бога в «Принцессе Мононоке»[79].

Хильда, загадочная сестра Грюнвальда, обладает сверхъестественными способностями, и в ней сочетаются сила и холодность, которые делают ее запоминающимся персонажем. Команда создала двух животных-помощников, чтобы выразить внутренние конфликты Хильды, – злую сову и добрую белку, – используя приемы фэнтези для передачи психологического реализма на удивительно сложном для того времени уровне. Сложность и неоднозначность характера Хильды делают ее интересной и привлекательной.

Такахата придумал самую яркую черту Хильды – ее завораживающий голос. Музыка играет важную роль и в других сценах, и здесь Такахата снова делает необычный выбор. Под влиянием своего представления о странах Восточного блока при Советах как о месте дружбы и коллективного труда режиссер создал сцены, в которых крестьяне работают и играют, восторженно распевая восточноевропейские народные песни.

Окуяма вспоминает, как Миядзаки пел «русские песни», работая у себя за столом, в грязной альпинистской шапке и с «очень засаленным» полотенцем для рук на поясе[80]. Очевидно, молодой аниматор хотел проникнуться духом команды. Позднее в интервью Миядзаки вспоминал о работе над этим фильмом: «Я потерял счет урокам, которые усвоил при создании «Принца Севера», – говоря о том, что эта работа позволила ему освоить азы анимации. Особенно он благодарен Оцуке за то, что тот поручил ему, «самому младшему фазовщику в компании», такую ответственную задачу[81]. Вскоре ветераны начали воспринимать новичка всерьез. Оцука вспоминает, как динамично строилась работа между Такахатой и Миядзаки. Оцука описывает концепцию снежного кома, которая, по его словам, пришла из американской анимации: «Пока развиваешь одну идею, она постепенно становится больше… Такахата смотрел на небольшой эскиз Миядзаки, например на деревенский фон, и спрашивал: «Если деревня будет такая, то какой у них будет дом, что будет внутри, как будет располагаться деревня относительно реки?» Он спрашивал обо всём этом… Миядзаки возвращался за стол и начинал рисовать ответы на вопросы Такахаты». В другом интервью Оцука приводит бейсбольную метафору, в которой Такахата – «питчер (подающий)», а Миядзаки – «кэтчер (ловец)», и Такахата «вытягивает» талант из Миядзаки[82].

«Именно Миядзаки всегда выслушивал тревоги Такахаты», – заявляет Оцука. Сам же Миядзаки удивительно расплывчато описывает свои рабочие отношения с Такахатой при создании «Принца Севера» и упоминает лишь то, что считал Такахату «довольно ортодоксальным» режиссером и что тот использовал «оправданное время и пространство для создания фильма». Спустя несколько лет его комментарии по поводу Такахаты и «Принца Севера» уже менее сдержанны, и Миядзаки вспоминает о своем нетерпении, которое испытывал из-за медленного темпа работы Такахаты, ставшего яблоком раздора после основания студии «Гибли». Миядзаки хвалил Такахату за то, что тот «доказал, что анимация способна глубоко изображать внутренний разум человека», но в то же время называл человека, ставшего его ближайшим коллегой, «гигантским ленивцем». В конце концов медленный темп работы Такахаты стал их камнем преткновения. Вспоминая о «Принце Севера», Миядзаки (может, в шутку, а может, и нет) утверждает, что работа Такахаты в качестве режиссера «показала, насколько рискованно и страшно было корпорации назначать его режиссером полнометражного фильма»[83].

Во всяком случае, Миядзаки преуменьшает степень недовольства руководства студии «Тоэй» Такахатой. Фильм значительно вышел за рамки бюджета и занял у студии три года, в то время как большинство фильмов создавалось менее чем за год, он стал лебединой песней Такахаты в этой компании. Находясь где-то посередине между детской и взрослой аудиторией, фильм так и не зацепил ни одну из них, и его убрали из программ кинотеатров всего через двенадцать дней после премьеры.

Работники студии «Тоэй» чувствовали, что недовольство руководства «Принцем Севера» связано с тесными отношениями фильма с профсоюзом. Без сомнения, они были правы. Ясуда до сих пор помнит, что команда «Принца Севера» «горела идеализмом» и что «настоящая тема фильма – идеал профсоюза»[84].

Однако даже составители хвалебной книги 1984 года об этом фильме признают, что перерасход бюджета и рабочего времени «на порядок выше», чем у любого другого фильма «Тоэй». Авторы признают, что это произошло из-за стремления создателей, «пострадавших» за свое искусство, к совершенству, но в то же время соглашаются, что «для компании это, должно быть, было очень тяжело». В книге есть копия памятки, адресованной руководством команде «Принца Севера», которая напоминает страшный кошмар любой студии. В ней указаны многочисленные перерасходы и проблемы во всех аспектах работы, а заканчивается она довольно трогательно – словами о том, что «студия надеется, что [сотрудники] признают и возьмут на себя ответственность за эти серьезные недочеты»[85].

К счастью, сотрудничая с Миядзаки, Такахата смог реабилитироваться в эстетическом и профессиональном плане. Однако это произошло не сразу.

Такахата и Миядзаки ушли из студии в 1971 году, но лишь через несколько лет им удалось достичь успеха. Они пришли работать в студию «Эй Продакшн» и с удовольствием взялись за анимационную версию чрезвычайно популярных рассказов «Пеппи Длинныйчулок».

История «Пеппи» разворачивается в Швеции, и продюсеры отправили туда команду, чтобы попросить Астрид Линдгрен, автора рассказов, разрешения снять фильм по ее работам. Для Миядзаки эта командировка стала первой поездкой за границу. Котабэ, который вместе с Миядзаки и Такахатой ушел из «Тоэй», вспоминает, как Миядзаки нервно бродил по аэропорту[86].

Миссия закончилась неудачно. Линдгрен категорически отвергла это предложение. Котабэ считает, что она «не хотела, чтобы японцы экранизировали ее книгу»[87]. Также возможно, что она просто не решилась доверить свою героиню неизвестной группе аниматоров. Должно быть, этот отказ был очень болезненным, особенно для Миядзаки, который нарисовал десятки эскизов в процессе подготовки. Спустя много лет студия «Гибли» опубликовала эти работы в книге с ностальгическим названием «Пеппи Длинныйчулок, которой никогда не было» (Maboroshi no nagakutsu no Pippi): около сотни эскизов с очаровательной детализацией повествуют о том, какие усилия приложил к этому делу Миядзаки.

Однако все эти приготовления и поездка были не напрасны. Солнечный европейский мир детства «Пеппи», не говоря уже о красоте европейских городских пейзажей и природы, отразился в других работах Миядзаки и Такахаты. Наиболее известный пример – город Корико, где происходит действие фильма Миядзаки «Ведьмина служба доставки» 1989 года. Этот город частично смоделирован на шведских городах Висбю и Стокгольме, куда команда ездила по пути на встречу с Линдгрен. В сердце режиссера поселилась любовь к Европе, а европейские пейзажи и персонажи еще сыграют важную роль.

Влияние «Пеппи» было не только визуальным. Рыжеволосая, напористая Пеппи из книг Линдгрен – яркий, запоминающийся персонаж. Независимая девочка, любящая приключения, стала новой героиней во времена, когда роль женщин начала меняться. Пеппи, несомненно, послужила вдохновением для целой вереницы жизнерадостных и предприимчивых юных девушек, ставших визитной карточкой Миядзаки, начиная с Навсикаи и заканчивая Поньо в предпоследнем фильме. Они обе рыжие.

Отважная рыжеволосая героиня появилась всего через год после поездки в Швецию. Это Мимико, маленькая девочка из одного из первых хитов Такахаты и Миядзаки – фильма «Панда большая и маленькая» (Panda kopanda, 1972) и его сиквела «Панда большая и маленькая: Дождливый день в цирке» (Amefuri sākasu no maki, 1973). Режиссером первой «Панды» стал Такахата, но Миядзаки тоже сыграл свою роль в ее создании, и она стала еще важнее, когда он взял на себя режиссуру второго фильма.

Эти фильмы – очевидная попытка потворствовать всеобщему увлечению пандами после того, как Китай прислал двух этих милых существ в Токийский зоопарк. Неудивительно, что оба фильма стали хитами, но их по-настоящему оригинальные элементы тоже поражают. В сюжете словно сочетаются «Пеппи Длинныйчулок» и «Винни-Пух», и он предвосхищает американский игровой фильм «Один дома».

История начинается с того, что бабушка Мимико собирается посетить Нагасаки, оставив внучку дома одну. Можно было бы ожидать, что крошечная шестилетняя Мимико будет нервничать из-за отсутствия бабушки, но она кажется невозмутимой, даже когда встречает детеныша панды и вскоре после этого его очень крупного папу. Панды сбежали из соседнего зоопарка, и Мимико приютила их у себя. Они становятся семьей, хотя отношения между ними немного сложные, так как Папа Панда становится «отцом» как для Мимико, так и для Пэнни, маленькой панды, а Мимико при этом заботится о Пэнни как мать.

Троица находит приключения с участием жителей города, полицией, а в «Дождливом дне в цирке» отправляется в зоопарк, где встречается еще с одним сбежавшим диким животным, на этот раз милым тигренком. В обоих фильмах Мимико всегда смелая и предприимчивая, даже в споре с озадаченным полицейским и сотрудниками зоопарка, которые пытаются поймать панд, а затем целую труппу цирковых животных.

Энергичная маленькая девочка и большое милое создание стали прообразом будущего шедевра Миядзаки «Тоторо». Даже сцена прыжка Мимико на живот Папы Панды явно напоминает знаменитые кадры, где Мэй прыгает на пушистый живот Тоторо, а за ней ее старшая сестра Сацуки. Тем не менее следует отметить, насколько «Тоторо» далек от фильмов про панд. По сравнению с многослойным и тонким содержанием «Тоторо» это были легкие развлекательные работы. Молчаливый пушистый Тоторо, не похожий ни на одно живое существо, – гораздо более запоминающийся и интересный персонаж, чем болтливый Папа Панда, и его образ будоражит воображение не так, как более прозаичный Панда. Мимико – тоже не слишком многогранный персонаж, она постоянно восторженно-жизнерадостна, какими обычно не бывают маленькие дети.

И всё же фильм «Панда большая и маленькая» можно высоко оценить за его гротескное повествование и за отсылки к другим фильмам Миядзаки, самой интересной из которых является эпизод в «Дождливом дне в цирке», где из-за ливня происходит наводнение. Мимико и панды отправляются прямо в центр потопа, чтобы спасти тигренка. Образ самодостаточного ребенка в затопленном мире на пути к спасению снова возникает в постапокалиптическом приключенческом сериале Миядзаки «Конан – мальчик из будущего» и становится основным мотивом «Поньо». Действие в фильмах про панд происходит в узнаваемом японском мире, а большинство работ Миядзаки 1970-х гг. вращались вокруг Европы. Миядзаки, Такахата и Котабэ снова сменили студию и перешли в «Зуйё Эйзо», где начали работать над анимационной версией «Хайди», популярного детского рассказа о маленькой девочке, которая растет в Швейцарских Альпах.

Картины про панд с их чисто японским домашним пейзажем и «Хайди», где действие происходит в Европе, можно рассматривать как две стороны одного явления, которое ляжет в основу мира Миядзаки. «Хайди» Иоханны Спири – замечательная вдохновляющая книга, которую воплотили в замечательный вдохновляющий анимационный сериал. Его восхитительные горные пейзажи основаны на исследовательской поездке в Швейцарию, которую Миядзаки и Такахата совершили перед началом работы над сериалом. Персонажи также привлекательны и правдоподобны, да и вся анимация в целом довольно высокого качества. Повествование в значительной степени соответствует оригинальному источнику и за пятьдесят два эпизода достигает настоящей психологической глубины, поскольку в нем исследуются сложные и иногда болезненные отношения Хайди с друзьями и родственниками.

Благодаря своей красоте и очарованию сериал совершенно ожидаемо стал огромным хитом в Японии, где сорок лет спустя в спецвыпуске по телевидению сообщили, что «Хайди» – «любимое аниме номер один» среди женской аудитории страны[88]. Впоследствии он стал международным хитоми и завоевал популярность в тридцати пяти странах. Удивительно, но сериал так и не был переведен на английский язык и так и не дошел до США.

Следующим проектом Миядзаки и Такахаты стала «Анна из Зеленых Мезонинов» (Akage no An, 1979), трогательная история о взрослении сироты. Действие происходит на канадском острове Принца Эдуарда, и красота его зелени вызывает ассоциации с кадрами из «Хайди». Как и «Хайди», «Анна» вобрала в себя лучшее из талантов обоих режиссеров и тоже имела невероятный успех, особенно полюбившись японским девочкам – до такой степени, что и по сей день остров Принца Эдуарда обязан своей туристической популярностью легионам ностальгирующих японских женщин.

Как и «Хайди», «Анна» привлекла очень мало внимания критиков, возможно, потому, что в обоих фильмах содержится верная интерпретация источников, а еще потому, что в них трудно разделить труд Миядзаки и труд Такахаты. На самом деле Миядзаки перестал работать над сериалом после выхода пятнадцати эпизодов, но «Анна» по-прежнему остается отличным примером любви обоих режиссеров к сильным волевым юным героиням.

Другая работа Миядзаки того же периода, «Конан – мальчик из будущего» (Mirai shōnen Conan) 1978 года, стала первой за долгое время, где главный герой – мальчик.

«Конан» – первая работа, где Миядзаки был единственным режиссером и которая, к сожалению, тоже не попала в Соединенные Штаты, и важна она по многим причинам. Это единственный телесериал, созданием которого руководил Миядзаки, и его двадцать шесть эпизодов дают бесценное представление о развитии миров Миядзаки.

Рассматривая карьеру художника на данном этапе, мы видим две общие тенденции в его собственных работах и тех работах, где он участвовал. Мы можем рассматривать некоторые детали «Гулливера» и «Принца Севера» как темную сторону мировоззрения Миядзаки. Особенно это верно в отношении «Принца Севера», хотя и мрачное технологическое видение «Гулливера» появится в более сложной форме во многих будущих фильмах режиссера. «Принц Севера» многим обязан режиссуре Такахаты, но в то же время сильная политическая направленность и воплощение жестокой, порой безжалостной вселенной глубоко укоренились в идеологии Миядзаки. Авторитарные сущности пытаются одержать верх и уничтожить своих собратьев. С коррумпированными лидерами необходимо бороться. Да и сама природа не всегда благосклонна. Происходят наводнения и землетрясения, и зрителя охватывает чувство уязвимости человека перед лицом внешних сил. Руины и обломки человеческой цивилизации отбрасывают длинные тени на жизнь персонажей.

Таковы творения Такахаты и Миядзаки: в них человеческая природа утверждает себя в лучшем смысле, обычно в запоминающейся живой, буйной форме. «Принц Севера», например, подчеркивает важность коллективного труда в утопических сценах рыбалки, посадки растений и деревенского праздника. В числе других положительных элементов – сильные женские персонажи, нередко играющие главную роль. Часто эти женщины связаны с природой, а признание красоты и силы природного мира красной нитью проходит через все работы, которые мы уже обсуждали. Вода играет важную роль в сериях про панд и в «Принце Севера», предвосхищая свое огромное значение в более поздних работах Миядзаки, таких как «Конан», «Калиостро» и «Поньо». Разумные животные – главные персонажи в фильмах «Принц Севера» и «Панда большая и маленькая», а семьи, или, по крайней мере, псевдосемейки, являются отличительными чертами «Хайди», «Ани» и серии о пандах.

В «Конане» объединились тьма и свет. Сюжет сериала представляет собой единую канву из двадцати шести эпизодов, где сочетаются моменты апокалиптического отчаяния и картины ликования и юмора, которые вместе станут знаковыми для многих будущих шедевров Миядзаки.

Сериал очень интересный и сам по себе захватывающий и словно служит плодородной почвой более поздним работам художника, а также является важным этапом для всех, кто интересуется развитием миров Миядзаки.

Как и «Аня» и «Хайди», «Конан» основан на детской книге, на этот раз на американском романе для молодежи «Невероятный прилив» Александра Кэя. Только, в отличие от экранизаций «Ани» и «Хайди», сюжет сериала «Конан» значительно расходится с источником. Сам источник, постапокалиптическая научная фантастика с откровенным контекстом Холодной войны, описывает мир, в котором война и сопровождающие ее землетрясения и гигантские цунами уничтожают человеческую расу, оставляя всего несколько островов на Земле, где теперь царствует океан. Остаются только две основные цивилизации – Нью-Ордер и Хай-Харбор. Нью-Ордер со столицей в Индастрии, как видно по их помпезным названиям, олицетворяют бывший Советский Союз с жесткой иерархией, милитаризмом и акцентом на заводском труде. Хай-Харбор, за исключением некоторых злобных жителей, ценит природу и сообщество.

Главный герой романа, Конан, не принадлежит ни к одной цивилизации, но в начале его везут на корабле в Индастрию на завод в качестве раба. Конан встречает Лану, девочку, которая умеет разговаривать с птицами, и вместе с ее дедушкой они сбегают из Нью-Ордера в Хай-Харбор. Предсказывают еще одно сильное землетрясение, и Конан с друзьями появляются как раз вовремя и спасают жителей от очередного цунами. На этом роман заканчивается, или скорее на предположении, что выжившие люди наконец разрешат свои разногласия и станут трудиться вместе.

Миядзаки взял основные элементы «Невероятного прилива» – постапокалиптическую среду, несколько разнообразных главных героев и две враждующие цивилизации – и раскрыл их иначе, совершенно оригинально. Многие из этих изменений были вызваны тем, что короткий роман нужно было растянуть на двадцать шесть эпизодов сериала. Но также очевидно, что молодой аниматор наложил личные интеллектуальный и художественный отпечатки на исходный материал и сделал это в своей самоуверенной манере. Как выразился Оцука, работавший с Миядзаки над «Конаном»: «Фундаментальный элемент работы Миядзаки – разрушение и воссоздание нового мира на руинах старого»[89]. Этот элемент окажет влияние на будущие эстетические предпочтения художника.

Готовность молодого режиссера так масштабно переработать чужой исходный материал свидетельствует о его растущей уверенности в себе, а также об увлеченности этим сериалом. С некоторой помощью Такахаты Миядзаки взял на себя основные задачи, создав все раскадровки и макет и закончив сериал за полгода. Коллеги, участвовавшие в создании сериала, хотя и сами были трудоголиками, поражались его необыкновенной преданности работе. Оцука восхищенно сравнивает Миядзаки того периода с Невероятным Халком, превратившимся в сгусток концентрированной энергии. Этот аниматор-ветеран считает «Конана» первым кирпичиком того, что он сам называет «миром Миядзаки» (Miyazaki no sekai), и отмечает, что «Миядзаки относился к своим персонажам как к живым людям»[90].

В «Конане» персонажи, кажется, вот-вот выпрыгнут из экрана, особенно сам «мальчик из будущего». Такахата восхищенно описывал «буйную энергию» Миядзаки, и это описание верно и в отношении Конана, который, как отмечают многие критики, кажется, всё время находится в движении. Конан, ребенок-сирота, воплощает в себе силу природы. Он бегает, плавает, кувыркается, лазает, охотится, дерется. Он спасает других – обычно Лану, появление которой приводит всю историю в движение и вдохновляет Конана на множество храбрых поступков, где он проявляет самопожертвование. Обсуждая работу Миядзаки, Такахата использует запоминающееся выражение «герои-проводники» для описания мужских персонажей[91]. Конан гораздо более напорист и мужественен, чем большинство более поздних мужских персонажей Миядзаки, а его абсолютная преданность Лане является одной из многих отличительных черт сериала.

Лана олицетворяет неизменную женственность в сравнении с чрезмерно мужественным Конаном. Грациозная и сильная, смелая и любящая Лана, одаренная телепатическим даром, особенно способностью разговаривать с птицами, может рассматриваться как истинная прародительница будущих героинь сёдзё в мирах Миядзаки. В сильных узах, связывающих Конана и Лану, мы видим своеобразное исполнение желаний самого режиссера, происходящих из его собственных отношений с матерью. Способный Конан снова и снова «спасает» любящую заботливую девочку от опасности, совершая то, чего Хаяо не мог сделать для своей больной матери.

Дружба Ланы и Конана является основной темой сериала, но в нем есть и другие запоминающиеся элементы, некоторые из них появляются только здесь, а другие встретятся нам и в более поздних работах режиссера. Наиболее интересны из них комические мужские персонажи: друг Конана Джимси и его прежний заклятый враг – бестолковый морской капитан Дайс. Оцука непринужденно предполагает, что мог послужить моделью им обоим, но в более поздних работах смешные друзья героев исчезают, возможно, потому, что в художественных фильмах часто нет места более чем одной паре главных героев[92]. Другие персонажи «Конана» продержались дольше, и наиболее заметны среди них лидер злой Индастрии Лепка и его временная приспешница Монсли. Злой и неисправимый Лепка преследует Конана по всему затопленному миру, и в отношениях с ним Конан учится сопротивляться власти взрослых. Миядзаки вообще известен созданием многогранных персонажей, а не двумерных злодеев, и характер Лепки проявляется в продажном графе Калиостро и властолюбивом Муске из «Лапуты».

Более интригующим предстает персонаж Монсли, женщины-доктора из романа, которую Миядзаки сделал более важной и интересной героиней. Создание этого персонажа следует приписать Кэю, но именно Миядзаки повлиял на ее постепенное преображение из «советской аппаратчицы» в неизмеримо более сложную фигуру, чуткую и милую.

Как комментирует Оцука: «Миядзаки уже тогда пришел к пониманию, какие именно фильмы хочет создавать, и это были захватывающие сказки, далекие от мира обыденности»[93]. Однако не совсем далекие. Что делает сериал особенно запоминающимся и неповторимым, в стиле Миядзаки, так это случайные драматические нотки и степень политической осознанности, проявляющаяся в изображении темного тоталитарного мира Индастрии и утопического пасторального общества Хай-Харбора. Они оба описываются в сериале более детально, чем в романе. Возможно, созданные под влиянием Такахаты героическое общество активистов сопротивления Индастрии и коллективное сельское хозяйство, в котором участвуют жители Хай-Харбора, проистекают из марксистских наклонностей Миядзаки.

Вступительная песня уравновешивает праздник катастрофой. Под титрами в начале первой серии раскрывается прекрасный пейзаж моря и неба. Дети резвятся в волнах, среди цветов и лесов, а бодрый хор поет о любви к «возрожденной земле» и приветствует «пробуждающееся утро». Затем музыка и декорации резко приобретают темные тона, и мы видим огромный светящийся ночной город. Голос за кадром сообщает, что ужасная ядерная война уничтожила большую часть человечества, и перед зрителем предстает картина обрушения небоскребов в пожарах и землетрясениях.

Таким образом, «Конан» начинается с утраты былого мира и пребывания человечества в изгнании. Сильное вступление сменяется столь же активным и насыщенным первым эпизодом, в котором вновь соединяются меланхолия и радость. На фоне постоянно виднеются руины былой цивилизации. Мы знакомимся с Конаном и его дедушкой, последними выжившими пассажирами ракеты, упавшей на небольшой остров, который они называют Ремнант (англ. «остаток» или «выжившие». – Прим. пер.). Тем не менее, в типичной для Миядзаки манере, двое выживших не унывают, особенно юный Конан, который в первой серии благодаря своей невероятной силе и ловкости в одиночку убивает огромную акулу. Мы узнаем, что Конан научился долго не дышать под водой, погружаемся за ним на большую глубину, где он плавает среди обломков прежней цивилизации. В какой-то момент Миядзаки включает в этот эпизод краткую сцену того, как мальчик прячется от акулы в затопленной ванной комнате с туалетом, и это служит крошечным напоминанием об утраченной обыденной жизни человечества.

В один ряд с оригинальными эпизодами Миядзаки включает и свои собственные истории, например, явно марксистский бунт заключенных, заточенных в недрах Индастрии, который, конечно же, начинает Конан. Но самое трогательное приключение, придуманное режиссером, – более ранний эпизод, где Конан и Лана спасаются от Монсли и ее приспешников и скрываются в пустыне, которая поначалу кажется пустой. Затем оказывается, что она заполнена древними заброшенными самолетами, чьи фюзеляжи и крылья едва выглядывают из песка. Помимо апокалиптических титров в начале серии, это единственная очевидная отсылка к войне во всем сериале. Элегическая по своей сути картина – кладбище самолетов – типична для миров Миядзаки и напоминает о его юношеском взгляде на «молодых людей, которые сражались, умирали и хотели жить».

Лана и Конан обнаруживают в пустыне смешного капитана Дайса, которого в качестве наказания заковала и бросила здесь Монсли. Дети освобождают его, но, когда внезапно появляется дедушка Ланы на спасательном летательном аппарате, они понимают, что Дайс туда не поместится. «Места нет», – резко говорит дедушка. И все же они его спасают. Они вместе привязывают к самолету веревку и вытаскивают неуклюжего Дайса из лап неминуемой смерти.

Оидзуми замечает, что этот эпизод явно основан на травматическом переживании Миядзаки о том моменте из 1945 года, когда у его семьи «не было места» для соседки с ребенком, пытавшейся сбежать от бомбежки. Он же резюмирует: «то, что [Миядзаки] не смог сделать сам, он доверил своим персонажам»[94].

В конечном счете приключения Конана и Ланы приводят их к возрождению человечества. В последнем эпизоде мы видим свадьбу, салют и корабль под полными парусами, направляющийся обратно на остров Ремнант. Когда путешественники приближаются к острову, они видят, что землетрясения и цунами воскресили его как континент. Но на самой высокой горе по-прежнему стоит упавшая ракета – на которой прилетел Конан, – покрытая виноградной лозой. «Я дома», – говорит Конан Лане.

Для Миядзаки это было лишь начало долгого пути.


Волшебные миры Хаяо Миядзаки

4. Взлеты и падения. «Замок Калиостро»

Честно говоря, это поколение было без ума от Европы!

– Тосио Судзуки

Мужчина в пиджаке и галстуке несет молодую девушку в белом через каменную арку. Они стоят молча, глядя на безмятежную панораму храмов, статуй и фонтанов. Мужчина помогает девушке перепрыгнуть через упавшую каменную колонну. Это свадьба? Это нарядно одетые туристы на европейских каникулах?

Ни то, ни другое. Этот мужчина – Люпен, известный «джентльмен-вор», которого разыскивает Интерпол и разные богачи по всему миру. А девушка – Кларисса, молодая аристократка, недавно окончившая монастырскую школу. Вид, который их так завораживает, – только что обнаруженное наследство Клариссы, разрушенный римский город, который лежал на дне водохранилища, пока череда невероятных событий не осушила его и не открыла затонувшее царство.

Но это не просто наследство Клариссы. Как замечает Люпен, это «сокровище», которое ни один вор, даже он сам, не может унести в кармане. Разрушенный город принадлежит всему человечеству, словно сияющий символ красоты, благодати и цивилизации в продажном и жестоком мире.

Первый полнометражный фильм «Замок Калиостро» режиссера Миядзаки – работа столь же своеобразная, сколь и очаровательная. Это фильм о краже, в котором «вор» остается с пустыми руками. Всю дорогу зрители наслаждаются плутовскими эскападами и живописной архитектурой, в том числе самим великолепным замком, чьи головокружительные стены, тайные ходы, зловещие подземелья и часовая башня, уходящая в облака, знаменуют начало того, что мы могли бы назвать «одержимостью замками» у Миядзаки.

Еще более типичным для будущих работ художника является финал «Калиостро». Большая часть фильма напоминает легкий боевик в стиле Джеймса Бонда, а в конце он преображается в необыкновенно завораживающую картину руин римского города. То, что мы видим, станет отличительной чертой миров Миядзаки, – единение человека с природой и историей в сцене, наполненной и трансцендентной красотой, и мимолетной тоской об утраченном. Как напоминает нам Светлана Бойм в своем эссе «Руинофилия», «буквально руины означают «разрушение», но на самом деле это скорее остатки и напоминания… Руины заставляют нас задумываться о прошлом, которое могло бы быть, и о будущем, которого не было, – дразня нас утопической мечтой избежать необратимости времени». Словно отдаваясь жутким эхом слов Бойм, звучат воспоминания Миядзаки о том, как в детстве он нашел руины деревенского дома, разрушенного войной: «Сцена, которую я увидел среди трав в детстве… остатки культурной жизни, к которой стремились люди до войны… и теперь они покрылись ржавчиной, накренились, прогнили, их испещрили дыры»[95]. Неумолимость времени и судьбы, которую олицетворяет часовая башня замка Калиостро, вероятно, особенно явно отзывалась в сердце режиссера, создавшего свой первый полнометражный фильм относительно поздно – в тридцать восемь лет.

В некотором смысле этот фильм – самая эскапистская работа Миядзаки, не совсем фантастическая, но в то же время играющая на нашей мечте об альтернативной реальности, где можно преодолеть законы физики и времени, как культурные, так и личные. «Я начал рисовать панораму… озеро и замок в маленькой стране»[96]. Из этого особенного восприятия места и вырастает мир, который так затягивает нас. Картина ориентирована на аудиторию более старшего возраста, чем предыдущие работы, и также обращается к зрителям мужского пола.

За внешним блеском «Замка Калиостро» открываются темы мужественности и среднего возраста, и фильм оставляет двоякое впечатление о главном герое как о человеке действия в поиске неуловимой мужской состоятельности, в которой честь сочетается с удовольствием, желания с самоуважением, а добродетель с щедростью. Когда Люпен говорит Клариссе в конце фильма, что найденное ими «сокровище» должно принадлежать людям, он предчувствует и свой собственный отказ от одного последнего «сокровища», сердца Клариссы.

«Замок Калиостро» далек от первоисточника, популярной манги и аниме-сериала «Люпен III» о европейском воре-джентльмене. Люпен из сериала – эдакий плейбой и искатель приключений, создателей которого вдохновлял знаменитый Джеймс Бонд Яна Флеминга. Автор «Люпена», Кадзухико Като (также известный как Манки Панч), понял, что его в основном мужской аудитории нужно нечто вроде сочетания сексуальности и изысканности Бонда в форме графического романа. Сериал по-прежнему невероятно популярен, и на его основе снимались игровые фильмы и создавались видеоигры.

«Люпен» был основан на детективных историях начала двадцатого века французского писателя Мориса Леблана. Като примешал к сюжету элементы современных фильмов в жанре экшн, особенно фильмов о Джеймсе Бонде, и получил сериал для взрослых с эффектными, захватывающими приключениями и открыто сексуальными темами. Люпен работы Като – мастер маскировки, умный, а еще откровенный сексист, которого в наши дни погнали бы прочь с экрана, – это человек, движимый в основном жаждой денег, женщин и острых ощущений от преследования.

У Миядзаки идеи совершенно другие. Он не боялся гнуть свою линию в популярном сериале с устоявшейся базой фанатов, и значительно изменил шаблон Като. Его давний коллега Ясуо Оцука считает «Калиостро» неким «трамплином», фильмом, сделавшим Миядзаки полноценным режиссером. Другие же – например, критик Сюнсукэ Сугита – рассматривают работу и «незавершенность» персонажа неоднозначно. А мне кажется, что эти ощущения «незавершенности» и «странного чувства меланхолии», о которых говорит Сугита, указывают на развитие видения Миядзаки[97]. «Калиостро» не только знаменует становление богатого визуального стиля и стиля повествования, но и служит удивительно глубоким выражением жизни и мировоззрения режиссера по мере приближения к среднему возрасту.

Отвечал за выбор Миядзаки на должность режиссера Оцука. Как он вспоминает: «Я уже начал работать над «Калиостро», и в один прекрасный день Миядзаки позвонил мне и предложил передать ему режиссуру. «ДА!» – подумал я, благодаря небо. Если Миядзаки в это ввязался, значит, аниме не может не получиться хорошо». В интервью, которое состоялось вскоре после премьеры фильма, Миядзаки преуменьшает свое собственное желание стать его режиссером и настаивает, что просто настал его черед «взять на себя ответственность»[98].

Однако, как и при создании «Конана», Миядзаки сразу же централизовал свою власть. Несмотря на то что для придания типичных черт Люпену во второй части фильма привлекли другого писателя, Миядзаки руководил производством, взяв на себя эскизы, макеты, анимацию и персонажей. Темп работы был невероятный. «Можно сказать, что среди великих японских анимационных фильмов «Калиостро» занял меньше всего времени», – рассказывал Оцука. Четыре месяца команда работала днем и ночью. По словам хроникера студии «Гибли» Сэйдзи Кано, под конец они практически не спали и съели три тысячи шестьсот чашек рамэна[99].

В результате появилась очень интересная картина с необычным развитием сюжета, настолько мощная, что и тридцать пять лет спустя Джон Лассетер из «Пиксар» вспомнил ее в своей трогательной речи по случаю решения Миядзаки отойти от дел. Лассетер рассказал, как ему показали отрывок из «Калиостро», когда Миядзаки и Оцука приезжали в студию «Дисней» в 1988 году, и признался, что кинетическая энергия этого фильма «буквально сбила его с ног».

По словам Оцуки, этот отрывок стал в диснеевской студии «предметом исследования»[100].

Как и сериал о Конане, фильм затрагивает гораздо более глубокие уровни, в отличие от чисто развлекательного жанра, и не отстает от меняющегося видения мира Миядзаки. Он не столь явно идеологизирован, как «Конан», и (мягко) вовлекает зрителя в международную политику и в сложности романтической тоски, которые в «Конане» выражены более прямолинейно. Моральная серьезность, которая поразила бы самого создателя Люпена, достигает кульминации в радостном и одновременно грустном финале, где снова проявляется одержимость Миядзаки разрушением и воссозданием.

К тому времени Оцука уже полностью осознавал склонность молодого художника создавать материал согласно собственным целям, интересам и эстетике. Но даже Оцуке, вероятно, было неловко, когда он прочитал открытое письмо, опубликованное Миядзаки в издании фан-клуба Люпена, где режиссер прямо заявил, что Люпен будет сильно отличаться от того яркого образа плейбоя из манги. Он объяснил это так: «На самом деле в своих поступках Люпен руководствуется не такими поверхностными ценностями, как деньги, драгоценности или женщины. В глубине души Люпен начинает испытывать гнев по отношению к механизмам общества, которые душат человечество, и хочет похоронить ложные желания своего сердца, совершая серьезные поступки. Он борется за обретение смысла жизни и стремится к тем, кто поможет ему победить в этой борьбе»[101].

Возможно, этот новый, более многогранный и глубокий образ Люпена – попытка Миядзаки «разрешить» конфликты своего собственного детства, в данном случае переделать своего «отца-плейбоя». Если это так, то более очевидно злая фигура отца – граф Калиостро – предполагает некоторую интересную психологическую динамику, поскольку Люпен неустанно борется со злобным графом, в итоге приводя его к гибели. Независимо от того, сочтем ли мы это выражением эдипова комплекса или нет, многогранность Люпена делает его гораздо более интересным персонажем, в отличие от героя оригинальной манги, и он становится прародителем длинной череды сложных мужских персонажей Миядзаки, от Марко из «Порко Россо» до Хаула из «Ходячего замка».

Режиссер и в сам фильм вложил более многослойное представление о морали. Сугита отмечает, что образ Люпена, созданный Миядзаки, особенно коррелирует с теми, кто достиг совершеннолетия в 1970-х гг.[102] Это поколение молодых людей, которых старшие считали апатичными и материалистичными, лишенными идеологической приверженности и готовности к самопожертвованию. Они особенно разочаровывали Миядзаки, он верил в активизм 60-х гг. Оригинальный Люпен как раз принадлежал к тому апатичному поколению, и Като изобразил его сыном богатых родителей, который совершает кражи, чтобы преодолеть собственную тоску.

Люпен работы Миядзаки, хотя и по-прежнему небрежно стильный, уже старше и, возможно, мудрее и беднее. Он спорит со своим напарником Дзигэном из-за последней порции спагетти с фрикадельками в захудалой таверне и ездит на «Фиате» (такая машина была у Оцуки), а не на спортивном «Мерседесе», как Люпен из манги. Ёсики Сумикура видит в них скорее анархистов, чем аристократов, а в их эскападах «отвержение права частной собственности», будь эта «частная» собственность деньгами, юной девушкой или древнеримскими руинами[103].

Миядзаки явно разделяет праведную ярость Люпена по отношению к обществу, которое «душит человечество». Презрение Люпена к богатству и его атрибутам, возможно, также отражает беспокойство Миядзаки по поводу своей обеспеченной юности. В фильме просматривается наигранный декаданс, очевидный из экстравагантного местожительства графа, противопоставленного аскетичному образу жизни Люпена.

Великолепные декорации подчеркивают любовь Миядзаки к европейскому ландшафту, вдохновившему его во время исследовательских поездок. Как пишет Хелен Маккарти: «Действие в «Калиостро» происходит в несуществующей стране, воплощающей мечты японцев о Европе». Кано предполагает, что многие захватывающие вертикальные перемещения в «Калиостро» происходят из увлечения Миядзаки итальянскими городами на холмах, которые ранее посещал режиссер, – такими вертикально расположенными сообществами между небом и морем[104].

В представлении многих японцев традиционная Европа была утопична и своей красотой и традициями резко отличалась от отчаянно модернизирующейся Японии. Миядзаки разделял этот взгляд, но видел Европу в двойственном свете. Режиссер вспоминал, как во время предыдущей поездки в Швейцарию заметил «коротконогого азиата», идущего в его сторону, а потом сообразил, что это его собственное отражение в витрине[105]. Такое чувство неловкой культурной самобытности разделяли многие японские граждане его поколения, и художник смог передать эту неловкость, спроецировав свои черты на сложный (и длинноногий) персонаж Люпена. В тридцать восемь лет он понимал, что ему никогда не стать таким, как Люпен, но по-прежнему жаждал воплощения в другой, более гламурной, более уверенной личности. Когда Миядзаки в своем открытом письме поклонникам говорит о желании Люпена «придать своей жизни смысл», он, возможно, говорит и о себе самом, и множество подъемов и спусков в фильме служат визуальной интерпретацией глубокого чувства неловкости. Миядзаки стоял на пороге среднего возраста.

По меркам двадцать первого века тридцать восемь лет – еще вполне молодой возраст, но в интервью и обсуждениях фильма режиссер постоянно говорил о себе и своих коллегах как о «запачканных» средним возрастом[106]. Ко времени создания «Калиостро» Хаяо усердно трудился аниматором уже шестнадцать лет, сменяя должности и студии одну за другой. За это время он женился, переехал в новый дом и стал отцом двух сыновей.

Миядзаки крайне осмотрителен в вопросах брака и семьи. В возрасте двадцати четырех лет (молодым даже по меркам того времени) он женился на Акэми Ота, коллеге из «Тоэй». По словам режиссера, вначале они планировали, что Акэми продолжит работать. Она была немного старше мужа и зарабатывала больше. Акэми была хорошим признанным аниматором со своим собственным видением. В непринужденном, но очень содержательном мультфильме, рассказывающем о стиле работы Миядзаки, один из коллег супругов показывает перерисовки раскадровок, которые художник выполнил по совету жены.

С рождением двух сыновей планы пары изменились. В одном из немногих интервью, где Хаяо говорит о своем браке, он рассказывает, что сначала они с Акэми работали, а дети ходили в детский сад. Но как-то раз он обнаружил, что ребенок идет рядом с ним полусонный, и понял, что дети устают.

Стало очевидно, что кому-то придется остаться дома, а к тому времени творческие способности и талант Миядзаки уже сулили ему яркое будущее в карьере аниматора. Кроме того, глубоко патриархальная система семьи и занятости в Японии не поощряет такого разделения обязанностей, при котором жена работает, а муж сидит дома с детьми. В анимационной индустрии было занято много женщин, и им, как правило, приходилось отказываться от мысли о браке и семье, если они хотели продолжить карьеру. Одна из ключевых сотрудниц студии «Гибли» Хитоми Татэно шутила о своей долгой работе в студии: «Благодаря Миядзаки и Судзуки я не смогла выйти замуж»[107].

Режиссер признает, что не был идеальным семьянином. Хотя он и «раскаивается в нарушении обещания», сразу же добавляет: «зато с тех пор [как Акэми согласилась сидеть дома] я смог сосредоточиться на своей работе»[108].

В том же мультфильме, где показано, как Миядзаки просил совета у жены, режиссер называет свой ланч-бокс «волшебным ланч-боксом», потому что «кто-то» кладет туда ночью еду, – а это обычная задача японской жены. Но Акэми превзошла эту традиционную роль и стала своим детям и матерью, и отцом. Миядзаки рассказывал: «Моя жена заканчивала работу по дому и часто занималась тем, что обычно делают папы, например, учила мальчиков запускать воздушного змея или волчок. На выходных [она и мальчики] иногда ходили в походы»[109].

Жена Миядзаки никогда публично не обсуждала их брак, но интервью с их детьми, особенно со старшим сыном Горо, говорят о том, что мальчики чувствовали себя обманутыми и им не хватало отцовского внимания. Даже по максимальным меркам японского трудового дня 1960–1970-х гг. Миядзаки работал невероятно много. Горо помнит, как отец приходил домой уже после того, как они засыпали, и свои редкие выходные проводил в постели[110]. Очевидно, что сердце режиссера принадлежало работе, а не семье.

Люпен тоже любит свою работу. Когда мы впервые видим их с Дзигэном, они плавно спускаются по веревке по стене казино в Монте-Карло с только что украденными мешками, набитыми купюрами. Эти несколько кадров демонстрируют тонкости их работы и открывают длинную череду подъемов и спусков, которые пронизывают весь фильм. Затем мы видим, как они едут по шоссе в своем маленьком «Фиате», закопавшись в гору банкнот, переполняющую машину.

До этого момента действие похоже на любую стандартную сцену ограбления банка.

Но вдруг глаза Люпена расширяются: оказывается, что заветные банкноты – фальшивые. Возмущенные и не унывающие горе-грабители выбрасывают купюры из окон. За «Фиатом» вьется вихрь фальшивых денег, и сцена предполагаемого комического разочарования – потому что сами воры оказались ограбленными – превращается в праздник, торжество освобождения. Ясно, что не деньги служат ключом к счастью в этом фильме.

Миядзаки продолжает переплетать сюжеты, соединяя обыкновенные трюковые сцены с более рефлексивными образами. Вскоре после того, как деньги вылетают из машины, у «Фиата» спускает колесо, и Дзигэн проигрывает Люпену в «Камень, ножницы, бумага», когда напарники решают, чья очередь его менять. Миядзаки использует эти кадры в качестве передышки для зрителя, своеобразной «воздушной подушки», и мы видим, как Люпен залезает на крышу машины и любуется красивым сельским пейзажем, беззаботно и равнодушно наблюдая за стараниями своего друга. Следующие кадры нарушают это умиротворение, и перед нами предстает одна из самых зрелищных сцен в фильме. Девушка в белом платье и фате проносится мимо «Фиата» героев, а ее преследует машина с толпой головорезов. Люпен тут же решает спасти девушку. «Очень похоже на тебя», – замечает его друг Дзигэн.

Девушку зовут Кларисса, и она пытается сбежать от своего ненавистного кузена-жениха – графа Калиостро. Граф не влюблен в Клариссу (хотя Люпен шутя называет его «охотником до юных девочек») – он хочет заполучить кольцо ее семьи, второе из двух, которое должно привести его к тайному сокровищу. Граф запер Клариссу в башне своего замка, зловещего готического сооружения, нависающего над крошечным графством Калиостро. Горные пейзажи и виды, достойные туристических буклетов, скрывают темную тайну: в подземелье замка Калиостро стоят печатные станки, на которых производят поддельные банкноты, которые, как мы только что видели, Люпен с Дзигэном беспечно выбрасывали из окон.

Оказывается, что Люпен уже бывал в замке Калиостро и совершил неудачную попытку проникнуть на фальшивый монетный двор. Он снова возвращается сюда, но уже не за деньгами. Вместо этого он решает спасти Клариссу от продажного графа. В сюжете участвует кольцо, которое надеется заполучить граф, прерванная свадьба в соборе, парочка полуромантических встреч и множество смелых сцен спасения, каждая из которых еще более захватывающая, чем предыдущая.

Погоня в начале фильма происходит на устрашающе узком обрывистом серпантине, под которым искрится море. Впереди появляется огромный автобус. Не беда. Машинка перепрыгивает через автобус и едет по отвесной вертикальной скале, а затем попадает в лес, где Дзигэн лихо расправляется с машиной злодеев с помощью специального оружия, а Люпен прыгает в машину к девушке. Машина падает со скалы в океан, который плещется далеко внизу. Люпену удается перекинуть веревку через ствол дерева.

В еще одной вертикальной смене кадров Люпен благополучно спускается с Клариссой на берег, а волны накатывают на обломки разбитого автомобиля.

Хотя погоня и заканчивается тем, что Кларисса возвращается в заточение, сама эта сцена стала одной из самых запоминающихся в работе режиссера, и о ней говорил Лассетер в своей речи. Действительно, всё начало фильма «Замок Калиостро» – сплошное движение, быстрое и полное неожиданных поворотов, иногда довольно забавных, как, например, когда Люпен пытается успокоить Клариссу, пока они болтаются на веревке над обрывом. Все эти кадры демонстрируют одну из самых сильных сторон Миядзаки как аниматора – его способность создавать запоминающиеся сцены действия, где от взлетов и падений чуть ли не кружится голова. После выхода фильма он продолжил развивать свой талант, и место действия переместилось в основном в небо: от страшного воздушного боя в облаках в фильме «Навсикая» до воздушных сцен полета в картине «Ветер крепчает».

Сцены «Замка Калиостро» впечатляют не только своей динамичностью, но и удивительной эмоциональной привлекательностью, а также моральной и метафизической глубиной. Одна из таких отсылок есть в эпизоде, где Люпен и Дзигэн проникают в замок по древнеримскому акведуку, соединяющему владения графа с близлежащими руинами. В какой-то момент они перелезают через огромные ворота шлюза и оказываются среди гигантских шестеренок в системе акведука. Борьба Люпена за освобождение из подводного механизма перекликается с одним из любимых эпизодов Миядзаки в фильме Чарли Чаплина «Новые времена», где главный герой борется за освобождение из ловушки «винтиков и шестеренок» промышленного общества. В «Калиостро» прослеживается подобная критика технологического заточения.

В следующем эпизоде, где Люпен впервые появляется в комнате у Клариссы, запертой в башне, технология снова встает у него на пути. С трудом поднявшись на вершину башни напротив, он разматывает веревку, прикрепленную к ракете, и хочет запустить ее в башню Клариссы, чтобы перебраться туда по веревке. Зрители ожидают демонстрации технической виртуозности, но у Люпена не срабатывает обычная зажигалка, он роняет ракету, и та с грохотом падает на крутую крышу. Люпен несется вниз по крыше, но из-за слишком сильной инерции не может остановиться. В захватывающей сцене, где игнорируются законы физики, он прыгает в ночное небо, как будто он сам ракета, и легко перепрыгивает с крыши на крышу, пока не оказывается на башне Клариссы, где ему удается забросить страховочную веревку на вершину. Эта сцена показывает Люпена в лучшем виде – физически ловким, современным и способным справиться с бесчисленными неудачами, которые другого человека привели бы в расстройство. Когда он преодолевает гравитацию ради достижения цели, анимация отражает свободный дух Люпена и его феноменальную решимость.

В финальной сцене фильма острые ощущения сочетаются с подлинным эмоциональным резонансом. Едва избавив Клариссу от предстоящей свадьбы в роскошном готическом соборе замка, Люпен мчится с ней по акведуку к часовой башне, а его преследует граф и его приспешники-ниндзя. Механизм внутри часовой башни движется, и беглецы то поднимаются вверх, то опускаются вниз. В другой сцене, где содержится отсылка к «Новым временам», гигантский механизм угрожает раздавить их зубьями неустанно вращающихся шестеренок. Это тот самый «механизм общества», с которым, по словам Миядзаки в открытом письме к поклонникам манги, и борется Люпен.

Вращающиеся шестеренки с их непрестанным движением вверх-вниз напоминают и гораздо более традиционный образ – колесо Фортуны, которое любили изображать средневековые европейские художники. Будучи аллегорией судьбы, это колесо часто неустанно вращало и лордов, и крестьян, и священников, и ремесленников и олицетворяло неизбежные для всего человечества взлеты и падения. В конечном счете колесо показывает, что наши жизни находятся во власти времени и судьбы. Возможно, Миядзаки в этот переломный момент своей карьеры ощущал это особенно остро.

Художник подчеркивает удивительную силу времени, делая гигантские часы главным механическим символом картины. Часы на башне – место, где происходит кульминация сюжета. Граф тащит Клариссу на огромный циферблат и хочет сбросить ее вниз. Люпен, уцепившись за башню, в обмен на ее жизнь предлагает графу пару готических колец, которые ему так нужны. Люпен разгадал загадку, которую веками хранили кольца, и ключом к разгадке тайны клада Калиостро оказались они сами. Граф хватает кольца, но всё равно сталкивает Клариссу с башни. В еще одной захватывающей сцене с вертикальным движением Люпен прыгает с башни и обнимает Клариссу в полете, а потом они вместе падают в озеро.

Граф вставляет кольца в глаза козла, изображенного в барельефе на башне, и стрелки часов начинают двигаться…

Снизу приспешники графа в ужасе наблюдают, как металлические стрелки соединяются и расплющивают его. Земля начинает грохотать, ворота шлюза открываются, из водохранилища вырывается огромная стена воды, а часовая башня разрушается до основания.

Утром Люпен и Кларисса обнаружат разрушенный город, который скрывался на дне водохранилища, но пока акцент смещается на падение графа под напором воды и техники. Сюрреалистическая сцена разрушения и красоты показывает мастерство Миядзаки в анимации, в частности, его умение изображать катастрофу.

Но именно в краткие моменты «между строк», между захватывающими сценами или даже во время самого действия, наиболее сильно проявляется уникальный творческий талант режиссера. Мы уже обсуждали «воздушную подушку», когда Люпен наслаждался пасторальным пейзажем, а Дзигэн менял колесо. После падения автомобиля с обрыва есть еще один спокойный момент, когда Миядзаки показывает нам волны, мягко и неустанно расходящиеся в стороны от разбросанных деталей разбитого автомобиля, и эти волны перекликаются с мощным течением освобожденных вод водохранилища в кульминации фильма.

В самом конце этого эпизода в начале фильма режиссер добавляет еще одну спокойную картину: Люпен, потерявший сознание при падении, приходит в себя и видит, что Кларисса исчезла. Осталась только ее промокшая перчатка, которую он прикладывает к израненному лбу. Люпен осматривается и в последний момент видит Клариссу – белую фигурку, исчезающую за зелеными деревьями.

Этим мимолетным образом, как и часами на башне, Миядзаки наводит нас на мысли об эфемерности. Образ исчезающей женщины, чей уход оставляет радостно-грустное ощущение пустоты, уже давно служит основным элементом японской литературы и, кажется, глубоко отзывается у Миядзаки. В одном из давних интервью режиссер поделился воспоминанием о том моменте, когда был «ребенком с кучей комплексов, который с удивлением смотрит на девочку в белой шляпе и длинной юбке, проносящуюся на велосипеде прямо передо мной… Это чувство необычайной тоски и разочарования»[111]. В «Калиостро» он повторяет и усиливает этот момент острой интенсивности чувств европейской мизансценой двадцатого века, насыщенным событиями повествованием и множеством готических элементов. Исчезающая женщина – это сёдзё, или юная девушка, персонаж, который надолго станет ведущим как в творчестве Миядзаки, так и во всем аниме в целом. Ко времени создания «Калиостро» Миядзаки уже подарил миру и других персонажей сёдзё, в первую очередь энергичную юную Мими из фильма «Панда большая и маленькая» и сверхъестественно одаренную Лану из сериала «Конан – мальчик из будущего».

Кларисса, если можно так сказать, еще более совершенный типаж сёдзё. Ей шестнадцать, и ее формы просто пышут сексуальностью, но белое свадебное платье, а в других эпизодах школьная форма говорят о ее чистоте и невинности. Она не так напориста, как Лана, Мими и многие другие будущие юные героини Миядзаки, зато достаточно решительна, чтобы предпринять попытку бегства, с которой начинается насыщенный сюжет фильма. И она достаточно пылкая, потому что в конце фильма просит Люпена взять ее с собой. В знаменитой реплике, которая, по-видимому, пронзила сердца многих японских юношей, Кларисса смотрит в глаза явно пораженному Люпену и шепчет: «Я пока не умею воровать, но научусь…»

Миядзаки снова обращается к взаимодействию юной девушки и уставшего от жизни героя постарше в «Порко Россо». Однако в «Калиостро» эта парадигма предстает в чистейшей традиционной форме. Этот фильм Миядзаки наиболее прямолинейно передает отношения взрослого героя-авантюриста с юной аристократкой, которой в данном случае он устраивает побег из башни, что вполне вписалось бы в настоящую сказку.

