Book: Царь без царства



Царь без царства

Всеволод Алферов

Царь без царства

Ближе всего моему сердцу царь без царства и бедняк, не умеющий просить милостыню.

Джебран Халиль Джебран

Часть первая. Вскормленный кровью

1

Торговый город Джама́йя на Золотом тракте, 9-е месяца Пау́ни, 752 год после Завоевания


На исходе второго часа в трущобах Джен проклял сестру.

Небо над рекой стало как замусоренная мостовая: пепельно-серое, почти седое, в клочьях комковатых облаков. Уже почти стемнело, лишь на западе, над Светлым городом, краешек солнца пробивался над крышами, залив подбрюшия туч тусклым светом.

«Будь ты проклята, Са́хра!»

Джен искал другие слова, помягче, но не находил. Еще раз оглянувшись, юноша понял, что теперь-то заблудился окончательно.

В череде одинаковых обветшалых зданий он и днем бы не узнал то самое, нужное ему. Глиняные заборы заслонили падающий из окон свет, в сумерках люди казались безликими призраками. Юноше не нравилось это место: ни тени, ни прохожие, ни любопытные взгляды. Они словно оценивали, взвешивали его. Если б он мог, он бы тут же развернулся и зашагал прочь.

Если бы не Сахра.

Джен неуверенно двинулся дальше, когда понял, что кто-то держит его за рукав. Снизу вверх на него вытаращились два мутных глаза, один подернулся белесой пленкой бельма.

– Любезный, монетки не найдется?

Джен вздрогнул.

Глаза у нищего – ну точно оловянные бляшки, да и смотрел он в пустоту над правым плечом парня. Выдавив просьбу, старик тонко захихикал, из уголка его губ потянулась ниточка иссиня-черной слюны. Черный дурман, понял Джен.

– Пошел вон! – Он пнул нищего и заспешил прочь. Здесь, в трущобах, где вдоль дороги не чадят факелы, тени густеют быстро. Даже слишком быстро.

Главное – не стоять на месте, уж это он знал точно. Идущий человек сливается с сотнями других, стоит встать посреди дороги как истукан – и неминуемо станешь жертвой нищих и городского ворья.

Главное – не стоять на месте… И все же неплохо знать, куда идти! Пятый поворот направо от моста. Вывеска с нарисованным цветком. Сколько облупившихся, бездарно намалеванных вывесок он уже прошел? Сколько и вправду напоминают то, что на них нарисовали?

Джен распознал харчевню по смеху: трудно спутать пьяный гогот с искренним и неподдельным весельем. Шагнув внутрь, он оказался в чадном полумраке. В темноте под высоким, потемневшим от копоти потолком гудели мухи. Редкие огоньки шипящих масляных ламп бросали на лица причудливые тени.

Мимолетно порадовавшись, что не взял с собой кошелька, Джен отступил в тень. Быть незаметным – первое, чему сызмальства учится горожанин. Пару ударов сердца он вглядывался в полумрак, пока не приметил женское лицо. Боги, неужто это Сахра? Словно заторможенная, девушка двигалась меж столов, безучастно водя по ним мокрой тряпкой. Неужели Сахра? Нет… Нет. Просто служанка, просто худая белокожая девушка, одурманенная зельем.

Юноша выругался.

Сестра говорила, что нанялась в «Синий лотос» разносчицей, но будь он проклят, если видит хоть одну! Только тощий старик с унылым лицом сновал меж посетителей, удерживая в руках полдюжины оловянных кружек.

Покинув укрытие, Джен стал проталкиваться сквозь толпу.

– Эй, почтенный! Да, ты. Поди сюда… – Старик опасливо подошел, поглядывая на белую рубаху и длинный, до середины икр, кафтан парня. – Мне нужна Сахра. Не знаешь, где ее искать?

– Господин, верно, в первый раз? – Старик удивился, но все же махнул рукой. – Там… комнаты…

Вот и все, что разобрал Джен. Мгновением позже он скорей угадал, чем разглядел в тени потрепанную лестницу, но уточнить было не у кого. Разносчик успел скрыться за спинами посетителей.

Уже тогда, в темном коридоре за лестницей, в мысли парня закрались первые робкие сомнения: зачем сестра солгала? Довести мысль до конца он не успел – Сахра выпорхнула навстречу. Не заметив брата, она налетела на юношу и лишь тогда его узнала.

– Джен!

Долгое мгновение он не мог понять, рассержена она или рада его видеть. А потом девушка повисла у него на шее:

– Я так рада, что ты пришел! Я уж собралась спускаться, но они могут подождать…

– Им придется подождать, – юноша встал поперек прохода, загородил дорогу.

Бревенчатые, обмазанные глиной стены. Пучок трав на нитке под потолком. Их горьковатый аромат затопил комнату, отгоняя прочие запахи. Над огоньком масляной плошки неуклюже танцевали ночные бабочки. «А здесь… даже уютно», – признал Джен, но вслух строго спросил:

– Сегодня работаешь ночью?

Сестра кивнула.

– Ты очень удачно пришел, – скрестив ноги, она уселась на подушки, озорные глаза ее в полумраке блестели. Юноша приметил тонкое колечко с бирюзой, в темных волосах проглядывали цветные нити. «Откуда?» – хотелось спросить, но сестра не дала ему вставить слова. – Теперь ты сам видишь, как славно я устроилась! Обязательно передай отцу, что у меня все в порядке. А завтра я зайду.

– Ты что, жить здесь будешь?

Сахра фыркнула:

– А ты как думаешь? Вечером тут больше всего народу! Возвращаться ночью через Глиняный город… как ты там говоришь?

– Неосмотрительно.

– Вот-вот, – усмехнулась сестра. – Кормят сносно, ну и мне кое-что перепадает от здешних харчей.

Джен подошел к окну и выглянул на улицу.

Подступившая ночь укутала переулки Джамайи густо-синим покровом. Там, где поперек улиц протянулись пятна света, маслянисто поблескивали сточные канавы.

– Отцу хуже, – помрачнел Джен. – Ссора с ублюдком совсем его подкосила.

– Не ты лекарь, а отец, – в глазах Сахры мелькнул жесткий огонек. – Даже не поднимаясь с постели, уж он-то знает, как себя лечить! Делай, что он говорит, и все.

– Хорошо бы, если так…

Они замолчали. Джен сел на подоконник, опустил голову. Смотреть сестре в глаза не хотелось: Сахра слишком верит в старика, она не поймет.

– Давай говорить начистоту, сестренка, – не выдержал юноша. – Он давно не лекарь. Кабы он не ошибался так часто, Ба́хри не пошел бы в палату писарей, а судебные приставы не затоптали наш дом. Приходят все новые люди… и те, что пострадали, и те, кого он вправду вылечил. Все хотят денег. Требуют. Я… я не знаю, когда это кончится. И что у нас тогда останется.

– Ну же, Джен! Не все так плохо.

– Не все так плохо! – передразнил парень. – Ты не выпроваживаешь приставов. Не носишься за стариком, который в кои веки понял, что от его лекарств только хуже.

Сахра порывалась заговорить, но Джен помотал головой:

– Я не хотел рассказывать, сестренка. Меня тут собирался нанять один богатей. Не лавочник, решивший обучить свою ораву грамоте, а настоящий купец, из Светлого города! Но, когда там узнали, меня вытолкали взашей.

Сглотнув, Джен продолжил, выплескивая накопившуюся муть:

– Эти выродки, которых я учу… они шепчутся за спиной, как будто, если лекарь стар и слаб на ум, он научил меня неправильно писать или считать не так, как все.

Он даже не понял, как это произошло: вот Сахра сидела на подушках – и вот лицо вспыхнуло от жгучей, от всего сердца отвешенной пощечины.

– Не смей говорить, будто он выжил из ума!

Слова так и просились на язык: злые, обвиняющие… Юноша промолчал. Только опустил голову.

– Вот! – Сахра бросилась к подушкам, скомкала и отбросила покрывало, запустила руки в пыль под половицами. – Смотри! – Она высыпала на пол горсть монет разного размера. – Здесь сорок шети́тов, пять двойных, из Нага́ды, и один серебряк!

Девушка с гордостью показала тусклую белую монетку, рисунок на ней почти стерся, захватанный сотнями, если не тысячами пальцев.

– Бери! Тебе ведь они нужны! Для чего я таскалась по харчевням? Ну бери же, чего стоишь? Завтра я заработаю еще.

Джен не слышал. Опустившись на корточки рядом с сестрой, он взял из ее рук серебро, разглядывал вязь вытертых букв. Старая монета, отчеканенная при ас-Джарка́лах, наверное, лет сто назад.

– Откуда это у тебя?

– Заработала, – задрала нос Сахра. – За один день. Пока ты возишься с выродками купцов, я…

– Откуда? – повторил юноша. Он с силой сжал ее руку.

– Сюда приходит не только голытьба, знаешь ли! Дворянчиков тянет, точно медом намазано. Собачьи, петушиные бои… И в Кобру играют на такие деньги, что нам не снились!

– И девочки стоят недешево, – в тон ей подхватил юноша.

Вдох. Выдох. Сахра молчит. Неужто ей нечего сказать?

– А если и так? Я заработала больше, чем ты, за один день! Одну ночь. Не знаю, как там дальше, а поначалу не слишком плохо.

– Считаешь себя героиней? – скривился Джен.

– Я считаю себя дочерью.

Сестра смотрела ему в глаза, и во взгляде ее не осталось злости, только спокойное упрямство. Джену же впору было взвыть в голос. Он и взвыл бы, встряхнул ее, тряс сколько нужно, чтобы вытрясти дурь, если бы не понимал: станет хуже. Уж он-то знал Сахру достаточно.

– Боги, ты же себя погубишь, сестренка, – выдохнул он.

– Интересно, кто погубит себя раньше: я под крышей, накормленная и одетая, или ты, когда тебя отправят на рудники? Или отец, с лопатой, на рытье каналов?

– Но ты должна понять…

Джен не находил слов. Всегда послушные, податливые, в самый неподходящий миг они его оставили.

– Ты зарабатываешь так, а я иначе, – Сахра пожала плечами. – Каждый делает это по-своему.

– Ты… ты выбрала неверный путь!

– Неверный? – Девушка рассмеялась. – Что ты об этом знаешь? Неверный путь – это когда нечего есть. Это мертвый отец, которому не закажешь доброго костра. Это когда таскаешься по улицам, а домой вернуться не можешь, потому что в кармане пусто.

То был, верно, страшный сон. И, словно во сне, Джен смотрел, как сестра спускается в общий зал, говорит что-то старику-разносчику. Как за стайкой таких же девушек наблюдает пронырливого вида паренек.

Юноша напрягся, когда темноволосый щеголь в неброском, но несомненно дорогом кафтане подошел к женщинам. Он безразлично миновал ряд шлюх и остановился напротив Сахры.

– …новенькая? – услышал из своего угла Джен. Сахра негромко отвечала, щеголь расспрашивал, другие девушки перешептывались. Сестра выплыла из «Лотоса» гордо, под руку с незнакомцем, а провожали ее завистливыми взглядами.

То был, верно, сон. Точно волшебную монетку из сказок, Джен теребил серебряк и не помнил, как тот оказался в кармане. Гладил едва различимый лик, в беспамятстве тер вязь иероглифов.

«Упрочившийся в свете, живущий вечно, Первый-в-Круге Ааси́м ас-Джаркал».


Утро было солнечным и пахло мятой. Как большая часть утр за восемнадцать с лишком лет Джена. Настал Пауни, последний месяц весны, и солнце взошло рано, скользнуло сквозь неплотно прикрытые ставни, позолотило кувшин и таз для умывания с неодинаковым рисунком. Это солнце разбудило его.

А потом парень крепко зажмурился, едва вспомнил вчерашний день.

Джен не знал, как он добрался до дома, как наплел чепуху отцу. Если с утра он оказался в постели, то лишь в силу многолетней привычки. Словно властная рука легла на голову юноши: затылок стиснула головная боль. Ребра еще болели там, где двое громил намяли ему бока, и лишь вмешательство Сахры не позволило им забить его до бесчувствия.

О боги! С нее ведь станется и вправду прийти и притащить еще монет. А он… все, что он может, лишь молчать и смотреть. И представлять холеного хлыща, подмявшего точеную фигурку. Или ублюдку нравится быть снизу? Юноша застонал.

В тот день отпрыски лавочников и ремесленников особенно раздражали, и все же нехотя, неуверенно, но Джен втянулся в рассказ.

– Вы наверняка знаете: до того, как стать Царем Царей, Аза́с Черный был князем южного из Пяти Пределов.

Юноша не обращал внимания на шепотки и ухмылки. Самым старшим ученикам едва исполнилось четырнадцать весен: уж конечно, свара за окном интересовала их больше скучных россказней. Юноша продолжал. Он знал, что стоит прозвучать волшебным словам: «Ночь Лязга» или «битва на Реке Крови» – и будущие плотники, продавцы благовоний и ювелиры начнут слушать сосредоточенно, как внимают словам жреца. А уж он постарается представить жизнь прошлого царя чередой битв и завоеваний.

– А вот кто знает, почему колдуны проиграли?

Класс примолк, девять пар глаз уставились на юношу.

– Наверное… наверное, в Ночь Лязга почти всех перебили?

То был сын продавца тканей, самый младший из собравшихся. Джен только покачал головой.

– Все совсем не так, – мягко ответил юноша. – Совсем. Вельможи никогда не признают, но, по правде, колдуны и не могли взять верх. Так говорят все хроники, сколько их ни есть в храмах. Они вовсе не так сильны, как хотели казаться. Это самая большая тайна колдунов… и самая большая тайна Царя Царей и присных!

Тут уж притихли все – даже те, кто постарше.

– Мой отец, лекарь Зейд, учился в храме Джаха́та, Небесного Писаря, – издали начал юноша, – и было это как раз после войны. Вот что рассказали тамошние хронисты. Что мы знаем о колдунах? – вопросил Джен, обведя класс взглядом. – Мы знаем, что двести лет золотую маску царя надевали чародеи. Колдуны становились вельможами и придворными, рядились в шелка и бархат… Еще мы знаем, что они возводят дворцы и крепости, помогают войскам оберегать рубежи от закованных в металл варваров из Рассветных королевств. Мы знаем, что в стране множество чародеев, и все они могучи и могут больше нас, простых смертных. Так? – Дождавшись нестройного согласия, Джен закончил: – Так они хотят, чтобы мы думали.

Юноша перевел дыхание.

– И колдуны нам почти не лгут. На все Царство их и вправду наберется немало. Чего они не говорят, так это что большинство – травники, целители и мелкие чародеи. Им не то что дождь призвать… для них свой дом обогреть в сезон бурь и то большое дело. Конечно, некоторые колдуны были очень могущественны. Другие – просто умны и хитры. Подумайте сами… почему они жаждали власти и титулов? Почему колдуны владели копями и виноградниками? А потому что их власть опиралась на слуг и золото, а не чары!

– Цари-колдуны очень долго правили, – подозрительно отметил сын ювелира. – Кто-то бы… ну… догадался, что они не так сильны.

– Правили. Потому что были царями, а не потому что были колдунами.

Отпрыска ювелира ответ не убедил, и Джен начал пояснять:

– Давай по порядку. По правде-то, после первых трех поистине великих чародеев цари-колдуны были не такими уж властителями. Предпоследний вот совсем мальчишкой. Его занимали стихи, роскошные дворцы и танцовщицы.

По классу пронесся сдавленный смешок. Танцовщицы – это юнцам понятно.

– Он даже колдовское обучение не закончил, – продолжил Джен, – когда скончался от хвори. Но дворцы ему возводили исправно, все новые и новые. И подати за них росли. А вот последний из царей-колдунов, его звали Аасим Хмурый. Он начал войну на востоке. И тут… да просто все совпало: засуха, два неурожайных года и эта война, которая все не заканчивалась… а подати продолжали расти. Вот тогда-то Азас Черный и другие князья провинции подняли восстание. И выяснилось, что вельможи в шелках и бархате не могут воевать! Одно дело сплести мираж, одурманить, а воевать – совсем другое.

– А как же колдуны, что в войске служат? – подал голос сын кузнеца. – Мой отец знал одного такого. – И тут же, поняв, что сказал, мальчик поправился: – Ну, то есть они же не друзьями были. Он сам в войске-то, мой отец… Вот и знал.

– Ты все верно говоришь, – успокоил его Джен. – Так же подумал и Царь Царей. Быстро заключил на востоке мир и отозвал войско. Но есть и вторая тайна колдунов. Они будто бы… выдыхаются. Вложат в чары слишком много – и валятся без сил. Куда уж тут за меч хвататься? Хронисты пишут, они покидали поле боя в носилках задолго до конца схватки. Да, в битве на Реке Крови они превратили берега в выжженную пустошь, это так. Но и всё! Над дворцами и крепостями работали дюжины чародеев: месяцы, а иногда годы. А собери тех колдунов и выстави против войска – они убьют сотню, две сотни врагов, но третья довершит дело. Колдуны не смогли переломить ход войны. А потом уже начались крестьянские бунты, погромы, и разъяренная толпа сожгла первую обитель чародеев. Это было на юге, в Ама́рре. Вот и все. Колдуны не могли победить, какими бы силами ни владели.

В классе вновь воцарилась тишина. По стене ползла кружевная тень растущего под окном дерева.

– Это была жестокая и кровавая война, в следующий раз я расскажу о восстании побольше. Но эта тайна – тайна не только колдунов. Ни лучезарный, ни его придворные, бывшие князьки из провинции, а теперь вознесшиеся на самую вершину, – не признают ее, потому что чем больше живописуешь врага, тем больше твоя победа. С тех пор чародеи живут среди нас, но держатся своих обителей и подчиняются эдикту о Правосудии. Потому что помнят…

Занавесившая вход парусина откинулась, и в дверном проеме показался Ма́зрой, тот ювелир, чьего сына юноша переубеждал.

– …помнят: нас, простых смертных, всегда больше, – на мгновение запнувшись, продолжил Джен, – и в любой миг мы сметем их обители к песчаным бесам. В последние годы…



Тогда-то ювелир и подал голос. Громко и отчетливо, чтобы перекрыть басом все, что мог сказать юноша, купец рявкнул:

– Довольно! На сегодня закончили.

Джен любил такие мгновения, когда видел, что ученики с сожалением покидают класс. Любил детское любопытство: густое, осязаемое, оно льстило, как оценивающий женский взгляд. Юноша хотел напомнить, что ювелир может забрать сына, но не остановить урок, когда увидел и других отцов.

– Здесь ваши родители, – обратился Джен к ученикам. – Закончим в следующий раз. Не забудьте, что будет не только история, но и счет.

Взгляд его метнулся к Мазрою. Два, три, пять человек… Все те, что собрались и в складчину наняли сына лекаря, сейчас стояли там, молчаливые и угрюмые, и отчего-то душа у Джена ушла в пятки. Пока дети собирали вощеные дощечки, обрезки пергамента и тушь, юноша застыл в неловкой позе, не зная, куда деть руки. «Сейчас случится что-то очень плохое». Он уже знал это. Равно как знал и что следующего раза не будет.

Отцы ввалились в комнату вслед за ювелиром, стоило последнему ученику покинуть класс.

– Так-так-так… – неприятным голосом сказал купец. – Что тут у нас? Рассказываешь детям про колдунов?

Торговец никогда не нравился Джену. С его полных губ не сходила липкая, слащавая улыбка. Бордовый изрядно засаленный халат туго натягивался на животе, и говорил толстяк презрительно, чего юноша никак не понимал. Ведь он же сам нанял не жреца, не книжника и даже не писаря! Если презираешь бедняка-учителя – найми другого! Но Мазрой предпочитал краснеть, потеть и поджимать губы, отсчитывая медяки.

– При всем почтении, господин, – как можно любезнее ответил Джен, – детям нужно знать не только счет и грамоту. Достойные учатся при храмах, там рассказывают историю, учат каллиграфии и тому, как складывать слова в поэзию.

– А ты в этом разбираешься не хуже вельмож. Не в пример нам, торгашам, – хмыкнул Мазрой.

– Вовсе нет, господин! – поспешил заверить юноша. – Но вы не станете отрицать, что мой отец образованный человек. Все, чему он меня учил, я передаю вашим детям.

Юноша скользнул взглядом по собравшимся. Торговец тканями прятал глаза. Мастер благовоний сложил на животе пухлые, нежные, как у его покупательниц, руки и смотрел вдаль. Кузнец, самый бедный из них, молча разглаживал складки чистой белой галибии. Он не смел показаться в таком обществе, не принарядившись.

Ювелир вытянул губы в трубочку.

– Кто учил твоего отца, мальчик? Бродячий сказитель? Гадальщик? Продавец козлятины с Речного базара?

Юноша вздрогнул, как от пощечины, но смолчал. Он успел вдохнуть и выдохнуть, прежде чем ответить:

– Я рассказал об отце всем, когда вы меня нанимали. Мой дед Зуба́р был лекарем в дружине Черного Азаса и спас жизнь лучезарному, когда того поразила отравленная стрела. В благодарность он получил вознаграждение и стал целителем здесь, в Джамайе. Моего отца, тоже лекаря, учили жрецы из храма Джахата.

Его прервал смех торговца, похожий на треск грошовой погремушки.

– У меня есть друг, Бахри, он готовит тростниковую бумагу для палаты писарей, – вкрадчиво заговорил купец, и по спине юноши пробежал холодок. Бахри, это имя из самого страшного кошмара. Джен дорого бы дал, чтобы никогда его не слышать. Торговец между тем продолжил:

– Его жена недавно померла от укуса черепной мухи. Ее лечил Зейд, сын Зубара, и, скажу тебе, лечил без толку. Бахри нашел лучших лекарей, и что они ему сказали? Клянусь всеми бесами, ему сказали, что толстуху убивает не яд мухи, а лекарства! В гневе мой друг рассказал об этом своим друзьям и узнал, что Зейд лечил старика от болезни живота, и убил его, лечил парня, у которого загнила пораненная нога… твой ублюдок-отец отрезал мальчику ногу, но гниль дошла до сердца и убила его!

К щекам Джена прилила кровь. Отвечать было нечего, и он молчал, слушая, как, переходя на визг, тараторит купец:

– Бахри говорит, у твоего дома толкутся люди! Требуют деньги за убитых! Палата писарей пошлет твоего отца рыть каналы с преступниками! И я должен доверить тебе сына?

«Какой свинье доверял твой отец, когда воспитывал тебя?» – хотелось спросить Джену. Наверное, он бы даже сказал это. Он потерял заработок, ему опостылел жирдяй, осыпающий больного старика оскорблениями, надоели прячущие глаза родители.

– Господин должен деньги за этот урок, последний, – спокойно произнес юноша, едва торговец умолк.

Он догадывался, что ему не заплатят. Но если у него нет слов в защиту собственного отца, то должен же он отыскать хотя бы денег.


Над головой Джена голосили вороны. Неряшливые птицы считались спутниками Джахата, бога ученых и мудрецов, и со всей Джамайи слетались на храмовую площадь, где жрецы в плащах из перьев бросали им мясо. Близился Час Пыли, следующий за третьим пополуденным звоном, и уличные торговцы прятались в тени в ожидании вечернего наплыва покупателей.

«Храмовый круг заложен Аасимом ас-Джаркалом, первым из царей-колдунов. Лучезарный сам отмерял землю и проводил дуги и линии. Может, потому-то храмовый круг совсем не круглый», – некогда рассказывал Джен. И добавлял: «А может, потому, что владыка отмерял площадь в чистом поле, а теперь вокруг нагромоздили зданий».

Парень поморщился, отгоняя воспоминания. Кто знает, когда еще он будет это рассказывать и кто его будет слушать?

Меньше всего Джену хотелось идти домой, хотя он знал, что именно так и следует поступить. Однако он брел наугад, куда глядят глаза, куда выведут ноги, не особо заботясь, куда его занесет. Тонкие белые иглы колоннады отбрасывали такие же тонкие иглы теней, протянувшиеся по позолоченной солнцем пыли. Казалось, тощие лошади и изнуренные ослы переступают по мерцающей дороге.

Идиот. Трусливый идиот! Не ввязываться в перепалку с торгашом – это хорошее воспитание. Да, как же! Как теперь показаться на глаза Сахре? Как возвращаться к отцу после всего, что он наговорил, но главное – не сказал и не вытребовал?

Кривые улицы сплетались, уводя все дальше от родных кварталов. Сперва храмы и торговые дома сменились районом старинных зданий и аллей, что пролегли меж особняками богатых, но незнатных горожан. Старый город был так тесен, что казалось, здесь нечем дышать. Джен почти обрадовался, когда вдоль улицы потянулся запах хлеба. Юноша ускорил шаг в надежде проскочить Мучной квартал, где располагались харчевни, чайные дома и продуктовые лавки. Сегодня за пазухой не звенела мелочь, и он не мог, как прежде, зайти по пути домой в харчевню.

За Мучным кварталом дорога уходила вниз, и Джен не заметил, когда в лицо дохнуло рыбой, запахом водорослей и дегтя. Речной базар раскрыл непритязательные объятия, он принимал всех: и тех, кому не хватало денег на краюху хлеба, и посланцев из белокаменных дворцов по ту сторону реки.

Будто нарочно, мысли возвращались к мигу, когда Мазрой выплюнул:

– Ты свободен.

Парень не двинулся с места, и купец крикнул:

– Мы с тобой закончили! Убирайся!

Больней всего ранили не слова, а то, что в глубине души юноша понимал ювелира. Будь у Джена деньги, он бы и сам так поступил. Одно дело, если не можешь похвалиться именем известного книжника, и другое – скрывать, кто учит твоих детей. Конечно, он прогнал бы сам себя. Тут даже спорить не о чем! «Дурак… дурак! – твердил Джен. – Меньше бы разглагольствовал о царях с колдунами – мог бы стать незаменимым наставником! Научил бы писать вязью быстро, как секретари в палате писарей. Рассказал, как складывать в уме большие числа. Как бы они отказались от тебя? Хоть бы ты сам пробирался к больным и душил удавкой».

Широкая, с достоинством несущая мутные воды река успокаивала. Пьяные крики, ругань, матросский смех – все осталось в другом мире, а в этом был прохладный речной воздух, который так приятно глотать пересохшим горлом.

«Дурак…» – напоследок повторил юноша, дойдя до последнего пирса, где заборы и склады преградили дорогу. Вздохнув, он опустился на край причала и свесил ноги. На воде плавали маслянистые пятна, меж ними отражались подошвы его сандалий и худое скуластое лицо под встрепанными черными кудрями. Глаза, в жизни теплые, карие и задорные, там, в воде, казались черными провалами.

Должно быть, он задремал, прислонившись спиной к нагретому солнцем кнехту, потому что следующее, что он услышал, было:

– Пошел вон, попрошайка! Убирайся!

Над ним стоял бородатый мужик в зеленом халате, уже отведя ногу для хорошего пинка. За спиной незнакомца покоился на плечах носильщиков паланкин. Пока, слава богам, пустой – не хватало еще перейти дорогу достойному.

Вскочив на ноги, Джен хотел поклониться, но увидел, что ругательства застряли в глотке распорядителя. Лицо бородача скривилось, словно тот надкусил недозрелый лимон, взгляд его метнулся поверх плеча юноши.

Джен обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как навстречу идет широкоплечий человек в черном. Юноша не успел его как следует разглядеть, лишь на мгновение в лицо пахнуло терпким запахом благовоний. Проходя мимо, вельможа положил Джену руку на плечо, словно говоря: «Все в порядке, он мне не помешал», – и вот он удаляется, и все, что можно увидеть, – черные одежды и стянутые в косу темные волосы. Бородач-распорядитель угодливо семенил следом, расторопные слуги поспешили опустить носилки.

Еще не сбросив оковы дремы, Джен наблюдал, как паланкин тронулся в путь, а вровень с ним бежали выряженные, как на парад, охранники. Юноша обернулся к реке – и сонная одурь мигом выветрилась из головы. Зачем угадывать эмблему на вымпеле быстроходной галеры? Знамя было черным. В последние двадцать лет знамя этого цвета поднимали самые близкие к царской семье люди.

Черное знамя Азаса.


«Стоило вернуться пораньше», – подумал юноша, едва завидев родную калитку. А ну как Сахра приходила и снова сбежала в свой притон?

В крохотном дворике в последнее время росли два чахлых тамариска: ни цветов, ни лекарственных трав. Джен преодолел его бегом и, ворвавшись в дом, прислушался, не раздастся ли звонкий голос сестры. Тихо, душно и полутемно, только гудит сонный шмель. Сердце юноши упало. Но было и малодушное облегчение: Сахры нет, а значит, объяснения откладываются на потом.

Он нашел отца в задней комнате, отгороженной цветастой льняной занавеской. Лежа на широкой скамье, старик читал. Кислый запах болезни пропитал все щели в бывшей мастерской, и Джен первым делом кинулся раскрывать ставни. Только когда снопы закатного света упали на порядком выцветшую бумагу, старик заметил сына.

– Как ты? – глухо поинтересовался Джен.

– Лучше. Гораздо лучше, – отец беззубо улыбнулся. – Чувствую, скоро смогу вернуться к делу.

Юноша отвернулся. Посмотришь на старика – обычный человек, разве что отощал совсем… а потом ляпнет такое, что впору хвататься за голову. Иногда отец не узнавал Джена, ночами вскрикивал от одному ему ведомых кошмаров, а днем прогонял сына, складывая пальцы в жест защиты от зла. Чаще всего он звал мать и удивлялся, почему та не приходит. Поначалу парень еще напоминал, что мать умерла, но вскоре понял, что толку никакого, а потому отвечал наобум или отмалчивался. Старик мог накричать, но чаще успокаивался, словно позабыв, о чем спрашивал.

– Это хорошо, – пробубнил Джен. – Дело – это очень хорошо.

В прошлой жизни, когда была жива мать, чудак и мечтатель Зейд решил, что ему нужен очаг для зелий, и потому мастерская его будет располагаться на кухне, и жить он станет там же. Поэтому парень мог, не отходя от больного, крошить овощи, чистить рыбу и краем уха слушать трескотню отца.

Тот вещал о веках до Завоевания, о джунглях и иноземных богах. Джен кивал и поддакивал. Он давно понял, что старик умирает, и каждый вечер честно слушал все, какую бы ерунду тот ни плел. Он пытался рассказать отцу новости, спорил и нередко засыпал прямо здесь же, на полу подле ложа. По сути, вся его жизнь – его и Сахры – свелась к тому, чтобы выстроить иллюзию спокойного угасания. Будто старик, не запнувшись, прошел отмеренный путь и теперь может откинуться на подушки и отправиться в странствие по миру теней.

– Как дела у Сахры? – спросил Джен, наблюдая, как отец ест. Старик с достоинством проглотил и лишь тогда ответил:

– Откуда мне знать? Я ее неделю не видел.

– Ты уверен? Она собиралась сегодня зайти.

– Может, я стар и слаб, но не выжил из ума, – сварливо откликнулся отец и вновь принялся за еду. – Кстати, вкусно. Твоя мать и то готовила похуже.

Юноша опустил голову, чтобы не выдать страх. От него не ускользнуло отцовское «готовила» – значит, старик в ясном уме. И, стало быть, Сахра вправду не приходила.

– Хорошо… – задумчиво протянул отец, отставив пустую миску. – Кабы не этот Бахри, было бы вовсе чудесно.

Парень вздрогнул, вновь услышав ненавистное имя. Похоже, отец чувствует себя не неплохо, а прекрасно. Если тот и вспоминал изредка, кто разрушил их прежнюю жизнь, то с такой злобой, что Джену становилось не по себе.

– Скоро ты вернешься к делам, и тогда он заткнется! – пообещал юноша.

– Мы ведь наскребли денег на подарок? Судья доволен? Больше не будет разбирательств? – Зейд засыпал парня вопросами, но, услышав ответы, вытянулся на постели и зачем-то повторил: – Хорошо.

Джен молчал. Через окно доносилось дыхание большого города: крики зазывал, лай уличных псов, обрывки песен. Между тем мысли юноши неслись вскачь.

«Что ж ты делаешь, Сахра?» Это последние дни, когда можно посидеть с отцом, перекинуться парой слов. Каждый день последний! Он не может вот так, запросто, вскочить и отправиться на поиски. Нельзя беспокоить старика.

«Дура. Волоокая дура! Ты должна знать, что бордель – не просто неприятно, но и опасно! Клыки Мертвого бога, во что ты вляпалась?»

Словно в насмешку над его метаниями, старик вновь заговорил: так же протяжно и устало. Высоко подняв голову, он царственно возлежал на скамье, будто его окружали не пляшущие по стенам тени, а придворные, что прислушиваются к каждому слову.

– Это хорошо, что вы такие разные. Я имею в виду, ты и Сахра. Не спорь. Ты слишком уж похож на меня. Сахра будет отрезвлять тебя время от времени.

Должно быть, глаза юноши выдали удивление, потому что старик вздохнул, вынужденный разжевывать очевидное.

– Я всю жизнь считал, что мне здесь не место. У твоего деда было золото, и он немало на меня потратил. Пусть никто не называл меня достойным, я знал, что вот здесь, – он постучал по лбу сухим тонким пальцем, – у меня не меньше, чем у любого вельможи. А то и побольше, чем у некоторых. Я был тихим, спокойным… почти как ты. Я смотрел на торгашей и думал: боги, ну почему я родился в семье лекаря?

– Да мне это и не нужно было, – старик сомкнул пальцы на ладони сына и слегка подался вперед. – Иначе, поверь, ты бы не здесь сидел, а в Старом городе! У меня водились деньги, я разъезжал по храмам и покупал свитки и книги. Я осел-то, лишь когда встретил твою мать. Но и тогда упрямился, и некому было меня разбудить. Чего уж… я все растратил. Береги Сахру, иначе закончишь, как я.

«Береги Сахру, как же! Для начала она должна изредка ко мне прислушиваться». Отец успокоился, сжимавшая руку юноши ладонь разжалась.

– Я запомню, – тихо произнес Джен, глядя в окно.

В небо над улицами выкатилась полная чванливая луна. Юноше вдруг стало ужасно одиноко рядом с отцом. Сахра была далеко, за полгорода отсюда. Старик же, пожалуй, сбежал и того дальше, блуждая в туманах своего мира грез. Сунув руку в карман, Джен сжал серебряный кеде́т, единственную нить между ним и сестрой. «Упрочившийся в свете, живущий вечно, Первый-в-Круге Аасим ас-Джаркал».

– Я обязательно запомню! – серьезно пообещал Джен, возвращаясь мыслями в тускло освещенную комнатку. И закусил губу.

Старик обессиленно откинулся на подушки и прикрыл глаза. Рот его приоткрылся, словно во сне. Спустя пару ударов сердца юноша решился коснуться его шеи, пощупать пульс. Зачем-то схватил дряблую руку, начал растирать. Как будто это могло помочь.

– Не уходи, отец, – все твердил парень. – Ну же, возьми тебя бесы! Ты ведь живой, живой, живой…

Потом он просто прижал старика к себе. Нечесаная седая борода щекотала шею, глаза горели. Сидя на краю постели, Джен раскачивался взад и вперед, вперед и назад, обнимая отца, баюкая, точно маленького ребенка.

– Ведь ты живой, папа… Ты живой.

Вот только Зейд, сын Зубара, уже не мог ответить.

2

Джамайя, Светлый город, 10-е месяца Пауни


– Боги воплотились в вас, мудрый!

Са́мер улыбнулся и вслед за распорядителем ложи торговцев склонился в поклоне. Но, стоило дверям закрыться, улыбка сползла с его лица. Верховный маг пнул расшитую яркими цветами подушку.

Во-первых, ритуальная фраза служила приветствием чародеев, а не прощанием, но что возьмешь с торгаша? Эта ошибка была забавной, в другой обстановке она повеселила бы Самера, но оставалось «во-вторых»: чиновник знал о его поездке больше, чем следовало.



Быстро же они! А ведь он едва приехал. В сущности, чародей еще осматривал отведенный ему покой, когда в дверях появился охранник. «От имени купцов города… поприветствовать в Джамайе…»

Вот уж приветствие так приветствие!

Ему отвели просторный дом на Дороге Богов, и с террасы открывалось зрелище, которое в самом деле стоило увидеть. Широкий, мощенный алым камнем тракт тянулся меж двумя рядами статуй. Некоторые имели человеческие черты, другие были людьми с птичьими и звериными головами, а иные и вовсе напоминали чудищ. Скульптор высек в камне каждого божка и духа, что почитались в этих краях.

Несмотря на сумерки, на Дороге Богов толпились люди: продавцы украшений, слуги, стража, паланкины богачей. Конечно, это не толчея столичных рынков, но тоже немало. Встречались здесь и чужаки. Южане из давно потерянных провинций – в кричаще ярких одеждах и высоких шапках. Варвары из Рассветных королевств – светловолосые и бледные. Кто бы ни стоял за кровавым происшествием в обители чародеев, он выбрал место правильно. Затеряться в Джамайе легче легкого.

Должно быть, он слишком увлекся – Самер не слышал шагов и вздрогнул от звуков голоса:

– Как вам джамайское гостеприимство, мудрый?

Округлый говор, правильные интонации – лишь гортанное «р» выдавало уроженца островов. Верховный обернулся к чернокожему капитану.

– Сказал бы, но без ругани не выйдет.

– О Джамайе только и говорить, что на языке трущоб, – Нда́фа пожал массивными плечами. – Но я не смею: и вы, и ваш батюшка годами учили меня манерам.

– Настанет день, когда ты меня превзойдешь. Ладно. Что ты узнал?

– Немного. Горожане ничего не знают. Сами понимаете: я не расспрашивал, просто ходил и прислушивался. И ничего.

– Как держат себя маги?

– Маги не толкутся в базарной толпе. Особенно теперь, – полные губы Ндафы изогнулись в ухмылке. – Наверное, сидят в обители и ждут. Как нашкодившие дети.

Самер фыркнул.

– Пока ты прислушивался, ко мне пришел гость из ложи торговцев. Говорит, я первый Верховный, посетивший их славный город. Заверил, как счастливы меня принять… – Ндафа сдвинул брови, и чародей кивнул: – Правильно хмуришься. Дальше он начал меня расспрашивать. Осторожно. Но купцы все знают. Слухи просочились за стены обители.

– Может, так оно и должно быть, – проговорил капитан. – Джамайя небольшой город, за пару дней слухи дойдут и до базаров.

– Наверное, – невесело согласился Самер. – Уладить по-тихому уже не получится.

– Давайте не будем загадывать, мудрый.

– Я не загадываю. Но ты должен знать об этом, потому и рассказываю.

Ндафа молча поклонился и направился к двери, однако в последний миг остановился.

– Думаю, вот что интересно. О чем в харчевнях толкуют, так это о вашем приезде. Чего я только не слышал! Что вы прижмете к ногтю местных колдунов. Что вы продались за золото здешних купчиков и проворачиваете для них дела. Нет, говорят третьи, Верховный колдун-то – давний друг Царя Царей, да продлятся его годы. Если он чьи дела и проворачивает, то лучезарного.

– Даже так? – Самер склонил голову набок.

– Вот и я решил, что вам понравится.

Еще раз поклонившись, капитан вышел и притворил за собой двери.

Значит, и эти слухи начали ходить. Что ж, этого следовало ожидать. Закусив губы, чародей устремил взгляд вдаль.

Неприятность в обители чародеев, так говорил распорядитель ложи. Так можно сказать о нерадивом челядинце или захворавшем родственнике, да и то о дальнем. Понимал ли чиновник, что неприятность джамайских магов – не просто преступление и не жестокое убийство шлюх и нищих?

Купцам-то какое дело до магов, чего может хотеть денежный мешок? Поторговаться с Кругом, запустить руку в дела обители? Самер дошел до того, что задумался: может, и бедняк на причале оказался там неспроста? Например, дожидался прибытия галеры, чтобы доложить, кому следует?

Чародей бросил взгляд вдаль, где восходящая луна вычертила силуэт башен обители. Не копья – колья, поджидающие неосторожного. «Они ждут меня», – внезапно понял маг.

Эту мысль он отогнал подальше.


Самер смутно помнил день, когда увидел Царя Царей впервые. К наставнику прислали мальчика с глубоко посаженными глазами и неловкой походкой человека, вымахавшего на локоть за последний год. Старик тогда поклонился, да и поздоровался необычно: слишком любезно для простого ученика. Лицо учителя, грубое, как лики статуй в деревенских храмах, редко бывало приветливым, и Самера это заинтересовало.

Прошло несколько дней, пока он осмелился подступиться с расспросами.

Поначалу наставник на него наорал. Даже кулаком по столу грохнул. Но Самер назубок выучил повадки старого Газва́на и просто ждал.

– Возьми тебя Бездна! Иана́д ас-Абъязи́д, сын узурпатора. Ну что, доволен теперь?

Воцарилось молчание. Даром что юнец, Самер понимал, какое признание вытянул, а вытянув, не знал, что с ним делать. Наставник нарушил тягостную тишину:

– Это воля самого Черного Азаса.

Их класс был пустой голой комнатой, в которой стоял грубый стол и две тяжеловесные скамьи. «Все прочее ты можешь ненароком разрушить», – говорил старик. Юношу здесь знобило, и по полу тянул сквозняк, но мурашки по спине у Самера бежали не от холода.

– Узурпатор… свергший царей-чародеев… захотел сделать наследника магом?

Будь он понаглее, отметил бы: «И почему я не удивлен?» Да нет, непременно бы отметил, но наставник заговорил прежде, чем он успел открыть рот:

– А если и так? Ведь нам же с того сплошная польза! Впрочем, Дара у мальчишки нет.

– Это еще хуже! – горячо воскликнул Самер. – Он никогда не станет одним из нас! А все, что узнает, обратит против Круга.

– Ты еще поучи меня, – едко заметил старик. Потом скривился: – Не знаю, не знаю… Может, узурпатор так и хотел. Но ведь это такой случай, понимаешь? Мы сможем повлиять на мальчика.

– Почему… почему вы мне все рассказали?

– Так ведь это не тайна никакая. Ну да, я не показываю его кому попало. Горячих голов у нас полно. Но высшие чародеи единогласно решили. Для них это не тайна, да и ты… вроде не так глуп, как хочешь казаться. Пойми, такой случай выпадает раз в поколение. После всего, что пережил Круг, это подарок судьбы. Понимаешь?

Нет, Самер не понимал. Не раз и не два он слышал истории о резне в Амарре, Сака́ре, Ктуре, когда магов выволакивали из кроватей посреди ночи, а судили их нищие и пьяницы, набранные тут же, под зарево пожаров и крики «Азас!» и «Смерть!». В общем, чтобы возненавидеть выродка, у Самера было довольно поводов.

Во второй раз он столкнулся с владыкой спустя годы, наутро после того, как маги назвали его Первым-в-Круге.

Начавшаяся по календарю весна еще вступала в права. В сером небе громоздились тучи, словно сезон бурь и не заканчивался. Во дворец его не привезли даже – доставили, и стоило ему выбраться из носилок, припустил мелкий холодный дождь.

«Хорошее же знамение!» – помнится, подумал маг.

Несмотря на непогоду, первый внутренний двор отнюдь не пустовал: чиновники и гонцы спешили, не обращая внимания на морось. Сопровождавшие вельмож слуги несли промасленные пергаментные зонтики и фонари из цветного стекла. Самер впервые был во дворце и хотел получше все рассмотреть, но его спешно увлекли в лабиринт проходов и галерей, пока не вывели в садик, такой заросший, что чародей и не подумал бы, что здесь такие водятся.

– Самер сар-Алай, Первый-в-Круге и Верховный маг! – возвестил одетый в черное евнух.

Ответом ему была тишина. Или, может, дождь поглотил все звуки?

– Прошу, мудрый, – охранник говорил вежливо, но коснулся плеча чародея, недвусмысленно показывая, что ему следует идти. – Лучезарный ждет.

Да уж, не такого представления двору он ожидал. Но выбирать не приходилось. Маг думал, его ждет собрание: молодой царь редко появлялся на людях без советников, но владыка был один. Без маски, тот сидел в окружении трех жаровен, и красноватый свет бросал на его лицо диковинные тени.

– Мир вашему дому…

Владыка пресек его на середине фразы:

– Прошу тебя, садись. У меня тут вино, чай и булочки с пальмовым сахаром. Советую начать с чая, по погоде. Я бы и сам не отказался.

Интересно. Чем дружелюбнее тон, тем меньше маг ему верил. Тем не менее взялся за тяжелый глиняный чайник, разливая дымящийся настой.

– Ты, верно, думаешь: что это владыка учудил? – Царь Царей неопределенно взмахнул рукой. – А еще тебе вряд ли нравится, как дворцовая стража явилась в обитель и без объяснений увезла Первого. Ну как, я угадал?

– Нового Верховного всегда представляют двору, – осторожно ответил чародей. Он опустился в плетеное кресло напротив. – На самом деле я ждал, что меня вызовут, лучезарный.

Юноша улыбнулся и указал на стоящие меж ними блюда с пирогами и прочей выпечкой. Точь-в-точь гостеприимный хозяин. Впечатление портил острый взгляд: Царь Царей буквально впился в лицо собеседника, словно надеясь прочитать на нем мысли мага.

– Ианад, – проговорил владыка. – Давай на один звон обойдемся без «мудрых» с «лучезарными». Попробуем. Ианад и Самер, идет? Кажется, старик звал тебя Сай.

Чародей молча кивнул. Разговор вился, как тропинка в джунглях, и уводил все глубже в дебри. Разумней всего пока помалкивать.

– Ну вот и славно. А меня он звал Надж. Беда в том, Сай, что я не смогу поговорить потом, отсюда и спешка. У меня утекает отпущенное время, поэтому я возьму быка за рога. Я хочу предложить тебе сделку.

Самер бросил взгляд в сырую мглу за пределами беседки. Он вдруг понял, что земля усыпана старой листвой и сухими ветками, подойти к ним бесшумно невозможно. Тень мокрых ветвей надежно укрыла собеседников от посторонних глаз, а дождь шумел и смеялся, скрадывая голоса. Ему все меньше нравились и сад, и разговор, но царь ждал ответа, и чародей разлепил губы:

– Ваш отец договаривался с Кругом, когда взошел на трон. Смута закончилась. Я выслушаю все, хотя не обещаю, что стану заключать сделки.

Владыка… нет, Ианад без стеснения разглядывал мага. Царь бесовски повзрослел за эти годы: некогда детское лицо похудело и вытянулось, прямой нос заострился, а вокруг полных губ залегли напряженные складки. Проклятье, а ведь он даже не молодой мужчина… всего семнадцать, почти ребенок. Видно, престол и впрямь старит. Престол – и еще особый воздух дворца.

– Яйца Шехха́на! – совсем не по-царски выдохнул вдруг Ианад. – Мы оба ждем подвоха, так? Я хочу понять, стоит ли начинать, а ты ждешь, чтобы я первым подставился. Ходим вокруг да около. А время идет.

– Старик бы рявкнул и приказал говорить, – усмехнулся маг, и Царь Царей вернул улыбку:

– Хотя сам был хитрющим старым шакалом. Ладно, слушай. Сделка очень простая. Мне нужны твой Дар и твоя поддержка. Я хочу вернуть трон. Взамен приложу все усилия, чтобы облегчить, а затем вовсе отменить эдикт о Правосудии. Вам ведь это нужно? Я помню уроки старика. Признайся, маги грезят о былой свободе!

Самер не принял приглашения порассуждать о Круге. Вместо этого он переспросил:

– Вернуть трон?

– Вернее, даже «получить», – юноша облизнул губы. – Я… не скажу про все Царство, но что говорят в столице, знаю. Новый царь еще так молод! Он недавно вступил в полную власть, мог наварить варева, но нет, он полагается на мудрых и опытных вельмож. Так вот, все не так. Я не полагаюсь, я вовсе ничем не управляю. Вообще. Или не так говорят? Скажешь, я не прав?

Конечно, признаваться вслух не стоило, но юноша не ошибся. В Круге говорили, что в Царстве правят три сановника, а вовсе не мальчик в золотой маске. И все же что ему сказать?

– Прошло… – Первый примолк, подсчитывая в уме, – семь месяцев, как вы вступили в возраст. Даже самая полная власть не приходит сразу. И положа руку на сердце, вы и впрямь молоды.

– Ты, – поправил Ианад. – Мы договорились, а звона не прошло.

Все было как тогда, почти как в те времена, когда оба учились у сварливого старого мага. Но царская маска, даже снятая, не исчезла. Точно призрак, она незримо присутствовала в беседке, повисла между ними в воздухе.

– Хорошо, ты, – скрепя сердце чародей кивнул. – И в самом деле молод.

Царь Царей помедлил, словно колеблясь.

– Ладно, попробую иначе. Проклятье, вот за что ни возьмись, все упирается в отца! – Он даже ладонью хлопнул по тростниковому подлокотнику. – Как будто до него ничего не было!

Самер развел руками. Впрочем, Ианад не заметил.

– Отец… подбирал странных людей, видишь ли. Заключал странные союзы. Может, это из-за восстания: когда тебя поджарят, если только поймают, знаешь, не до щепетильности. Но и после… жрецы-фанатики, жадные до власти владетели, таков был его двор. Может, они всегда здесь были? Не важно, кто носит маску, как сменяются цари, такие люди никуда не денутся, ведь это столица. Не знаю, – скривился юноша. – Пока отец был силен и здоров, он держал всех в кулаке. Но когда ослаб… ты сам помнишь.

Да, Самер помнил. «Как сел на трон, так же с него и слез», – говорили в Круге. Черный Азас засел во дворце на долгие семнадцать лет, и за пару лун сладкая хворь свела его в костер. Самер был учеником, когда столица погрузилась в хаос: вельможи Царства выясняли, кому быть опекуном царевича.

Ианад, конечно, тоже вспомнил те дни. Он встал и отошел ко входу, вцепился в по-зимнему костистые плети винограда, точно вымещая на них злость.

– До семнадцати моим соправителем должен был стать Мау́з, смотритель казны. Наш старик на него рассчитывал, оттого и поддержал. Уверен, они заключили сделку, которую я сейчас предлагаю тебе, иначе с чего бы меня учили маги?

– Царь Мауз умер, – заметил чародей, задумчиво глядя на владыку.

– Мауз? Его убили. Хорошо хоть учитель не видел! Старый шакал ушел в мир теней, думая, что обстряпал все, что мог, что теперь и в Круге, и во дворце все пойдет как по маслу.

– Кто убил?

Ианад досадливо взмахнул рукой.

– Я не скажу, кто именно убил. Могу сказать, кто возвысился в считаные дни. Любезный дядюшка Ула́м, – начал он загибать пальцы, – князь нашего родового предела. Достойный Гарду́ш, дальний родич старой царицы. И Ми́зрах, сын прежнего высокого судьи. После кончины соправителя они стали моими опекунами и вручили себе посты советников Железного, Золотого и Бумажного дворов.

– Ты просто перечисляешь влиятельных сановников, – с невозмутимым видом сказал Самер.

