Book: Фатум. Самые темные века



Фатум. Самые темные века

Генри Лайон Олди, Павел Корнев, Шимун Врочек, Дмитрий Лазарев, Юлиана Лебединская, Игорь Вереснев, Всеволод Алферов, Оксана Глазнева

Фатум. Самые темные века

Тьма в мире

Павел Корнев. Ничего святого

Небольшой городишко Луто прозябал вдали от торговых путей посреди голой, открытой всем ветрам степи. Куда ни глянь – лишь невысокая трава да желтые проплешины глинистой земли. Грязь.

Грязь[1] – а как иначе?

Разбитая тележными колесами и размоченная осенними дождями дорога мерзко чавкала под ногами, липла на сапоги, дорожный посох и полы плаща. Подсыхая, отваливалась целыми пластами, но тут же налипала вновь.

Немудрено, что шаг мой был неровным, а дыхание – тяжелым.

Устал.

Выдернуть из липкой жижи ногу, переставить, после высвободить из грязи второй сапог и сделать очередной шаг. Чавк-чавк. И снова – чавк, уже посох.

Сколько их было, этих шагов? И сколько еще будет?

Но – повезло. Заслышав скрип колес и недовольное фырканье лошаденки, я откинул с головы капюшон плаща и ступил на обочину, освобождая дорогу телеге. Закутанный в ветхую рванину возница настороженно оглядел меня с головы до ног и нехотя пробурчал:

– Да пожрет Бестию пламя преисподней.

– Да пожрет, – кивнул я и спросил: – В Луто едешь?

– Ну?

– Подвезешь?

Возница скорчил гримасу, но отказывать путнику не стал.

– Залезай, – разрешил он.

Я уселся на застеленные сырой соломой доски и, свесив облепленные рыжей глиной ноги, покатил дальше. Расшнуровал дорожную котомку, достал ломоть черного хлеба и кусок сыра, протянул вознице:

– Не откажись разделить трапезу.

Мужичок отказываться не стал. Жадно накинувшись на угощение, он сразу запихал еду в рот, быстро прожевал и принялся выбирать из плешивой бороденки хлебные крошки.

Я постучал вареным яйцом о доску и начал без спешки счищать растрескавшуюся скорлупу и вкидывать ее в дорожную грязь. После достал еще сыра и хлеба, и только-только перекусил, как из расползшегося по степи вечернего тумана показались стены Луто. Невысокие, скособоченные, рыжеватые, как и все вокруг.

– Подъезжаем? – уточнил я и запахнул отдернутую ветром полу плаща.

Мужичок вытаращил глаза на рукоять заткнутого за кушак ятагана и лишь беззвучно раззявил рот, полный гнилых обломков зубов.

– Это Луто? – повторил я вопрос.

Возница перевел взгляд на крепостные стены, обернулся обратно и молча кивнул. Вид у него был необычайно перепуганный.

«Ну и что с тобой делать теперь?» – задумчиво глянул я на сгорбившегося мужичка; тот будто спиной почувствовал взгляд и сгорбился. Точно – боится…

– Да хранит тебя твоя ненависть, – напутствовал я тогда возницу, спрыгнул в дорожную грязь и поплелся по радостно чавкавшей глинистой жиже вслед за нещадно погоняемой лошаденкой.

Чавк-чавк. И снова – чавк, это посох.

Когда прошел в заметно покосившиеся ворота, сбитые из толстенных, замшелых снизу досок, меня никто не остановил. Просто некому было: не толпились поблизости ни стражники, ни сборщики податей. Только из распахнутой караульной будки доносился приглушенный гул голосов.

Миновал ее, и оттуда повеяло перегаром, вонью немытых тел и прокисшей стряпни.

Удивляться нечему, для подобного захолустья такое вполне обычно.

Я спокойно отправился дальше и, надо сказать, очень скоро пожалел, что под ногами чавкает не размокшая глина, а городские запахи далеко не столь изысканны, как вонь из караульной будки.

Теперь под ногами хлюпала жуткая каша из грязи, помоев, объедков и прочих нечистот, состоявших по большей части из обыкновенного дерьма. Тут же копошились крысы, свиньи, собаки и полуголые дети. И даже не знаю, кто из этих обитателей трущоб был самым грязным, голодным и диким.

А вот взрослые на улицах не попадались вовсе. Тоже объяснимо: вечер только начинается, кто на хлеб насущный в поте лица зарабатывает, кто перед ночью отсыпается.

Немного поплутав по узеньким улочкам, больше напоминавшим сточные канавы – а на деле ими и являвшимся, – я вышел к храму, столь же обветшалому и запущенному, как и остальной городишко. Мощное некогда строение перекосилось и заметно погрузилось в землю, купол пошел трещинами, а окна были завешаны обыкновенными циновками.

И вот уже на замощенной желтым кирпичом площади жизнь била ключом. Служка в слишком коротком для него одеянии колотил деревянной колотушкой по медному гонгу, созывая горожан на службу. Прихожане послушно плелись к храму, по пути осаживая нищих, что так и норовили сунуть им под нос покрытые язвами и гнойниками культи. Время от времени кто-нибудь из стражников в испещренных разномастными пятнами плащах охаживал дубинкой особо наглого попрошайку, но урок не шел впрок и вскоре все возвращалось на круги своя. Тем более что доблестных стражей порядка куда больше интересовали молоденькие девчонки из числа комедиантов, разбивших неподалеку свои шатры.

Я и сам с удовольствием поглазел бы на танцовщиц, но служба уже началась, пришлось идти в храм. Убранство его оказалось ничем не примечательным – голая кладка стен, серый свод потолка, ступенями понижающиеся ряды сидений. Заняты были лишь нижние скамьи, поэтому мне без особого труда удалось отыскать свободное место у прохода.

Опустив зад на холодный камень, я с облегчением вытянул гудящие ноги и прислушался к словам молодого проповедника, который пытался расшевелить свою скучающую паству, но без особого успеха.

– Когда явилась Бестия, преклонились перед ее яростью и малые, и великие. Кто не преклонился, тех Она и Ее темное войско стерли с лица земли. Будто стая саранчи промчались силы зла по городам и селам, сжигая и уничтожая все на своем пути. Так бы и сгинул навеки род людской, но разгорелась в наших сердцах праведная ненависть! – Проповедник глубоко вздохнул и, почти срываясь на крик, продолжил: – Ненависть, вот что спасло нас всех! Бестия обладала невыразимым могуществом, люди для нее были простыми игрушками. А можно ли ненавидеть муравья, которого походя раздавил сапогом? Нет! Бестия просто играла и наслаждалась своими злодеяниями! Пусто было в душе Ее! Да и может ли быть душа у того, кто никогда не испытывал ненависти? – Человечек за кафедрой помолчал, будто дожидаясь ответа от прихожан, и возопил: – Нет! Лишь ненависть отличает человека от животного, и лишь она зажигает души благодатным огнем! И Бестия сгорела в пламени людской ненависти и была низвергнута в преисподнюю вместе со всеми своими темными вассалами! И помните – лишь наша ненависть, лишь ненависть каждого из нас удерживает там чудовищ. Не растрачивайте ее на блуд и мирские страсти. Будьте сильны в своей ненависти! Лишь она наполняет нашу жизнь смыслом! Odium aeternum![2]

И прихожане привычно отозвались, столь же привычно коверкая латинские слова:

– Odium aeternum! Odium aeternum! Odium aeternum!

А потом все начали выходить со своих мест и по вышарканным ступеням спускаться к кафедре, на полу перед которой под слоем грязи угадывалось мозаичное изображение распятой на тележном колесе Бестии. Проходя его – плевали.

Плюнул и я. Но не безразлично, как спешившие на представление комедиантов обыватели. Нет – я плюнул с ненавистью.

Odium aeternum!

После подошел к стоявшему у кафедры проповеднику, опустился на одно колено и поцеловал увесистый серебряный перстень.

– Да не угаснет огонь твоей ненависти, – напутствовал меня совсем молодой юноша, и на груди его в свете чадящих лампад блеснул медальон настоятеля с золочеными буквами главного постулата Церкви «Odi ergo sum!»[3].

Ненавижу – значит, существую! – и никак иначе.

Склонив голову, я отступил от кафедры и направился на выход. Прихожане все как один повалили к шатрам комедиантов, зашагал вслед за всеми и я. Протолкался к огораживавшей сцену веревке и принялся следить за немудреным представлением.

Оно было уже в самом разгаре. Мужик в цветастой, но изрядно заношенной одежке и широкополой шляпе размеренно крутил ручку шарманки, и под эту однообразную мелодию на закрепленной меж двух столбов веревке раскачивалась закутанная в тогу девица. Края куцего одеяния едва-едва прикрывали колени, и почтенные отцы семейств пялились на ее голые ноги с несказанно большим интересом, нежели внимали проповеди настоятеля. Еще и подбадривали арлекина, который длинной хворостиной задирал и без того бесстыдно короткое одеяние. Комедиант с выкрашенным белой краской лицом пытался помешать охальнику, но лишь нарывался на тумаки и зуботычины.

Пьяный смех, сальные шуточки, похотливые вздохи.

Захолустье, что с него взять.

Я хотел было отправиться по делам, но заметил обходящую зрителей со шляпой в руках черноволосую девчонку и полез за кошелем. Кинул ей пару сольдо, намеренно медленно начал разворачиваться и тотчас почувствовал, как кто-то ухватил за полу плаща.

– Ну? – обернулся обратно.

– Господин! – потянула меня к шатрам впечатленная щедрым пожертвованием девица. – Не покидайте нас так скоро!

Я для виду поколебался, после нырнул под веревку и под недовольный ропот зрителей поспешил вслед за девчонкой

– Вы находите меня привлекательной, господин? – ожидаемо спросила та, когда мы укрылись от толпы за латаным-перелатаным шатром.

Ничего не ответив, я ухватил ее за подбородок и задрал безвкусно накрашенное лицо. Миленькая. Не более того.

Уловив мои сомнения, девица распахнула свое одеяние и бесстыже выставила напоказ груди с торчащими бугорками сосков.

– Быть может, в другой раз, – с некоторой долей сожаления, отказался я. – Спешу.

– Подождите! – облизнула губы комедиантка. – Такого вам никто не делал! Вы не пожалеете! Наш пастор называет это per os[4].

– Этот молодой ханжа? – хмыкнул я и вновь полез за кошелем.

– Нет, – рассмеялась блудница, опускаясь передо мной на колени, – настоятель уехал по делам, и последние дни службы ведет отчим Секундус. Этот индюк скорее оскопит себя, чем прикоснется к женщине!

– Он такой, да?

– Еще хуже!

– А настоятель?

– Настоятель ми-и-илый!

Я сунул девчонке серебряную монетку, сдвинул ножны с ятаганом набок и разрешил:

– Приступай.

Спрятав десять сольдо, комедиантка сноровисто справилась с завязками штанов, запустила внутрь руку и, обхватив тоненькими пальчиками то, что и должна была обхватить, приникла к моим чреслам и занялась делом.

Занялась, надо сказать, столь умело, что вскоре дела и заботы совершенно перестали беспокоить и стали чем-то далеким и несущественным. Понаблюдав какое-то время за покачивавшейся вперед-назад черноволосой макушкой, я положил руку на девичий затылок и начал контролировать ритм, тихонько командуя:

– Altius! Altius! Altius![5]

Ох, так гораздо лучше…

Вскоре меня от пяток и до макушки передернула судорога, я оперся на посох и выдохнул:

– Oh mea odium![6]

Шумно сглотнувшая девица какое-то время еще работала языком, потом отпрянула и, обтерев губы, поднялась на ноги.

– Господин остался доволен?

– Более чем, – подтягивая завязки штанов, признал я.

– Тогда приходите после представления, – заулыбалась девица. – Поверьте, вы не уйдете разочарованным. Моя сестричка обожает per anum[7].

– Тоже настоятель научил?

– Нет, – хихикнула комедиантка, – акробаты.

– Это они сейчас выступают?

– Да, господин. Так вы придете?

– Приду. – Я посмотрел на мрачный, походивший скорее на оборонительное сооружение храм, рядом с которым цветастые шатры комедиантов казались совершенно неуместными, и спросил: – А нельзя было выбрать место…

– Подальше от храма? – спросила девчонка, проследив за моим взглядом. – Вот еще! Мы и в самом храме станцуем, если в цене сойдемся!

– Вот как? А что отчим Латерис на это скажет?

– Да уж ничего хорошего, это точно! Как-то хотела его за кафедрой ублажить, так он меня розгами отходил. Неделю потом сидеть не могла. – Черноволосая поежилась, но сразу оживилась. – А вам бы хотелось меня выпороть?

– Не уверен, – поморщился я и предупредил: – Вы бы скромнее, а то погонит вас отчим Секундус поганой метлой.

– Вот вернется отчим Латерис, тогда посмотрим, кто кого погонит!

– Посмотрим, – кивнул я и зашагал прочь от пошлых шуток зевак и фальшивых мелодий шарманки.

Меня ждала работа.


Тюрьма Луто оказалась под стать остальному городишке. Не тюрьма даже, а так – неказистая пристройка к магистрату с крышей, крытой не черепицей, а давным-давно сгнившей соломой. Двор загажен конскими яблоками, на виселицах болтались два распухших тела, готовые развалиться на куски от малейшего дуновения ветра.

Охраняли арестантов из рук вон плохо. Можно даже сказать – не охраняли вовсе. Ни у ворот, ни на входе караульных не оказалось, и лишь у себя в каморке с аппетитом объедал куриную ногу заплывший жиром надзиратель. Его сменщик спал тут же, с головой завернувшись в груду тряпья.

– Чего еще? – Тюремщик при моем появлении оторвался от трапезы и вытер пухлой ладонью заляпавший бороду жир. – Чего надо?

Морщась из-за кислой вони кошачьей мочи, я переступил через порог и выпростал из-под рубахи серебряный медальон. Подсвечивая себе масляной лампой, надзиратель подался вперед, и его свинячьи глазки округлялись все больше и больше по мере того, как пухлые губы шевелились, беззвучно проговаривая:

– Officium Intolerantiae[8], – прошептал он, враз растерял всю свою невозмутимость и будто даже уменьшился в размерах. – Какая… какая нужда привела вас к нам, отчим?

– Ты знаешь какая.

– Я? – враз осип тюремщик, и по щеке у него покатилась крупная капля пота. – Откуда мне знать, отчим?

– Отчим Латерис. Проводи меня к нему.

– Что вы?! Отчим Латерис уехал из города! Его здесь нет!

– Знаешь ли ты, пасынок мой, что врать – грешно? А врать мне не только грешно, но и глупо. Осознаешь ли ты в полной мере то, что может случиться? Подумай об этом, прежде чем ответить.

– Но откуда…

– Слухи, пасынок мой, это все слухи и сплетни. А теперь перестань тянуть время.

– Отчим Латерис, он… – задохнулся толстяк, пару раз беззвучно хватанул воздух распахнутым ртом и выдал: – …он умер!

– В самом деле?

– Клянусь своей ненавистью!

– Нехорошо получилось, – хмыкнул я, вовсе не обрадованный тем, что пустяковое на первый взгляд поручение обрастает ненужными осложнениями.

Всего-то требовалось допросить обвиненного в осквернении собственного храма настоятеля да выбить дурь из коменданта городского гарнизона, тайком заключившего его в тюрьму по доносу второго проповедника, отчима Секундуса. Но теперь… если настоятель мертв, всем причастным к этому прискорбному происшествию придется понести наказание.

После общения с черноволосой блудницей – воистину нет никого болтливей шлюх! – я нисколько не сомневался в том, что отчим Латерис никогда не осквернял храм оргиями. А блуд вне стен храма хоть и позорил сан, но Officium Ethicorum[9] при местном епископе, скорее всего, ограничилась бы лишь устным внушением.

Нехорошо. Очень нехорошо.

– Проводи меня к телу, – приказал я.

– Я не могу! – вновь заблеял тюремщик.

– Можешь, пасынок мой. Уж поверь на слово. – Я перекинул посох из руки в руку. – И проводишь, даже если для этого придется убеждать тебя per anum.

Вряд ли надзиратель знал латынь, но репутация Канцелярии Нетерпимости и посох в моих руках лучше всяких слов подсказали ему, как может закончиться наша беседа.

– Как скажете, отчим, – тяжело вздохнул тюремщик, взял лампу и нехотя поплелся на выход.

Меня обдало вонью пота, чеснока и прокисшего пива, но я ничем не выказал отвращения и двинулся следом. По лестнице с осклизлыми ступенями мы спустились в подвал, и там густой запах испражнений и сырости легко перебил аромат провожатого.

– Подержите, отчим. – Тюремщик передал мне лампу и, сняв с пояса связку ключей, начал проверять, какой из них подойдет к замку камеры. После недолгой возни распахнул жалобно скрипнувшую дверь и указал в темное нутро камеры. – Смотрите сами, отчим. Он мертв.

Стоило только подступить к порогу, и вонь мочи, рвоты и гниющей плоти едва не сшибла с ног. Воняло просто жутко, и вместе с тем запаха мертвечины мой бедный нос не уловил. А значит, либо узник умер совсем недавно, либо толстяк нагло лжет и при этом почему-то не боится быть пойманным на вранье.

Встав на пороге, я поднял руку с лампой и сразу понял причину столь странной самоуверенности тюремщика. Открывшееся в неровном сиянии светильника зрелище могло надолго лишить аппетита даже мясника, а уж пройти в загаженный каменный мешок решился бы и вовсе один из сотни.

Отчим Латерис лежал на полу, и лишь окровавленная тряпка на чреслах прикрывала его наготу. Впрочем, человека в таком положении, вряд ли это могло задеть. Когда по оскальпированной макушке ползают мухи, не беспокоит отсутствие одежды.

Я поморщился от отвращения, но продолжил разглядывать жуткие увечья, стараясь ничего не упустить из виду. Ступни раздроблены и почернели, колени сломаны, бедра в гниющих язвах ожогов. С живота лоскутами содрана кожа, соски срезаны, предплечья перебиты в нескольких местах, вместо левой кисти чернеет прижженная факелом культя, а на правой не осталось ни одного пальца. Ноздри вырваны, уши отрезаны, один глаз выколот, другой заплыл и не открывается.



Вердикт: работа любителя. Ну и настоятель, разумеется, не жилец. И кому-то придется за это ответить.

– Ну почему так всегда? – с нескрываемым сожалением вздохнул я. – Почему люди берутся за работу, в которой ничего не смыслят, даже если это сулит им одни неприятности?

Арест настоятеля – это и сам по себе серьезный проступок, но комендант мог бы выкрутиться, переложив вину на доносчика. А вот за пытки и убийство пасынка Церкви его ждет такое наказание, что самой Бестии в преисподней тошно станет.

И самое главное – зачем? Зачем кому-то понадобилось истязать проповедника? Кому такое в голову прийти могло?!

Но тут настоятель словно уловил присутствие людей, веко его дрогнуло, и в неровном свете лампы яростно сверкнул залепленный гноем глаз.

Глаз, полный ненависти.

– Oh mea odium! – присвистнул я.

– Что?! – аж подскочил тюремщик. – Не может этого быть!

– Может, пасынок мой. Может.

– Отчим, вы не должны допрашивать его без писаря! – всполошился толстяк. – Его слова должны быть записаны! Позвольте запереть дверь, а потом мы вернемся…

– Irrumabo vos![10] – вырвалось у меня, и еще прежде чем я развернулся, тюремщика будто ветром сдуло.

Умный подонок. Знает, когда уносить ноги.

Я прошел в загаженную камеру и опустился на корточки перед узником.

– Dum spiro, odi[11], – пробормотал, не спуская с него глаз.

Так – и никак иначе. Отчим Латерис находился при смерти, но, несмотря на это, ненависть его была сильна.

Настоятель расслышал знакомое высказывание и умоляюще протянул ко мне сочившуюся сукровицей культю. А потом раззявил черную дыру, некогда бывшую ртом, и прохрипел:

– Остановите! Остановите его!

– Успокойтесь, отчим, никто вас больше и пальцем не тронет, – пообещал я. – Сейчас вызову лекаря, он осмотрит вас…

– Нет! – сипло выдохнул узник, и в легких у него забулькало. – Не дайте ему осквернить храм!

– Что?

– Знаменосец Бестии! В хра… – Отчим Латерис закашлялся, изо рта его хлынула густая черная кровь, он уронил голову на грудь и затих.

Я прикоснулся к шее – пульса не было.

– Да не оставит ненависть душу твою, – пробормотал тогда посмертное напутствие и вскочил на ноги. Схватил отставленный к стене посох и опрометью бросился к лестнице.

Знаменосец Бестии! Потусторонняя тварь здесь, в храме заштатного городишки!

Но почему о ней знал лишь отчим Латерис и никто кроме него?

Ведь это такая ответственность! Такая честь!

Величайшие монастыри соперничали за право заточить в своих стенах темные сущности, которые не были отправлены в преисподнюю вслед за их безумной госпожой. Как одна из реликвий Odii Causam[12] оказалась в храме Луто? Почему епископу ничего об этом не известно?

И хоть отчим Латерис мог просто бредить, проверить его слова требовалось незамедлительно. Одна лишь ненависть прихожан сковывает темную тварь, и если храм будет осквернен, страшно даже представить, сколько бед натворит слуга Бестии!

Я выскочил из тюрьмы и только сбежал с крыльца, как в ворота ворвались трое солдат. Двое в кожаных панцирях с окованными железом дубинами, третий с коротким пехотным мечом и в кирасе, на которой светился свежей позолотой девиз «Odium aut Mortis»[13].

Комендант городского гарнизона Марк Хаста, собственной персоной.

Обернувшись, я глянул на маячившую в тюремном оконце толстую морду надзирателя и за цепочку вытащил серебряный жетон служителя Officium Intolerantiae. Но без толку, комендант уже коротко бросил подчиненным:

– Взять самозванца!

И те кинулись в атаку!

– Fatuus![14] – выругался я и шагнул навстречу низкорослому солдату, бежавшему первым.

Тот даже сообразить ничего не успел. Просто со всего маху налетел лицом на вскинутый посох и навзничь рухнул на землю. Его приятелю свезло не больше: увесистая палка крутнулась в моих руках, и взлетевший от земли нижний конец угодил служивому между ног.

Бедолага взвыл – даже меня передернуло.

Проняло и коменданта; с кислой миной он убрал руку с рукояти меча и взъерошил волосы, изображая раскаянье.

– Не судите строго, отчим. Ошибся.

Я зашагал к воротам, поравнялся с ним и на ходу небрежно бросил:

– Прощаю тебя, пасынок мой.

Марк Хаста опустил взгляд и с облегчением перевел дух, но стоило оставить его за спиной, вмиг скрипнули ремни доспехов.

Oh mea odium! – и почему всегда одно и то же?

Резко крутнувшись, я перехватил руку с ножом и, стиснув мускулистое запястье, плавно скользнул коменданту за спину. До хруста вывернув предплечье, свободной пятерней вцепился Хасте в волосы и со всего маху ткнул его лицом в кирпичную кладку забора.

Раз, другой, третий. И еще, и снова – до тех пор, пока забрызганную кровью землю не усыпали обломки зубов.

После отпустил обмякшего коменданта, и тот без чувств повалился в грязь. С превеликим удовольствием перерезал бы засранцу глотку прямо здесь и сейчас, но не подобает верному пасынку Церкви растрачивать свою ненависть на людей.

И потому, лишь пару раз пнув Хасту носком сапога в незащищенный доспехами пах, я оставил его в покое, поднял с земли перепачканный грязью и навозом посох и побежал к храму.

На улицах – никого. Беспризорные дети, нищие и пьяницы с наступлением темноты куда-то запропастились, и даже свиньи с собаками больше не попадались на глаза.

Городок словно вымер.

Неужто чувствуют что-то?

Возможно, и так…

На храмовую площадь я вбежал со стороны шатров комедиантов. Прислушался, успокаивая дыхание, – тишина. Где все? Где?!

Мне стало не по себе. «Мы и в самом храме станцуем, если в цене сойдемся!» – вспомнились слова черноволосой девчонки.

Храни меня ненависть!

Я рванул к храму и навалился на массивные ворота, но те оказались заперты. Тогда обежал мрачное здание с задов и толкнулся в пристрой. Дверь едва слышно скрипнула, я переступил через порог и сразу расслышал размеренные хлопки и тяжелое, с присвистом дыхание.

Я тихонько прокрался по темному коридору, и вскоре уши уловили странную неправильность. Тяжко вздыхал один человек, а глухие отголоски ударов не походили ни на стук спинки кровати о стену, ни на звонкие шлепки ягодиц.

Неужели… Я осторожно заглянул в освещенную тусклым светом лампады келью и с неприязнью уставился на занятого самоистязанием отчима Секундуса.

Молодой парень в одних лишь панталонах яростно нахлестывал себя треххвостой плеткой, на концах которой бугрились узлы, усеянные металлической щетиной. По спине проповедника текла кровь, но он только закусил губу и тихонько мычал в такт размашистым ударам.

Вот оно как! Мне всегда казалось неправильным укреплять ненависть умерщвлением плоти, пусть флагеллантство и не считалось ересью. Страдать должны не пасынки Церкви, страдать должны враги рода человеческого, и никак иначе.

Решив, что увидел достаточно, я легонько постучал посохом о дверной косяк, и отчим Секундус от испуга выронил плеть.

– Что вы здесь делаете?! – вскрикнул он, заметил серебряный жетон служителя Officium Intolerantiae и сдавленно пискнул: – О, нет…

– О, да, – ухмыльнулся я и кинул плащ на колченогий стул. – Отчим Латерис мне все рассказал.

– In nomine odium![15] – всхлипнул пастор.

– И Марк Хаста тоже запираться не стал, – продолжил я. – Как думаете, отчим, что я здесь делаю?

– Нет! – бухнулся вдруг на колени Секундус. – Это была не моя идея! Это все Хаста! Это он все придумал!

– Вот как?

– Умоляю! Это Марк узнал о визитах отчима Латериса к блудницам! Он сказал, что этого так оставить нельзя, что это плевок в душу всех прихожан! Но если донести епископу, то настоятеля просто снимут, а совратившие его фигляры не понесут никакого наказания и продолжат сбивать с пути истинного горожан. И мне нечего было на это возразить! Вы видели их представление? Гнусность! Abominatio![16]

– Так это идея Хасты?

– Да! Я не мог не поддержать его! Он единственный в этом пропащем городе разделял мои убеждения! Единственный праведник во всем городе! – По лицу Секундуса потекли слезы. – В остальном нет моей вины! Это Марк дал ключи и деньги комедиантам, чтобы они пробрались в храм и устроили здесь оргию. Он приведет… должен был привести солдат и тогда грешники понесли бы заслуженное наказание!

– И они сейчас?..

– Там, я слышал их голоса.

Болван! – едва не выругался я вслух. Одни только беды от этого флагеллантства! Мало того что сами женщин и вина чураются, так еще и других по себе судят. Что плохого в том, что отчим Латерис развлекался с веселыми девицами? Не с мальчиками же! Да и не силой их брал! Не в храме блудил, не на кафедре сношал! А этот ревнитель чистоты ради своих убеждений готов убить и даже, хуже того, – готов поставить под удар Церковь!

Fatuus!

Но ругаться я не стал. Вместо этого попросил:

– Встаньте.

А когда проповедник поднялся с колен, со всей силы двинул ему в подбородок.

Отчим Секундус без чувств рухнул на пол, я перевернул его на живот и, связав запястья прочным шнуром, поспешил в храм. Заглянул в распахнутую дверь и хоть никого не заметил, но комедианты точно не успели убраться отсюда подобру-поздорову, поскольку от погруженной в темноту кафедры по пустому помещению гулко разлеталась размеренная мелодия шарманки.

Я настороженно двинулся по проходу, краем глаза разглядывая серую кладку стен, изукрашенную теперь похабными рисунками, смазанными и торопливыми. Вскоре к завыванию шарманки присоединились сладострастные стоны черноволосой распутницы, а ее нагая сестричка неожиданно выпорхнула откуда-то из тьмы и закружилась в танце на мозаичном изображении распятой на тележном колесе Бестии.

И акробаты – как же без них? Парни сноровисто работали малярными кистями, превращая храм в подобие третьесортного борделя.

– Oh mea odium! – прошептал я, но только шагнул к осквернителям, как моего носа коснулась странная вонь.

Странная? Да нет – то повеяло серой!

И немедленно всплыли в памяти слова отчима Латериса о заточенном здесь знаменосце Бестии. Если эта тварь освободилась…

Меня враз прошиб холодный пот, а мелодия шарманки вдруг набрала силу и зазвучала в моей голове. От нее веяло беспредельной радостью дикой охоты, ароматом луговых трав после теплого дождя, хрустом, с которым входит в живую плоть острый наконечник… Как легко оттого, что тело это – не твое.

Музыка заполонила сознание, и нечто внутри откликнулось на нее. Ребра превратились в гигантский ксилофон, полые кости стали флейтами, зубы и костяшки пальцев отозвались стуком кастаньет, а поджилки звенели ничуть не хуже туго натянутых струн. Каждый выдох сдавливал легкие словно волынку, каждое биение сердца отдавалось в черепе, будто перестук палочек на старом солдатском барабане.

Мелодия рвалась наружу и рвала на куски меня, но боли не было, боль ушла, превратилась в упоительную смесь запаха любимой женщины, шума прибоя, горечи хмеля и чего-то неосязаемого; того, что заставляет трепетать фибры человеческой души.

Счастье. Это было чистое, ничем не замутненное счастье.

Фу, гадость! Меня чуть не вырвало.

Счастье – дело сугубо личное. Когда кто-то трепанирует тебе череп и вкладывает в голову столь сильные эмоции, это уже не счастье – это рабство.

Счастье и любовь – кандалы, лишь ненависть делает нас по-настоящему свободными.

– Noverca nostri – odium da nobis libertatem… – забормотал я слова молитвы, – et defende nobis a creaturis inferni[17]

И сразу в голове прояснилось, с глаз будто спала пелена, а соблазнительные стенания юной блудницы превратились в пронзительные вопли ужаса. И на стенах блестела не краска, но потеки крови и ошметки плоти, ведь орудовали акробаты не малярными кистями; нет, – они запускали руки в распоротые животы и оскверняли серую строгость каменной кладки собственными потрохами.

Я откинул посох и обнажил ятаган. Выкованный на заказ двойного изгиба клинок сужался к острию, им можно было как рубить, так и колоть. Знакомая тяжесть оружия придала уверенности, и я по вышарканным ступеням начал спускаться к кружившейся на мозаичном изображении Бестии комедиантке, туда, где заходилась в истошных криках ее сестра.

Не успел. Только ступил на мозаику и стоны стихли, а из-за кафедры вышел… вышло…

У меня ноги к полу приросли, стоило разглядеть ужасающее обличье знаменосца Бестии.

На низком лбу двумя уродливыми наростами торчали загнутые рожки, под тяжелыми надбровными дугами пламенем преисподней горели глаза. Морда заросла длинной седой щетиной, ноздри приплюснутого носа торчали наружу, а окруженную бородой прорезь лягушачьего рта заполняли острые зубы. Лишенная растительности грудная клетка казалась несуразно мощной, густая шерсть покрывала кривые ноги с вывернутыми назад коленями. Между ног свешивался отросток, больше походивший на набухшую конечность морского гада, именуемого учеными людьми Sepia officinalis[18]. Внизу – копыта.

Продолжая твердить про себя молитву, я перевел взгляд на зажатую в мускулистой руке многоствольчатую флейту, но не Fistula Panis[19], а жуткий инструмент, сотворенный из обломков перевитых сухожилиями трубчатых костей, с нижних концов которых капала кровь.

На левую кисть знаменосец намотал черные волосы молоденькой комедиантки; он волочил ее за собой, и милая девчонка превратилась в комок изуродованной плоти. Тело словно пропустили через камнедробилку, на чудом уцелевшем лице окровавленной дырой выделялся разорванный рот.

Oh mea odium!

Я запнулся, и этой небольшой заминки оказалось достаточно, чтобы знаменосец стремительно подступил к мозаике на полу и, не решаясь зайти на нее, разинул зубастую пасть. Оглушительный рык гулко прокатился по храму, и акробаты вмиг бросили осквернять стены, а обнаженная танцовщица, соблазнительно виляя бедрами, зашагала к поработившему ее сознание чудовищу.

Медлить было нельзя. Если знаменосец выпьет еще одну жизнь, в одиночку его уже не остановить!

Я нагнал танцовщицу и вонзил острие ятагана ей в спину, аккурат под нижнее ребро. Клинок легко пронзил комедиантку и окровавленной сталью вышел у нее из живота. Девица рухнула на колени и потянула за собой ятаган, тогда я упер подошву сапога в девичье плечо и рывком высвободил клинок. Танцовщица без чувств растянулась на залитой кровью мозаике.

Не теряя времени, я развернулся и рубанул ятаганом по запястью тянувшегося ко мне акробата. Легко перерубил и сухожилия и кости и новым замахом обрушил ятаган на голову второго комедианта. Изогнутый клинок рассек череп, раздробил переносицу и засел над верхней губой.

А крови – чуть. С трудом высвободив оружие, я едва успел отскочить от однорукого теперь акробата, зашедшего сбоку. Быстро рубанул и остро заточенная сталь с хрустом перебила сустав, предплечье повисло, а одержимый даже не поморщился. Подавшись вперед, он попытался сбить меня с ног, но волочившиеся по полу кишки за что-то зацепились, и мощным боковым ударом я снес его курчавую башку, так что та повисла на ошметках мышц и лоскутах кожи.

Только отвлекся смахнуть брызнувшую в лицо кровь, и сразу в кушак вцепились чужие пальцы. Дотянувшийся до меня комедиант с раскроенным черепом потянулся к шее, я рукоятью ятагана шибанул его по изуродованному лицу, и хоть левый глаз лопнул и бесцветной жижей заструился по скуле, отшвырнуть парня не получилось. Пришлось выхватить стилет и вонзить острие в правую глазницу, полностью ослепив акробата.

После я высвободился из мертвой – воистину мертвой! – хватки и кинулся вдогонку за танцовщицей, что, оставляя на мозаике кровавый след, упрямо ползла к знаменосцу Бестии.

Порождение тьмы бесновалось у края мозаики, не в силах ступить на изображение распятой госпожи, а когда я настиг девчонку, изо всех сил швырнуло в меня свою ужасную флейту. Острые сколы костей распороли рубаху и кожу, но поздно – ятаган уже рухнул вниз и с деревянным стуком врубился в девичью шею.

– Ad gloriam odium![20] – заорал я, когда на мозаику хлынул поток крови и знаменосец Бестии взвыл так, словно его паром ошпарило.

Но не паром – ненавистью!

Кожа чудовища покраснела и покрылась волдырями, полыхавшее в глазах пламя преисподней потухло, и на какой-то миг показалось, будто на меня смотрят водянистые глаза Марка Хасты.

Или так оно и было?

Неважно – кровь вовсю клокотала на мозаике, а ятаган раскалился докрасна, и я бросился в атаку. Знаменосец Бестии хоть и был выше, мощнее и сильнее, но развернулся и козлиными прыжками помчался наутек.

Я – вдогонку. Не осталось ни страха, ни сомнений. Сознание заполонила одна лишь ненависть. Ненависть, которая делает нас истинно свободными и вдыхает жизнь в куски мяса, именуемые человеческими телами.

Ненавижу – значит, существую!

Ненавижу!

Первый удар объятого пламенем ятагана пришелся промеж лопаток. Брызнула нестерпимо вонявшая серой черная кровь, знаменосец жалобно взвыл, а следующим замахом мне удалось изловчиться и перебить ему колено. Темное создание с грохотом врезалось в кафедру, разнесло ее в щепы и покатилось по полу.

Я в один миг оказался рядом и с размаху рубанул клинком по запрокинутой гортани. Лезвие, с хрустом перебив хрящи, застряло в мускулистой шее, и огонь с ятагана перекинулся на бороду. Знаменосец судорожно засучил ногами и ударом копыта отбросил меня в сторону. Боль обожгла бедро, острые грани смальты разодрали рубаху и оцарапали кожу, но ненависть моя была сильна, и я легко вскочил с мозаики и вновь бросился в атаку.



– Odium aeternum! – орал и кромсал шею твари уже потухшим, но от этого не ставшим менее острым клинком.

А потом сталь прошла через кости и плоть и со звоном угодила в каменный пол.

Дзанг! – удар болью отозвался в руку, клинок лопнул и разлетелся на куски.

Но это было уже неважно – отрубленная рогатая голова чудовища валялась в шаге от истекавшего вонючей жижей тела.

Теперь не встанет, теперь не оживет. Какое-то время – точно.

Закашлявшись, я повалился на ближайшую скамью и зажал отбитый и исцарапанный бок. Ненависть схлынула, навалились усталость и боль.

Ничего, жить буду. Я – буду, а кто-то нет.

Я с сожалением поглядел на изувеченные тела девчонок, с которыми мы могли бы недурственно провести сегодняшний вечер. Вот тебе и per anum, вот тебе и per os.

Да уж, все беды рода людского от гордыни, алчности и глупости.

Вспомнился отчим Секундус, который поставил свои убеждения выше уложений Церкви и едва не выпустил в мир знаменосца Бестии, захотелось найти его и удавить. Но не стал, нет.

Не стоит растрачивать ненависть по пустякам. Еще пригодится.

И я толкнул ногой рогатую голову знаменосца, злобно пялившуюся на меня своими мертвыми глазами…

Максим Тихомиров. Лицо Королевы

– Посмотри мне в глаза, – услышал Темный Властелин Хегертон на рассвете.

Дремлющий после ночи безумной страсти гигант попытался приподняться на локте, но не преуспел. Демоноиды и дьяволиада, чертыхнулся Темный Властелин и рванулся сильнее – до хруста в запястьях и лодыжках, они не спешили покидать те места, к которым их приковал неведомый паралич.

Приподняв голову, Темный Властелин Хегертон обнаружил себя распятым поперек обширного ложа, растерзанного недавней битвой двух титанических темпераментов. Его мускулистые руки и ноги были привязаны к столбикам кровати, был он совершенно гол, а низ его живота скрывался в сладком жарком полумраке меж роскошных бедер оседлавшей его Королевы. Темный Властелин Хегертон чувствовал, что там, в восхитительной влажной жаре августейшего лона, он крепок, стоек и востребован.

Королева разглядывала его сквозь глазные щели чужого лица. Чужая кожа, прихваченная к ее собственной крошечными швами, отличалась более светлым оттенком. Маска, скрывающая королевский лик, жила своей жизнью, гримасничая совершенно без всякой связи с эмоциями Королевы, ее речью и действиями.

Время от времени маски менялись. Темный Властелин Хегертон за месяцы любовной связи со своей повелительницей привык к тому, что, просыпаясь утром в одной постели с возлюбленной, не всегда обнаруживал у нее то же лицо, с которым она засыпала вечером накануне. Он принял это как должное – так, как принимали причуды своей Королевы все Проклятые Властелины Севера. Все живущие вечно были по-своему странны – прежде всего тем, что жили, не живя, тем, что обманули смерть, не сумев обмануть еще и жизнь. Что же удивительного в том, что их повелительница – та, что подарила им бессмертие в обмен на их человеческие души, проведя над каждым из своих подданных обряд Обращения, – самая странная среди них?

Сейчас маску из чужой кожи искажала гримаса крайнего ужаса, в то время как взгляд Королевы был исполнен спокойствия и ленивого любопытства. И еще где-то в самой глубине этих глаз притаился голод – тот голод, что терзает сильнее всего на свете, который приходится чувствовать каждое мгновение своего существования на земле, тот, без которого уже не можешь обходиться спустя некоторое время.

Темный Властелин Хегертон знал этот голод. Он сам постоянно испытывал его. Было знакомо ему и выражение глаз Королевы.

Так паучиха рассматривает попавшее в ее тенета насекомое прежде, чем пожрать его.

Темному Властелину Хегертону на мгновение стало не по себе. Впрочем, он тут же позволил себе расслабиться и вкусить новую порцию удовольствия, которым Королева одаривала своего фаворита вот уже который месяц их на удивление долгого – по меркам двора – романа.

– Да, моя госпожа? – сказал Темный Властелин Хегертон.

Владычица склонилась к нему, коснувшись широкой груди Темного Властелина острыми сосками. Хегертон вдохнул терпкий мускусный аромат, исходивший от ее разгоряченного тела.

– Мне нужно лицо, – шепнула Королева ему в самое ухо. – Мое собственное лицо. И это не обсуждается.

Темный Властелин Хегертон опешил. Опешил настолько, что мощный стебель его страсти мигом увял, что случилось с Темным Властелином впервые за его очень, очень долгую жизнь – и бесконечные годы не-жизни после Обращения.

Королева еще пару раз качнула бедрами, прислушиваясь к ощущениям, а потом довольно рассмеялась и ускользнула из постели, оставив Темного Властелина Хегертона наедине с путами, растерянностью, тягостными раздумьями и новоприобретенным чувством вины. Путы подались первыми.

За стеной вздохнул, просыпаясь, котел водогрея и зашумел душ.

В душе Королева пела.

Темный Властелин Хегертон, втискивая свое мощное тело в положенный по рангу зверского вида доспех, сокрушенно покачал головой.

Слуха у Владычицы не было и в помине.

* * *

Проходя через смежные со спальней Королевы покои ее августейшего супруга, Темный Властелин Хегертон небрежно кивнул Королю. Из своего прозрачного чана, полного бурления алхимических декоктов, которые поддерживали иллюзию жизни в его хлипком теле, Король ответил ему вялым взмахом истончившейся до полупрозрачности монаршьей длани.

Взгляд Государя был тускл и равнодушен, но Темный Властелин Хегертон еще помнил дни, когда глаза эти, ныне блеклые и безразличные, метали молнии и смотрели на весь мир, как на огромный приз, доставшийся их хозяину по праву сильного. Но времена изменились; отказавшись в расцвете сил и лет принять Обращение вместе со своей супругой и будучи упорен в своих убеждениях и по сей день, монарх вынужден был ныне влачить жалкое существование. Заключенный в прозрачную клетку, полную коктейля из колдовских зелий и собственных предрассудков, в основе которой лежала гордыня, Король проживал день за днем, год за годом, столетие за столетием, хотя срок его пребывания на этой земле истек давным-давно.

Говорили, что жизнь в его теле может теплиться вечно.

Темный Властелин Хегертон содрогнулся при одной только мысли об этом.

Кто из них более жив?

Монарх, бездну лет назад отказавшийся от вечной не-жизни в силу своей веры, своей чести, своих убеждений, и теперь целиком и полностью зависящий от текущих по бесчисленным трубкам в его тело растворов, благодаря которым только и не гаснет еще в убогом остове его тела искра жизни, плавающий, подобно холодной рыбе, в огромном аквариуме и, подобно рыбе, дышащий водой? Или он, Темный Властелин Хегертон, навсегда застывший в своих тридцати годах, словно насекомое в капле смолы, обманувший время, способный жить вечно, даже будучи живым мертвецом, способный радоваться жизни, чувствовать и любить?

Кто из них более человек?

– Как поживает моя возлюбленная жена, Хегертон? – пробулькал Король.

– Бодра и неутомима, ваше величество, – ответил Темный Властелин Хегертон. – Как и всегда за последние пять столетий. Хотя сам я могу поручиться только за последний год.

– Рад слышать. – Король пустил пузыри. – Но не стоит расслабляться – когда-нибудь это пройдет. Так случается всегда. Когда она заскучает, ты сделаешься ей не нужен. Ты никогда не задумывался о судьбе ее прошлых фаворитов? Тех, которые не смогли исполнить очередной ее каприз? Поинтересуйся. Подскажу – прогуляйся по дворцовым подземельям. Старый Гримо проводит тебя. Узнаешь цену монаршьей скуки.

– Надеюсь, это произойдет еще очень не скоро. – Темный Властелин Хегертон посмотрел монарху в глаза. – Ее фантазия неистощима, а энергия бьет через край. Уж поверьте, ваше величество.

Темный Властелин Хегертон позволил себе похабно ухмыльнуться. Король остался невозмутим.

– Боюсь, это уже произошло. – Бескровные губы Государя растянула болезненная улыбка. – Лицо, да? Ну-ну. Я думаю, пришло время тебе отправиться в далекое путешествие – и пропасть лет этак на сто. Поручение, данное тебе моей возлюбленной супругой – и которое ты, разумеется, примешь, ибо не можешь не принять, чтобы не оказаться на ближайший эон в банках органов в расчлененном виде, – равносильно для тебя добровольному изгнанию. Она не злопамятна, Хегертон. Просто ничего не забывает. Возвращайся через столетие-другое, и желательно в подвигах и славе. Быть может, тогда она простит тебя и даже – кто знает женщин? – снова одарит своей благосклонностью. Я буду ждать тебя здесь. Всегда. Или я – не Вечный Король?

Хегертон в раздумье качнулся с пятки на носок, потом, лязгнув шпорами, коротко кивнул Государю и решительно устремился прочь из королевских покоев.

Король улыбнулся ему вслед и выпустил изо рта цепочку радужных пузырьков.

* * *

За завтраком, подаваемым в общей трапезной королевского дворца, что находится в городе Вэл, столице Империи Северного континента, Темный Властелин Хегертон был угрюм и задумчив. Присущая ему угрюмость никого удивить не могла – настоящему Темному Властелину просто-напросто положено быть – или уж по крайней мере выглядеть – угрюмым и нелюдимым. Но вот задумчивым…

Темные Властелины по природе своей были ребятами незамысловатыми, без претензий. Они радовались простому – золоту и женским прелестям, и расстраивались от лжи и обмана, предательства и нечестности… Задумчивость не была их коньком, и этим утром Темный Властелин Хегертон весьма выделялся из толпы прочих Проклятых.

Неведомо каким образом новости о том, что Темный Властелин Хегертон получил от Королевы некое поручение, которое превращает его из значимой фигуры в жизни двора и Империи в изгоя, уже были известны всем. Однако, памятуя, что и раненый псевдолев остается псевдольвом, а соседство с ним может пагубно сказаться на дальнейшей судьбе тех, кто неосторожно продолжает общаться с ним, придворные предпочли этим утром не нарушать уединения опального фаворита.

Поэтому за длинным столом, накрытым на дюжину персон, Темный Властелин Хегертон сидел в одиночестве.

Яства, которыми была уставлена столешница, так и остались нетронутыми. Темный Властелин Хегертон этим утром явно утратил аппетит.

Обратить на себя его интерес не удалось ни яйцам меч-птицы под острым соусом тарратьез, ни седлу океанского конька, запеченного в собственном панцире и спрыснутого устричным соком, ни глазам дракона, фаршированным чешуей молоха-спинорога. Служители трапезной подавали блюдо за блюдом – и уносили предыдущие нетронутыми, сокрушенно покачивая головой.

Наблюдая украдкой за этим сквозь приоткрытую дверь на кухню, королевский повар, явственно ощущая, как сгущаются тучи над его головой, все больше бледнел и оттягивал ставший вдруг тесным ворот своих белых одежд. Когда Темный Властелин не удостоил вниманием даже нежный десерт из лепестков хищноцветов во взбитом спиномозговом секрете воздушного кита, кухонные работники спасли повара от попытки убить себя неразделанной рыбой-ножовкой. Беднягу напоили отваром сон-травы и уложили спать в смирительной рубашке.

В конце концов даже подавальщики блюд стали держаться подальше от стола, за которым грустил Темный Властелин Хегертон. Унесли последнюю перемену блюд, на что Темный Властелин не обратил ровным счетом никакого внимания. Он по-прежнему сидел без слов и движений, пронзая пространство мрачным остановившимся взглядом. Лишь полуведерный серебряный кубок, зажатый в мощной лапище Темного Властелина, то и дело пустел, и виночерпии едва успевали его наполнять. По мере того, как запас лучшего вина из королевских погребов постепенно перекочевывал в бездонное нутро Темного Властелина Хегертона, тот мрачнел все больше.

И тут Темный Властелин Хегертон заметил, что за своим столом он уже не один.

Проклятый, устроившийся напротив него и терпеливо ожидающий, когда Темный Властелин Хегертон соизволит обратить на него внимание, был уродлив даже по меркам Бессмертных.

За века своей бесконечной жизни Темные Властелины превращались в ходячие коллекции всевозможных шрамов и увечий. Разудалый образ жизни, который вело большинство Проклятых в извечной борьбе со вселенской скукой – обратной стороной дарованного Королевой бессмертия, способствовал тому, чтобы эти коллекции боли и страдания пополнялись. Неспособные умереть, обладающие безграничной способностью к регенерации, Темные Властелины неизменно выходили победителями из схватки со смертью во всех ее проявлениях. Поговаривали, что прекратить существование Проклятого на этом свете можно, лишь испепелив его и развеяв пепел, но так ли было на самом деле – никто не знал. Кое-кто верил, что рано или поздно элементы, составлявшие некогда тело Темного Властелина, вновь соберутся в одном месте благодаря ветрам, воде и чистому везению, которым не были обделены Проклятые Севера, – и воскресший Властелин наконец отомстит своим обидчикам. Пусть даже для этого потребуется не одна тысяча лет – живущим вечно некуда спешить, и лелеемая месть как раз остынет до нужного градуса.

Многократно перебитые кости рук и ног Проклятого, который сейчас сидел напротив Темного Властелина Хегертона, срослись под странными углами. Череп был деформирован настолько, что глаза, буравящие Хегертона мрачным взглядом, располагались на одной стороне лица, словно у камбалы. Нос напоминал клюв кракена, а рот был трещиной на морщинистом лице Темного Властелина. Трещина вдруг сделалась шире, и за бескровными ниточками губ тускло блеснули черной эмалью по меньшей мере полсотни остро заточенных зубов.

Проклятый улыбнулся.

– Знаешь меня? – спросил он, с усилием проталкивая воздух сквозь раздробленную гортань.

– Не имею чести, – ответил Темный Властелин Хегертон и одним глотком осушил свой кубок. – А должен?

Щелкнув в воздухе пальцами, он без слов указал виночерпию на своего собеседника, и кубок раздвоился, словно по волшебству – настолько быстро появился на столе его близнец, до краев наполненный кроваво-красным вином.

Отсалютовав друг другу, Темные Властелины осушили кубки в несколько богатырских глотков. Темный Властелин Хегертон крякнул и утер губы. Его собеседник удовлетворенно кивнул.

– Меня зовут Гримо, – проскрежетал он. – Должно быть, ты слышал обо мне?

– Государь упоминал тебя этим утром, – ответил Темный Властелин Хегертон. – Но я никогда не слыхал о тебе прежде.

– Имя мое приносит несчастье тем, кто его слышит, – сказал тот, кто представился как Гримо, и не было похоже, что он шутит.

Хрустя суставами, он поднялся из-за стола, и стало видно, что некогда – прежде, чем бесчисленные годы его долгой жизни не легли тяжким грузом на его широкие плечи – это был человек поистине богатырского сложения, рядом с которым даже рослый Темный Властелин Хегертон казался худосочным подростком.

– Идем же, – сказал Темный Властелин Гримо. – Я покажу тебе ад.

* * *

Прежде Темному Властелину Хегертону никогда не доводилось посещать подземные ярусы королевского дворца, что в столичном городе Вэл. Огромный лабиринт полутемных коридоров разбегался в разные стороны от вырубленной в скальном основании дворца винтовой лестницы, служившей единственной связью подземелий с поверхностью.

Следуя по уходящему под уклон коридору за Темным Властелином Гримо, Темный Властелин Хегертон смотрел по сторонам, и было ему и страшно, и любопытно.

Коптящие факелы и горящие ровным колдовским светом алхимические фонари то и дело выхватывали из мрака ржавое железо решеток, отделявших от коридора камеры самого разного размера. Узники, томящиеся в сырости подземелий, провожали Темных Властелинов полными ненависти взглядами. Тени за решетками не могли полностью скрыть разворачивающуюся перед взором Темного Властелина картину нечеловеческих боли и страдания.

Кого только не было здесь!

Круторогие полутуры из горных лесов Северного Тэля, особым образом расщепленные копыта которых позволили им тысячелетия назад познать орудия и огонь, заставив вспыхнуть огонь разума в глубине их воловьих глаз.

Сочащиеся зловонной слизью увальни-брюхоруки из болот Южного Миалора, чье бессмысленное хрюканье на деле оказалось философским диспутом существ, не нуждающихся в жизни ни в чем, кроме сырости и тепла.

Стремительные грацикони прерий Западного Алкихида с гроздями тонких рук на изогнутых дугой торсах, густыми гривами и вечно удивленным выражением почти человеческих лиц на лобастых головах.

Путающиеся на суше в многочисленных щупальцах, утратившие легкость и изящество в непривычной для них стихии дагоноиды, населявшие подводные города прибрежного мелководья Южного моря…

Темный Властелин Хегертон не всегда мог даже определить пол, происхождение и расу существ, запертых в сыром нутре дворцового подбрюшья. Сонм искаженных существ, одно чуднее и страшнее другого, смотрел сквозь решетку с ненавистью и надеждой – на освобождение, на легкую смерть, на избавление от боли.

Одну из камер занимали крылатые обитатели Орлиных гор, полулюди-полуптицы, гордое племя которых не пожелало покориться Королеве, предпочтя погибнуть едва ли не полностью в последней сотрясшей Северный континент войне бессмертных с живыми.

– Я считал, что их нет больше на всем Северном континенте, – подумал вслух Темный Властелин Хегертон.

– Королева проводит над ними опыты в надежде на то, что этих никчемных летунов тоже можно будет Обратить, – пояснил Темный Властелин Гримо. – Если ее дело увенчается успехом – кто знает, какую удивительную службу смогут сослужить нам эти крылатые нелюди?

– Королева мудра и прозорлива, – откликнулся Темный Властелин Хегертон. Несмотря на убийственное поручение, которым возлюбленная наградила его за тяжкие труды на благо Империи, Темный Властелин Хегертон по-прежнему любил свою Королеву.

Да и могло ли быть иначе?

Каждый из Проклятых Властелинов Севера после Обращения носил в самом сердце сгусток тьмы, который посредством сверхсложного алхимического ритуала вложила туда Королева после того, как ею была изъята душа Обращенного. Сгусток этот хранил в себе отпечаток темной души самой Королевы; с его помощью Королева управляла мыслями и поступками каждого из своих вечных вассалов тогда, когда только этого хотела.

Может ли рука или нога ненавидеть голову, которая отдает им приказы и распоряжения? Нет. Так и Темный Властелин Хегертон ни на мгновение не сомневался в справедливости принятого бессмертной Владычицы решения.

Все просто.

Она была его Королевой, и он был верен ей.

Иначе и быть не могло.

Темный Властелин Хегертон все шел и шел за своим провожатым сквозь грязь тесных застенков и ненависть их узников, льющуюся на него осязаемыми волнами; сквозь стерильную чистоту алхимических лабораторий, в которых раздосадованные чудодеи на мгновение отрывались от своих странных занятий, чтобы проводить Темных Властелинов недоуменными взглядами подслеповатых глаз за толстым стеклом защитных очков, а потом возвращались к работе; сквозь запыленные помещения хранилищ и кладовых, скрывающих великие тайны прошлого и настоящего во тьме своих стеллажей.

Когда Темный Властелин Гримо внезапно остановился, Темный Властелин Хегертон налетел на него и сильно ушиб лицо о его спину. Гримо даже не шелохнулся от толчка, и Темному Властелину Хегертону показалось, что он столкнулся со скалой.

– Здесь, – сказал Гримо.

Перед Темными Властелинами открылось просторное помещение за привычной уже ржавой решеткой. Лязгнув связкой ключей, Гримо отпер замок и шагнул внутрь. Темный Властелин Хегертон последовал за ним.

На них набросились почти сразу после того, как Темные Властелины переступили порог.

* * *

Темный Властелин Хегертон почувствовал, как что-то упало ему на загривок, и тут же глаза его оказались плотно закрыты чьими-то ладонями. Еще пара ладоней зажала его уши, и Темный Властелин Хегертон ослеп и оглох. Его схватили за щиколотки и попытались опрокинуть навзничь толчком в грудь. Но Темный Властелин Хегертон недаром заслужил славу одного из лучших бойцов Империи Севера.

Используя шпоры как оружие, он молниеносно освободил ноги, пинками разбросав нападавших. Ударив спиной об решетку, оглушил сидящего у него на плечах врага и с удовлетворением ощутил мягкий удар о каменный пол. Вернулись зрение и слух, и Темный Властелин Хегертон рванул из ножен фламберг, разрубив крест-накрест… пустоту.

Врагов не наблюдалось. Быстрый топоток в тенях стремительно удалялся. Рядом как ни в чем не бывало стоял, оправляя одежды, Темный Властелин Гримо, и лицо его было совершенно безмятежным.

Видя недоумение Темного Властелина Хегертона, его провожатый сипло расхохотался.

– Под ногами, – непонятно сказал он.

Темный Властелин Хегертон перевел взгляд на плиты каменного пола.

Там лежала голова.

Лицо, обезображенное бесчисленными рубцами, показалось Темному Властелину Хегертону странно знакомым. Перебитый в двух местах нос, волевой подбородок, разрубленный давным-давно сабельным ударом, мощные надбровья, тяжелые веки, прикрывающие закаченные бельма глаз… Конечно же! Темный Властелин Каллегрен собственной, пусть и весьма усеченной, персоной! Но ведь о нем не было ни весточки вот уже пару десятилетий…

Темный Властелин Хегертон растерялся. Чувство оказалось неожиданно неприятным. Он не помнил, чтобы хоть что-то заставляло его растеряться с той самой поры, когда жидкий огонь эликсиров Обращения превратил его из живого человека в бессмертную нежить.

– Знакомая персона?

Вопрос Темного Властелина Гримо прозвучал скорее утверждением. Темный Властелин Хегертон кивнул.

– Я знал его когда-то. Мы бились плечом к плечу в битве у Грифоньих Врат, когда выскочки Темноземья начали мятеж. А потом… Потом он…

– Был приближен Королевой, верно?

Глаза Темного Властелина Гримо были хитро прищурены.

– Да! А потом он пропал.

– Как видишь, не совсем. По крайней мере, не полностью. Эй ты! А ну, просыпайся!

Темный Властелин Гримо обращался к лежащей на полу голове и весьма непочтительно пинал ее в ухо.

Голова застонала и открыла глаза.

Белесая пленка, затягивавшая глазницы, сделалась прозрачной, и Темный Властелин Каллегрен хмуро взглянул на своего обидчика.

– Настанет день, Гримо, и даже твои рефлексы тебя не спасут, – басом сказала голова и попыталась сплюнуть на пол, но безуспешно. – Привет, Хегертон. Я вижу, ты тоже с нами? Как там поживает ее величество? Что, не оправдал возлагавшихся на тебя надежд?

Потом голова шевельнулась, качнулась из стороны в сторону и утвердилась в вертикальном положении на обрубке шеи.

Только теперь Темный Властелин Хегертон разглядел то, что должно было броситься ему в глаза с самого начала.

Две пары кистей – грубые, мозолистые, поросшие курчавым волосом, – были пришиты к шее неровными стежками. Кисти шевельнулись, и голова Темного Властелина Каллегрена на двух десятках пальцев подошла к самым ногам Темного Властелина Хегертона, словно огромный безобразный паук.

Темный Властелин Хегертон подавил в себе непроизвольное желание как следует пнуть отвратительное создание, и удалось ему это с превеликим трудом.

– Я вижу, ты удивлен, найдя меня здесь и в таком состоянии, мой бывший соратник, – сказал Темный Властелин Каллегрен, вдоволь налюбовавшись изумлением и отвращением, написанными на лице Темного Властелина Хегертона. – Признаться, я тоже не чаял встречи, и не могу сказать, что очень уж ей рад. Ты был неплохим парнем, да, – ну, для Темного Властелина, разумеется!

Каллегрен заржал.

– Я не понимаю… – начал было Темный Властелин Хегертон.

– И неудивительно, – ответил Темный Властелин Каллегрен. – Видишь ли, Хегертон… Я – твое будущее.

* * *

Идя неспешным шагом вдоль рядов высоких, почти до самого свода подземелья, стеллажей, Темный Властелин Хегертон рассматривал лежащие на полках предметы с чувством благоговейного ужаса.

Перед ним была вся история грехопадения Королевы начиная с ее первой супружеской измены после Обращения.

Все фавориты Королевы были здесь. Все до единого. Об этом они поведали Темному Властелину Хегертону сами.

Все те, кто обманул ожидания ее величества, все те, кто не оправдал ее надежд, все те, кто предал и кого предала она сама, – все они лежали на грубых досках в этом затерянном в недрах лабиринта дворцовых подземелий уголке.

Лежали частями.

Бронзовые таблички цинично сообщали Темному Властелину Хегертону то, что Темный Властелин Гримо знал и так. Он обстоятельно рассказывал своему спутнику о причинах, приведших каждого из бывших фаворитов Королевы на этот склад, – и делал это даже прежде, чем Темный Властелин Хегертон успевал прочесть надпись на очередной табличке.

Темный Властелин Каллегрен зловещим пауком семенил следом.

– А здесь ждет помилования Темный Властелин Сторм, победитель драконаров Большой Пустоты – это в джунглях дельты Великого Хаама, если ты не знаешь. Ждет уже больше четырех столетий. И будет ждать еще столько же. Уповает на то, что ее величество смягчит его смирение.

– Жалкий трус даже не пытался бороться! – прошипел снизу Темный Властелин Каллегрен.

– Смирение есть добродетель, – откликнулся Темный Властелин Сторм со своей полки. – Я уповаю на мудрость Владычицы.

– Она давно забыла о тебе, жалкий червяк!

– О нет, – Темный Властелин Сторм улыбнулся, – она не забывает ничего. Придет время – и Королева вспомнит обо мне и поймет, что я достоин прощения.

– Вспомнит, как же! Через тысячу лет! Жди!

– Я терпелив, – смиренно отвечал Темный Властелин Сторм.

На стеллажах, которые казались бесконечными, стояли банки с органами. За прозрачным стеклом каждой из емкостей в мутноватом растворе консервирующей жидкости плавали части тел Темных Властелинов, ожидая часа, когда их извлекут из банок и снова соединят в единое целое.

Час этот все не наступал.

Большая часть расчлененных Темных Властелинов проводила Вечность своего наказания в бездействии, как Темный Властелин Сторм. Однако некоторые беспокойные экземпляры, подобные Темному Властелину Каллегрену, предпочитали не ждать помилования, а действовать.

Обманом, лестью, подкупом служителей и угрозами мятежные Темные Властелины добывали свободу отдельным частям своих бессмертных тел. Глядя на хитро ухмыляющегося Темного Властелина Гримо, Хегертон понимал, что некоторые из этих частичных побегов были совершены с явного попустительства смотрителя подземелий, существование которого в вечной полутьме подземного лабиринта было лишь немногим веселее, чем унылые будни его узников.

Оказавшись на свободе, сбежавшие части тела старались вызволить из прозрачных застенков остальные части тел Темных Властелинов, порой вступая во временные союзы самым причудливым для непосвященных образом. Правдами и неправдами раздобыв иглы и нитки, фрагменты Темных Властелинов принимались за дело.

Тот престранный квазиорганизм, которым был сейчас Темный Властелин Каллегрен, являлся детищем союза самого Каллегрена с Темным Властелином Юкко, хранившимся полкой выше на стеллаже напротив. Две сбежавшие из заточения кисти рук разных хозяев, встретив друг друга на полу и объединившись для вящей пользы единого дела, похитили голову Темного Властелина Каллегрена и свои недостающие пары, после чего на скорую руку сварганили из самих себя способного передвигаться и ориентироваться псевдопаука, на которого оставшиеся в банках части тел обоих Властелинов очень надеялись.

Заключив союз с еще парочкой таких же ущербных изгоев, Каллегрен со товарищи устроил засаду у входа, намереваясь оглушить смотрителя и завладеть его ключами. Дальнейший побег казался заговорщикам лишь делом техники. При этом у них не было не то что плана дальнейших действий, но даже и плана подземелий. Их миссия была заведомо обречена на провал.

Уныние, пропитавшее это страшное место, проникло в самое сердце Темного Властелина Хегертона. Отчаяние и ощущение собственного бессилия овладели всем его существом – но, встрепенувшись, он отринул эти недостойные воина и мужа чувства, стоило ему оказаться у свободной полки в самом конце ужасающей кунсткамеры.

Надпись на заботливо закрепленной на пустующем месте бронзовой табличке гласила: «Темный Властелин Хегертон».

Именно эта заведомая предрешенность его судьбы возмутила Темного Властелина Хегертона до самой глубины его черной души.

Развернувшись на каблуках, Темный Властелин Хегертон пресек поток злобных причитаний Темного Властелина Каллегрена, брезгливо отшвырнув его с дороги ногой. Кивнув на прощание своему провожатому по кругам ада Проклятых, Темный Властелин Хегертон покинул эту обитель скорби, оставив за спиной тысячи изломанных тел и судеб, которые не смогли противиться железной воле своей Госпожи, предпочтя отдаться на милость ее суда.

Но суд Королевы не был милосердным.

Темный Властелин Хегертон решил попытать счастья, бросив вызов своей создательнице.

Тысячи глаз провожали его взглядами из своих прозрачных тюрем. Уходя, он чувствовал спиной их боль, удивление и ненависть.

– Ты вернешься! – кричал ему вслед Темный Властелин Каллегрен. – Мы будем ждать!

Темный Властелин Гримо задумчиво смотрел вслед уходящему Темному Властелину Хегертону. Когда тот скрылся среди теней и неверного света факелов, Темный Властелин Гримо бережно стер пыль с бронзовой таблички с именем последнего фаворита Королевы.

– Кто знает… – пробормотал он себе под нос. – Кто знает…

* * *

Некоторое время поблуждав по лабиринту коридоров в поисках выхода, Темный Властелин Хегертон нашел наконец верное направление. Уже у самой лестницы его внимание привлекла неприметная дверца, из-за которой доносился женский плач.

Замка на двери не было, и Темный Властелин Хегертон, поколебавшись, открыл ее.

Светлая и неожиданно чистая комната была залита ярким светом алхимических светильников. На стальных столах, отполированных до блеска, лежали обнаженные женские тела. Тел было много. Очень много.

Обостренным чутьем бессмертного Темный Властелин Хегертон безошибочно определил, что все женщины такие же Обращенные, как и он сам. Сказать по правде, Темный Властелин Хегертон не был уверен, остались ли вообще на континенте другие смертные, кроме Вечного Короля, добровольно отказавшегося от дара своей супруги.

Женщины эти приняли Обращение в разном возрасте. Здесь были тела стройных юниц и зрелых матрон, совсем еще девочек – и совершенных старух. Были тела красивые, обычные и безобразные… разные.

Объединяло их одно.

У тел не было лиц.

Кожа была аккуратно отделена от подлежащей плоти, и обнаженные мышцы выглядели огромной раной от шеи до линии роста волос.

Женщины были живы. Растворы, вливаемые в их вены по многочисленным трубкам, поддерживали их в бессознательном состоянии. На груди каждой из них скомканной маской лежала кожа ее лица.

У всех – кроме одной.

Эта женщина – стройная, Обращенная в молодом возрасте – лежала на ближайшем ко входу столе. Из ее лишенных век глаз катились слезы.

Именно ее плач слышал Темный Властелин Хегертон.

Женщина, почувствовав его присутствие, с трудом повернула к нему ужасающую рану лица и взглянула прямо в глаза Темного Властелина.

Глаза у нее были ярко-зеленые.

– Помоги мне, – попросила она Темного Властелина Хегертона.

Слова ее звучали невнятно – у женщины не было губ.

Темный Властелин Хегертон понял, чье лицо он покрывал поцелуями этой ночью.

Он бросился бежать – прочь, наверх, к свету.

* * *

Решительным шагом Темный Властелин Хегертон пересек двор и скрылся в дворцовых конюшнях. Грубо разбудив пинками своего слонарда, безмятежно дремавшего в именном стойле, он приказал конюхам седлать животное, а кочегарам – подкинуть угля в топку и доверху наполнить тендеры. Закипела вода в котлах, заухали, просыпаясь, поршни внешнего силового скелета, разминая скованные сном мышцы животного, и колдовской декокт хлынул по венам слонарда, насыщая его потребной для долгого пути энергией.

Несколько минут спустя Темный Властелин Хегертон в клубах дыма и пара, рвущихся из клапанов и труб его скакуна, выехал из главных дворцовых ворот и нырнул в лабиринт улиц и переулков столичного города Вэл. Трубный рев возмущенного слонарда, напролом прущего через толпу, отмечал его путь. Постепенно рев этот делался все тише и тише, пока не стих в отдалении.

Темный Властелин Хегертон покинул столичный город Вэл.

* * *

– Как ты думаешь, о мой супруг, – спросила Королева, отойдя от стрельчатого окна королевских покоев, – вернется ли он?

– Этот кусок мяса не выглядел особенно сообразительным, супруга моя, – прожурчал из своего прозрачного чана Король. – Вряд ли у него хватит ума, чтобы незамедлительно пуститься в бега. Для подобных олухов слово «честь» все еще не является просто пустым звуком – даже если они и не находят ничего зазорного в том, чтобы спать с Королевой при жизни ее законного мужа и их Государя. Так что, думаю, да – он вернется. Хотя бы для того, чтобы пополнить твою коллекцию диковин. Очень назидательная коллекция, между прочим, дорогая.

– Я польщена, мой владетельный супруг, – потупив глаза, ответила Королева.

– Страх – вот что лучше всего побуждает к подвигам и свершениям, – сказал Государь. – Я рад, что мне удалось открыть глаза нашему другу.

Королева улыбнулась – одними глазами.

Лицо ее в этот миг корчилось в беззвучном вопле.

– Наберемся терпения, – сказала Королева. – Может быть, хотя бы у одного из этих дуболомов что-то все-таки получится.

– Ты еще надеешься на чудо, любовь моя, – прохрипел Король. – Я рад, что хоть что-то в тебе нынешней осталось от тебя прежней. Хотя ты и при жизни была такой же сукой, что и сейчас, в бессмертии.

– А ты всегда был ослом, мой августейший муж, – раздраженно бросила Королева. – И ослом остаешься.

Ее лицо неслышно хохотало – хохотало так сильно, что часть швов разошлась, открывая безобразную, сочащуюся сукровицей и гноем обожженную плоть под маской чужого лица. Прижав отслоившуюся кожу ладонями, Королева быстрым шагом покинула комнату.

– Но я хотя бы жив, – сказал ей вслед Вечный Король. – И все еще могу умереть.

Потом он замер. Глаза его потускнели, взгляд остановился, и великий монарх Империи Севера стал похож на огромную уродливую рыбу, засыпающую в душной несвежей воде своего аквариума.

Где-то в дворцовых подземельях раздался истошный женский вопль, но Король не проявил к нему никакого интереса.

* * *

Довольно долгое время в Империи Северного континента не происходило ничего, заслуживающего внимания.

Темные Властелины вели бесконечные междоусобные войны друг с другом, стараясь хоть как-то развеять скуку бесконечной не-жизни и скоротать лежащую перед ними Вечность.

Королева приближала к себе все новых фаворитов, пополняя ими свою коллекцию диковин по мере того, как ее интерес к ним ослабевал, а потом и вовсе сходил на нет.

Вечный Король молчаливо боролся со смертью в глубине прозрачного чана, проклиная каждый новый день своей вечной жизни.

Шли годы.

* * *

А Темный Властелин Хегертон по-прежнему искал.

За это время он пересек Северный континент от полудня к полуночи и с заката на восход, и сделал это не один раз.

Он проскакал на своем слонарде вдоль побережья, объехав континент вокруг.

Он поднимался на вершины горных хребтов и спускался в глубокие подземелья.

Поговаривали, что даже глубины прибрежных вод были исследованы им, – но верны ли были эти слухи, мог сказать лишь сам Хегертон.

В своих странствиях он повстречал странных людей и не менее странных нелюдей. Лишь часть из них были существами Обращенными – бессмертные были неинтересны Темному Властелину Хегертону. Нося в сердце частичку Вечной Королевы, каждый Обращенный был, по сути, частью ее самой – и то, что знали ее подданные, было известно и самой Госпоже. А раз уж сама Королева не могла себе помочь – то и ни один из ее подданных не мог прийти на выручку Темному Властелину Хегертону.

Это он понял уже очень давно, обратив свое внимание на смертных.

На живых.

Потому он и посетил за годы своих скитаний именно те места, где еще можно было встретить смертного человека.

Он побывал в горных лесах Центрального Хребта Северного континента, где скрывались от Обращения поклоняющиеся Старым Богам племена дикарей.

Он продрался сквозь непроходимые джунгли далекого юга, отыскав в глубине влажных лесов последние деревни низкорослых карликов-людоедов.

Он посетил острова окружавших континент архипелагов, повстречав там людей с удивительно светлой кожей, живших по непонятным обычаям и говоривших на языках, которых никогда не слышал никто во всей Империи.

Темный Властелин Хегертон повидал за годы своих странствий столько диковинных мест, сколько не видел до него ни один из вечноживущих во всем мире.

Темный Властелин Хегертон был упорен и терпелив.

И его поиски увенчались успехом.

* * *

Спустя без малого три десятилетия после своего бегства из столицы Темный Властелин Хегертон въезжал в главные ворота королевского дворца, что в столичном городе Вэл.

Его скакун был сплошь покрыт шрамами и изможден. Латаные-перелатаные котлы текли по всем швам, и животное окутывали свистящие струи пара. Слонард едва волочил свои многочисленные ноги, и шатуны парового скелета уже не столько помогали ему, сколько были тяжкой ношей.

У королевских конюшен Темный Властелин Хегертон остановил слонарда, погасил топки и стравил пар из котлов. Слонард опустился на колени и испустил дух. Набежавшие конюхи с причитаниями захлопотали вокруг скакуна, разнуздывая его и потчуя живительными отварами из огромных матерчатых ведер.

Темный Властелин Хегертон спешился и жестом предложил своим спутникам последовать его примеру. Потом, пройдя сквозь набежавшую толпу, замершую в благоговении, он вошел во дворец и сразу направился к королевским покоям.

Два неприметных человечка следовали за ним по пятам.

Темного Властелина Хегертона ждали.

Королева встречала его в покоях своего супруга. Сегодня на ней было платье красно-золотого бархата и бескровно-серое личико младенца, отчаянно складывающееся в капризные гримаски.

Ее августейший супруг парил в середине гигантской хрустальной сферы, полной пузырящейся жидкости изумрудного цвета. Король был вызывающе наг. Его седые волосы и борода развевались в струях течения, создаваемого невидимыми насосами, а белесые глаза смотрели все так же безразлично, как и помнил Темный Властелин Хегертон.