Юность, красота и относительная беспомощность Клариссы в руках взрослых мужчин побудили японских критиков и зрителей связать ее образ с особым японским эротическим приемом под названием «лоликон». Этот глубоко противоречивый прием является сокращенным переводом термина «комплекс Лолиты», названного так по роману Владимира Набокова «Лолита» о сексуальной одержимости взрослого мужчины двенадцатилетней девочкой. Кларисса на четыре года старше Лолиты, но ее возможный брак с графом, ввиду заметной разницы в возрасте, наводит Люпена на мысль назвать графа «охотником до юных девочек» (дословно: «графом-лоликоном»). Но, конечно, граф не единственный взрослый мужчина, очарованный Клариссой. Миядзаки осторожно изображает желание и специально заставляет Люпена открыто отказаться от Клариссы как возможного романтического партнера. Люпен потрясен заявлением Клариссы о том, что она хочет уехать с ним, и в этот момент он испытывает гораздо более сильную боль, чем при столкновении с физическими препятствиями. Очевидно, что он хочет крепко обнять девушку, но вместо этого он лишь слегка приобнимает ее, почти похлопывая по спине, и наконец совершенно отстраняется от нее. Когда она подставляет ему губы, он встречает ее целомудренным поцелуем в лоб, и только выражение его лица выдает его тоску. Хотя он разрешает ей весь фильм называть его «дядей», его истинные чувства к ней явно не родственные.

Популярность Клариссы среди поклонников гарантировала пристальный интерес к ее персонажу всякий раз, когда обсуждался «Замок Калиостро». На пресс-конференции после выхода фильма поклонники неоднократно просили Миядзаки поделиться своим мнением о Клариссе и его отношении к персонажам сёдзё вообще, и в таких обсуждениях Миядзаки говорил о сложностях создания настолько мощного привлекательного персонажа.

На вопрос, являются ли Кларисса и Лана его идеалом женщины, он настойчиво отвечал, что создает персонажей сёдзё, потому что «с девушкой фильм становится гламурнее… Грустно, когда нет девушки»[112]. Он сравнил эту стратегию с директивой студии «Тоэй» включать очаровательных зверушек в каждую работу.

Учитывая важность женских фигур в фильмах и жизни Миядзаки, этот ответ кажется слишком неискренним. На другой пресс-конференции, в 1982 году, режиссер был гораздо откровеннее. Отвечая на вопрос о том, могут ли на самом деле существовать такие «чистые и целомудренные» фигуры, как Кларисса и Лана, Миядзаки утверждал: «Дело не в том, что я разочарован в реальных девушках и пытаюсь воплотить мечту о сёдзё в анимации»[113].

Далее он упомянул пример «настоящей девушки», молодой женщины, которая работала вместе с ним, Такахатой и Оцукой над созданием «Хайди». Ее наняли для выполнения последних штрихов к их рисункам, и в итоге она делала окончательную проверку шести-семи тысяч кадров в неделю. Она не выходила из офиса, а ночью спала там прямо на диване, укрывшись одеялом. Мужчины по утрам ходили на цыпочках, стараясь ее не разбудить. Но она почти сразу же выскальзывала из-под одеяла, «вставала и радостно готовила всем чай. А потом с кроткой улыбкой говорила «извините» и возвращалась на рабочее место»[114].

Признав, что ее рабочая нагрузка нарушала правила профсоюза, Миядзаки заявил: «Она никогда не жаловалась. Она была веселой, открытой, живой, словно глоток свежего воздуха… На нее можно было положиться»[115]. В конце концов она заболела, что неудивительно, но и тогда оставалась жизнерадостной.

Очевидно, Миядзаки рассказал эту историю для того, чтобы стало понятно, сколько труда нужно вложить в создание «хорошей» анимации, но при этом трудно не поверить, что эта исключительная молодая женщина и есть его «идеальная девушка», в гораздо большей степени, чем Кларисса или даже более сильная Лана. В некотором смысле она его альтер эго – трудоголик, который будет упорно работать независимо от всех взлетов и падений. Но она также явно женственна – самоотверженна, добра, отзывчива и заботится об окружающих, почти как мать.

В мире Миядзаки несколько фантастических образов такой юной девушки: Кики в «Ведьминой службе доставки», Тихиро в «Унесенных призраками», Софи в «Ходячем замке» – всё это разные грани того раннего идеала. Но первой и по-прежнему самой запоминающейся героиней такого типа стала Навсикая в фильме «Навсикая из Долины ветров».

После «Калиостро» Миядзаки иногда размышлял о том, что Кларисса и Люпен снова встретятся. Но в конечном счете он предпочел верно следовать щемящей душу концовке фильма. В тот момент, когда Люпен едва справляется со своими чувствами и так и не заключает Клариссу в объятия, появляется полицейский Дзэнигата с целым кортежем автомобилей Интерпола с мигалками. Люпен видит свою бывшую любовницу / коллегу / врага, красивую и сексуальную Фудзико, которая проносится мимо него на мотоцикле. Фильм заканчивается на радостной ноте и праздновании погони. Но до боли печальная песня, играющая в титрах, напоминает об эфемерности жизни и постоянной тоске.


Волшебные миры Хаяо Миядзаки

5. «Навсикая» и «женский принцип»

И будьте уверены, что большинство насекомых выживет, а мы – всего лишь краткий этап на этой планете жуков. – Скотт Шоу

«Навсикая из Долины ветров» (Kaze no tani no Naushika, 1984) в тот момент стала для Миядзаки самым сложным испытанием. В 1982 году режиссер вернулся к своим художественным корням и начал сочинять мангу для недавно созданного журнала «Анимадж», утверждая, что втайне надеялся, что журнал быстро закроется и освободит его от этой обязанности. Однако «Навсикая», очевидно, создавалась с любовью. Годы спустя один журналист ссылался на семь томов манги, не законченных до 1992 года, как на «дело всей жизни» Миядзаки[116]. Режиссер, смеясь, отрицает это, но его приверженность носит сверхчеловеческий характер. Часто он днем работал над фильмами, а потом с полуночи до четырех утра рисовал мангу. Он сочинял мангу на протяжении всей своей карьеры (в том числе книгу, на которой основан фильм «Ветер крепчает»), и она является важным компонентом миров Миядзаки, но именно манга о Навсикае, без сомнения, его самое значительное творение в этой области.

Миядзаки закончил всего два выпуска, а редакторы журнала «Анимадж», в том числе Тосио Судзуки, который потом станет главным продюсером «Гибли», уже решили, что в этих книгах хватит материала на экранизацию. Но «Навсикая» была не обычной мангой. По сложности, насыщенности и объему ее можно сравнить с «эпической поэмой», как полагает Сэйдзи Кано[117]. Действие происходит в тридцатом веке и охватывает несколько цивилизаций, человеческих и нечеловеческих, а также содержит исторические и политические проблемы и образы утопии и апокалипсиса. Эпические персонажи, от главной героини до крошечной белки-лисы по имени Тэт, изображены в пейзажах широкого творческого диапазона: в пасторальной утопической Долине ветров, в разрушенном городе Физите, в кристаллической пещере под землей – и над всеми этими пейзажами царит облачное и беспокойное небо, которое преобладает в большей части действия.

Миядзаки пришлось переделывать эту замысловатую, эпически структурированную и еще далеко не законченную мангу в двухчасовой семейный развлекательный анимационный фильм, каким-то образом соединяя все разрозненные части. Навсикаю, сложную и многогранную героиню манги, должна была озвучивать актриса с идеально подходящим голосом (такой голос был у Суми Симамото, озвучивавшей Клариссу в «Калиостро»), а изобразить ее можно было только с помощью особой соответствующей визуальной палитры. Еще сложнее оказалась концовка, последствия которой долго преследовали режиссера. Волнующая кульминация, где героиня четко идентифицируется с образом мессии, позволила закончить фильм на оптимистичной ноте, но создала проблемы, которые ему придется решать в манге. Позднее Миядзаки сравнивал создание этого фильма с фуросики – квадратным куском ткани, который аккуратно завязывают, получая сумку для переноски любых предметов, начиная от еды и заканчивая игрушками и книгами[118].

Фильм о Навсикае было не так-то легко связать воедино. Миядзаки перешел в новую компанию «Топкрафт» и работал уже с другими людьми, не все из них, как он признавался позднее, были надежными[119]. Постепенно он привел туда проверенных бывших коллег и, что еще важнее, убедил Такахату стать продюсером фильма. Активное участие Такахаты, по словам Миядзаки, помогло ему чувствовать себя «в безопасности». Они пригласили нового композитора, Дзё Хисаиси, ему, похоже, самой судьбой было определено работать с Миядзаки. Несмотря на то что художник настойчиво заявляет, что у него нет музыкального слуха, они сразу же начали тесное и долгосрочное сотрудничество, и Миядзаки очень много времени проводил с композитором, чтобы найти подходящие мелодии для воплощения своего видения. Музыка Хисаиси – иногда возвышенная симфоническая, иногда более минималистичная или даже экспериментальная – стала важным компонентом общего успеха фильмов Миядзаки и Такахаты[120].

Для изображения облаков, планеров и боевых самолетов стали использовать новые анимационные техники. В одной незабываемой сцене система фильтров создает сказочное сюрреалистическое изображение прошлого. Невероятный труд, вложенный в создание этого мирового шедевра, отмечен в иронической манге Кацукавы под названием «Хроники борьбы за создание «Навсикаи» и с подзаголовком «День из жизни Миядзаки: «Прости, что накричал на тебя».

В комичном фарсе манги изображается двинутый перфекционист, одержимый своей работой до такой степени, что бегает в туалет в ближайший парк, лишь бы не ждать, пока освободится туалет в студии. Иногда он внезапно засыпает посреди кабинета (и просыпается точно через 30 минут без будильника), снова и снова включает музыку из «Навсикаи», чем отвлекает сотрудников (и утомляет Такахату), а говорит так оживленно, что журналисты впадают в оцепенение. Как следует из подзаголовка, вспыльчивый режиссер способен и извиняться за свое поведение. Кроме того, Миядзаки предстает в этой манге щедрым и искренним и делится с сотрудниками водорослями конбу (правда, они подозревают, что до этого он съел все их куриные крокеты).

Особенно показательно в манге «интервью» с Сиро, младшим братом Миядзаки, работавшим тогда в рекламном агентстве «Хакуходо», которое занималось продвижением фильма. Как и Арата, Сиро – по крайней мере, по версии Кацукавы – подтверждает истории Миядзаки о себе в детстве и описывает его как «замкнутого ребенка, которому не давался спорт». Говоря о болезни матери, он неохотно вспоминает о сильном стремлении своего брата проводить с ней время, используя термин «мазакон», или «материнский комплекс»[121].

Такая гибридная японско-английская формулировка стала клише в Японии в 1980-х гг. и обозначала глубокие взаимоотношения матери с сыном, типичные для послевоенных семей среднего класса. В культуре, где отцу приходится работать сверхурочно и общаться в основном с коллегами по работе, матери, как правило, обращаются к своим сыновьям за мужским вниманием.

Так как мать Миядзаки оказалась прикована к постели, обычная парадигма матери-наседки здесь не подходит. Юный Миядзаки выполнял домашние обязанности, готовил еду, развлекал мать рассказами и заботился о ней столько же, сколько заботы получал сам.

В манге термин «мазакон» употребляется в контексте описания большой груди Навсикаи, и эту теорию режиссер сам шутя подтверждает, объясняя, что «у нее должна быть большая грудь, чтобы обнять всех этих бедных стариков и старух в замке, когда они умирают»[122].

У Навсикаи нет романтических отношений. Она любит всех: не только своих собратьев, но и животных, насекомых и даже странную обильную растительность мира тридцатого века. Ее любовь богата и тонка, это любовь благодарного обитателя большого и многогранного мира, позиция, которая кажется созвучной собственному мировоззрению Миядзаки.

Это качество проявляется в одной спокойной сцене в начале фильма. Навсикая стоит в одиночестве в пустыне перед разъяренным гигантским насекомым. Вместо того чтобы взяться за оружие, она в упор смотрит на насекомое, оно ловит ее взгляд, и они разделяют момент бессловесного общения. Наконец насекомое успокаивается и отступает, и юная девушка возвращается к своей задаче – спасению постапокалиптического мира, неотъемлемыми частями которого являются и она, и насекомое.

Существо, с которым сталкивается Навсикая, известно как ом – это слово основано на японском произношении английского слова «worm» («червь»), ставшего популярным благодаря песчаным червям из научно-фантастического произведения Фрэнка Герберта «Дюна», а также буддийском священном слове «ом». Омы – величественные и таинственные существа, первые из многих странных и запоминающихся созданий, порожденных творческим воображением Миядзаки и играющих важную роль как в фильме, так и в манге. Но сердце фильма – сама Навсикая, и по сей день она остается едва ли не самой любимой героиней художника. Она стала сердцем и эмоционального мира Миядзаки, женщиной одновременно реальной и идеализированной, вобрав в себя черты не только матери режиссера, но и его самого. Некоторые из этих качеств проявляются гораздо яснее в манге о Навсикае, хотя и в насыщенном событиями мире фильма героиня также занимает центральное положение.

К разочарованию Миядзаки, «Калиостро» не стал кассовым хитом, и в своих выступлениях по продвижению фильма он чувствовал отстраненность от аудитории. Он упорно называл себя «человеком средних лет». Зато «Навсикая» оказала непосредственное эмоциональное и эстетическое воздействие на молодежную аудиторию, и это привело к тому, что исследователь субкультуры Сиздука Иноуэ описывает как «почти обожествление» режиссера растущими рядами поклонников аниме[123]. Благодаря финансовому успеху фильма Миядзаки и Такахата основали собственную студию «Гибли», и так режиссер встал на путь самого знаменитого и почитаемого аниматора в Японии.

Красота пейзажей, убедительные персонажи и оптимистичная концовка сразу же обеспечили «Навсикае» положительные отзывы критиков. У фильма были и недоброжелатели – одна рецензент, например, терпеть не могла этот фильм, потому что ненавидела насекомых, что довольно печально, ведь насекомые (причем очень большие) играют важную роль в сюжете. Но в целом и зрители, и критики оценили «Навсикаю» как шедевр вымышленного мира, в котором построена целая альтернативная реальность, красноречиво передающая основную идею фильма. Один из критиков назвал его «фильмом, который обращается ко взрослым с четким посланием против ядерного и экологического разрушения»[124].

«Навсикая» появилась ближе к концу того периода, когда аниме захватило территорию на карте японского медиапространства, и как у полнометражных фильмов, так и у сериалов сформировалась огромная армия поклонников. Особой популярностью пользовалась научная фантастика, например, новаторский сериал «Космический линкор «Ямато», который в своей романтической переработке космической оперы стал для Японии в некотором роде и «Звездными войнами», и «Стартреком». Культовый сериал «Гандам» также служил путеводной звездой для многих юных зрителей, им приглянулись продуманные до тонкостей характера персонажи, имеющие дело одновременно с войной и подростковыми страхами и передвигающиеся при этом в гигантских костюмах роботов.

Хотя в обоих сериалах были женские персонажи, главные герои в них только юноши, что типично для научной фантастики и аниме в жанре экшн того времени. В другой манге и аниме-сериалах, например «Милашка Хани» и «Кошачий глаз», в главных ролях появляются активные женские персонажи, и ведущие японские критики того периода начинают говорить о расцвете «женского принципа» в японской популярной культуре. Спустя сорок лет после премьеры фильма «Навсикая из Долины ветров» легко забыть, насколько он был новаторским для своего времени. Фильм «Калиостро» Миядзаки создавал на основе манги, а персонажей и ситуации придумывал в соответствии со своими личными предпочтениями, сохраняя при этом гламурную европейскую обстановку и атмосферу захватывающих приключений. В «Навсикае» же начинают формироваться яркие отличительные черты мира Миядзаки. Он создал целую новую вселенную и предложил радикально новое, даже разрушительное видение будущего Земли, основанное на зачатках анимистического мировоззрения.

Навсикая, символ обновления и искупления, названа в честь персонажа «Одиссеи» Гомера, молодой царевны, которая ухаживает за потерпевшим кораблекрушение Одиссеем. В детстве Миядзаки открыл для себя персонаж Навсикаи в переводе книги греческих мифов Бернарда Эвслина. Рассказ оказался печальным и у Эвслина, и у Гомера: Навсикая влюбляется в Одиссея, а тот бросает ее и возвращается к жене. Она заканчивает свои дни, бродя по родному острову и сочиняя песни, – опечаленная бывшая царевна становится странствующим менестрелем.

История глубоко тронула юного Миядзаки, который, казалось, проецировал себя на персонаж Навсикаи и тосковал по ней как по материнской фигуре. Миядзаки называет Одиссея «бедным окровавленным человеком», в котором Навсикая находит «нечто прекрасное»[125]. Ее судьба одинокой странницы напоминает архетип «исчезающей женщины», мы упоминали его в предыдущей главе. Ее судьба – судьба человека, одинокого по своей природе, и эту черту Миядзаки, возможно, приписывал и себе как юному интроверту, увлеченному чтением и искусством, и как взрослому мужчине, поскольку всё чаще брал на себя обременительные обязанности режиссера.

Однако у Навсикаи в фильме более сложная задача, нежели спасение греческого героя. Ее миссия – возродить мир, разрушенный войной и опустошенный горем, где жизнь любого вида находится под угрозой. Действие происходит после катастроф, известных как Керамические войны и Семь дней огня, уничтоживших человеческую цивилизацию. Навсикая живет в мире, где несколько горсток уцелевших людей противостоят ядовитому Лесу, захватившему Землю. Лес медленно уничтожает человечество, распространяя споры, от которых у людей происходит удушье и паралич, а сами люди враждуют друг с другом, что приводит к еще большим разрушениям. Основная нить сюжета касается обнаружения физитами зловещей человекоподобной машины – Титана. Физиты живут в Физите, одном из последних человеческих поселений на границе с Лесом. Они надеются раскрыть секрет управления Титаном и с его помощью уничтожить Лес и страшных гигантских омов, которые в нем обитают. Но воинственно настроенная Тольмекийская империя начинает наступление на Физит и практически ровняет его с землей, а последствия этой битвы напоминают разрушенный войной город после бомбардировки.

В результате трагического несчастного случая Титан оказывается в прекрасной Долине ветров, пасторальной утопии с ветряными мельницами и пышными сельскохозяйственными угодьями. Навсикая, дочь правителя Долины, должна разобраться с Титаном и предотвратить окончательное уничтожение человечества. Навсикая летает по прозрачному голубому небу над покрытой ядовитыми спорами землей на крошечном планере, собирает друзей, противостоит врагам и находит общий язык с угрожающим миром природы, ища способ предотвратить еще один апокалипсис.

Сильная, харизматичная и искренне любящая княжна с телепатической способностью общаться с омами совершает последнюю жертву, которая приводит к спасению человечества и земли. Цена – ее собственная жизнь. Но в величественной финальной сцене фильма омы «открывают свои сердца» и воскрешают ее, что воплощается в необыкновенной концовке в стиле Миядзаки.

И фильм, и манга населены запоминающимися персонажами, но самым незабываемым «персонажем» после Навсикаи становится Лес. Он представляет собой одно из самых потрясающих визуальных произведений режиссера: это многогранное и плодородное царство, в котором насекомые и растения играют всё более важную роль. На черно-белых страницах манги Лес предстает темным запретным местом, в фильме же его сине-фиолетовая палитра с небольшими вкраплениями красного придает ему вид странного, потустороннего места.

Это царство, в котором нет места человеку. Лес утверждает свою власть над землей через сложную экологию и многочисленных огромных насекомых, наследников загрязненной человечеством природы. Неудивительно, что там живут омы. Их размер, сила (как физическая, так и умственная) и эмоциональная сложность предполагают, что они вполне могут быть законными наследниками этого постапокалиптического царства и станут конкретным доказательством утверждения энтомолога Скотта Шоу о том, что «мы – всего лишь краткий этап на этой планете жуков»[126].

Способность Миядзаки создавать и оживлять насекомых и растения и помещать их в многослойную экосистему принесла ему звание «экологического» режиссера, художника, особенно чувствительного к экопотрясениям и способного находить выражение связям между человеческим и нечеловеческим.

Импульсом к созданию «Навсикаи» послужил ряд экологических кризисов, поразивших Японию в 1950-1960-х гг., в том числе химическое отравление людей и окружающей среды.

Многие годы японская промышленность пользовалась разрешением творить что вздумается, до тех пор, пока обеспечивала рабочие места и экономический рост, который нужен был японскому правительству любой ценой. По мере загрязнения неба и воды люди и животные стали всё больше страдать от заболеваний и физических дефектов, граждане начали протестовать. Многие движения возглавляли женщины – как правило, матери и бабушки, – они боялись за здоровье и безопасность своих детей[127]. В своей материнской заботе героиня Миядзаки олицетворяет женщин, которые организовывали экологические протесты.

Химическое отравление залива Минамата, вызванное сбросом промышленных отходов, стало на тот момент самым катастрофическим экологическим кризисом, и по сей день оно отдается эхом в термине «болезнь Минамата». Первоначально ее называли «болезнью танцующих кошек», потому что кошки ели зараженную рыбу из залива, сходили с ума и умирали в конвульсиях, а болезнь вскоре перекинулась и на людей. Погибло по меньшей мере девятьсот человек, пострадали и домашние, и дикие животные. Этот страшный недуг вызывал у людей, особенно у детей, физические дефекты и привел к массовому уничтожению морских обитателей в заливе. Как только в воды Минамата запретили сброс отходов, рыба начала возвращаться.

В фильме Миядзаки образы существ, которые появляются и сами излечиваются после того, как их уничтожают разрушительные действия человечества, происходят из прочитанных рассказов о возвращении рыбы в залив. Режиссер упоминал, что от рассказов о рыбе, которая «возвращалась в количествах, прежде невиданных во всех японских морях», у него «мурашки бежали по спине»[128].

Начиная с 1960-х годов, в мире всё чаще происходят экологические катастрофы, и на них основаны многие кинематографические и литературные произведения. Миядзаки признает влияние литературы на свои работы. Сюда относится роман «Дюна», а еще одним важным источником вдохновения послужил сборник рассказов Брайана Олдисса «Теплица», в котором несколько бродячих человеческих сообществ пытаются выжить в мире, где царствуют растения и гигантские насекомые. Возможно, книга этого английского писателя с размышлениями об окружающей среде пробудила в художнике осознание глубокой причастности его государства к проблемам природы. Много лет Миядзаки чувствовал себя отчужденным от родной страны. Его возмущала военная политика, и он утверждал, что «по-настоящему ненавидел Японию»[129].

Когда Миядзаки открыл для себя книгу этноботаника Саскэ Накао «Происхождение культурных растений и сельского хозяйства» (Saibai shokubutsu to nōkō no kigen, 1966), она определила и новое направление в его творчестве. Накао представлял Японию как часть более крупного азиатского культурного мира «широколиственных» лесов, и это видение оказало почти интуитивное воздействие на Миядзаки, заставив его почувствовать «у себя в голове свежий ветер»[130]. Миядзаки более широко представит теории Накао в «Принцессе Мононоке» и, чуть более тонко, в «Тоторо», но динамика силы и анимистические элементы в «Навсикае» уже предполагают серьезный сдвиг в сторону общего для Восточной Азии экологического мировоззрения.

Сам Миядзаки не хочет, чтобы его считали «мистером Экологией», и заявляет: «Некоторые люди страдают неправильным представлением о том, что мы с Исао Такахатой ярые защитники окружающей среды, которые снимут фильм о чем угодно, лишь бы в нем поднималась проблема экологии. Это очень далеко от правды. Такой фильм походил бы на толстое сухое бревно, которое поставили вертикально, как будто это дерево. А нам нужно живое создание с сильными корнями, прочным стволом и ветвями, чтобы мы могли украсить его»[131].

Именно таким «живым созданием» стала «Навсикая», творческий диапазон которой органично развивается из глубокой связи героини с миром природы. Это очевидно с самого начала картины. Первые титры появляются над своеобразным средневековым свитком, в котором раскрывается катастрофическая история человечества за последнюю тысячу лет. Загадочные титры без слов сразу задают фильму, который обещает быть довольно странным, серьезный тон, и видно, что он отличается от всего, что когда-либо создавала анимация.

В конце свитка появляется крылатая фигура, возможно, образ мессии, она обещает спасение молящимся людям, стоящим перед ней на коленях. Еще одна фигура мессии появляется в другой сцене, на этот раз это андрогинный юноша, который, по пророчеству старой женщины, появится, чтобы спасти человечество. Когда мы впервые видим Навсикаю, она летит на своем маленьком планере над пустыней. Она одета в синее, а лицо ее скрывает дыхательная маска, и поначалу фигура тоже кажется андрогинной. Крупный план позволяет понять, что это девушка. Приземлившись, она входит в оживленный мир Леса, высокая, в маске, с винтовкой – бесстрашный исследователь в чужом царстве.

В одной из предыдущих книг я уже анализировала использование Миядзаки женского персонажа с целью отойти от избитого научно-фантастического приема, при котором мужчина-исследователь отправляется в чужие земли[132]. В современной поп-культуре сильные женские персонажи встречаются всё чаще, но стоит еще раз подчеркнуть, насколько это было необычно в 1984 году. Особенно новаторским стало сочетание в Навсикае традиционных женских качеств вроде сострадания и заботы с глубокой решимостью и активной позицией. В отличие от более ранней фигуры спасителя у Миядзаки, мальчика Конана, чья неудержимая мужская энергия делает его очевидным лидером гораздо более простого постапокалиптического мира, Навсикая решает идеологические и моральные вопросы благодаря своей образованности, интеллекту, любопытству и подлинной любви к жизни.

Эти качества Навсикаи Миядзаки последовательно показывает в данном эпизоде. Войдя в Лес, Навсикая сразу же достает пробирку и собирает споры, чтобы в подземной лаборатории в замке своего отца провести опыты. Она находит следы ома, и они приводят ее к гигантскому панцирю, сброшенному омом, который, как она знает, люди Долины ветров могут использовать для изготовления инструментов. Вначале Навсикая обращается с панцирем практично и прямолинейно. Она использует нож и порох, но не в качестве оружия, а чтобы вынуть из панциря глазную оболочку ома и отнести ее в Долину.

Научное любопытство и непринужденное поведение Навсикаи в окружении природы, кажется, относятся к нашей эпохе, когда такая героиня, как Китнисс Эвердин в «Голодных играх», благодаря своей любознательности и практическим способностям становится лидером.

Родословная Навсикаи простирается на тысячу лет и восходит к удивительно независимой и свободомыслящей героине японской придворной сказки десятого века «Принцесса, которая любит насекомых» – истории, очаровавшей Миядзаки еще в детстве. Навсикая, подобно той необычной принцессе, тоже любит всё живое и по-настоящему сочувствует ползучим существам. Обе героини необычайно одарены умом. Принцесса придерживается буддийского принципа, с которым, вероятно, согласилась бы мать Миядзаки: «Именно тот, кто хочет добиться правды и любопытен к сути вещей, обладает интересным умом»[133]. Исследуя «суть вещей» в своей подземной лаборатории, Навсикая осознает противоречивую роль, которую играет Лес в очищении отравленного мира.

Навсикая нежным девичьим голосом восхищается легкостью глазной оболочки ома и кружится под ней, словно в танце. Миядзаки усиливает сцену еще и тем, что сверху на девушку падают споры, напоминающие хлопья снега. Затем он переходит к сцене, где она задумчиво лежит в «сугробе» нападавших спор, и эта «воздушная подушка» дает нам время поразмышлять.

В такие моменты возвышенной связи с природой Навсикая превращается в уникальную фигуру мессии, а фильм – в беспрецедентно оригинальное произведение искусства. Мы видим, как Навсикае хорошо и радостно в мире природы, одновременно враждебном и невероятно красивом. Ветер, который заносит её спорами, – и друг ей, и враг. Споры ядовиты и могут уничтожить человека, если тот будет дышать без маски, и в то же время ветер ей помогает, потому что относит ее планер обратно в Долину ветров. Именно благодаря ветру в Долине нет спор, и его внезапное затишье и последующее появление в конце фильма сигнализируют об еще одном воскрешении – на этот раз самой природы.

Другие сцены подтверждают любовь Навсикаи к человечеству. Она рискует собственной безопасностью, снимая маску, чтобы подбодрить группу пожилых мужчин из Долины, когда они летят сквозь облака спор над Лесом. До этого девушка проявляет огромное мужество, столкнувшись со свирепым пилотом Асбером из Физита, чью сестру убили тольмекийцы, когда он принимает мирных жителей Долины за военных жестокой Тольмекийской империи. В какой-то момент во время ожесточенного нападения Асбера Навсикая встает на свой самолет и простирает руки, подобно Христу, в попытке остановить атаку.

Навсикая снова проявляет одновременно храбрость и сострадание, когда они вместе с людьми из Долины падают в Лес. Самолет приземлился как раз на гнездо омов, и омы поднимаются к ним из воды, как какие-нибудь существа из водного фильма ужасов.

В более традиционном научно-фантастическом фильме после такого приземления люди сразу же вступили бы в бой с насекомыми, а здесь они в ужасе ждут их нападения. Спокойные, почти лирические кадры, окутанные нежной музыкой и наполненные умиротворяющей синей палитрой, показывают, как эти гигантские существа медленно поднимаются из воды, чтобы посмотреть, кто это к ним вторгся, и в их огромных глазах глубокого синего цвета, кажется, отражаются и небо, и вода. Навсикая знает, что они не сердятся, а всего лишь «осматривают» людей. Ксяна, командующая тольмекийцами, которая силой захватила самолет жителей Долины, начинает паниковать. Она достает оружие и собирается стрелять в омов, но тут Навсикая решительно останавливает ее, а затем, балансируя на крыле плавучего самолета, просит у омов прощения за вторжение в царство насекомых. Омы окружают ее и под ритмичную музыку окутывают ее тело своими золотистыми щупальцами, словно коконом. К ней возвращается воспоминание из детства, в котором она стоит на золотистом поле, а позади нее великолепное дерево, и его листья сверкают на солнце.

Таинственное видение нарушает внезапное изменение настроения омов. Глаза их краснеют, когда появляется огромное облако крылатых насекомых с красными глазами. Поняв (по-видимому, с помощью своей связи с насекомыми), что Асбер еще жив и каким-то образом разозлил насекомых, охраняющих Лес, Навсикая взлетает на своем планере и отправляется на его поиски. Она оставляет мужчин с Ксяной, и те забирают у Ксяны оружие, а ее настойчивое стремление взяться за него на протяжении всей встречи с омами подчеркивает разницу между двумя девушками-лидерами.

Теперь насекомые занимают центральное место в ходе сюжета, который становится динамичнее и тревожнее и резко контрастирует с предыдущей сюрреалистически спокойной сценой. Навсикая возвращается в образ активной героини и спасает Асбера из пасти существа, похожего на гигантскую чудовищную стрекозу. Потом они вдвоем падают в самую глубину Леса, и Навсикая теряет сознание.

В следующей сцене Миядзаки снова замедляет движение, создавая таким образом, пожалуй, самый мистический эпизод фильма. Навсикая просыпается ниже уровня Леса и понимает, что может дышать без маски. Пейзаж напоминает своды собора. Высокие алебастровые деревья тянутся вверх, и их кроны образуют крышу, а рядом плавно несет свои воды широкая и чистая голубая река. Время от времени из пестрого мира наверху осыпаются струйки золотого песка. Если Долину ветров можно считать человеческим представлением об утопии, то земля под Лесом – это утопия природная, свободная от человеческого вмешательства. Миядзаки впечатлили последствия отравления залива Минамата, и в этом фильме он воплотил свое понимание самоочищения природы в образе Леса, удаляющего ядовитые вещества из воздуха на поверхности земли и создающего чистое, незагрязненное пространство внизу. Лабораторные эксперименты Навсикаи уже говорили ей о том, что такое возможно, но теперь, когда она видит это воочию, ее сердце переполняется и радостью, и грустью, а на глаза наворачиваются слезы.

Навсикая снова вспоминает эпизод из детства, который приведет нас к самой внеземной сцене в этом фильме. Этот эпизод снимали с помощью фильтров, создающих атмосферное желтое свечение, и здесь же звучит жутковатая детская песенка, которая состоит лишь из повторяющихся слогов «ля-ля-ля». В этом видении Навсикая предстает девочкой пяти-шести лет, которая играет на золотом поле, где дует ветер. Ее тихое веселье прерывает взрослый мужской голос, и во главе группы людей, напоминающих воинов, она узнает своих отца и мать. Взрослые ведут сопротивляющуюся Навсикаю к огромному дереву, которое уже мелькало в ее прошлом воспоминании, и мы видим, что в дереве прячется маленький ом. Навсикая пытается спрятать насекомое, но ее отец говорит: «Люди и насекомые не должны жить вместе». Взрослые вырывают ома у нее из рук, а она плачет: «Пожалуйста, не делайте ему больно». Маленькая девочка стоит в траве на коленях, и ее тело сгибается от боли до такой степени, что напоминает насекомое, которое она сама только что укрывала.

Этот невероятный эпизод можно рассматривать как сцену, объясняющую особую связь уже взрослой Навсикаи с омами. Здесь содержатся и другие мысли. Ее детское горе из-за насекомого, показанное, объективно говоря, довольно преувеличенно, рождает в ней пронзительную печаль, благодаря которой выросшая Навсикая относится к насекомым с принятием и состраданием. А несколько кадров с чудовищными руками взрослых, которые тянутся то ли к Навсикае, то ли к ому, показывают огромную разницу между ее миром и миром взрослых, настаивающих на том, что «люди и насекомые не могут жить вместе».

Миядзаки часто использовал детский взгляд на мир, в том числе в фильмах «Тоторо», «Унесенные призраками» и «Поньо», но эта краткая сцена, возможно, самая пронзительная иллюстрация пропасти между детьми и взрослыми. Возможно, она также объясняет и чувство одиночества, которое выражает образ взрослой Навсикаи. Несмотря на способность к состраданию и бодрость духа, счастливее всего Навсикая выглядит в одиночестве, когда танцует на панцире ома и тихо прогуливается по собору подземного Леса. В этих кратких спокойных сценах Навсикая, похоже, отражает сложную личность своего создателя, который временами не хотел быть ни лидером, ни мессией, а мечтал спокойно наслаждаться красотой природы.

Если эпизод с воспоминанием Навсикаи и сцены в Лесу анимистичны или даже синтоистичны в плане связи человека с природой, то заключительные сцены явно имеют христианский уклон. Навсикая жертвует собой, чтобы остановить нашествие омов, пришедших в ярость от того, что одного из их детенышей украли и мучили. Навсикая компенсирует их утрату собственной гибелью.

Принося себя в жертву, подобно Христу, подобно Христу она и воскресает. Омы окружают ее и поднимают к небу, где она оживает и идет по золотому полю из усиков насекомых. В синем платье, с развевающимися золотыми прядями, она напоминает мужскую фигуру спасителя, чье пришествие предсказала слепая пророчица в начале фильма. Это отсылка к андрогинности буддийской фигуры бодхисаттвы Гуань Инь. «Это чудо, чудо!» – восклицает один из жителей Долины.

Но последнее настоящее «чудо» этого фильма не относится ни к христианству, ни к буддизму – это чудо анимистическое. Когда люди Долины радостно смотрят на Навсикаю (эта сцена была показана на свитке в начале фильма), они замечают, что вернулся ветер. В самом конце фильма мы видим, что ветер – сама жизнь, он соединяет землю с небом, когда Навсикая взлетает на своем планере.

Некоторых критиков такая «чудесная» концовка разочаровала. С течением времени фильм стали критиковать за чрезмерную оптимистичность, банальную концовку, идеализацию главной героини и чересчур манихейское представление о морали. В своем эссе через несколько лет после выхода фильма один японский критик назвал его своего рода метафизическим «пластырем от боли», обезболивающей повязкой, которой мы оборачиваем свои души, чтобы унять психическую боль[134].

Сам Миядзаки признался, что «по шею окунулся в религиозную тему, которой всегда старался избегать»[135]. Но он так и не объясняет, зачем ему понадобилось в нее погружаться. Возможно, ему нужно было «завязать фуросики» и показать нетерпеливой аудитории готовый фильм.

Представление режиссера о воскрешении Навсикаи интригует, если рассматривать его в контексте его собственной жизни. Когда Миядзаки работал над этим фильмом, у него умерла мать. Позднее, рассказывая о смерти матери, он упомянул кремацию, широко распространенную в Японии, и несколько неожиданно заявил, что предпочел бы похоронить ее, а не кремировать. «Тогда на ее могиле распустились бы цветы, и я бы подумал: «Смотрите, моя мать превратилась в эти нежные цветы»[136]. Возможно, неслучайно, что финальная сцена «Навсикаи» напрямую связана с такой формой перерождения – дыхательная маска (Навсикая?) рядом с маленьким ростком в пустыне.

«Навсикая» стала вторым аниме, которое я посмотрела. Первым был фильм «Акира» Кацухиро Отомо. Оба фильма появились в экспансивные 1980-е, и в них представлены постапокалиптические картины мира, вышедшего из-под контроля технологий и человеческого высокомерия. Оба фильма – шедевры, показавшие всему миру японскую анимацию в новом свете. Я веду занятия со студентами по этим фильмам, и они прошли проверку временем. Всё-таки, на мой взгляд, «Навсикая» задевает более глубокие чувства и темы и запоминается надолго. И не только благодаря красоте картинки и незабываемой главной героине, но и за счет поистине радикальной идеи о том, что и растение, и девушка, и насекомое – все заслуживают жить на этой земле.


Волшебные миры Хаяо Миядзаки

6. Пасынки небес. «Небесный замок Лапута»

[Я видел] город, парящий в воздухе… неизмеримый и великолепный… украшенный волшебными зданиями… летающий на светящемся кристалле, какого еще не видели… – Доменико Джардина

После всех испытаний и напряженной работы над «Навсикаей» Миядзаки захотелось снять совершенно другой фильм. Но поклонники требовали продолжения, режиссер испытывал давление и баловался с возможными сценариями сиквела «Навсикаи». И все-таки ему не хватило духа снять второй фильм по своей всё более темной и сложной манге. Он мечтал создать старомодный рассказ о приключениях мальчика, который можно было бы смотреть с «удовольствием». И ему это удалось: «Небесный замок Лапута», по словам критика Манабу Мурасэ, стал «возможно, самым интересным аниме, которое когда-либо создавал Миядзаки»[137]. В то же время это одновременно радостная и грустная картина утраченной утопии. Тот факт, что в основе этой утопии лежит устрашающее мощное оружие, – удивительно сложная ирония для детского фильма.

Благодаря добродушным главным героям, мальчику и девочке, которые отправляются в приключение, «Лапута» похож на первый и единственный телесериал Миядзаки «Конан – мальчик из будущего». На самом деле изначально фильм «Небесный замок Лапута» назывался «Юный мальчик Пазу» (Shōnen Pazu). В стране, ландшафт которой напоминает Уэльс, живет мальчик-сирота по имени Пазу, работает в шахте, а в свободное время строит дирижабль. Так он надеется добраться до Лапуты, таинственного летучего острова с прекрасным замком и садами, который его отец-летчик видел в облаках во время полета в грозу. Рассказу отца никто не поверил, поэтому Пазу мечтает восстановить добрую память об отце, найдя этот летающий остров. Конечно, его поиски увенчались успехом, и в последней трети фильма он вместе с еще одной любительницей приключений, девочкой-сиротой Ситой, находит в Лапуте уникальное технологическое чудо – мир мечты любого странника и элегическое воплощение сложных отношений человечества с технологиями и природой.

В первых сценах фильма мы видим, что Пазу живет в крошечном домике недалеко от деревни и помогает своим товарищам-шахтерам добывать уголь в глубоких и всё более истощающихся шахтах. Его главное удовольствие, помимо строительства летательного аппарата, – каждое утро на рассвете играть на трубе и кормить стаю белых голубей, которые кружат вокруг него, а потом улетают в горы. Изображение юного мальчика, играющего на трубе, когда солнце на мгновение превращает горы в золото, – сцена самодостаточной красоты, едва ли правдоподобная и в то же время глубоко волшебная, – и именно такие классические моменты отличают творчество Миядзаки.

Пазу – обыкновенный мальчик без особых способностей, а юная героиня Сита – сёдзё не от мира сего, напоминающая Лану из «Конана», Навсикаю и Клариссу из «Калиостро». Как и Навсикая и Кларисса, она оказывается аристократического происхождения, и в конечном счете узнает, что принадлежит к знатному роду Лапуты. Подобно Навсикае, она связана с небом, в данном случае через магический кулон, который позволяет ей при опасном падении с большой высоты парить в воздухе и мягко приземлиться на землю.

Кроме того, за пределами творчества Миядзаки Сита связана со всё более популярным жанром аниме и манги, который станет известен как «волшебная подружка»: о юных девушках со странными или магическими способностями, как у Лам из «Урусэй Яцура» («Несносные инопланетяне») 1978 года, которые неожиданно появляются в жизни обычных молодых людей. Как правило, такая подружка-волшебница своими магическими способностями превращает их жизнь в хаос.

Сите около тринадцати лет, ее персонаж не сексуализирован. Японские критики указывают на скрытое «эротическое» начало в отношениях Ситы и Пазу, например, в сцене, где он накрывает ее своей курткой, когда она спит, или где он обнимает ее, когда они летят на крошечном самолете, но Миядзаки отказался признавать явную романтическую связь. Он раздраженно одернул журналиста, который настойчиво интересовался, почему герои не поцеловались в тот радостный момент, когда добрались на Лапуту: «Нет, они не стали бы целоваться. Это всё дурное влияние Голливуда. Если бы они поцеловались, это были бы уже совсем другие отношения»[138].

Отношения Ситы с Пазу скорее дружба двух товарищей по приключениям, что совершенно уместно для семейного фильма. Появление Ситы в жизни Пазу переворачивает его мир с ног на голову. Сначала мы видим Ситу в плену на гигантском дирижабле, одном из многих необычных воздушных судов, показанных в фильме. Ее похитили военные головорезы во главе с загадочным человеком по имени Муска, но она убегает и от военных, и от банды воздушных пиратов. Ситу спасает кулон, девочка мягко спускается с неба в объятия изумленного Пазу. В дальнейшей погоне смешивается волшебство и научно-фантастическое видение апокалипсиса, и, как и в «Конане», здесь есть таинственные силы и злой персонаж, который хочет заполучить невообразимую власть.

Однако, в отличие от затопленного водой постапокалиптического мира «Конана», мир, в котором живут Сита и Пазу, больше походит на европейскую страну девятнадцатого века, где жизнь бьет ключом. Культурное наследие «Лапуты» носит поразительно европейский характер. Визионерское понятие о «небесном замке» взято из средневековых европейских описаний так называемой фата-морганы, метеорологического миража, при котором казалось, что здания парят над горизонтом. Как следует из эпиграфа этой главы, явление это породило и удивление, и благоговение.

Миядзаки вдохновляла английская литература. Образ летающего в небе острова технологичного происхождения под названием «Лапута» происходит из сатирического произведения Джонатана Свифта «Путешествия Гулливера», которое режиссер читал еще в детстве. Мастер утверждает, что едва ли помнил этот сюжет, и ему пришлось попросить жену найти его в энциклопедии, но очевидно, что у Свифта и Миядзаки общий неоднозначный взгляд на технологию, удерживающую их Лапуты в небе.

Однако, избегая сатиры, Миядзаки привносит в «Лапуту» острые ощущения от приключенческой классики девятнадцатого века, например, его любимого «Острова сокровищ» шотландского писателя Роберта Льюиса Стивенсона, а также восторженное чувство соприкосновения с чудесами от одного из его любимых авторов научной фантастики, французского провидца Жюля Верна[139]. Как и «Остров сокровищ», «Лапута» привлекает аудиторию отважным героем-сиротой, захватывающими сценами погони, шайкой пиратов и, что необычно для Миядзаки, настоящим злодеем, который не раскаивается в своих деяниях вплоть до кульминации фильма. Элементы в стиле Верна более своеобразны и заключаются в том, что мы назвали бы визуальной эстетикой «стимпанка», жанра на стыке ретро и научной фантастики, в котором действие происходит во времена, когда, по словам режиссера, «техника была веселым занятием»[140]. В картине представлен целый ряд невероятно странных летательных аппаратов. В их числе мухолет, маленький летательный аппарат, который выглядит и звучит как нечто среднее между мотоциклом и шершнем и в который Миядзаки вложил много любви и труда, и гораздо более зловещий гигантский военный самолет под названием Голиаф.

Однако больше всего впечатляет «летательный аппарат» самого замка Лапуты, в котором сочетаются и технологии, одновременно волшебные и футуристические, и темная тайна, которая делает эту технологию разрушительным оружием.

Не менее важную роль в общем визуальном впечатлении от картины сыграла маленькая страна Уэльс, чьи пейзажи и люди легли в основу фильма. Успешно избежав создания сиквела «Навсикаи», Миядзаки отправился в путешествие в Уэльс, чтобы сделать зарисовки для пейзажей «Лапуты». Такахата и Судзуки занимались организацией новой студии, и он поехал туда один. Эта поездка оказала глубокое влияние на мастера как с эстетической точки зрения, так и с политической. Хотя Уэльс и является частью Великобритании, он по-прежнему гордится своей доанглосаксонской кельтской идентичностью. Миядзаки уже давно очаровала связь кельтов с природой – в ней он нашел европейский аналог японской синтоистской традиции.

Приехав в Уэльс в конце весны 1985 года, он был поражен жутковатой красотой валлийской сельской местности, усеянной грозными средневековыми замками, стоящими высоко над морем. Когда Миядзаки изучал горные ландшафты, больше всего его впечатлили огромные кучи шлака – мрачные, но почему-то запоминающиеся побочные продукты столетий добычи угля.

Особенно волновала Миядзаки борьба шахтеров. Прошло всего два месяца с окончания самой жестокой и бурной забастовки в истории угольной промышленности Великобритании. Шахтеры всего Соединенного Королевства пришли в ярость от плана премьер-министра Маргарет Тэтчер закрыть угольные шахты и устроили массовую забастовку, а местами и демонстрации с применением насилия. Одни из самых диких потасовок происходили в Южном Уэльсе, куда и отправился Миядзаки. Забастовки обернулись неудачей и привели к удручающим последствиям в виде заброшенных зданий и упадка духа. Все это глубоко потрясло режиссера.

Сэйдзи Кано предполагает, что валлийские шахтеры напомнили Миядзаки о борьбе профсоюза с руководством во времена его работы в «Тоэй», и процитировал слова режиссера, который признался, что «ощутил чувство солидарности с шахтерами»[141].

То время казалось всё более далеким, потому что в 1980-е Япония переживала великую эпоху экономического роста и процветания. Миядзаки стремился к более простому, нематериалистическому образу жизни, что ясно проявляется в изображении шахтеров, положительных персонажей «Лапуты», и, в более метафизическом смысле, в его твердом решении создать приключенческий сюжет без всякого цинизма и нигилизма. Жители деревни, которые поддерживают и защищают Ситу и Пазу от пиратов и военных, очень бедны, но при этом всеми силами стараются создать безопасное пространство для жизни.

Это первый фильм производства студии «Гибли» – новой студии под совместным руководством Миядзаки и Такахаты. Финансовый успех «Навсикаи» позволил обоим режиссерам уйти из компании «Топкрафт». И 15 июня 1985 года, меньше чем через год после премьеры «Навсикаи», компаньоны открыли собственную студию, которая расположилась на первом этаже арендуемого здания в районе Китидзёдзи в Токио. Студию назвали в честь теплого ветра из Сахары (интересно, что также назывался итальянский военный самолет времен Второй мировой войны). Миссия «Гибли» заключалась в том, чтобы ворваться «вихрем» в японскую анимационную индустрию, которую основатели считали застойной. Тосио Судзуки, редактор журнала «Анимадж» и главный поклонник «Навсикаи», также оказал влияние на создание «Гибли». Его издательская компания «Токума» «служила финансовым зонтом» предприятия и поддерживала с ним связь на протяжении трех десятилетий.

Это доверие и поддержка имели решающее значение. Большинство японских анимационных студий, как правило, основываются на телесериалах и эпизодических фильмах. А Миядзаки и Такахата решили предложить аудитории оригинальные высококачественные полнометражные картины с насыщенным сюжетом, сложными образами и персонажами с настоящей психологической глубиной. Такахата настаивал, что не стоит жалеть денег на «Лапуту». Плавные визуальные эффекты фильма, интересные герои и приверженность подробным, визуально привлекательным пейзажам установили новый стандарт в анимации.

Однако «Лапута» стал кассовым разочарованием и собрал лишь две трети от того, что принесла «Навсикая». Миядзаки был огорчен. Он объяснял относительную неудачу фильма тем фактом, что главный герой в нем – «мальчик без особых способностей», а не сверхчеловек, типичный для аниме в жанре научной фантастики и фэнтези. «Лапута» также пострадала от того, что была снята не на основе популярного аниме-сериала или манги. Оригинальность фильма и приверженность уникальному видению режиссера – его сильные стороны, но в то время «личный бренд Миядзаки» еще не обрел своей репутации. Даже завлекалочки вроде контракта с компанией, производящей соки, в виде фруктовой газировки «Лапута» не убедили широкую аудиторию посмотреть свежую работу тогда еще малоизвестного режиссера[142].

Кроме того, целевой аудиторией фильма были учащиеся средней школы и их семьи, а остальные японские аниматоры в основном нацеливались на мальчиков-подростков и юношей. Поколение, которое станет известно как отаку (или «гики», как их вскоре назовут в Америке), «переросло» романтические, даже сентиментальные увлечения и жаждало более сильных героев и более взрослых контекстов.

Миядзаки это новое направление терпеть не мог. В интервью за пару лет до выхода «Лапуты» он защищал своего юного героя Конана от критиков, которые называли его «слишком уж хорошим мальчиком». «Так тебе подавай «плохих парней», придурок?» – спросил Миядзаки. Он раскритиковал «плохих персонажей», которые неуважительно разговаривают со старшими.

Свою критику Миядзаки завершил со свойственной ему горячностью: «Когда я такое вижу, эти персонажи кажутся настолько неприятными, что мне хочется им хорошенько врезать»[143].

Режиссер считал, что нужно создавать детских персонажей правдоподобных и интересных и в то же время принципиально порядочных. Вместо того чтобы изображать «противных», несносных детей, он тщательно разрабатывал героев, которые сталкиваются с бедствиями и катастрофами, сохраняя при этом жизнерадостность и оптимизм.

Не случайно дети в мирах Миядзаки, как правило, сироты или, по крайней мере, разлучены с родителями. Во время обсуждения источников вдохновения для работы над «Лапутой» он отметил: «Одной из существенных черт большинства произведений детской классической литературы является то, что дети сами о себе заботятся»[144]. Этот прием простирается на огромный диапазон героев, от сирот девятнадцатого века, как Дэвид Бэлфур в «Похищенном» и Джейн в «Джейн Эйр», до юного волшебника в серии книг о Гарри Поттере. Такая традиция дает главному герою больше свободы и в целом добавляет произведению драмы и остроты.

Возможно, у Миядзаки были более глубокие мотивы настаивать на независимости детей и стойкости их характера. То, что эти персонажи разрешают его собственные внутренние конфликты в отношениях с родителями, становится ясно в интервью 1982 года, где мастер возвращается к фильму «Легенда о Белой Змее», так потрясшему его в подростковом возрасте. «Когда я посмотрел фильм «Легенда о Белой Змее», у меня словно пелена спала с глаз. Я понял, что в своих работах должен изображать доброту и честность детей. Но родители обычно искореняют в них эти качества»[145].

У Ситы и Пазу нет родителей, которые бы портили их характер, поэтому они живут независимо, воплощая идеал Миядзаки. На протяжении всего фильма они учатся полагаться друг на друга и благодаря взаимному доверию и уважению спасают не только друг друга, но и, под конец фильма, весь окружающий мир. Они спасают мир от апокалиптических происков Муски, который оказывается злым дальним родственником Ситы. Муска напоминает и других злодеев, постарше, например, Лепку в сериале «Конан» и графа в «Калиостро», только он еще опаснее, потому что собирается использовать технологическую мощь Лапуты для захвата всего мира.