– Погоди, я дальше расскажу. Это было пару лет назад, и я не сразу понял… просто однажды заметил, что мне никто не подчиняется. Даже слуги. Либо переспрашивают опекунов, либо выполняют, но докладывают. Я начал искать союзников и, знаешь, нашел много отзывчивых людей. Шутка ли, внимание Царя Царей! Пока мысли, которые я поверил старшему жрецу Великой Матери, не дошли до советников. Ну да, я хлопнул себя по лбу. Ясней ясного, искатели царской милости… они еще усердней ищут милость тех, кто действительно правит. Есть и те, кто готов поддержать меня, именно меня! Но как я их распознаю, со сколькими обожгусь? Я задумался, кому могу верить, и насчитал пятерых человек. Конюха, кормилицу и служанку матери отбросил сразу. Учитель истории умер. Не знаю, может, что и сам…

Юноша умолк, собираясь с мыслями.

– Пока что это четверо, – подсказал маг.

– У меня был старший друг. Вернее, Чедда назначили мне в товарищи, еще отец. Он из древней и надежной семьи, мы вместе учились верховой езде и бою. Как только я вступил в возраст, то тут же назвал его хлыстом столичной дружины. Глупец, я надеялся получить верные мне мечи. Он упал с лошади и сломал шею через две недели. Даже слуги во дворце сменились: кто уехал, кого поймали на краже… ну, ты понимаешь.

– Теперь ты Царь Царей, а они не опекуны. Всего лишь советники.

– Войска, казны и судов, – закончил Ианад. – Все прочее они тоже прибрали к рукам.

– Их можно снять. Просто выйди к народу. Вот увидишь, как…

– Да кто меня пустит? – всплеснул руками юноша. – Кто? Ты хоть знаешь, чего мне стоил этот разговор? Меня повсюду сопровождают восемь воинов. Четверо валятся в ноги: лучезарный, умоляем вас не идти. А еще четверо – загораживают проход. Лучезарный, режьте, казните, четвертуйте нас, но только мы не пустим!

Воцарилось молчание.

– Если со мной что случится, – уже спокойнее заговорил Ианад, – золотую маску наденут на дядю. Я даже гадал, почему не случилось-то, как они дотянули? Думаю, это потому, что их трое, а такой… поворот… разрушит их понимание напрочь…

Царь Царей вздохнул.

– Ну и вельможи тоже… они бы не проглотили. Ты пойми: все знают, что страной правит эта троица, за меня никто пальцем не шевельнет! К этому все привыкли. Но если один еще и станет царем, это будет через край. На месте советников я бы боялся перегнуть палку.

Самер молчал, не зная, что возразить.

– Не будь это глупо, я решил бы, что меня втягивают в заговор, – проговорил маг.

– А вербует заговорщиков сам Царь Царей, – юноша невесело рассмеялся.

– И ты решил, что можно верить мне?

– Старик… скажем, лестно о тебе отзывался, – Ианад пожал плечами. – Да, это было давно, а люди меняются, но у меня нет выбора. Да будь я проклят, ничего ведь не теряю!

– И что мне мешает отправиться к дядюшке?

– Попробуй, – владыка нехорошо усмехнулся. – Например, Мизрах ненавидит магов еще сильней отца.

Сквозь дождь пробился голос гонга в святилище Ата́мы, бога времени. Ианад скрестил на груди руки.

– Мое время кончается, мне нужно знать определенно. Да или нет?

– Из меня… выйдет плохой союзник, – решился на откровенность Самер. – Мой Дар силен, старик говорил, сильнейший за несколько поколений. Но Дар – еще не все. Высшие чародеи сошлись на маге без сторонников, чтобы не рисковать, а выдающийся Дар – всего лишь повод объяснить свой выбор. Мы в равном положении.

– У Первого-в-Круге развязаны руки, – отрезал Ианад. – Да или нет?

Чтобы потянуть время, Самер пригубил позабытый чай. В наступившей тишине пиала негромко звякнула о чеканный серебряный поднос.

Предложение было жестом отчаяния, а не западней – единственное, в чем маг не сомневался. В остальном же… Подставит он под удар весь Круг или найдет друга в так и так надвигающейся схватке? Насколько способен юноша, в свои-то годы: жизнь потрепала его и кое-чему научила, но выплывет он или потянет за собой на дно всех?

А главное, что это значит для него: не Верховного и не чародея, а Самера из рода Алаев, перевалившего за тридцать, из-за Дара лишенного всего, что он мог унаследовать?

– Ну так что, да или нет? – в третий раз спросил владыка.

На сей раз маг ответил.


– Ндафа? – глухо позвал Верховный. В свете факелов на шторки паланкина легла угловатая тень капитана. – Долго там еще?

– Квартала три-четыре, мудрый.

Самер сжал зубы, не давая стону сорваться с губ. Голова раскалывалась. Мерное покачивание носилок растревожило боль, пульсирующую по ту сторону глазных яблок. Над шпилями обители повисло невидимое, но оттого не менее зловонное облако выплеснутой на город силы – подобно монстру, вздернутому на пики.

Этого-то Самер и боялся.

Он догадывался, что чем ближе к месту преступления, тем хуже будет, в самом же обиталище магов боль грозила стать невыносимой. Но он должен видеть собственными глазами! Сегодня. Несмотря на поздний час. От расследования будет мало проку, если он не поторопится и о происшествии начнут судачить на каждой площади.

Глава обители ждала Верховного на ступенях своей вотчины. Едва Первый-в-Круге ступил наземь, она опустилась на колени и коснулась лбом каменных плит.

– Боги воплотились… – пробубнила чародейка сухим надтреснутым голосом, не то мостовой, не то пыли, но точно не Самеру. Она была седой и согбенной, будто бремя власти склонило ее к земле, и, когда она говорила, казалось, кто-то водит клинком по старому трухлявому дереву.

Маг понимал, что на самом деле это не приветствие и не знак почтения – скорее, покаяние, но виски ныли так, что впору завыть, и Самер не сдержался:

– Простирания ниц вышли из моды, Хора́н. Вместе с ас-Джаркалами, – ну вот, он начал с резкости. Верховный постарался сгладить тон: – Прошу тебя, вставай! Я, может, и стал Первым-в-Круге, но всего две луны назад. Я не привык, что мне кланяются старшие.

Она медленно поднялась, опираясь на протянутые руки.

– Когда мы узнали, что ритуальные убийства совершались здесь, прямо в нашем доме, все были не в себе. Наговорили друг другу глупостей. Я вас понимаю, Первый. Пойдемте же.

По широкой лестнице они вскарабкались в молчании. Лишь когда двери обители сомкнулись за ними, Самер спросил:

– Есть что новое? Что-то, что мне нужно знать?

Хоран посмотрела на него печальными выцветшими глазами.

– Должно быть, нет. Разве что ложа торговцев начала выпытывать, что происходит.

– Это я уже знаю. Очень не вовремя!

– Обитель не страшится торгашей.

– Боюсь, их не интересует, чего мы боимся, а чего нет.

После душной ночи в обители было зябко. Просторные коридоры и проходы пустовали, в нишах скрывались статуи царей и завоевателей, которых успели позабыть везде, кроме этих стен.

– В последние годы нас совсем немного, – проговорила Хоран, заметив любопытство Верховного. – Все больше магов стремятся попасть в столицу. Первое время там было безопаснее: мы боялись, что в провинции повторится резня. А после смерти Черного Азаса заговорили, будто юный наследник и царь Мауз благоволят Кругу. Молодые и способные едут туда, где больше надежд и краше будущность… Я помню, как здесь звенели голоса, Первый! Главой обители в те годы сидел брат самого лучезарного. Я была молода, много смеялась, а по ночам мы бродили вдоль набережных. Огни фонарей отражались в воде, как цветные бусы.

Морщины на ее лице стали глубже, и чародейка шумно вздохнула.

– Прошу меня простить, мудрый. Я уже не та бойкая женщина и все чаще живу минувшим. Наверное, преступники воспользовались тем, что нас мало. Столько помещений пустует, уследить за всеми невозможно. А вот мы и пришли.

Они добрались до просторной комнаты с окнами на реку. Низкий столик на гнутых ножках подобострастно присел меж креслами, свет колдовских огней играл на корешках книг в кожаных, парчовых и деревянных переплетах.

– Расскажи все, от начала и до конца, – попросил Верховный, устраиваясь в кресле. – Не забудь и то, о чем не сказала во время Зова.

– Я ничего не укрывала, – Хоран потянула за старый шелковый шнурок, призывая слуг, – хотя подробности могла запамятовать. Но я готова говорить часами, если это поможет, мудрый! Для нас это был такой удар…

Утомленный ее размеренной речью, Первый невольно нахмурился. Чародейка это заметила и сразу перешла к делу.

– То, что делали преступники, называется «кормлением кровью». Или нечто близкое, я не скажу наверняка. Все знают, что в миг смерти происходит выброс силы, и вовсе лишенный сердца маг мог бы ее использовать. Говорят, за морем, в закатных землях, древние колдуны пили силу и кровь своих жертв. Не знаю… в хрониках пишут, в годы Царя Царей Версива́ра Царство пришло на Благодатные берега, и тогда там были запрещены древние и кровавые ритуалы. Что именно умели варварские чародеи, сейчас уже никто не знает. Старое Царство рухнуло, провинции потеряны, а хроники похожи на легенды.

Хоран умолкла, стоило в кабинете появиться слугам. Двое юношей с мягкими движениями подложили под спины собеседников подушки и расставили фаянсовые чаши, кувшин с вином и сласти.

– Я перечитал, что нашел про кормление, и кое-что мне рассказывал наставник, – едва слуги скрылись, Самер кивнул. – Если убить человека, ты поймаешь слабую тень силы, большая часть просто рассеется.

– Потому я и говорю, что не уверена. Если под рукой нет загона рабов… – Старуха повела плечами, не закончив.

– Как это произошло?

– Совершенно случайно, – Хоран уставилась в пространство. – Я сама просила о помощи старших чародеев, нужно было очистить с полдюжины помещений. Им не пристало заниматься грязной работой, но на молодежь в таких делах лучше не рассчитывать, все сделают спустя рукава. Мы застали их за убийством, здесь не осталось сомнений. С ними был резервуар силы, который они… наполняли… тем, что взяли из жертв. Должно быть, они поняли, что это никак не объяснишь. Завязалась схватка. Один из моих людей вовремя заметил резервуар и разрушил его. Нас всех встряхнуло, а в небо выплеснулось облако силы. Когда старшие чародеи пришли в себя, один убийца уже погиб, сила выжгла его изнутри, а двое других в беспамятстве. Если желаете, наши маги расскажут все сами. Вы можете войти в их сознание и увидеть их глазами.

– Желаю, но позже, – Самер коснулся ноющего виска. – Ты говоришь, преступников было трое? Кто они, откуда? Сколько лет?

– Один постарше, около сорока, еще двое совсем мальчики, не больше тридцати лет, – вспомнив, что Первый-в-Круге сам едва перевалил за тридцать, чародейка совсем тихо, чуть ли не шепотом добавила: – Простите, мудрый. Все трое не отсюда, их привели Путники. Наши Путники выискивают детей с Даром от Та́бры до Мера́йи, а на север до предгорий. Один из крестьян, другой из семьи бродяг. Третий родился у шлюхи. Родичей в Джамайе у них нет. Все трое держались особняком.

– С кем общались из города?

Хоран разгладила на коленях складки белой ко́ввы.

– В этом-то и дело, что ни с кем. В последние две-три луны вовсе не покидали обители, а может, и дольше.

– Вас часто посещают горожане? В обители много простых смертных?

– Такое бывает, но изредка. Те, у кого родные в Джамайе, предпочитают бывать в городе, а не наоборот. У нас семеро слуг, все прочие – неофиты, как во время Азасова пленения, когда мы не могли покидать обитель. Я верю, что работа благотворно действует на учеников.

Опустив локти на подлокотники, Первый сложил руки домиком и коснулся губ кончиками пальцев.

– Видишь ли, Хоран, здесь у нас что-то не сходится. Преступники должны были с кем-то видеться, не сами же они все выдумали. За убийствами кто-то стоит.

– Кто-то стоит? – медленно повторила чародейка.

– Конечно. Есть обычное кормление кровью, знание, которое бездну лет считают запретным. Мы думаем, это омерзительно, это похоже на людоедство. Круг, во всяком случае, его знает, а самые сведущие могут кормление исполнить. Но ты сама признаешь: здесь нечто новое. Новое тоже можно открыть, в конце концов, мы маги. Но для этого нужны исследования, опыты… ведь не с первого раза получится. Этого не было. Или было, но где-то еще.

– Мы осмотрели их комнаты. Еще прежде, чем я послала Зов.

– И ничего не нашли, я помню. Хотя, конечно, я еще раз посмотрю сам.

На мгновение на лице старухи отразилось отчаяние. Впрочем, Верховный не поручился бы, искренне оно или всего лишь притворство.

– То, что вы говорите, ужасно, мудрый. Такое отвратительное колдовство!.. Кто может стоять за этим?

Вопрос был риторическим, но Самер ответил:

– Кто угодно, Хоран. Кто угодно. Если бы я знал, кого винить, я бы начал с него, а не с этой беседы.

Глава обители являла собой воплощенную скорбь. Впрочем, Самер и не надеялся прочесть ее лицо. Маг встал.

– Не стану утомлять тебя, Хоран. Час и так поздний. Позови кого-нибудь, кто проводит меня к пленникам, а потом покажет комнаты.

Глава обители протянула тонкую кисть к шнурку, когда Первый остановил ее.

– Последний вопрос, если позволишь. Я заметил, ты не пользуешься чарами и не страдаешь из-за облака силы…

– Мы второй день пьем настой ими́рры, он приглушает Дар, но с ним и чувствительность. Через несколько дней облако само собой рассеется.

– А это разумно? Может статься, есть еще преступники, с таким же резервуаром, и в нем заключена та же мощь. Вы же полностью лишились чар!

– Иначе нам пришлось бы покинуть дом, – развела руками чародейка. – Я очень долго размышляла. Но верней всего было закрыться от внешнего мира, хотя бы до вашего приезда. Может, торговцы потому и беспокоятся, что потеряли связь с родными.

«Торговцы беспокоятся, потому что знают – произошла неприятность». Мягко стелет, сказал бы Ндафа…

Провожатый появился через минуту: совсем юный, с бритой, как у жреца, головой и в бирюзовой ковве Зала Волн. Он провел Самера по гулким лестницам и бесчисленным пустым переходам, через внутренний двор, где в ночной тиши над бассейном шептались тополя.

– Мы поместили их в Али́д, – подал голос молодой маг, – там они не смогут применить Дар, даже если очнутся.

Самер кивнул на ходу.

– Алид, – замялся провожатый, – так мы зовем…

– Я знаю. В старом Царстве так звучало слово «забвение».

– Да, яма забвения. Раньше туда бросали пленников и забывали о них. Пока те не помрут от жажды или их не съедят крысы.

– Крысы все еще там? – усмехнулся Первый.

Мальчишка смутился и замотал головой.

– Все здание перестроили! Наверху теперь обитаем мы, маги-защитники, а внизу построили темницу. За звон выпьет кого угодно, – в голосе его звучало почти ребяческое хвастовство. – А если попробовать в ней колдовать – так вмиг!

Мы, маги-защитники? Верховный бросил на спутника короткий взгляд. Да, такие есть в любой обители – вернее, появились после смуты, в столице их было полторы сотни. Владеющие сильным Даром, тренированные, довольно часто они бывали молоды, но все же не желторотые юнцы, которым бы еще ходить учениками. Все, что делала Хоран, не переставало удивлять: назначить защитником мальчишку, отказаться от Дара после такого происшествия… Оставалось надеяться, что это безбрежная глупость, а не замысел. Он подумает об этом, когда останется один.

Пленники находились в здании из серого растрескавшегося гранита. Резьба на поддерживавших потолок колоннах изображала духов и языки пламени – должно быть, так зодчие представляли себе царство теней. Внутри уже ждал целитель. Он был стар, хотя еще не превратился в развалину, как Хоран.

– В каком они состоянии? – спросил Самер, пока они спускались в клетке, а цепи звучали визгливыми резкими голосами.

– Алид выпивает их силу, так что они слабы, – ответил целитель. – Но после разрушения резервуара оба пленника без сознания. Я этого не понимаю, мудрый. Одного убийцу сила выжгла насквозь и потрепала тех, кто их поймал. Почему беспамятство?

– Мы выясним. За два дня ничего не изменилось?

– Нет, они будто спят. Мы поим их со смоченной в воде тряпицы, но они не едят. Так недолго и помереть от истощения.

Наконец клетка остановилась, и свет факела выхватил из темноты распростертые на каменном полу тела. С первого взгляда они казались покойниками: щеки запали, глаза незряче уставились во мрак. Целитель закутал пленников в одеяла, а у стены стоял жестяной поднос с остатками еды.

Присев на корточки, Самер положил руку на грудь того, что постарше. Расширившиеся зрачки дрогнули, когда над ними мелькнула ладонь мага.

– Его зовут Аруса́й, мудрый. Из Зала Камня, – голос юнца звучал неуверенно. – Но, если по правде… у нас в Зале Камня семь человек. Так мало, что каждый сам по себе.

– А этот?

Мятущийся свет скрадывал черты второго пленника, на месте глаз и в складках губ залегли чернильно-черные тени.

– Де́йжи. Они были учителем и учеником. А третий, погибший, он как раз особняком ходил. Начал с ними водиться совсем недавно.

– Я попробую с младшим, – произнес Первый. – Пожалуй, его полегче расколоть.

Чародей закрыл глаза. Глубоко вздохнул, словно перед прыжком в воду, и мысленно коснулся символа своей власти, перстня в виде змеи, овившей палец.

Старый целитель охнул. Самер не обращал внимания: он потянулся к заключенному в кольце вместилищу силы и еще глубже нырнул в бездну, полную сияния и ярких зарниц. Начертанные на стенах символы полыхнули холодным злым светом. Здесь, на изнанке мира, Самер видел, как от него к знакам потянулись мерцающие щупальца – это его сила стремительно утекала, покидая телесную оболочку. Только то, что он одновременно «пил» из перстня Верховного, и поддерживало его.

Действовать предстояло быстро. Стоит чуть-чуть замешкаться и… Нет, некогда об этом думать!

Яма забвения славно поработала над Дейжи: дух его на Изнанке был не более чем зыбкой фигурой, подрагивавшей на невидимом ветру. Почти такой же прозрачной, как отражения неодушевленных предметов. Самер впился в призрачное тело пленника, обвил его своей силой, как удав жертву.

«Кто научил тебя кормлению? Кто еще замешан в убийствах?»

Дейжи всхлипнул и попробовал высвободиться.

«Отвечай своему Верховному! Кто научил тебя кормлению?»

Дух мага забился в его хватке, как птица в силках. Самер даже подумал, что долго тот не протянет, да и собственные силы уходили быстрее, чем он рассчитывал.

«Ну же. Отвечай! – Маг еще крепче сжал объятия. – Кто научил…»

И вдруг почувствовал, что обращается не к тому. Во тьме был еще кто-то, кроме Дейжи, ученика Арусая. Самер всего на миг ослабил хватку, и его тут же вытолкнуло обратно, к чаду одинокого факела, от которого слезились глаза, и сырому камню под коленями.

Несколько мгновений Первый сидел, тяжело хватая ртом воздух. Укладывая в голове услышанное… почувствованное – простые слова плохо подходят для Изнанки. Не померещилось ли?

– Что с ним? – прозвучал надтреснутый голос целителя. Первый поднялся на ноги и тут же пошатнулся. Перед глазами плясали цветные брызги.

– Это не беспамятство, – хрипло проговорил Самер. – Это магия, которая держит их… очень глубоко внутри.

– Магия? Здесь, в Алиде?

– Похоже на то. Я не могу объяснить лучше, – ему и говорить-то было трудно, не то что разъяснять. Должно быть, целитель догадался, каково ему:

– Пойдемте скорей, мудрый! В Алиде не стоит долго находиться, даже если не колдовать, а вы…

Самер позволил старику взять себя под руку и увлечь к клетке подъемника. Юнец-защитник поднял факел высоко над головой, напоследок вглядываясь в лица пленников.

– Попробуйте накормить их. Скажем, мясной похлебкой, – через силу говорил Первый, пока они устраивались в тесном зарешеченном пространстве.

– Конечно, мудрый! Я понимаю, что они вам нужны, – кивал целитель.

– И поите почаще. Можно поднять их в клетке на половину глубины. Там, повыше, знаки Алида не так сильны.

– Конечно, мудрый!

Старик дернул за канат, трое дюжих парней наверху налегли на лебедку – и цепи взвыли, увлекая их вверх: туда, где уже занимался рассвет.

3

Джамайя, лекарский квартал, 11-е месяца Пауни, ночь


Джен не знал, сколько времени прошло, он сам чувствовал себя покойником. Точнее, поначалу-то он ничего не чувствовал: ни циновки под собой, ни жара, ни холода, ни даже запаха похлебки, которая все еще доходила на очаге. Он смотрел на безжизненное тело и не мог поверить, что это отец. Знал, что старика уже нет, и не мог понять: как это – нет? Разве так бывает? И что это значит?

Диковинный звук, за которым щерится пустота.

Прошли часы или годы, когда он смог, наконец, оторвать взгляд от покойника и понял, что уже не в силах взглянуть в ту сторону. В открытые ставни заглядывала любопытная луна. Похлебка кипела и плевалась, негодуя, что о ней забыли.

Медленно, словно под действием черного дурмана, юноша встал.

Когда умирала мать, он был слишком мал, чтобы это понимать. Он до сих пор помнил ее тяжелый свинцовый взгляд. Еще мальчик, Джен тогда входил в ее комнату, потому что его приводил отец, и не знал, куда деваться. Почему-то мать не говорила с ним – это сейчас он понимал, что слова давались ей с трудом, она просто лежала и смотрела, и от ее взгляда становилось так тяжко! – а тогда Джен сбегал и не мог взять в толк, почему его раз за разом приводят в эту полутемную затхлую каморку.

Чего он не видел и не знал, так это как мать их покинула. Отец нарочно придумывал тысячи оправданий, почему доброй Ми́ри с ними нет. Она просто ушла – очень далеко и очень надолго. Даже когда Джен подрос достаточно, чтобы понять, что ушла она в странствие по миру теней, даже тогда он не знал пустоты, которая ухмыляется из полумрака – там, где только что лежал живой человек.

Встать-то он встал, но взгляд его остался бессмысленным, скользил по стенам. Еще пару минут ушло, пока в голову не закралась первая робкая мысль.

И эта мысль была о Сахре.

Нет, он не вспомнил, что сестра запропастилась, обещала прийти – и затерялась в Глиняном городе. Просто она оказалась единственным человеком, который для него существовал.

Джен испытал подлинное облегчение, вдруг очутившись на улице. Ночной воздух прянул в лицо. Скрип телеги и щелканье кнута казались музыкой. Пустота осталась за спиной, в доме. Он обязательно войдет туда опять, но… не сейчас. Сейчас он должен отыскать Сахру. Сказать ей.

Ему повезло: те, кто заступил бы ему дорогу ночью в Глиняном городе, никогда не остановят бегущего человека. Джену казалось, что улицы Джамайи пусты, только мыши и ящерицы бросались врассыпную. Харчевня была на том же месте, но юноша едва не проскочил ее. В пыли у дверей ползал горбун, вымаливая подаяние. В воздухе витал сладковатый запах отбросов. Сквозь закрытые ставни верхних этажей прорывался медный звон цимбал.

Юноша толкнул дверь и очутился в самой чадной из преисподних. Пока он шел меж лавками и столами, он словно продирался сквозь паутину разговоров. Никто не остановил его, любопытные взгляды скользили по парню и уходили в сторону. Что-то было в его лице, он и сам это знал, пробираясь через толпу к старику-разносчику.

– Сахра наверху? – спросил он, взяв того за локоть и рывком развернув к себе.

В прошлый раз дед опасался юнца в добротной одежде, но теперь уставился на Джена с ужасом. Отпустив старика, парень направился прямиком к лестнице. Крысеныш с бегающим взглядом, что вчера присматривал за шлюхами, попробовал преградить дорогу – его Джен просто оттолкнул.

Ночью, в самую горячую для «Лотоса» пору, наверху оказалось не в пример светлее. Толстые благовонные свечи выстроились вдоль стен, от ароматного дыма воздух стал тяжелым и вязким. В чересполосице света, тени и фимиама Джен не сразу разглядел матрону с белым от пудры лицом. Она выступила навстречу, подобно призраку.

– Господин желает отдохнуть? – спросила она мягким грудным голосом.

Если бы в ее словах проскользнул страх или она попыталась преградить дорогу – Джен и ее бы отбросил прочь. Однако голос словно надломил юношу. Он хотел объясниться, но слова застряли в горле, а воздух стал колючим и жестким. Джен судорожно глотал его и не мог отдышаться.

– Ты ведь… господин брат Сахры, – проговорила матрона.

На мгновение Джен зажмурился, переводя дыхание. Силы покинули его, в боку нестерпимо кололо, а колени тряслись от напряжения.

– Мне нужно ее увидеть! – сказал он и не услышал собственного голоса.

– Я… не могу, – казалось, женщина колеблется с ответом. Юноша схватил ее за руку и притянул к себе.

– Я заплачу! Сколько нужно, только скажи цену! Мне нужно ее видеть!

Взгляд ее метнулся за спину Джена, парень услышал, как громыхают по лестнице шаги.

– Отпусти, – тихо и твердо сказала она. Пальцы юноши разжались. Он привык подчиняться приказам, а от женщины исходила спокойная властность царицы, пусть даже царицы шлюх. – Все в порядке, – громко произнесла она, – этот человек пришел по делу.

Трое громил – быть может, те самые, что накостыляли ему вчера, когда он пытался забрать Сахру – уставились на них сальными взглядами.

– Я сказала, пришел по делу! – повторила женщина. – Ко мне, а не к девочкам.

– Но Фара́к… – начал было один. Матрона оборвала его:

– Ваш Фарак опять наделал в штаны. Убирайтесь! Вон!

Ругаясь и проклиная старую подстилку, громилы стали спускаться обратно.

– Мне нужно… – хотел сказать юноша, но женщина легонько шлепнула его по щеке.

– Если начнешь снова, я позову их обратно. Пошли.

Джен позволил увести себя в дымные глубины коридора. Он думал, что проститутка ведет его к сестре, но они прошли мимо комнаты Сахры, завернули за угол, минуя все новые двери. На юношу обрушилась какофония звуков: стоны, вскрики, смех, музыка.

– Садись, – приказала женщина, когда из полутьмы вынырнула оббитая парчой скамейка. – Только осторожно, эта рухлядь старше меня.

Джен сел, и перед ним оказалась эмалевая пиала с редким разбавленным вином, матрона присела перед ним на корточки.

– Сахры нет в «Лотосе». Даже если б я могла… нет, я не знаю, где она сейчас.

Понадобилось два глотка, пока до парня дошел смысл сказанного.

– Я понятия не имею, где она, – опередив вопрос, сказала женщина. – Ты можешь обойти все комнаты, но, боюсь, тебе не хватит денег.

Только сейчас Джен по-настоящему разглядел собеседницу. «Боги, а ведь она не так уж стара!» Она была худа и с годами утратила былую округлость, но это белила и резко подведенные глаза старили проститутку.

– Тогда как…

Матрона резким движением расправила накидку на плечах.

– Говорю же, я не знаю! Я здесь, чтобы принимать плату, а не следить за всеми. За порядком присматривает Фарак с парнями. Можешь спросить у них, но они не ответят… Старый Сах крутится в зале, но вряд ли смотрит на девочек. Его яйца отсохли еще при царях-колдунах.

Джен молча слушал. Пиала опустела, и он сам не заметил, что глядит на матрону во все глаза.

– Не пялься на меня! – вдруг разозлилась женщина. – Мне плевать, что там у тебя за беда. Все, что меня волнует, – это Сахра. Девочка заслуживает большего, чем притон для богатеньких сынков.

Юноша отвел взгляд, но матрона заговорила примирительно:

– Ну, есть у меня одна подопечная, Саземе́… Они с Сахрой работали вместе, целую луну. Еще до того, как твоя сестрица пришла в «Лотос». Но ее время придется оплатить.

– Сколько?

Матрона вновь усмехнулась.

– Саземе стоит недешево, ты поймешь, как увидишь. Скажем… семь по десять шетитов. Фарак убьет меня, когда узнает.

Лихорадочно, боясь, что она передумает, юноша нащупал под рубахой кошелек.

Саземе и впрямь стоила своих денег: тонкая, как стебелек, и темнокожая, как самое черное эбеновое дерево, – она была одета лишь в панталоны из полупрозрачного шелка и лоскут ткани на груди. Шлюха убрала волосы в металлическую сетку, а глаза прикрыла позвякивавшей вуалью из бронзовой проволоки и крохотных подвесок.

Кошелек Джена изрядно отощал, когда они покинули харчевню. После гомона и дымного полумрака на улице царила звенящая тишина – даже горбун куда-то делся. Доносившиеся изнутри голоса и треск систра подчеркивали безмолвие ночных трущоб.

– Я думал, нам только поговорить, – немного смущаясь, произнес Джен.

– Ты ведь ищешь сестру? – Девушка склонила голову набок, рассматривая юношу. – Она у меня. Или ты передумал?

– Нет-нет, пойдем!

Джен непроизвольно протянул ей руку, помогая преодолеть ступеньки, что спускались к вросшей в землю двери. Саземе хихикнула, принимая помощь. Оказавшись рядом, она прижалась к юноше, Джен боком чувствовал теплую податливость ее тела.

– Господин хорошо воспитан, – заметила она. – Редкая особенность для клиента.

Джен понял, что краснеет. Он попытался отстраниться, но Саземе обняла его, увлекая в лабиринт проулков.

– Тебе стоит прикрыться, – пробормотал он.

Выходя из харчевни, девушка набросила плащ, но умащенное лицо блестело в лунном свете. И эта треклятая вуаль… «Вот и Сахра тоже. Неужели все шлюхи так беспечны?»

Девушка громко рассмеялась, ее смех отдался эхом меж глиняных заборов. Разбуженная звуками ее голоса, залаяла собака.

– Дурачок, между тобой и ножом в бок стою только я, – проворковала она. – Никто не тронет девочек Фарака. И его клиентов. Улыбнись, иначе нас спутают с обычной парочкой.

– Ты шутишь, – на всякий случай Джен и впрямь улыбнулся.

– Как угодно господину, – она повела плечами, отчего плащ распахнулся еще шире.

Несколько минут они шли молча. Издали, точно из другого мира, донесся приглушенный расстоянием удар гонга в храме Атамы.

– Кто этот щеголь, с которым ушла Сахра?

– Щеголь… – Саземе наморщила носик. – А, поняла. Ты, верно, про Зе́ваха. У него отец – какая-то шишка в ложе торговцев, я даже не знаю точно.

Юноша сдавленно выругался.

– Увести девушку к себе стоит дороже, чем время в «Лотосе», но Фарак разрешает, если хорошенько приплатить. У нас с Сахрой уговор: при случае она возвращается ко мне, она частенько у меня оставалась. Да и что делать в «Лотосе» к утру? Работники спят вповалку, ни поесть, ни отдохнуть. У меня хоть можно выспаться.

«Сколько же я о тебе не знаю, сестренка? – подумалось Джену. – Боги, целый месяц ты ложилась за деньги, а мы с отцом и не догадывались!» Почему-то именно теперь ее ложь ранила особенно глубоко.

Юноша вновь нащупал в кармане серебряный кедет.

А ведь она обижена, подумал Джен. Наверняка обижена! Почему бы еще Сахра не пришла домой? Дуется на вчерашнее его упрямство или на слова о слабоумии отца. «Ты идиот! – Если б мог, Джен бы сам отхлестал себя по щекам. – Ей и так несладко, мог догадаться, что стоит говорить, а что нет».

– Пришли.

Саземе скользнула в сторону, только пряный аромат духов остался витать в воздухе. На мгновение Джен потерял ее в темноте, пока девушка не окликнула его свистящим шепотом. Теплая маленькая ладошка нашла его руку и потянула за собой.

Под ногами захрустели битые черепки, высокие стены заслонили небо, и Джен на ощупь пробрался в коридор, запнулся и едва не расшиб лоб о крутые ступени.

– Тихо! – прошипела из темноты девушка.

Юноша так и не понял, как Саземе отыскала комнату в полном мраке. Он догадался, куда они пришли, – то были коробки из старого кирпича-сырца, что лепились вдоль реки. Лепились, теснились, налезали друг на друга, чтобы вместить все больший муравейник самых нищих и обездоленных.

– Сахра? – негромко окликнула девушка, откидывая в сторону замусоленную занавеску. – Просыпайся, пришел твой брат!

В пустое окно без ставен виднелась река и затаившиеся в темноте громады складов. Лунный свет серебристым полотном лег на пол комнаты, выхватил из мрака посуду, аккуратно свернутую одежду и бесформенные комки одеял.

– Сахра! – прикрикнула Саземе. Она присела на корточки и затеплила крохотный огонек лучины.

Ночь расхохоталась ей в лицо пьяным смехом загулявшего матроса. Комната была пуста.


– На вот, выпей.

Выудив из-под одеял полупустой бурдюк, Саземе всучила его юноше. Джен сделал осторожный глоток и задохнулся от крепости пойла.

– Да уж, понарассказывал ты прилично, – протянула девушка. – Не завидую. Но так ведь не бывает, чтобы получать от богов одни пинки да зуботычины… Так что будут, будут и подарки. Найдем мы Сахру, – она вытянула руку и коснулась его колена.

Они сидели на полу, друг напротив друга, а, собственно, сидеть больше было и негде. Мебель в каморке заменяли груда потертых подушек да кипа одеял.

Юноша собрался с силами и сделал еще глоток.

– Я-то догадывалась, что Сахра не привыкла жить… ну… так, – девушка неопределенно мотнула головой. – Она никогда не оставалась на ночь: так, пережидала, отсыпалась. Да и вообще! Это чувствуется, когда привыкнешь к чистому домику, пусть и не в районе богатеев.

Джен глубоко вздохнул. Он уже жалел, что поддался слабости и наговорил лишнего. Не нужны ему ни сочувствие, ни утешение! Единственное, что его интересовало, – это сестра.

– Знаешь, а ведь она вполне может объявиться, – словно подслушав его мысли, сказала девушка. – Вот заявится сюда или домой. Смеху-то будет!

Парень мрачно покачал головой.

– Не будет. Ты говоришь, она собиралась вернуться утром и не вернулась, – начал загибать пальцы Джен. – Хотела прийти к отцу и не пришла. Должна была заступить в «Лотосе» этой ночью – и тоже нет. Целые сутки, даже больше. Она просто исчезла.

– Ну, когда ты так говоришь… да уж, невесело выходит. Я могу вернуться и поспрашивать девочек, – предложила Саземе.

– А этот Зевах… – старательно проговорил Джен. После долгого дня вино быстро ударило в голову. – Получается, он последний, кто ее видел?

– Получается так, – Саземе прищурилась. – Постой, ты что это… хочешь его искать?

– А что еще делать?

Девушка встала. Сцепив руки, прошлась туда-сюда. Впрочем, в клетушке особо не походишь, так что она вскоре высказала:

– Он опасный тип, этот Зевах! Может, лучше я поспрашиваю?

– Что значит опасный? Что ты о нем знаешь?

– Ничего я не знаю! – Она закрыла лицо руками, умолкнув на долгие два вздоха. Наконец, Саземе опустила руки, сжав кулачки так, что побелели костяшки. – Ничего особого. Все так говорят, но я не знаю, откуда пошло. Но ведь он и вправду… он похож на опасного типа, да?

По мнению Джена, тот походил на богатенького хлыща, но вслух юноша спросил:

– Значит, вы отпустили Сахру с каким-то… про которого ходят слухи…

– Он платит золотом! – ощетинилась Саземе. – Слышишь? Зо-ло-том. Каждый раз – это праздник для Фарака. И для нас тоже. Были у него две любимицы – так они купались в роскоши!

– Были?

– Ушли в последние недели. Но, если б мне так повезло, я б тоже ушла! Думаешь, я не хочу забыть все это? – В свете одинокой лучины глаза девушки зло поблескивали из-под вуали. – Да, если хочешь знать, я все локти обкусала, что Сахре повезло, а мне нет!

– Ты знаешь, где он живет?

– И что ты сделаешь? Заявишься к нему? Потребуешь вернуть сестру? Да тебя на порог не пустят! Накостыляют, и хорошо, если не убьют!

– Пожалуйста, скажи, где он живет, – мягко повторил Джен. – Все, что я хочу – сходить и посмотреть. Если я поброжу в округе и посмотрю по сторонам, никакого вреда не будет, правда же? А ты вернешься и поспрашиваешь девочек.

Саземе задумалась.

– Раи́джа говорила, дом такой роскошный, что даже стены сада украшены мозаикой. Иногда она ему прислуживала… ну, как будто служанка… и с террасы смотрела, как скользят по каналу лодки богачей. Она еще поглядывала, как там одеваются, в Светлом городе.

– В Светлом городе только один канал.

Джен встал – и замер на мгновение, пережидая, пока шум в ушах стихнет.

– Постой! Ты что, собрался туда идти? Сейчас?

Парень осторожно отцепил от рукава ее пальцы.

– Я просто поброжу и поглазею по сторонам. А завтра загляну в «Лотос» и все расскажу. Хорошо?

Саземе молча смотрела на него снизу вверх: глазами такими большими и такими испуганными, что Джену стало не по себе.

– Не бойся, – догадался, в чем дело, парень, – никто тебя не тронет! И неприятностей не будет. Я ведь не стану ни во что влезать.

Плечи Саземе поникли, она как будто враз лишилась сил. Он даже понимал девушку: в ней боролись желание помочь и страх такой сильный, что лишал воли. «А этот Зевах и впрямь опасен. Или она вообразила невесть что».

– Все будет хорошо, – тихонько подбодрил ее Джен, приобняв за плечи. На душе было неспокойно: и оттого, как быстро они поменялись местами, и потому, что он терял время, знал это и не находил себе места. И все же он дождался, пока Саземе ответит.

– Хорошо… – то ли повторила за ним, то ли согласилась девушка.

Джен не стал дожидаться, пока она передумает.

Лгал ли он, уверяя, что побродит и поглазеет по сторонам? По правде сказать, он сам не знал. Люди, привыкшие к безнаказанности, не слишком заботятся о скрытности. Но он понимал, что рассчитывать на это не стоит, и если он ничего не узнает… то что? В голове царила звенящая пустота. Джен двигался наугад, без плана или замысла. В груди поселилась холодная ноющая тревога, и она же гнала его дальше в ночь.

В этой части Светлого города он очутился впервые. Улицы были широкими и прямыми, разобраться в планировке не составило труда. Сперва юноша миновал храм, чей купол тонул во мраке, хотя вокруг светилось ожерелье причудливых фонарей. Солнечного Владыки, рассудил Джен. Кому еще поклоняться богачам? Затем вокруг поднялись каменные заборы, за ними виднелись крыши домов и пики кипарисов.

Он не боялся, что его остановят и начнут расспрашивать. Несмотря на поздний час, во дворцах продолжалась жизнь: огни горели ярко, а из садов долетали голоса, смех и звуки музыки. То и дело ему навстречу спешили слуги – юноша подражал их быстрому и уверенному шагу, – а у одного дома улицу перегородила празднующая толпа.

Джен дважды обошел район, чтобы убедиться: особняк с мозаичным узором в виде цветов лотоса и лилий – это именно то, что он ищет. В отличие от других домов, верхние этажи здесь были темны. Лишь во дворе горел тусклый свет: переднюю часть сада освещали лампады.

Оглянувшись, Джен быстро свернул в узкую аллею меж заборами. Он держался тени кустарников: соседний особняк вплотную подступал к стене сада, а на террасах пили вино и веселились богато одетые люди.

«Интересно, что со мной сделают, если поймают шныряющим в тенях? Милосердные боги! Да что я вообще здесь делаю?»

Он спрашивал себя который раз, но ответы не приходили. Однако иной выход был вовсе безрадостным: вернуться в темный дом, где лежит мертвый отец, и гадать, куда запропастилась Сахра. Поэтому Джен поколебался, но все же юркнул дальше вдоль стены, склонившись в три погибели. Лишь пробежав так с дюжину локтей, он позволил себе распрямиться.

Аллея тянулась прочь, в темноту. Юноша догадался, что она ведет к каналу, когда услышал впереди голос и замер, как напуганная мышь. Вот опять. Кажется, даже два голоса. Слов он не разобрал, да и доносившийся из-за спины звон цимбал скрадывал звуки.

Джен отсчитал пять ударов сердца, а потом для верности еще пять, чтобы убедиться, что эти двое пришли не за ним. Медленно и осторожно, радуясь мягкой земле под ногами, он двинулся на звуки. Через несколько локтей парень понял, что его и не могли услышать. Все, что он рассмотрел, – это смутные силуэты на фоне далекого света, но было ясно, что они волокут тяжелый тюк, размером с мешок зерна.

Юноша в нерешительности остановился.

«Побродить и поглазеть по сторонам». Бесовски опасная получилась прогулка! Он еще не понимал, чему стал свидетелем («Запрещенные товары? Наркотические курения? Боги, Сахра, во что ты вляпалась?!»), но не сомневался, что увидел нечто особенное. То, что молодой Зевах или его батюшка из богатеев вряд ли покажут людям своего круга.

«Если меня сейчас заметят, я труп».

Мысль была ясной и отчетливой. Простой учитель для будущих лавочников, он никогда не оказывался в нескольких шагах от смерти, а юноша откуда-то знал: это смерть тихонько переговаривается там, в темноте. Сердце бухало, кажется, в горле. И все же против воли он двинулся следом.

Вот стены городских усадьб расступились, открыв узкую набережную канала. Проклятье, сюда бы хоть немножко света! На той стороне чадили догорающие ночные факелы, но этого берега достигали лишь далекие отсветы. Тех двоих парень не видел, но не сомневался, что они там, в тени купы склоненных к воде деревьев. Он уже раздумывал, не выбраться ли ему из мрака у подножия стены? Не подобраться ли ближе?

А потом услышал плеск.

Встреча, которую хотят сохранить в тайне, запрещенные товары – догадки мигом разлетелись вдребезги. Потому что слуги Зеваха избавлялись от тел. Еще один всплеск. И еще. И еще… Джен с трудом удержался, чтобы тотчас не броситься вниз по течению. Они закончат свою жуткую работу и отправятся обратно, и нельзя, чтобы его заметили. Ни в коем случае нельзя!

Опять плеск. Боги, когда же это кончится?

Он забился в тень меж стеной сада и остролистым падубом и зажмурился. Безучастно ждать было выше его сил! Но и сделать он ничего не мог. На несколько минут юноша забыл, где он и что с ним – просто чтобы не сойти с ума, потому что вздрогнул, внезапно услышав совсем близко:

– …ручной колдун царя, – говоривший сплюнул. – Только нам-то какое дело?

– Дело есть, – проворчал второй. – Случись что с хозяином, плакали денежки и крыша над головой. Но нас не спросят, в этом ты прав.

На мгновение Джен разглядел его в лунном свете: крепкий мужик с выдубленным солнцем и ветром лицом. Потом они прошли мимо, поругивая хозяина. Парень не вслушивался: он собрался, готовый сорваться с места, стоит боковой калитке закрыться.

Так он и поступил. Совсем скоро вдоль канала выросли громоздкие квадратные здания – куда только делась роскошь района богачей? Юноша пронесся мимо, едва их заметив. Его взгляд был прикован к отражению огней на воде: не всплывет ли темное пятно? Заметит ли он? И как вытащить тела на берег?

Все разрешилось само собой, когда из темноты выступила стоящая на приколе баржа. Он увидел их сразу, шесть тел, прибитых течением к скользкому заиленному борту.

Мощеная набережная давно сменилась деревянным настилом. Подбежав к краю, Джен упал на колени и склонился вниз. Вода тихонько плескалась о причальные сваи в половине человеческого роста под ним. Одно из тел плавало прямо внизу, другие чуть дальше… рукой подать, но, конечно, не буквально: не забравшись в воду, не рассмотреть. Не долго думая, парень сделал глубокий вдох и скользнул в канал.

Вода оказалась ледяной… или чудилась ледяной разгоряченному телу. Потревоженное волной, тело отплыло в сторону, потребовалась пара резких гребков, чтобы не дать ему уплыть. Держась рукой за мокрый брус сваи, Джен решился – и за одежду потянул мертвеца на свет.

Старуха. Спутанные седые волосы, запавшие в беззубый рот губы. Она была совсем дряхлой и изможденной, на покрытых лохмотьями ключицах кожа натянулась, точно сейчас порвется. Неужто нищая? Но что с ней произошло, и зачем в такой тайне избавляться от тела? Мало ли бродяжек на улицах Джамайи, кто удивится, если найдет еще одну в глухой подворотне?

Нищим оказался и второй мертвец. Пожалуй, не такой уж старик: к темному небу обернулось испитое, но вовсе не престарелое лицо. Под изрядно попахивавшим тряпьем скрывались те же кожа да кости.

Джен не удивился, увидев, что и третье тело принадлежит старухе. Такая же иссохшая, она плавала лицом вниз: пришлось попотеть, чтобы ее перевернуть. Щеки женщины запали так глубоко, что нос превратился в клюв, а лицо – в череп.

Вот только… она вовсе не старуха.

Свалявшиеся, похожие на паклю волосы – с вплетенными в пряди цветными нитями. Шнурок на шее, с памятной резной бусиной. На иссушенной, словно птичьей руке выблеснуло тоненькое колечко с бирюзой. Долго-долго, целую вечность Джен просто смотрел перед собой.

У него больше не было сестры.


Он пришел в себя, когда подпрыгнул и ухватился за край стены Зевахова владения. Ладони ободрало о шершавый, поросший лишайником камень. Одним рывком подтянувшись, он неловко вскарабкался на стену и рухнул вниз. Мокрая одежда сковывала движения. Щеки и скулы саднило. Должно быть, он сам расцарапал их в припадке безумия – Джен попросту не помнил. Он и не замечал боли, боль меркла в сравнении с тем, что произошло.

Кому они нужны, саднящее лицо, руки, окоченевшее тело, если они даже ему самому не нужны? Он бы так и сидел до рассвета на краю причала: ему было некуда идти. Некуда и незачем. И все же… все же одно дело пока осталось.

Добраться до ублюдка!

Если в доме и не спали, то Джен никого не заметил. Сад оказался темен и пуст, далекий перепев флейт здесь звучал гораздо глуше. Наверное, тут имелась охрана или сторожевые псы. Парень не удивился, не встретив ни того, ни другого, просто потому, что даже не думал об этом.

Мимо затаившихся в ночи статуй, мимо павильонов и цветущих кущ он шел к узкому лучу света меж полуприкрытыми ставнями.

Кухня. Как он и предполагал. Из окна долетал обычный кухонный шум: звон металлической посуды и плеск воды. Джен попятился и медленно пошел вдоль задней стены здания. Что там располагают рядом с кухней? Кладовки, комнаты для слуг. Нет, внутрь он точно попадет не через первый этаж.

Боги милостиво смотрели на него – потому что подходящее дерево отыскалось почти сразу. Терраса с резными перилами несомненно предназначалась для господ. Старый орех, наверное, давал благословенную тень в душные летние дни, но сегодня он проведет в дом чужака.

Едва парень попытался упереться в ствол ногой, крепкая с виду кора начала отслаиваться. На голову посыпались мелкие сучки и сухие веточки. Однако Джен с молчаливым упорством лез вверх и перевел дух, лишь когда спрыгнул на террасу. Дом по-прежнему оставался тих и темен, лишь легкий ночной ветер раздувал занавеси в дверных проемах.

«Так пусто, будто все подстроили».

Первая мысль, наконец, пробилась через захватившую его апатию. И тут же Джен ответил себе: «Конечно, подстроили! Когда избавляются от тел, слуг отсылают».

Внутренний коридор был залит лунным светом, бледные прямоугольники протянулись по полированному дереву пола и цветочным узорам на стенах. Сперва юноша осторожно крался мимо дверей, но потом сообразил: хозяин может быть в постели, а он не поймет назначения комнат, если будет бродить по коридорам.

Первая же приоткрытая дверь вела в пустую спальню. Для гостей, решил Джен. В жилых покоях хоть какую мелочь да забудут на столе, собьется на скамье ковер, останется след человеческого пребывания. Такими же пустыми оказались и прочие комнаты в коридоре. Дальше оказалась гостиная: узкая лесенка для слуг сбегала вниз, а полкомнаты занял роскошный вышитый серебряной нитью ковер, но все это юноша едва заметил, потому что под одной из дверей протянулась полоска света.

Парень потянул носом воздух. Здесь витал аромат наркотических курений, и губы Джена скривились в жестокой усмешке. Богатые торговцы не забываются в сладком дыму, а у слуг на него просто нет денег. Похоже, из всех жильцов он и впрямь отыскал кого нужно. Нет, боги определенно желали, чтобы он совершил задуманное!

С этой мыслью юноша толкнул дверь.

– Ну кто там еще!

Зевах распластался наполовину на подушках, а наполовину – прямо на полу. Темные волосы прилипли к потному лбу. Даже издали, в дыму, было видно, как покраснели его глаза.

– Кто ты?

Джен не проронил ни звука. Вместо ответа потянул из ножен короткий нож: парень всегда носил его с собой, хоть и использовал в лучшем случае для нарезки мяса. Медленно, слегка покачиваясь, Зевах поднялся на ноги.

– Н-нет, погоди! – Мужчина поднял перед собой руки. – Я догадаюсь сам. Ты, наверное… родственничек, да?

У него были темные глаза и рот из тех, что называют чувственным. Выплюнув вопрос, сын купца вдруг расхохотался, будто сказал что смешное. Губы его отвратительно шевелились, роняя такие же отвратительные слова.

И снова Джен не ответил. Если хлыщ нанюхался дыма, ему же хуже, а говорить им не о чем. Он всадил бы клинок прямо в ухмыляющийся рот… но нужен непременно один смертельный удар! Поэтому юноша наступал, молча и сосредоточенно, пропуская болтовню мимо ушей.

– Чей ты, мальчик? Старухин сын? Попрошайки из Крысиного квартала?

Почему он не боится? Конечно, юноша не выглядел угрожающе. И потом, сын купца больше и сильнее его, но все-таки нож… На месте Зеваха парень бы попятился.

– А может…

Зевах набрал в рот воздуха, но в этот миг Джен бросился вперед. Ощущение было… словно прыгаешь с большой высоты: весь воздух разом вышел из легких, и юноша отлетел на пол, беззвучно раскрывая рот.

– Ну что, так лучше? Пришел в себя?

Темная фигура заслонила огоньки лампад. Впрочем, Джен не знал: это цветные брызги пляшут в глазах, игра ли то теней или и впрямь комнату озарил нездешний голубоватый свет?

Носок сапога уперся ему под ребра. Чувствительный тычок. Парень во все глаза смотрел, как вокруг ладоней хлыща разгорается синее пламя. Колдун! Ублюдок еще и колдун!

– Эй, ты там живой еще?