Темный Властелин Гримо и Темный Властелин Каллегрен, разжившийся за это время парой левых стоп и тремя правыми кистями, были призваны в королевские покои, чтобы засвидетельствовать провал миссии Темного Властелина Хегертона.

– Моя Королева, – молвил Темный Властелин Хегертон, опускаясь на колено у ног Госпожи.

– С возвращением, мой беглец, – голос Королевы был обманчиво мягок. – Поднимись же. Чем ты можешь порадовать ту, что подарила тебе бессмертие?

– Я справился, моя Госпожа, – ответил Темный Властелин Хегертон.

– Вот как? – с притворным удивлением сказала Королева, пронзая его взглядом. Ее лицо между тем заливисто хохотало над чем-то, но ни единого звука не сорвалось с детских губ, когда Королева замолчала, выжидающе глядя на Темного Властелина.

– И где же оно? – капризно топнула изящной ножкой Королева Проклятых, не дождавшись ответа своего вассала.

– Ваше лицо? – спросил Темный Властелин Хегертон.

– Именно, тупица! Мое лицо! – Королева была в ярости. Темный Властелин Хегертон, которому в прошлом очень хорошо была знакома молниеносная смена настроения, лишь улыбнулся.

– То лицо, которое сорвал с вашей прекрасной головки дикий дракон во время охоты в горах Солангаш, моя Госпожа? – невинно уточнил Темный Властелин Хегертон. Впрочем, видя взбешенный взгляд Королевы, он оставил шутливый тон и поспешил ответить: – Я не нашел его. Даже тот дракон давно уже мертв. Ваше лицо он благополучно сожрал и переварил, моя Королева.

– Стража!.. – взвизгнула Королева.

Темный Властелин Каллегрен злобно захихикал и зааплодировал всеми имеющимися у него конечностями. Темный Властелин Гримо хранил невозмутимость. Король улыбнулся.

– Не спешите, прошу вас, ваше величество, – голос Темного Властелина Хегертона был совершенно спокоен. – Я не нашел вашего лица, но знаю, что делать. Прошу вас, выслушайте меня, моя Королева.

Королева совладала с обуявшим ее гневом.

– Говори, – процедила она. Голос ее был полон льда.

Темный Властелин Хегертон благодарно кивнул.

– Позвольте представить вам Мбоно, необращенного из племени Речных людей.

Повинуясь жесту Темного Властелина, вперед выступил худощавый, похожий на ребенка человек с очень темной, почти черной кожей – гораздо темнее кожи самих Проклятых – и шапкой курчавых волос на голове. Человек учтиво поклонился Королеве и ее супругу.

– Его деревня, затерянная в лесах юга, славится своими мастерами-керамистами, – продолжал Темный Властелин Хегертон. – Мбоно – лучший из лучших.

– Так, – бесстрастным голосом сказала Королева. – И что мне с этого?

– Мбоно покажет вам образцы своих изделий. – И Темный Властелин Хегертон ободряюще махнул своему спутнику.

Из матерчатого заплечного мешка чернокожий бережно извлек нечто, показавшееся всем на первый взгляд отрубленной головой. Темный Властелин Каллегрен издал странный сдавленный звук. Хегертон ухмыльнулся.

Королева судорожно втянула воздух сквозь сжатые зубы.

Это была маска.

Маска черного фарфора с прорезями для глаз, повторяющая своими изящными очертаниями контуры женского лица. На угольной черноте фарфора небрежными, но очень выразительными мазками были намечены брови и губы.

Мбоно осторожно положил маску к ногам Королевы. Потом извлек из своего мешка еще одну. И еще. И еще.

Масок было много. Выражения, запечатленные на них, были разными, но совершенно точно отражающими одну из эмоций.

Гнев. Страх. Возбуждение. Алчность. Восторг. Радость…

Королева нерешительно коснулась одного из фарфоровых лиц кончиками пальцев и тут же отдернула руку, словно обжегшись. Коснулась снова. Взяла в руки, дивясь невесомости фарфора. Провела ногтем по его гладкой поверхности, заставив маску зазвенеть.

Глубоко вздохнув, сорвала с себя лицо младенца и примерила маску.

Несколько бесконечно долгих мгновений она стояла неподвижно. Глаза в прорезях маски были закрыты. Королева прислушивалась к себе.

Потом глаза медленно открылись. То, что Темный Властелин Хегертон увидел в их зеленой глубине, наполнило его темную душу надеждой.

– Какое необычное ощущение, – с удивлением сказала Королева. – Кто бы мог подумать…

– Как вы чувствуете себя, ваше величество? – спросил Темный Властелин Хегертон.

– Странно, – ответила Королева. – Очень… Очень уютно. Так, как я не чувствовала себя уже очень давно. С того самого дня, когда…

Королева запнулась.

– Дракон? – спросил Темный Властелин Хегертон.

– Да…

Голос Королевы был подобен вздоху.

Маска выражала радость.

– Но… как?!

– В деревне Мбоно считают, что в черном фарфоре заключено волшебство древних богов, – улыбнувшись, ответил Темный Властелин Хегертон. – И между маской и ее носителем устанавливается взаимная связь. Маски управляют вашими эмоциями, усиливая их. Вы чувствуете сейчас именно это, моя Госпожа.

– Их так много…

– И Мбоно изготовит еще, всякие, какие вам нужны, моя Королева, – сказал Темный Властелин Хегертон.

– Но смена эмоций потребует и смены масок… – Королева говорила словно сама с собой. – Но я не могу никому позволить видеть мое… Мое…

– Увечье, – закончил за нее Король.

Темный Властелин Хегертон перевел дыхание.

– Позвольте представить вам второго моего спутника, моя Королева. – По жесту Темного Властелина Хегертона Королеве поклонился человечек крошечного роста, похожий на гнома. Его выпуклые глаза светились недюжинным умом, а кожа была белоснежной.

– Моего друга зовут Кольц Хаарт, и он родом с Оргайских островов, где в почете наука, а не алхимия и магия, – продолжал Темный Властелин Хегертон. – Кольц Хаарт в своих лабораториях исследует свойства времени. В последнее время он в своей работе продвинулся настолько далеко, что может смело показать, чего он достиг.

Маленький человечек извлек из кармана своих странного покроя одежд некий прибор, напоминающий серебряную луковицу. Одно нажатие пальцем – и откинулась крышка, открывая глазам собравшихся призму из горного хрусталя, под которой по кругу были расположены на белом диске некие символы, на которые указывали укрепленные на единой оси стрелки.

– Кольц Хаарт открыл способ останавливать время, – сказал Темный Властелин Хегертон. – Ненадолго – на сущие мгновения. Но их будет достаточно для того…

– …чтобы сменить маску, – закончила за него Королева, пристально разглядывая Хегертона, островитянина и прибор.

– Именно так, моя Госпожа, – поклонился Темный Властелин Хегертон. – Вы очень проницательны.

– Я ведь Королева, – сказала Королева Империи Проклятых Северного континента. – Дайте мне прибор.

– Но, Госпожа… – начал было Темный Властелин Хегертон, но Королева топнула ножкой, и в мгновение ока прибор оказался в ее тонких пальчиках.

Миг – и маска, скрывающая ее лицо, выражала изумление.

Еще через миг – восторг.

Сомнение.

Решимость.

Удовлетворение.

– Что ж, Хегертон, – сказала Королева, – ты справился с моим поручением. С возвращением, мой Темный Властелин! Добро пожаловать домой!

Маска лукаво подмигнула Темному Властелину Хегертону, а зеленые глаза в ее прорезях искрились от смеха.

* * *

В одну из ночей много лет спустя полностью обнаженный Темный Властелин Хегертон вновь лежал на растерзанном королевском ложе, а Королева, оседлав его, разглядывала своего фаворита сквозь прорези в черном фарфоре маски. Маска игривым изгибом нарисованной брови и небрежным мазком озорной улыбки отражала то же ироничное любопытство, что читалось и во взгляде женщины.

– Мой Хегертон, – сказала она, и голос ее казался перезвоном хрустальных колокольцев.

– Да, моя Королева? – отозвался Темный Властелин Хегертон.

В самом уголке сознания он почувствовал некий зуд, не сразу опознав его причину. Да, а ведь и вправду – что-то до боли знакомое…

Королева склонилась к самому его уху.

– Я хочу ребенка, Хегертон, – сказала она негромко. – И это не обсуждается.

За стеной покоя в прозрачном чане, полном алхимических зелий, скрипуче рассмеялся Вечный Король.

Оксана Глазнева. Лукошко

Весна не пришла.

Дни сменяли друг друга, тихие, белые, холодные. Неделя шла за неделей. Окончился месяц зимобор, пролетел цветень, и травнец на исходе, но снег не растаял. Яркое летнее солнце не грело, словно все тепло отняли у солнца.

«Чародеи виноваты, – говорили меж собою люди. – Не след им было войной на мавок идти. Порубили лесных деток, а с ними и весну…»

Можно было смеяться над суеверными дураками, но вот окончилась война, отобрали люди лес, и весна не пришла.

Алексей Корак остановился на вершине холма. Внизу, за замерзшим ручьем, отмеченным ломкими оледеневшими ивами, за белыми нетронутыми огородами, вытянулась вдоль тракта деревенька. Кружилась в воздухе снежная пыль, блестела под солнцем, будто небесные чаровницы сыпали серебро на безнадежную землю. Подул ветер. Одинокое облако ушло на запад, унося волшебство. Остались лишь поле, человек, железный конь и деревня.

Алексей отпустил поводья Тишки, снял с плеча походную сумку и тяжело вздохнул. Наступит ли лето? Предчувствие говорило, что – нет.

Их Третий Механический Взвод имени Его Высочества Царевича Ярослава в боях не участвовал. Они чинили и смазывали механических коней. Все парни деревенские, кузнецы, хоть и из разных концов империи. Первое время «залезяк» побаивались. Животные, созданные из металла и магии чародеями его величества, внушали ужас. Но они тянулись к людям, всхрапывали, жевали древесный уголь и ветки, трещали по-кошачьи, сжигая в брюхах лакомства. И люди привыкли. В холодные ночи животные грели хозяев, а те кормили и заботились о них. Когда взвод добрался до фронта и «конячек» бросили в бой, даже в глазах сурового Петра блеснули слезы.

Бои шли всю зиму. Каждая пядь Великого Леса давалась людям большим трудом. Мавки лишь на первый взгляд казались безобидными. Их слушались деревья, корни, ветки, кусты и каждая лесная тварь. Но отступать было нельзя. Лес нужен был для заводов и фабрик, для новых городов, для империи. Жрецы-чародеи благословили людей на войну и назад дороги не оставили.

Никто не ждал, что война затянется. Его величество обещал, что она будет молниеносной, но ошибся. Никто не представлял до конца, насколько велик Великий Лес. Впереди шла железная конница, за ней – пехота. Все вооружены ружьями и огнем. Первые мавьи поселения сдались без боя, но армия все дальше и дальше заходила в лес, с каждым шагом удаляясь от границы, и мавки сомкнули кольцо.

…Взвод Алексея не воевал, они лишь чинили железных лошадок, но в Проклятом овраге все изменилось. Кузнецам пришлось взять в руки ружья. Алексей был хорошим парнем. В родной деревне его все любили за кроткий нрав и умелые руки, но война оголила, сняла кожу, вывернула наизнанку. И тут обнаружилось, что он – трус.

Алексей забился под воз, спрятался за спинами друзей. Последние из взвода: Петр, Иван, Всеслав Белый и Всеслав Рыжий, Андрей, Макар и лейтенант Илья… Их тела так и остались гнить в овраге. Алексей от ужаса потерял сознание, пришел в себя посреди ночи от ощущения, что кто-то смотрит на него.

Мавок он до того не видел: они прятались среди ветвей, их так и сжигали вместе с деревьями войска авангарда. Потому Алексей сразу даже не признал ее. Перед ним на коленях, прижимая руки к животу, стояла девочка. Лет двенадцати, худенькая, волосы светлые и длинные, а глаза зеленые, большие и блестящие. Мавка была похожа на его младшую сестренку, она смотрела Алексею в глаза, и он смотрел на лесную девочку. Ружье лежало рядом, но рука не поднялась. Девочка дышала часто и неглубоко. Капала темная кровь из вспоротого пулями живота, а позади горел лес. Мавка умирала. Лес умирал. Умирали его товарищи. В овраге невредимым оставался лишь Алексей Корак, а затем…

«Чего вспоминать, парень, – сказал лейтенант Илья. – Уж как вышло, так вышло».

«Это она все. Тварь лесная!» – процедил Всеслав Рыжий.

«Я слышал такие истории от брата, да думал, что сказки, – согласился Макар. – У них иначе все устроено. В одном теле несколько душ уживаются. Мы им чудными, верно, казались. Расточительными. Словно в лукошке по одному грибу лежит. Вот, помирая, и собирала она в тебя, Лешка, как в лукошко, души человечьи. Ты ж цел был, а остальные лукошки порченые».

«Лукошко!» – рассмеялся Андрей.

Но так Алексей себя и чувствовал. Семь сослуживцев, он и мавка. Девять душ продолжали жить в одном теле, смотреть его глазами, дышать его грудью, навсегда поселились в мыслях внутренними голосами, бессильными, но живыми.

«Выпей сегодня винишка за наши души, парень», – примирительно сказал Петр.

«Что вы с ним нянчитесь? – вмешался Рыжий. – Чего жалеете? Пока мы помирали, он среди лошадей хоронился! Нашими телами закрылся, паскуда!»

«Я приказал охранять лошадей», – вступился лейтенант Илья.

«А он сохранил?!»

Алексей тряхнул головой, вдохнул полной грудью колючий от холода воздух. Пусть бормочут голоса в голове. Он слушать не будет. Дом! Он вернулся домой!


Внизу, за темной полосой терновника, примерзшего к спящему ручью, за хлипким мостиком из бревен, начинались огороды. Деревенька Кроткая вытянулась вдоль ручья, вдоль старого тракта, заваленного снегом. Отсюда, с холма, виднелись крыша родительского дома, ветви акаций и запертые на зиму ворота для выгона скота. Жив ли еще тот скот?

Алексей перевел взгляд на Тишку. Железный конь покорно ждал приказов, опустив голову к земле. Некрасивый, собранный из останков своих товарищей прямо там, на поле боя, как и его хозяин. Это он вынес Алексея к своим, а затем прочь с фронта. Верный друг. Снежная пыль таяла на теплых металлических боках, из ноздрей время от времени вырывались облака пара, ласково трещал огонь, пожирая уголь в железном брюхе. Корак погладил морду коня. Тишка ласково ткнулся в ладонь.

Они спустились вниз по едва заметной тропе, пересекли ручей, прошли мимо огородов и подошли к забору. Отпереть примерзший замок Алексей не смог, пришлось обходить двор, добираться до узкой калитки. Сестра Анютка несла воду из колодца. Увидела брата, громко взвизгнула и выпустила из рук ведро. Вода окатила ледяными брызгами подол платья.

– Мама!

На крик выбежал из дома отец, вышла мать из курятника, всплеснула руками, бросилась к сыну. Ему открыли калитку, стали обнимать, все плакали, даже отец. Голоса в голове уважительно молчали, не смея вмешиваться. От нежданного счастья никто даже не удивился Тишке, бросили настороженные взгляды и забыли.

Когда улеглось волнение, когда мать перестала плакать, накрыли на стол. Пришел старший брат Виктор, живущий на другом конце деревни, принес кислого тернового вина.

Прошлогодний картофель неприятно отдавал гнилью, мелкий, как вишневые ягоды. Сало тоже старое, из тех запасов, что хранят для жарки. Хлеб свежий, да немного. Мать стыдливо суетилась над столом.

– Ты перекуси, сынок. А к вечеру я состряпаю… Соседей позовем, сядем по-людски…

Алексей посмотрел за окно: небо затянуло облаками, снова шел снег. Не посеяна пшеница, не засажены огороды, скотину кормят прошлогодним сеном и соломой, да сколько их уже осталось?

Сестра вернулась с улицы. За ней в дверях мелькнул цветастый платок – и сердце Алексея забилось быстрее. Марьяна.

Он не помнил, как поднялся из-за стола, как оказался рядом. Невеста бросилась на грудь, заплакала, порывисто целуя в губы. И он прижимал ее к себе изо всех сил, вдыхал запах волос, целовал мокрые щеки. Затем сидели за столом. Отец наливал в кружки вино. Марьяна сжимала руку жениха, боясь отпустить.

«Красивая…» – затаив дыхание, прошептал Петр.

«Не заслужил он такой девки!» – бросил Рыжий.

Оба были правы. Марьяна была красавицей. Черноволосая, черноглазая, веселая и добрая. Жили они по соседству, погодки, с детства играли вместе, выросли, влюбились, родители заслали сватов, и предложение было принято – обычное дело. Когда Алексея призвали на войну, они готовились к свадьбе. И вот он вернулся…

Корак держал ее маленькую теплую руку, слушал веселый щебет, смотрел на раскрасневшееся от мороза и вина лицо, и сердце замирало.

«Ох, горяча, небось? – шептал над ухом Андрей. – Люблю таких! Ладненьких да мяконьких».

Алексей раздраженно махнул головой, но голос не унимался.

«Грудки небось, как мой кулак…»

Корак до боли сжал ладонь девушки, она вскрикнула и отдернула руку.

– Что с тобой, Лешенька? – заглянула в глаза невеста.

«Не дергайся, дурак! – смеялся Андрей. – Я ж просто говорю».

«Не говори!» – угрожающе вступился лейтенант.

«А чего такого? А то ты не думаешь, что у нее под рубашкой? Небось, тоже голую девку год не видел?»

«Молчи», – попросил Макар.

«Заткнись! – приказал лейтенант. – А не то…»

Но Рыжий не унимался.

«А не то – что? Я решил, меня боги за старые грехи наказывают. Не думал, что будет еще счастье в жизни, а поди ж ты…»

«Завязывай, Андрюха», – попросил Петр.

«Парень нашими спинами от смерти прикрылся, пусть теперь отплатит, порадует мертвых товарищей. Он зеленый совсем, может, я ему чего подскажу».

Илья взвыл, да ничего поделать не мог. Андрей смеялся. Ругались Петр и Рыжий, пытался успокоить всех Макар…

…Алексей пришел в себя на полу. Отец и брат нависли над ним, держали за руки. Плакала мать. Белая от страха и жалости, вжалась спиной в стену Марьяна. Сестра плеснула воды в лицо – и та, рыжая от крови из разбитого лба, потекла за шиворот.


Отец запретил женщинам расспрашивать парня. Алексей забился в угол в сарае, вдыхал запах скотины и железа, прижимался к теплому боку Тишки. Он не хотел плакать, да злые слезы текли из глаз сами, по-бабьи. Голоса в голове пристыженно умолкли.

Не будет свадьбы осенью, не будет прежней жизни. Закончилась. Не по его вине, не по его желанию. Незнакомцы в золотых замках решили начать войну, изувечили природу, людей, Великий Лес, уничтожили мавок и жизнь кузнеца Алексея Корака. Да разве есть у него силы спросить с них? А смелость?

Он снял ремень, сжал в руках. Деревянный лежень, что делил крышу сарая надвое, светлел над головой: «Подходи, парень! Выдержу!»

Алексей бросил ремень в солому, опустился на пол.

Он уже пытался. Дважды со дня окончания службы прилаживал веревку на шее, да так и не решился. Трусил.

Корак зажмурился, сжал зубы и тихо завыл.

«Глупо, парень, – сказал Илья. – Хоть вой, хоть плачь, а никуда мы не денемся. Ты же знаешь».

«Не жизнь, а задница, – согласился Петр. – Да другой не дают».

Мавка молчала. Виновница всего случившегося затаилась. За все время она ни разу не говорила с ним, да только Алексея не обмануть. Он по-звериному чуял ее в себе. Чужачку.

– Исправь все! Верни назад! – закричал Корак.

Животные в сарае испугались. Замычала корова. Нервно заплясал теленок, прижался к матери. Лишь Тишка стоял неподвижно.

– Верни назад, проклятая, верни!!!

Но мавка не отвечала.


Праздничный ужин не удался. Пришли соседи, будущие сваты, староста. Мать с сестрой хлопотали у стола, отец мрачно переглядывался со старшим братом. Алексей к ним не вышел. Он сидел в углу сарая, опустив голову на руки.

Марьяна сама пошла за ним. Замерла у входа, боясь войти.

– Алешенька!

Он не ответил.

– Душа моя, сердце мое, не молчи! Чего бы ни приключилось, мы все переживем!

Она вошла в сарай, хотела подойти, но Тишка фыркнул, выпустил облако пара, и девушка, вскрикнув, отпрянула. Тут же устыдилась своего страха, хотела подойти, да Корак не дал.

– Уходи! – приказал он.

– Алешенька!

– Слово свое назад беру. Найди себе жениха покраше.

– Что ты говоришь такое? Я тебя сколько ждала, а теперь брошу?

– Не ты меня бросаешь, а я тебя, – жестоко ответил он.

Невеста еще мгновение постояла в дверях и, в отчаянии всплеснув руками, ушла.

«Дурак ты», – сказал Петр.

«И то верно, – согласился Андрей. – Нам пожалел бабу показать, так и себя радости лишил».

Не радости. Сердца он себя лишил.

В груди было пусто и тихо.


Когда гости разошлись, Алексей вернулся в дом.

На улице стемнело. Слабо освещала комнату единственная свеча. Отец сидел за столом, рассматривая руки. Раньше он курил, да табак кончился несколько недель назад. Алексей тяжело опустился на лавку напротив, и отец, не спрашивая, налил ему в стакан вина.

– Ну, как вы тут? – тихо спросил Алексей.

Отец пожевал губами, помедлил. Говорить он не хотел, да и Алексей не предполагал ответ. Спросил лишь потому, что от него ждали вопроса.

– Помаленьку… Скотина жива, слава богам. Сена много заготовили прошлым летом, есть еще на недельку. Как думаешь, сойдет снег?

– А что чародей наш говорит? – ушел от ответа Алексей.

– Митька? – Отец усмехнулся. – Уехал в город к столичным магам за советом. Уже месяц, как нет вестей. Сбежал, сучий хвост.


Алексею постелили в маленькой комнате у печи, как раньше. Скреблись в подполе голодные мыши, завывал за окном ветер, сыпал снег в окна. Словно и не покидал он родительского дома, словно весь прошлый год привиделся в страшном сне. Да только за окном начинается месяц златец. Лето. Хотелось гнать от себя тяжелые мысли, но правда есть правда: лета больше не будет. Как выживать тогда? Скотина передохнет, а за ней и люди?

«Ох, брат, – Иван тяжело вздыхал у плеча, – видал я такое. Наша деревня стояла ближе к границе с зелеными тварями. Как война началась, они на нас мор наслали. Пшеница не родила, трава сохла, вода в колодцах тухла… Хочешь жить – беги отсюда. Уходи на юг, может, у моря зима сошла, уходи сейчас, пока еще можно взять в дорогу еды. Запряги Тишку в сани, он железный, он довезет!»

Иван был прав, но как уговорить своих? Отец с родной земли шагу не ступит. У брата жена на сносях. А Марьяна? Ее семья с ним и говорить не станет.

На соседней лавке спала сестренка. В полумраке Алексей видел лишь очертания маленького тела. Мысли вернулись к мавке. Сколько лет было ей? Была она древним чудовищем, безжалостным и диким, как Великий Лес, или лишь ребенком? Напуганным, затравленным и отчаявшимся? Желала она зла, собирая в него души людей, которых он предал, или просто спасалась как могла?

«Не думай о ней! Тварь себя спасала, ты для нее лукошком стал, ни больше ни меньше!» – проворчал Андрей.

«Ты должен попытаться спасти своих!» – настаивал Илья.

Но Алексей так и не решился поговорить с отцом.


Прошло несколько дней. Припадки больше не повторялись, но по деревне поползли слухи. О нем, о его коне.

«Прокляли мавки Лешку Корака, он и в деревню несчастье принес. И конь его нечистый, черная магия в скотине, попомните наши слова! В деревнях за рекой, говорят, снег тает, а у нас вторую неделю метет. Так и знайте, пока он и его скотина в деревне – не видать нам весны!»

Работать обратно в кузницу Алексея не взяли. Когда-то любимого ученика кузнец встретил неприветливо.

– Давай потом, парень. Не до тебя сейчас.

«Видят боги: это твоя теща языком метет!» – посмеивался Андрей.

«Нужно было слушать Ваньку и бежать, – добавлял Белый. – Того и гляди, придут ко двору с вилами».

«С вилами? Глупость какая», – озвучивал мысли Алексея Макар.

Но Белый оказался прав. Пришли.

День выдался ясный. Солнце заливало двор слепящим светом, серебрился снег, блестел самоцветами иней на деревьях. В такой погожий день люди с вилами казались смешными и нелепыми. Да только у Василисы Маковейки умерли от чахотки дети и муж, ее брат Федор пришел за сестру спросить, потому как сама женщина не в себе была. Назар Сухорукий забил всю скотину, дети голодают. Издохли лошади и корова у Игната Скоробогатова…

– Тварь железную пусть нам отдаст, а сам из деревни убирается.

– Куда же он пойдет, люди добрые?! – плакала мать.

– Молодой, авось, найдет себе место!

«Ответь им! – требовал лейтенант. – Негоже взрослому мужчине за спиной матери стоять».

«Ответь! – вступал Петр. – Они совсем сдурели от голода? Это твой дом, твоя лошадь. С какого перепуга ты должен уходить? И Тишка тут при чем? Боятся, так пусть не подходят!»

«Тишку отдавать нельзя, – соглашался Иван. – Когда совсем плохо станет, только он поможет. Обычные клячи, отощавшие от голода, далеко не вывезут».

«Да что он им скажет? – удивлялся Макар. – Страшно людям, вот и несут ерунду. Кто ж их осудит, когда у них такое горе?»

Стоящие впереди Назар и Игнат попытались оттолкнуть отца и мать, дотянуться до Алексея.

«Бей! – требовал Илья. – Если не дашь отпор сразу, они победят!»

«Не вздумай! Свои же!» – возмущался Макар.

«Ты человек или, верно, лукошко плетеное?! – кричал Андрей. – Ни смелости, ни мозгов, одна береста гнилая!»

«Если тронешь кого, точно изобьют!» – добавлял чей-то трусливый голос, но Алексей уже не понимал чей.

За него вступился отец. Ударил первым, и Игнат завалился спиной на забор. Второй раз ударить отец не успел, на него накинулись Назар и Федор. Отчаявшиеся, они совсем потеряли голову – били старика смертным боем. И тут уже не осталось времени для споров. Алексей драться не умел никогда, но оттолкнул мать, повисшую на локте, и бросился к Федору.

– Убьют тебя, сынок! – заголосила мать.

Но уверенный голос лейтенанта – не в голове, рядом, за правым плечом – отчетливо и громко возразил:

– Это мы еще посмотрим!


Алексей пришел в себя не сразу. Перед ним посреди двора валялся Федор, размазывая по лицу кровавые сопли. Плакали за спиной сестра и мать. Отец сидел у ворот, прислонившись спиной к доскам, и скалил в усмешке окровавленные зубы.

Алексей посмотрел на свои руки, на Федора и отступил. В голове шумело. Корак языком подтолкнул расшатавшийся зуб и выплюнул в снег. Ликовали Илья и Петр, Иван и Андрей, а ему было страшно.

Игнат поднял товарища с земли и потянул прочь со двора. Нападавшие еще толпились за двором, посреди улицы, но кидаться снова боялись. Федор висел на плече у Игната, едва живой. Назар сплюнул в сторону.

– Завтра! – заявил он. – Прощайся со своими и проваливай из деревни! Иначе пустим вам красного петуха посреди ночи – никто не уйдет!

В тот же день Алексей, несмотря на увещевания матери, собрал солдатскую котомку, забрал Тишку и ушел.

«Не бросай их», – попросил Иван.

Алексей не собирался бросать. Ушел, чтобы беду отвести.


Дом деревенского чародея стоял за околицей, отделенный от деревни зарослями терновника и клеверным полем. То ли чародей уединился от односельчан, то ли односельчане отмежевались от чародея.

Алексей привязал коня под навесом у колодца, а сам вошел в дом. Внутри было чисто, пахло полынью и чесноком. Хозяин уезжал без спешки, но навсегда. Навел в доме порядок, что мог забрать – забрал, остальное сложил аккуратно у входа.

Дров в доме не нашлось. Алексей срубил немного терновника, накормил коня, остальное затащил в дом и растопил печь. Огонь долго не желал разгораться, сырые ветки чадили. Дом наполнился удушливым дымом, так Алексей и нашел тайный ход в подполе.

Видно, чародей понял, что с миром случилось что-то непоправимое, раньше односельчан. Может, письмо из города пришло, может, мажьим чутьем угадал. Говорить людям не стал, но тайный ход из дома вырыл.

«А что он сказал бы?» – тяжело вздохнул Макар.

До войны, до того, как его семья обнищала и Макару пришлось идти подмастерьем к кузнецу, он жил в большом городе, ходил в школу. Его старший брат был чародеем. От него Макар много наслушался о мавках и Великом Лесе.

«Что сказал бы? – продолжил Макар горько. – Скоро помрем все? Готовьте места на погосте? Если зима, и верно, навеки, если нет от нее спасения ни здесь, ни на юге, то разве честно лишать людей надежды в последние дни?»

«Он должен был сказать, – упрямо возразил Иван. – Должен предупредить, подготовить!»

Алексей отогнул половицы у кровати. Здесь дым отступал, сквозняк сбивал его в сторону. Под половицами темнел вырытый ход. Взрослому мужчине тесно, но худосочный маг или низкорослый, как подросток, Алексей – протиснется.

«Трусливая задница, этот ваш чародей! – выругался Рыжий. – Прям как ты, Лукошко!»

Алексей скрипнул зубами, но не возразил.


День прошел, и второй. Люди узнали, что Корак поселился в доме чародея: увидали дым из трубы, а там дело за малым. Но не трогали. Вести о его кулаках быстро разошлись по деревне.

«Как вы это сделали?» – спрашивал Петр у лейтенанта.

Лейтенант не знал. Алексей не знал.

«Важно другое, – сказал Макар. – Важно, что такое возможно! Пусть нужен особый случай, пусть не каждому из нас это окажется под силу. Но, Алексей, ты только представь: если мы не просто мухи, жужжащие в твоей голове, если можем поделиться тем, что знаем и умеем? Представь, кем ты можешь стать! Мы все!»

Но Алексей не хотел представлять. Он и так чувствовал себя многоголовым чудовищем. А если Макар прав, тогда и многоруким? Многосильным? Сможет ли он удержать эту силу в себе, не навредить?


В начале второй недели подожгли сарай с Тишкой.

Алексею снаружи подперли дверь, так что вылезать из дома пришлось через подпол, затем одному таскать воду из колодца, раскидывать горячие бревна и золу…

Тишка лежал среди почерневшего костревища, еще живой. Огонь растопил стеклянные бусины глаз, конь беспомощно водил головой из стороны в сторону, ища хозяина, пытался подняться на ноги, но от жара сломался паровой цилиндр внутри. Ноги коня не двигались.

Пепелище быстро остывало на морозе. Пошел снег. Падал, белый в черное, превращался в воду, и сразу – в липкую грязь. Алексей не мог сам поднять горячего, тяжелого коня. Он стоял рядом и плакал. Его спутники молчали. Все жалели Тишку.

«Ну что ты, парень! – попробовал успокоить его Петр. – Починим. Нас тут восемь кузнецов в одной голове! Починим, богами клянусь!»

«Конечно! – согласился Всеслав Рыжий. – Это ты у нас молодой, а мы-то с ребятами и не таких лошадок чинили. Проживет твой Тишка дольше нас всех!»

Но конь умирал. Изнутри, сквозь разошедшиеся заклепочные швы, вырывался горячий пар, как кровь из вены. И конь затихал, переставал двигаться. Железное тело оставляла магия…

Тогда они все и услышали мавку впервые. Девочка не говорила – пела. Тихая песня-шепот, песня-вздох, песня-колыбельная.

Никто из смертных не знал, как чародеи оживляют лошадей. Это была большая тайна, оберегаемая магами больше собственной жизни. Откуда она ведома мавке? Может, тоже украдена у лесного народа, как и их земля?

Пела мавка. Не в голове. Взаправду. Рядом с ним, за плечом, оглянись – увидишь! Алексей оглянулся, но вокруг была лишь ночь. И песня. Тихие переливы колокольчиков, ласковый говор, щебет соловья, журчание реки, шелест листьев – дыхание жизни. От этой песни замерла вокруг ночь, перестал идти снег, а железный конь притих, слушал.


Тишка выжил. На рассвете Алексей сходил за помощью к отцу и брату. Они принесли инструмент, помогли вытащить коня. Задерживаться не стали. Алексей их не уговаривал. Отныне и навсегда у него появились новые товарищи. Они много спорили, бранились последними словами меж собой, да советы давали дельные. Пришлось сооружать кузню прямо у мага во дворе, под навесом для летней кухни, разгребать пепелище сарая, выносить обгорелые бревна за ворота, чинить поломанный забор… Так Корак сам не заметил, как прошла неделя.

Первое время он еще вздрагивал ночами, вслушивался: не пришли снова поджигать? Но в деревне стало не до него. Дохнул скот, а тот, что не сдыхал, приходилось резать. Плакали над коровками-кормилицами бабы. Резали кур-несушек. Последнее зерно уходило в рыжий, пресный хлеб. Зачастили по ночам оголодавшие в лесу волки, выли под окнами, бродили у Алексея по двору. Пробовали даже на Тишку лаять, да быстро отступили, получив железными копытами по зубам.

Притихли голоса в голове. Да и о чем тут говорить? Алексей и сам видел, к чему все идет. Город в пятидесяти верстах на восток от Кроткой. Некогда торговый, оживленный тракт занесло снегом так, что если и захочешь, не проедешь. Соседние деревеньки умирали так же, как и Кроткая. Весна не приходила. Близилась беда, и, как когда-то перед боем, холодели руки и сердце.


Сны Алексею не снились с детства. Оттого ли этот сон так походил на явь? Битва в Проклятом овраге. Он вновь прижимался спиной к перевернутому возу, зажимал руками уши, жмурился от едкого дыма, а вокруг трещал огонь. Алексей оцепенел от страха. Наяву все его побратимы были там, впереди, в огненном плену, но во сне они стояли над ним. Всеслав Белый и Всеслав Рыжий, Петр и Иван, Андрей и Макар, Илья.

Лейтенант, с опаленными волосами и ресницами, перемазанный в саже, опустился перед ним на колени, заглянул в глаза.

«Проснись, друг!» – просил он.

Алексей уже понимал, что треск огня настоящий, что дым, дерущий горло, – настоящий, но не мог открыть глаза. Холод и усталость сковали тело, словно все пережитое за последние месяцы одним тяжелым камнем легло на грудь. Стыд за собственную трусость, тоска по Марьяне, тоска по семье, бессилие и одиночество.

«Проснись!» – просил светлоглазый Макар. Его рубашка с вычурной вышивкой на вороте тлела, тлели черные волосы, сжимались от жара.

«Никто не хочет умирать, – сказал Иван. Дым застилал его, укутывал. – Особенно дважды».

«Ты должен! – кричал Андрей. – Мне должен! Нам всем! У тебя не хватило смелости стать рядом с нами, но в нашей смерти не было твоей вины. Но, если сейчас ты не поднимешь задницу и не выйдешь из дома, – она будет!»

«Не отговаривай, – попросил Илья. – Закончим это. Чего бы ни хотела девочка-мавка – напрасный был труд. Люди не способны нести в себе больше одной души. Тесно нам. Хотим быть едиными хозяевами в собственном теле, в собственном мире. Лучше себя погубим, да не поделимся ни землей, ни собой. Вот и весь сказ. Так ведь, парень?»

«Не в этом дело!» – возмутился Алексей.

«Хочешь поспорить – убирайся отсюда, – посоветовал Петр. – Ноги жжет».

Корак открыл глаза и закашлялся. В комнате было одновременно светло от огня, темно от дыма, жарко от пожара и холодно от стыда. Он скатился с кровати прямо на пол, ногтями поддел доски, отшвырнул в огонь. Свежий воздух наполнил дом, взвился огонь, жадно вдыхая его. Алексей потянулся к яме под полом, но вдруг почувствовал, что кто-то взял его за запястье. Он обернулся.

Может, это чад от пожара, может, обрывки сна, но он явно увидел ее. Мавка держала его за руку, робко тянула обратно в огонь.

Она устала. Опустились худенькие плечи. Поникла голова. Мавка открывала и закрывала рот, как рыба, но даже вздоха не срывалось с губ. Тогда в лесу, оглушенная страхом и болью, она просто хотела жить. А сейчас, так далеко от леса, так далеко от всего, что помнила и знала, последняя из своего рода, запертая, как в клетку, в человеческий разум, она безмолвно просила его остаться в горящем доме. Исправить ее ошибку.

Алексею стало вдвойне стыдно. За трусость и нерешительность. За то, что он, в самом деле, все это время был лукошком – безмолвным и бессильным. Жар от костра или от близкой смерти, но Алексей вдруг увидел себя со стороны. В умирающем мире, где не осталось мавок, а люди не имели сил бороться с зимой, он уже не был обычным человеком, не был просто Алексеем Кораком из деревеньки Кроткой. А значит, не имел права держаться за свои страхи, за прежнюю жизнь и прежнего себя.

– Глупая, – сказал Корак устало, – ты так много сделала, чтобы мы выжили, а теперь хочешь сдаться?

Он нырнул в темный подпол, протиснулся в лазе, огонь обжег пятки, но не достал. Корак выбрался во двор, на снег, и долго лежал, глядя в небо.


Догорали развалины дома. На востоке светлело небо. Алексей сидел у колодца, не отводя взгляда от огня. Босой, одетый лишь в обгорелое исподнее, он совсем не чувствовал холода.

В предрассветной темноте, подсвеченной лишь углями и редкими языками пламени, на границе ночи и утра, на границе сна и яви, Алексей мог представить их всех рядом. Вот за спиной остановился лейтенант, пнул ногой снег. Вот Всеслав Рыжий запустил пятерню в лохматую шевелюру. Вот Петр проверяет Тишку, осматривает, щурясь в темноте, стыки и свежие заплаты, гладит по спине. Вот Всеслав Белый тяжело вздохнул, посмотрел в сторону деревни. Иван сел на уцелевшую скамью, подышал на озябшие руки. Макар снял рубашку с вышитым воротником, бережно набросил на плечи худенькой девочке, и мавка вздрогнула, съежилась от прикосновения, подняла на человека недоверчивый взгляд.

– И что дальше? – нарушил тишину Илья.

Алексей не знал. Светлела ночь, отпускала нервная лихорадка. Было страшно отвечать спутникам, потому что, начиная разговор, он принимал себя нового и невозвратность прежней жизни. Но пути назад больше не было.

– Давайте попробуем быть тем, чем сделала нас мавка, – сказал Алексей. – Как бы нас ни назвали: лукошком или чудовищем, мы – последняя надежда этого проклятого мира.

Над краем далекого черного леса поднималось солнце…

Шимун Врочек. Предел человечности

Судьба не всегда на стороне больших батальонов. Иногда судьба на стороне тех батальонов, что умирают искреннее.

Слова, приписываемые генерал-полковнику Пекле Олафсону, начальнику штаба имперских Сухопутных войск. «Крах империи Некромантов», том 4


1. Стефан

Над столом кружила муха, радовалась лету. Стефан вытер вилку о штанину. «Сейчас… сейчас…»

– Стефан!

Он оторвал взгляд от мухи. Моргнул.

– Они все-таки прислали тебя! Что за черт?!

– А кого, – спросил вошедший спокойно, – кого они должны были прислать, Стефан?

Ж-ж-ж-ж.

– Ладно. Считай, отбрехался, – проворчал Стефан Милларе, бывший ученик портного, и молниеносным движением метнул вилку. Тунк! – Чего надо?

Вошедший покачал головой. Он был высокого роста, в потертом армейском плаще, волосы с сединой. Лицо красивое, но словно смертельно усталое. Глаза синие. Муха трепетала. Гость внимательно рассмотрел насекомое, пришпиленное вилкой к столешнице, перевел взгляд на бывшего портного.

– Как ты это делаешь, Стефан? Никогда не понимал.

– Это секрет, Венемир. Секрет не для таких, как ты, а для таких, что наливают кому-то вроде меня пива.

Названный Венемиром кивнул.

– Хозяин, шесть кружек! – велел он.

Брови Стефана поползли вверх.

– Ты ждешь кого-то еще, Вена?

– Я жду, что выпью не одну кружку. А еще, что ты вылакаешь оставшиеся четыре.

Стефан ухмыльнулся.

– Обижаешь. Я вылакаю больше, Вена. Ты всегда меня недооценивал.

Венемир хмыкнул.

– Никаких сомнений. Но заплачу я только за эти шесть. – Он отодвинул лавку и сел напротив. – Выбирай, Стефан, или слушаешь меня и пьешь, или слушаешь меня без пива. Так как? Что ты решил? Время идет.

Стефан покачал головой.

– Сдается мне, Вена, нет тут никакого выбора. – Он облокотился на стол и посмотрел собеседнику в глаза – на удивление трезвым взглядом. – Но возьми на две кружки больше – от твоих речей мне всегда хочется пить. Никогда не понимал! Какая-то странная связь между твоими словами и моей жаждой.

– Хозяин, еще пива! – Венемир положил ножны с мечом на лавку. – И не спи, дай закуски. Сыру копченого, рыбы соленой, холодца с хреном…

– И вилку, – добавил Стефан.

– И вилку, – согласился Венемир. – Вилку обязательно. Куда нам без вилки?

* * *

– Ни в какую, значит, не сдаваться. Держаться, значит, до посинения. Так господин полковник приказали.

Венемир вздохнул:

– А когда это посинение наступит, полковник не сказали?

Гонец задумался.

– Не-а, – сказал наконец. – Не говорили. Может, завтра, может, через неделю. Как узнать, если некры отовсюду прут? Вы, господин офицер, думайте сами. А мне это… ехать надо.

Венемир кивнул. Все было ясно. В прозрачном воздухе плыло предчувствие дневной жары. Вдалеке, на фоне светлеющего неба, над рекой застыл Он.

Проклятый и прекрасный.

Мост.

Который им теперь предстояло защищать. «А ты чего ждал? – подумал Венемир. – Ты же знал, рано или поздно тобой заткнут какую-нибудь дыру».

Похоже, это время наступило.

* * *

– Зачем явился, Вена?

Венемир помедлил. Что-то мягко толкнулось в сапог, заворчало.

«Собака у них там, что ли?» – подумал Венемир равнодушно.

– Я хотел поговорить, Стефан.

– О чем?

– О мостах.

– Мостах? – Стефан покрутил головой. От криков солдат, гуляющих за соседним столом, гудел воздух. – Тише, черти!.. Я ни черта не понимаю в мостах.

– Какое совпадение, – сказал Венемир. – Я тоже.

* * *

Кобылка аккуратно переступала тонкими изящными ножками. Веселка ловко спрыгнула на землю, повела кобылку в поводу. Пепельные волосы девушки были стянуты в хвост на затылке, за плечом торчала рукоять меча.

В отличие от кобылки, у хозяйки был жесткий мужской шаг.

– Дурной это мост, командир. – Веселка покачала головой. Венемир промолчал.

– Обычный, – с акцентом произнес Норт Келлиге, долговязый северянин, приставший к банде месяц назад. Молодой, белобрысый. Ресницы у него были бесцветные, глаза голубые. Северный великан. Коня под его рост они не нашли и купили обычного осла.

И всю дорогу ржали над этим как лошади.

– Что ты понимаешь в мостах, парень? – Венемир поднял голову, прищурился.

Норт пожал плечами.

– Немного понимаю.

– И что скажешь?

Норт задумался, почесал затылок.

– Хороший мост. Нечего наговаривать.

Венемир потер лоб. «Как с вами трудно, а?»

– Хороший, значит… А если Империя по этому мосту перейдет на нашу сторону, он тоже будет хорошим? А, парень?

– Чего?

Венемир вздохнул.

– Некры – хорошие? Это простой вопрос.

– Не знаю.

* * *

Феллах ад Миадарн натянул повод. Что тут, черт побери, происходит…

– Тебе делать нечего, вахмистр?

Тот подскочил, заморгал. Резко отдал честь.

– Простите, господин полковник! Виноват, господин полковник!

Феллах посмотрел на него сверху вниз. У ног вахмистра лежал мертвец. Судя по нашивкам – младший капрал, судя по цвету формы – подданный короля. Враг. Пятки в обмотках.

«Сапог у них, что ли, не осталось? – подумал Феллах с непонятной досадой. – Или хотя бы солдат в сапогах?»

– Что вам нужно от мертвеца, вахмистр?

– Э-э… – Тот смешался. – Не совсем, господин полковник!

– Не совсем что?

– Этот только притворился мертвым, господин полковник. Когда мы подъехали, стрельнул из арбалета и бросился на нас. Пришлось его… это… Но ведь ждал до последнего, не шевелился, даже почти не дышал.

Феллах поднял брови.

«Сумасшедший или герой?» Хороший вопрос.

– Дурак какой-то, – сказал вахмистр. – Простите, господин полковник.

* * *

От пиликанья кузнечиков казалось, что мир вокруг потрескивает на сковородке.

Телега едва тащилась по пыльной, заросшей выгоревшей травой дороге. Лошадь ступала осторожно, на телеге лежало, благоухая, сено; на сене, благоухая, – Стефан. На удивление бодрый после вчерашнего…

– Не ждали? – Он помахал рукой. – Вот, дедуля любезно согласился подвезти.

Старичок-кмет зло покосился на Стефана, но промолчал.

Венемир повертел головой, протер глаза. Дорога за телегой была пуста. Стука копыт, сколько ни прислушивался, он не услышал.

Очень смешно, подумал Венемир устало.

– Стефан, где остальные?

– Остальные? – Стефан почесал бровь. В волосах у него застряли соломинки.

– Стефан, мне не до шуток. Вчера я видел, что с тобой пили и гуляли десять солдат. Они нужны мне.

Стефан зевнул так, что лошади переступили с ноги на ногу и запряли ушами. Запах перегара стал гуще. Ученик портного смотрел на Венемира с похмельной искренностью, которая вполне могла сойти за настоящую.

– Ты чего, Вена? Это не мои солдаты.

Венемир скрипнул зубами.

– Я собственными ушами слышал, как ты ими командовал!

– Я? – Стефан озадачился. – Конечно, черт побери, я ими командовал! Ведь я платил за выпивку.

– Мне сказали, у тебя есть люди, – сказал Венемир безнадежно. – И что в таверне сидит десятник…

– А, десятник! – Стефан наконец сообразил. – Этот приятель упился и лежал под столом, в прохладце. Отдыхал.

Венемир вспомнил хрюкающее и шевелящееся нечто под столом…

– Так это и был десятник? – уточнил Венемир.

– Ага.

…Кажется, оно облизало сапог.

– И где оно… он сейчас?

Стефан покосился почему-то на Веселку, пожал плечами.

– Черт его знает. Солдаты с утра выехали, по холодку.

– Куда?!

Стефан развел руками.

– Так, – сказал Венемир, чувствуя себя болваном. Хорошенькое дополнение к головной боли.

Сено позади Стефана зашевелилось, оттуда вылез человек. Нет, не человек…. Кобыла фыркнула, переступила. Венемир натянул поводья. Похоже, Стефан все-таки приехал не один.

Это был… рост, сложение, характерные черты лица…

Гном – если бы гномы брили бороды, чего за ними не водится.

Венемир поднял брови:

– Стефан, это и есть твоя армия?

Бывший портной почесал в затылке.

– А? Похмелиться найдется? – спросил Стефан.

Венемир даже усмехнулся. Вот наглость.

– Стефан, я не дам тебе выпить, потому что знаю, чем это закончится. Стой, ты не ответил. Теперь ты возишь с собой собутыльников?

Стефан повертел головой.

– Чего? Каких еще собутыльников?

– Меня, – негромко сказал гном и потер голый, выбритый до синевы, подбородок. – Он имеет в виду меня, Стефан.


2. Мост

Фрейдус I, он же бог-император, и его ближайшее окружение (так называемые «друзья бога») – первая попытка человечества приблизиться к мифическому долголетию эльфов. С некоторой иронией ее можно назвать удачной. Если бы не поражение Империи в войне, кто знает, сколько бы на самом деле продлил бог-император свое странное существование?

«Крах империи Некромантов», комментарии к тому 1. Стр.36


– Этот мост, – сказал Норт, – состоит на самом деле из трех отдельных. Видите – арки? Они круглые – это задумано, чтобы распределить нагрузку. Такой мост может стоять веками – и ничего ему не сделается. Камни держат друг друга.

Самая надежная конструкция. Лучше пока ничего не придумано.

Но его высота ограничена радиусом арки. Чтобы достичь нужной высоты и не потерять прочность, строители поставили три моста обычной высоты – но один на другой. Поэтому он так выглядит.

Стефан хмыкнул.

– Выходит, мы должны защищать не один мост, а сразу три?

Норт задумался. Бесцветные ресницы – хлоп, хлоп.

– Выходит, что так.

– Красиво, – сказала Веселка. – А дальше что?

– Дальше? – Норт озадаченно посмотрел на девушку.

– Как нам его защищать? Тут некры будут со дня на день, а мы слушаем про эти… арки.

– Арки хорошие.

Веселка занервничала.

– Кто спорит-то? Но мы можем его как-нибудь сломать? А?

Лицо Норта мучительно напряглось.

– Зачем? Его трудно сломать.

Опять по кругу. Венемир потер шею, встал.

– Скажем иначе: если вдруг понадобится, то мы даже разрушить этот мост не сможем? Верно, Норт? Я правильно понимаю?

Норт улыбнулся. Простодушно, словно ребенок.

– Скорее всего нет, капитан. Очень надежно сделано.

– Ты так радуешься, будто сам его построил, – заметил Венемир.

– Это… не я.

– Знаю, что не ты. Эй, парень! Очнись. Мы начинаем войну за чертов мост. Придумай, как нам его сломать. Иначе мы тут все подохнем.

* * *

Воевода привстал на стременах. Закричал гулким, хриплым голосом профессионального военного – и с легкостью перекрыл гул главной площади:

– Некры прут! Отечество зовет!

Молчание.

– Ну и что? – спросили наконец из толпы.

Воевода оглядел собрание, но различить наглеца не сумел.

– Не «ну и что», а в оружие и всем взрослым сукиным сынам быть у вербовочного пункта. Немедля. Вот прям сейчас! А кто у вербовщика не будет, готовый пролить кровь за независимость родной страны, тому сукину сыну я башку проломлю сам вот этой железкой. Так, чтобы патрио… патриа… патритизм ушами пошел.

Воевода взвесил в руке огромный шестопер. Люди переглянулись. Такой «железкой» можно было взломать крепостные ворота.

– Так кому патритизму? – осведомился воевода. – Одним махом вогнать?..

– Что такое «патритизм»? – тихо спросил один кмет у другого.

Тот повернулся, оглядел его снисходительно:

– Это когда твоя родная хата засрана и дырява, а ты ее все равно любишь и никакому ворогу не отдашь.

Кмет почесал затылок.

– Ну а если хата не засрана? Тогда что?

– Любить незасранную хату любой дурак может, а ты засранную полюби. Вот это патритизм.

– Подожди. А если в ней полы выскоблить и говно оттуда вычистить? А уж потом любить?

Молчание. Умный задумался.

– Тогда это не «патритизм», – сказал наконец.

– А что?

– А… а другое слово.

* * *

– Знаю-знаю, – поморщился Венемир. – Мы традиционно наступаем, некры получают отпор… Есть еще какие-то новости?

Ян Заставек покачал седой головой. Он был самым старшим в банде, лет на десять старше капитана.

– То есть все намного хуже? – сказал Венемир.

– Ну… как тебе сказать…

Венемир вздохнул. Так он и думал.

– Рассказывай, Ян.

– Видел сегодня, – начал тот, – чудесное. Висело чудесное на столбе. Как тебе? «Храбрые полки нашего короля доблестно наступают, не отдавая врагу ни пяди земли». Это, видимо, новое слово в искусстве пропаганды…

– Значит, мы драпаем? – уточнил Венемир.

– Ну…

* * *

– Опять?! – Лютер Малькольм не верил ушам.

– Выполняйте приказ, капитан.

Гном в сердцах махнул рукой, выругался.

– Отступление, – повторил он. – Ох ты, чертова мать, какая резеншпенция… или ретирация? Короче, какая-то болтливая хрень, каковой обычно прикрывают голую задницу и собственную трусость.

Адъютант вскинул голову. Голос зазвенел:

– Это тактический маневр, господин Малькольм! И… и… и не вам указывать главнокомандующему, что делать! Это… непатриотично.

Лютер Малькольм непатриотично сплюнул.

– Один хрен, – сказал он. – Хоть розой жопу назови, хоть нет, вонь все равно одна и та же.

– Вы забываетесь!

Лютер сделал шаг, и адъютант замолчал.

– Я, господин хороший, – сказал Лютер и взял адъютанта за пуговицу, – имею собственное мнение. И один черт – не вижу причин за него извиняться. Вот так-то. Бывайте!

– Гномы. Чужаки. Нелюди, – зашипел адъютант, когда Лютер ушел.

И вдруг – схлопотал по зубам. Земля больно ударилась в затылок.

– Поднимайся, – велел капитан арбалетчиков, человек. – И чтобы я больше твоего шипения не слышал, дружок. По крайней мере, на сто верст вокруг. Тошнит меня от таких звуков. Сам не свой становлюсь… веришь?!

– Верю, – сказал адъютант и потрогал челюсть.

* * *

– Прямо взял и в зубы двинул? – поинтересовался Венемир.

– Ну… более или менее.

– Графу Дормайеру? Адъютанту командующего? Капитан арбалетчиков?

Ян развел руками. Мол, из песни слов не выкинешь.

Венемир вздохнул. Несмотря на привычку украшать свои рассказы поистине фантастическими подробностями, Ян Заставек редко ошибался в главном…

– Люди будут драться за себя и за гномов, это точно, – сказал Ян. – А вот будут ли гномы драться за людей? Это вопрос.

Хороший вопрос, подумал Венемир.

– Сейчас и выясним.

Ян замер, моргнул. Лицо наемника вытянулось.

– Чего?

Венемир ухмыльнулся. Приятно озадачить старого фантазера…

– Стефан! – крикнул он.

– Ась?

– Тащи сюда своего приятеля.

…Венемир протер глаза. Ничего не изменилось.

Отросшая за день щетина была удивительного, необыкновенного ярко-синего цвета. Отчего подбородок гнома казался обмакнутым в ведро с краской.

«Что за притча?»

– Как ты сказал, тебя зовут?

– Идзи. – Гном выпрямился. – Идзи Бласкег. Еще называют Синебородым.


3. Идзи

Успех наступления казался сокрушительным, даже для нас самих. Фронт посыпался с такой скоростью, что мой штаб не успевал отслеживать изменения. Отдельные отряды противника продолжали отчаянно сражаться, еще не зная, что оказались в глубоком тылу имперских войск.

Фельдмаршал Гунно, командующий группой армий «Роза»


Как стемнело, рота собралась в сторожевой башне. Одно название, что рота, одно название, что башня. Каменный четырехугольник без крыши и с полуобвалившимися стенами. Норт остался на часах, потому что, по его словам, неплохо видел в темноте. Венемир подозревал, что дело тут не в зрении, а в нежелании северянина пить водку. Впрочем, часовой им все равно нужен.

Гном достал из-за пазухи круглые очки, протер и нацепил на нос.

– Синебородый? Интересно, почему? – Венемир закинул ногу на ногу. – Неужели есть причина для столь… хм-м… странного прозвища?

– Да никакой, – хладнокровно ответил Идзи Бласкег. Почесал синий подбородок. – Но вы же знаете людей? Им дай повод, и они начнут глодать его, как дурная собака – кость.

Наемники переглянулись.

– Добрый ты, – протянула Веселка.

Гном пожал плечами.

– Я не добрый. Я – женатый.

– Это, конечно, все объясняет, – заметил Ольбрих по прозвищу Принц. Он стоял у входа, прислонившись к стене плечом. Руки с тонкими изящными кистями были сложены на груди.

Наемники считали, что Ольбрих – из знатных, какой-нибудь незаконорожденный сын графа, а может, целый князь, лишенный чести по суду. Впрочем, если не считать скверного чувства юмора, товарищем он был хорошим. А главное, отличным бойцом.

Взгляд гнома остановился на Принце. Очки блеснули.

Смех стих.

– Да, пожалуй, – сказал Идзи, – что и объясняет.

* * *

– История занимательная и поучительная, – сказал Идзи. – А произошла она, как понимаете, не со мной, а с одним моим приятелем.

Венемир покивал.

– Ну, конечно, конечно…

– Мой приятель… назовем его Олем… гном. Он выращивал овощи…

– Назовем их свеклой и брюквой, – подсказал Ольбрих саркастически.

– Совершенно верно, – кивнул гном невозмутимо. – Оль выращивал свеклу и брюкву и здорово разбогател. Купил замок, завел прислугу и друзей. А что еще нужно, чтобы получать от жизни удовольствие? Так думаем вы и я, но не мой приятель.

Когда жизнь идеальна, нужно ее слегка… подпортить. Сделать неидеальной. И задумал мой приятель жениться.

Всеобщее молчание.

– Это он сгоряча, – сказал Стефан. – Нельзя столько пить.

Веселка закрыла лицо руками и хрюкнула. Даже Венемир улыбнулся.

Гном терпеливо переждал шквал эмоций и продолжил:

– Да, это было не самое мудрое решение Оля. К сожалению, дальше он принял еще одно – и тоже оказалось, что это не перл мудрости. Вместо того чтобы отправиться в ближайшую общину гномов, где опытные старухи все организовали бы в лучшем виде, он бы даже традиционно не увидел невесту до свадьбы… Вместо этого Оль решил жениться по любви.

– Ох ты, – сказала Веселка.

– На девушке из людей…

– Ого!

– …к тому же – дворянке.

Потрясенное молчание. Ольбрих наконец засмеялся – резкий, неприятный звук. Веселка поежилась.

– Серьезно? – спросила девушка. – А твой Оль в шахту в детстве не падал, головой вниз?

– Нет.

– А очень, очень похоже.

* * *

Костер догорал. В багровых углях Стефан запекал репу, ворошил веточкой. Треск. Искры взлетели и рассыпались. Стефан выругался.

– Межрасовый брак, – сказал Венемир задумчиво. – И неравный брак. Двойной мезальянс. Твой приятель – самое меньшее, очень смелый гном. Или очень глупый.

– Хм…

– Я понимаю: задумал он жениться на дворянке. Он мог задумать хоть на императрице! Но почему она-то согласилась?

Молчание. Идзи смотрел в огонь, в стеклах очков отражались языки пламени.

Венемир думал уже, что гном не ответит, но тот заговорил – негромко, спокойно:

– Избранница была прекрасна, как первый цвет, знатного рода, но, увы… бедна, как храмовая мышь. Красивая и нищая – опасное сочетание, не правда ли?

Ее мать умерла. Отец мигом прокутил приданое, что досталось дочке от матери, урожденной графини какой-то там. У красавицы было два старших брата. Братья служили у разных князей и благополучно погрязли в долгах по шею. Сами понимаете, выбор у девушки был невелик.

Так что богатый муж – неплохой вариант. Мой приятель оплатил долги братьев, подарил им коней и новое снаряжение, папочке прикупил домик с прислугой… А девушка стала полновластной хозяйкой великолепного гномьего замка.

Обычный брак по расчету. В чем же ошибка моего приятеля? – спросите вы.

Идзи обвел всех взглядом.

– А в том и ошибка, что несчастный влюбился. Жена-красавица закатывала пиры до рассвета. Пропадала на светских приемах. И тут муж начал ревновать. – Идзи помолчал. – Наверное, это смешно выглядело – ревнующий гном. В целом свете вы не найдете ничего забавней, ей-ей…

Венемир поморщился.

– Давай без ерничества, Идзи.

Молчание. Гном вздохнул.

– А борода у приятеля была синяя. От медного купороса. Если смешать раствор извести с раствором купороса, то получится сильфенская смесь. Ее так назвали, потому что был один чудак в городе Сильфене, он кусты мазал синей хренью. Чтобы у него соседские дети ничего в саду не срывали и не ели. Оказалось, жидкость помогает не только от детей, но и от других вредителей. Так что – никакой магии, просто химия.

– Синяя борода – как у тебя? – спросила Веселка.

– Ага, – Идзи усмехнулся. – Примерно.

* * *

– У соседей серая гниль и парша съели весь урожай. А моему хоть бы хны. Стоит себе – ярко-синий, как небо. Потом я омыл кусты водой и виноград собрал…

Молчание. Венемир выпрямился, заговорил мягко, словно с ребенком:

– Каким же образом, позволь поинтересоваться, из брюквы и свеклы, продуктов хоть и чрезвычайно полезных, но весьма простых, получился твой великолепный виноград?

– Э… м-да.

Гном почесал подбородок. Оглядел собрание, усмехнулся.

– Это я прокололся, верно?

– Что есть, то есть, – сказал Венемир. – Но не расстраивайся. В следующий раз соврешь получше… – Капитан зевнул. – Откуда ты на самом деле? С юга? Из Некрогарда? Отвечай быстро и постарайся не сильно морочить мне голову.

– Из Некрогарда. Был.

– Тогда почему сильфенская смесь? При чем тут Сильфен?

– Торговая марка.

– Видишь, как просто? – Венемир помедлил. – А теперь продолжай.

Гном почесал подбородок. Затем потянул за шнурок и выудил из ворота рубахи небольшой предмет.

– Что это? – Стефан подался вперед, забыв про свою репу.

– Ключ.

Пламя играло на желтом металле. Ключ был редкой работы – с прихотливыми бороздками, искусно вырезанными узорами. Такой ключ должен запирать подходящий замок. А под таким замком…

Стефан присвистнул:

– Ты богатый, что ли?

Идзи безнадежно махнул рукой.

– Не спрашивай.

– А чего в Махакам не подался?

– Да кому он там нужен? – вступил в разговор Ян Заставек. – Думаешь, там своих гномов не хватает?

– Тихо вы! – окрикнула Веселка. – Раскудахтались. Что дальше, Идзи?

Идзи Бласкег сжал зубы – кожа на скулах натянулась. Синева сделала его лицо почти черным.

– Ключ, – сказал он. – Главное, ключ.

– А что с ним?

Гном покачал ключ на шнурке, наблюдая за игрой света на металле.

– Идзи?

Идзи поднял взгляд:

– Из-за него все и случилось. Из-за чертова ключа. И комнаты, которую он запирал. И… и из-за любви, конечно.

Гном помолчал.

– Хотя изначально во всем виновата, думаю, все же она…

– Она?

– Марыся. Моя жена. Вернее, – он сделал над собой усилие, – жена моего приятеля.

* * *

– Я знаю, что она натворила, но все равно не могу перестать ее любить. Кажется, появись она сейчас, помани пальчиком – и я бы бросил все, забыл все обиды и пошел бы за ней слепо, как телок на бойню. Иногда я просыпаюсь среди ночи, в слезах, как мальчишка, – только потому, что увидел во сне ее.

Марыся, урожденная ад Визари. Ах, если бы вы знали, какая это женщина!

Наверное, мы смешно смотрелись вместе – красавица и коротышка. Но я этого не замечал, потому что видел только ее. Одну ее.

Однажды мне нужно было уехать по делам, и я оставил ей ключи от всего дома. Вот этот ключ. – Гном показал. Стефан громко рыгнул, нагнулся посмотреть. – Да-да, этот тоже… Говорят, что я предупредил – под страхом смерти не открывать дверь, которую он запирает. И говорят, она не выдержала. Женское любопытство. Говорят, это была коварная ловушка. Это неправда. Потому что ничего такого за дверью не было…

Стефан зашевелился, но промолчал. Спросила Веселка:

– Ничего?

Гном помрачнел. Снял очки и начал протирать, словно не делал этого уже несколько раз раньше.

– Идзи?

– Там была химическая лаборатория.

Веселка заморгала. Стефан поднял брови.

– И все?

– И все. Представьте себе, никаких женских трупов на крюках для мяса. Только колбы, пробирки, стеклянные змеевики, емкости с химикатами, горелки и перегонный куб. И несколько бутылей с готовой синей жидкостью. Мой главный коммерческий секрет. Никакой черной магии. Никаких убийств. Никаких мрачных тайн. Вообразите ее разочарование. – Идзи усмехнулся. – У нее оказался всего лишь муж-гном, помешанный на химии.

Стефан разочарованно присвистнул. Похоже, он тоже ждал рассказа о зловещей комнате и женских трупах.

– Но это тебя не спасло? – спросила Веселка.

Идзи покачал головой.

– Нет. Меня это точно не спасло.

* * *

– Прошел слух, что у меня до Марыси было несколько жен, которых я уморил до смерти. А так как никто этих жен никогда не видел, то слух был убедительным. Обо мне начали шептаться. А я и в ус не дул. Как известно, последним об измене жены узнает муж… Позже оказалось, что Марыся сама распространяла слухи обо мне.

– Какие?

– Самые нелепые. Что я, например, занимаюсь по ночам черной магией и режу девственниц. Принимаю ванны из крови.

Даже мой скромный вид, мою предупредительность и мой тихий голос стали находить зловещими. Мои очки пугали людей до дрожи. Меня стали избегать. Когда я появлялся, дамы бледнели и падали без чувств. Мужчины хватались за оружие.

– Однажды я сделал вот так. – Идзи прихлебнул водки, Веселка вздрогнула. Гном мягко облизал губы кончиком языка. – Дамы закричали и убежали в ужасе… Казалось бы, что такого ужасного в этом звуке? – Идзи еще раз втянул водку губами, причмокнул.

В наступившей тишине звук показался очень громким. И очень жутким.

– Идзи, прошу тебя, больше так не делай. – Веселка поежилась. – И вообще… У меня от тебя мороз по коже. Не обижайся, но это правда.

Гном кивнул. Посмотрел на девушку, не мигая. В его темных глазах отражалось пламя костра.

– Я понимаю. И не обижаюсь.

Тишина.

– Дальше, – сказал Венемир.

– Дальше? – Идзи усмехнулся. – Дошло до того, что каждая пропавшая кошка или овца приписывались мне. Я стал местным чудовищем. Ночью я летал на кожаных крыльях и пил кровь, как вампир, а днем говорил тихим пугающим голосом и выглядел простым гномом. Другой ночью я оборачивался волком и резал овец и прохожих, сотнями приносил в жертву молоденьких девственниц, перед этим их обесчестив, конечно, и раскапывал могилы… Последней каплей стала пропажа юной девушки, молоденькой блудницы, приехавшей в город из деревни. Ее прозвали Алой Шапочкой. Девушка исчезла. Через неделю она, правда, нашлась – у одного из поклонников, который задумал на ней, дурачок такой, жениться, но для меня было уже поздно…

Лежащая на грязной мостовой красная шапочка сделала то, что не под силу самым кровавым зрелищам…

Она вызывала в воображении чудовищные картины и просто вопияла о возмездии.

Она была трогательна, эта шапочка.

Немало слез пролилось на той мостовой. Цветы носили охапками. И подарки. Мишки из сдобного теста и куколки из соломы – как вам такое понравится? И свечи. Много свечей.

Красиво.

Я стал врагом города. Самым страшным. Чудовищем из… неважно, откуда.

Так недалеко и до самосуда. – Идзи вздохнул, оглядел банду. – Впрочем, он не заставил себя ждать…

* * *

– Как удачно, что братья моей жены оказались рядом! Просто невероятное совпадение, сказал бы какой-нибудь бродячий менестрель. Перст судьбы. Возмездие небесное. Ворвались они в дверь – говорили, что на крики о помощи, – а там я с занесенным ножом. Она на коленях. Мол, я кричал, что лишу ее жизни, но это все вранье. Я бы никогда не причинил ей боли. Я любил ее. Это правда. Я ее любил…

– Как же ты спасся? – спросила Веселка.

Идзи пожал плечами.

– Я хорошо бегаю.

Стефан хмыкнул.

– Правда? – Веселка с сомнением посмотрела на короткие ноги гнома.

Идзи усмехнулся.

– Просто их было слишком много, жаждущих справедливости… Пока меня тащили в подвал, ломали дверь, макали в мою же синюю жидкость… В общей неразберихе мне удалось скрыться. Мне сломали руку и несколько ребер, но это… мелочь.

Веселка сморщила носик.

– Значит, насчет бега…

– Да, – сказал Идзи. – Маленькая неправда. Смешно, верно? Маленькую неправду легко заметить. А вот большую… – Идзи покачал головой. – Когда она настолько огромна и отвратительна, что ее не окинуть взглядом… Тогда, чтобы не сойти с ума, ее приходится считать правдой.

* * *

– Итак, все состояние Оля унаследовала молодая вдова. Я задался вопросом: кому это выгодно? И выяснил, что безутешная вдова, получив наследство, оплатила папенькины игорные долги, а братьям купила по капитанскому патенту. Чисто из родственных чувств, я бы сказал.

– Так что получается, господин теоретик, – обратился Идзи к Стефану, – подставили моего героя. Такое вот мое скромное, незаинтересованное мнение.

Стефан хмыкнул.

– Для незаинтересованного мнения у тебя слишком много яда в голосе. – Венемир вздохнул.

– Идзи, – мягко сказал он, – что на самом деле произошло? Когда появились братья твоей жены?

– Ошибка. – Идзи ухмыльнулся, лихо, как когда-то давно, в лучшие времена. – Мою женушку ужасно возбуждало, когда я ей угрожал. Игры у нас такие были, понимаете? Я и рад стараться. Братья врываются, у меня глаза бешеные, пена у рта, нож занесен – причем мясницкий, для колориту, – а Марыся у моих ног. В одном кружевном пеньюаре. Каюсь, зрелище было… – Гном почесал затылок. – Неоднозначное.

Ольбрих усмехнулся. Недобро и жестко. Словно его лицо было натянуто на каркас из железных прутьев.

– Никогда не представится случай второй раз произвести первое впечатление, – заметил он.

– Ольбрих, – сказал Венемир, – помолчи.

Гном почесал подбородок.

– На чем я остановился…

– Баба твоя в одном белье на коленях, – подсказал Стефан. Гном покосился на него, но продолжил:

– Верно. Она в белье, а я с ножом.

– Слушать про милые забавы братья, как понимаю, не стали? – спросил Венемир.

– Правильно понимаешь, командир.

– Все ясно, – Стефан ухмыльнулся. – Все зло – от баб. Все бабы – стервы. Даже Веселка…

– А в лоб? – спокойно спросила та.

– Беру свои слова обратно. Веселка не стерва, – сказал Стефан, час от часу все более развязный. – Она – стервь. Мужского рода. Ай! За что?!

Веселка потерла кулак.

* * *

Ольбрих засмеялся.

На него оглядывались. Резкий неприятный звук.

– Когда покупаешь любовь за деньги, не жди, что тебя за это пожалеют. Твоя бывшая женушка – молодец, разобралась с тобой, как ты заслуживаешь. Посмотри на себя, Идзи. Ты же извращенец со всех сторон!

– Но-но! Поаккуратней на поворотах. – Идзи шагнул вперед, выпятил грудь.

Ольбрих на мгновение, очень быстро, по-звериному, оскалился.

– А то что?

Гном попятился. Затем – сжал кулаки и…

– Остановите их! – закричала Веселка.

Шум, гам, неразбериха. Куча мала. Через мгновение бойцы затоптали костер, и башня погрузилась во тьму.

– Стефан, глуши их. Глуши обоих! – голос Венемира.

– Спокойно! Да, чтоб тебя… – Стефан.

– СТОЯТЬ! – снова Венемир. – Ян, черт! Да что вы делаете?! Нет! Хватайте его… да нет, другого! Тьфу, черт. Стефан, хватит! Хватит, я сказал!

…Его оттащили к стене, похлопали по щекам. Вспышки молнии перед глазами.

– Ольбрих, живой?

Он открыл глаза. Выпрямился, провел языком по зубам. На месте. Но губы разбиты. Ольбрих вытер рот рукавом. Теперь будут как оладьи, черт.

– Что… где?

– Нашел, с кем связываться, – сказала Веселка. – Это же Стефан! Он вам обоим…

Ольбрих захохотал.

– Чего ты ржешь? – обиделась Веселка.

Стефан поднялся на нетвердых ногах. Покачал головой, сплюнул в сторону. Посмотрел на Принца:

– Больно?

– Да пошел ты, – сказал Ольбрих беззлобно.

Стефан очень серьезно склонил голову на плечо.

– Чудной ты, Ольбрих. Я давно хотел спросить. Ты когда смеешься – тебе хоть чуть-чуть весело?

И тут засмеялся гном. Таким надломленным смехом, от которого мурашки пошли по коже.


4. Ян

По статистике, из десяти серийных убийц семеро всегда – эльфы, двое – люди. И один, возможно, гном. Хотя, как утверждает почтенный доктор Тибо, это может быть и статистической ошибкой.

Газета «Лютая и лютейшая правда», номер 5 за 877 год


– Стеф, берегись!!

Стефан бросился на землю. Выругался, когда стрела, прилетевшая со стороны леса, застряла в кожушке.

– Твою же мать… началось! – заорал Стефан. – Все сукины дети пришли! Все сукины дети до единого!

Между сосен замелькали темные фигурки. Стефан вскочил на ноги, пригнулся и побежал.

Стрела щелкнула по наплечнику и ушла в небо. Следующая просвистела над ухом, взъерошила волосы…

Стефан втянул голову в плечи.

Пока бежал, ругался что было сил. Меч тащился за ним, волочась острием по песку. За Стефаном оставался след, как от ползущей – очень неровно – змеи.

Стефан выскочил на мост и побежал зигзагом, будто заяц. Меч бренчал по камням.

Стрела прошла совсем близко, задев волосы. Вжик! Ухо обожгло. Стефан охнул, перевалился через стену и оказался внутри укрепления. Меч глухо брякнул.

Рукой наемник зажал ухо.

– Черт!

– Что там? – Веселка наклонилась к нему. – Ну?

– Ухо разорвало, – пожаловался Стефан.

– Хрен с твоим ухом! Что на мосту делается?!

– Вот некультурная ты баба, Веселка, – сказал Стефан. Глаза у него оказались неожиданно беззаботные и злые. Кровь капала из-под пальцев, стекала по запястью в рукав. – Никакого же в тебе, черт тебя дери, этикету.

– Мост!!

– В порядке твой мост. Что ему сделается?

С той стороны продолжали стрелять.