Миядзаки вводит и других взрослых персонажей, играющих роль своеобразных «добрых» родителей. Скажем, Дола – огромная рыжеволосая женщина, не только мать, но и капитан семейства воздушных пиратов, которые в начале фильма охотятся за Ситой в попытке украсть ее волшебный кулон. Дола – сама по себе чудесный персонаж, яркая и энергичная зрелая женщина. Агрессивная и хитрая, но при этом по-матерински заботливая Дола прекрасно оживляет избитый образ пиратов-мародеров из девятнадцатого века. В начале режиссер изображает ее сварливой злыдней, которая идет на всё ради сокровища Лапуты и, кажется, уже готова «оставить отпечаток на чистоте и доброте» Ситы и Пазу. Однако сюжет принимает неожиданный поворот, и героиня оказывается более многогранна, браня Пазу за то, что тот оставил Ситу в беде, что скорее напоминает поведение матери, нежели пиратки. Когда Пазу спасает Ситу, Дола принимает в команду их обоих. Она дает им работу на корабле и дарит маленький летательный аппарат, орнитоптер, на котором они попадут на Лапуту.

В критике Дола считается персонажем, основанным на личности матери Миядзаки, Ёсико, которая умерла во время создания «Навсикаи». Любопытная, честная, чистая душой Навсикая также разделяет черты Ёсико, и Дола со своей харизматичностью и назойливостью явно напоминает детям семейства Миядзаки о матери. Сиро, младший брат режиссера, размышляет о том, был ли «Лапута» своеобразным ярким прощальным подарком недавно почившей матери[146]. В конце фильма Дола и ее рослые сыновья усаживаются на свой флот мухолетов и предлагают детям вернуться к ним в семью, если захочется.

Благодаря появлению видео-, а затем и DVD-формата «Небесный замок Лапута» в конце концов более чем окупил первоначальные вложения и теперь считается коммерчески успешным детским мультфильмом. Но «Лапута» – это нечто большее, чем детский мультфильм. Со временем многие критики стали признавать в нем настоящий шедевр. Ближе к концу фильм превращается в провокационную экологическую сказку, неожиданно поднимающую более важные и глубокие проблемы современности, например, вопрос о том, как человечество обойдется с технологиями и природой. Похоже, фильм оставляет эти вопросы открытыми. Заканчивается он кадрами сияющего парящего замка, опутанного зелеными корнями и устремленного в небо, а дети и пираты между тем летят в пустом пространстве.

«Навсикая» завершается утверждением взаимосвязи человека и мира природы. Кадры парящего замка Лапуты сочетают в себе научную фантастику и фэнтези и словно поднимают вопрос, заслуживает ли вообще человечество быть частью этого мира. Здесь люди видятся сиротами, которых изгнали из утопического дома. Как говорит Кано: «Этому фильму суждено было стать фэнтези, наполненным горьким реализмом и отражающим проблемы современности»[147].

Стоит более подробно изучить то, как Миядзаки удалось объединить буйную фантазию, одновременно радостный и грустный реализм и апокалиптическую научную фантастику в единое целое. Одним из основных инструментов, которыми он пользуется, стал квест. Очевидная цель квеста в этом фильме – Лапута, но для разных персонажей Лапута символизирует что-то свое. Муска и военные видят в ней потенциальный источник военной мощи, хотя у Муски, потомка королевской династии Лапуты, сильная связь с семьей. Воздушные пираты считают Лапуту островом сокровищ, а еще их интересует волшебный кулон Ситы, который помогает ей парить в воздухе и является миниатюрной версией огромного магического кристалла, который держит в воздухе весь остров. У детей гораздо более глубокие эмоциональные узы с Лапутой: в ней они видят связь с семьей и домом. Для Пазу это шанс восстановить репутацию своего погибшего отца-пилота, который оставил фотографию острова, едва виднеющегося в облаках. Для Ситы Лапута – дом ее предков, и она физически связана с источником энергии через кулон.

Когда остров наконец найден, картина не разочаровывает. В захватывающей заключительной трети фильма Пазу и Сита летят сквозь бурю и попадают на парящую в небе Лапуту. Посадив свой орнитоптер в парке за стенами замка, они от радости прыгают и кувыркаются на траве. Как и Навсикая, попавшая в Лес, они не пугаются мира, сильно отличающегося от того, где они привыкли жить, и взволнованно изучают изумрудно-зеленые сады вокруг замка, а потом и его внутренний лабиринт.

В путешествии по острову их сопровождает причудливый гигантский робот, который первым встречает их там и кажется довольно угрожающим. Но выясняется, что робота волновало гнездо малиновки с крошечными яйцами, на которое приземлился летательный аппарат. Детям хорошо и даже уютно в компании робота. Он приводит их к каменному памятнику, возможно, памятнику самой Лапуте, и приносит на могилу маленький розовый цветок.

Райские сады, изящная архитектура и добросердечный робот, обеспокоенный мелкими делами природного мира, – всё это создает Лапуте почти классический образ утраченной утопии, а робот придает традиционным утопическим элементам технологический шарм. Дети изучают тихие тропинки Лапуты, и у зрителя есть основания полагать, что исчезнувший народ, который построил Лапуту, должно быть, был очень чувствительным, утонченным и нежным. Сам робот, как последний разумный представитель Лапуты, кажется идеальным воплощением лучших утопических фантазий и, возможно, задает новую технокультурную парадигму, как предполагает Томас Ламарр. Своим причудливым лицом и слегка деформированным глазом он напоминает ранние кубистские произведения или игривые образы Шагала – художника, которым восхищается Миядзаки. Еще более явно утопичны его отношения с животными. Как отмечает Энтони Лиой, мы видим, как робота украшают резвящиеся на нем зверьки, и это делает его своего рода технологическим святым Франциском Ассизским[148].

Еще он напоминает взрослого и более мощного ВАЛЛ-И – робота из одноименного постапокалиптического шедевра студии «Пиксар» 2008 года. Поскольку работники студии «Пиксар» – поклонники творчества Миядзаки, можно предположить, что сам ВАЛЛ-И и его любовь ко всему зеленому, что осталось от человеческой цивилизации, и желание все это защищать уходят корнями к заботливому роботу из «Лапуты»[149].

В преданности робота как городу, так и окружающему миру мы находим идеальное сочетание технологий и природы. Лиой считает, что это «беспрецедентно: [Лапута] – место, где искусственный интеллект стал другом и хранителем окружающей среды»[150]. Тревожным элементом является отсутствие человека в этой концепции. Лапута – мертвое место. В начале Сита и Пазу, казалось бы, вводят новый человеческий элемент, и их очевидная дружеская связь с роботом (которую японская аудитория, воспитанная на анимационных сериалах про гигантских роботов, примет «на ура») вызывает мысли о будущем, в котором технологии, человек и природа наконец объединятся в гармоничный и продуктивный союз.

Кроме того, «Лапута» намекает на прошлое и на понятие об утраченном доме. Том Мойлан описал утопический импульс как «сосредоточение на поиске того, что разрушили или забросили, на поиске «Heimat» (нем. «родины». – Прим. пер.) – ощущения дома, в которое входит счастье и полнота жизни»[151]. В этом фильме поиск начался с двух артефактов, связанных с Лапутой. Первый – фотография Лапуты, сделанная отцом Пазу. Второй – кулон Ситы. На кулоне изображен символ парящего острова и ее семьи, а изготовлен он из мощного минерала, который встречается только на Лапуте. Кулон, переданный Сите матерью и бабушкой, наделяет ее необычайными способностями. Он одновременно защищает и служит связью с утраченным прошлым, как и подобает семейному артефакту. Подобно криптониту Супермена, только наоборот, этот камень увеличивает ее силу по мере приближения к источнику.

Пазу и Сита – сироты и беглецы, которые ищут дом, а находят приключения. Сначала домом им кажется Лапута, заколдованный город-сад, где они могут наслаждаться ролью футуристических Адама и Евы. Но Миядзаки не позволяет ни героям, ни зрителям долго пробыть в этом волшебном месте. Вскоре после прибытия детей на Лапуту туда вторгаются и злодейские силы: семейка пиратов и военные под началом Муски, безумно жаждущего власти.

В момент кульминации Сита и Пазу раскрывают секрет Лапуты: ее ядро оказывается гигантским мощным оружием, которое Муска собирается использовать для покорения земли. Украв кулон Ситы, Муска активирует военную машину Лапуты, уничтожает многих своих солдат и выпускает орды агрессивных гигантских роботов. Он вызывает разноцветный взрыв, который поднимается с земли в форме радужного грибообразного облака и похож на взрыв из библейского сюжета о сожжении Содома и Гоморры. И, наконец, использует громовую стрелу Индиры, главное оружие в «Рамаяне». Кажется, что его не остановить.

С властью и безумием взрослого человека придется бороться детям. Сита и Пазу берут на себя ответственность, как взрослые. Они решают, что есть один способ остановить Муску – произнести «заклинание разрушения», которому Ситу научила бабушка. Тот факт, что это «заклинание разрушения» почти наверняка убьет их самих, не меняет их решения. Держась за руки, они вместе произносят заклинание. Муска ослеплен, а Лапута разрушается[152].

Дети в изумлении наблюдают, как гигантские корни дерева, на которых держится Лапута, начинают разрывать город на части. Арки замка, башни и отдельные камни отваливаются и падают куда-то в небо, обнажая истинное сердце Лапуты – огромное дерево, чьи корни защищают волшебный кристалл летучего камня и спасают Ситу и Пазу, которые залезают в безопасное место и чинят свой летательный аппарат. Фильм кончается тем, как они машут Доле и ее семье, которым также удалось избежать гибели и захватить немножко сокровищ. Вместе дети и пираты с благоговейным трепетом наблюдают, как огромный прекрасный замок, окруженный деревьями и больше не обремененный крепостью, где он прятался, поднимается высоко в небо и исчезает из виду.

В своем эссе о «Лапуте» Энтони Лиой отмечает, что парящий остров служит «критической экотопией», экологической утопией, в которой, кроме того, «есть откровенно антиутопический элемент, так что скрытая критика в утопическом дискурсе становится явной»[153]. Этим Лиой, похоже, хочет указать на опасности утопических ожиданий, которые может питать поколение Миядзаки, напуганное военными мифами и компромиссами индустриализации.

Лапуту можно также охарактеризовать как глубоко парадоксальную утопию. Поначалу она кажется идиллическим миром, но потом возвращается к разрушительному видению цивилизаций прошлого.

Сила, которая связывает Ситу с прошлым и помогает ей мягко спуститься с неба на руки Пазу, оказывается силой, способной на ядерный холокост. Лапута – сама энергия, и в руках злодеев она может творить только зло.

Понятие ядерной энергии выводит фильм за рамки детской приключенческой истории. Как полагает Лиой, его можно истолковать не только как «критику американского атомного оружия, которое разрушило Японию, но и как использование императорами Японии природы и ее духов для оправдания своей власти»[154].

Военные потери глубоко укоренились в памяти поколения Миядзаки, но в этой картине ощущение утраты гораздо сложнее и универсальнее. Образ манящей, но буквально разрушенной до основания Лапуты, поднимающейся в небо с висящими в воздухе корнями дерева, говорит не только об утрате утопических надежд, но и о потере дома. До этого, когда дети любовались Лапутой, современные технологии, казалось, внушали надежду на обретение силы, а город приветствовал людей, словно даруя им новую, лучшую жизнь. Окончательное исчезновение Лапуты положило конец этим надеждам. Чувство отчаяния и изгнания, пусть и универсальное, мощно отзывается в сердцах японцев поколения Миядзаки. Зеленый мир, в котором они выросли, разрушен сначала войной, а затем бульдозерами, небоскребами и подземными туннелями – признаками массивного градостроения, захлестнувшего послевоенную Японию. Потеряв прочную связь со своим прошлым, после войны японцы словно осиротели, будто их изгнали из их собственной истории.

В «Лапуте» легко просматривается влияние многих европейских произведений, а изображение парящего замка в самом конце ассоциируется с той самой моно но аварэ, «печалью вещей», вызванной эфемерностью жизни. Еще оно напоминает мне задумчивые стихи из сборника поэзии тринадцатого века под названием «Син кокин вака-сю»:

Плавучий мост из весенних ночных сновидений

Отрывается от земли

И с горы на вершине облака

Улетает в открытое небо.

Если «плавучий мост» относится к романтической любви, то поэма вообще создает образ изначально хрупкой красоты, которая в итоге «улетает в открытое небо».

Последняя утопическая сцена картины – Пазу, Сита и их друзья-пираты вместе покачиваются в небе. Ранее мы видели, как Пазу защищали шахтеры, которые, несмотря на собственные финансовые проблемы, готовы заступиться за него в борьбе с чужаками. Пираты и шахтеры – образец коллективной поддержки – один из фирменных образов миров Миядзаки и идеал, который режиссер явно надеялся воплотить в реальности, когда создавал студию «Гибли». В его анимации такие утопические «команды» варьируются от пасторальных крестьянских общин Хай-Харбора в «Конане» и Долины ветров в «Навсикае» до абсолютно непрофессиональных, но очаровательных рабочих завода в Железном городе в «Принцессе Мононоке».

В конечно счете, Лапута с ее великолепными садами, за которыми ухаживает деликатный искусственный интеллект, улетает в небо. Создание настоящей утопии остается в руках людей, если только им удастся гармонично сосуществовать с иными мирами и друг с другом. В следующем фильме, «Мой сосед Тоторо», эта идея раскрывается еще более явно, и режиссер спускается с высоты трансцендентной Лапуты на землю.


Волшебные миры Хаяо Миядзаки

7. Зонтики в лесу, где живут духи. Излечение всенародной и собственной боли в фильме «мой сосед Тоторо»

Утопия – это место, где время останавливается.

– Хикару Хосоэ

После трех фильмов, где действие происходит либо в Европе, либо в постапокалиптическом мире, в следующем и самом любимом всеми фильме – «Мой сосед Тоторо»

1988 года – Миядзаки возвращается домой, в Японию. Кроме того, он переносится в свое детство, омраченное болезнью матери и пронзительным ощущением одиночества и неуверенности. В «Тоторо» режиссер реконструирует и заново переписывает собственное детство, проживает детские мечты и кошмары и попадает в волшебный мир, где обретает защиту, заботу и внутреннюю опору.

Критики и зрители во всем мире полюбили сочные пасторальные образы картины и ее привлекательных персонажей. Главные герои – удивительно правдоподобные маленькие девочки, сестры Мэй и Сацуки, и потрясающий Тоторо, большой, добрый и пушистый лесной дух, которого многие считают лучшим творением Миядзаки. В фильме соединяются фантазия и реализм, а сверхъестественные образы – вертлявые чернушки из сажи и ухмыляющийся летающий котобус – гармонично сочетаются с бесхитростными изображениями природной красоты, вроде улитки, медленно взбирающейся на цветок весенним днем.

Несмотря на отличные отзывы критиков, фильм хоть и был блокбастером, но коммерческого успеха не достиг. Студия приняла необычное решение выпустить «Тоторо» в паре с «Могилой светлячков» (Hotaru no haka, 1988) режиссера Исао Такахаты, коллеги Миядзаки по студии «Гибли». «Могила светлячков» – потрясающий шедевр о двух детях, живших в Японии во время войны, и, возможно, именно в этом сочетании трогательный «Тоторо» и душераздирающая «Могила» привели к неоднозначному отклику аудитории. Лишь спустя несколько лет «Тоторо» обрел настоящую популярность в Японии, зато он стал одним из тех бесценных фильмов, которые снова и снова пересматривают и по сей день. Фильм даже послужил вдохновением для создания научной книги с запоминающимся названием «Для тех, кто посмотрел «Тоторо» сто раз и не устал»[155].

Что такого в этом фильме, чем он вызвал такую невероятную любовь и преданность, ка на островах, так и за рубежом? Зрители могут воспринимать его и как приятное фэнтезийное развлечение, но еще в нем представлено самое яркое и, вероятно, запоминающееся видение пасторальной утопии из всех произведений Миядзаки. На более глубоком уровне в нем исследуются травмы, связанные с потерей, горем и необходимостью восстановления или компенсации. Эти проблемы связаны как с детством самого режиссера и тем периодом, когда он на время лишился матери, прикованной к постели туберкулезом, так и с более общей темой утраты, пережитой японцами из-за модернизации, особенно в сельской местности.

Но поистине замечательным и таким трогательным «Тоторо» делает то, что благодаря воображению Миядзаки преодолевает эту боль и предлагает зрителям справляться со сложными эмоциями с помощью своеобразного фильтра волшебства, сквозь который можно бесстрашно смотреть в темноту и находить в ней радость. Это сочетание тьмы и света, показанное глазами ребенка, усиливает основной посыл фильма. В «Тоторо» гораздо больше радости, чем печали, и мастеру удается переплетать сложные эмоции, что придает общему оптимистичному посылу нюансы и структуру.

Действие в фильме происходит в Японии 1950-х гг., а пейзажи леса и полей в значительной степени основаны на ландшафтах Токородзавы, небольшого города недалеко от Токио, где жил Миядзаки. Это мир определенного места и времени, оставившего глубокие воспоминания у японской аудитории.

Во многом фильм воплощает то, что Светлана Бойм называет «глобальной восстановительной ностальгией», которая «на первый взгляд… похожа на тоску по определенному месту, но на самом деле… это тоска по другому времени, времени нашего детства». Она также добавляет, что «ностальгирующий [человек] желает уничтожить историю и превратить ее в личную или коллективную мифологию»[156]. Но Миядзаки в своем фильме не «уничтожает» историю; идеализированные пейзажи в «Тоторо» и образ детской невинности представляют собой попытку восстановить «лучшую часть» истории как с личной точки зрения, так и с точки зрения культуры. Детская аудитория обожает картину за юмор, нестрашные страшилки и фантастических животных, а зрители постарше, осознающие боль утраты, которую модернизация нанесла современному обществу, смотрят ее через призму ностальгии, вызывающей и радость, и грусть. Слоганом фильма на афишах стала фраза «Мы возвращаем вам то, о чем вы забыли».

Детская точка зрения не случайно стала сильным элементом фильма – именно она оживляет ту «забытую» утопию утраченной невинности и свежести. Японских зрителей фильм переносит не только в «утраченное» царство собственного детства, но и в затерянный мир прошлого национальной культуры. «Тоторо» вышел на экраны в 1988 году, когда Япония переживала большой экономический бум, известный как период экономического пузыря, когда улицы центрального Токио наводнили BMW, молодежь в дизайнерской одежде потягивала шампанское, а цены на недвижимость достигли головокружительных высот. Однако навстречу всему этому великолепному материализму бежал встречный поток беспокойства по поводу разрушения окружающей среды и духовной коррозии – побочных продуктов экономической и промышленной экспансии.

Миядзаки были отвратительны излишества, характерные для того периода. Режиссер начал осознавать и принимать свою традиционную культурную идентичность, но о современной Японии мог сказать мало хорошего. В типично провокационной манере в интервью 1989 года он заявил, что ненавидит «японскую экономику» и «японский народ». Продолжил он еще более резко: «Конечно, не может быть более поверхностного народа, чем японцы. Они не смогли одолеть демона быстрого экономического развития. И в результате [мы имеем] разлагающийся мир, утрату идеалов и поклонение материализму»[157].

Разумно было бы рассматривать «Тоторо» как альтернативу тому самому «разлагающемуся миру», при этом сам Миядзаки заявил, что «фильм – не о ностальгии»[158]. Однако работа привлекательна тем, что обращается к зарождающемуся коллективному желанию увидеть нечто противоположное эпохе восьмидесятых – к нематериальному обществу, основанному на небольших сельских общинах, где соседи поддерживают друг друга и уважают и ценят природу.

«Тоторо» – первая крупная картина Миядзаки, действие которой происходит в Японии, и эта перемена была для режиссера очень важна. Я уже упоминала его знакомство с новаторскими работами этноботаника Саскэ Накао, который пришел к выводу, что жители Японии доисторического периода Дзёмон были частью «культуры зеленых листьев», распространившейся по всей Восточной Азии. Освободившись от шор японского национализма, Миядзаки впервые почувствовал, что может принять культуру и красоту своей страны. Следовательно, вполне уместно, что отец девочек в фильме – археолог, специалист по периоду Дзёмон, о чем свидетельствуют любовно расставленные книги и картины у него в кабинете. Здесь есть и скрытая отсылка к мирной культуре охотников-собирателей периода Дзёмон. «Давным-давно люди и деревья были друзьями», – говорит отец Мэй и Сацуки.

Анализируя «Тоторо», Филипп Брофи предупреждает о колониальном покровительстве, которое подразумевает понятие «утраченной Японии», и этим хочет сказать, что только западные критики усматривают в этом фильме ностальгию. Однако на самом деле тоска по миру прошлого не является ориенталистской проекцией, она жива и актуальна в современной Японии. Как пишет Мэрилин Айви в «Рассуждениях об исчезновении», где описывает старания современных японцев уважать свою культуру: «Поразительно, насколько эссенциализированные образы Японии резонируют во многих самоописаниях»[159]. Эти «эссенциализированные образы» включают в себя спокойную, сельскую и гармоничную Японию, которая выражается в понятиях «фурусато» (буквально «старый город», но со значением тоски по родному городу детства) и «сатояма» (буквально «горная деревня»).

Сатояма как активистская концепция предполагает более экологически устойчивый и безвредный подход к окружающей среде и выходит за пределы популярной культуры, объединяя правительственные и экологические организации. Появление Тоторо – духа, который живет в лесу рядом с деревней и благотворно взаимодействует с людьми, – предполагает возможность возобновления отношений между человечеством и природой. Этот фильм даже послужил вдохновением реальному проекту в Токородзаве, неподалеку от дома режиссера. Проект под названием «Лес Тоторо» вызвал восторженную поддержку. Миядзаки гордился лесом, хотя и отметил в своем духе, что очень ценит людей, участвовавших в проекте, за то, что они не «экологические фашисты»[160].

Фильм показывает ясную картину альтернативного и более привлекательного образа жизни, но в то же время эта картина основана на осознании утраты. В кульминации – потерянный ребенок, столкновение с одним из основных человеческих страхов и исследование более глубокой темы утраты детской наивности.

Американский кинокритик Роджер Эберт вынужден был предупредить своих читателей, что в фильме «нет злодеев, нет злых взрослых, нет сцен борьбы… никаких страшных монстров», зато в «Тоторо» юные героини попадают в по-настоящему тревожные ситуации[161]. Это откровенное повествование о сестрах Сацуки и Мэй, десяти и четырех лет, которые переезжают в старый деревенский дом вместе с отцом, пока их мать лечится в больнице. В фильме нет прямой отсылки к природе ее болезни, но в книге, основанной на фильме и других источниках, указано, что это туберкулез, в то время очень опасное и часто смертельное заболевание.

Добавляя темных красок чудесному пасторальному миру, Миядзаки включает в него отсутствующую мать, угрозу ее возможной смерти и даже драматичный переезд из города в деревню. В сплоченных японских общинах 1950-х годов такой шаг мог быть истолкован как потенциально травмирующий. Больше всего это касается детей, а особенно тех, кто сталкивается со зловещими страхами, вызванными болезнью матери. Мы помним, что сам Миядзаки в детстве несколько раз переезжал, и эти переезды привели к тяжелым эмоциональным последствиям. Однако Мэй и Сацуки реагируют на дом так, как описано в хрестоматийных примерах эффективных стратегий преодоления потенциально травмирующих ситуаций.

В отличие от большинства предыдущих работ Миядзаки, в «Тоторо» все события показаны глазами детей. Режиссер даже использует низкую постановку кадра, чтобы девочки оказались в центре, старательно подчеркивает действия и движения, характерные для детского тела. Критик Хикару Хосоэ предполагает, что этот акцент на ребенке прочно связан с утопическими устремлениями картины, особенно с ее скрытым призывом к обретению утраченной «невинности». По мнению Хосоэ, фильм призывает вспомнить лучшие черты своего детства и вызывает чувства любопытства, принятия и прежде всего открытости к «ощущению чуда», которое, по мнению Миядзаки, необходимо для полной жизни[162].

Частые письменные и устные высказывания Миядзаки на тему детства подтверждают выводы Хосоэ. В запоминающемся обсуждении четырехлетней Мэй Миядзаки описывает ее готовность открыться сверхъестественному без страха, потому что «ее детство не разрушил здравый смысл взрослых»[163]. «Разрушение» (или «окасу») – сильное слово, предполагающее, что Миядзаки явно отдает предпочтение невинности и открытости детства перед разрушительным влиянием взросления.

Как и Сацуки, которую Хосоэ называет «взрослым ребенком», Миядзаки и сам был «хорошим ребенком», как он это описал, преодолевшим свои собственные желания и взявшим на себя взрослую ответственность за семью во время болезни матери. Хосоэ утверждает, что с помощью «Тоторо» Миядзаки пытался «вернуть» себе детство, создав картину идеализированной семьи, которая позитивно взаимодействует с миром, – микрокосмической утопии, где дом, общество, природа и сверхъестественное соединяются в одном волшебном царстве, где проблемы можно решить с помощью доброты, взаимного уважения и признательности[164].

Как уже упоминалось, Хосоэ также предполагает, что мастер проецирует на персонажей две личных момента. Отважная маленькая Мэй, которая усмиряет свои эмоции и с готовностью входит в мир фантастического, ближе сердцу Миядзаки, ее не касаются семейные обязанности, которые ему пришлось взять на себя в детстве. Сацуки, напротив, встает пораньше, чтобы приготовить завтрак для всей семьи, и по-матерински заботится о Мэй. Если учесть, что она старше и уже выполняет взрослые обязанности, становится понятно, почему она неохотно верит в тот волшебный мир, куда с открытым сердцем погружается Мэй. Продюсер студии «Гибли» Тосио Судзуки вспоминает сердитый разговор с Миядзаки, в котором Судзуки настаивал на том, что таких «хороших детей», как Сацуки, просто не бывает. Миядзаки яростно возразил: «А вот и бывают. Я таким был!»[165]

На протяжении всего фильма мы наблюдаем, как такой «хороший ребенок» может и должен реагировать на травмирующие ситуации. В начале фильма обе девочки явно радуются переезду в деревню. У них хорошее настроение, они энергичны, они носятся и кувыркаются на лужайке и входят в новый дом – довольно необычное жилье для того периода, как для западного, так и для японского архитектурного стиля – с волнением и любопытством. Японский критик Синъити Танака предполагает, что их почти чересчур приподнятое настроение может быть своего рода защитным механизмом для борьбы с травмой от переезда, «временно вытесняющим чувство утраты»[166].

Вскоре после переезда происходит загадочное событие: они находят сияющий желудь, один из нескольких, неожиданно свалившихся с потолка. Желудь (потом он снова появляется в фильме) служит началом череды еще более загадочных происшествий. Потом сестры видят целую стаю крошечных чернушек. Няня, пожилая деревенская женщина, которая пришла помочь им обустроиться, объясняет, что эти существа обитают в заброшенных домах, а видят их только маленькие дети.

Чернушки стали привлекательным воплощенем сказочных «пыльных зайчиков» (больших комков пыли), которые населяют старые необитаемые дома. Они заслуживают почетного места в пантеоне оригинальных фантастических существ, рожденных воображением Миядзаки, и в «Унесенных призраками» они снова появляются уже в другой ипостаси – это одни из немногих сказочных существ, перекочевавших из одного фильма режиссера в другой.

Чернушек можно также рассматривать как визуальный показатель беспокойства, которое просвечивает за оптимистичным настроем отца и девочек. Черные как смоль и бесплотные, они мечутся туда-сюда, собираются и вновь разбегаются – словно тревожные мысли, которые возникают в голове, а потом снова исчезают. В сцене, одновременно комичной и немного пугающей, Мэй удается «схватить» одну чернушку. Когда же она разжимает крепко сжатые ладони, то обнаруживает, что чернушка исчезла, осталась только черная сажа – так же и досадная мысль ускользает из нашего сознания, оставляя лишь неприятный отпечаток.

Знание о том, что чернушки – это особые существа, видимые немногим избранным, похоже, успокаивает девочек и говорит о силе детского взгляда на мир, а также их стойкости и свободе воли в последующих встречах со сверхъестественным. Девочки остаются невозмутимы, когда Канта, маленький внук няни, кричит им, что они живут в «доме с привидениями». Позитивно отреагировать им помогает восторженное заявление отца, что он с детства мечтал жить в доме с привидениями, так его радостное принятие сверхъестественного служит моделью поведения в странных ситуациях.

Вскоре эта модель закрепляется в одном из немногих по-настоящему пугающих эпизодов, когда отец помогает девочкам преодолеть страхи во время первой ночевки в новом доме. Вот как описывает это Танака: «Возвращение временно забытого чувства утраты прекрасно проиллюстрировано в сцене, где Сацуки выходит на улицу за дровами и внезапно поднимается ветер. Обстановка, которая до этого момента казалась радостной, мгновенно преображается, и ветер дует из самой темной глубины ночи, словно то беспокойство, от которого они, казалось бы, избавились, возвращается вновь, и становится еще сильнее»[167].

Затем ветер, кажется, начинает жить своей собственной жизнью: он сдувает черепицу с крыши, сотрясает двери и светильники, а девочки, напугавшись, прячутся от него в ванной с отцом. Мягкий, мечтательный отец реагирует на их страх активным и вдохновляющим образом, подавая идеальный пример преодоления травматических переживаний. Он смеется над ветром и его звуками, хвастается, что не боится призраков, и учит дочерей следовать его примеру. Атмосфера разряжается, и изображение девочек с отцом в уютном лоне ванны производит впечатление перехода от тревожной уязвимости к успокаивающей трогательной семейной сцене. Наша последняя встреча с чернушками жутковато-прекрасна: они скользят вверх по стене дома и забираются на гигантское камфорное дерево, освещенное луной.

Психиатры определили некоторые терапевтические реакции на травму, имеющие отношение к повествованию в фильме «Тоторо»: обеспечение чувства безопасности, спокойствия и соединенности, обучение навыкам преодоления травмы и активное поведение в противовес пассивной ответной реакции. Все они появляются в этом эпизоде в начале фильма. То, что сцена происходит в основном в ванной, очень близко японским зрителям, так как домашняя ванная столетиями служит местом уединения семьи, расслабления и очищения. В остальных же эпизодах отец необычно возвышается над своими дочерьми, представляя собой огромного защитника, и это впечатление усиливается его громким смехом. Девочки стараются повторить его смех и таким образом учатся защищаться и будут делать это всякий раз, когда снаружи затаится тьма.

Помимо положительной реакции на травму, фильм предлагает еще одно утешение, духовное и возвышенное. Интересно, что Миядзаки здесь старается избегать религиозных намеков и даже убрал из оригинальной раскадровки несколько явных отсылок к синтоизму[168]. Но всю картину пронизывает ощущение нуминозного и трансцендентного, как в образах природы, так и в появлении сверхъестественных персонажей. Несмотря на уютную домашнюю сцену в ванной, последнее появление чернушек наводит на мысль о некоем другом царстве вне пределов семьи и вообще человеческого сообщества. Огромное камфорное дерево, на которое забираются чернушки, все-таки имеет конкретную религиозную коннотацию – его оплетает симэнава, священная веревка. Луна, освещающая дерево, и облака, кружащиеся у его кроны, создают ощущение необъятности этого волшебного царства.

Мэй – первая, кто встречается со сверхъестественным после того, как девочки вдвоем видят чернушек. Энергичная и любознательная четырехлетняя Мэй остается одна в обветшалом саду, пока Сацуки учится в школе, а отец деловито трудится у себя в кабинете. Девочке не удается привлечь внимание отца, и, подобно Алисе из «Алисы в Стране Чудес», которой пришлось бороться со скукой томного весеннего дня, Мэй с удовольствием отвлекается на какое-то существо, пробежавшее мимо нее в траве. Она следует за ним и видит двух маленьких пушистиков (младших тоторо, как мы узнаем позже), бегущих по траве, роняя желуди из небольшого узелка. Любопытная Мэй с азартом преследует их по зеленому коридору из листьев, в конце которого оказывается огромное серое неизвестное существо, мирно спящее в норе под огромным камфорным деревом.

Мэй явно всем сердцем отдается фантастическому появлению тоторо – радостно забирается на брюхо большому тоторо и спрашивает, как его зовут. Он издает трехсложный звук, и в нем она слышит слово «тоторо», которое ассоциируется у нее с «троллями» («торору» по-японски), о которых она читала в европейской детской книжке. Определив, что это именное такое существо, довольная Мэй засыпает у него на пушистом брюхе.

Эту волшебную встречу мы можем рассматривать как плод воображения маленькой Мэй, которой нужен был хороший «воображаемый друг», друг-защитник. Возможно, она тоже одинока. Однако стоит помнить, что сам Миядзаки настаивает на том, что по сюжету тоторо «существуют», по крайней мере, в этом мире. Судзуки вспоминает, что на одной из первых афиш к фильму было изображение Тоторо со словами: «Это странное существо больше не обитает в Японии. Наверное». Увидев плакат, Миядзаки пришел в ярость и настоял, чтобы текст изменили на «Это странное существо всё еще обитает в Японии. Наверное»[169].

Конечно, слово «наверное» специально оставляет место сомнениям. «Тоторо» во многом символизирует тип фантастической структуры, определенной французско-болгарским ученым Цветаном Тодоровым в его новаторской книге «Фантастическая литература», где он описывает, как читатель продолжает «колебаться» между сверхъестественным и реалистичным объяснением загадочного явления[170]. То, что мы так наверняка и не знаем его происхождение, только добавляет нам удовольствия от встречи. Восточноазиатская философия и мысль традиционно уживаются с чувством сомнения гораздо лучше, чем западная. Это проявляется в классической даосской сказке о философе Чжуан-цзы, который засыпает, и ему снится, что он бабочка, а потом просыпается, и оказывается, что он бабочка, которой снится, что она Чжуан-цзы. В любом случае он остается доволен и умиротворенно принимает даже невероятное, что совершенно чуждо традиционной западной рациональности. С этой точки зрения, в этой и последующих встречах со сверхъестественным в «Тоторо» важно не то, происходят ли они на самом деле, а то, верят ли в это девочки.

Окажутся ли тоторо «реальными» в привычном нам понимании, кажется, менее важно, чем радостная реакция Мэй на их появление. Это ясно по ее решению назвать существо Тоторо, почти как европейских троллей из книжки. Поскольку тролли редко бывают пушистыми дружелюбными существами, имя, которое придумывает Мэй, предполагает, что силой воображения можно что-то страшное (обычного тролля) превратить во что-то приятное, подобно тому как Миядзаки реконструирует свое тревожное детство и получает радостную красочную картинку.

Действия Мэй в этой сцене можно рассматривать как проактивный ответ на ситуацию, которую многие дети и взрослые сочли бы сложной и даже страшной, – встречу с большим и таинственным сверхъестественным существом. Мэй не только принимает его, не придавая человеческих черт (как Алиса поступает с Белым кроликом и другими существами Страны Чудес), но и взаимодействует как с автономной сущностью, которую предпочитает считать доброй. Спокойное восприятие Мэй сверхъестественного – фундаментальная черта миров Миядзаки, которая позднее проявляется также в том, как Аситака принимает древесных духов кодама в «Принцессе Мононоке», и в том, как Риса приветствует маленькую рыбку в «Поньо».

Тоторо также выполняет защитную функцию. Как отмечают многие японские критики, большое брюхо Тоторо напоминает материнскую утробу, как и гнездо в норе под деревом[171]. Таким образом, несмотря на то что англоязычные критики в основном определяют Тоторо как мужской персонаж, в нем вполне можно рассмотреть и материнскую функцию. Спустившись по зеленому коридору и столкнувшись с большим круглым существом, которое дает ей утешение, Мэй временно находит замену своей матери, чего в детстве так и не удалось сделать самому Миядзаки. Образ Мэй, лежащей на брюхе у Тоторо, ассоциируется с покоем, а время словно останавливается, и бесконечный весенний день превращается в сладкий детский сон. Это ощущение возвышенности и спокойствия усиливается последним кадром с высоты, где мы видим зеленый купол дерева, напоминающий купол собора, надежно укрывающий спящих внизу существ.

После первой встречи Мэй с Тоторо впечатление о нем как о добром существе, обладающем сильной связью с природой, только усиливается. Сацуки приходит домой и обнаруживает, что Мэй пропала. Ее находят спящей в лесу. Мэй пытается показать отцу и сестре Тоторо, но он исчез, и поначалу они смеются над тем, что она ищет свое волшебное существо. Однако когда она настаивает, что не лжет, отец серьезно говорит, что ей посчастливилось встретиться с хозяином леса. Более того, он ведет Мэй и Сацуки поприветствовать огромное камфорное дерево, то самое, которое, как считает Мэй, скрывает дом Тоторо. Отец объясняет, что главная причина, по которой он выбрал именно этот дом, – ему очень понравилось дерево, и он надеется, что маме оно тоже понравится. Таким образом, Тоторо связан с природой, с прошлым и, косвенно, с их матерью – то есть со всем, что одновременно защищает и нуждается в защите.

Дальнейшие встречи с Тоторо усиливают его защитную и компенсаторную функции. Когда сестры ждут автобуса, на котором отец должен приехать с работы, постепенно их усталость и тревога возрастают. Мэй засыпает, сидя на спине у Сацуки. Сацуки неловко поправляет зонтик, беспокойно всматривается в темноту под дождем и замечает две большие лапы с когтями, приближающиеся к ней. Ее взгляд медленно скользит по огромному пушистому телу к мордочке, и она понимает, что перед ней, должно быть, Тоторо. Она спрашивает существо, правда ли он Тоторо, и тот отвечает своим фирменным урчанием.

Некоторое время они так и стоят, глядя, как идет дождь. Сацуки отдает Тоторо запасной зонтик, который принесла для отца. Довольный, но озадаченный Тоторо разглядывает его и наконец открывает у себя над головой, как бы забавляясь всем происходящим. Кажется, ему больше нравится не то, что зонтик защищает от дождя, а то, с каким звуком по нему стучат капли, а потом он громко рычит и подпрыгивает, отчего его самого и девочек обдает целым водопадом капель. Своим ревом Тоторо вызвал автобус, и за стеной дождя появляются две яркие фары, мчащиеся к остановке. Однако перед ними появляется не обычный автобус, а огромный ухмыляющийся кот в форме автобуса с уютным пушистым салоном и фарами в виде мышей. Тоторо садится в автобус и протягивает Сацуки небольшой сверток, завернутый в листья.

Вскоре после того, как исчезает котобус, на обычном автобусе приезжает отец. Он извиняется за опоздание и спрашивает, беспокоились ли они. Девочки изумляют его своей радостью и волнением, рассказывая о своей чудесной встрече. Они кричат: «Было страшно! Было здорово!» Отец берет девочек за руки, и они вместе отправляются домой, а над ними возвышается огромное камфорное дерево.

В этой спокойной, но и эмоционально насыщенной сцене естественные и сверхъестественные силы взаимодействуют с типичными детскими эмоциями, усиливая их. Скука, одиночество и разочарование сменяются ощущениями удивления и радости. Девчачьи крики «Здорово!» и «Страшно!» со смесью ужаса и восторга, которые испытывают дети, когда сталкиваются с чем-то необычным. Прекрасно изображенные дождь и темнота создают клаустрофобное ощущение напряженного ожидания. Саундтрек Дзё Хисаиси вторит этой атмосфере, развиваясь из четких звенящих ноток, имитирующих капли дождя, в слегка зловещее повторение приглушенных низких тонов, когда появляется Тоторо.

Миядзаки умело использует тишину, чтобы еще сильнее растянуть ожидание, например, когда Сацуки и Тоторо молча стоят рядом и смотрят на дождь. Так поддерживается впечатление постепенно развивающейся связи между человеком и нечеловеческим, которую бы нарушили неуместные здесь разговоры. В такой тихой дождливой обстановке внезапность рева Тоторо и шумный град капель дождя действуют как катарсическое разрешение постепенного нарастания интенсивных эмоций. Бегущие капли, по-своему чудесные и фантастические, как и рев Тоторо, и безудержный котобус.

Первая раскадровка, которую Миядзаки приготовил для «Тоторо», была пробуждающим воспоминания, слегка сюрреалистичным изображением: маленькая девочка стоит на автобусной остановке под дождем с красным зонтиком, а рядом с ней странное неизвестное существо (Тоторо). Этот образ станет культовой афишей фильма, на которой есть и люди, и природа, и сверхъестественное, и все три составляющие одинаково важны. Высокие деревья под дождем говорят о загадочности и силе природы, а большое существо – это загадка другого типа. Изначально в фильме должна была быть только одна девочка, и на этом рисунке она спокойно и с принятием смотрит и на непогоду, и на незнакомое существо. Мы понимаем, что ее защищает зонтик, притягивающий внимание своим ярким цветом.

Миядзаки черпал вдохновение из многих источников, но особенно интересна старая японская религиозная сказка «Каса Дзидзу», или «Соломенная шляпа Дзидзу»:

в ней старик отправляется продавать защитные соломенные шляпы в снегопад. Проходя мимо группы статуй бодхисаттвы Дзидзу, старик беспокоится, что их занесет снегом. Бодхисаттвы – это существа, которые остаются на земле, чтобы помогать страдающим людям, вместо того чтобы вознестись на небеса. Бодхисаттва Дзидзу защищает детей. А в этой сказке человек защищает сверхъестественное. В конце концов старик отдает все свои шляпы каменным статуям. Конечно, он оказывается щедро вознагражден, потому что на следующий день статуи Дзидзу отплачивают ему едой и напитками или, в других вариантах, золотом или серебром.

В современной обработке Миядзаки шляпа превратилась в зонтик, снег в дождь, а бодхисаттва теперь – большое пушистое неопознанное существо. Маленький подарок Тоторо детям перекликается с ответным даром бодхисаттвы. Поучительная религиозная сказка превратилась в историю о духовном связи человека, природы и сверхъестественного.

Замена шляп зонтиками осовременила историю и придала ей очаровательный реалистичный штрих. На афише, получившейся в итоге, зонтик защищает и Сацуки, и Мэй. Когда Сацуки дает отцовский зонтик Тоторо, она проявляет доброту и смелость, другими словами – проактивно взаимодействует со сверхъестественным. То, как Тоторо играется с зонтиком и каплями, придает этой встрече комичности и говорит о простых радостях детства. Позднее Сацуки позовет Тоторо на помощь, но здесь уже всё наоборот.

Зонтик занимает видное место и при следующей встрече девочек с Тоторо, где они вместе с маленькими тоторо танцуют и превращают желуди, подаренные Тоторо, в пышное дерево. Во многих отношениях эта сцена – эмоциональная кульминация фильма, великолепно реализованное видение природы, сверхъестественного и человеческого сообщества, которые связаны для создания самой жизни.

Летним вечером девочки просыпаются от странных звуков в саду. Они смотрят в окно и видят Тоторо с зонтом в компании маленьких тоторо, которые ходят вокруг грядки, где Мэй и Сацуки посадили желуди. Девочки с нетерпением ждали, когда же взойдут ростки, и почти перестали надеяться, но теперь они взволнованно вскакивают с кровати и присоединяются к танцу тоторо. Они подпрыгивают и приседают, похоже, совершая вместе с Тоторо ритуал для роста растений, Тоторо размахивает зонтиком, как волшебной палочкой, а двое маленьких тоторо повторяют за ним и машут над головой большими листьями.

На самом деле, как указывает Хосоэ, это «волшебство» более тонкое, чем то, которое совершается волшебной палочкой[172]. Зонтик Тоторо не просто превращает желуди в дерево, он помогает им преобразиться. А это непростой процесс. Всем приходится работать сообща и при этом усердно. Даже у Тоторо на лбу появляется испарина, пока он трудится. Под воздушную музыку из желудей всходят ростки, которые чудно переплетаются, превращаясь в огромное лиственное дерево под лунным светом. Девочки визжат от восторга, но приключение еще не закончилось. В игру снова вступает зонтик, и на нем Тоторо взлетает над деревьями. Девочки и маленькие тоторо цепляются за его брюхо, и они вместе кружатся и качаются над рисовыми полями, озерами, горами и деревнями.

С помощью Тоторо Мэй и Сацуки прорастили желуди, и это выражение их вновь обретенного навыка и связи с самой землей. Благодаря готовности доверять Тоторо они увидели свой повседневный мир с новой и почти божественной высоты. В полете они словно поднимаются над превратностями быта деревни. Важно отметить, что Сацуки сперва не решается прыгнуть на брюхо Тоторо, что указывает на повышенную осознанность старшего ребенка. Однако, уже поднявшись в воздух, девочки наслаждаются слиянием человека, природы и сверхъестественного. В какой-то момент им тоже хочется реветь вместе с Тоторо, символически обретая свой собственный «голос». К концу полета они даже восклицают: «Мы – ветер!»

Наутро после полета под луной девочки просыпаются и обнаруживают, что желуди на грядке дали крошечные зеленые побеги, а не превратились в пышное дерево, как они видели ночью. Вместо того чтобы разочароваться, они радостно кричат: «Сон, да не сон! Сон, да не сон!» – и это показывает, что теперь они, подобно философу Чжуан-цзы, тоже могут создать свою воображаемую реальность, не нуждаясь в одобрении внешних сил.

Последняя встреча детей со сверхъестественным, хотя и захватывающая, самая прямолинейная во всем фильме. В этой сцене Сацуки бежит к Тоторо, чтобы попросить его помочь ей найти Мэй, которая убежала и потерялась, когда хотела отнести маме в больницу кукурузу с огорода няни. Кульминация фильма – то, как Сацуки и жители деревни ищут Мэй, – по-настоящему травматическая ситуация, которая разрешается благодаря коллективной поддержке и любви. Этот эпизод основан отчасти на недавнем случае из жизни Миядзаки, когда ребенок его соседей потерялся и все боялись, что он утонул в реке, и на одном детском воспоминании, когда его младший брат потерялся на фестивале.

Эту память о временной потере он соединяет с гораздо более глубоким ощущением потери, вызванным болезнью матери. Мэй пропала, когда узнала, что мать, которая должна была приехать домой на выходные, почувствовала себя хуже, из-за чего ей пришлось остаться в больнице. Девочки, конечно, разочарованы и напуганы ухудшением состояния здоровья матери. Удивительно, но даже взрослое самообладание Сацуки, которая так старательно сдерживалась, наконец иссякает. Она разражается слезами перед няней и кричит на Мэй, обвиняя в том, что той всё равно, жива их мать или умирает.

Мэй потрясена, напугана и несчастна, она в одиночку отправляется к маме в больницу, куда идти три часа, и по пути теряется. Страх и беспомощность девочек оживают. В одной сцене Сацуки совершенно расклеивается и засыпает без сил. Миядзаки вспоминал, что в детстве, когда потерялась его собака, горничная не проявила к нему сочувствия, и от горя он заснул, ощущая свое бессилие в такой ужасной ситуации.

В заключительной трети фильма разнообразные кинематографические ходы усиливают ощущение детского страха и напряжения. Особенно эффектен начинающийся закат, напоминающий о том, что время на исходе. Манящий пейзаж, в серебристо-голубых и зеленых тонах детского лунного полета, приобретает зловещие черты, спускаются сумерки, а Мэй всё еще не нашлась. Миядзаки эффектно изображает панику и ужас Сацуки, когда с чувством вины она мечется по сельским дорогам и зовет сестру.

Как отмечает Хосоэ, примечательно, что Сацуки, чей отец в это время находится в больнице с матерью, не просит помощи ни у взрослых жителей деревни, ни у молодой пары на грузовике, которых она спрашивает, не видели ли они Мэй[173]. Отсутствие поддержки взрослых не только делает эпизод напряженным, но и оправдывает решение Сацуки обратиться за помощью к сверхъестественному.

Это происходит после, пожалуй, самой драматичной сцены в фильме, когда жители деревни находят в пруду сандалик, похожий на сандалик Мэй. Они показывают его Сацуки. Несколько секунд мы смотрим на ее лицо, на котором отражаются страх, боль, а затем облегчение. Покачав головой, она говорит: «Это не ее», – и убегает обратно в деревню. Она пробегает мимо синтоистского кладбища и несется прямиком к камфорному дереву, призывая Тоторо. Кустарник образовывает туннель, по которому сюда пробралась и Мэй, и Сацуки точно так же находит спящего Тоторо в норе.

Только в прошлый раз действие происходило в сонный весенний день, а теперь события развиваются более стремительно. Тоторо быстро реагирует на просьбу девочки и выпрыгивает из норы прямо на вершину холма вместе с Сацуки, осторожно держа ее лапами. Он испускает свой фирменный рев и призывает котобус, который появляется почти мгновенно и заменяет свою табличку с пунктом назначения на имя Мэй. Проводив Сацуки на борт, Тоторо машет на прощание, а котобус мчится вдаль так молниеносно, что дыхание перехватывает, и эта поездка напоминает девочке первый полет с Тоторо. Вскоре Сацуки видит Мэй, которая сидит одна и плачет около группы статуй Дзидзу, и сестры радостно обнимаются.

В финале фильма разворачивается игровой момент, основанный на восприятии фантастического Тоторо, как чего-то среднего между естественным и сверхъестественным. Похоже, разрешаются эти сомнения в пользу сверхъестественного. Мы видим, как девочки сидят вместе с котобусом на ветке у окна больничной палаты своей матери, а родители в это время радостно обсуждают возвращение мамы домой. Подняв глаза, мать говорит отцу, что ей «показалось, будто она только что видела Мэй и Сацуки», на что отец отвечает: «Очень может быть».

Он указывает на початок кукурузы, таинственным образом появившийся на подоконнике с надписью «для мамы».

Миядзаки разрешает реальную психологическую травму с помощью волшебства, чем подчеркивает один из ключевых посылов фильма: вера в силы природы и воображение дают нам возможность выйти за пределы самих себя и преодолеть переживания повседневной жизни.

Когда Сацуки видит сандалию, похожую на сандалию Мэй, и сталкивается с реальной возможностью гибели сестры, она предпочитает не обращаться к деревенским за помощью или утешением, а также не прибегает ни к молитве, ни к религии. Вместо этого Миядзаки ведет ее к Тоторо по длинному зеленому туннелю, мимо синтоистского храма. Ее путешествие по туннелю можно рассматривать как решение вернуться к детской вере и невинности и, что еще важнее, в мир воображения, который помогает ей найти сестру.

Сцена с жителями деревни, собравшимися вместе на поиски пропавшей Мэй, не только привлекательна, но и функциональна. Как отмечают Каплан и Ванг, «современность… разрушила… унаследованную нами плодородную почву опыта, а также тесные культурные узы, скрепленные доверием и поддержкой, на которые люди опирались для ощущения безопасности и значимости жизни»[174]. «Тоторо» показывает возможность восстановления этих «тесных культурных уз» с помощью фантазии и коллективной взаимопомощи.

Жанр фантастики долгое время считался в лучшем случае эскапистским, в худшем – безответственным. Однако в «Тоторо» фантастическое становится не только средством освобождения и обретения силы, но и своего рода утопической критикой. В мире Миядзаки открытость к сверхъестественному и его принятие помогают восстановить то, что было забыто или утрачено – лучшую часть нашей культуры и нас самих. Эта часть может скрываться в тени, но, если поменять ракурс, она искрится, как блестящие желуди в высокой траве.

«Мой сосед Тоторо» – многогранная картина. Неудивительно, что на протяжении многих лет ее рассматривали как под микроскопом. И делали это настолько пристально, что в начале двадцать первого века по Японии поползли слухи о темной стороне фильма. Слухи переросли в легенду, популярную по сей день, и она гласит о том, что в «Тоторо» содержится несколько скрытых отсылок к смерти – матери, Мэй и даже Сацуки. Легенда превращает Тоторо из доброго, дружелюбного лесного духа в синигами, в буквальном смысле бога смерти. Вероятно, что основана она на книге о Миядзаки, изданной в 2001 году и написанной ученым и преподавателем Масаси Симидзу. В ней Симидзу утверждает, что настоящим вдохновением для фильма послужил классический фэнтезийный роман «Ночной поезд к звездам» Кэндзи Миядзавы, одного из любимых писателей Миядзаки. В этом захватывающем произведении два маленьких мальчика, Джованни и Кампанелла, отправляются в сюрреалистическое приключение на поезде по галактике, а в конце оказывается, что Кампанелла утонул еще до начала путешествия и всё это время Джованни сопровождал его призрак.

Согласно анализу Симидзу действие в «Тоторо» происходит в мире смерти[175]. Сам дом, как напоминает нам Симидзу, Канта, внук няни, называет «домом с привидениями», и автор предполагает, что Канта так резко реагирует на Сацуки, потому что «в деревне поселились чужие потусторонние силы»[176].