Опять пинок. Джен извернулся и по самую рукоять всадил нож в ступню купеческого сына. Вопль Зеваха был слаще любого дурмана. Пламя полыхнуло – Джен испугался, что сейчас для него все кончится – и погасло.

– Стража! Сюда же, сукины дети! Сюда!..

Колдун мог верещать, сколько угодно! Парень раз за разом вонзал клинок: еще раз в ступню, в икру, в бедро, и, когда тяжелое тело навалилось на него, в плечо, в спину, поперек ненавистного лица.

Он опомнился, лишь когда кровь попала ему в рот. Внизу звучали резкие голоса. Неподалеку хлопнула дверь. Парень кое-как столкнул с себя тело, поднялся на колени и с ужасом уставился на руки. Обе были по локоть в крови. Теплая, отвратительная на вкус, кровь замарала лицо, затекала в рот и капала с носа.

С глухим стуком нож выпал из его ладони. По лестнице для слуг грохотали шаги.

Джен бросился к окну, когда его остановил глухой стон. Колдун ползал по полу в луже собственной крови. Лицо с располосованной щекой превратилось в ужасающую маску. Добить? Ведь он за этим пришел, он готов жизнь положить, лишь бы добраться до выродка.

Дверь с треском распахнулась, и на пороге появились люди в серых туниках городской дружины.

Джен действовал слепо, забыв о размышлениях. Толкнув ставни, он выпрыгнул в ночь. Упал, перекувырнулся, левое колено прострелила боль, но ему повезло, юноша угодил в цветник – и припустил во весь дух. Преодолеть забор, когда по пятам гонится свора охранников, оказалось проще и быстрее, чем в первый раз.

Еще несколько шагов, прыжок – и над ним сомкнулись холодные воды канала.

4

Джамайя, Светлый город, 11-е месяца Пауни, день


Сперва магу снилось, будто ему вновь десять лет и он проснулся оттого, что его постель горит. Странное дело, этот огонь не жег – впрочем, помнится, и в десять лет было так же. Но алчные языки глодали изножье кровати, воздух в детской пропитался едким запахом гари.

Сон милосердно скрыл, как он тушил свой маленький пожар, как закапывал в мокром ночном саду покрывала. Нет, кошмар заключался в другом. В ту ночь юный Самер так и не уснул. До рассвета он просидел на полу у кровати, обняв колени и пытаясь унять колотившую его дрожь.

Дар в мальчике пробуждался медленно. Сперва то были свечи, гаснущие при его приближении, затем вспыхивали жаровни и вещи обугливались в руках, стоило ему обидеться или рассердиться. Два долгих года Самер твердил себе: нет, он вовсе не колдун, это все игра. Стоит захотеть и не пользоваться Даром от силы пару лун, и все кончится.

Целую луну он так и не выдержал. Той ночью родилась уверенность: само собой не кончится ничего. Сегодня он поджег постель и вовремя проснулся. В следующий раз займется дом, с отцом и матерью, островитянином Ндафой и старушкой-кухаркой. Самое жуткое, что его, Самера, собственный огонь не тронет. Просто однажды утром он проснется среди дымящихся руин.

И мальчик таращился в светлеющую ночь, час за часом, понимая, что дальше обманывать себя нельзя.

Гира́в Алай, так звали его отца. Достойный Гирав вовсе не питал к магам неприязни: даже мальчик знал, что настоящий царь для отца – сверженный ас-Джаркал, а не выскочка-узурпатор. Вельможа полагал, что маги не вполне люди, но и не презирал их. Трудность крылась в другом: достойный Гирав потерял цепь хлыста северного войска, потому что гарнизон Ги́ллу Тхан остался в казармах и не поддержал восстание. Все, что осталось у отца, – наследник и небольшое по довоенным меркам имение.

Но колдун не может владеть землей и торговать. Колдун не имеет права занимать посты и даже покидать обитель. Самер уродился смышленым ребенком, он нашел способ прочесть эдикт о Правосудии. Он не считал себя колдуном, вовсе нет… просто это было важно.

Для начала он решил обо всем рассказать матери. С самого утра, едва рассвет окрасил розовым террасы Гиллу Тхан, он послал с горничной записку и закрылся в детской. Но когда мать вошла, в вихре летящего шелка, в ореоле тонких ароматов, – все слова, что он тщательно готовил, испарились.

– Что… что случилось, Сами́? – Она всегда звала его так. – Что-то случилось, да?

Мать присела перед креслом и заглянула мальчику в глаза, а монолог его застрял в горле: ни высказать, ни проглотить и улыбнуться.

– Ты ведь поговорить хотел, так?

Он так и не смог выдавить хоть слово: просто поднял руку и позволил призрачному пламени вспыхнуть, залив комнату неестественным светом.

Был разговор, и он рассказывал, как пробуждалась сила, как это опасно и что им всем грозит. Мать расспрашивала, то мрачнея, то сердясь, а то перебивая и не желая слушать. Но он должен попасть в Круг! Самер и так затянул. Однако простому смертному не объяснишь, что он не может затаиться, что это не он отказывается от родства, и не в его силах потерпеть семь лет, до вступления в права, брака и первенца. Благо он не помнил подробностей беседы, так что и кошмар не повторил ее: лишь растянул на вечность мгновения, когда мать сидела рядом, а он все поднимал и поднимал руку, зная, что вот-вот полыхнет пламя и вместе с ним сгорит детство.

– Я сама скажу отцу, – приняла она решение. – Вам с Ндафой лучше уехать на верховую прогулку.

Может, так оно и лучше… К вечеру, когда Самер вернулся в усадьбу, он долго не решался ни возвратиться в конюшни, ни войти в дом. Достойный Гирав был властным и горячим человеком. Настоящий воин, с гордостью говорил мальчик.

Когда он наконец решился – они ждали в гостиной. Оба. На улице сгущались сумерки, но отец с матерью запретили слугам их беспокоить, так что лампы оставались холодными и сидели они в полутьме.

– Ну что, уже решили, чего я лишусь? Наследства или родового имени тоже?

Он храбрился. Подошел к столу и плеснул фруктовой воды из запотевшего глиняного кувшина. Однако вымученной шутке никто не улыбнулся, лишь взгляд отца стал холоднее прежнего.

– Мы подумали и решили… – начала говорить за обоих мать.

– …дорогу! Дорогу хлысту Джамайи!

Крик, щелканье плетей, ржание и бряцанье оружия на миг разбудили Первого, но кошмар и не думал кончаться – даже стал еще ярче и подробней.

На сей раз он вернулся из путешествия, и Име́нра, его любовница – или спутница, как это называют в Круге – встречала его в покоях Верховного.

Самер отдал последние распоряжения капитану охраны, с трудом сдерживаясь, чтобы не послать Ндафу в Бездну и скорее обнять чародейку. Когда он наконец отделался от воина, та ушла в дальние комнаты, приглашая его следовать за собой.

Именра не стала зажигать лампады. Вместо этого она распахнула ставни, глядя на залитый лунным светом дворик, предназначенный для прогулок и медитаций Верховного. Среди темных кущ виднелись статуи чародеев прошлого, в ночи мрамор мерцал собственным голубоватым светом.

Самер встал позади нее, обвил руками, вдыхая знакомый запах. Порой ему казалось, что они слишком долго вместе, что ее плоть перестала будоражить, но сейчас одно прикосновение заставило его сердце биться чаще.

– Удачная поездка? – негромко поинтересовалась чародейка.

– Пожалуй, да. Убийцы в беспамятстве, я доставил их на царский суд. Угрозы нет. Думаю, даже советникам понравится, – он наклонился и легонько коснулся зубами мочки ее уха. – Тебе ведь нравится, когда царь благодарен?

– Я думала, ты захочешь отдохнуть с дороги.

– Захочу. Я и сейчас отдыхаю.

Чародейка обернулась, развязывая стягивавший платье кушак.

Ее губы были прохладными, а дыхание пахло лимонной водой. Когда маг попытался отстраниться, чтобы взглянуть на знакомые черты, она ему не позволила. Он положил ладонь на стену за ее спиной и хотел распрямиться, однако ее пальцы сомкнулись на запястье, и прикосновение дышало холодом, как знаки Алида.

С каждым вздохом его сила утекала, на лбу выступил липкий пот, а плоть как будто плавилась, но поцелуй все длился, стылое прикосновение, через которое из него вытекал Дар.

Так вот, что чувствует жертва кормления? Задыхаясь, Самер вспомнил, что чем дальше, тем сложней сопротивляться, пока от тела не останется иссохший, похожий на мумию остов.

Но как? Как она стала одной из них?

Губы жгло, с такой силой маг их закусил, когда пение жрецов в храме Солнечного Владыки достигло крещендо, и он проснулся. Долю мгновения ему казалось, что полуденная песнь – это часть кошмара, далекий стон. Но холодный пот и впрямь выступил на лбу. Сбившиеся покрывала спеленали руки и ноги.

В дверь гостевых покоев постучали.

Ндафа, будь он неладен! Этот человек преследует его во сне и наяву. Выпутавшись из промокших от пота покрывал и набросив на плечи ковву, Верховный босиком прошлепал к двери. Темнокожий капитан был не один: рядом переминался с ноги на ногу вчерашний маг-защитник.

– Боги воплотились в вас, мудрый! – как заправский дворецкий, возвестил воин. – К вам посланец из обители.

Когда юнец увидел, что всемогущий Первый встречает их в кое-как перепоясанной ковве, на его лице отразилось смятение. Ндафу это, кажется, забавляло. Самер, еще наполовину здесь, а наполовину во власти кошмара, приказал коротко:

– Говори.

– Мир вашему дому! – затараторил мальчишка. – Меня послала глава обители. Пленники, мудрый… они умерли.

– Как? Кто допустил?

Маг понял, что сморозил глупость. По крайней мере, капитан не оплошал.

– Когда это произошло? – сразу посуровел Ндафа. – И как?

– Я… мы не знаем. На рассвете их подняли в клетке на половину глубины Алида. Как вы приказывали. Наш целитель накормил их и напоил. Когда мы решили спускать их… это было ползвона назад… они уже умерли.

В гостевом покое повисла тишина. Стало слышно, как гудит, запутавшись в занавесях, оса. Темнокожий воин сжимал и разжимал кулаки, и малец как будто съежился.

– Вы… наверное, вам лучше поговорить с целителем? – предположил он.

– Не думаю, – холодно ответил Самер. – Не сейчас. Спасибо, юноша, можешь передать, что я еще раз навещу Хоран. Но не сейчас.

Ндафа подождал, пока мальчик раскланяется и оставит их, и лишь тогда спросил:

– Мы что, не будем трясти целителя?

Верховный пожал плечами.

– Ты еще надеешься? Я ночью осмотрел обитель, вошел в сознание полудюжины магов и потратил бездну времени. И что, из этого хоть что-то вышло? Нет, все не то… Меня волнует, что происходит в городе.

Капитан ждал пояснений. Проклиная сонный туман в голове, Самер с отвращением посмотрел на смятый шелк постели и начал одеваться.

– Ндафа, ты хороший телохранитель, – признал Верховный, – ты правдами и неправдами служил отцу и знаешь, как обстряпывают дела вельможи. Но, видят боги, ничего не смыслишь в магах! А с тех пор, как я стал Первым и переманил тебя в Круг, ты не успел нас изучить. Думаешь, мы книжники и исследователи? Что мальчик, которого ты знал, стал ученым?

– А что, не так?

– Давно уже нет! Да, мы придумали зрительную трубу, новые плавильные печи… все это было бездну лет назад. После смуты мы сидели взаперти и только и думали, как бы выжить. Двадцать лет маги горбатились на стройках, как каторжники, а Верховный подкупал вельмож, заводил прознатчиков и плел интриги при дворе.

Грубое лицо Ндафы осталось непроницаемо, но Первый понял: островитянин не знает, к чему клонит хозяин.

– Круг очень изменился. Ни на миг не поверю, что в этой пустой, забытой богами обители придумали что-то новое. Весь Круг за двадцать лет не сподобился ничего придумать. Это знание им вручили. Подарили.

– Да что подарили-то? – вырвалось у воина. – Я ничего не смыслю, но даже я слышал про это… кормление. Кровавыми колдунами пугают детей.

Самер вздохнул.

– Еще я знаю, что Круг ловил своих же чародеев на запретных чарах, – продолжил Ндафа. – Кое-кого даже наказали. Лет десять назад… я точно помню! Был суд над колдуном-убийцей, вы сами же его казнили.

– Вот и я говорю: ни беса не смыслишь, – чародей усмешкой сгладил резкость слов. – Запретные чары разные, а ты этой разницы не видишь. Большую часть запретили не мы сами, а Черный Азас, и это не кровавые ритуалы. Только то, что мешало ищейкам держать нас в кулаке. Вполне безобидное. Например, иллюзии. Да, мы сами за них карали. Потому что все держалось на волоске, понимаешь? В любой миг Азас мог довершить начатое! Если многие и применяли запретные чары, это не значит, что кормление кровью – обычное дело в Круге.

– Кормление старше, я правильно понимаю?

– Да, мы наложили запрет давно. Наверное, сотни лет назад. Потому что это… это отвратительно! – Самер повел плечами, вспомнив сон. – Когда ты пьешь из человека силу, ты впитываешь его личность, воспоминания. Если пить силу животных, скоро сам замычишь, как бык. Кормление похоже на людоедство. Такое… призрачное людоедство, понимаешь? Я не могу объяснить лучше.

– Ну и что в этом нового?

– Когда ты убиваешь, чтобы выпить силу… это отвратительно, но пусть… сила почти мгновенно рассеивается. Ее нельзя уловить, нельзя поместить в резервуар. Если угодно, душа отлетает к Солнечному Владыке. Если ты только-только убил, силу можно поймать и использовать, это огромная мощь. Но такой источник ненадежен. Если у тебя нет загона готовых на убой рабов, – Ндафа скривился под взглядом мага. – Без них ты тот же мелкий чародей, для которого осветить небольшой особняк уже подвиг.

– Хорошо. А что такое резервуар?

– Некоторые материалы держат магию. Если выпустить на волю сгусток силы, он быстро развеется, растворится. Но некоторые камни и металлы держат силу дюжины лет. И ты в них вкладываешь, вкладываешь… как скупец в подпол, – Самер не нашел лучшего сравнения и удрученно закончил: – Вот с этим мы столкнулись. Убийства бедняков сами по себе плохи, но нищие умирают каждый день. Но научиться улавливать эту силу? Копить ее? В Круге считали, что мы не просто не умеем… что это невозможно!

– Я понял.

Ндафа встал и начал ходить по комнате из угла в угол. Мускулы на его плечах шевелились, а с ними – нашитые на кожаную тунику стальные пластины. Несколько мгновений Первый-в-Круге следил за ним, а потом потянулся за рубахой.

– Вы говорите, мудрый, что есть некто и у него огромная мощь. И для лучезарного это тоже угроза.

– Добавь еще, что я Верховный всего две луны. И мое… правление… началось с испытания. Как думаешь, что останется от нашей с царем сделки, если я вернусь ни с чем?

А ведь было время – он пообещал себе, что спасет мальца, закончит то, чего не успел добиться старый наставник: отмены эдикта. И тогда он сможет наконец вернуться домой, и отец увидит, что проклятый отвергнутый наследник – правая рука владыки, и ему кланяется вся знать по эту сторону Внутреннего моря.

Ничего этого не случится, если он сейчас же что-нибудь не придумает!

– И этот некто… долго ли он позволит мне носить черную ковву? – тихо закончил Первый. Ндафа остановился, покачиваясь на пятках.

Видимо, разложив все по полочкам, воин упал обратно в кресло.

– У вас есть кто-то на примете?

– Конечно, есть. У Царства полно врагов!

– У Царства или у магов?

Самер, зашнуровывавший рубаху, остановился.

– Ладно, на сей раз ты меня поймал. Но сейчас это одно и то же. Смотри… – Верховный начал загибать пальцы. – В бывших провинциях чародеев никто не притеснял, для них мы все недруги, не важно, маги или простые смертные. Это могут быть чужеземцы. Еще есть беглые чародеи, они скрываются с тех пор, как Азас вошел в столицу. У них своя война, все эти годы. Лучезарного они ненавидят, даром что малец нам благоволит. Но он сын узурпатора, и ведь он не вернул все, как было, верно? А потому он враг. Для них и я тоже враг, потому что не начал безнадежную борьбу и пособничаю трону.

Он загнул второй палец.

– Так что это могут быть отщепенцы. После войны сбежала пара сотен, кого поймали, кто залег на дно, но о большей части мы ничего не знаем. Еще есть горячие головы в самом Круге: молодежь думает, мы должны требовать свободы, и, если нам ее не дадут, мы просто возьмем свое силой.

– Вы с ними не согласны?

– Я могу их понять, Ндафа, но в Царстве больше тех, кто считает, что наоборот – это лучезарный якшается с колдунами и пора бы снова прижать нас к ногтю. Поэтому-то я и боюсь, понимаешь? Все и так… слишком сложно. Слишком хрупко.

Капитан пожевал мясистыми губами, словно пробуя на вкус предположения Верховного.

– Теперь этот некто убрал свидетелей?

– Да, именно так я и думаю.

– Почему было не сделать это раньше? До вашего приезда?

– Я думаю, что здесь, в провинции, из магов такие же заговорщики, как из тебя танцовщица. Они наварили варева, где могли. Беда, что из меня дознаватель еще худший, чем из них заговорщики.

Ндафа не то хмыкнул, не то фыркнул.

– Все это писанина на песке. Догадки.

– Конечно, догадки. Но можно до полуночи пытать магов и ничего не добиться. А то, что мы ищем… что мы на самом деле ищем – оно в городе, а не пыльном каменном мешке.

Медленно, как будто нехотя, капитан кивнул.

– Вот и хорошо, – заключил Верховный. – А теперь скажи, где в Джамайе такое место, где собираются все: дельцы, преступники и бедняки. В каждом городе такое есть, хотя бы одно.

– Наверное, «Синий лотос», – поразмыслив, ответил Ндафа. – Это в трущобах.

– Дай угадаю, – хмыкнул Самер. – Это еще и самый большой бордель в городе.

Капитан неопределенно пожал плечами.

– Вот туда мне и нужно. И на сей раз одному.

– Это глупо, – коротко бросил капитан.

Самер сложил на груди руки, сверху вниз глядя на воина. Они мерялись взглядами целую вечность, пока Ндафа не сдался.

– Хорошо, Джамайя – грубый провинциальный город, а вы слишком важны, мудрый. Если вас узнают… если воспользуются этим…

– Поверь, я могу за себя постоять! И позаботиться, чтобы меня не узнали.

– Но я не понимаю, зачем? Что вы такого вызнаете, чего не подслушаю я?

– Не знаю, – честно признался Самер. – Сказал бы, если б знал. Но я должен попробовать.

– Позвольте хотя бы идти с вами!

– Для тебя тоже есть дело, – отрезал Самер. – Пока я брожу по городу, ты осмотришь тела умерших в Алиде.

Чернокожий воин как будто посерел. Это было странное, необычное чувство, но магу стало его жаль.

– Ндафа, – как можно мягче произнес он, – я понимаю, ты… отвечаешь за меня перед семьей. Но посмотри на меня. Я не мальчик, которого забирали в обитель. Я Первый-в-Круге и Верховный маг Царства.

Это и стало последним выпадом, который обеспечил победу. Самер невольно улыбнулся, пересекая задний двор. Боги, когда же он в последний раз ходил пешком? Уж точно до решения Круга, до пресловутой сделки. Даже просто оказаться на улице без охраны – и то уже было хорошо.

Если бы не дело, приведшее его сюда!

Замысел казался логичным и правильным, когда маг до рассвета мерял шагами покой, но стоило шуму улиц сомкнуться вокруг, и собственные выводы уже не казались Первому очевидными.

Яркое солнце отражалось от побелки домов. Легкий ветер с реки нес отчетливый запах рыбы и ила. Грубая монументальность Джамайи пыталась повторить столичное великолепие, но получалось не подобие даже, а пародия. Джамайю заложил первый царь-чародей, превратив поселок на Золотом тракте в торговый центр. Город разросся, как застывшее в камне олицетворение барышей, но белокаменные дворцы и сверкающие храмы высились среди домов из кирпича-сырца, а еще дальше лежал грязный и зловонный лабиринт трущоб.

Самер прошел Джамайю почти насквозь. В простом кафтане, в укрывшем волосы от солнца платке он стал невидим безо всяких чар. Первый неторопливо брел, останавливаясь у прилавков и разглядывая медные лампы, расшитые золотой нитью ткани и связки яшмовых бус.

Маг успел услышать, что цены на зерно взлетели, что хлыст городской дружины подмял весь город, а сегодня его люди и вовсе лютуют. И впрямь, беглого взгляда хватило, чтобы насчитать дюжину стражников в серых туниках.

«Ндафа прав, – вынужден был признать чародей. – Ты даже не знаешь, много это или мало».

Харчевню Верховный отыскал быстро. Сперва маг обошел ее по кругу, примечая окна и выходы. Вокруг поднимались ветхие постройки, обмазанные глиной ставни пестрели яркими узорами – так жильцы приукрашивали свой нищенский квартал. Увидев, в какую дыру его занесло, в последний миг он заколебался, но двое громил, подпиравших косяки, свидетельствовали: внутри и вправду проворачивают дела.

А потому, стараясь не встречаться с ними взглядом, маг уверенно спустился по врытым в землю ступеням.

Самер выбрал место в углу, у лестницы – отсюда было видно все погруженное в полумрак помещение. Все в точности, как и в столице: чуть больше грязи, чуть старше грубые столы, но в целом то же самое. Даже посетители те же: бедняки, матросы и неопределенного вида типы, которые могли промышлять чем угодно, от милостыни до черного дурмана.

Отстегнув от пояса, маг демонстративно положил рядом кривой меч Ндафы, и посетители потеряли к нему интерес. Вот и славно. Но что дальше?

Пока он раздумывал, к столу приковылял тощий старик и застыл над магом в немом вопросе.

– Не сильно отвратное поесть, – заказал Самер. – И вина.

Не сильно отвратной оказалась рыбная похлебка, а вино здесь было лучше, чем он ожидал. Наверное, здешние балуются контрабандой.

«Боги, о чем я думаю?» – одернул себя маг.

Неприятная правда заключалась в том, что он плохо представлял, что теперь делать. Ждать и слушать, думать и сопоставлять – все просто, но вопросов оставалось много. Например, как задержаться здесь надолго и не вызвать подозрений? Сделать вид, что он кого-то ждет? В обязанностях Ндафы не было никакого колдовства, но, в отличие от капитана телохранителей, Самер провел юность взаперти, пока эдикт о Правосудии запрещал магам покидать обители.

Он заказал третью кружку и думал на том остановиться – ему еще снимать девочку и осматривать верхние этажи, когда входная дверь не просто распахнулась, а хлопнула, привлекая всеобщее внимание. Однако на сей раз внутрь ввалилась не требующая выпивки матросня.

Темнокожая соотечественница Ндафы сбежала по ступеням стремительно, как черная кошка. Конечно, она была шлюхой: честная женщина не умаслит лицо до блеска и не наденет прозрачный, немного оставляющий воображению шелк. Не слушая улюлюканья, девушка быстро пересекла зал и начала взбираться по лестнице.

И в этот миг Самер понял, что не зря хлебал рыбное варево. От проститутки пахло силой.

Каждый слышит дыхание магии по-своему – тихий шепот или далекий перезвон бубенцов. Первый ощущал чужие чары как запах. Когда она пронеслась мимо, от девушки пахнуло свежестью, что наполняет воздух после грозы. Он не вздрогнул лишь усилием воли, только проводил шлюху взглядом и цокнул языком.

Мысли, однако, теснились и перебивали друг друга.

Магия? Здесь? Либо он нащупал краешек того, что ищет, либо… Хоран не так уж оборвала связи с внешним миром. Но как ее не упустить? Проследить, побыть рядом хотя бы четверть звона. Если она маг, разумно ли соваться близко?

Одним глотком допив вино, Самер поставил кружку и поднялся.

– Вот тебе за еду и за пойло, – отсчитал он медяки. – Я смотрю, ваши девочки хороши, да?

– Ох хороши, господин! – Старик осклабился в беззубой ухмылке. – Ночью-то побольше будет, но ночью нагрянет вся орава. Это вам сюда, господин. По лестнице. Вас там и встретят, и покажут…

Самер не слушал угодливую болтовню. Кажется, за ним никто не следил: ремесленники так же обсуждали медь и олово, матросы – шлюх и нанимателей, ни один не удостоил мага взглядом.

Он и так собирался снять девочку, а потом усыпить ее и побродить по зданию. Но что теперь – требовать ту самую, черную? Как раз она сейчас не работала.

Его размышления прервали возбужденные голоса, ссора развернулась недалеко, будто его отделял от спорщиков всего десяток локтей. Конечно, это было не так: просто глиняные кирпичи давно растрескались, а жучки проели доски насквозь.

Дойдя до площадки, куда не достигал льющийся из закопченных окон свет, Самер прислушался. Двое… нет, трое. Запах грозы витал в воздухе, покалывая ноздри. Ему определенно дальше, вверх по лестнице. Бездна! Только бы не нарваться на завсегдатая или обслугу!

Похоже, днем здесь не зажигали лампы. И зря – коридор оказался совершенно темен. С улицы не проникал не только свет, но и воздух: от духоты и одуряющего аромата курений у Самера заныли виски. Пытаясь вычленить тот самый запах, слышимый не носом, а колдовским чутьем, он сглупил: сделал неосторожный шаг, запнулся о скамейку. Грохот упавшего сиденья повторялся в голове, как эхо.

– Сучья дочь! – раздался приглушенный стенкой крик. – Ты должна встречать гостей. От вас толку, как от плешивых коз!

На мгновение маг растерялся. Когда дверь скрипнула и поперек прохода вытянулась тень, вокруг Самера уже сгустился воздух, став мутным и вязким. На свету его бы непременно заметили, однако девушка лишь выглянула и тут же нырнула обратно.

– Никого. Не пытайся меня отвлечь, Фарак. Ты мне ответишь!

Это она, чернокожая. Непохоже, чтобы шлюха была чародейкой, но иногда у богов странные шутки. Сегодня боги улыбались – островитянка оставила дверь приоткрытой.

– Сучья дочь, ты мне угрожаешь?

– Тише, – вступила в разговор женщина постарше. – Ты распугаешь всех клиентов.

– Которых не прирезали, хочешь сказать? Какое мне дело, если через звон заявятся люди хлыста?

– С чего это им заявляться? – голос девушки охрип от спора. – Я ни в чем не замешана. А если ты поставлял Зеваху девочек, то сам…

– Тогда какого беса! – Самер услышал грохот, с которым опустился на стол кулак. – Какого беса ты сунула туда свой нос? Мало того что привела убийцу, еще решила проверить, как сработал?

– Я не…

– Тихо! – властно скомандовала женщина. – Фарак, ты знаешь, что сын хлыста нарывался. Ты сам потерял двух девочек, а если Саземе права, то трех. И о Сахре мы точно знаем: она не ушла, не сбежала, а исчезла после встречи с ним.

Судя по звуку, хозяин борделя сплюнул.

– За то, что он заплатил, я найму дюжину.

– Ублюдок! Вонючий ублюдок… – Девушка бы продолжила, но вторая опять прикрикнула:

– Тихо, я сказала! – и тем же властным тоном: – Не забывайся, Фарак. Мы не рабыни. И я, и девушки можем уйти.

– Отмазывать всех от хлыста тоже ты будешь?

– За что отмазывать-то? – воскликнула чернокожая. Но мужчину не так-то просто было убедить.

– Ты послала к нему убийцу. Яйца Уси́ра, к сыну хлыста! Потащилась за ним и не обратилась к слугам, а как вор, полезла в калитку. И пришла сюда! Сюда, будь я проклят! Навести стражу хочешь?

– Да тихо же!

Воцарилась тишина – или просто они начали говорить тише. Самер облизнул пересохшие губы.

Нет, это еще ничего не значит. «Ты потерял двух девочек… исчезла после встречи с ним». Ничего не значит… но ведь эта дыра и есть самый большой бордель? Где же исчезать шлюхам, как не здесь?

Чародей начал потихоньку пятиться, когда стало ясно, что спор закончился. Хлопнув дверью, островитянка выбежала из комнаты, и вслед ей несся возмущенный рев вперемешку с проклятиями.

Он догнал девицу на улице, у лошадиного загона. Шлюха стояла, тяжело дыша, прислонившись к грубым доскам лбом. Времени размышлять, как бы подступиться, не было – маг положил островитянке руку на плечо.

– Какого…

– У вас пропали три девочки, – не дал ей закончить чародей. – Я знаю, где они и что с Сахрой.

Солнце вспыхнуло в ее глазах, когда она подняла к нему лицо, но взгляд был насторожен и враждебен.

– Где, я и сама знаю. Чего тебе надо?

– Поговорить, – Самер снял с пояса кошель и подбросил на ладони, давая оценить его тяжесть. – Мне надо просто поговорить.


Тени деревьев пролегли поперек улицы, вот только веяло от них не прохладой, а гнетущей духотой. На резной скамье под платаном три дамы в золоте и жемчугах переговаривались и часто-часто обмахивались веерами. В воздухе повисла тяжесть, уместная для месяца Мисо́р, а не поздней весны. Можно было подумать, что собирается гроза, но солнце зависло посреди чистой бездонной синевы, безжалостно опаляя город.

– У сына хлыста свой городской дом. Собственный, – докладывал капитан, труся рядом с носилками.

– Свой? – недоверчиво переспросил маг. – Отец живет в родовой усадьбе, а ему что, заложил новую?

– Ну, папаша-то и вправду подмял весь город. Он и купец ложи торговцев, и хлыст дружины. Говорят, самый богатый человек в Джамайе. – Самер молчал, и капитан добавил: – Его непросто раскусить.

– Поглядим… – Чародей пожал плечами. – Я потрясу царскими грамотами, посмотрим, что из этого выйдет.

– Не очень-то похоже на план, – проворчал Ндафа.

– А это не план. На самом деле раскусывать его не нужно. Или он, или сынок маги, по всем законам у меня развязаны руки. Они могут помешать, могут попробовать сбежать. Но выводить на чистую воду никого не придется.

– Люблю, когда вы рветесь в драку!

Воин осклабился и отстал, чтобы раздать слугам распоряжения.

Что в доме неладно, внимательный наблюдатель понял бы, и не зная слухов. В другой день охрана пряталась бы в тени или поигрывала мечами перед служанками, но сегодня всматривалась в каждого прохожего. Едва под ногами слуг заскрипел гравий на подъезде к воротам, Первый спрыгнул с носилок и зашагал своим ходом, дав черной ковве полоскаться на ходу.

Начальник караула сдержанно поклонился.

– Мир вашему дому, Верховный маг! Я послал господину парня, едва завидел паланкин. Если угодно, вы можете подождать в беседке.

Ни удивления, ни даже попытки захлопнуть перед носом дверь. Впрочем, неизвестно еще, чего ждать от самого хлыста.

– Слуги и носильщики подождут здесь, – предупредил чародей, – но телохранитель пойдет со мной.

– Как вам угодно, – часовой еще раз поклонился и жестом указал на нужную дорожку.

Ндафа ворчал под нос, пока они шли мимо падубов и кипарисов. Отдаленный шум города лишь подчеркивал здешнюю тишину.

– Думаешь, они попробуют напасть? – поинтересовался Самер.

– А по-вашему, нет?

– Все может быть. Но, по-моему, непохоже.

Куда больше мага интересовало другое. Сквозь аромат весенних цветов, сквозь дымок от тлеющего в медных чашах сандалового дерева пробивался стойкий запах грозы. Нет, Самер ожидал, что найдет здесь чары, они оставили след на шлюхе, а ведь та едва сунулась в сад и убежала, заслышав ругань и приказы. Но было и кое-что еще. Нити силы сплетались неловко, неумело, но удивительно крепко. Как плетение ребенка-великана.

Они дошли до круглой, увитой виноградом беседки с каменными скамьями. Первый уселся, с интересом разглядывая резьбу срединного столба: на красном дереве вырезали поклоняющихся языкам пламени людей. Ндафа поколебался мгновение, но тоже сел, и Самер улыбнулся краешком губ. Капитан выбрал место, с которого просматривались все подступы к строению.

– Здесь все пропитано чарами, – предупредил Верховный.

– Засада?

– Не знаю. Луну назад я сказал бы, что поодиночке справлюсь с любым магом Круга.

– А теперь? Если у них еще один, – воин запнулся, – резервуар…

– Не думаю. Непохоже. Чары слишком грубые и неловкие.

От необходимости пояснять его избавил звук шагов на дорожке.

Бритый череп вошедшего с лихвой искупала черная, густая и курчавая борода. В ней терялся старый, задевший уголок губ шрам.

– Мир вашему дому, господа. Я Джали́д Адра́та, хлыст городской дружины, – он бесстрастно поклонился Верховному и кивнул Ндафе. – А это Сина́н, начальник стражи и мой первый помощник.

Его спутник был невысоким человеком с медным загаром и раскосыми, как у степняков, глазами. Пока Синан ставил на скамью поднос с кувшином и чашами, чародей приглядывался к их осанке и повадкам. Эти двое – воины, сразу понял он. Не разодетые, яркие, как южные птицы, щеголи, что отираются при дворе. Нет, эти – настоящие. Как отец.

– Чем обязан честью? – прямо спросил вельможа.

Первый с благодарностью принял чашу фруктовой воды со льдом. Поднял, показывая, что пьет за здравие хлыста.

– Вы сами все знаете.

– Что я должен знать? Сегодня ночью в дом сына прокрался вор. Еще я знаю, что за день до вашего приезда обитель закрыла двери, торговцы неделю не видели родных. Так по какому поводу честь?

– Достойный Джалид… – Самер помолчал. – Беда в том, что у вас нет Дара и вы ничего не слышите. Но сад гудит от магии. Так что все вы понимаете.

Отвечать хлыст не стал. Лишь поджал губы и глядел на мага, упрямо сведя брови. От Верховного не укрылось, как подобрался Синан, да и чернокожий воин был готов к броску. Самер негромко проговорил:

– Поймите, чтобы это услышать, вовсе не нужно быть Первым-в-Круге. Положим, вы не захотите говорить сейчас… но мою правоту подтвердит любой чародей. И советники меня поймут.

«Хлыст далеко, он ничего не сделает – воздушный кулак выбросит его из беседки, только он вскочит. А вот подручный… Хитрый шакал! Так и не отошел, поставив поднос. Понадеяться на Ндафу?»

Время, казалось, замедлилось до черепашьей возни. Вельможа прочистил горло.

– Прошел всего год после восстания, – хрипло произнес он, – когда мы узнали. Ни я, ни А́бия… это моя супруга… мы не смогли отдать сына в Круг.

Самер бросил многозначительный взгляд на степняка. Вельможа лишь пожал плечами:

– Синан старинный друг семьи. Про сына знает много лет.

– Где он сейчас?

– Зев? Его здесь нет, – хлыст откинулся на каменную спинку скамьи. – Я что, сидел бы, вел беседы, если бы ему что грозило? Он с утра покинул город.

– И вы, конечно, не знали, чем он занят?

– Не только не знал, но и не желал знать! – К вельможе быстро возвращалось самообладание. – Я купил проклятый дом не потому, что сорю золотом. Я поддержал восстание, господин маг. С первых дней. Я и сейчас не желаю знать, что наделал мой сын, но вы же не прекратите безобразный допрос?

– Не прекращу. Потому что сюда приводили бедняков, шлюх и нищих, а потом убивали для ритуалов. – Синан фыркнул, хлыст же сплюнул и сложил пальцы в оберегающем жесте. Самер безжалостно продолжал: – Тот вор, о котором вы говорили… это родич убитой девушки. Надо думать, он искал не безделушки, а месть.

– Чего вы от меня хотите? – Вельможа сплел на животе длинные пальцы. – Говорите, любой чародей? Ну так вам любой скажет, что я не знался с Зевом. Утром увидел сына впервые за много лет.

– Я хочу… попробовать договориться, – медленно, осторожно подбирая слова, проговорил маг. – Один из убийц, которых я ищу, сбежал. Верно, он вне моей досягаемости. Но ведь есть другие. В ваших силах помочь мне их найти.

– А зачем это мне?

– А зачем вам другие маги-отщепенцы? Они ведь не ваш сын, – темные глаза Джалида сверлили чародея, и Самер решил подсластить пилюлю. – К тому же я могу пролить свет на события этой ночи. И умолчать о вашей роли, когда вернусь в столицу. Есть другой выход: я ничего не умалчиваю, но и в столицу я вернусь не сразу, и объясняться буду уже после всего, что здесь произойдет.

– Вы мне угрожаете?

– Я хочу не допустить… безобразной сцены, – вернул слова собеседника маг.

В беседке вновь все замолчали. С приближением вечера темные листья винограда начали дарить прохладу. В деревьях вновь защебетали птицы, да и обычный городской шум становился тем громче, чем ниже клонилось солнце.

– Покажи ему, – решился хлыст, и помощник протянул чародею клинок.

Вельможа не стал дожидаться, пока маг его рассмотрит.

– Меня разбудили в четвертом часу пополуночи, в поместье прибежал головорез от сына. Я знал, что ему служит отребье, но не хотел вникать, – хлыст говорил коротко и отрывисто, как принято у военных. – Я понял, что с Зевахом беда, и немедленно отправился сюда. Было много крови, но на деле ничего серьезного, – он задумчиво потер пальцем старый шрам на тыльной стороне ладони. – Это я сказал сыну убираться, мы поспорили, но он понял, что мне надоело закрывать глаза. С ним уехали все шесть его ублюдков. Я не знаю, где он и куда направился. Нож – все, что осталось от проникшего в дом парня.

Маг покрутил клинок и передал Ндафе.

– Такие продают на базарах, – сказал островитянин. – Сотни, если не тысячи.

– Это мы знаем, – проворчал Синан. – Может, господин колдун скажет что еще?

– А вы хотите его найти?

Хлыст провел ладонью по бритой голове.

– Дело не только в сыне. Бедняк пробрался в Светлый город и напал на достойного. Ложа торговцев захочет крови, я должен найти вора, иначе каждая шавка возомнит себя псом.

– Вам все равно придется против них пойти, – негромко проговорил маг.

– Почему?

– Вы ведь не единственный, кто не отдал ребенка в Круг. Распорядитель ложи знает, почему обитель отгородилась от остального города.

– Есть и другие, – кивнул вельможа, – и один из них распорядитель. Но тем более нужно хоть бросить кость остальным.

Верховный поколебался, но неохотно признал:

– Мне нужно время. Этот парень не чародей, будет непросто его отыскать.

– Что там сложного? – Вельможа подался вперед. – Даже я знаю, что колдуны выслеживают по вещам!

– Мы оставляем на вещах след, это правда, – выбирая слова, согласился маг, – чем чаще пользуешься, тем явственней отпечаток. Но мальчишка не чародей, его сила совсем мала. На выслеживание уйдет несколько дней. Если бы была его кровь… – Он надеялся, что парень ничего не заляпал кровью. – Я оставлю нож себе и сразу…

– Этого мало, – отрезал хлыст.

– Что?

– Этого мало! Я дам вам имена: колдунов в городе, имена магов обители, кто проверял детей, но год за годом не находил Дара. Я даже готов пустить вас в дом, чтобы вы там все перевернули. За что? За обещания?

Может, он и получил цепь хлыста, поддержав узурпатора, но в ложе торговцев заседал не зря.

– Дай-ка мне нож, – попросил спутника Верховный.

В клейкой мгле Изнанки даже разглядеть отражение клинка было трудно. Сперва Самер отрешился от миражей, которые маги творят, чтобы не сойти с ума в этой бездне. Призрачный сад дрогнул и растаял, обнажив истинный облик той стороны: тьму, пронизанную гудящими потоками силы. Затем чародей отбросил и их тоже, сосредоточившись на бледном отпечатке души.

Когда он открыл глаза, посреди беседки наливалась цветом и формой сплетенная из дыма фигура. Обрисовались черты скуластого лица, темные вихры, неуклюжие руки с большими ладонями. «А ведь это паренек, что задремал на пристани!» – вдруг понял маг. Да, это он. Взгляд глубоко посаженных глаз был острым, умным, но затравленным.

– Довольно? – спросил чародей.

– Для начала да, – хлыст медленно кивнул. – Распорядитель ложи и достойный Нази́р, торговец пряностями. Это их дети. Втроем с сыном пили, лапали девок… наверное, и убивали тоже втроем.

Самер видел, что вельможе больно об этом говорить, больно и стыдно, но сочувствия не испытывал. Это могла быть и его судьба, окажись отец похож на Джалида. Впрочем, хлыст не нуждался в сочувствии.

– Ублюдки! – выдохнул тот. – Все трое выблядки. Проклятые богами.

«Дыхание Бездны, – подумал Верховный. – Как же ты говоришь со мной, проклятым?» Вслух он спросил:

– Кто учил Зеваха и других?

– Какой-то бродячий маг из Круга. Абия сама отыскала его, я не хотел мараться.

«Путник? Нет. Нет, такого не может быть».

– А в обители? Кто закрывал глаза на отщепенцев?

– Мудрая Хоран сама проверяла Светлый город, – губы вельможи изогнулись в кривой улыбке, он медленно и скорбно произнес: – «Это такая честь, такая честь»… Я попрошу, господин маг: сделайте это быстро. Если уж нужно… бросить достойных в застенки… пусть хватит одного удара. Как на казни.

– Конечно. А как иначе?

Самер встал, но хлыст не поднялся вслед за ним, даже из вежливости. Он выглядел усталым и очень, очень старым.

– Синан, будь добр, покажи гостям дорогу, – попросил он. – А потом… потом передай людям, кого им искать.

Это было даже лучше, чем Верховный смел надеяться: дом пустовал, остался целиком в их распоряжении. Видать, боги улыбаются и тем, кто их не так уж чтит.

Когда сын кочевников оставил их, они быстро поднялись по главной лестнице. Тишина стояла такая, что Самер вздрогнул, когда сквозняк зашевелил занавеси в дверных проемах. Ндафа двигался легко и бесшумно, даже удивительно для здоровяка. Казалось, они как воры крадутся по спящему дому, вслушиваясь: не раздастся ли скрип кровати, не проснулись ли хозяева?

Впрочем, Верховный и впрямь прислушивался, но не к шорохам, а к колдовскому чутью.

Разлитая по саду сила была остатками грубых, детских, но очень мощных чар. Однако не более, чем следом. Да и тот сохранился потому, что силы хватило бы спалить весь Светлый город. Самер думал, он потому и не понимает чуждой магии, что она почти выветрилась. Но здесь, в доме, он видел, как переплетены нити… и не узнавал узлы. Чувствовал пульс лишь вчера созданных чар… и не мог их раскусить.

Охранные заклятия? Нет, слишком просто. Иллюзии?

– Крови нет, – Ндафа остановился на пороге и выругался. – Челядь вытерла всю кровь!

– Не думаю, что челядь.

Верховный встал рядом, оглядывая комнату. От стены к стене пол устилал бесценный ковер с цаплями и зарослями тростника. Яркие, не в тон, подушки, сияющая позолотой мебель… – как и все в джамайском Светлом городе, покой кричал о роскоши, но не о хорошем вкусе.

К тому же и сынок вельможи, и его люди не очень заботились о чистоте.

– Клинок тоже вытерли, – напомнил чародей. – Ему ли не знать, что кровь порабощает? Следы убрали сознательно.

– Можно выследить его по вещи. Как парня по ножу.

– Можно… – Загадочное плетение чар не давало Первому покоя, так что отвечал он рассеянно. – Но я бы не рассчитывал. Тут… тут что-то неладно. Я не понимаю его магию. Он действует очень просто, как ребенок. С огромной мощью, но просто. И все же я не понимаю!

Ндафа начал медленный обход покоев: передвинул липкое блюдо, откинул с постели расшитые и украшенные бахромой покрывала. Приподнял крышку курительницы и принюхался к горке пепла.

– Листья ралха, – отметил он. – Сынок-то баловался курениями. Чтобы маг дышал дымом? Первый раз слышу.

– И не услышишь, – Самер усмехнулся. – Ставлю золотой, ты и о воинах не слышал. Мы не теряем Дара ни от дыма, ни от вина. Но стоит начать, и очень скоро тебя уже не назовут ни магом, ни воином, никем.

Бездна, как же сила угодила к такому ничтожеству? Или нужно быть ничтожеством, чтобы тебе ее вручили? Чародей еще раз обвел взглядом комнату. Скривился на шеренгу ваз голубой керамики, в которых пылились давно засохшие цветы.

– Здесь ничего, – отчитался Ндафа. – Разве только вы видите что свое. Чародейское.

– Сейчас посмотрим.

Самер закрыл глаза, отрешился от всего, что доступно телесному зрению. Перепутанные, кое-как связанные линии стали ярче, отчетливей, и на сей раз он понял. Заклятие маскировки, простенькое, но мощней всего, что он видел за пределами столичной обители. Оно было сильным, но Первый сильнее – рассерженный сопротивлением, он попросту разодрал завесу в клочья.

За ней пряталась обычная дубовая дверь, прикрытая чарами для отвода глаз. А за дверью… боги, пусть это будет то, что они ищут!

Комната оказалась совсем маленькой и лишенной окон – и еще более запущенной, чем предыдущая. Ковер, окованные медью лари, стеллажи для свитков – все это давно не чистили и не отмывали. Ндафа сразу начал исследовать полки, Первый же подошел к столу. Чернильница. Палочка для письма. Огарок свечи в изящном поставце.

– Мудрый, здесь… – начал говорить островитянин, когда Самер перебил его:

– Нет, это не маг Круга.

– …здесь все на каком-то языке. Что вы говорите?

– Это не маг Круга, – повторил Верховный. – И вообще не из Царства. Это язык Нагады.

Он поднял со стола лист пергамента, исписанный тонким бисерным почерком. Вот только вместо вязи здесь каждая буква стояла особняком. Ни заглавных знаков в начале предложений, ни пометок ударений и интонаций. Казалось, лист покрыт рядами бессмысленных значков, каждый походил на насекомое, а не на букву.

– Как стихи, – пробормотал Ндафа. – Видите? Строки одна под другой.

– Это гимн богу. Владыка, восходящий, как луна… Пришел смотреть… нет, я пришел созерцать твою красоту, – начал разбирать чародей.

– Может, его учил жрец?

– Да нет, не жрец, – Верховный коснулся статуэтки, стоявшей тут же, на столе. Похоже, ею пользовались как прессом для бумаг.

Статуя была выполнена в характерном заморском стиле: небольшая, в пол-локтя высотой, свободная естественная поза, небрежно смявшиеся складки ткани. В Царстве никогда такого не умели, маг знал вельмож, что отдали бы за нее баснословные деньги.

– Видишь, это не дева, не юноша-охотник, не воин… это вообще не искусство, а колдовской инструмент, – пояснил Самер, – просто нага́ди даже их ваяют так, что нам и не снилось.

– Так что это?

– Малый наставник. Это подобие мага, в котором все силы уравновешены, на них натаскивают детей с Даром.

– И он оставил такую улику? – с сомнением протянул воин.

– А почему нет? Во-первых, Зевах Адрата редкостный глупец. А во-вторых, я ничего не чувствую.

Судя по выражению лица, Ндафа ничего не понял, и Верховный пояснил:

– Ну вот смотри: я едва разбираю, что там наплел наш неуч, но хотя бы слышу его чары. А это делал настоящий маг, в Нагаде, и я не слышу ничего. Вообще ничего. Как будто это кусок камня. Они иначе овладевают Даром, понимаешь? Не знай я, что изображения магов – это малые наставники, решил бы, что держу дорогую игрушку. Как те вазы, – Верховный кивнул на дверь.

Воин пожевал губами, и Самер продолжил:

– По легендам, магия пришла из Закатных царств, из земель на краю мира мертвых, куда уходит умирать солнце. Не знаю, есть ли там царство мертвых, но магия и впрямь пришла с заката. Там есть очень старое знание, очень древнее… должно быть, и новое знание они открыли раньше нас. На таком-то основании! Теперь я не удивлен, что твой некто запер пленников в беспамятстве, хотя нам кажется, что в Алиде это невозможно.

Они помолчали, думая каждый о своем.

– Что мы отсюда заберем? – спросил Ндафа.

– Возьмем листы, статую и пару книг. И поищи личные вещи Зеваха. Ты прав, сегодня нужно многое успеть.

Когда они покинули дом, сад погружался в сумерки. Хлыст не терял времени даром: слуги уже мели давно не убиравшийся двор. За тенистыми деревьями виднелся купол храма Солнечного Владыки, последние лучи солнца позолотили самую его верхушку.

– Ну, что теперь? – спросил островитянин.

Чародей обернулся к нему. Темнокожий воин казался спокойным, но Самер достаточно его знал, чтобы заметить скрытое напряжение.

– Теперь нужно перевернуть вверх дном обитель и взять под стражу пару богачей, – ожидая, пока к дверям подадут паланкин, маг сел на каменную скамью под деревом и опустил голову на руки. – У меня такое чувство, Ндафа… чувство, что мы сейчас разгоним большую волну, и я не знаю, куда она понесет и что сметет на своем пути.

Капитан лишь хмыкнул. Носилки были совсем близко, когда Самер добавил:

– И еще я впервые думаю, что после сегодняшнего меня захотят убить.

5

Столица, квартал иноземцев, 11-е месяца Пауни


Кобылка Зе́но Я́ннис не желала мириться со спокойным шагом процессии и недовольно гарцевала, когда Зено ее одергивала. Стук лошадиных копыт мешался с треском барабанов. Посол бросал на помощницу сердитые взгляды, но так ничего и не сказал. Пусть его. Посол Ксад относится к тем людям, которые недовольны всегда.

У них за спиной, на вершине холма, весь вечер шли гуляния. Попрошайки клянчили медовые сласти, танцовщики в цветочных венках облюбовали площади, а жрецы один за другим распевали гимны Теме́расу. Десятки костров горели по всему кварталу иноземцев, но остальной город, такой шумный в любую другую ночь, притих. Недоброй тишиной: казалось, столица сцепила зубы, пока нагади славят своего бога.

Это тревожило Зено. Никогда еще недружелюбие города не чувствовалось так остро. Сама ночь, душная и влажная ночь Царства, так непохожая на воздух родины, дышала враждебностью.

– Когда Черный Азас взошел на трон, – вдруг заговорил посол, и его голос вырвал Зено из раздумий, – квартал иноземцев сожгли до основания.

Теперь настал черед посланницы бросить на спутника быстрый взгляд. Тот застыл в седле и слегка повернул голову, прислушиваясь.

– Узурпатор заявил, что погромщиков наняла ложа торговцев, – продолжил он. – Мой предшественник бил себя в грудь, твердил, что торговцы ни при чем… лучезарный бросил дюжину купцов в застенки и отобрал имущество у многих других по всей стране.

Несколько шагов они проехали в молчании.

– Вы тоже чувствуете? – спросила Зено.

Посол едва заметно пожал плечами.