– Некры! – заорал Стефан, высунувшись. – Чертовы некры! Чтоб вам сгореть в аду, ублюдки!

Юркнул обратно. Стрела, которая должна была вонзиться ему в глаз, задрожала, воткнувшись в доску.

– Чтоб вы посдыхали все, твари! – закричал Стефан, в этот раз предусмотрительно не высовываясь. – Некры поиметые!

– Дурак, – сказала Веселка презрительно. – Чего ты орешь? К тому же это не некры.

– А кто?

Она показала глазами на стрелу. Стефан заморгал.

У стрелы был хвостовик из белых перьев, закрученных по спирали.

Своеобразный такой хвостовик. Узнаваемый.

– Твою ж мать. – Стефан присвистнул. – Лилии?

– Ага. «Цвет белых лилий». Эльфы.

* * *

Феллах ад Миадарн повертел в руках тяжелый шлем с кабаньей головой.

– Как мой сын? – спросил наконец.

Пекле Олафсон улыбнулся. Этого вопроса, заданного небрежным тоном, он ждал с самого начала. «Больше всего на свете мы, старая гвардия Империи, боимся непотизма, поэтому требуем от наших детей невозможного. Чтобы оставаться достойными родителей, им приходится стараться изо всех сил. Но, чтобы превзойти нас, им придется стараться в два раза больше».

– Делает успехи. Он будет хорошим командиром.

– Дай боги, – сказал Феллах. – Дай боги… и император.

* * *

Эльф добрался до середины моста, когда Стефан выстрелил. Тунк! Искры. Бельт выбил кусок камня из ограждения – над самой головой эльфа. Стефан выругался и начал крутить ворот, взводя арбалет заново. Эльф присел от неожиданности, глаза круглые. Затем тряхнул головой и бросился обратно, к своим.

Стефан крутил.

Веселка зашептала:

– Сукин сын! Подбей его, Стефан! Стефан!

– Не мешай, дура. – Он приложился щекой к холодному цевью.

Тунк!

Бельт ударил в камень и срикошетил. «Сукин сын» успел добежать до оградки и перескочить на другую сторону. Только пятки мелькнули. Стефан выругался.

– Тьфу ты. – Веселка сплюнула. – Какая-то зараза.

Стефан опустил арбалет.

– Ну, вот не умеешь ты стрелять, Стефан, – сказала Веселка. – Как не умел, так и не научишься никогда. Тебе бы только вилками кидаться. Что, не мог взять упреждение на два пальца? Кто тебя, блин, учил стрелять?!

– Не учи ученого, баба.

– Сам ты баба, – огрызнулась Веселка. – Дай сюда арбалет!

* * *

Ян Заставек присел на землю, обхватил руками живот. Боль была такая, что в глазах потемнело. Похоже, в этот раз все… Отбегался старый конь.

– Что с тобой, старик? – Веселка оглянулась.

Заставек подумал и сказал правду:

– Я немножечко помираю.

– Ага, хорошо.

Она отвернулась, мгновенно вскинула арбалет и нажала пуск. Вжик, тунк. Короткий вскрик.

– Есть! Слышь, старик, я срезала одного…

Веселка застыла, как изваяние. Медленно повернула голову, рот ее искривился…

Заставек медленно и очень аккуратно выдохнул. Внутри все затвердело. Словно внутренности припекли раскаленной кочергой. До самого основания.

Так что там ничего непропеченного не осталось.

«Как хлебный мякиш», – подумал он и чуть не рассмеялся.

– Старик… – Лицо Веселки исказилось.

– Ничего, ничего. – Он улыбнулся. – Все нормально, девочка. Ты что? Ну-ну…

Веселка подняла голову. Глаза заблестели.

– Ты… ты хороший.

– Ну, это ты хватила через край, девочка. Я какой угодно, но вряд ли хороший. – Ян усмехнулся через силу. – Вытри слезы и стреляй, девочка. У тебя отличные глаза. Когда-то у меня были такие… эх.

Ольбрих перескочил бруствер, небрежно стряхнул стрелы с плаща. Огляделся, увидел Яна.

– Как твои дела, старик? – спросил он.

– Все хорошо, спасибо. – Ян с усилием улыбнулся. Ольбрих посмотрел на него внимательно.

– Э, старик… Ты бы себя поберег, что ли… – Он еще говорил, глядя, как веревочная петля из грубой шероховатой пеньки вылетает из-за бруствера, падает на шею Яна, затягивается… Рывок!

В следующее мгновение Ольбрих бросился вперед, к Яну, выдергивая кинжал из ножен…

Поздно.

Кинжал запутался в перевязи. Черт! Черт! Черт! Ольбрих видел, как мелькнули подошвы сапог Яна. И – исчезли.

* * *

Принц выскочил за баррикаду, мгновенно получил удар в грудь – такой силы, что едва устоял на ногах. Кираса выдержала, но синяк будет – на загляденье. Ольбрих видел, как эльф заново натягивает лук.

– Ян! – заорал Принц. – Ян!

Тунк! Следующая стрела отрикошетила от шлема, с визгом ушла в сторону. Рот наполнился кровью.

Ривиец взмахнул мечом. Сделал два шага вперед. Увидел, как эльфы протащили Яна волоком по всему мосту…

– Ольбрих, назад! – закричал. – Назад, кому сказал!

* * *

Он выдернул из плечевой пластины стрелу. Еще немного и… Чертовы эльфы. Ольбрих скривился, точно от зубной боли.

– Что? – Венемир почувствовал, как гулко стукнуло под сердцем. – Говори же! Ольбрих! Уснул?!

Принц перевел взгляд на Венемира.

– Они забрали Яна.

* * *

Самое трудное – угадать нужный час.

Солнце, пронизывающее воду. Горечь в груди. Гладкая, словно из зеленоватого стекла, воронка водоворота…

Над головой.

Надо постараться умереть быстрее.

Однажды в детстве Ян чуть не утонул. Водоворот затянул его в глубину, к песчаному дну; вода стала жесткой и упругой, прижала, придавила, словно мешками песка – не вырваться, не вздохнуть. Маленький Ян барахтался, теряя силы. Черные пятна перед глазами. Страх. Воздуха… нет. Воздуха нет. Воздуха…

Он собрался тогда. Вспомнил слова дяди, опытного пловца… Не сопротивляйся, вода сильнее тебя, ты будешь рваться наверх, она будет держать. Нужно уступить силе. Пойти за ней… Туда, где водоворот слаб. В глубину и ниже. Чтобы выжить, нужно утонуть, мой мальчик. Занырнуть до самого дна, туда, где сила воды слабеет, и дать водовороту пройти над тобой. Обмануть его. И только тогда, когда река унесет водоворот прочь, вынырнуть.

Главное – угадать.

Воздух в груди перегорал. Ян ждал, перед глазами плыли черные круги. Скоро наступит то мгновение…

Мгновение, чтобы вынырнуть.

* * *

Ян из последних сил рванулся вверх, к свету, к размытому кругляшу солнца.

– Я… – сказал он. – Не… больно.

* * *

Человек дернулся, выгнулся дугой… Обмяк. Лицо медленно разгладилось. В застывших глазах отражалось ясное голубое небо. Ни облачка.

Высокий эльф медленно опустил нож для разделки туши. Он так и не успел пустить его в дело.

– Cad a tharla dó?[21]

Эльф с мертвым глазом пожал плечами. За плечами у него висел дальнобойный лук и полный колчан стрел с серым оперением.

– Éalaigh sé, an dath mo chroí.

Высокий коротко кивнул:

– Cheangal air.

Одноглазый поклонился. Резко пролаял команду. Мертвому Яну затянули запястья веревкой, подергали узел – прочно. Затем потащили наемника волоком, как куль.


5. Эльф

Вторая Летняя война считается последним вооруженным столкновением, в котором эльфы и люди выступали как союзники. Неудивительно, что этот союз был направлен против других людей.

«Крах империи Некромантов», том 2


Время тянулось. Солнце палило так, что люди изнемогали, на сосновых бревнах, что пошли на строительство редута, выступила смола. Воздух над мостом разлился жидким стеклом.

На другой стороне, у эльфов, что-то происходило. Какое-то шевеление. После неудачной попытки штурма они отступили, унеся раненых и одного убитого, и до сей поры тянулось затишье.

– Что они там делают, а? Кто-нибудь знает? – Веселка извелась. Затем она что-то увидела, подалась вперед:

– Смотрите!

Стефан поднял арбалет, прицелился.

– Не стрелять! – приказал Венемир. По его щеке ползла капля пота. Стефан занервничал.

– Что ты видишь, Вена?

– Возможность.

– Чего? – Стефан повертел головой. – Какую еще «возможность»?

– Белый флаг, дубина, – сказала Веселка. – Они хотят вести переговоры.

* * *

Деревянный настил моста почти сгнил. Каменные перила обветшали. Покореженная временем и обстоятельствами каменная горгулья смотрела на пришельцев выщербленным взглядом.

Они встретились на середине – между правым и левым берегом. У парламентера, высокого эльфа, на совершенном лице виднелся уродливый шрам. Как ни странно, это только подчеркивало его красоту.

– Как твое имя, человек? – Золотистый тембр ласкал уши.

Венемир опустил древко, упер в доски. Белое полотнище лениво трепетало на ветру.

– Венемир из Гродниц. Могу я узнать твое? – Собственный голос показался ему хриплым и грубым.

Глаза у эльфа были сапфировые, словно драгоценные камни. И такие же неподвижные.

– Мемлах из Даль-Гуэлла, – ответил он наконец. – Если тебе это о чем-то говорит, обезьянка.

Венемир сжал зубы. Ответил ровно:

– О чем ты хотел поговорить, уважаемый Мемлах из Даль-Гуэлла?

– Зачем вам этот мост? – Высокий эльф смотрел насмешливо. – Поигрались – и хватит. Отдайте игрушку.

Чертовы эльфы. Венемир мысленно пожелал Мемлаху из Даль-Гуэлла сдохнуть поизощреннее.

– Мы для вас дети?

– А разве нет? – Эльф покачнулся на носках. – Если ребенок вдруг перестает слушаться, взрослый берет хворостину… Продолжать?

Венемир поморщился:

– Не надо. Не люблю сравнений. Тем более… дурацких.

Высокий эльф рассмеялся:

– А исторические примеры ты любишь, человек? Тролль, что построил этот мост, обладал прекрасным вкусом и творческой выдумкой. Что опять-таки не помогло ему, когда пришли люди… Со вкусом и выдумкой они загнали бедолагу в тупик между скал, где и раздробили ему череп. Бросая сверху камни, заготовленные троллем для починки моста. Чем не насмешка?

Венемир подыскивал ответ. Но ничего, кроме «хм-м», в голову не приходило.

– Ты знаешь, как строить мосты, человек?

Венемир покачал головой.

– И я не знаю, – сказал эльф. – Но почему мы, не знающие о мостах ничего, кроме того, что один из них у нас под ногами и по нему можно безбоязненно ходить, собираемся сдохнуть, но не дать другому это делать? Мостов много, человек. Почему именно этот? А?

Венемир помедлил.

– У меня приказ, – сказал он наконец.

– У меня тоже приказ, человек. Тебе не кажется, что приказов стало слишком много? По крайней мере – на один больше, чем нужно.

* * *

– Вижу, вы учились в университете, господин философ? Для тех лягушек, что вы вскрывали на занятиях по monstrum biological, находили ли вы доброе слово? Испытывали к ним жалость и сострадание? Или просто резали, пытаясь не сблевать в то, что уже напластали?

Эльф покачнулся на носках.

– Сомневаюсь, – сказал Мемлах из Даль-Гуэлла. В сапфировых глазах плеснулось безумие, – что лягушки удостоились хотя бы малейшей частицы вашей так называемой человечности. Так чего же вы ждете от меня?

Он махнул рукой. Венемир поднял взгляд и охнул.

Между березами повисло на веревках то, что еще недавно было Яном.

Пока его не утыкали стрелами, точно ежа.

– Мне, – сказал эльф, – все происходящее кажется дурным, но удивительно забавным парадоксом.

Воздух наполнился стеклом и ржавыми иглами.

– Что с тобой, человек? – поинтересовался эльф. – Что-то в горло попало?

* * *

– Ян!

Это было ошибкой.

– Лягушку звали Яном? – Брови эльфа поднялись. – Как интересно. Но зачем мне знать имя лягушки? А, человек? Впрочем, можно находить удовольствие и в том, чтобы нарезать ее красиво.

Венемир скрипнул зубами. «Держи себя в руках».

– Зачем это?

Эльф поднял брови.

– Ты разве не убиваешь своих врагов?

– Безоружных? – Венемира передернуло. – Нет.

– Как ты молод, человек. Как все вы молоды. Не бывает безоружных врагов или вооруженных врагов. Наличие в руках оружия – это не критерий отбора. Бывают враги мертвые и враги живые. Дышит твой враг или нет. Вот критерий. Все остальное – болтовня.

Эльф помолчал.

– И еще, человек… Убивать безоружных – удобнее.

– Хочешь сказать, легче?!

Эльф покачал головой.

– Я сказал именно то, что хотел сказать. Удобнее? Да. Технологичнее? Еще бы. Легче… – Он помедлил. – Нет. Убивать безоружных – дело не из легких. Потом, правда, привыкаешь.

– Ты, вижу, привык.

Эльф вздохнул. Посмотрел куда-то поверх головы Венемира.

– Дождь будет. Гроза.

«Сукин сын!»

– Печаль, человек, – сказал эльф наконец. – Я полон печали. Тебе этого не понять. Сожаление булькает у меня вот здесь, под самым горлом. Настолько я полон ей. Словно все мои сотни прожитых лет наполняют меня едким ядовитым осадком.

Иногда, чтобы печаль ушла, единственный способ – вспороть чье-нибудь брюхо. Словно разрезаешь мешок, из которого уплывают вместе с кровью и требухой все твои беды и сожаления. И тогда на несколько мгновений наступает покой. Понимаешь?!

Кадык на совершенной шее эльфа страшно проступил. Словно вырезанный ножом.

Чтобы не смотреть на этот страшный кадык, Венемир задрал голову.

Небо было голубым и чистым. Ни облачка.

Пустое небо.

– Гроза? – Теперь и Венемиру казалось, что он слышит далекие глухие раскаты. В горле пересохло. «Да он, черт побери, чокнутый, этот эльф».

– Покой, человек, – сказал чокнутый эльф с сапфировыми глазами. – Иногда так хочется покоя.

Венемир молчал.


6. Веселка

В этот день атак больше не было. Стемнело. Норт остался дозорным, капитан составил ему компанию. Веселка крутилась где-то рядом с Венемиром – как всегда. Стефан вздохнул. «Дурочка. Почему женщины всегда влюбляются в тех, кого точно не смогут заполучить?»

В Ольбриха силком влили водки и оставили его отсыпаться. Из другого угла башни доносился его тонкий, мучительный храп.

«За тебя, Ян». Стефан допил водку и взбил солому. «Может, это последняя наша ночь», – подумал, укладываясь. Рядом зашевелился на своем топчане гном, приподнялся на локте…

– Ты не боишься, Стефан? – спросил Идзи негромко. В полутьме глаза гнома поблескивали, словно кусочки слюды.

Стефан повел плечами. «Еще один философ на мою голову, – подумал с досадой. – Мало мне Вены».

– Чего мне бояться? – спросил он.

– Ну… это… война, смерть… вот мост этот защищать зачем-то, никто не знает, зачем. Сдохнуть – без цели. Не боишься?

Стефан почесал затылок, высморкался на земляной пол. От бойницы тянулся через всю башню белый световой силуэт.

– Знаешь, что я тебе скажу, Идзи…

– Ну?

– Вена удачливый. Поэтому за ним идут и Веселка, и Ольбрих, и все остальные.

– И ты?

Стефан на мгновение задумался.

– Я – нет. Не потому, что его удача любит. Я бы шел за ним, даже будь он последним из неудачников. Наверное. Не знаю. Верность – такая подлая штука, что от проверок резко теряет в цене.

* * *

– Спите, балбесы? – Веселка шагнула через порог, огляделась в темноте. – Ладно, спите дальше.

Развернулась к двери. Стефан сел.

– Веселка!

– Ну что тебе опять? – Девушка досадливо передернула плечами.

– Хочешь знать, почему Вена не обращает на тебя внимания?

– Ну-ну, – проворчала девушка. Но уходить передумала.

– Я тебе объясню, Веселка, – сказал Стефан. – Все очень просто. Нам, мужикам, нужны в женщине большие груди. Вот и все. Это физиология.

Лицо девушки вытянулось.

– Чего? Какая еще фигио…

– Физиология, – поправил Стефан важно. – Так мы, мужики, устроены. Подавай нам большие груди – и точка. Конечно, стройные ножки и мягкая задница тоже важны. Но груди – важнее. Поверь. Уж в этом я разбираюсь.

– Да пошел ты! – сказала Веселка.

– Чего-о?

– Пошел ты, говорю! Придурок! Бревно бесчувственное! – Она развернулась на пятках и выскочила из башни.

Стефан почесал затылок. Заложил руки за голову.

– Ну, что тут скажешь. Женщины!

– Ага, – сказали в темноте голосом Идзи. – Женщины.

* * *

– Стефан, ты спишь?

Стефан вскинулся, заморгал.

– Все, дружище. Я слушаю.

Молчание. Гном в темноте зашевелился и вздохнул.

– Спать не могу, представляешь? Все время думаю. Словно бур в затылок загнали и крутят там, и крутят. Зар-р-раза. Уже мозги наворачиваются на винт.

– О чем ты, дружище?

– Все о том же… Почему она меня не любила? Я все для нее делал. Все. Не понимаю. Хоть в петлю от таких мыслей… веришь?

Стефан почесал затылок. Засада с этим Идзи. Не поговоришь с ним, пойдет и повесится. Гномы – они обстоятельные.

– За что она так со мной?!

– Ну… – Стефан с трудом подавил зевок. – Ну, ты, брат, спросил. Это ж тайна.

Молчание.

– Стефан! – Идзи смотрел с упорством, свойственным гномам.

– Чего тебе?

– Ты все время вспоминаешь, что был портным. Почему ты им не остался? Это же… ну… хорошее ремесло.

– Хорошее, – кивнул Стефан.

– Тогда почему?

– Ну, как тебе объяснить? Не ты выбираешь ремесло, а ремесло выбирает тебя. Так говорил мой учитель, портной. Как всегда высокопарно и поучительно, но тут он не ошибся. Потому что я мерил, кроил и шил, штопал и латал… и это мне нравилось…

Но все была ерунда. Я до сих пор тоскую по мастерской, запаху тканей, клея и красок, стуку наперстков… но знаю, что настоящим портным я бы никогда не стал. Мое ремесло… – Он помедлил. – Мое истинное ремесло пришло ко мне само. Однажды в мастерскую ворвались грабители… – Стефан поднял голову, глаза блеснули. – Я убил их всех, Идзи. Вилкой, портняжной иглой, угольником и ножницами. Семерых вооруженных людей. Когда все закончилось, мастерская выглядела, как бойня. Я был ранен раз пятнадцать и покрыт кровью с ног до головы. И тогда я понял, кто я такой. В чем мое настоящее призвание.

Гном посмотрел на бывшего портного:

– Ты герой, получается?

– Нет, Идзи. К сожалению, моему учителю и его жене это не помогло. К этому часу портному сожгли ноги, выпытывая, куда он спрятал золото, а его юную женушку изнасиловали и… задушили. Она мне нравилась. Они сделали это просто ради развлечения. Потому что могли. Я никого не спас. И тогда я понял…

– Что понял, Стефан, что?!

– Я не спаситель, Идзи. Я – убийца. Я тот, кто в нужное время метнет вилку.

* * *

Светловолосый лейтенант стоял перед ним, держа громоздкий шлем под мышкой.

– Вы поняли задачу, лейтенант? – уточнил Феллах ад Миадарн.

– Так точно, господин полковник!

– Повторите.

– Задача: маневренной группой прорвать фронт, выйти в тыл и перерезать коммуникации противника. Для выполнения этого задания мне приданы…

Лейтенант лаконично и четко изложил план операции.

– …и отряд эльфийских союзников.

Феллах ад Миадарн кивнул:

– Хорошо, лейтенант. Я на вас рассчитываю.

– Так точно, господин полковник! – Пауза. – Да, отец.

* * *

– Я и ремесло портного… Это как у тебя с женой, – сказал Стефан.

– Что? – Идзи выглядел застигнутым врасплох.

– Нет взаимности.

– Но…

– Только я, по счастью, понял это раньше тебя. – Стефан остановился, посмотрел на гнома. – М-да. Правда, ты, похоже, так этого и не понял.

– Тоже мне, сравнил! Моя жена… она считает меня монстром.

Стефан усмехнулся.

– А ты никогда не думал, Идзи… Может, быть монстром – это и есть твое призвание?


7. Норт


…Вслед за эльфами пришли имперцы. Ольбрих, оскалив зубы, отбивался мечом от наседающих пехотинцев. Бревно, которым они пытались протаранить редут, лежало на мосту, а вокруг валялось несколько трупов.

Черный всадник выскочил на мост. Грохот подков по камню. Жеребец хрипел и ронял клочья пены. Ноздри его раздувались.

Всадник был страшен. Закрытый шлем с узкой щелью для глаз. В форме кабаньей головы с клыками. Словно железный кабан на железной лошади. Черный, как ночь.

Всадник мгновенно стоптал Ольбриха, развернулся, рубанул…

Н-на.

Половина Принца рухнула на настил. Вторая – медленно повалилась в другую сторону.

Черный всадник развернул коня, тяжело, медленно, как груженая барка в русле реки, – мост был слишком тесен ему, слишком узок и завален трупами. Конь наступал на еще теплые тела, нервничал.

Потом снова начал набирать разгон.

* * *

Долговязый нескладный парень заступил всаднику путь.

– Норт! – заорал Венемир. – Уходи, парень! Уходи!

Стрела ударила рядом. Тунк! Тунк – следующая.

Венемир пригнулся, голова кружилась.

– Уходи с моста, Норт!

Норт поднял голову, оглянулся… и вдруг улыбнулся. Как мальчишка.

– Нет.

Черный всадник навис над ним. Взмах клинка. Меч медленно, неумолимо начал опускаться…

В последнюю секунду парень вскинул руку. Без оружия.

– Ох!

* * *

Уго ад Феаллах впервые в жизни почувствовал, как страх ледяной струйкой стекает вниз по затылку. И ползет все ниже и ниже, до самой пятой точки, каковой имперский рыцарь обязан крепко сидеть в седле…

А там все сжалось.

И усидеть на коне вдруг оказалось непросто. Уго крепче стиснул бока жеребца бронированными коленями…

Уго ударил.

* * *

Венемир закрыл глаза. Открыл.

Долговязый парень продолжал стоять. Затем медленно выпрямился – Венемиру казалось, что тот вырастает на глазах. Норт Келлиге стал вдруг вровень с всадником – белобрысая голова напротив черного кабаньего шлема. Наваждение, не иначе.

– К-как это, Вена? – От волнения Веселка заикалась. – Он всегда был таким высоким?

– Не знаю. Смотри! Смотри! Видишь?

– Вижу, – сказала она.

* * *

Долговязый парень, которому должно было быть растоптанным подкованными копытами, а затем – когда этого не произошло – быть разделенным на две окровавленные половинки, стоял как ни в чем не бывало.

Удара меча, что обрушил на него Уго, хватило бы, чтобы располовинить дракона, если таковой здесь окажется…

Дракона не оказалось.

Но и парня – не располовинило. Клинок с глухим звуком отскочил от руки Норта… словно…

* * *

– Он что, из камня?!

«Тролль, что построил этот мост, обладал прекрасным вкусом и творческой выдумкой», – вспомнил Венемир слова эльфа.

– Нет, Веселка, – Венемир покачал головой. – Он просто тролль. И это его мост.

* * *

Норт размахнулся и вонзил кулак между пластин конской брони.

Конь дико заржал и встал на дыбы. Сделал несколько шагов на задних ногах… И рухнул с моста. Вместе со всадником.

Долгий, долгий крик.

Плеск воды.

* * *

С изуродованными ногами и сломанным позвоночником, Уго еще жил. Кровавый туман перед глазами пульсировал и рычал… «Мама», – хотел сказать Уго, но не успел. «Отец», – сказал он.

В следующее мгновение тьма опустилась. И боль исчезла.

Навсегда.

* * *

Дежурный адъютант терпеливо застыл у стола, ожидая, пока генерал прочитает депешу.

Пекле Олафсон снял очки и положил на стол.

– Когда это получено? – спросил он.

– Двадцать минут назад.

– Это ведь его единственный… – начал Пекле и осекся.

– Да, сэр.

Молчание. Генерал Олафсон вытер лоб дрожащей рукой. Старею, старею.

– Я сам ему скажу, – решил он. – Ох, грехи наши тяжкие…

Полковник Феллах ад Миадарн, командир бригады специального назначения «Орсон», выпрямился в седле.

– Пекле, чертяка, откуда ты?..

– У меня плохие вести, Фелла.

Он не называл его так со времен кадетской юности.

Полковник замер.

– Ваш сын, господин полковник… – генерал помедлил, – героически погиб в бою. За родину и бога-императора. Вы должны им гордиться. Мне… мне очень жаль, Фелла.

Полковник медленно поднял руки и снял шлем.

Ветер шевелил слипшиеся от пота седые волосы.

– Я горжусь, – сказал Феллах ад Миадарн. Голос его был словно вытравлен кислотой по металлу. – Мой сын мертв. Остались родина и бог-император. Я горжусь, Пекле. Мне есть ради чего жить. Мой мальчик умер. Он герой. Я – горжусь. Все просто.

Пекле молчал.


8. Гроза


…Веселка поплевала на ладони, взялась за меч. Выдернула его из земли, взмахнула раз, другой.

– Ух, как я не хочу помирать! Прямо совсем-совсем-совсем не хочу. Ух.

– Веселка, – сказал Стефан напряженным голосом. Девушка обернулась, на лице отразилось удивление, – мне надо идти.

Он погладил ее грубой ладонью по волосам. Осторожно, как ребенка, обнял.

Веселка замерла. Он слышал, как бьется ее сердце.

– Ты куда, Стефан? – Она не договорила.

Прижался запекшимися, лопнувшими губами к ее губам.

Это было хорошо.

От потери крови голова стала легкой-легкой. Он сделал шаг, чувствуя, как пружинит под ногами дерево настила.

– Держись, сестренка. Я скоро вернусь.

– Стефан?

– Да? – Он повернул голову.

– Не увлекайся там.

* * *

На мосту лежало огромное бревно, брошенное таранной командой некров.

«Бесчувственный, как бревно», – вспомнил он слова Веселки, усмехнулся.

Бревно? Пусть будет бревно.

Стефан поднял меч и пошел – легким шагом, плавно переходя на бег. Убивать надо весело. Весело и, сука, задорно. Без гнева и ненависти.

Только тогда это будет настоящее искусство.

* * *

…Стефан слышал, как дышит эльф по другую сторону бревна.

– Слышишь, ты. Лилия!

Сначала Стефан думал, что тот, с другой стороны, не ответит.

– Чего тебе, человек? – донеслось тихое, едва слышное. Словно колыхание воздуха.

– Ты помираешь, никак? – спросил Стефан. Нащупал рукоять меча – она была скользкой от крови. Черт. Стефан беззвучно выругался, ухватился крепче. От потери крови кружилась голова. И брюхо подвело, оказывается…

Вдох, выдох.

– Я говорю, ты помер там, что ли?

Молчание.

– Только после тебя, человек.

Живой, значит. Стефан собрался. Давай, солдат, давай. Некогда помирать…

– Лилия? – сказал Стефан. Перед глазами мелькали черные пятна. – Слышь, лилия. Слышишь меня?

– Что?

– Иди в …!

Они вскочили одновременно: Стефан, держа клинок на замахе, эльф – со стрелой на тетиве. В краткое мгновение, растянувшееся на половину дня, они смотрели друг на друга.

У эльфа была раскроена щека, кусок уха свисал на тонкой полоске кожи. Мертвый глаз смотрел в сторону.

В следующее мгновение пехотный фламберг ударил эльфа в грудь, с хрустом прошел насквозь и выскочил из спины на две ладони. Эльф даже не вскрикнул. Молча повалился назад, продолжая держать в левой руке лук.

Тетива все еще вибрировала…

Пустая.

Стефан подошел и ухватился за рукоять меча. С усилием выдернул. И упал.

Вырвавшийся из него поток крови он уже не заметил. Только вдруг стало горячо и мокро…

Тяжелая стрела с серыми перьями. Рассчитанная, чтобы пробить доспехи.

А Стефан забулькал и упал. Небо над ним было невозможно высоким.

Последние слова, подумал он. «Я… я должен сказать последние слова…»

Губы шевельнулись. Но этих слов уже никто не услышал.

* * *

Идзи вышел вперед, поднимая руки. Имперцы переглянулись. При виде его отрастающей бороды солдаты заметно занервничали.

Кнехт сглотнул.

– Я… я тебя знаю?

– Меня зовут Идзи Бласкег. Говорят, я ем на завтрак младенцев и пью кровь девственниц.

Идзи причмокнул. Солдаты попятились.

– И знаете что? – Гном ослепительно улыбнулся. – Это правда.

Он опустил руки и пошел к ним своим мягким, слегка шаркающим шагом. На носу трогательно блестели круглые очки.

– Не надо меня бояться, – ласково и тихо сказал Идзи Бласкег, прозванный Синебородым. – Я ничего вам не сделаю. Поверьте мне.

Он раскрыл объятия.

– Что же вы?

Солдаты замерли, словно Идзи был огромной змеей. Чудовищным василиском, чей взгляд превращает человека в камень.

– Это он… – пробормотал один из них. – Точно он.

– Не подходи! – закричал другой кнехт и вскинул арбалет.

Тунк! Стрела вонзилась гному в плечо.

Идзи моргнул. И продолжал идти, улыбаясь. Кровь текла из раны, капала на настил моста.

Солдат выронил оружие, лицо побелело. Гном с легкостью поднял его на вытянутых руках, словно ребенка, поднес к краю моста и отпустил.

Дикий крик разорвал воздух. Плеск! И тишина.

Гном стоял, сгорбившись, опустив руки, а солдаты медленно отступали. Пятились. Словно его спина, спина гнома-коротышки, излучала чудовищную опасность…

Слышно было, как течет внизу река и стонут вокруг раненые.

Строй солдат подался назад. Медленно, но верно они отступали. Офицер проорал команду, но его не слушали…

– Куда же вы? – Идзи медленно повернулся. Очки его сбились набок, на стеклах были капли крови.

Идзи растянул губы в улыбке:

– Мы же только начали вечеринку…

* * *

– Веселка!

Венемир дохромал, опираясь на сломанный меч, опустился перед ней на колени. Вокруг девушки растеклось огромное красное пятно.

– Веселка! Веселка, слышишь меня? Все будет хорошо.

– Вена… я…

– Веселка, молчи! Кровью изойдешь.

Чертова шнуровка. Он надрезал кинжалом, взялся руками и, скрипнув зубами, разорвал колет. В раненой руке отозвалось вспышкой боли. В глазах потемнело. Он испугался, что потеряет сознание… но нет.

Рана была чудовищной. Никакой надежды.

– Вена… – прошептала девушка.

– Да? – Он наклонился.

– Если бы… у меня были большие… большие груди… Ты бы в меня влюбился?

– Веселка, я…

– Ответь. Пожа… – она сглотнула, – пожалуйста, Вена.

Эх, девочка, подумал он. Всем нужен ответ на вопрос «почему не я».

Даже мне он нужен.

– Конечно, – сказал Венемир искренне. – Я бы обязательно влюбился в тебя, Веселка. Я бы – влюбился.

Она улыбнулась.

– Врун… несчастный, – вдохнула и замолчала.

Он погладил ее по спутанным, мышиного цвета волосам. Стер кровь со щеки. Аккуратно закрыл ей веки.

– Как бы я хотел влюбиться в тебя, девочка, – сказал Вена негромко. – Но не могу. Тут нельзя выбирать.

Вена остановил взгляд. Грудь была маленькая, но аккуратная. И очень красивая.

Он закончил бинтовать рану и аккуратно подоткнул кончик повязки.

Веселке уже все равно. Но так было правильно, что ли…

Венемир выпрямился.

…и гораздо, гораздо красивее.

* * *

Обломок меча уперся эльфу под кадык. Из-под лезвия выступила кровь.

– Убьешь безоружного? А как же твоя человечность, солдат? – Эльф уже не насмешничал, просто ждал ответа.

– Кончилась моя человечность, – сказал Венемир. – Вот здесь кончилась.

Капитан мог бы мотнуть головой в сторону моста. В сторону почерневшего от крови деревянного настила. Туда, где лежали трупы… Некры. Эльфы. Ольбрих. Тролль по имени Норт с серой стрелой в глазнице. Стефан с озадаченным лицом, словно что-то хотел сказать перед смертью… Утыканный стрелами, затоптанный в кровавую кашу Идзи. Похоже, его имперцы боялись больше остальных. Веселка… Венемир судорожно вздохнул.

Мог бы кивнуть, но не стал.

– Самый край, – сказал он и понял, что так и есть. Все цветы и лютики остались за этим деревянным, потемневшим от крови настилом.

Эльф засмеялся. Тихим лязгающим смехом.

– Эльф и человек встретились за пределом человечности. Смешно, человек. Смешно. – Он посерьезнел. Сапфировый глаз, единственный уцелевший, смотрел на капитана. – Делай свое дело, обезьянка. Ты мне надоел.

Венемир резко дернул рукой, придержал выгнувшееся тело. В запястье ударила тугая горячая струя.

Венемир с трудом выпрямился. Рукав был насквозь мокрым, как и лицо, впрочем. Кровь капала у капитана с бровей, мешалась с потом и грязью.

Уже на мосту Венемир повернулся. Первые капли сорвались с неба и упали на лежащие тела. Громыхнуло. Не обманул чертов эльф, подумал Венемир. В самом деле, гроза…

Эльф лежал с открытыми глазами.

Кажется, он хотел сказать: «Спасибо».

Юлиана Лебединская. Осколок удачи

Дым с трудом переставлял ноги. Дышал тяжело и шумно. Казалось, даже глухой за сотню шагов услышит его надсадное «у-у-уг-г-гф-ф-фу-у-у». И те, кто идут по пятам, уж подавно все чуют, вот-вот настигнут, нагрянут по их души, но почему-то медлят. Очень редко мелькала надежда на спасение.

– Давай, милый. Чуть-чуть осталось. – Тома волокла его на себе и сама едва дышала, но Дыма старалась подбодрить.

Чуть-чуть осталось – как же. Осталось – не пойми сколько. Продержаться бы до утра, а там… Там лишь сраный Царь-по-крови знает, что их ждет. Хорошо, если найдут в лесу густую рощицу, где можно пересидеть до темноты. Хорошо, если погоня опять обойдет стороной. Хорошо, если поймается облезлая мышь на обед. Хорошо, если рана не доконает…

– Держись, милый…

Ее летописное стекло мягко пульсировало синим. Даже сейчас она записывала все. Врагу ли достанется их история или другу? Дым не верил, что они выберутся. Держаться-то он держится, не раскисать же перед Томой. Сдастся он – сдастся и она. Нельзя. Он уже потерял сестру и братьев. Нельзя, чтобы и Тома… Пусть видит, что он борется. Пусть борется сама. Может, добредут хоть в какое безопасное место. А там – пускай уже он загнется, зато она выберется. Одна, без немощной ноши за спиной, может, и дойдет… Куда-нибудь… Пока же – и позади, и впереди лишь сожженные дотла деревни. И свои, и чужие. И везде – след огнекамня, мощного оружия чужаков. Говорят, перед самой войной и открыли всю его силу. А до этого – были, как везде, обычные камушки для обогрева. Совпадение ли?

Перед глазами вспыхнуло, а затем потемнело.

– Очнись, милый. Мы почти пришли!

Тома хлестала его по щекам. Дым открыл глаза, и на миг весь мир заслонили синие глаза и короткие, как у мальчишки, черные волосы. Смешные, торчат во все стороны… Потом Тома чуть отстранилась, и Дым понял, что уже светает, а они – на окраине леса. А за деревьями виднеются редкие огни. И крыши. И голоса слышны.

Сколько же она его волокла, бесчувственного?

– Это… что за… поселок? – выдохнул он.

– Не знаю, но межу мы проползли еще вчера, так что – наши.

– А если… они… так не решат…

– Молчи. Мы не для того сбежали из плена, чтобы погибнуть в поселке своих! Давай, милый. Еще немножко.

Дым кивнул, стиснул зубы и, опираясь на Томину руку, встал. В глазах потемнело, но всего на миг.

Он сделал шаг.

* * *

Дом деревенского старосты высился над прочими и стоял, к счастью, недалеко от окраины. На него Томе с Дымом указали три старушки, устремившиеся спозаранку в храм. Глядя на бледного Дыма, зажимающего кровящую рану в боку, они нарисовали в воздухе знак Царя-по-крови и забубнили молитву.

Тома с Дымом поблагодарили бабулек и пошли к дому старосты.

– Значит, из плена сбежали вражеского? – Крупный дядька с седыми усами и кустистыми бровями, выслушав, смерил их взглядом. – Убежища желаете, значит? – Темные глаза остановились на Томе и долго ее изучали. – Слыхал я тут про одну летописицу, которая мало того что баба, так еще и никак не могла решить, кто друг, кто враг. У нас хоть и село маленькое, а стекла летописные тоже имеются.

Тома сцепила зубы.

– Не верите мне, я уйду, сейчас же, но помогите ему. Он родился в вашем краю и за него воевал. Если уж со стеклолетами дружите, должны знать.

– Нет, – прохрипел Дым, – без нее не…

– Молчи уж, горемычный, – махнул на него староста. – Будет вам убежище, пока не подлечитесь. Но – не дольше. Только вот… Вам бы лекарку хорошую, конечно… – Он потер подбородок, а взгляд стал растерянным.

– А у вас, что, лекарей нет? – насторожилась Тома.

– Да есть одна. – Староста потряс ладонью, словно струшивая мусор. – Только она того… не везет ей всегда.

– Как это?

– Да за что ни возьмется, все криво-косо выходит. С самого младенчества такая, сколько ее помнят тут все. Еще ребенком – куда ни придет, что-то да уронит. Подросла – что ни затеет, ни одно дело добром ни закончится. Вроде не бесталанна и не глупа, но нигде успеха не добилась.

– Как же она лекаркой стала?

– Дык выбор-то не велик. После того как соседние села попалили, из нашего многие сбежали. Двое лекарей поначалу держались, но когда нелюди и свою же родную деревню сожгли… Слыхали, небось?

– Угу. – Тома мрачно кивнула.

Еще бы ей не слыхать. Ее же дружок бывший и спалил.

– Так вот, тогда и вовсе люди перепугались. Если они со своими так, чего нам ждать? И поубегали.

– А как же ваш… поселок… уцелел? – еле слышно спросил Дым.

– Да сами не знаем. То ли надоело им жечь все подряд, то ли наш поселок им неинтересен, потому как и народу уже не осталось почти… Но нас не тронули. Только вот лекаркой пришлось, того, эту невезучую назначить. Хотя лечит-то она вроде и неплохо. На удивление. Никто не помер пока без воли Царя-и-Царицы. Но все одно как-то оно неспокойно… С такою…

– Невезучая так невезучая, – отрезала Тома, удобнее подставляя Дыму плечо. – Ведите.


Лекарка жила на другом конце поселка, раскинувшегося на пригорке. И Дыма до нее пришлось бы тащить волоком, не выдели им староста скрипящую телегу с пегой лошаденкой. Но даже за то недолгое время, что кобылка катила по деревне, он дважды терял сознание, приходил в себя, просил пить. Приходилось останавливаться. Один раз – у невысокого, по плечо Томе, кирпичного акведука, тянущегося по всему поселку, второй – у питавшего акведук подземного источника, около храма Царя-и-Царицы-по-крови, на вершине пригорка.

И солома на дне телеги испачкалась красным, пока доехали.

Дыма уложили на жесткий топчан, в просторной комнате с очагом. Староста быстро и тихо переговорил с лекаркой и укатил на своей лошаденке.

Не спрашивая разрешения, Тома зачерпнула из стоящего у входа ведра воды и напоила Дыма, протерла ему вспотевшее лицо, шею. Лекарка не возражала. Она тоже набрала воды – в две кастрюли, поставила одну в очаг на огонь, вторую – на тепловые камни. Заглянула в прикроватный шкафчик, достала чистые тряпицы и коробку с травами. Отобрала несколько пучков, кинула в закипающую воду. Затем выскочила во двор, вернулась с большим бархатистым листом опахальника. Промыла его, достала из шкафа флаконы с жидкостями.

Глянула на Тому, пристроившуюся на краю топчана.

– Меня Нилой зовут. Подсоби-ка.

Они вдвоем сняли с Дыма рубаху, обнажив рваную рану. Ножом его достали еще до того, как в плен угодили. Потому и угодили, собственно, – с дырой в боку не сильно-то отобьешься. В плену его не то чтобы подлечили… Но хотя бы калечить дальше не стали, когда поняли, что пленник может быть ценным, и есть надежда обменять на кого-нибудь из своих. Но три дня в бегах, без возможности передохнуть или хотя бы шаг замедлить открыли рану заново.

Нила покачала головой.

– Загноилась. Как с такой раной жив еще? Пей. – И сунула Дыму в зубы ложку с жидкостью из флакона.

Дым проглотил ее, закашлялся. Но в следующий же миг задышал ровнее и, кажется, стал засыпать.

А лекарка пошла за другим флаконом, по дороге сняла с камней кастрюлю, плотно закрыла крышкой, вторую, из очага, принесла с собой, бросив в нее камушек для охлаждения.

– А теперь отойди, – сказала она Томе.

– Я… – Тома сжала Дымову руку.

В голове не ко времени роились слова старосты о «кривой-косой невезучей».

– Не съем я его. Не мешайся.

Тома пересела с топчана на табурет.

И лекарка принялась за работу. Сначала промыла рану подостывшим отваром из кастрюли. Затем обработала резко пахнущей жидкостью из нового флакона, останавливая кровь. Острым кривым ножом сняла подгнившую плоть. Снова промыла. Прокаленной иглой зашила рану, после размяла в руках лист опахальника, приложила к шву, забинтовала. Томе показалось, что за миг до этого бархатный лист словно бы засиял мягким зеленым светом.

Дым стонал во сне, но не просыпался.

А Тома все рассматривала женщину.

Бледная, с худым лицом, светлыми волосами и почти бесцветными бровями. Одета в коричневое льняное платье и светлый фартук, из кармана которого без конца появлялись то один, то другой инструмент, пузырьки, бинты… На голове – голубенький платок.

В доме чисто. Пахнет травами, деревом и еще чем-то неуловимым.

– Теперь ждем, – сказала лекарка, закончив и укрыв Дыма тонким одеялом. – Проснется – надо отваром напоить. – Она кивнула на закрытую кастрюлю, внимательно всмотрелась в Тому. – Есть хочешь?

Тома тронула холодное стекло на груди под рубахой и поняла, что стеклолет совершенно выдохся. Заполнился до краев событиями и – она украдкой взглянула – потускнел.

– Боюсь, мне нечем расплатиться за еду. Да и за лечение, честно говоря…

Нила молча махнула рукой и пошла на кухню.


«И никто же не поверит на слово, – думала она, уплетая тощую куриную ножку с отварным картофелем, посыпанным зеленым луком, – что среди нищеты в опустевшем поселке есть добрая еда».

Новое летописное стекло оживить она не успела. Вернее, сил не хватило. Только и могла, что сидеть да держать Дыма за руку, пока лекарка еду готовила.

Мысли путались, язык шевелился с трудом. Хвала Царице-по-крови, лекарка не приставала с расспросами, не лезла с разговорами. Может, потому Томе и захотелось излить душу. Она и сама не заметила, как начала говорить. Как она исхитрилась вывести их с Дымом из ночного сонного лагеря. Что оставила за спиной, чем заплатила за побег и о чем пока не решилась сказать даже Дыму. Как они шли, путая следы, собирая в кулаки остатки сил. Как однажды чуть не попались, да и попались бы, когда б не совершеннейшее чудо.

– Это была она, – Тома жадно выпила стакан узвара, холодного и кисловатого, – кошка Царицы-по-крови. На второй день, перед самой межой было – до нее уже и рукой подать, и тут – натолкнулись на отряд. Свалились в овраг, пока не заметили, Дым сознание потерял. А я слышу – идут. Кто-то кричит: «Я их чую». Нас, значит. Я достала нож, думаю – сначала Дыма, потом себя. Уж точно хуже не будет… И вдруг что-то толкнуло в бок. Я смотрю: кошка. Огромная, песочного цвета. Глаза янтарные. И черные кисточки на ушах. Она легла и закрыла нас собой. Эти походили, походили вокруг, кричали: «Так чуял же!» Ругались страшно. Но ничего так и не увидели. И ушли. Кошка Дыма лизнула в бок, и рана кровоточить перестала. Хотя бы на время, пока снова не пошли… А как свечерело, кошка поднялась, отошла и оглянулась, сверкнула глазами. Я поняла: за собой зовет. Дым кое-как в себя пришел, мы и поползли за ней. Уж не знаю как, а вывела она нас из чужих земель.

Тома помолчала, усмехнулась.

– А Дым говорит: не было ничего. Как в овраге прятались – помнит. Как ползли к границе – помнит. А кошку не помнит. – Тома подняла взгляд на лекарку. – Ты тоже мне не веришь?

Нила смерила ее задумчивым взглядом.

– Отчего же не верю? Может, не зря ты к нам пришла, девонька. Кошки Царицы-по-крови кому попало не являются.

Тома порылась в котомке, нашла кусок холста.

– Вот все, что от нее осталось. – Она протянула Ниле несколько шерстинок песочного цвета, лекарка взяла их, понюхала. – Дым смеялся, говорил, это лошадь какая-то полиняла. А у меня, как назло, и стеклолета живого не было, чтобы ее записать. Все меньше сил, чтобы их изготавливать. Вот и сейчас…

Тома снова нащупала под рубашкой холодный потускневший стеклолет, заполненный до краев.

«Поем и сразу займусь новым», – вяло решила она.

Но после обеда Тома сумела лишь добрести до маленькой комнатушки, судя по всему, служившей Ниле гостевой, и свалиться на кровать – небольшую, но уютную. Чуть ли не самую уютную из всех, что встречались Томе в жизни.

Через миг она уже спала.


Проснулась Тома глубокой ночью.

Немного поморгала, огляделась, всматриваясь во тьму. У кровати на невысоком табурете обнаружилась глиняная кружка с чистой водой. Она жадно припала к кружке – вода лилась по подбородку, стекала на грудь, охлаждая.

Тома отставила кружку, вытерла губы.

Надо бы заняться стеклолетом.

Тома нашарила в темноте котомку – валялась у кровати. В ней, в свою очередь, нащупала холодные стеклышки, толщиной с большой палец, а длиной с мизинец, и заостренный к концу. Пока еще – прозрачные. Не так уж много осталось, скоро придется выращивать новые.

Она взяла один стеклолет, вонзила его острый край в палец, окропляя летописное стекло кровью, глубоко вздохнула… Тело, как обычно, словно молнией пронзило, голова закружилась, накатила тошнота.

Стеклолет же впитал кровь, мигнул синим – и погас. Лишь в глубине стекла запульсировала тонкая голубая жилка, но этого мало. Хватит на коротенькую запись, мгновений на пять-десять, не больше. Тома уронила руки. Она проспала с утра до ночи, но так и не набралась сил.

К тому же жутко хотелось по нужде.

Тома нащупала дверь в стене, осторожно вышла в коридор, пытаясь понять, где выход. Впрочем, все оказалось довольно легко. Вот, кажется, комната хозяйки – из-под закрытой двери льется мягкий белый свет. Не спит? Или темноту не любит? Вот – широкая комната с очагом, где уложили Дыма, а за ней уже и сени с ведром у выхода и, собственно, выход.

Дым!

Тома, забыв обо всем на свете, кинулась к топчану, на котором лежал любимый. Дым спал и дышал ровно, жар и испарина пропали. Хвала Царице-по-крови. Тома сжала ладони спящего. Вспомнился разговор после самой первой их шальной ночи.

– Со мною рядом быть опасно, – сказала она Дыму, села и прислонилась к стволу яблони, под которой они любили друг друга. – Я – летописица, а знаешь, чем мы платим за право увековечивать чужие жизни? Тем, что у нас никогда не будет своей. В полный сосуд ничего не нальешь. Я могу лишь наблюдать и сохранять на память, но не творить. Наверное, поэтому женщинам и запрещают становиться летописицами. Все, кто рядом со мной, все, кто могли бы стать частью моей жизни, либо просто уходят, либо…

Дым сгреб ее в объятия.

– Летописица, говоришь? А знаешь, кто я? Я – самый обычный боец. Встал на защиту своей земли. Вся моя жизнь – война, и каждый день, каждый час для меня, как последний. Мои сестра и братья – мертвы, друзья – либо мертвы, либо ходят по краю вместе со мной. Вот она – моя жизнь! И ты хочешь испугать меня своими стеклышками?

Тома наклонилась и поцеловала его в губы.

– Ты только вылечись, – прошептала она и бросилась наконец во двор.


На обратном пути свет из-под двери хозяйки струился уже зеленый. Тома задумалась. Похожим образом светятся стеклолеты, когда в них вдыхаешь жизнь. По-человечески вдыхаешь, в полную силу, а не так, как сегодня… Только у них сияние – синее. А огнекамни Бадса полыхают алым – словно костер горит. И крови на них больше надо…

Но такого, как сейчас, Тома еще не видела.

Сияние тем временем чуть изменилось – стало ярче, изумруднее.

«Может, она тоже летописное стекло делает, да у нее не выходит, как надо? – подумала Тома. – Сказал же староста, что Нила – невезучая. Я бы могла ей помочь…»

Тома осторожно взялась за ручку, приоткрыла дверь.

Лекарка Нила склонилась над круглым деревянным столом у окна, посередине которого стояла белая, будто соляная пирамидка. А из нее торчали продолговатые стеклышки – похожие на Томины стеклолеты, только тоньше и с более острыми краями. И светились они зеленым – мягко и ярко в то же время.

Нила, не замечая ничего вокруг, один за другим смачивала их кровью из рассеченной ладони. Ее бледное лицо, озаренное зеленым светом, казалось совершенно потусторонним. Светлые волосы разметались по плечам. Губы беззвучно шевелились.

Что же она делает?

И в этот миг за окном зашелестело. Словно по сухой земле крупные капли дождя ударили. Или града…

Нила вскинула голову, бросила взгляд в окно, а затем – мгновенно – на Тому. Гостья даже пикнуть не успела, не говоря о том, чтобы отшагнуть в темноту. Нила смерила ее взглядом.

– Проснулась? Хорошо. Идем быстрее.

После чего сгребла зеленые стекла в карман фартука и бросилась на улицу.

Тома поспешила за ней, мало что понимая. Во дворе лекарка первым делом опрокинула два ведра воды, стоящие здесь, видимо, для мытья рук, посуды и прочего. Затем проделала то же самое с ведрами, расставленными на огородике, где, впрочем, мало чего росло. Тома бестолково озиралась. Самое время поливать рассаду, ага…

Нила метнулась в сарай, выбежала с двумя увесистыми молотками, полыхнувшими на миг зеленым. Один сунула в руки Томе, другим ударила по бортику акведука, тянущегося вдоль домов. Грохнула раз, другой… Кирпич разбился, вода хлынула на дорогу, полилась во двор.

– Вперед! На улицу! – скомандовала она Томе, снова лупя по несчастному акведуку, уже в другом месте. – Опрокидывай все ведра, тазы с водой, какие увидишь. И бей акведук! Молоток сдюжит.

«Она сумасшедшая», – моргнула на лекарку Тома.

Не невезучая, у которой все из рук валится. А сумасшедшая, которой, кажется, необходимо все рушить.

– Не понимаешь? – выдохнула Нила. И схватила что-то с земли.

Маленький камушек, с виду обычный, но… Тома огляделась. Такие камушки усеивали всю дорогу. И двор.

И Тома поняла, что шелестело за окном недавно. В один миг она поняла все.

– Стой, не надо! – крикнула она Ниле, но та уже чиркнула себя ножом по ладони и окропила камень кровью.

Камень засветился изнутри алым светом, начал увеличиваться, но Нила швырнула его под струю воды, где он с шипением угас.

Во второй ладони Нилы в который раз сверкнуло зеленое.

– Бегом! – рявкнула она на Тому.

И Тома бросилась крушить акведук.

Она знала, что будет дальше. Видела не раз – правда, с другой стороны.

Сначала Бадс обходился парой-тройкой лазутчиков, которые расставляли заряженные огнекамни вокруг села, капали на них кровью и убирались подальше. Камни быстро разрастались и брали поселок в огненное кольцо. Огонь, в свою очередь, вмиг разбегался, выгоняя людей на улицы, охватывал деревянные дома, сухую солому, посевы…

А потом заходили воины Бадса.

И все же многим селянам удавалось спастись, какие-то дома вообще оставались нетронутыми, кому-то удавалось сбежать или отсидеться, да и лазутчики иногда попадались. Тогда Бадс придумал машину, способную забрасывать огнекамни и мешочки с кровью за сотни шагов.

Тома увидела очередное ведро возле добротного крыльца и с грохотом опрокинула. Тут же загавкала собака. Выглянуло из окна удивленное лицо односельчанина Нилы – старика с торчащими седыми космами.

– Просыпайтесь! – заорала Тома и для верности грохнула молотком о стену. – Просыпайтесь и поливайте все водой! Скорее!

Стена дрогнула. Старик показал ей кулак.

А она помчалась дальше, крича и разбивая кирпичи в бортике акведука – поддавались они на удивление легко, хотя казались крепкими. Молоток каждый раз мягко пульсировал зеленым. Она стучала в стены и двери, опрокидывала ведра, сонные люди ругались.

Бадс взял бы этот поселок голыми руками. Насколько могла судить Тома, защитников здесь почти не осталось. Многие дома стояли пустые и заброшенные, как и говорил староста. Все, кто мог – или ушел на войну, или сбежал. Царица-по-крови! Оставшиеся люди, скорее всего, сдались бы Бадсу в обмен на жизнь. Но тогда Бадс не был бы Бадсом.

Сколько же камней насыпалось. Сам все оживил? Или нашел желающих, искренне готовых, как и их командир, раз за разом выжигать душу? Принуждением тут ничего не добьешься.

Она разбила очередной кирпич.

– Ты что творишь? – раздался женский визг.

Из покосившегося дома, казавшегося пустым, высунулась толстая растрепанная тетка в полураспахнутом халате. В руках она держала кочергу.

– Разливайте воду! – заорала Тома. – Здесь сейчас все загорится! Быстрее!

– Ты что мелешь такое? Ты чужачка, я о тебе слышала. – Тетка потрясла кочергой и надвинулась на Тому.

– А другие чужаки сейчас здесь все сожгут!

– Так ты же их и навела, мерзавка. – Тетка зашипела и двинулась на нее. – Я сразу сказала: ты нам на погибель явилась. – За ее спиной маячили ведра с водой. А возле них – горсть огнекамней.

Опрокинуть бы воду. И кочергой по голове не огрести при этом. Тома попятилась, выставила перед собой руки, сунув молоток за пояс штанов.

И в этот миг с неба посыпались мешочки из бычьих пузырей. Наполненные кровью. Тоже бычьей. Или свиной. Для пробуждения сгодится любая, не то что для оживления…

Они падали, лопались, кровь разлеталась, попадала на камни…

– А-а-а! – завопила тетка, глядя, как несколько огнекамней разрослись на глазах, ярко светясь алым.

Через миг запылает.

– Воду! Быстро! – Тома едва не сорвала голос.

Тетка пронзительно взвизгнула, швырнула в Тому кочергу и юркнула в дом. Лязгнул засов. Тома увернулась от «снаряда» и бросилась наконец к ведрам. Опрокинула их одно за другим.

И все же один камень в стороне вырос с голову крупного коня и уже горел. Тома кочергой отпихнула его подальше от дома, под акведучную струю воды.

А в поселок летели новые и новые бычьи пузыри. Но селяне уже были на ногах. Мгновение назад они поносили последними словами взбесившуюся лекарку и гнусную чужачку, а сейчас с не меньшим рвением лупили по акведуку, всеми силами тушили огонь. Сам староста метался меж односельчан и отдавал приказы.

Большинство огнекамней пропали даром. Прочие навредили меньше, чем могли бы. Загорелось несколько заброшенных домов и сарайчик старосты. Один дом-развалюха таки сгорел, остальное спасли.

Но Тома понимала, что это еще не конец.


Потушив огонь, люди собрались на площади, у храма Царя-и-Царицы-по-крови, полукруглого белого здания. С пригорка, где он стоял, просматривался весь поселок. Одни предлагали бежать, другие – стоять насмерть, третьи были уверены, что враги к ним не сунутся – от межи далековато, да и нелюди наверняка уверены, что уже все сгорело.

– Сгорело, как же! А то они не увидят, что зарева нет. Бежать надо!

Четвертые уже убежали.

– Нас Царь-по-крови защитит!

– Как же! Ему же только крови и подавай.

– Нужна чья-то кровь…

– Это все из-за нее! – раздался истошный визг, и Тома увидела давешнюю тетку с кочергой.

Она уже переоделась в широкое темно-красное платье с рукавами и болотного цвета жилетку.

– Она чужачка! Я сразу сказала! Сказала я, что от нее только беды будут? И что же?! Она на нас эту беду и навела. Вы гляньте на нее! – Тетка ткнула в Тому пальцем. – Она же ведьма! Разве может обычная баба так волосы стричь? – Тетка заверещала пуще прежнего. – Убейте ее! И дружка ее тоже! В лес вышвырните. Он небось только притворялся раненым, гад. И эту, паршивку, их приютившую, – туда же!

Несколько человек переглянулись, невнятно загудели и мрачно надвинулись на Тому. Остальные чертили в воздухе знаки Царя-по-крови. Тома мимо воли сжала ладонь стоявшей рядом Нилы. Ощутила холодный кристалл в ее пальцах. Словно наяву увидела мягкое изумрудное свечение.

«А свой стеклолет так и не зарядила, – мелькнуло в голове. – Умру, и никто не узнает, как именно».

– Вышвырните их в лес! Вышвырните-е-е!!!

– Молчать, женщина, – глухо пророкотало рядом, и перед теткой-крикуньей вырос староста. – Все умолкните. Отойдите! Если уж на то пошло, то гостей наших приютил я. Я дал добро, я за них и отвечаю. Или меня тоже – в лес?

Он оглядел односельчан, но все отводили глаза. Тогда староста продолжил:

– Вы хоть бы головой подумали, прежде чем глупость кричать. Хотели бы они наш поселок спалить, ушли бы тихо ночью, а не бегали и не разбивали акведук.

– Теперь еще и акведук чинить, – прошипела тетка. – Все огороды затопит.

Староста зыркнул на нее из-под густых бровей, и она, скривившись, умолкла.

А между тем стремительно светлело, и внизу, на подступах к поселку проступили тени, зазвучали голоса. Гости шли, даже не скрываясь.

«Бадс, – подумала Тома. – Ему нужна только я. Возможно, я упрошу его не трогать поселок. Взять только меня…»

Ага, согласится он, как же!

Кто угодно другой – но не Бадс. И не тот, кто пошел по его пути.

Стеклолеты лишают тебя собственной жизни. Огнекамни забирают нечто большее. Напрочь выжигают душу. Потому-то их секрет и похоронили на многие годы. Пока Бадс не раскопал.

Тома оглянулась на Нилу и увидела, что та отошла за храм, а в руках ее пылает зеленый огонь. И вдруг паленой шерстью запахло.

– Что ты… – Тома не успела договорить.

Теней стало больше.

Перед теми, что брали поселок в кольцо, выросли новые – более крупные, гибкие и грациозные. И первые отступили. Потеряли строй, зашатались бестолково, будто овцы с пути сбились.

Люди зашептались, многие попадали на колени – толстая тетка-крикунья среди первых.

– Кошки Царицы-по-крови…

– А разве они есть?

– А это что, по-твоему?

– Я же говорил, Она нас защитит!

– Ты про Царя говорил.

– Да насрать, кто из них…

– Смотрите, они уходят!

И правда, первые тени некоторое время постояли, сбившись в кучу, еще несколько раз попытались подойти к поселку, а затем медленно отступили в лес. Вторые же до самого вечера сторожили поселок. А потом растаяли во тьме. Враг больше не возвращался.


А в доме Нилы спал Дым, и неясно было, лучше ему или нет.

Вернувшись под кров лекарки, Тома первым делом бросилась к нему, сжала холодные ладони. Обернулась к Ниле.

– Уйми тревогу, – устало выдохнула она. – Верну я тебе его. Сейчас только отдохну чуточку. И…

– И выращу новое стекло удачи? – закончила за нее Тома.

– Не разумею, о чем ты. Я трав заварить хотела.

Тома подошла к ней, взяла за руку.

– Я же все видела. Ты вызвала кошек Царицы!

– А помогла мне ты – шерсть принесла.

– Но ты и раньше защищала поселок. Отводила от него беду. И выхаживала больных. И стекла твои ни на что не похожи. А ты… – Тома осеклась, заглянула лекарке в глаза. – …ты можешь остановить войну? Сколько нужно стекол? Может, я смогла бы…

Нила покачала головой, высвободила руку.

– На поселок меня и то еле хватает. На тех, кто рядом. Или, думаешь, ты первая, кто мечтает о большем?

– Тебе никогда ни в чем не везло… – пробормотала Тома.

– Ступай, отдохни. И если догадалась о чем-то, о том не болтай.

* * *

Спустя четверть луны Тома и Дым шли по дороге, уводящей от поселка невезучей лекарки. Дым вдыхал горячий летний воздух, благодарил Царицу и даже немножко Царя за то, что может идти и дышать. Прикидывал, когда они доберутся до своих, когда он вернется в строй, снова возьмется за оружие. И думал: как же славно, что вот прямо сейчас воевать не надо, а можно просто идти за руку с любимой женщиной и радоваться летнему теплу. И хоть ненадолго забыть о войне.

Уже на пороге, прощаясь, Нила вложила в ладонь Томы зеленый кристаллик – на удачу, а еще – записанный стеклолет.

– Я их не очень умею делать, – улыбнулась лекарка смущенно, – но посмотри, как отойдете подальше.

И они посмотрели. Вечером, на привале.

Маленькая светловолосая девочка держит в руке зеленый кристаллик. Они у нее получаются, хотя давно уже не получались ни у кого. Ее научил прадедушка. Он многих учил, но вышло только у Нилы. Она знает, что этот кристаллик даст ей удачу в любом деле, какое бы ни задумала. Она всегда хотела красивое платье, как у соседской Маришки. И хотела, чтобы яблоки в саду у мамы росли большие-пребольшие, а не крохотные, словно вишни.

Но сильнее всего она хотела, чтобы прадедушка еще пожил немного. А то чего это он? «Наконец-то кристаллы ожили, можно и умереть». Как же это так?

И Нила жгла кристаллы один за другим, пока еще они поддерживали жизнь прадеда… А потом заболела любимая собака. А потом друг подросшей Нилы едва не остался без ноги. Он не знал, почему нога чудом зажила, он вскоре и думать забыл о Ниле, но она ни разу не пожалела о сделанном. А потом брату понадобилась удача в трудной дороге. Он справился, но Нила за это время разбила оба колена и долго хромала. Она могла бы быстро залечить ноги, но старушка-соседка вдруг ослепла… А еще вдове с соседней улицы было нечем кормить детей – перемерли все цыплята…

Она не знала, как именно, но раз за разом чувствовала, где именно нужны ее кристаллы.

А яблоки в саду так и остались не больше вишен. И платьев красивых у Нилы никогда не было.

И все, что она могла, – выращивать зеленые кристаллы. Но их никогда не хватало на всех, кому так хотелось помочь.

Тома вскочила на ноги:

– Я возвращаюсь.

Дым хмыкнул, тоже встал и заглянул ей в глаза.

– И чего это ты удумала?

– Она же их всех спасает. А они… Они ее ни в грош не ставят! Зовут невезучей. Да они же не разумеют, кто она, что делает для них. Они же не знают ничего!

Тома лихорадочно затолкала в дорожный мешок подаренное Нилой одеяло, запихала в котомку остатки скромного ужина.

Дым покачал головой, скрестил руки на груди.

– А ты, значит, придешь и все это им на голову вывалишь, да?

– Они должны знать! Они должны все знать! – Тома была готова расплакаться.

– Счастье мое, – Дым приобнял ее за плечи, – вспомни, о чем ты спросила Нилу, когда узнала о стеклах удачи?

– Не может ли она закончить… Стой! Ты же спал! Ты беспамятный был. Ты не мог слышать!

– Беспамятный не беспамятный, а все же повтори.

– Не можешь ли ты закончить войну, – прошептала Тома и отвернулась.

– Теперь понимаешь? – встряхнул ее Дым. – Думаешь, ты одна такая? Ее же на куски разорвут.

Тома молча кивнула. И, кусая губы, принялась распаковывать одеяло.

Алексей Кунин. Город мертвых богов

– Вон он! И ребенок с ним.

– Да тихо ты! Не маши руками, как флюгер. Хочешь, чтобы он тебя заметил?

Джос, прижимаясь к холодным камням стены, осторожно выглянул из-за угла. Альта была права: не дальше чем в двадцати шагах от них он увидел высокого жреца, укрытого плащом с капюшоном. Рядом с ним, держась за руку, вышагивал маленький мальчик. На вид ему было не больше десяти. Деревянные башмаки, потертые штаны, пузырящиеся заплатами на коленках, и свободно болтающаяся засаленная курточка с надорванным рукавом ясно говорили о том, что вряд ли во всем городе найдется хоть один человек, которому есть дело до ребенка.

– Ну что? Я ведь говорила, – прошипела Альта ему на ухо.

– Давай за мной, – сказал Джос и скользнул за угол.

Они с Альтой крались в тени домов, держась достаточно далеко от жреца, чтобы тот их не заметил, даже во время редких заминок на перекрестках улиц и переулков.

Колокол Высотного храма пробил всего четыре раза, но на улицах города царил полумрак. Солнечное око казалось подслеповатым больным бельмом в небе, с прожилками гноя, так что солнечный свет едва пробивался сквозь пухлую подушку пыльных облаков. Порывы ветра, предвестники дождя, играли друг с другом в салки, наперегонки гоняя по пустынным камням мостовых желто-красные листья. С каждым годом листопад начинался все раньше, приближая наступление месяцев скорби.

Редкие прохожие старались поскорее добраться домой, где можно было почувствовать себя более или менее защищенным, укрывшись за крепкими дверями, железными замками и тяжелыми засовами. Возле распахнутых дверей храмов скучали послушники в разноцветных мантиях: кружки для пожертвований давно уже не радовали своих владельцев ни глухим тяжеловесным звяканьем золота, ни легкомысленным переливом серебра.

А ведь этот район считался вполне безопасным. В получасе неторопливой ходьбы уже начинался Долинный квартал, где на перекрестках горели фонари, заправленные земляным маслом, а улицы патрулировала гвардия гарма.

– Стой. – Джос схватил Альту за локоть и потянул ее за собой в небольшой простенок слева от них. Жрец с мальчиком остановились у неширокого приземистого здания, к двустворчатой двери которого вели три ступени. Над дверьми было что-то изображено, но из своего укрытия Джос не мог рассмотреть, что именно. Жрец повернул голову и медленно повел ею из стороны в сторону, то ли что-то высматривая, то ли – пришла к Джосу странная мысль – вынюхивая. Вот капюшон жреца развернулся назад, и Джосу показалось, что скрытый под ним взгляд направлен прямо на него. Альта пискнула и еще сильнее вжалась в холодные камни, отдающие плесенью и сыростью.

Жрец, ведя мальчика за собой, поднялся по ступеням, пригнулся к дверям и сделал несколько скользящих движений рукой. Через мгновение створки распахнулись, но за ними Джос разглядел лишь тьму. Он присматривался до рези в глазах. По спине пробежала, пробирая до костей, царапающая дрожь. Тьма будто была живой, клубясь жирными иссиня-черными тенями, в которых что-то копошилось и непрестанно двигалось, словно пиявки в банке брадобрея или щупальца слизких каракоз, которых выносило на берег после каждого шторма. Жрец с мальчиком ступили внутрь, и через мгновение створки дверей закрылись, отсекая тошнотворную, всосавшую в себя старика и ребенка тьму от уличного полумрака.

Джос судорожно вздохнул, только сейчас осознав, что уже какое-то время не дышит, захваченный жутковатым зрелищем. Рядом с ним так же глубоко вздохнула Альта.

– Пошли, – сказал Джос и выскользнул из их убежища. Перейдя на другую сторону улицы, они неспешно пошли вперед. Поравнявшись со зданием, в котором исчезли жрец с мальчиком, Джос повернул голову, но Альта оказалась быстрее. Ее голова с короткой мальчишеской прической дернулась, и девушка не смогла сдержать восклицания:

– Да это же храм Кхалема!

Сейчас и Джос уже мог рассмотреть изображенное над входом в здание могучее тело мужчины, увенчанное рогатой бычьей головой с тремя глазами в ореоле языков пламени. Он вспомнил рассказы Марвуса о населяющих город богах. Три глаза Кхалема проницали прошлое, настоящее и будущее. Бычью шею обвивало ожерелье из черепов поверженных врагов, а в руках он держал аркан для ловли душ и весы, на которых взвешивал достоинства и недостатки своих прихожан.

– Это нехорошо, – вздохнул Джос и покачал головой. Здание было лишь оберткой, скрывавшей истину. Настоящий храм Кхалема прятался в катакомбах, куда решались спускаться лишь настоящие храбрецы или природные глупцы.

– Что будем делать? – посмотрела на него Альта. В ее зеленых глазах плескался и страх, и вызов, и упрямство.

– Пойдем в таверну, – решил он. – Шуггар и Гомбо наверняка уже там.

Молча они зашагали обратно, в сторону района, прилегающего к порту. Размышляя о жрецах Кхалема, Джос почти не смотрел по сторонам. Да и что нового он мог увидеть? Пустынные улицы там, где еще несколько лет назад в это время было не протолкнуться? Или еще один дом с заколоченными дверью и окнами? Несмотря на усилия гарма и городского совета, состоятельные горожане покидали город, распродавая нажитое поколениями предков добро в половину цены.

Правда, многие из оставшихся провожали беглецов презрительными взглядами и ухмылками. И их можно было понять. Чего только не случалось за тысячелетнюю историю города – даже потеря собственного имени. Умники из криптория каждый год разводили публичные споры об истинном наименовании города, но к устраивающему всех мнению так и не пришли. Древние трактаты, свитки и документы из архивов совета большей частью оказывались подделками, а меньшая часть излагалась столь туманно и на стольких языках, что позволяла придумать и обосновать все что угодно.

Так что теперь даже в официальных документах город именовался просто – Раковина. Именно ее напоминали городские кварталы, разбегающиеся кольцами от залива, с его портовыми сооружениями, доками и складами, до Гармовой горы.

Джос всегда с интересом слушал рассказы Марвуса об извилистой, словно походка запойного пьянчужки, судьбе города. Многие века после того, как первый гарм воздвиг небольшое поселение на берегах Теплого залива, Раковина была средоточием морской торговли Фарра. Доходы от портовых пошлин, торговые сборы с рынков, на которых покупали и продавали все, что можно найти в обитаемом мире, и даже больше – город рос, словно пена на кружке фальшивого эля. Тогда он и получил одно из имен – Город тысячи богов. Моряки и торговцы со всего света привозили в Раковину своих идолов, кумиров и богов. Торговые общества в складчину возводили храмы и жертвовали достаточно, чтобы их служители доносили до небесных владык молитвы просителей.

А затем однажды Ледяное море стало просто морем. Могучий торговый поток сдвинулся, словно поменявшая устье река, и со временем превратился в ручеек, один из многих, разбросанных по побережью Фарра.

Но к тому времени город был настолько обширен и многолюден, что очередной – наверное, очень умный – гарм изобрел новый источник дохода. Так Раковина стала родиной для большинства известных гильдий наемников, рынки обернулись вербовочными пунктами, а город получил еще одно имя – Вдоводел. Именно здесь начинали свой путь легендарные, славные своим благородством Прямые мечи; Веселые кости, которыми матери пугали непослушных детей; Галерники и десятки других отрядов. Отсюда наемники расходились по всему Фарру, не забывая, впрочем, своих корней. Десятина от разных сделок исправно доставлялась в казну гарма и города, а взамен городские ворота всегда были гостеприимно распахнуты перед седыми, иссеченными шрамами ветеранами, решившими дожить свой век там, где прошли их детство и юность.

Но уже какой год подряд словно тень накрыла город…

Потянуло прохладой, и Джос огляделся. За размышлениями он и не заметил, как они перешли по мосту через канал, отделяющий новую часть города от старой. Когда-то здесь стояла городская стена, камни которой наверняка сослужили добрую службу, когда Раковина, расползаясь по всему мысу, словно вылезшее из кадки тесто, подмяла под себя пригороды.

Людей навстречу попадалось не меньше, а то и больше, чем на улицах оставшегося за плечами квартала: в благообразных пристойных районах жизнь с наступлением сумерек замирала, лишь изредка давая о себе знать свистками и перекличкой патрулей, а портовый квартал не спал ни днем ни ночью. Хоть в гавани и не стояли больше на рейде сотни кораблей в ожидании погрузки или разгрузки, все же морская торговля не угасла и по-прежнему служила источником дохода для многих обитателей Раковины: от самого гарма до последнего портового нищего.

– Давай срежем, – предложил Джос и, поплотнее запахнув плащ – чувствовалась близость моря, – свернул в темный переулок. Нависавшие над булыжниками мостовой балконы съедали и ту толику света, которая еще доставалась городским улицам.

Он услышал, как Альта на миг сбилась с шага, запнувшись перед темным проходом, но не остановился. Какая бы нечисть ни поселилась в изнанке городских кварталов – это их город. Знакомые с детства улицы и переулки. Все здесь исхожено не раз, и не два, так что, в случае нужды, они дойдут до цели и с завязанными глазами. Безмолвными тенями они скользили в хитросплетениях узких улочек. Где-то над головой слышались скрип лебедок и негромкий гомон голосов: с лодок, поднявшихся по каналам от гавани к торговым складам, разгружали товар.