Излишне говорить, что у теории появилось немало сторонников. В целом же она рассматривается лишь как нелепое предположение. Так или иначе легенда о том, что «Тоторо» – сага о смерти с привидениями, стала настолько популярна, что появились интернет- и телевизионные «новости» о том, что в фильме содержится нечто большее, чем студия «Гибли» хочет признавать. Были выдвинуты некие «доказательства», вроде того, что к концу у девочек исчезают тени и что сандалия, которую нашли в пруду, действительно принадлежит Мэй. Однако при тщательном изучении эти «доказательства» легко опровергнуть, и создатели картины официально отвергают эту теорию.

Кто-то нашел историческую основу легенды в спорном деле об убийстве, известном как инцидент в Саяме. В начале 60-х гг. в месте, где происходит действие в фильме и где жил Миядзаки, убили шестнадцатилетнюю девушку. Широкую известность дело приобрело потому, что обвиняемый был буракумином, родом из так называемого невидимого меньшинства Японии, представители которого до сих пор подвергаются дискриминации. Несомненно, режиссер знал об этом деле, как из-за его географической близости, так и из-за его противоречивого характера, поскольку многие люди по-прежнему убеждены в том, что обвиняемого заставили признаться в преступлении, которого он не совершал[177].

Если что-то и можно вынести из всех этих печальных теорий, так это то, что легенда, словно зеркало, отражает изменения в японском обществе. Когда фильм только вышел, Япония уже достигла послевоенного экономического пика. Страна оплакивала утрату сельскохозяйственного прошлого, но по-прежнему надеялась на лучшее будущее. Во многом утопизм «Тоторо» – с его восстановленным идеализированным прошлым и призывом к обретению гармонии между человеческим и нечеловеческим – интересно олицетворял это оптимистичное время. Однако спустя десятилетие страна погрузилась в длительную рецессию, и общество было охвачено мрачными настроениями: росло чувство утраты веры в возможность национального восстановления, не только на экономическом уровне, но и на духовном и эмоциональном тоже. Мир, в котором Тоторо способны представить богом смерти, качественно отличается от бурно развивающейся Японии 1980-х гг.

Однако в одном легенда точна: «Мой сосед Тоторо» и правда о смерти, по крайней мере, о смертности – той черте мира, с которой Миядзаки близко знаком с раннего детства. Потенциально смертельная болезнь матери омрачает историю и служит стимулом развития сюжета ближе к окончанию фильма. Когда Сацуки наконец признает, что их мать может умереть, она не только пугает свою младшую сестру, но и сама открывается осознанию того, что взрослые смертны. До этого момента она старательно блокировала эти мысли, взяв на себя работу по дому и став «хорошим взрослым ребенком». Осознание того, что наши родители могут умереть и в конечном счете точно умрут, и того, что у нас могут отнять что угодно, – и страшно, и необходимо.

Однако в утопическом мире Тоторо это осознание словно держится на расстоянии вытянутой руки и фильтруется фантазией. Отрезвляющее знание о том, что детство тоже закончится и мы забудем сияющий мир нашей юности, – тема, которая лежит на поверхности фильма и в конце концов подтверждается. Само время, безжалостное время, служит грозным элементом и напоминает цитату Хосоэ, которую мы поместили в эпиграф этой главы: «Утопия – это место, где время останавливается»[178]. Последнее «волшебство» «Тоторо» и причина, по которой он столь глубок и универсален, состоят в том, что он помогает нам восстановить то, о чем мы забыли, и насладиться невинностью, красотой и радостью, пусть всего на несколько мгновений.


Волшебные миры Хаяо Миядзаки

8. Ведьма в большом городе. Время, пространство и гендер в фильме «Ведьмина служба доставки»

Несколько лет назад, когда я вела семинар по творчеству Миядзаки, одна студентка пожаловалась на фильм «Ведьмина служба доставки» (Majo no takkyūbin, 1989), следующую картину режиссера после «Тоторо». Она сказала, что она «не реалистична», ведь не бывает так, чтобы какие-то незнакомцы в большом чужом городе проявили такую доброту к юной девушке. Многие из нас не согласились, я спорила яростнее всех. Сорок лет назад, когда мне было семнадцать, я одна отправилась в Токио. Нашла работу преподавателя английского языка и сняла комнату на шесть татами – примерно девять квадратных метров – с отдельной ванной, что по тем временам было настоящей роскошью. И прежде всего я нашла друзей – разных и замечательных людей, от голландки, которая работала хостес в баре и стала мне старшей сестрой, до троицы японцев, которые тоже преподавали английский, обожали пить пиво и играть в «Скрэббл».

Так что, с моей точки зрения, фильм довольно реалистичный, если не учитывать того, что он о юной ведьме, которая летает на метле и подолгу беседует со своим черным котом Зизи. Молодым японкам он тоже показался реалистичным. Множество девушек и женщин в возрасте до тридцати лет спешили в кино посмотреть эту картину вместе с семьей и детьми. Благодаря им «Ведьмина служба доставки» стала первым большим хитом студии «Гибли», раскрасившим образ независимых молодых женщин и европейские пейзажи, характерные для миров Миядзаки, новыми, яркими красками. А ведь этого фильма могло и не быть. Когда над ним началась работа, и сам Миядзаки, и вся студия находились в трудном положении. Первые релизы студии «Гибли» – «Лапута» и вышедшие в паре «Могила светлячков» и «Тоторо» – принесли гораздо меньше прибыли, чем «Навсикая», выпущенная студией «Топкрафт». В индустрии ходили слухи, что «Гибли» и Миядзаки в частности не способны создать настоящий хит.

Поэтому успех «Ведьминой службы доставки» изменил судьбу студии. Важную роль сыграли связи Тосио Судзуки, его продюсерские и маркетинговые стратегии в продвижении фильмов «Гибли». Судзуки помнит, какой стресс и постоянное ощущение опасности испытывал во время создания фильма. Он пытался наладить коммерческие связи со службой доставки «Ямато» (у них на логотипе черная кошка несет котенка, и это казалось идеальным решением для фильма о ведьме и ее черном коте), но поначалу они отказались от сотрудничества. На вопрос почему, представитель «Ямато» резко ответил: «Миядзаки, похоже, уже выдохся… В конце концов, после «Навсикаи» он стабильно теряет аудиторию»[179].

Хотя в итоге «Ямато» помогли проспонсировать фильм, Судзуки вспоминает: «с того момента я стал серьезно работать над созданием хитов и вкладывать в рекламу всю свою энергию». Сам Миядзаки к таким коммерческим переменам относился двояко. Судзуки рассказывает, что режиссер начал встречу с представителями компании «Ямато» язвительным заявлением: «Возможно, в названии и есть слова «служба доставки», но мы не планируем снимать обучающий фильм для сотрудников вашей компании»[180].

Вообще, фильм получился довольно поучительным, он нес идею независимости и раскрытия своего внутреннего потенциала. В то же время его многочисленные привлекательные образы создали волшебную панораму, в которой теперь мы видим отличительные черты миров Миядзаки: великолепные пейзажи, элегантную европейскую архитектуру и, конечно же, завораживающие сцены полета, начиная с той, где девочка летит по небу на метле вместе со стаей гусей, и заканчивая огромным дирижаблем, лениво растянувшимся в небе. В картине есть и небольшой эпизод, не свойственный всем предыдущим работам режиссера, – то, как девочка идет в туалет.

В первое утро в новом доме Кики просыпается в маленькой комнатке над пекарней. Она беспокойно ворочается в постели, а потом встает и направляется к двери. Мы видим, как Кики в ночной рубашке выходит на улицу и спускается по лестнице к маленькому деревянному сараю с вырезанным на нем сердечком: в самой пекарне нет уборной. Мы слышим звук слива воды, Кики выглядывает из двери и видит пекаря – большого крепкого мужчину, который делает зарядку перед началом нового дня. Она поспешно закрывает дверь и открывает только после того, как пекарь уходит в дом. Мы видим, как Кики торопливо поднимается по ступенькам в свою комнату, а щеки у нее горят от смущения.

Чтобы внести ясность, в этой сцене нет ничего и отдаленно непристойного. Скорее, как указывает критик Тайтэн Каваками, эта сцена хорошо отражает поведение девочки в новой ситуации[181]. Миядзаки изображает бытовые реалии жизни в чужом доме и делает это с той интимной психологической точностью, которая всё больше впечатляет в его работе.

Но особенно запоминающейся сцену делает то, что Кики – не обычная девочка. Она ведьма, которая проходит испытательный период и учится самостоятельности, для чего ей нужно год прожить одной в чужом городе, – согласно молодежному роману Эйко Кадоно, на котором основан фильм, это традиционная часть обучения ведьм. В фильме, как и в романе Кадоно, фэнтези сочетается с реалистичным и трогательным образом девочки, которая переживает типичные травмы подросткового возраста, учась жить самостоятельно. Сцена, где Кики застенчиво идет в туалет, отражает необычную новую реальность для фильма Миядзаки – городской образ жизни, в котором незнакомые люди вместе оказываются в разных ситуациях. В 1980-х годах эту новую реальность всё чаще разделяла молодежь Японии.

Сочетание детального реализма и элементов фэнтези придает фильму особую силу. Миядзаки уже сделал себе имя, создав сильных женских персонажей в «Навсикае», «Лапуте» и «Тоторо», но ни в одной из этих работ еще не было такого сложного сочетания черт, которые делают Кики настолько правдоподобным персонажем. У нее мы наблюдаем целый спектр эмоций – от положительных, вроде детского восторга, простой радости и искренней благодарности, до более сложных и иногда отрицательных: смущения и застенчивости, аномии и отчаяния. Парадоксально, но юная ведьма – один из самых человечных персонажей Миядзаки, а этот фильм – один из самых проникновенных рассказов режиссера о взрослении, «маленькая жемчужина», как говорит критик Сюнсукэ Сугита[182].

Миядзаки много раз и подолгу обсуждал «Тоторо», «Навсикаю» и «Лапуту», а о «Ведьминой службе доставки» я нашла намного меньше комментариев. Отчасти причиной этому может быть обычная усталость: Миядзаки начал работать над «Службой» на следующий день после окончания «Тоторо». Кроме того, он взялся за фильм, когда над ним уже успели поработать три других режиссера. Это не последний раз, когда он берет на себя дополнительные обязанности-желание контролировать всю эстетику и почти мазохистский перфекционизм стали ключевыми особенностями создания миров Миядзаки.

Режиссер связывал «Службу» с материалистической и потребительской культурой, к которой всё чаще испытывал презрение. Фильм вышел в последний год периода японского экономического пузыря, и усердный труд, достоинство и упорство Кики резко контрастируют с культурой гедонизма той эпохи. Художник включает образы молодых людей, которые, кажется, всю свою жизнь проводят в развлечениях.

Миядзаки уже работал с Такахатой над адаптацией детской классики, а в «Калиостро» создал свою собственную версию манги и аниме о Люпене III, но «Служба» стала первым снятым по роману фильмом, за который он нес единоличную ответственность. Более того, фильм вышел при жизни автора романа. В какой-то части сюжета Миядзаки отошел от оригинального повествования Кадоно, и они горячо спорили на эту тему. В итоге Миядзаки и Такахата привели сотрудницу «Гибли», которая объяснила несговорчивой писательнице, почему сюжет фильма нуждается в изменениях[183].

В целом Миядзаки остается верен основному плану Кадоно и тому, как она использует фэнтезийную структуру для создания правдоподобного сюжета и реалистичного женского персонажа. В романе Кадоно использованы элементы традиционного западного фольклора о ведьмах, например, черное платье Кики, метла, черный кот, а Миядзаки добавляет этому образу штрихи современности, в основном технологические.

Несмотря на то что японский фольклор изобилует могущественными сверхъестественными женскими персонажами, ведьмы не входят в его традиции. Зато к концу двадцатого века они стали основным объектом японской манги и аниме. На самом деле, когда Миядзаки еще работал в студии «Тоэй» в 1960-х гг., он участвовал в создании одного из первых таких сериалов «Ведьма Салли» (Mahōzukai Sari), причем невероятно популярного. Салли теперь рассматривается как прародительница многих ведьм и девушек-волшебниц, по-прежнему населяющих анимационные сериалы и мангу.

Использовать элементы фольклора в современной истории может быть довольно трудно. Но Кики совсем не обычная ведьма, а фильм далек от традиционного рассказа о взрослении. В этом романе и в последующих книгах о Кики Кадоно обновляет историческую традицию, согласно которой ведьма должна быть старой, уродливой или необычайно могущественной, и помещает героиню в нетрадиционные обстоятельства.

Ее Кики – очень реалистичная тринадцатилетняя девочка со сверхъестественными способностями: она умеет летать на метле и разговаривать со своим котом. Еще больше, чем эти клишированные магические навыки, интригует ее готовность покинуть свою деревню и попытать счастья в большом городе в очень раннем возрасте, что было бы более типично для мужского персонажа.

Кадоно создала оригинальную современную сказку, усовершенствовала традиционный образ ведьмы и соединила его с более мальчишеской историей развития через приключения.

Что довольно нетипично для молодой японской женщины того периода, Кадоно после окончания колледжа два года жила за границей, в Бразилии, и, возможно, этот опыт вдохновил ее на создание такого сюжета.

Мотивацией могли послужить и политические движения, волновавшие Японию начиная с 1960-х гг., в частности движение за освобождение женщин, пришедшее с Запада в конце десятилетия. Оно привело к значительным изменениям в самовосприятии японских женщин. К 1985 году феминистские настроения потрясли, если не полностью разрушили, традиционное представление о месте женщин в обществе.

К 1980-м гг. больше женщин стали учиться в колледже и работать далеко от дома, по крайней мере временно. Это отражалось и в популярной японской культуре – например, в манге сёдзё (то есть манге для девочек) начиная с 1970-х гг. стало появляться всё больше сильных и независимых героинь. В обсуждении фильма о Кики Миядзаки связал ее историю с «молодыми сотрудницами» студии «Гибли» и отметил, что «[у Кики] и молодых женщин, которые приезжают одни в большой город и мечтают стать художницами манги, много общего»[184]. Во всяком случае, режиссер усиливает феминистские настроения романа и некоторые из самых новаторских элементов выявляет еще более эффектно, чем сама книга.

Этого он добивается двумя способами. Во-первых, обращает внимание зрителей на других женских персонажей, например, на молодую самодостаточную художницу Урсулу, которая служит Кики образцом для подражания в критический момент жизни. В книге образ Урсулы гораздо слабее; Кадоно даже не дала ей имени. Во многих отношениях Урсула – более взрослое «я» самой Кики, и художник подчеркивает это тем, что их озвучивает одна и та же актриса.

Еще одно важное отличие заключается в том, что Миядзаки придает роману более мрачный тон, признавая цену независимости и подчеркивая одиночество и самоанализ, свойственные взрослению.

Благодаря всем этим изменениям, получилась трогательная, но при этом провокационная и даже немного революционная работа. В фильме есть ненавязчивый комментарий не только об индивидуальном процессе взросления, но и о более широких культурных проблемах, охвативших Японию: напряженность между современностью и традициями, столкновение традиционного ритма времени и пространства с идущим вразрез новым хронотопом современности. Критик Манабу Мурасэ предполагает, что в работе целых две или даже три формы времени: «время ведьмы», которое по исконной традиции Кики наследует от матери; «время общества», отраженное в шумном городском мире, где она поселилась; и «время леса» – естественные природные ритмы леса, где живет Урсула[185]. Миядзаки затрагивал контрастирующие формы времени и в других фильмах, например, в образе древнего камфорного дерева с защитной функцией, которому кланяются Мэй и Сацуки в «Тоторо». Здесь же он впервые добавляет динамичное время города – то, что в «Тоторо» становится заметным только благодаря своему отсутствию.

Все эти переходы воплощаются в сцене, где Кики впервые видит Корико – прекрасный город у моря, где она решает остаться. Образ города у Миядзаки важен по нескольким причинам. То, что Кики поселяется в детально изображенной и явно капиталистической обстановке, усиливает различия между формами времени в этой современной сказке и подчеркивает разницу «времени ведьмы» и «времени общества». В отличие от традиционных ведьм (в том числе матери Кики), юная героиня обретает смысл жизни (и финансовую обеспеченность) не в унаследованных традициях, а в суете городской жизни.

В типичном современном романе большой город – традиционное место для исследования и взросления юных мужских персонажей. Многие произведения современной японской классики – как раз такие романы, в которых герой покидает родной дом и находит счастье в большом городе. Герои таких романов, как «Сансиро» Нацумэ Сосэки, «Личный опыт» (Kojinteki na taiken) Кэндзабуро Оэ и «Норвежский лес» (Noruwei no mori) Харуки Мураками, находят приключения и любовь в Токио. Кики следует той же схеме и постепенно становится всё увереннее в себе, двигаясь по улицам (и над улицами) оживленного Корико, и эту историю вполне можно считать волшебным феминистским романом о взрослении.

История отличается не только тем, что в главной роли девочка, причем ведьма. Но еще и тем, что город, где происходит действие, – вымышленный, благодаря чему Миядзаки смог выбрать и использовать элементы разных городов, которые привлекли его внимание в путешествиях. При создании Корико (его название появляется в фильме всего один раз, на боку автобуса) вдохновением мастеру послужили несколько любимых европейских центров, особенно шведский город Висбю, а также Стокгольм и города Средиземноморья. Работу над видами Корико выполнял Хироси Оно, который до этого трудился над шедевром аниме в стиле киберпанк под названием «Акира».

У созданного им Корико есть что-то общее с Нео-Токио, придуманным для «Акиры», – это похожая, но чуть более мягкая и уютная энергетика, наполняющая пространство движущимся транспортом, от трамваев до колясок. Также он вводит прекрасные лирические декорации, например, классический европейский парк с тихо плещущимся фонтаном или тихую городскую улицу с элегантными домиками, по которой внезапный порыв летнего ветра разбрасывает сверкающие листья. В отличие от романа, в фильме город Корико еще больше влечет нас к другой версии фэнтезийной Европы миров Миядзаки, где сказка соединяется с гиперреальной городской энергетикой.

Путешествие Кики далеко напоминает всё более внешнюю направленность японского общества. 1980-е годы характеризовал не только экономический материализм, но и волна явления, которое политики и СМИ назвали кокусайка, или интернационализацией. Помимо международной предпринимательской деятельности, многие японцы стали выезжать за границу в туристических целях. Молодые работающие женщины еще до замужества успевали один-два раза съездить за рубеж. В фильме «Ведьмина служба доставки» воображаемая европейская среда и предприимчивая юная героиня запечатлели этот замечательный момент, и неудивительно, что картина особенно понравилась молодым женщинам до тридцати лет.

Однако успех фильма не был предопределен. Судзуки устроил большую рекламную кампанию, начиная от афиш и заканчивая упоминанием фильма по телевидению. Тем не менее успех картины заключается не только в идеализированном европейском городе и оптимистичном подходе к преодолению депрессии. Долгие годы история Кики служит ориентиром многим молодым людям, особенно девочкам, которые находят в приключениях ведьмочки фантастический образец для собственного развития[186]. Архитектурная привлекательность Корико будоражит воображение романтического путешественника, а в сердце фильма – разнообразные счастливые связи, которые строит Кики, причем в основном с женщинами. Как и в «Тоторо» и «Лапуте», здесь Миядзаки создает идеализированное сообщество, но на этот раз он помещает его в большой город.

Миядзаки и Судзуки долго мучились над официальной афишей и решили заменить первоначальный упрощенный слоган «Захватывающая история о милой ведьме, которая летает по небу» на такой, который бы отражал сложности взрослой жизни. Наконец они придумали слоган «Мне было грустно, но сейчас мне хорошо» и поместили его на изображение скучающей Кики в пекарне. Эта фраза в сочетании с задумчивой песней о женщине, которая уходит от мужа, неизбежно привлекла внимание молодых женщин, сотрудниц офисов, которые и станут основной аудиторией студии «Гибли».

Время – еще один элемент, с которым Кики предстоит бороться. Сначала, когда она только прилетает в город, она чуть не врезается во внушительную башню с часами. Часовая башня – напоминание о «времени города», в отличие от сельских ритмов, в которых выросла Кики. Кроме того, этот эпизод предвосхищает несколько сцен, когда Кики опаздывает на встречи, только начав заниматься доставкой.

Пространство, как воздушное, так и городское, также важно. Миядзаки создал много кадров, где Кики летит над океаном, над деревней и над городом, и они передают растущее ощущение свободы воли, когда Кики учится управлять метлой как в бушующем небе, так и в оживленной суматохе Корико. Таким образом, путешествие Кики можно рассматривать как движение от традиций, с точки зрения «времени ведьмы», от деревенского, природного, к городскому пространству и времени современности.

Конечно, история Кики не случайно начинается с того, что ей исполняется тринадцать лет, – в этом возрасте у девочек обычно начинаются менструации. Она переживает переходный период жизни между детством и взрослым возрастом, как классическая сёдзё. Возможно, еще одна причина успеха фильма заключается в том, что Кики сочетает в себе как традиционно мужские черты, вроде трудолюбия и тяги к приключениям, так и более женственные, вроде потребления и поиска удовольствий. Ее волнует, как она одета, она жалеет, что не может ходить на вечеринки, но эти типичные заботы сёдзё она сочетает с пониманием ценности денег и приверженностью самостоятельности и независимости в городском технологическом мире.

Впервые мы встречаемся с Кики в расслабленном буколическом эпизоде, далеком от давления времени и пространства. Она лежит на зеленом лугу и наслаждается весенним днем и теплым ветром. Как и в «Тоторо» и «Навсикае», ветер здесь играет важную роль и служит катализатором событий, но именно в этой сцене ветер, скорее, вспомогательный игрок, а основной – технологии – транзисторный радиоприемник, который сообщает прогноз погоды. В прогнозе Кики слышит, что впереди прекрасное полнолуние, и решает, что пора пуститься в путь.

Технология остается желанным гостем в путешествии Кики – она берет с собой приемник, привязав его к метле. Такое сочетание метлы с радио во многих отношениях символично. Радиоприемник – подарок ее отца, а технология, что типично для Миядзаки, обычно ассоциируется с мужскими персонажами, особенно с Томбо, другом Кики, который конструирует летательные аппараты. Метла достается Кики от матери. В сцене, где Кики улетает из дома, мы видим, как неохотно она принимает в подарок от матери ее старую метлу. Ей нравится новая метла, сделанная собственными руками. Однако мать настаивает. Подтекст очевиден – в этот период Кики пока не совсем независима от матери, хотя и хочет быть такой. Чтобы создать основу для будущих шагов к самостоятельности, она должна взять метлу матери – и, таким образом, буквально получает материнскую поддержку.

Позднее в фильме Миядзаки добавляет интригующую сцену, в которой Кики объясняет своей новой подруге, художнице Урсуле, что способность летать у нее «в крови». В английском переводе вместо «в крови» она говорит «в душе», но именно грубое японское слово «кровь» (chi) говорит об изначальной сущности ее силы и кровной связи с матерью. Миядзаки, по-видимому, очень долго обдумывал вопрос о полетах Кики, пытаясь решить, должна ли метла стать автономно летающим объектом или всё же сила будет полностью исходить от Кики. В оригинальном романе Кики говорит своему другу Томбо о том, что способность летать у нее в крови. Томбо, увлеченный авиацией и техникой, завидует ее способности. Перенос этой реплики в разговор с Урсулой, которая сравнивает способность Кики летать со своим художественным даром, Миядзаки подчеркивает важность органичности по отношению к искусству и таланту и помещает эти силы в женский контекст.

Радиоприемник Кики контрастирует с женским принципом метлы. Он привязан к метле и передает музыку, новости и прогнозы погоды, таким образом отражая положительное взаимодействие технологий и природы. Подарок поддерживает ее и позволяет чувствовать связь с обществом, частью которого она скоро станет.

За одним крупным исключением (лес, в котором Кики попадает в приключение с птицами и встречает Урсулу), природа в фильме отходит на второй план. Какофония городской жизни – автомобили, грузовики, велосипеды и даже крики чрезмерно усердного полицейского – сразу же обрушивается на Кики, когда они с котом приземляются в Корико. Ей придется научиться жить в этом новом мире – построить социальные, экономические, романтические отношения – и принять на себя как обязанности, так и свободы взрослой жизни. Она становится предпринимателем и развивает дело, в котором сочетается прозаическое и волшебное. Кики открывает свою службу доставки; она летает на метле и доставляет разные вещи, от игрушек до тяжелых коробок, несмотря на непогоду, грозу, и внутренние бури неуверенности в себе, и депрессии.

Соединяя волшебство сказки с повседневной реальностью, Миядзаки дает юным зрителям возможность увидеть внутреннюю силу, которая, хотя и основана на волшебстве, проистекает из фундаментальных человеческих качеств, таких как настойчивость, выносливость и готовность усердно работать. Кики повезло, что многие окружающие ее люди готовы помочь. Оригинальный роман сосредоточен на интересных или забавных предметах, которые Кики предстоит доставить, а фильм Миядзаки скорее держит в фокусе отношения Кики с жителями Корико. Большинство мужских персонажей показаны в негативном свете. Один ее запугивает (полицейский выписывает штраф за полет по городу), второй оказывается бюрократом (служащий в отеле, требующий у нее документы), третий еще совсем незрелый (Томбо, горе-ухажер Кики). Зато женские персонажи, за исключением каких-то «грубых девчонок», которые смеются над Кики, наоборот, очень отзывчивые и чуткие.

Акцент на женщинах очевиден из случайной идеи Кики организовать службу доставки: в конце первого утомительного дня в Корико она стоит и грустит, глядя на город, как вдруг прибегает беременная женщина с соской в руке. Это жена пекаря по имени Асона, и она хочет вернуть забытую в лавке соску своей покупательнице. Кики вызывается доставить ее на метле. Когда она возвращается, Асона в благодарность предлагает ей с Зизи комнатку над пекарней, которой они управляют вместе с мужем.

Первые предпринимательские встречи Кики происходят не просто с женщинами, а с матерями, беременными или с маленькими детьми. Акцент на женщинах и детях подтверждает замечание критика Томохико Мураками о том, что Кики постепенно становится частью «женского сообщества». Для Мураками это «сообщество» не обязательно является положительным явлением. «Как у отца, когда я смотрел этот фильм, – пишет он, – у меня просто сердце разрывалось от беспокойства о том, что моя дочь будет где-то далеко»[187]. Но с точки зрения послания фильма разнообразие и глубина такого «женского сообщества» предлагает свежий взгляд на путешествие «героя» и показывает, что женщины могут сыграть гораздо более важную роль, нежели клишированную роль «мудрой наставницы», типичную для многих подобных историй.

Помимо Асоны, чья постоянная поддержка оказывается для Кики очень важна, среди женских персонажей есть гламурная модельерша – первая клиентка Кики, бабушка, которую называют мадам, и ее пожилая домработница Берта, которые относятся к Кики с восторженной благодарностью. Даже этих несколько стереотипных персонажей Миядзаки оживляет уникальными деталями. Модельерша занимается в основном работой и семьей, а добрая бабушка по-своему величественна и элегантна. Берта среди них особенно своеобразная, она восклицает, что «обожает приключения», и в какой-то момент тайком пытается взлететь на метле Кики.

Урсула, несомненно, самая важная из знакомых Кики. Их первая встреча оказалась очень запоминающейся: Кики и Зизи летят над лесом, чтобы доставить игрушечную кошку – подарок модельерши своему племяннику. Сильный порыв ветра, на который Кики вначале не обратила внимания, вырывает из-под нее метлу, и игрушка из клетки падает прямо в чащу. В поисках игрушки Кики сталкивается со стаей разъяренных ворон, которые решили, как объясняет Зизи, что она хочет украсть у них яйца. Кики уговаривает Зизи притвориться этой игрушкой. Пока несчастный Зизи играет свою роль в доме племянника модельерши, Кики отчаянно ищет настоящую игрушку, осознавая, что время на исходе. Она видит кота на подоконнике деревянного домика Урсулы, талантливой художницы, которая на несколько лет старше Кики.

То, что на Кики нападают злые вороны, и то, что она не обращает внимания на силу ветра, говорит о том, что она теряет связь с природой. Урсула же, благодаря таланту, прочно связана как с реальным окружающим миром (природой), так и с трансцендентным. Впервые мы встречаем ее, когда она, удобно устроившись на крыше, рисует птиц, которые только что нападали на Кики, а Кики, неловко присев на лестницу, безуспешно пытается привлечь ее внимание. Легкость Урсулы в общении с воронами контрастирует с неудачным опытом Кики. Молодая художница относится к ним с уважением и восхищением, называя «красавицами».

Такое спокойное общение с воронами, которые на первый взгляд кажутся злыми, отражает гармоничные отношения Урсулы с природой и легкость в уединении, необходимом для художественного творчества.

Она напоминает важную группу литературных и художественных отшельников в культуре Восточной Азии. Почти всегда это мужчины, и они появляются на картинах, в эссе и поэзии. В Японии самым известным из таких отшельников был придворный XII века Камо-но Тёмэй, поэт, музыкант и эссеист, который отказался от мира в относительно молодом возрасте и предпочел «уединение своей маленькой кельи». Миядзаки долгое время восхищался работами Тёмэя и, похоже, воплотил в талантливой и самодостаточной Урсуле его женскую версию. Кроме того, она явно становится старшей наставницей Кики, и возможно, даже ее «альтер эго», как предполагает Сугита[188]. Хотя Урсула живет в лесу по «ритмам леса» и «природы», она так же непринужденно чувствует себя и в городе, когда навещает Кики в Корико.

Значимость Урсулы возрастает, когда Кики теряет способность летать, – этого ключевого эпизода в книге нет, а в фильме он служит эмоциональным ядром. Для Кики эта утрата сродни утрате собственной личности. Она восклицает, что она «ничто», если не может летать.

Эмоциональность этой сцены всегда заставляет меня задуматься, не проецирует ли Миядзаки самого себя на главную героиню. К тому времени, когда он начал работать над «Ведьминой службой доставки», он уже два с половиной десятилетия трудился практически без остановки. Он был истощен, раздражителен и эмоционален. Очевидно, что не последнюю роль в этом истощении сыграли слухи о том, что этот фильм – его «лебединая песня». Вскоре после окончания работы над картиной он обратился к Судзуки с поистине необычной просьбой – «расформировать» студию «Гибли». По словам Судзуки, режиссер обосновал это тем, что у каждой студии должен быть предел в три фильма и что «при создании фильма будет много конфликтов, а отношения между людьми всё усложняются, так что без обнуления студия не может продолжать работать эффективно»[189].

Судзуки слишком осторожен, чтобы подробно рассказывать о том, о каких именно «конфликтах» и «сложностях» говорил Миядзаки, но это событие – первая из нескольких попыток мастера уйти из студии, созданной благодаря его энергии и приверженности делу. В сорок восемь лет он стал ощущать всё больше и больше ответственности и давления, связанных с управлением компанией, основанной на производстве хитов в угоду неопределенной аудитории.

К счастью, Судзуки пришел на помощь в рациональной манере старшего брата. Вместе они разработали концепцию «перезагрузки» студии «Гибли» с новой рабочей средой. Наиболее важной ее особенностью стало предложение сотрудникам полной и постоянной занятости, до того времени неслыханной для японской анимационной индустрии, где преобладали краткосрочные контракты и фриланс.

Именно Урсула приходит Кики на помощь. Она не пытается помочь ей восстановить способности, а просто рассказывает расстроенной Кики, что тоже иногда утрачивает способность рисовать и страдает от так называемого «блока художника».

Когда Кики спрашивает, как она поступает в такой ситуации, Урсула отвечает, что просто «ложится поспать» или «идет гулять». Таким образом, Урсула предлагает модель спокойной реакции на психологически травмирующую ситуацию.

Ее непринужденный совет не сразу помогает, зато служит ключом к тому, чтобы Кики научилась самопринятию. Однако это не единственный навык, который прокачивает Кики. В оригинальном романе Кадоно подчеркивает, что Кики не получает денег за свои услуги, а в фильме режиссер, наоборот, заостряет внимание на сценах, связанных с деньгами; Кики не только платят за доставку – она еще и обсуждает с Асоной, сколько денег брать с клиентов пекарни, развивая тем самым чувство отвественности.

Миядзаки ясно дает понять, что финансовая и психологическая независимость Кики дорого ей обходятся – ценой легкомысленных удовольствий подросткового возраста. В начале фильма Кики говорит Зизи, что ей нужно скорее улететь из дома, пока у нее не появился «классный парень» и она не передумала.

Как только Кики попадает в Корико, она задерживается у витрины магазина с блестящими красными туфлями, которые явно не может себе позволить, – возможно, это подсознательная отсылка к Дороти из «Волшебника страны Оз», еще одной юной девушке, которой предстоит найти свой путь в мире без родительской поддержки.

В нескольких трогательных сценах Кики с тоской наблюдает, как молодые люди ее возраста наслаждаются томными летними днями в городе.

Миядзаки подчеркивает, что Кики своего рода аутсайдер. В одной особенно тяжелой сцене она отправляется гулять с Томбо, чтобы опробовать его новый «мускулолет» – летающий велосипед с пропеллером. Они пускаются вниз со склона, несутся вдоль прибрежной дороги и в итоге падают на траву на берегу океана. Кики с облегчением обнаруживает, что никто не пострадал, а Томбо спрашивает, использовала ли она свою способность летать для мягкой посадки.

Режиссер выбирает этот момент, чтобы внести диссонирующий элемент, когда группа друзей Томбо, ищущих развлечений, кричит ему из потертого драндулета, чтобы он поехал с ними посмотреть на огромный дирижабль, который пришвартован на пляже. Томбо зовет Кики с собой, но она упрямо отказывается. Стоя в одиночестве, как тень на фоне моря, она слышит, как одна из девочек в машине говорит: «Это та девочка, которая возит посылки». Кики сердито говорит Томбо, что ей пора вернуться к работе, и тащится обратно в гору к пекарне.

Неудивительно, что Кики начинает терять свою способность летать после того, как ее веселое времяпрепровождение с Томбо так печально закончилось. Вешая на Кики ярлык «работающей», та девочка только усиливает ее чувство одиночества и уязвимости и резко напоминает о том, что, в отличие от легкомысленных подростков, она должна зарабатывать себе на жизнь. Миядзаки подчеркивает ее одиночество внезапной утратой способности общаться с Зизи – и это еще одно событие, которого нет в книге. В момент болезненного самоосознания Кики признается равнодушному Зизи, что с ней что-то не так. «Только подружилась с человеком и сразу начала на него злиться», – жалуется она, ворочаясь в постели.

Такие жалобы вряд ли были бы неуместны в реалистичном молодежном романе, где Кики могла бы просто смириться с потерей своих способностей и занять место в мире обычных людей. Миядзаки даже шутил, что Кики в итоге открыла бы службу доставки и ездила на велосипеде[190]. К счастью, такую банальную концовку он отвергает и вместо этого создает драматичный финал, в котором технологии и волшебство борются друг с другом в трогательной кульминационной сцене спасения с участием часовой башни Корико, дирижабля, метлы и мальчика в беде.

Концовка начинается мягко – с визита Кики к мадам, ее пожилой подруге. Там Кики видит телерепортаж о том, что из-за сильного ветра дирижабль отвязался и зацепился за часовую башню. Хуже всего то, что под ним на веревке висит Томбо. Кики в смятении, но она решительно берет у дворника метлу и снова пытается взлететь. Ей это удается, хотя неуклюжая метла дрожит и дергается под ней. В конце концов она поднимается на достаточную высоту, подлетает к Томбо и спускает его на землю, когда он выпускает из рук веревку, и толпа внизу разражается безумным ликованием.

По сравнению со спокойным тоном основной части фильма такой финал сильно выделяется. Некоторые японские критики в пух и прах разнесли концовку, назвав ее «безвкусной» и «банальной», а сцену в толпе сравнили с кадрами из какого-нибудь постановочного боевика[191]. На самом же деле в финале фильма соединяется сразу несколько важных тем и при этом остается пространство для дальнейшего развития. Миядзаки тонко подготовил эту развязку с помощью уже проскальзывавших в разговорах и по радио новостей о дирижабле. Заканчивая фильм многолюдной сценой в центре города, Миядзаки также позволяет нам увидеть в образе Кики традиционного героя, а то, что она спасает Томбо, помогает ей вписаться в новое общество.

Эмоциональная кульминация фильма происходит уже в тот момент, когда Кики восклицает, что без способности летать она ничто, а насыщенный сюжетный финал снова объединяет естественное и сверхъестественное, человеческое и технологическое. Именно вера Кики в себя и вновь обретенная способность летать позволяют ей преодолеть и время, и технологии, которые олицетворяют часовая башня и дирижабль.

В фильме, казалось бы, противоречащие друг другу силы сливаются в единую гармонию. В сцене, где Кики и Томбо мчатся по дороге вдоль пляжа на велосипеде с пропеллером, Миядзаки показывает, что технологии и сверхъестественное могут работать вместе. Пролетая на метле по чудесным, но уже полностью урбанизированным улочкам Корико, Кики служит своего рода «навязчивым анахронизмом», по прекрасному выражению Майкла Дилана Фостера[192]. Она словно явилась из прошлого сквозь время и пространство. Миядзаки подчеркивает некоторую неуместность появления сверхъестественного в Корико, заполняя его улицы привычными для города транспортными средствами: поездами, трамваями, машинами, в том числе скромным грузовиком, на котором Урсула с Кики автостопом едут в лесной домик художницы.

Кульминация фильма, в которой колдовство Кики берет верх и над временем, и над технологиями, говорит об оптимистичном будущем, в котором традиции выстоят против посягательств современности. Это еще яснее проявляется в мешанине финальных сцен. Режиссер показывает нам счастливую интеграцию Кики в городскую жизнь и как она наслаждается дружбой со своими ровесниками. В то же время мы видим, как она летит на метле над Томбо, который крутит педали велосипеда с пропеллером, и это служит простой и эффектной иллюстрацией мира, одинаково радостно принимающего как технологии, так и волшебство.

Миядзаки заканчивает фильм сценой, в которой родители Кики читают письмо, где она рассказывает, как ей хорошо на новом месте. Преподаватель Сугита предполагает, что они не просто взволнованы, но и могут испытывать чувство утраты[193]. Если «Тоторо» в каком-то смысле является фильмом о страхе смерти, особенно о страхе ребенка перед смертью родителя, то фильм «Ведьмина служба доставки» можно рассматривать с точки зрения страха перехода во взрослую жизнь. С одной стороны, этот страх – своеобразная форма траура по утрате детства, с точки зрения родителя, который наблюдает за взрослением своего ребенка. С другой стороны, это может быть некая ностальгия по своему собственному детству, которую испытывают, скажем, молодые работающие женщины при просмотре этого фильма. Такой сложный неявный прием, вызывающий у взрослых ностальгию по их ранним проявлениям независимости и печальное осознание того, что с собой приносит эта независимость, придает фильму эмоциональную силу. Интересно, что к Кики возвращается способность летать, но не возвращается способность разговаривать с Зизи. Когда в конце фильма Кики пролетает над своим новым домом, она уже гораздо сильнее, но и гораздо сдержаннее, чем когда она только прилетела, и это и есть радостная и одновременно грустная картина того, что влечет за собой взросление.

Сам режиссер точно так же мчался навстречу своему будущему. Как отмечает Сэйдзи Кано, «с выходом фильма о Кики студия «Гибли» вступила во вторую стадию… пошатнула устоявшееся представление о том, что хиты может снимать только Голливуд, и доказала, что японские фильмы тоже могут собирать большие аудитории»[194]. Следующее десятилетие принесет Миядзаки его величайшие режиссерские триумфы, и он, подобно Кики, выйдет на международную арену.


Волшебные миры Хаяо Миядзаки

9. «Порко Россо» приземляется в Касабланке

Фильм о личном – страшная вещь!

– Миядзаки

Следующий фильм Миядзаки, «Порко Россо» (Kurenai no buta), вышел в 1992 году, три года спустя после премьеры «Ведьминой службы доставки» и на расстоянии световых лет от сюжета того фэнтезийного фильма о взрослении. Это история бывшего летчика Первой мировой войны, который становится охотником за головами в Адриатике. Фильм содержит четкие фантастические элементы, а также поднимает серьезные политические, социальные и моральные темы. Этим фильмом режиссер открыл новое направление, далекое от детского и даже подросткового фэнтези, и показал мир, в котором, наряду с обращением к теме волшебства, обращается к войне, истории, сложностям взрослой жизни, таким образом добавив мирам Миядзаки новую, более взрослую грань.

Особенно выделяется одна сцена: красивая женщина исполняет песню в ночном клубе. Слова на французском языке, субтитров нет, но медленный темп и привязчивая мелодия говорят о том, что это песня о потере. Во время песни кадр перемещается на улицу, где мы видим одинокий гидроплан, пересекающий небо сквозь красновато-коричневые облака заката. Печальная песня всё звучит, а маленький гидроплан скользит к причалу возле отеля, где находится клуб. Пилот входит в бар, и мы следуем за ним. Стоя в одиночестве на вершине лестницы, пилот Марко, собранный и опрятный, в своем летном костюме и шелковом шарфе, смотрит на женщину, которая поет по-французски «Как быстротечно время вишен».

Эта сцена могла бы быть уместна в классическом черно-белом фильме 1940-х гг. Но это фильм в цвете. К тому же анимационный. Наконец, подтянутый летчик – свинья, или, вернее, мужчина с лицом свиньи.

Во многих отношениях «Порко Россо» – фантазия Миядзаки на тему американского фильма «Касабланка» 1942 года, одного из самых романтичных и волнующих фильмов за всю историю кинематографа, любимого в Японии не меньше, чем на Западе[195]. «Порко Россо» напоминает «Касабланку» своим сюжетом, длиннее, чем жизнь, связью с раздираемой войной Европой, а также характеристикой влюбленных Марко и Джины, которые служат у Миядзаки эквивалентами главных героев «Касабланки», Рика и Ильзы. Подобно Рику, Марко, главный герой «Порко Россо», – уставший мужчина с длинным прошлым, который даже привлекателен в своем хорошо сидящем тренче. Как и Ильза, Джина – красивая загадочная женщина с антифашистскими политическими связями, только у Миядзаки не Рик, а Джина владеет ночным клубом, и, в отличие от «Касабланки», знаковую песню фильма исполняет она. Джина, певица, политическая активистка и владелица отеля, – следующая впечатляющая своей независимостью женская фигура, созданная Миядзаки, а ее отель «Адриано» с экзотической обстановкой и разношерстной группой гостей вполне вписался бы в какой-нибудь марокканский город. Тема политики в «Порко Россо» – основной конфликт, перекликающийся с «Касабланкой», между добром и злом в лице движений сопротивления и фашизма – необычайно очевидна для фильма Миядзаки.

Пожалуй, самый интересный общий момент «Порко» и «Касабланки» – ярко выраженное использование музыки, которая подчеркивает тему фильма. Радостная и одновременно грустная песня из «Касабланки» под названием «As Time Goes By» отзывается музыкальным лейтмотивом в песне «Les Temps des Cerises» («Время вишен») в «Порко Россо». В сцене, описанной выше, Джина исполняет эту песню в трогательный момент в ночном клубе, но мы также слышим, как она мягко звучит из радиоприемника в запоминающейся первой сцене фильма. Фильм заканчивается еще одной печальной балладой в финальных титрах, на этот раз на японском языке, в которой оживают дни студенческого радикализма в Токио 1960-х гг.: «Иногда мы будем говорить о старых временах» (Toki ni wa mukashi no hanashi o).

Конечно, между фильмами есть и заметные различия. Действие в «Порко Россо» происходит в 1929 году, а не в 1941-м, и европейская война в сюжете фильма – Первая мировая (хотя в нем видна и тень надвигающейся будущей войны). Вместо Северной Африки из «Касабланки», представленной по-голливудски, действие в «Порко» происходит на сочно проиллюстрированном побережье Адриатического моря. Пейзажи основаны на видах вблизи Дубровника в Югославии и служат прекрасным дополнением к списку европейских пейзажей миров Миядзаки. В отличие от Рика, Марко скрывается в необитаемой бухте, куда можно попасть только на гидроплане, а не в баре шумного города. Кроме того, Миядзаки вводит для своего героя второй потенциальный романтический интерес – энергичную молодую девушку-автомеханика, которая только что вернулась к своему дяде в Милан; они знакомятся, когда Марко пригоняет самолет на ремонт. Это еще одна героиня из длинного списка сёдзё в творчестве Миядзаки. Несмотря на темные оттенки, в целом фильм гораздо беззаботнее «Касабланки», – это приключенческая история с захватывающими сценами в небе, фарсовым сражением и смешным, хотя и довольно приятным, злодеем в лице Кертиса, хвастливого американского летчика. Тень фашизма нависает над обоими фильмами, но сумасшедшая толпа в финальной сцене «Порко» позволяет зрителям расстаться с картиной на приятной неполитической ноте.

«Порко Россо» – очень личный фильм, вероятно, самый личный во всем творчестве Миядзаки. Он отражает отвращение режиссера и к войне, и к военным и повествует об ограничениях и разочарованиях среднего возраста.

Вначале мы видим мужчину, лежащего под зонтиком где-то на райском острове с бутылкой вина, ярко-красный гидроплан, мягко покачивающийся на лазурных волнах, и слышим тихую песню «Les Temps des Cerises» из радиоприемника. Эта сцена отражает невероятную эскапистскую фантазию перегруженных работой японских бизнесменов, которые первоначально были целевой аудиторией фильма, а также в некотором роде самого Миядзаки.

Когда камера перемещается по лежащей на солнце фигуре, мы вот-вот должны увидеть его лицо, но его закрывает журнал. Рядом звонит телефон, и мужчина берет трубку. Это сигнал бедствия для кого-то по имени Порко Россо, который должен одолеть банду воздушных пиратов, захвативших в заложники группу школьниц. «А вот эти выйдут дороже», – отвечает мужчина усталым голосом. Когда он кладет трубку, мы видим, что у него лицо свиньи.

Легко представить, что многие режиссеры хотели бы создать романтический фильм об эпохе после Первой мировой войны с потрепанным войной летчиком и красивой певицей. Такой фильм сыграл бы на нашем представлении о золотых временах, от которых мы теперь далеко-далеко, ведь нас разделяют последствия слишком многих жестоких войн и более мягкой жестокости модернизации. Однако немногие режиссеры сделали бы этого летчика охотником за головами с убежищем в Адриатике, который доверяет команде миланских женщин, от бабушек до подростков, починить свой любимый самолет. И ни один другой режиссер, которого я могу себе представить, не сделал бы этого летчика свиньей в изгнании. Кроме того, это не просто какой-нибудь летчик с лицом свиньи, а бывший ас, который признается старому товарищу: «Лучше быть свиньей, чем фашистом», – что говорит о том, что изгнание его не только пространственное, но и идеологическое. И наконец, это свинья-антифашист, влюбленный в женщину, чья коронная песня «Les Temps des Cerise» происходит из утопического социалистического восстания 1871 года под руководством Парижской коммуны.

Картина, которая в итоге станет одним из самых личных фильмов мастера, изначально задумывалась как короткий фильм для пассажиров бизнес-класса «Японских авиалиний» – в то время это были в основном уставшие мужчины, чей мозг, по бессмертному высказыванию Миядзаки, превратился в тофу[196]. В самолетах всегда хочется посмотреть что-нибудь легкое и интересное, чтобы на время сбежать из реальности скучной командировки.

На самом деле режиссер и сам искал что-то легкое и развлекательное. После производства двух крупных фильмов: «Еще вчера» Такахаты и своей «Ведьминой службы доставки», Миядзаки ощущал хроническую усталость, как физическую, так и эмоциональную. Его утомил творческий труд, плюс к тому нужно было решить много бизнес-вопросов. Большую часть сотрудников они с Судзуки перевели на долгосрочные договоры найма, и теперь у них в руках оказалась растущая компания, которую нужно на что-то содержать.

В анимационной студии работало много женщин, и потому неудивительно, что сцена коллективного труда женщин в авиационной мастерской – одна из важнейших в фильме «Порко Россо». В реальной жизни одним из практических вопросов, которые предстояло решить, было расширение женского туалета. Миядзаки хотел создать для женщин большое пространство с окнами и светом, где они могли бы отдохнуть от напряженной работы над анимацией. Режиссер всегда думал о будущем и решил также сделать студию более экологически чистой. В итоге на крыше главного здания студии «Гибли» он разбил настоящий газон. Но прежде всего студии было необходимо продолжать создавать хиты, чтобы сохранить дорогостоящую творческую среду.

Похоже, за стремлением Миядзаки к легкости стояло нечто большее, чем обычная усталость. Хотя предыдущие два фильма и стали большими хитами, Миядзаки относился к ним неоднозначно и позднее признавался, что они слишком «близки» периоду экономического пузыря и его культуре материализма и излишеств. «Истерическое» преувеличение важности «переизбытка вещей», кажется, глубоко его потрясли[197].

Миядзаки чувствовал потребность в том, что называл английским словом «rehab» («реабилитация». – Прим. пер.), очевидно, подразумевая возможность отдыха и обновления. Еще одно английское слово, «moratorium» («мораторий». – Прим. пер.) он употреблял для описания своей первоначальной идеи «Порко Россо». Это слово часто использовали в кругах японской интеллигенции и обозначали им своего рода отсрочку зрелости, способ подольше наслаждаться юношеской безответственностью. «Порко Россо» стал таким «мораторием» для Миядзаки и ушел очень далеко от проблем взросления, раскрытых в «Еще вчера» и «Ведьминой службе доставки».

Как уже упоминалось ранее, сначала режиссер планировал создать развлекательный сорокаминутный сериал для «Японских авиалиний», который можно будет смотреть прямо в полете, на основе легкой манги, собранной под случайным названием «Mōsō Nōtō» («Записки о дневных снах»), где персонажами будут добрые свинки. По словам Кано, такой материал «дал бы [Миядзаки] отдохнуть после тяжелой работы над мангой о Навсикае и подготовкой фильма и позволил ему погрузиться в мир безумной фантазии»[198]. Миядзаки и его продюсер Судзуки видели в этих сумасбродных эпизодах отличный материал для веселого анимационного приключения.

Вполне вероятно, что формат оригинальной манги и короткое время работы, изначально запланированное на сериал, не вызвали высоких ожиданий как у режиссера, так и у студии, которые до этого работали в лихорадочном темпе. Похоже, освобождение от привычного давления, свойственного работе в студии, дало Миядзаки пространство для новых мыслей и возможность исследовать новые проблемы. Когда фильм растянулся из сорока пяти на девяносто минут и туда вошли новые персонажи и сюжетные линии, он превратился в нечто многослойное – развлекательное и при этом эмоционально сложное. Играя с образами ностальгии и побега от мира в противовес вовлеченности и приверженности, фильм в итоге оказался неожиданно глубоким исследованием кризиса среднего возраста.

Проект задумывался как веселая история о приключениях бывшего итальянского летчика-свиньи, который работает охотником за головами, летает на своем деревянном гидросамолете по Адриатике и спасает людей, попавших в беду. Сюжет позволил Миядзаки воплотить одну свою большую любовь – любовь к рисованию самолетов. Он рисовал восхитительные воображаемые летательные аппараты и в предыдущих фильмах, например, в «Навсикае» и «Лапуте», но в «Порко», с его сценами полетов над океаном, перед нами предстали и винтажные самолеты времен Первой мировой, и маленькие яркие гидропланы, которые, по мнению режиссера, представляли золотой век в истории авиации.

Эти самолеты кажутся совершенно непрактичными, зато выражают безграничную радость полета ради самого полета, а благодаря своим плоским крыльям и выдвигающимся шасси очень напоминают стрекоз – любимый символ эфемерности в японской культуре.

Миядзаки настоял на том, что сам выполнит все сцены полета, и ему удалось передать красоту и гибкость как самих самолетов, так и многочисленных сцен в воздухе.

Подобно главному герою, отчасти человеку и отчасти свинье, сам фильм тоже представляет собой гибрид: это увлекательная приключенческая история, в которой содержатся уникальные комментарии политической и моральной приверженности, среднего возраста, мужественности и страсти. Во многих отношениях это самое откровенное выражение тоски самого Миядзаки по другой жизни, наполненной действием, свободой, имеющей сильную моральную значимость, – словом, очень далекой от постоянной работы под давлением, обычной для режиссера. Великолепную анимацию и фантастический сюжет можно рассматривать как своеобразную терапевтическую проработку травм среднего возраста.

Травмы здесь есть и личные, и политические. В 1992 году режиссер столкнулся с ситуацией, нанесшей ему, как он говорил по-английски, «body blow» («сокрушительный удар». – Прим. пер.), когда Югославия, бывшая страна восточноевропейского блока, начала разваливаться[199]. Югославия была своего рода живым олицетворением просвещенного и независимого социализма во время Холодной войны, и ее распад вызвал волну насилия, от массовых убийств и изнасилований до этнических чисток.