– Я не слепой и не глупец, Зено. Слишком тихо… Эта тишина беременна, рано или поздно она разродится кровью. Не сегодня, конечно. Но скоро.

– Я с утра была в торговом доме Шуба́т. Мне намекали, что Нагаду представляет очаровательная госпожа! А Высокий город выгадает, если… – она процитировала: – «…если наследник станет относиться к нашим интересам не как к вложению, а как к своим, семейным интересам».

Зено невольно улыбнулась, вспомнив велеречивого секретаря. Тот говорил и поглаживал пальцами вышивку на животе, словно предвкушая прибыли, однако посол лишь покачал головой.

– Ты торговый представитель, Зено, – сказал он. – Купцы первые заинтересованы в хорошей сделке. В остальном же… дела у советников не очень. Хуже даже, чем у Азаса. Слишком много нищих и обездоленных, – он вновь покачал головой. – Людям нечего есть, Зено. А когда нечего есть, толпа всегда жаждет крови.

Что это, один из приступов фатализма, которыми прославился посол? Молчание столицы и впрямь казалось недобрым. Зено повела плечами, прогоняя пробежавший по спине холодок.

– Вы так говорите, будто ждете беспорядков.

– Слишком много нищих и обездоленных, – повторил Ксад. – Беспорядки будут. Или, думаешь, нас обойдут стороной? Советники обернут недовольство против старого врага или толпа захочет нашей крови. Высокий город и Царство слишком долго воевали.

– Вы… вы уже думали об этом?

– Кое-что думал, – неохотно протянул посол. – Да, после церемонии нужно поговорить. Но сперва храм. Позаботимся о небесном, а потом уже о земном.

В старом лисе было столько же набожности, сколько в базарном гадальщике, но большего из него не вытянешь, а потому оставалось ждать. Они миновали мост над каналом, в котором тихо плескалась черная вода. Недалеко отсюда их соотечественники пускали по течению маленькие фонарики, и теперь огни скользили прочь. «Как неприкаянные души», – отчего-то подумалось Зено.

Храм Темераса в квартале иноземцев прятался в улочке столь тесной, что здесь едва могли разъехаться два конника, а со стороны он походил на доходный дом. Лишь дверные косяки в виде фигур с бесстрастными лицами говорили, что это не вполне обычное здание.

И все же они не готовили к тому, что ждало внутри.

Воздух здесь пах пряностями, и кедром, и еще тем неведомым снадобьем, тем домашним запахом, которым благоухает дом Господина Сил. Бледные звезды и полумесяц, небесные змеи и фигуры созвездий мерцали в свете лампад, выложенные стеклом на потолке. Зено прибыла в столицу прошлым летом, чуть меньше года назад, и не застала главный праздник Нагады на чужбине, а потому задрала голову, с любопытством разглядывая потолок. И потому же обратила внимание на жреца лишь когда тот заговорил.

– Посол Ксад И́мнес, – священник поклонился. – Представитель Яннис. Представитель Эвно́м.

Он кланялся и кланялся, каждому в отдельности. Головной убор жреца украшали шипы из красного дерева, с которых свисали серебряные колокольчики, так что каждый поклон сопровождался мелодичным звоном.

– Прошу вас. Для церемонии все готово.

Жрец повел их за собой, подметая темные гранитные плиты подолом рясы. В Нагаде, где почти все в правящем Светлом собрании маги, к богам всегда относились проще: скорее с пониманием, чем с почитанием. Нагади приходят в храмы, приносят небольшие дары и разговаривают, советуются со священниками – вместо пышных церемоний и простираний ниц. Зено не сомневалась, что в другой день здесь бы толклись люди, а перед статуями лежали груды цветов, самого простого подношения.

Но не сегодня. Ночь Темераса – время единственного обряда, прошедшего через века, из темной суеверной древности.

Когда священник раздвинул шелковые занавеси, Зено ахнула. Ей не доводилось бывать во внутреннем чертоге храма – в Нагаде ее считали птицей не того полета, но в квартале иноземцев она не ожидала увидеть подобное. Круглый зал был облицован красным мрамором, камнем редким и безумно дорогим. На постаменте в середине высился символ Господина Сил, языки пламени – из мягкого и чистого розового золота. Вокруг горел и настоящий огонь, сполохи плясали по стенам, так что казалось, что драгоценное пламя и впрямь зажило собственной жизнью.

Небесные владыки! Зено представила, как смотрелось бы это золото на ее груди. Да, секретарь торгового дома задохнулся бы от зависти. Посол со спутниками уже рассаживались на низкие скамьи. Ксад недвусмысленно похлопал по подушке справа от себя.

– Как тебе? – Стоило Зено занять место, посол склонился к ее уху. – Храм понемногу украшали десять лет. На пожертвования богатых земляков.

– Впечатляет… нет, захватывает дух, – честно призналась посланница. Мгновение поколебавшись, она спросила: – А вы не боитесь? Такая роскошь и в такое время…

– Не сейчас, Зено! – резко оборвал ее посол.

Жрец и вправду был слишком близко, а служки уже несли кратер с изящными ручками и бронзовый поднос с волнистым, как язык пламени, клинком.

– Господин Сил, душа, что ты вложил сюда, чиста! – нараспев начал священник. – Ты создал ее, ты дал ей форму, вдохнул в немые до поры уста. Прими частицу той души, позволь нам созерцать прекрасный лик…

Посол протянул руку, один из юношей провел клинком посередине ладони, а другой подставил кратер, позволив крови стечь в вино.

– Господин Сил, душа, что ты вложил сюда, чиста…

Короткий порез – и капли крови упали вслед за посольской. Чудны дела ваши, Небесные владыки! Дома, в Высоком городе, старший жрец собирал родовитых чародеев, чья кровь была бы кровью самой Нагады. Испив смешанное с ней вино, он делал предсказание и нарекал следующий год согласно тому, что напророчил. Верней, так было, пока Нагада оставалась городом-государством. Зено прежде не задумывалась, как проводят церемонию в маленьких гаванях и анклавах вдоль побережья Внутреннего моря. Но дома делали так, и посланница не могла помыслить, что ее кровь станет кровью города, слишком коротка ее родословная. Однако здесь… Зено пробежалась взглядом по лицам. Пе́лий из купеческой семьи, Эвном военный. Да, кроме посла, она и впрямь была здесь самой благородной.

Ну хорошо, а дальше? Жрец будет делать предсказание, даст году имя? Ведь в эти же часы в Высоком городе уже нарекают грядущий год. И как быть с тем, что все они лишены Дара? В обряде ей чудилось что-то от древней магии крови, еще тех лет, когда на Благодатных берегах не слышали о Царстве. Очень похоже на то… но узурпатор не разорвал сношения с Нагадой только с условием, что иноземные маги больше не ступят на земли Царства. Все в посольстве простые смертные. Жрец не может этого не знать.

Она думала так, а священник меж тем закончил обход и опустился на подушки у огня. Колокольцы на головном уборе звякнули, когда он коснулся пола лбом.

– Воля Господина Сил – закон для праведных…

Пелий, полный краснолицый человек, ведавший переписью земляков, закашлялся. Тот, что сидел подле него, поднес ладонь к лицу и лизнул ранку, в его глазах читалась скука.

– Он есть податель благ и счастье верных…

Зено недовольно поджала губы. Да, ритуал стал церемонией, для многих обыденной, но она все видела впервые. Скрип скамеек и шепотки раздражали. Пелий поднял руку, видно собираясь опять закашляться, когда священник выгнулся дугой, запрокинув к потолку лицо.

– Вестник! – захрипел он, дыхание его клокотало в горле, словно жрец подавился кровавым вином. – Вестник-вестник-вестник-вестник…

Он повторял снова и снова, на все лады. Но разве не должно пророчество… О владыки! Вот и Пелий перестал кашлять, а посол подался вперед, и в этот миг жрец вновь согнулся пополам, ударившись лбом о мраморные плиты.

– Темно и пустынно в утробе небес, – голос звучал глухо, а колокольцы всхлипывали, когда плечи жреца сотрясались в сухих рыданиях. – Вестник ночной, ты отзываешься свистом смертельным. Сонм окружает тебя и бежит по безлюдным просторам…

Посол вскочил, но один из служек встал у него на пути. Всего лишь юноша, Зено думала, что аристократ, не глядя, отбросит мальчишку прочь. Однако посол остановился, словно перед ним был не молодой послушник, а воин.

– Вы что, не видите, что ему плохо? – воскликнул Ксад.

– Не больше, чем другим жрецам.

– Вестник! – прервал их вопль священника. Тот вновь распрямился и теперь не отрывал завороженного взгляда от пламени. Из-под волос по лбу сочилась струйка крови. – Благословен будь грядущий во славу Прекрасного! Темно и пусто в утробе небес…

Теперь повскакивали все, и Зено пришлось последовать примеру, чтобы не потерять жреца из виду. Обхватив себя руками, тот раскачивался из стороны в сторону, на губах его пузырилась розовая слюна – видно, священник прокусил язык. Но разобрать его слова было невозможно. Речь его тонула в гаме: за перепалкой посла со служкой, за дюжинами голосов, которые одновременно возмущались, спрашивали, поясняли.

– Да помолчите же! – воскликнула Зено, но ее никто не слышал, а возглас влился в общий гомон.

Поняв, что так она ничего не добьется, посланница стала проталкиваться к жрецу. Непростое дело, учитывая, что этим вдруг занялись все собравшиеся. Работая локтями, как заправская уличная торговка, она добралась до Ксада, так что служка расставил руки, преграждая дорогу и ей тоже.

– Это богохульство! – В глазах юноши светилось отчаяние, но тут его напарник подал голос:

– По-моему, кончилось.

Служка обернулся, и Зено увидела, что жрец обмяк в руках помощника, лицо его заострилось, на мгновение ей почудилось, будто священник мертв.

– Яйца Шеххана! – выругался посол. Совсем как подданный Царя Царей.

Однако до него уже никому не было дела. Бережно, точно сын измученного болезнью отца, юноша поднял жреца на руки и, прижав к груди, понес прочь.


Зено обняла себя за плечи. Время близилось к полудню, необычно жаркому даже по меркам Царства, но посланницу била дрожь: оттого ли, что она так и не спала, или от недобрых предчувствий. Ночь оказалась богатой на пророчества: сперва сулящий беспорядки посол, а затем и жрец.

Запретив себе вспоминать залитое кровью лицо, Зено подошла к окну.

Она прожила в столице всего год, под горячим солнцем, обжигающим шумные городские улицы, но успела влюбиться и в позолоченные купола, и в сады, и в цветастые мозаичные мостовые. Воздух здесь был другим, небо – непривычно глубокого синего оттенка, а по ночам казалось, что Царству светит вдвое больше звезд, чем ее родине. Она полюбила смуглых темноглазых людей, таких вспыльчивых, вдумчивых и таких высокомерных.

На картах город зовется «Анха́р», но только чужаки называют их Царство анхарским. Для своих жителей Царство всегда одно, а иначе не может и быть. Они говорят «столица», но никогда не называют ее по имени – ведь в мире только одна столица, какая уж тут путаница? Все это Зено знала и прощала анха́ри спесь: в конце концов, Нагаду тоже основали они, когда Маха́ф Советник решил, что из горсти рыбачьих деревень получится торговая гавань.

Они запрещали чародеям владеть землей, их женщинам оставалось лишь мечтать о ее положении… Иногда Зено спрашивала себя, что она нашла в душной, заносчивой и безжалостной, как здешнее солнце, земле. И каждый раз отвечала: помпезные храмы – как горы в дрожащем от зноя мареве. И блестящая на солнце сеть каналов. И аромат гранатовых садов за городом.

Посол выкроил для нее время, когда солнце почти взобралось в зенит.

– Как верховный жрец? – вежливо спросила Зено, стоило ему переступить порог.

Ксад ответил не сразу. Она догадалась, что посол еще не ложился, и засуетилась, подставив кресло, налив чашу холодной фруктовой воды.

– Не знаю… – выдавил он. – Плохо.

– Что с ним? Послать за целителем из Круга?

Ксад поморщился, как если бы она сказала глупость.

– Мелино́й здоров, как вол! – Зено не поняла, зависть это или возмущение. – Пожилой, потрепанный, но вол… Нет, он прокусил язык, расшиб себе лоб и не полностью оправился от приступа. Но в остальном он здоров. Еще меня переживет, – посол нашел в себе силы усмехнуться.

– Тогда что с ним?

Ксад сделал пару жадных глотков. Посланница терпеливо смотрела, как ходит под морщинистой кожей кадык.

– Он говорит, что это первое предсказание в его жизни. Настоящее. – Ксад отставил чашу и поднял брови. – Это меня пугает, я не знаю, что думать. Дать ему время, чтобы пришел в себя? Искать замену?

– Конечно, вы не думаете, что это было предсказание, – Зено налила фруктовой воды и себе. Опустилась на пуф напротив.

– Брось. Ночь Темераса… это старая, освященная веками, но просто церемония. Я знаю Мелиноя много лет, это не тот человек.

– Главное, чтобы прихожане не догадывались, – посланница улыбнулась сомкнутыми губами.

– Зено, я тебя умоляю! – Ксад отмахнулся. – Дело не в вере. По-твоему, бог – это что-то вроде князя? Свод законов и жрецы-глашатаи?

Она понимала, что посол пришел не за этим, что она испытывает его терпение, но все же спросила:

– Тогда что же?

– Ну, знаешь, я не жрец! Но Мелиной хороший священник, он знает, что грош цена владыке, который требует. Истинный бог не кричит на каждой площади. Он… безмолвно наблюдает, но не понукает. Да он и вовсе… не знаю, должен пребывать вне времени, вне…

– На Изнанке, – подсказала Зено. – В утробе небес.

– Я вижу, к чему ты клонишь! – вконец разозлился посол. – Мы тут занимаемся не богословскими спорами. Если бы мое дело не касалось Темераса… Ох, владыки, как же не ко времени!

Ксад провел дрожащей рукой по лицу, словно пытаясь стереть отпечаток, который оставили на нем заботы. Зено стало почти жаль старого аристократа: уж слишком долго и слишком многое тот нес на своих плечах. И все же почти. Посол был добр к помощнице, но она чересчур много знала, чтобы считать его просто ворчливым безобидным стариком.

– Вот что, милая, – резко сменил тему Ксад, – как ты относишься к магам? Ты понимаешь: ходят разные толки…

Что ж, кто-то все равно спросил бы. Посол и так целый год сдерживался. Зено вздохнула, собираясь с мыслями.

– На самом деле все просто. Мой отец маг, вы знаете, он заседает в Светлом собрании. Он очень… даже слишком рассчитывал на сына, но родились Лао́да и Нела́рос, а потом я, – Зено поднесла к губам чашу, но так и не отпила. – Мои сестры хотя бы чародейки, а я… младшая вышла ни так ни сяк.

Она усмехнулась. Помолчала.

– Нет, меня любили. Но относились, как… как в семье книжника относятся к дурачку?

– Я понимаю, – кивнул посол.

Зено бросила на него взгляд поверх края чаши. Понимает? Он тоже из отцов города, и тоже уродился без Дара. Впрочем, какая разница!

– Потом был мужчина, мой муж. Вот кого владыки одарили, он мог далеко пойти. В его-то возрасте уже прочили место в Светлом собрании, – Зено вспомнила его руки и то, как по утрам кололась щетина, когда он целовал ей шею, плечи… быть может, не стоило рассказывать послу, чужому, в общем, человеку, но она все же закончила: – Ему я была нужна как источник силы. Я родилась без Дара, но сила… я унаследовала…

– Я понимаю, – мягко повторил посол.

– В те дни я бы сказала, что Дар калечит душу, – заключила она. – Не то чтобы я… нет, я не считаю… так же, как относились ко мне в семье. Но Дар меняет человека. Они все одержимы силой. Одержимы тем, что отличаются от простых смертных. Я уехала в Царство потому, что здесь все по-другому. И родичи вздохнули с облегчением: посольство – хорошее место для женщины из семьи отцов города.

– А ты хороша для этого места, – кивнул Ксад. – Но это все ты сказала тогда. А сейчас?

Зено отставила чашу, которую все еще вертела в руках.

– Я лучше узнала Царство. Я многое не понимаю, меня возмущает, как анхари относятся к женщинам, как держат чародеев на поводке… Но я-то знаю, что маги не агнцы. Наверное, многое заслужили сами.

– Раньше было еще хуже, – заметил Ксад. – Их держали в обителях, как в тюрьмах.

– Знаю. Я все это знаю, но… мне полюбилась эта земля.

– Это хорошо, – посол довольно откинулся в кресле и обхватил пальцами подлокотники. – Хорошо, что избавилась от предубеждений. И еще лучше, что не разочаровалась в Царстве. Скоро ты узнаешь его поближе.

– Что вы задумали?

– О, очень простую хитрость. Слишком простую для такого старика, как я, – посол притворно покачал головой, но Зено видела, что он собой доволен. – Сила Высокого города, милая, это не только торговля, флот и наши маги. Есть нечто неуловимое, влияние. То, что о нас думают. К сожалению, в Царстве… скажу просто: мы слишком долго воевали.

– И помогали кораблями, когда на Анхар наседали с моря! – возмутилась Зено. – Мы возвели на трон не одного царя…

– Соперничали за торговые пути, – перебив, продолжил за нее посол. – Строили крепости на их берегах. Да и наше участие в дрязгах… Нет, Зено, у нас долгая история, но и сложная тоже. Вчера мы слышали, как веселится столица, когда в квартале иноземцев праздник.

Ей было нечего возразить, оставалось скромно потупиться.

– И вот я решил, что пора с этим покончить, – заключил посол. – Если на то будет воля Темераса, простые люди лучше нас узнают, когда мы начнем строить храмы. Собственно, строительство трех уже идет.

– Поэтому вчерашнее происшествие…

– Не ко времени, – кивнул Ксад. – Мелиной наш старший жрец в Царстве, но одно дело наставлять скромную паству в квартале иноземцев, и другое – когда откроются три, четыре, полдюжины святилищ. Не знаю, потянет ли он.

– При чем здесь маги? – вспомнила Зено.

Тонкие губы посла вдруг растянулись в улыбке – редко такое увидишь на вечно недовольном лице.

– Ты хмуришься, когда думаешь, – отметил Ксад. – Но мне это нравится. Пелий и Эвном не привыкли думать, у одного глаза наливаются кровью, другой выпячивает челюсть. Жаль будет тебя отсылать.

– Вы не ответили на мой вопрос.

Посол вытянул ноги и хихикнул, но все же снизошел:

– Из всех Небесных владык величайший – Темерас, Господин Сил и Властелин Чар. И если отчаявшийся чародей… если многие из них узнают, что можно прийти в храмы покровителя магии, то разве мы откажем им в укрытии? Разумеется, тайно: к чему нам перепалки с властями? Для остальных… пусть храмы помогают узнать Высокий город, это уже немало.

– Вы думаете, нам позволят? Просто так, на пустом месте возвести храмы Темераса?

– О, речь о крупных городах, где уже достаточно наших земляков. Не на пустом. И уже позволили! Я обо всем позаботился, Зено. Кое-что уступил Золотому двору, но по нынешним временам советники согласятся на все, что сулит золото.

Зено молчала, осмысливая услышанное. Посол не торопил ее, лениво потягивая фруктовую воду.

– И все же вы боитесь беспорядков. Хотя заключаете сделки с советниками, – произнесла она.

– Именно потому, что заключаю, – серьезно ответил Ксад. – Зено, ты торговый представитель! Если они смогут не возвращать займ, если возвращать будет некому… ты должна это понимать!

– И что будет с храмами?

– Поглядим. Потому-то я и начал, не дожидаясь разрешений. А там мы поглядим… Быть может, они еще не обернутся против нас. Быть может, им потребуется не только золото, но и мечи.

Зено резко встала. Слушать, как он прочит погромы, было невыносимо. А если даже волнения не коснутся квартала иноземцев… она бросила взгляд в окно, где полуденное солнце отражалось от плоских крыш. Под стенами посольства, на крохотной торговой площади, толкались и кричали люди, лавочники предлагали лепешки, фрукты, дорогое стекло и заморский шелк.

– Вы так говорите, будто это решенное дело!

– Милая, боюсь, это и есть решенное дело, – мягко заметил посол. – Ты приехала год назад, а я прожил здесь слишком долго. Ты видишь, я даже ругаюсь, как анхари, – он вздохнул. – Мир меняется, Зено, нельзя вечно жить, как жили предки… Цари-чародеи это понимали. Правители из них вышли, как из меня шлюха, но это они понимали. При них в Царстве возникла ложа торговцев, маги появились при дворе, а с ними их безумные изобретения. Черный Азас не понимал ничего, он наводнил двор жрецами и вернул власть вельможам, чье единственное достояние – родословная. Но он был завоевателем, а сильному царю многое прощают. Но только не его преемникам!

Ксад сел на любимого коня, теперь с ним совладал бы разве что ученый книжник. Зено просто вполуха слушала, скользя взглядом по горизонту.

– Так всегда бывает, когда умирает царь, который правил долго, – продолжал посол. – Чем дольше правишь, тем меньше сильных умов, пока при дворе не останутся одни лизоблюды. Думай Азас о Царстве, давно бы назначил сына соправителем, а вместе с ним верного человека. Но Азас любил только себя, родного. Он вычистил всех, Зено. Всех, кроме лизоблюдов. Которые теперь хватаются за старое, пытаются сохранить все, как было. И чем сильней пытаются, тем быстрее все разваливается. Вот только Азасу все прощали, а этим не простят. Нет, Зено, – посол покачал головой. – Все это глупости, после Азаса Царство обнищало. Казна пуста, юный царь бессилен, часть войск уже распускают: советники боятся бунта. Круг и двор перетягивают канат, как делали веками, но на сей раз рухнут все: и Царь Царей, и Верховный маг, и советники. Поэтому нужно, чтобы ты покинула столицу хотя бы на время.

– Что, все начнется так скоро?

– Я не знаю, Зено. Пока ты уезжаешь на пару лун, а там посмотрим. Может, я решу, что в городе уже не пахнет кровью.

В столице пахло пекущимся хлебом и подгнившими фруктами. Несколько ударов сердца Зено молчала.

– Что от меня требуется? – спросила она.

– Следить, как тратят наше золото. Святилища уже строят… вернее, перестраивают, как здешний храм переделали из доходного дома. Утварь, послушники – всем этим займутся, я нашел одного жреца в Табре. Твоя задача – не сводить с него глаз и следить за каждой монетой. Ты знаешь, какие мошенники эти жрецы: была горошина, раз-раз – и под наперстком пусто.

Посол хохотнул, довольный шуткой. Потом допил фруктовую воду и со стуком поставил чашу на столик.

– Ну, что скажешь? – спросил Ксад.

Как будто она могла сказать хоть слово против.

6

Джамайя, лекарский квартал, 11-е месяца Пауни, вечер


Стражников Джен увидел еще на подходе к дому. В другое время он бы их не заметил, но теперь вздрагивал, завидев серые туники людей хлыста.

Их было двое, они стояли к нему спиной, в дверях лавки старого Ада́да, а потому не могли видеть парня. Юноша вознес хвалу богам за то, что старик глух и не вылезает из-за прилавка, страже пришлось заглянуть в душную и полутемную клетушку. Не дожидаясь, пока они обернутся, Джен замешкался, точно забыл о чем-то, а потом нахмурился и быстрым шагом пошел обратно.

Он перевел дыхание, лишь когда завернул за угол.

Быстро же они! Джен никогда не думал, что безымянного парня из бедноты так просто отыскать. Впрочем… не каждый день простолюдин поднимает руку на богатея.

Только сейчас он по-настоящему понял ужас своего положения. Он, сын простого лекаря, который отродясь не держал в руках ничего тяжелее мясного ножа… недостаточно богатый для пьяных приключений, и недостаточно бедный, чтобы воровать на базарах, – он стал преступником. Хуже даже. Гораздо хуже. Он ранил достойного.

Звуки и краски города вдруг стали резче и пронзительней. Голос коробейника резал слух, солнце, отражаясь от побеленных стен, слепило глаза. Едва не угодив под копыта лошади, юноша добрел до ближайшего дома и привалился спиной к стене.

Вчера все было как в тумане. Холеное лицо, полные, искривленные в усмешке губы. Что он говорил? Джен не помнил. По правде сказать, будь у него еще одна возможность, прямо сейчас, юноша бы довершил начатое. Только вот дрожь в коленях не унималась. И сердце колотилось часто, точно норовя пробить грудную клетку.

Джен никогда не считал себя смельчаком. А если бы и считал… записной храбрец из тех, что хвалятся подвигами за чашей кислого вина, и тот бы лишний раз подумал, натрави на него всю городскую стражу. Что бы этот храбрец делал на его месте? Скрылся в трущобах? В притонах, где тошно от запаха черного дурмана?

«Записной храбрец слишком умен, чтобы бросаться с ножом на вельможу», – напомнил себе Джен.

Мысли понемногу приходили в порядок. Отлепившись от стены, он побрел вдоль улицы и свернул в просвет меж глиняными заборами. Не обращая внимания на мусор и хрустящие под сандалиями черепки, юноша двинулся в сторону реки.

Джен знал этот лабиринт с мальчишеских лет, когда вместе с ребятней играл в пыли джамайских улиц. Помнится, тогда заборы казались стенами столицы, а каждый из них воображал себя Азасом. Боги-боги, как же давно это было! Оставалось молиться, чтобы за минувшие годы никто не расширил свой дом, чтобы сточные канавы пролегали по-прежнему, а заборы стояли там же, где и десять лет назад.

Не то боги услышали его, не то у живших здесь не хватало денег на перестройку, но проулки и впрямь вывели его к реке, а затем к забору, через который свесились чахлые ветви карагача. Так и есть: трещина пересекала стену сверху донизу. А карагач… кажется, его посадил еще дед Джена.

Юноша опустился на корточки и прислушался. Он слушал долго, пытаясь унять колотящееся сердце, но в доме было тихо. Кабы не лай собак и не далекий, доносившийся с Рыбного базара гомон, он бы сказал наверняка, а так он просто ничего не слышал.

Отдышавшись, парень поднялся и собрался прыгнуть, уцепиться за край забора пальцами, когда услышал голос. Слов он не разобрал, но хватило и интонаций. Джен остановился на полувздохе и попятился.

Значит, нашли.

В доме осталась рыбная похлебка, а желудок напомнил, что в последний раз он ел вчера, еще до полудня. Там лежал отец. Там же, в коричневой шкатулке, хранились два серебряных кедета: их берегли для погребального костра. Юноша коснулся кошелька на шее. Денег оказалось так мало, что он нащупал их через два слоя ткани. Четыре неровные монеты. Все медяки. И серебряк в кармане – все, что осталось от Сахры.

«Упрочившийся в свете, живущий вечно, Первый-в-Круге Аасим ас-Джаркал».

Джен свернул пару раз, пока не остановился. После блужданий по задворкам он покрылся пылью. Когда вытер со лба пот, на ладони остался серый след. Несколько вздохов юноша разглядывал его, не понимая, что видит.

Потом вдруг в голову стала лезть всякая чепуха. Он вспомнил, как отец водил их с Сахрой на базар, но по рассеянности потерял в толпе, и они целый день слонялись по городу и вымазались в пыли похлеще нынешнего. Еще он вспомнил, как перелезал через забор с карагачом года три назад, когда спешил к дочери пекаря из Мучного квартала. Сахра тогда скатала пару циновок и сунула под покрывало, как будто он спокойно спит. А Джен тем временем брел этими же задворками, но в кромешной тьме и ругаясь на каждом шагу.

Куда же ему идти теперь?

Юноша не знал. Другой, быть может, подался бы в трущобы, но Джен понимал, что не выживет там. Да, Глиняный город укрывает своих, бывает даже, что укрывает чужаков, но не за четыре медяка. Куда еще? Гавань? Храмовый круг? Частым гостем в храмах Джен не был, но подозревал, что и жрецы не станут его прятать, несмотря на право священного убежища.

Оставался один выход – уйти из города. Парень даже в мыслях не допускал, что покинет Джамайю надолго. Все, что ему нужно, – пересидеть в лесах, дождаться, пока кутерьма уляжется. Это лучше, чем стоять в проулке и вслушиваться в каждый шорох!

Он не торопился. Джен выбрал самые глухие подворотни и полпути прошел, не встретив ни одной живой души. Перед тем как выйти на улицу, он наскоро отряхнулся и, как в реку, с головой нырнул в людской поток.

Песьи ворота забыли дни, когда через них тысяча за тысячей уходили на восток царские воины. Отец рассказывал, что здесь возвышался храм Шеххана, Шакала Пустыни и Желтого бога и в годы войн его ступени были красны от крови жертвенных быков. Верилось с трудом. В последний раз войска проходили Джамайю лет двадцать назад, да и то спешили дальше, не задерживались. Квадратные башни обветшали, а от Дома Шакала не осталось даже фундамента. Только песьи головы над воротами так же безразлично взирали на снующих людей.

Завидев собачьи морды, Джен остановился. Толстуха, от которой разило розовой водой, толкнула юношу и рыкнула: «Смотри, куда прешь!» – но не остановилась, чтобы взглянуть. Джен не двинулся с места, позволив уличной толпе обтекать его. Он вдруг понял: меньше всего ему нужно соваться к воротам.

Потребовалась вся ловкость, чтобы, лавируя в толпе, перемахнуть через сточную канаву. Скрывшись в очередном закоулке, бросая опасливые взгляды на закрытые ставни, юноша забрался сперва на рассохшийся сарай, а оттуда уже на крышу склада. Стараясь поменьше шуметь, он подполз к краю и заглянул вниз.

На первый взгляд на въезде в город ничего не изменилось. Оббитые медью створки были распахнуты, и вереница телег вытянулась по ту сторону ворот, как и всегда. Только вместо пары стражников, собирающих въездную пошлину, Джен насчитал целый взвод. Один из них, с конским хвостом на шлеме, держал в руках лист дешевой тростниковой бумаги. Стражник стоял боком и далеко, но юноша сразу догадался, что там изображен его портрет.

Джен выругался.

Это конец. Даже если б он хотел, и то не затерялся бы в городе. Если портрет есть – пусть неточный, пусть непохожий на него, что мешает купеческим старейшинам вывесить такой же на базарах? Пройдет пара дней, и каждый лавочник будет искать долговязого парня с темными кудрями. Притом его-то они и не поймают: так, загребут среди сотен прочих.

Юноша опустил голову, прижался лбом к шершавой известке. Можно скрипеть зубами, до боли в костяшках сжимать кулаки, но толку не будет.

Другие ворота? Джен мог отправиться в другой конец города, но знал, что и там увидит то же самое. Конечно, пару дней он продержится, сумеет воровать еду у уличных торговцев.

«Сумею ли?» – мелькнула шальная мысль.

Юноша невесело усмехнулся и полез обратно.


«Наверное, я мертв, – подумал Джен, поудобнее устраиваясь на жестких досках. – Живой человек не может быть так голоден».

Он бросил взгляд на звезды, определяя время, но понял, что проще дождаться храмового звона. Лунный свет вычертил силуэты Светлого города на фоне ночного неба. Как призрачные дворцы царства теней.

Вечер он потратил на блуждания по гавани. Казалось бы, та протянулась на добрую четверть схе́на, уж где-нибудь должна найтись лазейка. Но Джен не только не нашел ее, он едва успел скрыться, пока его не приметили. Все причалы были усыпаны людьми хлыста. Покусись он на Царя Царей – и то его ловили бы не так ретиво.

«Интересно, какую награду за меня назначили?» – подумал Джен. Судя по всему, немалую. Это успокаивало: получается, Зеваху еще хуже. Эту мысль парень твердил, как молитву, она согревала окоченевшее от неподвижного сидения тело.

Наконец, над городом поплыл гулкий и протяжный голос гонга. Первый удар, совсем близко – и тут же из разных концов Джамайи ему вторили глухие и звонкие, высокие и низкие голоса гонгов других храмов и святилищ. Четвертый ночной звон. Время, когда луна опускается совсем низко, и поверхность реки перестает выблескивать серебряными брызгами. Джен ощутил мимолетную гордость за то, что подумал об этом.

Последний удар стих, смолкло эхо, а он все сидел, не шелохнувшись. Та сила, что заставила его обойти гавань, ушла. Парень вспомнил отца, каким оставил его прошлой ночью. А ведь он собирался вернуться и позаботиться о последнем костре! «Никому не станет лучше, если люди хлыста меня поймают, – сказал себе Джен. – Никому». Образ старика возникал перед внутренним взором. «Я вернусь. Я обязательно вернусь! Ведь они же… они все равно не дадут мне предать тело огню!»

Джен обругал себя последними словами, но так и не сдвинулся с места. Он запомнил расположение каждого стражника, каждого разожженного костра, но теперь, когда пришло время действовать, не мог заставить себя выползти из-за вывешенных на просушку сетей.

«Болван!» – сказал себе юноша, и в этот миг над гаванью прозвучала трель рожка. Стражники зашевелились, вдалеке раздался стук копыт по брусчатке. Нашли, успел подумать Джен. «Просто смена караула. Боги, я схожу с ума!»

Парень пополз к воде, припав животом к грязным доскам. Свет ближайшего костра почти доставал до него. Джену казалось, что он кожей чувствует красноватые отблески, прыгающие по причалу.

– Как вы тут?

– …проторчали целый день.

– Да нет его здесь…

– Старикан помешался, вот что!

Краем уха Джен слышал разговоры, но запретил себе вслушиваться. Остались царапающие руки доски, игра теней и десять – нет, уже девять – локтей до края.

Восемь. Шесть.

– Проверить здесь все!

Джен дополз до края. Он чувствовал себя мышью, которую посадили на освещенный стол, и она мечется туда-сюда, не зная, куда ей скрыться. По бокам сидят люди, они гогочут и кричат громовыми голосами, и в какую сторону не бросишься – везде опасность.

Прижавшись к настилу животом, он спустил в воду сперва одну ногу – проклятье, до чего холодная! – а затем другую. Стоило разжать пальцы, тело погрузилось в воду с плеском. Забравшись под выступающий настил, юноша прижался к сваям, прислушиваясь к скрипу над головой.

Он держался так несколько минут, но не понял, закончили ли проверять участок. Звук шагов все не смолкал: то совсем неподалеку, то в отдалении – они ходили и ходили. Даже здесь, под настилом, вдруг стало светлее – наверное, в ближайший костер подбросили дров.

Только теперь парень осознал, что все его планы на том заканчивались. Он не знал, куда податься дальше. На восток, мимо гладких каменных пирсов и крутобоких галер, где нечему защитить его от света? Или на запад, под прикрытием настила? Но он скоро закончится, а дальше будет мост и подступившие к воде пузатые башни Речной стены.

«Идиот! – выбранил себя Джен. – Река течет с востока. Как будто у тебя хватит сил плыть вверх по течению!»

Перебирая под водой ногами, юноша медленно двинулся на запад. Он плыл около половины звона: поминутно останавливаясь, пережидая проходящих над ним солдат. В такие мгновения он прижимался лбом к заплесневелым сваям, борясь с дурнотой: вода здесь была мутная, грязная и с маслянистой пленкой на поверхности.

Наконец, настил кончился. Юноша попробовал поднырнуть под рыболовной лоханкой, но едва смог выбраться на воздух, и около минуты вслушивался в окружавшую его тишину. Дальше пришлось забрать к берегу, а затем держаться за склизкий фундамент укреплений.

С каждым движением силы покидали его, а на смену приходили холод и онемение.

Сперва он проплыл мост, затем Речная стена отступила от воды, и между ней и берегом втиснулись кособокие сараи, окунув подгнившие сваи в воду. Там, за ними, поднимались башни, и теперь, когда рассвет залил все сероватым светом, его наверняка заметят на фоне реки. Джену стало все равно. Теперь он плыл совсем близко к берегу, иначе его унесло бы течение. Несколько раз он останавливался и отдыхал, держась рукой за спускавшиеся в воду опоры, но плыть дальше становилось все труднее.

«Если я остановлюсь еще раз, то уже не пошевелюсь», – сказал себе Джен. Мысль эта, впрочем, была довольно вялой.

До внешних стен осталось всего ничего, когда он услышал шум, а затем хриплый голос.

– Эй ты! Да, ты-ты, крыса водяная, – незнакомец рассмеялся. – Вылезай, кому говорю!

Стражник стоял на краю глинистого берега, в двух локтях над Дженом. В предрассветных сумерках он на человека-то не походил – скорее, призрак. Фигура, сплетенная из дымки, влаги и полутьмы. Из последних сил Джен попробовал отплыть прочь, но призрак встал на колени на краю причала, протянул руку и за шиворот, как щенка, вытащил его на берег.

Юноша покатился по земле, ударился о дощатую стену забора и, царапая пятками по земле, отполз прочь.

– Куда?!

Стражник положил ладонь на рукоять меча. Только теперь Джен как следует его рассмотрел. Мощное полное тело, седые усы, свесившиеся почти до ключиц.

Парень провел рукой по лицу, стирая воду и размазывая по щекам грязь.

– Чего ты х-х… – голос не слушался, слова насилу проталкивались через глотку, – …х-хочешь?

– Я? – Джену показалось, стражник вновь рассмеется, но тот остался серьезен. – Я-то ничего не хочу. Это ты чего-то хочешь, парень.

Он же старик, вдруг понял юноша. Крепкий и полный, но старик: вон старческие пятна на руках. Не брей он голову, волосы солдата были бы седые.

– Ну-ну! Ты что, напасть собираешься? – Стражник не удержался от улыбки, когда увидел в руке парня обломок доски.

– А что, если… если я так и сдел-лаю? – стуча зубами от холода, выговорил Джен.

– С сыном хлыста ты так же разговаривал? – спросил старик. – Он хоть понял, что ты сказал?

Джен плохо слышал. В голове гудело, а перед глазами плясали цветные брызги, так что он почти ничего не видел. Покрепче сжав кулаки, юноша из последних сил метнулся на голос, уже не видя противника.

А потом над ним сомкнулась темнота.

Интерлюдия

Деревня Ямха́д в пяти днях к югу от Джамайи, 19-е месяца Пауни


– Там никого нет, – Остряк Гирх пожал плечами. Не то от вина, не то от жары, но старый шрам у него на подбородке налился красным.

– Может быть. Это даже разумно, – Ка́ллах поводил пальцем по сети зарубок и отметин, что покрыли грубый стол. Он пояснил: – Живи там кто, как бы колдуны прятались? Нет, говорю тебе, дом должен пустовать. Потому-то колдуны там и засели.

– Ты не понял. Там вообще никого нет. И колдунов тоже.

Гирх был уверен в том, что говорил, а он не из тех, кого просто обвести вокруг пальца. Двадцать лет на службе хлысту – это не гнутый медяк, чутью помощника Каллах верил. И все же покачал головой.

– Не говори «вообще» о колдунах. Я не знаю, что они могут. И ты не знаешь.

Они сидели не то чтобы в самом темном углу, но между стражниками и другими посетителями харчевни стояла медная жаровня, воздух над ней дрожал от жара. Если повезет, местные только и вспомнят: да, были двое, но никто не скажет, как выглядели. Неприметность – важная часть дела, хлыст выбрал их, потому что задание должно остаться в тайне. Впрочем, сегодня умение быть незаметным не пригодится. Трое бородатых торговцев рассказывали о ярмарке в ближайшем городе, стоял шум, и взгляды в харчевне устремились к ним. Хозяин сидел в сторонке на широком помосте, время от времени он посматривал на посетителей из-под полуприкрытых век.

– Может, ты и прав, – вздохнул Каллах. – Но нам отчитываться перед хлыстом. Нужно пойти и все там осмотреть. А вдруг они там были? Вдруг ночевали по пути?

– Если были, мы продолжим поиски, – мрачно закончил Гирх.

– Старикан хочет выследить сына.

– Не знаю… Паскудное дело.

– Думаешь, мне нравится? Паскудней всего самому хлысту.

По полу рядом с ногой Каллаха пробежала ящерка. Стражник скривился и бросил напарнику:

– Ладно. Допивай свое пойло и давай за мной. Пойдем ночью.

Никому не было дела до него, когда Каллах оставил общий зал и поднялся в снятую ими комнатушку. Лишь хозяин харчевни беспокоил стражника: если они отыщут сына хлыста, то шума не избежать, и трактирщик как пить дать распустит язык. Загородный дом – вот что должно их волновать. Если хлыст прав, его сын и остальные колдуны бежали из Джамайи и засели здесь, в пустующем летнем доме одного из родителей. Это стражникам и предстояло выяснить.

Каллах распахнул ставни, вглядываясь в темноту. Было тихо, но заросли под окном полнились песнями сверчков. Крестьяне, еще пару звонов назад сидевшие под стрехами домов, теперь разошлись, в темноте перемигивались угли открытых очагов, но в такой час не готовит ни одна хозяйка. Это сельская земля, деревенские встают затемно и ложатся с закатом. Ничто не мешало им выступить даже прямо сейчас.

И все же они дождались полуночи.

Выбраться из окна, перелезть на дерево и спуститься вниз – раз плюнуть для опытных мастеров. Таких, как они. Ночная птаха испуганно вспорхнула, захлопала крыльями, когда Гирх спрыгнул наземь за напарником. Вскоре они размеренно трусили к своей цели.

– Сперва смотрим снаружи, – напомнил Каллах. – Сунемся внутрь, если все чисто. Как увидим что колдовское – тут же уходим! Мы выслеживаем Зеваха, а не охотимся за ним.

Гирх не стал сбивать дыхание ответом. Как водится в казармах, его прозвали Остряком за привычку угрюмо молчать.

Распорядитель ложи торговцев держал дом в деревне, уже три поколения принадлежавшей его родне. Это было крупное селение, куда больше того, в котором остановились стражники, и, пожалуй, здесь бы они не бросались в глаза. Но Каллах решил не рисковать. Кто знает этих колдунов? Деревня погрузилась во тьму, разве что тускло светились окна в приземистом обмазанном глиной доме. Постоялый двор, догадался стражник. Знаком он приказал напарнику следовать за ним и нырнул в проход позади мастерской. Они бесшумно шли задними дворами, по широкой дуге огибая базарную площадь.

Ну вот и особняк. Подходящий дом для знатного землевладельца. В свете серпика луны виднелась ступенчатая крыша с далеко выступавшими балками, тонкие столбы деревянных колонн щерились резными мордами животных. Высаженные вдоль дороги кусты давали возможность незаметно подкрасться ко входу, но Каллах решил ею не пользоваться. Перебегая островки лунного света, они обогнули здание и подобрались с тыльной стороны.

– Видишь? Все окна темны. Вот и прошлой ночью все было так же, – не преминул заметить Гирх.

– Нам же лучше, если так. Но все равно нужно войти.

– Окно возле сарая, – шепотом подсказал напарник.

Каллах не интересовался, где Остряк научился отпирать засовы. За то хлыст их и ценил: Гирх владел кое-какими умениями, а Каллах слушался и не задавал вопросов. Вскоре они оказались в коридоре. Здесь было тихо, темно и пахло старыми цветами – наверное, слуги забыли их убрать с прошлого лета.

Сначала они не рискнули разговаривать даже шепотом. Гирх изобразил поднимающегося человечка из двух пальцев и поднял брови как бы в знак вопроса. Каллах огляделся. Слева крыло для слуг, а дом должны сторожить даже зимой. Им точно не туда. Махнув рукой, он осторожно направился к передней части особняка.

В другой день Каллах залюбовался бы резьбой карнизов и лаковой росписью на стенах переднего покоя… наверное, он в самом деле засмотрелся: лишь из-за толстого ковра стражник упал бесшумно, а иначе с грохотом растянулся бы на нижних ступенях.

– Что там? – прошипел Гирх.

Каллах был и рад успокоить напарника, но, увы, утешительных слов не нашлось – стражник уже понял, что запнулся о мертвое тело.

Она носила скромную одежду служанки – наверное, присматривала за домом в отсутствие хозяев. Каллах не поручился бы даже, что ее убили: он не нашел ни крови, ни явных ран. Просто иссушенная старуха, кожа да кости, она распростерлась перед самой лестницей. Как будто взяла да и упала замертво.

Остряк присел на корточки рядом.

– Как давно она тут лежит? – спросил он.

– Не знаю… Недолго, – тело напоминало высохшую мумию, но больше в темноте не разглядишь. Предваряя возражения Гирха, стражник горячо зашептал: – Нужно подняться наверх! Это не колдовство, хлыст дал четкий приказ!

Он сам понимал, что совершает глупость, но не готов был вернуться с пустыми руками, вместо доклада рассказывая о смутных страхах. Видно, Остряк думал так же и без разговоров последовал за напарником.

Наверху их ждал широкий, устланный ковром проход, в конце которого маячили двойные двери. Хвала богам, не запертые! Однако стоило стражнику толкнуть их, и Гирх положил ему на плечо руку.

– Слышишь?

Да, Каллах слышал. Похоже на далекое бренчание колокольцев – вроде тех, что подвешивают к карнизам, чтобы ветер наполнял дом негромким звоном.

– Сквозняк? – предположил он. – Это сквозняк. Я толкнул створки и…

Даже в темноте было видно, что Гирх не верит. Проклятье, после трупа у обоих нервы хуже некуда. Нужно поскорей все осмотреть и убираться!

Первая дверь в коридоре привела их в пустую гостиную: низкие столики, ковры, сухие цветы в серебряных подставках наполняли воздух слабым ароматом. Ничего. Ни одного знака, что в последние пару лун здесь жили, так что Каллах перешел к следующей комнате. И, потянув за дверное кольцо, в недоумении уставился на металлический обод, оставшийся в руках. Провел пальцами по косяку. Между стеной и дверью не осталось ни единой щели: сплошное дерево, причудливо вырезанное в виде косяка, петель и дверного полотна.

– Посмотри, – попросил он помощника.

Остряк сопел и возился, не то осматривая, не то обнюхивая треклятую стену. Сквозь высокие окна в галерею проливался лунный свет, но, как ни старался, Каллах не разглядел за пыльными стеклами ни деревьев, ни очертаний домов. Гирх пробормотал:

– Может, фальшивая дверь?

Это звучало неубедительно, и Каллах перешел к третьей комнате – и отшатнулся. Дверное кольцо само со стуком упало на пол, покатилось и остановилось, вращаясь, аккурат перед следующей дверью.

– Пора уходить, – озвучил общую мысль Гирх.

Бубенцы внизу заливались металлическим смехом, только теперь к ним добавился многоголосый шепот:

– Крепкие, крепкие лодки, – прямо в голове у Каллаха напевала колыбельную старуха, – прямиком через море Йуну́с. Навстречу, навстречу ветру поднимаем мы паруса.

– Здесь сорок шетитов, пять двойных, из Нагады, и один серебряк! – голос женский, совсем молодой. Девушка, а может, девочка.

В три удара сердца они оказались у дверей – за миг до того, как те захлопнулись перед носом стражников. Гирх со всей дури пнул их, но Каллах оттащил его прочь. В отличие от напарника, он заметил, что створки не закрылись, а срослись – точь-в-точь как дверь с косяком в коридоре. И бубенцы… они смеялись, перезванивались прямо там, за слоем дерева. Словно придворный дурак пританцовывал, посмеиваясь над удачной шуткой.

– Там! Крыло для слуг там.

Остряк махнул рукой и прижал пальцы к вискам. Значит, и он тоже слышит.

– Для чего я таскалась по харчевням? Ну бери же, чего стоишь?

– Папа привезет из заморских стран, что пожелаешь. Что ты пожелаешь, милый, именно то и привезет…

Они снова бежали, только теперь казалось, что галерея и весь загородный дом с нею протянулись на четверть схена. Тонкий серп месяца так же заглядывал в окно, в снопах света серебрилась поднятая пыль.

– А если и так? Я заработала больше, чем ты, за одну ночь!

Коридор повернул, но не в глубь дома, а наоборот, в сторону сада.

– Нужно выбить окно! – теперь Гирх не таился, а воскликнул в голос.

Поздно. Прижавшись лбом к стеклу, Каллах видел только темную муть, что клубилась, насколько хватало глаз. Месяц – единственное светлое пятно – проглядывал сквозь мглу, точно нарисованный.

Их сомнения разрешил перезвон: что бы то ни было, оно приближалось, а вместе с ним становился громче шепот.

– Любезный! Всего-то шетит на лепешку! Помоги голодному!

Поворот, поворот, поворот. По всему выходило, что они вернулись туда, откуда начали, но Каллах перестал удивляться. Справа тянулся бесконечный ряд окон, слева – бесконечный ряд дверей. Теперь еще и лестница… вверх? Какая разница! Будь коридор настоящим – он должен извиваться в пустоте над улицей, не все ли равно, куда их поведут: вверх или прямо в царство теней?

Каллах остановился, услышав шум – как будто Гирх запнулся о ступеньку, но, когда оглянулся, Остряка нигде не было. Стражник вновь бежал, теперь уже не зная, куда. Голова кружилась, и на него вдруг накатил мертвецкий холод. Каллах оступился и вновь поднялся, силясь вспомнить, в каком направлении он несся.

А потом вдруг обе стены надвинулись, скрестились над головой, и перезвон стал далеким-далеким… Последним Каллах услышал собственное дыхание.


Он очнулся оттого, что прикусил язык. Вкус крови заполнил рот, и Каллах тяжело сглотнул. Запястья и лодыжки горели. Должно быть, ему связали руки и ноги, а потом растянули на жестком деревянном ложе. Вот и все, что он мог понять.

Слабый, сладковатый аромат цветов сгустился до тошнотворной вони, Каллах против воли закашлялся, но тут же умолк, услышав знакомый перезвон.

Она была рядом: в скромной одежде служанки, иссохшая, точно древняя мумия, но определенно живая. Как будто не замечая привязанного к столу мужчины, старуха двигалась, то воздевая руки, то шагая в сторону, то очерчивая иссушенной ладонью круг. На тесемках под запястьями старухи болтались серебряные бубенцы.

– Крепкие, крепкие лодки, – шептала она, и колокольцы вторили ей, звеня в такт колыбельной.

Боги, что за бесовщина! Неужто и это лишь насланный колдунами морок?

Но здесь не было колдунов, за которыми охотился хлыст. Лишь дюжина изможденных людей, они двигались, шептали, очерчивали вокруг стола странные па. На мгновение Каллаху показалось, что он узнает в их движениях знаки, что во всем проглядывает гармония: в странных жестах, перезвоне, в удушающем запахе цветов… на мгновение он ужаснулся, как мог искать простых смертных: это было больше знаков, больше мира. Любые чары рядом с ним – плевок в море!

Наслаждение стало столь пронзительно, что стражник закричал.

И тогда старуха положила ему на лоб руку, ее пальцы оказались холодны, как воды в верховьях великой реки.

– Тихо, тихо, милый. Папа вернется и привезет много разных диковинок. Ты станешь вестником, когда вырастешь, уж он-то позаботится!

В предсмертном бреду ему чудилось, будто он вновь познал бездну, холодное сияние и чужие созвездия, похожие на языки пламени. «Вернется… вестником…» – звучали, звенели, гудели колокольцы. То были очень странные слова. И очень, очень древние.