С недовольным писком из-под ног прыснули в сторону несколько крыс, но Джос даже не замедлил шага. В некотором роде и он, и его друзья тоже были крысами – городскими отбросами, они лишь чудом выжили и даже сохранили к своим шестнадцати годам все зубы и конечности. Ну, почти все зубы. Плод скоротечной продажной любви портовых шлюх и моряков из всех уголков обитаемого мира. Марвус говорил, что курчавые волосы и смуглая кожа Гомбо – свидетельство того, что его отец родом из далекой южной Пандеи. А пшеничные волосы и голубые глаза достались Шуггару от одного из свирепых сердцем обитателей снежного Домана. Правда, Гомбо обычно возражал на это…

Джос застыл. Замерла и Альта, наткнувшись на его поднятую в предостерегающем жесте руку. Несмотря на весь свой опыт городской жизни, он не узнавал места, где они сейчас находились. Они стояли на небольшом пятачке, куда выходили три улочки и два канала. Стиснутое задними стенами плотно стоящих домов – глухими, без окон и дверей – пространство казалось гигантским каменным колодцем. Над водой клубился странный пар, затягивая камни мостовой нездоровой бледности туманом. Джос никого не видел, но что-то внутри него натянулось, как тетива лука перед выстрелом. Холодный порыв ветра проник под капюшон, взъерошил волосы.

– Джос, что ты…

– Тс-с, – прервал он Альту. Тихо зашипело лезвие его корнака – добрый фут стали, не раз выручавший хозяина из очередной переделки.

А затем цепочка событий, сжавшись в тугой узел, разорвала обволакивающий их туман. Будто сгусток тьмы метнулся к ним от ближайшей стены. Альта, взвизгнув, отпрыгнула, серебряной каплей мелькнул метательный нож – один из полудюжины, которые она всегда носила на поясе. Джос, шагнув навстречу неведомому существу, отпрянул в сторону и нанес удар.

Руку обожгло холодом, будто ударом плетью, так, что он едва не выронил кинжал. Что-то слизкое и холодное – нет, ледяное, словно высасывающее из тебя все тепло, проскользнуло мимо Джоса. На его удар тварь ответила лишь утробным чавканьем. А затем, развернувшись, снова бросилась на двух теплокровных. Из тумана перед Джосом высунулась голова: круглая и безбровая. Тусклая кожа будто присыпана серым порошком. Два раскосых глаза с вертикальными яростно-оранжевыми зрачками смотрят на него злобно и призывно. Ушей не видно, а вместо носа – треугольный провал, прикрытый прозрачной роговой пластинкой. Под ней – пучок чего-то живого и шевелящегося бледно-розового цвета, оно жадно тянулось к лицу Джоса. Не долго думая, он ударил кинжалом, целясь в глаза, но тварь оказалась быстрее, нырнув обратно в туман.

Джос с Альтой, не помышляя об отступлении – не потому, что были такими храбрецами, а потому, что понимали, что повернуться к монстру спиной – верная смерть, кружили в смертельном танце по каменному пятачку, ограниченному стенами домов и обводами каналов. Джос наносил удар за ударом, каждый нож Альты находил цель, из ран твари струилась жидкость необычного пронзительно-синего цвета, но она, кажется, не обращала внимания на увечья, с хрюкающими плотоядными звуками пытаясь добраться до источника тепла внутри непокорной добычи. Раз или два ей удалось коснуться Джоса чем-то вроде щупальца – и оба раза его обдавало ледяной волной.

Вместе с холодом в тело Джоса постепенно начало проникать и отчаяние, сводя мышцы в судороге безнадеги. Наверняка им встретилось одно из тех существ, что несколько лет назад выбрались непонятно из какого уголка Запределья, и с тех пор каждую ночь не уходят с улиц Раковины без добычи, несмотря не все ухищрения городского совета и гарма.

И вот когда даже Джос был готов сдаться, что-то изменилось. Мелькнула размазанная туманом тень. Тварь, развернувшись, недовольно захрюкала и бросилась на нового противника. Сверкнула серебром полоса металла – раз, другой, существо издало пронзительный, полный боли и ненависти крик, а затем раздался гром, туман разорвало яркой вспышкой, и нечисть будто смело с мостовой.

Джос, оглушенный и ослепленный, тряс головой, в попытке вернуть утраченные чувства. С грехом пополам ему это удалось, и он тотчас же задвинул Альту себе за спину, выставив перед собой клинок, не в силах понять – друг перед ними или очередной противник.

Порыв ветра, принесенный морем – по сравнению с холодом, источаемым тварью, сейчас он показался Джосу летним бризом, – оказался к месту. Туман распался на куски, и из него на Джоса глянули серые льдистые глаза. Темные густые брови, изборожденное морщинами узкое костистое лицо, словно вырубленное из мореного дуба. Прямой нос, сжатые тонкой нитью губы, заросший грязно-серой щетиной подбородок. Чем дальше отступал туман, тем четче вырисовывалась высокая фигура стоявшего перед ними мужчины в кожаной длиннополой куртке, кожаных же штанах и высоких ботфортах. В густую шапку черных волос, спускавшихся почти до плеч, щедро вплетены нити серебра. Из-за правого плеча выглядывает длинная круглая рукоять меча, с одной стороны широкого боевого пояса свисает легкий самострел, с другой – непонятное устройство: вокруг металлического цилиндра – с локоть, – занимавшего деревянное ложе, курился дымок. С трудом верилось, что именно он был источником грома и молнии, уничтоживших ледяную тварь. Под взглядом внезапного спасителя Джосу стало неуютно: на миг в голову пришла странная мысль, что в стального цвета глазах мужчины чувствуется… голод?

– Тенелов, – тихонько ахнула Альта, успевшая выбраться из-за спины Джоса. Тот проследил за ее взглядом и увидел, что же так привлекло внимание подруги. На цепочке из непонятного белого металла на груди мужчины болтался необычный знак, судя по всему, вырезанный из крагга, черная древесина которого ценилась на вес золота. Треугольник, вписанный…

* * *

– …в круг. И еще один треугольник внутри первого. И еще один. Я, как ни пыталась подсчитать, сколько их, так и не поняла. А ты, Джос?

– Не-а, – мрачно помотал он головой, отпивая эль из своей кружки. – Мне, если честно, на этот медальон – наплевать. – Он цыкнул слюной сквозь зубы на пол. – А вот его игрушка, плюющаяся огнем, – это уже интересно.

– Это огнебой, – с гордостью сообщила Альта, будто сама была создателем странного устройства. – Говорят, его изобрели в Облачных горах – там тайное убежище тенеловов. А…

– А, по-моему, тенеловы – это просто выдумка, – лениво сказал Шуггар, крохотным ножичком вычищая невидимую грязь из-под ногтей. Его красивое лицо сморщилось в ухмылке. – Сказочки для детей. А вас спас обычный наемник. Я слышал, городской совет обратился с просьбой о помощи ко всем гильдиям. Вот его… как ты там сказала? Огнебой? Это и вправду интересно, тут Джос прав.

– И ничего тенеловы не выдумка, – запальчиво сказала Альта, раскрасневшись от возмущения. – Они – лучшие охотники на нечисть. Только их очень мало, так что заключить с ними сделку стоит огромных денег. Наверняка гарму или совету надоело скопидомничать, и они раскошелились на одного. А может, и больше. И мы сами видели, как он расправился с той тварью. Джос, скажи!

– Скажу, скажу, – успокоил ее Джос. – Одно скажу: если бы не он, тварь высосала бы из нас все тепло вместе с жизнью. Не знаю, тенелов он или обычный наемник, но дело свое знает. И этот его огнебой – занятная штуковина, что и говорить. Но это все обсудим потом. Сейчас надо решить, что делать с храмом.

– Как это – что делать? – прогудел Гомбо, оторвавшись от свиного окорока, уже изрядно обглоданного. Повел мощными плечами, выказывая раздражение. – Надо пойти в храм и надрать задницу тамошним жрецам. А ребятишек – спасти. Разве мы не так договаривались? – обвел он взглядом друзей.

– Так, да не так, – возразил Шуггар, изящно отпивая из своего бокала. – Когда мы обсуждали, как найти похитителей детей, разговора о катакомбах не было. Я-то был уверен, что их просто продают любителям запретных утех с толстыми кошельками.

– Ты-то уж с такими знаком не понаслышке, – усмехнулся Гомбо, отправляя в рот изрядный пучок тушеной капусты.

– Каждый из нас зарабатывает по-своему, – ледяным тоном произнес Шуггар, отставляя в сторону бокал и с нехорошим прищуром глядя на здоровяка. – И если уж на то пошло, то твоя доля…

– Будет вам, – прервал Джос разгорающийся спор. – Шуггар прав, – сказал он, обращаясь к Гомбо. – Серебряк серебряком и останется, будь то эльсийская спекта из лавки менялы или полновесная пандейская кверта от вербовщика.

– А я что – я ничего, – пожал плечами Гомбо. – Просто не люблю, когда кто-то провалы в памяти изображает, – покосился он на Шуггара.

Тот молча вскинул подбородок и налил еще вина в бокал.

– Раз обещали Марвусу спасти ребятишек, – продолжил Гомбо, – так и надо идти до конца. Как с той бандой из Соляного переулка в прошлом году.

– Точно, – поддержала его Альта. – Ведь до них же никому нет дела. Подумаешь, еще один бродяжка исчез. Если бы Марвус каждый раз размышлял перед тем, как приютить у себя очередного беспризорника, кто знает, где бы мы все сейчас были.

– Шуггар, – сказал Джос, – помнится, ты хвастался, что жена гармовского хранителя архива подарила тебе карту городских катакомб.

– Ну, по крайней мере, она не была против того, чтобы я ее взял, – усмехнулся тот. – Лысый Керн обещал за нее дюжину серебряков, но потом его замели бачилы из городской стражи.

– Отлично, – оживился Джос. – Обитель Кхалема наверняка на ней помечена. Завтра день рождения Ночной девы – единственный запретный для посещений храмов день. Так что предлагаю завтра же и попытаться найти его. Наверняка в храме найдется кто-то из пропавших детей.

– А тамошние обитатели? – уныло спросил Шуггар, заранее предчувствуя ответ. – Тебе мало той нечисти, что чуть не сожрала вас меньше колокола назад? Не говоря уже о жрецах. По-моему, мы взвалили на себя ношу не по плечу, – вздохнул он и, увидев, что Гомбо недоволен, быстро добавил:

– Я просто сомневаюсь, получится ли у нас.

– У Кхалема в городе мало приверженцев, – сказал Джос. – Так что вряд ли в храме больше двух служителей. Думаю, справимся. А что касается тварей из катакомб… есть у меня одна задумка. Ну что, все согласны?

Он обвел взглядом друзей. Все трое кивнули: Альта с Гомбо энергично, не раздумывая, Шуггар – едва наклонив голову, всем своим видом показывая, что не очень верит в задуманное.

– Так, – продолжил Джос, – теперь о нашем взносе в…

– Тенелов, – пискнула Альта и вцепилась в рукав Джосовой рубахи.

Все разом взглянули в дальний конец зала, который, несмотря на подступающую ночь – самое время для гулящих моряков и портовых обитателей, – не был заполнен и наполовину. Страхи и тревоги верхней части города затронули и его нижнюю часть. Так что Джос без труда убедился, что Альта права: за одним из столов сидел их недавний спаситель. Джос с удивлением разглядывал его и размышлял, почему их компания не заметила, как тенелов появился в таверне.

А тенелов тем временем, казалось, не обращал внимания ни на кого, кроме возлежавшего перед ним на большом блюде, в окружении запеченной репы, зажаренного целиком поросенка. Склонившись над столом, так что длинные волосы почти закрыли лицо, тенелов сосредоточенно и неторопливо отрезал от поросенка кусок за куском и отправлял в рот. В этот раз он, судя по всему, был без меча.

– Жаль, не видно этого вашего огнебоя, – сказал Шуггар, закончив рассматривать спасителя Джоса.

– Эх, если бы он нам помог, – мечтательно протянула Альта. – Тогда хоть в катакомбы, хоть к сорквату в пасть.

– Держи карман шире, – беззлобно усмехнулся Гомбо. Он, единственный из четверки, едва взглянул на тенелова и сразу же продолжил есть густую наваристую уху из миски перед собой. – Да всех наших сбережений, небось, ему и на день работы не хватит…

– Джос, – с тревогой в голосе сказал Шуггар. Тот проследил за его взглядом и сглотнул: в горле сразу пересохло. Возле входной двери, щурясь после темной улицы от света масляных ламп, стоял высокий мужчина лет тридцати, разглядывая зал. На предплечье правой руки расцветал рисунок черного лепестка пламени.

Джос вздохнул, смиряясь с неизбежным разговором, и встал из-за стола.

– Встречаемся завтра в полдень – сказал он друзьям, – у лавки старого Крейвица. Возле нее есть удобный вход в катакомбы – нас там никто не заметит.

* * *

– Ну, и где же она? – в очередной раз спросил Шуггар.

Джос выругался сквозь зубы и еще раз окинул взглядом пустынную улицу. Солнечные лучи, проходя через затянувшие небо облака, окрашивали камень мостовых и стен домов в унылый, серый с примесью желтизны цвет. Район, в котором располагалась лавка, особенно пострадал от исхода горожан, так что даже в полдень здесь было немного людей. Редкие прохожие двигались медленно и неторопливо, словно снулые рыбы в тазу, когда им не хватает воздуха. Подвижная Альта выделялась бы среди них, как благородных кровей скакун в табуне лошадок-трудяг. Но полуденный колокол отзвучал давно, а девушка все не появлялась.

– Может, отложим на другой день? – с надеждой предложил Шуггар.

– Раз решили идти, то надо идти, – пробасил Гомбо. – Она хоть и Альта – а все ж девчонка. Может, испугалась чего. Может, передумала.

– Пойдем без нее, – решил Джос. – За мной.

Друзья подошли ко входу в невысокую круглую башню. В давние времена она служила как склад, в котором портовая служба пошлин и сборов размещала изъятый по тому или иному поводу товар. С тех пор здание не один раз переходило из рук в руки, и сейчас владельцем башни был Райво Фелкрик, месяц назад покинувший город. Ключ от башни Джосу, в обмен на будущую услугу, отдал Вишер, двадцатилетний зарниец, служивший у Фелкрика приказчиком.

Отомкнув тяжелый скрипучий замок, друзья проникли внутрь башни и через нагромождение пустых бочек и ящиков пробрались в подвал. Свет сюда не проникал, так что Джос зажег один из факелов, не меньше десятка которых тащил на себе Гомбо. С легким потрескиванием разгорелась пропитанная смолой пакля и в свете колеблющихся от сквозняка лепестков пламени по стенам протянулись, прихотливо вытягиваясь и изгибаясь, тени – вечные спутницы огня. Пламя осветило невысокую, заросшую пылью и ржавчиной дверь в углу подвала. Замка на ней не было – лишь засов, который защищал не от взлома извне, а от вторжения изнутри.

Джос, высоко подняв факел, посмотрел на друзей. Они с Гомбо были одеты в удобные кожаные дублеты со стеганой подкладкой из толстого слоя хлопка и свободные штаны из плотной парусины. Штанины заправлены в высокие крепкие ботинки из воловьей кожи. У Джоса на поясе висел его верный корнак, а на плече у Гомбо покоился любимый молот, широко известный в городе, несмотря на юный возраст его обладателя. Впрочем, любой, не знавший Гомбо, скажи ему, что этому здоровяку исполнилось шестнадцать, лишь рассмеялся бы.

Гомбо снова, как и меньше колокола назад, гулко хохотнул, оглядывая Шуггара. Тот оделся, словно на прием во дворце гарма. Обшитый серебряными нитями колет со стоячим воротником, обрезанные у колен шерстяные штаны и чулки с остроносыми туфлями из мягкой выделанной кожи. Правда, ножны, свисавшие с обеих сторон пояса, были потертыми, как и рукояти полуфутовых арпий.

– Думаю, никакая тварь в здравом уме не покусится на такого модника, – сказал Гомбо, отсмеявшись.

– Зато такого здоровяка, как ты, ни одна не пропустит, – парировал Шуггар.

– Хватит, – прервал Джос пикировку друзей, которая была такой же традицией, как и их еженедельные взносы в общий котел ночных властителей города. – Вот, держите. – Он вручил обоим по несколько продолговатых колб темного стекла, плотно закупоренных пробками.

– Это что? – поднес колбу ближе к лицу Гомбо.

– Земляное масло, – ответил Джос. – Для здешних обитателей. Ладно, пошли.

Он вынул засов из держателей и потянул на себя дверь. Поначалу та не поддавалась, но, наконец, жалобно заскрипев, открылась и на Джоса пахнуло пылью и плесенью. Он поднял повыше факел и переступил каменный порог. Гомбо с Шуггаром зажгли по факелу и зашагали вслед за ним.

Они шли по широкому проходу, выложенному каменными плитами. Джос поежился – спереди шла волна прохладного влажного воздуха. Поначалу ровный и прямой, ярдов через триста коридор свернул налево и начал постепенно уходить вниз. Сухость сменялась влагой, в стыках между каменными плитами появились пучки моха и какой-то зеленой слизи, а затем камень и вовсе на время исчез, уступив место голой земле. Они вступали в знаменитые городские катакомбы – веками здесь добывали строительный камень для нужд жителей. В каком-то смысле, подумал Джос, их город можно было назвать восставшим из-под земли. Может, поэтому нагрянули сюда твари из Запределья?

Его размышлениям никто не мешал. Друзья шли молча, лишь треск факелов нарушал тишину. Джос вел их вперед, время от времени сверяясь с картой Шуггара. Если бы не она, троица давно бы затерялась в путанице выработок, штреков и пещер. Никакой живности, даже крыс и мокриц, им по дороге не попадалось.

Однообразная ходьба, видно, расслабила даже Шуггара, который с ощутимым в голосе удовольствием сказал:

– Выходит, это все сказочки – про монстров и всяких тварей. Наверно, эти слухи распространяют гарм с городским советом, чтобы…

– Тс-с. – Джос остановился.

В спину уткнулись Гомбо с Шуггаром. Они очутились в просторной пещере с каменными сводами и тремя выходами. Им нужно было свернуть в правый, но Джос стоял, прислушиваясь: показалось или он и вправду что-то услышал?

За спиной зашевелился Шуггар, хотел что-то сказать, но тут глухой протяжный стон, донесшийся из правого коридора, пригвоздил всех троих к месту. Свет факелов очертил вокруг друзей небольшой полукруг, за границей которого все расплывалось во тьме. Джос больше почувствовал, чем увидел какое-то движение за чертой света, и отпрянул назад, вжавшись в широкую грудь Гомбо.

Юноши затаили дыхание. Сначала был слышен лишь какой-то шелест будто кусок материи терли о камень. Затем, на самой границе освещенного пространства, появилось что-то широкое и высокое, ростом не меньше Джоса. Его передернуло от отвращения: это что-то было живое и скользило мимо них, рассеченное надвое светом и тьмой. Шкура неведомой твари была тускло-белого цвета и складывалась из кусков, которые терлись друг о друга, создавая тот самый шелест. Каждый бугрился гнойными волдырями, их верхушки раскрывались, открывая розовое нутро, из которого сочилась тягучая желто-зеленая слизь. Волдыри сменялись роговыми наростами, словно изнутри монстра пробивались рога, да так и не пробились.

Друзья стояли, застыв на месте, молясь всем богам, чтобы тварь их не заметила. Когда она исчезла, Джос не знал: он будто очнулся от сна и понял, что ее нет. За спиной вздохнул Гомбо, шумно сглотнул Шуггар.

Джос медленно двинулся вперед и через несколько шагов свет факела осветил проходящую от правого к левому проходу широкую – не меньше пяти ярдов – полосу: это было единственное доказательство того, что ему ничего не привиделось.

– Хороши сказочки, а, Шуггар? – повернулся Джос к другу. В свете факела было видно его побелевшее от страха лицо, блестевшее капельками пота, несмотря на то, что в пещере было прохладно.

Шуггар не ответил, снял с пояса небольшую глиняную флягу, откупорил и надолго приложился к горлышку.

– А ну, дай сюда, – отобрал у него флягу Гомбо. И тоже приложился к фляге.

Губы растянулись в улыбке:

– Можжевеловая настойка. У кого брал? У тетушки Пейшис?

– У нее. – Дар речи наконец вернулся к Шуггару.

Он утер рукавом лицо и снова вздохнул:

– Выберемся отсюда – поставлю Отцу-хранителю свечу в полстоуна весом. Вы когда-нибудь видели такое?

Он подошел ближе к полосе слизи и наклонился, пытаясь разглядеть ее получше.

– Шуггар, ты бы этого не… – начал Джос, но опоздал. Друга вырвало, и только что выпитая можжевеловая настойка смешалась с слизью твари. Марвус рассказывал, что выкупил Шуггара за медный сток у одной из обитательниц Клоаки – громадной мусорной свалки недалеко от города. Но, видно, даже ко всему привыкший Шуггар не вынес встречи с ароматами неведомой твари.

Позволив себе короткий отдых – чтобы отойти от встречи с «длинной хреновиной», как назвал загадочного монстра Гомбо, – друзья зажгли новые факелы и двинулись дальше. Судя по карте, они преодолели большую часть пути до храма Кхалема. Прислушиваясь к любому звуку, чтобы не прозевать очередного обитателя катакомб, Джос размышлял, как попадают в храм его служители и последователи Кхалема. Наверняка они не блуждают по коридорам подземелий, чтобы не встретиться ненароком с подобной тварью.

Как ни был настороже Джос, но на этот раз он успел лишь краем глаза заметить, как в освещенный его факелом трепещущий тенями круг вбежало черное, размером с некрупную собаку существо и прыгнуло прямо на него. Его спас Шуггар: лязг клинка, два свистящих удара, и тварь, не долетев до Джоса, распалась перед ним на три части, рассеченная арпией Шуггара. Если бы у Джоса было время подумать, он наверняка бы мысленно в очередной раз поразился скорости, с какой Шуггар обращался с арпией. За свой хоть невеликий, но насыщенный неприятностями жизненный путь Джос встречал мало людей, кто был так же быстр, как его друг. В трущобах Раковины выживали лишь лучшие. Или хитрые.

Но времени размышлять у него не было. В круг света, один за другим, вбегали другие существа и с ходу кидались на друзей. Джос с Шуггаром разрубали их на части, Гомбо припечатывал к полу тяжелыми ударами молота, и все трое использовали факелы, от ударов которых существа отлетали прочь со свистяще-визгливыми звуками.

Джос все же рассмотрел напавших на них тварей. Они напоминали пауков, только в десятки раз больше. Маленькая удлиненная голова, защищенная панцирем, наподобие крабьего, соединена с раздутым брюшком, покрытым короткой жесткой щетиной. Джос не заметил глаз, так что было непонятно, как эти твари ориентировались в пространстве. Но передвигались они на четырех парах ног шустро и уверенно. Из пасти выглядывали полуфутовой длины жвалы.

– Поберегись! – У виска Джоса просвистел молот Гомбо, словно в игре в мяч отбив летевшего к нему паука. С другой стороны мелькал клинок арпии Шуггара. Пол вокруг них усеивали разрубленные, раздавленные и опаленные части тварей.

Вдруг поток нападавших начал убывать. Некоторые на ходу разворачивались и убегали в темноту, туда, где на карте Джоса был обозначен один из туннелей. Друзья преследовали пауков до входа в туннель, и, лишь когда последний из них исчез в темноте прохода, Джос опустил корнак и остановился. Рядом встали Гомбо с Шуггаром.

– Ну и твари, – покачал головой Гомбо. – Всегда ненавидел пауков. – Он сплюнул, достал из дорожного мешка тряпицу и протер навершие молота, очищая его от зеленоватых потеков того, что служило паукам кровью.

– Святой Эльстан, какие же они громадные! – с отвращением сказал Шуггар, отталкивая от себя ногой, обутой в остроносую туфлю, половину паука. Та слабо подергивалась, словно стремясь соединиться с утраченной частью.

– Постойте. – Джос поднял факел повыше, вглядываясь в глубь туннеля.

Ему показалось, что тьма там сгустилась еще больше. Он размахнулся и бросил факел в туннель. Да вот только далеко тот не пролетел и уткнулся во что-то.

– И что же ты скажешь сейчас, Шуг? – выдохнул рядом с Джосом Гомбо. – Сдается, это были всего лишь детки. И теперь они позвали родителей.

Факел светил недолго, но этого времени хватило, чтобы разглядеть, что через туннель в их сторону двигается что-то большое, занявшее изрядную часть прохода, косматое и многоногое. Существо наползло на факел, недовольно застрекотало, на мгновение замерло и вновь двинулось дальше. В голове Джоса вспыхнула идея.

– Бейте колбы, – скомандовал он и, подавая пример, вытащил из петли на поясе сосуд и кинул его в каменный пол туннеля, в нескольких ярдах от входа. Раздался звон стекла.

Друзья, не рассуждая, принялись метать в проход свои колбы – у каждого из них было по три. В воздухе разлился тяжелый запах тухлых яиц. Громадный паук – или паучиха? – уже недалеко: было слышно, как по камню скребут когти на лапах. Джос выхватил факел у Шуггара и швырнул в туннель. Между ними и слепой тварью выросла стена огня, осветив громадную уродливую голову, словно закованную в доспехи. Но от огня природный панцирь не защищал, и паук, скрежеща жвалами и издавая пронзительную трель, отступил от языков пламени в глубь туннеля.

– За мной! – Джос выхватил у Гомбо свежий факел, зажег его, сунув в пламя, бушующее в проходе, и устремился в противоположный туннель, следуя отмеченному на карте пути. Он надеялся, что за время, пока огонь утихнет, они успеют уйти достаточно далеко, и паук не будет преследовать их.

Следующие полколокола они почти бежали, так что Джос едва успевал отсчитывать по карте нужные повороты.

– Пришли, – с облегчением выдохнул он, когда они вышли из очередного прохода на широкую каменную площадку. Она была освещена факелами, укрепленными в держателях вдоль стены. Свод пещеры терялся где-то в вышине, куда свет не доставал. Стена напротив туннеля была изукрашена резными барельефами, на которых в разных ипостасях представал быкоголовый Кхалем. Он же изображался над высокими воротами в середине стены.

Джос сел на холодный камень и устало привалился к стене. Невозмутимый Гомбо поставил у стены два последних факела, молот и сел рядом с Джосом. Вынул из дорожного мешка каравай хлеба, головку сыра и, щедро отрезав кусок того и другого, вручил их Джосу. Шуггар нервно прохаживался возле входа, будто ожидая, что вот-вот из темноты за их спинами вынырнет паук. Было слышно, как он бормотал:

– Свечу в стоун весом, и признаюсь во всем Даниэле. И три… нет, пять дней не буду воровать.

Жуя хлеб с сыром, почти не чувствуя вкуса, Джос рассматривал один из барельефов, на котором Кхалем, судя по всему, наказывал провинившегося почитателя. Под городом, если Джос правильно помнил рассказы Марвуса, было еще два храма – фарсийского Урога и запрещенного Бехота из гористой Ильвы. Джос не помнил, каким словом называл их Марвус – тоническими или хроническими, – но речь шла о том, что все они были подземными богами, потому и храмы строились под землей. Но если ритуалы Бехота были связаны со смертью и болью, а у его жрецов была недобрая слава некромантов, то Урог с Кхалемом являлись своим приверженцам в разных ипостасях. Знали ли их служители что-то запретное, Марвус не рассказывал.

– Ладно. За дело. – Джос встал, отряхнул хлебные крошки.

Втроем они подошли к воротам. Те не были закрыты, и сквозь заметную щелку между створками проникала сложная смесь запахов. Даже в запретный день двери храмов должны быть открыты для тех, чья боль, обида и желание обратиться к своему небесному покровителю были сильнее запретов.

Шуггар молча указал наверх. Джос кивнул. Над створкой ворот в кованом держателе был закреплен небольшой колокол, который звучал, если приходил или уходил кто-то из прихожан.

Так же молча Гомбо встал у ворот, упершись руками в покрывавшую их резьбу. Ему на плечи взобрался Джос, а через пару мгновений на его плечах утвердился самый легкий из них Шуггар. Оторвав от своего камзола, изрядно потрепанного после встречи с пауками, неширокий лоскут, он намотал его на язык колокола, лишив того дара речи. Спрыгнув на каменный пол, Джос осторожно потянул одну из створок ворот на себя. Та мягко отворилась, и он, а за ним и Гомбо с Шуггаром, проникли внутрь.

Они оказались в просторном зале, разделенном колоннами на несколько частей. Стены были покрыты панелями из светлого дуба. С потолка свисали несколько больших светильников, утыканных свечами, но сейчас свечи зажжены были только на одном из них. В воздухе витал аромат пряностей, свечного воска и неизвестных носу Джоса трав. В торце зала виднелся алтарь, над которым, высеченный в камне, склонился Кхалем. Черепа на его ожерелье, казалось, касались алтаря. Почудилось Джосу или камень алтаря в самом деле в засохших потеках красного цвета?

Они стояли за колонной, когда справа от них скрипнула дверь и кто-то зашагал к ним. Джос прижался к холодному камню и потянул из ножен корнак. Рядом замерли друзья. Как только из-за колонны показался высокий мужчина в плаще, Джос прижал лезвие корнака к шее незнакомца.

– Стоять, – прошипел Джос. – Молчи, а то отправишься прямиком к своему богу.

Мужчина – Джос был уверен, что это тот самый жрец, которого они с Альтой видели вчера, – замер на месте. Голова его скрывалась под капюшоном.

– Медленно повернись и опусти капюшон, – приказал Джос.

Жрец неторопливо развернулся и открыл лицо. Рука Джоса дрогнула: такого урода он не встречал даже в самых темных уголках городских трущоб. Жрец был примерно на полфута выше Джоса. Голова обрита наголо. Правая половина узкого лица – сплошной шрам: причудливая путаница старых рубцов и свежих струпьев. Вздернутая рассеченная губа открывает зубы так, что казалось, будто жрец скалится. Половина правого уха отсутствует, а вместо правого глаза – не прикрытый повязкой розово-белесый провал. Зато левый – ярко-зеленый, внимательно рассматривает Джоса.

– Я здесь один и не буду сопротивляться, – сказал жрец. Голос его был неожиданно звучным, бархатным и спокойным. – Если вам нужно золото, то здесь его нет. Лишь несколько серебряных подсвечников и пожертвования прихожан. Забирайте.

– Мы не грабители. Нам нужны ребятишки, которых ты похитил, свиное рыло, – сказал Гомбо, выйдя из-за спины Джоса. За ним появился и Шуггар.

– Похитил? – недоуменно спросил жрец. – О чем вы… ах, я, кажется, понял, о чем речь. Но не понимаю, с чего вам пришло в голову… Могу я вас провести в спальную комнату? – спросил он, обращаясь к Джосу. – Разъяснять долго, лучше показать. Уверяю вас, вы все поймете.

– Веди, но медленно и молча, – решил Джос и махнул Гомбо. – Осмотри зал.

Гомбо кивнул, давая понять, что ничего подозрительного не видно, Джос подтолкнул жреца, и тот, развернувшись, медленно пошел туда, откуда недавно слышались его шаги. Они прошли несколько ярдов, и Джос заметил в стене дверь. Жрец открыл ее, но Джос ничего не увидел: небольшую часть комнаты освещала масляная лампа и стоявшая в помещении жаровня, а дальше все терялось в темноте.

– Пожалуйста, тише, – сказал жрец. – Они сейчас спят. – Осторожно ступая, он зашел в комнату, снял с крюка лампу и поднял высоко над головой. Свет лампы осветил большую часть комнаты, которая оказалась заставлена кроватями. А на кроватях спали дети: мальчики и девочки, возрастом не больше десяти лет. Джос, а за ним Шуггар, зашли в комнату. Джос подошел к одной кровати. Лежавший в ней мальчик спал, тихо посапывая, и лицо его во сне было ясным и спокойным.

– Это как? – За спиной Джоса шумно задышал Гомбо.

Джос молча развернулся и вышел из спальни. Когда вышедший последним жрец закрыл дверь, Джос спросил:

– Что все это значит? Вы подбираете этих детей с улиц Раковины? Зачем?

– Меня зовут Кьявор, – сказал жрец. – Позвольте, я вам все объясню. Здесь прохладно, пройдемте туда, – махнул он рукой в сторону дальней стены.

Когда Джос с друзьями подошел ближе, он увидел, что часть пространства у стены отделена от общего зала переносными ширмами. Жрец раздвинул одну из них, и Джос увидел большую жаровню, наполненную ярко-малиновыми углями. Возле нее стоял круглый стол, несколько кресел и высокий шкаф, полки которого заполняли деревянные футляры со свитками. Кьявор наклонился и вытащил из-под стола кувшин и четыре кружки. Разлил напиток в чаши и сел в одно из кресел. Джос, поколебавшись, последовал его примеру. За ним уселись за стол и Шуггар с Гомбо. Здоровяк сразу потянулся к кубку и сделал хороший глоток, прежде чем осторожный Шуггар успел его остановить.

– Что за гадость?! – шумно выплюнул Гомбо напиток на каменный пол.

– Это полынная настойка, – ответил Кьявор, едва улыбаясь. – Освежает и поддерживает силы… если пить ее не спеша и маленькими глотками.

Шуггар захихикал и отпил из своей чаши. Гомбо, что-то бормоча под нос, достал из мешка сыр, отрезал кусок и стал жевать. Он был недоволен тем, что в храме не нашлось никого, достойного удара его молота.

Джос молча смотрел на жреца, стараясь не отводить взгляда. Лицо служителя Кхалема, казалось, живет своей жизнью, беспрестанно подергиваясь. Немного помолчав, Кьявор сказал:

– Боги – это люди. Когда люди умирают – боги уходят в небытие вслед за ними.

Шуггар хмыкнул. Джос поднял бровь.

– Ваш город умирает, – продолжил Кьявор. Он потянулся к стоявшему возле Джоса кувшину, и тот увидел его руки – длинные узловатые пальцы с заостренными ногтями. На мизинце правой руки – простой железный перстень с крупным красным камнем в оправе.

– Твари, пришедшие из Запределья, поселились здесь надолго, если не навсегда, – отпив из чаши, продолжил Кьявор. – Рано или поздно люди либо станут их добычей, либо уйдут из города. А вместе с ними опустеют и храмы.

– Грд… мрвх… бгв, – промычал Гомбо.

– Что? – взглянул на него Джос.

– Город мертвых богов, – прожевав, сказал тот. – Подходящее название для Раковины. – Он улыбнулся.

– Вы не представляете, юноша, насколько вы правы, – с сожалением в голосе сказал Кьявор. – Да, возможно когда-нибудь ваш город будут называть именно так. В любом случае, служители Кхалема вскоре покинут Раковину. И, прежде чем уйти отсюда, мы хотим спасти хотя бы самых беззащитных. Да, мы собираем детей с улиц. Но только лишь затем, чтобы отправить их на Огненные острова. Там они станут послушниками, а когда вырастут – смогут выбрать путь служения Кхалему.

Огненные острова… Марвус рассказывал о них. Там зародился культ Кхалема, там появились его первые храмы, и туда, если верить Кьявору, собираются вернуться здешние жрецы. Джос прекрасно их понимал. Он, все так же молча, смотрел на Кьявора, размышляя.

– А почему это они должны стать служителями Кхалема? – спросил Шуггар. – Почему вы за них решаете?

– Я сказал, что они смогут выбрать этот путь, – пожал плечами Кьявор. – Но не говорил, что это будет обязательно так. После окончания посл…

– А вот и мы, – прозвучал звонкий веселый голос за спиной Джоса.

– Альта! – удивленно вытаращился Гомбо.

Прежде чем развернуться, Джос увидел, как лицо жреца посерело и вытянулось, будто он увидел готового напасть жалонога. Шуггар выругался сквозь зубы.

Встав со стула и развернувшись, Джос понял, почему так удивлен друг. Рядом с Альтой стоял тенелов – третья встреча за два дня.

– Джос, прости, что опоздала, – сказала Альта с виноватой улыбкой. – Но я встретила Флопа, мы разговорились, я попросила его помочь, и он показал мне, как устроен огнебой, и я…

– Флопа?

– Флоп – это я, – заговорил стоявший чуть позади девушки тенелов. Необычная рукоять меча снова выглядывала из-за правого плеча. Голос у тенелова оказался высоким и скрипучим. – Вообще-то меня зовут Флоппиасидиус, – продолжил он, покачиваясь на мысках сапог, – но я предпочитаю просто Флоп. Некоторые зовут меня Флоп-прихлоп. – Губы его дрогнули в полуулыбке.

– Девчушка говорит, что кто-то похищает детей, – посмотрел тенелов на друзей.

– Девочка, – услышал Джос дрожащий голос жреца, в котором чувствовался страх и отвращение, – ты знаешь, кого привела сюда?

– Это тенелов, – сказала Альта с вызовом. – Они – лучшие охотники на нечисть.

– Это Пожиратель! – взвизгнул Кьявор.

Теперь он вышел вперед, так что Джос мог его видеть. Указывая рукой на Флопа и смотря на Альту, Кьявор продолжил:

– Ты хоть знаешь, почему так мало тех, кто заключает сделки с такими как он? Да, они лучшие охотники на любых тварей, существующих в этом мире, но за свою работу берут телами и душами. Телами и душами детей! – Страх и отвращение в глазах Кьявора сменились яростью и злостью.

В зале повисла гнетущая тишина. Альта растерянно обернулась к Флопу.

– И что же с того? – улыбнулся тот, обнажая крупные с желтоватым налетом зубы. Смотрел он по-прежнему на Джоса. – Одна тварь – один ребенок: разве нечестная сделка? Кому они нужны, бездомные комочки плоти? Кто пожалеет о них? Никто о них даже не вспомнит, а ваш город наконец вздохнет свободно. В вашем совете сидят умные люди. – Изо рта Флопа высунулся длинный розовый язык, быстро и нервно облизал губы и спрятался обратно, совсем как у змеи. Взгляд его оставался спокойным и холодным. Только где-то в глубине его Джосу вновь почудился голодный отблеск.

– Ну, так тебе здесь ничего не обломится, – спокойно сказал Гомбо, выступая справа от Джоса и покачивая в руках молот. – Если ты и Пожиратель, то сегодня придется тебе жрать собственные зубы.

Слева от Джоса встал Шуггар с арпиями в руках. Джос незаметно для себя успел вытащить корнак.

– Сынок, лучше бы тебе и твоим друзьям уйти отсюда, – сказал Флоп, обращаясь к Джосу. Его ничуть не обеспокоило направленное на него оружие. – Я ведь тебе вчера жизнь спас не для того, чтобы сегодня отобрать. И подружка у тебя миленькая. – Он посмотрел на Альту и снова улыбнулся.

Та отступила на шаг назад.

– Что касается тебя, подстилка тупоголового Кхалема…

Договорить Флоп не успел. Гомбо предпочитал жить по принципу «бей первым», а увальнем он выглядел лишь до тех пор, пока не задевали его самого или друзей. Так что ударил он молча и быстро, лишь свистнул рассеченный молотом воздух.

Вот только Пожиратель, как назвал его Кьявор, оказался быстрее. Неуловимый уклон в сторону, высверк стали – и вот уже Флоп стоит перед ними с обнаженным мечом. Тот оказался чуть длиннее корнака Джоса. Тем временем в воздухе запели арпии, раздался звон клинков, с Флопом схватился Шуггар. Вступил в схватку и Джос.

Втроем они кружили вокруг Пожирателя, словно охотничьи собаки около медведя. Уже по первым мгновениям схватки Джос понял, что они, возможно, как выразился вчера Шуггар, взяли ношу не по плечу. Их не учили фехтованию во дворце гарма или в армейских казармах, но школа улиц была не хуже прочих. Не раз и не два они сражались плечом к плечу, так что понимали друг друга с полувзгляда. Мало было тех, кто устоял бы против их троицы в одиночку.

Но Флопу это удавалось легко. Быстротой и точностью движений он не уступал Шуггару, а силой удара – Гомбо. Он отбивал атаки друзей и сам переходил в наступление. Уже через мгновение Джос был ранен в левую руку, у Гомбо – рассечена щека, а Шуггар лишь невероятным чутьем уклонился от удара, так что пострадал только камзол. Дважды мелькали метательные ножи Альты – и дважды со звоном отлетали, отбитые Пожирателем.

Отступающий под натиском Флопа Джос споткнулся. Изящным и стремительным росчерком меча Пожиратель отбил арпию Шуггара и устремил клинок прямо в горло Джосу, как атакующая гадюка. Но Джос не успел даже испугаться: у него за спиной взвился гортанным клекотом голос Кьявора:

– Эрвол камбоно горно Кхалем! Эрвол кворно хон! Мортер мон Кхалем!

Флопа отбросило от Джоса, будто кто-то невидимый пнул его в живот. Движения Флопа замедлились, губы исказились в ненавидящей гримасе. Одной рукой он отбивался от Гомбо с Шуггаром, а второй обхватил свой странный знак из крагга и заговорил-зашипел, испепеляя жреца взглядом:

– Хашшем ссор! Мошшаре хошсс! Айнсса!

Выкрикивая слова-заклинания на непонятном Джосу языке, жрец и Пожиратель медленно приближались друг к другу. На губах Кьявора выступила кровавая пена, лицо словно окаменело, на лбу билась темно-синяя жила. Флоп, все так же сжимая в руке свой знак, полукричал, полушипел. С ладони, стискивающей знак, капала кровь. Шуггар с Гомбо насели на Пожирателя, и арпия Шуггара полоснула правый бок Флопа. Одновременно запел металл от столкновения меча Флопа и молота Гомбо. Молот вывернуло из рук юноши и унесло далеко в сторону.

– Убейте его, пока я жив, – простонал жрец. Силы его убывали на глазах.

Обезоруженный, Гомбо взревел медведем и с голыми руками бросился на Пожирателя. Не обращая внимания на прошедшее сквозь руку лезвие меча, он обхватил Флопа, и они оба повалились на каменный пол. Шуггар кружил вокруг них, пытаясь ударить так, чтобы не задеть Гомбо, но мешала широкая спина юноши, под которой ворочался Пожиратель. Вдруг Гомбо дико взвыл от боли. Шуггар и Джос, не раздумывая, бросили мечи и тоже ринулись в схватку, старясь обездвижить Пожирателя.

Джосу показалось, что он схватил не человека, а кусок дерева, облаченный в кожаную одежду. Он навалился на руку противника, стараясь прижать ее к полу, но с таким же успехом можно залить бушующее пламя стаканом воды. В пылу схватки перед глазами Джоса проносились руки, ноги и другие части тел друзей и их противника. Один раз мелькнула растрепанная голова Альты. Рот искривлен в яростной гримасе, выплевывая нечленораздельные угрозы и ругательства, в глазах отражается вся ненависть обманутой женщины. Впрочем, судя по всему, вмешательство девушки в схватку было мимолетным.

Вдруг Джос ощутил удар в грудь. Он отлетел от Пожирателя, и, как оказалось, не он один. Вся их троица, изрядно помятая, лежала вокруг Флопа. Пожиратель тем временем выкрикнул очередное заклинание.

Троих друзей вздернула на ноги неведомая сила, так, что ноги их едва касались пола. Горло Джоса словно обхватила стальная невидимая рука и медленно сжимала захват. Он не мог сказать ни слова, только сипел. Гомбо и Шуггару тоже было нелегко. Схватка оставила свой след и на Пожирателе. Из ран на его теле сочилась кровь. Нос свернут набок, а над правым глазом распухала и наливалась лиловым большая шишка.

– Ох, не надо было тебе вмешиваться, тупоголовый кыхот, – сказал Флоп, медленно приближаясь к жрецу Кхалема.

Кьявор уже ничего не отвечал. Голова его свесилась на грудь. Из уголков губ по подбородку стекала кровь и капала на плащ. Он еле дышал.

– А теперь мне придется убить тебя и этих щенков, – кивнул в сторону Джоса Пожиратель. – Ну, так передай своему ничтожному божку, что тебя убил…

В зале грянул гром и сверкнула молния. Грудь Пожирателя будто взорвалась, осыпав все вокруг ошметками плоти. Флоп на мгновение застыл. Он наклонил голову, будто изучая дыру, образовавшуюся в нем, а затем рухнул на пол. Джос изумленно охнул: за спиной Пожирателя стояла Альта. В руках у нее был огнебой, над цилиндром которого, точь-в-точь как вчера на сыром каменном пятачке, курился дымок.

– Он сам показал мне, как с ним управляться, – сказала Альта, вздернув подбородок. – Это нетрудно.

Гомбо и Шуггар без сил сидели на полу. Они сипло дышали и изумленно, как и Джос, разглядывали труп Пожирателя и Альту с огнебоем.

Кьявор застонал и повалился на стол. Джос бросился к жрецу, приподнял его за плечи:

– Не двигайтесь, лежите спокойно. Сейчас я вас перевяжу.

– Поздно, – стиснул жрец запястья Джоса. Он говорил так тихо, что тому пришлось наклониться ниже. На губах Кьявора, при каждом вздохе, вспухали и лопались кровавые пузыри.

– Дети… – прохрипел он. – Вы пришли сюда спасать детей, так спасите их. Не дайте им пропасть в этом проклятом городе. Вот, – он с усилием стащил с пальца перстень, вложил его в руку Джоса. – Это ключ. В гавани… «Пламенная звезда», трехмачтовый торговец с лошадиной головой на носу… Капитан выполнит любой приказ… – Он застонал, в горле зловеще булькнуло.

– Молчите, – попытался остановить его Джос. – Вам нельзя говорить, нужен лекарь.

– Поздно, – повторил Кьявор. – Мои силы на исходе. В нише за алтарем найдете карту и выйдете наверх. Поклянитесь, что доставите детей на острова. Верхний круг вознаградит вас. Поклянитесь именем Кхалема! – Он снова стиснул руки Джоса.

– Клянусь, – ответил Джос после недолгого молчания, но Кьявор уже не услышал. Единственный глаз закатился, пальцы, сжимавшие запястья Джоса, разомкнулись, тело обмякло. Служитель Кхалема отправился к своему богу, который ожидал его с весами наготове. А может, подумал Джос, вместе со смертью последнего жреца умер и сам бог? По крайней мере, здесь, в Городе тысячи богов. Городе мертвых богов, как назвал его Гомбо.

Джос выпрямился, провел ладонью по лицу Кьявора, закрывая глаз мертвеца, и обернулся.

Шуггар, все так же сидя на полу, с опаской крутил в руках огнебой, видимо, брошенный Альтой. Сама девушка обнаружилась в объятиях Гомбо. Лица ее видно не было, но, судя по крупной дрожи, сотрясавшей тело, она плакала. Здоровяк смущенно обнимал ее, не обращая внимания на то, что левая рука его была в крови. Другой рукой он похлопывал Альту по плечу и как мог успокаивал ее. До Джоса донеслось:

– Я же не знала! Я не знала… знала…

Его взгляд споткнулся о дверь, ведущую в детскую комнату. Она была открыта, а на пороге стоял тот самый мальчик, которого он видел спящим. В одной набедренной повязке, он круглыми глазами разглядывал погром, учиненный схваткой с Пожирателем. За ним в темноте стояли другие дети, слишком напуганные, чтобы выйти на свет.

Джос спокойно подошел к мальчику, присел перед ним и мягко спросил:

– Как тебя зовут?

– Джонас, – ответил тот после недолгого раздумья. – А что с дядей Кьявором?

– Он прилег отдохнуть, – соврал Джос. – А перед этим попросил, чтобы я позаботился о тебе и твоих друзьях. Все будет хорошо, Джонас. Все будет хорошо.

Сергей Шлычков. Сладкая песня Нанки

Тангай лежал на земляном полу общинного дома. Рядом медленно умирал костер, но Тангай не обращал внимания на подступающий холод. Тангай спал. Слабый Тангай. Глупый Тангай.

Может, не такой глупый, как безумный Гоки, чей разум каждую луну похищали духи Нижнего Мира. Может, если бы Тангай, как Гоки, тоже плясал голым на отмели и обмазывался дерьмом, ничего плохого и не случилось бы. Какая беда от безумца, кроме запаха? Может, тогда и Нанка сидела бы сейчас у очага, варила похлебку из рыси и пела о далеких странах.

Песни Нанки Тангай любил. Голос у нее был красивый. И песни необычные. Вроде как и пела Нанка про давно известное: про любовь, про добро и зло, про героев, которые почти как боги. Все женщины поют такие песни долгими, как бисерная нить, вечерами. Но Нанка пела по-другому. Будто бы и не про людей – про каких-то других существ. Как мы, только более прекрасных. Более холодных. Более величественных. После тех песен становилось ясно, что нам их никогда не понять. Другие они. Совсем чужие. Как лед посреди речного песка.

А уж когда Нанка пела про Оленя и Колдунью Зиму, маленькие дети по четыре луны не могли спать. А ну как придет холодная красивая Зима и утащит в ледяную пещеру, чтобы, разорвав на куски, украсить свое белое платье красным! Что там дети, даже бывалые охотники ходили в тайгу с опаской – Колдунью боялись.

Но лучше всего Нанка пела колыбельные, которых знала великое множество. После тех колыбельных даже старики спали сладко, как в детской люльке. Любила Нанка петь колыбельные. И пела их как настоящая ведьма.


Как-то раз в селение привели колдуна из других земель. Этого колдуна охотникам продали купцы из-за Камня[22]. Продали недорого – за мешок соболиных шкурок. Шкуры, по совести, были так себе, а вот колдун хорош. Толстый, черноглазый и горбоносый. Он лежал на охотничьем возке, связанный веревками из волчьих кишок, скалился, плевался кровью и громко называл всех «гамименос пустис»[23]. Колдовал, наверное. А когда его потащили к Говорящему-с-Духами, плюнул на медвежий тотем. По всему было видно, что это человек великой силы, раз не боится гнева Матушки Медведицы.

Говорящий-с-Духами опоил колдуна сонным отваром, взрезал его брюхо и аккуратно намотал длинные веревки кишок на тотемный столб. Тем временем женщины развели костры и поставили на них котлы. Все как полагается. Каждой семье достанется часть силы. Отведает семья похлебки из колдуна, и будут ее целый год обходить и Байнэ-Болезнь, и Нарлак, Несущий Неудачу.

Но то ли Говорящий-с-Духами слишком сильно прибил колдуновы кишки к столбу, то ли сонное зелье выдохлось, а как только стали резать колдуна старым, в запекшейся крови, серпом, он проснулся и завопил. Плохой знак. Совсем плохой. Чтобы сила не ушла, колдуну спать полагается. Колдун же спать не желал – кричал, как лиса в капкане. Так вся сила на крик уйдет. И тут подбежала к колдуну Нанка и начала его по голове гладить. Опешили все. Не было такого, чтобы честные люди колдунов по голове гладили. А Нанка гладила колдуна по курчавым волосам да напевала:

Бай, балам, бай, бай,

Уйта, балам, бай, бай,

Балам, бай, бай,

Балам ньакшы, бай, бай…

И затих колдун. Засопел, зачмокал, как младенец, да глаза прикрыл. Ну, тут дело на лад пошло. Нанка поет, а Говорящий-с-Духами знай себе от колдуна куски отрезает и кидает в старые закопченные котлы. Смотрел на это Тангай и удивлялся: как так? У колдуна печень достают, а он спит себе да улыбается. Словно к материнским коленям приник. Такая вот была сила в голосе у Нанки.


За этот голос Говорящий-с-Духами и привел Нанку к себе в жилище. Петь про огонь и солнце. Там-то они с Тангаем и познакомились. Тангаю тогда было двенадцать зим – три из них он служил и учился у Говорящего-с-Духами. Лечил оленей, заговаривал медвежью лопатку на удачу, мазал человеческой кровью губы страшным каменным бабам в Мертвом Урочище. Правда, губы мазал под присмотром наставника. С бабами дело такое: один раз не так ей губы намажешь и жизни невзвидишь. Мстительные они, бабы, потому что очень уж на красоту падки.

Так что был Тангай уже почти шаманом. В некоторых стойбищах его узнавали. Кланялись. Называли «Канчак-бэр». И тут – Нанка. Поначалу Тангай возревновал. Ходил насупившись, как барсук. Но как услышал Нанкины песни, так и пропал.

Нанка провела с ними три зимы. И каждый вечер Тангай слушал Нанкины песни и засыпал счастливым.

А вот Говорящий-с-Духами счастлив не был. Две зимы он учил Нанку песням духов, песням солнца, песням на улов тайменя. Да только не получалось у нее ничего. Как запоет про духов, так хоть беги да прячься. Свистит, хрипит, сипит, щеки надувает, глаза хмурит. Тут и человеку-то не по себе станет. Не то что добрым духам. Зато про любовь Нанка пела, как сама Великая Мать.

Говорящий-с-Духами голову сломал, отчего так. Даже новую песню пробовал придумать. Духов через любовь, значит, заклинать. Но получилась такая похабщина, что Говорящий-с-Духами слег на неделю. Тангай песню слышал и считал, что старый шаман еще легко отделался. Только за слова «Между ног твоих, о Великая Мать, буду я тебя каждый день…» у Говорящего-с-Духами должен был отсохнуть язык. А уж что он предлагал духам мужского рода… Сразу было понятно: Говорящий-с-Духами о любви знает много, но такая любовь вряд ли придется по нраву духам Нижнего Мира.

Так и не научилась Нанка шаманским песням. Сидела у очага и пела про любовь. Тангая это вполне устраивало. Не устраивало других. Через три зимы к Говорящему-с-Духами пришел Нанкин отец и потребовал дочь. Сказал, мол, если ведьма из нее не вышла, пусть детей рожает. Как старая Вельда.

Нанка плакала. И у Тангая разрывалось сердце. Очень он хотел, чтобы Нанка оставалась с ним и пела песни ему, а не толстому охотнику Бокэ. И тогда Тангай решил помочь Нанке. Сделать так, чтобы Нанка не плакала. Тангай знал как.

По стародавнему обычаю каждый, живущий в мире духов, носил на своем теле метки. Олени, волки, медведи и вечные деревья красовались на телах Избранных после того, как они начинали говорить с духами. Эти метки шаманы наносили заговоренной костью тайменя после того, как их ученики проходили Испытания Духов. По ним духи определяли, что перед ними человек свой, и не пили из него кровь. Нанке, конечно, этих меток не получить. Не прошла бы она сурового Испытания.

Но ведь и духов можно обмануть. Разве не обманывал Сайк-Лжец Вечного Окуня? Разве Лайон не женился обманом на Девочке-Тайге? Так чем же Тангай хуже? Может, и он духов вокруг пальца обведет. Может, и о Тангае сложат песню. А Нанка будет петь ее своим детям. Может, даже это будут его, Тангаевы, дети. Так думал глупый Тангай.

Чтобы обмануть духов, Тангай поймал тайменя и вырезал из него самую большую кость. Кость Тангай, как полагается, заговорил на четыре ветра и выдержал в крови медведя четыре дня. Свежей крови у Тангая не было, но с прошлого года у него оставался сосуд с кровью медведя-людоеда. Кровь плохо пахла и была похожа на бурую противную слизь. Но Тангай решил, что так даже лучше. Злые духи не любят порченой крови.

А потом Тангай пришел к Нанке. Как и полагается в таких случаях, он выглядел очень важно. Серьезно хмурил брови и поджимал губы.

– Вставай, Нанка, пойдем. Буду из тебя ведьму делать. Чтобы ты больше не плакала. – Тангай изо всех сил старался говорить сильным низким голосом, как настоящий шаман.

Голос не слушался и вместо солидного мужского рокота постоянно норовил превратиться в детский неразборчивый шепот. Но Нанка все равно услышала. А услышав, охнула, уронила рукоделье и заметалась было по дому. Но Тангай остановил ее, крепко взял за плечи и внимательно посмотрел в ее рысьи глаза. Именно так должен поступать мужчина, когда женщина носится по дому, опрокидывая котлы с барсучьим жиром.

Успокоив Нанку, Тангай решительно взял ее за руку и повел к реке. Возле реки он давно приметил себе логово. Запруду с небольшой пещерой в скале. Притащил туда медвежий череп и отметил вход резной оленьей костью. Даже Говорящий-с-Духами одобрил – достойная смена растет.

Вот к этому логову Тангай и привел Нанку, чтобы открыть для нее путь в мир духов. Но сначала Нанку надо было очистить от прошлой жизни. Она и сама это знала, а потому быстро скинула с себя просторную шелковую рубаху и полезла в воду.

Тангай дивился, до чего же Нанка хороша. Тонкая и гибкая, как ласка. Узкие плечи и бедра, маленькие грудки. Совсем Нанка не похожа на старую Вельду. Куда такой рожать детей толстому Бокэ? Раздавит он ее на ложе, как медведь муравейник. Нехорошо это, а значит, решил Тангай, все он делает верно. Духи должны понять.

От прошлой жизни Тангай отмывал Нанку основательно. Старался ничего не пропустить. Шептал, как полагается, заговоры и тер гибкое Нанкино тело лисьей шкурой. А иногда и пальцами. Отмывал обстоятельно и долго. Может, даже слишком долго. Уж больно нравилось Тангаю прикасаться к Нанке. Да и Нанка была не против. Закрыла глаза и улыбалась. И сердце стучало часто-часто. Ну, как говорится, долго – не коротко. Все-таки Тангай ведьму делал, а не колбасу из заячьих потрохов.

Очистив Нанку от скверны, от сглаза, от порчи, от ночных шептаний и злых мыслей, Тангай отвел ее в пещеру. Развел жаркий костер, положил голую Нанку на медвежьи шкуры и долго ею любовался.

– Ну, скоро ты? – сбивчиво прошептала Нанка.

Женщины. Что на супружеском ложе, что на Пороге Духов, а ведут себя одинаково. Скоро бывает во время брачной ночи, да и то, если не повезет. «Надо же быть настолько нетерпеливой», – думал Тангай. Хотя на мгновение ему показалось, что Нанка имела в виду совсем не Ритуал Посвящения, а что-то другое. Эта мысль была приятна, но сильно мешала. А дело предстояло ответственное. Рисунки надо было наносить всю ночь, а может, и еще день.

Потому Тангай отогнал такие приятные, но неуместные мысли, и дал Нанке сонного отвара. Немного, ровно столько, чтобы Нанка была и здесь, и в мире духов. Подождал, пока ее дыхание станет ровным и глубоким, и принялся за дело.

Тангай разводил краску с барсучьим жиром, вдувал смесь в полую кость тайменя и потом долго, точка за точкой, наносил на тело Нанки узоры. Могучие вечные деревья, благородные олени, бегущие по небу, круторогие архары и волшебные птицы появлялись на смуглом Нанкином теле. Тангай пел и рисовал.

Прошла ночь и еще день. Иногда Нанка просыпалась и рассказывала о том, что видела в мире духов. О железных людях, которые дышат огнем. О духах, которые управляют звездами. О прекрасных городах, где живут белые великаны. Города те, говорила Нанка, стоят в местах, где никогда не бывает зимы. А люди там ходят голые, как безумный Гоки. Но они не глупые, а напротив, мудры и возвышенны. Их святилища сделаны из камня и бронзы, и они могут говорить с небом и морем. И дерьмом они, как Гоки, не мажутся, а поливают себя цветочным маслом.

Тангай слушал, дивился, как оно все в мире духов устроено, давал Нанке отвара и продолжал рисовать. А когда закончил, завернулся вместе с Нанкой в шкуру, обнял ее и заснул.


Спал Тангай долго. А проснулся оттого, что было ему очень жарко. Поначалу Тангай удивился, откуда такой жар. Костер давно погас. Что может так жарко гореть? А потом понял. Горела Нанка.

Нанка была такой горячей, что к ней было страшно прикасаться. Тангай бросился ее будить. Толкал, шептал что-то, потом кричал, даже уронил котел. Но Нанка не просыпалась.

Тогда Тангай развел костер. Огонь заплясал на стенах, осветил Нанку, и Тангай замер от ужаса. Духов перехитрить не удалось. Они распознали обман и страшно отомстили за неуважение. Прекрасные птицы на теле Нанки расплылись и превратились в ужасных драконов. Олени скрутились, скукожились. Казалось, что они уже не бегут по небу, а на полном скаку рушатся в глубокую пропасть.

Но страшнее всего было смотреть на ноги Нанки. На ногах Тангай рисовал деревья-жизни, чтобы укрепить Нанкины силы. Но прекрасных деревьев больше не было. Вместо них появилась страшная сумеречная роща. Нанкины вены стали черными и оплетали деревья, не давая им расти. И каждая черная вена по краям словно горела красным. От этого на ногах Нанки разгорался пожар, без пощады пожирающий деревья-жизни. Да и саму Нанку.

Тангай закричал, завыл и бросился к Нанке. Он тормошил ее тело, внезапно ставшее таким легким. Уже не шептал – дико кричал заговоры, сбивался, начинал сначала. Метался по пещере, пытался окурить Нанку травами. Но Нанка с каждым мгновением все глубже уходила в мир духов. И как бы Тангай не тряс ее тело, ухватить ее душу у него не получалось.

Тогда Тангай схватил кинжал и раскалил его на огне. Раз он – Тангай – такой глупый, пусть он и пострадает. Вонзит раскаленный кинжал себе в живот, омоет Нанку своей кровью и обменяет ее душу на свою жизнь. Зачем нужна жизнь такому глупому Тангаю, если больше не будет Нанкиных песен? И пусть он сам больше этих песен не услышит, зато их услышат другие. Потому что Нанка снова будет петь. Петь и плести бисерную нить. И все будет, как всегда. Даже лучше. Потому что глупого Тангая больше не будет.

Тангай уже занес было горящий, словно зимнее солнце, кинжал. Замер… И полетел на землю, сбитый увесистой затрещиной.

Посреди пещеры стоял Говорящий-с-Духами. Он был мрачен и не стал тратить время на ругань. Не стал суетиться и творить бесполезные заклинания. На то он и Говорящий, что всегда знал, что делать. Выдал Тангаю еще одну затрещину, пригрозил скормить его дикой рыси, если он, Тангай, не подберет сопли, и послал его за старой травницей Лайдой. Потом завернул Нанку в шкуру и потащил в свою хижину.

Всю осень Говорящий-с-Духами и Лайда пытались спасти Нанку. Каждую ночь Говорящий камлал, пока не падал без чувств. Надеялся умилостивить духов. Старая Лайда долго стояла у котла, делая целебные отвары. Так долго, что от жара кожа на ее руках распухла и потрескалась. А сам Тангай уже просто не понимал, в каком мире он находится. Каждый день он мыл Нанку, вливал в нее целебные зелья старой Лайды, пытался кормить похлебкой из тетерева. Снова и снова. Опять и опять. Изо дня в день. У него даже не осталось сил винить себя. Хотелось только одного – чтобы Нанка снова очнулась и запела.

Когда закончились осенние дожди, а с севера задули холодные ветра, Нанка пришла в себя. Начала говорить и двигаться. Тангай радовался и даже не думал о том, что после такого обмана духов шаманом ему уже не быть. Главное, Нанка очнулась.

Каждый вечер Тангай садился рядом с Нанкой и пел ей колыбельную:

Бай, балам, бай, бай,

Уйта, балам, бай, бай…

Нанка подпевала тихим шепотом и улыбалась. Травница Лайда сказала, что, видать, теперь Нанке долго жить, раз уж духи ее отпустили.

– Если, конечно, муж не дурак попадется, – бросала Лайда уничтожающие взгляды на Тангая.

Тангай краснел. Краснела и Нанка.

– Ты посмотри на них, – возмущалась травница, – только, считай, родились заново. Только духов смерти обманули, а одно на уме. Видать, и вправду долго жить будут.

Говорящий был с Лайдой не согласен. Он говорил, что и сам бы не прожил рядом с Тангаем достаточно долго. Куда уж Нанке. А замуж за своего ученика он отдавать даже каменную бабу не посоветует. Тот ее либо сломает, либо потеряет. Да и вообще надо ждать зимы, чтобы понять, будет ли Нанка жить и как долго.

Тем не менее с каждым днем Нанке становилось все лучше, и Тангай был счастлив. Потому на бурчание Говорящего внимания не обращал. А зря. Старый шаман знал духов. Духи мстительны: кто знает, какую плату они потребуют за такой обман. А в том, что плату они потребуют, Говорящий не сомневался. Нанка-то в себя пришла, а вот черные вены, оплетающие деревья на ее ногах, никуда не делись. Так быть не должно. Неправильно это. Если духи отпускают, то отпускают совсем. Значит, не отпустили Нанку духи. Кружат где-то рядом, выжидают. А чего выжидают, даже Говорящему было непонятно. В конце концов он решил не мучить себя тревожными мыслями и дождаться зимы. А там видно будет.


Зима пришла быстро. Слишком быстро. Не успели еще пожелтеть листья на Старом Тополе, как землю накрыло покрывало морозных метелей. Метели принесли с собой такую стужу, которой даже старики не помнили.

Злой северный ветер Сивай, напившись силы у Моря Холода, обрушился на беззащитное селение. Целыми днями, опьяненный морозом, он плясал на улице, поднимая полами своего белого халата облака ледяной крошки. Днем и ночью в селении жгли костры, силясь прогнать страшного гостя, но Сивай только заливисто хохотал и продолжал свою дикую пляску, выдувая последнее тепло из деревянных жилищ.

Люди кутались в меховые одеяла и ждали, когда же придет добрый Хомэ-Снегопад, чтобы укутать селение в теплую белую шубу и не дать людям погибнуть от безумного ледяного ветра. Но вслед за Сиваем пришел Холод, не Имеющий Имени. Тихий Убийца, как прозвали его люди. Дело это было невиданное. Холод никогда не приходил раньше доброго Хомэ.

А еще через пол-луны через селение прошли люди Тундры. Суровые северные кочевники, живущие возле владений Колдуньи Зимы, уходили из родных земель на юг. Уходили со всем скарбом. На деревянных санях, запряженных белыми волками, люди Тундры везли целые семьи со стариками, детьми и племенными деревянными идолами. Рассказывали они страшные истории. С их слов выходило так, что на исходе осени Холод, Не Имеющий Имени зарезал своим ледяным кинжалом доброго Хомэ и выпил из него всю кровь. Так что теперь на Тихого Убийцу совсем нет никакой управы. А потому хорошей зимы не жди. Останавливаться кочевники не стали. Принесли страшные вести и двинулись дальше темными тенями в ледяной пурге.

В ночь после ухода людей Тундры Тангай высунул нос на улицу, чтобы справить нужду, и увидел две огромные нескладные черные фигуры, идущие через лес вслед за кочевниками. Они бесшумно двигались между деревьями, едва не волоча угловатыми длинными руками по земле. Байнэ-Болезнь и Нарлак, Несущий Неудачу спешили вслед за людьми. Тангаю стало страшно. Раз Байнэ и Нарлак уходят из Тундры, значит нет там больше никого, кто мог бы болеть, и некому там больше нести неудачу.

Говорящий, выслушав сбивчивый рассказ Тангая, совсем помрачнел. Долго шептался о чем-то с Мьелом-Охотником, а потом отправил того копать яму на окраине селения. Копали в спешке – старались успеть, пока Холод совсем не проморозил землю. Для чего копали, никто не говорил. На все вопросы Тангая старики лишь мрачно сплевывали да зябко передергивали плечами. Отчего Тангаю становилось еще страшнее. Черная яма на присыпанной белым крошевом земле выглядела, как беззубый рот вечно голодного духа, жадно тянущийся к людям. А еще думалось Тангаю, что если уж такое началось с приходом Сивая и Холода, то что же будет, когда явится сама Белая Королева, Колдунья Зима.

Однако, когда Тангай возвращался в хижину Говорящего, тревожные мысли отступали. В хижине не было места злым и жадным духам зимы. Там была только Нанка и ее песни. И каждый вечер Тангай спокойно засыпал, слушая ее голос.

Балам, бай, бай,

Балам ньакшы, бай, бай…

Нанка пела, Тангай спал и видел прекрасные сны о далеких землях, где нет зимы. Где по горячей пыльной степи летят всадники на маленьких мохноногих лошадях. Где в огромных каменных городах люди живут сыто и счастливо.

А однажды ему привиделось совсем чудное. Видел он белый город на берегу теплого моря и видел себя, стоящим посреди этого города. Был он в доспехах, с тяжелым шлемом на голове и длинным копьем в руке. Но не человеком видел себя Тангай. Нет. Огромной золотой статуей возвышался он над белыми стенами, над людьми, над морем. И видел за тем морем темную гряду Камня и зеленую шубу тайги. И еще видел Нанку.

Нанка стояла на другой стороне моря среди бородатых всадников незнакомого племени. Стояла и приветливо махала Тангаю. Хотел Тангай помахать Нанке рукой в ответ, да не смог пошевелиться. А тем временем главный бородач в колпаке, украшенном золотыми бляхами, стоящий за спиной Нанки, нехорошо улыбнулся и потянул из ножен длинный кинжал. Хотел Тангай было рвануться вперед. Швырнуть в подлого бородача золотое копье. Да не смог сделать ни шага. Напрягся Тангай. И заскрипело, заскрежетало сминаемое золото истукана. Сделал Тангай шаг. Закричали внизу испуганные люди. Замахнулся бородач. Замахнулся Тангай. И тут со стороны Камня налетела стылая волна. Накрыла и Нанку, и всадников, и белый город. Ледяным молотом ударила золотого Тангая в грудь. Тангай упал…

…и проснулся на земляном полу. В хижине стоял пронизывающий холод. Угли тлели в очаге, не в силах согреть воздух. А стены были покрыты изморозью. В селение пришла Колдунья Зима.

С того дня мир словно заснул в ледяной колыбели. Даже безумный ветер Сивай преклонил колени перед Колдуньей. Он больше не сбивал с ног, не задувал в щели, не плясал между черных деревьев. Каждый новый день был холоднее предыдущего. И даже огонь не приносил тепла.

Люди из семей, которые поменьше, перебрались зимовать в общинный дом. И Говорящий с Тангаем и Нанкой тоже. Так было теплее. Люди ложились вокруг огня, прижимались друг к другу, замирали словно камни, покрытые мхом, и слушали песни Нанки.

Умче келбе балам саа,

Балам уйтур бай, бай…

Сам Тангай старался прижаться к Нанке поближе. Лежал и думал: «Хорошо, что пришла зима». Когда бы он еще мог так обнять Нанку и заснуть, слушая ее песни? Может, и не так плоха Колдунья, как о ней поют. Так думал счастливый Тангай. Глупый счастливый Тангай.

К середине зимы еды почти не осталось. С наступлением холодов Мьел со своими людьми каждое утро ходил в тайгу бить дичь. Складывали ее в страшный земляной рот про запас. Но холода становились все злее, а зверя все меньше. Охотники возвращались встревоженные. Толстый Бокэ рассказывал, что на Птичьей поляне творится неладное. Говорил, что в один день все снегири взяли и повымерзли. Попадали с деревьев и лежат теперь посреди белого покрывала рубиновыми каплями.

Охотники, вернувшиеся с дальней заимки, говорили, что лес стал ледяным. Между деревьев словно натянулась хрустальная паутина, заморозив вековые сосны так сильно, что стволы лопались от одного удара топора. Шептались, что видели в тайге волков, замерзших в прыжке на оленя. А речки промерзли так сильно, что тайменя теперь можно поймать, только прорубив речной лед до самого дна.

А потом в тайге стали пропадать люди. Старые искушенные охотники просто исчезали в замерзшем лесу и не возвращались. Зато по ночам кто-то стал ходить вокруг домов. Скрипел снегом, сопел. Но следов не оставлял. Только стали появляться перед порогом оранжевые замерзшие ягодки рябины. Верный признак старого карлика Батурнака, крадущего детей для Колдуньи Зимы.

Говорящий подумал, посоветовался с духами предков и запретил ходить в тайгу.

– Не стоит кормить злых духов зимы. Самим есть почти нечего, – ответил он на вопросы охотников.

Слова Говорящего прозвучали зловеще. Люди были и так напуганы, а теперь совсем упали духом. Все чаще поглядывали на страшный земляной рот на окраине селения, гадая, кто же первым накормит его, и думали, чем же они прогневали Колдунью Зиму.

Зато по вечерам все как один приходили слушать песни Нанки.

Кускун кушум парак,

Пери келзе баламза.

Слушали, жались к очагу и ждали первых теплых ветров Весны.


Весна в положенный срок не пришла. Зато в селение пришли гости.

Ранним утром Тангай проснулся от лошадиного ржания. На улице слышался шум. Тангай накинул меховую доху и выскочил за дверь.

Посреди покрытого снегом двора стоял Говорящий. Рядом с ним куталась в шаль испуганная Нанка. А перед ними стояли люди-грифы.

На улице немилосердно мела вьюга, падала с неба на почерневший зимний лес, протискивалась между деревьев и обрушивалась на беззащитных людей. Все вокруг было скрыто за вуалью ледяного крошева. От этого люди-грифы казались темными утесами, нависающими над старым шаманом и хрупкой девочкой.

Говорящий что-то упорно доказывал странным гостям. Показывал то на себя, то на Нанку. Грифы слушали. Кони под ними стояли неподвижно. Просторные, покрытые узорами из человеческой кожи, шубы скрывали их фигуры, так что нельзя было понять, дышат они или нет. Высокие колпаки с изображением грифов нависали над лицами. Тангаю показалось, что это не люди на лошадях, а недобрые серые птицы сидят на скале, смотрят на людей, примериваются, чтобы неожиданно сорваться вниз. Спикировать. Схватить. И разорвать Говорящего и Нанку на тысячу кусочков.

Самый старый из всадников в шубе из белого барса и шапке, обшитой красным шелком, что-то сказал своим спутникам и спрыгнул с лошади. Не обращая внимания на Говорящего, старик подошел к Нанке и крепко взял ее за плечо. Нанка вырывалась, но старик ловко стукнул ее кулаком по голове, взвалил на плечо и потащил в общинный дом.

Тангай подхватил топор и, путаясь в полах дохи, бросился было за стариком, но Говорящий вовремя перехватил его.

– Стой! Ничего тут не сделать. Он в своем праве.

– Праве? – Тангай клекотал от ярости. – Где же это право такое честную девушку силой брать?

Говорящий смотрел на Тангая, как на глупца. Хотел было наорать, но вдруг сдулся, как бурдюк без воды. И тоскливо посмотрел вслед старому грифу.

– Дурак ты, Тангай. Это же Хранитель Земель. Нужна ему твоя Нанка, как медведю шуба. Ему принцессы ноги моют.

Тангай остолбенел. Неужто сам Хранитель Земель? Смотрящий на Солнце. Бегущий с Оленями. Самый могучий шаман Камня. Человек, который отказался от всего. От женщин, от вина, от имени. Человек, отказавшийся даже от снов. Да и человек ли? Какой же он человек – без снов? Продавший Сны – так его называли. Только шепотом, не дай бог, какой ворон услышит и донесет.