Почему японский режиссер, живущий на другом краю света, так остро реагировал на конфликты в Восточной Европе? Почему это вообще так заботило японцев? В первую очередь нужно сказать, что многие японские граждане гораздо больше погружены в мировые события, чем американцы. Не менее важно и то, что Миядзаки – художник, влюбленный в Европу, хорошо понимающий ее современную историю и глубоко восхищенный некоторыми чертами европейского образа жизни. Такое восхищение европейским идеалом заставило его еще больше огорчиться распаду Югославии. Режиссер полагал, что подобная кровавая бойня уже невозможна в современной просвещенной Европе. Этот конфликт отдавался в душе Миядзаки эхом кровопролития Первой мировой войны и предшествовавших ей событий.

Кано предполагает, что песня «Les Temps des Cerise», литания скорби о павшей Парижской коммуне 1871 года, стала музыкальным выражением чувства утраты и предательства, которое испытывал сам Миядзаки[200]. Падение Югославии стало сокрушительным ударом по еще теплящемуся оптимизму художника в отношении мира в целом и надежд на лучшее будущее. Миядзаки кратко пояснил свои чувства вскоре после выхода «Порко» в обезоруживающе откровенной дискуссии с певицей Токико Като, которая озвучивает в фильме Джину. Он подчеркнул, что его поколение выросло в то время, когда все верили в возможность создания лучшего мира. Наблюдая за тем, как их родина, разрушенная и покалеченная войной, превращается в страну новых возможностей, японцы, родившиеся в 1940-х, ощущали вдохновение и прилив сил. Многим из них мирная жизнь в содружестве с другими странами представлялась сильным и осуществимым идеалом.

Даже спустя двадцать пять лет после той беседы в словах Миядзаки ощущается недоумение и грусть: «Мы чувствовали, что мир постепенно становится лучше. Наша история показывала, что всё будет только лучше. Поэтому, когда начались югославские этнические войны, мы были ошарашены. Что происходит? Неужели мы снова вернулись к этому ужасу? Последние два года [с 1992 года] я словно брожу в тумане»[201].

Позднее в одном интервью Миядзаки кажется более непосредственным и откровенным, когда упоминает свою покойную мать. Всю жизнь он внутренне спорил с ней и наконец признает ее победу:

«Когда я был подростком, я постоянно спорил с матерью о том, глупы люди или нет. Мама всегда считала, что люди безнадежны. Я всегда не соглашался, но в последнее время я безоговорочно капитулирую!»

Миядзаки был потрясен и первой войной в Персидском заливе, когда Соединенные Штаты возглавили международную коалицию против Ирака, чтобы сохранить Кувейт (и защитить нефтяные интересы промышленных государств). Не случайно «злодеем» в «Порко Россо» стал Кертис, хвастливый молодой американец, в равной степени высокомерный и невежественный, хотя режиссер, вероятно, попытался уравновесить его персонаж Фиолиной, очаровательной юной девушкой, недавно вернувшейся из Америки.

Участие Японии в войне в Персидском заливе – хотя оно и было нерешительным и неполным – Миядзаки и многие другие сторонники левых взглядов сочли предательством пацифистской конституции страны. Высокотехнологичный характер войны и тот факт, что военные действия редко показывали в СМИ, также сильно беспокоили режиссера. Он даже заявил, что после «Ведьминой службы доставки» планирует снять фильм о молодых влюбленных в современном Токио, но потом отказался от этой идеи. Как выразился критик Кодзи Окуда, «в мире крови Миядзаки не мог снимать фильм о молодости»[202].

Но здесь ощущается нечто большее, чем политическое разочарование. «Порко Россо» – радикальное отступление от предыдущих работ режиссера, которые кормили студию «Гибли»: «Ведьмина служба доставки», «Тоторо» и «Лапута» повествуют о юных героях и заканчиваются в основном на оптимистичной ноте. А «Порко» переносит нас в сложный мир, где на горизонте маячит фашизм, а будущее туманно.

Но зачем делать главным героем свинью среднего возраста? Японские критики оказались сбиты с толку. Рекламная кампания показывала Марко во всей свиной красе со слоганом «Вот что такое «круто», а другие каналы продвижения мутили воду, прямо обещая женщинам «приятную грустную романтику». Может ли свинья быть романтичной?

Очевидно, да, и даже больше. У свиней сложная и не всегда хорошая репутация. Это относится не только к Западу, но и к самой Японии. В провокационной дискуссии, отчасти напоминающей интервью, а отчасти допрос, которая состоялась между режиссером и его самым вдумчивым собеседником Ёйти Сибуей, режиссер то уклонялся от ответа, то вдруг откровенно признавался в подробностях.

Когда Сибуя провоцирует Миядзаки предположениями о том, почему тот выбрал главным героем свинью, вначале режиссер отвечает немного раздраженно и настаивает: «Мы просто хотели сделать смешно». Он упоминает, что студия «в шутку» предложила эту идею компании «Японские авиалинии». «Мы были уверены, что они нам откажут»[203]. Конечно, свиньи в оригинальной манге Миядзаки довольно забавные (и очень милые), а когда свинью помещают в кабину самолета, получается незабываемая анимация.

Однако Сибуя напирает, и режиссер начинает говорить о политике и замечает, что имя Порко Россо (дословно: «красная свинья») может означать «коммунист». Затем Миядзаки настойчиво говорит о Югославии: «Я уже давно утратил веру в социализм», – но потом опровергает и это утверждение: «При создании фильма всё это [разочарование и сожаление] накапливалось, и у меня было чувство, что «я буду последним красным». И [я представил] свинью, летающую в одиночестве»[204].

Сибуя бесцеремонно связывает очевидно политическое заявление Миядзаки с его личной жизнью. Он задает вопрос: «Разве идея о том, что последний оставшийся в живых превращается в свинью, когда все остальные погибли, не является своего рода выражением самонаказания?»

На это Миядзаки отвечает: «Пожалуй. Но это произошло не совсем потому, что он остался один, – проблема в том, что он летает»[205].

Кажется весьма вероятным, что эта дискуссия, по крайней мере частично, касается того, что мы сейчас называем синдромом выжившего[206]. Воспоминание о том, как родители отказались помочь соседке с ребенком спастись от пламени токийских авианалетов, по-прежнему жгло Миядзаки. В конце концов, свинья часто рассматривается как воплощение жадности и эгоизма, как мы видим в более позднем фильме Миядзаки «Унесенные призраками».

Возможно также, что этот «синдром» связан с более широким чувством вины, которое Миядзаки испытывал за относительное благополучие своей семьи во время войны, а может, и за действия японцев в целом. Это подтверждается в беседе режиссера с Токико Като. Певица разделяет левые политические взгляды Миядзаки и замужем за бывшим главой радикальной студенческой организации, процветавшей в 1960-х гг.

Несмотря на то что дискуссия была открытой, она оказалась довольно интимной, и не только в отношении тем фильма, но и личных и политических убеждений Миядзаки. Режиссер несколько раз упоминает чувство вины, а потом вдруг заявляет: «Если говорить о чувстве вины, оно последовательно развивается во мне – за мою семью в Японии, за мой дом, а затем за Японию в мире, Японию в Азии»[207].

Для Японии, у которой по-прежнему проблемы с военным прошлым, это очень примечательное заявление. Но потом Миядзаки говорит нечто еще более поразительное и откровенное: «В этом возрасте я всё больше вспоминаю свое детство и свое прошлое. А потом, когда я расставляю эти воспоминания по местам, то понимаю: «А, так вот что сформировало меня». И в то же время воспоминания пронизаны чувством вины, и если я потеряю это чувство, то, как мне кажется, я потеряю самое важное в себе. Я даже ощущаю, что именно чувство вины меня по-настоящему поддерживает».

В ответ на это Като восклицает: «Так вот в чем источник вашей энергии!» – а Миядзаки говорит: «Я должен принять все части своего Я»[208].

Когда я прочла эти слова, то почувствовала, что наконец поняла одну из самых важных, мрачных и прекрасных воздушных сцен в «Порко Россо», где Марко объясняет (в той или иной степени), из-за чего превратился в свинью. Эту сцену стоит описать подробнее.

Ночь. Марко вернулся в свое убежище на острове, еле удрав от фашистской полиции в Милане, куда он ездил чинить самолет на небольшом семейном заводе. Он привез с собой Фиолину, молодую племянницу владельца завода, которая стала отличным механиком. Однако, к их взаимному огорчению, Фиолину оценили не за ее инженерные способности. Вместо этого она стала потенциальным призом в воздушном соревновании между Марко и надоедливым американским пилотом Кертисом, который влюбился в нее (ранее его отвергла Джина). Марко утверждает, что у него нет романтических планов в отношении Фиолины, но он не сможет себе простить, если она станет невестой этого «американского осла», как он любезно называет Кертиса.

Далеко за полночь Марко сидит и перебирает боеприпасы для предстоящего воздушного боя, который станет кульминацией фильма. Волны ласкают берег, Фиолина дремлет в спальном мешке. Взглянув на Порко спросонья, она вдруг видит его человеческое лицо – это красивый молодой человек с римским профилем и шелковистыми усами, – но, когда она окликает его и он поворачивается, мы снова видим лицо свиньи. Собравшись с духом, Фиолина спрашивает Марко: «Почему вы превратились в свинью?» – этот вопрос хотели задать ему все окружающие с тех пор, как он вернулся с Первой мировой.

Сначала он отвечает уклончиво: «Не знаю…»

Потом они еще разговаривают, и Фиолина даже предлагает поцеловать его, потому что волшебный поцелуй может превратить его обратно в человека (на что Марко реагирует с ужасом), и он соглашается рассказать ей эту историю. Эта история, волшебная и загадочная, – самое подробное из объяснений, услышанных Фиолиной и зрителями фильма.

В классическом стиле кадров воспоминаний в кино экран темнеет, музыка становится всё громче, а Марко неспешно затягивается сигаретой и начинает рассказ. Мы видим группу самолетов, разбросанных по пронзительно-синему небу. «Дело было в последнее лето войны…» – произносит Марко.

Он рассказывает, что его друг Беллини тогда только что сыграл свадьбу, где он был свидетелем, и не успели они погулять, как отпуск кончился и пришлось вернуться в небо (томбогаэри – буквально «поворот стрекозы»), и тут они сразу попали под обстрел. Марко описывает суровый бой («трое висели у меня на хвосте, как бульдоги»), но по сути сцена лирическая. Под медленную музыку мы видим кружащие в бою самолеты, как в воздушном балете, а звук моторов соответствует описанию Марко, который говорит, что они жужжат «словно мухи».

«Под конец из наших остался только я один… – он вздыхает, – подумал, вот мне и конец», – и вспоминает, как вдруг очнулся в самолете в облаках, пронизанных белым светом, и увидел «странное облако», протянувшееся через всё небо. Мы видим это облако, напоминающее длинный след от самолета, высоко над головой Марко, который дрейфует в самолете на «поле из облаков». Марко не может сдвинуться с места, а вокруг него другие самолеты начинают подниматься в небо. В одном из самолетов он замечает Беллини, который неуклонно поднимается ввысь, и кричит: «Беллини! Так ты жив?» Но Беллини не отвечает, его самолет всё поднимается, а Марко кричит: «Как же ты бросишь Джину, что с ней будет?»

Мы видим, что то «странное облако» высоко вверху на самом деле представляет собой огромный серебристый рой самолетов, спокойно и тихо пролетающий в небе под звонкие ноты воздушного хора. «Когда я очнулся, оказалось, что я лечу над самой водой», – продолжает Марко. Фиолина предполагает: «Бог сказал, что еще не ваше время». Марко усмехается: «Мне скорее показалось, что он оставил меня так летать в одиночку до конца жизни». Очевидно, почувствовав в ухмылке Марко отчаяние, Фиолина восклицает:

«Неправда! Вы самый лучший!» – а Марко отвечает одной мрачной фразой: «Все лучшие люди погибли». Фиолина дерзко целует его в щеку. Марко так и остается свиньей, а девушка быстро залезает обратно в спальный мешок. Визуальные эффекты в истории Марко поразительны, особенно огромное серебристое облако самолетов, по сравнению с которым Марко кажется крошечным, но которое в то же время поднимает его дух, служит видением возвышенного и, что необычно для Миядзаки, имеет явно человеческий компонент. Погибшие летчики из разных стран поднимаются на небеса – в своего рода Вальгаллу, как предполагает исследователь аниме Патрик Дрейзен, – видение на грани грезы и кошмара[209]. В сцене затрагиваются серьезные элементы: смерть, вина, даже надежда.

Ничего из этого обычно не ожидаешь увидеть в анимационном фильме. Такой сюжет больше подошел бы для книги. На самом деле вдохновением для этого эпизода послужил рассказ английского писателя Роальда Даля. Во всем мире дети обожают Даля за его роскошные детские фэнтезийные истории вроде повести «Чарли и шоколадная фабрика», а взрослые читатели ценят его многочисленные рассказы, часто циничные и жесткие, зато с неожиданным концом. Последнее верно и в отношении данного рассказа – «Они никогда не станут взрослыми», написанного от лица летчика Второй мировой войны, чей товарищ Фин пережил трансцендентный опыт встречи со смертью во время патрулирования на Ближнем Востоке. Оказавшись в воздушном бою, Фин вдруг почувствовал, как его окутывает белый свет, и увидел над собой огромное облако самолетов, в которое вошел и его собственный самолет, став частью безмолвной воздушной процессии. Самолет пилота, летящего перед ним, которого он называет «везучим ублюдком», приземляется на прекрасный зеленый луг, а его собственный самолет не слушается и не может опуститься. Фин возвращается на базу и пытается объяснить свое приключение товарищам, которые, что удивительно, верят его рассказу. После нескольких просмотров фильма я наконец прочла это произведение, и меня глубоко впечатлило то, как Миядзаки реализовал рассказ Фина в анимации. Насыщенная синева неба и моря, мерцающая белизна облаков, серебристые самолеты, которые поднимаются к небесам, словно стая безмолвных металлических птиц, и хоровая музыка создают картину возвышенного, выходящую далеко за рамки прозаического рассказа летчика. В рассказе «Они никогда не станут взрослыми» есть еще одно описание, которое привлекло мое внимание. Выслушав историю товарища, рассказчик говорит:

«В комнате ощущалось напряжение, словно тонкая натянутая струна, потому что впервые мы говорили не о пулях, огне, кашле двигателя, лопнувших покрышках и крови в кабине»[210].

Рассказчик описывает «нечто», нечто потустороннее на грани сна и реальности и ощущение его присутствия на аэродроме. Похожее ощущение пронизывает сюрреалистические воспоминания Марко. Но Миядзаки добавляет еще один нереальный элемент к рассказу Даля: превращение героя в свинью. Как пишет Токико Като в послесловии к своей беседе с Миядзаки: «Меня не оставляет мысль, что Миядзаки и есть Порко»[211]. Своеобразная версия рассказа Даля в «Порко Россо», где мы видим то молодого и красивого парня Марко, то зрелого мужчину с лицом свиньи, в которого он превратился, передает ощущение «двойственности» самого режиссера.

Трудно не представлять себе, как эта сцена и весь фильм отражают внутреннее смятение Миядзаки, пятидесятиоднолетнего мужчины, который оглядывается на свое прошлое и размышляет о том, что ждет его в будущем.

Используя магию анимации, чтобы превратить вторую сторону своей личности в свинью, Миядзаки не без цинизма исследует такие темы, как синдром выжившего, свое разочарование в идеологии, сложность в выражении желаний (в сцене, где Марко реагирует на поцелуй Фиолины) и то, с чем все мы, в отличие от летчиков из рассказа Даля, сталкиваемся, когда по-настоящему взрослеем.

Миядзаки на момент создания фильма был чуть старше Марко, героя с изъяном, пытающегося примириться с утратой молодости, идеалистических мечтаний, грузом и разочарованием среднего возраста.

Мы так и не узнаем, как «Марко» превратился в «Порко». Можем только предполагать, что это некое магическое проявление синдрома выжившего в сочетании с презрением к человечеству, способному породить фашистскую идеологию и войну, где тысячи молодых людей умирают ни за что. Но прямо об этом не говорится. В рассказе Даля Фин в конце концов осуществляет свое желание. Через пару недель, когда у него загорается двигатель, он ликует: «Я везучий ублюдок. Везучий, везучий ублюдок».

Миядзаки такого легкого разрешения нам не предлагает, хотя оно могло бы устроить японца, выросшего на рассказах о молодых летчиках-камикадзе, которые жертвовали собой в последние дни Второй мировой войны. Наш герой, как и многие персонажи мастера, должен жить. Как говорит Навсикая в заключительной строчке манги: «Мы должны жить». Но остается вопрос: зачем жить, как свинья?

Сибуя исследует возможную связь между свиньей и сексуальностью. В интервью он неоднократно возвращается к выбору именно этого животного и в какой-то момент предполагает: «Выбор свиньи средних лет в качестве главного героя определенно включает очень личные мотивы». Когда Миядзаки отрицает это предположение, утверждая, что это была просто шутка, Сибуя настаивает: «Ну, даже если и шутка, то, принимая во внимание, что главный герой – зрелый мужчина, очевидно, что речь идет о табу»[212].

Под табу Сибуя, вероятно, подразумевает выбор в качестве главного героя анимационного фильма мужчины средних лет, но также возможно, что это носит сексуальный подтекст. В Восточной Азии ассоциация развратного образа жизни со свиньями уходит корнями глубоко в историю, по крайней мере начиная со средневекового китайского приключенческого романа «Путешествие на Запад» – классического произведения, переосмысленного в аниме «Жемчуг дракона Z». Из четырех различных главных героев наименее привлекательным кажется Пиггси, прожорливый, развратный мужчина, который нужен в основном для комического эффекта. Миядзаки признает, что Пиггси повлиял на создание «Порко», но в интервью с Сибуей продолжает настаивать, что сделал главного героя свиньей исключительно ради шутки.

Конечно, некоторые образы «Порко» наводят на размышления[213]. В первый год, когда я вела семинары по творчеству Миядзаки, у меня был студент, который любил находить в его фильмах фаллические образы, начиная от часовых башен в фильмах «Ведьмина служба доставки» и «Калиостро» и заканчивая множеством остроносых самолетов в работах режиссера. Трудно отрицать идею, что гладкий блестящий красный самолет Марко является воплощением некоторых мощных мужских фантазий.

Убежище Марко на острове в Адриатике также наводит на размышления. Туда можно попасть только на гидроплане через расщелину в горах, и через узкий проход самолет проплывает в приятную бухту с мягким песком и тихой водой. Миядзаки долгое время был очарован образом «соломенной хижины» в горах неподалеку от столицы Киото, куда удалился средневековый писатель Камо-но Тёмэй, испытывая отвращение к хаосу мира. Идиллическое убежище Марко – очевидно, мечта Миядзаки о такой «соломенной хижине», которое он любовно представлял как место красоты и праздности, но с такими мирскими удовольствиями, как вино, сигареты и музыка. Вероятно, в фильме есть пространство и для других чувственных наслаждений, потому что в какой-то момент Марко, направляясь в Милан, мечтает о «белоснежных простынях» и «шикарных красотках». Все это подчеркивается в устройстве бухты, вызывающей ощущение возвращения в лоно.

В этом фильме много разных и по-своему привлекательных женских персонажей, хотя это проявляется не так явно, как в фильме «Ведьмина служба доставки», где в сюжете заняты почти одни женщины. Красавица Джина, о которой мечтают все окружающие мужчины, управляет великолепным отелем «Адриано» в стиле Прекрасной эпохи, гостеприимным домом как для грубых воздушных пиратов, так и для уставшего героя с лицом свиньи, который охотится за их головами. В оригинальной манге Джины не было, и с ее появлением повествование в фильме приобретаетболее взрослый и меланхоличный тон. Ее история соответствует романтическому поведению – она похоронила трех мужей-летчиков, погибших в боях. Марко и Джина знают друг друга почти с детства, и, как мы видим из эпизода с воспоминаниями, он был ближайшим другом ее третьего мужа. На протяжении всего фильма между ними явно прослеживается глубокая эмоциональная связь, и Джина мечтает, чтобы эта связь переросла в роман.

C персонажем Джины контрастирует Фиолина. В отличие от задумчивой и утонченной Джины, она полна энтузиазма, энергична и жестка. Именно она вступает в противостояние с воздушными пиратами, когда они вторгаются в убежище Марко, и на несколько мгновений берет на себя мужскую роль, хотя в кульминации фильма на какое-то время превращается в девицу в беде и позволяет Марко побороться за ее добродетель с агрессивно настроенным Кертисом.

В мужской фантазии «Порко Россо», где исполняются желания, Джина и Фиолина занимают противоположные грани мечты Миядзаки: сложная, находчивая и привлекательная взрослая женщина и симпатичная, энергичная и такая же находчивая юная девушка. Естественно, обе они влюблены в Марко, и он испытывает симпатию к ним обеим. Профессиональные достижения Джины и успехи Фиолины в механике придают им гораздо больший объем, чем был бы у обычных красавиц мечты. Один из самых очаровательных поворотов фильма заключается в том, что они становятся подругами на всю жизнь.

Миядзаки представляет мастерство Фиолины в механике немного дидактически, когда ей приходится страстно защищаться против утверждения Марко, что она не может починить его самолет, потому что «слишком молода» и к тому же «девушка». Однако эта сцена происходит не в вакууме. Режиссер изображает положительную связь между женщинами и технологиями в поразительном эпизоде, где Марко привозит свой самолет на ремонт на завод в Милане.

В этом эпизоде послевоенный Милан олицетворяет экономический спад, где мужчины вынуждены уезжать из дома на заработки. На их место, по крайней мере, в той компании, куда обращается Марко, встают родственницы семейства Пикколо, ворчливого владельца завода. Его внучка Фиолина – самый важный персонаж, но еще в фильме есть забавные и запоминающиеся сцены совместной работы женщин всех возрастов, которые трудятся над восстановлением блестящего гидроплана Марко. Эти сцены – одновременно дань уважения многочисленным сотрудницам студии «Гибли», а также утопическое видение промышленной коммуны, где женщины всех поколений трудятся вместе как единое целое.

Таким образом, «Порко Россо» освещает две формы утопического видения: коммунальный завод в Милане, где работают женщины, и личные радости убежища Марко в Адриатике. Кроме того, в картине содержится отсылка и к третьему утопическому идеалу, на этот раз из прошлого – Парижской коммуне.

Несмотря на то что коммуна действовала от силы пару месяцев, в ней воплотился зарождающийся левый активизм Европы 1970-х годов, а вместе с ним волнующие идеалы, связанные с правами рабочего класса, коллективной жизнью и феминистским движением. Французское правительство отреагировало на действия коммуны чередой жестоких кровавых нападений, убийством мужчин, женщин и детей и, в конце концов, массовыми казнями.

Япония 1960-х годов, на которые пришелся период перехода от юности к зрелости Миядзаки, не страдала от подобного насилия, зато предлагала идеи лучшего общества. Эти видения вдохновляли Миядзаки в течение многих лет. Теперь же, когда он смотрел на всё более угнетающий и идеологически обанкротившийся мир, неудивительно, что он стал грустить о «Времени вишен». В тексте песни сочетается тоска по утраченной любви и скорбь по идеалистической революции, которая потерпела поражение, даже не успев начаться.

В «Порко Россо» ностальгия и сожаление борются с еще теплющейся надеждой и верой в красоту и потенциал мира, что создает одновременно радостное и грустное ощущение тоски, свойственной среднему возрасту. То, что эта тоска так и не находит разрешения, подчеркивает эмоциональную сложность картины.

Во всяком случае, ее общее легкомыслие придает темным пассажам еще больше интриги и значимости. Миядзаки так больше и не создаст ничего похожего на «Порко Россо», зато этот фильм открыл десятилетнюю череду фильмов и манги с более жесткими взглядами на состояние человечества.


Волшебные миры Хаяо Миядзаки

10. От мессии до Шамана. Манга о Навсикае как поиск света во тьме

Я по правде хотел наказать человечество, но понял, что пытаюсь играть в бога, и у меня ничего не получилось.

– Миядзаки

Фильм «Порко Россо» открыл более взрослую и темную сторону мира Миядзаки. Но самое мрачное и откровенное видение режиссера в этот период воплощалось в манге, особенно в эпической «Навсикае из Долины ветров», которую он закончил в 1994 г. Благодаря экранизации «Навсикаи» к 1984 году имя Миядзаки и название студии «Гибли» стали в Японии нарицательными. Фильм затронул два аспекта: расширение прав и возможностей женщин и экологическая катастрофа. Оба раскрываются через образ умной и активной героини, чье сострадание распространяется на насекомых, растения и саму землю. В этом фильме, пожалуй, самая возвышенная кульминация среди всех работ Миядзаки с темами из иудео-христианской мифологии. Навсикаю, пожертвовавшую своей жизнью, чудесным образом воскрешают омы, гигантские насекомые, населяющие постапокалиптический мир тридцатого века. Ступая по кончикам гигантских золотистых усиков омов, она словно шагает по золотому полю в небе под аккомпанемент усиливающейся симфонической музыки, напоминающей окончание хора «Аллилуйя».

Эту сцену очищения и искупления едва ли можно сравнить с финальными сценами графического романа Миядзаки, манге о Навсикае из семи томов. Миядзаки начал работу над мангой в 1982 году, за два года до выхода фильма, а заканчивается она не на буквальной вершине, как в кульминации фильма, а, наоборот, в бездне, в крипте Шувы, куда Навсикая отправляется в поисках просветления. Однако крипта становится братской могилой всему человечеству, где умершие прошлого возвращаются к жизни, чтобы снова умереть.

И кто приводит их к геноциду? Сама Навсикая. За двенадцать лет и тысячу страниц манги она прошла путь от сияющей фигуры мессии до героини, которую один персонаж называет «хаосом разрушения и милосердия»[214]. Фильм заканчивается неестественным искуплением, как утверждают некоторые зрители, символом которого служит чересчур совершенная героиня. В отличие от фильма, у манги концовка темная и двусмысленная: в ней есть и надежда на выживание, и нелегкое решение страдающей героини уничтожить большую часть человечества.

Агония Навсикаи иллюстрирует всё более мрачное мировоззрение ее создателя в бурные годы с 1982 по 1994 год. Мы уже видели намеки на это в фильме «Порко Россо», вышедшем в 1992 году, но манга о Навсикае глубже погружается в эти проблемы и представляет собой эпическое путешествие отчаяния, разбавленное краткими светлыми моментами. Миядзаки работал над мангой в одиночестве, по ночам, дома, когда ему удавалось ненадолго сбрасывать с себя груз студийных обязанностей, которые только умножились после выпуска ряда успешных фильмов. Ранее режиссер заявлял, что оптимистичный тон первых фильмов того периода («Ведьминой службы доставки», «Лапуты») давал ему психологическую поддержку при освещении темных тем манги, но в то же время очевидно, что за эти двенадцать лет у него постепенно усиливалось пессимистичное отношение к будущему человечества. Он по-прежнему оставался глубоко увлеченным человеком, но тот, кто закончил мангу печальной фразой «мы должны жить», уже был значительно старше и мрачнее того молодого художника, каким он был двенадцать лет назад.

То же можно и сказать и о его альтер эго из манги – Навсикае. Если в фильме фигура мессии обещала искупление, то героиня манги скорее напоминает шамана, необыкновенно одаренного посредника между природой, сверхъестественным и человеком. Шаман, как объясняет Джоан Галифакс, – это тот, кто имеет дело и с «ужасом», и со «светом дня», и такое определение предполагает, что шаману приходится совершать путешествия во тьму, твердо веря в то, что за пределами тьмы есть свет[215].

Не случайно самая красивая строчка из всего творчества Миядзаки оказалась словами Навсикаи в самом конце манги: «Жизнь – это свет, который сияет во тьме».

Свет и тьма играют в манге таким образом, что выходят за рамки иудео-христианской структуры фильма и охватывают восточноазиатское и анимистическое мировоззрение. Эволюция Навсикаи в сторону шаманизма отражает растущий интерес Миядзаки к традициям и культуре Восточной Азии.

Такие изменения в персонаже отражают и более личные аспекты психологии режиссера, его стремление бороться с внутренними перипетиями старения и болезненным осознанием сложности окружающего мира. Страсть и ярость, которыми горит Навсикая, вторят гневному разочарованию ее создателя обществом, которое само движется к катастрофе.

В предыдущей главе мы увидели, что события, произошедшие за период создания этой манги, словно специально сговорились и решили расстроить режиссера. Особо сильное давление на Миядзаки оказала мировая политика, она же привела к идеологической трансформации его мышления. Будучи убежденным марксистом большую часть своей взрослой жизни, он оказался потрясен и разочарован крушением Советского Союза в 1991 году. Зверства последовавшей за этим войны в Югославии также вызвали у него глубокую тревогу. Он выражал сожаление об отсутствии согласованных усилий по решению глобальных экологических проблем и опасности ядерной радиации. И, конечно, был бессилен, наблюдая за болезненным спадом японской экономики после опьяняющих высокомерных 1980-х годов. Отголоски этого бесконечного спада и сопутствующее ему эмоциональное недомогание преследуют Японию и сегодня.

За двенадцать лет создания манги о Навсикае, которую Миядзаки начал в сорок один год, а закончил в пятьдесят три, режиссер достиг среднего возраста. «Я обнаружил, что понимаю себя, – признался он, – и это был совсем не тот я, который начинал [работать над мангой»][216].

Наверное, мы так и не узнаем, что именно Миядзаки начал «понимать» о себе к концу этого периода, зато можем догадываться, что часть этих лет он потратил на борьбу с темными сторонами своей души. В манге выделяются порой проблематичные материнские фигуры, и, возможно, это говорит о том, что мастер по-прежнему болезненно переживал детские воспоминания о болезни матери и ее недавнюю смерть. В утомленном главном герое фильма «Порко Россо» прослеживаются намеки на кризис среднего возраста и эскапизм, а Навсикая, альтер эго режиссера того периода, в отличие от Марко, хоть и пытается временами сбежать от мира, испытывает скорее метафизическую, внутреннюю тоску. Как и ее создатель, Навсикая испытывает давление со всех сторон, от нее постоянно чего-то требуют, от нее зависят, но живет она в мире гораздо более экстремальном, нежели анимационная студия на окраине Токио. На протяжении тысячи страниц манги она вынуждена противостоять апокалиптическому насилию, которое происходит как у нее в душе, так и в диком окружающем мире.

Именно глазами Навсикаи мы рассматриваем основные проблемы манги, и именно ее моральный эмоциональный рост придает повествованию силу, благодаря этой силе в нем раскрываются самые сложные проблемы, с которыми, по мнению Миядзаки, предстоит разобраться миру. Манга, безусловно, эпическая, и в то же время ее можно назвать романом о взрослении, путешествием в зрелость, характеризующем не только главную героиню, но и самого Миядзаки.

Решения, которые предлагает художник, достаточно революционные и экстремальные, даже пугающие с точки зрения западного антропоцентрического мировоззрения, и говорят о переходе самого мастера к незападному мировоззрению. Во время своего путешествия Навсикая несколько раз оказывается на пороге смерти и делает открытия, говорящие о мучительной неуверенности в себе и внутренних переменах, которые переживал Миядзаки.

Чтобы понять путешествие Навсикаи и самого Миядзаки, нам нужно погрузиться в яркий мир манги. Несмотря на то что манга о Навсикае чрезвычайно популярна, она остается, пожалуй, самой малоизученной из его работ. У такого недостатка внимания критиков много причин. Наиболее очевидная из них – эпическая структура манги: сложный сюжет, постоянная смена сцен и мириада персонажей. Меняющийся эмоциональный и моральный фон также отпугивает критиков, предпочитающих рассматривать Миядзаки как позитивного и оптимистичного режиссера. Зрителям, которым полюбилась вдохновляющая героиня фильма, более темная и по-настоящему тревожная Навсикая, возможно, показалась слишком сложной фигурой.

Тем не менее эту работу в основном оценивают, как шедевр с сильным взглядом на постапокалиптическое будущее и радикальным видением места человечества во Вселенной. Некоторые из этих качеств можно найти и в фильме, особенно когда слепая провидица, присутствующая при чудесном воскрешении Навсикаи, восхваляет силы «сострадания и милосердия». Однако она восхищается не силами человечества, а скорее силами насекомых – омов, что намекает на фундаментальный сдвиг в сторону от антропоцентризма. Тем не менее общая идеологическая структура фильма по-прежнему ориентирована на человека, и основная борьба происходит между империалистической Тольмекией и промышленным Физитом. Кроме того, заключительные катарсические сцены фильма предполагают воцарение на земле пасторальной человеческой цивилизации.

В манге эти империи людей сохранены и фактически расширены, и в них входит нация жрецов-дороков, а также другие противоборствующие силы, в том числе более таинственные человеческие сообщества. Они разнятся от духовных «лесных людей» и деградировавших «укротителей червей» до монахов и жрецов, и, в самом конце, голосов людей, умерших тысячу лет назад, которые вовлекают Навсикаю в заключительный спор. Кроме того, манга усиливает роль нечеловеческих видов. В их числе особенно опасная форма жизни – «миазмы», чувствительные ядовитые споры, которые становятся биологическим оружием в руках враждующих людей и мутируют в жизненную форму невероятной силы, которая угрожает существованию человечества.

Из человеческих фигур наиболее выделяется крипта Шувы – органическое существо с человеческой плотью. Но, пожалуй, наибольший эмоциональный отклик вызывает Титан – гигантское искусственное создание, которое разбудили дороки и которое более тысячи лет назад создавалось как оружие. В фильме титаны служат лишь человекоподобным оружием, а в манге они превращаются в существо разумное и трагическое, которому Навсикая становится своего рода «матерью», создавая вместе с ним форму абсолютной власти в конце истории. В этой эволюции мира Миядзаки технологии наделены не только силой, но и чувствительностью.

Самые значительные нечеловеческие существа – гигантские омы – играют более важную и ответственную роль в манге, нежели в фильме. Своими огромными размерами, непроницаемыми панцирями и мириадами щупалец они пугают большинство людей, которые уничтожили бы их, если бы могли. В манге Миядзаки развивает образ омов, которые обладают коллективным разумом и представляют четкую альтернативу человечеству и жизненную силу – эта сила созидает и исцеляет, а не сеет хаос. В заключительной, кульминационной сцене манги Навсикая называет омов представителями морали в мире.

Таким образом, действие манги протекает в двух разных, но часто взаимосвязанных течениях: Тольмекийской и Дорокской империях, борющихся за скудные ресурсы и землю, оставшиеся им после разрушительных войн, и мире нечеловеческих разумных организмов. Именно по такому миру с мириадами противостоящих сил путешествует Навсикая. Мнение Филиппа Брофи о фильме, который называет «Навсикаю» «военной эпопеей, подрывающей повествовательную бинарность противоборствующих сторон и их принципов и предлагающей вместо нее гораздо большую силу, с которой им предстоит сражаться – саму землю, которую они пытаются завоевать», – еще более точно в отношении манги[217].

В конечном счете манга задает двойной вопрос, который неоднократно прозвучит и в более поздних версиях миров Миядзаки: что значит быть человеком и какую роль должно играть человечество в мире, где есть и другие виды? «Навсикая» радикально деконструирует представление о том, что значит быть человеком, отказываясь признать иудео-христианское видение человечества как единственного источника морального и экологического руководства миром. В произведении содержится множество отсылок к христианству, а также буддизму и даосизму, и точек соприкосновения с анимистическим мировоззрением, которое интересными и увлекательными способами подрывает традиционный взгляд на отношения человека с природой.

«Навсикая» наполнена отчетливыми и запоминающимися персонажами: это и задумчивая княжна Ксяна, командующая тольмекийцами, которая явно контрастирует с Навсикаей свой жесткостью и железными амбициями; и Тет, дикая белка-лисенок, которого приручает Навсикая и чья любовь и преданность в какой-то момент спасают ее от смерти; и загадочный дорокский царь-жрец Миралупа, который совершал злые поступки из добрых намерений, что удивительно напоминает саму Навсикаю.

Но именно Навсикая сплетает нити повествования воедино и создает провокационный нравственный центр. Героиня манги далека от оптимистичной юной девушки из фильма, по мере развития сюжета она все более пессимистична, а затем и вовсе обретает апокалиптическое мировоззрение. Делая Навсикаю шаманской фигурой, Миядзаки изменяет динамику взаимодействия человека и природы, и природа становится не только сильнее, но и многомернее. В отличие от мессии, шаман принадлежит миру и создан им, он так же относится к ветру и воде, как к человечеству.

Как пишет Галифакс, «во многих обществах шаман служит средоточием основных человеческих ценностей, которые определяют отношения между людьми, связью культуры с космосом и отношением человечества к окружающей среде»[218]. Фигура Навсикаи, безусловно, включает все эти аспекты, хотя временами она, кажется, находится в опасной близости от отказа от «человеческих ценностей» и вступления в индивидуальную связь с космосом. В других ситуациях она по-прежнему играет роль мессии, как в фильме, вдохновляет других как моральный лидер и спасает их от физической опасности и страданий.

Она посредник, который связывает воедино всех героев повествования благодаря своему грозному арсеналу навыков. Это и практические навыки – умение летать и вести войну, и духовные – способность общаться с нечеловеческими существами, а также сочувствие и сострадание, которые вызывают у людей любовь и желание следовать за ней. Как мессия, Навсикая в манге по-прежнему несет на своих плечах все тяготы мира. Но, в отличие от мессии, она не может повести свой народ из изгнания в землю обетованную или в райское место. Шаман знает, что не может быть другого дома, кроме того, что нас окружает, и мы должны бороться с миром природы за обретение своего места в нем.

В Навсикае мы видим эту борьбу за самоопределение, а разочарование в человечестве зреет в ней не случайно. В воспоминании (которое было и в фильме) маленькая Навсикая пытается защитить личинку ома. В этом эпизоде она маленькая уязвимая девочка, которая пытается спрятать насекомое под подолом. Маленький ом не понимает, что происходит, вылезает наружу, и его забирают взрослые, в числе которых мать и отец Навсикаи.

Их краткий разговор одновременно душераздирающий и разоблачающий:

Отец Навсикаи: Так она правда возится с жуками. Дай сюда, Навсикая.

Навсикая: Нет! Он хороший!

Отец: Жуки и люди не могут жить в одном мире.

(Взрослые протягивают руки и забирают маленького ома.)

Навсикая: Не убивайте его! Пожалуйста, не надо![219]

Но, конечно, именно это взрослые и собираются сделать. Эта короткая интерлюдия содержит много важных ключей к шаманской судьбе Навсикаи. Отец героини уверен, что она «одержима» насекомыми и считает это худшей возможной судьбой, потому что не видит связи между миром насекомых и миром людей. Но Навсикая думает иначе. Она хочет общаться с омами, потому что с самого детства чувствует, что у них есть силы и качества, которые делают их как минимум равными человеку. У сцены с маленьким омом есть и другое значение. Масахиро Кояма отмечает, что, проползая между ног Навсикаи, ом как бы разыгрывает своеобразную сцену собственного рождения[220]. Кстати, это единственное существо, которое «родит» Навсикая за весь сюжет. Она так и не выйдет замуж, и у нее не будет детей. Но это не означает, что она не является материнской фигурой. На самом деле это самая могущественная из множества материнских фигур в творчестве Миядзаки. За время своего путешествия она становится «матерью» многим нечеловеческим существам, от маленького ома до огромного Титана, которого она назовет «ребенком».

Навсикая начинает свой путь открытий в лаборатории, которую устроила в подвале замка своего отца. Принимая во внимание ее любовь к природе, неудивительно, что лаборатория наполнена растениями, а не стальными технологическими инструментами. Навсикая проводит исследования не для того, чтобы подчинить себе мир природы, а затем, чтобы его понять. Именно путем разведения растений она, как ей кажется, открыла одну из тайн Леса, этого разрушительного «моря». Она поняла, что не растениявыделяют ядовитые споры, а сама земля отравлена из-за керамических войн тысячелетней давности и травит растения и их споры. В лаборатории Навсикая обеспечивает их чистой водой, и растения цветут и существуют гармонично и безопасно.

Гипотеза Навсикаи подтверждается, когда они с Асбером, князем и воином из Физита, терпят крушение в Лесу, где их спасают омы. Затем омы уходят, а Навсикая с Асбером погружаются еще глубже, на дно Леса, и обнаруживают там кристальный мир спокойствия и чистоты, где можно дышать незагрязненным воздухом и свободно гулять. Навсикая понимает, что Лес «вырос, чтобы очистить мир, который люди отравили. Деревья забирают яд из земли, умирают и вместе с ним превращаются в чистый песок». Героиня приходит и к более страшному осознанию, что «мы больше не нужны лесу» и что «это люди – отрава»[221]. Это откровение выведет ее от ее детского интуитивного знания о том, что омы равны людям, на более темный путь, где ей предстоит поломать голову над ролью человечества в межвидовом мире, в котором омы, похоже, превосходят людей.

Эпизод на дне Леса также можно рассматривать как первый из ряда эпизодов, где ей предстоит оказаться на волосок от смерти и каждый из которых приводит ее к новому откровению. В еще одном эпизоде она спасает маленького ома, которого захватили и мучили враги.

В фильме эти события приводят к явно мессианской сцене, где Навсикая жертвует своей жизнью ради маленького ома и воскресает благодаря коллективным усилиям его способных к состраданию сородичей, благодаря чему фильм заканчивается на оптимистичной ноте. Навсикая остается в любимой Долине ветров и ведет свой народ в многообещающее будущее.

В манге же в этом эпизоде Навсикая лишь тяжело ранена. Как и в фильме, омы исцеляют ее, она идет по полю золотых щупалец и отождествляется с пророческой фигурой с древнего гобелена. В манге нет и намека на Христову смерть и воскресение. Акцент здесь скорее на целительной силе омов. Навсикая ненадолго возвращается в Долину ветров, но это совсем не то утопическое возвращение домой, а скорее, лишь краткая передышка перед дорогой на войну. Покинув прекрасную долину, возможно, навсегда, Навсикая обращается, казалось бы, к бесконечному насилию и смерти.

Большая часть остальных семи томов манги посвящена сражениям, как воздушным, так и наземным, где Навсикая сталкивается с отвратительным хаосом и кровопролитием и видит целую деревню, погибшую от миазмов. «Смерть и ничего, кроме смерти, куда бы я ни отправилась», – размышляет она[222].

Несмотря на это, героиня продолжает свое путешествие и невольно участвует в кровавой и разрушительной битве с Дорокской империей, неохотно выполняя договоренность с тольмекийской княжной Ксяной. Эта битва – одна из самых захватывающих сцен манги, в которой раскрывается военное мастерство Навсикаи, в то время как остальная ее деятельность более спокойная и предполагает мессианскую и шаманскую грани. На какое-то время она находит странное убежище – храм, где жрецы ныне запрещенной религии древних дороков поддерживают жизнь почти в мумифицированном состоянии. Изображение крылатого существа в синем наводит жрецов на мысль, что Навсикая может быть крылатым посланником, знаменующим апокалипсис. Они говорят ей: «Разрушение неизбежно… Все страдания – лишь испытания перед перерождением мира»[223].

Пока Навсикая общается со жрецами, снаружи распространяются ужасные миазмы, уничтожающие самолеты, поля, города и армии и начинающие последнюю Дайкайсо – апокалиптическую волну нападений насекомых. Дорокские крестьяне верят, что Дайкайсо очистит мир, и, как и мумифицированные жрецы, принимают Навсикаю за небесного посланника. Героиня использует их веру и свои телепатические способности для спасения нескольких дороков, но вокруг них разражаются хаос и насилие. Детские тела оставляют в печах, а обочины дорог завалены трупами.

Однако даже в этих кровавых томах действие иногда замедляется, и Навсикая продолжает собирать детали экологической головоломки. Она понимает, что миазмы злятся на свою короткую жизнь, их переполняет ненависть, которую они ощущают вокруг себя, и они отчаянно нуждаются в пище и ищут друг друга. Именно в этом поиске споры превращаются в гигантскую смертельную волну. Навсикая говорит: «Я никогда не встречала такого несчастного существа. Любая форма жизни может ощущать радость и удовлетворение… но этим знакомы только ненависть и страх»[224]. Даже в момент катастрофы Навсикая рассматривает плесень как еще одну форму жизни, а не как враждебную силу.

Измученная героиня засыпает и встречается с гигантским скелетоподобным существом, которое она называет Ничто (къёму, что также значит «пустота»). Ничто возвращается снова и, кажется, олицетворяет внутреннюю темноту Навсикаи и искушения нигилизма. У сцен с Ничто скорее психоаналитический, чем мистический привкус, который отражает борьбу самого Миядзаки с отчаянием. Вернувшись в реальный мир, героиня понимает, что омы сознательно идут на смерть от миазмов. Они едят плесень, умирают, а из их тел вырастает новый лес, который в итоге очистит землю. Навсикая считает, что насекомые «пытались съесть страдания плесени»[225].

Последнее и самое значительное столкновение героини со смертью происходит, когда вокруг нее грохочет апокалипсис Дайкайсо. Ничто злорадно замечает, что она и сама убивала, и называет ее «кровавой женщиной проклятого народа», и Навсикая решает умереть вместе с омами. Решив стать «частью леса», она позволяет ому проглотить себя[226].

Это почти хрестоматийный пример того, как шаман «переходит черту». Навсикая не умирает, зато ее сознание меняется, и ее тело находят бывшие спутники. С ними группа чужаков, известных как лесной народ, которые живут глубоко в Лесу, в гармонии с ним, и питаются личинками насекомых. Навсикаю, которая по-прежнему находится без сознания, чествует Сельм, молодой человек, возглавляющий лесной народ, и объявляет: «Навсикая – сам Лес в человеческом обличье. Она находится между двух миров»[227].

Спутники заботятся о ней и надеются, что она проснется, а Навсикая попадает сначала в мир воспоминаний, а затем в другой мир. Она вспоминает свою неудачную попытку защитить маленького ома в детстве, а затем к ней является дух Миралупы, злого дорокского императора, который несмотря на то что мертв, остается в мире и ищет Навсикаю. В сновидении героиня осознает свою внутреннюю темноту, и вместе с Сельмом и императором они путешествуют через Лес. За Лесом перед ними открывается пасторальный пейзаж, который возник спустя тысячу лет очищения. Навсикая хочет остаться там, но не может, понимая, что люди «сожрут эту хрупкую новорожденную землю и снова сделают с ней то же самое». Покидая этот оазис, она говорит: «Вот бы мы выжили и стали чуточку умнее… тогда бы мы жили с вами»[228].

По мнению Эндрю Осмонда, этот эпизод стал бы очевидным и оптимистичным финалом классического научно-фантастического повествования[229]. Почти переступив порог смерти, Навсикая открыла «истину», что Лес, пусть и медленно, очищает мир от загрязнения, вызванного человеком, а люди, возможно, когда-нибудь снова будут жить на «чистой зеленой земле». Читателю оставалось бы лишь осторожно на это надеяться.

Но манга продолжается еще одним томом, и перед читателем предстает более тревожное видение судьбы человечества. Пробудившись, Навсикая отказывается от приглашения Сельма остаться с ним и лесным народом. Она признается ему, что «слишком сильно любит людей этого мира», и возвращается к финальной битве, разыгравшейся между выжившими тольмекийцами и дороками. Последний том манги посвящен не столько апокалиптическим битвам, сколько темам искушения и силы.

Последний путь Навсикаи лежит к крипте Шувы, где ее ждет откровение о роли человечества на земле. По пути она попадает в эдемский сад и видит грибные облака, а затем встречает две страшные разрушительные силы в гуманоидной форме. Первая из них – Титан, человекоподобное оружие, созданное в последние мгновения старой земли перед Семью днями огня. Дороки вернули его к жизни, и он следует за Навсикаей, называя ее мамой. Навсикая решает использовать гиганта, чтобы добраться на нем в Шуву, а по пути берет с собой двух тольмекийских князей, братьев бывшего товарища Навсикаи по оружию – княжны Ксяны. По пути они попадают в место, где им открывается одно из важнейших откровений манги. Они останавливаются, чтобы похоронить Тета, который погиб от радиации омов, и попадают в эдемское место исцеления, известное как Сад. Там героиню кормят, купают, одевают и оставляют в безмятежном состоянии радости. Сад напоминает Европу до начала индустриализации, в нем много фруктов, цветов, библиотек, и даже есть музыкальный зал, где хранятся все великие сокровища человечества. В поистине восхитительной сцене, дающей краткое облегчение после всех страданий манги, два пухлых принца играют фортепианные дуэты в большом залитом солнцем зале, полном книг и «всей музыки, которую произвело человечество»[230]. Навсикая, свежая, чистая и спокойная, забывает о своем прошлом и, кажется, готова согласиться на приглашение хозяина Сада остаться там навсегда. Мастер, прекрасное и бессмертное создание, временами напоминает Навсикае ее почившую мать.

Конечно, есть одна загвоздка. Навсикая начинает понимать, что предает свой долг. Но Мастер отказывается ее отпустить. Навсикая осознает, что на самом деле этот Сад охраняет крипту Шувы и что «образ ее матери был ловушкой, а [ее] собственные желания – приманкой», и в то же время понимает, что никогда не была уверена, любила ли ее мать на самом деле[231]. Мастер продолжает убеждать ее остаться, указывая на то, что и другие приходили в Сад и уходили, чтобы спасти мир, но закончили свою жизнь в разочаровании и отчаянии. Навсикая не перестает бороться и с помощью Сельма вырывается из ловушки этого псевдо-Эдема.

Однако настоящее откровение ждет ее не в Саду, а во внешнем мире. В беседе с Мастером и Сельмом Навсикая понимает, что ошиблась, полагая, что омы и Лес естественным образом очищают мир. К своему ужасу, она узнает, что всю экосистему мира спроектировали последние люди как раз перед апокалипсисом тысячу лет назад. Эти люди не только изменили экосистему, создав Лес, чтобы постепенно избавиться от загрязняющих веществ промышленной цивилизации, но и переделали самих людей, чтобы те могли жить в мире. Еще более тревожным является тот факт, что нынешние люди, жители мира Навсикаи, не смогут жить в новом, очищенном мире, который создает экосистема. Вооружившись этим откровением, Навсикая с Титаном отправляются в крипту Шувы, где героиня встречается с последней формой искаженной жизни, живыми стенами плоти, образующими крипту. На этих стенах, по одной строчке в каждый день летнего и зимнего солнцестояния, появляются технологические указания для ученых, которые охраняют, или, точнее, выращивают крипту. В повествовании, которое до сих пор развивалось через образы и разговоры, Навсикая вместе с читателями вдруг обнаруживает надписи на стене. Эти указания в конечном счете составят план создания новой человеческой расы, которая будет жить в очищенном мире. Чтобы убедить героиню содействовать в этом утопическом плане, хозяин крипты принимает человеческое обличье и вовлекает ее в последний спор.

Навсикая отвергает этого «бога из машины». В последнем противостоянии манги она спорит с хозяином крипты о будущем человеческой расы и с помощью образов чистоты и света, использованных самим хозяином, рисует мир, в котором должны быть также нечистоты и тьма. Хозяин утверждает, что «жизнь – это свет», а Навсикая возражает запоминающейся фразой: «Нет! Жизнь – это свет, сияющий во тьме», – и добавляет: «Всё рождается из тьмы и возвращается во тьму»[232].

Хозяин пытается ее убедить, что крипта защищает человечество и в ней хранятся репродуктивные клетки, которые люди поместили туда перед апокалипсисом, чтобы возродиться в очищенном мире. Если Навсикая разрушит крипту, то, по сути, уничтожит человечество, потому что ее народ не сможет жить в новом мире, начнет кашлять кровью и погибнет.

Словами, которые звучат сейчас еще более холодно и точно, чем в 1994 году, хозяин крипты описывает мир до создания Леса: «отравленный воздух, карающий солнечный свет, выжженная земля, новые болезни, возникающие каждый день. Смерть была повсюду». Он объясняет: «Мы решили доверить всё будущему»[233].

Навсикая соглашается с его аргументами, по крайней мере, отчасти, и отвечает: «Я не сомневаюсь, что вас создали из идеализма и чувства цели в эпоху отчаяния». Но она порицает неустанное стремление к чистоте и спрашивает: «Почему эти мужчины и женщины не понимали, что жизнь составляют чистота и разрушение вместе?» Когда хозяин напоминает ей, что и ее собственное тело не сможет пережить утро нового мира, она утверждает: «Это решать планете». Хозяин восклицает: «Это нигилизм! Ничто!» Но героиня приводит пример не из мира людей и возражает, что «сочувствие и любовь омов родились из глубины Ничто»[234]. Навсикая считает, что нравственный тон задает не человеческий мир, а настоящие нигилисты – это люди, построившие крипту, чтобы создать искусственную расу будущего, не имеющую подлинной связи с планетой.