Часть вторая. Город царей

7

Леса в окрестностях Мерайи, 19-е месяца Пауни


Стрекот насекомых лишь подчеркивал сонную тишину залитой солнцем опушки. Джен прикинул, как далеко от Джамайи они ушли, но быстро понял, что ему это не под силу. К тому же они свернули с ведущего в столицу Золотого тракта, а старик выбирал такие тропы, что оставалось гадать, куда их занесло.

Парень точно знал: он оставил дом семь дней назад.

Старый воин вывез его из города, вымазанного в краске и одетого, как чернокожий слуга-островитянин. Юноша удивился бы, как просто оказалось миновать ворота, да только в те часы он едва ли был способен удивляться. Несколько дней «стражник» так спешил, что предпочел ехать по дороге. Они ночевали на переполненных почтовых станциях, где в пыльной темноте устало вздыхали лошади, волы и мулы. Они останавливались в самых дешевых чайных домах, где вповалку спали погонщики скота, крестьяне и наемники. Да и то появлялись там после заката, когда свет масляных плошек больше скрывал, чем освещал их лица. Стоило первым караванам тронуться в путь – и они вновь оказывались на тракте, день за днем глотая белую, каменистую пыль дороги.

Лишь вчера воин решился и сошел с большака. Джен, помалкивавший в последние дни – и от усталости, и просто от нежелания вести беседы, – в кои веки спросил:

– Ведь все наоборот делают, да? Сперва петляют по бездорожью, а потом, запутав следы, спешат по прямой.

Воин бросил на него короткий взгляд.

– Обычно беглецам не угрожает колдовская слежка, – ответил он. Помолчав немного, он пояснил: – Первым делом нужно, чтобы нас не достали колдуны. Теперь мы далеко, можно опасаться всего лишь погони.

– Спасибо, что объяснил, – кивнул Джен.

Он так и не нашел, что еще сказать. Да и нужно ли?

Сейчас воин отсутствовал: ушел не то за водой, не то за хворостом… «За водой, – вспомнил Джен. – Кажется, хотел наполнить бурдюки перед новым переходом».

Несмотря на ранний час, солнце пекло нещадно, только слабый ветерок спасал от жары. В нахлынувшей на него апатии парень порой думал: а нужно ли вообще идти? Быть может, проще остаться на месте и дождаться, пока его не выследят люди хлыста?

– Ну что, так и будем сидеть?

От звука голоса Джен вздрогнул. Его спутник бросил на землю подстреленную птицу, охапку хвороста и начал шумно рыться в сумках, упаковывая в чехол лук.

– Может, хоть поинтересуешься, как меня зовут? Или куда я тебя везу?

«Зачем?» – хотелось спросить юноше, но вслух он сказал:

– Хорошо. Как тебя зовут?

– Декху́л, – старик тяжело вздохнул, потянул ус и кивнул на хворост. – Давай-давай, пошевеливайся. Сперва хорошенько поедим. Может, за нами и гонятся, но ушли мы далеко, а тебя пора привести в чувство.

Джен послушно занялся вчерашними углями. Под его руками начал разгораться костерок, когда воин спросил:

– Ты догадался, что я никакой не стражник?

Джен помедлил, прежде чем ответить, но потом кивнул. Он понимал, что спросить нужно многое… а говорить не хотелось ни о чем. Боги, неужто нельзя просто оставить его в покое? Хоть на несколько дней?

Не дождавшись ответа, воин вздохнул опять. Так, в молчании, они и сидели, пока Джен ощипывал птицу, а потом потрошил. Когда мясо стало подрумяниваться с боков, воин не выдержал:

– Ну хорошо, не хочешь говорить и ладно. Но тебе придется выслушать, что я скажу! – добившись от юноши взгляда, он продолжил: – Перво-наперво, я солдат. По молодости служил в войске Азаса, но то было давно, а сейчас… сейчас я тоже служу. Только не Царю Царей, да продлятся его годы, а достойному Йесо́ду. Ты-то, парень, из глуши, для тебя это все равно что гиена тявкает… – Старик замялся на мгновение. – Довольно сказать, что достойный Йесод брат самому князю Мизраху. Знаешь, кто такой князь Мизрах, а?

– Кто? – разлепил губы Джен.

– Советник Бумажного двора.

Высокий судья Царства? Да, пожалуй, это интересно, если только старик не лжет. Не поднимая головы, Джен перевернул насаженную на ветку птицу другим боком к огню.

– И что от меня нужно советнику?

– Да ты-то, парень, никому не нужен, – хмыкнул воин. – Погоди пока. Не захотел разговаривать, так сиди и слушай, что рассказываю.

Старик выудил из груды сумок мех с водой и шумно глотнул.

– Князь-то наш с детства невзлюбил колдунов, – вновь заговорил он. И сплюнул: точно надеясь избавиться от прилипшей к языку скверны. – Если хочешь знать, так на то были все причины, это никакая не тайна. У их рода земли в предгорьях. Аккурат где охотился последний царь-колдун со всеми придворными. Каждый раз они требовали еду, коней, женщин, а дед князя однажды отказался грабить свой люд, за что и поплатился.

Должно быть, он заметил невысказанный вопрос Джена: «Боги, какое отношение это имеет ко мне?» – потому что вернулся к тому, с чего начал.

– Так вот, князь с детства невзлюбил колдунов. И хорошо следит, чтобы эдикт о Правосудии исполнялся. Да только у советника руки связаны, он частенько не может пальцем шевельнуть. И в таких случаях использует брата, достойного Йесода. А мой господин… он может иногда рассчитывать на поддержку советника, но вообще-то сам, без понукания выискивает преступников-колдунов. Это ведь и его деда колдуны повесили, как бродягу. Иногда мы для советника собираем кое-какие сведения. Иногда сами расправляемся с ублюдком. Ну что, теперь видишь, к чему я клоню?

– Пока не очень, – честно признался парень.

– Плохо, – нахмурился Декхул. – Ну ладно, слушай дальше. Слухи о том, что есть в Джамайе такой вот хлыст дружины, а его сын занимается грязными делами, даже до столицы дошли. По базарам сплетни не ходили, но кто надо узнал. И господин отправил меня проверить, правда ли, что тот колдун. Я следил за усадьбой, понимаешь? Я видел, как туда приводили шлюх и бедняков, а потом, по ночам, избавлялись от тел. И тебя, парень, видел. И как ты внутрь прокрался, и как бежал оттуда, а потом такой переполох поднялся, что крик на весь квартал.

Боги, как же больно и муторно! Джен отвел взгляд.

Покрытые кустарником холмы тянулись до горизонта: туда, где остался дом. Соседний склон потемнел и вновь заиграл зеленью, когда над ним прошло облако. Холмы скрывали Джамайю, но он знал, что там лежит отец. Если сердобольные жрецы не развеяли его прахом по ветру. Даже если отвернуться, перестать все время оглядываться – складчатая равнина была кругом, такая же унылая и бесконечная, как царство теней, как пустота в его сердце.

– Ну что с тобой, парень? – услышал Джен. – Он кого-то убил? Родича твоего, что ли?

– Сестру, – проговорил юноша. – А на следующий день у меня на руках умер отец. Он долго болел. Или в тот же день? Я не знаю, когда… когда убили Сахру.

Он убрал птицу с огня и начал пальцами разрывать ее тельце на куски.

– Давай есть, – через силу выдавил Джен.

– Расскажи, – попросил старый воин. Он развернул тряпицу, отпахал клин белого козьего сыра и протянул спутнику.

Джен заговорил не сразу, нехотя, но чем дальше, тем уверенней, пока слова не полились сами собой, и он уже не мог остановиться. От завтрака осталась горка костей, когда юноша закончил:

– Я оставил его там… даже не дал отцу доброго костра! А если его найдут, то сожгут с преступниками и нищими, на задворках Дома Смерти.

– Найдут, – серьезно заверил его Декхул. – Верней, уже нашли. Уж о костре-то не бойся, – он вытер рот тыльной стороной ладони и сложил руки на объемистом животе. – Ну что, полегчало теперь?

– Кажется, да. – Юноша не выдержал: – Ладно, ты-то как меня нашел? И что тебе от меня нужно?

– Не мне от тебя, а тебе от меня. Я с самого начала говорил, – напомнил воин. – А выследить тебя несложно. Ты оставил нож в поместье. Я не все понял из разговоров стражи, но, кажется, столичный колдун сплел для хлыста мираж. Мираж владельца ножа.

– Столичный колдун?

– Да, он приплыл за день до этого.

Жаркое солнце, и терпкий запах благовоний, и еще – проходя мимо, вельможа положил Джену на плечо руку.

– …уж не знаю, зачем он там приехал, – продолжал тем временем воин. – Может, порядок наводить, а может, и помочь торговцу и его сынку-колдуну.

– Я… кажется, я его видел, – неуверенно проговорил юноша. Прищурившись, Декхул начал заученно перечислять:

– Лицо овальное, нос тонкий, с горбинкой, нижнюю челюсть обрамляет бородка. Видно, что он за ней следит.

– Не знаю, я вельможу почти не разглядел. Только со спины и видел.

– Высокий, широкоплечий, сильно сутулится, – вмиг перестроился старик. – Волосы длинные, темные. Он заплетает их в косицу.

– Наверное, – Джен пожал плечами. – Он еще приплыл на галере с черным вымпелом. Я решил, что это кто-то из царской семьи.

– Запомни, парень: еще до того, как на престол сел Азас, верховные колдуны носили черное. Всегда, сколько существует их Круг. Его зовут Самер сар-Алай, и он главный колдун во всем Царстве.

Да, отец рассказывал нечто похожее. Джен вспомнил, что Верховные прибавляют к родовому имени приставку, чтобы потомки с гордостью ее носили.

– «Ас-» значит царь, «иль-» значит князь! – как всегда нетерпеливо, спеша поведать как можно больше, говорил отец. – А «сар-» значит Верховный маг. Запомнил? Они мнили себя ровней князьям, мой мальчик! А теперешние наследники и рады взять новые имена, похоронить память… Но не поможет, царские архивы все помнят!

Джен зажмурился, прогоняя такой отчетливый, точно живой голос отца.

– Хорошо, но все же… Как ты меня нашел?

– Как-как… – Его недогадливость огорчила воина. – Стража выяснила, кто ты такой и где живешь. Вот я и ждал рядом с домом. Я не такой слепыш, как люди хлыста, сразу тебя разглядел. Походил по пятам: ты ж ничего вокруг себя не видел! Как понял, что ты сбежишь из гаваней, просто спустился ниже по течению. И начал ждать.

– Зачем?

– Зачем? Хороший вопрос… – Декхул широкой ладонью огладил усы. – Жалко тебя стало, олуха. Вот зачем. И господину нужны смелые люди, у которых зуб на колдунов.

– Смелые это не про меня, – юноша невесело усмехнулся. – Все, что я сделал… это от отчаяния, я почти сошел с ума.

– Да уж, я догадался, – хохотнул воин. – Сам таким был. Нет, парень, на себя городить не нужно. Ты бы подошел. Я пока ждал, все думал: выплывет или не выплывет? Ну а ты выплыл. Еще думал, что не знаю, пригодишься ли хозяину… я и сейчас не знаю, чего уж там. Но решил – хоть из дыры этой тебя вытащу, привезу в столицу. Хоть в чем-то отчитаюсь господину, если мой колдун сбежал. А там поглядим. Посмотрим. Ну что, по рукам?

Джен молчал, обдумывая предложение. Идти назад было некуда. А идти вперед – незачем. Но ведь куда-то идти нужно? Хотя бы потому, что глупо оставаться здесь, наматывая круги вокруг Джамайи и не решаясь вернуться. Сколько он хотел пересидеть в глуши, пока пыль не уляжется? Луну? Две? Да после того, что он сделал, его и через год отволокут к хлысту, едва только узнают на улице.

Может, если идти достаточно долго, он узнает, куда идет?

– Давай попробуем, – неуверенно протянул Джен.

– Ну вот и славно, вот и хорошо, – Декхул сразу начал шумно собираться, запихивая вещи в сумки. – Одеяла сунешь в заплечный мешок. И сыр… да, сыр пусть тоже побудет у тебя.

Они забросили свой невеликий скарб на плечи и оглядывали стоянку, ничего ли не забыли, когда старик вдруг хлопнул себя по лбу:

– Да, вот еще! Тебя как звать-то хоть, малец? Не могу ж я тебя все время парнем тыкать.

– Джен, – ответил юноша. И, вспомнив, что разговаривает не с мелким лавочником и не с родственником, поправился: – Дже́ннах Иша́н.


Нельзя сказать, что с того дня их путешествие изменилось. Они все так же шли на запад, далеко обходя даже самые мелкие селения. Джен помалкивал как и прежде, зато старый воин, кажется, решил болтать за обоих. Он так и не начал называть юношу по имени, но не все ли равно?

– Один раз было дело… да прямо у нас под носом, на мосту Отрубленных Голов! – рассказывал Декхул. – Там, знаешь, много ларьков, навесов, всяких лавчонок… ну вот, в одной предсказывала будущее женщина. Вернее, предсказывала не она сама, а ее сын. Слабоумный. Ну, о таких еще говорят, будто они видят, что должно случиться.

– У нас, в Джамайе, полно предсказателей, – без интереса заметил Джен. – А еще бродячие гадальщики.

– Да, это все обычные мошенники. Но, видишь ли… если дурачок просто лопочет, это одно. А эта колдунья брала сына за руку и уводила в царство духов. Ну, куда уходят колдуны. Не знаю уж, что он там видел. Говорят, его предсказания сбывались, но за год мальчик вконец помешался, бился в припадках от громких голосов. Я вот теперь думаю… а был ли он изначально дурачком?

Юноша понимал, куда клонит Декхул. Зачем его убеждать, что от колдунов исходит зло?.. Но юноша терпеливо выслушивал все новые истории. Он выжил, уже который день ел чужую еду, засыпал на чужом одеяле, которое нес сам, но в чужом мешке. Все это стоило того, чтобы послушать пару-тройку баек.

Мусоля на ходу черствую лепешку, Джен спросил:

– А что за мост такой?

– О, это самый большой мост в столице! – Воин развел руками, словно показывая размеры. – Был один узурпатор, по всей длине усадил его пиками. А на них насаживал головы. Все пики заняли! Вроде и царствовал недолго, но с тех пор мост только так и называют. А у чиновников он то ли Белый, то ли Бычий.

Уже смеркалось, Джен бросил неприязненный взгляд на стену деревьев, вдоль которой они шли. Городской житель, за эти дни он успел возненавидеть дикую природу. То был, конечно, не настоящий лес: юноша уже знал, что кругом разбросаны селения, а за рощами скрываются обработанные поля. И все же в сумерках казалось, что они идут вдоль края первозданной чащи.

– Ну, пики там и посейчас есть, – продолжал Декхул. – И головы важных преступников выставляют до сих пор. Но это редко. А вот чтобы весь мост… со времен Файя́да такого не бывало. Не знаю, сколько уж живет название. Но долго. Очень долго.

«Около шестисот лет», – про себя отметил Джен. Боги, он раньше не задумывался, как много дал ему отец. Да, никто не рассказывал ему столичные истории, но череду царей юноша помнил назубок.

– Что вы с ней сделали? – спросил Джен. Он догадывался: спутник ждет именно этого.

– Отдали в Круг, что еще? – Воин привычным жестом потянул себя за ус. – А советник проследил, чтобы колдуны сами же ее судили. Они вроде как не жалуют неучтенных братьев. Будто те бросают тень на честных колдунов. Но это все слова, парень! Колдовство коробит душу, вот что я скажу. Все они исковерканы. Как можно так? С собственным-то сыном?

Как можно, Джен не знал, а потому отправил в рот остатки лепешки.

Он еще не пришел в себя после всего, что с ним произошло. За день он потерял свой дом и всех родных. Поначалу было больно, потом боль как будто ушла, но на самом деле никуда не делась. Просто осела на дно души, точно муть в кувшине дешевого вина. Каждый день, когда он просыпался, мир казался не таким тусклым, а потом вновь приходили воспоминания. Они сопровождали его везде: в дороге и во сне, за едой и в разговорах, так что ни еда, ни рассказанные истории стали не в радость. Юноша просто привык, что ноющая, тупая боль идет за ним повсюду.

Между тем воин решил, что, если за ними и шла погоня, они оторвались от нее на пару дней, и теперь можно выйти на тракт.

Поначалу деревни были – просто горсть домишек, столпившихся вдоль ухабистой дороги. Из-за жары ставни распахивали настежь, и Джен видел женщин, которые стирали, ткали, стряпали… Никто не обращал внимания на двух усталых путников. Волнистые, покрытые лесом холмы простирались до горизонта, и юноше оставалось дивиться, как велика и какая разная эта земля. Прежде Царство оставалось для него грязными улицами Джамайи, ничего иного он попросту не знал. Теперь юноша с любопытством разглядывал все: незнакомые деревья с глянцевыми листьями и летние очаги под открытым небом. Все это, такое обыденное и простое, оказалось в диковинку, и потому интересно.

Потом деревни сменились городками, но все они оказались на одно лицо, и вскоре Джен перестал отличать их друг от друга. Поля, сады, виноградники… побеленные дома с плоскими крышами, затем пыльная базарная площадь – и вновь поля. Понемногу путников становилось больше, и юноша не заметил, после какого перекрестка дорога превратилась в большак.

– Путь Пряностей, – назвал его Декхул. – Скоро вольется в Золотой тракт, точно мы никуда и не сворачивали. Что, парень, чувствуешь – стало прохладнее? Это потому, что море близко.

Джен чувствовал только, что рубашка от пота прилипла к спине. Они заночевали на постоялом дворе, на который всю ночь прибывали и отправлялись дальше караваны. Мулы, волы, повозки, перебранки, из которых не все были на языке Царства, – юноша едва спал, ему казалось, что голова у него набита паклей. Джен проворчал нечто невразумительное, но воина устроило и это.

– В столице девять ворот, пять из них войсковые: там крепости, и пользуются ими солдаты. А четыре для невоенных людей. Но мы-то с тобой идем к самым главным, к Царским!

О Царских воротах Джен слышал даже от отца, но вслух об этом говорить не стал. Пусть воин расскажет, что там болтают в столице.

Однако на сей раз Декхул не сказал ничего нового:

– Через них, парень, в столицу въезжает сам Царь Царей! Когда возвращается домой с победой. В последний раз это делал Азас. Ну, он не то чтобы возвращался… но вошел в город с войском, и война сразу кончилась. Помню, повозку лучезарного волокли двенадцать черных быков. Ну а мы глотали пыль за ними.

Он еще долго рассказывал, как их встречали горожане, как маги заперлись в обители, а Азас приказал ее оцепить. Наверное, все это стоило послушать, но Джен едва разбирал его слова. Раскаленный солнцем камень Золотого тракта слепил глаза. От галдящего людского потока у юноши гудела голова. В горле першило от пыли. Несколько раз им приходилось уступать дорогу купеческим караванам и отрядам солдат, а один раз их всех согнали в придорожную пыль, пока в город следовало посольство степных вождей.

– Я думал, до столицы рукой подать, – выдавил Джен, когда они вернулись на тракт. Они пережидали, пока мимо тянулись крестьянские подводы.

– Вот именно, рукой подать. Вон там, видишь, пожарная вышка? – Декхул указал узловатым пальцем на юг. – Это пригород. Тут таких полно, они за стенами, но все это тоже столица.

Юноша прищурился. Вдали действительно виднелись дома, Джену даже показалось, что он видит нечто похожее на башенку. Но до нее простирались еще схены рисовых полей, каналы и канавки отсвечивали на солнце, так что юноша не поручился бы, что он разглядел.

– Потерпи, парень, – успокоил его Декхул. – Уже совсем скоро.

И все же прошло больше звона, пока они достигли ворот.

О, посмотреть здесь было на что! Величественные укрепления тянулись с севера на юг на многие схены: белые и сияющие, с полосой алого, как кровь, камня под самыми зубцами. Даже не одна стена, а две: внешняя пониже, а другая, сразу за ней – больше всего, что юноша видел в Джамайе. Массивные квадратные башни с презрением возвышались над копошащимися внизу людьми.

Царские ворота имели три проема, и на подступах к ним Золотой тракт превратился в просторную аллею, усаженную по краям кипарисами и кедрами.

– Ну вот, теперь мы в безопасности, – Декхул довольно крякнул. – Даже если б нас настигла погоня… что нам торгаш из захолустья, из какой-то дыры? Я слуга самого достойного Йесода!

Юноша не думал, что знатный покровитель имеет значение здесь, в толпе, которая шаг за шагом двигалась к воротам, но воину виднее.

Они прошли под высоким сводом, над которым с фрески простирал навстречу руки Хира́м Основатель. Крестьянка слева изумленно ахнула, когда они вошли в город. Впереди лежала Дорога Царей, прямая, как копье, и широкая, как торговый канал. Далеко впереди, она должна упереться в Район Садов – столичный дворцовый квартал, но даже здесь, у ворот, цвели плодовые деревья и прохаживались люди в легких белых одеждах. Лоточники горланили во весь голос, привлекая внимание путников. Над всем этим в струящемся воздухе царили очертания храмовых куполов и тонких башенок.

– Извини, парень, этой дорогой мы не пойдем, – Декхул свернул на первую же широкую улицу и потянул юношу за собой. – Хватит того, что я показал Царские ворота. И так потеряли звон!

– Куда мы идем?

– В городскую усадьбу достойного, куда ж еще? Я сделаю доклад. А ты предстанешь перед господином. Как свидетель.

Юноша поежился. Да, это было нужно, и он готовился к встрече много дней, но… Несмотря на хвалы, достойный Йесод не вызвал у парня приязни. А может, и благодаря рассказам воина: одно дело невзлюбить колдунов, другое – охотиться на них. Что хорошего ждать от хладнокровного охотника? И что вообще хорошего ждать от вельможи?

– А это обязательно? – тихо спросил Джен.

– Если хочешь остаться, получить приличное место… – Декхул прервался, потому что прямо перед ним из переулка вылетел всадник. – Ах, шлюхин сын! Я говорю… проклятье, парень! Да. Обязательно.

Они прошли три моста из тех, что пересекают бесчисленные каналы столицы. Джен заметил, что вблизи город вовсе не так сияет, как кажется на первый взгляд. Выходящие к воде дома пестрели плесенью, сточные канавы источали одуряющее зловоние, а разбойничьего вида попрошайки провожали их долгими взглядами. Наконец, они вошли в богатый район, но к тому времени у юноши не осталось сил глазеть по сторонам. Джен покорно ждал, пока спутник перешучивался с охранником у сторожки. Потом воин хлопнул парня по плечу и повел в дом.

– Декхул? Ты быстро вернулся! – окликнула их собиравшая в саду листья служанка.

– Лиа́джа! – Воин помахал ей рукой, но не остановился. – Я ищу господина. Он у себя?

– Во внутреннем дворике. Теперь-то хоть ты надолго?

Однако воин улыбнулся в усы и зашагал прочь. Он взбежал по ведущим ко входу ступеням и на мгновение задержался проверить, не отстал ли Джен.

– Сейчас я пойду на доклад, – наставлял он юношу, пока они миновали комнаты с гобеленами, алебастровыми вазами и курительницами в виде сплетенных из серебряной проволоки ланей. – Может быть, надолго, если у хозяина будет много вопросов. Ты жди у входа во дворик. Лучше не соваться внутрь и никуда не отходить.

– А если меня спросят, что я…

– Скажи, что пришел с Декхулом. Тебя оставят в покое, – ответил воин. – Просто жди. Как понадобишься, я позову сам.

Роскошные ковры и свисавшие с потолка бронзовые лампы внезапно напомнили юноше особняк Зеваха, внизу живота зашевелился холодный скользкий комок. И все же Джен кивнул.

– Стоять у входа и никуда не соваться. Нетрудно запомнить, – он усмехнулся.

– Ну вот и славно. Не боись, парень! Я видел тебя в деле, что-то да придумаем. Просто подожди.

И Джен ждал, наблюдая, как вьются мошки в тени незнакомого дерева. Дворик был совсем маленьким, юноша видел крытую галерею с противоположной стороны. Декхул сразу скрылся за цветущей изгородью, и с тех пор через стену розовых кустов не проникло ни звука.

Юноша промокнул со лба пот. Что ж, по крайней мере, старый солдат не лгал. Джен уже давно не задавался этим вопросом, но, похоже, теперь тот разрешился: дом несомненно принадлежит достойному, и Декхул здесь на хорошем счету.

Если бы и прочие сомнения разрешились так же просто!

Джену показалось, что он слышит отголоски спора. Он прошел по выложенной цветным камнем дорожке, но далеко уйти ему не дали.

– Я слышала, Декхул вернулся?

После яркого солнца парень не сразу разглядел ее в полутьме коридора. Всему виной зеленое платье, оно почти сливалось с затейливым лиственным узором на стенах. Девушка была смуглой, как служанка, и совсем маленькой, по подбородок парню, а цветные нити в волосах расплелись, как частенько бывало у Сахры.

– Только что, – подтвердил юноша. – Он беседует с господином.

– А ты кто?

– Декхул привел меня с собой, – дипломатично ответил Джен. Он не знал, что к этому добавить и можно ли ему распространяться. – Я могу… быть может, я понадоблюсь в их разговоре.

– О, вы вместе странствуете по Царству! Где вы были? Он так мало рассказывает! Все «дела хозяина»… – она передразнила скрипучий голос солдата, – а ведь нам не увидеть ни земель, ни городов, где он бывает!

Девушка выступила из тени, щурясь от яркого полуденного света. Джен не смог определить ее возраст. Очень молода, без сомнения. Несмотря на загар, лицо осталось безупречным, как фарфоровая ваза, но держалась она с уверенностью взрослой. Наверное, и неудивительно для служанки. Парень отметил, что ее ногти коротко подстрижены, как для работы.

– Боюсь, мне нечего тебе сказать.

– Но я ведь ничего такого не спрашиваю! Только где вам доводилось бывать.

«Да уж, меня тут же оставили в покое!» – подумал Джен, однако вслух мягко повторил:

– Мне нечего рассказать. Это и вправду хозяйские дела, нам не следует их обсуждать.

Служанка поджала губы, на ее щеках появились ямочки, так не вязавшиеся с сердитым взглядом.

– Так я и думала! Интересно, как бы ты сам запел, если б годами сидел на одном месте, как мы все?

Джен сидел на одном месте восемнадцать лет и подумывал, как сообщить об этом девушке, но его вовремя прервал воин:

– Мир вашему дому, госпожа! Не замучили парня-то?

– Его замучаешь! – Она фыркнула. Впрочем, уже им вслед, потому что солдат быстро уволок Джена в просвет между кустами роз.

– Госпожа?

– Нали́ска, дочь достойного. Хорошая девушка, но бойкая и своевольная. Хозяин с ней намаялся.

– Я думал, что она служанка, – выдавил Джен, однако воин вовсе не пришел в ужас, а хохотнул:

– Ну, ты не первый, с кем она проделала этот трюк. Не о том думаешь, парень! Сейчас тебе говорить с господином.

Они свернули в третий или четвертый раз, и Джен вдруг понял, что посреди дворика разбит лабиринт цветочных изгородей, он же поглощал и звуки разговоров. Умно и под стать «делам хозяина», что здесь творились. Юноша мигом собрался.

– Что мне говорить?

– Да ничего особого. Отвечай на вопросы, говори правду, и так же подробно, как рассказал мне.

Как будто это просто! Но для споров не осталось времени: они вышли в центр лабиринта. Здесь было небольшое возвышение из красного дерева, а на нем – груда подушек и низкий столик. Хозяин отложил бумагу, которую просматривал.

– Мир вашему дому, господин!

Джен склонился в поклоне. Он надеялся, что все сделал правильно: прежде он никогда не говорил с достойным, если не считать Зеваха. Но тот опыт ему вряд ли пригодится.

– И твоему, юноша. И твоему… Хотя, если верить нашему другу, с тобой это пожелание звучит жестоко.

– Боюсь, что так, господин, – не лучший ответ, но другого у Джена не нашлось.

Достойный Йесод был мужчиной в самом расцвете, с массивным волевым лицом. Он начинал полнеть – пока не очень заметно под умело пошитым кафтаном. И конечно, фамильное сходство с дочерью бросалось в глаза.

Джен выругал себя за недогадливость и неловкий язык.

– Декхул уже рассказал твою историю. Должен сказать, он впечатлил даже меня, – вельможа провел рукой по выкрашенной охрой бороде.

– Я не знал, что сын нашего хлыста колдун, – Джен честно посмотрел достойному в глаза. – Знай я об этом, я бы десять раз подумал… – Он запнулся. – А может, и нет. Не стану лгать вам, господин: в отчаянии я не понимал, что делаю.

Вельможа и воин обменялись взглядами, но Джен был слишком взволнован, чтобы их разгадывать.

– Я боюсь… боюсь, я только вспугнул добычу, господин, – признался он. – Декхул говорил, что отыскал меня из сострадания, но я не столько помог вам, сколько помешал.

И об этом тоже не стоило упоминать. Джен умолк, не зная, как укоротить проклятый язык и куда деть руки. Со своего возвышения достойный Йесод молча рассматривал его, бесцветные глаза ну точно взвешивали, примеряли юношу к неведомой роли.

– Декхул полагает, что из тебя со временем получится такой же помощник, как он сам, – медленно проговорил достойный. – Но, глядя на тебя, я так не думаю.

Он выждал достаточно, чтобы Джен проклял свою болтливость, и пояснил:

– Нет, дело не в том, что ты сейчас сказал. Декхул поведал то же самое, быть может, иными словами. Я смотрю на тебя и вижу, что ты не воин. Что ты умеешь, юноша? Для парня из бедной семьи у тебя хорошая речь.

Он откинулся на подушках, сквозь прищур разглядывая собеседника. Юноша сглотнул. Он что, думает, Джен не тот, за кого себя выдает? Или пробует монету на зуб прежде, чем принять?

– Дома я учил грамоте детей лавочников и мелких торговцев. Грамоте, счету, истории и географии. Моего отца обучали жрецы Джахата, он много мне передал. Даже больше, чем нужно простому учителю.

– Родовое имя царской семьи. Откуда оно? – внезапно спросил вельможа.

– Ас-Абъязиды, – проговорил Джен. – В южном из Пяти Пределов есть небольшое местечко Абъя́з, это скалистая бухта. Лучезарный, да продлятся его годы, дальний потомок князей-пиратов, наводивших ужас на побережье.

– Куда повезет товар купец из Городов Грани?

– Крупнейший город на востоке – Табра, все маршруты проходят через нее, – это было легко: через Джамайю по Золотому тракту один за другим шли караваны, направляясь в город Белых ворот. – Дальше им придется договориться с купцом из Царства, ложа торговцев добилась привилегии…

– Продекламируй что-нибудь из поэзии, – перебил Йесод.

На мгновение Джен задумался. Вряд ли любовная лирика сейчас уместна…

– «И день пришел, тянулся и прошел, и новый вечер охладил пустыню. И звезды собрались на новый пир взглянуть на обновленный свыше мир, как пилигримы смотрят на святыню». Это Дже́вен Великий, поэма «Царский сын» о восхождении царя Нарша́да. – Юноша понемногу осмелел. – Джевен Великий был не только поэтом, но еще ученым и звездочетом, он уточнил календарь и открыл замечательное свойство чисел…

– Довольно-довольно! Мы тебе верим.

На бесстрастном, как лакированная маска, лице появилась улыбка. Они с воином вновь обменялись взглядами, на сей раз Джену почудилось, что Йесод едва заметно кивнул.

– Я думаю, какое-нибудь место я бы нашел, – наконец признал достойный. – Просто из сострадания, как ты сказал. Но, может, ты сможешь занять не просто какое-то место.

Он умолк, будто снова испытывая выдержку парня. Джен кивнул.

– Мне было бы сложно принять такое предложение, господин. Я хочу стать действительно полезным. Но, увы, я не воин, в этом вы правы.

– В нашем деле нужны не только воины, юноша, – успокоил его достойный. – К примеру, мы мало знаем о Круге, о законах колдовства. О том, как думают и ведут себя колдуны. Я собрал библиотеку, это и свитки, и целые трактаты, но кто их будет читать? Мне некогда, Декхул их просто не поймет… Может, со временем ты станешь ему помощником, я подумаю, чтобы тебя учили обращаться с мечом. А пока нужно, чтобы кто-нибудь грамотный прочел все, что я скопил. Врага нужно знать в лицо, юноша. Что ты на это скажешь?

Что он мог сказать – он, бедняк из приличной, но обнищавшей семьи? Место писаря или даже книжника при благородном господине… Отец мог лишь мечтать о таком!

Впрочем, все равно.

Декхул сказал, что вельможа охотится на колдунов. Зевах… Парень по-прежнему цепенел от этого имени. Зевах и колдуны убили его сестру, и, если так нужно для мести, он наймется хоть песчаным демонам.

– Что вы совершенно правы. И еще – что вы очень любезны, господин! – ответил Джен.

– Тогда мы договорились, юноша, – достойный вежливо кивнул ему и повернулся к воину. – Пожалуйста, проводи нашего друга и помоги обустроиться.

Древние баллады многого не рассказывают, думал Джен, следуя за солдатом по цветочному лабиринту. В сказании о Джила́не будущий герой нанимался к господину на службу, но поэт скрыл, что после первой встречи с достойным у горшечника Джилана тряслись колени.

А еще, думал он, пусть это будет не ошибка. Боги, пожалуйста, пусть это будет не ошибка!

8

Столица, речная пристань, 28-е месяца Пауни


Столица встречала мага привычным гамом, вездесущей пылью и соленым духом моря. Галера подошла к причалу под вечер, но в городе царей даже речная гавань не умолкает ни днем ни ночью. Одни торговцы сворачивали навесы из дешевой промасленной бумаги, другие – начинали разжигать костры.

Самер плохо выспался и смертельно устал: всю обратную дорогу он подгонял течение и наполнял квадратный парус ветром, так что корабль несся, словно их преследовал разбушевавшийся речной дух. К тому же поездка оставила больше вопросов, чем ответов, и Верховный еще не знал, что с ними делать.

Но столица не станет ждать, пока он что-нибудь придумает. Не станут ждать ни Круг, ни советники, ни даже юный владыка.

С пронзительным свистом матросы бросили на берег швартовы, портовые рабочие начали наматывать канаты на каменные тумбы. На берегу уже ждал паланкин с черными занавесями и, скорей всего, чей-нибудь соглядатай, так что Самер запретил себе хмуриться. Пядь за пядью галера подтягивалась к берегу, вскоре над водой протянулись крепко сколоченные сходни.

– Можно спускаться? – Самер повернулся к телохранителю.

Пару вздохов Ндафа угрюмо разглядывал берег, а затем стал выкрикивать приказы:

– Йе́го! Восемь человек вперед по сходням, расчистите там все. Нже́нга! Бегом к носилкам, пусть тащат сюда! Они что, думают, мы пойдем через толпу?

Прежде Самера забавляло, как ретиво его охраняют Ндафа и дюжина чернокожих верзил. Прежде – но не теперь. И в обычных обстоятельствах мага можно отравить, застать врасплох… да мало ли путей найдет умелец? Теперь же Самер знал, что есть враг, чьи чары он не чувствует. Лишняя пара глаз могла оказаться вовсе не лишней.

Чародеи прошлого постарались на славу: город откликнулся, стоило Первому ступить на пыльный причал. Верховный подошвами ощущал потоки силы, текущие от святилищ к колоннадам и дальше, к аркам и монументам по всему городу. Даже когда он скрылся внутри носилок, дыхание столицы не оставило его, оно сквозило в ветре, пульсировало в водах великой реки. Через пару звонов это чувство затрется, станет привычным, но пока что… пока он ярче, чем когда-либо прежде, чувствовал, что вернулся домой.

– Дорогу! Дорогу Первому-в-Круге и Верховному магу!

Свистнула плеть – ехавшие по бокам от носилок всадники разгоняли нерасторопных. Должно быть, он задремал, потому что старый наставник уже несколько лет как умер, он никак не мог сидеть напротив и повторять: «Вестник… Ты слышишь меня? Вестник…» Когда чародей проснулся, слева тянулась мраморная стена. Искусная резьба изображала лес и диких зверей, растущий вдоль нее кустарник делал изображение особенно живым. Западная оконечность обители. Что ж, если они въедут через закатные ворота, на них не будет глазеть половина столичных магов.

Чародей ошибся. Возле бассейна сгрудилась большая группа учеников, полный наставник с напомаженной бородой раздавал указания перед первым опытом в овладении водой. Самер едва спрыгнул на плиты двора, когда услышал знакомый голос:

– Верховный!

О, это была несомненно красивая женщина: высокая, гибкая, в бирюзовой ковве, говорившей о ее власти над водами. Левую бровь пересек тонкий шрам, отчего та казалась насмешливо вздернутой. Несколько учеников поспешили расступиться перед чародейкой. Самер знал: это не оттого, что она любовница Первого-в-Круге, просто госпожа волн уже очень стара, и эта женщина стала негласной хозяйкой в своем Зале.

– Именра, – маг хотел склониться к ее руке, но само собой получилось, что чародейка оказалась в его объятиях.

Учеников достаточно вышколили, чтобы они сообразили отвернуться.

– Я ждала тебя гораздо раньше, – говорила Именра, вслед за ним поднимаясь на верхний этаж башни Основателей. – Я думала, ты уезжаешь на пару дней. Так я поняла. Но прошел месяц!

Ну вот и настало время объясняться – гораздо раньше, чем он рассчитывал. Хорошая пара, сказал бы любой чародей обители. Он Верховный, она правая рука старой Ла́йлы, вероятно, следующий смотритель Зала Волн. Но, Бездна, как просто было, пока они оставались молодыми магами! Хотел бы он знать, кто она сейчас: его Именра или одна из высших чародеев?

Самер попробовал отшутиться:

– Только не говори, что я тебя обманул и теперь виноват.

Вместо ответа Именра фыркнула.

– Вся эта история с джамайской обителью, – туманно ответил Первый, – куда запутанней, чем я думал перед отъездом. Я посылал Зов предупредить, что задержусь.

– В котором мы ничего не поняли!

Покои Верховного не изменились с тех пор, как их занимал еще наставник мага. Самер так и не привык, что носит ковву старика, ему все казалось, он гость в этих небольших уютно обставленных комнатах. Здесь все осталось по-прежнему. Медная жаровня в центре – больше чтобы смотреть на пламя, чем для тепла. По атласной ширме шествовал караван – так же, как пять или десять лет назад.

– Вина? – спросил Самер. – Перед отъездом что-то оставалось.

– Чуть-чуть, – пока Верховный возился с пиалами, чародейка раскрыла решетчатые ставни и села на подоконник, спиной к закатному солнцу. – Так что, удачная поездка?

– Пожалуй, да.

Он понял, что слово в слово повторяет давешний сон. Маг умолк, протянул Именре пиалу и упал в кресло.

– И ты правда нашел магов из Закатных царств?

Самер кивнул.

– Давай я просто расскажу по порядку. Хорошо?

Верховный кратко, не вдаваясь в детали, изложил свою историю. Видя, что Именра готова прервать его и засыпать вопросами, он не дал ей такой возможности: повысил голос, рассказывая о кормлении кровью, об отщепенцах и пленниках в Алиде.

– Конечно, мы их не взяли, – мрачно подытожил Самер. – Прочие колдуны бежали в то же утро, вместе с Зевахом. Нагади тоже исчез из доходного дома, в котором жил.

– Кто убил пленников? – Именра наклонилась вперед, так увлеклась рассказом.

– Могу только догадываться, – Первый покачал головой. – Я провел в комнатах колдунов много дней. Воссоздавал образы, соединял обрывки чар… но все это не очень помогло.

– Но у тебя есть ниточка? – продолжала допытываться она.

– Не просто ниточка, почти весь гобелен. И ни одного доказательства.

– Мы не царские судьи, – отмахнулась чародейка.

Самер помедлил, пригубил вино. Должен ли он рассказывать? Но ему придется все объяснять хотя бы смотрителям Залов, а Лайла все равно придет, опираясь на руку его любовницы.

– Был колдун-нагади, – вздохнув, начал Первый, – он обучил и создал группу из трех отщепенцев. Со временем к ним присоединились трое магов обители. Все трое были недовольны Кругом. Горячие головы. Когда резервуар взорвался… один полнее всех на него настроился, сила выжгла его изнутри. Все остальные выжили: и те, кто поймал убийц с поличным, и сами преступники. Итак, преступников в обители уже двое… и здесь я могу лишь гадать. Нагади погрузил их в сон. Возможно, не хотел, чтобы они разговорились, но поначалу не хотел и растерять своих людей в Круге. Потом, когда одного из неучтенных, этого Зеваха, ранили, стало ясно, что история вот-вот всплывет. Скрываться стало невозможно. Что делает нагади? Выбрасывает тяжелые тюки за борт. Он увел сердце группы, кого учил сам, а этих, из обители… их он уже не мог вытащить и решил избавиться. Все это догадки, я еще раз повторю.

В комнате вновь воцарилась тишина.

– Какая грязная история! – Именра повела плечами, как от мимолетного сквозняка. – Но втроем они не натворят бед. Просто не успеют, да?

Самер молча разглядывал ее профиль в оконной нише. Так говорить или нет? Бездна!

– Нет, милая, не втроем, – поправил он. – Все это лишено смысла, если группа одна. В других городах то же самое.

Именра задумчиво водила пальцем по краю пиалы.

– А ты не слишком… много предполагаешь?

– Тебе просто не хочется верить, – Самер невесело усмехнулся. – Как так? Маги, да из страны, где их не преследуют… как они могли такое сделать? С нами, со своими собратьями. Ты же всегда им завидовала, – Верховный вздохнул. – Нет, милая, не слишком. Я посылал Зов главам обителей. Трое подтвердили: кто-то охотится на нищих, по рынкам и харчевням ползут слухи. Уверен, то же и в других городах, просто еще никто не заметил. Кто их считает, голытьбу?

Чародейка молча переваривала услышанное.

– Мы слушаем музыку на верхних террасах дворца, – проговорил Самер. – Ворчим, что нас не очень-то уважили и вино дрянь. А внизу, в саду, уже режут стражу. Как скоро чужаки ворвутся наверх?

– Тебе бы истории слагать. Для праздничных представлений, – Именра усмехнулась. Впрочем, она быстро посерьезнела. – И все же звучит разумно. Странно, что они позволили себя найти.

– Если ты ставишь на богатых разбалованных сынков, на молодые горячие головы в Круге, – Самер отставил чашу прочь, – будь готова, что все тайное станет явным. И потом, колдуны и не позволили себя найти. Они сбежали.

– Пока, – она отвернулась к окну. – И что ты будешь делать?

– Соберу высших чародеев. Переберем всех иноземцев, пошлем Путников искать Дар не у детей, а у взрослых. Но сперва я должен встретиться с владыкой. Нужно все ему рассказать.

– Так уж все? – негромко спросила чародейка.

– Что ты имеешь в виду?

– Что здесь он Кругу не союзник.

– Союзник в чем? – терпеливо переспросил Самер.

– Не прикидывайся. Ты отлично знаешь, о чем я! – Именра взмахнула рукой в досадливом жесте. – Круг будет свободен. Мы все это знаем. Ты говоришь «горячие головы», но вся их вина, что они не знают, как освободиться, и самые глупые идут за чужаками. Великая Мать, но это же не отменяет… наша цель не меняется. Круг будет свободен!

На лице Самера застыло вежливое внимательное выражение.

– О какой свободе ты говоришь? Есть эдикт. Мальчик обещал его постепенно отменять, услуга за услугу.

– Он много чего наобещал! Тебя послушать… да он на прогулку без няньки не выйдет! Нет, я рада твоей сделке с сыном узурпатора. Но мы оба знаем, что Нагада может больше.

«Я делаю это ради отца, – напомнил себе Самер. – Ради новой семьи, чтобы никогда больше маг не боялся за свою жизнь». О Бездна! Что прикажете делать, если даже его любовница подтверждает худшие страхи двора?

– Что бы они ни дали, – спокойно ответил Первый, – я ничего не возьму от тех, кто кормится кровью.

– А я разве предлагаю? На твоем месте я бы тоже искала нагади, но не чтобы казнить на потеху вельможам. Какой нам с того прок? Да, я бы их нашла, а потом доставила в Круг и заперла здесь. Ради знаний.

– Царю Царей это не понравится, – согласился Самер.

– Потому-то я и говорю: в этом деле он не союзник!

Верховный чувствовал, что после долгого пути, после всех дней, когда он использовал Дар направо и налево, на него вдруг навалилась вся скопившаяся усталость.

– И́ма, – проговорил он. Их собственное имя, которым пользовались только они двое, – я Первый-в-Круге и Верховный маг Царства. Мы так привыкли, что это одно и то же, мы заменяем одно другим, но… но ведь не одно! То, что ты предлагаешь, это измена. Предательство. Притом не мальчика, а всего Царства.

Она вдруг подошла к нему, остановилась позади кресла – маг слышал запах трав от коввы чародейки и тонкий, едва уловимый аромат духов.

– Беда в том, что нас заставят сделать выбор, – мягкие пальцы перебирали пряди его волос. Она беззлобно передразнила: – Изменить Царству… как будто оно согреет постель! Когда я росла, мать пела мне его песни, и когда… когда родится твой ребенок, я тоже буду петь песни Царства, уже ему. Только в следующий раз, как будешь при дворе, послушай, что там говорят о магах.

– Круг очень силен, – возразил Самер. – Даже сейчас. Мы – одна из придворных партий. И очень мощная.

– Да, мы могучая сила, – согласилась чародейка. Она обвила руками его шею, негромко говоря в затылок магу. – Это такой парадокс. Маги противны богам. Мы никто. Нас можно запереть в обителях, убивать поодиночке – и с нами вынуждены считаться. Мы слишком сильны. Так сильны, что и Азас, и вельможи предпочли не доводить дело до конца, и стали рассказывать о терпении и милосердии. Но в том-то и… нас терпят, понимаешь? Великая Мать, как я ненавижу это слово! Как будто я должна благодарить за то, что жива! Несколько лет назад нам разрешили покидать обители. Боги, эти колдуны хотят чего-то еще!

Увы, но возразить ей было нечего – Самер знал это лучше любого другого в Круге.

– Рано или поздно, – продолжала чародейка, – этот выбор придется сделать. С кем мы, с собратьями или со страной. И не страной даже… так, с боровами в шелках.

– Я не хочу его делать, – устало сказал Первый.

– И я не хочу, – Именра обошла кресло и примостилась у него на коленях. Каштановые волосы щекотали шею мага. – Я боюсь, что нас заставят, – она немного помолчала. – Ну хорошо, я знаю, ты не станешь лгать лучезарному. И не надо. Просто не нужно клясться, что пойдешь во дворец, когда найдешь колдуна. Я прошу тебя!

Чародейка слегка подвинулась, заглядывая ему в глаза. Ее лицо оказалось совсем близко, зрачки подрагивали, когда она рассматривала его черты.

– Хорошо. Я обещаю, – произнес маг.

В отличие от кошмара, поцелуй был обычным, а ее губы – мягкими и теплыми, а вовсе не ледяными. Когда Самер отстранился, чародейка с усмешкой покачала головой:

– Я думала, ты захочешь отдохнуть с дороги.

Все снова повторялось, точь-в-точь как во сне, только теперь ему стало все равно.

– Захочу. Я и сейчас отдыхаю, – ответил Первый.

И снова ее поцеловал.


«Ленивый мальчишка!» – сказал себе Верховный.

После долгого перехода по туннелю он остановился, чтобы отдышаться. В предрассветных сумерках проступили силуэты лимонных деревьев в дворцовом саду. В последнюю ночь весны с моря налетел короткий ливень, тяжелые капли стучали по листьям, заставив цикад и ночных птиц умолкнуть.

Чародей потер глаза.

Он создал слой густого и плотного воздуха, ни одна дождевая капля так и не упала на мага, но вся сила мира не могла избавить его от усталости. Что бы он ни говорил, поначалу вечер мало походил на отдых, а потом… потом он попробовал уснуть, прижав к себе Именру и вдыхая запах ее волос, но сон не пришел. Самер просто следил, как ползет по стене квадрат лунного света.

Эта часть парка была дикой, но Первый нашел дорожку. Он надеялся, что именно она выведет к нужному крылу: охраны здесь почти не встретишь, но есть опасность наткнуться на челядинца.

Что же, опасность придала усталому телу бодрости.

На ходу чародей прислушивался к колдовскому чутью и к более прозаичным звукам. Не раздастся ли голос? Не послышится ли хруст ветки под сапогом? Кажется, он позаботился обо всем: плотный воздух, в который завернулся маг, приглушал звуки, укрывал от любопытных глаз и даже не пропускал запахи – здесь могли быть сторожевые псы. Он не учел одного: подземный туннель оказался длинным и извилистым. Когда он выбрался наружу, небо на востоке начало светлеть.

«Ленивый мальчишка», – повторил маг. Это ведь его затея. От начала и до конца все выдумал Царь Царей.

– Мне кажется, советники сложили дважды два, – сказал владыка перед самым его отъездом. Они беседовали на открытой террасе, подальше от посторонних ушей, но то была официальная встреча, и лицо юноши пряталось под безмятежным золотым ликом. – Думаю, все уже поняли, что Первый-в-Круге помогает юнцу.

Ианад догадывался, как его называют за глаза.

– Скорей всего. Но что мы можем сделать?

– Вообще-то у меня были кое-какие мысли… – Маска скрыла лицо мальчика, но не могла скрыть неуверенность в голосе. – Например, разговаривать втайне. Да, мой дядюшка все понял, но ему ни к чему знать, как часто я бегу к тебе за советом.

– И как мы это устроим?

– А твой Дар…

– Купол над Районом Садов, – напомнил Самер. – Ты его не видишь, но он не стал слабее. Верховные маги поколениями вкладывали силу, последним это делал наш старик. Благодари царей прошлого: в собственном дворце ты можешь не бояться магов.

– Веришь, я каждый день проклинаю сто сорок три своих предшественника, – Царь Царей усмехнулся. – Хорошо. Мой соправитель говорил, между дворцом и обителью есть ход. Еще цари-колдуны проложили. Хорошо, чтобы им пользовался ты, а не я. С меня не спускают глаз, а у тебя развязаны руки.

– Не так чтобы совсем развязаны… – протянул маг.

– Не так связаны, как у меня. Так вернее, мудрый?

Первый счел за лучшее промолчать. Выждав пару вздохов, Ианад продолжил:

– Все равно пришлось бы что-то менять. Долго так не могло продолжаться. Будет сложнее, если что срочное, но… стало быть, начнешь приходить регулярно. Я жду отчета в ночь после возвращения.

Владыка прав, но оттого затея с ночными походами не становилась привлекательней.