Продавшие Сны отказывались от всего ради одной только цели: искать и уничтожать нестроение. Оберегать земли от злых духов, а людей от нарушителей закона. Отказывались, потому что хранитель закона не может иметь ничего и не должен ничего желать. Иначе он будет защищать свои желания, а не закон.

– Эх, лучше бы он ее просто взял. Чем так… – пробормотал Говорящий.

Тангая замутило.

В общинном доме собралось много людей. Так много, что жара стояла, как летом. Но Тангая бросало в холодный пот.

Нанка, его Нанка, стояла голая на земляном полу. А старый Хранитель осматривал узоры на ее теле. И ощупывал. Пальцы старика уверенно скользили по гладкой коже Нанки, а у Тангая темнело в глазах от гнева.

Может, он, конечно, и Хранитель. Может, он и лишил себя всего, что мужчину делает мужчиной. Но уж больно долго он щупал Нанку там, где не надо.

Тангай пытался найти на старом морщинистом лице следы похоти. И не находил. Непроницаемая маска безразличия. Хранитель щупал Нанку, как иной щупает звериную шкуру, проверяя на разрыв и на порчу. И это еще больше бесило Тангая. Как можно гладить Нанку так равнодушно? Не для того ее такой красивой создали.

Наконец старый Хранитель распрямился и мрачно посмотрел на людей.

– Кто? – Голос его рокотал, как зимний обвал. – Кто это сделал?

Тангай раскрыл было рот, но сухой локоть Говорящего впечатался ему прямо в грудь. В глазах Тангая потемнело, он согнулся и стал беспомощно ловить воздух ртом.

– Я, о Великий! – Говорящий согнулся в почтительном поклоне.

– Раматон, – Хранитель назвал Говорящего мирским именем, показывая, что не признает за тем права на место шамана, – у тебя есть оправдание?

– Старый я, совсем старый. – Говорящий склонился еще ниже. – Руки уже не те. Глаза плохо видят. Ошибся. Но ошибка невелика. Девчонка жива, значит, духи ее приняли. А что до старости, так есть у меня ученик, он и…

Говорящий повернулся, указывая на Тангая, и тут же рухнул на землю от мощного удара булавы Хранителя. Кровь брызнула из пробитой головы старого шамана. Народ охнул и попятился. Такого еще не бывало. Шамана даже Хранитель бить не может. Говорящий пытался подняться, но Хранитель налетел на него, схватил за ворот и зашипел в залитое кровью лицо:

– Ошибка?! Ошибка, сын змеи?! – Хранитель брызгал слюной. – Жива, говоришь? Ты, заячье дерьмо, ее ноги видел? Ты, рысий выкидыш, на улицу выглядывал? Вся Земля до самого Камня льдом обратилась. Ты кого мне из девчонки сотворил?

– Ведьму… – прохрипел, булькая кровью Говорящий.

Хранитель отшвырнул старого шамана, словно куль.

– Да. Ведьму… Дочь Зимы!

Народ испуганно охнул. Дочь Зимы! Страшное темное колдовство. Дочери Зимы не лечат больных, не заговаривают посевы, не избавляют от злых духов. Дочери Зимы несут только холод и смерть. Ледяной ветерок, словно предвестник грядущего Вечного Холода, пробежал по дому. Установилась нехорошая тишина. И тут же взорвалась криками.

– Убить! Разорвать! Пустить кровь ведьме!

Люди кричали, брызгали слюной, потрясали кулаками. Людям было страшно. И свой страх они пытались выжечь огнем гнева. Тангай их понимал. Что там одна суровая голодная зима? За каждой зимой приходит весна. Таков уж закон. Но Дочь Зимы не признавала законов. Дочь Зимы могла уморить весь род человеческий, погрузив мир в Вечный Холод. Но ведь это не просто Дочь Зимы. Это Нанка! Нанка, чьи песни они слышали каждый вечер. Под чьи колыбельные засыпали их дети. Чей голос они слушали страшными зимними ночами, чтобы не слышать ни плясок злого ветра Сивая, ни хрипения Холода, Не Имеющего Имени, ни крадущихся шажков Батурнака-Похитителя. Как можно поверить, что Нанка – зло?

Нанка стояла, обняв худые плечи руками, и в глазах ее плескался первобытный ужас. Еще чуть-чуть, и люди вдоволь напьются гнева и страха. Еще немного, и, опьяненная гневом и страхом, толпа навалится и сомнет, сломает, разорвет хрупкую Нанку.

Мьел-Охотник, которому Нанка пела на свадьбе, достал нож. Большой Холо, которого Нанка выхаживала своими песнями после нападения рыси, засучил рукава. Старая Вельда, чьи дети засыпали под Нанкины колыбельные, хищно согнула худые пальцы и метилась Нанке в глаза. Даже травница Лайда подобрала у очага камень.

Люди, конечно же, знали, что всему виной злые духи, но люди не могли убить духов, они были слишком слабы для этого. Им гораздо проще убить человека. Особенно если представить себе, что этот человек виноват во всех их бедах.

Хранитель значительно кашлянул. И люди почтительно замерли. Замолчали. Ждали, что скажет Мудрейший. Но оружие предусмотрительно не опускали.

– Нельзя ее убивать, совсем нельзя. Она Дочь Зимы. Вот если бы у тебя убили дочь, ты бы что сделал? – Хранитель ткнул пальцем в Мьела.

– Отомстил бы.

– Отомстил. Верно. Так нам велит Закон. А она дочь Колдуньи Зимы. Неужели вы, глупцы, хотите, чтобы Злая Белая Госпожа мстила вам? Нельзя ее убивать.

Сердце Тангая радостно подпрыгнуло.

– Пусть ее убьют другие.

И тут же рухнуло.

– Холод, голод, дикий белый медведь. – Хранитель хитро улыбался. – Главное, чтобы это было не на нашей земле. Отправим ее к Ледяному Морю. Пусть идет во владения своей матери. А чтобы с пути не сбилась, ее сопроводят мои стражи. Одежды ей давать не станем. Человеческая одежда не нужна детям духов. И еды тоже не дадим. Зима не любит запаха человеческой пищи.

Хранитель подал знак, люди-грифы схватили Нанку и поволокли на улицу. И тогда Тангай закричал, как раненая росомаха, и бросился на грифов, размахивая топором. Его успокоили, ударив в бок чем-то острым, и он не видел, как на руки и шею Нанки набросили веревки. Как старого Говорящего вытащили во двор и проткнули острой пикой. Как его Нанку волокли по мерзлой земле к лошадям. Как, взвалив ее на седло, люди-грифы скрылись в пелене вьюги, увозя Нанку к смерти. К самому Ледяному Морю.


Теперь глупый Тангай будет спать на мерзлом земляном полу общинного дома. А когда проснется, он встанет и пойдет сквозь снежную пелену вслед за Нанкой. Вьюга будет заметать следы. Но Тангай – ученик шамана. Тангаю не нужны следы. Тангай услышит песню Нанки и пойдет за ней. Тангаю не будет холодно – без песен Нанки он сам станет холодом. И только Ветер будет петь Тангаю:

Балам уйта бай, бай,

Бай, бай, балам бай.

Земля подскажет Тангаю, где были стоянки людей-грифов. Где они спали, где они ели. Где они, устав от бесконечной скачки, решили отдохнуть и выпить вина. А потом один из них скинул войлочные штаны и взгромоздился на Нанку. А потом другой, а потом третий.

Тангай полетит сквозь белую пустыню, сжимая в руке нож. Он обязательно их найдет. И тогда Нанка споет им колыбельную песню.

Спи-усни, мой мальчик,

Спи-усни, дитя…

И люди-грифы уснут. Не смогут не уснуть. Такая уж сила у голоса Нанки.

Спи-усни, пригожий,

Закрывай глаза…

И тогда Тангай подойдет и ударит каждого из них в сердце.

Умче-дух придет к тебе,

Но ты будешь спать…

А потом он возьмет Нанку за руку и поведет за собой. Так всегда поступали мужчины его племени.

Ворон-птица прилетит,

Но не потревожит тебя…

И земля не дождется Весны. Вместо нее придут Нанка и Тангай. Сначала к людям его племени, а потом на запад. К людям, дышащим огнем. К мудрым народам, которые говорят с небом и морем. К диким лесным людям, которые рисуют на теле синей краской. К черным людям, которые поклоняются кошке и соколу.

Кошка-рысь придет,

Но не нарушит твой сон…

Они пойдут ко всем людям, которые не хотели слушать сладких песен Нанки. И Нанка им споет. Сначала им будет холодно. Но потом станет хорошо. Они будут лежать на коленях Нанки-Зимы, укутанные одеялом вьюги, и слушать ее сладкую песню. Пока Тангай-Холод не остановит их сердце ударом кинжала.

Колдунья Зима прилетит,

Но ты никогда не проснешься…

А потом Тангай найдет лодку, и они поплывут через океан. И за ними по пятам будет следовать Зима, чтобы укутать всю Землю белым саваном. И усыпить ее сладкой песней Нанки.

Спи-усни, мой мальчик…

Когда Тангай проснется. Если проснется.

Тьма в людях

Генри Лайон Олди. Принц тварей

Рекой кровавой плыл корабль-дракон,

По берегам – рычащие берлоги.

Я заходил в чугунные чертоги,

Я знал объятья змеехвостых жен.

Теперь же – осеклись во тьму дороги,

И я лучом рассвета озарен.

Роберт Говард

Ночь мальчик провел в лесу, в развилке могучего дуба. Шершавая кора, впитавшая за день тепло солнца, была на ощупь приятнее влажного камня темницы. Мысли путались от усталости, веки слипались, и очень скоро Краш провалился в забытье. Во сне его завертел водоворот недавних событий. Свет фонаря в руке Вульма, колдун с зашитыми губами; оживает статуя демона, пальцы сжимают рукоять кинжала, в лицо брызжет горячая кровь… Сквозь хаос видений в сон полз вкрадчивый, настойчивый шепот: «Око Митры!.. Возвращайся-а-а…»

Черная Вдова звала приемного сына.

Он проснулся среди ночи. Дернулся, едва не свалившись с дерева, судорожно вцепился в толстый сук. Сердце колотилось в груди как бешеное. Крашу казалось, что стук его слышен на лиги вокруг. В чаще ухнул филин, в ответ издалека долетел вой волков. Рысь, подумал мальчик. От нее не спасет высокое убежище. Лоб покрылся холодной испариной. Краш дрожал, и виной тому была не ночная прохлада. Лес, погруженный во мрак, жил своей жизнью. Шептались деревья под ветром. Шуршала звериная мелюзга, перебегая от одного эфемерного укрытия к другому. Над головой раздалось хлопанье крыльев. Пронзительно вскрикнула птица. Рядом, обвивая ветку, заструилась чешуйчатая лента. Замерла, стрельнула раздвоенным язычком – и скользнула прочь.

«Мне нечего бояться! – Краш перевел дух. – Я остался жив в Шаннуране! Я пил молоко Черной Вдовы. У меня есть кинжал, которым я убил взрослого а'шури! Что мне жалкая плешивая рысь?»

Он успокаивал себя, но дрожь не унималась. Уши ловили каждый звук, каждый шорох. В конце концов он задремал, но сон его был чуток. Ни свет ни заря, разбитый и хмурый, до крови ободрав колени, мальчик сполз с дерева – и побрел куда глаза глядят. Надо найти Вульма, который оставил его умирать. Найти, убить и забрать Око Митры. О том, что ребенок – не соперник взрослому воину, Краш не задумывался. Ах да, вспомнил он. Я собирался найти могучего волшебника и напроситься к нему в ученики! Хорошая идея. Я могу искать Вульма и подходящего волшебника одновременно. Краш приободрился. Лес поредел, впереди возник крутой берег реки. По краю вилась укатанная дорога. Лучи восходящего солнца слепили глаза, привыкшие к темноте. От голода сводило живот. Отчаянно моргая, плача от рези под веками, он сослепу угодил в цепкие объятия ежевики. Колючки – это неприятно, но спелые, иссиня-черные ягоды… Перемазанный сладким соком, он выбрался из зарослей. При помощи кинжала соорудил пояс из лыка и берестяной туесок, куда сложил оброненные Вульмом драгоценности: два рубина и золотую цепочку. Привесив туесок к поясу, спустился к реке. Утолил жажду, умылся; смыл с клинка следы крови.

Сунув кинжал за пояс, Краш решил, что имеет вид независимый и даже воинственный.

До трактира он добрался к вечеру, когда солнце коснулось снежной вершины Герагаса. В брюхе урчало. Саднили сбитые ноги. Дверь бревенчатого, похожего на жабу строения, была распахнута – в первую очередь, чтобы выветривался чад. Крыша из теса поросла мхом, над трубой курился дымок. У коновязи жевали сено две лошади. Казалось, трактир стоит здесь от сотворения мира.

Краш заковылял ко входу.

Низкий потолок затянуло копотью. К основной балке подвесили колесо от телеги. На ободе чадила полудюжина свечей. Но даже такая роскошь не привлекала в трактир толпы народу: два мрачных бородача да тощий парень в углу. Бородачи смахивали на братьев-разбойников, а парень, хлебавший из глиняной миски, – на бродячего музыканта. Точно, вон и лютня у стены примостилась.

Трактирщик в засаленном фартуке встал на пути:

– Чего тебе, малец?

– Ужин! И переночевать.

– Деньги есть?

– Есть.

– Покажь.

Краш с опаской покосился на бородачей, но те пренебрегли мальчишкой. Тогда он сунул руку в туесок, нащупав цепочку. Золотые звенья масляно блеснули, ловя огонь свечей.

– Золото? – Трактирщик понизил голос.

– Ага!

– Спер? У кого?

– Я не вор.

– Дай гляну. Фальшивая?

Выпускать цепочку из рук не хотелось. Но куда денешься? Заартачишься – трактирщик решит, что фальшивка, и прогонит взашей.

– Ты гляди… Настоящая. Чего за нее хочешь?

– Ужин, ночлег… еды в дорогу… И сапоги!

– Идет, – без торговли согласился трактирщик, и Краш понял, что продешевил. – Садись, сейчас жрать принесу.

Цепочка исчезла в кармане фартука. Угрюмое лицо трактирщика подобрело. На изрезанном ножами столе возникли две миски, с жарким и бобовой кашей, лепешка и кружка пива. Пиво Крашу не понравилось. Он хотел спросить воды, но раздумал. Сопляка, который даже пива не пьет, нигде не примут всерьез. Сделав второй глоток, больше первого, он накинулся на еду. Мясо… ыгх-х-х! – горячущее! И каша… Миски пустели с пугающей быстротой. Кружка – еще быстрее. Живот отяжелел, голова сделалась звонкой, как бубен. Мысли в ней бродили самые радужные. Все будет хорошо. Он выучится на волшебника, отыщет гада-Вульма… Может, мама до сих пор жива? Он вернет Черной Вдове драгоценное Око Митры, а за это а'шури отпустят маму…

Потянуло на двор.

Выбираясь из-за стола, он растянулся на полу. Устал, наверное. Ничего, облегчимся – и спать. Под крышей, как человек. На свежем воздухе закружилась голова. Краш три раза упал; поднимаясь, дивился собственной неуклюжести. Где тут нужник? Не в силах терпеть, он уперся рукой в столб коновязи и с облегчением зажурчал. Потом хотел вернуться в трактир, даже двинулся на манящий огонек. Но огонь отдалялся, пока не исчез.

Тьма сгустилась, и Краш увяз в ней.


Очнулся он от поцелуев солнца. Застонал, заворочался, прячась от жгучих лучей. В мозгу бушевал пожар, выжигая голову изнутри. Открыв глаза, мальчик с воплем зажмурился. От пляски багряных кругов накатила тошнота. Краш лежал в придорожной канаве – по счастью, сухой в это время года. Приподнявшись, он с усилием сел. Проклятое пиво! Сейчас он вернется в трактир, заберет обещанную еду, сапоги… Может, купить лошадь? У него остались рубины…

Туесок на поясе был пуст, как скорлупа выеденного яйца. И кинжал пропал. Бородачи ограбили, больше некому. Или трактирщик! Подмешал дурману в пиво, обобрал доверчивого гостя и бросил в канаве. Сунешься обратно – рассмеется в лицо. Сапоги? Какие сапоги?! Пойди, проспись, дурила!

С трудом Краш поднялся на ноги. Кулаки, вместо того чтобы лупить в кровь гада-трактирщика, размазывали по лицу слезы – бессильные, злые. Прихрамывая, мальчик заковылял прочь от злополучного трактира.

Он брел на север.

Городов Краш боялся, обходил стороной. Ел ягоды, грибы, дикие сливы. Собирал орехи, суком-рогулькой выкапывал корни «земляной груши». Однажды придушил кролика, запутавшегося в чужом силке. Орудуя острым камнем, глотал сырое мясо – давясь, кашляя, боясь, что объявится ловец. Потом маялся животом. К вечеру сворачивал с тракта, ночуя в лесу или роще. Спал на деревьях, но после заката начало подмораживать. Проведя две ночи без сна, дрожа от холода, Краш плюнул на страх перед волками. В ворохе багряно-золотых листьев, пахнущих терпкой горечью, спалось не в пример теплее. Главное, соорудить «ложе» из сухой коры – иначе земля все тепло из тела высосет.

Хорошо ночевалось в стогу. Жаль, стога попадались редко.

Зарядили дожди – унылые, как похороны. Дорога раскисла, в самой густой чаще даже мышь не нашла бы сухого уголка. В деревнях мальчика встречали – хуже некуда. Изредка разрешали спрятаться в хлеву или в сарае с прохудившейся крышей. Подавали скудно, чаще без затей гнали прочь. Местная ребятня улюлюкала вслед, бросала в спину комья грязи. Собаки были добрее – облаивали, но близко не подходили.

«Надо идти в город. Маги в городах живут…»

Дальше мысли сворачивали в накатанную колею. Кто возьмет в ученики вонючего, худого, как скелет, оборванца? Чтобы глянуться магу, надо подобающе выглядеть. Отец любил это слово: «подобающе». Нужна приличная одежда. Да где ж ее взять – приличную? Тряпьем бы разжиться… Украсть? Поймают, изобьют, правую руку топором отрубят. Или в темницу бросят. В темницу – оно бы и неплохо. Крыша над головой, кормят… К темноте он привычный. Черная Вдова о нем заботилась, вылизывала. А люди – хуже тварей…

Мальчик не чувствовал коченеющих ног. Не замечал снежинок, срывавшихся из низких, набрякших туч. С упорством одержимого он шел на север. Зачем? Спроси кто – Краш не смог бы ответить.


Шагнув за околицу, он с ясностью смертника, взошедшего на эшафот, понял: эта деревня – последняя на его пути. Если и здесь не приютят, не бросят кусок хлеба – он ляжет, где стоит, и замерзнет.

Может, оно и к лучшему?

Закрыть глаза – и ждать, пока вечная тьма не сомкнется вокруг. Кто встретит Краша на том берегу Хавсалы, реки царства мертвых? Мать с отцом? Черная Вдова? Он не исполнил волю королевы Шаннурана, не вернул ей украденное…

Тяжесть чужого взгляда придавила к земле. Краш с трудом обернулся. Суставы скрипнули несмазанными ступицами колес. От ближайшего дома на мальчика глядел медведь. Огромный, кудлатый, в косматой, с проплешинами шубе. Шапку медведь надвинул на самые брови.

«Прогонит», – безнадежно подумал Краш.

– Пустите… погреться…

Медведь молчал.

– Холодно…

Медведь засопел, высморкался под ноги:

– Убирайся! Ишь, проглот…

Краш еле разобрал, что ему сказали. Но главное уразумел – гонят.

За слюдяным окошком мелькнула тень. Раздался женский голос: мужчину окликнули из дома. Бородач засуетился, сделавшись меньше ростом, оглянулся на Краша – и шмыгнул в двери. Не медведь – нашкодивший пес. Замычала корова, пахнуло свежим хлебом. Живот у Краша прилип к спине, в глазах заплясали искры. Как зверь, жадно раздувая ноздри, он сделал шаг вперед. В доме спорили. Женщина распекала мужчину на все корки. Но для Краша сейчас существовал лишь хлеб. Ноги подкашивались, он боялся упасть, не дотянувшись…

Хлопнула дверь.

– Эй! Иди сюда, значит… Эй, ты чего?

Мерзлая земля качнулась навстречу, норовя ударить в лицо.

Но медвежьи лапы успели раньше.

Три дня Краш отъедался. Просяную кашу – едва сдобренную салом, похожую на комок сероватого речного песка, – уплетал со свистом, аж за ушами трещало. Он бы и добавки попросил, но постеснялся. Кислая капуста, бобы; один раз даже мяса дали… Краш ел и спал: набивал брюхо – и проваливался в блаженное забытье. Иногда, просыпаясь, он видел рядом мелкую девчушку – младшую в приютившем его семействе.

– А я знаю, кто ты! – заговорщицки сказала девчушка. – Ты – принц!

– Какой принц? – шепотом спрашивал Краш.

– Какой, какой… Убеглый.

Она прикладывала пальчик к губам – тайна, мол! – и удирала.

Поначалу Краш думал, что девчушка ему мерещится. Он плохо различал грань между сном и явью, до судорог боясь проснуться – и обнаружить себя замерзающим в лесу под корягой.

– Ты – принц!

– И ничего я не принц, – буркнул Краш.

Вставая с лавки, где ему кинули ворох тряпья, он едва не угодил ногой в отхожую лохань.

– Принц!

– С чего взяла, дуреха?

– Мне бабушка рассказывала!

– Про меня?

– Про принца. На ихнее королевство напали враги, всех ножами поубивали… А принц сбежал. Он потом долго ски… ска… скотался?

– Скитался?

Слово было из благородных. Краш знал его от отца, в молодости служившего телохранителем у лорда Плимута.

– Скитался! – Девочка от радости захлопала в ладоши. – Он был голодненький, его вши кушали… Тебя как зовут?

– Краш.

– А я – Хельга.

– Что там дальше было с твоим принцем?

– Он выучил язык зверей, собрал армию из волков-медведей – и всех победил. Вернулся в замок, стал королем и женился на самой красивой принцессе. Вот!

– Сказка… – разочарованно протянул Краш.

– И ничего не сказка! Это ты нарочно так говоришь! – подмигнула ему Хельга. – Не бойся, я никому не скажу…

– Эй, прынц! Очухался?

В дверях горницы стояла хозяйка.

– Ага…

– Тогда делом займись. Воды натаскай, что ли…

– Я… я все сделаю!

Дают работу? Значит, не прогонят!

Будь Краш в горнице один – заплакал бы от счастья.


…Зима таилась в засаде, укрывшись за крепостной стеной гор. Ее дозорный – студеный ветер с севера – несся над трактом, сворачивая в деревни. Волчьей стаей завывал он в проулках меж домами, демоном хохотал в печных трубах. Земля промерзла до звона, черные ветви деревьев на фоне белесого, выморочного неба смотрелись, словно руны заклинаний.

Все изменилось в одну ночь. Наутро деревня проснулась, укрытая искрящимся, пушистым одеялом. Мир перестал напоминать задубевшую дерюгу: зима позаботилась о том, чтобы прикрыть наготу своих владений. Пробираясь к колодцу, по пояс увязая в сугробах, Краш улыбался. Что зимняя стужа тому, у кого есть крыша над головой! В хлеву, куда он перебрался ночевать, тепло, а к запаху навоза Краш был привычен.

Деревенские приняли мальчика легко. Смотрели с сочувствием, перешептывались за спиной. Отводили взгляд, если Краш оборачивался невпопад. Жалеют, думал он. Небось, хозяйка рассказала. Что у меня семью убили и дом сожгли.

О темницах Шаннурана Краш благоразумно умолчал.

Дни тянулись за днями, похожие друг на друга, как близнецы. Прошлое блекло, растворялось в тумане. Крашу казалось, что он живет здесь с рождения. Черная Вдова покинула его сны, зов ее ослабел и нечасто тревожил Краша, поднимая среди ночи. Вначале он собирался, когда потеплеет, вновь отправиться в путь. Но чем дальше, тем реже вспоминал мальчик о своем намерении.

Весна, взломав лед на реке, не отозвалась в его пятках зудом странствий.


За ним пришли на закате.

«Что? Чего вам…» – забормотал Краш, выпутываясь из соломы, служившей ему постелью. Сонный, всклокоченный, он сперва не узнал женщину, которая встала на пороге хлева. Это была Бычиха, жена кузнеца. Зимой, узнав, что Бычиха – имя, а не прозвище, Краш очень удивился. Неужели ее родители с детства знали, какой громилой вырастет дочь? Рядом с женой даже кузнец, детина хоть куда, ломающий старые подковы, казался щуплым доходягой. Дородная красавица – жизненную силу в деревне ценили выше соболиных бровей и осиной талии – Бычиха относилась к мальчишке-приблуде с грубоватой лаской. Украдкой совала краюху хлеба, ломоть сала; подметив, что Краш, обнадеженный ее сердечностью, зачастил к кузнице – подарила гребень, вырезанный из липы, штаны с кожаной заплатой на заду…

Вот и сейчас она улыбалась.

Проснулись, заблеяли овцы. Хрюкнул в своем закуте годовалый кабанчик. Улыбка Бычихи проплыла сквозь гомон и вонь – светлая, безмятежная. Сильные пальцы сомкнулись на запястье Краша.

– Пойдем, – молча сказала Бычиха.

Мальчик не понял. Как можно говорить молча? А вот так, оказывается… Куда пойдем? Зачем? Ночь в воротах, идет на двор… Плотная, в мозолях, ладонь запечатала ему рот. Когда ладонь убралась, Краш с изумлением осознал, что не в силах произнести самое коротенькое слово. Вместо слов изо рта несся хриплый стон и взлаивание, похожее на собачье.

Онемел, с ужасом подумал он.

Снаружи ждали женщины. Они были голые, как в бане. И Бычиха тоже, просто Краш спросонок, в сумерках, царящих в хлеву, не обратил на это внимания. Ловкие руки вцепились в Краша, со сноровкой, выказывающей большой опыт, раздевая его. В мгновение ока исчезла куртка – дряхлая, латаная. Куртки было жалко до слез. Птицей-подранком улетела рубаха. Взмахивая холщовыми крыльями, за ней последовали штаны. Мальчик хотел крикнуть, что замерзнет, что на дворе – ранняя весна; он забился рыбой в бредне и почувствовал, что ему жарко. Так жарко, что хоть в реку ныряй. Груди, ляжки, плечи, животы – вокруг вертелся горячий, потный, мясистый, остро пахнущий хоровод. Внизу живота возникло странное томление. Но Бычиха не дала Крашу и минуты на раздумья – пальцы кузнецовой жены сжали руку Краша, как тисками, и повлекли прочь от дома.

Они бежали, словно спасались от погони. Дюжина женщин и мальчик. Нагие, как при рождении; безмолвные, как после смерти. За рекой пылал закат. Багряные ленты подергивались сизой дымкой пепла, тускнели, надламывались, окалиной проваливались за небокрай. Тьма-хищница выскочила из засады, навалилась всей тушей; сопя и чавкая, она пожирала мир. В небе плясала луна, опившаяся дурмана. Задрав голову, спотыкаясь, Краш видел, как млечно-желтый диск выгрызал сам себя в середке, превращаясь в блин, траченный мышами, в узкий зазубренный серпик, чтобы снова разрастись в золотую монету; раз за разом, опять…

Запах женщин сводил мальчика с ума. Так пахла бы Черная Вдова, окажись она человеком, а не чудовищем. Мускус, пот, сладость и соль, и терпкость, от которой озноб сотрясал тело. Краш представил, как Черная Вдова вылизывает его перед кормлением и вдруг превращается в Бычиху, не прекращая орудовать языком, раздвоенным на конце. Ему стало труднее бежать. Тяжесть между ног, болтаясь из стороны в сторону, мешала бегу. Бычиха протянула свободную руку, схватила тяжесть и сделала что-то такое, отчего Краш зарычал цепным кобелем.

Его толкнули в затылок. Топча свое семя, пролившееся на землю, мальчик ускорил бег. Вокруг сомкнулся лес, качая ветвями. Луна упала, сбитая влет; вертясь колесом, взрезала лохматую спину ельника. На ветках набухли почки, раскрылись, выпуская тоненькие, трепещущие язычки. Под ногами зашуршала, запела трава. В ней мерцали белые звезды – ночные цветы, пьяные до одури, ждали темных, мохнатых бабочек. Гиганты-хвощи, каким здесь было не место – да и не время, если по правде! – возникли из мрака, растолкав жидкий подлесок. В зарослях папоротников вились стрекозы с размахом крыльев в руку взрослого человека. Стволы деревьев сделались мощными, желобчатыми колоннами. Их оплетали спирали, похожие на рубцы от ран. Сверху падали шишки, взрываясь мелкой пылью спор. В болотах раздался плач, похожий на вопль неприкаянной души, – громкий, надрывный.

Когда женщины выбрались на поляну, Краш уже задыхался.

Их ждали. Вторая дюжина бегуний привязывала к столбу голого, дрожащего от страха парня – сельского дурачка Витуна. Витун плакал и дергался. Из уголка рта ползла нитка слюны. Краш не успел опомниться, как оказался у другого столба. Ему завели руки за спину, стянув запястья веревкой. Петля охватила лодыжки. Плохо оструганная древесина колола спину. Пытаясь вырваться, Краш загнал с десяток заноз, жгучих, как осиные жала, и заскулил от бессилия.

На краях поляны вспыхнули костры. Ударили барабаны, хотя Краш не видел ни одного. Мрачный, давящий ритм наполнил лес. Сердце откликнулось, ноги заплясали на месте. Мальчик ничего не мог поделать с глупыми, связанными ногами – голени и бедра подергивались, а пятки то и дело отрывались от земли. Запах женщин усилился, к нему подмешалась резкая струя, от которой кружилась голова. Бычиха затянула песню на неизвестном Крашу языке. Хор подхватил припев. Контрапунктом звучал визг дурачка – Витун исторгал из груди звук, похожий на скрежет пилы.

В лесу откликнулся утробный рык.

Мир лопнул. В гуще деревьев возникла трещина, открывая путь в пространства, не знающие людей. Мальчик ощутил себя новорожденным, покидающим утробу матери; цыпленком, выходящим из расколотой скорлупы, чтобы закончить путь в горшке с супом. Рык приблизился, заглушив песню. Тем ужаснее возобновилась она в наступившей тишине. Тяжелая поступь сотрясла землю. Витун, взвизгнув в последний раз, замолчал – и на поляну, топча кусты, выбрался монстр.

Тварь напоминала скелет исполинской птицы, обтянутый шкурой, бугристой и чешуйчатой. Когти мощных лап оставляли на земле глубокие борозды. Передние лапы, короткие и слабые на вид, беспрестанно двигались, словно оживший кошмар потирал руки перед едой. Хвост, длинный и мясистый, вытянулся струной. В ямах глазниц сверкали хищные угли. Сверху, вместо бровей, тянулся костяной гребень. Морда двигалась из стороны в сторону: чудовище принюхивалось.

Бычиха что-то крикнула. Женщины пали на колени, продолжая тянуть низкую, яростно звучащую ноту. Монстр щелкнул клыками – и бросился к столбу с Витуном. Крик дурачка взлетел над поляной, но быстро смолк. Веревки лопнули, тело упало на землю. Склонившись над жертвой, монстр рвал беднягу на части; запрокидывал ужасную голову, проглатывая кусок за куском. Следя за трапезой, женщины хохотали. Кое-кто бился в судорогах. Барабаны грохотали, Бычиха вновь запела. Я – следующая жертва, сказал себе Краш.

Но нет, монстр, насытившись, стоял смирно.

Песня стала медленной, тягучей, с обилием свистящих звуков. Лес откликнулся громким шипением. Что-то еще раз лопнуло, раскололось в чаще. Стало слышно шуршание, вкрадчивый шорох. Казалось, десяток мужчин волокут по земле мешки с зерном. Сама ночь, темнее темного, вильнула хвостом, выползая на поляну. Змей, готовый поспорить величиной с Черной Вдовой, явил себя участницам жертвоприношения. В трех локтях от земли, покачиваясь, плыла голова размером с лошадиную. С клыков, белеющих в разверстой пасти, капала жидкость, мутная и пахучая.

Там, где падали капли, жухла трава.

– Да! – взмолилась песня. – О да!

Вот для чего меня приняли в деревне, понял мальчик. Не из милосердия, о нет. Должно быть, в жертву тварям женщины приносили только своих, односельчан. Если не подворачивался кто-нибудь, ставший «местным» в достаточной степени, чтобы монстры или древние боги, смеющиеся во мраке столетий, снизошли к приношению – Бычихе и ее подругам приходилось жертвовать сыновьями, племянниками, стариками… Или мужьями, жившими в страхе пойти на корм чудовищам.

Ужасная голова качнулась у лица Краша.

Змей не торопился. Мелькал раздвоенный язык, словно змей желал облизать жертву перед трапезой. Наступила тишина. Жало замелькало чаще; похоже, результат оказался для твари не вполне ожидаемым. Мотнув головой – капли яда чудом не попали на голое тело, – змей изогнулся странным образом и двинулся вбок. Дважды обернувшись вокруг столба, чудовище заключило жертву в гибкое, пульсирующее кольцо и подняло голову рядом с плечом мальчика. С ледяным интересом змей рассматривал встревоженных, как стая обезьян, женщин. Бычиха шагнула вперед, собираясь возобновить песню, но шипение пригрозило: молчи! С трудом двинув затекшей шеей, Краш увидел желтый глаз, разделенный черным веретеном зрачка. В холодной, как омут, глубине светилось что-то знакомое. Краш тонул в янтарной воде, из последних сил цепляясь за аспидную соломинку зрачка, – и видел, видел!..

На дне змеиного омута ждала Черная Вдова, королева в венце из щупальцев. Приемная мать улыбалась, скаля клыки – темно-красные, влажные на вид. Даже здесь, в глуши смертельно опасного леса она не оставила сына милостью своей.

Заурчал монстр, сожравший Витуна. Вперевалочку, вытянув хвост, ящер приблизился к мальчику. Дрогнули ноздри, расположенные ближе к глазам, чем к кончику ужасного рыла. Монстр рыкнул, обдав Краша вонью мертвечины, и встал у столба, рядом со змеем.

Женщины, сбившись в кучу, попятились.

Они защищают меня, понял Краш, бледный от восторга. От меня пахнет Черной Вдовой! Твари готовы биться за меня насмерть, служить мне телохранителями. Мальчик забыл, что наг, связан, беспомощен. Ликование переполняло его сердце, как если бы Краша возводили на трон. О королева моя! Я – принц, принц тварей! Мне стоит лишь приказать…

– Убейте их! – закричал он.

Ящер дернул передней лапой. Коготь ободрал Крашу предплечье, на землю потекла струйка крови. Веревка, стягивающая запястья, лопнула. Мальчик почувствовал, что руки свободны. Быстро присев, он стал возиться с путами на лодыжках. Когда петля ослабла, Краш упал на четвереньки – так затекли ноги.

– Убейте их! Я приказываю!

Ящер взревел, сотрясая ночь. Костры погасли. Смолкли барабаны. Толкая друг друга, женщины ринулись прочь. Они больше не напоминали хищников, несущихся во мраке. Толпа насмерть испуганных, слабых обитательниц деревни – быстрее, еще быстрее! Краш провожал их не взглядом, потому что лес скрыл беглянок, но слухом. Жадно ловил топот, хрип, надсадные вздохи.

Месть!

Иначе он задохнется от ярости.

– За мной! Следуйте за мной!

Мальчик устремился в погоню. Змей без раздумий последовал за ним. Миг – и к загонщикам присоединился ящер. Лес менялся с каждым шагом, прыжком, скольжением. Сгинули хвощи, расступились болота, исчезли огромные стрекозы. Стало холодно, язык ветра облизал разгоряченное тело Краша. Деревья-исполины уступили место букам и грабам. Втянулась в землю трава, словно когти, втягиваемые кошкой. Ранняя весна, еще ничего не цветет…

– За мной!

Он встал на окраине деревни.

– Эй! Выходите!

Тишина была ему ответом.

– Выходите! Быстро! Все!

Молчание. Лишь брех псов.

– Я приказываю! Иначе я велю моим тварям убивать всех без разбору!

Душа пела яростный гимн. Принц тварей стоял перед селением изменников. Вот они – выходят из домов, бредут к мстителю, понурив головы. Женщины, которые привязывали его к столбу. Мужчины, которые знали и молчали. Сыновья, чье место не своей волей занял Краш. Дочери, которые вырастут и, раздевшись донага, побегут в лес. Старухи вчера были такими же. Старики поседели, дрожа от страха. Вот они – покорные, трясущиеся, каждый у собственного столба, с детства привязан невидимой веревкой. Во власти Краша – казнить и миловать. Не зря он томился во тьме Шаннурана, не зря его вылизывала Черная Вдова, приобщая к роду чудовищ, даря власть в ужасном королевстве…

– Убивайте! – скомандовал принц тварей. – Ну же!

Что-то случилось со временем.

Небо на востоке посветлело. Солнечная пыль густо присолила краюхи холмов. Ночь бежала, унося в кармане безумную луну, топот босых ног, визг несчастного дурачка. Собаки заливались лаем, но даже так было слышно – в лесу поют птицы.

Ящер и змей не тронулись с места.

– Вперед! Рвите их!

Отвернувшись, твари стали удаляться от деревни. Грузно топал ящер. Волной струился змей. Когда первый камень ударил изумленного Краша в плечо, не боль, но ужас совершенной ошибки заставил мальчика вздрогнуть всем телом. Второй камень чиркнул по щеке, прочертив рубец, взмокший кровавой росой. Россыпь мелкого щебня – Краш закрыл голову руками. Булыжник в живот – мальчик согнулся в три погибели. Задыхаясь, упал на колени.

Сейчас…

Вместо приговора, падающего смертоносным дождем, он сперва услышал вопли людей, а затем – шум повального бегства. Собаки за заборами заскулили, как кутята. Завалившись на бок, спиной к деревне, Краш не видел, как его мучители спасают свои жизни, удирая во все лопатки. Зато он хорошо видел другое.

Твари возвращались.


Он шел на север – один, в крови, спотыкаясь. Деревня осталась за спиной. С каждым шагом он забывал, что случилось с ним. Рвал память в клочья, швырял под ноги, за спину, на обочину – словно лишние вещи, обременяющие дорогу без пользы.

Осталось главное.

Если тебя защищают, это не значит, что ты можешь приказывать. Оказанное тебе покровительство не есть власть. Во всяком случае, не твоя власть. А твари и люди – на одно лицо. Чтобы понять это, достаточно заглянуть в зеркало ручья. Еле передвигая ноги, мальчик смеялся. Он знал: во мраке найдется ужас, согласный тебя спасти. На свету сыщется милосердие, желающее привязать тебя к столбу. О, королева подземелий! – ты всегда со мной, наставляя и подсказывая…

Иногда, готовый упасть в любой миг, он думал, что опыт лучше было бы приобрести меньшей ценой. Но ветер шипел над ухом, а за холмами ревел гром. И слабость уходила; в том числе и слабость, нашептывавшая про меньшую цену.

Сын Черной Вдовы продолжал путь.

Владимир Деминский. Хочу справедливости

Первым на вершине холма, внутри круга из вкопанных в землю камней, появился старик. Стоило луне лишь на мгновение выглянуть из-за туч, как из ее мерцающего света соткалась фигура. Высокий и худой человек, одетый в длинный, до пят балахон, с широким капюшоном, из-под которого видна лишь часть седой бороды, осторожно ступил на землю.

Старик что-то пробурчал и принялся обходить камни. Высотой в полтора человеческих роста они стояли здесь с незапамятных времен. Пара камней чуть покосилась, многие покрылись серым мхом, однако же можно было с уверенностью сказать, что так они простоят еще не одну сотню лет.

Старик обходил круг по правую руку от себя, касаясь ладонью каждого камня, который после этого начинал слабо светиться в темноте гнилостно-зеленым светом. Подойдя к замыкавшему круг, самому высокому иссиня-черному камню, он погладил ладонью его невероятно гладкую, словно отполированную и вскрытую лаком поверхность и снова прошептал какие-то слова.

Закончив ритуал, старик сел в середине круга на неведомо откуда взявшуюся черную троллью шкуру и принялся ждать гостей.

Первым внутрь круга вступил мужчина лет пятидесяти. Низкорослый, с брюшком, одетый в добротную одежду, которую обычно носили богатые столичные купцы, он поднялся с северного склона холма.

– Уф-ф, – сказал первый гость, отдуваясь и вытирая со лба пот кружевным платком. – Не по чину мне по таким холмам лазать!

– Ты сам этого хотел, – спокойно ответил старик.

– Но я…

– Замолчи, купец! Садись и жди.

В голосе прозвенел… нет, не металл. Старик, кем бы он ни был, говорил так, будто являлся по меньшей мере лордом-хранителем королевской печати.

Купец вскинул голову, но прикусил язык и молча присел на шкуру.

Долго ждать не пришлось. Купец даже как следует не отдышался, как меж камней с южной стороны появилась гибкая фигура. Женщина! Роста чуть выше среднего, с длинными черными волосами и высокой грудью. Лет двадцати.

Купец почувствовал, как в штанах что-то шевельнулось, и удивился этому. Последний раз его посещали плотские желания года полтора назад. И с тех пор как отрезало. Что он только ни делал, к каким знахарям не обращался, да все без толку! А уж денег потратил сколько, корабль можно в плавание снарядить!

– Андрас! Ты не говорил, что мы будем не одни! – Женщина подошла ближе и гневно уставилась на старика.

– Кхм. – Купец прочистил горло и встрял в беседу. – Разрешите представиться…

– А ты и не спрашивала, – спокойно ответил старик. – Садись рядом с ним. Жди.

– Да как ты смеешь! – звонко крикнула женщина.

– Гонор свой будешь другим шлюхам показывать. Не тебе мне условия ставить.

Услышав эти слова, незнакомка поникла. Ее плечи сгорбились, и она уселась на шкуру, накинув капюшон поглубже. Округлое бедро женщины коснулось бедра купца.

«Сочная баба», – тоскливо подумал он, искоса глядя на пухлые губы и немного вздернутый носик.

Они просидели молча довольно долго. И когда купец уже наконец почти решился задать вопрос, через западную границу круга камней мягко переступил воин.

Высокий, лет тридцати – тридцати трех, со шрамом на левой щеке и начинающими седеть висками, он бесшумной кошачьей походкой подошел к ним.

– Господа и дама! Я вас приветствую и прошу прощения за задержку. По дороге сюда мне дважды пришлось драться с каким-то сбродом! Они ранили моего коня и последние две лиги я прошел пешком.

«Ишь ты, даже не вспотел, – завистливо подумал купец, глядя на суровое лицо воина, мельком покосившись на рукоять меча, возвышающуюся над правым плечом. – Где-то я тебя видел… уж больно рожа знакомая».

Старик кивнул и порывисто встал. Купец и дама последовали за ним.

– У каждого из вас есть ко мне дело, и вы знаете, какова плата. Я собрал вас вместе не случайно, лишь раз в году именно в эту ночь, здесь в кругу камней стирается грань между мирами и открываются незримые пути. Я проведу душу каждого из вас, как договаривались. Кто первый?

– Я! – изумившись собственной храбрости сипло воскликнул купец. Или он хотел произвести впечатление на незнакомку? Кто знает…

Казалось, что Андрас удивился. Пару мгновений он молчал, затем махнул рукой в сторону высокого черного камня.

– Положи на него ладони. Четко и внятно расскажи свою историю и свое желание. Затем закрой глаза, представь время и место, где тебе нужно оказаться. Ладоней от камня не отнимай!

– Сказать все?! – Купец настороженно покосился на воина и незнакомку.

– Все! – сердито ответил Андрас. – Только коротко.

– Ну… э-э-э… – Купец облизнул пересохшие губы. – Моему батюшке старый король дал право беспошлинной торговли с самим Ростоградом, что в землях Даю-Агских. Право это на три поколения нашей семье дадено было. Даже бумага, рукой самого короля подписанная, есть! Но…

– Короче, – приказал Андрас.

– Новый король отменил все. Говорит, плати как все остальные! Неправильно это, – фальцетом взвизгнул купец. – Хочу справедливости!

Пока торговец рассказывал горестную историю своих бедствий, камень, к которому он приложил ладони, постепенно менял цвет. Зеленоватое свечение сменилось голубым, которое вскоре стало белым.

– Хочешь – так получишь, – тихо прошептал Андрас. – Закрой глаза!

Купец подчинился. Пораженные воин и незнакомка увидели, как его окутал туман. Затем в тумане что-то начало проясняться.

– Седьмое пекло! – выругался воин, потрясенно глядя на появившийся в тумане просвет.

В нем была отчетливо видна кровать и купец, помолодевший лет на десять. Он спал, похрапывая, лежа на спине, широко раскинув волосатые руки.

Парвузу снился странный сон. Ночь, холм, какие-то камни и женщина, затем старик в балахоне, он что-то говорит и…

Тут купец открыл глаза и заорал. Страшная боль пронзила его виски. Воспоминания о прошлом и будущем, о том, что было и чего не было, но что обязательно будет, разом обрушились на него. Весь этот безумный круговорот пронесся ураганом сквозь бедную голову Парвуза, после чего тот потерял сознание.

– Любовь моя, что с тобой?! – откуда-то издалека донесся обеспокоенный голос жены.

– Анна? – прохрипел он и приоткрыл глаза.

Склонившаяся над ним женщина и вправду была его женой.

«Что за наваждение! – подумал купец. – Ты ведь мертва».

– Болван! – в тот же миг осознал он. – До ее смерти еще восемь лет. Забыл, что ли, холм и круг камней? А ведь не соврал старик, все получилось!

– Солнышко, ты так кричал. Что случилось?

– Все хорошо! – Он приподнял голову и смачно поцеловал жену в губы. – Все очень хорошо.

В полдень он встречался с новыми партнерами. Те предлагали интересную схему с поставками для действующей армии. Раньше Парвуз таких дел чурался, но этих парней порекомендовали ему уважаемые люди, поэтому он решил рискнуть. В итоге же лишился четверти своего состояния и чуть не поплатился головой. Но здесь этого пока не случилось. И не случится.

В неприметный домик на окраине города пришли двое. С каждым – по одному охраннику, которые остались за дверями. Сами же гости уселись за длинный дубовый стол с тремя чашами хорошего вина и принялись вести длинную беседу.

Парвуз хорошо помнил этот разговор и сейчас словно бы смотрел на себя со стороны. И как он мог быть таким глупцом, что поверил в подобную чушь о том, что его сделают равноправным партнером? Вот же ж дурень!

– Тост, – провозгласил он, поднявшись с лавки. – За честных партнеров. За нас!

– За нас! – Партнеры стукнулись чашами.

В этот же самый миг в углу комнаты бесшумно отворилась неприметная дверка на хорошо смазанных петлях. Высунувшаяся из нее духовая трубка выплюнула костяную иголку, обработанную редким ядом, добытым из грудных желез самки черного тролля. Игла впилась в шею одному из гостей, и тот молча завалился навзничь. Вторая иголка вонзилась другому прямо в глаз. Тот заорал, рухнул грудью на стол, пару раз дернулся и обмяк.

Так же бесшумно дверка затворилась.

– Мерзавцы! – Купец плюнул на начинающие синеть трупы и вышел из дома.

Парвуз кивнул худому человеку, вытиравшему кинжал о плащ убитого охранника, и, дождавшись ответного кивка, вышел со двора.

Когда-то давно купец оказал большую услугу двум начинающим, но подающим большую надежду наемным убийцам. Теперь они вернули должок. Тел не найдут никогда. Ну а с поставками для армии он теперь справится и сам. Не надо ему никаких партнеров.

За следующие четыре года жизни купец развил бурную и крайне удачливую деятельность. Все отправляемые им караваны возвращались с прибылью. Ни один из кораблей, которые он посылал в дальнее плавание, не сгинул в морской пучине и не был захвачен пиратами. А поставки для армии, сделанные через подставных людей, обогатили его. Правда, клеветники болтали, что из-за гнилого овса, мечей из скверного железа и рассохшихся стрел враг вот-вот захватит осажденную Горную крепость, которая прикрывала главный перевал. Но война была где-то далеко, а имя купца нигде не всплывало. На плаху отправлялись другие.

А он искал подходы во дворец и нанимал лучших алхимиков и зельеваров. Купец хоть и разбогател вчетверо больше прежнего, но все равно хотел сохранить право не платить пошлину. Для этого он решил стать лучшим другом молодого короля. Незаменимым другом.

Зелье тщательно выверили, сварили и многократно испытали. При этом учли, сколько весит король, что любит есть, в каком году и месяце родился, какая тогда была луна и другие важные мелочи, о которых рассказывали варщики. Впрочем, Парвуз слушал их вполуха.

Сегодня вечером подкупленный слуга подаст королю бокал с любимым вином, а через два дня того поразит неведомая хворь. Поначалу ничего серьезного, но вскоре монарх так ослабеет, что не сможет с постели встать без посторонней помощи. Дальше будет еще хуже.

«И никакие, даже самые высокоученые лекари и маги, не помогут», – Парвуз ухмыльнулся мыслям. За деньги, которые он потратил на это зелье, можно было замок построить! А сколько нищих извели, пока испытывали, подумать страшно. Но не зря. Не зря. Надо теперь подождать несколько дней, а потом, со всем почтением, предложить лекарство и придумать историю, все объясняющую… Ну, и само собой, виноватых назначить. А через месяц король узнает, что болезнь не ушла и нужна новая порция противоядия…

Утром, когда купец с аппетитом завтракал вместе с любимой женой, к ним в дом пришел Пташек. Младший писарь занимал ничтожную должность при дворе, однако был сметлив и наблюдателен, обладал острым умом. За малую долю он частенько рассказывал купцу о том, что делается во дворце. Сегодня Пташек был бледен и изрядно взъерошен.

– Что случилось? – спокойно поинтересовался купец, когда они расположились на уютном диване в его кабинете.

– Принцесса… – Пташек судорожно всхлипнул. – Она… мертва!

– Да что ты такое несешь?!! – Купец вскочил с дивана, сжал ладони в кулаки.

– Вчера вечером она пришла сыграть с королем в шахматы. Выпила вина, и ее начало рвать кровью! Потом судороги. И все, конец!

Пташек нервно сглотнул и провел ладонью по взлохмаченным волосам.

– Ты-то откуда это знаешь? – процедил купец, убрав при этом руки за спину, чтобы скрыть охватившую его дрожь.

– Мой дядя – королевский лекарь. – Пташек гордо поднял подбородок. – О случившемся еще мало кто знает! Кузина короля мертва, ее отравили какие-то мерзавцы, и это истинная правда!

– Ладно. Заработал. – Купец вложил в потную ладонь шпиона кошель с серебром и мягко подтолкнул в спину. – А теперь ступай, дел у меня много.

Пташек пристально посмотрел на купца и молча вышел из комнаты. Парвуз ощутил слабость в ногах и рухнул на диван.

– О боги! – простонал купец. – Почему этой дуре не сиделось в своих покоях? И кто, разрази его гром, дал ей пригубить из кубка короля?!

«Осел, – в голове вновь раздался внутренний голос, который за последние три года не раз давал мудрые советы. – Почему на бабах зелье не испытывал, а только на мужиках?»

– Ишь, умный какой, сам-то только сейчас, небось, до этого додумался? – зло прошипел купец.

Голос ничего не ответил.

– Впрочем, оба помощника зельевара гниют на дне канала, сам же он уехал на Желтые острова, ну а нищих в городе никто никогда и не считал. Пусть попробуют что-то доказать, – успокаивая самого себя, быстро-быстро забормотал купец.

В дверь постучали. Громко и уверенно.

– Не повезло, – презрительно сплюнул воин, наблюдая, как упирающегося купца тащат на виселицу, – торгаш, а в заговоры вздумал играть. Тьфу!

Из тумана донесся крик. Все было кончено. Воин встал, хрустнул шеей и сделал несколько резких махов руками. Разумеется, они не сидели на холме все четыре года, наблюдая за жизнью купца. Окно в тумане показывало лишь некоторые, выборочные дни из его жизни, но и так времени прошло изрядно. Вон луна уже на два пальца опустилась!

– Он сделал свой выбор, – промолвил старик. – Следующий!

Воин и незнакомка посмотрели друг другу в глаза. Он хотел что-то сказать, но в последний миг осекся и махнул рукой. Сама, мол, решай.

– Дамы, вперед! – Девушка усмехнулась краешком губ, поднялась со шкуры и, грациозно покачивая бедрами, пошла к камню.

– Помни, сейчас твоя душа может перенестись в прошлое, но лишь после смерти купца. Ибо таково главное правило круга камней: пройдя сквозь пути, странники не должны встретиться!

Девушка обернулась, посмотрела на Андраса долгим взглядом и слегка пожала плечами. Затем она положила ладони на вновь почерневший камень и заговорила звонким голосом:

– Я самая красивая и дорогая шлюха столицы. Меня нельзя просто купить, я сама решаю, перед кем мне раздвинуть ноги. Полтора года назад ко мне пришел король…

Она на мгновенье замолчала, словно собираясь с силами, и продолжила:

– Мы трижды встречались, и я понесла от него. Он не признал ребенка, а его прислужники велели мне навсегда уехать из столицы! Это несправедливо! У ребенка должен быть отец, а я хочу стать королевой!

«Ого, – с некоторым удивлением подумал воин, – а ставки-то растут. И все вокруг короля вертится. Надо же».

Между тем девушку окутал туман, в котором, как и в случае с купцом, образовался просвет. Вскоре стало видно много неприглядного.

Алейна очнулась в комнате, из-за стены которой доносились пьяные вопли. Перехватило дыхание, затошнило, а потолок закружился перед глазами. Она крепко зажмурилась, пережидая, пока схлынет вал воспоминаний. Наконец полегчало, и она приоткрыла глаза. Сбоку храпел сборщик налогов. Сегодня ночью он сполна насладился ее девственным телом и сейчас спал, довольный и расслабленный.

В свои двенадцать лет Алейна уже стала милой, соблазнительной девчонкой, и поэтому родная мать неделю назад отдала ее сборщику королевских налогов как плату за последние два года. А что делать? Отец пьяница, а в семье растут еще четверо. Как прокормить такую ораву? А что хочет Алейна – никто и не спрашивал.

Этот ублюдок избивал и насиловал ее почти месяц, пока они объезжали страну. Один раз она попробовала сбежать. Неудачно. Охранники приволокли ее обратно. Тогда у нее не было ни единой возможности сбежать, да и что знала девочка, никогда не выходившая за околицу родного села, о мире?

– Ублюдки! – прошипела она, глядя на лоснящуюся рожу королевского сборщика.

Алейна тихо поднялась с кровати и, неслышно ступая босыми ногами, прокралась к комоду. Пошарив в нем, она достала деревянную вязальную спицу. Согласно древнему поверью в каждом номере каждого трактира либо постоялого двора должна быть такая – злых духов отгонять и добрый сон навевать.

Вернулась к кровати, склонилась над лицом сборщика.

– Сладких снов, малыш, – прошептала девушка и воткнула спицу в правое ухо.

С чавкающим хрустом она вошла в мозг. Сборщик даже не застонал, лишь дернулся разок и умер.

Вытащив спицу, Алейна тщательно протерла ее о камзол мужчины. Благо тот был настолько заляпан жирными пятнами от еды и вина, что еще одно пятно никак не нарушило общей картины. Затем Алейна вернула чистую спицу на место и выдвинула из-под кровати тяжелый сундук. Здесь хранились деньги, собранные с трех уездных земель. Сундук весил немало, и девушка взяла только два тугих кошеля, набитых золотом, и один с серебром.

Задвинув сундук обратно под кровать, Алейна щедро плеснула масла из светильника на перину и запалила ее. Выходя из комнаты, она обернулась, глянула на разгорающееся пламя и ухмыльнулась. Ну а украсть лошадь, пользуясь возникшей из-за пожара суматохой, было не трудно.

Спустя три года ее представили ко двору. Она нашла богатого покровителя, которого сводила с ума ночами, проделывая в постели такие трюки, которые не могли повторить ни темнокожие невольницы, ни раскосые дочери Желтых островов, ни местные жрицы любви.

Алейна не хотела еще раз ошибиться и предстать перед королем необразованной и неумной шлюхой, пусть и с прелестным лицом и роскошным телом. По ее просьбе, покровитель нанял учителей географии, математики, изящной словесности, танцев и верховой езды.

Единственной, кого Алейна призвала к себе из прошлой жизни, была старая цыганка Шэла. В борделе та делала аборты, принимала роды и как могла следила за здоровьем шлюх. Алейна знала, что Шэла способна на большее, и решила держать полезную женщину при себе. Как всегда, золото устранило все недопонимания между новой хозяйкой Шэлы и «мамкой» борделя.

В пятнадцать лет Алейна стала обольстительной и прекрасной. Она не только могла свести с ума от желания любого мужчину, но и поддержать разговор на любую тему: начиная от мастей беговых скакунов и заканчивая политическим устройством императорской династии Желтых островов. Впрочем, о политике в доме ее покровителя старались не говорить. Спустя неделю после отравления кузины короля был создан Орден Видящих, чья основная задача была раскрывать заговоры, изыскивать измену и выжигать их огнем и мечом. Очень скоро представители двух не самых слабых дворянских родов отправились на костер, а их земли передали другим, верным Короне, родам. Купцов обложили так называемым «орденским» налогом, некоторых так и вовсе казнили, изъяв имущество в пользу короля.

Народ взбунтовался, но волнения подавили с невиданной жестокостью. Пока расправлялись с недовольными, как-то недосуг стало заниматься сбором урожая, так что у простолюдинов, чтобы не сдохнуть с голоду, осталось, по сути, два пути: либо на восточную границу, на войну, которая после падения Горной крепости развернулась с новой силой, либо на королевские серебряные рудники. Корона нуждалась в деньгах.

Это все Алейне было известно из разговоров с покровителем, однако никак не изменило ее желаний. В шестнадцать лет она начала встречаться с королем. И они не только занимались любовью, нет! Иногда любовники по полночи вели долгие беседы о судьбе, о стране и о будущем. Алейна очаровала короля и спустя два месяца забеременела.

Перед решающим разговором она зашла в Храм Белого Огня. Когда ей было десять лет, странствующий целитель из этого Храма вылечил ее от кровавой лихорадки, спас от смерти и не взял с семьи ни гроша. С тех пор она старалась хотя бы раз в месяц заходить в Храм. Помолившись и набравшись решимости, она направилась во дворец.

Войдя с тайного входа в покои короля, она замерла. За столом сидел незнакомый мужчина лет сорока, наполовину лысый, с каким-то мятым, совершенно незапоминающимся лицом.

– Кто вы и что забыли в королевских покоях?! – холодно спросила она.

– Примарх Ордена Видящих, – представился мужчина. – Присаживайся.

– Где король?!

– Мы давно следим за тобой, – словно не слыша ее вопрос, строго сказал примарх. – Очередная шлюха, которая мечтает стать королевой? Серьезно?

– Да как ты смеешь?! – Она гневно шагнула к нему, но с боков на нее навалились люди и крепко схватили за руки.

– Если бы не твой покровитель, ты бы сейчас гнила на дне канала. Его благодари. На коленях передо мной стоял. Твою жизнь вымаливал! – резко сказал мужчина. – Ну и денег дал, конечно. Немало.

– Но как же так… – потухшим голосом произнесла Алейна.

– Если дорога жизнь, сегодня же уезжай из столицы и никогда не возвращайся. К королю скоро невеста приедет, а тебе, шлюхе, здесь места нет!

Глотая слезы, Алейна судорожно кивнула. Эту партию она проиграла, но когда родится ребенок…

Вечером из города выехала тяжело груженная карета. Внутри были две женщины, молодая, аристократично выглядящая девушка и старая цыганка. Покровитель их провожать не стал, щедро одарил деньгами и разрешил взять из дома все, что захотят и что вместится в карету. На этом их отношения прекратились.

Через полтора месяца они остановились в тихой предгорной деревушке. Здесь наняли работницу-кухарку, сняли небольшой домик и стали ждать наступления срока. Здоровых мужчин в деревне почти не осталось, кого-то забрали на войну, другие ушли на рудники. К Алейне приставать было некому.

Как-то днем, когда цыганка ушла собирать травы, Алейна пила чай. В этот раз у него был необычный, но интересный вкус, должно быть, кухарка сварила по-другому. Алейна выпила полчашки, как вдруг ее живот пронзила резкая боль! Вскрикнув, она медленно завалилась навзничь. Последнее, что она ощутила перед тем, как потерять сознание, – по ее ногам потекло что-то теплое.

– Тише, тише, девочка моя, – сквозь забытье раздался голос цыганки.

– Что-о… со-о… мн-н-ной? – растягивая слова произнесла девушка.

– Отравили тебя, девонька моя, – без всяких сантиментов ответила Шэла.

– А ребе-енок?

– Спи.

Алейна почувствовала, как на ее виски легли морщинистые пальцы, а затем наступила тьма.

Она проспала два дня, и все это время Шэла находилась при ней. Очнувшись же, первым делом Алейна потребовала ответов.

– Яд этот… редкий очень. Я и не думала, что у нас в королевстве кто-то может сделать такой. – Шэла горестно вздохнула. – Я нашла тебя в луже крови. Ребенок… Было уже слишком поздно.

– А кухарка?! – Алейна сжала под одеялом кулаки.

– Нет ее. – Шэла развела руками. – Как провалилась. Я…

– Пожалуйста, – прошептала девушка, – уйди, я хочу побыть одна…

Цыганка поджала губы, молча встала и вышла.

Следующие три дня Алейна ничего не ела, пила только воду и вставала лишь по нужде. На четвертый день она крикнула Шэлу и начала говорить.

– Я знаю, ты не просто цыганка, которая делает аборты, – внимательно глядя старухе в темные глаза, сказала она. – Научи меня Черному Искусству. Умоляю.

Старуха долго молчала, затем вздохнула:

– Ты еще молода и не знаешь, чего просишь.

– Я не так молода, как ты думаешь! – взвизгнула девушка. – Мои мечты растоптаны, а моего ребенка убили! У меня нет ничего в этом мире. Лишь месть. И она будет ужасна, клянусь душой!

– Нужны годы, чтобы овладеть всем искусством, – возразила цыганка. – Не в обиду, но боги не дали тебе настоящего Таланта.

– Меня интересует лишь одно проклятие. Проклятие королевской крови! И Талант для него не нужен. Только чистая ненависть…

Цыганка отшатнулась, затем внимательно посмотрела ей в лицо, как будто увидела там что-то новое для себя. Тяжело вздохнув, она сказала: «Хорошо».

Спустя полгода Алейна вернулась в столицу. Это был долгий путь, поскольку далеко не с первой попытки удалось стряхнуть со следа соглядатаев из Ордена Видящих. Но сейчас она была уверена, что за ней никто не следит. Девушка сменила одежду, коротко подстриглась и выкрасила волосы в желтый цвет.

Пока она отсутствовала, город сильно изменился, причем не в лучшую сторону. На улицах прибавилось патрулей, наряду со стражниками мелькали солдаты в плащах с эмблемами Ордена Видящих. Алейна дважды проезжала мимо площадей, на которых жгли очередных изменников Короны, а ведь раньше сожжения устраивались не чаще раза в месяц! Зато нищих, калек и прочих убогих не видно совсем. И куда они все подевались?

Остановившись в не самом бедном трактире, Алейна была удивлена, когда ей предложили лишь кислого вина да жареную курицу, которая, похоже, умерла от старости. На ее немой вопрос трактирщик виновато произнес:

– Нынче из деревень подвоз скудный идет… мужиков там-то не осталось почти. Война…

Тяжело вздохнув, Алейна вгрызлась в куриный бок.

Ближе к полуночи, вконец измученная клопами, она встала с постели и подошла к зеркалу. Раздевшись догола, женщина достала из котомки кувшин с мазью, приготовленной Шэлой, и начала тщательно втирать ее в кожу и волосы. Мазала везде, с головы и до ног. То ли от прикосновений, то ли еще от чего, вдруг нахлынули воспоминания. Как ее ласкал покровитель… Как молодой король целовал ее в шею и нежно поглаживал грудь… Как…

– Хватит! – зло прошипела Алейна, глядя на свое отражение в зеркале. Тело засветилось нежно-голубым светом, а по комнате поплыл запах свежей выпечки.

Девушка фыркнула. Надо же, выпечка! Да самым безобидным компонентом этой мази был подкожный жир девочки, еще не встретившей свое пятилетие. М-да…

– Пора! – сама себе сказала она и, обнаженная, вышла из комнаты.

Снадобье Шэлы полностью укрывало от людского взора, однако животные что-то чуяли. Ее путь до дворца сопровождался полным ужаса воем городских псов, ну а лошади дико брыкались, пару всадников даже из седел выбило!

Пройдя сквозь ворота дворцовой стены, Алейна ощутила на коже легкое покалывание. Это вступили в дело охранные чары, но пробить защиту либо же поднять тревогу они не смогли. Старая цыганка предупреждала, что заклятия на дворцовых вратах не страшны ее зелью, а вот королевские покои защищены более мощной магией и у незваной гости будет лишь несколько мгновений, прежде чем со всего замка сбежится стража.

Алейна немного побродила по ночному замку, подслушивая разговоры охраны. Затем направилась в покои молодой королевы.

Возле обитых железом дверей стояли двое стражников без шлемов и в легкой кожаной броне. Первого она ударила ногой в пах и согнувшегося огрела по затылку руками, сложенными в замок. Второй замер, выпучив глаза, глядя на то, как неведомая сила расправилась с его товарищем.

Алейна ударила в эти глаза двумя пальцами с полгода не стриженными ногтями, после чего хорошенько приложила стражника затылком об дверь. Оттолкнув обмякшее тело в сторону, она ворвалась в спальню.

На огромной кровати, лежа на спине, спала королева. Светловолосая женщина лет двадцати, беременная, дохаживала последние дни – вот-вот родит. Рядом с кроватью стояла полураздетая служанка и беспокойно глядела в сторону двери. Она спала на полу у кровати своей госпожи, но шум возле дверей заставил ее проснуться.

Алейна подошла к ней вплотную и прошипела на ухо: «Пошла отсюда!» Та взвизгнула и убежала.

Бросив взгляд на беспокойно заворочавшуюся королеву, девушка подошла к дверям и затворила засов. И вдруг ее тело словно огнем обдало! А мазь, до этого сидящая словно вторая кожа, начала кусками осыпаться. Это сработали охранные чары, а значит, скоро здесь будет стража. И король. Алейна мрачно усмехнулась.

– Кто ты? – Проснувшаяся королева внимательно посмотрела на незваную гостью.

Алейна ничего не ответила, лишь с натугой подтащила тяжеленное кресло и подперла им двери, затем обернулась и посмотрела на королеву. Та, видимо, что-то прочла в ее глазах, потому что сложила руки на животе в жалкой попытке защитить ребенка.

– Не надо… – тихо прошептала она.

Все так же молча Алейна подошла к молодой королеве и хорошо рассчитанным ударом двинула ее по лицу. Чтобы потеряла сознание и лежала тихо. Не мешала.

– Когда-то я была влюблена и считала себя любимой, – ровным голосом проговорила она, царапая ногтем на вздувшемся животе королевы замысловатую руну. – У меня был ребенок. И все должно было быть хорошо.

Царапины из-под ее ногтя постепенно складывались в замысловатые узоры, те набухали кровью, за дверью раздавались глухие удары, но Алейна не обращала на них внимания.

– Все это у меня забрали, – продолжая рисовать, говорила она. – За что? Чем я прогневала богов и людей? Ничем…

В дверь бухнуло так, что с потолка посыпались опилки. Похоже, стража начала использовать таран.

– А раз так, – нежным голосом проговорила Алейна, – то я заставлю заплатить за это тебя, короля и всех добрых людей королевства. Девять лет неурожая, войны, голода и мора. Живите, люди… Если сможете. Мертвым завидовать будете!

Она резко надавила ногтем на живот, завершая колдовской узор, и прочитала заклинание. Черные слова падали с ее уст на пол и шуршали, словно подгнившие листья.

В двери били уже без передыху, а сквозь щели в досках проникал белый свет. Похоже, в дело вступил кто-то из служителей Церкви Белого Огня.

Она завершила заклятье как раз тогда, когда створки разлетелись в щепы. Алейна обольстительно улыбнулась королю, который первым ворвался в покои, и одним резким движением разорвала ногтями горло королеве.

В тело Алейны разом вонзились три арбалетных болта, но она не почувствовала боли. Ее душа пала во Тьму.

– …ть! – выругался воин и отпрянул от окна в тумане.

Выхватив меч из ножен, он направил острие в грудь старику.

– Орден Видящих?! Война?! Горная крепость пала?! Девять лет невзгод?! Что ты наделал, демон?!

– Я? Ничего, – спокойно ответил Андрас, не обращая ни малейшего внимания на направленное на него оружие. – Все это, – он кивнул в сторону черного камня, – след их поступков, все это они выбрали сами.

– Не играй со мной, демон. – Глаза воина сузились, а на клинке проступили черные руны. – Думаешь, ты неуязвим?

– Вит, я знаю, что у тебя за меч и из какого склепа ты его достал. И какой ценой, – ровным голосом ответил демон. – Ты можешь им, хм… навредить мне. Но оглянись по сторонам!

На такую уловку Вит не повелся. Правым глазом он неотступно глядел на старика, а другим посмотрел влево. Как у него получилось так сделать – совершенно непонятно.

В густом предрассветном тумане, внезапно окружившем круг камней, загорались красные огни. Двое, четверо… десяток. Там скрывались какие-то нехорошие твари, гораздо крупнее волков.

– Я видел тебя в бою, – как ни в чем не бывало продолжил демон. – Иногда ты быстр, словно вампир. Как-нибудь, на досуге, поинтересуйся судьбой своего прапрадеда. Удивишься. Так вот, эти твари – черные варги. Они сильнее, быстрее и умнее волков, а их шкура жестка словно броня. Такой боец, как ты, сможет убить троих, ну четверых от силы. Еще парочку ранит. Оставшиеся тебя разорвут и съедят. Так что подумай, стоит ли тебе биться со мной.

– Я был в Горной крепости, – глухо сказал воин. – Нас осаждали два с половиной года, но мы выстояли! И зерно тогда было хорошим. И мечи не ржавые!

– Ой, да сдались тебе эта крепость и королевство! – Андрас усмехнулся, впервые показав клыки. – Хочешь напомню, почему ты пришел ко мне? Ты один из сильнейших воинов королевства – в одиночку спустился в Урочище Тяжелых Мечей и в поединке убил вождя племени орков Пампу.

Во время набега кочевников из южных степей ты вместе со своей сотней пробился через тройной строй Золотых Нукеров, ворвался в ханский шатер, над которым реял штандарт Тысячелетнего Сокола, и зарубил Великого Хана Соло. Только ты, неся в одной руке чашу с белым огнем, а другой держа священную булаву и отбиваясь от живых мертвецов, смог спуститься в склеп Черного Легата и навеки упокоить его мятежный дух (кстати, хороший меч ты прихватил оттуда).

А помнишь дочь герцога? Как она улыбалась тебе и как развевались на ветру ее золотистые волосы? А как сладки были ее поцелуи…

Рука Вита, сжимающая меч, едва заметно дернулась.

– Пока ты совершал эти подвиги и влюблялся, в родном имении умерла твоя старушка мать, и внезапно оказалось, что лучшие земли принадлежат не тебе, а твоему соседу, барону Гейзенбергу, на основании какого-то мутного договора дарения, подписанного твоим прапрадедушкой.

Тяжба в королевском суде, небось, до сих пор длится?

Вит тяжело вздохнул и убрал меч в ножны.

– А когда ты, известный всей стране герой, пусть и не самого знатного рода, попросил у короля руки дочери герцога Марготского, то что сделал твой повелитель? Велел повременить с этим и отправил тебя вместе с посольской миссией на другой край континента!

– На что ты намекаешь, демон?! – вскричал воин.

– Семь дней назад ты вернулся… и… оказалось, что твою любимую выдали замуж уже через три дня после твоего отъезда. Да еще и увезли в другое королевство! Вот она, королевская благодарность за все, что ты сделал для страны. – Демон хихикнул. – И не надо обвинять во всех бедах меня! Вы, люди, сами с этим прекрасно справляетесь. Но ты еще можешь что-то изменить. Ну, или будем биться. Решать тебе.

Вит обреченно вздохнул, развернулся и пошел к черному камню. Быстро пробормотав то же самое, что только что говорил демон, он зажмурил глаза. Сейчас он хотел, чтобы его дух перенесся за пару дней до отъезда с посольством.

Бум-м! От горящего храма отвалился кусок кладки и рухнул на землю. Отлетевший от удара камень ударил Вита прямо в лоб. В глазах поплыло, а виски сдавило болью. Он упал на одно колено, и тут на его разум обрушился вал воспоминаний. Это уже оказалось чересчур, из носа хлынула кровь, и он потерял сознание.

В себя Вит приходил долго. В первый раз он открыл глаза, лежа на полу какого-то сарая, на куче соломы, прикрытый кем-то заботливо наброшенной попоной. Первое, что он вспомнил, это подавление восстания, когда он сам, на боевом коне, на полном скаку врезался в толпу крестьян, вооруженных вилами и косами, и принялся рубить их зачарованным мечом, да так лихо, что конь и его всадник стали красными от крови.

– Не было такого! – прохрипел он.

– Было, – услужливо ответила новая память, разворачивая перед его внутренним взором еще более страшные картины.

Вот его воины жгут посевы, чтобы урожай не достался восставшим, а вот братья из Ордена Видящих втроем, весело крича, срывают одежду с распластанной на земле женщины, а бойцы Вита стыдливо отводят глаза.

У воина опять закружилась голова, и он снова потерял сознание. Ему приснилось, как горит столичный Храм Белого Огня, а голосящих жриц – тех, кто помоложе да покрасивее – деловито насилуют на мостовой. Чуть поодаль лежит гора трупов старых и некрасивых.

Король после смерти королевы объявил Храм и его служителей врагами государства. За что? А за то, что жрец Белого Огня не смог залечить страшные раны от когтей ведьмы и не вернул жизнь королеве.

Внезапно Вит очнулся. Осторожно поднялся и потрогал лоб. Здоровенная шишка, но терпеть можно. В дверях сарая появилась вихрастая голова веснушчатого парня лет восемнадцати. Кто-то из бойцов решился-таки проведать командира.

– Фейх! – Вит вспомнил имя бойца. – Чашу вина и мой меч!

– Сдлю, – буркнул тот.

Пару недель назад, в бою, он лишился трех передних зубов.