Она говорит воскресшим мертвецам, что они всего лишь тени, которые поддерживают в живых своих собратьев только для того, чтобы они служили замыслу крипты. «Мы можем познать красоту и жестокость мира и без помощи огромной гробницы и ее слуг, – утверждает она, – наш бог живет в каждом листочке и в самых маленьких насекомых»[235].

Этим заключительным высказыванием она призывает Титана, который уже «хозяйничает» вокруг Шувы и производит катастрофические взрывы с облаками в форме грибов. Она приказывает ему: «Направь свой свет на это место». Но свет Титана смертелен. Мы видим, как его роковое сияние взрывает крипту, и та начинает умирать. Истекает кровью в итоге крипта, а не Навсикая и ее собратья, крича, что ее клетки погибают. В стоне агонии крипта распадается. Истощенный огромной затратой энергии Титан погибает и спрашивает свою «мать» Навсикаю, стал ли он «хорошим человеком». Навсикая отвечает: «Ты мой сын, и я тобой очень горжусь»[236].

Героиня оставляет Титана в обломках крипты и выбирается к своим собратьям, собравшимся снаружи. Миядзаки отходит от классического утопического финала научной фантастики, и немногочисленные остатки человечества попадают не в новое утро очищенного мира, а возвращаются в свой «сумеречный мир». Навсикая произносит последние слова: «Пойдемте. Не важно, насколько будет сложно… мы должны жить»[237]. Манга заканчивается кратким эпилогом, откуда мы узнаем, что Навсикая осталась в землях дороков, по одной легенде – вернулась в Долину ветров, а по другой – стала жить с лесным народом.

Такое неоднозначное завершение привело к множеству споров. Эта манга «трогает сердце читателя, задевает душу и меняет жизнь», – пишет Каору Нагаяма, оценивая произведение как «впечатляющую работу большой глубины». Масахиро Кояма называет ее «поворотным моментом» и рассуждает о ее «темной силе». Йоко Гои считает мангу «произведением очистительной тьмы». Больше беспокойства вызывает мнение критика Сюнсукэ Сугиты, который считает, что, «уничтожив репродуктивные клетки, [Навсикая] совершила геноцид». Как резюмирует Кано, манга о Навсикае – «шедевр фэнтези, тяжелый труд, в котором [воплотились] страдания и философские перипетии самого Миядзаки за период с 1980-х по 1990-е годы»[238].

Возможно, эта манга послужила для мастера способом проработать собственные психологические проблемы, тянущиеся с детства. Сугита предполагает, что повторяющиеся сцены спасения младенцев (как людей, так и маленьких омов) напоминают о травматическом инциденте маленького Хаяо, когда его семья не смогла помочь соседям, пытавшимся спастись от бомбежки. То, что Навсикая постоянно рискует своей жизнью ради спасения других, можно рассматривать как своего рода проработку чувства вины и даже некую форму искупления.

Но решение Миядзаки позволить своей героине уничтожить мириады нерожденных детей наводит на мысль о еще более глубоких внутренних конфликтах, сочетании чувства вины за прошлые поступки и отчаяния по поводу будущего или, по крайней мере, будущего западных технологий.

Чтобы это понять, нам нужно вернуться к его решению перевести героиню из образа мессии в образ шамана. Наиболее ярко это проявляется в ее «пороговом переживании», когда в отчаянии она хочет присоединиться к омам и идет на смерть. Затем она возвращается к жизни, но не в качестве мессии, лидера или спасителя, а как человек, который любит всё на этой земле. Как утверждает Эрико Огихара-Шук, «в аниме две религиозные традиции [христианская и восточноазиатская] соединяются, а в манге противостоят друг другу, и в конце побеждает анимизм»[239].

Христианство или нечто очень близкое воплощают дорокские крестьяне и еще одна группа – презренные укротители червей, которые считают Навсикаю «апостолом» или самим божеством. Навсикая не пренебрегает статусом «апостола», чтобы спасти дороков, а укротителям червей она специально показывает, что божеством не является, и заставляет их прикоснуться к ее лицу, чтобы доказать, что состоит из человеческой плоти.

Постоянное стремление Навсикаи любить и заботиться обо всех формах жизни, как видно по ее последнему разговору с хозяином крипты, подчеркивает ее глубокую связь с природой. Окончательный приговор Навсикаи в отношении репродуктивных клеток вынесен не столько против человечества, сколько из более широкого видения земли: человечество может выжить, а может и погибнуть, но в любом случае лучше довериться природе, чем искусственной технологической инженерии.

Навсикая делает выбор не в пользу и Запада, и того, что Ламарр называет «технологическим состоянием», которое держит человечество в тисках всё ускоряющейся гонки, из-за которой эксплуатируется и разрушается планета. Эта идея подтверждается ее пребыванием в эдемском Саду, также служившем хранилищем великих артефактов западной цивилизации. В интервью с Ёйти Сибуей Миядзаки признает, что этот эпизод стал поворотным моментом в повествовании. Он говорит: «Я не планировал этот Сад, но потом, чтобы он появился, мне пришлось расширить сюжет манги». На что Сибуя отвечает: «Значит, Сад возник естественным путем? Я был уверен, что он представляет собой соблазн европейских идей в целом». Миядзаки не соглашается конкретно с этим утверждением, но и не спорит с предположением журналиста о том, что манга «свелась к глубокому восточноазиатскому мировоззрению»[240].

Это «восточноазиатское мировоззрение» ясно основывается на анимистическом видении, при котором все виды живых существ связаны между собой и ни один из них не превосходит другой. Такой подход еще больше подчеркивает различные стратегии в отношении технологии. Если земля существует не для того, чтобы быть покоренной, то технология должна служить природе, а не уничтожать ее. Лесной народ демонстрирует явный отказ от всех технологий, но видение самого Миядзаки не настолько безжалостно упрощенное. Как в манге, так и в фильме он вводит образ ветряной мельницы, которая служит технологической основой пасторальной Долине ветров. Ветряная мельница не только создает энергию из ветра, обеспечивая гармоничное буколическое общество, – ее также можно рассматривать как инструмент для работы рука об руку с богом (или богами) ветра, которых временами упоминают на протяжении всего повествования. Планер Навсикаи – еще один пример технологии, которая позволяет пользоваться природными силами, не принося им вреда.

Наконец, философия Восточной Азии основана не на иудео-христианских дихотомиях добра и зла, а на признании того, что свет и тьма сосуществуют внутри каждого из нас. Это видение наиболее ярко проявляется в настойчивом стремлении Навсикаи спасти одного из немногих объективно злых персонажей повествования – недавно умершего жреца-царя Миралупы, – когда Навсикая признает, что и в ее сердце есть тьма. В мире Миядзаки поразительно мало традиционных злодеев. Даже Миралупе, причинившему всем великие страдания, позволено мельком увидеть красоту земли.

Решение Навсикаи покинуть утопический, но искусственный мир Сада можно рассматривать как отказ от фундаментальных идеалов западной культуры, а ее отречение от статуса мессии можно рассматривать как отказ от упрощенного идеализма, который, как Миядзаки наблюдал в Восточной Европе, может, по иронии, привести к еще большему разрушению и отчаянию. Но последнее послание манги, безусловно, является и посланием самого Миядзаки: «Надо жить». Несмотря на свою простоту, это очень мощная фраза. Она неявно проявляется и в более ранних его работах, и в следующем фильме «Принцесса Мононоке», слоганом которого стало слово «Икиро!» («Живи!»), и в последнем фильме «Ветер крепчает», где герой цитирует Валери: «Le vent se lève!.. il faut tenter de vivre!» («Ветер крепчает!.. Значит, надо жить»).

Отказывая в жизни технологически созданным искусственным репродуктивным клеткам «нового утра», Навсикая бросает вызов «сумеречному миру» – единственному миру, что у нас есть. Она говорит: «Мы птицы, и даже если мы будем кашлять кровью, то всё равно будем летать и переживем это утро и продолжим жить. Жить – значит меняться… омы, плесень, трава и деревья, мы, люди… мы все будем меняться…»[241]

В своем последнем глобальном видении Навсикая отвергает искусственность вечной неизменной жизни и глубоко погружается в мир, где соединяются свет и тьма, кровь и чистота. Сможет ли человечество остаться в этом мире, считает она, зависит от нас самих.


Волшебные миры Хаяо Миядзаки

11. Чужие лица. «Принцесса Мононоке» переходит черту

Как жить с настоящим сердцем, когда всё вокруг рушится? – Миядзаки

Когда я первый раз смотрела «Принцессу Мононоке» в американском кинотеатре, я взяла с собой друга. До этого он не видел работ Миядзаки и не интересовался японской культурой или анимацией, но с удовольствием пошел со мной на обещанный «грандиозный приключенческий анимационный фильм», который появился в Соединенных Штатах под эгидой корпорации «Дисней». В середине просмотра он стал толкать меня локтем. «Кто из них хороший?» – прошипел он раздраженно. «Я не могу сказать, кто хороший, а кто плохой! В этом весь смысл!» – прошептала я в ответ[242].

«Принцесса Мононоке» открыла новую главу в истории миров Миядзаки. Эта новая, амбициозная и злая глава выразила уже более сложное мировоззрение режиссера, оставив на фильме отпечаток разочарования, жестокости, анимистической духовности и осторожной надежды, сформированных в манге о Навсикае. У фильма большой мифологический размах, в нем появляются беспрецедентные сцены насилия и экологического коллапса, а также мощное видение возвышенного, и всё это лишь первая проба режиссера в жанре дзидайгэки, или исторического фильма. Кроме того, картина далека от семейного жанра, который сделал Миядзаки имя.

В сложной вселенной «Принцессы Мононоке» больше нет места классическим злодеям вроде Лепки из «Конана», жаждущего власти, жадного графа Калиостро или злого Муски из «Лапуты». На этот раз режиссер явил зрителям амбициозную, но щедрую госпожу Эбоси и загадочного монаха Дзико-Бо, который утверждает, что мы живем в проклятом мире. По-видимому, так считает не только Дзико-Бо. В самые темные моменты этой истории, где люди сражаются с «дикими богами» природного мира в Японии четырнадцатого века, Миядзаки, похоже, хочет донести, что все обитатели этого царства, как люди, так и другие существа, были прокляты. «Принцесса Мононоке» затрагивает вопросы, которые Миядзаки уже неявно задавал в манге о Навсикае: если учесть, что человечество сотворило с планетой, имеем ли мы право продолжать войну с нечеловеческим, потусторонним? Есть ли способ сделать так, чтобы обе эти стороны жили в мире?[243]

Эти вопросы глубоко тронули японскую аудиторию, и фильм открыл новую главу в развитии влияния Миядзаки на японское общество. «Принцесса Мононоке» стала не просто хитом, а настоящим культурным феноменом. Японские СМИ отметили момент, когда более двух тысяч фанатов выстроились в очередь на премьеру в Токио, затем громогласно отпраздновали, что фильм превзошел предыдущего рекордсмена в списке самых кассовых фильмов, «Инопланетянина» Стивена Спилберга. Японию наводнили журнальные статьи и спецвыпуски, посвященные «Принцессе Мононоке», в которых поднималось множество тем, от пересмотра традиционной истории до впечатляющего подбора актеров озвучки и инновационных анимационных техник, включая первый опыт использования компьютеров и цифровых рисунков в студии «Гибли»[244].

Миядзаки давал интервью на самые разные темы – от загрязнения окружающей среды до его суждений о том, стоит ли детям смотреть такие жестокие фильмы (по этому поводу он менял свое мнение и сначала утверждал, что не стоит, а затем настаивал, что дети – «лучшая» аудитория для этого фильма). Слава режиссера росла много лет, и успех фильма «Ведьмина служба доставки» открыл его творчество более широкой аудитории, но именно после «Принцессы Мононоке» Миядзаки стал своего рода знаменитостью. Это вовсе не значит, что он построил себе роскошный дом и начал встречаться с супермоделями. Он остался жить в неприхотливом токийском пригороде Токородзаве и всё так же приглашал друзей и сотрудников в свой деревенский домик, построенный его тестем в горах префектуры Нагано. В интервью после выхода «Принцессы Мононоке» он с тоской говорил о своей мечте «просто уехать и жить в домике в горах»[245].

Такое стремление к отдыху понятно. Как показывают многочисленные статьи и шестичасовой документальный фильм о создании фильма, «Принцесса Мононоке» стала для режиссера самой стрессовой работой. Работа над ней длилась значительно дольше, обошлась студии дороже всех предыдущих картин и требовала чуть ли не сверхчеловеческих усилий от самого Миядзаки и всё более усталых сотрудников. Навязчивое внимание Миядзаки к деталям, эпический размах, исторический сюжет и большой набор персонажей сделали подготовительный период очень трудоемким, не говоря уже о времени, которое заняло фактическое производство. Некоторые из ветеранов студии, измучившись работой над «Принцессой Мононоке», после выхода фильма уволились, и их сменили новые аниматоры.

Тосио Судзуки, продюсер «Принцессы Мононоке», вспоминает момент, когда Миядзаки наконец «взорвался» после периода, когда от него требовалось выполнять слишком много задач за слишком короткое время. Режиссер «исправлял раскадровки, проверял оригиналы, подбирал музыку к сюжету и руководил записью голоса», – голос добавляли уже после завершения первоначальной анимации. Он также давал интервью на телевидении, в газетах и журналах, одновременно занимался маркетингом и представлял фильм зрителям по мере его распространения в Японии. Как говорит Судзуки, Миядзаки «отдал фильму свое тело и душу» и был полностью истощен. Судзуки вспоминает вечер накануне премьеры в провинциальном городе Коти. Миядзаки лежал в постели и рисовал фломастером свое лицо. Передав листок Судзуки, он коротко сказал: «Вот, надень это и притворись завтра на премьере, что ты – это я»[246]. После выхода «Принцессы Мононоке» художник начал дистанцироваться от широкого общения с аудиторией.

Глобальная маркетинговая кампания ознаменовала первый шаг: студия представила «Принцессу Мононоке» как фильм студии «Гибли», а не фильм Миядзаки. Это изменение было более чем символическим и свидетельствовало о восхождении Судзуки как главного продюсера студии «Гибли» в растущем царстве миров Миядзаки. Он сотрудничал с Миядзаки и Такахатой со времен работы редактором в журнале «Анимадж», и ему приписывают успешную маркетинговую кампанию «Ведьминой службы доставки». Но рекордные кассовые сборы «Принцессы Мононоке» стали на тот момент самым впечатляющим успехом Судзуки, и он стал заметной фигурой в индустрии анимации. Судзуки стал получать всё больше власти в студии «Гибли» как прагматик, позволявший Миядзаки воплощать свое идеалистическое видение[247]. В документальном фильме о создании «Принцессы Мононоке» продюсеру, кажется, уделили столько же времени, сколько и режиссеру.

Из-за границы прибывали и новые лица. В 1997 году материнская компания студии «Гибли» «Токума Сотэн» объявила о сделке с «Уолт Дисней Компани» по распространению продукции во всем мире. Этим соглашением занимался Судзуки, и оно стало огромным достижением для него и студии «Гибли». Сделка одним махом расширила влияние «Гибли» во всем мире и привела к масштабному перевороту в области связей с общественностью в Японии. На пресс-конференции, посвященной сделке, присутствовало более тысячи журналистов, председателем был Ясуёси Токума, глава «Токума Паблишинг», а двое представителей компании «Дисней» подключились по спутниковой связи. Судзуки обезоруживающим голосом объяснил, что «объявление о том, что [«Принцесса Мононоке»] будет идти по всей Америке, важно только тем, что это помогло нам захватить долю рынка на родине»[248].

«Принцесса Мононоке», несмотря на элегантную адаптацию сценария для англоязычных зрителей, написанную писателем-фантастом Нилом Гейманом, и впечатляющий подбор американских и английских актеров озвучки, не имела особенного успеха в Соединенных Штатах. Известный кинокритик Джанет Маслин из «Нью-Йорк Таймс» похвалила фильм за «экзотично красивое действие» и Миядзаки за создание «морально сложной вселенной», но также сочла нужным упомянуть временами «запутанный» сюжет и некоторые «ужасные» образы. Позднее один японский журналист задавался вопросом: «Как можно было ожидать от [американцев, которые] привыкли к историям, где очевидное добро борется с очевидным злом, с музыкальными номерами и комическими помощниками героев, и непременно со счастливым концом, чтобы они оценили привлекательность произведений студии “Гибли“?»[249]

Отношение Миядзаки к новому соглашению со студией «Дисней» покрыто туманом. Помимо довольно расплывчатой речи на пресс-конференции, я не могу найти ни одного его публичного заявления по этому вопросу. На протяжении многих лет ни он, ни Судзуки не говорили о «Диснее» ничего особенно хорошего, и, кажется, это соглашение было заключено только из практических соображений ради выгоды сторон[250]. По крайней мере, Миядзаки и Судзуки могли порадоваться тому, что открыли новые горизонты качественной японской анимации. Кроме того, «Оскар», который получил позднее фильм Миядзаки «Унесенные призраками» 2001 года, показал, что американская аудитория способна оценить работу, выходящую за рамки сюжета «и жили они долго и счастливо».

«Принцесса Мононоке», хотя и была новаторской во многих отношениях, не появилась из ниоткуда. К началу 1990-х годов Миядзаки закончил свой первый полнометражный фильм для взрослых «Порко Россо» и мангу о Навсикае. Он постоянно искал новое вдохновение, и его заинтересовала идея создать что-нибудь на основе «Ходзёки», классического литературного произведения XIII века. Это краткое, великолепно написанное размышление о мире и быстротечности жизни по-прежнему входит в учебную программу в большинстве японских школ.

«Ходзёки» – не очевидный кандидат в киносценарии, будь то анимация или игровое кино. Произведение написал уважаемый Миядзаки автор Камо-но Тёмэй, бывший придворный, разочаровавшийся в мире и ставший буддийским монахом. Работа появилась в 1223 году, когда столицу потрясали военные захваты, голод, чума и стихийные бедствия вроде землетрясений и наводнений, уносящие тысячи жизней. В «Ходзёки» все эти происшествия описаны с безопасного расстояния, с точки зрения вдумчивого, поэтического человека, который увидел в апокалиптических событиях повод удалиться от мира и поразмышлять.

У Миядзаки интерес к «Ходзёки» вызвала книга «Ходзёкиден» его любимого писателя Ёсиэ Хотта. Несмотря на это влияние, собственное настроение Миядзаки тоже сыграло свою роль в переходе к более мрачному направлению искусства, чем в оптимистичных работах для семейного просмотра 1970-х и 1980-х годов.

Как свидетельствуют «Порко Россо» и «Навсикая», мастер всё больше разочаровывался в авторитарных идеологиях, и его растущее беспокойство по поводу уязвимости природы отражалось в апокалиптических темах «Навсикаи».

Миядзаки восхищался великим режиссером Акирой Куросавой, чьи фильмы жанра дзидайгэки – исторические картины с самураями – оказали огромное влияние на послевоенное японское кино. Миядзаки хотел создать нечто большее, чем развлекательный исторический фильм. Опираясь на мнение Хотты о «Ходзёки», который критиковал милитаризм и ложные идеологии периода, когда жил Камо-но Тёмэй, он надеялся создать работу, которая разрешила бы пустоту и путаницу, творившуюся в Японии в эпоху после экономического пузыря. Страна, которая поклонялась материализму и успеху, теперь словно барахталась в духовном вакууме, отраженном во всё более часто употребляемом современными японцами слове «къёму» – «пустота».

В 1995 году Японию потрясли два крупных инцидента. Первым было землетрясение в Кобе в феврале, в результате которого погибло от четырех до шести тысяч человек и которое стало самым ужасным землетрясением в стране со времен Великого землетрясения Канто 1923 года. Для современной промышленно развитой Японии масштабы разрушений были поистине шокирующими. Казалось, сама природа мстит человеческой цивилизации. А спустя месяц произошел инцидент с «Аум Синрикё», когда члены религиозного культа выпустили газ зарин на оживленной станции токийского метро, убив двенадцать человек и ранив еще тысячи. Эти два ужасающих эпизода подчеркнули растущее чувство уязвимости, которое испытывали японцы как в психологическом, так и в экологическом плане.

Камо-но Тёмэй тоже жил в опасные времена, и он бы хорошо понял переживания людей после ужаса землетрясения в Кобе и апокалиптическое отчаяние после инцидента с «Аум Синрикё». В конечном счете Миядзаки отказался от идеи экранизировать «Ходзёки», но продолжил рассматривать средневековый период, тему естественной и технологической катастрофы и задаваться вопросом, как жить в сложном и ужасном мире. В отличие от Тёмэя или Куросавы, Миядзаки хотел предоставить равную свободу воли человеку, природе и сверхъестественным силам.

Многие считают «Принцессу Мононоке» важнейшей работой Миядзаки, расширяющей некоторые темы, затронутые в манге «Навсикая»[251]. Только экологическая катастрофа, роль технологий и войны, а также взаимодействие человека с нечеловеческими существами здесь перенеслись в Японию четырнадцатого века, так называемый период Муромати. Несмотря на то что название фильма (буквально – «одержимая принцесса») относится к Сан, юной девушке, воспитанной волками, Миядзаки видел главным героем Аситаку, молодого князя из мирного клана Эмиси далеко на севере Японии. Аситака приводит рассказ в движение, отправившись на поиски исцеления и открытий. Его проклял татаригами, демон-вепрь Наго, который обезумел от железной пули, пронзившей его тело, и напал на Аситаку. Раненый Аситака вынужден покинуть деревню и отправиться на запад Японии, чтобы узнать происхождение железной пули.

Проклятие Аситаки представляет собой отметку на правой руке наподобие татуировки, которая в конце концов может его уничтожить. Для Миядзаки проклятие Аситаки олицетворяет такие современные болезни, как экзема, поразившая многих японских детей. Аситака является еще одним изгоем, что объединяет его с другими мужскими персонажами Миядзаки, например, Марко и Хаулом, которые тоже несут на себе проклятие[252]. Аситака не настолько устал от мира, как Марко, и не настолько наполнен яростью, как Хаул, он пытается смотреть на мир «незамутненным взглядом», как предостерегала его мудрая женщина из племени Эмиси.

Поиски Аситаки приведут его в два незабываемых и противоположных по энергетике места: зачарованный лес, управляемый лесным богом, и Татару, общину обработчиков железа, физических и социальных изгоев во главе с госпожой Эбоси, агрессивной женщиной, которая хочет уничтожить лес. В итоге Аситака вопреки своему желанию участвует в войне между этими двумя сторонами.

Мягкость, настойчивость и терпимость Аситаки воплощают идеализированную романтическую версию юного Миядзаки, подростка, который давным-давно влюбился в прекрасную и чистую героиню «Легенды о Белой Змее».

Первоначально фильм назывался «История Аситаки» (Ashitaka no sekki), но Судзуки убедил режиссера изменить его и предусмотрительно выпустил пресс-релиз, где назвал фильм «Принцесса Мононоке»[253]. В своем путешествии на запад Аситака встречает Сан, свирепую юную девушку, воспитанную волками, которая сначала пытается убить его, видя в нем лишь одного из презираемых ею людей, которые отреклись от нее. Как только она приставляет к его горлу нож, Аситака останавливает ее, говоря, что она прекрасна. Этими словами Аситака устанавливает с ней связь.

Сан воплощает весь гнев Миядзаки на то, что он всё чаще воспринимал как глупый и хаотичный мир. В своих рисунках режиссер показывает ее как страшную силу природы. Впервые зрители встречаются с Сан, когда она стоит со своей матерью-волчицей Моро, а рот ее наполнен кровью. Позднее она надевает страшную красную маску и нападает на человеческое поселение Татару, которое угрожает волчьему лесу. Сан не совсем человек и не совсем волчица, и она совершенно одинока.

Миядзаки уравновешивает довольно прямолинейную ярость Сан одним из самых сложных и увлекательных персонажей – госпожой Эбоси, лидером сообщества железных мастеров Татары, которое строит арсенал с винтовками для использования против леса. Она мечтает убить лесного бога и доставить его голову императору.

Как упоминалось ранее, когда я впервые встретилась с Миядзаки, он сказал мне, что Эбоси – его любимый персонаж в фильме. Тогда это меня удивило, но за годы я поняла, что Эбоси – замечательный портрет лидера, жесткого, умного, энергичного и в то же время способного к поразительному великодушию и в конечном счете к компромиссу. Важно и то, что Эбоси – женщина. Как я уже писала, способность Миядзаки вносить свежие нотки в давние традиции – один из его самых ярких талантов[254].

В «Принцессе Мононоке» он нарушает многие японские традиции – сакральность императора, благородство самураев, – но самое смелое нарушение заключается в создании сильных женских персонажей. Это не только освежает традиционный формат дзидайгэки, но и помогает аудитории взглянуть на мир под другим углом. Тот факт, что госпожа Эбоси – женщина, заставляет зрителей пересмотреть свое представление о классическом злодее.

Вполне вероятно, что в Эбоси Миядзаки отчасти воплотил себя. В конце концов, она является главой сообщества, вынуждена принимать жесткие решения и при этом не терять человечности – такую сложную динамику Миядзаки ежедневно проявлял в студии «Гибли». Эту непростую ответственность он наиболее поразительно изобразил в рабочей силе под началом Эбоси, которая в основном состоит из бывших проституток и больных, страдающих болезнью Хансена – проказой. Миядзаки давно интересовался средневековыми кузнецами, которые часто создавали общины изгоев в диких горах и лесах. Вместе с тем его решение сделать их женщинами противоречит историческому представлению о женщинах как загрязняющих силах, которые могут отравлять рабочие места. Еще более радикальной стала идея о том, чтобы силами прокаженных Эбоси изготавливала винтовки, которые планировала использовать против лесных богов. Сочетание сострадания Эбоси к прокаженным и устрашающего характера работы, которую она им поручает, впечатляюще иллюстрирует те моральные компромиссы, которые накладывает на нас жизнь лидера или даже обычного человека.

Миядзаки сознательно создавал персонажей вне рамок традиционных работ дзидайгэки, чтобы показать японскую историю более разнообразной и богатой. Возможно, самой интересной идеей стали больные проказой. По словам Кано, режиссера на это вдохновило посещение лепрозория Тама Дзенсоэн неподалеку от дома. Несмотря на то что проказа считается почти не заразной, в 1990-е годы японское правительство по-прежнему считало ее «страшной болезнью» и ввело строгую изоляцию для больных. Миядзаки рассказывал, как его поразило общение с обитателями санатория, которые так или иначе крепились и старались жить позитивно. Потом он с удивлением заметил: «Несмотря на любое несчастье, в жизни царят радость и смех. Во всей человеческой жизни, имеющей тенденцию к неопределенности, я еще никогда не видел места, которое бы показывало это с такой ясностью»[255].

Это высказывание кажется мне самым трогательным из всего, что говорил Миядзаки, и оно резонирует гораздо сильнее, чем его критиканство о глупости и беспечности людей. То, что режиссер, несмотря на свой сильный стресс, по-прежнему в какой-то степени верил в человечество в эпоху социальных неурядиц, говорит о том, что в нем всё еще горел идеализм. Но Миядзаки не доводит свой идеализм до нереалистичных крайностей. Как он заявил в более позднем интервью, «жители Татары – не только хорошие люди; есть и глупые, и сумасшедшие, потому что таковы люди»[256].

«Принцесса Мононоке» – не просто социальный или политический рассказ. Очевидно, Миядзаки попытался предложить новый подход как к японской истории, так и к взаимодействию человека с окружающей средой. Используя магию анимации, Миядзаки создал яркий мир, в котором широкий спектр человеческих и нечеловеческих персонажей выходит за привычные границы телесности, пола, вида, а также естественного и сверхъестественного.

В итоге фильм предлагает видение жизни как плотного переплетения различных сущностей, а не простой дихотомии противоположностей.

Историки традиционно рассматривают период Муромати как время, когда развивалась эстетика дзена, дав начало классическому японскому саду. В «Принцессе Мононоке» природа в период Муромати предстает в принципально другой форме – такая же красивая, но дикая, опасная, далекая и совершенно нечеловеческая. У нее есть собственная свобода воли, иногда духовная и трансцендентная, а иногда жестокая и пугающая. Одним из больших достижений фильма является то, что в нем голоса есть не только у маргинализированного человечества, но и у самой природы.

Для этого режиссеру нужно было выйти за рамки реализма, и «Принцессу Мононоке» можно рассматривать как исторический эпос, который является великолепно реализованным фэнтези. Такахата, партнер Миядзаки, воспринял фильм как хорошее фэнтези, «отличающееся от реальности и имеющее опасное свойство давать зрителям неверное представление об истории»[257]. Зато именно тонкое переплетение фантастики и истории придает фильму особую силу, в нем динамика взаимоотношений человека и природы подчеркнута больше, чем это можно было показать в реалистической работе.

В картине режиссер беспристрастно относится и к людям, и к природе. Это не просто экологический гимн, обвиняющий человечество во всех бедах и призывающий его вернуться к природе. Напротив, это радикальный взгляд на взаимосвязь природного, сверхъестественного и человеческого, который можно воплотить только в анимационной среде с ее вариациями преображения. В конечном счете это видение не только ставит под сомнение право человека господствовать над природой, но и заставляет задуматься, какое место может и должно занять человечество в сложном нестабильном мире.

Фильм поднимает такие фундаментальные вопросы: можем ли мы жить этично в проклятом мире? И если да, то каким образом? «Принцесса Мононоке» предлагает два возможных решения. Первое – просто «Жить!» («Ikiro!) – этот слоган красуется на постерах к фильму, а по сюжету произносит его Аситака, пытаясь помочь Сан справиться с отчаянием, страхом и обидой на всё человечество. В контексте это говорит нам о том, что мы не можем ни при каких обстоятельствах отвергнуть этот завет, который Миядзаки считал необходимым в эмоционально апатичной обстановке Японии 1990-х годов. Второе решение – «смотреть незамутненным взглядом» – непростая задача, ведь в фильме показаны как кровожадные нападения зверей, так и безжалостное притеснение природы человеком, и нам остается наблюдать за обеими сторонами с ясностью и объективностью.

Кажется удивительным, что такие глубокие и провокативные вопросы ставит перед нами анимационный фильм, а не игровой. Тем не менее анимация служит особенно подходящим средством для решения этих сложных вопросов. Темы метаморфоз, гибридности и перехода границ, которые заставляют нас задуматься о своем месте в мире, давно сформировали основу анимации и ее любимые жанры фантастики и фэнтези. Как отмечает ученый-эколог Урсула Хайзе, анимационная среда особенно искусна в «представл[ении] мира, где обитают нечеловеческие существа, такими способами, которые наиболее сильно резонируют с экологическим мышлением – тем более если это не просто люди в другом обличье, а особые способы мышления, существующие сами по себе»[258].

Именно это понятие о разумных нечеловеческих существах, «обитающих в мышлении сами по себе», в фильме «Принцесса Мононоке» исследуется и оживляется. Фильм представляет мир на грани кризиса, где происходит неуклюжий переход от природной концепции жизни к зависимости от технологии, который символизируют обработчики железа. В этом переходном мире дикие боги леса находятся под угрозой исчезновения. Но эти боги не являются «людьми в другом обличье». Сложная анимация фильма позволяет различать нечеловеческие лица, от привлекательной и выразительной мордочки Якуру, рыжего лося Аситаки, до простых, похожих на маски лиц древесных духов под названием кодама.

Миядзаки также провокационно изображает доброе потустороннее лицо лесного бога. Чудовищное, внушающее благоговение и фундаментально отличающееся от человека и животных создание выводит фильм далеко за рамки многих замечательных, но прямолинейных произведений на экологические темы, в которых природа, как правило, упрощается и видится как нечто благородное и уязвимое или привлекательное и уязвимое. В этом фильме мы не только можем представить себе сверхъестественное так, как никогда раньше, но и почувствовать, как оно смотрит на нас. В «Принцессе Мононоке» чужие смотрят на нас по-разному: от лукавой улыбки духов кодама до устрашающей ненависти в глазах раненого вепря.

Изображая лесного бога во всем его великолепии и гротескности, Миядзаки уводит фильм в этическом направлении, выходящем за рамки трюизма о доминировании человека над природой. В этом отношении фильм контрастирует с диснеевскими работами, где даже энтузиасты замечают слишком «симпатичный» образ природы. Например, исследователь творчества студии «Дисней» Дэвид Уитли, анализируя «Бэмби», признает сентиментальный образ природы фильма и замечает, что «хореографическое взаимодействие между животными разных видов, которые якобы «дружат», их крупные глаза, делающие мордочки более симпатичными, и отсутствие естественных хищников, благодаря которому вся природа погружается в идиллическую невинность, вместе создают сентиментальный взгляд на природу, который едва ли можно сочетать с полным уважением к целостности природного мира и его непохожести на мир человеческий»[259].

В «Принцессе Мононоке» отношения с миром природы изображены на том уровне, где удается избежать типичной склонности к ее очеловечиванию. Благодаря блестящей анимации в фильме отражается то, что французский философ Эммануэль Левинас называет «непохожестью чужого», хотя она, пожалуй, выходит за рамки представлений Левинаса и представляет собой совершенно новую категорию непохожести. Откровение об этой «непохожести» побуждает человека к мыслям о близости и взаимозависимости с миром природы. Чтобы проследить, как это удается Миядзаки, давайте обратимся к сюжету фильма, который начинается со знаменитых кадров, где обезумевший бог-вепрь Наго в образе татаригами (бога-демона) нападает на Аситаку.

Фильм начинается с воздушного пейзажа горных вершин, окутанных туманом. Мы мельком видим травянистое пятно, покрытое чем-то похожим на дымящихся коричневых пиявок. На самом деле эти пиявкоподобные формы, извергающиеся из вепря, олицетворяют естественное, сверхъестественное и технологическое – они символизируют сверхъестественное превращение вепря в татаригами. Это преображение вызвано технологиями – в тело вепря вошла железная пуля и разрушает его. Таким образом, вепрь-татаригами – это гибрид, сверхъестественный зверь с отпечатком человеческой технологии.

Приняв на себя проклятие вепря, Аситака и сам становится гибридом. Как и у вепря, проклятие, отмеченное шрамом на руке, грозит его уничтожить. Однако прежде оно даст ему сверхчеловеческую силу, энергию и военное мастерство. В то же время эта сила питается ненавистью и гневом, кипящими у него внутри, как это было у Наго. В последние мгновения мучительной агонии Наго обращается к «отвратительным людям» и сообщает им, что скоро они будут так же страдать от его гнева. Таким образом, с самого начала фильма мы видим, что человеческое общество не просто сталкивается с миром естественного и сверхъестественного, а тесно переплетается с ним и становится частью сложной сущности, в которой нечеловеческое обращается к нам напрямую и проникает в нашу эмоциональную и физическую идентичность.

Аситака и его племя Эмиси являются посредниками между природой и человечеством – мирным народом, поведение которого резко контрастирует с воюющими общинами Ямато (японской нации). Однако Аситака не может продолжать жить в мире и терпимости. Он отрезает волосы, седлает Якуру, рыжего лося, и сам становится чужим, отправляясь в изгнание из своей земли и от своего народа и попадая в пышный зеленый лес лесного бога, могущественного духа природы, о котором Аситака узнал от загадочного монаха Дзико-Бо. Сцены в лесу в начале фильма переносят зрителей в его духовное сердце, заколдованное место, где люди, звери и сверхъестественные существа пересекают границы восприятия и общности. Пейзажи зачарованного леса созданы на основе впечатлений Миядзаки от поездки на остров Якусима, уникальный объект всемирного наследия, где до сих пор растут двухтысячелетние кедры. Там глубокие прозрачные озера, сверкающие бабочки и гигантские вековые деревья изумрудного цвета.

В лесу Аситака трижды встречается с естественным и сверхъестественным, от запретного до шутливого и, наконец, нуминозного. В первый раз, ковыляя с двумя ранеными мужчинами, которых бросила госпожа Эбоси, он вдруг чувствует, что на другом берегу кто-то есть. Он выглядывает из-за ветвей упавшего дерева и видит трех огромных серебристых волков и юную девушку в волчьей шкуре с красной маской на шее. Конечно, это Сан – «принцесса мононоке» из названия фильма. «Мононоке» буквально означает «одержимая духом», но в этом случае такое имя говорит о непохожести Сан на людей и ее близости с семьей богов-волков, которые, как оказалось, приняли ее к себе.

Вторая встреча Аситаки со сверхъестественным, более игривым и беззаботным, происходит с духами кодама. Когда один из раненых мужчин, которым помогает Аситака, в ужасе кричит оттого, что на седло Якуру уселся веселый кодама, Аситака спокойно замечает: «А, так и здесь водятся кодама». Спокойное отношение Аситаки к этим существам говорит о том, что он уже встречался с ними на родине.

Последняя встреча Аситаки со сверхъестественным – самая откровенно духовная. Он заходит всё дальше в лес, несмотря на мольбы одного из раненых, который предупреждает, что это «вход туда, где живут духи». Аситака видит покрытую мхом лесную поляну, а затем золотистое свечение, исходящее из рощи по другую сторону озера. На фоне света появляются несколько небольших оленей, а затем существо покрупнее, тоже напоминающее оленя, – это сам лесной бог в своем дневном обличье. Когда это существо поворачивается к Аситаке, тот испытывает сильную боль в раненой руке и опускает ее в воду, отчего ему становится легче, а олень-дух тихо удаляется.

До этого рана Аситаки символизировала ненависть и ярость, а здесь она означает общую боль всех живых существ. Агония, которую испытывает Аситака, напоминает об умирающем боге-вепре, а также предвосхищает предсмертную агонию самого лесного бога.

Следующее открытие Аситаки – огромный литейный завод Татары, темная крепость, продукты и процессы которой опустошили всю окружающую территорию и создали стерильную землю мертвых деревьев и голых скал. В Татаре Аситака снова играет сложную и опасную роль посредника между разными сторонами, только на этот раз все они люди.

В этом отношении, возможно, самая удивительная его встреча – с лидером Татары госпожой Эбоси, когда она ведет его через свой тайный сад к месту, где производятся мушкеты. Там он встречает группу забинтованных прокаженных, которые охотно делают крепкие винтовки по приказу госпожи Эбоси. В Аситаке снова разгораются ненависть и гнев, и его рука начинает жить своей собственной жизнью, словно собираясь напасть на Эбоси за своевольное жестокое разрушение мира. Однако, прежде чем он начнет действовать, еще один «чужой», самый крепко забинтованный и, по-видимому, слепой прокаженный, останавливает его и показывает спорящим свою перевязанную руку с «гниющей плотью». «Жизнь – это страдание, – говорит он им. – Это трудно. Весь мир проклят». И затем добавляет: «Но всё же находишь причины продолжать жить».

Это высказывание прокаженного звучит в фильме в решающий момент, и оно имеет важное значение по нескольким причинам. Его первая реплика вторит словам Дзико-Бо о том, что мир полон страданий, а последняя резонирует с одним из ведущих мотивов фильма – «Живи!» – в то же время подтверждая, что жизнь может быть сложной. Присутствие прокаженного подчеркивает, как обособленность бытия в мире, так и глубинную связь между всеми живыми существами. Безликий, закутанный с ног до головы в бинты – кажется, он изначально представляет форму жизни, отличную от Эбоси и Аситаки, но все трое в каком-то смысле принадлежат к сообществу изгоев, которые по-прежнему верят в жизнь вопреки всему.

Еще один переход границ разыгрывается в следующей сцене, когда Сан нападает на Татару с целью убить Эбоси. В итоге Сан терпит неудачу в своей миссии и серьезно ранит Аситаку.

Именно после этого момента в фильме у Сан начинают проявляться проблески человечности, вероятно, потому, что она узнала в Аситаке своего собрата-изгоя. Вместо того чтобы убить его, Сан везет Аситаку обратно в сердце леса и оставляет на маленьком острове, где его охраняет только Якуру. Этот ее поступок открывает перед нами одну из самых запоминающихся сцен непостижимой красоты, которые когда-либо создавал Миядзаки.

Камера медленно движется вверх от лежащей на острове фигуры Аситаки, сквозь пышные зеленые деревья леса, и, наконец, нам открывается вид на высокие горы. Мы видим, как всё больше и больше духов кодама собираются на вершинах гор, как будто они чего-то ждут. Восходит полная луна, и в ее свете – в великолепной анимационной сцене – перед нами постепенно возникает дайдаработи – лесной бог в своем ночном обличье. Эта гигантская, неземная и в то же время человекоподобная фигура с лицом, еще более смутно напоминающим человеческое, медленно шагает вперед. Мы видим кодама, которые реагируют на появление бога, поворачивая головы на 180 градусов с жутковатым щелкающим звуком. Затем лесной бог предстает перед нами в профиль, теперь гораздо больше напоминая зверя, с полосками на боках и многочисленными рогами на спине, и словно ныряет в глубину леса к лесному озеру.

Мы вдруг переносимся в лес и видим фигуры, напоминающие медведей, которые прячутся в чаще. Это охотники во главе с Дзико-Бо, которые надеются увидеть лесного бога в ночном обличье. Дзико-Бо очарован зрелищем, а остальные охотники дрожат от страха и говорят монаху, что, если взглянут на дайдаработи, сразу ослепнут. Дзико-Бо напоминает, что у них официальный приказ императора. Группа охотников и кодама наблюдают, как лесной бог склоняется к озеру, где лежит Аситака.

Появление в фильме ночного странника – его визуальная и духовная вершина, граничащая с хрестоматийным определением возвышенного как чего-то ужасающего, прекрасного и внушающего благоговение. Это чувство только усиливается реакцией кодама: не только их вращающиеся головы и щелкающие звуки придают сцене мощное ощущение потусторонности, но еще и тесный круг между двумя формами нечеловеческих существ – огромным эктоплазматическим лесным богом и крошечными кукольными кодама – усиливает ощущение того, что зрителю позволили взглянуть на нечто совершенно странное и пережить священный момент, не имеющий с человеком ничего общего.

Это ощущение табу Миядзаки усиливает сценой, в которой охотники зажмуриваются, испугавшись, что увидят нечто запретное. Чувство возвышенного не покидает нас и в сцене, когда лесной бог опускается в лес, дует сильный ветер, кодама улыбаются и машут руками, а деревья трепещут на ветру, и маленькие духи становятся похожи на белых барашков на огромной зеленой волне. Больше нигде в творчестве Миядзаки мы не находим сцен подобной потусторонней радости.

В этом эпизоде происходит еще одно сверхъестественное явление. Когда лесной бог опускается в лес, он принимает свое дневное обличье, в котором напоминает оленя. На этот раз он подходит прямо к Аситаке. Аситака, словно находясь в трансе, видит его лицо, удивительно человеческое, но с немигающими красными глазами – чужое лицо или, возможно, лицо самой природы.

После этих возвышенных медленных сцен в лесу «Принцесса Мононоке» возвращается к своему остросюжетному стилю. Вторая половина фильма состоит в основном из сражений эпического масштаба, достойных Куросавы: самураи, крестьяне, сцены ужасного кровопролития и подсчета тел (немыслимые в предыдущих фильмах Миядзаки), мечи, стрелы, копья, ружья и беспощадные, смертельные нападения.

Эбоси и жители ее общины жестоко сражаются и терпят ужасные потери, но, возможно, самой эмоциональной битвой становится последний бой вепрей во главе со слепым вождем Оккотонуси, еле стоящим на ногах. Отказавшись от своей человечности, Сан принимает сторону Оккотонуси.

В гневе и безумной готовности пожертвовать своими собратьями-вепрями в бесполезной миссии Оккотонуси напоминает не только дикого зверя, но и худшего из людей, и преподает нам урок о глупости и тщетности войны. Оккотонуси ведет себя всё более и более безрассудно и постепенно превращается в татаригами, как Наго в начале фильма. В конце концов змееподобные щупальца, одолевшие Оккотонуси, охватывают и Сан и угрожают превратить и ее в татаригами. В последний момент Аситака благодаря лесному богу находит ее среди щупалец и спасает.

Эбоси, будучи неподалеку, пользуется моментом и стреляет в лесного бога и забирает его голову. Вырастая до огромных размеров, обезглавленное тело лесного бога извергает токсичную слизь по всей местности и превращает зеленый ландшафт в пустошь. В последние мгновения перед тем, как земля станет совершенно пустой, Аситака убеждает Сан пойти с ним и вернуть голову лесному богу, настаивая на том, что это нужно сделать «человеческими руками». Несмотря на то что лесной бог вернул себе голову, гигант шатается и падает на Татару, отчего поселение госпожи Эбоси разрушается. В предсмертной агонии лесной бог закрывает небо, и спускается тьма. Это прямо противоположно апокалиптической концовке «Навсикаи» – там новую надежду на будущее знаменовала спокойная синева неба над Долиной ветров.

Однако Миядзаки не заканчивает фильм катастрофой. Остается открытым вопрос о том, вернется ли когда-нибудь лесной бог, но возрождение зелени на земле дает зрителям надежду. Эта земля более мягкая и больше пригодна для пастбищ, нежели дикие высокие леса. Новый ландшафт гораздо больше напоминает современную Японию и говорит, что дикая природа наконец-то приручена.

Или нет? В последний раз мы видим Сан, когда она прощается с Аситакой и говорит, что любит его, но всё равно не может простить людей и возвращается обратно в лес. Отношениям Аситаки и Сан приходит неоднозначный конец. Является ли Сан таким же озлобленным человеком, который возвращается, подобно Камо-но Тёмэю, к уединенной жизни в лесу, вдали от шума, грязи и страданий мира?

Если Аситака – посредник между мирами, то Сан воплощает оба мира, или даже несколько – животных, богов и людей, – и этим служит подходящим выражением инклюзивности Миядзаки.

На постере к фильму она стоит с семьей волков и враждебно смотрит на мир людей. Ее лицо отмечено кровью и татуировками, но под ними по-прежнему видна уязвимая девушка. Сан не поднимается на недосягаемые высоты морали, как Навсикая, но ее лицо с татуировками и иногда в маске напоминает человеческое и вместе с тем нечеловеческое лицо лесного бога и словно просит нас принять на себя ответственность перед встречей с потусторонним.

Последние несколько кадров фильма еще более неоднозначны или, возможно, ироничны. Мы видим одного кодама и так и не понимаем, это последний кодама во всём лесу или же в нем начинают возрождаться духи. Затем мы видим грозного монаха Дзико-Бо, который вскидывает руки и говорит: «Я сдаюсь. Дураков нельзя победить».

Отчаявшийся Дзико-Бо вполне может служить еще одним, более циничным воплощением самого Миядзаки. Тем не менее заключительный аккорд фильмов режиссера предполагает, что «Принцесса Мононоке» стала, по крайней мере, отчасти, способом преодолеть ощущение проклятия и обрести более оптимистичное видение. Как говорит прокаженный в Татаре: «Но всё же находишь причины продолжать жить».


Волшебные миры Хаяо Миядзаки

12. Личный апокалипсис «Унесенных призраками»

Я не хотел рушить купальни.

– Миядзаки

На протяжении многих лет мои студенты спрашивают, какой мой любимый фильм Миядзаки. В какой-то степени мой ответ зависит от времени суток, от того, как я себя чувствую, и, может, от того, что я читала в новостях сегодня утром. Но нет никаких сомнений в том, что работа Миядзаки, которая не перестает меня очаровывать, это фильм 2001 года, удостоенный премии «Оскар», – «Унесенные призраками» (Sen to Chihiro no Kamikakushi). Его глубина, сочувственность и странность сродни сновидениям олицетворяют самые увлекательные отличительные черты миров Миядзаки.

Анимационный фильм «Унесенные призраками» вышел спустя пять лет после эпического блокбастера «Принцесса Мононоке» и сильно отличался от него по масштабу и тону повествования. Миядзаки фактически ушел из студии «Гибли» 14 января 1998 года, но меньше чем через неделю умер режиссер Ёсифуми Кондо, и Миядзаки вернулся. Сорокашестилетний Кондо был «наследником» Миядзаки, режиссером нового поколения, который должен был вести студию в двадцать первый век. Таким образом, фильм «Унесенные призраками» родился во времена некоторого беспорядка в студии, и это отчасти, кажется, отражает хаотичная структура фильма. Но, на мой взгляд, интенсивность, богатая образность и абсолютная оригинальность делают его одним из величайших, если не величайшим, фильмом Миядзаки.

Как и «Принцесса Мононоке», работа «Унесенные призраками» стала мегахитом в Японии и завоевала гораздо более широкую аудиторию за рубежом, чем предыдущий фильм. В ней впечатляет многое. История взросления юной девушки Тихиро, которая должна спасти родителей от волшебного заклинания, представляет собой блестящее сочетание фэнтези и психологического реализма. Фэнтезийные образы воплощены в самой колоритной анимации Миядзаки, буйном водовороте красных и синих тонов, иногда ослепительно-ярких, иногда расцвеченных сумеречными оттенками. Анимация дает жизнь экстраординарному месту действия фильма, волшебной деревне, над которой возвышается красное здание купален. Купальня служит местом отдыха «усталым богам и духам», которые нуждаются в очищении, расслаблении и хорошей еде, и ее посетители такие же странные и незабываемые, как и то место, где они ищут утешения.

Купальни наводят на мысль о самой студии «Гибли». Внутри – измученные работники, мужчины и женщины (мужчины там – лягушки, а женщины – слизни), и еще более перегруженные младшие сотрудники – те самые «чернушки» из «Тоторо», которые возвращаются на экран в незабываемой и комической манере. Чернушки общаются, ссорятся и отлынивают от работы, совсем как люди.

Руководство купален еще более своеобразное. Заправляет ими Юбаба, могущественная ведьма, в общении с подчиненными сварливая и требовательная, а с клиентами ласковая и угодливая. Юбаба занимает богато украшенные комнаты на верхнем этаже купален, а по ночам летает по тайным поручениям. Ее загадочный приспешник – красивый юноша Хаку, речной бог, как мы вскоре узнаем, который пришел учиться у Юбабы колдовству и попал к ней в сети. А в подвале купален скрывается Камадзи, многорукий котельщик, без которого всё дело остановилось бы.

Миядзаки шутя предположил, что Юбаба – на самом деле Судзуки, чья работа заставляет его (или, наоборот, позволяет ему) покидать студию по интересным поручениям; позже он признал, что, возможно, Юбаба олицетворяет их обоих[260]. У Юбабы также есть альтер эго, ее добрая сестра-близнец Дзениба, которая живет одна в очаровательном сказочном домике, где подает гостям чай и пирожные вдали от шума и суеты купален. Учитывая, что у Миядзаки есть склонность сначала взрываться, а потом извиняться, вполне возможно, что Юбаба и Дзениба олицетворяют две стороны его личности. Кроме того, сказочный соломенный домик Дзенибы может символизировать стремление Миядзаки к «соломенной хижине» средневекового отшельника Камо-но Тёмэя в сочетании с юношеской тоской по Европе.

Однако режиссер Хидэаки Анно, поклонник и последователь Миядзаки, предлагает еще один вариант. Он предполагает, что котельщик Камадзи воплощает разрушительную фантазию Миядзаки о себе[261]. Если Камадзи не будет постоянно работать (с помощью чернушек), то купальни разрушатся. Кроме того, именно Камадзи проводит юную девушку Тихиро, главную героиню фильма, в купальни, и с него начинаются ее приключения.

Является ли Миядзаки котельщиком Камадзи или нет – в любом случае при создании «Унесенных призраками» он нуждался в каждой капле энергии и помощи. Опираясь на собственную психологию, он создал прекрасное, трогательное и впечатляюще образное произведение – а также эпатажное, гротескное и тревожное. Некоторые из тревожных элементов преднамеренны – Миядзаки любит критиковать современное общество, используя незабываемые образы, а другие, похоже, появились почти бессознательно. Одному журналисту режиссер признался: «Когда я работал над [«Унесенными призраками»], я буквально чувствовал, как открываю крышку над теми областями своего мозга, которые не должен был показывать»[262]. В более общем плане он признаёт: «Когда я создаю работу, у меня возникает ощущение, что в целом ее направление всегда лежит глубоко в подсознании, в том месте, которое я не могу полностью осознать»[263]. Вторая половина «Унесенных призраками», с раблезианскими буйствами, а затем спокойной и жуткой сценой в поезде, так сильно напоминает сон (или кошмар), как ни одна из предыдущих работ Миядзаки.

Несмотря на это, кадры фильма реалистичны и современны. В ходе масштабной маркетинговой кампании фильм обрел слоган «По ту сторону туннеля находилась загадочная и замечательная деревня [фусиги]». В этой фразе содержится общая структура фильма: девочка по имени Тихиро едет с родителями в новый дом, по пути они проходят через туннель и попадают в сказочное царство. В этом царстве Тихиро проходит много испытаний и терпит много неудач, но постепенно прокладывает себе путь к успеху и возвращается по туннелю в реальный мир.