Когда на трон сел царь Расха́т, вдруг вспомнил маг, он отдал предшественника разъяренной толпе. Своего же брата. Говорят, бывший монарх на маленьком ялике переплыл реку и пытался укрыться на севере, с ним остались Дар и три телохранителя. Царь Царей сжег две дюжины горожан, но тем ожесточеннее навалились на него другие. А на следующий день устроили скачки, лучшие колесничие приносили победы во славу нового владыки. Толпа ликовала, когда изуродованное тело вчерашнего царя подвесили за ноги посреди Каменного базара. Джалаа́л ас-Джаркал был чудовищем и получил что заслужил. Но кто поручится, что, начни советники действовать, и горожане не сочтут таким же чудовищем Наджа? Особенно, если узнают, что тот якшался с колдунами.

Маг слишком увлекся страхами и пропустил более вещественную опасность.

Верховный отвел ветвь кедра, чьи корни выворотили гранитные плиты дорожки, и вдруг нос к носу столкнулся с фигурой в черной тунике: так близко, что не помогла бы и самая тщательная маскировка. Черные Братья. Элитное войско царя, секта, которая защищает живого бога до последнего. Пару ударов сердца они смотрели друг на друга, воин даже отпрянул. Однако не подал голоса. Да ему и не требовалось: легкие кривые клинки с шелестом скользнули из ножен.

Первый чувствовал, как кончики пальцев покалывает сила, воздух вокруг ладоней дышал жаром. Стоит вскинуть руки… нет. Дыхание Бездны! Мертвый охранник – последнее, что им нужно.

Лихорадочно соображая, Верховный отступил: сперва на шаг, а затем еще на один. Не так быстро, чтобы походило на бегство, но и не так медленно, чтобы хватило одного взмаха.

Из-под шелковой маски раздался смешок. Воин следовал за ним легкими скользящими движениями, не торопясь нанести последний удар. Очень хорошо, смейся. Еще на полшага ближе… Чародей вдруг упал в крошево старой хвои, сучков и прошлогодних листьев. Брат не успел среагировать: то, что делал маг, было бессмыслицей в настоящей драке. А Самер только и хотел, что коснуться его и не угодить под меч. Увернувшись от первого взмаха, он перекатился по мокрой земле и схватил противника поверх лодыжки.

Темнота. Там, вдали, сжимался пульсирующий узел – так на Изнанке выглядело сердце воина. «Спи», – послал приказ маг. Сердце пропустило удар. «Спи!» – как учили, Самер подкрепил слово горстью ощущений: тяжелая голова, тяжелые веки, тяжелые неповоротливые мысли.

Наконец, чародей вынырнул в обычный мир и открыл глаза.

Черный Брат распростерся всего в локте от него, а Верховный лежал, переводя дух. Вслушивался в дыхание противника. Проклятье! Нужно было сказать Ианаду, что затея попахивает, что его дворец охраняется, даже если сам владыка не удосужился о том вспомнить.

Первый-в-Круге медленно выдохнул. С венценосным юнцом он разберется. Сперва нужно позаботиться об охраннике.

Неподвижное тело оказалось неожиданно тяжелым. Верховный окончательно вымазался, когда оттащил его подальше в заросли. Еще четверть звона маг потратил, сидя рядом и выплетая ложные воспоминания. Брату запомнится, будто он решил поотлынивать и вздремнуть в глубине парка, это отобьет охоту прийти к начальству. Когда он закончил, Самер почти отчетливо видел каждое дерево. Дождь пришел и ушел, над Районом Садов заливалась первая утренняя птица.

Ленивый мальчишка! И к тому же наивный. Но и он сам хорош! Чародей скривился, представив, что сказал бы наставник.

Иными словами, когда за падубами показалась украшенная изразцами стена, чародей раздумал изображать почтение.

– Я боялся, ты уже не придешь…

Владыка поднялся ему навстречу. То было небольшое личное святилище, раньше им пользовалась царственная супруга. Помещение недавно убрали и обновили утварь, но воздух пах больше пылью, чем благовонной смолой.

– Так позаботься, чтоб меня не убили, лучезарный! – От его тона юноша дернулся, как от пощечины. Самер развернулся, указывая на дверь за спиной. – Я усыпил Черного Брата. Брата, Надж! Они должны быть твоими ручными псами! Если ты не можешь держать их на поводу… если не научился…

Тирада иссякла. В ней не было смысла: конечно, мальчик не мог держать их в поводу – как и все Царство. И Самер знал это: и когда согласился тайком пробраться во дворец, и в день, когда заключил сделку.

– Проклятье, Надж, это не забава, – с горечью выдохнул маг. – Ты играешь в заговорщиков, но когда поймешь, что проигравший лишится головы? Доживу я… мы оба – доживем до того дня?

Мальчик стоял, словно в воду опущенный. Впрочем, на его щеках разгорался румянец.

– Я и не говорил, что это игра, – тихо ответил юноша. – Лишиться головы… Вот уж о чем я знаю побольше тебя!

Маг только хмыкнул. Губы владыки сжались в упрямую линию.

– Моих друзей поубивали одного за другим! А наутро убийцы кланялись и сокрушенно вздыхали, – Ианад пнул подушку для коленопреклонения. – Да, я молод! Мог что-то упустить. А ты мог сказать, что замысел никуда не годится!

– Я знаю, сам хорош.

Верховный без сил опустился на скамейку под ликом Великой Матери. Упер подбородок в кулаки.

– Извини, – выдавил он. – Я устал и зол на себя, что так сглупил. Мы оба сглупили.

– Старик говорил, что ты слишком силен, и потому плюешься пламенем, – губы юноши тронула слабая улыбка.

– Мне он говорил другое, – усмехнулся Первый. – «Самер Алай, мощный, как бык, и олух, как все достойные».

– Не делай вид, будто раскаиваешься.

Царь Царей сложил на груди руки. Напряжение понемногу оставляло его. К несчастью, у мага не было времени расшаркиваться, чтобы не задеть его чувства.

– Ладно, что там у тебя? Советники не сидели сложа руки?

– Не сидели, – улыбка царя быстро увяла. – Ох, Самер… проклятье, ты должен был вернуться раньше!

– Что случилось?

– Они… они хотят меня женить! – выпалил владыка.

Он начал ходить по крохотному святилищу из угла в угол. В неверном свете лица на фресках словно провожали его укоризненными взглядами.

Чародей не удержался от короткого смешка.

– Ты что, не понимаешь? – воскликнул Ианад. – Я сразу говорил: им нужен только наследник. Новый царевич взамен выросшего. Как только он родится, от меня избавятся!

– Я помню, помню, – Первый примирительно поднял руки. – Просто ты похож на парня, который обрюхатил девицу.

– Очень смешно, – Ианад опять стал мерить шагами комнату. – Мне начнут подмешивать наркотики, чтобы сделать послушным. Как только царица понесет. Или даже раньше, после брака! Они…

– Успокойся! – повысил голос маг.

На мгновение чародей испытал угрызения совести. В поездке немудрено забыть, какова столица: двор, храмы, Круг – все они чего-то хотят, требуют, наступают на пятки, а время утекает, как песок сквозь пальцы. На месяц он выбросил все из головы, но владыка день за днем сидел в медленно закипающем котле. Гадая, сколько ему отпустит родной дядя.

– Успокойся, – повторил маг. – Если бы они хотели, давно бы отравили тебя.

– Как-то не очень утешает.

– Другого утешения у меня нет, – Самер красноречиво развел руками. – Мы знаем, ты стал им угрожать. Но пока они тебя не боятся.

– Я строю неопасного дурачка, – страдальчески скривился юноша. – Не брыкаюсь, делаю, что говорят, а еще много пью и ищу общества танцовщиц.

– Хоть что-то хорошее в твоем положении, – заметил маг. Однако владыка не оценил шутки:

– Мы говорили, у нас есть год. Но его нет, слышишь? Теперь это скачки на колесницах: кто поспеет первым! Они или мы. Каждый день, понимаешь?.. Я считаю каждый проклятый день!

Ианад заметался по комнате. Он так и будет твердить одно и то же, понял Верховный. Мальчик смертельно напуган. До дрожи.

– Ты должен был узнать, кто убил Чедда! Как отравили моего соправителя! Мне нужна колдовская защита. А вместо этого ты исчез на месяц. Из-за дюжины шлюх и бедняков!

– Эти шлюхи сметут тебя еще быстрее советников, – чародей хрустнул пальцами. – Заодно с самими советниками. Я бы сперва узнал, что произошло в Джамайе, а уж потом кричал.

– Хорошо, рассказывай.

Не тот тон, что хотел услышать Самер, но уже что-то.

В отличие от Именры, владыка молча выслушал все. Он опустился на расшитую агатами подушку и не сводил с мага взгляда, пока тот говорил.

– Что ж ты не взял под стражу семьи? – воскликнул он. – Да будь у меня заложники… Я бы в два счета нашел колдунов!

– Легко сказать, – Самер покачал головой. – Мне намекнули… в общем, торгаши, может, и сидят в провинции, далеко от светлых князей, но держат за мошну половину двора. Колдуны одно дело, но простые смертные… тронь я их – и они поднимут столицу на уши.

Царь Царей грязно выругался: и где только набрался таких слов?

– Я привез главу обители, – маг поделился тем, что пока не рассказал любовнице. – По-хорошему, ее нужно судить. Она не имела дел с нагади, старушка просто чутко слушала богачей. Но это ее вина, что все пошло вразнос.

– Мне только беглых колдунов не хватало! – в голосе царя звучала детская обида. – И Закатных царств. Зачем это Нагаде?

Отпущенное им время стремительно утекало. Самер прошел ко входу и приоткрыл дверь. Солнце еще не взошло, но невидимые в листве птицы уже перекликались на разные лады, приветствуя новый день. Служебные крылья проснулись пару звонов назад, благо эта часть парка была удаленной и почти безлюдной даже в разгар дня.

– Торговые пути, – ответил маг. – Мы держим острова, а им они нужны как остановка в плавании на юг.

– Нет, я имею в виду… зачем лазутчики в Круге?

– А кто, по-твоему, стоит против заморских магов? – спросил Первый. – Высокий город лишь город, их сила – флот, сказочное богатство и маги. Это один из столпов Нагады, понимаешь? А Круг – оружие, которое точили против них. В Высоком городе никто не резал колдунов.

– Слышу старого Газвана, – огрызнулся Царь Царей.

– Да, пожалуй, – признал Первый. – Но ведь старик был прав.

Владыка не ответил, он сосредоточенно разглядывал узорчатый пол перед собой, в глазах его светилась хитринка. Самеру не хотелось тратить время на узурпатора или их общего наставника, но все же он спросил:

– Что-то хочешь сказать?

– Я думаю… – протянул Ианад. – У нас два врага, так почему бы им не перегрызться?

– Натравить друг на друга?

– Ну да! – Владыка был явно доволен собой. – Они же нам еще и помогут. Пусть Круг и лазутчики в нем думают, как помешать воцарению советников, а советники… дядюшка пусть ищет колдунов Закатных царств. В конце концов, на время он забудет о браке.

– Как ты это устроишь? – с сомнением спросил Верховный. – И потом, что значит перегрызться? Что может Круг против двора?

– А это мы поглядим, – ответил Ианад. – Начни с дядюшки, пусть займется твоими врагами. И вот еще. Ты привез эту чародейку. Пусть Круг отдаст мне ее на суд.

– Зачем? – нахмурился маг. – Думаешь, Круг так просто ее отпустит?

– А что ты с ней сделаешь? Спрячешь? Рано или поздно джамайские сплетни доберутся в столицу, и с тебя спросят, где старуха.

– У меня есть время подумать.

– Ничего ты не придумаешь, – владыка отмахнулся. – Да если б она убила вельможу, ее судили бы всем двором. А у твоей Хоран вина еще тяжелее. Все равно как если бы она помогала магам бежать из Круга. Отцу такое в кошмарах снилось.

– Что ты задумал?

– То и задумал! – Царь Царей начал злиться на непонятливость собеседника. – Ты не можешь ее спрятать, просто так тебе ее не простят. А попробуйте судить сами, сослать – так припомнят, ее вернут, а вам припомнят еще раз. Отдайте старуху сейчас! Покажите, что закатные змеи вам такие же враги. Если повезет, дядюшка будет искать нагади по всему Царству, но не в самих обителях.

Солнце показалось над горизонтом, осветив верхушки древесных крон. Молчание затянулось, Ианад беспокойно зашевелился на подушке, так что маг ответил через плечо:

– Извини. Боюсь, наше время уходит. Мысль дельная. Мне не нравится, но дельная.

Ианад расплылся в довольной улыбке. Владыка нуждался в похвале… увы, у мага не осталось времени.

– Я хорошенько все обдумаю, – продолжил Верховный. – И, если высшие чародеи поддержат, подам прошение об аудиенции. А сейчас пора возвращаться.

– Постой! – Владыка быстро поднялся на ноги. – Как нам разговаривать дальше?

– Я подумаю, скажу на одном из приемов.

– Жаль, – владыка поморщился. – А я устроил маскарад. Весь месяц звал к себе жрецов, велел расчистить святилище. То не приходил сюда неделю, а то, после больших кутежей, проводил ночь в молитве.

– Приводи танцовщиц, – посоветовал Самер. – Это внутренняя часть парка, советники уберут охрану.

– Завтра же попробую! – заверил Царь Царей.

Чародей начал закутываться в покровы влажного воздуха, когда владыка спросил:

– Ты был очень зол? Ну… тогда, поначалу? – Самер не успел ответить, потому что Ианад вдруг быстро заговорил: – Я понимаю, я подвергаю тебя опасности. Это не прихоть, это все не от хорошей жизни. На самом деле не знаю… не знаю, что бы я делал без тебя!

Было слышно, что владыке тяжело дались эти слова. Чародей невольно сбился: во вспышке света рассеялся сгусток силы, на миг пальцы мага покрылись коркой льда, но она тут же потрескалась и растаяла от тепла его тела.

Несчастный забитый мальчик. Слишком рано потерявший отца, и еще раньше мать – он совсем ребенком остался один, окруженный врагами или заискивающими придворными. У него никогда не было старшего товарища: или выбранные в друзья ровесники, или наставник, годящийся не то что в отцы, а в деды.

– Я знаю. Знаю, – Самер сжал его плечо. – Я все это знаю.

– Я перепугался, что сделке конец, – владыка тяжело вздохнул. – Начал думать, чем еще тебя купить. Но так разозлился, что не смог сдержаться!

– Дело не в сделке, – мягко ответил маг. – Первый-в-Круге не должен иметь друзей, но раз уж я завел – стараюсь не оставлять. Даже если хочу взять за грудки и вытрясти всю дурь!

– Проклятье! – фыркнул Ианад. – Никто. Никогда. Не говорил со мной таким тоном.

– Но ведь оно того стоило? Когда на тебя в последний раз кричали?

– Определенно стоило! – Владыка ухмыльнулся. – Если выживу, прикажу дать тебе титул. Самер Громоголосый.

Он протянул руку и крепко сжал ладонь мага. Верховный ответил на его рукопожатие.

– Договорились, – серьезно ответил он.

9

Табра, Шелковый предел, 28-е месяца Пауни


Жрец, о котором говорил посол, напоминал калам, деревянную палочку для письма. Он был смуглым и востроносым, с короткой черной бородкой клинышком. Ел он за троих, а пил за пятерых. Зено оставалось дивиться способностям сухонького человечка.

– Еще вина? – спросила она.

– Если не трудно, – священник ослепительно улыбнулся. Любопытно, он и золото посла поглощает с той же скоростью? – Что ни говори, а вкусом Высокий город славится!

– Не думала, что жрецы знают толк в винах, – сказала Зено, ставя серебряный кувшин обратно.

– О, вы еще поймете, как мало о нас знаете! – хохотнул священник. Он пригубил напиток и отставил чашу. – О жрецах Джахата вечно говорят, будто мы шагаем не в ногу. Например, мы последние, кто считает чары даром богов. Опасным даром, имейте в виду! – Он наставил на Зено худой палец. – И потом, Джахат – бог мудрецов и писарей, много юношей учится в библиотеках. «И кровь молодая в храмах, и братство учеников»… – Он выпил достаточно, и красноречие начало ему изменять. Взмахнув рукой, жрец просто закончил: – Все это сказывается.

Зено откинулась на спинку стула. Признаться, она тоже изрядно выпила, но куда ей, женщине, тягаться со святым человеком? Высокий город не открывал в Табре посольства, они сидели в гостиной торговой компании Нагады. Несмотря на аппетит жреца, на столе осталось немало нетронутых блюд, от тарелок поднимались пряные ароматы. Здесь были мелко нарубленные овощи, птица на ложе из зеленых листьев с тонко нарезанным жгучим перцем. Изысканно приправленный рис подали с мидиями и мясом краба – и это притом, что Табра лежит в сотне схенов от побережья.

Зено сочла, что собеседник достаточно захмелел, и спросила:

– А что жрец Джахата скажет о предсказании в Ночь Темераса?

– Верите ли, госпожа, посол мне тоже об этом писал! В том послании, что вы привезли.

Зено верила: у нее был доступ к печатям Ксада, она еще в столице вскрыла пакет, прочла и аккуратно запечатала. Посланница дала жрецу отпить пару глотков, терпеливо ожидая ответа.

– Я бы сказал… вы знаете, достойная госпожа, считают, что в Царстве жрецы проявляют больше рвения. Да, назовем это так. Рвением.

– Потому и спрашиваю.

– В том-то и дело, что все неправда! – Жрец подбирал подливу лепешкой и помахал кусочком в воздухе. – Мы вот иначе смотрим на магию. В остальном же… «слух свой открой для мольбы, о блаженный, чье око всезряще». Мы так поем, но не ждем никакого ответа. Все знают, что боги не возглашают волю громовым голосом. Разве в Высоком городе дело обстоит иначе?

Глаза у жреца были желтовато-карие, и в свете ламп как будто поблескивали. Поначалу Зено решила, что в них светится жизнелюбие, но теперь, под пристальным медным взглядом, посланнице стало не по себе.

– Я не жрец, – Зено нахмурилась, повторяя слова посла. – Мы в Нагаде привыкли к магии. Простой смертный скажет, что что-то невозможно, а потом это происходит. Привыкли, что все может быть… Я видела своими глазами. Говорите, это не предсказание?

– Такого я не говорил. Вы что-то почувствовали, видели… что-то такое, чего не углядел посол?

– Не знаю.

Зено смутилась. Она дожидалась, пока священник выпьет достаточно, чтобы не взвешивать каждое слово, и вызнать, что думает жрец о пророчествах. Но в возлияниях с ним было не тягаться, все вышло наоборот. Она уже жалела, что начала этот разговор.

– Не знаю, – повторила она. – Я просто… у меня не получается забыть ту ночь. Нет, я не чувствовала… ничего такого. Но это было не представление. И я узнала, что могла, о почтенном Мелиное, это не тот человек… никто не помнит, чтобы он впадал в экстаз.

Ничего не говоря, жрец разглядывал ее, склонив голову набок, и посланница невольно продолжила:

– Я… не очень ретива в вере. Признаю, я каждый раз посмеиваюсь, когда вы напускаете на храмы тайну. Но теперь… не знаю, что и думать, и я никак не выброшу ту ночь из головы.

– Но храмы в самом деле пусты, – серьезно ответил жрец. – Как и ваши. Никаких тайн.

– Пусты?

– Для нас, жрецов… скажем, это расчерченное место. Мы перемещаемся из одной особой точки в другую… или вот есть лестницы, где у каждой ступени своя молитва. О, я уверен, вы поймете! – Он взмахнул собранными в пучок пальцами, словно ухватив ими суть. – По-настоящему храмы нужны вам, мирянам, это символ, один из ликов бога. Глядя на храм, вы познаете бога, а для нас это особое место. Внутри нет ничего, только камни и много книг.

Зено хотелось в это верить. Но жреца не было с ними – там, в дымном чертоге. Он не видел, как Мелиной бился о плиты, а по лицу его текла кровь. Посланница поджала губы.

– Вы не спешите сказать об этом пастве, – с укоризной сказала она.

– Ясное дело. А думаете, простецы поймут? – Жрец хитро прищурился. – И потом, нам нужно есть. «…мяса и вина то в буйство, то в трепет смертных приводят людей. Крепостью духа их одаряют, как воинственный пламень». Я люблю думать о вечности, хорошо подкрепившись. Если я хочу зажарить и съесть старуху, что торгует бараниной, мне сложно сосредоточиться.

Быть может, следовало возмутиться, но против воли Зено рассмеялась.

– Так все же. Что вы скажете о Ночи Темераса?

– Что боги – не то, что мы о них думаем.

Его оценивающий взгляд мигом привел посланницу в чувство.

– Что… что вы имеете в виду?

– Ну вот смотрите, – жрец замялся, словно подыскивая слова. – В древних хрониках, в библиотеках Джахата, говорится, что был век легенд и боги являли чудеса на земле. А потом появились колдуны. «Души умерших из бездн увлекая, бродишь, как дух, средь могил затевая охоту»… Маги исказили замысел творцов, и боги от нас отвернулись.

– Я слышала, – отозвалась посланница. – Но думала, это просто камень в чародеев.

– Может быть, – не стал настаивать жрец. – Но это не значит, что века легенд вовсе не было. Ни вы, ни я, ни старший жрец в столице… на деле ведь никто не знает, что такое боги. Я полагаю, что они – не то, что мы о них думаем. Так почему нет? Как знать, может, это и есть предсказание?

К сожалению, то был не ответ – по крайней мере, не тот ответ, который ждала Зено. Впрочем, жрец еще не закончил:

– Вы знаете, госпожа, я принял предложение Ксада по одной причине. – Помимо золота, сказала себе посланница. – Да-да, дело в том, что Темерасу некогда поклонялись в Царстве. Никто не помнит, но это так! Мы называем его Прекрасным, благоухающим, подателем разума, непреполовляющим…

– Каким-каким?

– Непреполовляющим. Доводящим всякое дело до конца. Когда писания переводили, жрецы не нашли лучшего слова. У вас наверняка звучит привычней. Он был одним из ликов Джахата, моего владыки, и раз уж я служу Небесному Писарю… старший жрец Табры согласился, что мое начинание… наше начинание, госпожа! – принесет пользу. Как вы, не знаю, а я уж точно узнаю больше о богах.

Славно же, хотелось сказать Зено. Это то, что она и хотела выведать: как далеко забросил щупальца Ксад, сколько жрецов он кормит из сундуков посольства. По всему выходило, что одного, но она не поставила бы на это золото. Более всего ее интересовало, для чего посол раскладывает приманку на чародеев. Но на этот вопрос ей не ответит никто – оставалось ждать и наблюдать.

– И это тоже… написано в ваших хрониках?

– О, в них много о чем написано, – жрец улыбался. – Но дело не только в них. Видите ли, я был в храме. Храме Тамра, вашего главного бога, в старом Царстве его прозвали так. Это сейчас граница пролегает вдоль течения Иши́раса, а раньше на юге стояли крепости, и меченосцы царя оберегали речные гавани от диких племен. Сейчас там, где стоял храм, растут густые леса, а по ним раскиданы деревни дикарей-рагья́ри. Они привозят на торг шкуры и всякую ерунду, не знаю… это вы торговый представитель, а я – лишь скромный слуга Небесного Писаря.

Он распрямился во весь свой небольшой рост и расправил складки расшитого халата, чем вызвал у Зено улыбку.

– И что стало с храмом? Почему его оставили?

– Не знаю. Когда старое Царство рухнуло, часть библиотеки сгорела. И вот у нас есть хроника с описанием храма, а в следующей – Тамра уже поносят и осыпают проклятиями.

– За что?

– Не знаю, прекрасная госпожа. И никто не знает. Я читал, что жрецов преследовали, но мне это ничего не говорит. То было смутное время… в разных провинциях сидели четыре царя, а золотую маску надел варвар. Они могли поставить не на ту колесницу, которая выбыла из скачек. Вот и все.

– Вот и все, – повторила за ним Зено. После всех разговоров в голове немного прояснилось… пока она не делала резких движений. – Все это очень кстати. Если горожане узнают, что Темерас не иноземный бог, что ему возносили хвалу их предки… я думаю, это бы пригодилось. Посол будет доволен.

– А я потому и рассказал, – жрец крутил в руках булочку, обильно посыпанную пальмовым сахаром. – По правде, я надеялся… я хотел просить господина посла… как только все будет готово, я с удовольствием посетил бы храм Джахата в столице. Табра знала много веков, но ничто не сравнится с городом царей.

Так вот, чего ты хочешь – переехать из приграничья к золоту и покровителям?

– Столичный храм Джахата больше всех вместе взятых, – разглагольствовал жрец, – и я бы вычитал все о Господине Сил! Где еще узнать, что же произошло?

– Непременно вставлю за вас словечко, – кивнула Зено.

– Это лучший подарок старику за работу, – жрец сделал последний глоток и неохотно отставил чашу. – Пожалуй, лучше вернуться в храм. К гостеприимству нагади слишком быстро привыкаешь.

Когда он ушел, в покой заглянул слуга, но Зено подняла руку, показывая, чтобы тот вернулся позже. И действительно – не прошло пары минут, как в дверь скользнула стройная и гибкая фигура. Несколько мгновений ее секретарь держался в тени: одетый лишь в короткие холщовые штаны и покрытый пылью, как простой рабочий.

Зено улыбнулась краешком губ. Дома, в высоком обществе, она считалась дамой слишком средних лет, чтобы иметь плотские желания. Но в жизни чужеземки есть одно преимущество: ей ни перед кем не нужно отчитываться.

– Азра́й! – тихонько позвала она.

– Ты слишком много выпила, – неодобрительно заметил помощник. Его прикосновение было теплым, Зено провела рукой по мускулистой груди и с сожалением отстранилась.

– Я пыталась опоить жреца. Глупая затея, да?

Азрай пожал плечами, всем видом показывая, что думает о ее наивности.

– Ладно, как дела на стройке?

– В храме работают три дюжины рабочих, – он налил вина и двумя большими глотками осушил чашу. – Живут рядом, жалованье им платят по дням.

– По моим подсчетам, должно хватить на две дюжины. Наш жрец бережет золото. Надеюсь, он не нанял последних неумех?

– Работа идет быстро. Мне показалось, они знают свое дело.

– Хорошо.

– Есть еще художник, который рисует фрески. Он беспробудно пьет и, рабочие говорят, несколько лет назад он кого-то изнасиловал. Понятно, его руки дешевы, но я подумал, это навредит святилищу.

– Наверное… – Зено задумалась, – но, может, и нет. Ты знаешь, кто рисовал в столичных храмах? Вот и я нет. Когда храм открывают, никто об этом не помнит. Как тебе роспись?

– Я видел и похуже. И еще. С тех пор как жрец взялся за работу, его сестра выплатила отцовский долг. Большой. Очень большой.

– Аз, конечно, он кладет часть себе в карман! – Посланница усмехнулась. – Пока он не требует все больше золота, нас это не должно волновать. Таковы правила.

– Как скажешь.

После целого дня на стройке Азраю стоило труда не накинуться на расставленные яства. Зено подвинула ему тарелку и несколько минут наблюдала, как он ест.

– Поможешь мне подняться наверх? – спросила она, когда он наконец насытился. – Я в самом деле полна до краев.

Помощник встал и положил ей руку на талию, но, вместо того чтобы поддержать, внезапно подхватил на руки. Зено успела лишь охнуть.

– Веди себя прилично, – не очень твердо попросила она. – Я торговый представитель, не забыл? Что скажут слуги?

Азрай лишь усмехнулся.

Много позже, когда в спальню стал прокрадываться рассвет, Зено попыталась пристроить голову у него на плече – безуспешно, ее помощник был жилистым, как ныряльщик за жемчугом. В конце концов, она сказала:

– После фургонов и повозок я забыла, что такое настоящая постель. А ведь мне уже не пятнадцать лет.

– Для старухи, которой ты пытаешься себя выставить, ты слишком хороша.

Зено приподнялась на подушках, опираясь на локоть.

– Будет жалко снова все потерять.

Брови Азрая сошлись к переносице. В полутьме его лицо казалось совсем светлым: он вообще был бледен для Царства. Зено нравилось, что соотечественники принимают его за своего, и нравилось их разочаровывать.

– Что значит потерять? Что ты задумала?

– Небольшую поездку, – ответила она. – Просто небольшую поездку. Или даже… давай назовем это паломничеством к святым местам.


День выдался невыносимо длинным. Ожидая, пока Азрай приведет лошадей, Зено прислонилась спиной к колонне, радуясь уходу дневной жары. По периметру двора послушники зажигали бронзовые светильники.

– Не нравится мне эта поездка, – в который раз проворчал спутник. В поводу он вел двух кобыл под парчовыми попонами.

Посланница не ответила. Она думала о горячих булочках в форме цветка, лоточник продавал их у самого торгового дома. Но поутру они спешили на стройку, потом были встречи с купцами, а после – библиотека в храме Небесного Писаря. Выходит, они не ели двенадцать звонов.

Лошади уже выехали со двора, когда Зено сказала:

– Послал бы за едой, пока мы копались в хрониках. Голодный, ты ворчишь хуже Ксада.

За воротами расселась грязная старуха, она простерла руки над жаровней и прокаркала, что за три медяка Зено увидит в дыму будущее. Постройки, мимо которых они ехали, напоминали слоеный пирог. Внизу гладкий, потемневший от копоти камень, выше мягкий песчаник, а над ним – саманный кирпич. Здесь все надстраивали, дорабатывали, громоздили этажи один на другой, так что ветхие здания шли трещинами, сквозь которые сочились свет и запахи.

– Извини, – помощник потупился. – Я просто хочу сказать, это гнилая затея, с поездкой.

– Ну что тебе не нравится?

– Ты платишь писарю, чтобы он перерыл библиотеку. Да за горсть монет он найдет дюжину развалин! И еще людей с песьими головами.

– Я тоже так подумала, – Зено улыбнулась. – Я женщина, но не дура, Аз. Даже ты иногда забываешь.

Если бы он спросил… посланница наугад проверила, что и откуда выписал послушник, ей было, что ответить. Но Азрай продолжал:

– И разве это твое дело? А стройка? Что скажет посол?

– Что редкий чиновник соображает без подсказки. Ему не на кого положиться, и я такая одна, – Зено задумалась. – По правде, Пелию и Лино́ссу он говорит то же самое. Но это неважно… послушай, тут неделя верхом, а в Табре я сижу, как изгнанница! Когда Ксад меня отзовет, туда уже никто не поедет.

– В глушь. С секретарем вместо охранников.

– Вот с этого и начал бы, – Зено потерла виски. – Боишься, что не защитишь меня, да? Аз, это мирная земля, и все знают, что ты телохранитель! Как бы я тебя ни называла.

– Я один.

– Извини, двое в моей постели не поместятся.

Азрай надулся, точь-в-точь как Ксад. Тот тоже поджимал губы и принимал оскорбленный вид, встречаясь с секретарем в посольстве. Старый аристократ не смирился, что посланница взяла в услужение местного. «Ах, Зено! Соотечественники не одобряют твой выбор, – сокрушенно вздыхал он. – Все эти анхари, что увиваются вокруг… все они соглядатаи и прознатчики, уж ты-то должна знать!»

Что ж, она соглашалась: не считая Азрая, так все и было. Впрочем, земляки и саму Зено не одобряли – и она отвечала им взаимностью.

Тихий голос помощника вторгся в ее раздумья:

– Дай угадаю: тебе до дрожи страшно возвращаться домой. А чтобы остаться здесь, в Царстве, ты должна сделать что-то большое. Что-то важное, – Азрай, как всегда, следовал за ее мыслями шаг в шаг. – Нет, ты не дура, Зен. И ты все понимаешь: большой человек, заморская посланница, а едешь в глушь с одним телохранителем.

Зено медлила с ответом.

– Но мы должны ехать вдвоем. Только ты и я, понимаешь? Ты сам слышал, Темераса прокляли. Нельзя, чтобы лишние люди… кто знает, что мы там найдем? А что, если это помешает делу Нагады?

– Так, может, лучше вообще не ехать?

– Нет. Нет, я должна. Если там только пыль и крысы, и больше ничего – мы просто все обыщем. А если там нечто… что бросает на мой город тень… я должна все уничтожить. Слышишь? Должна!

На упрямого осла грузят вдвое больше, так решила Зено. Они продолжат разговор, когда доберутся до купальни и кухни в торговом доме, и потому посланница молча разглядывала крошащиеся колоннады и старинные рельефы. С приходом темноты улицы опустели, исчезли разносчики и проститутки, лишь кое-где над лавками мерцали фонари из цветного стекла, однако тусклый свет не разгонял тени, а делал гуще.

На шум они не обратили внимания. Совсем как далекий гул толпы… Табра торговый город, Зено ни мгновения не сомневалась, что северней, у Золотого тракта, разбит не утихающий круглые сутки рынок. Когда из-за поворота показалась ватага бедноты, она лишь придержала кобылу. Зено едва не сорвалась на спутника, когда тот вырвал у нее поводья.

Грохот. Крики. Со звоном разлетелся цветной фонарь.

– Бей продажных сук! – взвилось над головами.

Дубинки, обломки мебели и топоры замолотили по ставням и дверям. Нестройные выкрики смешались в шумную разноголосицу, но вскоре над толпой поплыло короткое скандирование: «Ка-ра! Ка-ра!»

– Что они…

– Да какая разница! Живо!

Быть может, спутник все понял раньше нее, но Зено сама догадалась спешиться. Лошади испуганно храпели, однако – хвала Небесным владыкам! – за колоннадой царил непроглядный мрак, а среди гама услышать их было невозможно.

– Бегом! – прошипел Азрай.

Горожане разбрелись на всю ширину улицы, из рук в руки передавали факелы. «Ка-ра! Ка-ра!» Посланница бросила последний взгляд на свою кобылку – и побежала.

Как воин выбирал, куда свернуть?.. Очень скоро Зено стало не до праздных мыслей. Они неслись кривыми закоулками, мимо куч отбросов, под ногами хлюпали гниющие остатки еды. Крик сзади дал понять, что лошадей нашли, и посланница припустила во весь дух.

Владыки, владыки, владыки… что же делать? Повезло, что с утра она оделась для верховой езды и теперь не путалась в складках гиматия, но Зено подозревала, что за маленькую удачу боги возьмут сторицей.

Снова улица. Тихая и темная, все двери заперты, ставни наглухо закрыты – ни лучика не пробивалось в щели. Сердце всполошенно прыгало в груди. Эхо их топота отражалось от стен. Некуда свернуть. Негде укрыться, если преследователи сейчас вынырнут из подворотни.

Посланница заметила впереди проулок, но воин отчего-то остановился, преградил дорогу. В лунном свете блеснул кривой клинок. Оборванец появился словно из ниоткуда. Ради Господина Сил! Как он оказался здесь прежде них? Она потянулась за кинжалом, но схватка кончилась, едва успев начаться.

– Туда! – скомандовал воин, словно полководец, указывая клинком в темень закоулка.

Зено было все равно. Туда так туда. Силы оставили ее, посланница забралась поглубже и, чтобы не упасть, прислонилась к потрескавшейся выщербленной стене.

– Что ты делаешь? – вяло спросила она. – Несешь его сюда? Зачем?

Азрай и в самом деле затащил обмякшее тело в тень и успокоился, лишь бросив его к ногам посланницы. Зено непроизвольно подалась в сторону. «Владыки, ведь я никогда не видела мертвецов!» Однако сил на отвращение не осталось.

– Затем! – огрызнулась тень воина. – Он не из тех, кто за нами гнался. Понимаешь? Бунт во всем городе. Ты что, не слышишь?

И правда, гул стал громче, распался на отдельные крики, шум драки, треск пламени.

– Но… почему? – вот и все, что она смогла выдавить. Слова подвели ее, Зено поняла, что ее колотит дрожь.

– А почему случаются бунты? – Азрай деловито обследовал закуток, в котором они прятались. – Князья давят народ, как… как виноградный пресс! Но сперва все тихо, спокойно. А потом случается ерунда, сущая глупость, и вмиг все вспыхивает, – он помолчал, ощупывая дальнюю стену. – Что за глупость, узнаем завтра. Нужно идти.

– Так мы здесь не останемся?

Темнота фыркнула.

– Погромщики придут. Не сейчас, так через звон. Тут обмазанная глиной стена, вся искрошилась. Наверху безопасней.

– А если начнут жечь? – Зено не спорила, нет… просто за словами было легче спрятаться.

– Значит, мы уйдем еще дальше, – закончил воин. На мгновение он сжал ее в объятии, стиснул покрепче и резко посуровел. – Ну? Полезай! Я тебя снизу поддержу.

Легко сказать. Посланница пальцами нащупала глубокую трещину, попробовала подтянуться. Внезапно сильные руки обхватили ее повыше коленей, ноги оторвались от земли.

– Удобно? – сдавленно спросил воин.

Владыки, он еще спрашивает, удобно ли! Как быстро они обменялись ролями. Зено вслепую нашарила кромку крыши и уцепилась за нее. Азрай почти забросил ее наверх, посланнице только и осталось, что втащить себя через край, она совсем перемазалась в птичьем помете и кирпичной пыли.

Приглушенный вздох вырвался из груди, когда она увидела горизонт Табры.

Квадратные башни и купола резко выделялись на фоне озаренного пожарами неба. Вдоль ремесленного квартала громоздились клубы дыма, черные даже в ночи. Потом она услышала крики и опустила взгляд вниз, к мощенной плиткой аллее. Несколько тел уже лежали среди перевернутых корзин. Гортанно крича, по улице неслась конница – с кривыми мечами наголо и наставленными на простой люд пиками. Над крышами взвились вопли, предсмертные крики и брань, а позади свалки копошились мародеры, перебегая от одного мертвеца к другому.

– Владыки!.. – выдохнула посланница.

– Никогда такого не видела? – над ухом произнес Азрай. Он уже вскарабкался за ней следом.

Для него это что, обычное дело? Зено обернулась к спутнику, словно впервые увидев.

– Двадцать лет назад было то же самое, – без выражения сказал воин. – Тогда бунтовали против колдунов, а сейчас… ну да завтра узнаем, – коротко закончил он. – Или послезавтра.

– Владыки, а я не верила Ксаду!.. – горько усмехнулась Зено.

Положа руку на сердце, ей и сейчас не верилось. Всего-то звон назад они сидели на подушках, и длинные окна проливали свет в высокие залы храма. О нет, она вовсе не изнеженный цветок: по-своему и она тоже воин, только ее сражения проходят в тихих комнатах за чашей фруктовой воды. Все это бессильно против вооруженной до зубов конницы и босоногой толпы в потертых халатах. С ними нельзя договориться. Им нечего посулить.

Но как так вышло? Ведь ничего не предвещало… к полудню у стройки выступал факир, он дышал пламенем и взбирался по отвердевшей, как железный прут, веревке, а толпа хлопала и подбадривала его свистом. И еще булочки в форме цветка… Как же так? И почему так внезапно?

– Он потому и выслал тебя из столицы? – догадался Азрай. – Хотел уберечь?

Посланница не ответила, но молчание красноречивее слов. Вздохнув, воин кивнул:

– Мы беспокойный народ. Светлое собрание встречается, чтобы проложить новый курс, а в Царстве жгут базары. Но по-другому князья не понимают. В этом наше проклятие.

Зено молчала. Перегруппировавшись и опустив к земле пики, всадники пошли в новую атаку.

– Нам туда, – кивнул Азрай.

Он указал на амфитеатр, что высился чуть в стороне. Табра старый город, почти такой же древний, как столица, – только в ней не обитают цари, возводящие новые дворцы на месте старых. Здесь развалины соседствуют с новостроями, лавки и мастерские теснятся меж древних колонн с давно стертой резьбой. Улица огибала амфитеатр, здания словно прислонились к нему, а над крышами поднимался лабиринт подвесных галерей и обвалившихся проходов. Казалось, древняя постройка так же опирается на соседние здания, как они – на нее. На остатках позолоты в вышине горели отблески алого зарева.

– Мы не вернемся в торговый дом? – спросила Зено.

– Опасно. Лучше переждать здесь. Кто знает, что там творится?

При дворе или в посольстве она бы поспорила, но этой ночью воин лучше знал, что делать.

– Веди, – просто сказала она.

Развалины полнились шорохами и скрипом. Их шаги потревожили сонное безмолвие камня и праха, временами кусок кладки срывался к грудам мусора внизу. В первый раз Зено вздрогнула, когда осколок кирпича с гулким стуком рухнул во тьму. Потом она просто не обращала внимания.

На верхней галерее, где лунный свет пятнами ложился на неровный пол, по спине посланницы пробежал холодок. Каменная пыль скрипела под ногами, мягкие сафьяновые туфли превратились в рванье, ноги гудели. В развалинах пахло птичьим пометом, прахом, сладковатым запахом увядших цветов.

«Ты должна быть сильной, – убеждала себя Зено. – Ты дочь Нагады, из семьи отцов города». Слова, лишь слова… во мраке они значили еще меньше обычного.

Галерее все не было конца, и густой запах увядания усилился. Посланница почти с ненавистью смотрела Азраю в спину. Владыки, зачем им забираться так далеко? Неужели он не чувствует?.. Она вдруг поняла, что ее колотит в ознобе. Сам воздух дышал холодом, как ветер в середине зимы.

Должно быть, на мгновение в глазах помутилось, потому что в следующий миг воин оказался рядом и спрашивал:

– Что такое? Что с тобой?

– Ничего, – Зено обмякла и без сил опустилась на пол. – Зачем… было забираться наверх?

– Можем остаться здесь, – в голосе Азрая недоумение мешалось с беспокойством. – Я только хотел выйти на другую сторону, увидеть Шелковый предел. Можно…

– Не надо туда, – попросила она и сама подивилась, как жалобно говорит. Воин присел рядом, обнял ее за плечи, но тут же отстранился, заглянув в глаза.

– Боги, да ты горишь! Что с тобой?

– Не знаю, – слова покинули Зено, не шли на язык. – Я не…

– Ш-ш-ш! – остановил ее воин. – Видишь?

Они были не одни. В дюжине-другой локтей застыла изможденная девушка, такая неподвижная, что Зено не сразу разглядела, куда указывает спутник. Да и не разглядела бы, если б не цветные нити в волосах да еще блеск тоненького колечка на пальце.

– Пожалуйста, давай уйдем! – взмолилась посланница, но Азрай лишь цыкнул на нее.

Нет, она все-таки шевелилась. Девушка подняла руку, и шум бунта взвился над крышами с новой силой. Лязг оружия звучал ожесточенней, отчаянней и громче крики. Те, кто терзали друг друга там, внизу, бросились вперед с еще большей злобой.

– Давай уйдем, – повторила Зено.

– А если она тоже прячется? Мы можем помочь. И узнать, откуда она. Что там в других районах.

Владыки, он что, слепец? Глухой? Как можно не видеть, не слышать, не замечать? Если поспешить, они еще могут уйти… Посланница попыталась отползти прочь.

И в этот миг поняла, что поздно.

Оно было холодным и чуждым, таким чуждым, словно вовсе не имело разума. И все же нет, разум имелся, потому что… оно чувствовало. Страдало. Иссыхало. Безымянное. Одержимое. Неимоверная мощь струилась в нем, как скрытые от глаз подземные воды. Оно… жаждало, но само не знало, чего.

Посланницу сковал ужас. Мгновение застыло, как золотые языки пламени. Зено казалось, будто она тонет в сладкой вони старых цветов, в далеком перезвоне колокольцев – не в силах дышать, шевелиться, думать.

С-с-са-а… Ветер шелестел в развалинах, как будто разговаривал с ней сотней шепотков. С-сах-х-хр…

Очень медленно девичья головка обернулась, но Зено уже не понимала, что видит. В двух десятках локтей стоял человек, а смотрело… существо – и взгляд его был тяжелей жерновов. Оно дышало – и в алом зареве конница продолжала варварскую чистку, круша и топча всех без разбору. Стены домов окрасились брызгами крови.

Зено только и могла, что затаить дыхание, закрыть глаза и съежиться.

Но и это не помогло: посланница все равно ощущала взгляд… присутствие – даже сквозь сомкнутые веки. Так продолжалось вечность, и Зено думала, что не выдержит, сойдет с ума. Только тогда незнакомка отступила в полную теней галерею.

И сама стала одной из теней.

10

Столица, обитель чародеев,

1-е месяца Эпи́т


– Эх, а ведь были деньки! Не все, не все возвращались со встреч высших чародеев живыми…

Када́р, старший наставник, бросил на Лайлу короткий взгляд, в его подслеповатых глазах светилось озорство.

– Ты думаешь, я эти деньки помню? Я не настолько древняя! – огрызнулась чародейка.

Госпожа волн выглядела не просто старой, а дряхлой: маленькая старушка с круглым, похожим на вяленое яблоко лицом. Лайла с детства запомнилась магу смуглой, словно выточенной из орехового дерева, и совсем худой, она почти терялась в складках бирюзовой коввы.

– Ну ладно, положим, это было пять поколений назад. Но и старый Газван умел навести шороху.

– Старый Газван, – отрезала госпожа волн, – бывал просто старым болваном! Сперва годами выжидал одни боги знают чего, а потом пер напролом. Я надеюсь, что ты, Первый, не пойдешь по его стопам! – обратилась она к Верховному.

Господин пламени Ханна́н угрюмо молчал, смотритель Зала Ветров Сафа́р разливал горячий травяной настой для шестерых. В гостиной Первого-в-Круге повисла неприятная тишина, так не вязавшаяся с солнечным полуднем. Из распахнутого окна слышались скрип телег на Пути Благовоний и сонное воркование голубей под крышей башни.

– Если вы закончили, нам нужно обсудить рассказ Верховного.

Две тонкие пиалы Сафар держал в руках и с поклоном преподнес госпоже волн, а затем сидевшей рядом Именре. Еще четыре чашечки плыли по воздуху за ним следом.

– Не вижу, что здесь обсуждать! – Лайла отмахнулась от открывшего рот Кадара. – Круг не отдаст мага толпе на потеху.

– И что нам делать с главой обители? – Сафар подобрал шелковые полы коввы и опустился в кресло. – Запереться и держать осаду?

Это был высокий статный южанин, самый молодой из смотрителей Залов. «И самый опасный», – в порыве откровенности признавался Самеру учитель. Верховный подозревал, что именно Сафар собирался сменить наставника во главе Круга. Только его властность заставила прочих господ стихий четыре года откладывать выбор, а потом сойтись на компромиссной фигуре.

На Самере из Зала Костра.

– Да, укрывать ее мы не сможем, – нехотя признала Лайла. – Но мало ли что можно сделать? Сослать на границу степей. Пусть до конца дней смотрит, как гоняют стада кочевники.

– Верховный объяснил, почему это невозможно, – заметил Сафар.

– …затеять торг, – Лайла сделала вид, что не услышала. – Да мало ли что! Магов должны судить маги, а не простые смертные!

– А в чем разница? – мягко спросил Ханнан.

– Видишь ли, есть разница между магом и простым смертным! – Лайла подалась вперед, в ее голосе звучал яд. – Цари-чародеи знали, кого судят и за что. Я еще помню, как придворные маги разбирали дела и выносили вердикты. Но сейчас-то мы говорим о временщиках! Если мы позволим… если смертные подумают, что они нам ровня… мы будем расхлебывать последствия много лет.

– Однажды мы решили, что они нам не ровня, и расхлебываем последствия сейчас, – возразил Ханнан. – Уже больше двадцати лет расхлебываем.

– Боги, не начинай по новой!

– Это не я, а ты начинаешь, – не желая встречаться с Лайлой взглядом, маг уставился в глубь пиалы. – Мы несем долю вины за смуту, так рассудил Совет, и это было бездну лет назад. Мы решили признать ошибки. Но, только об этом заходит речь, ты предлагаешь запереться в высоких башнях и свысока поглядывать на простых смертных.

– Я видела больше решений Совета, чем в твоей жизни дней! – И без того морщинистое лицо Лайлы смялось в гримасе. – Через год оно поменяется, и что ты запоешь? Все это не имеет значения! Мы обсуждаем рассказ Верховного.

Этот спор длился годами, слушать его теперь, когда счет шел на недели, стало особенно трудно. Но до поры до времени Самер молчал, давая им переругаться. Он заметил, что Именра поджала губы: чародейка не имела права голоса, хотя по делам госпожой волн следовало назвать ее, а вовсе не Лайлу. Встретившись с ней взглядом, Верховный дождался, пока Именра ему улыбнется.

Ну что, дать им еще попререкаться? Или подтолкнуть в нужное русло?

Самер не обманывался: встречи высших чародеев напоминали сходки ворчливых стариков, но это они заправляли в четырех Залах, а с ними – в умах двадцати сотен столичных магов. Бездна, будь у него хотя бы день! После ночной вылазки во дворец Верховный спал едва ли пару часов. Нагромождения слов казались густыми, как патока.

– Не будь глупцом! – меж тем говорила госпожа волн. Ее резкий голос вспугнул с подоконника пару голубей. – Они спят и видят, как забрать те послабления, что мы добились. Только пока еще не решились действовать. О, как они обрадуются подарку! За этим судом последуют десятки!

– А ты хочешь, чтобы ее забрали силой? Вот это будет и правда славный подарок, – Ханнан покачал головой. – Нет, Лайла. Лучше отдать чародейку самим, и в следующий раз им вновь потребуется наше решение.

– Только в той деревне, где ты руководил обителью, еще верят в решения и правила, – ноздри Лайлы раздувались от досады.

На пару мгновений повисла тишина. Старший наставник молчал, но в нетерпении постукивал пальцами по колену.

– Поэтому мы должны избавить Круг от подозрений, – решил вмешаться Верховный.

Самер часто говорил себе: его черная ковва – результат взаимных уступок, всего лишь уговор могущественных стариков. Но отчего-то все взгляды сразу обратились к нему. Первый прочистил горло.

– Судить Хоран будет Царь Царей, вот что! Царь, а не советники, вы поняли? – не дал ему закончить Кадар.

Не в силах усидеть на месте, старший наставник встал и начал мерить шагами комнату. Презиравший коввы, он и сейчас оделся в потертые синие шаровары и простую рубаху из некрашеной парусины. При последнем ас-Джаркале он объездил все Царство. Когда Самер учился, для новичков он был единственным источником сведений о мире за стенами обители.

– Ты сама говоришь, советники хотят затолкать нас обратно в тюрьму! – На ходу Кадар ткнул пальцем в воздух: правда, скорее в Именру, чем в госпожу волн. – Ну так у нас один союзник. Мальчик нам сочувствует, нужно пойти ему навстречу.

– Владыка вод! Но не так же, – Лайла всплеснула маленькими руками. Она с горечью проговорила: – Когда я пришла сюда, Верховным был Иштаха́р Прекрасный, он был уродлив, как бес, но вельможи прозвали его так за доброту. Но отдать мага на суд смертных… даже его мягкий нрав имел пределы!

Кадар и Ханнан против Лайлы, прикинул Самер. Господин ветров никогда и ни в чем не соглашался с Первым. А вот чародейку нужно убедить.

– А что мы можем сделать? – вопросил старший наставник.

– Для начала не толочь песок в ступе, – спокойно проговорил Сафар. – Мы ходим по кругу, достаточно проголосовать. Я против того, чтобы Круг таскал за юнцом угли из костра, но сегодня поддержу Верховного.

Не только Первый – все удивленно обернулись к Сафару.

– Я за, – первым опомнился старший наставник.