Вит потряс головой. Это был не сон. Королевство раздирала война со спустившимися с гор захватчиками, повсюду народ волновался – ввели непомерные налоги и силой изымали продовольствие. Два неурожайных года подряд привели к тому, что народ голодал, крестьяне бежали из деревень. Вдобавок ко всему вместо по закону проклятого Белого Огня возрождался культ Алого Пламени, запрещенный два столетия назад из-за своей запредельной мерзости.

Виту показалось, что на задворках сознания он услышал злорадный смешок демона.

Прибежал Фейх. Протянул чашу и ножны с мечом. Вит взял все и отпустил солдата.

Пока он пил вино, буря в голове стихла. Новые и старые воспоминания более или менее улеглись и перестали мешать друг другу. Вит почти обрел способность размышлять здраво.

«Страну уже не спасти, – мрачно подумал он. – Хватило жадного купца и дуры-шлюхи, чтобы все уничтожить. Какая насмешка судьбы…»

Он отхлебнул еще глоток и продолжил свои размышления: «Никто ни в какое посольство не поедет, да и не до того теперь…»

Мощным глотком он допил содержимое чаши и бросил ее на землю. После чего надел за спину меч и вышел на улицу.

Светало. Его полусотня, причисленная к Отряду Видящих, остановилась в убогой деревушке из пяти почти развалившихся домов да трех сараев. Жители то ли бежали, то ли угнаны в рабство, а может, их давно принесли в жертву Алому Пламени. Кто знает…

«Одно утешает, – подумал Вит, глядя на развалины Храма Белого Огня, второго по размеру, после столичного. – Отсюда до поместья герцога полдня пути. Лишь бы Милена была там.

– Ваш…ситво… – Неугомонный Фейх тут как тут. – Дыр…хыр…быр.

Если перевести на понятный язык, это значило, что его хотят видеть братья Ордена Видящих.

– Иду, – коротко ответил Вит и, как только Фейх отвернулся, поморщился.

Видящие! Жирный брат Гвидо, который зрит заговор даже в не до конца пропеченной булке, и желчный брат Нунцио, изувер и палач с холодными рыбьими глазами. Да еще десяток орденских бойцов, откормленных и хорошо вооруженных. По ним и не скажешь, что народ голодает.

В животе заурчало. Вит сплюнул на пожухлую траву и решительно зашагал к самому большому дому. Ответив на приветствие своих солдат, умывающихся возле колодца, он подошел к жилищу.

Двое одетых в черные доспехи орденских охранников посмотрели с нескрываемой наглостью, но не сказали ни слова, пока Вит взбирался по скрипучим ступеням и отворял двери.

В комнате за широким столом сидели трое. Гвидо, Нунцио и начальник охраны Элабус. Интересно, а он тут зачем?

– Хе-хе, здравствуй, Вит. – Жирные щеки Гвидо затряслись, словно он только что сказал что-то ужасно смешное. – Садись.

Нунцио не сказал ничего. Элабус же только кивнул.

– Здравствуйте, братья. – Чувствуя подвох, воин осторожно присел на краешек лавки.

– Из столицы, значит, приказ пришел, хе-хе, – разулыбался толстяк. – Крестьяне герцога Марготского зерно утаивают да сборщикам новые налоги не платят. Нечем, говорят! А еще в их поместье недобитки из Храма Белого Огня со всей округи приют нашли. Тьфу, мерзость какая! Так что нужно нам отправиться туда немедленно и изничтожить измену!

– А что будет с герцогом и его дочерью? – подчеркнуто равнодушно произнес Вит.

– Полевой суд, – в разговор встрял Нунцио. – Скорый и справедливый.

– Так ведь после суда вашего на костер волокут? – невинно поинтересовался воин.

Повисло тягостное молчание. Виту стало слышно, как бурчит живот у Гвидо и как чуть подрагивает рука Элабуса, держа под столом направленный на него арбалет.

– Хорошо, – сказал воин и медленно поднял руки.

На лицах братьев отразилось непритворное облегчение.

– Ну вот… – начал было говорить толстяк, но закончить не успел.

Из неудобного положения Вит сделал совершенно невообразимый прыжок вверх, одновременно выхватив меч, срубил голову сидевшему ближе всех к нему Гвидо и с грохотом приземлился на стол. Оттолкнувшись ступнями от столешницы, он бросился к начальнику охраны.

Элабус только начал понимать, что что-то пошло не так, и выстрелил из арбалета. Болт воткнулся в дерево, не причинив никому вреда, а в следующее мгновение Элабус забрызгал кровью сидевшего по левую руку от него Нунцио.

Замаранный по самый лоб палач даже бровью не шевельнул. Похоже, среди братьев Ордена Видящих он оказался самым умным. Либо просто остолбенел от ужаса.

В комнату ворвались охранники. Ударив палача в грудь ногой, да так, что под кованым сапогом что-то хрустнуло, Вит, не обращая внимания на завалившегося навзничь Нунцио, ринулся к новым противникам.

Легко уклонившись от меча первого нападающего, воин прямым выпадом заколол второго охранника, после чего обрушил град ударов на оставшегося противника. Тот продержался недолго.

Вит как раз вытирал клинок об его одежду, когда в дверях показалась обеспокоенная физиономия Фейха.

– Собери пяток надежных ребят. Всех черных убить. Оружие и доспехи снять. Тела в овраг, – коротко приказал он.

– Фыр, – ответил оруженосец и скрылся.

Вит обернулся к палачу. Тот трепыхался на полу, словно упавший на спину большой жук, но все никак не мог подняться. Воин схватил его за плечо, рывком поднял и посадил на лавку. Нунцио застонал, прижимая руки к груди.

– Почему я оставляю тебя в живых? – задумчиво поинтересовался Вит. После боя он почти не запыхался, только голова чуть болела.

– Знаю важное… хр-р-р. – Палач закашлялся. – Только… не убивай.

– Если важное, не убью. Даю слово.

– Донос был… кхе-кхе… дочка герцога… искусство черное… использует… ох-х-х, – простонал палач.

– Да что ты несешь, – презрительно произнес Вит.

– Отряд Видящих… месяц назад… направили туда… не вернулись… Как же мне больно!

Внезапно палач заорал, словно раненый бык, его тело выгнулось дугой и обмякло. Поглядев в остекленевшие глаза, Вит понял, что тот мертв.

Ближе к полудню полусотня, в которой после столкновений с мятежниками осталось тридцать два человека, выстроилась за околицей. Вит обратился к бойцам:

– Вот уже четыре месяца, как мы по приказу Видящих забираем последнее зерно у крестьян и разрушаем Храмы Белого Огня. В королевстве поднимает голову культ Алого Пламени, они платят хорошие деньги за рабов, а Видящие их продают почти не таясь! Помните караван, который мы сопровождали целых семь дней?! А ведь тем девочкам не исполнилось еще и десяти!

Бойцы глухо зароптали. Не все еще оскотинились от безнаказанных грабежей, убийств и изнасилований. Слова командира заставили задуматься.

Вит покосился на стоявшего рядом Фейха и продолжил:

– Я устал от крови. Я солдат, а не палач. Хватит! Я снимаю с себя полномочия командира.

– Измена! – завопил десятник.

Вжу-х-х! В его лоб вонзился железный болт, выпущенный Фейхом из скрытого под полой плаща арбалета.

Бойцы отпрянули от тела.

– Если у вас еще остались в живых родные, возвращайтесь к ним. И да хранит вас Белый Огонь. Прощайте.

Бойцы осмысливали услышанное. А Вит вскочил на коня, пришпорил и пустил его в галоп. За ним последовал верный Фейх и еще два воина. Это были ветераны, с которыми Вит сражался плечом к плечу еще в Горной крепости.

За оставшиеся полдня они проехали две деревни. В первой не было никого, лишь тяжелый запах мертвечины говорил о том, что в дома лучше не заходить.

Во второй к ним наперерез резво кинулась закутанная во все черное бабка, но, встретившись взглядом с Витом, завизжала и ринулась в ближайший дом.

Воину показалось, что ее глаза отливали красным.

«Что за тварь такая?» – подумал Вит, услышав, как бабка спешно задвигает засов.

– Некогда, – буркнул он, предвосхищая все вопросы. – Поехали дальше.

Эта деревенька была крупнее предыдущей, в ней даже обнаружилось нечто вроде небольшой площади, посреди которой возвышался Столб Покаяния. Похоже, что последнее сожжение было дней десять – пятнадцать назад.

Больше людей они не встретили. Оставшуюся часть пути их небольшой отряд несся так, как будто за ними гнались демоны. Очень уж не хотел Вит застать ночь в дороге.

Они успели! Солнечный диск лишь краешком коснулся горизонта, когда отряд подъехал к мощной каменной ограде, окружающей поместье герцога.

В воротах не было стражи. И это было странно. К тому же, очень нервно вели себя кони. Дико ржали, вставали на дыбы, роняли с губ пену и ни в какую не желали заходить внутрь. Добрые слова, плеть, угрозы – ничего не помогало!

Вконец отчаявшись, Вит велел Фейху остаться с животными снаружи и ждать, пока придут слуги, которых непременно пошлет герцог.

Спешившись, Вит вместе с товарищами прошли внутрь врат. Поначалу дорога вела через широкое поле, где обычно устраивались ярмарки и гуляния, но затем она свернула в сад.

Первым, что попалось им на глаза, были останки двух воинов, одетых в черное. Они тут пролежали месяц, не меньше.

– А вот и пропавший отряд, – пробормотал Вит и наклонился, чтобы осмотреть раны. Необычные раны. Каждому из убитых кто-то с невероятной силой пронзил грудь, да с такой мощью, что немалой толщины острие вышло из спины! Причем удар был нанесен не напрямую, а немного сбоку.

– Словно стрелу из баллисты выпустили… – пробормотал один из ветеранов.

Вит покачал головой. Похоже, конечно, но ведь это вздор!

В саду они нашли еще семь тел в черных доспехах. Кто-то пытался бежать, кто-то сражался плечом к плечу, но конец был один – смерть.

Никаких следов на земле, кроме человеческих, Вит не нашел. Не сговариваясь, все трое обнажили мечи и стали спиной к спине. Но помимо дубов, стоявших без листьев, да пожухлой травы – и это в первый месяц лета! – ничего подозрительного не увидели…

Шварх! Мимо Вита пронеслась неясная тень, а на его левую щеку плеснуло чем-то теплым и красным. Стоявший слева от него ветеран рухнул лицом в землю. На спине из вывернутой наружу раны торчали осколки ребер.

Тишина. Лишь слышно, как часто-часто дышит стоящий рядом боец.

Ж-жух! Теперь Вита обрызгало теплой жижей справа.

Цвирк! Вит нанес удар в пустоту, но клинок погрузился почти наполовину! Хитрая тварь с немыслимой быстротой бегала кругами, каждый раз убивая по человеку. Но Вит разгадал этот маневр!

Во все стороны хлынула желто-зеленая, похожая на гной кровь, Вит вырвал меч и резко отпрыгнул, глядя, как подыхает чудовище. Как по волшебству, перед ним возникло существо, будто слепленное из обрезков кожи и гвоздей. Каждая из двух верхних покрытых мощными кожаными наростами лап оканчивалась длинным и толстым костяным шипом. Существо парило в двух ладонях от земли и поэтому не оставляло никаких следов.

Вяло махнув лапой в последней попытке достать Вита, монстр бросил на него укоризненный взгляд и рассыпался в пепел.

Воин стер чужую кровь с лица.

– Не стоило брать вас с собой, – печально произнес он, глядя на погибших соратников, и пошел к замку.

На входе тоже не было стражи. Вит долго бродил по пустынным, покрытым пылью коридорам замка. Никого. Внезапно до него донеслись звуки… пения?

Они раздавались из обеденной залы. Выбив плечом дверь, воин ворвался внутрь и замер, пораженный увиденным.

Из огромного, с высокими колоннами помещения убрали все столы и лавки. В неверном свете факелов Вит увидел, что на полу лежит худая девушка лет пятнадцати. Ее руки и ноги широко разведены и привязаны к вбитым в пол кольям.

Возле ее головы стояла одетая в изысканное красное платье Милена и нараспев читала заклинание.

Вит стремительно рванулся вперед. Рывок оценил бы даже атакующий вампир, но воин со всего размаха словно вляпался в вязкое и сырое тесто, облепившее его со всех сторон!

Внезапно сгустившийся воздух лишил его возможности двигаться. Изумленный, он смотрел, как в такт словам Милены наливается рубиновым огнем нарисованная возле тела жертвы пентаграмма.

Завыв от отчаяния, он из последних сил ткнул мечом вперед, пытаясь разорвать преграду. И увидел, как разом почернели руны на зачарованном клинке, а воздух вокруг затрещал от страшного напряжения.

Дочь герцога закричала по-звериному, опустилась на колени и вонзила правую руку в грудь жертвы. Колдовская преграда со страшным треском рухнула, и Вита отбросило назад, изрядно приложив спиной о стену. Звякнув, рядом свалился меч.

Милена же, вырвав сердце из груди девушки, подняла его над головой и разорвала на куски.

Вит на несколько мгновений потерял сознание. Очнувшись, он увидел, как на расстоянии вытянутой руки от него парит измазанная кровью Милена.

– Встань, о храбрый рыцарь, – сказала она низким, грудным голосом, от которого в крови закипало желание. – Ты сразил моего Стража и доказал, что достоин стать мне мужем.

Закряхтев, Вит встал на ноги.

– Что тут… творится? Тьфу. – Он выплюнул набившуюся в рот каменную крошку.

– Неурожай… Голод… Мятежи… Мор. – С каждым словом она отлетала выше и дальше от него. – Отец… умер.

– Но ты… как же это?! – Потрясенный Вит не смог ничего сказать.

Милена слетела прямо к нему. Виту показалось, что она с их последней встречи стала еще красивее: шире бедра, полнее грудь, тоньше талия. Да и выше ростом она теперь. На пол-ладони, не меньше, а золотые волосы окрасились на концах в черный цвет.

– Есть в нашем замке комната, а в ней заговоренная дверь, ключ от которой, всегда при батюшке был. – Милена наклонилась к нему совсем близко и, казалось, заглянула, своими голубыми, без зрачков глазами прямо в душу. – А в комнате той лежала книга в черной обложке, с красным пламенем на переплете.

От Милены пахло кровью, потом и чуть-чуть… серой. Вит почувствовал, как от нахлынувшего желания пересохло в горле и загорелись щеки. Он бросил взгляд на лежащий в двух шагах меч. Неожиданно стало полегче.

– Когда нечего есть и неоткуда ждать помощи, долго раздумывать не приходится. – Милена улыбнулась кроваво-красными губами и провела горячей ладонью по щеке Вита.

– Будь со мной! Стань мне мужем! Мы будем Владыками этой страны, а наши дети унаследуют мир!

От ее прикосновения подугасшее желание разгорелось с новой силой. Четко и ясно Вит увидел, как валит Милену на пол, переворачивает на живот и яростно, по-звериному овладевает ею.

Она, догадавшись об этих мыслях, медленно провела раздвоенным языком по губам.

Упавший меч обдал их волной холода. В голове у Вита прояснилось, Милена же нахмурилась и прошептала: «Забудь обо всем! Нас ждет вечность и блаженство».

Вит покосился на лежащий на полу меч. Черные руны, которые проявлялись на клинке, когда приближалась демоническая сущность, теперь горели так, что перекрывали друг друга. Весь клинок, от рукоятки до острия, стал черным, лишь кое-где видны небольшие вкрапления белого.

Существо, которое когда-то было Миленой, перехватило его взгляд.

– Оставь свой меч, воин. Больше не надо ни с кем сражаться и ничего искать. Ты победил. Приди ко мне!

В ноздри Вита вновь ударил пьянящий аромат. Из последних сил он шагнул вбок, поближе к мечу.

– Выбирай, – тихо сказала Милена голосом той шестнадцатилетней девушки, которую он полюбил когда-то. – Выбирай.

Дмитрий Лазарев. Маяк

…и да будет воплотитель, умышленно отнявший жизнь, навеки проклят и отлучен от Ордена, ибо, сделав так, становится он на сторону Мглы, которая суть разрушение.

Из кодекса Ордена воплотителей

Темница плачет Мглой, кровоточит ею. Мгла стекает по стенам, скапливается на полу, клубится небольшим серым облаком, которое постепенно растет, как опухоль, и занимает все больше места. От него исходит холод и пахнет страхом. И болью. И ненавистью.

Альдар Лютц отступает к дальней стене темницы и с отчаянием понимает, что эта темница станет для него камерой смертников, ибо Мгла пришла за ним и бежать некуда.

В нем вспыхивает обида, беспомощная и бессмысленная. Глупо! О Пресветлый, как глупо! Он, сын командора, гордость Северной цитадели, мог бы занять в Ордене один из высших постов, а вместо этого безвестно сгинет здесь, в подземелье.

Альдар Лютц прижимается спиной к влажной, осклизлой стене, будто пытаясь слиться с ней, исчезнуть. У него сильный дар, но против Мглы он бессилен. Тут нужен светоч. Или световое оружие. И кричать бесполезно. Стены темницы гасят все звуки – проверено.

Мгла бурлит, движется и внезапно создает огромный лик – от пола до потолка. Ужас парализует Альдара, но потом он понимает, что лик ему знаком. Даже слишком. Это Саттис. Морок открывает рот, но шипящий голос звучит прямо в голове Лютца: «Убийца! Ты наш! Наш! Наш!» Из черного провала рта Саттиса серой змеей выныривает длинный язык Мглы и обвивает тело Альдара. Сильный холод и жуткая боль исторгают из его горла крик отчаяния.

* * *

Сон… Слава Пресветлому, это был всего лишь сон! Та ночь в темнице после суда прошла без происшествий, полная тоски и мрачных дум. Он здесь, на маяке Трей-Ларн, в месте своей ссылки. Уже пять циклов. Невероятное облегчение смешалось с подступившей тревогой. Давненько у него не было этих кошмаров. Абх бы их забрал в преисподнюю!

* * *

На десятом витке винтовой лестницы Лютц остановился, чтобы перевести дыхание. Здоровенный он, маяк Трей-Ларн, самый высокий не только в Туманном архипелаге, но и, пожалуй, во всем Внешнем поясе. Глушь несусветная! Призрачник с Тверди раз в двадцать дней ходит. Привозит еду, топливо для светочей и все необходимое, чего нельзя добыть прямо здесь. Все, кроме воды. Жалкий клочок Тверди посреди бескрайней враждебной Мглы. Самое подходящее место для перевоспитания преступников. Таких как Альдар.

Работа смотрителя маяка вдали от интриг цитадели Ордена могла бы даже показаться неплохим уделом для ссыльного, но Мгла… Долгие циклы видеть вокруг лишь серое ничто, взрывающееся смертоносным безумием во время мглистых штормов, не таких уж редких, кстати, – еще то удовольствие. Однако пока маяк цел и большой светоч в порядке, Мгле до Альдара не добраться. Его работа – ухаживать за маяком, латать его после каждого шторма, чтобы он светил здесь, на дальнем навигационном форпосте Внешнего пояса, указывал путь призрачникам имперского флота и сдерживал Мглу. О Высшем Совете Ордена можно сказать много всякого, но уж никак не упрекнуть в глупости. Альдару не просто так позволили пройти испытание еще раз. Он – обладатель сильнейшего дара за последние пятьдесят циклов. Сокровище для медленно хиреющего Ордена! Такими не разбрасываются.

Лютц сделал несколько шагов вверх, когда перед его глазами внезапно с невероятной четкостью возник Саттис. Вот он лежит на земле у ног Альдара, а лицо его искажено ужасом и болью. А в следующем видении-вспышке в нем уже нет жизни, оно неподвижно с невидящими глазами. Еще такт – и глаза оживают, наливаются зловещей чернотой и впиваются полным ненависти взглядом в лицо Альдара. «Моя смерть – только первый шаг! – шепчут бледные мертвые губы. – Ты на пути к себе-настоящему. Ты наш, наш, наш!» А потом нечто, лишь кажущееся Саттисом, резко поднимается на ноги и щерит в улыбке зубы-иголки. Лютц непроизвольно закрывает лицо рукой, будто она может защитить от твари, и отшатывается…

На винтовой лестнице так двигаться опасно. Нога потеряла опору, и тело качнулось назад. Десять витков вниз – более чем достаточно, чтобы переломать себе кости. Невероятная удача, что рука на беспомощном взмахе нашла торчащий из стены литой завиток светильника, и пальцы вцепились в него мертвой хваткой. Малый светоч был слишком близко, и кисть ощутимо обожгло, но Альдар удержался.

– Какого Абха… – Он с шипением отдернул обожженную руку и, баюкая ее, опустился на ступени, весь во власти внезапной слабости.

Подобные видения просто так не приходят. Похоже, приближается мглистый шторм. Причем изрядной силы. С трудом поднявшись на ноги и подавив внезапный приступ тошноты, Альдар спешно двинулся наверх, к лучезарию – надо было поскорее заправить большой светоч.

* * *

Смотреть в лицо мглистому шторму даже малой мощи, даже находясь на Тверди и под защитой светоча, – испытание для нервов. А если он сильный – и подавно. Но Альдар Лютц находил в этом какое-то извращенное удовольствие. Сердце замирало в смертной тоске и падало в бездонную пропасть отчаяния, когда волна серого ничто, высотой превосходящая маяк, катилась на остров – жалкий клочок Тверди пол-лиги в поперечнике. Казалось, сей такт Трей-Ларн исчезнет, как исчезали целые архипелаги, поглощенные Мглой во время ее последнего наступления.

Но когда волна Мглы докатилась до острова и готова была захлестнуть его, на ее пути встал незримый щит, сотканный из силы светоча. И лавина серого ничто разбилась об этот щит, словно обычная прибойная волна о несокрушимые скалы. И одинокому смотрителю, застывшему, вцепившись в перила верхней кольцевой галереи маяка, стало видно, что на самом деле было в гибельной волне. Из тумана образовывались огромные лики. Сначала человеческие, но затем их очертания плыли, искажаясь и превращаясь в гротескные маски ужаса, злобы и ненависти. Рты становились оскаленными пастями, голая кожа покрывалась шерстью, а затем чешуей. В провалах бездонных глаз бурлила голодная тьма. Потом вдруг плоть покрывалась мерзкими язвами и облезала с этих лиц, обнажая череп. Мгла формировала чешуйчатые лапы с кривыми когтями, паучьи членистые конечности, громадные серые щупальца, которые бились о невидимую преграду и не могли ее проломить. Возникали и уродливые крылатые создания, которые, сталкиваясь со щитом острова, распадались на мелкие серые лоскутки, и твари, казалось, состоявшие из одной лишь пасти, полной острых зубов. Душераздирающий вой, отчаянные стоны, дикие вопли, безутешные рыдания, утробное рычание и безумный хохот сопровождали все это, словно демоны Абха решили устроить здесь отвязную оргию с убийствами и пытками.

Но смотритель маяка стоял, непоколебимый, сжимая металлические перила галереи так сильно, что побелели пальцы. И смотрел на ад, ярившийся в какой-то сотне локтей от него. Он стал с маяком единым целым, ощущая его огромный каменный организм каждой клеточкой своего тела. И понимал, что маяку очень нелегко противостоять разъяренной Мгле. Чистую силу разрушения щит еще сдерживал, хотя и используя для этого прочность самого маяка, но прорывался ветер почти ураганной силы, формировались над островом мрачные тучи, тут же изливавшиеся яростным ливнем. Буря внутри щита была вполне обычной, но тоже опасной: ослабленный маяк мог не устоять перед ураганом, а если он рухнет, падет и щит. Альдар чувствовал боль там, где каменная кладка поддавалась напору стихии, словно иголками кололо в висках, когда бились стекла лучезария от ветровых ударов, а лицо, исхлестанное дождем, горело, как от пощечин.

А во Мгле что-то двигалось. Огромное с расплывчатыми очертаниями. Взгляд не воспринимал это создание целиком. То мелькало нечто длинное, извивающееся, похожее на лесных исполинов Срединных дебрей, то уголок пасти, каждый зуб которой был в разы больше, чем Альдар, то изогнутый коготь, которым можно было бы проткнуть маяк насквозь. Словно сама Мгла ворочалась тут, раздумывая, как же предстать, чтобы наверняка раздавить жалкий островок с раздражающим источником магического света на нем. Тварь была столь невероятных размеров, что даже привычный ко всему Лютц испугался. И вот, напротив него из Мглы возник гигантский глаз-плошка без век. В пустых глазах большинства тварей Мглы застыл вечный голод. А в этом гнездилась еще и человеческая ненависть. Как в глазах Саттиса из последнего видения Альдара. И взгляд этого ока был направлен не на маяк, нет, – на самого смотрителя, хотя разглядеть его на галерее маяка в сгустившемся сумраке было вряд ли возможно.

Альдар замер, хотя и понимал, что демоническое создание увидело бы его и в подземелье, сквозь толщу каменных стен. Холод вдруг возник в глубине существа Лютца и в считаные такты выстудил, казалось, самую его душу. Зрение затуманилось, а перед глазами одна за другой вставали картины прошлого. Снова он на той проклятой дуэли наказывает дерзкого юнца Саттиса и ювелирно вонзает острие своего клинка в его защитный костюм напротив сердца. Парализующий укол и унижение противника – вот и все, чем это должно было закончиться. Но в костюме юнца обнаруживается изъян как раз в том месте, куда приходится выпад, и оружие Альдара вонзается глубже, чем должно. Парализующий укол достигает сердечной мышцы, и наступает смерть.

«Тебя предали, Альдар! – прошипел безликий голос в голове. – Они хотели избавиться от тебя! Твои же собратья. Потому что боялись и завидовали. Подлое племя!»

Тварь попала в болевую точку, заговорив о том, вокруг чего крутились мысли Альдара. Попытка отогнать морок, избавиться от возникших образов не удалась: он по-прежнему видел труп Саттиса, лежащий у его ног. И слышал шепот:

«А хочешь знать истинную причину их поступка? Они чувствовали, что ты – не такой, как они! Ты наш, наш, наш!»

Нет! Альдар не хотел слушать этот вкрадчивый голос, не хотел видеть то, что истерзало его в кошмарах. Но освободиться не удалось, а события в видении развивались совсем не так, как обычно. Вот он опускается на колено рядом с трупом юнца, достает нож и под громкие крики собравшихся вырезает глаза у мертвеца. Торжествующе смеется. Нет! Страх и отвращение охватывают Лютца. Такого не было! Был блюститель закона цитадели в сопровождении двух боевых големов, арест и суд.

«Прекрати сопротивляться, Альдар! Прими свою сущность!»

Третий рывок был почти успешен: наведенные зрительные образы удалось сбросить и увидеть, как прогибается щит острова под натиском исчадия Мглы…

Яростная вспышка большого светоча едва не ослепила Альдара. По телу твари побежали золотистые искры, и она, испустив вопль боли и ярости, отступила в глубину серой хмари. И это сразу укротило ярость бури. Успокоилась и перестала бурлить Мгла. Волна откатилась от щита, и шторм постепенно стих.

Но Лютц этого уже не видел: вспышка и вопль дополнились мощным ментальным ударом исчадия Мглы. Голова Альдара взорвалась болью, и он провалился в темноту беспамятства.

* * *

Альдар пришел в себя от прикосновения. Открыл глаза. Первым, что он увидел, была клыкастая пасть, усы, зеленые глаза с вертикальными зрачками и витые рога на лохматой голове. Существо лизнуло Лютца в нос сухим шершавым языком.

– Привет, Рык, – проговорил Альдар устало.

Пушинн фыркнул, развернулся и, мазнув хозяина по лицу длинным пушистым хвостом, отошел и сел в дверном проеме, где редкий, почти прекратившийся дождь не доставал его.

Альдар усмехнулся и достал из кармана хронокс. Хмыкнул. Долго же он провалялся без сознания! Буря за это время стихла. Однако потрепала она маяк изрядно.

Смотритель с трудом поднялся, охнув от прострелившей колено боли. Надо будет сперва натереть ногу орденским бальзамом, иначе он не пройдет по лестнице. Альдар приложил руку к стене, пытаясь определить, сколько придется работать… Да-а-а, тут на несколько хронов работы, не меньше. Лютц бросил взгляд на пушинна, который сидел в дверях и деловито вылизывал широкие лапы.

– Что, Рык, неслабая была буря, да?

Зверь снова фыркнул и, задрав хвост, вальяжной походкой удалился в сторону винтовой лестницы.

– Вот ведь зараза мохнатая! – беззлобно проворчал Альдар.

Пожалуй, пушинн был единственной отдушиной, примирявшей его с жизнью. Без Рыка тут можно удавиться с тоски. Правда, дали его Альдару не просто так, а потому что зверь особо чувствителен к проявлениям Мглы. Что-то вроде сторожа, который поможет вовремя среагировать на угрозу.

Обработав колено бальзамом, смотритель надел защитные очки и поднялся в лучезарий, чтобы долить топлива. Это было основной процедурой, с нее требовалось начинать. Когда большой светоч в порядке, со всем остальным управиться легко. Альдар все сделал и огляделся. Стекла в лучезарии были разбиты. Ладно, дело поправимое. Смотритель взялся за стену и закрыл глаза. Безупречная память до мельчайших подробностей помогла вспомнить, каким было это место до бури. Подождав немного, Лютц открыл глаза. Улыбнулся: круговая прозрачная стена лучезария вновь сверкала новенькими стеклами.

Хорошо, теперь можно заняться и остальным. Постепенно, сверху вниз. Ступенька за ступенькой. Восемнадцать витков, триста шестьдесят восемь ступеней, каменная кладка стен, светильники… После он упадет ничком на кровать в своей комнатке внизу и будет лежать без сил несколько хронов.

Первые же шаги по ступеням отозвались новой болью в колене. Обычно орденское зелье помогало быстро. Значит, это отзывается маяк, и где-то в нижней трети башни в кладке повреждение более серьезное, чем показалось сначала. Альдар поморщился: похоже, придется терпеть боль и ковылять сначала туда, иначе потом на это не хватит Силы…

Когда Лютц добрался до места, правое колено болело так, словно его грыз старый, потерявший половину зубов тагыр-падальщик. Альдар остановился, вцепившись в перила, чтобы не упасть, и помянул Абха: там, где должен был висеть малый светильник, в стене зияла брешь размером в два камня кладки. Сами камни рассыпались в прах и лежали на ступеньках грудой песка, венчал которую витой подвес светильника. А от бреши по стене бежала широкая трещина.

«Та вспышка, что отогнала тварь Мглы!» – вспомнил Альдар.

Похоже, большой светоч черпнул для нее Силу из вспомогательных, а один из них и не выдержал. Да, уничтоженный светильник – это не разбитое стекло. Лютц закрыл глаза и прижал ладони к стене под брешью. Воспроизвел в сознании образ именно этого светильника, чуть косо вделанного в стену и с царапиной на верхнем завитке подвеса. В голову лезли посторонние мысли и образы, мешая сосредоточиться. Вновь черноглазый Саттис и тварь из Мглы, едва не проломившая щит. Но Лютц держался: сейчас не было у него задачи важнее. Накапливалась свинцовая тяжесть во всем теле, дрожали ноги и руки, нарастала головная боль. Зато колено постепенно отпускало, а это означало, что он все делает верно.

Наконец Альдар ощутил, что сверху повеяло теплом. Он осторожно отступил от стены и открыл глаза. Светильник был на месте и горел ровным, чистым светом, брешь и трещина в стене затянулись. Слава Доусу, получилось!

Цоканье когтей по ступенькам заставило его опустить взгляд. По лестнице взбежал пушинн. Выглядел он непривычно: шерсть дыбом, клыки оскалены, глаза переливались разным цветом, а длинный хвост торчал вверх и только что не звенел от напряжения.

– Что случилось, Рык?

Пушинн мгновенно развернулся и понесся вниз по ступенькам. Хвост его мелко дергался вперед-назад, словно манящий палец. Такое со спокойным пушинном случалось крайне редко.

Мысленно простонав, Альдар стал спускаться по лестнице следом за Рыком. Семь витков вниз дались смотрителю нелегко, и, спустившись, он долго стоял, тяжело опершись о стену, собирался с силами. Убежавший вперед Рык, вернулся и посмотрел на хозяина взглядом, полным нетерпения и укоризны – дескать, хватит лентяйничать – тут дело важное, а ты…

– Иду-иду! – проворчал Лютц, с трудом отрываясь от стены.

Ветер все еще дул, резкий и неприятный, так что не очень крутой склон, сбегавший от маяка до края Тверди, превратился для Альдара в настоящее препятствие. Сдерживаемая щитом Мгла еще бурлила. Правда, уже лениво, по привычке, должно быть, вспоминая недавний свирепый шторм. А у самой границы… слабо мерцал, «доедая» последние остатки энергии, защитный кокон спасательного шлюпа с призрачника.

Альдар замер. Вот так событие! За пять циклов, что он провел на маяке, крушений тут не случалось. Собственно, и призрачники-то у Трей-Ларна появлялись крайне редко, а время для того, что привозит припасы, еще не пришло. Шторм только что отбушевал знатный, и какой-нибудь из кораблей императорского флота вполне мог в него угодить.

Рык распушил хвост и понесся к кокону. Смотритель последовал за своим зверем, готовясь увидеть что угодно. И все же удивился: в шлюпе была женщина, молодая, красивая, светловолосая. И без сознания. И еще кого-то она Альдару смутно напоминала… Нет, не может быть! Такое может случиться только в плохой пьесе!

Лютц подошел к женщине и присмотрелся. Перстень на пальце женщины! Он узнал его. Сомнения отпали. Символ пламени и геральдический вензель подтверждали – перед ним представительница семейства Скальм. И не просто представительница, а первая наследница.

* * *

Пока Альдар переносил спасенную в свою комнатенку в нижней части маяка, укладывал на постель и обрабатывал бальзамом ссадины, она так и не пришла в себя. Что делать дальше, смотритель не знал, поскольку прошел лишь начальный курс целительства в цитадели. И потом, надо же – Скальм!

Фамилии Скальм и Магавр часто упоминались следом за Триаллами – императорской династией Тверди. Влиятельные семейства. Если в ведении Магавров находились все верфи призрачников, то Скальмы заправляли добычей и переработкой люцита. Мгла, проклятие Тверди, обладает завидным аппетитом к населенным людьми землям, а люцит – единственное, с помощью чего ее можно заставить ими подавиться. Топливо для светочей, боеприпасы для светового оружия – все это люцит. А когда говоришь «люцит», подразумеваешь «Скальмы». Как получилось, что наследница столь могущественного клана оказалась на спасательном шлюпе среди Мглы, так далеко от материковой Тверди?

Скальмы и Магавры были на виду и на слуху. О них писали газетчики, их портреты висели в картинных галереях. Недаром черты спасенной сразу показались Альдару знакомыми – даже в цитадели Ордена он ухитрялся быть в курсе светской жизни Столицы. Как же ее звали? Ралла? Нирра? Точно! Рена! Рена Скальм – старшая дочь Виррана Скальма – богатейшего человека на Тверди. После Императора, разумеется.

То, что Рена Скальм здесь, – настоящее чудо. А чудеса – епархия Доуса Пресветлого. Только есть ли богу, чья задача оберегать род людской от прожорливой Мглы, дело до того, чтобы помогать опальному приверженцу Ордена? Альдар попытался усмехнуться, но не получилось. Он сильно устал, и ему очень хотелось думать, что с помощью Рены он выберется отсюда. Наверняка она проникнется благодарностью к своему спасителю и замолвит за него словечко отцу. А уж тот… Хотя, конечно, верхушке Ордена даже Вирран Скальм не указ, но есть надежда вернуться. Куда? В цитадель? К лицемерию и интригам орденской братии? К тому самому, от чего он хотел уйти? А стоит ли? Но что тогда? Уйти из Ордена? Вести светскую жизнь? Он вполне смог бы стать учителем фехтования. В Столице, которая просто ломится от напыщенной аристократии, это ремесло весьма востребовано. А его способности… их лучше скрыть от греха подальше или…

Альдар снова взглянул на лицо Рены. Красивая! И в голову смотрителя пришла другая мысль. Если постараться, наследница Скальмов может проникнуться к своему спасителю не только благодарностью. От ложной скромности Лютц не страдал и помнил свои визиты в Столицу вместе с отцом. Помнил, каким успехом пользовался у женщин, в том числе и благородного сословия. Пять циклов – не такой уж долгий срок, а Альдар по-прежнему привлекателен.

Что, если Рена Скальм влюбится в него? Почему бы и нет – до ближайшего призрачника около двадцати дней. Вполне достаточно. Раньше, чтобы очаровать столичных красавиц, Альдару хватало куда меньше времени. Если получится… И Лютц размечтался. Конечно, сначала Вирран Скальм будет против. Но если его дочь окажется достаточно настойчива… Да, Альдар – не аристократ, но адепт Ордена, пусть даже опальный, – очень неплохая партия. Особенно, если этот адепт – сын командора Высшего Совета. Подобный союз будет выгоден даже Виррану Скальму.

Главное, чтобы спасенная пришла в себя, а там уж он…

Усталость, с которой Альдар долго боролся, напала исподтишка. Он сам не заметил, как глаза закрылись и его унесло рекой грез.

* * *

– Ты опозорил меня! – холодно произносит Даррен Лютц, глядя куда-то поверх головы сына. – Гордец и глупец! В недобрый хрон решил я направить тебя в Южную цитадель! Думал, что у тебя не только сильный дар, но и голова на плечах. Похоже, ошибался.

– Отец, но я…

– С меня хватит! Я не произнесу ни слова в твою защиту. И ты получишь то, что заслужил.

Он отворачивается, и его голос звучит глухо:

– Ты убийца, Альдар… Твоя манера бить в сердце… Провокаторы знали о ней, и изъян в костюме твоего противника появился не случайно. Ты нарушил кодекс и жив лишь потому, что сделал это не намеренно. Но среди нас тебе больше места нет.

Альдар холодеет. В голосе отца слышатся чужие нотки. Очень знакомые нотки. Даррен Лютц оборачивается, но теперь у него уже другое лицо – того злосчастного юнца, Саттиса. И черные от ненависти глаза.

– А может, так оно и должно быть, Альдар? – произносит тот своим шипящим голосом. – И твой дар стоит направить на другое? Ты не воплотитель, Альдар, у тебя иная судьба. Тебе ведь уже известно, кто ты на самом деле. Осталось только признаться в этом самому себе. – Черноглазый демон с лицом Саттиса глумливо усмехается. – Так скажи, кто ты?

Сон оборвался резко и внезапно. Просто потому, что Альдар упал со стула. Оглядевшись, он вдруг встретил удивленный взгляд пришедшей в себя Рены Скальм.

– Где я? Кто вы? – слабым голосом проговорила она.

То ли сон, то ли явь, Альдар пришел в себя и с трудом разлепил губы:

– Это Внешний пояс, маяк Трей-Ларн. А я… его смотритель, Альдар Лютц.

* * *

– Будь моя воля, я бы ни хрона не провела в этом аду. Я по внутренним-то морям не особо люблю путешествовать, что уж говорить о Мгле! К несчастью, Пресветлый не дал отцу сына, и главной наследницей его империи пришлось стать мне.

Рена нашла в себе силы встать с постели и одеться. Теперь они с Альдаром сидели друг напротив друга за небольшим столом в нижней жилой комнате маяка и ужинали. Вернее, больше разговаривали.

Альдару не удалось скрыть иронию во взгляде при слове «пришлось», и Рена вскинулась:

– Если вы думаете, что я в восторге от этого наследства, то ошибаетесь! Мне даром не нужны его люцитовые шахты и перерабатывающие фабрики! Мне хватило бы десяти тысяч золотых в цикл. Не шикарно, зато и хлопот меньше. Но разве откажешься?

– Что, так трудно?

– «Трудно»! – горько усмехнулась Рена. – Вы не знаете моего отца. «Невозможно» – слово более точное. «Ты должна объехать свои будущие владения, иначе – какая ты к Абху наследница? Мои управляющие должны знать тебя в лицо!» Вот так он мне и сказал. А то, что половина его владений лежит во Мгле за сотни и даже тысячи лиг от Тверди, – мелочь, не стоящая упоминания! Да, отец дал мне лучший призрачник и опытную команду, но в таком шторме, наверное, не выжил бы и флагман Императора… Знаете, когда корабль погибал, мне отдали единственный уцелевший спасательный шлюп. Даже здесь моего отца боялись больше, чем Мглы…

Альдар невольно улыбнулся: когда эта холеная аристократка начинала сердиться, говоря об отце, выглядела она, как обиженный подросток. Такой она Лютцу даже больше нравилась.

Миновали уже почти сутки, как Рена пришла в себя, ее настороженность отступила. И аристократическая заносчивость истаяла, как снег под лучами великого светоча весной. Лютц вспомнил светские манеры, побрился, переоделся в лучший костюм и выглядел как надо. Он всегда притягивал женские взоры. Даже искушенной столичной красотке легко было забыть о том, что перед нею – всего лишь смотритель маяка. Личность спасителя безумно интриговала Рену, и ей хотелось узнать о нем побольше, но почему-то получалось, что в основном говорила она. И в основном о себе.

Однажды она спросила:

Я вижу, Альдар, вы – человек непростой. Как вы оказались в одиночестве в этой глуши?

– Это долгая история.

– У нас времени более чем достаточно, и я готова выслушать вашу историю, сколь бы долгой она ни была.

Внезапно что-то отвлекло ее внимание.

К ноге Лютца прикоснулся теплый и мохнатый бок. Похоже, Рыку стало скучно.

– Какая прелесть! – совершенно не по-аристократически умилилась Рена. – Что это за создание?

– Это Рык. Он пушинн.

– Никогда таких не видела.

– Они почти не встречаются во внутренних областях Тверди.

Рена потянулась к пушинну рукой. Молниеносное движение лап зверя – и Рена, вскрикнув от боли, отдернула руку, на которой когти пушинна оставили кровавый след. Рык недовольно вякнул и в три прыжка вылетел из комнаты.

– Суровый, – произнесла Рена, баюкая руку.

Альдар тут же схватил склянку с бальзамом, благо она лежала в его кармане, и аккуратно принялся обрабатывать рану.

– Простите, не успел предупредить: Рык не слишком дружелюбен с незнакомыми людьми.

– Но он, вероятно, предан своему хозяину?

– Да, предан.

Лютц закончил обрабатывать рану.

– Давайте завяжу.

– Не нужно.

Голос аристократки прозвучал странно, а ее пальцы слегка прихватили запястье Альдара. Лютц поднял взгляд и обнаружил, что лицо Рены совсем близко. Он осмелился и поцеловал ее.

Наконец Рена отстранилась.

– Вы ведь расскажете мне свою историю, Альдар? – тихо прошептала она.

* * *

«Быстро, слишком быстро!» – думал Альдар, когда поднимался по винтовой лестнице к себе в рабочее помещение под лучезарием.

Лютц не понимал, что его смущает. В конце концов ведь именно этого он и хотел, разве нет? Правда, предполагалось, что это произойдет по меньшей мере через несколько дней, а не в первый же вечер. Как-то не вязалось с его представлениями о Рене Скальм…

Альдар рассказал о дуэли и ссылке – и вот он окружен еще и трагически-романтическим ореолом. Что еще нужно, чтобы потерять голову? Рена-то, возможно, и потеряла, но Лютц устоял. Заявив, что до ночи ему надо восстановить маяк после шторма, он принес Рене еду и отправился по своим делам, предоставив в ее распоряжение все книги своей не самой бедной библиотеки.

И это не была пустая отговорка – исправлять пришлось еще многое, так что, когда совсем стемнело, смотритель совершенно вымотался. Подниматься по лестнице не хотелось, но оставаться в одной комнате со спасенной пока рановато.

Последний виток лестницы он преодолел почти ползком. В комнате царил непривычный холод, чего здесь, рядом с лучезарием, обычно не случалось. Но сил, чтобы удивляться, у Альдара не было. Едва добравшись до кровати, он рухнул на нее ничком, не раздеваясь.

* * *

Холод. Свирепый, почти зимний, он сковывает Альдара, превращает руки, ноги в негнущиеся деревяшки. Он стоит на верхней кольцевой галерее маяка и смотрит во Мглу. Она волнуется. Не бушует и не бурлит, как в шторм, но и не застыла серым безбрежным болотом. Там, за щитом, что-то происходит, и от этого Альдару не по себе. Впрочем, во Мгле и не может происходить что-то хорошее. Прожив в ее окружении пять циклов, Альдар это крепко усвоил и постоянно ожидал неприятностей.

Зато сзади неожиданно раздается гудение, которое отзывается во всем теле Альдара болезненной дрожью. Это проснулась односторонняя сфера дальносвязи, по которой с ним связываются с Тверди. Односторонняя, потому что осужденному преступнику иного и не положено.

Альдар медленно идет к сфере, почти уже не чувствуя коченеющие пальцы рук. Почему же так холодно, во имя Пресветлого?! Лютц прикасается ладонью к сфере, и та начинает светиться. В ней возникает лицо. Лейд Карти – уполномоченный Ордена по связям с колониями Внешнего пояса.

– Рад видеть, что ты еще жив, Лютц!

Такое вот приветствие, вполне в духе Карти. Альдар пытается ответить в том же тоне, но ледяной воздух дерет горло, а потому вырывается лишь слабое сипение. А Карти ответа и не ждет и, усмехаясь, продолжает:

– Надеюсь, тебе понравился наш подарок?

Тут Лютцу становится еще холоднее – позвоночник словно превращается в ледяной сталагмит. Он яростно прокашливается и выдавливает:

– Кхак-кой пходархок?

– А ты еще не понял? Она красивая, правда?

Страх наваливается, душит, давит на горло.

– Рхена?

– Конечно. Она твоя. Пользуйся, заслужил!

Улыбка Карти делается все шире. В голове Альдара мелькает безумная мысль, что если тот продолжит так же и дальше, у него просто рот порвется.

– Этхо вхы?

– Ну да. Подумали, что тебе там скучно. А ты же все-таки наш.

В тот же такт черты Карти плывут и сменяются лицом Саттиса, глаза которого заливает непроглядная чернота, и последнее его слово, как эхо погребального звона, отражается в голове Альдара:

«Наш… наш… наш!»

* * *

Когда Альдар вынырнул из жуткого сна, у него зуб на зуб не попадал от холода.

«Светоч!» – Страх пронзил его насквозь, словно шпага умелого фехтовальщика. Лютц вскочил с кровати и краем глаза заметил, как нечто темное с двумя зелеными огнями глаз метнулось прочь от его ног.

– Прости, Рык.

Пушинн, похоже, просидел тут все время и охранял его сон. Жаль, что не во власти этого мохнатого стража прогнать кошмары. Просто кошмары? Нет, не просто! Мгла давит сильнее, пытается добраться до него. И, похоже, скоро доберется. Альдару надо как можно быстрее бежать отсюда, если он хочет жить и остаться человеком.

Один виток по лестнице вверх – и Лютц в лучезарии. Слава Доусу, со светочем все в порядке – горит устойчиво. Тогда почему такой холод? Если щит цел… А он цел – достаточно одного взгляда с галереи, чтобы понять – Мгле по-прежнему нет ходу на остров. Так в чем же дело? Рена? «Она твоя, пользуйся!» – сказал демон из его сна. О чем он говорил? Что наследница Скальмов не та, кем кажется? Или что она одержима? Нет, этого не может быть – щит не пропустил бы тварь Мглы, даже скрывайся она в человеческом теле. Да и пушинн бы наверняка встревожился: эти рогатые мохнатые звери Мглу чуют. Недаром в портовых городах Тверди их так любят держать дома.

Тогда как понять слова демона? Мгла зачем-то устроила, чтобы Рена попала на маяк Трей-Ларн? Зачем? «Наш подарок… Пользуйся, заслужил… Ты все-таки наш». Покупают его? Присылают средство, чтоб покинуть остров, выбраться в большой мир? Чтобы служить Мгле? Альдар яростно замотал головой. «Нет-нет-нет! Коготь Абха вам в глотку, а не Альдара Лютца! Не ваш я, никогда не был и никогда не буду! И подарки мне ваши…» Вот только почему он так сразу поверил словам твари? Мгла лжет. Всегда. И сей такт ей нужно вселить смятение в его душу, заставить бояться и ненавидеть спасенную женщину и даже… Взгляд Лютца опустился вниз, на правую руку, и будто примерз к ней: пальцы его мертвой хваткой сжимали нож. Длинный, мощный – он хорошо подходил для разделки мяса… По сути – единственное оружие, которое ему оставили. С одним ножом призрачник не захватишь. А зачем он его схватил сей такт? Как раз когда подумал о Рене? Ответ очевиден – «подарок» Мглы нужно…

Нет! В этот такт Альдар едва не отбросил нож, будто тот превратился в ядовитую гадину. Но удержался. Спрятал в поясные ножны, которые изготовил три цикла назад, благо времени свободного хватало. Не шпага, конечно, но длина почти в локоть – приличная. В умелых руках – грозная штука, а у него, Альдара, как раз такие. Правда, от твари Мглы ножом не отмашешься, однако его холодная тяжесть на поясе все равно успокаивала Лютца.

Надо спуститься вниз, проведать Рену. Прямо сей такт. И неважно, что ночь.

* * *

Рена не спала. Пробовала читать, но, похоже, застыла на одной и той же странице, будто пытаясь извлечь из нее тайный смысл. Лютца она встретила радостной улыбкой.

– Альдар, как хорошо, что вы пришли! Я думала, ночные визиты дамам не в ваших правилах.

Губы ее улыбались, и тон был ироничным, однако в глазах плескались испуг и тревога. Она пыталась понять, что творится в душе смотрителя. Он был в смятении, и держать на лице маску спокойствия стоило ему немалых трудов. Что с ней? Возможно ли женщине ее положения вот так, вдруг, влюбиться в незнакомца? А если это не любовь?

– Альдар? – Улыбка женщины слегка поблекла, а тревога в глазах сделалась уже явной. – Скажите же что-нибудь. Не пугайте меня.

– Сам себя иногда боюсь. – Пошутить у Альдара не получилось, если судить по глазам Рены. В них тревога сменилась страхом.

– Альдар, что происходит?

– Вы чувствуете холод?

Да, здесь, внизу тоже было холодно. Не так, конечно, как наверху, но весьма ощутимо.

Рена слегка поежилась.

– Да, зябко. Но, может быть, такая погода?

– Нет. Такое чувство, будто что-то изменилось… Кто-то… что-то проникло за щит.

– Из Мглы?!

Теперь в глазах наследницы Скальмов метался ужас. Неожиданно это успокоило Альдара – значит, девушка не притворяется. Так что либо с Реной все в порядке, либо… Нет, с ней, конечно же, все в порядке!

– Я пойду проверю, – уклончиво ответил он.

Рену словно подбросило на кровати. Она вскочила, пошатнулась, но Альдар успел ее поддержать.

– Что с вами? – спросил он растерянно.

– Не уходите! – Ее молящий шепот был едва слышен. – Не оставляйте меня одну! Пожалуйста!

В глазах Рены было столько отчаяния, что Лютц не устоял.

– Не оставлю… Успокойтесь… Все будет хорошо!

Он осторожно помог ей сесть на кровать, но руки, обвивавшие его шею, она не размыкала. Рена подалась к нему всем телом с какой-то обреченностью и впилась в его губы. Но это было похоже на пожар страсти только несколько первых тактов. А потом… Холод резко усилился, и у Альдара мгновенно закоченели губы. Ему казалось, что он целует ледяную глыбу. Или нитоновый клинок. Холод распространялся от лица на все тело. И Лютц понял, что еще немного – и он просто замерзнет заживо. Он попытался вырваться. Но державшая его в объятиях хрупкая девушка вдруг обрела невероятную силу, будто тело ее и впрямь было сделано из прочнейшего на Тверди металла. Значит, все-таки одержимая? Но как?! А щит?! А пушинн?!

Перед глазами возникает картина. Красивая и ужасная одновременно. Перед ним в обе стороны, сколько хватает глаз, простирается берег Тверди. Материковой. И огни города впереди. Не просто огни. Светочи. «Это вам уже не поможет!» – звучит в его голове. Кто это сказал? Или не сказал? Подумал? Он сам? О ком? Кому «вам»? Людям? А он тогда кто?

Берег приближается. Довольно быстро. Вот Альдар будто стоит на палубе призрачника. Альдар оглядывается. Никакой палубы. Никакого призрачника. Ничего нет, только Мгла. Бескрайняя. Гибельной волной накатывается на берег. И он на гребне этой волны. Как?! Во Мгле?! Без защиты? Без корабля? И без тела… Он – и есть Мгла. И гребень чудовищной волны – это его руки, раскинутые в стороны, чтобы покрепче обнять Твердь. Раздавить ее в своих объятиях. Растворить в себе. И жалкие светочи людей неспособны этому помешать. Он идет. Смерть. Ничто…

Нет! Яростный, раскаленный добела ментальный вопль прогнал морок, и даже холод слегка отступил. Он не сдастся! В его объятиях – тварь Мглы. Убить! Нож на поясе! Его рука, закоченевшая от холода, коснулась рукояти… Тварь ничего не почувствовала. Сжимала его в объятиях и медленно убивала… Или пыталась превратить его во что-то иное, а это хуже смерти. Много хуже. Убить! Почти ничего не чувствующие пальцы намертво сомкнулись на рукояти оружия. Ножны хорошо подогнаны, и нож выскользнет из них легко. Одним плавным и стремительным движением – резко вверх, разворот кисти и вперед – острием прямо в ее плоть. Это не человек, не Рена Скальм. Исчадие Мглы. Убить ее! Ну!!

Внезапная острая боль пронзила запястье. Словно кто-то укусил… Рык?! Предатель, ты на чьей стороне?!

«А ты на чьей?» – внезапно прозвучал в голове Лютца ответ.

«Рык?!»

«Рык, Рык… – Если в телепатическом общении можно ворчать, значит, Рык ворчал. – Глупое имя, между прочим. Не мог чего-нибудь получше придумать?»

Мысли метались в голове Альдара, как олени, окруженные стаей волков, а тело постепенно сдавалось твари. Но время вдруг застыло, будто сковавший все холод подействовал и на него. Возможно, это ненадолго, но… Лютц должен понять.

«Кто ты?» – «Надзиратель». – «Что?!» – «Неужели ты думаешь, что тебя, балансирующего на грани, без присмотра, отправили бы в такое опасное место? Твой пушинн – сосуд, он помогает наблюдать за тобой и при случае вмешаться, помочь». – «Эта тварь убивает меня! Почему ты не дал мне пустить в ход нож?» – «Она – это твое безумие, воплощение твоих страхов и желаний. Ты создал ее, воплотил, сам того не понимая. И она же – ловушка, устроенная тебе Мглой и твоим же сознанием. Тебе нельзя убивать! Именно потому, что ты воплотитель. Однажды ты уже сделал это, но непреднамеренно. И только потому еще жив и не слился со Мглой. Но, если убьешь еще раз, уже осознанно, вот тогда все!»

«Но почему такой строгий запрет?!» – «Равновесие. Адепты Ордена всю жизнь идут по лезвию клинка, стоящего на границе между Светом и Мглой, Созиданием и Разрушением. Другая сторона в нас тоже есть, но ее как бы и нет, пока не пролилась кровь…» – «А пролив ее, падаешь в сторону Мглы?» – «Да. А с твоим могучим даром это особенно опасно. Для всех. Представляешь, как перепугался Совет после твоей дуэли с Саттисом? Я был против ссылки, так как понимал, что здесь, среди Мглы, ты можешь сделать неправильный выбор. Но они хотели убрать тебя подальше от людей и возражений не слушали…» – «Отец?! Это ты?!» – «Неважно. Время сей такт пойдет снова – мои силы на исходе. Слушай! После той дуэли ты невольно впустил в душу Мглу. Хоть она и не взяла над тобой верх, но получила возможность воздействовать на тебя. Через кошмары и видения. Она хочет свести тебя с ума и заставить убить. Не позволяй ей этого! И сбереги маяк…»

Телепатический голос умолк, и ход времени возобновился. Но что-то изменилось. Ледяные губы Рены, прижимающиеся к губам Лютца, стали как будто мягче. А лицо ее стало прозрачным. Осознание содержит в себе Силу. «Рена Скальм» – порождение его порченного безумием дара. И этот же дар поможет ее развоплотить. В тот самый такт, когда эта мысль оформилась в голове Лютца, нитоновая хватка «Рены» разжалась совсем, и сама она исчезла. Вокруг вновь не было никого живого, кроме Рыка. Рык?!

Пушинн вдруг вздыбил шерсть, глядя куда-то за спину хозяину. Альдар развернулся…

* * *

Он словно смотрел в зеркало. Только зеркала в комнате не было. И тем не менее Альдар смотрел на себя. А тот, другой, смотрел на него. И улыбался. А глаза его были черны, как ночь.

– Кто ты? – разлепил губы Лютц.

– Догадайся! – Улыбка двойника стала издевательской, а рука его нырнула под куртку и вернулась с ножом.

Он наступал, поигрывая оружием, а Лютц пятился, не в силах поднять нож против себя самого.

«Отражение! – похолодев, понял Альдар. – Часть меня, ступившая на сторону Мглы!»

И это уже не гомункул-Рена, с которой можно было справиться усилием сознания. Это его полновесное анти-я, вполне живое и смертоносное, равное Альдару по силе, только со знаком разрушения. Как с таким драться? Побеждает черноглазый – и он сливается со Мглой. Побеждает Альдар – и предумышленно пролитая кровь толкает во Мглу его. И тогда воплотится тот кошмар, в котором он, оседлав волну серого ничто, ведет ее на Твердь. И светочи не остановят Альдара, ибо он по природе своей – воплотитель. А это значит, миру людей не спастись. Мгла затопит его. Отчаяние мертвой хваткой сжало сердце Лютца. Он пятился от своего двойника, лихорадочно пытаясь что-то придумать, но не получалось.

– Ну же, давай! – подзадорил его черноглазый. – Защищайся!

Лютц покачал головой и сделал еще шаг назад.

– Трус! – презрительно процедило его анти-я. – Знаешь, что я сделаю с твоим… с нашим отцом, когда волна Мглы докатится до Северной цитадели?

– Заткнись!

Черноглазый расхохотался:

– А ты заставь меня заткнуться, Альдар! Подними свой нож, поиграем!

– Нет!

– Да ладно! Будет весело! Тебе же хочется вырезать мне язык, чтобы я замолчал. Вырезать глаза, потому что их чернота тебя пугает. Давай, сделай это!

Лютц покачал головой и отбросил нож. Его анти-я нахмурилось.

– Тогда я зарежу тебя. Как овцу. Это будет совсем не так забавно, но я все равно получу удовольствие.

Первый молниеносный выпад черноглазого Альдар все-таки пропустил. Отпрянул в последний миг, но на руке его остался длинный кровавый росчерк. А в голове вспыхнуло видение: он увидел трещину, побежавшую по стене в верхней части маяка. На мгновение Лютц растерялся и вновь пропустил удар. На сей раз лезвие оружия черноглазого полоснуло его по левому боку. В каменной кладке в середине маяка возникла брешь.

«Связь! – понял Альдар. – Связь с маяком!» За пять циклов восстановления маяка его тело оказалось связано с ним прочными узами. Благодаря им он чувствовал, что и где нужно исправить, а память безошибочно подсказывала, как это сделать. Но эта связь действует в обе стороны. И если смотритель умрет, маяк разрушится, а Трей-Ларн затопит Мгла.

От следующего выпада Альдар уклонился. И от следующего. И вновь. И опять. И в очередной раз. Черноглазый был не просто двойником Лютца. Они были пока что разъединенными частями единого целого. А потому Альдар чувствовал, когда и куда нанесет удар его разрушительная ипостась. И уклонялся. Но бесконечно так продолжаться не могло. У Альдара текла кровь из ран. Они были не очень глубокими, но кровь текла, и он слабел. А трещина и брешь в кладке маяка увеличивались. Рано или поздно Лютц не выдержит, и оружие его анти-я достигнет цели. Но главное – Альдар не видел выхода. Любой исход их схватки приводил к катастрофическим последствиям… Или не любой?

Внезапно пришедшая в голову мысль так ошеломила Лютца, что он не успел уклониться. Это был высокий горизонтальный удар, и лезвие ножа противника вспороло щеку Альдара. Наверху, в лучезарии, со звоном лопнули несколько хронов назад восстановленные стекла. Следующие такты Лютц был предельно сосредоточен, предугадывая атаку своего анти-я заранее. И ждал.

Черноглазый расслабился. Когда твой противник лишь уклоняется, не помышляя о контратаке, поневоле охотничий азарт, желание достать его заставят забыть о защите. Альдар почувствовал, когда это произойдет. И не стал уклоняться, а перехватил руку черноглазого, мертвой хваткой сжав его запястье. Левой рукой схватил двойника за воротник и сделал подсечку. Оба рухнули на пол и боролись. Первое ошеломление черноглазого прошло, кровь из ран ослабляла Альдара, а перед глазами… он будто видел, как разрушается маяк. Анти-я Лютца снова заухмылялось, предвкушая близкую победу. Лезвие его ножа с каждым тактом схватки приближалось к груди Альдара, но вдруг тот схватил левую руку противника и прижал ее к полу.

Черноглазый не понял сначала, что происходит, но потом лицо его исказил ужас и ненависть. Отчаянным усилием он попытался ударить в грудь Альдара, но смотритель маяка сопротивлялся. А его идея уже воплощалась.

Смотритель и маяк едины. Пришло время сделать единение полным. И Лютц сливал себя и свою разрушительную ипостась с каменным «организмом» Трей-Ларна. Первым исчезла рука черноглазого, и нож звякнул об пол. А трещина в средней части маяка стала зарастать. Противник пытался вырваться, но Альдар держал его с силой обреченного.

Лютц и его анти-я сливались воедино с тем, что не способно испытать ненависть, пролить кровь и слиться со Мглой, с тем, что создано задолго до рождения воплотителя, едва не ставшего разрушителем, с тем, что теперь будет жить вместе с ним в одном огромном каменном теле.

Наконец, они полностью слились с каменной плотью маяка, который вновь стал целым. Светоч в лучезарии вспыхнул с необычайной силой, и отныне топливо ему не требовалось – вместо него работала энергия душ, влившихся в новый, живой Трей-Ларн. И Мгла, казалось, даже отпрянула от берегов маленького островка, будто устрашившись возросшей мощи его каменного защитника. Хотя это, конечно, не так – Мгла неспособна бояться. Но способна ждать. Ждать долго. Ждать вечно. Впрочем, что такое вечность для той, что была изначально.

После первой яркой вспышки маяк светил ровно, прорезая ночную темноту. А у его подножия появилась маленькая фигурка. Пушинн медленно, осторожно переставляя лапы, подошел к двери, ведущей внутрь маяка, ткнулся в нее увенчанным рогами лбом, затем потерся щекой, лег на каменные ступени и тихо, тоскливо заскулил.

Максим Макаренков. Время урожая

– Не нравится он мне, – тихо сказал пятидесятник.

Ехавший рядом стрелец сплюнул сквозь зубы, пробормотал чуть слышно, глядя в спину проводника:

– Да и мне тоже. У него один клинок моего жалованья за год стоит. Проводник, как же.

Крив давно командовал первым десятком полусотни и был правой рекой пятидесятника Тишилы. Да еще и родом были из одного села – земляки. Потому и позволял вольности в обращении. Но – почтительно, когда не было рядом лишних глаз и ушей.

Внимательные взгляды стрельцов ощупывали широкую спину проводника, короткий чуть изогнутый меч в простых обтянутых потертой кожей ножнах, притороченный сбоку маленький круглый, как у степняков, щит. Щит этот, покрытый непонятными знаками да резами, притягивал взгляд. И отчего-то делалось не по себе.

Даром что стояла тяжелая августовская жара, проводник был в тяжелом кожаном плаще, спадавшем на круп коня. Но даже плащ не мог скрыть мощное телосложение всадника.

Непохож был проводник на лесного охотника или болотника, которые обычно водили дружинников Великого Князя по лесам и болотам Дурных земель.


Покрутив мысли и так и этак, Тишило решил – начальству, что приказало следовать за молчаливым проводником, было виднее.

Боярин Воинского Приказа, отправляя стрельцов, передал грамоту, буркнул: «Покажете в Заозерске человеку. На постоялом дворе ждать будет. Зовут Бранимиром. Высокий, видный. Лицом бледен, волосы коротко стрижет. Проводит по безопасной дороге, чтоб в Ломаный лес не соваться. Слушать его, как меня».

Вот и приходилось – слушаться.

– Имя-то поганое какое – Бранимир, – шепнул себе под нос пятидесятник и тоже сплюнул, помянув духов и Отца Синее Небо. Даже по сторонам оглянулся, хотя помнил, что последнюю церквушку с синим в золотых кругах куполом они проехали еще на заре.

Пошли глухие безлюдные места, даже одиноких хуторов-изгоев не было. Дорога шла полем, но и здесь давил тяжелый темный взгляд далекой опушки Ломаного леса.

Проводник поднял руку. Его могучий вороной жеребец тут же встал как вкопанный. Прядал ушами, готовый тут же отозваться на мысль наездника.

Тишило тоже дал знак, полусотня остановилась.

Пятидесятник шагом подъехал к проводнику.

– Почему встали?

Тот не отвечал, молча всматривался во что-то невидимое. Наконец показал в поле:

– Видишь, вот там, береза одна стоит. Левее гляди.

Тишило всмотрелся. И, правда, колыхался над поникшей от жары травой воздух. Висело в воздухе прозрачное подрагивающее марево. Словно кто полурастопленную пленку студня подвесил.

Марево почуяло людей, задрожало, вытянулось.

– Полудница это. С дороги ни шагу. Близко они не подойдут, но ежели кого в поле потянет, держите. Иначе высосут. Теперь – быстрее. Нам до вечера к гати выйти надо.

Двинулись дальше.

Бранимир то пускал коня рысью, уходил вперед, то, наоборот, пропустив полусотню, держался позади и все время косился на едва видимую стену Ломаного леса.

На вопросы пятидесятника и подъехавшего Крива ответил коротко:

– Всякое оттуда прийти может. Конец лета – пора такая. Всяк свой урожай жнет.

И замолчал.

Тишило почесал в затылке да и созвал к себе десятников.

– Людям передайте, по сторонам смотреть, быть настороже. Сами чтоб… – и показал увесистый кулак.

Настроение у него портилось все сильнее.

С самого начала не понравился ему приказ. Спешно собирать полусотню, запаса брать на неделю да идти к заставе «Вычегова Сыть». Сидела эта застава на самом краю Великого Княжества, если на карте смотреть – на длинном узком выступе, глубоко уходившем в Дурные земли, что наползали на Княжество Вычеговыми болотами. Место глухое, заросшее черным ельником, под пологом которого бесконечная топь, куда провалишься – пропадешь.

Застава держала единственную дорогу, по которой изредка ходили купеческие караваны да безумные паломники Неизвестных Богов. Но поставили ее не ради этих редких путников. По ней приходили Безликие на своих неутомимых, похожих на скелеты, конях. Приходили за данью.

За детьми.

Вот уже неделю, как ведуны Воинского Приказа не слышали ничего от говорунов заставы. А было их там аж двое, и службу они несли по очереди под надежным присмотром.

Так что сердце у Тишилы было не на месте. В тех местах случиться могло что угодно, но отчего собрали их так спешно, не дав даже близких оповестить? Впрочем, в его полусотне женатых было – по пальцам пересчитать Старый служака, он старался подбирать к себе мужиков одиноких. Для таких десяток становился семьей, а он, пятидесятник, почти богом. Не совсем – но неподалеку от трона.

К вечеру дорога повернула за холм.

За ним открылась равнина, уходящая к далеким, укрытым вечным туманом взгорьям, справа надвинулась опушка Ломаного леса, резко обрывавшегося на границе топи. На равнине виднелись развалины – не то сторожевой башни, не то древнего замка. Еще времен Старого Мира.

Люди устали от однообразия, душной жары, которая не спадала даже в сумерках. Десятники то и дело покрикивали: – Не спать! В оба глядеть, сказано!

И все равно первыми Черных Вдов заметил проводник.

– К оружию!

Высокая тощая фигура соткалась из теней и ползущего со стороны леса тумана, встала поперек дороги.

– Стрелы готовь! Говоруна в середину! Кругом становись!

Крив выстроил свой десяток поблизости от Тишилы, сам рядом встал.

– Ты гляди, да их тут гнезда три, не меньше!

Не то летели, не то бежали от леса тощие мосластые существа в развевающихся лохмотьях. Рты раззявлены – несется не то плач, не то смех, от которого коленки дрожат и валом наплывает пахнущий лесной прелью туман.

– Круг замкнуть не дайте! – проорал Тишило.

Десятники рявкнули:

– Пали!

Полетели первые огненные стрелы.

По траве покатилась одна фигура, вторая…

Но остальные, хихикая, разбежались по сторонам, окружая людей и заключая их в середину безумного хоровода.

Та, что вышла на дорогу первой, так и стояла, чуть склонив голову, словно внимательно прислушивалась к чему-то.

Взвыв – Тишиле послышались в этом вое слова какого-то древнего нелюдского языка, – Вдовы взметнули в воздух длинные белые руки. Из тонких пальцев полетела серая паутина.

– Щиты! – рявкнул Тишило. – Говоруна беречь!

– Уходить надо! Положат нас тут! – крикнул он проводнику.

Прикрытый щитами говорун мерно раскачивался, сидя на коленях, и тихонько завывал.

Закричал:

– Больно! Жжет! Жжет! – Ударил себя ладонью в лоб, завалился набок.

Паутина падала на щиты, прилипала, дерево тихонько потрескивало, в воздухе поплыл запах гари. Но пока щиты держались – насквозь паутина не прожигала.

Тяжелые болты самострелов удерживали Черных Вдов на расстоянии, и пока паутину удавалось стряхнуть в траву, где она, шипя, распадалась на длинные мерзко пахнущие пряди.

Но ночь наступала, и мечущиеся фигуры все чаще подбирались почти вплотную.

– К башне идем, – показал на невидимые в темноте развалины Бранимир. – Отсидимся до утра, эти со светом уйдут. Не смогут они долго, тут же несколько гнезд собралось, скоро перегрызутся.

Полусотня медленно двинулась, ощетинившись копьями и самострелами.

Бранимир шел впереди, обнажив короткий тяжелый меч. Таким удобно и с коня наотмашь рубить, и в лесу среди деревьев колоть.

Нечисть почуяла, что добыча ускользает, над полем поднялся тоскливый вой. Словно плакальщицы над могилой темного забытого бога собрались. За то и прозвали тех тварей Черными Вдовами.

Бранимир шел пешим. Жеребец – следом, всхрапывал, дико косил, готовый ударить тяжелым копытом.

– Строй держать! Держать! Щиты не опускать! – орали десятники.

Кто-то хрипло каркнул, жутко забулькал, с левого края один из стрельцов валился, зажимая горло. Пальцы заливало черное.

Порыв ночного ветра занес под щит паутину. Завоняло паленым мясом. С боков подхватили, понесли.

Тишило глянул в белое лицо, скомандовал:

– Оставить. Мертвый.


Дружина прорывалась, тело легло в траву, над ним тут же склонились две высокие фигуры. Изогнулись, затряслись в нечеловеческой радости – показалось, задергался мертвец.

Может, живой был?! – рванулся назад Крив.

На плечо легла тяжелая рука в черной кожаной перчатке.

– Оставь. Не поможешь. Они из него теперь очарованного сделают, будет в гнезде служить.


– Что они? – Тишило бесшумно подошел к Бранимиру. Тот уже второй час неподвижно стоял на обломанном зубце осевшей от времени башни. За ней обнаружился широкий двор, опоясанный высокой стеной с выкрошившимися зубцами, – туда завели лошадей и повозку с припасами.

По пути полусотня потеряла еще двоих. Четверых сильно посекло паутиной, но удалось дотащить. Сейчас они лежали в одной из пустых пыльных комнат – они опоясывали башню сверху донизу в шесть рядов. Внутренняя стена во многих местах обвалилась, отчего строение теперь напоминало гигантский разоренный улей.

– Стоят. Ждут, – равнодушно отозвался проводник.

Тишило мялся, наконец спросил:

– Что за место такое? Говорун плачет, бьется, говорит, ни единой мысли уловить не может, поговорить из Приказа не с кем. А говорун у нас сильный, мы с ним и далеко ходили, а он все точно слышал да слова верно передавал. Помощь звать надо.

Высокий бледный проводник усмехнулся:

– Место как место. Старое. Сиди, жди утра. Сторожу поставил – и ладно. Большего ты и не сделаешь.

С тем Тишило и ушел.

Бранимир остался.

Он смотрел, как выходят из далекого леса приземистые шестиногие фигуры. Как садятся верхом на них Черные Вдовы. Как приближаются они к осевшей башне и встают кругом.

Потом зазвучала песня.


Крив очнулся от немыслимого холода. Хотел позвать – в воздух вылетел лишь парок дыхания да тихий хрип. Десятник с трудом разогнулся, попытался нащупать меч и заорал, разрывая пересохшую заледеневшую глотку. Шишак примерз к ладони.

Крив огляделся. Один. Пустой двор. Ни людей, ни лошадей.

– Где все? – прошептал стрелец.

Башня была та – но не та. Двор, груды камня, обвалившиеся стены покрывал слой сухого серого пыльного снега. Все вокруг казалось не просто древним, а забытым. Как будто из мира ушла жизнь.

Дрова для костра сложили в углу, вспомнил десятник и побрел через двор. Дрова нашлись – высохшие, закаменевшие.

То, что предназначалось для растопки, превратилось в труху.

Пришлось отодрать клок рубахи. Кое-как Крив высек огонь, запалил костер. Поднес руку к бледно-желтым язычкам – ладонь ничего не почувствовала.

Крив посмотрел в небо – оно было непроглядно-черным, беззвездным, мертвым.

Защемило в груди.

Стрелец неожиданно почувствовал себя невыносимо одиноким.

Поднявшись, он на негнущихся ногах заспешил к пролому, через который полусотня втянулась в башню.

«Когда и где это было?» – спросил кто-то в голове десятника.

Поле заросло ломкой травой, казавшейся черной в ночной тьме. Крив коснулся ее рукой – отдернул ладонь, сунул в рот порезанный палец. От холода трясло все сильнее.

Стояла непроглядная темень – лишь на востоке небо казалось более серым. Полоса эта росла, лезла вверх, оставляя внизу колышущуюся тьму.

Десятник вгляделся вдаль и задохнулся от ужаса.

Сначала ему показалось, что это каким-то невероятным образом вырос Ломаный лес – настолько, что закрыл собой небо.

Но это был не лес. В небо тянулись тысячи черных извивающихся щупалец.

Голову Крива заполнил нескончаемый утробный гул.