Слово «фусиги» имеет коннотации «странный», «чудной» (в популярном японском переводе «Алисы в Стране Чудес» Страна Чудес называется «страной фусиги»), и в фильме мир четко делится на две сферы: царство фантазии и пространство реальности. По одну сторону туннеля – мрачная реальность переезда и начала обучения в новой школе. По другую сторону находится область, где может случиться – и случается – что угодно.


Мотив туннеля также предполагает, что эти сферы связаны таинственным и чудесным образом, подобно тому как подсознательная область чувств, воспоминаний, снов и кошмаров соединяется с нашей рациональной жизнью.

Как и во многих мирах из сновидений и кошмаров, в купальнях обитают монстры и духи, там героиня неожиданно находит друзей, попадает в непредвиденные ситуации, и с ней происходят ужасные и удивительные вещи. Это одновременно разрушительная, соблазнительная, трансгрессивная и преобразующая сила. «Дух помоек», подозрительно напоминающий скользкую кучу экскрементов, приходит в купальни и превращается в старого и очень чистого речного бога. Еще один дух, известный как Безликий, превращается из бледнолицего призрака в колосса, пожирающего обитателей купальней, но вскоре извергает их обратно.

Пожалуй, самое удивительное из всех – превращение родителей Тихиро, с которого и начинают разворачиваться остальные события. Семья выходит из туннеля и попадает в таинственный ресторан. В ресторане нет обслуживающего персонала, поэтому родители берут себе еду сами, и всё это заканчивается оргией обжорства. Каждый, кто хоть раз читал сказку, знает, что брать еду в волшебных местах без разрешения нельзя, потому что ни к чему хорошему это не приводит. Тихиро не стала есть со своими жадными родителями и пошла осмотреть местность, а когда вернулась, обнаружила, что они превратились в двух огромных свиней. Упав со стульев, они в коматозном состоянии лежат на земле у ног испуганной дочери. Позднее она узнает, что ее превращенных родителей заперли в хлеву, и они, по-видимому, станут ужином для посетителей купален.

Превращение родителей поистине кошмарно, и так и было задумано. Ранее я уже упоминала о нескольких «личных апокалипсисах», которые случаются в работах Миядзаки, обычно с детьми, переживающими потенциально травматичную потерю[264]. Они бывают разными, начиная с того момента, где мать ложится в больницу в фильме «Тоторо», и заканчивая разлукой девочки с родителями в «Ведьминой службе доставки». «Апокалипсис» Тихиро пока самый драматичный из них. Она разлучается с родителями не только физически, но и психологически, то есть самым болезненным способом. Возможно, мы все в какие-то моменты считаем своих родителей бесчеловечными, а родители Тихиро в буквальном смысле превратились в животных. Тихиро предстоит их спасти, устроившись на службу в купальни, где на них и наложили заклятие. Дрожа и трясясь от страха, Тихиро входит в купальни и попадает в ситуации, где временами ощущает отчуждение и одиночество, но благодаря им в итоге она станет более сильной и зрелой личностью.

Фильм «Унесенные призраками» стал для Миядзаки способом донести до аудитории некое послание. К тому времени, когда режиссер закончил над ним работать, ему исполнилось шестьдесят, и он был достаточно зрелым, чтобы понимать сложности современной жизни, но по-прежнему достаточно энергичным, чтобы злиться и разочаровываться. В этом фильме мир такой же многослойный, как в «Принцессе Мононоке», и он не делится однозначно на добро и зло, сохраняя при этом злой подтекст. Однако на этот раз Миядзаки покидает далекий мир прошлого и направляет свой гнев на современную Японию.

К 2001 году, когда состоялась премьера фильма, страна погрязла в культуре материализма, которая казалась попыткой заполнить изнурительное ощущение духовной пустоты путем неуемного потребления. Когда-то Миядзаки критиковал американскую культуру как избыточную, а теперь избыток царил вокруг него. Еще более тревожно то, что японский ландшафт, как сельский, так и городской, уже находился под угрозой, когда вышел «Тоторо», а теперь, казалось, он висит на волоске. Правительство, в попытке хоть как-то вывести государство из затяжного экономического спада, десятилетиями реализовывало масштабные проекты застройки по всей стране. Бетонная волна уничтожила леса, обрушилась на пляжи и горы и запрудила практически все водные пути, которые до этого текли свободно. Дороги заполнили фастфуды и торговые автоматы, а улицы городов захватили магазины.

В глазах Миядзаки погоня за деньгами и промышленный рост испортили не только ландшафт Японии, но и внутренний, духовный мир японцев. Режиссер и так никогда не стеснялся в выражениях, а теперь еще более пылко стал осуждать нашу эпоху. «Казалось, весь мир покрыт бетоном», – заявил он[265]. Его анимационные образы обладали еще большей силой. Не случайно два самых запоминающихся персонажа в «Унесенных призраками» – речные духи, и один из них отравлен загрязнением, а другой – городским строительством.

Основное послание Миядзаки направлено родителям, или, точнее, поколению японцев в возрасте тридцати-сорока лет, которых он считал прожорливыми, безразличными потребителями. В фильме отец Тихиро водит новенькую блестящую «Ауди» и хвастается своей пачкой наличных и кредитных карт, в забытьи поглощая невероятное количество еды в заколдованном ресторане. Мать Тихиро режиссер сделал пассивной и холодной, она невозмутимо следует за мужем и выговаривает Тихиро за то, что та на ней «виснет».

Послание адресовано и поколению Тихиро, а точнее, десятилетней дочери коллеги Миядзаки. С присущей ему резкостью в обсуждении фильма он назвал эту девочку и ее друзей «тупицами»[266]. Его всё больше тревожили их увлечения. Режиссер давно сетовал на то, что очень мало детей играют на улице. Он предложил им перестать смотреть видео студии «Гибли» по телевизору и выйти на улицу, чтобы исследовать – для разнообразия – реальный мир. Вообще Миядзаки ненавидел волны апатии и безразличия, исходящие от молодых «тупиц» вокруг него. Неудивительно, что путь к искуплению, пройденный десятилетней героиней «Унесенных призраками», идет через тяжелый физический труд, самодисциплину, принятие и доброту к другим, и готовность принимать вызовы судьбы.

Для создания мира купален, где трудится Тихиро, Миядзаки переработал элементы как старой, так и новой, богатой Японии. Он черпал вдохновение как в традиционных купальнях, разбросанных по всей Японии, так и в современном ярком дворце бракосочетаний в Токио, Мегуро Гадзоэн – многоэтажном здании с просторными залами и высокими потолками, огромными элегантными лифтами и великолепно оборудованными туалетами – в общем, современном мире мечты.

Вокруг этих купален режиссер поместил «странную и чудную» деревню, и она представляет собой архитектурный музей довоенных зданий под открытым небом в пригороде Токио недалеко от студии «Гибли», где он любил бывать. Как отмечает ученый Сиро Ёсиока, в «Унесенных призраками» Миядзаки «окунулся» в прошлое из воспоминаний и создал ощущение «коллективной идентичности»[267]. Как и в «Тоторо», он привлек зрителей эмоционально резонансными образами утраченной Японии в сочетании с отсылками к современности. Купальни символизируют многовековые традиции очищения и служат здесь местом отдохновения усталых богов, которые, кажется, уже никому не нужны в современном мире.

С помощью мастерства режиссуры и анимации Миядзаки удалось создать нечто более практичное и захватывающее, чем просто осуждение молодого поколения сердитыми словами. «Послание», которое он чудесным образом передает в этом фильме, не издевательское и не скучное. Приключения, волшебство и романтика увлекают зрителя в перевернутый мир, обнажающий недостатки реального мира, но при этом оставляют возможность выйти за пределы тьмы, царящей в нем.

Отчасти это становится возможно благодаря красоте анимации Миядзаки, включающей несколько поразительных преображений, а также благодаря тому, что зрители находят в странных, но привлекательных персонажах свои собственные черты. Кроме работников купален и управляющих, мы встречаем разных духов-посетителей, среди которых больше всего выделяется Безликий – существо в черном одеянии и белой маске. Безликий играет важную роль во второй половине фильма, а его многочисленные странности говорят не только о чудовищных фэнтезийных способностях, но и об ощущении отчуждения, которое Миядзаки повсеместно наблюдал у японской молодежи. Больше всего зрителям полюбилась Тихиро, которая из «тупицы» превращается в умную юную девушку. Миядзаки описал ее как «самую обычную девочку», и в начале фильма ее плаксивость и своевольное поведение значительно контрастируют даже с его самыми реалистичными героинями из более ранних фильмов, такими как Кики или Сацуки[268]. В сложном мире Японии двадцать первого века такой «обычный» персонаж, которому удается решать проблемы вопреки всему, казался особенно привлекательным.

Даже по несколько эластичным стандартам Миядзаки, фильм «Унесенные призраками» – довольно традиционная работа с точки зрения кинопроизводства, появившаяся на свет благодаря крови, поту и слезам ссотрудников студии «Гибли». Миядзаки признавался, что к концу работы над фильмом его коллеги буквально «крошились» («бороборо»)[269]. «Принцесса Мононоке» утомила ветеранов студии настолько, что некоторые ушли, и их сменили энергичные, но неопытные новички. В результате работа шла так медленно, что студии впервые пришлось привлечь иностранных подрядчиков. В обсуждении фильма режиссер Хидэаки Анно одобрительно отзывался о его «азиатском» облике, особенно о ярких красках и архитектуре. По правде говоря, фильм представляет собой визуальную мешанину, куда входят как западные, так и азиатские и традиционные японские элементы[270]. Последняя треть отчасти стала данью уважения одной из самых любимых фантастических историй в Японии.

Каким-то образом все эти факторы сплелись вместе в бесшовное кинематографическое произведение. Но этого могло и не произойти. В середине работы над фильмом старшие сотрудники «Гибли» поняли, что, вероятно, не смогут закончить его в соответствии с планом. Миядзаки всё больше погружался в изучение деталей, начиная от предыстории Юбабы и заканчивая экономическими структурами, поддерживающими купальни, а фильм становился всё более сложным, громоздким и длинным.

Миядзаки рассказывает об этом так: «Как-то в выходной день я зашел в студию и увидел, что там расхаживает продюсер [Судзуки], а потом вдруг появились и режиссер-постановщик, и художник-постановщик. Так что мы собрались вчетвером, и я на доске начертил схему, как будет развиваться история. И, пока я это объяснял, я понял, что у нас большие неприятности, – если мы продолжим в том же духе, то повествование вообще не закончится». Руководители не хотели затягивать кинопроизводство еще на год, поэтому решили «выкинуть всю основу». И что дальше? «Мы внезапно изменили всё повествование, или, точнее, сузили его… На мосту стояла странная фигура Безликого, и мы решили сделать его более активным участником истории. Очень спешно, за два-три дня, мы переосмыслили весь проект и наконец увидели общую картину фильма»[271].

До этого фильм обещал стать обычным приключением в стиле фэнтези, но теперь многое изменилось. Изначально Миядзаки предлагал объединить Тихиро с Хаку, приспешником Юбабы, чтобы они вместе свергли ведьму. Потом он решил, что Безликий вырастет до огромных размеров и разрушит купальни.

Ни один из этих сценариев в итоге не использовали. Несмотря на то что у Тихиро и Хаку складываются позитивные, даже потенциально романтические отношения, а Безликий в какой-то момент разрастается до пугающих размеров, в центре внимания всё равно остается моральная и эмоциональная эволюция Тихиро в отношении чудовищно увеличивающегося Безликого. По-настоящему захватывает в этом фильме развитие зрелости Тихиро, которая противостоит всё более странному поведению Безликого, а не очевидная жестокая кульминация.

Новая сюжетная линия потребовала некоторых серьезных дополнений и изменений. Миядзаки уже создал сцену, где Тихиро становится работницей купален, а также незабываемый эпизод очищения вонючего духа, в котором раскрывается, что на самом деле это речной бог, страдающий от загрязнения реки. А теперь режиссер добавил жуткую сцену в середине фильма, где Тихиро видит Безликого, одиноко стоящего снаружи под дождем, и приглашает его войти. С этого момента отношения Тихиро с Безликим играют важнейшую роль в фильме.

Впустив Безликого, Тихиро создает в купальнях хаос. Сначала это существо пытается купить любовь золотыми самородками и колдовскими услугами, а потом, когда ему хотят помешать, начинает терроризировать купальни. Иногда он подкупает работников купален золотом, чтобы они, танцуя, ему прислуживали и приносили блюда с вкусной едой; иногда он пожирает самих работников, разверзая свою огромную зубастую пасть в людоедском остервенении. Тихиро останавливает его. Она делает это с помощью волшебного горького пирожка, который надеялась дать своим родителям, чтобы разрушить наложенное на них заклинание. Ее помощь подействует, но только после того, как происходящее в купальнях превратится в настоящее действо, где главную роль исполняет существо, чьи аппетиты возросли до совершенно гротескных масштабов, ибо Безликий воистину неистовствует. В конце концов, он начинает изрыгать съеденных работников купален вместе с какой-то желчью, напоминающей черную кровь.

Миядзаки не позволяет хаосу уничтожить всё вокруг, но аппетиты Безликого угрожают жизни купален. Тихиро отвергает избыточный аппетит, она остается маленьким, но крепким маяком самоконтроля в мире излишеств. Пища – ее отсутствие или присутствие – становится силой, которая формирует их обоих. Миядзаки предполагает, что ни прямое отрицание, ни лихорадочное потребление не гарантируют удовлетворенности жизнью.

Еда уже играла важную роль, обычно положительную, во всех фильмах Миядзаки. Но в «Унесенных призраками» пища появляется в нескольких затейливых и, кажется, противоречивых образах, и начинается это со сцены волшебного превращения родителей Тихиро. Иногда еда оказывается горьким лекарством, иногда это утешение.

Есть прекрасная сцена, например, когда Хаку дает несчастной Тихиро рисовые шарики и говорит, что «заколдовал их». Настоящая магия – это забота, которая выражается в этих рисовых шариках, знаке традиционной японской культуры.

В других сценах фильма нам показываются патологии, связанные с едой. Например, для родителей Тихиро и Безликого пища опасна и вызывает зависимость. В других сценах она выполняет открыто трансгрессивную роль, связанную с рвотой (у Безликого) и экскрементами (у духа помоек). Однако в конечном счете еда не только иллюстрирует эксцессы современного общества, но и прокладывает путь к более значимому существованию.

В начале фильма Тихиро изображается буквально как анорексик и демонстративно отказывается от пищи, которую едят родители[272]. После того, как они превращаются в свиней, Тихиро обнаруживает, что ее собственное тело начинает исчезать: «Прозрачная!» – испуганно восклицает она. Именно в этот момент она встречает Хаку, тот заставляет ее съесть волшебную ягоду, и она снова становится непрозрачной. Но даже здесь мы видим, как она пытается отказаться от ягоды, в ужасе скривив лицо. В этих ранних сценах Миядзаки определяет Тихиро через отречение, как будто единственный способ жить в мире – это отвергать его. Для режиссера, который так заботится о детях, образ исчезающего ребенка представляет серьезный страх.

В этой сцене Тихиро испытывает отвращение и неприятие к миру, который она никак не может контролировать. Культурный критик Сьюзен Бордо связывает анорексию с «современным страхом потерять власть над собственным будущим» и замечает, что «тело, пожалуй, одна из немногих сфер, которые остаются под нашим контролем в двадцатом веке»[273]. Отказ Тихиро от пищи начинается как отказ от родительской власти, а заканчивается тем, что она пытается отказаться от еды, которую дает ей Хаку, в попытке отрицания пугающего внешнего мира.

Безликий – противоположность Тихиро. Это существо превращается из практически бестелесного спектрального присутствия в гигантского всепожирающего монстра с огромным зияющим ртом. Еще более тревожно то, что он служит олицетворением булимии, когда изрыгает всё, что проглотил. Сцены буйства Безликого настолько же отвратительны, насколько незабываемы, и гораздо более гротескны, чем всё, что до этого создавал Миядзаки. Зрители ценят их за откровенную эпатажность или за провокационную критику общества.

Если анорексия – это отчаянный поиск контроля, то булимия – это излишества и наказание себя за эти излишества. И то и другое связано с реальными проблемами современного общества. Бордо связывает булимию с потребительским капитализмом, предполагая, что это характерно для «современного устройства личности»[274]. Но Безликого можно рассматривать и в контексте японского общества. У «Унесенных призраками» на афишах был еще один, довольно неожиданный, слоган: «В каждом из нас есть немного Безликого».

За тридцать лет работы аниматором Миядзаки создал невероятный пантеон сверхъестественных персонажей, начиная с каменного гиганта в фильме «Принц Севера» до эктоплазматического лесного бога в «Принцессе Мононоке», но Безликий, пожалуй, одновременно самое простое и самое сложное творение режиссера. Архетипический черный наряд и белое маскоподобное лицо делают его легкой мишенью для проекции наших собственных страхов и желаний.

Вначале Безликий кажется застенчивым, одиноким призраком, который даже говорить не может, если не считать жалобного мычания. Оказавшись внутри волшебного мира купален и их экстравагантных чувственных удовольствий, он превращается в сильного демона жадности, а его гигантский разинутый рот символизирует неутолимое желание. Самостоятельно Безликий не может найти какое-то среднее состояние, в котором взаимодействовал бы с другими обитателями купален здоровым полноценным способом. Его безумное поведение наводит на мысль о гневе, но в нем скрываются более сложные внутренние конфликты.

Стоит повторить, что Безликий почти случайно возник в воображении Миядзаки, когда его мозг работал на высоких оборотах из-за затянувшегося производства фильма. Рассказывая о сцене, где Безликого тошнит, режиссер упомянул о «необходимости всё выплюнуть»[275]. Очевидно, подобная эманация темной стороны бессознательного, бушующая агрессия и другие антисоциальные формы поведения задели зрителей за живое. В Японии, стране, которая по-прежнему уделяет огромное внимание конформизму, дисциплине и самоконтролю, антисоциальные действия Безликого создают чувство некоего освобождения.

Такие антисоциальные элементы могут включать сексуальность. Миядзаки упоминал, что Судзуки называл Безликого «сталкером»[276]. В какой-то момент Безликий с тоской взывает к Сэн (Тихиро), и ясно, что он хочет ее контролировать и присвоить себе ее любовь. В японских купальнях исторически процветала проституция, и тот факт, что Безликий предлагает Тихиро деньги в обмен на любовь, наводит на размышления.

Сексуальные услуги могут служить метафорой многих других вещей, и ясно, что пустота, которой движим Безликий, гораздо больше плотской тоски. Оставаясь наедине со своей пустотой и отчаянием, со своими желаниями, которые невозможно удовлетворить, он становится символом самых отчуждающих черт современной жизни. Решение Миядзаки избрать для духа линию поведения, воплощенную в последних двадцати минутах «Унесенных призраками», столь же оригинально и образно, как и остальной фильм. Мы уже поняли, что он рассматривал вариант, при котором Безликий вырастет до еще более гигантских размеров, превратится в монстра типа лесного бога и уничтожит купальни в безумии катарсического разрушения. Вместо этого режиссер выбрал совершенно иной вариант – поездку на поезде в еще один фантастический мир, на этот раз мир спокойствия и простоты.

Поняв, что Безликий «плохо себя ведет только в купальнях», Тихиро уходит и самостоятельно отправляется вместе с духом в еще одно приключение, садится на волшебный поезд, скользящий над сверкающим морем, а затем они попадают в домик Дзенибы, тоже могущественной, но более доброй сестры-близнеца Юбабы. Мнимая цель путешествия – вернуть магическую печать, которую украл Хаку по приказанию Юбабы. Сам Хаку превратился в дракона, пострадал и находится при смерти, поэтому Тихиро отдает ему последний кусочек волшебного пирожка, которым надеялась спасти своих родителей.

Именно из любви к Хаку Тихиро отправляется на поиски Дзенибы, надеясь вернуть печать и спасти его. Вместе с Тихиро и Безликим из купален сбегают еще два существа: птица, превратившаяся в жужжащее насекомое, и капризный маленький сын Юбабы по имени Бо, которого Дзениба превратила в милого мышонка.

Другой режиссер сотворил бы из этого путешествия захватывающий квест, в котором авантюристка Тихиро в сопровождении трех своих странных друзей выходит победительницей и одолевает Дзенибу в духе «Волшебника страны Оз». Миядзаки же создал нечто совершенно иное. Он снова достал из глубин собственного подсознания некое видение, не совсем эскапистское и не совсем возвышенное, но наводящее на мысль о терапевтическом погружении в глубину души.

Сама поездка на поезде напоминает сон внутри сна. Кроме Тихиро и ее друзей, остальные пассажиры – тени. На нескольких остановках поезда также появляются тени – мы видим силуэт мужчины в шляпе и маленькой девочки в старомодном платье. Разница между тихим поездом и ярко окрашенным, густонаселенным миром купален не могла бы быть еще очевиднее. Это побег от стресса, давления, шума и сложностей.

Миядзаки очень гордился этим эпизодом. В длинном интервью об «Унесенных призраками» с критиком Ёйти Сибуей он часто возвращается к своему решению создать поездку на поезде. Для него она была очень важна, и он ее долго планировал, а всё более обеспокоенным сотрудникам говорил: «В конце концов она сядет на поезд». Режиссер называет этот эпизод «кульминацией» фильма и объясняет: «Все погони и суета вели к этому эпизоду»[277].

Почему Миядзаки придавал такое значение этой тихой кульминации? Он сам раскрывает тему: «Я не хотел рушить купальни. Я беспокоился о том, как тяжело будет бедным несчастным богам, которые туда ходили»[278]. После стресса, пережитого при создании «Принцессы Мононоке», режиссер, кажется, готов был сбавить обороты, как в жизни, так и в искусстве.

Решение Тихиро сесть на поезд символизирует ее последний шаг к независимости. Миядзаки рассказывает: «Я хотел написать рассказ, в котором девочка по своей воле садится на поезд в мире, куда она попала впервые. Мы знаем, что ей очень страшно и она не знает, что делать»[279].

Поездка на поезде с призраками, возможно, служит метафорой смерти. Такая интерпретация могла появиться еще из «Толкования сновидений» Фрейда, но у нее есть и более локальное вдохновение: отчасти это путешествие – дань уважения Кэндзи Миядзаве, любимому автору фантастики у Миядзаки. В начале двадцатого века Миядзава создал множество необычных фантастических работ, наиболее известна из которых, как уже упоминалось, новелла «Ночной поезд к звездам» (Ginga Tetsudō no yoru, 1934). В ней два мальчика садятся на поезд и отправляются к звездам.

В конце истории мы узнаем, что один из них умер – утонул в пруду во время фестиваля.

Миядзаки признает влияние этой работы на «Унесенных призраками», но не дает комментариев по поводу темы смерти, вероятно, потому, что для него самого эта поездка на поезде символизирует путешествие в жизнь. Когда Тихиро и ее друзья выходят из вагона, они попадают в новый мир спокойствия и уюта в деревенском домике Дзенибы. Там она угощает путешественников чаем и пирожными и предлагает им альтернативный способ взаимодействия с пищей, отличный от булимических приступов Безликого и панического отказа Тихиро от еды в начале фильма. Если Юбаба – «плохая» или, по крайней мере, строгая мать для обитателей, то Дзениба – мать добрая, которая утешает и заботится о гостях[280]. Она даже предлагает Безликому остаться у нее и обещает дать ему хорошую работу.

Такое видение умеренности и здорового, насыщенного образа жизни, несомненно, нравилось Миядзаки. В последние десять лет режиссер рисовал в своем воображении отдельную студию для старших сотрудников «Гибли», включая, разумеется, его самого. В его идеализированном видении старшие сотрудники давали бы младшим мудрый совет (а может, угощали бы чаем с пирожными?), а молодые таланты производили бы на свет новое поколение фильмов.

Сколь привлекательной ни казалась ему эта идея, она так и не была реализована. В этом отношении интересно то, что у Миядзаки не поднялась рука «разрушить купальни» и что в конце фильма он снова отправляет туда Тихиро, уже гораздо более сильную и независимую. Оказавшись там, она вдруг видит это место и сотрудников в новом свете, целует Юбабу в щеку и весело машет бывшим коллегам.

Самое главное – она понимает, что ее родители не те свиньи, которых ей показывает Юбаба. В просветленном видении Тихиро можно прочитать взросление и понимание того, что ее родители на самом деле не звери, – это заключительное послание Миядзаки хотел донести до десятилетних девочек с помощью своего фильма. Также возможно, как предполагает Сибуя, что новый взгляд Тихиро на мир говорит и о «новом взгляде на мир» самого Миядзаки, куда он с принятием включает и друзей, и врагов[281]. В следующем фильме под названием «Ходячий замок», в котором герои совершают путешествия, как внешние, так и внутренние, режиссер продолжит усиливать и проверять этот взгляд на мир.


Волшебные миры Хаяо Миядзаки

13. Замок, проклятие и коллектив. «Ходячий замок»

У старости остались честь и долг.

– Лорд Альфред Теннисон

По словам Миядзаки, кульминацией «Унесенных призраками» стала волшебная поездка на поезде, которая унесла Тихиро и ее друзей от суетного ритма купален в пространство мира и комфорта. Как видно из названия, следующий полнометражный фильм Миядзаки, «Ходячий замок» тоже подчеркивает активное движение, но на этот раз более случайного и экстремального характера. В этом фильме сказочный замок одновременно большой и внушительный и в то же время обветшалый, содержится в полном беспорядке и чуть не разваливается. Если иерархия купален в «Унесенных призраками» – одна из метафор студии «Гибли», то кое-как шагающий замок Хаула – еще одна такая метафора. Весь сюжет фильма построен вокруг замка, и его разрушение на фоне горящего огнем мира, погрязшего в войне, а затем восстановление и превращение в место семейной поддержки и безопасности отражают отчаяние Миядзаки в текущих обстоятельствах и его утопические надежды на лучшее будущее.

Миядзаки только начал работу над «Ходячим замком», когда фильм «Унесенные призраками» получил премию «Оскар» как лучший анимационный фильм в 2003 году. Академия учредила номинацию годом ранее, и первый «Оскар» достался «Шреку». Выиграть «Оскар», соревнуясь с американскими фильмами (на этот раз в номинации было два фильма «Диснея»), – небывалая честь для японской анимации. Японские СМИ просто с ума сходили.

Однако Миядзаки не поехал в Лос-Анджелес на вручение премии. Он познакомился с голливудской сценой благодаря энтузиазму Джона Лассетера, блестящего руководителя анимационной студии «Пиксар». Именно к Лассетеру обратился Судзуки за помощью в продвижении «Унесенных призраками», и с этим заданием глава студии справился превосходно. Он убедил компанию «Дисней» поддержать фильм и помог в важнейшем выборе англоязычных актеров озвучки для многих замечательных персонажей. Лассетер пригласил Судзуки и Миядзаки, с гордостью покатал режиссера на старинном самолете и соблазнил его вкусной едой и посещением своего собственного виноградника в Калифорнии[282].

Но не пресыщение Голливудом вызвало у Миядзаки нежелание появиться на церемонии, которая стала бы самым важным и праздничным моментом в жизни большинства людей. Позднее режиссер объяснит, что главной причиной стало его отвращение к американскому вторжению в Ирак: «Я чувствовал страшную ярость. По этой причине я не решился принять награду… Война в Ираке оказала на меня большое влияние»[283].

Злость Миядзаки по поводу вторжения в Ирак оказалась настолько сильна, что он добавил военный сюжет в «Ходячий замок», хотя злился, возможно, и по другим причинам. В интервью после завершения работы над «Ходячим замком» Судзуки упомянул, что Миядзаки взбесился, когда услышал, будто бы успех «Унесенных призраками» обусловлен исключительно масштабной маркетинговой кампанией (руководил которой, конечно, Судзуки). Продюсер описывает напряженное противостояние между Миядзаки и сотрудниками «Гибли», когда режиссер спросил: «Как вы считаете? Фильм «Унесенные призраками» стал хитом благодаря качеству истории или качеству маркетинга?» Когда один из сотрудников стал настаивать на важности маркетинговой кампании, Миядзаки вышел из себя. «В таком случае, господин Судзуки, – сказал он, – у «Ходячего замка» вообще не будет продвижения»[284].

Учитывая, сколько усилий студия и ее материнская компания «Токума» вложили в маркетинг предыдущих фильмов «Гибли», это заявление всех потрясло. Кампания «Ходячего замка» в самом деле была малозаметной, и Миядзаки демонстративно в ней не участвовал. Бурная реакция, которую он продемонстрировал на собрании работников (Судзуки описывает режиссера как «травмированного»), подчеркнула его неудовлетворенность многими вещами[285].

Как и в случае с «Ведьминой службой доставки», Миядзаки вмешался только после того, как была проделана большая предварительная работа над фильмом. Как поклонник книги, по мотивам которой снят «Ходячий замок», Миядзаки поехал в Соединенное Королевство на встречу с автором Дианой Уинн Джонс – она вспоминает их «чудесную беседу» за чаем с огромным тортом. Первоначально студия планировала привлечь в качестве режиссера человека не из числа сотрудников – талантливого режиссера Мамору Хосоду. Команда отправилась в Великобританию, и работа шла полным ходом, а потом большую часть сотрудников уволили, и Миядзаки вступил в должность режиссера. Причины этого решения неясны; историк студии «Гибли» Сэйдзи Кано говорит о некоторых «проблемах», используя английское слово «trouble»[286].

Кадровые перестановки случались и до этого, но смена команды на столь позднем этапе говорит о том, что студия переживала сильнейший стресс. В некотором смысле это может показаться нелогичным. К 2003 году Миядзаки и его старшим партнерам по студии «Гибли» удалось создать процветающую компанию. Она располагалась в современном здании в тихом пригороде Токио с прямым сообщением с центром, по соседству с собственным рабочим местом Миядзаки, очаровательной мастерской европейского типа с высокими потолками и винтовой лестницей.

Того, что режиссер представлял себе еще во время работы над «Ведьминой службой доставки», наконец удалось достичь. В студии работало больше ста сотрудников, и у них была гарантированная занятость, в отличие от других вакансий в нестабильном анимационном бизнесе.

В «Гилби» даже открыли детский сад для детей сотрудников. За последнее десятилетие под руководством Миядзаки и по проекту его сына Горо неподалеку основали Музей студии «Гибли», очаровательное место, которое особо не афишируется и в то же время настолько популярно, что входные билеты приходится покупать за месяц. Экспозиция построена по принципу искусства «накопления вещей из прошлого», и коллекция напоминает «накопительную» архитектуру ходячего замка и содержит много отсылок к миру «Унесенных призраками»[287].

Самым впечатляющим достижением «Гибли» стала десятилетняя вереница анимационных хитов, куда вошли не только фильмы Миядзаки, но и такие работы, как «Помпоко» Такахаты (Heisei tanuki gassen pompoko, 1994) и нежный романтический «Шепот сердца» (Mimi o sumaseba, 1995) ныне покойного режиссера Ёсифуми Кондо. Кассовые сборы обеспечили экономическую стабильность студии, а «Оскар» «Унесенных призраками» сделал Миядзаки еще более знаменитым, чем «Принцесса Мононоке».

Миядзаки всё меньше хотелось появляться на публике, и в тех немногих интервью, что он давал, он казался пессимистичным на грани нигилизма и всегда держал дистанцию. Несомненно, успех студии привел к усилению ощущения давления. Миядзаки часто говорил о завершении карьеры и необходимости воспитать новое поколение режиссеров, но тот факт, что он взял на себя режиссуру «Ходячего замка» вкупе с последующим уходом Хосоды, который решил основать собственную студию, означал внутренние конфликты. Хосода говорил о создании «веселого» фильма, а Миядзаки выразил желание создать «мелодраму, разыгравшуюся посреди пожара войны»[288].

Конечный продукт, несмотря на относительное отсутствие рекламы, стал еще одним блокбастером в Японии. После международной премьеры на Венецианском кинофестивале «Ходячий замок» станет самым кассовым фильмом Миядзаки за рубежом. Некоторые критики в Японии и за ее пределами сомневались в его качестве, находя слишком трудным для понимания. Совсем недавно Сюнсукэ Сугита назвал фильм «провалом»[289]. Этим критикам фэнтезийная военная мелодрама Миядзаки представлялась грубым произведением, сложным для осознания, неловко слепленным воедино и с вымученным, неестественным счастливым концом.

В целом я склоняюсь к положительной оценке «Ходячего замка» Сэйдзи Кано как работы более поэтической, чем повествовательной, в которой пестрый гобелен образов соединился в целостную многогранную картину[290]. Фильм остается своеобразным и привлекательным творением – амбициозным и злым, и в то же время, содержащим незабываемые образы утешения, красоты и любви.

Одна из его самых трогательных сцен – воспоминание из прошлого о том, как волшебник Хаул поймал упавшую звезду. Этот образ преследовал Миядзаки еще с колледжа, и он признавался, что стал аниматором отчасти для того, чтобы создать одну лишь эту сцену. Во многих отношениях сам фильм можно уподобить падающей звезде, иногда темной и плотной, а иногда испускающей лучистые искры, что подтверждает слова Навсикаи «жизнь – это свет, который сияет во тьме».

В картине сочетаются сцены битвы и разрушения с нежными романтичными эпизодами с участием невероятных главных героев – самовлюбленного молодого волшебника и юной девушки Софи, которую ведьма своим проклятием превратила в старуху, что стало недобрым предзнаменованием последующих событий. Софи непоколебимо борется с трудностями пожилого возраста, которые вызывают у японцев сильную тревогу из-за быстрого старения населения. В конечном счете фэнтезийный сюжет помогает справиться со страхом старения и смерти и смотреть на это оптимистично. В фильме признается темнота человеческой природы, но в оптимистичном финале мы видим некую общность разных людей, любящую и поддерживающую. Это своего рода валентинка возрастным коллегам режиссера, особенно его многочисленным пожилым сотрудницам, показывающая, что старость скорее освобождает, чем гнетет.

«Ходячий замок» – первый из заключительного трио фильмов Миядзаки, и в нем содержится много элементов того, что мы могли бы назвать «поздним миром Миядзаки». Вместе с «Поньо» и «Ветер крепчает» эта работа запускает такую мощную молодую энергию, что она опровергает возраст создателя и показывает всё еще важное для него желание поразить аудиторию из самодовольства.

Во всех трех фильмах Миядзаки активно противостоит миру двадцать первого века, в котором традиции, история и даже магия быстро исчезают. В «Унесенных призраками» он уже критиковал современный образ жизни, но последние три картины стали еще более активистскими. Он не просто выдвигает обвинения – они принимают форму сознательного и иногда злого сопротивления вселенной, которая, похоже, становится всё более разрозненной, хаотичной и равнодушной.

Замок Хаула можно рассматривать как особую форму сопротивления стерильному материалистскому миру. В этом отношении Миядзаки, вероятно, опирается на концепцию замка Дианы Уинн Джонс как некой освобождающей и магической сущности, только режиссер использует оригинальный роман в качестве фундамента, на который водружает собственные необыкновенные конструкции.

Основную сюжетную линию романа он сохранил: после того как Ведьма Пустоши превращает Софи в девяностолетнюю старуху, та бежит из города и бродит по пустоши, где находит убежище в таинственном замке, который передвигается с места на место на курьих ножках. Софи узнает, что замок принадлежит волшебнику Хаулу, который оказывается самовлюбленным молодым человеком с дурной славой, склонным разбивать девичьи сердца и избегать трудных ситуаций. Она обнаруживает, что Хаул заключил тайный договор с демоном огня Кальцифером, которому отдал свое сердце в обмен на магические способности. Софи убеждает Хаула взять ее в замок домработницей, и их отношения, вначале состоящие из взаимных придирок, постепенно перерастают в более нежные. Причудливая любовь Софи в конечном счете спасает Хаула от его эгоизма и трусости, и история заканчивается тем, что Софи снова становится молодой и они женятся.

Критики сосредоточили пристальное внимание на существенных различиях между книгой и фильмом. Вдохновением для написания этого романа Диане Уинн Джонс послужила «Баллада о Тамлине», песня из британского фольклора о юной девушке, которая спасает своего возлюбленного, заколдованного королевой-феей. Автор играет с классическими правилами сказочного жанра и в итоге создает фантастический роман, в котором содержатся комментарии о природе сказок и парадоксах судьбы.

Миядзаки сохранил магическое заклинание и историю любви, но в качестве центральной темы в фильме выбрал войну. В романе Джонс о войне есть лишь краткое упоминание в связи с тем, что трусливый Хаул пытается от нее «уклониться», а в фильме всё развитие событий происходит в рамках войны. Миядзаки дополняет сюжет книги ярким и ненужным сражением, в котором маги превращаются в крылатое орудие разрушения, города сгорают в пожаре, а замок разваливается на части. Хаул, вначале пассивный и тщеславный, становится яростным и гневным противником войны.

Кроме того, режиссер создает очаровательный визуальный гобелен, в центре которого традиционные фахверковые города в европейском стиле (вдохновением ему послужила поездка в Эльзас). Миядзаки включает в фильм мрачные образы индустриализации, вроде изрыгающих дым поездов, грохочущих у окон шляпной лавки, где работает Софи, и уравновешивает их светлыми садами и роскошными природными пейзажами. В одной из таких сцен он изображает мерцающее озеро среди альпийских гор.

У озера Софи и два ее компаньона, помощник Хаула по имени Маркл и волшебное пугало по прозвищу Репка, развешивают постиранное белье на веревки, и романтическая фантазия переплетается с домашним бытом.

Замок в книге Джонс обладал магическими свойствами: не только способностью двигаться, но и множеством дверей, которые открывались в разных частях света. Эти свойства Миядзаки сохранил, но сделал замок еще более грозным, создав противоречивое пространство, которое является одновременно органическим и механическим и в котором сохраняются прошлое и верность традициям, и в то же время есть скорость, гибкость и разрозненность.

Миядзаки давно увлекался замками, и ходячий замок Хаула практически стал среди них «звездой», визуальным воплощением силы, соединяющей в себе множество качеств из многовековой истории замков. Из источника сверхъестественной и военной силы оно превращается в убежище для самых разных существ, место для ссор и испытаний влюбленных, а также хранилище сердца Хаула, буквально заключенного в центре замка. В отличие от замка Калиостро в более раннем фильме, в этом замке заключенным (хотя и с правами хозяина) является сам волшебник Хаул, а не юная девушка. От традиционных сказочных сюжетов этот роман отличает то, что спасти нужно самого Хаула, и сделает это не юная девушка, а старуха.

Замок Хаула занимает в фильме центральное место с самого начала, когда это неуклюжее прямо возникает из тумана на горизонте под постепенно набирающую силу музыку. Первые кадры полностью сосредоточены на внешнем виде замка. Сквозь облака Миядзаки дразнит нас проблесками прочного металлического фасада, усеянного башенками, водосточными трубами, похожими на глаза надстройками и даже большим высунутым языком. В следующем кадре мы видим костлявые ноги замка, которые практически скачут по крутому горному хребту.

Японский критик Мари Котани видит в замке «символ постмодернизма» и описывает его как «коллекцию искореженного хлама, напоминающую монстра, собранного из металлолома и в то же время похожего на гигантское живое существо».

На мой взгляд, хаотичная постройка имеет не только эстетическую, но и духовную ценность и говорит о том, что Карл Кассегард, описывая современное японское общество, называл «фрагментированным сознанием» современного состояния[291].

В своем эссе об этом фильме, дающем почву для размышлений, Доминик Чен характеризует замок как «аутопоэтическую систему», живое существо, которое постоянно саморегенерируется благодаря «эмоциональной энергии» Хаула и Кальцифера. Чен видит в многочисленных порталах замка метафору интернета, а в Хауле «одинокого хакера», который «с помощью магических способностей (технологий) строит сеть, собирает данные и пытается изменить мир своим талантом»[292]. Независимо от того, рассматриваем ли мы Хаула как доброго хакера, его способность свободно перемещаться между разными точками мира говорит об открытости (и уязвимости) замка для внешней среды.

Замок Хаула с конструкцией лоскутного одеяла, способностью перемещаться в пространстве и открытостью к окружающему миру иллюстрирует сложные и нестабильные условия современного мира. В то же время корнями он уходит к богатой истории замков Миядзаки. И это далеко не только очевидные замки, как в фильмах «Калиостро» и «Лапута». Крепость Татара в «Принцессе Мононоке» и многоэтажные купальни в «Унесенных призраками», где правят женщины-лидеры, тоже имеют структуру замков. Кажется, ходячий замок поначалу отступает от этой парадигмы женского управления и даже называется «ходячим замком Хаула», и волшебник не только его владелец, но, очевидно, еще и создатель. На самом деле ситуация гораздо сложнее. Хаул управляет замком благодаря договору с Кальцифером, демоном огня, которого озвучивает мужской голос. Таким образом, контроль над замком осуществляют мужские персонажи, хотя и разделяют власть.

Затем появляется Софи и добавляет женскую ноту. Несмотря на то что она пробралась в замок, спасаясь от холода и отчаяния, оказавшись внутри, она навязывает свой собственный элемент контроля, готовя еду и занимась уборкой. Положение домработницы – гораздо более приземленная роль, чем у многих других героинь Миядзаки, но Котани замечает, что, уборка Софи на самом деле очищает личность Хаула, а это сложная задача[293].

Энергичная забота Софи об остальных жителях замка обеспечивает ей место в пантеоне матерей-спасительниц из фильмов Миядзаки, который тянется как минимум до Навсикаи.

Софи обнаруживает, что замок, отнюдь не красивый и даже не внушительный, по сути, служит логовом самовлюбленного и поверхностного подростка. В замке, грязном, неудобном и заросшем паутиной, одна-единственная роскошь – ванная Хаула, но и та настолько запачкана волшебными порошками, что Софи отводит глаза, когда впервые там убирается. Ее решительная борьба с грязью и неопрятностью замка не только напоминает доблестный труд Тихиро по чистке купален в «Унесенных призраками», но и предлагает способ преодолеть травму на почве проклятия старости, пробуждая в героине резервы энергии и настойчивости.

Сила проклятий и заклинаний – еще одна значимая тема «Ходячего замка», и она перекликается с другими важными работами Миядзаки. Проклятия имеют глубокие коннотации, связанные с магией, ритуалами, судьбой и идентичностью. Хотя магия играет важную и положительную роль в «Лапуте» и «Ведьминой службе доставки», проклятия и заклинания практически отсутствуют в ранних работах Миядзаки. Возможно, они не случайно начинают появляться в поле зрения лишь по достижении режиссером среднего возраста, и впервые мы встречаемся с проклятием у Марко, героя фильма «Порко Россо» 1992 года.

Проклятия и заклинания в фантазиях Миядзаки часто имеют разрушительные последствия, например, проклятие умирающего вепря, которое изгоняет Аситаку из его племени и угрожает ему гибелью в «Принцессе Мононоке», или заклинание, которое Юбаба наложила на Хаку, лишив его памяти, в «Унесенных призраками». Иногда заклинания неэффективны, как, например, в «Поньо», когда отец Поньо пытается вернуть ей облик рыбы, тем самым вернув себе власть и контроль. В целом появление проклятий и заклинаний в более поздних работах Миядзаки вносит в его фильмы темное подводное течение и пробуждает мир, который кажется всё более произвольным, неуправляемым и таинственным.

В «Ходячем замке» много проклятий, и одно из них – проклятие старости, которое Ведьма Пустоши наложила на Софи. Однако вместо того, чтобы прийти в отчаяние, благодаря этому вынужденному превращению Софи начинает действовать и быстро находит себе работу в замке Хаула. От традиционного фэнтези можно было бы ожидать, что остальной сюжет будет вращаться вокруг попыток Софи снять злые чары, но Софи принимает свой новый облик довольно безболезненно, находя утешение в уборке и заботе о Хауле, к которому ее любовь только крепнет. Благодаря растущей силе и зрелости, а также любви к Хаулу она постепенно занимает всё более активную позицию в замке. К концу фильма Хаул учится защищать Софи, а она находит решимость защищать не только его, но и других жителей замка: Кальцифера, Маркла, маленького ученика Хаула, преобразившуюся Ведьму Пустоши и старого охрипшего пса Хина.

Проклятие Софи, несмотря на боль, которую испытывает девяностолетнее тело, можно рассматривать как некую форму освобождения. В замке она обретает уверенность. Если восемнадцатилетняя, физически здоровая Софи постеснялась бы попросить приюта, то физическая немощность девяностолетней Софи вынуждает ее саму войти внутрь.

Вначале она просит Кальцифера позволить ей остаться, а потом превращается в грозную хозяйку, обретая силу через труд, что роднит ее с другими, более юными героинями Миядзаки, например, Кики и Тихиро.

Превращение Софи в пожилую женщину способствует и развитию ее отношений с Хаулом, потому что она не может использовать кокетство или сексуальность, к которым застенчивая восемнадцатилетняя Софи в любом случае не прибегала бы. Ей приходится полагаться на свой ум и сообразительность, а также заботиться о благополучии замка и его обитателей.

Котани делает радикальное предположение, что настоящее проклятие Софи было более коварным и случилось раньше – это проклятие быть молодой девушкой[294]. Именно молодых девушек общество всячески ограничивает и заставляет вести себя определенным образом, например, быть очаровательными или кокетливыми. Когда мы впервые встречаем Софи, она, кажется, осознанно отказывается от такой роли и даже специально носит скромную шляпу, явно отличающуюся от роскошных головных уборов, которые продаются у нее в лавке. И именно превращение в старуху позволяет ей окончательно отказаться от роли молодой девушки.

Миядзаки последовательно изображал юных девушек, разрушающих эту парадигму и своими действиями, и отношением к ней, но предыдущие персонажи сёдзё были женственными и симпатичными. В отличие от них, пожилая Софи, с огромным носом, морщинистым лицом и обвисшим, приземистым телом явно не симпатична. Режиссер даже включает в фильм сцену, где она храпит у огня, что было бы немыслимо для любой другой из его юных героинь. Даже в конце фильма она сохраняет уверенность в своих силах, сострадательность и прямоту, которые развились благодаря ее превращению, и это преображение остается с ней в виде серебряных волос, даже когда тело обретает прежнюю молодость.

Если старение Софи не «настоящее» проклятие, то есть ли в фильме настоящее? На самом деле их даже несколько, в том числе традиционный магический договор, который держит Кальцифера в заточении в очаге замка, а также заклинание, из-за которого принц превратился в пугало. С точки зрения современного общества, самым значимым, хотя и более аморфным, является проклятие, которое сковывает молодого волшебника Хаула. Следуя оригинальному сюжету, в начале Миядзаки представляет Хаула как самовлюбленного эгоистичного похитителя сердец, который использует магию, видимо, только в своих эгоцентричных целях. Затем мы понимаем, что, как и в книге, Хаул связан договором с демоном огня Кальцифером, который завладел его сердцем. Возможно, в техническом смысле это не проклятие, но из-за него Хаул не может стать по-настоящему сострадательным взрослым, ведь его сердце и душа такие же, как у подростка.

Миядзаки же ограничивает Хаула еще одним проклятием, которое можно назвать духовным. Это растущее негодование и ужас Хаула перед лицом войны, которые разрастаются вокруг него и других обитателей замка. Из-за своей ярости Хаул в конечном счете превращается в ужасного хищного монстра и не может вернуться в облик человека.

Фильм «Ходячий замок» выходит за рамки оригинального волшебного романтического произведения Джонс и показывает мир, где оружие превращает окружающую среду в «море огня», которое угрожает поглотить не только Софи и Хаула, но и других невинных жителей городов вокруг них. Рядом с Софи Хаул начинает многое понимать и осознавать, он становится нетерпим к войне и поведению других волшебников, которые служат военным. В кульминационный момент повествования он признается Софи: «Мне наконец есть что защищать. И это ты».

Оправданная ярость Хаула по отношению к всепоглощающей жестокости вокруг него не обязательно является отрицательным чувством. Поначалу его превращение в крылатое существо, сражающееся с другими магами, говорит о новых глубинах страсти и праведности в его душе. Но продолжительная трансформация начинает угрожать его человеческой личности. Кальцифер предупреждает Хаула, что если тот будет столько летать, то не сможет снова стать человеком.

Хаул всё чаще совершает ночные полеты и борется с врагом, но постепенно превращается в то, что сам презирает, – бессмысленное орудие войны. В этом отношении он напоминает Сан в «Принцессе Мононоке». В отличие от Аситаки, на Сан не лежит явное проклятие, но она проклята самой судьбой – родители бросили ее волкам, когда она была еще ребенком, и она стала изгоем. Как и Сан, Хаул вторит Камо-но Тёмэю, который пытался отвернуться от жестокости двенадцатого века. У Хаула даже есть тайный домик и сад, где, как и Камо-но Тёмэй, он может отдохнуть от разочаровывающего внешнего мира. Однако Сан и Хаул отличаются от средневекового монаха своей предельной готовностью взяться за оружие, чтобы сохранить добро, которое еще существует в мире.

В изображении Хаула в качестве воина и в увеличении роли войны Миядзаки сильно отходит от оригинала, хотя стоит признать, что война преподносится на удивление поверхностно. В отличие от очаровательно детализированных бытовых сцен развешивания белья или приготовления завтрака, кровавая реальность войны в фильме не изображена, а заменяет ее отдаленная перспектива. Режиссер включил в фильм свои фирменные оригинальные летательные аппараты, и на этот раз они обретают анималистическую форму или даже напоминают насекомых, а примечательно в них почти полное отсутствие человека. Это касается и жертв войны. Миядзаки изображает многочисленные бомбежки, небо в огне, горящие дома. Эти картины говорят о поджогах Токио, которые он видел в детстве, и бомбардировке Кобе, запечатленной в знаменитом фильме его партнера Такахаты «Могила светлячков». Однако, в отличие от «Могилы светлячков», здесь мы так и не видим землю. Мы ничего не знаем о жизни и смерти жертв бомбардировок и можем лишь строить предположения.

Поэтому самым личным аспектом войны становится яростный гнев Хаула, вылившийся в его рискованное превращение в нечеловеческое существо. В своем нечеловеческом облике он ироничен: ясно, что Хаул единственный участник битвы, которому небезразлично человечество, и свое сострадание он выражает в жалобе Кальциферу о том, что другие воюющие маги «как плакать – и то забудут».

Превращение Хаула в воина – попытка защитить не только Софи, но и других членов его псевдосемейки, к которой присоединилась, что весьма удивительно, и Ведьма Пустоши. Ведьму, впервые представшую перед нами грозной и гламурной, когда она наложила на Софи заклятие, другая волшебница и советница короля мадам Салиман превратила в жалкую старушку, явно напоминающую слоеный пирог, оставленный под дождем. Оказывается, Ведьма Пустоши, как и Хаул, заключила договор с демоном огня, который искусственно поддерживал в ней молодость и красоту. То, что Миядзаки возвращает ей истинный облик (что отличается от оригинального сюжета), не только в высшей степени визуально занимательно, но и косвенно контрастирует с интеллектом и полноценной личностью Софи, так как ведьма одержима тщетным стремлением к искусственной молодости и красоте.

Страсть, с которой Хаул защищает свою территорию и семью, говорит о его вновь обретенной мужественности, одновременно традиционной и революционной. Эндрю Осмонд сравнивает Хаула с Марко, героем «Порко Россо», и предполагает, что каждый фильм «становится отражением пределов мужественности, которая изображается как благородно идеалистская и в то же время неисправимо детская, пока ее не уравновесит любовь»[295]. В отличие от Марко, Хаул не избегает своей возлюбленной, ждущей его в саду, выполняя над садом воздушные трюки. Он сам создает сад для Софи, превращает замок в удобный дом и сам навсегда (как мы понимаем) превращается обратно в человека.

Как отмечалось ранее, многие критики осудили «счастливый конец» «Ходячего замка», сочтя его наигранным и чересчур сентиментальным. Критики отмечают, что окончанию войны нет никакого реального объяснения, кроме заявления королевской советницы мадам Салиман, которая говорит: «Пора положить конец этой глупой войне». После выхода фильма в газете «Асахи Симбун» даже опубликовали статью о «трех загадках» «Ходячего замка»: как Софи сняла с себя заклятие? Почему замок построился заново? Почему закончилась война?[296]

Режиссер не дает четких ответов ни на один из этих вопросов, оставляя некоторых зрителей недовольными отсутствием логического разрешения. В конце фильма Миядзаки предлагает образ сопротивления аномии современного общества в виде «семьи», которую создают вокруг себя Софи и Хаул. В этой новой семье есть старушка – Ведьма Пустоши, ребенок – ученик Хаула Маркл, и даже домашнее животное – старый пес Хин, не говоря уже о волшебном существе Кальцифере, который после освобождения от договора всё равно возвращается к ним, потому что соскучился.