– Я за, – вторил Ханнан. – И поскольку господин скал разрешил голосовать за него, то и он тоже. Стало быть, решение принято?

– Это ошибка, – глухо произнесла Лайла. – Но, если хотите ее совершить, скатертью дорога. Позовете, когда расшибете лоб и вам потребуется помощь.

Она встала, тяжело опираясь на подлокотник кресла. Именра тут же вскочила, чтобы поддержать ее, но госпожа волн отдернула руку.

– Спасибо, милая, Дар мне еще не отказал! Я как-нибудь сама.

Самер тоже поднялся, дожидаясь, пока чародейка доковыляет до дверей. Взмахом руки заставил створки распахнуться. Стоило всем разойтись, он прошел к низкому столику, на котором выстроились кувшины. Щедро плеснул себе вина.

Ему бы самому не помешала толика убежденности. Маг старался излучать спокойную уверенность, но что там скрывать? – не верил в свои лицедейские способности. Госпоже волн, конечно, не откажешь в правоте: они и впрямь вступили на скользкую дорожку.

Первый залпом осушил чашу.

Еще один день, целый день пустых словопрений! Владыка прав, это похоже на скачки… или нет – на водяные часы. Каждая капля – сутки, каждый день приближает смерть. Ведь пострадает не только мальчик. Амарра. Сакар. Ктур. Хаше́м. Первый назубок помнил все погибшие в резне обители. Если советники получат власть: не на несколько лет, до взросления царевича, а на семнадцать, пока в возраст вступит наследник… не из задних рядов, стараясь укрепиться во дворце, а теперь, когда они взялись за вожжи… Самер не хотел даже думать, чем эти годы обернутся для Круга.

Боги, как глуп он был, когда надеялся, что приведет юнца к власти и тогда вернется к россыпи белых зданий посреди садов Гиллу Тхан. Скажет отцу, что стал правой рукой царя… тут бы на своем месте удержаться!

Еще одна чаша. Вино оказалось густым и сладким, и на удивление крепким, как портовое пойло.

Из гостиной Верховного открывался вид на Путь Благовоний и Храмовый остров, но окна внутренних комнат выходили на саму обитель. Тенистые внутренние дворики, здания прижались друг к другу так тесно, что даже в полдень под старинными арками царил полумрак. Солнце дробилось на синих изразцах Зала Волн.

Лайла всерьез беспокоила Верховного. Нет, спорила она всегда: ни она, ни Сафар не давали забыть, чьей милостью он стал Первым. Но в Зале Волн слишком много думают о поруганной чести и кто кому ровня. Если в обители царят такие настроения, нагади не придется искать подходы.

И это высшие чародеи. Что говорить о молодых горячих магах?

– Не так ужасно, как могло быть, да?

Самер обернулся. Именра бесшумно пересекла спальню и остановилась рядом, в косом прямоугольнике солнечного света у окна.

– Я о том… ну, как все прошло.

– Не так ужасно, – без выражения повторил Первый.

– Ты недоволен?

– Ты видела: мое кресло шатается. Сегодня все сложилось удачно, но я до конца не был уверен. Просто повезло. Если так пойдет, я ничем не буду отличаться от Царя Царей.

– Думаешь? Когда я спускалась, Ханнан сказал: хвала богам, наконец-то у нас есть Верховный! Ты производишь впечатление, Сай. Нет, правда! Держишься молодцом.

– Вся хитрость в ковве, – Самер усмехнулся. – Черный придает строгости, а высокий ворот поднимает голову. Остается помалкивать, и ты сама веришь, что перед тобой большой человек.

– Это тебе старик рассказывал? – Именра улыбнулась, но из-за шрама и вскинутой брови получилась, скорее, насмешка.

Как и всегда.

– Конечно, – не стал развивать тему Первый.

– Говорю же, он тебя готовил!

Маг промолчал. В тиши комнаты было слышно, как внизу, в тени старой акации, спорят двое чародеев. Юные ученицы со смехом перебежали площадку перед Залом Волн.

– Мне тоже хотелось скандалить и возмущаться, – наконец сказала Именра. – Почему он не сказал, что привез главу обители? Что за дурацкая затея с судом? Потом я поняла, что это нужно, чтобы советники тоже искали нагади, и успокоилась. Чем больше их будут искать, тем скорей один из них окажется здесь, в Круге.

Она смотрела вдаль, поверх стен и крыш, в сторону гаваней, где теснились заросли мачт и хлопали, набирая ветер, паруса. Нет, еще дальше, вдруг понял Самер: туда, где за морем поднимаются белые стены Высокого города.

– Будет смешно, если иноземцы, на которых советники начнут охоту… если эти же иноземцы помогут от них избавиться. Я даже рада, что ты так задумал.

Задумал? Самер и сам не знал, что он задумал, просто старался не попадать на зуб ни врагам, ни союзникам, которые при случае сжуют его за милую душу. Он положил руку на подоконник, разглядывая платиновую змею, овившую его палец. Власть Первого-в-Круге оказалась вовсе не такой, как ему думалось три луны назад. Самый могучий чародей, повелевающий сокрушительной мощью, – так думают простые смертные. Но все, что он может, – это вести разговоры, бесконечные беседы в надежде повлиять, умаслить или обвести вокруг пальца.

– Ты начнешь отбирать Путников для дознания? – спросила чародейка. – Ну, тех, кто поедет по обителям?

– Нет. И это тоже, но потом. Нужно доложиться двору, в Районе Садов уже ждут. Хотя уверен, вельможи и без меня все знают.

– Тогда я пойду? Тебе ведь нужно подготовиться?

Самер кивнул. Кажется, она даже не заметила, что что-то не так.

От двух чаш вина маг захмелел, полуденное солнце успело его разморить. «Задумал, – сказал себе Первый, провожая Именру взглядом. – Что я могу задумать, если не уверен даже в той, с кем делю постель?»

Больше всего ему хотелось прикончить остатки вина или – еще того лучше – хорошенько выспаться.


Когда-то Район Садов был настоящей крепостью, городом в городе, где Царь Царей мог укрыться, если в столицу войдет враг. Сейчас правители опасались разве что волнений черни. От укреплений осталась невысокая, сложенная из красного камня стена по ту сторону канала. Впрочем, стража не сводила глаз с запрудившей площадь толпы. Черные Братья. И как они не спекаются в своих одеждах? Первый умер бы под черным шелком паланкина, не окружи он себя прохладным воздухом.

Балюстраду широкого моста обновляли при первом царе-чародее, и хорошо, что Азас не связал каменных змей с Кругом, иначе заменил бы на очередную безвкусицу. Ндафа, неизменно трусивший рядом с носилками, подозрительно посматривал на двух жрецов у перил и группу аристократок под пергаментными зонтиками.

– Ты зря со мной отправился, – проговорил через занавеси маг. – От случайного камня в толпе я уберегусь сам, а в логово гиен тебя не пустят.

Воин не стал сбивать дыхание, просто смерил носилки взглядом.

– Да помогут мне боги! – Самер поднял глаза к небесам. – Да, я знаю, Верховный должен устрашать. Но чтобы ты мог попугать чиновников… оно того не стоило.

Пока воин спорил с часовыми у ворот, маг раздвинул шторки паланкина. С моста открывался вид на ряды колоннад и старинное здание судейской палаты. Апельсиновые деревья давали совсем небольшое укрытие от бьющего с безоблачного неба солнца. В горячем воздухе казалось, что башни Круга шевелятся: как застывший навытяжку стражник, все же от усталости переступающий с ноги на ногу.

– Квамба́й! Пошел! – рявкнул Ндафа. Носилки, влекомые чернокожими верзилами, двинулись дальше.

Даже в столице многие уверены, что дворец и Район Садов – это одно и то же. На самом деле за стеной скрывался целый комплекс: дворец, храмы, казармы, ближе к реке резиденции советников – все это окружала зелень садов, аллеи вековых деревьев и искусственные пруды, в которых разгуливали по мелководью цапли. Парк тянулся и за дворцом, за коричневым зданием арсенала, и еще дальше он спускался к морю, укрощенный уголок леса, с павильонами для медитаций и смотровыми площадками, с фазанами и ручными обезьянками.

Сам дворец раскинулся скорее вширь, чем ввысь. Единственное высокое здание – квадратная Башня Справедливости, как заостренный белый клык, именно там располагались рабочие покои лучезарного. Самеру не доводилось в них бывать, но он знал, что башня расположена меж первым и вторым внутренними дворами: тем, что пестреет от одежд чиновников, и тем, войти в который могут лишь избранные вельможи.

Перед первым двором они оставили носилки: сюда въезжает только Царь Царей. От обилия работников разных ведомств, секретарей, гонцов и искателей милости мозаичная площадь казалась еще больше, чем была. Перед вторым двором Самер расстался с телохранителем: Ндафе вход в него заказан, и плох тот подданный, что не верит охране лучезарного.

Самеру навстречу вышел отряд в черном шелке и повязках, скрывавших лица.

Черные Братья, напомнил себе маг. Если Ианад и должен заручиться чьей-то верностью, то это они. Смысл их существования – служение Царю Царей, живому богу. Беда в том, что никто не знает, такие ли они фанатики, как говорят, верные до последнего вздоха, или давно стали обычной гвардией, а все басни об их преданности – звенящая медь и никакого богатства.

Об этом думал Самер, входя в Палату Бесед: небольшой зал, где поколения владык совещались с близкими сановниками. И тут же четверо, собравшиеся здесь, умолкли.

– А, это наш главный колдун? Боги воплотились в вас… мудрый.

Улам, брат узурпатора, откинулся на спинку резной скамьи из темного дерева. Он слегка наклонил голову – совсем чуть-чуть, словно признавая право Первого на существование.

– Мир вам и вашему Царству, лучезарный! Достойные господа!

Самер с порога поклонился Царю Царей и вельможам. Прошел на место и небрежно похлопал львиную морду на подлокотнике. Старый шакал! Пытается показать ему, кто в стае вожак.

– Мы все внимательно прочли описание плавания, – Улам коснулся листа рисовой бумаги перед собой.

– Рад, что мою писанину еще читают. За месяц я написал чуть меньше дюжины прошений, но все без ответа.

Четверо. Владыка, в маске, восседал на невысоком помосте, хоть и смотрел свысока, но выглядел потерянным. «Дядюшка Улам» был уже немолодым человеком с жестким непроницаемым лицом и седеющими волосами, заплетенными в замысловатую косу. Справа от него – Мизрах, советник Бумажного двора, этот предпочитал темный шелк и не носил украшений, разве что массивная золотая цепь говорила о высоком положении. Когда-то могучий, сейчас он стал, скорее, грузным. Последний из них, управляющий казной Гардуш, еще довольно молод: крупный, с курчавой бородой и военной выправкой.

Не четверо. Пятеро.

– Сейчас не лучшее время для шуток. – Еще один сидел в полутьме, в углу, и Самер прищурился, пытаясь его разглядеть. – Вкратце я уже растолковал советникам, о какой угрозе вы пишете.

Он вышел на свет и прошел к своей скамье, как раз напротив Верховного. Сухопарый, с пронзительными бледными глазами и седой бородкой. Он ведь… советник Ночного двора, вспомнил Самер. Вельможи лишь недавно восстановили упраздненное Азасом ведомство, но даже если бы оно существовало все время, немудрено забыть, что дворов в Царстве не три, а четыре. У Ночного двора нет палат и чиновников, никто не знает, сколько человек в сети осведомителей и лазутчиков. Признаться, Верховный даже не помнил имени советника.

– Жалима́р Налху́р, – тот догадался и назвал себя. – Мы с вами незнакомы, но вашего наставника я знал.

Что это, пустая вежливость? Предложение не записывать его сразу во враги? Нет, они что-то знают, вот и Мизрах хохотнул. Однако брат узурпатора не дал магу ответить:

– Мы все… немного удивлены вашим донесением. Царство ведет с Нагадой дела, посол Ксад частый гость во дворце и в Золотом дворе. Конечно, Высокий город не назовешь близким союзником, но мы вовсе не считаем его и врагом.

– Не уверен, что Ксад об этом знает, – у Жалимара была странная манера говорить: совсем тихо, глотая окончания фраз. – Я присматриваю за послами. За всеми. Стараюсь не упускать из виду, кто под их началом работает. Никто в посольстве не связан с колдовством, все простые смертные. Как и должно быть.

– Но в донесении вы не сомневаетесь, – Улам постучал сухим пальцем по докладу мага.

– Это… возможно. Я думаю, вы привезли и бумаги, и статую? – Советник бросил на чародея взгляд из-под тонких бровей. – Я говорил вам: Первому нет нужды лгать. Эта история может исходить не из посольства, а из самой Нагады. В Высоком городе правят…

– Наместник, – блеснул познаниями Царь Царей. – Это мы основали Нагаду, и они до сих пор зовут правителя наместником.

– В Нагаде правят наместник и Светлое собрание, – без выражения поправил Жалимар. И процитировал: – «Чтобы он ничего не мог сделать без Светлого собрания, а собрание ничего не могло сделать без него». В нем заседают влиятельные семьи. Нагади называют их отцами города. Наместник избирается из их числа. Если две трети не хотят видеть его правителем, наместник теряет титул.

– Борьба за власть внутри Нагады? – густым голосом спросил Мизрах.

– Возможно. В собрании много колдунов, некоторые получили место благодаря сильному Дару. В Высоком городе… скажем, у них есть лишний способ возвыситься. Первый путь – богатство, но у нагади есть еще второй, выдающийся Дар.

– Это только их дело, – сухо отозвался Улам. – Так вы настаиваете, что это угроза?

Жалимар молчал, как бы приглашая Верховного ответить.

– Иноземец собирает группу колдунов. Учит их отвратительным ритуалам, но главное – дает огромную силу. Как думаете, это угроза? – спросил Самер. – По меньшей мере, их нужно найти. Еще лучше проверить всех чужаков, которые живут недалеко от обителей.

– Это несложно, – Жалимар кивнул. – Ночной двор найдет две дюжины человек, которых можно оторвать от дел. По всему Царству они разъедутся небыстро, но через луну появятся первые плоды.

– Круг намерен сделать то же самое, – отметил маг. – Посланцы из столицы проведут дознание в каждом городе, где есть обитель.

– Колдуны станут бороться с колдовством? – Мизрах фыркнул.

– Круг станет бороться с иноземцами, которые угрожают власти Круга среди магов.

Самер искал ответ, понятный и веский для всех. Похоже, ему это удалось: обменявшись взглядом с советниками, Улам кивнул.

– Есть еще одно дело, – Гардуш провел ладонью по бороде. – Я бы не стал беспокоить посла. Нагада внесла займ Золотому двору, и сейчас не лучшее…

– Сколько? – подался вперед владыка.

– Уверен, лучше обсудить это без Первого-в-Круге, – когда Улам обращался к племяннику, его голос звучал тепло и даже добродушно. Но то, что царь не знает об этом, говорило яснее самых теплых слов.

Поняв ошибку, советник Золотого двора уткнулся в бумаги. Временами Самер дивился, что тот делает в их компании, а еще порой казалось, советники обменялись местами в последний миг перед вступлением в должность. Крепкий и простоватый Гардуш хорошо смотрелся бы перед войском и во главе Железного двора, а казна лучше чувствовала бы себя в руках Улама. Но, видно, брат узурпатора предпочитал не рисковать, для него мечи были важнее податей.

– Значит, решено, – подвел черту Улам. – Мы решили, что верим Кругу и не будем ставить в известность посла.

– Я бы не ставил его в известность по другой причине, – заметил Жалимар, его тонкие губы скривились. Первому стало любопытно: что бы тот сказал о сцене, свидетелями которой они стали. – Хотя бы пока расследование не даст результатов.

– И поэтому также, – подтвердил брат узурпатора. – Решено. И есть еще одно дело, оно касается главы обители.

Жалимар откинулся на спинку скамьи, словно его это уже не интересовало.

– Еще одна причина, почему мы склонны поверить Кругу. Только на этот раз! – не преминул напомнить Улам. – Значит, вы хотите передать ее на царский суд.

– Хоран уже доставили в приемный покой лучезарного.

– Беда в том, что… – Советник замялся, на сухом скуластом лице как будто мелькнуло сожаление. – Беда в том, что Царь Царей… не вправе решать подобные вопросы.

– Царь Царей? Не вправе? – Даже Ианада, в его-то положении, услышанное позабавило.

– Боюсь, что так, мой царь.

Улам все мялся, осторожно подбирая слова. Это ошибка, ошибка, ошибка – слова госпожи волн стучали в голове Самера, и маг похолодел.

– Когда мой брат… и ваш царственный батюшка, лучезарный… взошел на трон… он принял много решений касательно колдунов. Не все вошли в эдикт о Правосудии, некоторые акты уже были приняты, мой брат только внес в них изменения. Сокрытие от Круга… обладателей Дара, – мягко охарактеризовал советник, – и в прежние годы считалось преступлением.

– Разумеется, считалось! – выдохнул Первый. – Необученный маг опасен.

– И двадцать лет назад Азас Черный внес в акт дополнения, – заключил советник. – Неучтенные колдуны, которые пытаются скрыться от эдикта, – самые опасные злоумышленники. Такие дела должно рассматривать особым людям. Специальным дознавателям при Бумажном дворе.

– То было после войны, – владыка пожал плечами. – Сейчас судить старуху должен я.

– Это невозможно, мой царь, – бесцветным голосом сказал Улам. – Дело не в привилегиях, это вопрос мира в стране. Эти люди, о которых я говорю, они натасканы во всем, что касается колдунов. История Круга, законы магии… все. Все это они знают даже лучше самих колдунов. Мой брат и ваш батюшка предписал, что подобные дела решают особые люди. И что такие решения… никогда больше такие решения не должен принимать один человек. Даже он сам или его наследник. После ста двадцати лет царей-колдунов это только закономерно.

В Палате Бесед повисла тишина. Верховный заметил, что Жалимар с интересом разглядывает его из-под полуопущенных век.

– Бессмыслица! – бросил Самер. – Я никогда не слышал о такой коллегии. Ни одного такого суда не было. За все годы.

– Неучтенные колдуны всегда были, – возразил Улам. – Другое дело, что их убивали раньше, чем возникала потребность в суде. Есть грамота, подписанная двадцать лет назад. Ее внесли в архивы Бумажного двора, – советник начал терять терпение. – Если моего слова недостаточно, вы сами можете ее найти. Уверен, князь Мизрах вам поможет.

– Мы ходим вокруг да около! – громыхнул высокий судья. – Мы что, щадим чувства колдунов? Коллегия посмотрела дело и высказалась. Старуху сожгут на Каменном базаре.

– Круг заберет ее обратно, – выплюнул Верховный. – Я не позволю.

– Это невозможно, – спокойно повторил Улам. – Глава обители… эта Хоран… уже взята под стражу.

– Но это безумие! – воскликнул Ианад. Пожалуй, ему не стоило заступаться за чародейку. – И на Каменном базаре! Ты хочешь новой резни, дядя? Всем будет лучше, если толпа ничего не узнает. Люди должны чувствовать себя в безопасности.

– Но добрые люди Царства не в безопасности, – Улам лишь покачал головой, – последние ползвона мы только об этом и говорим. Что должны знать люди – так это что Царь Царей и двор их защищают.

Взгляд Жалимара казался немигающим. Не обращая внимания на царского соглядатая, Первый наклонился вперед.

– А еще мы знаем, что взятка – преступление, которое совершают двое. Отщепенцы родились не в хибаре землепашца. Об этом будут говорить на улицах. Люди могут подумать, что двор хочет замять дело, спрятать остальных преступников за воротами дворцов!

– Что ты имеешь в виду, колдун? – спросил Мизрах, но Верховный не стал к нему поворачиваться, он смотрел только на брата узурпатора. Не отрывая взгляда от князя, маг проговорил:

– В толпе всегда есть горячие головы, которые кричат о расправе. Люди не понимают то благо, которое делают советники. Если вдруг… если появятся проповедники, настраивающие толпу против богачей… не решит ли она поквитаться за мелочные, надуманные обиды?

Вздох или два ему казалось, что князь колеблется. Но куда ему тягаться с вельможей в играх, в которые тот играет дольше, чем Самер ходит по земле.

– Иногда народ слушает заправил, – после короткого раздумья кивнул Улам, – а иногда смеется и бросает камни. Да, у этих проповедников могло бы получиться. Но мы не знаем, куда повернутся настроения толпы, обратит она гнев против богачей или колдунов. Я бы не поставил медяка, кого из заводил люди послушают, а кого осмеют.

Самер молчал. Советник понял, что победил, и начал складывать бумаги.

– Коллегия приняла решение, не нам с вами его обсуждать. У нас есть несколько дней, чтобы подумать о порядке в городе.

Он обвел всех взглядом, задержавшись на каждом, включая Жалимара и царственного племянника.

– Спокойствие на улицах наша общая боль. Восстание двадцать лет как кончилось, но мир между простыми смертными и… магами… еще такой хрупкий. В любой миг он может пошатнуться. Войско и городская стража нашего доброго высокого судьи – вот залог этого мира. Мы делаем все, чтобы его сохранить. Но и Первый-в-Круге должен заботиться, чтобы его подопечные приняли происходящее. Очень важно, чтобы Круг не совершил необдуманных поступков. В противном случае…

Помолчав, он тяжко вздохнул и выложил, наконец, свою угрозу:

– В противном случае пострадают не богачи и даже не Круг, но Царь Царей. Любые волнения пошатнут трон, а мы знаем, какой неуправляемой бывает толпа. Уверен, каждый из нас сделает все для безопасности владыки.

11

Столица, Старый город, 9-е месяца Эпит


Мальчишкой Джен смертельно не любил уроков. Когда отец учил его счету и заставлял выписывать иероглифы скорописью, выдумывал пакости, чтобы терпение старого Зейда лопнуло и он оставил сына в покое. Совсем другое дело истории! Джен как завороженный слушал байки о царях и жрецах, далеких странах и позабытых эпохах.

– Один раз южные ворота заложили. Наглухо, представляешь? – говорил отец. – Было пророчество, что через них в город войдет Фла́мер Яростный, который объединил все Рассветные королевства. Сам понимаешь, никто их так и не увидел, светлокожих варваров, которые идут в бой, целиком закованные в металл. Через десять лет кладку разобрали, а ворота открыли.

Старый Зейд качал головой, а воображение Джена рисовало восточных воинов, похожих на медного богатыря из сказок, в шлемах с металлическими бородами. Как они живут там у себя, удивлялся он, ведь в таком доспехе недолго и испечься, но отец отвечал, что в их землях гораздо холоднее.

То, что юноша читал сейчас, было частью похоже на эти байки. А частью – на головоломные тексты, сродни ненавистным задачам о площадях.

Громче мебели сандалового дерева, громче ковров с прихотливыми узорами о богатстве достойного Йесода говорил длинный зал с рядом столов посередине и тесно сомкнутыми стеллажами вдоль стен. Здесь встречались свитки и рукописи на шелке, книги в деревянных, кожаных и тканевых переплетах. Тонкие занавеси затеняли высокие окна, со двора до библиотеки доносился плеск фонтана, да еще порой долетал аромат цветов в саду.

Больше всего Джена отвлекал не фонтан и даже не заглядывавшие в библиотеку слуги, а она. Сидя спиной к окну, окруженная мягким светом, точно колдовским ореолом, Налиска водила пальцами по столешнице и посматривала на юношу.

– А как думаешь, там есть что-то полезное? – Девушка коснулась края старого пергамента.

– Об этом судить твоему отцу, госпожа.

– Да он и сам не знал, – Налиска взмахнула тонкой рукой. – Здесь две-три жемчужины, мне он сказал так. Но ведь искать придется много лун, да?

Джен откинулся на спинку стула и отложил палочку для письма. Текст выдался трудным и на сгибах почти стерся, юноша переписывал его набело и пытался восстановить недостающие фрагменты.

– Тут есть места, которые твоему батюшке наверняка известны, но для меня они стали открытием. Например, я не знал, как Черный Азас держал всех колдунов в узде.

– И как же?

Налиска опустила локти на стол и положила голову на руки, глядя на Джена снизу вверх. Совсем как Сахра. Она вообще походила на его сестру.

– То, что колдуны называют Даром… оно проявляется по-разному. Некоторые совсем не умеют колдовать, но чувствуют чары и способны им сопротивляться. Колдуны, когда они отбирают детей у родителей, чтобы воспитать в Круге… они таких детей оставляют, им этот Дар бесполезен, и те живут обычной жизнью, даже не зная, что у них есть способности. А ведь их, может, рождается не меньше колдунов! Азас как-то узнал о них, начал разыскивать. Сколотил из них боевые отряды. Гафи́ры. А колдуны, представь, зовут их «псами узурпатора»! При каждой обители есть ищейки, которые присматривают за колдунами, и есть еще военные отряды, гончие и волкодавы, которых учат искать колдунов и предотвращать бунты.

– Ну, о гафирах я слышала, – девушку, кажется, рассказ не впечатлил. – Хотя не знала всей истории. Отцу бы не помешала парочка таких, правда?

– Я тоже слышал, – быстро добавил Джен. – Конечно, слышал! Вот только думал, половина пустые россказни. Я же говорю, твой достойный отец знает. Но есть и очень интересные места…

– Когда ты рассказываешь, у тебя загораются глаза, – отметила девушка.

– Все это просто интересно. Можно ведь… можно изучать дикарей-людоедов, у них найдутся мифы и истории, но это не значит, что они мне по душе, – юноша смутился. – На самом деле, чем больше я читаю, тем больше кажется… колдовство меняет что-то в человеке. Вот, послушай.

Он выудил из стопки относительно новую книгу, раскрыл на нужном месте, но, пробежав взглядом описание, решил рассказывать своими словами:

– Они продавали их в рабство. Своих же! Если какой колдун совершал преступление, но был силен, просто казнить его… считали недальновидным. Недостаточно бережливым. Им отрезали язык и отрубали все пальцы. Когда-то думали, что это обуздает силу. Ерунда, конечно… надевали ошейник и продавали хозяину ключ. И возможность уничтожить мага-раба в любой миг. Ну, это было очень давно, при царях-колдунах такого не делали. Но уже в царствование Азаса Круг продал девятнадцать Искалеченных.

Налиска повела плечами, словно отгоняя пробежавший по спине холодок. В льющемся из окна свете ее каштановые волосы казались медными, а кожа приобрела золотистый оттенок.

– Вот я и говорю: кто в здравом уме такое сделает, с собратьями? – Он вздохнул. – В прошлом творилось немало ужасов, но колдуны делали их особенно хладнокровно. Но что с них взять? Для них все – сгустки силы.

– Какая жуть! Меня пугает… – тихо проговорила девушка, – говоришь, при старом царе их продавали?

– Лет десять назад перестали. Но да, все так и было.

– Они еще живы. Только не все. А представляешь, где-то в Царстве живут эти безъязыкие, безрукие… служат какому-то вельможе. Может, даже здесь, в столице?

– Я об этом не подумал.

– И все равно, когда ты рассказываешь, у тебя загораются глаза!

Ее маленькая ручка нашла его ладонь, и Налиска сжала пальцы Джена. На мгновение юноша задержал дыхание.

Это безумие, чистой воды безумие! Малейшая вольность с юной госпожой – и он не просто вылетит из дома, его заставят горько и долго сожалеть. Все это он понимал. Но понимал и то, что Налиска сама ищет его близости, и ничего не мог поделать. Обиженная госпожа – тем более, такая госпожа – так же верно лишит его места, как разъяренный отец. Это заставляло его сердце сжиматься.

Но горше всего даже другое. Налиска и в самом деле была красива: утонченное одухотворенное лицо, длинные ресницы, а в вырезе алого платья, под тонкой, как паутина, накидкой, виднелись загорелые ключицы. Он дважды ее касался – ничего не значащие, мимолетные прикосновения с просьбой быть осторожней или подать такой-то текст, ее кожа оказалась мягкой, и гладкой, и шелковистой, а волосы напоминали ровный каштановый поток и пахли неизвестными травами.

Джен был еще очень молод, за всю жизнь он познал двух женщин, в последний раз еще до того, как слег отец. Его воображение не заходило далеко – перед сном, вдыхая запахи чужого дома, он представлял лишь как перебирает ее волосы или обнимает, чувствуя под пальцами гибкое, привычное к верховой езде тело.

Молчание затягивалось, и юноша лихорадочно искал слова, с которыми мог отнять руку, но на сей раз ему повезло. Высокие двери скрипнули, и в проеме показался старый евнух, личный слуга вельможи.

– Достойный призывает тебя, мастер Дженнах.

Джен резко выдохнул. Хвала Небесному Писарю: на столе громоздилось столько книг и свитков, что их сомкнутые руки было не разглядеть.

– Мне нужно идти, госпожа, – проговорил он. Встал, избегая ее взгляда.

Юноша ретировался так быстро, как уходил от стражников в родной Джамайе.

«Только бы не Налиска, – думал он. – Только бы не из-за нее!» Достойный Йесод казался хорошим и ответственным нанимателем, каждый вечер он вызывал Джена и расспрашивал, что тот вычитал за день. В первые несколько бесед юноша робел, но затем осмелел, и они с вельможей спорили, разбирая непонятные места. Было время, когда место в таком доме значило для него все. В ту пору Джен что угодно отдал бы, чтобы оказаться здесь. Теперь он служил Йесоду, почитай, из одной ненависти.

Ненависти и надежды, что с вельможей он отыщет убийцу скорее, чем сам.

Джену даже казалось, что брат советника им доволен. Но этот вызов непохож на другие: обычно достойный звал его под вечер, и никогда еще слуга не шел за Дженом, поторапливая и наступая на пятки.

Сегодня Йесод ждал в кабинете, под потолком которого скрещивались резные балки. Сюжеты картин по шелку ограничивались охотничьими сценами, зато в доброй дюжине видов. Загнанная лань, стреляющие по куропаткам лучники, а та, что висела за спиной достойного, изображала охоту на крокодилов в болотистой пойме.

– Входи, входи… – приветствовал его Йесод.

Неприступный слуга остался за дверью, а тон вельможи был дружелюбен. Джен поклонился и сел, но остался настороже.

– У меня для тебя известие, – без предисловий сообщил достойный. – Думаю, радостное.

Кажется, не Налиска. Но тогда что? Джен заметил, что вельможа улыбается хищной улыбкой. Тяжелые щеки сановника налились краской.

– Мы нашли его! Твоего джамайского колдуна, – кулаки Йесода сжались. – Верней, еще не его самого… стражник у Весенних ворот, которому я доплачиваю, сообщил, что в город въехали его дружки. Два неучтенных колдуна, дети джамайских торгашей. Стражник послал следом человека и знает, что они направились в квартал иноземцев, прямиком в этот храм нагади. Только сообщники, но где они, там и он! Уверен, ты со мной согласен.

По телу Джена прошла дрожь. В другое время он бы нашел любезные слова. В другое время – но не теперь.

– Что вы намерены делать? – резковато спросил юноша.

– Пока ничего, – вельможа сцепил перед собой руки. – Следить, ждать, пока нас выведут на сына джамайского хлыста. А то и на кого повыше. К тому же Декхул не в столице, я отослал его с поручением. Когда он вернется, у нас уже будут ответы.

Против воли губы юноши искривились в ухмылке.

– Я обещаю: мы найдем твоего убийцу, – твердо произнес Йесод. – Я доволен твоей работой, но даже… как бы ни сложилось, мы его найдем! Затем я тебя и позвал: хочу, чтобы ты знал.

– Благодарю, мой господин! Торжество наказания – мое самое заветное желание. То, что вы говорите… эти слова мне слаще музыки!

– Маленький льстец, – проворчал достойный. Впрочем, губ его коснулась улыбка. – Ладно, я сообщил, что хотел. Не позволяй мне тебя задерживать.

Все было словно в тумане, когда Джен покинул кабинет вельможи. Здесь, в этом городе, совсем рядом – вот и все, о чем он мог думать. Один раз у него не получилось, а повторно ему ни за что не удалось бы ни выследить ублюдка, ни подобраться вплотную и нанести удар. Но теперь… теперь, когда за хлыща взялся сам брат советника… «Скоро. Совсем скоро», – думал Джен и вспоминал изуродованное колдовством лицо Сахры, какой увидел ее в последний раз, в лунную ночь месяц назад.

Он не смог бы сосредоточиться на текстах, даже под пыткой, к тому же в библиотеке ждала Налиска, а потому юноша взбежал наверх, под самую крышу, где располагалась его комнатка.

Он бросился на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Новости достойного выбили его из равновесия, Джен отчаянно пытался привести мысли в порядок. Оставит ли он грязную работу Декхулу или станет проситься, чтобы его взяли с собой? Видеть, как имя хлыща будет втоптано в грязь! Теперь, когда безумие схлынуло, он не был уверен, что сможет так просто, не защищая себя, хладнокровно зарезать колдуна, точно свинью. Но стоило вспомнить, как тот цедил слова, как кривил губы, уверенный в своей безнаказанности, и кулаки сжимались сами собой.

Этажом ниже спорили слуги, сварливый женский голос, приглушенный половицами, казалось, зудел прямо над ухом.

Взяв себя в руки, Джен поднялся. Окно его комнаты выходило на север, по ту сторону залива должен виднеться квартал иноземцев, но особняки Старого города заслоняли обзор. Ему казалось, вдали маячит краешек Кара́ккской башни, в которой этаж за этажом располагались посольства, но и в этом он мог себя попросту убедить.

Разве достойный не пытался выпроводить его в город?

– Ты много работаешь, – сказал вчера вельможа. Джен смущенно молчал, но это оказалась не похвала. – Вчера ты сидел над свитками допоздна. Сегодня встал с кухарками, которые разжигают очаг к завтраку. Ты не кухарка, Джен. И не слуга.

Юноша помалкивал, не зная, что ответить, и Йесод покачал головой.

– Вот что, мастер Дженнах, – скептически произнес он. – Я бы не кормил тебя и не приютил в своем доме, если бы не имел на тебя планы. Со временем… возможно! – подчеркнул вельможа, – из тебя получится настоящий писарь, книжник. Но ты должен знать столицу, а не только книги и переводы. Сопроводи управляющего на базар, если боишься заблудиться.

– Так я и поступлю, господин! – кивнул юноша. – Не обещаю, что завтра, но скоро. Хочу закончить эту рукопись, «Об истоках силы».

Йесод, кажется, ждал другого ответа.

– Смотри сам, мастер Дженнах. Но учти, я не шучу.

Ну что же, не шутит и ладно. Действительно, пора бы посмотреть на столицу вблизи – и он должен видеть этот квартал. Джен собрался быстро: ему было нечего собирать, разве только переодеться. Совсем скоро он уже выскользнул из служебных ворот.

На противоположный берег узкого и длинного залива Серебряная Рука вели два моста, Джен нашел один из них, обогнув почтовую станцию, вокруг которой пытались разъехаться фургоны и телеги. В квартал иноземцев следовал оживленный людской поток, и он увлек парня за собой, пока не выбросил на пыльную улицу, среди домов, чьи далеко выдающиеся балки почти смыкались над головой.

У Джена не было плана, он хотел посмотреть на квартал иноземцев, понять, чем тот живет. В старых текстах о нем писали просто – «смоковная роща на той стороне». Но место смоковниц заняли немощеные кривые улочки и тесно прижавшиеся друг к другу здания. Уже больше звона юноша бродил проездами, на которых жили нагади, по переулкам, которые облюбовали южане и варвары из Рассветных королевств. Здесь продавалось все: от овощей и мяса до диковинного цветного стекла из Высокого города и окаменелой смолы, в которой застыли давно умершие насекомые. Здесь все толкались и кричали, квартал пах кожей, потом, а еще ароматом пекущихся лепешек и вонью гнилых фруктов в сточных канавах.

«Нужно найти этот храм, – подумал Джен. – Я должен знать, где это». И скрепя сердце он начал новый обход вокруг Караккской башни.

– Доходный дом в проходе О́роса, – бросил богато одетый нагади.

– Прямо до канала, а за мостом налево, – то был плосколицый степняк с разрисованным лбом, но в последний звон юноша дважды проходил указанным проездом и никакого «налево» не нашел.

– Да вот он! – Маленькая старушка, торговавшая тыквами, указала на серый дом, такой же, как его соседи. И захихикала. – Что, парень, Господин Сил тебе не благоволит?

Он и впрямь не взглянул бы на здание дважды – и зря, чего стоили косяки в виде резных фигур! Доходный дом в проходе Ороса… Но кто ж знал, что нагади устроят храм в доходном доме?

– Так ты идешь или нет? – Торговка погрозила ему задубевшим пальцем. – Смотри, парень! Вот как пришло к жрецу-то откровение, народ валом валит. Замешкаешься – и не пробьешься до заката.

Идет он или нет? Хороший вопрос… О нет, Джен вовсе не собирался рисковать: еще слишком рано, говорил достойный. Он только все испортит. Но улочка была такой узкой, в ней едва могли разъехаться два конника, юноша волей-неволей оказался у самых дверей. Изнутри доносились гул голосов и запах неведомых благовоний.

В конце концов, сейчас людный день, в святилище полно народу. Одна мысль, что убийцы были здесь, неудержимо влекла парня внутрь. Волосы у него на руках встали дыбом.

Может, его и вовсе не заметят?

Взбивая пыль, мимо Джена прорысил всадник, ему вслед понеслись проклятия старухи. Грязный старьевщик совал юноше под нос свое барахло. Оттолкнув торговца, Джен коснулся деревянного лика – и решительно шагнул внутрь.

И ничего не произошло.

Внутри царила прохлада, руки юноши вмиг покрылись мурашками. Несколько мгновений он привыкал к полумраку и густой взвеси от дыма курительниц и благовонных свечей.

Любопытно. В Царстве храм почитают жилищем бога… следуя аналогии, нагади заселили своих владык всех скопом. Ну точно бедняки в доходном доме. Бледные мраморные скульптуры были словно живые: статный бородач, пышнотелая дева с обнаженной грудью – они стояли, сидели, возлежали в расслабленных позах, каждый в своей нише.

Юноша брел вдоль алтарей, слушая шепот молящихся и негромкие разговоры. Он знал разве что буквы нагади, но надписи ничего ему не говорили. Ар-ти-дас. Си-хи-кои… Три седые женщины возлагали цветы и хлеба к ногам укутанной в мраморное покрывало матроны. «Глупец», – сказал себе Джен. Ну что он здесь найдет? Ему бы выяснить, зачем приходили дружки хлыща, с кем встречались, но он не Декхул, настоящее дело лучше оставить воину.

– Ты что-то ищешь, юноша?

Неожиданный вопрос застал его врасплох. Но то был лишь молодой жрец в простой серой хламиде.

– Я… нет, – Джен смутился. – Я пришел посмотреть храм. В столице так мало знают о нагади, и я… я просто пришел посмотреть.

– Похвальное стремление! Будь каждый так же любознателен, нас бы не встречали с предубеждением.

Священник кивнул, но не ушел, сложил перед животом руки, словно ожидая пояснений. Неужто узнали? Но кто? Нет, это невозможно!

– Я слышал, жрецу было откровение.

– О да, это так. В Высоком городе есть такой обычай… – начал нагади, когда его прервал шум в дальней части зала.

В полумраке, за дымной мглой, не сразу-то поймешь, что происходит. Толкотня, неясные выкрики. В свете мигающих лампад тускло мерцала позолота.

– Нечистые! – донеслось до Джена. – Боги отомстят! Город царей помнит прошлое! – На парапет взобрался нечесаный старик, потрясая не то палкой, не то погремушкой. Вблизи он наверняка и пах так же ужасно, как кричал. – Соленые волны смоют нечисть в море!

– Вот и еще один пытливый ум, – горько произнес жрец. – Приходи в другой день, юноша. Я все расскажу и покажу.

Джен вздохнул с облегчением, когда тот поспешил прочь. Пора бы ему убираться: посмотрел и будет.

– Заткните же безумца…

– Да стащите его кто-нибудь!

– Осторожно, у него нож!

У дверей парня настиг пронзительный женский визг.

Грохот тележек и лай уличных псов звучали музыкой. По улице тянулся запах подгорелой каши – и, боги, какое удовольствие было дышать им после фимиама!

Небо над крышами вовсю полыхало закатом, когда Джен скорым шагом пересек квартал иноземцев. Руки его дрожали. Проклятье! А ведь он хотел просто побродить и посмотреть. Как будто, стоит задумать подобное, кровь и безумие сами преследуют его. Он не сомневался: к утру господин узнает о происшествии. Какую весть ему доложат? Что проповедника скрутили, что тот успел кого-нибудь зарезать? Джен передернул плечами, прогоняя дрожь. В храме юноше казалось, что самый воздух пропах двуличием и затаенной угрозой. Они убили Сахру. Все они. Так он думал. Но те люди, что молились внутри… старые женщины, мастеровые… они-то ни в чем не виноваты.

Когда пыльные улицы сменились приличными мостовыми, он уже почти успокоился. До темноты оставалось звона два, и Джен решил сделать крюк и войти в Старый город по мосту Отрубленных Голов. Тому, о котором рассказывал Декхул.

Занятно, думал он, в Царстве бедняки несут гроши жрецам, у этих все наоборот. Молодой священник был одет совсем просто. Джен не удивился бы, если иноземцы не только не обирают паству, но и раздают нищим на пропитание.

– Бери пример с нагади, они куда хитрее нас, – говаривал отец. – Вот увидишь, они еще будут хозяйничать на наших берегах, как на собственных. А все почему?

– Почему?

– Да потому что у них правят торгаши! – Старик даже руками всплескивал. – Торгаш знает: чуть он одряхлеет, напарники мигом его сгрызут. Они все хотят друг друга переплюнуть, и наверху самые хитрые, самые прожженные, самые удачливые. Они выторговывают лучшее для Высокого города, иначе их быстро обскачут. А князьям или чиновникам в чем состязаться? Кто слаще славит Царя Царей? Говорю тебе: нагади еще станут хозяйничать, а простой люд только радоваться будет.

Может, оно и так… да только Сахру, их малышку Сахру убил колдун, а его подельники направились прямиком в храм нагади.

По сторонам моста и впрямь торчали стальные пики. Высоченные, в три человеческих роста, они зловеще темнели на фоне догорающего заката. Хвала богам, пустые. Впрочем, на них никто не обращал внимания: по бокам теснились лавки и лавчонки. Как и рассказывал Декхул, здесь были и полотняные навесы, и каменные павильоны со входами, занавешенными тончайшим газом, чтобы простой люд не глазел на богачей-покупателей. Джен задержался у прилавка с женскими вещицами. Атлас, шелк и парча переливались в свете медных ламп. Ему хотелось подарить Налиске полупрозрачную накидку в тон глаз. Или мягкие сандалии из крашеного тростника.

«Она достойная госпожа», – напомнил себе юноша и двинулся дальше.

Но далеко от прилавка не ушел.

Сперва закружилась голова, и Джен остановился, зажмурился, однако дурнота не унималась, только стала сильнее. В ноздри ударил резкий запах дешевого пойла. Колени его тряслись от слабости, и мост под ногами вдруг качнулся.

– Эй, парень!.. – краем уха услышал он, но ответ застрял в горле. Запах сгустился до тошнотворной вони, и юношу вырвало. Далеко, словно за дюжиной подушек, возмущалась женщина: – Пьянь! Свинья! Что ты наделал?

Мост продолжал крениться, и Джен дрожащими руками вцепился в трещины меж плитами, не обращая внимания на грязь и блевотину.

– Но-но, парень! А ну вставай! – Мужской голос долетал издалека, едва слышно, а потом уже спокойнее: – Ну напился, с кем не бывает. Сейчас мы его…

Юношу бесцеремонно встряхнули. Дурнота стала отступать, когда в лицо прянула тряпица, смердящая резкой и затхлой вонью.

– Сейчас мы его… снесем с моста, ему бы отоспаться, – успокаивающе говорил мужчина, закинув руку Джена себе на шею. Голос то уплывал, то вновь звучал над ухом, с каждым разом все тише. – Отоспаться, да. С кем не бывает. По малолетству-то… Просто отоспаться.

12

Столица, обитель чародеев, 10-е месяца Эпит


В небе над Каменным базаром кружила одинокая чайка. Но, как ни старался Самер смотреть вдаль, взгляд нет-нет да и соскальзывал к рядам лавок, что ступенями спускались к центру грандиозного амфитеатра. Головы, головы, плечи, спины… все пять ярусов затопило живое море. Несколько дюжин Черных Братьев и добрые полтысячи простых стражников растянулись цепью, сдерживая взволнованную толпу.

– Хоран, ученица Рехе́мы из линии Оме́йи!

Судья говорил громко, хорошо поставленным голосом, слова приговора отчетливо разносились над ложей достойных, а вот что слышали простые горожане, оставалось загадкой. А нужно ли им слышать, спросил себя маг. Самое главное они увидят.

Чайка пронзительно крикнула и скрылась над краем амфитеатра.

Когда ей предложили сказать последнее слово, Хоран расплакалась. Жалкое зрелище – рыдающая старуха. К тому же чародейку одели в богато расшитую белую ковву, вряд ли кто испытал к ней сочувствие. Скорей наоборот: толпа взревела, с нижнего яруса посыпались гнилые фрукты. Лишь один почерневший гранат долетел до помоста, да и тот угодил не в чародейку, а в солдата.

Она кричала. Скорбная, медлительная старушка Хоран, когда-то и она много смеялась и бродила вдоль набережных, а огни фонарей отражались в воде, как цветные бусы. Когда ее привязали к столбу, Хоран молила Верховного: громко, истошно… маг стоял среди сановников, он должен был видеть все, но ничего не мог поделать. Когда у ног старухи заплясали первые язычки пламени, мольбы сменились проклятиями, а потом протяжным воплем. Ее крик и сейчас стоял в ушах, а ночью преследовал Самера в кошмарах.

– Ты впустую себя терзаешь, Первый.

Маг тряхнул головой, прогоняя воспоминание.

Лайла! Верховный думал, что после совещания высшие чародеи разошлись, но нет, выходит, госпожа волн осталась, проковыляла за ним в спальню. Забавно, она никогда не называла его мудрым. «Как будто есть за что!»

– К чему ты клонишь? Мне что, гордиться этой казнью?

– Не пори чушь! – Голос Лайлы напоминал карканье. Она без смущения уселась на смятую постель Верховного. – Можно подумать, это ты ее казнил.

– Но я отдал ее двору. И, если меня не подводит память, ты была против.

– Память тебя подводит, Первый, – холодно ответила чародейка. – По всем законам Царства и Круга Хоран совершила преступление. Ее бы все равно судили. А спорили мы, торговаться нам, побороться или сделать красивый жест.

– Это был не суд, а расправа. Я сам отдал старушку убийцам, – жестко возразил Самер.

– Не будь глупцом! Убийцы наложили бы на нее лапу, не сейчас, так через месяц. Расправа, я согласна… и я бы хорошенько все запомнила! Но не для того, чтобы есть себя поедом: они этого и добивались, унизить нас и раздавить… Думай о мести, а не о своих чувствах. Ты Верховный, Самер!

– Совет считает иначе, – огрызнулся чародей.

– Ты не хуже меня знаешь: Совет созвали горячие головы. Молодняк. Мы все донесли до Залов, что склока только на руку двору.

Лайла поднялась с удивительной для ее возраста решительностью.

– Если ты надеешься спихнуть ношу, то не выйдет! – в раздражении сказала она. – Придется попотеть.

Госпожа волн была сердита, но все же ходила она плохо, так что ответ мага настиг ее у дверей:

– А если я не гожусь для этой ноши? – Лайла медленно обернулась, опираясь маленькой ладошкой о стену. – Это ведь Сафара прочили в Верховные. Я прав или нет?

Госпожа волн помолчала прежде, чем ответить.

– Да, так хотел старик, – признала она. – Но Сафар не подошел бы. Мы все так решили. Слишком себе на уме.

– И вы назвали Первым мальчишку. Чтобы вертеть им, как вздумается! Только мальчишка остался мальчишкой, не прошло и четырех лун, а он натворил дел, – горько закончил маг.

– Мы все начинали с того, что… были удобными, – спокойно ответила чародейка. – Ты останешься Верховным, Самер. Хочешь этого или нет.

В воцарившейся тишине Лайла кивнула: не то своим мыслям, не то довольная, что Первый не перечит.

– Ты знаешь, где меня найти, когда закончишь пожирать себя и придешь в чувство.

Верховный не нашел, что ей ответить.

До заседания осталось ползвона – достаточно времени, чтобы и поглотить себя, и выплюнуть, и начать по новой. Самер предпочел бы провести ползвона с Именрой, но чародейка давно не приходила, как раз со дня казни, а ему самому не хватило смелости ее искать.

Прокляв свою нерешительность, маг вновь отвернулся к окну.

Полуденная жара подмяла столицу, но в воздухе пахло обещанием дождя. Помнится, старик тоже любил торчать у окна, разглядывая то Путь Благовоний и Храмовый остров, то дворики и закоулки обители. Совсем юные ученики пересекали главный двор бегом. Неофиты постарше шли медленно, свысока поглядывая на детвору.

Было время, Самер тоже возвращался с занятий степенно. Бездна! Как же он карабкался в гору, словно по-прежнему доказывая отцу… Нет, Гирав Алай не запретил сыну отправляться в Круг, просто напомнил Саю, что тот единственный наследник, а магу запрещено владеть землей и носить титулы.

– Решай сам, – сказал Гирав в тот вечер.

Как будто у него был выбор!

– Тогда и у меня больше нет сына. Ты сам отказался от семьи и рода, – для себя отец уже все решил.

Он так и не поверил, что это не блажь, что мальчик не сможет затаиться на семь лет. Имение досталось кузену Шари́зу, Самер ждал этого и ничему не удивлялся. Кроме одного: отец так и не ответил ни на одно письмо. А мальчик писал. О, сколько он писал! Едва узнал, что его Дар сильнейший за много поколений. Потом – когда сам Верховный выбрал его учеником. Поначалу он еще надеялся, что отец будет горд.

Самеру вдруг вспомнилось, как Круг назвал его Первым. Лайла и Кадар прямо там, в палате Совета, поднесли ему черную ковву. Он был удивлен… нет – ошарашен. Пожалуй, немного испуган. И все же, если бы он мог, наутро отправился бы домой, чтобы хоть поговорить с упрямцем. Они ведь ни словом не перемолвились с тех пор, как Самер ушел. Бездна! Как последний мальчишка, он хотел показаться отцу в черной ковве, чтобы тот пожевал губами, похлопал по плечу и сказал, что никто из рода Алаев не взбирался так высоко.

Все эти годы, все его дела – ради отца. Или ради себя, подумал маг, но уж точно не для Круга. И вот, что вышло.

Солнце неумолимо взбиралось выше, а тени съеживались, пока над столицей не поплыли бронзовые голоса гонгов с Храмового острова.

Пора.

Маги собрались поглазеть на отстранение Верховного, что бы там ни говорила Лайла. Толпа в разноцветных коввах молча расступалась и смыкалась за спиной, Самеру потребовалась вся выдержка, чтобы держаться прямо.

Что же, поделом!