В этом гуле он слышал чужие дикие слова.

Он обхватил голову руками, упал на колени и закричал.


Тишило метался между стрельцами, пытаясь вразумить, привести в чувство ополоумевших бойцов.

Кто-то полез на него с засапожным ножом – пятидесятник отпихнул его, ударил ногой в живот, безумец полетел в костер. В воздух поднялся сноп искр, заиграли по двору оранжевые сполохи.

Крики смолкали.

Люди медленно опускались на колени, валились набок, затихали. Одни вытягивались в струнку, другие сворачивались, будто младенцы. Один сосал большой палец, другой мелко дрожал и все время бормотал:

– Убечь, убечь, убечь…

Пятидесятник обвел двор непонимающим взглядом. Обернулся спросить у проводника – что же делать… Бранимир так и стоял неподвижно на стене.

Внимательно, чуть склонив голову набок, он следил за тем, что творится во дворе.

В облике его что-то неуловимо изменилось, и бывалый стрелец передернулся от отвращения.

Кожа на лице проводника посерела, повисла складками. И под ней скользило что-то темное, будто черные черви медленно ползали от висков к подбородку. Бранимир перевел взгляд на пятидесятника, и Тишило выдохнул: «Мать твою…» Глаза проводника залило чернотой, на него смотрело древнее равнодушное зло.

Смотрело с интересом.

Рядом кто-то тяжело задышал. Тишило глянул через плечо.

Четверо стрельцов пришли в себя и стояли позади пятидесятника. Руки их тряслись, глаза бегали. Но пока стояли и выглядели разумными.

– Что делать-то будем, а, Тишило? – спросил высоченный Вячко. Был он мужиком могучим, но глуповатым. Зато исполнительным.

Тишило не отводил взгляд от фигуры на стене. Проводник стоял неподвижно, все так же смотрел на стрельцов.

За стенами башни длился тоскливый выворачивающий нутро вой-наговор.

– Глянь, что же это? – показал рукой в небо один из стрельцов.

Воздух дрожал и шел волнами, словно прозрачное покрывало плескалось на ветру. И сквозь это покрывало рвалось к людям что-то иномирное, чужое и страшное.

Черные Вдовы взвыли, окутавшее башню незримое покрывало осветилось мертвенно-белым светом.

– Не знаю. Но вот этого упыря нам изничтожить надо. Самострелы – пали! – скомандовал пятидесятник, и в Бранимира ударили тяжелые стрелы.

Только не было его уже на стене. Неуловимым движением он ушел от залпа, скользнул вниз по крошащимся ступеням и оказался прямо перед стрельцами. С разгону пнул одного ногой в живот – отлетело и упало искалеченное тело. Тишило ударил наотмашь своей кривой саблей – в пустоту. Бранимир двинул его кулаком в лоб.

Тишило упал.

Оставшиеся трое попробовали окружить проводника. Первым решил напасть Вячко – взревел, махнул тяжеленным боевым топором. Бранимир скользнул в сторону и вниз, рубанул стрельца по ногам, поднявшись, обратным движением ткнул в шею. Здоровяк булькнул кровью и затих.

Бранимир все так же равнодушно пошел на оставшихся стрельцов.

Те шагнули назад.

В глазах – тоска. Понимают – уже не уйти. И нет того, за что стоило бы драться, и жизнь закончилась пусто и бестолково.

Бранимир осмотрел их, словно выбирая. Сделал быстрый выпад. Небрежно отвел выставленный клинок, сместился вбок, снес противнику голову.

Безголовое тело слепо шагнуло, валясь на последнего оставшегося в живых.

В лицо стрельца ударила кровь из шеи убитого товарища.

Парень поскользнулся, упал, заорал. Перед глазами – перерубленная шея, торчит срезанная белая кость, ленивыми толчками выплескивается кровь.

Тяжелый сапог столкнул с него мертвое тело.

Над ним склонилось серое лицо. Под кожей извивалось что-то живое и страшное. Глаза у нелюдя снова были обычные. Почти как у человека, только белки неестественно синеватые да зрачки сузились так, что и не видно. Смотрели эти глаза изучающе.

– Жить хочешь? – спросило чудовище.

– Х-х-хочу, – протянул стрелец и разрыдался.

Бранимир отвесил ему оплеуху:

– Тогда, вон, оттащи, чтоб не сгорел.

Он показал на Крива, упавшего рядом с костром. Десятник вздрагивал, изо рта у него шла пена. От страха он обмочился.

Стрелец, шмыгая носом, потащил тяжелое тело к стене.

А Бранимир ходил от одного лежавшего в беспамятстве тела к другому. Он склонялся над ними, поднимал веки, открывал стрельцам рты, шептал.

Что-то вспомнив, бросил стрельцу:

– Раненых прирежь.

Стрелец завыл и свернулся калачиком, закрыл руками уши. Бранимир поморщился.

Пинком повернул на спину. Одним рывком развел в стороны руки, придавил коленями. Положил ладонь на скользкий от пота лоб и закрыл глаза.

Стрелец был худой, жилистый. Молодой и страшно перепуганный. Бранимир шарил в его сознании, выжигая все, что мешало использовать парня.

Детство, страх… мать накажет… лишнее. Отец – страшное лицо, страх, бежать… лишнее. Птица, крыло перебито, интерес. Детские пальцы ломают тонкие кости. Интерес. Это оставить. Пригодится.

Стрелец захрипел, выгнулся. Бранимир пружинисто поднялся, напомнил:

– Добей.

Парень закивал, с азартом вытащил засапожный нож и побежал туда, где бредили раненые.

Они так и не пришли в себя, бормотали что-то, ловили в воздухе невидимых существ, бились в судороге, поэтому убийце пришлось прижимать каждую жертву к полу, с усилием резать глотки, но справился он быстро.

Вернулся к Бранимиру, встал за спиной господина, дрожа от радостного нетерпения. Теперь все казалось простым, легким. И, самое главное, теперь не нужно стесняться, стыдиться того, что доставляет радость.

Можно убивать.

Это нужно Хозяину, а значит, верно.

В свете догорающих костров Бранимир ходил по двору башни. Нежно похлопывал всхрапывающих лошадей, внимательно осматривал стрельцов. Вой-причитание не смолкал, и все так же колыхалась, подрагивала завеса, окружившая развалины.

Бранимир подошел к Криву, положил руки на лоб стрельца, вогнал себя в ускользающее сознание десятника. Тот брел по нескончаемой равнине, заросшей режущей травой. Утробно гудели небеса над несчастным, бесконечно тянулись к небу гигантские щупальца. Звали к себе, досадовали, что так быстро исчезает новая игрушка.

– Крив, слышишь меня? – беззвучно позвал Бранимир, и десятник остановился, заозирался, хрипло каркнул:

– Кто?! Кто тут? Где я-я-я-а-а?

Бранимир вышел из чужого сознания. Этот ему годился.

Посмотрим, сколько еще изнаночников удалось сделать.

Он перешел к следующему телу.

Выискивая проблески мысли, он прикидывал, сколько выручит за каждого изнаночника. Они ценились высоко. Искалеченные существа с перекроенным мозгом и навсегда измененным сознанием умели находить безопасные переходы между мирами, чьи границы ныне истончились. Миры эти казались тем, кто умел смотреть, клубком дорог, сплетением пространств, обитатели которых ранее и не подозревали друг о друге.

И главным богатством, к которому стремились все, был путь на Звездный Тракт.

А еще некоторые изнаночники умели чуять опасность, исходящую от иномирных существ. Но таких было еще меньше. И ценились они настолько высоко, что, продав одного, можно было обеспечить себя до конца дней.

Если, конечно, знаешь, кому продавать и как, хмыкнул Бранимир.

Чтобы сделать изнаночника, его надо подвергнуть испытанию Многомирьем. Заманить туда, где открываются проходы, погрузить в чуждость и безумие, сломать все то, что делает человека человеком.

Четверо счастливцев, которых порубил Бранимир, оказались неспособными воспринимать Многомирье. Он подарил им легкую смерть. Остальных околдовали Черные Вдовы, пришлось лишь слегка помочь.

Бранимир хмыкнул. Еще один изнаночник нашелся. Стрелец, раскрыв рот, сидел на берегу огненного моря. Он неотрывно смотрел на уходящую в небо скалу, на вершине которой высилась тонкая серебристая игла. Через равные промежутки времени она мерцала, и мерцание это приковывало взгляд, погружало в себя, затягивало. Бранимир с усилием вышел из разума жертвы. На призыв он отозвался, но слабо. С ним надо работать больше, чем с другими. Впрочем, это уже не его забота.

Нашлось еще двое отозвавшихся. Их Бранимир приказал оттащить в сторону и бережно уложить.

После чего сказал чересчур услужливому безумцу:

– Можешь убить остальных. Но быстро.

И погрозил пальцем:

– Не играй.

Сам поднялся на стену ждать рассвет.


Боярин Судислав озяб. И не только от утреннего холодка. То, что приходилось делать, не доставляло ему удовольствия. Но – такова служба.

Он покосился на ехавшего слева с непроницаемым лицом старшего охранной пятерки. Все пятеро походили друг на друга. Неброский добротный доспех, надежное оружие, добрые боевые кони. И полная тишина, которая окутывала всех пятерых. Между собой объяснялись едва заметными жестами.

Лишь старший, передавая грамоту, коротко сказал:

– Выступаем, как стемнеет.

Молчаливый всадник вытянул руку – впереди показались развалины, куда воин-колдун должен привести полусотню.

Перед проломом всадники спешились, первыми прошли молчуны. Один вскоре вернулся, мотнул боярину головой – все, мол, чисто.

Увиденное боярина потрясло.

Бранимир задумчиво сидел на камне у костра. Рядом мычали и ворочались пятеро изнаночников. Судислав поймал взгляд одного и отвел глаза. Осмотрел двор и сглотнул.

Кровь покрывала древние камни, стены, ручейками стекала из комнат-сот, скапливалась лужицами, уже покрывшимися тонкой пленкой.

Кто-то захихикал, и боярин увидел стрельца с ножом в руке. В другой он что-то держал. Голову. Снова хихиканье. Показав боярину голову, безумец хихикнул:

– А я с ним говорю. А он молчит. Думаю, внутри что есть, чтоб говорить. А, нету.

Бранимир кивнул на заляпанного кровью стрельца:

– Он всех и порешил. На него спишешь. Четверых забирай. Этого я себе оставляю.

Бранимир показал на Крива, лежавшего чуть в стороне от остальных.

Судислав кивнул:

– Добро.

Воины тут же сноровисто вынесли связанных, бережно уложили в повозку. Старший все это время стоял чуть позади боярина, внимательно смотрел на Бранимира.

Боярин сделал знак, воин отступил на несколько шагов. Судислав, покряхтывая, сел рядом с Бранимиром. Пожевал губами. Вздохнул. Заговорил негромко:

– Зачем тебе пятый, спрашивать не буду. Оплата тебя, как оговорено, в Дальних Бродах ждет. В лавке купца Семичастного. Только, разумей, ты изнаночников для Великого Князя делал. Так-то, дело это темное, и за то казнь полагается. Да такая – сто раз пожалеешь, что на свет родился.

Бранимир безучастно молчал.

Боярин отряхнул полу дорожного кафтана, покашлял:

– Я это вот к чему говорю-то. Ты, когда своего продавать будешь, – думай. Чтоб след на тебя не вывел. Нам с тобой еще дела делать. Разные.

Встал, поправил пояс, бросил:

– Ну, будь.

И пошел не оглядываясь.

Молчуны потащили за ним хохочущего стрельца. Голову он так и не выпустил, распевал песни и гладил ее по пыльным волосам.


Бранимир прождал до полудня.

Наконец поднялся. Забросил так и не пришедшего в себя Крива на круп оставшейся без хозяина лошади, взлетел на черного жеребца и отправился в путь.

С неба лилась тихая августовская жара. Вдали чернел Ломаный лес.

Катались по полю волнами горячего воздуха полудницы.

Кончался август. Время, когда всяк жнет свой урожай.

Всеволод Алферов. Ковер с обезьянками

– Десять ставров за все, – сказал, как плюнул, старый Пе́трас. – И ни одним больше, слышишь?

Квади́м только хохотнул. Десяти монет хватит на пару дней, да и то – если есть в самых дешевых тавернах. Ему нужны сотни. Сотни! Если не хочет оказаться на улице. В любом случае, предложение курам на смех, даже подсчитывать нечего.

Старьевщик хмуро смотрел, как веселится Квадим, а потом взял абрикос и впился в него зубами.

– Полторы сотни, – отсмеялся падальщик.

Горсть предметов, о которых они спорили, лежала на засаленной тряпице. Медный браслет, дюжина эмалевых пуговиц, грубоватый, но добротный нож, а еще – размокший от влаги кошель с тиснением. Все со скал Пана́йона, куда море частенько выбрасывает обломки.

– Все вы, копченые, безумцы и воры. Ты что, смеешься надо мной?

– Посмотри еще раз, почтенный Петрас. – Падальщик выжал всю вежливость, на какую был способен. – Это вещи Рассветных королевств, там среди лесов стоят крепости, а правят закованные в броню военные вожди. Их корабли что, часто заплывают во Внутреннее море? Кто еще такое принесет?

– Мне-то что с того? – Старьевщик прищурился. – Грубая поделка, вот что я скажу.

– А ты разыщи не обычного покупателя. Ищи такого, кто оценит.

– Тридцать.

– Сотня, – торговался Квадим.

Он спорил, а между тем поглядывал в глубь лавки. Всем известно, что старый Петрас только сидит при входе, по-настоящему же делом правит его супружница, Сесме́я.

– Ты мозгами-то пораскинь! – продолжил Квадим. – Не сбудешь старье, а найдешь настоящего покупателя, среди купцов или даже старых семей.

В лавке раздался скрип стула, и падальщик добавил в голос меда. Сесмея выплыла из темени, как кит, запеленатый в грубый коричневый хитон. Медные булавки на плечах едва удерживали туго натянутую ткань.

– Тут вот, на браслете, – заливался Квадим, – видишь, лицо в нимбе? Это тамошний бог. И надпись. Буквы Рассветных королевств!

– Точно ребенок накарябал, – проворчал старьевщик, но толстуха уже отобрала у него браслет.

Падальщик понял, что в этот раз победил.

Когда они заключили сделку и горсть монет перекочевала из рук в руки – шестьдесят, Квадим о таком и не мечтал! – оба вновь стали лучшими друзьями. Партнерами, один из которых рискует жизнью, лазая по проклятым скалам, а другой сбывает найденное.

– Тут вот что… это… – промямлил Петрас, когда жена ткнула его в плечо. – Нужна твоя помощь.

Ого, даже так? Старый пройдоха, беса с два бы ты сторговался, заговори об этом раньше!

– Ты же, копченый, разбираешься в таких вещах, – продолжал меж тем старик. – Есть одна вещица. Ковер. Меня попросили продать. Найти покупателей. Погоди, сейчас я покажу.

Покряхтывая, он скрылся в тенях. Падальщик озадаченно нахмурился.

Анха́рский ковер? Вот уж с чем он вряд ли поможет. Порой Квадим встречал на белых улицах Высокого города земляков. Смуглые, черноглазые, с блестящими от благовонных масел волосами и крашеными бородами – все они гостили в мраморных домах, где солнце дробится в хитрой резьбе портиков, смеются фонтаны и тянутся к небу кипарисы.

Квадим издали подмечал темные лица земляков – копченые, как говорили тут – и сворачивал подальше.

– Вот. Вот, смотри.

Поверх ножа и пуговиц легла истертая циновка. Петрас раскатал рулон, открыв мягкие краски и тонкое плетение. Красное с золотом, и пламя, и буквы вдоль краев. В середине пили вино и веселились семь обезьянок.

– Ты ведь и вправду понимаешь… ну, по коллекционерам. Я тут подумал, может, ты оценишь?

Да уж, такое не продашь торговцу в золоте. Тонкая работа, это сразу видно, но старая, истертая почти до дыр. С одного края ковер почернел, опаленный в давнишнем пожаре. Или все же…

Квадим коснулся пальцем потертости.

Нет, даже если вещица древняя – разве скажешь вот так, со стороны? Ковер многое повидал, но одни боги знают, чему он был свидетелем.

– Подумать бы, – услышал собственный голос падальщик. – Хитрое плетение, но видишь, какой он ветхий.

– О, ты не торопись! Возьми к себе, если нужно. Обнюхивай, вылизывай, что ты там еще делаешь? Ты, главное, скажи мне, что надумал.

Вот так, да? А что мешает забрать ковер с концами? Загнать за дюжину монет в порту?

– Пять дней, – рассеял сомнения Петрас. – Через пять дней приноси с оценкой, и я заплачу. Или сам найди покупателя, тогда получишь треть.

Супружница старьевщика так и не проронила ни слова – затопала обратно в лавку, меж кувшинов для масла, пузатых, как она сама.

Когда Квадим добрался до дома, закат на алых крышах дворца экзарха погас. Две старые оливы в сумерках стали бесформенными тенями. Как и полагается по закону, над его дверью чернели буквы: «с», «н» и снова «с».

«Се́йнос», чужак.

Высокий город считают мраморным: все эти храмы, статуи и колоннады – но здесь, внизу, нищенские хибары лепят одну к другой. Побелка давно сползла со стен, в воздухе стоял запах соли и рыбьей требухи.

Ковер полетел в угол, к дырявому матрасу. Медь приятно позвякивала за пазухой. Падальщик высыпал ее на кирпичную лавку, продолжение стены, – и не удержался: принялся по новой пересчитывать.

Шестьдесят ставров. Шесть по десять. Хватит на добрую порцию выпивки! А еще на шлюху, маленькую и смуглую. Все как он любит.

Какая выпивка, какие шлюхи? Пять или шесть сотен. Вот сколько стоит взятка писарю, чтобы его дом не отобрали. Все, что он заработал, – едва ли десятина, иначе скоро его выкинут на улицу, прижимать к пузу лохмотья и подбирать объедки.

Квадим думал об этом и вяло жевал черствую лепешку с пожелтевшим горьким сыром. Оказывается, за дни в скалах он опять отвык от вони трущоб. Через три дома рыбак подкармливал костер козьим навозом, но запах проникал даже сюда. Так, может, ну его? Дались ему эти четыре стены. Из тридцати с лишним лет Квадим десять прожил в треклятой хибаре. И все тридцать – в нищете.

Страну Царя Царей он покинул в трюме, скрываясь от торговцев черным дурманом, которым перешел дорогу. Ночью его нашли, и Квадим проснулся оттого, что его пнули, а затем за волосы поволокли к свету одинокого фонаря, что горел меж бочек и кувшинов в человеческий рост.

Узкоглазый купец из Закатных земель, он оказался по-своему добр – отнял юнца у матросов, выходил и залечил побои. Впрочем, Квадим все равно ограбил чудака, едва корабль причалил в гавани. Чтобы наверняка – он приложил торговца чернильницей, ведь не убивать же его, и с первыми лучами солнца стоял на твердой земле.

Поначалу высочайшая Нака́тта казалась прекрасной. Квадим вырос в столице Царства, где пыльный воздух дрожит в жарком мареве и золоченые купола двоятся в знойной мути. Здесь было чисто, и свежо, и пахло морем – а мраморные девы и воители казались почти живыми в прозрачном воздухе. Потом беглец набрел на старую площадь, окруженную постройками из неотесанного камня. На помостах выстроились, едва прикрыв наготу тряпьем, рабы – и Квадим понял, что Высокий город ничем не отличается от страны Царя Царей. Здесь так же торгуют черным дурманом – или каким другим зельем, – так же пьют и убивают за горсть медяков. Даже шлюха стоит примерно столько же.

Десять лет… Бесы, а ведь как вчера было!

Впрочем, значение имеют здесь и сейчас. А сейчас были шестьдесят ставров, которых хватит на десятину взятки, – и это учитывая, что сперва он как следует напьется.

Квадим занялся этим, не откладывая.

Когда падальщик вернулся, всего-то час спустя, он был изрядно во хмелю – но не настолько, чтобы забыть, где оставил ковер. Рулон валялся в углу, перед уходом Квадим пинком отбросил его с матраса.

Безмолвно алела в свете фонаря вышивка. Гримасничали обезьянки. Развернутый коврик лежал посередине комнаты, будто поджидая хозяина.

Квадим выругался. Воры! Шестьдесят ставров. Уже пятьдесят семь, если быть точным. Опустив лампу на пол, он бросился к тюфяку, смахнул тряпье в сторону и запустил руки в дыру в полу.

Тайник его был прост: вся надежда, что воровать у него особо нечего, да еще – что вор не догадается вытащить кирпич и найти под первым тайником второй. Взгляд Квадима метался, пока пальцы на ощупь шарили по пыльному углублению. Пусто. Пусто, чтоб их! Шестьдесят ставров, тяжелые, теплые шестьдесят ставров. Лишь первый шаг, чтобы сохранить дом.

– Яйца Шеххана! – выругался падальщик. – Будьте вы прокляты! Будьте вы все прокляты!

Глаза застилал туман. Кровь прилила к лицу и теперь стучала в висках. Но как?.. Все знают, что у него нет ничегошеньки. Кто подсмотрел, кто вынюхал про второй тайник за кирпичом?

Квадим закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Привалился к стене.

Медь сумрачно поблескивала на лавке, ровными столбиками, все как он сам и разложил.

– Боги!..

Пот градом тек по лицу падальщика. Подскочив, он снова принялся все пересчитывать. Тридцать, сорок… Руки его тряслись. Пятьдесят и еще семь монет. Он даже засмеялся от счастья. Нашарил оставленную на полу бутылку и глотнул. Дешевое пойло обожгло глотку, по телу заструилась сладкая легкость.

Неужто он бросил монеты вот так, на лавке? Плевать! Главное, что все целехонько.

Не меньше трети звона Квадим просто сидел, пока не высосал остатки вина. Он перепрятал деньги и теперь поглаживал комковатый тюфяк. После пережитого им овладело странное равнодушие.

– Ты словно немеешь, старик, – пожаловался как-то Петрас. – Вот точно говорю!

Да что ты знаешь, старый хрыч? Да, дни в трущобах проходят в вязком густом тумане. Еще и дом, твой собственный дом – норовят отобрать! Падальщик пил и много спал. Затуманенное сознание отказывалось подсчитывать дни, но и на вонь с грязью ему было плевать.

– Что ты об этом знаешь? – вслух спросил Квадим.

И вздрогнул.

Показалось – в дверях стоит высокий сгорбленный человек. Нет. Нет, это тени. Лишь тени крохотного огонька масляной лампы.

Взгляд падальщика вновь упал на ковер. Обезьянки играли в кости и посмеивались.

Они же пили и праздновали!

Вставать было долго, да и каморка у него крохотная – Квадим на четвереньках подполз к циновке, впился взглядом в выцветшие краски. Семь обезьянок сидели кругом и бросали кости в большую миску.

И кто же развернул ковер? Воры? Воры, которые не тронули деньги, просто пришли и бережно переложили циновку?

Квадим вдруг понял, что больше не может здесь находиться. Ему нужен воздух! Даже пыль трущоб лучше вони в его конуре.

Поднявшись на ноги, падальщик пошатнулся. Он оказался пьяней, чем ему думалось. Все проклятое пойло! Ба́рдас с Длинного рынка, он вечно подмешивает всякую дрянь, чтобы скорей валило с ног.

Тени толпились по углам. Фитиль в масляной плошке совсем прогорел. Подкрутить бы – но стены раскачивались, и в глазах двоилось.

Да не одна же – дюжина фигур! Безволосый череп, тонкая, как пергамент, кожа, бледные веки. Глаза у всех были закрыты, но все смотрели прямо на него – и двоились, троились, расплывались, как пустынные бесы.

Качнувшись, Квадим навалился на дверь грудью и вывалился в ночь.

Хвала всем богам: что Царства, что местным – тени его не преследовали.


После чада и духоты у него закружилась голова от свежего воздуха. Квадим долго брел, не разбирая дороги, а потом по стеночке опустился на еще теплую землю, привалился к ветхому забору.

Ветер с моря шевелил его одежду и волосы.

Гул голосов. В сотне-другой локтей кто-то нещадно терзал струны. Квадим поднял мутный взгляд и лишь теперь осознал, куда его занесло.

Старинная колоннада давала убежище разносчикам еды и жрицам любви. Из подворотни виднелся угол серого здания и широкие ступени из покосившихся плит. Ло́йрос, театр в Темном городе. Просторная улица едва вмещала всех, кто на ночь глядя искал увеселений.

Квадим вжался в тень у основания забора.

Не тут-то было. Сперва свет загородила женщина, а за нею появился громила с бычьей шеей.

– Вот. Это он! Все он!

Что это? Он ничего не делал! Впрочем, падальщик смутно помнил, как сюда добрел, и сколько уже сидит здесь. Неужели…

Пронзительный голос рассеял остатки пьяной дремы:

– Вонючий козел! Ты посмотри на себя. Весь в грязи, а пахнешь точно свинья в хлеву. И ты свалился прямо на клиента!

– Клиента, – невнятно пробормотал Квадим.

– Это он, он спугнул Зено́ба! – запричитала шлюха, и охранник вторил за ней:

– Давай, проваливай, мужик. Слышь, чего говорю?

– А это общий двор, – хрипло заспорил падальщик. – Сижу, где хочу…

На миг верзила повернулся, так что луна высветила его лицо. Глаза у него были холодными и безучастными, как у рыбы. Убьет и не моргнет. Квадим вздрогнул, а потом зашевелился.

– С каких это пор… – бубнил он, вставая.

– Проваливай! – теряя терпение, загудел громила, и падальщик счел за лучшее последовать совету.

Несмотря на поздний час, торговля была в самом разгаре. Квадим бесцельно бродил меж прилавками, не глядя по сторонам. Отовсюду его гонят!

Здесь горели дюжины фонарей, каждый под толстым зеленым стеклом. Лица в их свете казались мутными, мертвецкими – или, может, то бесовский морок не до конца развеялся. Падальщик сам не заметил, как угодил в густую толпу. Не меньше тридцати ротозеев сгрудились вокруг грубых столов и лавок из неструганого дерева.

Стучали кости. Кто-то невидимый долго и вдохновенно ругался.

– А ну-ка подвинься! – Квадим толкнул в бок зрителя. – Эй, а ты чего локти расставил?

Плешивый старец открыл рот отчитать его, но увидел темную кожу и сделал охраняющий знак. Плевать! Так он и думал. Никакие это не кости. Игроки бросали длинные тонкие палочки и передвигали по узкой доске фигурки.

– Пять. Последняя часть души в Раю. – Темнолицый земляк подгреб к себе горку меди и обвел зевак взглядом. – Ну, кто еще желает?

А почему нет? Тени. То, что ему сейчас надо! Квадим отпихнул костлявую девицу.

– Я. Я готов.

– Поистине славен день, когда земляки встречаются на чужбине! – громко возвестил игрок. Но когда Квадим плюхнулся напротив, голос его звучал совсем иначе: – Лак анна́х виджара́т?

Падальщик отвык от родного языка. «У тебя хоть медь водится?» Не говоря ни слова, Квадим ссыпал на стол семь ставров – те, что оставил при себе. «Пятьдесят, – подумал он. – Осталось всего пятьдесят. Пять по десять».

Но отступать поздно. Земляк повторял для тех, кто только подошел:

– В далекой стране, откуда мы оба родом, не бывает просто игр, как просто не восходит луна. Когда отходит от тела душа – не сразу, ох не сразу доберется до палат Солнечного Владыки! Каждый войдет в пустынные поля, столкнется с сотней ловушек и препятствий. Лишь самый чистый избежит их все. Тени разыгрывают этот долгий путь, где…

– Короче, – перебил падальщик. – Ты играешь или языком мелешь?

Его соперник презрительно скривился. Среди зевак мелькнул лысый череп с тонкой, как пергамент, кожей. Потом игрок развел руками.

– Хотенье земляка закон, – сказал он. – Уж точно для Азми́ра Многорукого.

Квадим сграбастал палочки и помял в кулаке. Нет ни свинцовых грузиков, ни зарубок. Так что же?

Вокруг игроков стало очень тихо, даже музыкант перестал терзать струны. Так что? Обезьянки на ковре играли в кости, должно же это что-то значить!

И он разжал кулак.

Часть палочек упала лицом, часть – выкрашенной красным задницей. Падальщик не успел еще сосчитать, когда земляк сказал:

– Три. – Перебросил свои. – Четыре. Я начинаю… – Бросок. – Пять, два хода подряд.

Вскоре Квадим понял, как земляк заслужил свое прозвище. Тот соображал, как дюжина бесов, и ходил, словно у него десять рук! Он никогда не видел, чтобы пальцы мелькали над доской так быстро. Падальщик только успевал, что сосчитать все кости, кивнуть «Все верно» – Азмир уже делал ход.

Зеваки ворчали и одобрительно гудели. Стук, стук, стук… Три фишки убежали мимо позиций Квадима, пока тот подсчитывал, не обвел ли его соперник.

Даже когда повторные ходы кончились, зеваки не угомонились. Падальщик со злостью сжал в кулаке палочки. Вот так, да? Еще посмотрим, кому улыбнутся боги. Он бросил и тоже получил два хода.

Зрители подняли вой, а Квадим наклонился к доске и шевелил губами: «Шаг… Три… Пять… А этой фигуркой?» Ветер принес запах рыбы, жаренной с зеленью и маслом оливы. Нищий потянул носом воздух – и увидел в толпе большие глаза под лысым черепом. Носа нет: так, пара морщин между двух дырок. Бледный Тип кивнул и двинул безволосыми бровями.

Квадим еще сильней сжал палочки. Бросил не глядя.

«Шаг… Два…»

– Так что, давно ты в Высоком городе? – спросил земляк.

Азмир не жульничал, нет, – за то и стал любимцем ротозеев. Но отвлечь игрока беседой – разве ж это обман? «Два. Три. Четыре». Нет, этой фигуркой никуда не придешь. Квадим проворчал нечто невразумительное.

– Ты насмотрелся на мертвецов, – вдруг перешел на родной язык Азмир. – Внешность обманчива, дорогой брат. Ты пахнешь подонком, но это оттого, что ты обнял смерть, – он так и сказал, айха́нн иль-мау́т, и падальщик на миг отвлекся.

– Что за чушь?

«НЕТ! Нет. Нет. Нет. Нет!» – зашелся в голове голос. Квадим надеялся, что вой стих, но за первым последовал второй, третий, а после началось:

«Не слушай его. Не ходи этой. Не слушай! Священное имя – это часть души! Пять шагов в Дом Жизни. Не…»

Квадим отдернул пальцы.

Он сделал, как говорил голос, – только чтобы тот смолк. Но тот не смолк. От жареной рыбы остался запах гари, падальщик слышал, как скребут по камню ногти.

– Ты видел смерть близких. Или бойню… – Азмир пожал плечами и сходил. Зеваки напирали, Квадим чуял исходящий от них запах пота и вина. – Да, бойню. Ты крепкий, здоровый мужик. Такие, как ты, просто так не спиваются. В смуту воевал?

Падальщик не ответил. Сквозь вой в голове он пытался расслышать собственные мысли: «Шаг, два, три… нет. А здесь?»

– За колдунов или против? – продолжал Азмир. – Но о чем это я? Так и так ты видел, как их режут, жгут… что там еще придумали в Царстве?

Проклятье! Он хотел сыграть в Тени, потому что это про душу и Рай. Про то, как улизнуть от всех духов и демонов.

– Заткнись! – рявкнул Квадим.

Земляк засмеялся, и кожа поползла с его лица, падальщик увидел, что это не игрок сидит перед ним, а тот… этот… Длинные белые пальцы ласкали фигурку. Глаза у него были сплошь темные: ни зрачков, ни радужки – черные бельма под белесыми веками.

Лавка, на которой сидел Квадим, как будто утратила твердость.

Он снова сделал ход, как шептали голоса.

Шесть из семи душ уже попали в Рай. Падальщик вздрогнул, когда Азмир через стол швырнул палочки, и те застучали, как кости. Зеваки притопывали, то и дело Квадим слышал одно слово, его повторяли на все лады.

Что это, его кличут по имени? Откуда им знать? Бесы, нет же! Зеваки взывали к деве скорби и неудачи.

– Кав-ди-на! Кав-ди-на! – слышалось со всех сторон.

Что же, он встречался с девой. Как-то раз он утащил мошну у пьяной братии, а те оказались матросами. Нашли его, вынюхали, подстерегли у дома – и избили до полусмерти. Еще было – он подхватил у шлюхи черную хворь. Пожалуй, только крысы разносят поветрия быстрее. Да, он встречался с девой. Они что, думают, он струсит?

Квадим бросил палочки и зажмурился, увидев две белые.

Он долго ждал. Открыл глаза. А зрители стояли в гробовом молчании, словно каждый боялся первым подать голос и пошевелиться. Все красные. Пять. Что-то случилось. Перевернулись кости, что ли? Вот так взяли и… Он же сам видел!

Квадим тряс головой, словно так можно избавиться от воя, от хохота и блеянья.

– Ну ходи же! – Азмир согнулся в легком поклоне. – Из Дома Плача и без задержек, прямо в Рай.

И он сходил.

– Мы не назвали ставок, брат, – сказал игрок. – Выходит, ты выиграл все, что на столе. Здесь сотня ставров – или что-то вроде.

Он говорил с надрывом, будто актер в Лойросе. Зарабатывал любовь толпы. Квадиму было все равно. Даже когда он выиграл, вой не утих. Молча он подгреб к себе груду меди, серебро – и в три приема ссыпал за пазуху. Пахло кровью и мертвечиной. Он запустил пальцы в волосы, точно надеясь добраться до злобного голоса внутри черепа.

Никакой радости от выигрыша. По правде, чувствовал он себя – как кусок дерьма.

Ведь он же не всегда был подонком! Детство. Жаркий полдень и домики среди полей. Удочка на плече: пора бы раздобыть что-нибудь матери на ужин.

Он отогнал воспоминания прочь. От них лишь становилось больно.

Шагая прочь меж мертвецами, меж черными козлами со скорпионьими жалами и людьми с головами жуков, он думал, как ему найти дорогу к дому.


Квадим очнулся от запаха блевотины.

Он лежал в развалинах старого дома на западной окраине. Солнце позолотило изъеденную дождями кладку. Через пролом в стене виднелись белые домики, сбегавшие с холмов к полям, канавкам и изгородям, – а совсем далеко, за ними, проступали желтые воды озера Эвбе́ны.

Сперва он потряс головой. Это ж надо столько выпить, чтобы его сюда занесло.

Дерьмо!

Потом вечер начал возвращаться, кусками. Игра в Тени. Потерянные деньги – а выходит, он сам оставил их на лавке. Бледный ужас в углу хибары… Стой! Он что же, выиграл сотню ставров?

Квадим так сразу и сел. Бока ныли от вдавившихся в тело монет. Когда он покончил с пересчетом, падальщик едва не приплясывал. Сто сорок три. Слышишь, небо? Сто сорок три! Ну обезьянки, ну бесовки!.. Если так пойдет дальше, ему и вправду будет, где жить. Теперь бы еще донести это богатство до дому.

Падальщик осторожно высунулся из-за обвалившейся стены. Кажется, пусто… и, бесы, ну кто позарится на бедняка? Разве вот железные лбы из экзарховой стражи: те стоят на рынках, на главных улицах и площадях. Всего-то нужно, что обойти город по кругу, не выходя из бедняцких кварталов.

Солнце со всей свирепостью обрушилось на улицы Накатты. Последние жаркие деньки. Квадим держался пыльных задворков, но и здесь на перекрестках возносились к небу белые колонны. Снизу доверху их покрывала стертая резьба: танцы, сражения и оргии. Он ничего не мог поделать: все оглядывался, не увязался ли кто следом, – и потому не заметил трех дуболомов с конскими хвостами на шлемах.

– Эй, ты!

Квадим подавил желание втянуть голову и шел себе, словно зовут не его.

– Эй, горожанин! – Тяжелая рука легла на плечо и развернула падальщика.

Трое. Стражи носили медные нагрудники, а туники под доспехом насквозь промокли от пота. У младшего едва начали пробиваться усы. «В этом городе еще не запретили пить, – лихорадочно соображал Квадим. – Бродяжничать – да… но пить-то всем можно!»

– Полегче, Гело́н, – буркнул другой, постарше. – С тобой все хорошо, малый? Выглядишь ты, будто вчера издох.

«А ты сам-то как выглядишь?» – подумал Квадим. О боги, только не снова! Демоны визжали и грызли стены темницы. Головы советников, писарей и мудрых владык громоздились до неба. Снизу и не разглядишь, что там, наверху пирамиды.

– Мне… надо… домой, – медленно произнес падальщик. – Выпил вот. Пустите, меня сын изобьет, если к полудню не вернусь!

– Живешь ты где, падаль? – рыкнул юнец.

– Говорю тебе, оставь его.

– Да он бездомный, клянусь костями За́кроса!

…Квадим даже не помнил, как они убрались. Он просто опустился в пыль у колонны, прижался к теплому камню виском. Жрецы Теме́раса, те ловят знаки, слушая молчание старых плит. Никаких знаков падальщик не услышал – только шипение людей в змеиной коже. Вчерашнее пойло жгло изнутри, точно моча огненного змея.

С этим что-то… пора что-то решать, вот как! Никакое это не пойло – это все проклятый ковер. Или он допился до безумия, а обезьянки так, побоку, – пьяный дурман, как и Бледный Тип? Ковер нужно продать. Оценить и продать.

Даже не так. Плевать на цену!

Он позабыл, что хотел вернуться и припрятать деньги. Не до того сейчас! Цари прошлого, холодные, мертвые, при каждом двор из могильных червей… они ушли – и Квадим осторожно поднялся на ноги. Цеплялся пальцами за выемки в истертом камне.

Ноги сами понесли его на Длинный рынок. Там торгует толстый Со́ртор, один из тех, к кому точно стоит зайти. Улица длинная, как Дорога Царей дома – была вся заставлена прилавками и лотками. Пошатываясь, Квадим брел мимо: ни кувшины, ни ткани его не интересовали.

Затем он угодил в мясной ряд, где громоздились пересыпанные солью куски козлятины и сладковато пахнущие потроха. Сегодня он мог кутить и купил свинину с медом. Мясо изжарили вчера, и старое масло горчило – но Квадима это не волновало. Он проглотил все и облизал липкие пальцы.

Толстяк запретил падальщику входить через передние двери, Квадим скользнул в заваленный хламом двор на задах дома. Знают же, гиены! Знают его здесь.

Льняная штора в дверях сразу откинулась, и показался слуга в алом хитоне.

Сортор желал потрясти всех: даже тех, кто приходит через черный вход. В серебряных чашах с маслом плавали огоньки. Тусклый свет едва освещал зал, а дым расчертил потолок копотью – зато стены украшали вполне пристойные фрески.

– Жди здесь. – Слуга остановился перед пыльным занавесом. – У хозяина важная встреча, а после я спрошу, примет ли.

Ну-ну. Квадим что-то не заметил охраны, которая сопровождает важных шишек. В другой день он бы ждал, но не сегодня: как знать, когда голоса вернутся?

– Я пойду к Трике́ю с Устричной улицы. – Падальщик стал шумно собираться, хлопать себя по карманам, ничего ли не забыл.

– Господин занят. С чем ты явился?

Господин? Ха! Назвал бы еще патрикием.

– А вот это не твое дело, приятель. Я расскажу твоему хозяину – или сразу Хромому Трикею.

Квадим ну точно слышал, как со скрипом проворачиваются мысли слуги. Побеспокоишь зазря – хозяин спасибо не скажет, упустишь выгоду – и толстяк спустит шкуру.

– Жди здесь, – повторил слуга.

– Только недолго! – уже в спину ему крикнул Квадим.

Сортор ждал его за круглым столом, что покоился на трех массивных львиных лапах. Необъятное тело скрывала хламида с вышитыми по подолу волнами – толстяк в ней казался даже больше, чем был на деле.

– А-а-а, мой добрый небогатый друг! – Торговец елейно улыбнулся. – Что же тебя привело? Слышал, у тебя кое-какие неурядицы?

Что это, откуда ему знать про голоса? «Болван! – выбранил себя Квадим. – Это он про дом, про твой проклятый дом». После всего, что случилось за ночь, он позабыл, что скоро окажется на улице.

– Я мог бы помочь, если ты намерен…

– Не намерен, – отрезал Квадим. – У меня ковер династии ас-Саада́т. Ты знаешь, что это значит. Состояние, купец. Целое проклятое состояние. Но у меня его никто не купит.

Толстяк сделал вид, что ему неинтересно.

– Саадат? Пф-ф!

– Есть… приметы, – медленно ответил падальщик. – Золотая краска, там есть золотое шитье. Так умели только в Старом Царстве. Еще плетение, это уже могли повторить, но так цепляли нити при Саадатах. Главное – краска. Даже сейчас не потускнела.

– Осторожно. Ты сам-то – веришь в то, что говоришь?

Вкрадчивый голос звучал из-за спины. Волоски на шее у Квадима встали дыбом. Дыхание демона оказалось влажным и холодным, как зима.

Сортор не изменился в лице, и падальщик тоже не стал оборачиваться. Коли купец ничего не видит, хорош же он будет, если начнет зыркать по углам.

– Есть еще… признаки, – запнувшись, продолжал Квадим. – Подбор цветов, рисунок. Тогда решили, что изображать людей грешно, заместо стали вышивать животных. Все можно повторить. Ну, кроме краски. Но вместе все – это ковер Саадатов. Я точно говорю!

– Где он? – Купец лишь слегка подался вперед.

– Я что, дурак, тащить его сюда? – Квадим ухмыльнулся, и демон обошел стол. – Чтобы ты меня тут и порешил?

– Вот так ты обо мне думаешь? После всех лет? – Сортор покачал головой. Лицо его, впрочем, осталось неподвижным. – Как мне его увидеть? Откуда он взялся?

– Увидишь, если покупать будешь, – отрезал Квадим. – А не захочешь, не купишь, всего-то. Откуда взялся, не твое дело. Вот так.

Голос торговца звучал, как расстроенная лира:

– Сколько?

Одним махом, а? И пусть они все идут в пекло!

– Тысяча, – хрипло выдохнул Квадим.

Купец долго теребил медную булавку на плече. Водил по столу толстым пальцем.

– Согласен. Если это Старое Царство. – Три подбородка смялись в кивке. – Я хочу увидеть его сам. Но если обманешь, ты потеряешь не…

Демон скривился, и Квадим скривился вслед за ним.

– Хромой Трикей не будет угрожать, – слово в слово повторил он за чудищем. – Пожалуй, приоденет да выведет на пару старых семей.

Толстяк будто гниющую сливу надкусил. Когда Квадим оставил его и шел обратно пустым гулким коридором, демон обогнал бедняка.

– Ты же не думаешь продать ковер, мой мальчик?

Свет масляных ламп падал на старое серое лицо. Само время смотрело из черных глаз, и воздух вдруг стал неподвижным. Падальщик едва не задохнулся, когда все вокруг замерло.

«Какой я тебе мальчик?» – хотел он спросить. Демон оскалил бурые зубы – и все сразу пришло в движение. Дрогнули огоньки ламп, шаркнули Квадимовы сандалии. Падальщик глотал воздух и не мог надышаться.

Демон исчез. Он и не ждал ответа.

Запруженный народом Длинный рынок заставил страх немного отступить. Все спешили по своим делам, Квадим жадно впитывал краски и звуки города. Над кутерьмой, поверх склона, царило огромное беломраморное здание. Окруженный колоннами, квадратный храм продувался ветрами, наверняка в нем полно солнца, воздуха, а жрецы день-деньской распевают гимны.

Падальщик не жаловал храмы, никогда еще не заходил внутрь. «Может, хоть в храм он не сунется? Нет. Он явится в дом бога, как в любой другой».

– Пять кувшинов масла по цене трех! В твой рост, горожанин! Слышишь? Пять по цене трех!

Да будь ты проклят, мне и одного не надо! Квадим со всей силы отпихнул зазывалу.

Страх пронзил Квадима насквозь, прямо вдоль хребта – потому что падальщик услышал свой голос:

– Смотри, куда прешь! – а потом вдруг: – Пять? Да у тебя масло, небось, все испортилось!

– Никак нет, горожанин…

А у того уже фляжка, по бронзе бегут чеканные атлеты. Квадим хотел прижать руку ко рту, но пальцы стали непослушными, точно сырое мясо. У него за спиной кто-то тихо и мерно дышал, задняя сторона шеи покрылась мурашками.

– …никак нет, горожанин. Ты сам попробуй! Торговцу нужно сбыть масло, вот и все дела.

Квадим подавился и захрипел, когда фляжка пролила масло в рот. Женщина с черной козлиной головой смотрела ему прямо в глаза, витые рога ее были холодны, и на них поблескивал иней. Иней блестел и на губах ее лона.

– Сколько? – прохрипел падальщик.

– Тридцать ставров, горожанин. Да ты смотри, какие кувшины! – Зазывала указал на пузатые амфоры, они в самом деле были в человеческий рост, а по объему даже превосходили человека.

Квадим вздрогнул, когда онемевшие пальцы вдруг полезли за пазуху.

– Тридцать за пять кувшинов? Обманываешь, малец! Где ты меня обманываешь?

Гнилье!.. Гнилой плотью несло так, что падальщик зажмурился. Когда он открыл глаза, носильщики заносили последний кувшин в его хибару. Толстый бригадир чихнул. За три дома рыбак снова кормил костер навозом, и рабочий не привык к таким запахам.

– Хозяин с вами расплатился, – заявил Квадим. Если ему чего хотелось – так это завалиться на тюфяк и хорошенько выспаться. Раз амфоры так нужны Бледному Типу, пусть сам за ними и смотрит.

А когда он проснулся, пожар уже пронесся по Высочайшей Накатте – всей целиком, кроме разве Темного города. На сто тысяч душ он остался одним из семи, у кого еще водилось масло.

И семь обезьянок резвились среди пузатых амфор.


Конечно, он так и не продал ковер. Куда там! Квадим просто не мог этого сделать. Пока есть дом, какое-никакое дело – он может пить, иногда жрать от пуза и шляться из борделя в кабак и обратно. Как только он лишится крова – все. Соседи же его и прикончат. Не все они: напротив вон вдова с выводком, а через дом ткач. Нет, далеко не все. А вот рыбак точно.

Прошла горсть дней. По правде, Квадим не знал, сколько, не до того было. Масло, его следовало сбыть! И не большой партией. По кувшину, по два. Узнай кто, что в бедняцкой хибаре хранятся пять пузатых амфор, его убьют за проклятущее масло, как раньше убивали за золото или браслет с самоцветами.

А потом он отыскал кастора Па́рнесса, покуда верзилы сами не явились выколачивать деньги.

– После пожара каждое доброе сердце рыдает! – заверил чиновника Квадим. Когда нужно, он быстро вспоминал цветистые речи земляков. – Поистине настали черные дни! Но даже бедняк из бедняков видит: мудрость кастора сияет, точно алмаз. Одно ваше появление прогоняет мрак, как дыхание весны изгоняет тучи сезона дождей.

Он говорил, а между тем доставал монеты: считал и складывал в столбики, считал и складывал.

– И пусть мы влезли в долги… Нижайше просим принять…

Семьсот пятьдесят ставров, он нарочно накинул больше – и твердил, что это деньги всей улицы. «Теперь это мой дом, только мой!» – думал он, возвращаясь и в уме подсчитывая, что у него осталось.

Квадим еще не знал, что за него уже все решили. Догадался лишь когда переступил порог – и запнулся о коврик.

Сколько дней прошло? Не пора ли отдавать реликвию?

«Не пора», – понял падальщик. Бледный Тип устроил пожар и погубил тысячи – только чтобы он заработал горсть монет. Сортор, Петрас… Какая глупость, сейчас он даже хотел, чтобы они чего-то требовали, угрожали ему. Да только нет. Если бы! Теперь оба мечтают, чтобы бесы убавили под котлом жару.

По спине его пробежал холодок.

Чего ты хочешь, демон? Квадим с тоской вспомнил домики с плоскими крышами и дымки от летних очагов. Каналы, рисовые поля и плантации. Боги, в какую же дрянь он ввязался!

Ну а чего еще он ждал? Он – болезнь. Он – чума, слякоть под ногами. Он принадлежит помойке.

Но все же Квадим прикрыл дверь и бухнулся на колени, разглядывая в полутьме вышивку. Одна из обезьянок подавала ряженой товарке колодезной воды.

Яйца Шеххана! Будь он проклят, если что-то понял!

Впрочем, обезьянкам Квадим верил. Если чего подсказывают – это стоит сделать. Он долго бродил от колодца к колодцу, целый день бесцельно слонялся по городу, но в конце концов демон его все равно обхитрил.

Не колодец.

Сперва он завидел рыжего жеребца, в золотой сбруе, а на стройных ногах, над бабками, позванивали браслеты с бубенцами. Это ж надо: нацепить браслеты на коня!.. Но в следующий миг Квадим забыл и о причудах богачей, и о лошади. Торговец одну за другой подносил на пробу патрикию чаши вина. Неужто демон хочет этого? Да его же зарубят! Вот прямо здесь, на месте.

И все же он пихнул купца и подал кружку простой воды из колодца.

Долгие два вздоха они смотрели друг на друга, патрикий и последний из бедняков.

По правде, он вовсе не выглядел значительно, этот вельможа. Весь скрюченный, сгорбленный, одним словом, недомерок. Но глаза выдавали ум – а Квадим знал, недомерки бредят философской чушью.

– Ха! – сказал патрикий.

И еще сказал:

– Ты знаешь, тебя убьют прежде, чем успеешь крикнуть.

«Берегись!» – взвился в голове вой. Квадим и сам знал, что тут бы поосторожней. «Уж лучше выдать себя за дурака», – подумал он.

– Означенская вода есть то, что пьют люди, – с ужасным гортанным выговором сказал падальщик. – Мы в земле Царя Царей являем простейшего. Мой бог сказал: поднеси воду вместо вина вельможному, дабы лучшие люди помнили, что был пожар, и боль, и погубить.

Через два дня он сидел в одном из дворцов-крепостей Накатты, где поднимали лапы мраморные львы, а бронзовые статуи соседствовали с пирующими. Он притащил на пир гроб, таскался с ним по доброй дюжине залов, погромыхивал досками и не забывал набивать живот.

– Я суть сплошное удивлялся, – возглашал он. – Пир в дни чумы. Пир за пожаром! Продажные князья Царя Царей. Они такие. Но высочельная Накатта!..

Он ловил смешки – и жаждал, чтоб над ним смеялись. Еще горсть недель. Каждый дар демона менял его жизнь так круто, только успевай перевести дух. Теперь он жил в новом доме у тупика Ина́роса. Целый бесов дом! Четыре комнаты. Все – в дар от покровителя за развлечение.

Так странно: нищий, он ни о чем не думал, кроме насущных дел. Напиться. Подмазать чиновника. Он перестал быть подонком, да только все его мечты кончились.

Вот покровитель из знати, этот точно знает, чего хочет! Если не искать еду, чем же занять долгие вечера? Квадим помнил, что людям нравится богатство, и купил драгоценности. Он тщетно пытался понять, что в них такого, пробовал рассматривать и перебирать самоцветы, но занятие нагоняло на него скуку. Падальщик привел в дом шлюху, выкупил с концами. На́втия ублажала его три, четыре, пять раз на дню – сколько хватало мужской силы – было приятно, но не то. Неужели это все, что может дать жизнь?

Квадим совсем было решил, что его обманули, – когда на очередном пиршестве услышал стук клюки по мозаичным полам.

Хромой Трикей!

Сегодня он являл чудеса истинной веры, а на деле – показывал фокусы. То было тонкое искусство – не только обучиться трюкам, а еще сделать все неловко, чтобы отцы города заметили подвох. Пусть думают, что он смешной дурень. Главное, что дурнем-то оказался патрикий. Целый бесов дом, в четыре комнаты! Видят боги, оно того стоит.

Клюка остановилась всего-то в шаге от него, Квадим видел, как деревяшка уперлась в бесценный пол. Они встретились взглядами, и иноземец все понял. День. Может, два. Назавтра покровитель все узнает.

В ту ночь он забросил сумку с причиндалами в кусты прямо в саду патрикия – а через час уже скрючился в тени за домом торгаша. Все как по маслу. Никто не увидит! В темной одежде разве что седина выблеснет в лунном свете. Квадим забрался на стену и кулем свалился в сад.

Старик Трикей спал, но застать его врасплох не получилось. В последний миг тот ухватил с прикроватного столика бутылку и треснул Квадима. Голова взорвалась болью. Пару мгновений падальщик приходил в себя. По лицу его быстро потекла кровь.

Проклятье, да у старика нож!

Квадим едва успел перехватить запястье торгаша. Где-то внизу тяжело затопали охранники.

Второй рукой он схватил калеку за шею. Давай же! Дохни, бесы бы тебя взяли! Дохни, старик! Но близость смерти придала торгашу сил. Тот царапался и кусался. Кровь текла из рваной раны на лбу, падальщик совсем ничего не видел. Но одной рукой крепко держал горло, а другой – руку с ножом. Ему стоило труда вывернуть калеке запястье. Со всей дури он стукнул старика головой в переносицу. Воспользовавшись мгновением слабости, Квадим повернул руку так, что нож нацелился торгашу в бок. А потом навалился всем весом.

Темнота. Возня.

Потом старик как будто обмяк, и пальцы стали липкими от крови.

Ты обнял смерть, сказал Азмир Многорукий, – но время теперь текло вспять, отсчитывало мгновения до события, которое еще должно случиться. Губы игрока шевелились, выговаривая: туам ли ннахйа.

Затем Квадим упал во тьму, густую и непроглядную, как внутренности гроба. В бездне томилось… нечто: к далекому свету тянулись тощие руки с острыми когтями – но пока что они застыли в муке. Тварь еще не могла пошевелиться. Она была так близко, Квадим различил черные волоски на тыльной стороне ее ладоней. Еще он видел лицо – как две капли морда Бледного Типа, но высохшая и с пустыми глазницами. Так вот ты какой на деле? Когда не дух, не видение, а сам Тип, во плоти – вот какой?

Боги!

Дверь с треском распахнулась.

Квадим швырнул в нее тень – пригоршню мрака родом из того мира. Снова провал. Должно быть, он как-то избавился от охраны? Потому что вынырнул из теней уже дома. В ушах звенел его собственный крик. Падальщик скрючился на полу как младенец.

Кое-как Квадим встал.

Может, демон его спас, но толку-то? Как знать, если он ничего не помнит? А что, если старик выжил? Если его ищут и теперь прочесывают город? А может, ничего и не было, все просто кошмар?

По лицу падальщика стекла струйка крови.

Проклятье… Проклятье, проклятье! Он заметался от стены к стене.

Квадим давно не пил: с тех пор, как стал шутом патрикия – верней, всего лишь раз, для представления «пьяный проповедник», такие штуки не повторяют. Но сейчас он просто должен выпить. Иначе сойдет с ума! Падальщик держал кувшины в подполе – подальше, чтобы не было искушения – и теперь начал осторожно спускаться. Перед глазами плыло. Прежде чем шагнуть вниз, он нащупывал перед собой каждую ступеньку.

Конечно, тряпка его уже поджидала.

Семь обезьян… Боги, да будьте вы прокляты! Семь обезьян вооружились кривыми ножами, они пинали хромого старика и приплясывали.

Квадим привалился спиной к стене и сполз на пол. Падальщик пил, пока кровь не застыла и тогда сковала его лицо сухой коркой. Он провалился в сон, яркий и страшный, где была тьма, а по нему ползали мухи, залезая в уши и в нос. Он задыхался, просыпался и вновь впадал в забытье.

В редкие минуты, когда Квадим приходил в себя, он вновь лакал вино, прямо из горлышка кувшина.

Еще он вспоминал дом – последнее место, где был счастлив. Мальчишкой он взбирался на откос, и оттуда смотрел, как Великая Река несет мимо зеленоватые воды. Кружево теней успокаивало. Белые кубики домов, залитые солнцем поля и дымок над летними очагами во дворах.

– Да у тебя жир вместо мозгов, вот что, – говорил Петрас. – Светлая же голова, с такой бы горы свернуть, а ты!.. – и он махал рукой.

Бесов пройдоха, из всех торгашей падальщик только о нем и жалел. Хоть бы и потому, что старьевщик оказался прав.

Он думал, во всем виновата нищета. Это из-за нее он обирает мертвецов и живет, сбывая краденое. Из-за нее ест, воруя, – и быстро скрывается в толпе. Это из-за нищеты он день за днем видит, как режет друг друга пьяная матросня, дерутся за места шлюхи, а юноши с глазами влажными, как у газели, спрашивают, ищет он удовольствий или продает.

Кабы Квадим не видел резню… Ведь были, были дни, когда солдаты узурпатора не зарубили родителей, он не бежал и не скрывался. Дома царило спокойствие. Жаркое солнце. Мать одевалась так ярко, как все женщины Царства. Боги, она не успела даже поседеть, когда ее убили!

Дома.

Земля за морем, за временем, по ту сторону смуты.

Последний раз, когда он был счастлив.


Соль и лишайник. Здесь ими покрыт каждый камень.

В предательских скалах Панайона повисла водяная взвесь, даже солнце в ней казалось бледным и маленьким. Осенним. Квадим пытался определить по солнцу время, но вскоре забросил это занятие. Есть что-то пострашней, чем заблудиться в скалах.

Например, сойти с ума.

Как знать, может, он уже тронулся? Он вправду безумец, если подался в Панайон после всего, что вокруг творилось.

Падальщик долго, наверное, полдня просто сидел перед ковром. Ни ел, ни пил – лишь всматривался и искал подсказки. Глупец, говорил он себе, глупец из глупцов. Но продолжал следить. Надеясь, что тряпка подаст ему знак или скажет, как дальше быть.

Все оставалось, как вчера: обезьянки вооружились кривыми ножами, прыгали и приплясывали. Временами он проваливался в сон и были ему видения одно страшней другого, а потом произошла перемена, которую он не углядел. Может, клевал носом, а может, такие перемены и нельзя заметить? Бесовки карабкались по скалам, а внизу, у подножия плескалось море. Он сразу узнал мать. Та была в ярком платье, вышитом виноградными лозами, и держала за руку черноволосого мальчишку. Обезьянки лазали по камням, а над ними, словно боги, проступали в небесах мать и сын.

Квадим сразу понял, что от него нужно.

Он прошел еще немного, когда открылось море – не тот голубой платок из залива Накатты, а серое, пенное и жадное. Падальщик скривился и начал спускаться.

Что там, найдет еще одну вещицу, чтобы загнать на черном рынке? Бледный Тип начал повторяться, подумал он.

Вместо этого Бледный Тип просто ждал его. Внизу, у самой кромки прибоя.

Он был одет в лохмотья, остатки некогда царских одежд. Когти на слишком длинных для человека ногах вцепились в покрытые влагой камни. Морщинистая морда казалась еще старше в блеклом свете.

– Я здесь. Ну что, доволен теперь? – спросил Квадим.

Тонкая щель рта растянулась в усмешке.

– Я ожидал услышать гнев вместо благодарности.

В голосе сквозила насмешка и что-то еще, что-то очень опасное. Плевать. Квадим шагнул навстречу демону.

– Зачем ты меня притащил? Ну?!

– Притащил? А зачем ты притащился, едва я позвал?

Вопросы на вопрос. Падальщику это совсем не нравилось. Он рявкнул:

– Это ты, ты выполнял желания! В самом паскудном виде, самом… – Волна ударилась о скалы, окатив его ледяными брызгами. – Я знаю, чего тебе надо. Да. Знаю! Я видел тебя там, в темноте!

– Если ты много знаешь, то чему удивляешься?

Опять насмешка. Силы оставили Квадима. Он закачался, прижав к голове кулаки.

– Это сводит меня с ума. Оставь меня. Прошу. Я сойду с ума. Если ты не оставишь…

– Довольно! – Демон заговорил высоким недобрым голосом: – Это сводит меня с ума! Твои страсти. Твоя черная, мелкая, грязная душонка, – выплевывая слова, демон как будто поежился. Под обрывками царских одежд переступили нечеловеческие ноги с коленями назад, когти заскребли по камню.

Квадим попятился. Едва Бледный Тип умолк перевести дыхание, он вставил:

– При чем тут мать?

– Притом, что это твое желание, глупец! И то, которое я могу исполнить.

Падальщик расхохотался.

Демон молчал. Он ничего не говорил и не пояснял. Разве что шагнул вперед, где на него не падала тень утеса. Сквозь тонкую кожу на плечах торчали кости. Квадим осекся.

– Тебе только того и надо!

– Да, мне того и надо. Это самое большое, что я могу для тебя сделать. И последнее. Мне это нужно. Но и ты получишь то, о чем мечтал.

Очень долго они молчали. Черные глаза демона казались старше Накатты, старше скал, в которых они находились.

– Ты лжешь. Чушь. Воскресишь мертвеца? Ха!

Демон поднял руку и неожиданно мягко сказал:

– Лучше, мой мальчик. Много лучше. Я верну тебя туда, в детство. Ты снова будешь ребенком, ведь это важно. Как иначе ты встретишься с матерью – такой, как сейчас? Нет, ты станешь ребенком. И смуты никогда не будет. Ни голода, ни войны. Узурпатор не захватит Царство. Ты проживешь ту жизнь, которую должен был прожить.

Квадим поднял руку потереть лоб, но в последний миг вспомнил, что там рваная рана. Ему вдруг стало очень холодно. Брызги промочили их с головы до пят. Ветер пронизывал до костей. Брехня, сказал он себе. И нервно облизнул губы, точно пробуя предложение демона на вкус.

Демон не уговаривал его. Он сел на камень, опустив голову. Позвонков у него оказалось больше положенного, они торчали из щуплого тела, как шипы.

– Я буду ждать, пока ты решишь, – сказал Бледный Тип. – У меня в распоряжении вечность.

А что он мог решить? Нет, это чушь. Конечно, чушь. Ни один колдун такого не может. Но демон и не колдун. Квадим боялся представить, какие темные силы ему подвластны, такая мощь не укладывалась в голове. «Это то, чего он хочет. Захватить меня и вырваться в мир». Но ему-то какое дело?

Плевать на мир. И на всех его долбаных жителей. Царство, Высокий город – пусть все катятся в Бездну.

А пирамида из голов? А женщина с козлиной головой? Она развела ноги, и на ее лоне поблескивал иней.

«Это его кошмары, – вдруг понял падальщик. – Так же, как он видит мои».

Квадим потряс головой. Неловко пошевелился, приводя в чувство одеревеневшие руки. А если уйти, что тогда? Он просто сойдет с ума. Равно как этот… не-человек. На мгновение он вновь погрузился в кошмар. Тьма была такой густой, что облекала тело, как вода.

Поколебавшись мгновение, он шагнул к демону. Квадим заметил, что дрожит от страха, – но и демона била такая же дрожь.

– Согласен, – наконец сказал он. – Слышишь? Я готов.

В мыслях падальщик вернулся к матери. Вернее, к тому, что еще помнил. Совсем немного. Всего-то – черные волосы и ласковые, очень мягкие руки.

– Хорошо, Квадим. – Демон поднялся.

– И как же… – «ты это сделаешь», хотел спросить падальщик. Он не успел. Свет померк, как будто солнце зашло за тучи, и воздух вдруг стал гуще. Запах пыли, и крови, и гнилого мяса заставил его сглотнуть, чтоб не вырвало.

Казалось, скалы зашатались. Где-то далеко утесы терлись один о другой, оглашая окрестности скрежетом. Звук нарастал и нарастал, когда сам воздух, густой и твердый, вдруг начал крошиться. Квадим не стал смотреть на это безумие.

Он закрыл глаза и шагнул прямо в бездну.


Во всяком случае, демон его не обманул.

Он шел узкой пыльной дорогой, меж квадратных домов с плоскими крышами. Под ногами хрустели битые черепки. Жара стояла оглушающая, даже куры умудрялись вздымать клубы пыли. Квадим подпрыгнул и гаркнул, распугав всех птиц. Он ничего не мог поделать – губы сами собой растянулись в ухмылке.

За тридцать уже не чувствуешь, насколько стал слабей и старше. Думаешь, полон сил – а на деле-то медленно угасаешь. Слишком медленно. Даже не замечаешь утраченное: дикую энергию, что не дает усидеть на месте.

Тешу́б. Деревенька, где он вырос, звалась Тешу́б.

Наверное, пройти еще немного.

Селение прозябало в ужасающей нищете. Мужчин не было (и верно, днем все в поле) – а женщины, которых он встречал, задубели от солнца и от ветра. Их лица стали коричневыми, как кора, и рано покрылись морщинами. Он ожидал найти зелень, но кругом была только пыль. Лишь пара чахлых карагачей простерла к небу кривые ветви.

Не беда. Демон не мог забросить его далеко.

На Квадима снова обрушились воспоминания. Был жаркий день, отец на днях вскрыл глиняные кирпичи известкой, белые стены дома слепили глаза. Сквозь навес из пальмовых листьев свет падал тонкими иглами. Во рту еще стоял вкус риса с перцем.

Совсем немного.

За покосившимся хлевом тропинка уводила в гору, на лысый бугор над рекой – и Квадим зашагал по ней. Оттуда, с высоты, он и увидит Тешуб. Белые домики. Поля с густой травой. Плантации гранатовых деревьев. Тутошний князь совсем уж обирает крестьян.

А на бугре сидел старик. Увидев мальчишку, он захихикал тонким надтреснутым голосом.

Проклятье! Квадим знал этот блуждающий взгляд. Черный дурман. И где только выискал так далеко в глуши? Зелье можно купить в столице и в крупных городах тоже – но здесь, среди полей и плантаций?..

Внизу, под откосом, несла мутные глинистые воды река.

– Н-не подскажешь… – Квадим запнулся. Теперь он не мужик, переживший бега и смуту. Мальчишка. И все же он набрался смелости и выпалил: – Не подскажешь, где селение Тешуб?

– Тешуб? – Старик вновь захихикал. Мальчик заметил, что слюна у него черная от зелья. – Да вот же он!

Нет. Нет…

Пыль, грязь и копоть. Запах навозного дыма. Нет. Но домики будто стояли, как ему запомнилось. И общинный загон из потемневших кольев. Сейчас он пустовал: днем животину выгоняют на пастбища.

У Квадима пересохло во рту.

– Что, мальчик, перегрелся на солнце?

Демон вернул тело ребенка, но не вернул детский разум. Слегка прошелся по воспоминаниям. Накатта виделась смутно, вскоре она и вовсе забудется. Но ум его…

Он помнил. Как зазывают размалеванные шлюхи, выставив в окна свои отвислые груди. Как мочится на стену уличный пьянчужка. Как сжигают, четвертуют, ослепляют и рубят уши.

О боги, нет!

Мальчик схватился за горло, но пальцы стали твердыми и непослушными.

– Нет, – проговорил он. – Нет…

Дом был средоточием всего светлого, что только осталось в душе.

От сажи некоторые хибары потемнели. По стенам других бежали трещины, известка отслаивалась, обнажая обожженный кирпич.

Он не ребенок. Он видит все, как есть. Глазами подонка.

Кабы он мог, мальчик вырвал бы из груди сердце. Как остановить муку? Он не найдет мать. Только старую, вечно пьющую и склочную женщину. Великая Река, только она осталась матерью, а скользкие рыбы – сестрами.

– Эй, малец? Ты что это надумал?

Квадим не слушал старика.

Великая Река заворожила его. Она протянулась через все Царство, от гор до моря. Четверть схена бурых глинистых вод. Почти до горизонта. Миг полета, всего удар сердца, не больше…

Глубоко вдохнув, чтобы было не так страшно, мальчик шагнул вниз.

* * *

Куре́он с улицы Быкольва как раз закрывал свою лавку древностей. Солнце зацепилось за крыши дворца экзарха. Снаружи, под сенью крытой колоннады, дуда уличного музыканта наигрывала что-то веселое и очень бойкое.

Судьбы определенно благоволили торговцу: Сортор, Петрас, Трикей – за месяц он лишился почти всех конкурентов, остались двое на добрые сто тысяч душ. Это стоило отметить.

Он запер дверь и налил вина: густой, почти фиолетовый напиток. Плеснул на пол, для богов. Купец только поднес к губам чашу – и в этот-то миг в дверь постучали.

Он был высок и худ, на две головы выше Куреона, – и гость торговцу сразу не понравился. Зачем дурацкий глухой плащ? Все равно он возвышается над любой толпой. Но посетитель развернул сверток – и мысли враз вылетели из головы купца. Красное с золотом, и пламя, и буквы вдоль краев. В середине пили и веселились обезьянки.

– Это ковер династии ас-Саадат, – высоким голосом сказал гость. – Но у меня его никто не купит. Смотри, здесь золотое шитье, так умели в Старом Царстве. Мне нужно продать его. Найти покупателей.

О да, Куреон знал про золотое шитье ас-Саадат. Совсем легко, кончиками пальцев, он коснулся потертости. С одного края ковер обгорел дочерна, в углу же красовалось винное пятно.

– Он изрядно потрепан, – с сомнением протянул торговец.

– Мой путь был долог. Чего только с нами не случалось.

Незнакомец пожал плечами, на мгновение его плащ распахнулся. Лохмотья. Некогда то были роскошные одежды, расшитые листьями, лозами и степными львами. Что это, беглец от вечной смуты в Царстве? Еще один распродает фамильные реликвии?

Куреон склонился к самой ткани, разглядывая узор. Семь обезьянок. Нет, восемь. Одну из них вышили в углу – она словно не решалась присоединиться к празднеству. Под винным пятном купец не сразу ее заметил.

– Так что же? – Гость терял терпение, и Куреон сдался.

– Беру. Обещаю, я найду для тебя покупателя.

Василий Макаров. Stella Sanguine

I

Сильный порыв ветра прорвал пепельную взвесь облаков, и над Авестаном впервые за долгое время полыхнуло закатное солнце. Гектор остановился и удивленно поднял голову. Мерцающий свет превратил небо в рваную рану, в которой пульсировало багряное светило. С каждым ударом пульса все новые потоки воды выплескивались из небесных артерий и устремлялись к земле, где толпа встречала их торжествующим воем.

В городе бушевал карнавал. Сотни людей пестрой толпой стекались на храмовую площадь. На тонких, худых руках звенели золотые браслеты и медные кольца, берестяные личины и украшенные жемчугами маски скрывали лица с глубоко ввалившимися глазами, аромат дорогих духов смешивался с кислым запахом пота. Барабаны и трещотки выстукивали дикий ритм в такт грозе, истеричные волынки и безумные завывания флейт вторили ветру разноголосым хором. На площади уже сплетала тугие кольца тел безобразная оргия: исхудавшие женщины и мужчины как опарыши ползали в липкой грязи, судорожно совокупляясь и извергая семя прямо на холодные камни. Наряженные в жрецов скоморохи воскуривали лампады и жаровни, озаряя скопление бледной плоти мерцающими огоньками и наполняя воздух сладким дурманящим дымком.

Детвора высыпала на улицы и без интереса наблюдала за тем, как стонало и трепетало людское море. Щуплые подростки, стянув штаны, глазели на происходящее с ничего не выражающими лицами, ритмично дергая набухшую от возбуждения плоть. Некоторые, поддавшись похотливому безумию карнавала, тянули уличных подружек на груды смятой одежды и тут же, на глазах у всех, торопились неуклюже сорвать красные цветы невинности. Девушки, пьяные от вина и дурмана, лишь смотрели на них затуманенным взором, чуть слышно всхлипывая от боли.

А над всем этим возвышалась мрачная громада Храма, увенчанная ореолом низких серых туч. Казалось, вот-вот распахнутся тяжелые медные ворота, и жрецы выйдут на площадь в белоснежных одеяниях, чтобы призвать людей одуматься и вернуть празднованию Равноденствия его изначальную святость. Но собор безмолвствовал и лишь глядел в закатное небо мертвыми провалами оконных глазниц. Багровая влага стекала с колонн и барельефов, шапки розовой пены плыли по водостокам. Со стороны казалось, будто мраморный колосс кровоточит. Гектор с отвращением подумал, что от былого величия остался лишь гниющий труп одряхлевшего зверя, в тухлой крови которого сейчас копошится орда прожорливых паразитов. Ему было горько видеть, как выродившееся жречество втаптывает в липкую грязь свое благородное наследие. Даже гордый девиз Nosce te ipsum[24], выбитый на воротах аккурат перед бушующим на площади развратом, казался едкой насмешкой.

«Ничего, потерпи, – подбадривал он себя, – недолго осталось. Если надо будет, я своим языком слижу гной из ран Венца и отдам ему всю кровь до последней капли». Он с детства любил праздник родящей земли и даже сам однажды был избран на шуточную должность Царя урожая, заполучив в «супруги» златовласую красавицу. Однако ужасное празднество, что творилось сейчас на холодной мостовой, было лишь жалким подобием былых торжеств. Кто из жрецов мог знать, что от превращения в стадо полумертвых от отчаяния скотов их возлюбленную паству отделяет лишь несколько черных месяцев?

Год выдался неурожайным. Посреди лета с севера неожиданно подул ледяной ветер, а с ним пришла непогода. Небо заволокла серая пелена туч, из которых непрерывно сочился мелкий, холодный дождь. Земля размокла, дороги превратились в хлюпающее болото из глины и жидкой грязи. На полях гнили посевы, яблони и груши точил червь. От вездесущей влаги не спасали даже амбары: зерно покрывалось плесенью, и молоть муку стало не из чего. Крестьяне забивали скот, исхудавший на лопухах и жухлой траве, но запасы мяса стремительно подходили к концу. Предместья быстро пустели – народ повалил в город, где кладовые еще не иссякли, а значит, существовала призрачная надежда дотянуть до зимы. Все понимали, что голод отступил лишь на время и совсем скоро начнет собирать дань, которую и богатый, и бедный платят одинаково.

Однако даже липкий страх, в который погрузились люди, мерк в сравнении с зыбким безвременьем, окутавшим город. Серая паутина туч скрыла солнце, и Авестан оказался во власти сумерек: лишь беззвездные ночи служили последним свидетельством того, что светила еще совершают свой небесный ход. Люди, истосковавшиеся по свету, денно и нощно толпились у храмовых ворот, зажигая лампады и умоляя жрецов сотворить чудо. Но Податель Света был глух к стенаниям своих слуг – сомкнув очи, он погрузил свой дом во мрак.