Проблемы семьи важны и спорны во всём мире, но разумно будет предположить, что японское общество испытывает особые трудности в этом отношении. Как отмечает Сугита, японская семья претерпела значительные изменения в последние два десятилетия двадцатого века[297]. Хотя статистика разводов в Японии осталась гораздо ниже, чем в других промышленно развитых странах, отношения между поколениями становились все более негативными, что приводило к таким явлениям, как хикикомори, когда молодые люди (обычно мужчины, но не всегда) оставались жить с родителями, при этом отказываясь общаться с ними или с внешним миром. В этот период среди молодежи возрос уровень насилия, и в СМИ появлялись по-настоящему шокирующие истории об издевательствах и злоупотреблениях со стороны молодых людей, чьи семьи, по-видимому, не имели ни малейшего представления об их поведении.

Именно с такой атмосферой токсичности в семье явно борется режиссер в «Ходячем замке». Хаул едва ли напоминает классического хикикомори, но его нарциссизм, безответственность и изолированность от общества в начале фильма говорят о том, что молодой человек социально неразвит. Другие персонажи в начале фильма тоже, похоже, мало интересуются семейными отношениями, разве что Софи довольно поверхностно общается со своей сестрой Летти.

Миядзаки подчеркивает силу семейных связей сценой в конце фильма, когда маленький ученик Хаула Маркл спрашивает Софи, являются ли они «семьей». Она решительно подтверждает это, и Маркл крепко прижимается к ее юбке, что предполагает одновременно и отчаяние, и чувство облегчения. То, что Софи принимает в семью и Ведьму Пустоши, также добавил в сюжет режиссер. Доброта Софи к бывшему врагу не только говорит о ее вновь обретенной зрелости и развитии сострадания, но и иллюстрирует модель принятия и любви по отношению к пожилым и немощным людям. Независимо от того, есть ли у самой Софи способности в магии (а намеки на это появляются и в книге, и в фильме), ее способность видеть лучшее в людях, от Хаула до Кальцифера и ведьмы, – уже особенный талант.

В конце фильма Софи с ведьмой невольно разрушают замок. Софи делает это ради Хаула, потому что боится, что замок приведет к нему врагов. Участие ведьмы в разрушении носит более эгоистичный характер – она хочет забрать сердце Хаула и, заполучив его, лишает Кальцифера силы, которая защищала замок. Парадоксально то, что последнее пересечение между замком и проклятием становится некой формой освобождения. В «Унесенных призраками» Миядзаки решил не разрушать купальни, возможно, опасаясь того, что этот образ косвенно связан со студией «Гибли», а в «Ходячем замке» он допускает тотальное разрушение ради создания нового, улучшенного сообщества. Как предполагает Чен, «разрушение замка – олицетворение личностных изменений [Хаула], его освобождение от закрытой, отстраненной личности»[298]. Он уже не подросток, прячущийся за защитным щитом магических заклинаний, он выходит в мир, и теперь у него есть поддержка семьи.

Финальная картина – замок, преобразившийся волшебным образом. На этот раз это гостеприимная обитель, зеленая летающая усадьба. Как и замок в «Лапуте», он может летать, но, в отличие от Лапуты, он создан для семьи, а не в качестве теоретического утопического идеала, и сохраняет связи с землей.


Волшебные миры Хаяо Миядзаки

14. Пышно и чудно. Апокалипсис младенцев в «рыбке Поньо на утесе»

Отец твой спит на дне морском… Он не исчез и не пропал, // Но пышно, чудно превращен // В сокровища морские он.

– Шекспир, «Буря»

Я хочу увидеть, как море поднимается над Токио…

– Миядзаки

В апреле 2013 года мы с мужем стояли на холме над заливом Томоноура и любовались живописной рыбацкой деревней, послужившей вдохновением для пейзажей в «Поньо», предпоследнем фильме Миядзаки. В 2005 году режиссер провел месяц в небольшой вилле над деревней и заливом, восстанавливая силы после работы над «Ходячим замком». Он даже не взял с собой мобильный телефон и почти всё время слушал классическую музыку и читал Нацумэ Сосэки. Любимая картина Сосэки, на которой изображена утонувшая Офелия, в лондонской галерее Тейт, послужит вдохновением для незабываемой сцены в подводном мире «Поньо»[299].

С момента выхода «Поньо» Томоноура превратилась в новое туристическое направление, хотя природа там остается на удивление нетронутой. В нашем случае это местечко стало одной из остановок в путешествии «по миру Миядзаки», как я его назвала, куда также вошло посещение древних горячих источников Дого Онсэн в Мацуяме, с которых рисовали купальни в «Унесенных призраками», а также пеший поход на необычайно красивом острове Якусима, чьи дремучие леса и кристально чистые озера изображены в «Принцессе Мононоке».

Залив Томоноура тоже прекрасен. Как и Дого Онсэн, это место заселено с древнейших времен, при этом, как и у Якусимы, его облик создан самой природой – изящная круглая гавань со спокойными океанскими волнами. Мы оказались там в обычный для Японии весенний день – там было светло, тихо и дул легкий бриз, и городок и морской пейзаж прекрасно иллюстрировали то, что японцы называют словом «сатоуми» (буквально – «деревня плюс море»), – прибрежную территорию, где море окружает человеческое поселение. Стоя там и глядя на гавань, я задавалась вопросом: «Каким образом этот прекрасный спокойный пейзаж вдохновил Миядзаки на штормовой апокалипсис «Поньо»

В некотором отношении этот вопрос не имеет смысла. Как я уже попыталась показать, миры Миядзаки изменчивы, непредсказуемы и неординарны. Если режиссер, глядя на умиротворенную гавань, воображает гигантские волны с рыбьими головами, падающую луну и «кладбище кораблей» (а всё это есть в «Поньо»), то это свидетельство его величайшей силы – способности развить из идеи полноценное фантастическое произведение.

Апокалиптические образы наполняют миры Миядзаки еще со времен «Конана – мальчика из будущего». Катастрофические события в «Поньо», пожалуй, самые необычные и запоминающиеся из всех картин художника, и проработка травм здесь идет одновременно на глубоком и экспансивном уровнях. Внезапные поворотные моменты говорят о том, что режиссер освободился от условностей повествования и открыт крайностям. Центральные темы семьи (или псевдосемьи) и любви из «Ходячего замка» здесь гораздо более преувеличены – мы наблюдаем «романтические» отношения пятилетних детей и «семью» из сотен рыбок, чья мать – морская богиня, а отец – морской волшебник, который когда-то был человеком. Тематические и визуальные элементы также невероятно преувеличены, и перед нами открывается мир, который буквально рушится.

Среди всего этого хаоса и сверхъестественной красоты проявляются разные грани Миядзаки. Наиболее очевидное его воплощение – волшебник Фудзимото, злобный изгнанник, чье желание увидеть уничтожение человечества вторит многочисленным нигилистическим заявлениям режиссера. Но есть и другое его проявление – «хороший ребенок», который заботился о своей больной матери, и в фильме это мальчик Соскэ, утешающий маму, которая расстроена тем, что муж не пришел с ними ужинать. Даже главная героиня Поньо своим агрессивным энтузиазмом и постоянным движением напоминает молодого аниматора в 60-е годы, о котором коллеги говорили, что он «летит со скоростью ветра».

Похоже, в «Поньо» Миядзаки в какой-то огненной лихорадке переосмысливает всю свою жизнь и эпоху, и эту страсть и насыщенность повествования критики вроде Эдварда Саида назвали «поздним стилем», характерным для последних творческих лет художника. Как объясняют Линда и Майкл Хатчин, этот термин может быть двусмысленным и даже противоречивым, так как он охватывает и «крайние проявления ярости/пессимизма/отчаяния», и «спокойствие/созерцание/смирение»[300].

В «Поньо» раскрываются обе эти грани. Великолепная рисованная анимация фильма возвращает нас в безмятежный мир детства, а апокалиптические темы выражают сильную и непроходящую ярость по отношению к тому, что человечество сотворило с землей. Как и в шекспировской «Буре», еще одном «позднем» произведении, в фильме герои проходят сквозь шторм, а в конце испытывают спокойное принятие, любовь, прощение и искупление. В отличие от предыдущих фильмов Миядзаки, катаклизмы, изображенные в «Поньо», не связаны (по крайней мере, напрямую) с войной или технологиями и, как и в «Буре», вызваны волшебством и страстью. Апокалипсис здесь спровоцирован ребенком, маленькой девочкой – наполовину рыбкой и наполовину человеком, – помешавшей попытке своего отца-волшебника наказать мир, который он считает испорченным и разоренным. В этом ее никто не винит, и даже ее отцу в конце предлагается искупление.

Катастрофа рассматривается почти исключительно глазами детей – как сочетание удивления, ужаса, печали и радости. Сюжет «Поньо» – крайняя форма наиболее распространенной повествовательной парадигмы в мирах Миядзаки – апокалиптического события, в данном случае гигантского цунами, с которым дети успешно справляются благодаря настойчивости, мужеству и любопытству.

Такое представление травмы и восстановления оказалось жутким пророчеством. Через два года после выхода «Поньо» на Фукусиму на северо-востоке Японии обрушилось мощное землетрясение с цунами, в результате которого погибло более пятнадцати тысяч человек и сотни тысяч жителей лишились своих домов. Еще хуже то, что этот катаклизм привел к аварии на региональной атомной электростанции, вызвавшей затяжное излучение радиации, продолжающееся и по сей день. Эта тройная катастрофа нанесла сильный удар по Японии и потрясла весь мир. Миядзаки счел ее «предупреждением», зловещим предзнаменованием новых катастроф[301]. Фильм также является предупреждением. Несмотря на то что заканчивается он на катарсической ноте восстановленного «баланса природы», в большей части картины мы видим беспорядочный мир, где природа и даже само время искажаются и разрушаются. Миядзаки уводит нас в поистине тревожные воды.

Сюжет «Поньо» довольно прост – это архетипический роман, где встречаются мальчик и девочка, вместе проходят через трудности, а потом живут долго и счастливо. Но Миядзаки вводит ряд элементов и тем, не свойственных фильму, явно адресованному маленьким детям. Это не только апокалипсис глазами ребенка, но и тема старения, отсылки к смерти и миру за пределами смерти, призыв защищать окружающую среду и, наконец, неявный посыл к построению утопии толерантности, любви и принятия.

Между тем режиссер создает запоминающуюся картину моря во всей его мощи и таинственности, которое перекликается и с другими великолепными природными и сверхъестественными ландшафтами-персонажами – лесом в «Принцессе Мононоке», населенным насекомыми Лесом (разрушительным морем) в «Навсикае» и восхитительным европейским городом в «Ведьминой службе доставки». Море «обрамляет» жизни героев и влияет на их судьбу. Романтические отношения между детьми служат катализатором сказки, а взаимодействия персонажей с морем (и часто с морскими судами) разворачивают повествование.

В интервью с Ёйти Сибуей, проведенном примерно в то время, голову Миядзаки, казалось, заполняли «севшие на мель» и «тонущие» корабли, и он размышлял о своем возрасте, ответственности перед студией «Гибли» и желании отойти от дел, просто «куда-нибудь уехать». Дела в студии шли хорошо, «Ходячий замок» стал большим хитом, но расходы росли. Как и всегда, режиссер чувствовал, что студии нужна свежая кровь, но сомневался в выборе преемника. Сама анимационная индустрия переживала изменения, всё компьютеризировалось, изменилась и аудитория. Задаваясь вопросом, сможет ли он или студия продолжать выпускать фильмы достаточно популярные, чтобы поддерживать «Гибли» на плаву, Миядзаки говорил о мощных «волнах» анимационной индустрии и сравнивал себя и Судзуки с капитанами корабля, стоящими «на капитанском мостике»[302].

Возможно, не случайно первым персонажем, которого мы видим в «Поньо», стал волшебник Фудзимото, отец Поньо, который стоит на мостике затонувшего корабля глубоко под водой. Фудзимото подает знаки проплывающим рыбам, но неясно, приветствие это или призыв о помощи. Фудзимото, усталый и довольно одутловатый, с длинными рыжими волосами и в полосатых брюках, утверждает, что «был когда-то человеком». Однако сейчас он презирает человечество и хочет вернуть мир обратно в девонский период, так называемую эпоху рыб, когда землю покрывали обширные моря. Ненависть Фудзимото к человечеству проистекает из его отвращения к тому, что люди сделали с миром, и в начале фильма это иллюстрирует траулер, который тащит груз мусора по океанским отмелям.

Критик Сюнсукэ Сугита считает, что Фудзимото пытается разжечь «экологическую революцию», и видит в нем фигуру, которая не остановится ни перед чем, чтобы очистить загрязненный мир[303]. Презрение и гнев Фудзимото отражают темную сторону темперамента Миядзаки, а его грозные магические таланты олицетворяют силу анимации и аниматора.

Если Фудзимото – человек, который хочет превратиться в морское существо, то его любимая дочь Поньо – рыбка, которой он тщетно пытается помешать стать человеком. Как и Фудзимото, Поньо обладает сверхъестественными способностями, и ее способности еще сильнее и разрушительнее, но не потому, что она злая, а потому, что слишком сильно любит. Ее решительная и безрассудная любовь к мальчику Соскэ грозит уничтожить мир.

Третий персонаж, с которым мы знакомимся после Фудзимото и Поньо, – мальчик Соскэ, названный в честь героя романа «Врата» Нацумэ Сосэки. Однако у мальчика Соскэ мало общего с мрачным, преждевременно переживающим кризис среднего возраста героем романа, помимо того, что они оба так или иначе связаны с утесами. Пятилетний Соскэ, не по годам зрелый, задумчивый и сострадательный, – один из самых привлекательных персонажей Миядзаки.

Он живет со своей матерью Рисой и отцом Коити, капитаном корабля, в домике на утесе над морем. Его близкое общение с морем явно началось в раннем возрасте. Он любит пускать свою игрушечную лодку по воде. В море под утесом Соскэ и находит Поньо. Она всё еще рыбка, только с человеческим лицом, и она сбежала от Фудзимото и угодила в стеклянную банку, откуда ее вытаскивает Соскэ. Мальчик очарован своим новым другом и решает познакомить ее с троицей пожилых женщин, живущих в доме престарелых рядом с его детским садом. Старушки хорошо знают Соскэ, потому что в доме престарелых работает его мама. Две из них рады познакомиться с «золотой рыбкой» Соскэ, а Токи, третью пожилую женщину, Поньо приводит в ужас. Она один из немногих персонажей в фильме, которым не очень-то нравится море, и она утверждает, что «рыбы с человеческими лицами» вызывают цунами. Ее слова подтверждаются.

Фудзимото отвоевывает Поньо и возвращает ее в свое подводное жилище, но Поньо не просто влюбилась в Соскэ, а обрела способность превращаться в человека. Фудзимото силой пытается вернуть ей прежний облик маленькой рыбки и запирает ее в пузыре, но ее магические способности стали сильнее способностей отца. Поньо снова устраивает побег и вторгается в хранилище отца, где выпивает мощные волшебные эликсиры. Эти эликсиры в сочетании с собственным растущим даром помогают Поньо подняться к поверхности воды, куда она взлетает из отцовского дома сильными рывками в сопровождении золотых огней и волнующей музыки.

Поньо решает вернуться к Соскэ и вызывает гигантские волны цунами. Она бежит прямо по волнам, а вокруг играет грохочущая музыка, напоминающая «Полет валькирий» Вагнера. Вскоре Поньо замечает Соскэ и Рису, мчащихся на машине к дому по залитой водой прибрежной дороге, и бежит за ними, как какой-нибудь маниакальный ребенок-сталкер, а ее рыжие волосы и красное платье развеваются над волнами, угрожающими поглотить маленькую машинку. Риса останавливается у дома, и последняя гигантская волна выносит Поньо почти к ним на дорогу. Поньо мчится к напуганному Соскэ и, пока бежит, превращается из девочки в существо, похожее одновременно на рыбу и птицу, а потом снова в девочку как раз перед тем, как прыгнуть в объятия ошеломленному Соскэ.

Мы смотрим на события глазами Соскэ – он напуган и взволнован. Гигантские волны создают визуальный перепад высот, а грохочущая музыка ему вторит. Невероятное мастерство Поньо в беге по волнам – то, чему дети могли бы только позавидовать, зато в глазах взрослых преследование Поньо выглядит вызывающим тревогу и настойчивым. Ее превращение вызывает не меньшее беспокойство, и Соскэ с мамой оказываются сбиты с толку.

Преображение Поньо говорит о ее магических способностях, которые в предыдущей сцене она применила, чтобы избавиться от обездвиживающего заклинания отца.

В сцене, где она снова встречается с Соскэ, она, кажется, уже самостоятельно отвечает за свое превращение и желает быть человеком, чтобы Соскэ ее принял. Но само преображение наводит на мысль и о более древних эволюционных изменениях, потому что Поньо из рыбы превращается в птицеподобное существо, а затем становится человеком и таким образом имитирует чрезвычайно ускоренный процесс эволюции живых существ в человека. Эта неявная отсылка к эволюции предвосхищает другую замечательную сцену, когда сама земля возвращается в девонский период.

Однако перед этим всеобъемлющим событием Миядзаки вставляет очаровательную интерлюдию, в которой Риса и Соскэ знакомят Поньо с Японией двадцать первого века. Здесь мы видим более скромную магию Миядзаки – способность находить очарование в обыденном. Потому что, в отличие от «Бури» или, например, «Русалочки», сверхъестественное повествование «Поньо» встроено прямо в современную жизнь, знакомую зрителям.

Режиссер показывает нам обыкновенное домашнее хозяйство глазами маленьких детей. Мы наблюдаем, как Соскэ с гордостью объясняет своей гостье из другого мира человеческие технологии, пока они ждут, затаив дыхание, когда в кране появится вода, и восхищаются чудесной способности сухой лапши рамэн становиться мягкой и вкусной. Подчеркивая подобные прозаические моменты, Миядзаки передает детское восприятие мира и неявно побуждает ценить чудеса обычной жизни.

Внезапно фокус внимания смещается на Коити, отца Соскэ, до тех пор практически не участвовавшего в сюжете, за исключением сцены, где он не может вернуться домой из-за работы, чем вызывает у Рисы истерику. Как и Фудзимото, Коити связан с морем – он капитан корабля «Коганэимару», вероятно, рыболовецкого траулера, хотя мы не видим, чтобы экипаж что-то ловил. Вместо этого в ловушку пойман сам корабль – над ним возвышается цунами, вызванное чарами Поньо. Растерянный экипаж вдруг видит впереди незнакомый освещенный берег. Они задаются вопросом, не достигли ли они каким-то образом Америки, и хотят направиться к берегу, но внезапно у них останавливается двигатель. Моряки понимают, что перед ними не береговая линия, а огромная стена воды, поддерживающая огромное скопление кораблей, стоящих друг на друге, – «кладбище кораблей», как говорит один член экипажа. Играет волнующая музыка, а мы рассматриваем «кладбище» под огромной искаженной луной, угрожающе парящей над застрявшими кораблями.

В этот ужасный момент происходит чудо. Приближается огромная цветная волна и превращается в фигуру лежащей на спине гигантской красивой женщины, которая проплывает мимо корабля и каким-то образом запускает двигатели. Фигура продолжает двигаться по воде, по-видимому, запуская и другие корабли, а затем поднимается к луне, оставляя за собой в темном небе разноцветный след. Вскоре мы узнаем, что эта красивая женщина – мать Поньо, богиня моря по имени Гранмамарэ, которая направляется к Фудзимото. Изображение богини – переосмысленная Миядзаки «Офелия» Милле, но члены экипажа обращаются к фигуре не западной. Они благодарят Каннонсаму, бодхисаттву-спасительницу из традиционного буддизма.

Эта впечатляющая сцена завораживает и тревожит сразу на многих уровнях. В ней показан по-настоящему апокалиптический сценарий – скопление «мертвых» кораблей и надвигающееся крушение «Коганэимару» под искаженной и тревожной луной. Более того, это конец света, с точки зрения напуганных взрослых мужчин. Еще более удивительно для фильма Миядзаки то, что катастрофа разрешилась сама собой, не по воле человека, а благодаря божественному вмешательству бодхисаттвы.

Эта сцена предполагает новообретенную пассивность персонажей Миядзаки и необычную для них опору на традиционную религию. Кроме того, она отчетливо указывает на крах патриархальной власти, уже обозначенный восстанием Поньо против отца. К этому моменту Поньо уже превзошла отца в магических способностях и пренебрегла его властью. Миядзаки добавляет еще одну сцену, в которой мы видим, как множество рыбок – сестричек Поньо кусают мостик Фудзимото, когда он стоит на волнах, напоминающих рыб, из-за чего комично падает в океан, который служил ему опорой. Поэтому не только Поньо, но и ее крошечные сестрички, не говоря уже о внушающей благоговение матери-богине, показывают, что основную динамику в этом фильме создает именно женская сила. На суше потрясающую женскую силу, контрастирующую с мужским бессилием, демонстрируют Риса и три старушки.

В интервью с Сибуей, вскоре после выхода «Поньо», Миядзаки подробно рассказал об «ослаблении» мужского авторитета в современном мире и заявил, что уже невозможно создавать героев мужского пола, разве что совсем маленьких, как Соскэ[304]. Настроение режиссера отражает ощущение в японском обществе, что молодые мужчины кажутся всё слабее и слабее по сравнению с предыдущими поколениями. Тревоги Миядзаки могут отражать и его собственные непростые отношения с сыновьями, особенно с Горо, чей анимационный фильм «Сказания Земноморья» (Gedo senki), выпущенный студией «Гибли» в 2006 году, взбесил некоторых японских критиков.

Не исключено, что режиссера беспокоило и то, что у него самого становится всё меньше сил. В том же интервью он говорит об ухудшении зрения и частом онемении пальцев. И шутя предполагает, что они с Судзуки могли бы совершить синдзю – совместное самоубийство несчастной влюбленной пары[305]. Тьма, проглядывающая между строк в этом заявлении, просматривается и в «Поньо».

Однако даже в такие темные моменты Миядзаки не оставляет надежда. Когда Сибуя налегает на него и требует пояснить причину его отчаяния, режиссер дает задний ход и утверждает, что не ощущает его, когда слышит голоса детей в детском саду рядом со студией, которую сам создал. Может, и неудивительно, что в фильме «Поньо» режиссер так кропотливо изображает детский сад Соскэ и помещает его рядом с домом престарелых. В глазах режиссера именно поколения пожилых людей и детей находят друг в друге надежду.

В картине ясно, что именно пятилетний Соскэ придет на помощь благодаря своей силе любви, стойкости и открытости миру воображения. Таким образом, игрушечная лодка Соскэ сыграет важную роль в сюжете второй половины фильма, и на ней они с Поньо отправятся в историческое путешествие, где соединяются не только доисторический девонский период и Япония рубежа двадцатого и двадцать первого веков, но и метафорическое возвращение в утробу, когда Соскэ ищет свою маму. В конце фильма мы видим сразу несколько материнских фигур – Рису, Гранмамарэ, а также капризную старушку Токи, еще один портрет матери Миядзаки. Даже Поньо обретает материнские черты, в какой-то момент утешая плачущего ребенка.

Путешествие начинается утром после ночного цунами. Соскэ и Поньо просыпаются и видят, что море поднялось к самому порогу дома. В отличие от того, как выглядит настоящий океан после цунами, их окружает прозрачное зеленое море с маленькими блестящими волнами, спокойно плещущимися у порога. Еще более невероятно то, что, как вскоре обнаружат дети, море вновь эволюционировало в девонский период, который царил на планете миллионы лет назад, чего и добивался Фудзимото.

Дети садятся в игрушечную лодку, которую Поньо увеличила с помощью волшебства, и познания Соскэ в механике помогает ему привести судно в движение. Они вместе плывут по затопленному миру. Дети видят в воде десятки огромных доисторических рыб девонского периода. Но морской пейзаж этому периоду не соответствует. Лодка скользит по воде прямо над обломками цивилизации двадцать первого века, над домами, дорогами, телеграфными столбами и даже покачивающимися пришвартованными лодками, в сцене столь же изысканной, сколь и сверхъестественной. У Соскэ и Поньо путешествие вызывает лишь искреннюю радость – на поверхности воды сверкает солнце, маленькая лодка плывет вперед, и они оба с наслаждением угадывают названия причудливых морских существ, проплывающих мимо.

В этом радостном детском видении конца света мир ясен и чист, хотя и (или, возможно, потому что) лишен человечества. Единственная тень в этой картине – исчезновение обоих родителей Соскэ: Риса ночью умчалась в дом престарелых спасать пожилых дам. Храбрая и упрямая Риса, похоже, считает нормальным оставить пятилетнего Соскэ одного и этим усиливает представление Миядзаки о детской стойкости, но в то же время создает потенциально трагическую ситуацию.

Соскэ спокойно решает отправиться на поиски матери. Дети отправились спасать Рису, взяв с собой термос супа и любимые бутерброды Поньо с ветчиной. Это путешествие, занимающее большую часть второй половины фильма, переносит их в мир, где праздник, радость и искупление противостоят разрушению, горю и отсылкам к смерти.

Вскоре после того, как Соскэ и Поньо отчаливают, они неожиданно встречают еще одну лодку с маленькой семьей – матерью, отцом и младенцем, – которая по непонятным причинам дрейфует на воде за пределами города. Однако ни один из родителей не особенно обеспокоен этими странными обстоятельствами. Спокойствие еще сильнее подчеркивает красивое старомодное платье на женщине, как будто она собирается на какую-нибудь довоенную вечеринку в саду. В этой сцене Миядзаки, похоже, оживляет недавнюю историю Японии и даже, возможно, свое детство: это платье легко могло прийти из тех времен, когда его собственная мать была молода и красива.

Сцена обретает еще большую странность, когда Поньо и Соскэ обсуждают с родителями малыша его потребность в грудном молоке (в английском переводе это звучит не дословно), в итоге отдают им свой суп и бутерброды (без ветчины) и только потом отправляются дальше. Единственная темная нотка в этой причудливой светлой встрече – поразительно неприятный младенец, который ноет, плачет, а потом и вовсе воет. В удивительном проявлении материнского инстинкта юной Поньо удается успокоить малыша.

К героям приближается флотилия небольших судов под звуки немного воинственной музыки и добродушных выкриков гребцов. На этих кораблях плывут люди, каким-то образом уцелевшие после цунами, которые теперь направляются на вершину холма, не ушедшего под воду. Как и лодка с семьей, эта эскадра напоминает о старой Японии.

Соскэ рад видеть этих людей, поэтому говорит о «празднике». Он употребляет слово «мацури», которым раньше называли синтоистские фестивали. В отличие от буддистских ритуалов, часто связанных в Японии с похоронами и смертью, синтоистские обычаи кажутся более оптимистичными и жизнеутверждающими. В синтоистских фестивалях часто участвуют лодки, и слово «мацури» также может означать более широкое понятие, близкое к карнавалу.

Эта праздничная сцена сильно контрастирует с темной картинкой «кладбища кораблей», которую до этого наблюдал отец Соскэ, и, вместе со сценой кормления и успокоения ребенка, предполагает переход к теме «жизни и надежды». Однако у всего сюжета после наступления цунами довольно жуткие эманации. Или, как прямо говорит Сугита, «в этом затонувшем мире можно увидеть только мир смерти». Как удалось жителям города пережить такую апокалиптическую катастрофу, особенно если Миядзаки специально в подробностях изображает доказательства затонувшего мира? Кроме того, если лодки уместны на синтоистских праздниках, то в буддизме они означают также переправу по водам сверхъестественного в «мир иной» (ано ё), то есть загробный.

Дети продолжают плыть по затопленному городу, а их лодка теряет свою магическую силу. Поньо пытается это исправить, но и сама начинает терять силу и постепенно засыпает, и лодка начинает тонуть. Наконец, в сцене, напоминающей детскую фантастическую версию «Африканской королевы», Соскэ приходится вылезти из лодки и толкать ее к берегу, где она снова превращается в игрушечную, – к счастью, дети спасаются.

Уменьшение лодки и то, что Поньо так внезапно заснула, уже вызывает тревогу и говорит о том, что ни на магию, ни на лодки нельзя полностью положиться, и перед зрителем предстают двое маленьких детей, потерявшихся в странном мире. Миядзаки усиливает это тревожное чувство следующей пронзительной сценой, где Соскэ находит брошенную машину Рисы: мальчик бросается к машине и открывает дверь, заглядывая внутрь, будто надеется, что мама может быть там, а потом в отчаянии, в слезах бегает кругами и зовет ее. Кажется, впервые в фильме признается вероятность смерти, причем самого травматического характера – смерти родителя маленького ребенка.

Сонная Поньо берет на себя ответственность взрослого, хватает Соскэ за руку и говорит: «Давай поищем Рису». Тут путь им преграждает древний темный туннель. Соскэ чувствует, что уже его видел, но Поньо он очень не по душе, и ее приходится тащить туда силком. К тому времени, как дети выходят из туннеля, Поньо снова превращается – сначала в птицеподобное существо, а затем в рыбу.

Прогулка по туннелю перекликается с проходом Тихиро и ее родителей через туннель между человеческим и сверхъестественным мирами в «Унесенных призраками». Однако здесь туннель, похоже, не разделяет человеческое и магическое. Скорее, если взять за основу интерпретацию Сугиты, он служит проходом в землю мертвых. Эта версия подтверждается, когда на другой стороне туннеля мы находим не только Рису, но и жителей дома престарелых, удобно устроившихся в белом здании, очевидно, расположенном под поверхностью моря. Пустые инвалидные кресла старушек у воды вызывают чувство меланхолического отсутствия, но мы видим, что им чудесным образом удалось вернуть себе утраченное здоровье молодости, и они гоняются друг за другом по своему новому саду под водой.

Снова подтверждая идею о том, что это место, куда они попали после смерти, одна старушка спрашивает: «Это загробный мир?» [ано ё] – а другая восклицает: «Я думала, это замок морского дракона!» Это отсылка к легенде об Урасиме Таро, более драматической японской версии «Рип ван Винкля», в которой благодарная черепаха отвозит спасшего ей жизнь рыбака Урасиму в замок морского дракона, где он счастливо живет, пока не решает вернуться домой. Однако, вернувшись в свою деревню, Урасима обнаруживает, что прошло уже триста лет, и вскоре после этого умирает.

В магической временной структуре «Поньо» приходят и уходят миллионы лет. Девонское море вернулось и накрыло землю, а сама Поньо дважды эволюционировала и снова регрессировала. Эта катастрофическая ситуация кажется почти неразрешимой.

Как и в случае с угрозой кораблекрушения «Коганэимару», Миядзаки снова прибегает к сверхъестественному и снова к матери Поньо Гранмамарэ, на этот раз через разговор с Рисой. В счастливой концовке фильма две матери при поддержке довольно взволнованного Фудзимото решают, что, если Соскэ согласится принять Поньо во всех ее проявлениях – как рыбку, наполовину рыбку или человека, – то «баланс в природе восстановится». Затем Гранмамарэ спрашивает Соскэ, готов ли он любить Поньо такой, и он убеждает ее, что готов. Потом Гранмамарэ спрашивает Поньо, готова ли она отказаться от своих магических способностей, чтобы стать человеком, и она охотно соглашается.

После этих слов морская богиня объявляет: «Равновесие природы восстановлено». Фильм заканчивается фантастической финальной сценой, в которой Поньо в обличье рыбы взлетает в облака, возвращается на землю в обличье девочки и целует Соскэ в щеку.

В «Поньо» много замечательных деталей. Роджер Эберт, которому не понравился «Ходячий замок», назвал «Поньо» «поэтическим, захватывающим произведением»[306]. Живость и виртуозность рисованной анимации (выполненной в основном самим Миядзаки), а также очарование и динамичность персонажей оценили зрители всего мира. Оптимистичная песня в финале фильма стала хитом, словно вобравшим в себя динамизм и жизнерадостность героини.

Несмотря на фантастический жанр, у «Поньо» много черт, резонирующих с реальным миром, которые придают фильму моральную значимость. Особый акцент на правдоподобных персонажах старшего возраста в доме престарелых – продолжение изучения трудностей старости, начатого в «Ходячем замке». Возвращение пожилых женщин к молодости в конце фильма – трогательная фантазия о сбывшихся мечтах, несомненно, приятная обширному пожилому населению Японии.

В фильме продолжается и критика родителей среднего возраста из «Унесенных призраками». Риса и Коити далеки от крайне материалистичных родителей Тихиро, похожих на свиней, но они также далеки и от чувствительных родителей из «Тоторо» и «Ведьминой службы доставки», оказывающих детям поддержку. Поведение Рисы, в том числе сцены экстремального вождения и пьянства на почве того, что муж не вернется домой к ужину, характеризует ее поколение с той стороны, которую мало кто отважился бы показать в семейном фильме, тем более анимационном. Риса явно любит Соскэ и, что замечательно, принимает неожиданное появление Поньо в их жизни, но также кажется недостаточно зрелой. Как мы уже отметили ранее, Коити – любящий, но по сути отсутствующий в жизни семьи отец – служит образцом современной японской мужественности, и в, частности, отцовства.

Жуткое предсказание катастрофы на Фукусиме предвосхищает темноту реальности. Волны и ветер, в фильме эстетически приятные, – в реальности обратились в мрачные бурлящие потоки, обрушившиеся на Фукусиму. Даже вторжение Поньо в подводный тайник ее отца-волшебника и то, как она открывает бутылки с эликсирами, из-за чего происходит красочное морское извержение, – всё это кажется необъяснимым предсказанием аварии на атомной электростанции.

По трагической иронии, фантазии превратились в реальный прогноз. Зато то, как Миядзаки изображает детей, мужественно преодолевающих стихийное бедствие, окажется полезным инструментом, который поможет жителям реального мира справиться со своими страхами и ужасом, хрестоматийным способом преодолевая травмы. Видение восстановленного естественного порядка, в котором дети приведут нас к более чистому, более доброму миру, дает надежду на лучшее будущее.

Таким образом, обещание Соскэ любить Поньо «и рыбкой, и наполовину рыбкой, и человеком» предполагает принятие различий – мощное посыл обществу, где высоко ценится соответствие неким нормам[307]. Также оно напоминает «Принцессу Мононоке», где существа всех форм принимаются как часть более крупного порядка анимистического мира.

И все же общее впечатление от фильма довольно сложное. Даже если мы не согласны (а я не согласна) с Сугитой в том, что вторая половина сюжета происходит в постапокалиптическом мире мертвых, сильный оптимистичный финал с участием божественного и магического, приводящий к космическому разрешению, становится неожиданностью. Этот счастливый конец, напоминая оптимистичное окончание «Ходячего замка», кажется, идет вразрез с неоднозначными и заставляющими задуматься финалами многих других работ Миядзаки. Несмотря на отсылки к реальному миру, фильм в итоге кажется более фантастическим, чем все предыдущие работы режиссера, даже когда фантазия внезапно заканчивается согласием Поньо лишиться магических способностей и принять человеческий облик навсегда. Такая концовка сильно контрастирует с «Ведьминой службой доставки» или «Ходячим замком», где магические персонажи остаются при своих способностях.

Возможно, сам Миядзаки отказывается от магии и имеет в виду, что людям нужно уметь справляться с трудностями в реальности без всякого волшебства. Такой подход соответствует новому направлению в мирах Миядзаки, как и тот факт, что его следующий и (на данный момент) последний фильм станет исторической работой «Ветер крепчает», где едва ли находит отзвук фантастика. Реалистичная картина «Ветер крепчает» резко контрастирует с «Поньо» – фильмом, до самой кульминации наполненным потусторонними явлениями, от сверхъестественных способностей Фудзимото, Гранмамарэ и Поньо до устрашающих природных сил ветра и волн.

Интенсивное проявление магии и колдовства в «Поньо» можно рассматривать как своего рода театральный, оперный финал. Подобно Просперо из шекспировской «Бури», который грустит о том, что «окончен праздник», в котором «актерами были духи», «растают тучами увенчанные горы и горделивые дворцы и храмы», Миядзаки одновременно празднует освобождение и разрушает волшебство, которое сам создал. В конце «Поньо» перед нами предстает прекрасный безмятежный мир, где люди-актеры сами превращаются в духов, пешек, несущихся по волнам судьбы.

Возможно, даже неудивительно, что в этой поздней работе Миядзаки пересекает не только пространство, но и само время, отправляясь в раннее детство и в эпоху первозданного моря. Такая временная регрессия напоминает «Затонувший мир», научно-фантастический роман Дж. Г. Балларда 1962 года, также основанный на апокалиптическом потопе, при котором мир вернулся в триасовый период, где покрывающий землю океан населяют чудовищные рыбы и рептилии. Последние оставшиеся в живых люди, потерявшись во всеобъемлющей пелене, похожей на сон, время от времени плавают на лодках и осматривают свою затопленную цивилизацию. Главный герой Балларда с большой долей самоосознания замечает: «Возможно, эти затонувшие лагуны просто напоминают мне о времени, проведенном в материнской утробе»[308].

Сугита упоминает, что белая мембрановидная структура, защищающая персонажей под водой в конце фильма, напоминает утробу[309]. И в самом деле, вся волшебная вторая половина картины говорит о возвращении в утробу или, как минимум, к бессознательному. В работах Миядзаки всегда сильна тема детства, а «детство» в «Поньо», связанное не только с людьми, но и с самой землей, говорит о том, что режиссер открывает неизведанные глубины своего собственного сознания и преподносит зрителю поистине «пышные и чудные сокровища» – возвышенные, мощные и по-прежнему непостижимые. В фильме предпочтение отдается богатому и насыщенному прошлому, а заканчивается он удивительно скромным видением будущего, в которое нас в буквальном смысле приведет маленький ребенок.


Волшебные миры Хаяо Миядзаки

15. «Ужасный ветер». «Ветер крепчает»

Прошлое – чужая страна. Там всё по-другому.

– Л. П. Хартли

20 июля 2013 года Миядзаки объявил о выходе своего последнего фильма «Ветер крепчает». В длинном интервью он признавался Ёйти Сибуе, что работа над картиной была просто «адской… Целый день я рисовал, а ночью думал: «Теперь мне придется всё это выбросить». Подобный недостаток уверенности кажется необычным для режиссера с таким большим количеством триумфов, но Миядзаки ощущал свой возраст. Он жаловался на ухудшение зрения и боли в пояснице. Он чувствовал себя отчужденным от молодых людей в студии, которые казались «ленивыми», «лишенными идеалов» и неспособными рисовать, основываясь на реальной жизни, а не глядя на нее через экран[310].

Возможно, на него давила тема фильма. Впервые в своей карьере Миядзаки снял картину, которая технически не является фантастикой. Он заявил, что после землетрясения 2011 года и финансового кризиса 2008 года он больше не может «заниматься фантастикой… Это будет неправда»[311].

Тогда он обратился к прошлому, в частности к самому спорному времени в японской истории, предшествовавшему вступлению страны во Вторую мировую войну и появлению величайшего японского военного самолета – «Мицубиси Дзеро». Тем не менее «Ветер крепчает» – не обычная военная драма, здесь нет сцен сражений, а главный герой фильма – скромный, но гениальный инженер, который создает «Дзеро» не ради службы родине, а просто «чтобы сотворить нечто прекрасное», спроектировать самый современный и самый мощный самолет того времени.

«Ветер крепчает» – прекрасная картина, в которой мир Миядзаки отражается сквозь призму романтических стремлений самого режиссера, его идеологических тревог и фундаментальных ценностей, гораздо в большей степени, чем передается исторический сюжет. Здесь нет явной фантастики, зато присутствуют сновидения и другие образы из воспоминаний, служащие альтернативой миру, где растет милитаризм, пропасть между богатством и бедностью, а также международная напряженность, которую ощущала Япония в 1930-х гг.

В этом фильме мы любуемся упоительными образами горячо любимого Миядзаки европейского мира: итальянскими деревнями, над которыми кружат собранные вручную самолеты, незабываемами картинами гигантского немецкого авиационного завода, сквозь высокие окна которого пробивается зимний свет; но самые потрясающие из них – тщательно детализированные и переосмысленные отражения довоенной Японии. Брат с сестрой плывут на лодке через реку на закате. Очаровательная девушка в кимоно стоит и смотрит на классический японский сад. Мальчик мечтает летать над черепичными крышами и ивовыми улочками традиционного японского городка. А в одной чрезвычайно пронзительной сцене западные и японские гости собираются вокруг пианино на шикарном курорте в Японских Альпах и исполняют радостную и одновременно грустную немецкую песню «Das Gibt’s nur Einmal» («Такое бывает лишь однажды»).

Пожалуй, самое красивое творение в этом фильме – по крайней мере, в глазах Миядзаки и его главного героя, молодого инженера Дзиро Хорикоси, – «Мицубиси Дзеро». Легкий, мощный и невероятно маневренный «Дзеро» стал триумфом японской инженерии, а его сила и эффективность – источником национальной гордости. В фильме неоднократно подчеркивается, что западные эксперты не уважали японское авиастроение, потому что не могли поверить, что раса, которую многие до тех пор считали низшей, может создавать такие впечатляющие технологии.

Миядзаки частично использовал для создания персонажа историческую личность Хорикоси, потому что еще подростком прочел его автобиографию и рассказ Хорикоси о создании «Дзеро» произвел на него огромное впечатление. В фильме не показывают использование «Дзеро» в качестве военного самолета, так как его сюжет заканчивается в 1937 году, как раз перед тем, как эти самолеты впервые приняли участие во вторжении в Китай. История ограничивается блестящей, но неимоверно трудной работой, почти сверхчеловеческими усилиями, которые потребовались для создания «Дзеро», и фильм воздает хвалу скрупулезным инженерам, их неустанному труду, надеждам и мечтам.

В то же время это и дань уважения труду, вложенному в сам фильм, и своеобразное подведение итогов того, чем был для Миядзаки анимационный процесс в течение пятидесяти лет. И Дзиро в этой истории лишь дублер художника. Дзиро, по мнению режиссера, «в некотором роде трагическая фигура», он «отдает всего себя», а его желание «сотворить нечто прекрасное» вторит взгляду художника на свою работу. Когда Сибуя утверждает, что Дзиро и есть сам Миядзаки, режиссер ему возражает: «Я создал Дзиро таким, каким хотел», – но очевидно, что труд Дзиро, изображенный в фильме, – отражение пожизненной приверженности работе самого Миядзаки[312]. Таким образом, фильм «Ветер крепчает» служит искуплением сверхчеловеческих жертв, на которые шел сам режиссер ради работы, или своеобразное извинение (или объяснение) перед семьей и коллегами за те жертвы, на которые пришлось пойти им. На премьере фильма Миядзаки впервые за свою карьеру публично заплакал.

Однако в глазах некоторых зрителей, как в Японии, так и за рубежом, восхваление самолета «Дзеро» придало фильму политическое уродство. По их мнению, картина вызывает болезненные споры, связанные с ролью «Дзеро» в истории и уклонением Японии от военной ответственности. Наиболее резкие высказывания критиков предполагают, что фильм и его режиссер напрямую отрицают один из самых темных периодов в истории Японии двадцатого века, долгую подводку к войне, которая закончится не только разрушением Японии, но и опустошением земель, пострадавших от японского милитаризма, – Кореи, Китая и Юго-Восточной Азии. По их мнению, картина «Ветер крепчает» обеляет войну и умаляет ответственность, а также игнорирует империалистическую агрессию Японии и сотни тысяч смертей, к которым она привела, при этом подчеркивая техническое превосходство «Дзеро». В самом деле, единственная смерть в фильме – романтическая, когда красивая молодая жена Дзиро умирает от туберкулеза.

Миядзаки признался, что даже его сотрудники и члены семьи сомневались в том, стоит ли ему снимать этот фильм, а возможно, сомневался и он сам. В интервью Сибуе он упоминает, как вставлял и снова исключал определенную сцену из «трусости». Но Миядзаки не трус. Он явно хотел создать провокационный фильм, чтобы его сложные темы, которые соотечественники десятилетиями пытались замять, вызвали бурные обсуждения. В обличительной речи против «глупости» своих соотечественников он заявил: «Японцы всегда сидят сложа руки и тем самым выбирают войну… и то же самое повторяется снова», – предположительно он ссылался на попытку японского правительства изменить конституцию, чтобы разрешить военную агрессию[313].

Провокация в фильме удалась и вызвала бурю критических мнений, доказывающую, что семидесятидвухлетний режиссер по-прежнему способен привлечь внимание общественности. Для некоторых критиков проблемой стала красота фильма сама по себе. По мнению режиссера Кэнта Фукасаку, в желании Дзиро «сотворить нечто прекрасное» режиссер использует слово «прекрасное» как бесплатный пропуск: Дзиро избегает ответственности за то, что прекрасно спроектированный им технологический объект использовался для разрушения, а Миядзаки, в свою очередь, отрицает ответственность за то, что в фильме можно увидеть прославление войны. Возмущение было настолько резким как раз потому, что японская аудитория многие годы полагалась на Миядзаки как сторонника либеральных идей. Как говорит Фукасаку: «Мы живем в непростые времена… Поэтому мы хотели, чтобы [анимация Миядзаки] по-прежнему громко и энергично критиковала современное общество»[314].

Еще более экспрессивной была реакция критика Минохико Онодзавы, который однозначно сравнивает стремление Миядзаки к красоте с идеологией фашизма.

В страстном эссе он исследует, как Миядзаки использовал идеологию прекрасного в качестве «абстрактной концепции, отрезанной от любого отношения к истории или обществу», что позволило режиссеру уклониться от какого-либо ощущения моральной ответственности за насилие и смерть, вызванные самолетом «Дзеро». В глазах Онодзавы это форма следования фашизму, которая ниспровергает то, что он называет «сущностью искусства, т. е. ролью критического взгляда на реальность»[315].

Онодзава, похоже, предполагает, что в фильме «Ветер крепчает» Миядзаки отказался от принципа «смотреть на мир незамутненным взглядом», как Аситака в «Принцессе Мононоке». Это серьезное обвинение. Как я надеялась показать, одним из фундаментальных строительных блоков миров Миядзаки стало последовательное представление аудитории многослойного взгляда на реальность. Многослойность эта усиливается и запоминается благодаря элементам фэнтези и научной фантастики в сочетании с превосходной анимацией для передачи этой реальности. Разумно ли предполагать, что в фильме «Ветер крепчает» Миядзаки исказил историю ради пропаганды фашизма, согласно которому создание прекрасного становится оправданием самых темных преступлений человечества?

Отвечая кратко – нет. Было бы нелепо считать этот фильм оправданием фашизма, учитывая социальную и политическую критику в самой картине. К примеру, некоторые высказывания Хондо, друга и коллеги Дзиро, чей невозмутимый взгляд на работу и политику явно задуман как контрастирующий с близорукой мечтательностью Дзиро. Несомненно, фильм уникален для всего творчества Миядзаки, и не только отсутствием фантастических украшений, но и тем, что, по существу, он менее тонкий и более дидактический. Тем не менее в нем также много увлекательных слоев, и послание фильма гораздо более сложное и интересное, чем увидел Онодзава.

Можно даже сказать, что «Ветер крепчает» – уникальная фантастическая картина Миядзаки. За несколькими темными исключениями, это фантазия о том, какой должна была бы быть история, о мире, где оружие войны красиво, но не смертельно, и где есть место страданиям, но они облегчаются радостями, от работы и до любви, придающими смысл человеческому существованию. В фильме есть косвенная отсылка к участию в войне семьи режиссера, и она лишь показывает, на какие компромиссы приходилось идти обычным людям, а не оправдывает милитаризм. В союзе с «Порко Россо», действие в котором также происходит в довоенный период, фильм критикует склонность человечества катиться к катастрофе и предлагает более позитивные способы существования.

Решение Миядзаки полностью поместить события фильма в подлинную исторический контекст имеет много последствий. На личном уровне это позволяет ему решить проблемы, важные для истории его семьи. Здесь проделана работа по воссозданию памятных событий, например, Великого землетрясения Канто 1923 года, оказавшего сильное влияние на жизнь деда Миядзаки. Гораздо более очевидно то, что фильм затрагивает ответственность его собственной семьи за военные действия, проявившуюся в том, что отец и дядя режиссера управляли заводом по производству приводных ремней для самолетов «Дзеро». Однако Миядзаки отказывается осуждать их за это. Как отмечает Судзуки в интервью перед выходом фильма, очень немногим людям, особенно если им нужно было содержать семью, хватило бы политического мужества выступить против милитаристской политики японского государства[316].

Историческая обстановка фильма позволяет Миядзаки мастерски воссоздать «утраченную» довоенную Японию. Визуальные эффекты с любовью изображают довоенную архитектуру и быт, вроде потрясающего традиционного дома и сада Курокавы, начальника Дзиро, квазиевропейского особняка невесты Дзиро и ее отца, а также великолепно воссозданных пасторальных пейзажей Каруидзавы, знаменитого горного курорта в Японских Альпах.

Вопреки утверждению Онодзавы, в фильме вовсе не игнорируются такие проблемы, как нищета и голод. В одной сцене Дзиро пытается угостить голодающих детей пирожными, но получает отпор, а в другой встречает отчаявшихся поденщиков в поисках работы. Воссозданное в картине начало Великого землетрясения Канто – яркое и пугающее, хотя, как отмечает Онодзава, режиссер не затрагивает его ужасающие последствия, когда толпы горожан в панике искали козлов отпущения и перебили множество корейцев, живущих в Токио[317].

Тем не менее следует признать, что фильм наполняет даже самые темные моменты буквально золотистым, ностальгическим светом, благодаря чему прошлое не просто кажется «чужой страной», а обладает чувственной, глубоко ностальгической привлекательностью. Миядзаки тщательно воссоздает подлинные детали исторического периода, и обстановка настолько изящна, освещение настолько богато, а музыка (как обычно, его любимого композитора Дзё Хисаиси) настолько запоминающаяся, что довоенное время кажется романтическим и манящим. В некотором смысле Миядзаки с помощью истории создал свою фантастическую страну.

Фантастика наполняет и другой отличительный элемент фильма, поистине несвойственный Миядзаки, – взрослую историю любви. Фактически в фильме две истории любви: роман Дзиро и Наоко, их встреча при авантюрных обстоятельствах и свадьба, а еще тонкая связь Дзиро со своим самолетом.

Большая часть фильма посвящена Дзиро и его коллегам-инженерам, которые рисуют в воображении, изобретают и совершенствуют технологию, необходимую для разработки «Дзеро».

В истории любви Дзиро и Наоко сказка сочетается с серьезностью – в отличие, например, от взрослого романа в «Порко Россо», который в итоге затеняют веселье и развлечения в праздничной развязке фильма. В фильме «Ветер крепчает» любовь приобретает более трагическую окраску.

С самого начала этот роман наводит на мысли о тайнах и волнениях старомодной мелодрамы. Дзиро встречает еще очень молодую Наоко в поезде в Токио за несколько минут до того, как Великое землетрясение срывает поезд с рельсов и повергает пассажиров в панику. Дзиро галантно предлагает помощь Наоко и ее служанке Окину, спасает их и даже несет Окину на спине, потому что та не может идти, а потом в чистой белой рубашке приносит женщинам воды. Ранее в фильме мы видели, как Дзиро защитил слабого школьника от хулиганов. В отличие от утомленного жизнью проклятого героя «Порко Россо», Дзиро – стойкий, чистый душой и добрый.

Критик популярной культуры Тосио Окада раскритиковал персонажа Дзиро как «непохожего на человека», потому что его доброта и простота больше соответствовали бы романтическому или сказочному герою, а не исторической личности Дзиро Хорикоси, насколько о нем известно[318]. Наоко тоже напоминает героиню старомодного романа и сильно отличается от типичных для Миядзаки героинь. Она прекрасна, очаровательна и самоотверженна, при этом иногда довольно пассивна; трагически обречена и страдает от туберкулеза, который в итоге убьет ее. На самом деле Наоко и есть персонаж из романа – на создание этого образа режиссера вдохновила героиня романа «Ветер крепчает» Тацуо Хори, одного из любимых писателей Миядзаки. В романе повествуется об обреченной любви молодого человека и девушки, страдающей туберкулезом. Также вероятно, что заболевание Наоко в фильме связано с матерью Миядзаки, а изображение ее болезни становится для режиссера еще одним способом справиться с личной утратой.

По сути, Миядзаки соединил любовную историю из романа Хори с исторической личностью Дзиро Хорикоси, и не только для того, чтобы расширить аудиторию фильма, но и для усиления его эмоциональной привлекательности. Благодаря любовной линии в фильме есть н