Благодаря высокому статусу посвященного, Гектор жил под защитой надежных стен храмового подворья. Голод еще не добрался сюда, и скудных пайков пока хватало на всех. Но из этой золотой клетки было еще страшнее смотреть, как отчаяние лишает людей рассудка и безумие проказой расползается по городу. Гектор помнил, как громили торговые ряды и с остервенением дрались за еду, пока откормленная храмовая стража не навела порядок, разогнав оголодавший люд и оставив на улицах десятки неподвижных тел. Ходили слухи, что в отдаленных деревнях появилась новая секта: крестьяне целыми семьями запирались в избах и, вознося молитвы, поджигали углы в надежде, что огонь очистит их и вернет к свету. Но сырая древесина занималась неохотно, и вместо быстрой смерти угоревшие от дыма люди заходились кашлем, в агонии раздирая грудь до крови. Люди молили священников о спасении отступников, но иерофант оставался глух к их стенаниям, уединившись в своих покоях вместе с экзархами и истребляя последние запасы дорогих вин. Презрительное равнодушие своих учителей, отгородившихся от мира в стенах святилища, переполнило чашу терпения Гектора. Злость как кислота разъела уныние и придала ему сил. Прогнав прочь тяжелые мысли, он запахнулся в плащ и начал локтями прокладывать себе путь. Людской поток неохотно раздавался, освобождая дорогу, чтобы тут же сомкнуться за спиной юноши. Освободившись от оков толпы, Гектор нырнул в подворотню и углубился в хитросплетение извилистых улочек.

Он крался дворами, перепрыгивая через зловонные канавы и обходя груды мусора, гниющие в заблеванных проулках, пока не услышал плеск реки. Здесь начинался старый город. Покосившиеся дома с бесчисленными пристройками подобно ульям лепились друг к другу так тесно, что между соседними стенами порой невозможно было просунуть даже ладонь. Их пыльные внутренности представляли собой лабиринты тесных комнат, обветшалых переходов и глубоких погребов, кишащих крысами и уличным отребьем. В отсыревшую штукатурку навсегда въелся запах кислых щей, рыбьего клея и дегтя. Обычно здесь было людно: вопили младенцы, надсадно кашляли старики и шумно переругивались дородные бабы. Но теперь трущобы словно вымерли, и тишину нарушал лишь мерный шум дождя. Гектор ускорил шаг, норовя как можно скорее покинуть спящие мертвым сном кварталы.

Его уже ждали. Две темные фигуры кутались в плащи и нетерпеливо переминались с ноги на ногу у стены старого дома, где покосившийся забор перегораживал вход в портовые трущобы. Увидев Гектора, неизвестные молча сгрудились у ветхой двери. Коротко кивнув им, юноша достал из-за пазухи ключ и вставил его в замочную скважину. Все вошли внутрь и только теперь откинули капюшоны, плотно затворив за собой дверь. Такая осторожность была излишней – в этой глуши их мог увидеть разве что случайный бродяга. Но Гектор, прекрасно осведомленный о хитрости и изобретательности своих кураторов, предпочитал исключить даже малейшую возможность быть обнаруженным. За беспечность им всем пришлось бы заплатить дорогую цену.

Его сообщники, как и сам Гектор, принадлежали к числу храмовых аколитов – бывших семинаристов, лишь недавно получивших право носить серебряную сигилу. Узкая полоска багрового света на мгновение выхватила из темноты бледное от волнения женское личико. С Анной юный мистик познакомился еще в школе – ему уже тогда нравилось окружать себя неординарными людьми. Хитрость и кошачье очарование избалованной дворянки изумительно сочетались с изобретательностью самого Гектора и порождали взрывоопасную смесь. Мягкий и осторожный Клемент прибился к ним позже, став гласом разума и трезвости во время студенческих забав. Привыкнув держаться в тени своих более смелых друзей, он и сейчас старался держаться как можно дальше от окна.

Анна заперла дверь и щелчком пальцев зажгла припасенную свечу.

– За тобой не было хвоста? – негромко спросила она.

– Все чисто, вокруг ни души, – ответил Гектор и повел рукой в сторону грязного коврика, лежащего в углу. Тот послушно отлетел в сторону, обнажив ведущую вниз лестницу. Все затаили дыхание и некоторое время молчали, напряженно вслушиваясь в тишину за окном. Удостоверившись, что они и в самом деле одни, заговорщики спустились по ветхим ступеням в сырую горловину кладовой.

Дом был каменный, старой постройки, и стоял тут с незапамятных времен. Местные уверяли, что он заброшен вот уже несколько десятков лет. Голые стены, провалившиеся перекрытия, просевший фундамент – от жилища остался лишь ветхий остов со множеством круглых, кое-как заколоченных окон. Трудно было понять, каким целям он служил прежде. Ходили слухи, что это была не то голубятня, не то башня чудаковатого астронома. Но, несмотря на извечный недостаток жилья, никто не торопился заселяться внутрь – в народе у дома была дурная слава, и даже бездомные обходили его стороной. Кто-то утверждал, что провел ночь в этом странном месте, мучимый кошмарами и подозрительными шорохами, исходящими из пустых углов. Устав от жалоб и не желая тратить время на трущобы, власти просто повесили на дверь замок, ключ от которого Гектор выкрал во время очередного визита в управу.

Пол кладовой был разобран: во время прошлого визита Гектор и Клемент, стараясь не поднимать шума, разворотили гнилые доски и сняли верхний слой земли. Под ним обнаружилось то, ради чего и затевалась рискованная авантюра. Тяжелая каменная плита, испещренная странными геометрическими узорами, была утоплена в нише подземного прохода, скрытого от людских глаз. На первый взгляд линии на ней переплетались хаотично, но чем дольше Гектор изучал необычный рисунок, тем сильнее убеждался в том, что неизвестный резчик смотрел на мир по-особенному, отчего очертания дробились, множились и искажали друг друга. Знакомые охранные символы расплывались, повинуясь геометрии какого-то иного пространства – и из хаоса вдруг проступала гармония, казавшаяся совершенно невероятной. Это была работа не то гения, опередившего время, не то вдохновленного безумца, руками которого творил провидение ангел-проказник. Гектор знал лишь одно: книга не лгала ему.

Он осторожно достал из-за пазухи старый манускрипт со страницами из телячьей кожи, изрядно потрепанный временем. Их пути пересеклись в Паноптиконе, где прекрасные гипсовые статуи презрительно взирали с высоких постаментов на прихожан и зевак, пришедших поглазеть на шедевры и прикоснуться к вечности. Когда на город пали сумерки, залы обезлюдели. Герои и мудрецы, изваянные знаменитыми скульпторами, в полумраке представали бледными призраками прошлого, отчего казалось, будто мир оцепенел. Теперь Гектор неизменно находил в этом месте желанное уединение – и потому очень удивился, случайно увидев у ног Светоносца забытую кем-то рукопись. Она была густо исписана угловатым почерком, между строк пестрели многочисленные пометки. Очевидно, это был рабочий журнал ученого, по крупицам собиравшего из разрозненных источников ценные сведения. Предмет исследования составляли тексты, которые Венец объявил запретными еще десять столетий назад, так что приносить их в святилище было сродни самоубийству. В собрании трудов легко угадывалось наследие паноптитов – секты, родившейся во времена становления Венца. Когда двенадцать звездных пророков еще ходили по земле и учили людей, ереси следовали за ними подобно стае гнуса. Народам, которые сотни лет блуждали во мраке язычества, было тяжело воспринять Подателя Света во всей полноте. Одни наделяли его чертами своих зверобогов, другие говорили о нем как о великом, но смертном мудреце прошлого. Благодаря целым поколениям жрецов, искоренявшим эти примитивные верования, память о последних сохранилась лишь в виде пространных описаний на страницах храмовых анналов. В книгах еретики всегда представали невеждами, по наущению своих демонов бросающими вызов лучезарной истине; однако найденная Гектором рукопись содержала такие подробности об учении самого Светоносца, что жрец с трудом поборол в себе желание швырнуть манускрипт в ближайшую канаву и навсегда забыть о нем.

Сейчас, стоя в шаге от заветной цели, он искренне радовался тому, что справился в тот день с постыдным порывом. Водя рукой по шершавому камню, юноша поминутно сверялся со схемами, изображенными на страницах книги. За его пальцами тянулась тонкая светящаяся нить, которая в скором времени образовала затейливый контур в форме сложной руны, напоминающей раздавленное насекомое. Прозвучало Слово – плита дрогнула и начала осыпаться, словно была сделана из глины. Гектор шумно выдохнул и лишь сейчас заметил, что в кладовой царит гробовая тишина. Все затаили дыхание, глядя в открывшийся узкий туннель, ведущий прямо в черную утробу земли.


– Путь открыт, – наконец выдавил из себя юноша и удивился тому, как хрипло звучит его голос. Ему следовало произнести нечто значительное, важное, но в голову не приходило ровным счетом ничего.

Клемент боязливо кивнул в сторону высоких ступеней, уходящих вниз.

– Вы же понимаете, что в этой могиле нас никто не найдет?

– И что ты предлагаешь? – Анна нервно теребила застежку плаща. – Попросить у экзархов десяток рабочих и голема с тележкой? Нас и так могли обнаружить из-за всей этой возни! Надо поскорее пройти этот проклятый лаз, а там будь что будет.

Гектор достал из кармана небольшой карбункул и, согрев в ладони, подкинул в воздух. Камень завис под потолком и медленно поплыл вперед, испуская во все стороны потоки света. Троица осторожно двинулась по узкому коридору, следуя за парящим в воздухе кристаллом. Багряное мерцание, льющееся из его сердцевины, окрашивало влажные стены в цвет сырого мяса, отчего у Гектора создалось впечатление, будто дорога проложена внутри огромной пуповины. Разговоры и перешептывания, которыми жрецы поначалу подбадривали друг друга, постепенно смолкли: воздух сделался тяжелым, как в амбаре с гниющим пшеном, от него скребло в горле. Иногда чуткий нос Анны улавливал пряные, мускусные нотки, от которых голова начинала кружиться, а между ног проступала липкая влага. Это возбуждение было совсем неожиданным и так смутило ее, что, желая поскорее закончить этот бесконечный спуск, жрица не выдержала и начала нетерпеливо подгонять своих спутников. Клемент, замыкавший шествие, поддержал ее и ускорил шаг: он не мог отделаться от ощущения, что потолок вот-вот обрушится и заживо похоронит их в этом жутком месте.

Наконец мрак впереди сгустился, и из него повеяло прохладой. Коридор завершился широким овальным проемом. Светоч воспарил выше, и взору аколитов открылась поразительная картина. Они находились в просторной подземной зале, высеченной искусными зодчими в сплошном камне. Она походила на причудливый муравейник, пронизанный тоннелями. Черные провалы узких ходов, нарушающие идеальную геометрию стен, пробуждали смутное чувство угрозы – дремучий, первобытный страх, унаследованный человеком от своих полудиких предков. Неведомый архитектор так искусно соединил строгие грани с чарующим несовершенством природы, словно удивительные залы не были творением рук человека, а сами собой возникли как продолжения естественных линий породы. Троица побрела прочь от входа, изучая стены и сводчатый потолок, – при внимательном рассмотрении выяснилось, что они покрыты затейливой резьбой. Все повеселели и немного успокоились, обнаружив среди фантастических сцен знакомые с детства сюжеты: вот восьмиконечная звезда восходит над темными водами спящего мира, а вот первые пророки возносятся к небесам и превращаются в драгоценные корунды созвездий. Правда, в отличие от храмовых фресок эти были более жизненными. Предписывалось изображать святых с безупречными ликами, но автор подземных гравюр дерзко нарушил все каноны и придал пророкам куда более грубые и вместе с тем живые черты. Гектор отметил про себя, что мастер словно писал свои работы с натуры.

Юноша узнал и другие изображения, но не торопился делиться своим открытием с товарищами. На страницах манускрипта встречались удивительные описания тех времен, когда земля и вода были еще не отделены друг от друга. Густая пелена тумана скрывала теплое, вязкое болото от света звезд, и даже время замирало в глубоких омутах. Создания, царившие в эти странные времена-вне-времени, были подобны ожившим камням. Они прятали покрытые костяными панцирями тела в ил, служивший им домом, и могли годами лежать неподвижно в стылой трясине. Лишь бесчисленные глаза, подобные россыпям опалов и топазов, позволяли этим древним чудовищам пронзать взглядом туманную завесу и видеть мириады звезд, струящие холодный свет на темную сферу. Бесчисленные века они строили колоссальные гнезда-святилища в недрах земли и постигали тайны столь потаенных областей мироздания, о которых живущий наверху человек лишь смутно догадывался. Гектор наконец понял, почему паноптитов преследовали с особым рвением: авторы апокрифов не только утверждали, что на равных вели диспут с первыми пророками, но и с особой гордостью заявляли о «превосхождении смертной мудрости», что якобы позволило постичь всю полноту Подателя Света. Омерзительный акт святотатства открыл им доступ в иные сферы бытия, где еретики вступили в связь с древними хозяевами мира, давно покинувшими область грубой материи. Юноша с огромным трудом заставил себя прочесть описания ритуалов, навсегда преобразующих плоть и дух по образу и подобию глубинных жителей – лишь ценой таких жертв можно было прорвать завесу.

При всей своей таинственности паноптиты составляли свои откровения так, чтобы они стали испытанием и путеводителем для алчущих запретных знаний. Посвященные мистики заботливо пронесли сквозь века указания о том, где искать подземные храмы культа. Они были зашифрованы в притчах, которые составитель манускрипта приводил в книге словно между делом.

Отличное знание истории города и вечера, проведенные в архивах, в конечном итоге позволили Гектору на пару с Клементом расшифровать замысловатые стихи и отыскать путь к каменной печати, похороненной глубоко под землей. И сейчас книга заботливо вела их сквозь залы и коридоры подземного храма, не позволяя заблудиться в лабиринте катакомб.

Они спускались все глубже, преодолевая кажущиеся бесконечными переходы и галереи, временами отделенные от пропасти лишь тонкой каменной оградой. Кто бы мог подумать, что под старым городом все эти века находился настоящий подземный город! Пролет за пролетом, коридор за коридором… Никакому человеку, будь он хоть трижды святым, было не под силу сотворить и подобие этого мрачного святилища так далеко от поверхности. Стены давили со всех сторон, происходящее казалось кошмарным сном. «Помни, что труден путь пилигрима, что все это ради блага людей, что не убоится тьмы несущий свет истины», – твердил и твердил как молитву Гектор, чувствуя, что безумие постепенно завладевает его рассудком. Тому, кто пройдет путем смерти, книга обещала могущество, с которым можно вершить судьбы целых народов.


Спуск кончился так же внезапно, как и начался. Темный коридор перешел в пещеру, где с потолка свисали длинные гроздья сталактитов. Густая, неестественная тишина давила на уши, и каждый шаг отдавался глухим эхом. Казалось, само время обратилось в соляной столп и навек застыло в каменной толще. Лишь одинокий метроном капели, незримо отсчитывающий мгновения где-то во тьме, помогал сохранять связь с настоящим.

Все были так погружены в себя, что никто не заметил, как под ногами захрустел песок. Группа вышла к берегам огромного подземного озера, обсидиановое зеркало которого неподвижно покоилось в колоссальной каверне. От этого величественного зрелища перехватывало дыхание, и ошеломленные жрецы застыли на месте. Вдали из воды поднималась одинокая скала, на плоской вершине которой можно было различить остроконечный монумент. Анна переборола оцепенение и вышла на берег, пристально вглядываясь туда, где таяли последние лучи света заколдованного кристалла.

– Я что-то вижу! – крикнула она и приглашающе махнула рукой – Кажется, там есть тропа.

– Как думаешь, мы нашли его? – возбужденно спросил Клемент, обратившись к Гектору. Лицо того было бледным и сосредоточенным.

– Похоже на то, но… Я не уверен. Анна права, надо двигаться дальше.

– А что книга? В ней должно быть сказано о том, как оберечь себя. Думаю, пары защитных печатей будет доста…

– Полно! – холодно оборвал друга Гектор. – Мы стоим в сердце древней святыни, в шаге от истины! Ты представляешь себе могущество тех сил, что обитают здесь? Едва ли в мире существуют печати, способные их остановить. Они непредсказуемы, а их природа ясна мне не до конца. Как знать, не оскорбит ли их твоя мнительность?

Он прокашлялся и возвысил голос:

– Время договориться! Отныне, что бы ни случилось – я запрещаю вам обращаться к Эфиру без крайней на то нужды. Будьте настороже и не тревожьте сущее понапрасну. Книга говорит, что в этом месте ткань настоящего тонкая, как старый пергамент.

Клемент наклонил голову в знак согласия. Лихорадочный блеск в его глазах говорил о крайней степени возбуждения, смешанного с испугом. Когда он отвернулся, Анна и Гектор обменялись быстрыми взглядами и едва заметно кивнули друг другу.

Группа выстроилась в цепочку и медленно двинулась по узкой тропинке, между гладкими, идеально ровными валунами, что торчали из воды. В них были заметны углубления и потертости, какие со временем остаются на ступенях старых домов. Но кто оставил эти следы здесь, в забытом светом подземном храме так глубоко под землей?

Пройдя по тропе и поднявшись по спиральной лестнице, вырезанной прямо в скале, аколиты оказались на широкой площадке. Ее покрывала все та же затейливая резьба, что они уже видели на привратной печати. В середине площадки возвышался бугристый и пористый пирамидальный монолит. В красноватых лучах колдовского светоча он выглядел мрачно, и от одного взгляда на покрытый отверстиями камень становилось не по себе.

– Гектор, смотри! – Клемент взволнованно указывал рукой на обелиск, не решаясь коснуться его рукой. Мистик пристально вгляделся и в ужасе отпрянул назад. На камне отчетливо проступали ряды членистых, покрытых роговой оболочкой лап, напоминающих жучиные, – но эти были размером с предплечье взрослого мужчины. Гектор поборол отвращение, окинул взглядом темный обелиск и только теперь понял, что монолит состоял из тел огромных, напоминающих мокриц, созданий. Века, проведенные в подземной крипте, сделали их мумии твердыми как камень и сплавили их в жуткий ком, ставший единственным украшением забытого озерного святилища.

Не было никаких сомнений – они достигли цели. Перед ними возвышался загадочный Звездный Омфал, служивший дверью между миром материи и высшими сферами. Хранители знаний паноптитов с восторгом рассказывали о неописуемом блаженстве, в которое погружается освобожденный от оков дух, купаясь в лучах божественного света Эмпирей. Но разве мог Светоносец возглашать свою волю посредством этого омерзительного реликта?

«А почему бы и нет?» – тут же одернул себя юноша. Человек, быть может, и возлюбленный слуга бога, но далеко не первый. Имеет ли он право осуждать своих предков за стремление к свету? Обитателям залитой солнцем поверхности они кажутся чудовищами, но авторы древних текстов отзывались о своих учителях с почтением и страхом и утверждали, что мудростью и могуществом они многократно превосходят человека. До сих пор манускрипт не лгал, и циклопический подземный храм – лишнее свидетельство тому, сколь велико было могущество его создателей.

Нужно было решаться. От одной мысли о том, что предстоит совершить, сердце Гектора готово было выпрыгнуть из груди. Он огляделся и жестом подозвал к себе Анну. Она подошла к любовнику и положила голову ему на плечо, лаская шею горячими губами.

– Готова? – шепотом спросил Гектор. Его спутница молча кивнула, и юноша поразился тому, как сильно изменились при этом черты ее лица. В глазах Анны заплясали хищные огоньки, она вся подобралась и сейчас больше всего походила на рысь, готовую выпрыгнуть из засады и схватить добычу.

– Хочешь, я это сделаю? – спросила девушка, проведя рукой по щеке юноши. Но тот отрицательно мотнул головой и указал на обелиск, призывая поторопиться.

«Это все ради блага людей», – снова и снова повторял себе Гектор. Он с усилием разомкнул побелевшие пальцы, непроизвольно сжавшиеся в кулак, и коснулся серебряной звезды, укрытой на груди под плащом.

Клемент продолжал изучать монолит, осторожно ощупывая окаменевшие панцири и с интересом изучая бесчисленные отверстия, усеивающие Омфал. Погруженный в свое занятие, он не услышал, как кто-то подошел к нему со спины, и вздрогнул, когда сильные женские руки схватили его за плечи. Сильный удар в спину заставил его рухнуть на колени. В свете карбункула блеснула сталь – кинжал, зажатый в мужской руке, описал дугу и вскрыл горло жреца, откуда тотчас брызнула алая струя. Клемент захрипел и затрясся на руках своих палачей, орошая обелиск кровью. Потом он затих. В святилище вновь воцарилась жуткая тишина, прерываемая лишь судорожным, тяжелым дыханием Гектора.

Дело сделано. Дрожащими руками жрец развернул манускрипт, как слепой водя пальцами по страницам из телячьей кожи, и положил руку на холодный камень. С губ его срывалось глухое бормотание, в котором смешались молитвы и заклинания на непонятных ему языках. Он с натугой выталкивал из горла гортанные, протяжные звуки, складывающиеся в ритуальные формулы. С каждым новым словом страх и жалость уходили все глубже, уступая место холодному торжеству. Врата приняли кровь: Омфал жадно втягивал ее сквозь поры, становясь горячим и влажным на ощупь. Внезапно каменная поверхность пришла в движение, и по святилищу прокатился жуткий скрежет.

Составляющие монолит существа просыпались от многовекового сна. Они шевелили безобразными конечностями и медленно ворочали массивными головами. Громада шевелящихся тел угрожающе нависла над Гектором, но он не дрогнул, наполненный мрачной решимостью во что бы то ни стало завершить ритуал. Слова звучали все громче, они раздирали горло и выходили наружу кровавыми ошметками.


Tharrag! Habbur! Adhonaje!


Среди скопления черных тел на мгновение блеснула алая искра. «Вот оно!» – подумал Гектор и сосредоточил всю свою силу на том, чтобы сплести вокруг мерцающего зерна незримую сеть. Он тянул и тянул что есть сил, вырывая заветное семя из цепких лап бурлящего хаоса. Отчаянным усилием воли ему удалось на мгновение склонить равновесие сил в свою сторону – и этого оказалось достаточно, чтобы поймать светоч окровавленными губами.

Мир вокруг тотчас померк, и Гектор оказался во власти мрака. Тело ослепло и оглохло, разом лишившись всех чувств. Лишь где-то внутри него бился огонек, с каждым мгновением разгоравшийся все ярче. Ангел, заключенный отныне в человеческом теле, ярился и опалял стены своей тюрьмы – но был бессилен причинить ей вред. Скоро его пламя растворится в бегущей по венам крови, и тогда смертный прах и предвечный посланник сольются в единое целое.

Тьма внезапно заколыхалась, и из нее хлынул яркий, ослепительно белый свет. Его было так много, что жрец почти физически ощутил упругое биение этого неистового потока. Отринув тесные оковы плоти, он и сам стал подобен духу, способному усесться на кончике тонкой иглы. На его челе засверкали двенадцать прекрасных самоцветов необыкновенной чистоты, а в середине лба воссиял бесчисленными гранями лазурный сапфир. За спиной юноши распростерлись белоснежные крылья бражника с мраморными прожилками, и он легко воспарил на волнах эфира туда, где подобно яркой утренней звезде мерцала золотая сфера – родник, изливающий живительный свет в холодную пустоту тварного мира. Гектор летел так быстро, что превратился в метеор, огненным росчерком пронзающий черную бездну. Все ближе и ближе сияла ослепительная сфера, еще миг – и он наконец заглянет за ее завесу и увидит… узнает…

Видение оборвалось так резко, что жрец не выдержал и испустил долгий, яростный крик разочарования. Он стоял, прислонившись лбом к остывающему камню и слушая, как тело сотрясает дрожь. Анна смотрела на возлюбленного со страхом и восхищением.

– Я… Где… Что произошло? – хрипло выдохнул жрец, глотая кровавую слюну.

– Камень впитал кровь, а затем ты затрясся, как в припадке. Кажется, я видела свет и какие-то тени, но… Гектор, твоя голова!

– Что с ней?

Вместо ответа девушка молча указала на темную гладь подземного озера. Гектор наклонился и вгляделся в свое отражение: в самом деле, волосы на его голове были белее снега. Но это не важно – сила, могучая сила наполняла его тело и дух с каждым ударом сердца. Он обернулся и с сожалением посмотрел туда, где на камнях распростерся холодный труп его друга. Анна обвила руками талию Гектора и нежно прильнула к нему. Они стояли, наслаждаясь теплом друг друга и боясь потревожить малейшим движением хрупкий миг единения. Легкое напряжение воли – и ледяные воды приняли в свое лоно Клемента, сомкнувшись над его головой.


В конце концов лишь кровь мучеников питает истинную веру.

II

«Кажется, я беременна».

Гектор стоял у окна, подставив лицо мягкому свету закатного солнца. На его плечах покоилась тонкая накидка из чистого шелка, скрепленная драгоценной рубиновой фибулой. Далеко внизу, у подножия Храма кипела суетливая жизнь – через неделю день и ночь сравняются и положат начало всеобщему празднеству. Молодые девушки украшали врата пышными венками из белоснежных соцветий черемши, среди которых подобно каплям крови алели бутоны маков. На мостовой весело поблескивали последние солнечные зайчики – светило так и не высушило капли нежданного утреннего дождя, умывшего старые камни. Это маленькое чудо иерофант сотворил втайне от всех, радуясь возможности хоть на краткий миг отвлечься от бумажной работы. С самого утра на него посыпался целый град забот, с которыми каждый стремился обратиться непременно к высшему чину. Сейчас, получив долгожданную передышку от предпраздничной суеты, верховный жрец приуныл и мысли его против воли вновь вернулись к злосчастному разговору.

За прошедшие десять лет Авестан изменился до неузнаваемости. Исчезли грязные трущобы старого города, и на их месте теперь высилась башня Зари. Исчезли груды смрадного мусора, а за сточными канавами заботливо ухаживала целая когорта золотарей. Стараниями жрецов и пахарей поля зазеленели, а у стен города по приказу самой леди Анны был разбит яблоневый сад, и виноделы вот уже три года гнали ставший знаменитым авестанский медовый сидр. Горожане, помня о голодных годах, присмирели и стали ценить сытый семейный уют превыше всего. Молодого иерофанта, каких-то пять лет назад слывшего в народе сумасбродным выскочкой, они теперь почтительно именовали Всеотцом и гордились тем, что в их городе в жилах Венца бежит юная кровь. Все богатства, как встарь, несли в Храм: жизнь в роскоши считалась неприличной, и богачи наперебой жертвовали священным чертогам антиквариат и драгоценные предметы искусства, стремясь продемонстрировать лояльность власти.

Но, как бы ни гордился Гектор плодами своих трудов, одно обстоятельство все же омрачало его жизнь. Податель Света, даровавший вчерашнему аколиту могущество и несгибаемую волю, не забыл взыскать и плату за свое благословение. Верховный жрец был бесплоден – Анна, ставшая его супругой и получившая высочайший титул Звездной Матери, за десять лет так и не смогла понести от его семени. «Отец Народа», «Мать Истины»… Громкие звания звучали для супругов как издевка над их несчастьем. Поэтому, когда Анна среди ночи прокралась к нему, чтобы сообщить радостное известие, Гектор не поверил своим ушам и смог лишь выдавить из себя нечленораздельное восклицание. Крепко взяв за руки свою возлюбленную, он выпытывал у нее все подробности. Да, сомнений быть не могло: в женском теле теплится росток новой жизни.

Но вместе с радостью пришли и тревоги: дни стали тянуться для супругов невыносимо долго, и каждого терзало волнительное ожидание. Чем дольше Гектор оставался наедине с собой, тем тяжелее становились одолевавшие его мысли. Липкий страх сковывал его рассудок: связь с высшими сферами, которую мистик осквернил зачатием новой тюрьмы для души, не могла не сказаться на ребенке!

Его худшие опасения подтвердились. Беременность протекала тяжело, хотя об этом знали только муж, жена и приближенные к ним лекари, с которых был взят жесткий обет неразглашения тайны. Плод зрел в чреве женщины быстро, слишком быстро: через несколько недель он уже достиг размеров шестимесячного зародыша и ощутимо отягощал Анну. Она постоянно теряла сознание, а по утрам отказывалась от пищи и вина – ее рвало желчью. Гектор же каждую свободную минуту проводил в тщательно охраняемых лабиринтах катакомб под башней, стремясь отыскать в наследии ушедших эпох ключ к решению этой задачи. Но чем больше он постигал мудрость звезд, медитируя у Омфала, тем чаще голоса извне нашептывали ему страшную правду о том, кто придет в мир в результате греховного соития. Иерофант боялся своего еще не рожденного отпрыска.

Постепенно их отношения с Анной испортились совсем. Она, женским чутьем предвидя беду, сделалась склочной и постоянно устраивала истерики, на которые Гектор отвечал холодным молчанием. Даже сейчас, стоя затылком к чуть слышно скрипнувшей двери, он ощутил исходящее от жены смятение. Он обернулся и взглянул в ее глубоко запавшие глаза, подернутые сетью багровых прожилок от недавних слез.

– Нам надо поговорить, – потребовала она, и Гектор понял, что женщина напугана до смерти.

– Снова о ребенке? Мы говорили об этом уже тысячу раз. Я ищу ответы, родная, но Светоносец не отвечает на мои мольбы.

– Гектор, это… – Анна запнулась, подыскивая слова – Я сегодня проснулась от того, что он впервые толкнулся. Казалось, что дитя ощупывает меня изнутри, но его прикосновения были такими… скользкими. Как черви.

Гектор почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

– Я подумала, что схожу с ума, и рассказала леди Симоне, – продолжала Анна, – а она, представляешь, начертала звезду! Говорит, никогда не слышала, чтобы женщина чувствовала нечто подобное.

– В древние времена ангелы сходили с небес на землю и брали в жены смертных женщин, – попытался успокоить жену Гектор. – От их брака рождались могучие исполины, царствовавшие над целыми народами. Быть может…

– Не может! – перебила его Анна. – Вспомни, что с ними стало! Они были прокляты, слышишь? Я не хочу рожать исполина!

Из глаз женщины брызнули слезы. Гектор хотел прижать к себе дрожащую супругу, но та яростно оттолкнула его.

– И ты… Ты не ангел, Гектор. Может, ты и не человек больше, а просто выродок. Они, там, – Анна махнула рукой в сторону окна, – думают, что ты святой. О, знали бы они, что на самом деле их идол – трусливый червь, который зарылся под землю ради откровений сумасшедших!

Ее гневную тираду прервала звонкая пощечина. Иерофант тяжело дышал, от его ярости воздух в комнате искрил и потрескивал. Склочная баба, не видит ничего дальше собственного брюха! Ему захотелось сдавить тонкую шею голыми руками и по капле выдавливать жизнь из хрупкого тела.

– Закрой свой поганый рот!

– И не подумаю! Ты и так запер меня в четырех стенах! Сделал игрушкой, которая развлекает послов, пока его святейшество блуждает во тьме сладких грез. Довольно, больше я молчать не буду!

Анна с негодованием топнула ногой.

– И знай вот еще что: сын или дочь, дух или демон – мне уже все равно. Кто бы ни появился на свет – он стащит с тебя эти тряпки, сядет на твой трон и будет пировать на твоих костях!

Она набросилась на мужа с яростью камышового кота, царапая лицо острыми ногтями. Он оттолкнул ее усилием воли – как ему показалось, лишь слегка, однако женщина отлетела в дальний конец комнаты и врезалась в стену. В своей руке она как добычу сжимала белоснежную накидку высшего жреца, сорванную с мужа, орошая ее каплями крови из разбитого носа. Затем Анна подняла на супруга торжествующий взгляд – и испустила громкий крик ужаса.

Грудь и бедра мужчины покрывали багровые язвы. От очагов воспаленной плоти во все стороны тянулись нити налитых темной кровью вен, отчего побледневшая кожа иерофанта казалась усыпанной жуткими звездами. Анна не видела мужа обнаженным уже несколько месяцев, но когда они в последний раз развлекались на супружеском ложе, он был здоров!

Женщина собралась что-то сказать, но Гектор опередил ее. Длинные зеленые нити вдруг выстрелили прямо из стены и опутали Анну, стиснув горло и сковав жрицу по рукам и ногам. В коридоре загремели шаги: едва Гектор успел подобрать накидку и набросить ее на плечи, как в кабинет ворвался наряд вечернего караула с обнаженными шпагами наперевес. Гектор указал на связанную супругу:

– Уведите ее. Будет сопротивляться – разрешаю применить силу.

– Доставить госпожу в ее покои? – осведомился один из стражников.

– В башню ее, в камеру! Скажи тюремщику, он знает, как поступить. Кандалы не снимать, еды не давать!

Иерофант вытянул руку и сотворил печать запрета, окутавшую Анну мерцающей пеленой.

– Так она никуда не убежит. Чары творить тоже не сможет, ну а с брюхатой бабой, я надеюсь, вы справитесь. И свяжите ее покрепче, в камере колдовство развеется.

Караульные дружно кивнули и, без особых церемоний подхватив с пола женщину, вытолкали ее за дверь. Гектор почувствовал, как у него разом заныли все мышцы, словно после каторжных работ. Последнее время Эфир слушался его все неохотнее, и каждая сотворенная печать отдавалась по всему телу тупой, грызущей болью. Он тяжело опустился на стул и обхватил голову руками.

Остаток дня иерофант провел в своем кабинете, запретив кому бы то ни было беспокоить его даже по самым неотложным делам. Слух об аресте верховной жрицы разлетелся по городу как пожар: праздничные приготовления были приостановлены, на улицы вышла гвардия, патрулирующая кварталы и зорко следящая за тем, чтобы никто не подстрекал народ к беспорядкам. У ворот Храма собралась толпа возмущенных горожан, но верховный жрец не обращал никакого внимания на сердитые возгласы, долетавшие с улицы. «Нужна свежая кровь», – думал Гектор. Его собственной уже давно не хватало на то, чтобы сдерживать ангельский огонь, разъедающий плоть изнутри. В своих лихорадочных поисках знаний о будущем ребенке он совсем перестал следить за тем, чтобы своевременно совершать ритуалы очищения. Теперь было уже поздно, да и грязная кровь бедняков из старого города уже непригодна для трапезы. Существу, обитающему в теле жреца, требовалось все больше соков жизни для того, чтобы на время утолять свою жажду и не терзать самого тюремщика.

Его первой мыслью было бросить все и приказать подать экипаж в башню, чтобы во мраке подземного святилища припасть к Омфалу и молить мудрых предков о помощи. Но ногами Гектора, казалось, управляла чья-то чужая воля. Он вышел из роскошных апартаментов и побрел наугад, не разбирая дороги. Жрецы и послушники избегали вставать на пути своего господина, боязливо разбегаясь в стороны.

Наконец Гектор вырвался из плена своих дум и обнаружил, что стоит в главном зале Паноптикона. Как и десять лет назад, здесь не было ни души: сквозь огромные окна лились потоки алого света, и в лучах заката молчаливый караул статуй словно охранял вход в потусторонние сферы. Но теперь бок о бок с прекрасным и вечно юным Светоносцем, увенчанным серебряным лавровым венком, стояла еще одна фигура. Клемент Мученик, отдавший свою жизнь во имя блага всех верующих в истинного бога, стал едва ли не известнее своего духовного отца. Кунрат Слепец, знаменитый скульптор из солнечной Адрии, по мнению многих ценителей, превзошел самого себя. Святой представал перед почитателями в смиренной молитвенной позе, но каждый мускул его могучего тела при этом был так напряжен, словно Клемент был метателем диска, готовым сбить с неба пылающие звезды прямо на головы нечестивцев. Глаза на ангельском лике были закрыты, и лишь рубиновый ручеек крови нарушал безупречные пропорции белоснежного мраморного тела. Драгоценные капли падали на широкую грудь подобно утренней росе. Этот незнакомый старым традициям образ смиренного воителя так вдохновил аристократию, что многие дворяне, желая произвести впечатление на своих пассий, нарочно проливали на пирах красное вино и свиную кровь, чтобы красная влага окропила полуобнаженное тело, создав притягательное сочетание мужества и страдания. «Да уж, – горько подумал Гектор, впервые увидев статую, – благородство святых можно узреть лишь после смерти».

Он приблизился к постаменту и, поддавшись внутреннему порыву, опустился перед ним на оба колена. За свою жизнь жрец произнес множество речей, однако сейчас ему хотелось не говорить, а слушать. Он вдруг вспомнил, как далекой звездной ночью, когда май был уже на исходе, семинаристы под покровом темноты пробрались за храмовую ограду и, прихватив фляги с вином, отправились в ближайшую рощу гулять среди зарослей шиповника и черемши. Здесь не пасли свои стада суеверные пастухи – от белых звездочек соцветий мясо становилось горьким, а молоко приобретало цвет ржавого железа. Некоторые считали, что черемша растет лишь там, куда упали сорвавшиеся с небосклона ночные светила, отчего ее цветы напитываются светом иных миров. Янтарная брага, душная майская ночь и звезды, ковром устлавшие и небо, и землю, постепенно сделали тело тяжелым, а мысли – быстрыми и ясными, как весенний ручей. Любуясь тем, как Анна в игривом бесстыдстве обнажает тело и подставляет бархатные, упругие груди яркому свету луны, Гектор слушал неторопливый рассказ Клемента о высших идеалах, которые со временем сотрут границы между сословиями, объединив всех людей в одну дружную семью. Анна лишь посмеивалась и, глядя, как юноша краснеет при виде ее прелестей, поддразнивала Клемента цитатами из священных книг, в которых жрецы провозглашались пастырями тучных человеческих стад. «Если не будет над ними вожака, указующего путь, – куда пойдет вся эта толпа? Вразброд, в бурелом, да там и сгинет. Или ты думаешь, что Светоносец настолько глуп, чтобы и сильных, и слабых поставить на одну ступень? Там, где отважный и дерзкий пройдет с гордо поднятой головой, трус не отважится сделать и шага», – мурлыкала девушка, искоса поглядывая на любовника. Но Гектор смотрел вовсе не на ее лицо и лишь краем уха уловил, как обиженный Клемент пробурчал в ответ что-то про обедневший род и дурное воспитание. Задетая за живое Анна взъярилась и, не вмешайся Гектор, наверняка выцарапала бы глаза побледневшему от испуга мальчишке. Выросшая в неге и вседозволенности, она и в самом деле болезненно восприняла известие о том, что ее отец из-за долгов был вынужден распродать почти все земли и переехать с матерью в скромную загородную резиденцию.

Воспоминания проносились перед внутренним взором одно за другим, и Гектор ощутил, как горький стыд поднимается из глубины его души. Он воздел руки, словно стремился обнять ускользающий образ друга. Ему хотелось броситься в ноги Клементу, покаяться, просить прощения и рассказать, что мечты наконец сбываются и вот-вот Багряный год достигнет своей вершины, вознося людей выше всех небес. Гектор ждал, что вот-вот на небосклоне взойдет утренняя звезда как знак того, что он прощен. Но небо было черным, как деготь, и лишь мраморная громада статуи со скорбным выражением глядела в лицо отчаявшемуся жрецу.

«Вот, значит, как, – подумал Гектор, – брезгуешь мной. Презираешь. А-а, в пекло все это». Рассудок опять затуманивала пелена тревог. Что, если жена откроет всем его страшный секрет? Тогда – прощай, золотой век, прощай, великое будущее и высокие титулы, а все жертвы станут напрасными. «Что делать? В монастырь, в горы? А если она там разболтает кому-нибудь?» – лихорадочно спрашивал себя Всеотец. И что делать с ребенком? Словам заключенной могут еще не поверить, но вот плод ее гнилой утробы… Нет, Анна не лгала: даже само появление ее отпрыска на свет станет для Гектора смертельной угрозой.

Решение пришло неожиданно, словно кто-то подсказал его из самого потаенного уголка души. Сначала он ужаснулся одной лишь мысли о том, что предстояло совершить. Но чем больше думал о ней, преклонив колени на холодном полу, тем очевиднее становилось, что это – единственный выход и никакого другого у него нет. Слишком много было вокруг недоброжелателей, которые спят и видят, как низвергнуть Гектора и самим занять жреческий престол. Нет, тут надо действовать жестко, и даже из беды можно извлечь немалую выгоду.

Гектор поднялся на ноги и, смерив статую тяжелым взглядом, зашагал к выходу. Он не видел, как в небе за окном вспыхнул яркий огонек – ночь заканчивалась, и звезда наконец заняла свое законное место на хрустальном своде небес.

* * *

К полудню на площади собралась огромная толпа. Вместо ярмарочных рядов на ней появился наспех сколоченный помост, вокруг которого двойным кольцом выстроилась храмовая стража. Трубил рог, а жрецы зычными голосами скликали людей посмотреть на то, как будут казнить ведьму, но в этом не было никакой нужды – все, от мала до велика, и так что есть сил норовили протиснуться к Храму. В воздухе висел многоголосый гул: не может быть, сама леди Анна предала Венец и веру? Уж если супруга иерофанта впала в ересь, то чего ожидать от других жриц? Одни призывали немедленно казнить каждую женщину, облаченную в священные одежды; другие утверждали, что давно подозревали черноволосую бестию в распутных связях с нечистью. Гектор понял, что больше тянуть нельзя и если сейчас люди не получат то, ради чего бросили свои дела, то вспыхнет паника и пойдет самосуд. Он подал знак, и на помост под дружный рев толпы вывели обвиняемую.

Анна и в самом деле походила на ведьму из страшных сказок. За неделю, проведенную в камере, она исхудала так, что и без того большой живот стал заметен еще сильнее. Длинная грива растрепалась на ветру, грязные локоны подобно щупальцам осьминога ползли по груди, едва прикрытой грубым рубищем. Бледную кожу с нездоровой синевой покрывали следы побоев – некоторые были совсем свежими, дабы подчеркнуть непререкаемую ненависть Венца к тем, кто отверг истинный путь. Женщина не мигая смотрела в пространство мутными глазами, с уголка ее рта на помост капала слюна. Перед тем как вывести заключенную к людям, Гектор дал строгий наказ опоить ее дурманом, чтобы бывшая жрица не начала выбалтывать его секреты перед всем городом.

Он взошел по ступеням и встал рядом с ней – высокий, стройный, облаченный в белые как саван одежды. Увидев, что иерофант приветственно воздел руку, толпа ответила ликующими возгласами и на помост полетели венки из полевых цветов, оставшиеся от праздничного убранства. Еще один повелительный жест – и люди смолкли, приготовившись внимать верховному жрецу.

– Мои возлюбленные дети! Сегодня я призвал вас, чтобы сообщить горькую весть. Святыня Равноденствия, праздника света и жизни, осквернена худшим из всех смертных грехов – блудной ересью, навлекшей позор на наш город.

По толпе прокатился глухой ропот. Гектор продолжал:

– Светоносец наказал мне заботиться о вас так, как отец заботится о своем потомстве. Лишившись счастья отцовства, я обрел стократ больше – семью, частью которой стал каждый из вас! Но горе мне и горе всем вам, ибо как встарь не Отец, но Мать стала источником скверны. Моя жена, леди Анна, не выдержала муки бездетства и спуталась с мерзкими демонами, явившимися из самых черных глубин земли. Смотрите, как гордо она носит их семя!

Гектор указал рукой на дрожащую от холода Анну, в животе которой толкался огромный плод, словно стремясь прорвать стенки утробы и поскорее явиться на свет. Люди взвыли, со всех сторон в женщину полетели проклятья.

– Вот он, мой позор! Разве достоин возглавлять Венец тот, чья жена блудит с нечистью за его спиной? Отвечайте мне, жители Авестана!

Вопли стихли, и даже самые ярые крикуны стыдливо потупили взгляд, не в силах резко осудить Всеотца. В наступившей тишине хриплый голос Гектора зазвучал с новой силой.

– Я грешен в своей слепоте, мои дорогие чада. Если Податель Света поразит меня своим огнем – я воздам ему хвалу за то, что милостью своей он избавит землю от еще одного заблудшего сына. Но не только бог, но и сам человек может очистить свою душу.

Гектор извлек из-за пазухи серебряный серп, лезвие которого казалось черным из-за внезапно опустившихся на город туч. Накрапывал мелкий, холодный дождь, грозящий в любую минуту перерасти в грозу. Люди удивленно задирали головы и боязливо ежились, на всякий случай осеняя себя знаком звезды.

– Ты сознаешься в своем преступлении, блудница? – спросил Гектор, чувствуя, как к горлу подступает ледяной ком. Анна не ответила: она смотрела словно сквозь него и лишь сильнее прижимала руки к животу. Когда по условному знаку иерофанта с нее содрали рубище, женщина протестующие замычала и сгорбилась, бессознательно стараясь сохранить тепло. Жрец почувствовал, как мир плывет перед глазами, – ему вдруг сделалось невероятно страшно, и серп едва не выскользнул из мигом вспотевших рук.

– Я… Именем Светоносца и двенадцати святых отцов я приговариваю тебя, Анна из Когстейна, к смертной казни. Милостью звезд я дарую тебе искупление и избавлю от греховного плода!

На мгновение воцарилась гробовая тишина, и Гектор услышал неистовое биение своего сердца, которое готово было выпрыгнуть из грудной клетки. Затем толпа взорвалась таким диким ревом, что от него, казалось, содрогнулись даже мраморные колонны, подпирающие своды Храма. Пути назад больше не было.

Стараясь удержать гаснущий от волнения рассудок, Гектор приблизился к Анне и ухватил ее за талию, словно желая обнять. Даже сквозь пелену дурманящего опьянения она поняла, что сейчас произойдет – ее лицо исказил ужас. Стараясь не сводить взгляд с серебристой полоски лезвия, Гектор замахнулся и одним точным ударом рассек живот беременной женщины. Она испустила истошный вопль и завыла как зверь, упав на колени. Опьяненный видом крови, иерофант уже не помнил себя: он запустил руку прямо в распоротую утробу и выдернул оттуда свой плод под свист и улюлюканье возбужденной толпы.

Вид его добычи был чудовищен. В руке Гектора был зажат бесформенный, влажный комок сизо-лиловой плоти. На первый взгляд, у новорожденного вовсе не было костей и множество мягких, тонких конечностей вырастали прямо из живота. Пока жрец с омерзением разглядывал свою добычу, уродливое дитя настойчиво цеплялось за его руки и издавало гулкие звуки, в которых слышался детский плач. Ему было холодно и страшно, и оно отчаянно тянулось к единственному источнику тепла. На мгновение Гектор испытал острую жалость к безобразному существу. Чем дольше он вглядывался в свое чадо, тем отчетливее видел в нем обычного ребенка, изуродованного проклятьем. Скорченное тельце, покрытое недоразвитой кожей с синими прожилками вен, венчала непомерно большая голова, усеянная россыпью темных глаз. Словно насмехаясь, природа наградила младенца чертами тех самых чудовищ, запретные знания которых наставляли Гектора все эти годы!

В этот миг внутри него что-то сломалось. Нет, он не даст этому существу умереть! Его необходимо спрятать, пока эти, внизу, с перекошенными от злобы лицами не отобрали у Гектора последнюю родную душу и не утащили ее во мрак. Он неосознанно прижал к себе уродца, пачкая белые одежды кровью и родовой слизью. Дитя пахло парным мясом и мускусом, запах которого щекотал ноздри. Гектор вдохнул этот аромат и неожиданно ощутил… голод. Страшный, раздирающий внутренности голод, который затмил собой все остальные чувства. Долго, слишком долго он пренебрегал ритуалами очищения, погруженный в бурлящую купель страстей. И сейчас, почуяв добычу, ангел внутри него впился когтями в стены своей тюрьмы, требуя мяса и крови. Но ничего, Гектор укроет своего ребенка и от этой беды… Спрячет в укромном, теплом месте… Где только он…

Рассудок оставил Всеотца. Он широко распахнул рот и принялся заталкивать в горло скользкое, мягкое тело, истошно цепляющееся всеми своими конечностями за нос, волосы, скулы в тщетной борьбе. Люди на площади пришли в ужас от этого кошмарного зрелища. Одни бежали прочь, насмерть затаптывая тех, кто не успевал уйти с пути; другие, объятые яростью, лезли вперед, чтобы разорвать на части того, кого еще минуту назад готовы были носить на руках. «Малефик, малефик!» – неслось над рядами как боевой клич. Гектор чувствовал, как мягкие ткани в его горле рвутся на лоскуты, а кости трещат и ходят ходуном – но продолжал заглатывать отпрыска, пока тот не скрылся целиком. Только сейчас жрец почувствовал, как тело сотрясают волны невыносимой боли, и рухнул на окровавленный помост рядом с остывающим телом своей супруги. Людское море сомкнулось над ним, но руки ухватили лишь пустоту – там, где мгновение назад лежал иерофант, осталось лишь несколько пятен густой, черной жидкости, лишь отдаленно напоминающей кровь. Сверкнула молния, гулко ударил гром, и с небес обрушилась стена дождя.

III

Он медленно брел по каменистым холмам в сторону горных отрогов, поросших густым ельником. Сотни лет назад ледник вынес с заиндевелых горных вершин обломки породы, и кое-где на изъеденных временем камнях можно было обнаружить странные отпечатки, напоминающие следы от суставчатых лап неведомых созданий – а может, это была просто игра воображения.

Гроза бушевала с небывалой силой. Гектор еще какое-то время слепо волочил по земле непослушные ноги, пока не провалился по колено в узкую расселину. Послышался громкий хруст, и правая лодыжка онемела. По телу пробежала жаркая дрожь, его сводила судорога, но бывший жрец уже не чувствовал боли. Он обхватил руками колено и из последних сил дернул его на себя. Нога поддалась и с треском выскочила из каменных тисков. Жидкая грязь, облепившая сапог, тут же потемнела от крови. Гектор рухнул на живот и пополз на локтях, извиваясь и дрожа всем телом как огромный дождевой червь.

Голод не отпускал его. Где-то внутри – не то в душе, не то в изувеченном теле – повис тяжелый ком всепоглощающей пустоты, в которой растворялись все осознанные мысли и чувства. Лишь голод, последняя искра дремучего человеческого естества, терзал измученное тело и заставлял сделать еще одно, хотя бы самое слабое движение. И еще одно. И еще.

Клокочущие потоки воды заливали все вокруг, ливень набирал силу. Небо и земля слились в хаотичный калейдоскоп дождевых капель, пляшущих в белом мареве. Из этого пестрого водоворота являлись тени – безликие, но смутно узнаваемые призраки прошлых лет. Гектор видел своих прежних друзей и тех, кто отравлял ему жизнь. Вот незнакомый солдат с бурой коркой ожогов, с одним ножом бросившийся на верховного жреца в тщетной попытке защитить своего брата-еретика; вот хрупкая тень Анны с непослушной копной иссиня-черных волос, прижимающая руки к распоротому животу; а вот странно знакомая и одновременно совершенно чужая фигура с черным провалом на месте лица, из-под которого сочится кровь… Было ли все это на самом деле? Кто эти тени – скорбные духи или отражения его собственной души, размолотой в пыль жерновами желаний? Гектор в мольбе вскидывал ободранные руки к друзьям и врагам, но в пальцах оставался лишь мох и пригоршни раскисшей глины.

Силы оставили его. Всеотец скрючился на холодных камнях, кутаясь в рваные остатки некогда белых одежд. На его глазах кожа сморщивалась и целыми пластами отслаивалась в грязь. От серой плоти, пронизанной болезненно вздувшимися венами, поднимался желтоватый пар. Кости гнулись и трещали, на мускулах вздувались и лопались язвами гроздья налитых кровью глаз с черными щелями зрачков. То тут, то там открывались брызжущие слюной рты, которые тут же принимались грызть воспаленное мясо и алчно лакать темную кровь. Тело, взрастившее в своих недрах плод иного мира, уже не принадлежало Гектору: в исступленном приступе ненависти к самому себе оно стремилось утолить мучительный голод и пожрать источник распада. Не выдержав этого ужаса, душа вырвалась из своей обезумевшей клети и с ликованием устремилась туда, где в небесах мерцала золотистая сфера. И вновь дух подобно метеору прорезал мрак – но на этот раз проник за завесу из струящегося света. И в ту же секунду пронзительный вопль ужаса прозвучал над долиной – но некому было услышать его за воющим карнавалом вьюги.

Спустя несколько часов непогода улеглась. На Авестан опустилась тихая ночь: в домах зажигались огни, и город казался отражением бархатного неба, усыпанного мерцающими огоньками. А где-то у подножия горного отрога ангел, которого древние почитали под именем Эосфор, открыл бесчисленные глаза. Его плоть бурлила и плавилась на костях, принимая свою окончательную форму, – метаморфоза подходила к концу. Наконец, сбросив с себя последние клочья человеческого кокона, он распростер крылья из звездного света, широко распахнул клокочущие пасти и торжествующе завыл, предвкушая славное пиршество.

Игорь Вереснев. Грех первородства

Сумрак скрывал стены и высокий свод каминного зала. Он был хозяином здесь, не делая различия между ясным полднем и безлунной ночью, – лишенный окон зал ничего не знал о солнечных лучах или лунных бликах. Сумраку противостояло лишь светлое пятно от неверных язычков пламени, лижущих угли в камине. Посреди пятна – кресло-качалка и скорчившаяся в ней тщедушная фигура в плаще. Руки, покрытые иссохшей, в старческих пятнах кожей, тянутся к живительному теплу, лица не разглядеть под глубоким капюшоном. Да и есть ли там лицо? Фигура больше походила на тень.

Мрак в дальнем углу зала шевельнулся. Не поворачиваясь, тень прошелестела:

– Срок пришел?

– Давно, – скрежетнул мрак. – В этот раз ты слишком долго выжидаешь, мир изменяется. Нам следует поторопиться.

Действующие лица:

Од ди Мэрод, принцесса Изумрудного Королевства

Донат ди Сильвен, принц Лесного Королевства

Инес ди Корентайн, принцесса Ураганного Королевства

Хонор ди Амбр, принц Янтарного Королевства

Элин ди Морган, принцесса Морского Королевства

Климент ди Орелин, принц Золотого Королевства

Клэр ди Пиретт, принцесса Каменного Королевства

Родриг ди Брис, принц Пестрого Королевства

1. Восьмиземелье

Запряженная парой гнедых лошадей карета свернула с мощенной булыжником улицы в переулки предместья, и служанки тотчас приникли к окнам, высматривая стаю бродячих собак. Принцесса Од улыбнулась в предвкушении скорого развлечения, положила руку на стоящую рядом корзину, огладила шелковую тряпицу, прикрывающую содержимое. Любимым развлечением младшей принцессы дома Мэрод была кормежка собак. Загодя на кухне королевского замка ставили опару, замешивали сдобное тесто из лучшей муки, готовили фарш из отборной телятины, лепили пироги. Мясо собакам было по вкусу. Зато соль они не любили, потому вместо нее принцесса добавляла в фарш толченое стекло. Ей нравилось фантазировать, как собаки хватают угощение, жадно заглатывают, не догадываясь, чем для них закончится дармовая пожива. Смотреть, как обреченные животные визжат и катаются по земле, Од тоже любила. Однако мертвых псов предпочитала не видеть. Мертвых она начинала жалеть, и настроение сразу портилось. Приходилось напоминать себе о том, как стая свирепых псов набросилась на маленькую девочку и едва не…

На самом деле ничего подобного в жизни Од ди Мэрод не случалось. Была любимая кукла, растерзанная щенком придворной дамы. Пятилетняя принцесса рыдала всю ночь. Разумеется, утром она получила новую куклу, неотличимую от прежней. Но злость на четвероногих тварей, желание отомстить, в сердце девочки остались. А так как девочка была первородной и бессмертной – остались навсегда.

Дворцовых собак принцесса Од давно извела, теперь каждую субботу она выезжала в город, кормила всех псов, каких удавалось найти. Нынешняя поездка была последней, через неделю Од покинет родное Изумрудное Королевство. Она выходила замуж за принца Доната из дома Сильвен. Принц был милым и обходительным, а главное – в Лесном Королевстве полно собак, больших охотничьих псов. Их просто необходимо накормить пирогами!

– Ой, ваше высочество, глядите! – воскликнула сидевшая на скамеечке перед дверью конопатая девка-служанка.

– Собаки? – оживилась Од.

– Нет, ведьма, настоящая!

На пороге дома, мимо которого проезжала карета, и правда сидела старуха в длинном черном плаще с капюшоном. На земле разложены гадальные палочки, стеклянный шар и прочие атрибуты ремесла.

– Остановите! – распорядилась принцесса. – Подайте ее сюда.

Карета остановилась, лакеи спрыгнули с запяток, бесцеремонно подхватили старуху под локти, не столько подвели, сколько поднесли к карете. Од брезгливо сморщила носик, но все же потребовала:

– Эй ты, скажи, что ожидает меня в замужестве? Мой муж будет меня любить, сделает меня счастливой?

В благоприятном ответе она не сомневалась. Даже если ведьма не знала Од ди Мэрод в лицо, герб на дверце кареты яснее ясного говорил, кто перед ней.

– Ты ошибаешься, принцесса, – проскрипело из-под капюшона. – Свадьба не состоится. Ни Лесной принц, ни кто другой не будет тебя любить. Тебе уготована иная судьба. Если хочешь…

– Закрой рот, мерзавка! – оборвала ее Од. – Ты врешь! Принц меня любит, он женится на мне! А ты – сдохнешь! Эй, кучер, пошел, быстро!

Взгляд принцессы задел корзину с собачьим угощением.

– Нет, стойте! Дайте ей пирог! Три пирога – пусть наестся досыта!

– Но… – испуганно вытаращилась на нее конопатая служанка. Проглотила вопрос: перечить принцессе себе дороже.

Карета укатила. Старуха проводила ее взглядом, разломила пирог. Стеклянные крошки блеснули на солнце.

– Хорошая девочка. Значит, мечтаешь соединиться со своим суженым? Так тому и быть.


На стоящего у обочины мальчика с корзинкой ягод в руках внимание принца обратил сокольничий:

– Посмотрите, ваше высочество, какой миленький!

Мальчик в самом деле был хорош собой: льняные кудряшки, круглые щечки, глаза-васильки. Он мог бы показаться младшим сыном благородной семьи, но рубаха из некрашеного сукна, отсутствие штанов, босые ноги выдавали происхождение. От роду мальчику было лет шесть-семь, лучший возраст на вкус Доната ди Сильвена.

– Узнай, кто таков, и вечером доставь мне в опочивальню. Родителям дашь монет. Да не скупись! – Принц славился своей добротой.

Встреча с мальчиком показалась наследнику Лесного Королевства добрым знаком. Весь день складывался удачно. Начать с того, что утром главе дома Сильвен гонец доставил депешу. Давным-давно, на заре времен, до того, как в мире образовалось Лесное и прочие семь королевств, Цитадель заключила договор с основателями первородных домов. По этому договору Цитадель могла затребовать для некой секретной надобности младших наследников. Случалось такое нечасто, примерно раз в десять веков. Нынче младшим в доме Сильвен был принц Донат, и это его ничуть не огорчало. Приказ завтра утром отправляться в Цитадель означал, что свадьба с Од ди Мэрод откладывалась на неопределенное время. Не то чтобы Изумрудная принцесса была Донату особенно неприятна – не более чем прочие женщины. Он в который раз представил себя на брачном ложе в объятиях жены и скривился от отвращения. Прелести ни одной принцессы в мире не могли соперничать с привлекательностью юных мальчиков. Воистину счастливый день!

Этот день был последним счастливым днем в жизни принца Доната, бессмертного и первородного.


Грум сопел и пыхтел от напряжения. Он даже похрюкивал при каждом качке. Грум выполнял работу старательно. Эту свою обязанность он любил еще больше, чем ходить за лошадьми. Правда, сил она отнимала тоже гораздо больше. Вот и сейчас он уже достиг пика возбуждения и с трудом сдерживался, чтобы не выпустить заряд без команды.

Инес ди Корентайн, младшая из принцесс Ураганного Королевства, страсть слуги не разделяла. Потуги его доставить хозяйке удовольствие пропадали втуне. Отмечая, как все крепче руки грума сжимают ее бедра, как все сильнее и быстрее низ живота лупит по ее ягодицам, как прерывистее и громче становится его дыхание, она с какой-то отстраненностью прикидывала, на сколько его хватит. Потный, горячий, пахнущий лошадьми грум, сам словно беспородный, но выносливый жеребец, прежде без труда заставлял принцессу ощущать себя племенной кобылой на случке. Но не сегодня. Виной всему – депеша, доставленная час назад из королевского замка. Принцессе Инес надлежало безотлагательно отправляться в Цитадель, как крайней наследнице Ураганного Королевства. Ответа депеша не требовала, согласия у Инес и подавно не спрашивали – под депешей стояла подпись главы дома Корентайн. Собственно, она уже должна скакать к Цитадели во весь опор, а не стоять на четвереньках посреди спальни в охотничьем домике. Но было в депеше слово, заставившее Инес хотя бы в мелочи, но не подчиниться – «крайняя». Это означает – младшая в роду! Все тридцать четыре года своей жизни – младшая! Да пусть ей было бы и триста тридцать четыре – разницы нет! Для старших сестер она останется девчонкой на веки вечные, ей их никогда не догнать.

Стук в дверь прервал размышления принцессы.

– Пошел вон! – гаркнула она.

Стук не прервался, в дверь барабанили тихо, но настойчиво. Это озадачило – кто смеет тревожить первородную вопреки ее распоряжению?

– Сходи, дай по шее, потом продолжишь, – приказала груму Инес.

Слуга засопел обиженно, высвободился из ее лона, поднялся на ноги, поковылял к двери. Пользуясь передышкой, принцесса улеглась на спину, давая отдых локтям и коленям. Скрипнули дверные петли, на пороге икнули сдавленно, тяжело опрокинулись на пол.

– Кто там был? – Инес повернула голову на звук…

Вопрос замерз на устах. Вместо грума у кровати стояла закутанная в длинный черный плащ фигура с надвинутым на лицо капюшоном.

– Ты кто? Где мой грум?

– Он умер.

– Как?!

– Не все ли равно, как, где и когда? Бессмертие закончилось.

– Для простолюдинов!

– «Сначала Смерть явится за простолюдинами, затем – за благородными господами, затем – за первородными. Восемь королевств опустеют, словно в предначальные времена». – Пришелица процитировала древнее пророчество. – Поторопись, крайняя наследница дома. Чтобы не оказаться последней.


Девка была горяча, пахла молоком, свежим сеном и молодой плотью. Убивать ее принц Хонор не хотел, так получилось. Девка, нанятая для любовных утех в придорожной гостинице, стоявшей на самой границе Янтарного Королевства, оказалась воровкой. Кошель с золотом Хонор бы ей простил, но потаскуха сняла с шеи фамильный медальон – талисман, приносящий удачу. Там, куда принц направлялся, удача была крайне необходима. Куда нужнее, чем золото!

Воровка кралась к двери, уверенная, что опоенный крепким вином постоялец крепко спит, когда Хонор набросился на нее, сбил с ног, ударил об пол, сдавил шею. Девка хрипела, царапалась, пучила глаза, но разжать железную хватку мужчины не могла. А принц давил и давил, приговаривая:

– Нельзя красть у первородных, запомни на всю жизнь!

Она запомнила – на всю жизнь, которая вышла из нее вслед за струей горячей мочи, забрызгавшей босую ступню принца. Только это заставило Хонора опомниться: спросонок он забыл, что простолюдины теперь лишены бессмертия. Но – поздно.

Хонор разжал пальцы, в сердцах пнул бездыханное тело. Ничего не поделаешь, умерла так умерла. Он наклонился, чтобы обыскать воровку. Сунул ладонь в вырез платья, куда девка спрятала добычу. Пошарил между полными, еще мягкими и теплыми грудями. Кошель небрежно бросил на кровать, медальон поднес к глазам. И передернул плечами от внезапного озноба.

В неверном свете луны Хонору ди Амбру показалось, что заключенная в янтарь мушка шевельнула лапками, словно обрела бессмертие. Но не жизнь.


Стук в дверь оторвал принцессу Элин от важной и приятной работы.

– Ваше высочество, мы прибыли в порт! – донесся голос помощника капитана. – Принимать на борт лоцмана?

Принцесса поморщилась, щелкнула с досады плетью-семихвосткой. Как все первородные дома Морган, Элин была капитаном собственного корабля. Пришлось ответить:

– Принимай. Я скоро поднимусь на мостик.

Она отвернулась от двери, прошла в глубь каюты, к распятой на стене нагой девушке. Ладони, плечи, голени и бедра пленницы были прибиты к переборке толстыми железными гвоздями, раны гноились, кровоточили, видно, что корка на них подсыхала и срывалась снова и снова. Живот, грудь, ноги густо исчертили рубцы, оставленные плетью. Между широко разведенных ног к переборке был приделан грубо обтесанный треугольный брус, потому выбор у распятой был небогат: либо пытаться устоять на искалеченных ногах, либо сесть промежностью на острое ребро бруса. Вернее, выбор имелся в начале экзекуции. Сейчас стоять девушка уже не могла.

Распятая была дочерью одного из капитанов Морского Королевства. Вездесущие доброжелатели донесли, что девчонка весьма гнусно отзывается о внешности крайней наследницы дома Морган. В ту же ночь мерзавку выкрали из родительского дома и доставили на корабль Элин. Это случилось неделю назад. Пока что развлечение принцессе не наскучило.

Элин подошла к распятой, подняла свесившуюся на грудь голову, рукоятью плетки сдвинула с лица той густые каштановые пряди. Усмехнулась:

– Вынуждена оставить тебя в одиночестве. Не будешь скучать без меня?

Запекшиеся искусанные губы шевельнулись:

– Умереть… позвольте умереть… пожалуйста…

– Умереть? Что ты, я не хочу лишать благородную девушку бессмертия… пока мы не закончили нашу беседу.

Принцесса положила плеть на стол, взяла деревянный брусок, обмотанный тряпицей. Раскрыла девушке рот, затолкала кляп поглубже в горло. Та захрипела, задергалась в конвульсиях, из выпученных глаз потекли слезы. Бессмертная, задохнуться она не могла, но каждый вдох был для нее теперь источником боли, сообщить о которой она могла лишь еле слышным мычанием. Элин осмотрела ее, осталась довольна своей работой.

– Сиди здесь и жди, пока я вернусь из Цитадели. Постараюсь не задерживаться, – пообещала и улыбнулась, увидев, как глаза девушки наполняются ужасом.

Однако ужас предназначался не ей. Распятая смотрела на окно каюты за спиной Элин ди Морган.


– Постой-ка, дружище!

Принца Климента, наследника дома Орелин за всю его жизнь не окликали так панибратски. Он оглянулся. Переулок, ведущий к гостинице, перегораживали трое. Колеты со стальными вставками, вытертые до блеска лосины, видавшие виды плащи, шпаги в простых ножнах. Ни гербов, ни цветных нашивок, указывающих на принадлежность к одному из восьми домов. Наемники. Климент пожалел, что вздумал бороться с бессонницей ночной прогулкой, забыв, что задрипанный городишко у подножья Цитадели совсем не то самое, что блистательная столица Золотого Королевства. Но что оставалось делать, если глаз все равно не сомкнуть? Мерять шагами гостиничный номер, размышляя над тем, зачем его, младшего в династии, пожелал видеть Привратник?

Троица наемников меж тем приблизилась, начала окружать его неторопливо. Шпаги из ножен они не вынимали, но каждый положил ладонь на эфес. Такой расклад Клименту не понравился. Он вскинул подбородок:

– Что вам угодно, судари? Потрудитесь объясниться! Я первородный принц!

Рожи наемников расплылись в ухмылке. Крайний справа, здоровый детина с багровым рубцом на левой щеке, ответил, небрежно поглаживая эфес:

– Именно на это мы и надеялись. Не соизволите поделиться бессмертием со скромными солдатами, ваше высочество?

– Нам много не надо, – поддержал второй, с хищным крючковатым носом на узком лице. – Хотя бы на годик.

– Лучше на два, – хохотнул третий с обманчиво добродушным губастым лицом.

Климент наконец понял, что происходит. В прошлом остались благословенные времена, когда бессмертие щедро распределялось меж всеми жителями восьми королевств, а смерть была милостью и милосердием, которые сюзерен жаловал вассалам. Простой люд получал ее из рук своего господина, благородные господа – из рук первородных, первородные – помолившись Богам. Веками порядок этот оставался незыблем, но нынче источник бессмертия оскудел. Смерть явилась в мир не как редкая гостья, – как хозяйка, и никто больше не радовался ей. Который год смерть выкашивала простой люд Золотого Королевства – у их хозяев бессмертия едва хватало для собственных нужд. Здесь, в ничейных землях вокруг Цитадели, дела обстояли еще хуже. «Сначала Смерть явится за простолюдинами, затем – за благородными…» Хотя кто сказал, что эти наемники – из благородных семей? Не исключено, что обычные самозванцы.

Климент тоже положил руку на эфес. Заявил, как мог громко, стараясь не дать петуха:

– Ди Орелин не раздает бессмертие кому попало! Я не вижу гербы ваших домов. Может, их у вас и нет вовсе?

– Зато у нас есть шпаги, – процедил горбоносый.

Миг, и три острия нацелены в лицо Климента. Надежды, что кто-то вмешается, не было никакой, поэтому кричать, звать на помощь бесполезно. Все, кто пока жив в этом городе, прячутся за крепкими дверьми и закрытыми ставнями. Лишний раз из дому не выйдут, тем более ночью. Тем более когда на улице звенят шпаги! Один день жизни, это ведь тоже жизнь.

Наемники не напали сразу, позволили принцу обнажить оружие. Впрочем, толку в этом оказалось чуть – первый же выпад Климент пропустил. И второй. И третий. Убивать его наемники не хотели, да и не смогли бы. Но рой злых стальных ос впился в его руки, грудь, живот, бедра. Он старался стоять лицом к лицу со всеми тремя противниками, но спине тоже доставалось. И ягодицам – особенно. Слезы потекли из глаз, Климент стиснул зубы, чтобы не заорать от боли.

– Хватит, дружище, – посоветовал «добродушный». – Раздай нам бессмертие, и будем квиты.

Климент хотел ответить гордым отказом, подобающим первородному, но не смог. Сил хватало лишь на то, чтобы на ногах удержаться, отбить хоть сколько-то выпадов.

К звону клинков добавились новые звуки: цокот копыт по мостовой. В ночной тишине он звучал особенно четко. И он приближался.

– Ба, да здесь нечестный поединок! Трое против одного! – услышал Климент позади себя молодой веселый голос. – И в меньшинстве – первородный!

– Это безобразие! Принц, сделайте что-нибудь! – второй была женщина.

– Я бы с удовольствием. Но, во-первых, ваш батюшка просил доставить вас в Цитадель в целости и сохранности. А во-вторых, я не уверен, что имею право вмешиваться в дела Золотого Королевства.

– Не имеешь! – подтвердил верзила со шрамом. – Проваливай, куда ехал, и мы тебя не тронем!

– Фи, как грубо! Потом я вас накажу за это. А пока полюбуюсь спектаклем.

– Полюбуешься?! А я так и поучаствую!

Климент сообразил, что слышал стук копыт все время, пока шел разговор – с противоположной стороны переулка. Именно там, за спинами наемников, появился третий всадник. Лихо спрыгнул с лошади, сдернул с головы шляпу, украшенную синим пером, шутовски поклонился:

– Инес ди Корентайн к вашим услугам, неуважаемые господа!

Это была женщина! Хоть не представься она, Климент не скоро бы это понял. Коротко стриженная, скуластая, колет из буйволиной кожи делает грудь почти плоской. Разве что бедра широковаты для мужчины.

Верзила со шрамом обернулся к неожиданному противнику, смерил презрительным взглядом, осклабился:

– Я не дерусь с бабами, я их только деру!

Приятели тут же поддержали его смехом. И принцесса улыбнулась:

– Так похабно меня еще никто не оскорблял.

Выпад ее был молниеносным, наемник не успел понять, что следует защищаться, а кончик шпаги уже вышел из-под его левой лопатки. Принцесса отступила, позволяя трупу упасть.

Диспозиция изменилась кардинально. Теперь они дрались два на два. Клименту достался «добродушный», ди Корентайн – горбоносый. Шпагами наемники владели лучше, но они не были бессмертными. Поэтому больше не играли, фехтовали аккуратно, старались ударить наверняка и выиграть время для отступления.

– Принц, да вмешайтесь же, остановите это безобразие! – вновь подала голос всадница.

– Не старайся, милая, – ди Корентайн опередила неизвестного принца с ответом, – я слышала, в доме Брис мужчины не рождаются.

Наконец-то Климент получил возможность выбирать позицию и рассмотрел парочку, что наблюдала за поединком. Восседавшая на гнедой кобыле миниатюрная девушка куталась в серый плащ, совсем не вязавшийся с ее рыжими кудрями. Зато спутник ее красовался в полосатом сине-желтом хуке поверх зеленого пурпуэна и выкрашенных в ярко-алый цвет шоссах. Шляпа с целым пучком разноцветных перьев довершала наряд.

– Мужчины рождаются, – возразил всадник. – Но шпаги кровью всякого сброда они не марают.

Он что-то сделал, но что именно, Климент не успел разглядеть, – наемник провел выпад. Климент отскочил… и ударился спиной о стену дома. Его таки подловили. Сталь пропорола плоть, вошла между ребрами – точно в сердце. Климент задохнулся от боли.

Клинок наемник не выдернул. Вместо этого он вдруг выпучил блекло-голубые глаза, удивленно открыл рот. Ладонь, удерживающая эфес, разжалась. Наемник ничком повалился на мостовую, между лопаток его торчала рукоять метательного ножа. Пестрый всадник улыбался, покачивая в руке второй, примеряясь для броска. Горбоносый разбойник отпрянул от принцессы, бросился прочь заячьим зигзагом. Дальнейшего Климент не увидел. Чувствуя, как темнеет в глазах, сполз по стене.

– Больно? – Ди Корентайн подошла, заглянула ему в лицо. – Потерпи, сейчас будет еще больнее.

Взялась за шпагу, торчащую из груди принца, дернула резко. Кровь выплеснулась фонтаном, пачкая золоченый камзол. Климент провалился в небытие.

Когда он очнулся, ди Корентайн сидела перед ним на корточках, зажимала ладонью рану. Улыбнулась, увидев, что юноша открыл глаза, сказала:

– Кровь уже свернулась, скоро полегчает.

Климент кивнул и поморщился невольно. Не от боли – она почти прошла, – взгляд зацепился за тела наемников. Видеть валяющиеся на улицах города трупы ему доводилось, но привыкнуть к этому он пока не мог.

Пестрый всадник шагом подъехал к ним:

– Я верно понимаю, дамы и господа, мы все приглашены в Цитадель? Так что мешает нам отправиться туда, не дожидаясь утра?

– Поднятый мост через крепостной ров, – ответила ди Корентайн.

– Безобразие! – возмутилась рыжая