Он миновал мощенную мозаикой аллею, и перед ним раскрылись потемневшие двери палаты Совета. Здесь шаги отдавались эхом от беломраморных стен и ясно слышались даже сквозь приглушенные шепотки. Ряды каменных скамей поднимались полукругом выше человеческого роста. Миновав проход меж сиденьями, Самер остановился перед возвышением из пяти ступеней. Высшие чародеи восседали на неудобных мраморных тронах у подножия неимоверной глыбы киновари.

«Кровь, – подумал Первый. – Она ведь символизирует кровь: всех, кто боролся за Круг и кто не дожил до его основания. Но прошли сотни лет, а чародеев казнят, как прежде».

Первый понял, что слишком долго стоит перед возвышением, словно проситель. Вот и Лайла подала знак, чтобы он скорей занял место. Верховный поднялся по ступеням, и, повинуясь Сафару, двери сами собой сомкнулись. Маг ничего не мог с собой поделать: ему казалось, что защелкнулся капкан.

Старший наставник неторопливо поднялся.

– Вы все знаете, что этот Совет созвала группа молодых чародеев, – начал он. Его тон яснее ясного говорил, что он думает по этому поводу. – Они обвиняют Верховного, будто он действует вопреки нуждам братства или неспособен быть Первым. Ни один из смотрителей Залов не поддерживает зачинателей. Но правила есть правила: мы устроим слушания.

Теперь он должен был отвечать, и Самер глубоко вдохнул. «Судилище за судилище, – сказал он себе. – Все по справедливости». Но старый маг закончил по-другому:

– Чем вы подтвердите обвинения?

Стоило наставнику сесть, со скамьи вскочил начинающий лысеть чародей из Зала Ветров.

– Все знали, что Верховный приготовил Хоран на заклание! Верно, братья? Целую неделю мы ждали и помалкивали. Может, мы только помешаем! Может, Первый хоть палец о палец ударит? Но нет. То, что мы видели… это… это было ужасно!

Все знали? Целую неделю? Или Сафар, или другой смотритель слишком многим делится со своим Залом.

– Я не говорю, что Первый ставит двор и сына узурпатора выше Круга, – меж тем продолжил чародей. – Но тогда это ошибка… самая кровавая, самая ужасная ошибка после смуты! Братья, хотим ли мы еще таких же промахов?

С задних скамей донесся ропот одобрения. Но смотрителей Залов он, как будто, не тронул.

– Если уж вы все знали, – господин пламени не потрудился встать, – может, вам известно, что нас загнали в угол?

– Так пусть Верховный расскажет! – запальчиво крикнули от дверей.

Самер поймал взгляд Именры, любовница сидела в первом ряду, в трех шагах от площадки, где члены Совета выступали с речами. Она казалась неприступной и суровой, словно не было проведенных вместе лет.

– Я не припомню… – громко заговорил Первый.

Он дождался, пока зал утихнет. Маг слышал, как недовольно закряхтела Лайла, но не все же ему молчать, пока Совет обсуждает его, словно кобылу на продажу.

– Я не припомню, – продолжил он, – чтобы мой предшественник докладывал о каждом шаге. И в самые славные годы, о которых здесь все грезят, Верховные носили золотую маску и собирали Совет едва ли пару раз. Только при мне, в последние три луны, вы приняли больше решений, чем за три года. Чего вы ждете? Что я стану обсуждать все?

– Но мы ничего не решали, ни по суду, ни по казни!

– Кто решил судьбу Хоран?

Самер возвысил голос, заглушая выкрики:

– В деле Хоран у нас не было выбора. Круг поступил единственно возможным образом.

Лысеющий маг из Зала Ветров вновь поднялся.

– Ты говоришь, что тебя вынудили, мудрый. Но мы так и не услышали, кто и чем тебя заставил. Твои слова особенно удивительны, учитывая… всем известно о давней дружбе между тобой и сыном узурпатора.

– Если хочешь взять слово, Раси́н, выйди на середину и объяснись, – выплюнула Лайла. – Ты кричишь, как…

Верховный поднял руку, призывая ее к молчанию.

– Хоран совершила страшное преступление, – ответил он. – Ее ничто не могло спасти. Это мнение разделяю не только я, но и высшие чародеи, и другие маги, с которыми мы советовались.

Собрание вновь загомонило:

– Какое преступление?

– Круг должен знать об этом!

– Почему мы ничего не слышали?

Расин снова поднялся.

– Мне горько слышать это от тебя, мудрый. Особенно горько, потому что я уверен – и двор, и Царь Царей знают о проступке, но нам ты говорить отказываешься. Совету остается гадать: так ли тяжел ее грех, действительно ли он стоил…

– По-твоему, Первый лжет? – громыхнул старший наставник. – Так обвини во лжи нас всех! Верховного, всех высших чародеев, наших учеников. Ты готов к этому?

Не то, все не то! Замысел Лайлы вызывал сомнения, еще когда они обсуждали его с утра. Госпожа волн предлагала разделить ответственность меж смотрителями Залов. Она обещала потолковать с Именрой, Сафар и Ханнан – с собственными учениками, создав иллюзию доброй дюжины старших и самых могущественных магов, которые решили то, что решили. Обвинить всю верхушку Круга непросто. Нет, они не осмелятся… Но этот Расин, он допытывался о причинах, зная, что высшие чародеи не готовы рассказывать о нагади.

Все не то! Расин не полезет на рожон, на сей раз трюк пройдет, но напряжение в Круге не исчезнет. Скорее, наоборот: оно только усилится.

Самер поднялся, с высоты ступеней разглядывая спорщика.

– Ты в третий раз упомянул Царя Царей. Как будто намекаешь, что я верен сперва ему, а уж затем Кругу.

– Я такого не говорил, мудрый!

– Нет, ты просто оставил закладку: один раз, второй… чтобы потом, когда книга начнет сама раскрываться на нужной странице, ты к ней вернулся.

Поколебавшись мгновение, Верховный спустился в центр зала, точно простой докладчик, держащий речь перед Советом.

– Хорошо. Если хочешь, я расскажу о преступлении Хоран. Учти, что рассказ будет долгим.

– Первый, мы все обсудили! – прокаркала госпожа волн. – Мы сошлись, что это неразумно.

– Это неразумно, Лайла, – спокойно согласился Верховный. – Но еще хуже делать вид, будто мы водим Круг за нос.

Похоже, он поступил верно: лица в первом ряду смягчились, во взглядах читался намек на одобрение. Боги, он уже позабыл, каково это – стоять здесь, внизу. Ряды скамей поднимались выше его роста, четыре сотни взглядов были прикованы к нему. Верховный облачился в тяжелые официальные одежды, но и в них он чувствовал себя уязвимым и беззащитным.

Высоко подняв голову, словно ученик перед наставником, Самер начал отчет – уже в который раз за горсть дней. Шепотки и приглушенные возгласы вынуждали его говорить все громче, но, когда он закончил, скамьи окутала тишина.

– Это и есть причина нашего молчания, – подытожил Верховный. – Среди нас те, кто получают от нагади силу, если не в этой обители, то в других. И поэтому же я решился обо всем рассказать: они только и ждут раскола в Круге.

– Прости меня, мудрый, но мне все видится в ином свете, – маг воздуха говорил вежливо, однако взгляд его был холоднее гадюки.

– Расин, хватит мутить воду! – отрезал тучный чародей в алой ковве.

– Дайте ему сказать!

– Мы должны услышать всех!

Именра сидела в паре шагов, холодная и недоступная. Обижена? Рассержена? Боги, и он еще удивлен: да весь Круг рассержен и растерян, просто одни готовы зайти дальше других.

– То, что ты рассказал, мудрый, многое объясняет, – продолжал Расин. – Но вопрос, который мы подняли, теперь стоит еще острее. Да, я по-прежнему не уверен, что Хоран заслужила такую казнь. Она совершила страшное преступление – но в глазах двора. Для Круга бедная женщина лишь оказалась падкой на золото – серьезный проступок, но не тот, за который казнят. Если бы мы попробовали…

– Мудрый все объяснил! Чем ты слушал, Расин? – с места перебил наставник землеописания.

– Я не закончил, – поджал губы маг. – Соглашусь с Первым, дело сложное и запутанное. Я не разделяю всеобщего убеждения, что следовало сразу сдаться. Даже если отложить этот вопрос в сторону… Даже если! Другой вопрос встает в полный рост, еще острей, чем прежде! Когда Кругу угрожают – и извне, и изнутри, – братья, хотим ли мы, чтобы за тысячи жизней отвечал умный, способный, но такой молодой чародей? Не управлявший Залом, всего пару лет посидевший в Совете? Едва переваливший за тридцать?

Самер чувствовал, как прилила к щекам кровь. Если бы змей знал, как соблазнительно звучат его слова!..

– У тебя на примете другой? – прямо спросил он.

– Любой из смотрителей Залов, – мягко ответил маг. – Любой. Я ни в чем тебя не виню, мудрый. Но вопрос не праздный…

– Довольно, Расин, – прервал его господин ветров.

– Они и сейчас помогают тебе, но…

– Довольно!

Не дожидаясь конца перепалки, Верховный повернулся к спорщику спиной. Он занял место в ряду высших чародеев, когда ругань и споры вдруг стихли. Это Сафар поднялся со своего трона.

Вот уж кто управлял настроениями Совета. Несколько мгновений господин ветров молчал, приглаживая усы.

– Расин из моего Зала, но это не значит, что я его поддерживаю, – для начала коротко пояснил Сафар.

Он вновь умолк, но садиться не спешил, словно крутя в уме головоломку. Зал совсем затих, ожидая продолжения. Тишина стала такой плотной, что клинок и тот застрянет.

– Не знаю, откуда вы взяли про давнюю дружбу Царя Царей и Верховного, – заговорил смотритель. – Это сделка, ее заключили три луны назад. Юный владыка бессилен, но сейчас он наш единственный союзник. И Первый – единственная ниточка к нему.

Смотритель вновь пригладил усы. Самеру не понравилась задумчивость в его взгляде.

– И все же в словах Расина есть правда. Четыре года назад был жив старый Газван, а на трон взошли юный царевич и его соправитель Мауз, оба благоволили Кругу. Мы поверили, что годы резни и притеснений кончились. То была ложная заря.

Все взоры в палате направлены на Сафара. Сейчас он продолжит – и все тщательно построенные замыслы рухнут.

И Самер не ошибся.

– Темное время… – проговорил господин ветров. – Еще темнее оттого, что мы к нему не готовы. В такие годы нельзя быть Первым только за выдающийся Дар.

Верховный сдержал рвущиеся с уст ругательства. От стены к стене по залу побежали шепотки, становясь все громче.

– Вздор! – опомнилась госпожа волн. – Что ты предлагаешь? Сменить власть в Круге?

– Никак нет, Лайла, – спокойно отвечал смотритель. – Первый останется на своем месте, ему исполнять сделку и принуждать царя, если придется. Но править в Круге должны опытные маги. Мы должны забрать часть полномочий.

Собрание разразилось криками. Все повскакивали с мест и заговорили одновременно, споря, объясняя и перекрикивая друг друга.

– Чтобы он стал беспомощным, как юнец на троне? – в воцарившемся гвалте смотрители обсуждали его не таясь.

– Чтобы мы стали столь же сильными, как советники, – пояснил Сафар.

Впрочем, их уже никто не слушал. Сперва с задних рядов, а потом и по всему залу прокатилось: «Голосование! Надо голосовать!» Маги устремились в центр зала, где брались за руки, словно затеяв хоровод. Все новые чародеи вступали в круг и объединяли силы, вскоре воздух в палате Совета потрескивал от сдерживаемой мощи.

– Пойдем, Лайла, – Сафар церемонно подал чародейке руку. – Ханнан… Еще немного, и Круг проголосует без нас. Верховный…

Смотритель протягивал старинный посох, оплетенный резными символами стихий. Стоило Самеру взять его, и высшие чародеи поспешили вниз, чтобы присоединиться к остальным.

Можно ли еще хоть что-то изменить? Нет.

Окованное железом оконечье со звоном опустилось на мраморные плиты.

– Кто поддержит господина ветров и ограничит власть Верховного? – громко спросил Самер.

Первый стоял спиной к глыбе киновари, совсем рядом – он кожей чувствовал устремившуюся в камень силу. Словно солнечное тепло на плечах. Волоски на руках встали дыбом, как во время грозы.

Он вновь ударил посохом оземь.

– Кто против и хочет оставить власть Верховного неизменной?

Новый поток силы, от которого заныли виски. Самер ждал, сколько мог, но все же опустил посох в третий раз. Чародей обернулся.

Камень Круга не лучился ослепительным светом, как бывало, если собрание голосовало единодушно, но и не темнел, как грозовая ночь. Ломаные алые грани источали неяркий и ровный свет: так горят масляные лампы, укрытые бумажным абажуром.

Все ясно без слов, но порядок есть порядок, так сказал бы Кадар, и Первый произнес:

– Круг сказал свое слово. Решение принято.

Собственный голос показался ему хриплым и надломленным.


Лайла умела быть настырной и оставалась сильной чародейкой, несмотря на возраст: Верховный своим ходом дошел до башни Основателей, но госпожа волн уже поджидала его в покоях под крышей. Она переходила от кресел к столу, от стола к шкафу с книгами, поглаживая темное дерево и обводя инкрустации.

– Прошу прощения, мудрый! – Ндафа был тут как тут. – Я не смог оставить старую женщину на лестнице.

Старая женщина только что перенеслась на тысячу локтей, прямиком из палаты Совета, но это он объяснит воину позже. Самер лишь кивнул.

– Хорошо. Подожди, пока мы закончим.

– Полвека назад я мечтала занять эти комнаты… – проговорила Лайла, стоило Ндафе выйти.

– Ничего. Скоро. Не займешь по форме, так будешь править из своих покоев.

– Все это ничего не значит! – горячо заверила чародейка. – Ничего, слышишь? Сафар не получит власть, пока я и Ханнан на своих местах. Делай, что нужно, а мы поддержим!

– Кажется, вам тоже перепало немного власти, – маг сорвал тяжелый черный кафтан и отбросил прочь, не обращая внимания, что тот соскользнул с кресла на пол. – Зачем стараться, я и так все сделаю. А если что, вы меня принудите.

– Не язви. И без тебя тошно.

– А почему мне не язвить, Лайла? – Первый упал в кресло. – Я получил ровно то, что хотел: снял ношу, которая мне не по плечу. А как вы ее поделите… все Сафару или вам тоже немного – это уж как вы договорились.

– Ты же не думаешь… – чародейка задохнулась от негодования, – что это представление, что… что мы вместе это подстроили!

Нет, сказать по правде, Самер так не думал. Но он ненавидел себя еще сильнее, чем с утра – если такое возможно, и был не расположен к вежливой беседе.

– Не знаю, о многомудрая Лайла, даже не знаю… Я должен исполнять сделку и слушаться. А все, что свыше, не моего ума дело.

– Ты просто… ты надо мной насмехаешься!

Конечно, не без того. Но он злился на себя куда больше, чем на Лайлу. Пока госпожа волн осыпала его площадной бранью, Самер смотрел на чародейку. Маг привык думать, что он лишь марионетка, что старые опытные чародеи отпустили ему столько власти, сколько сочли нужным. Он будто бы впервые заметил… боги, насколько же она стара! Все они – и Ханнан, и старший наставник, и особенно госпожа волн – все старики. Мудрые. Опытные. Но ни один не оказался дальновиднее. До сих пор Самер барахтался в бурных водах, зная, что за спиной стоят истинные правители Круга. А выходит, за спиной была горсть стариков, которые так же цеплялись за него, как он за них.

От этого становилось еще страшнее.

– Я сказала: ты останешься Верховным, хочешь этого или нет! – гневно закончила госпожа волн.

– Я догадался, что ты мне угрожаешь, – он постарался улыбнуться. – Прошу, давай поговорим об этом завтра. Или послезавтра. Когда станет ясно, что мы натворили.

Чародейка все еще кипела негодованием – дверь за ней захлопнулась с треском. Самер застонал и с проклятием рванул ворот коввы. Ндафа не потрудился закрыть ставни или задернуть занавеси: за пару звонов воздух в гостиной стал тяжелым и влажным, так что было трудно дышать. Маг устало провел рукой по лицу и начал растирать шею, когда телохранитель бесшумно скользнул в комнату.

– Все так плохо? Я уже знаю о голосовании.

Лайла, как всегда, не замечала простых смертных: ее не заботило, что Ндафа может услышать крик.

– Круг сам не понял, за что проголосовал, – проворчал Самер. – Ограничить власть Верховного, отдать смотрителям… да, но что забрать и как отдать? Думаю, будут еще голосования, а мы пока поогрызаемся.

– Совет додумался или его надоумили?

Ндафа сразу вычленил главное.

– Хотел бы я знать!

Квадрат солнечного света подползал к ногам чародея. Бормоча ругательства, Верховный выбрался из кресла.

– Расин, мой оппонент, из Зала Ветров, – начал пояснять он. – Но это ничего не значит. Мало ли, кто из какого Зала? Мне показалось, громче всех с задних скамей кричали ученики Сафара. Но я боюсь ошибиться и не знаю… он все заранее задумал, наш господин ветров, неужели он потому и согласился, еще тогда, неделю назад? Отдать Хоран, чтобы все пошло вразнос? Или в самом деле мне не доверяет? Он один или другие смотрители тоже? Ты видишь, Ндафа, из меня заговорщик еще хуже, чем почтительный сын… Я ничего не предусмотрел. Искал в своем доме чужаков, а в спину ударили домочадцы.

Он прошел к столику с кувшинами и поболтал в воздухе бутылью.

– Вина?

– Себе налейте. Вам нужнее.

Телохранитель поднял упавший кафтан и аккуратно развесил на спинке кресла. Самер послушался и одним глотком осушил чашу.

– Мне хочется прийти на Совет и при всех содрать с себя черный наряд, – с досадой произнес Первый. – Но, Бездна, я просто не могу! Нас обложили голодные шакалы со всех сторон, а я… а я воюю со своими.

– Ну, пока это не война, – проворчал Ндафа. – Пустые разговоры. Бахвальство. Ваш батюшка сказал бы, что павлин трясет хвостом. Когда вы поставите этого Сафара на место, у остальных появится повод задуматься.

Как славно было поддаться уверенности в его тоне, его убежденности, что склоки Круга – дело почти решенное. Но маг хорошо помнил, как тем же тоном убеждал Именру: все будет хорошо, моя девочка, – так он говорил, – место в Совете твое по праву, ты сама знаешь. Боги, сколько же лет прошло… Они оба забрались слишком высоко, чтобы оставаться просто любовниками.

Именра. Вот кого ему сейчас не хватало.

– Прости, что ты сказал? – переспросил маг. Ндафа распинался уже не меньше минуты. Проклятье, он совсем раскис!

– Жалимар из Ночного двора, – терпеливо повторил воин. – Я разузнал, где его нашли советники.

– Старый верный солдат? – предположил Самер.

– Гафир-ха-гафир, страж над стражами. Бывший главарь ищеек.

Верховный выругался.

– Еще один враг. Как будто старых было мало… И не солгал, чтоб его! Наверняка он знал старика, – мрачно изрек маг.

– Есть еще кое-что. Пока шел Совет, приходил посыльный. Я счел возможным прочитать письмо, оно от джамайского хлыста.

– Еще дурные вести? Что там?

– Сначала я решил, что ничего особенного. Напоминает о вашем обещании… ну, о парне, что порезал сына, – Ндафа прошел к столу и взял лист дорогой бумаги. – Но дальше тут… он нашел след колдунов, вот только люди, которые их выслеживали, исчезли. Как сквозь землю провалились. Вечером поднялись в свою комнату в харчевне, а наутро никого.

– Неудивительно, – желчно бросил Самер. – А чего он ждал?

– Хлыст не пишет, чего ждал, – с усмешкой отозвался воин. – Старина Джалид даже выбрался из своей провинции. Смерть здесь, смерть там. Каждого мертвеца не отследить, сотни людей гибнут ежедневно. Но, в общем, хлыст уверен, что колдуны движутся к столице.

– Когда? – Искра интереса заставила мага вернуть бутыль на столик. – Когда это было?

– Около месяца… – Ндафа еще раз пробежал взглядом строки и отложил послание. – Они медленно, но верно двигались на запад, целый месяц.

– Это первые хорошие вести за неделю, – Самер невольно улыбнулся. – Их нужно перехватить в предместьях, слышишь? В городе они быстро затеряются.

Он расхаживал перед холодной жаровней, перебирая новости в уме.

– Боюсь, они уже в столице, – Ндафа оторвался от созерцания сцепленных рук. – Я приставил четверых парней к воротам, как вы и просили. Убийцы вошли в город второго дня. Мы бы и не заметили, не увяжись за ними стража.

– За ними приставили хвост?

– Что-то навроде. Но мои парни знают дело. Вояки проводили колдунов до храма в квартале иноземцев, но Нженга отыскал самое лежбище. Сегодня доложился! – с гордостью отметил воин. – Это в северных пригородах, когда-то был район богачей.

– Храм Господина Сил! – Верховный сжал кулаки. – Конечно, куда им еще податься?

– Вы думаете…

– Нет, Ндафа, храм настоящий. Сотни иноземцев не могут быть заговорщиками. Но это лучшее место, чтобы найти наставника, передать весть другому беглецу… Бездна! Темерас – покровитель чар. Узнай, кто еще их ищет! И отдай распоряжения сейчас. После заката мы отправимся в гости.

– Вы и правда… – Воин удивленно моргнул, но быстро перешел к делу. – Вам не нужно предупредить Совет или высших чародеев?

– Ханнана и старшего наставника. Возможно. Да, понадобится помощь. Особенно, если заморский змей там же, – Первый кивнул, плеснул себе вина и с усмешкой поднял чашу. – За тебя, мой друг! За первую добрую весть.

– Если она добрая, – воин не выглядел убежденным. Однако морщины у него на лбу все же разгладились.

– Да, колдуны могут и опять сбежать, – чародей посерьезнел. – Будем надеяться, на этот раз мы их не упустим. И что никто не погибнет. И еще что мы не лезем в зыбучие пески, которые поглотят нас с головой. Будем надеяться, Ндафа! Боюсь, надежда – это последнее, что нам осталось.

13

Затхлый подвал где-то в столице, 10-е или 11-е месяца Эпит


Избегая резких движений, Джен осторожно потерся о колени лицом. Капли жгучего пота скатывались по вискам, по лбу и норовили попасть в глаза. Руки ему связали за спиной, в запястьях и локтях, и еще один ремень стянул лодыжки.

Как будто у него остались силы встать!

Он очнулся здесь, в подвале с грязными стенами из саманного кирпича. Даже не подземная комната… так, закуток более обширного подпола, освещенный коптящей масляной лампой. Ее оставили прямо на земляном полу, и почти звон Джен следил за нитью дыма, что скрывалась во мраке под потолком.

Он уже понял, что ему не добраться до ремней, онемевшие пальцы бессильно скользили по путам на ногах. Он пытался высвободиться, как только очнулся, когда страх придавал ему сил. Теперь же дурнота пришла опять, и он не мог даже попробовать еще раз. Это зелье, которое он вдохнул. Голова была пустая и гулкая, а тошнота – словно в животе свернулся клубок змей. Должно быть, он вновь терял сознание – Джен ловил себя на том, что приходит в себя, стоит привалиться спиной к стене: казалось, плечи вот-вот вывернутся из суставов.

Если бы он хоть что-то понимал! Знай юноша, как угодил сюда и зачем, – боль бы и та притупилась. Отец рассказывал о подпольных рынках рабов, что прячутся в столичных трущобах и в подвалах грязных харчевен. Это разумно и понятно… но нет. Слишком просто.

Колдуны. Они все-таки его нашли.

Джен попробовал пошевелить ногами, чтобы разогнать кровь, но задохнулся от боли. Воздух был спертым, а жара – ну точно в кузне. От пота рубаха прилипла к спине.

Джен вздрогнул, услышав наверху глухой удар. Что-то уронили… нет, похоже на стук крышки люка. А вот и скрип приставной лестницы. Четверо. Кажется, четверо: в закутке сразу стало слишком тесно, ни пересчитать, ни рассмотреть похитителей как следует. Один зашел юноше за спину, другой, тучный мужчина с бамбуковой тростью, загородил телесами проход.

Грудь у него была, как у женщины, но юноша не улыбнулся. В свете лампы на стене плясала необъятная тень.

– Кто тебя послал? – без предисловий спросил толстяк.

Спроси он «На кого работаешь?» – и Джен бы точно ответил, но вопрос оказался неожиданным.

– Я… меня никто не посылал, – прохрипел юноша.

Толстяк без предупреждения огрел его тростью. Удар пришелся в плечо, и юноша едва не взвыл, но от боли у него перехватило дыхание.

– Кто тебя послал? – повторил жирдяй. – Что ты вынюхивал?

– Я ничего не вынюхивал! Не знаю, чего вы… – Джен поперхнулся объяснениями. – Куда послал? О чем вы…

Трость опустилась снова, и на сей раз юноша не сдерживался. Собственный крик еще звенел у него в ушах, когда после нескольких ударов мучитель остановился.

– Я знаю, что ты гафир. Что вам известно? Что ты искал?

Джен был и рад ответить: вас, вас я искал, колдунов – которые нашли его куда быстрее, чем он их. Но боль затуманила мысли. Все, о чем он мог думать, – это как бы его не вырвало.

– Я не… не знаю, – медленно проговорил юноша. – Я ничего не знаю. Что вы…

Удары посыпались один за другим: по спине, плечам, рукам. Джен только и мог, что уткнуться лбом в колени и втянуть голову в плечи. Юноша не знал, сколько это продолжалось, и быстро потерял счет ударам. Он даже не сразу заметил, когда толстяк выдохся.

– …его убьешь, – знакомый голос доносился издалека. То был мужчина, что говорил на мосту. – Зачем… еще допросит лучше тебя…

– Как? Как его допрашивать, песий потрох! Мы же не можем его околдовать!

– Лучше избить его до полусмерти? – спокойно спросил второй.

Голос уплывал, шум в ушах заглушил бы кузнечный молот, не то что человека. «Наверное, я никогда не узнаю, как он выглядит, ублюдок…» – подумал Джен, когда сильные пальцы за подбородок подняли его лицо к свету.

– Ты думаешь, если ты гафир, я ничего не смогу сделать? – прошипел толстяк. Дыхание колдуна было жарким и влажным, как воздух в горячих купальнях. – Дар защитит тебя, но не вещи вокруг.

Ремни на запястьях вдруг сжались, медленно выкручивая парню руки. Молодой человек, что стоял поодаль, поморщился.

– Прекрати, – выдохнул он, но мучитель только улыбнулся, не обращая внимания на спутника. Джен заметил, что губы толстяка дрожат: не то от удовольствия, не то от ненависти.

– Я могу поджечь на тебе одежду, – тихо проговорил жирдяй.

– Хватит, Селка́т!

Вот, снова тот, что притащил его сюда. Толстяк наконец-то отстранился. А ведь он… он ненамного старше, вдруг понял Джен. Это неверный свет, размеры и выступивший на дебелых щеках пот обманывали глаза, но ему еще не было и тридцати.

Тяжело опираясь на трость, пленитель поднялся.

– Зевах отчего-то решил, что ты просто мальчишка. Нищий крысеныш, решивший огрызнуться. А ведь я говорил, что ничего не бывает просто так! – Он потряс тростью, словно кнутом. – И вот ты здесь. И оказался ищейкой.

О чем это он? Впрочем, положа руку на сердце, Джену стало все равно. Плечи горели, юноша чувствовал, как по спине струйками сбегает кровь.

– Пошли, Селкат, – сухо произнес второй колдун. – Ты хотел его видеть? Ты увидел. Пусть Зевах сам с ним разберется.

Толстяк повернулся к Джену спиной и пошел прочь, остальные потянулись следом. Масляная плошка мигнула, когда крышка люка с грохотом захлопнулась.

Для юноши вновь началось мучительное ожидание.

Долгое время – Джен не мог сказать, сколько – он просто сидел, не думая ни о чем. Все тело ныло, словно по нему проехалась телега. В голове не осталось ни единой мысли, юноша тонул в патоке: в полумраке, в неверном мерцании лампы, своем страдании. Потом он понял, что живот скрутило от голода, и то был плохой знак.

Выходит, осталось недолго? Иначе бросили бы хоть черствую лепешку. Чего они тянут? Как назло, он не помнил, о чем говорили похитители, весь разговор смазался, потонул в сплошном омуте боли. Разве что слово «допросит». Кто, зачем?.. Впрочем, нет. Юноша запомнил главное.

Зевах.

Как скоро достойный его хватится? Под вечер они хотели обсудить «Истоки силы», но по ощущениям дело шло уже к следующему вечеру. Отыщет ли его вельможа? «Он должен найти их и разнести в клочья! – повторял юноша. – Он обязательно найдет! Йесод не мелкий дворянчик, он брат советника». Но тут же начинал с собой спорить: «А если подумает, что я просто ушел? А если и не подумает – шевельнет ли хоть пальцем?» Джен знал, как жалко выглядят его потуги убедить самого себя.

В конце концов, он начал ускользать в забытье, но и не думал сопротивляться.

Грохот. С потолка стала оседать пыль, как мелкий дождь, вмиг покрыв спину и плечи юноши. Масляная плошка, едва тлевшая в последние ползвона, мигнула и погасла. Наверху что-то происходило. Колдовство? Схватка? Джен завалился на бок и как мог пополз. Грубая солома на полу колола кожу, пахла прелью, мочой и застарелой кровью. Раны на спине жгло огнем.

Он сам не знал, куда ползет. Просто сидеть и ждать, когда за ним придут, было… это было выше его сил. Еще удар сверху, на этот раз слабее, но балки под потолком затрещали. Потом вдруг крышка люка откинулась, и в подвал проник свет факелов.

– Здесь подпол, – старческий скрипучий голос.

Джен попытался отползти от пятна света. Связанные ноги тщетно елозили по полу.

– Держись рядом, старый человек, – юноша никогда не слышал такого рычащего говора. – Сказано быть под рукой. Мудрый кликнет в любое время скоро.

Иноземец. Все-таки за ним пришли. Джен перекатился на живот и попробовал встать на колени. Он должен встать! Даже если простой пинок повалит его наземь.

– А если там кто-то есть?

– Здесь у них везде западня.

Юноша замер, как от удара плети. «У них»… Боги, только бы не ошибиться! Первая попытка подать голос исторгла из сухой глотки хрип. Джен сглотнул и закашлялся от мерзкого вкуса во рту.

Что было дальше, он помнил смутно. Лицо черное, как у духа камня, или дюжина лиц? Они попеременно таяли и всплывали вновь, сверкая белыми глазищами. Мысли разбегались. Еще одно колдовство? Но разве не люди достойного… Может, духи наконец-то сжалились над ним и забирают к себе?

Потом вдруг тысячи булавок воткнулись в мышцы – кровь начала поступать в руки и ноги.

– Осторожно, он весь в крови…

– …забили?

– Да уж, зверски.

Не сказать, чтобы Джен пришел в себя, нет, просто дурнота немного улеглась, так что юноша вновь начал слышать и видеть.

– Шевелись, парень, – говорил старик с выцветшими, почти прозрачными глазами.

Его подняли с двух сторон, дав пару мгновений овладеть ногами. Джен не сразу заметил, что они уже не в подвале. Сарай или пристройка для слуг. Дверь распахнута настежь, слабый лунный свет сочится сквозь пустое окно и серебрится в луже у порога.

– Давай же, пожалуйста! – просительно проговорил старик. – Нам надо уходить.

И они шли – верней, ковыляли – мимо темных заброшенных построек. Далеко, в сотне-другой локтей за закрытыми ставнями горели лампы, но во дворе было темно и тихо. Ни отголоска того грохота, что вырвал юношу из полного кошмаров сна. Луна высветила шершавые стены и высокие, по пояс, сорняки вдоль запущенных дорожек. Какой-то сад или… или заброшенный дом богача.

– Первый говорит, один мертв, – сказал старик. – Но змея нигде нет.

– То плохо. И не значит опасность ушла.

Разговор как будто доносился издалека. Юноша сосредоточенно переставлял ноги, чтобы негаданным спасителям не приходилось его тащить. «Неужели достойному служат чужеземцы?» – вскользь подумал Джен, когда старец выдохнул:

– Погоди! Там кто-то есть.

Юноша едва не упал – старик спихнул ношу спутнику и двинулся в глубь зарослей.

– Где видишь?

Ответа юноша не слышал. Его вдруг окатил холод. Резкий и внезапный, как пощечина. Он пронизывал до костей и выжимал воздух из легких.

Чужеземец первым пришел в себя: стиснув руку Джена, он потащил парня прочь. Они рванули по безлюдной улице, под гору, потом в первый же проулок, а затем еще один и еще… Юноша споткнулся и чуть не упал, но пришелец упрямо волок его за собой, пока они не миновали несколько дворов, проходов и пустынных аллей.

Только тогда спутник отпустил руку Джена, и парень осел где стоял, прямо в пыль. После потустороннего холода тепло нагретой за день земли казалось божественным, встать значило выпустить его из рук.

– Ты все хорошо? – раздалось над головой.

Боги, а ведь ему не привиделось: иноземец был черным как смоль. Он носил безрукавку из вареной кожи – всю в металлических пластинах. Воин. Островитянин. Юноша раскрыл рот ответить, когда старческий голос просипел:

– Я живой. Не знаю, хорошо это или плохо.

Значит, старик следовал за ними.

– Что это было? – впервые подал голос Джен.

Молчание. И звенящая тишина. За месяц в столице юноша привык слышать, как перекликаются царские стражники. Но в подворотне безмолвие нарушал лишь шорох мышей и ящериц, что копошились во тьме. Боги, куда их занесло? Да и эти двое все меньше напоминали спасителей.

– Что это было? Кто вы? – громче повторил Джен.

Старик сплюнул.

– Для тебя, парень, это дух, – с отвращением проговорил он.

– Что значит – для меня? Кто вы?

Но старик его уже не слушал.

– Двое мертвецов, – медленно и тихо, точно прислушиваясь к далекому эху, заговорил он. – Зеваха и змея нет, и в доме пусто. У Первого возникла трудность… знаем мы эту трудность. Еще трое мертвы. Джелага́т. Ванджи́ру. Йего.

Старик напоминал базарного предсказателя, и на словах незнакомого языка Джен оставил надежду его понять. Тонкий дрожащий голос вовсе не казался смешным, скорее придавал его речи зловещее звучание.

– Мы возвращаемся, – заключил старик. – Мудрый открывает Врата. Скоро он заберет нас к себе.

И щелкнул пальцами.

Крохотный огонек выхватил из мрака тучи мошкары и распугал ящериц. Призрачное пламя и скачущие тени сделали старика похожим на священного безумца, с всклокоченными космами, неровной седой щетиной – и юношу прошиб холодный пот.

На сей раз он не колебался и не тратил драгоценные мгновения.

Рывком вскочив – откуда только силы взялись? – Джен сбил колдуна с ног, повалил наземь и устремился прочь. Стены заброшенных домов как будто раскачивались в темноте над ним. На бегу он рванул прилипшую к телу рубаху – в подворотне было жарко и тесно, и как ни хватай ртом пыльный ночной воздух, душно так, что нечем дышать.

Тычок угодил между лопаток, ровно там, где бамбуковая трость не оставила живого места. Задохнувшись от боли, Джен упал, почти перекувырнулся и впечатался в бесформенную груду раскрошившегося кирпича.

Чернокожий верзила легко подмял его под себя, металлические пластины больно впивались в кожу. Сжав зубы, чтобы не закричать, когда мусор и каменная крошка вдавились в спину, парень не сразу заметил кончик кинжала, подрагивающий у его глаз.

– Так-так-так, – старик пощелкал языком. – Так-то ты благодаришь старину Кадара, да? И по-доброму советую: брось камень.

Крючковатый, точно деревянный палец указал на обломок кирпича, который Джен успел крепко сжать. Громила оскалился и без усилий поднял юношу в воздух, с глухим стуком камень упал в пыль.

– Ты колдун, – задыхаясь, прохрипел юноша. – Убийца… Чего вы хотите… тянете… делай свое дело, и покончим…

– Ну, чего от тебя хотели нагади, о том тебе лучше знать, – проворчал старик. – А я хочу просто сдать тебя Верховному, и чтобы ни моя, ни твоя шкура не пострадала.

У Джена не осталось сил сопротивляться. Минутный порыв прошел, и юноша попросту обмяк в руках чужеземца. Какая разница? Желтый бог смерти и его свора съели все, что у него было, все, кроме жизни, и если им нужна еще и она, то пусть забирают.

– Вот и хорошо, вот и славно, – говорил меж тем старик. – Ты обещаешь сидеть тихо и не рыпаться, хотя бы пока Верховный на тебя не глянет. Так?

Джен только промычал в ответ. Чужак ослабил хватку на горле юноши и отступил.

– Мой нож близко у руки, – гортанно произнес он.

Парень без сил сполз по куче обломков наземь и набрал в грудь воздуха спросить, когда черный кулак вдруг прянул в лицо, и над юношей сомкнулась темнота.


Он очень долго падал, словно его проглотило исполинское чудище, только вот у глотки не было ни конца ни края. Во сне стояла тьма, и живот юноши свело от страха, от холода, от вони старых увядших цветов. Бесчисленные руки тянулись к нему из мрака, бесчисленные голоса сливались в один, голос Сахры – она умоляла прийти, защитить, уберечь ее от надругательства.

Потом вдруг глотка кончилась и выплюнула Джена в пустоту, состоящую наполовину из тьмы, а наполовину из пламени. Еще немного – и юноша понял, что пустота вовсе не пуста. Оно было везде: не сверху или снизу – просто везде, и говорило, кричало, хныкало тысячей голосов. Многоголосье сводило с ума. Джен сам не заметил, как добавил свой крик к общему хору.

От крика он проснулся. Долго глядел на край тугой подушки и полуночно-синий ковер – как странно, ведь он никогда не спит на животе? – припоминая, где он и куда его занесло вчера. Вспомнил, осторожно пошевелился. И не слишком уверенно решил, что будет жить.

– Очнулся?

Голос был низким и звучным. Говоривший, наверное, сидел, облокотившись на спинку кровати – Джен чувствовал дрожь, что передавалась дереву. Не дождавшись ответа, незнакомец хмыкнул:

– Странное дело, ты не маг. Даже хуже – ты гафир. Но мучаешься кошмарами, как я и высшие чародеи. Что ты видел? Вот сейчас?

Пустоту, полную голосов. И Сахру.

– Я… я не помню, – солгал Джен.

– Шепот? Темнота, великая сила… что? – допытывался незнакомец.

Быстрым движением, точь-в-точь как толстяк в подвале, он взял юношу за подбородок и поднял лицо к свету, на миг Джен увидел нового тюремщика. У того был странный разрез глаз: слишком узкий на гладком упрямом лице, внешние уголки опущены – так что взгляд казался обманчиво сонным. В действительности смотрел он жестко и недоверчиво. Это продолжалось всего мгновение: раны и кровоподтеки разом проснулись, юноша сцепил зубы от боли, и вельможа отпустил его.

Как там его назвал Декхул? Сар-Алай, родовое имя засело в памяти, а вот первое стерлось, сколько ни вспоминай.

Верховный колдун встал и отошел к окну. Гладкий дорогой атлас шелестел, как змеиная чешуя.

– Я должен извиниться за своих людей, – услышал парень. – Ты был не в себе, Нженга выбрал простой способ тебя утихомирить.

От притворного сожаления становилось тошно. Это еще хуже побоев, впрочем… «Как знать, как скоро дело дойдет до них», – подумал Джен. Он вновь приподнялся на локтях и со свистом втянул в себя воздух.

– Будешь дергаться, и целители тебя свяжут, – без выражения произнес колдун. – У тебя вместо спины кровавое месиво, бамбук сечет так же хорошо, как плеть. Я мог бы быстро поставить тебя на ноги, но ты гафир, и поэтому будешь поправляться сам.

– Уже второй раз… – проговорил юноша. – Гафир, гафир… все твердят одно и то же.

– Но ты и есть гафир, – колдун в три шага пересек комнату и остановился рядом. Глаза его были темны, как обсидиан.

«Живут обычной жизнью, даже не зная, что у них есть способности». Да нет, не может быть! Не у него, не с ним. Но призрачное пламя в руке Зеваха… хлыщ так ничего и не успел сделать. Или не смог? «Мы же не можем его околдовать!» Но ведь он… он ясно помнит, как мутились мысли там, на мосту, и как тот кренился, а сам юноша отчаянно цеплялся за плиты, чтобы не соскользнуть вниз.

Колдун следил за ним с непроницаемым лицом.

– Зелье, – почти одними губами произнес Джен. – Пришлось пропитать зельем тряпицу, чтобы я отрубился.

– Ну вот и хорошо, что сам догадался. Да, быть гафиром не значит, что на тебя не действуют чары. Этому учат царские ищейки. Ну а сейчас ты просто сопротивляешься.

Верховный помолчал и добавил, как бы подводя черту:

– И моим целителям тоже.

– Что со мной будет?

Глупый вопрос. И всяко не тюремщику его задавать, не колдуну, но уже поздно.

– Я должен подумать, – вид у колдуна был угрюмый. Или, может, то цветные искры в глазах сгустились, так что в комнате как будто потемнело? Наверное, Джен пропустил часть, потому что Верховный говорил: – …вошел в твое сознание, но ничего не разглядел. Обрывки, клочья воспоминаний!

Должно быть, он уже все объяснил – колдун направился к выходу и лишь у самой двери обернулся.

– Не думай, что я оставлю тебя в покое. Если на то пошло, ты в моей гостиной.

Юноша хотел ответить дерзостью, но не нашел слов, а когда придумал ответ, колдун уже ушел.

Джен упал обратно на подушки. Прошло немного времени, когда он понял, что обнажен. Только легкая, почти невесомая ткань укрыла низ спины и ноги, оставив немного места гордости, но это занимало мысли парня лишь мгновение. Монета! Он носил ее в кармане как память о Сахре. «Упрочившийся в свете, живущий вечно» – слова вокруг точеного профиля отпечатались в памяти, но разве в том дело? Это последнее, что осталось от сестры.

Джен приподнялся на локтях, а потом умудрился встать на колени. Комната отчаянно кружилась и снова потемнела, хотя в окно так же лились краски заката. Холодная медная жаровня. Шелковая ширма с караваном. В стенных нишах – книги, душистые свечи и фигурки из черного оникса.

Ничего. Ни монеты, ни его одежды.

«А ты чего ждал!» – напустился на себя юноша. Как будто пленникам оставляют одежду. Зачем? Чтобы они встали и ушли? Держи карман шире!

Джен без сил рухнул на постель, уже не заботясь ни о покрывале, ни о гордости. И все же, что он ответил, этот главный колдун? Как будто он вошел в сознание… вернее, ничего не вышло. Но это значит одно: допрос еще будет, и теперь уж по старинке. «Да какая разница, что он ответил!» – рассудил юноша. Проживет он день или неделю, зависит от того, что рассказать тюремщикам, а Джен не знал, что говорить. Чего они ждут, колдуны? Чего боятся? Такое не разглядишь в жаровне, не прочтешь на корешках книг. Не отыщешь в мутных, словно спьяну, воспоминаниях последних дней.

Ему казалось, он очень долго крутит в уме головоломку, но прошло едва ли несколько минут. После он решит, что делать, а сейчас хотелось одного: хоть ненадолго провалиться в темноту, и чтобы ничего не чувствовать.

«Так много огня. О, Джен, так много… он кругом! Он горит в моих жилах…»

Юноша ворочался, его окружили тени с лицами старухи и пьяницы, нищего старика и убийцы, а огонь и впрямь сочился из их глаз, как гной.

«Оно… распинает меня над землей, я просто… меня растащит в клочки! Я сгораю!»

Сахра кричала о пламени, но Джен промерз до костей и слишком одеревенел, чтобы шевелиться. Да и как спасешься от потустороннего холода, даже зарывшись с головой в подушки? В черной утробе двигались тени, тысячи теней, а краем глаза он видел фигуры изломанные, точно карлики из балагана.

«Забери меня отсюда! Их так много. Я не хочу… я не могу их видеть!»

Порой пламя касалось его лица, как клочья стылого тумана. Боги, да какое пламя? Быть может, Сахра сгорала, но разве то огонь, что не согревает, а выпивает тепло, и жизнь, и силу? Разве то огонь, что не освещает, а тени живут прямо в нем, текут, точно вязкая черная смола?

«Забери!»

Джен очнулся, хватая ртом воздух.

– Что ты видел? Ну? Говори!

Еще пара ночей – и колдун начнет выбивать ответы с каленым железом. «Если у меня будет еще пара ночей», – подумал юноша.

– Отстань от парня! И не вздумай мне мешать.

Новый голос принадлежал старой женщине. Джен сощурился на фигуры, мелькающие в скудном свете. Пока старуха суетилась, Верховный опустился в кресло. Встретившись взглядом с юношей, он пояснил:

– Мы еще раз промыли раны вином и оливковым маслом. Сейчас наложат новую повязку. Там травы, одна мазь, чтобы раны не нагноились, и другая… она холодит кожу и притупляет чувствительность.

– И мутит мысли, как сладкий дым, – сварливо отозвалась женщина.

– Но ведь нам это и нужно, так, Лайла? Мы хотим немного развязать язык и не причинить вреда, – он отмахнулся от ее протеста и глотнул из чаши темного стекла. – Заживет, – заверил он юношу. – Да, спина будет, как у каторжника, но заживет, как на собаке.

– Я закончила, – старуха обошла кровать и всмотрелась в Джена. Едва заметная улыбка смягчила беспокойство в ее глазах. – Самер прав, шрамы останутся. Ты потерял много крови и тебе нельзя бегать, резко двигаться, не то раны снова откроются, но с повязками и уходом… думаю, завтра ты сможешь встать.

– О, это не про нашего гостя! Он режет колдунов одной левой, простым кухонным ножом, – Верховный усмехнулся. – Ндафа говорит, ты не рылся в бумагах? Он считает, что это добрый знак, но, я думаю, у тебя просто не было сил.

Джен потер глаза. Слабый синий свет исходил от витых светильников на стенах. Колдовство. Ни один огонь не светит так ровно и чисто, в холодном свете вышивка на подушках блестела, точно иней.

– Не паясничай, – старуха фыркнула. – Ты так и не кормил парня. Закончим разговор, и сразу пошлешь своих громил на кухню!

– Слушаюсь, о многомудрая Лайла.

Она села, отчего кости колдуньи явственно хрустнули. Верховный подлил ей вина. Однако, когда он обернулся к Джену, глаза его уже не смеялись.

– Нам нужны ответы, парень. Ты не похож на слугу Жалимара, и я запомнил тебя еще в Джамайе. Но тебе и так выдали большой задаток. Пришло время говорить.

– Что… что вы там делали?

Юноша сжал зубы, вспомнив, что лежит перед ними в чем мать родила. Хорошо хоть в тусклом свете не заметен его румянец.

– В Джамайе? Охотился за твоим Зевахом. Правда, я не пробирался ночью в спящий дом и не хватался за нож. Но у меня и так недурно получалось. Если б ты тогда не вспугнул ублюдка, его бы уже насадили на пику.

– С чего мне вам верить?

Колдун помедлил, болтая вино в чаше.

– Например, потому что хлыст требует тебя найти. И я могу больше не водить его за нос, как делаю уже две луны.

Хлыст Джамайи… Джен успел успокоиться в мнимой безопасности столицы, а тот никуда не делся и по-прежнему рыщет, охотится. И ведь это он, главный колдун, сплел колдовской мираж! Если верить Декхулу… Юноша поймал себя на мысли, что уже никому не доверяет.

– О да, он ищет тебя и пишет гневные письма, – подлил масла в огонь Верховный. – Если угодно, я зачитаю, что он…

– Владыка вод! Хватит, – прокаркала старуха. Медные подвески на ее замысловатых одеждах зазвенели. – Как тебя зовут, парень?

Юноша закрыл глаза. Какая разница, сказал он себе. Сколько он сможет молчать? И ради кого? Ради достойного? В животе свернулся холодный клубок, и Джен ответил:

– Дженнах Ишан.

– А твой отец? Кто он?

– Зейд Ишан, лекарь из Джамайи. Был.

– А теперь выкладывай, – приказала колдунья. – Как ты попал в дом выродка, что с ним сделал и как очутился в плену у колдунов.

Размышляя об этом позже, юноша понял, что она заставила его ответить на простые вопросы – чтобы он заговорил. Но в тот миг все вышло, как она рассчитывала: Джен начал сбивчиво, с того, как понял, что Сахре платят вовсе не за полные кружки, – и дальше, как сестра исчезла, как он пробрался в темный сад и как бежал из города.

Пару раз колдуны перебивали его.

– Селкат! Это сын распорядителя ложи. Ну? Что я говорил?

– Четверо? – наклоняясь вперед, вопрошала старуха. Голос ее трещал, как иссохшее дерево. – Ты уверен, что четверо? Не трое? – и тогда Верховный тихо пояснял:

– Но ведь не только в Джамайе. Есть другие ученики.

Когда он закончил, язык у юноши заплетался. Мысли были короткие и рваные, у него никак не выходило сосредоточиться на чем-то одном. Некоторое время он молчал, пока колдуны негромко обсуждали услышанное – их голоса скользили мимо, Джен даже не пытался вслушиваться.

– Но ведь я мог солгать, – вдруг произнес он. Простая мысль оказалась такой неожиданной, что он засмеялся над собственной глупостью и никак не мог остановиться. Сдавленный булькающий смех сотрясал его тело: ни пояснить, что он хотел сказать, ни выдавить хоть слово.

Старуха бросила на спутника встревоженный взгляд. Названный Самером колдун твердо ответил:

– Нет, не мог. Сыворотка впиталась в кровь и действует. Это не дешевое пойло. Если мы сейчас не уйдем, ты продолжишь и честно, как на духу, выложишь все, что хотел бы сделать с той девушкой. И хорошо, если на том остановишься.

– Надеюсь, ты не ошибся с дозой, – буркнула колдунья, и Верховный зачем-то вторил ей:

– Я тоже надеюсь. Я тоже.

Они оба встали: текучие, плавные, как тени из его снов. Подвески на одеждах старухи звякали, а Самер сар-Алай говорил:

– Сейчас придет Ндафа и напоит тебя мясным бульоном. Ему рассказывай, что вздумается, он и не такое видел. Но лучше тебе поспать. Я бы объяснил, что к чему, но побочное действие сыворотки… провалы в памяти… ты все равно не вспомнишь. Слышишь? Жди черного воина и отдыхай! Ты меня слышишь?

Джен слышал, но ответить не мог. Он словно рухнул в глубокий черный колодец, и колдуны бубнили, склонив над ним головы, заглядывая сверху в темноту.

Потом подвески зазвенели в последний раз, хлопнула дверь и наконец настала тишина.


«Хочу, чтобы ты тоже видел проводы, – сказал Самер. – В конце концов, они погибли, освобождая тебя!» Джен застыл у окна, глядя вниз, на залитый полуденным солнцем двор. Юноша был еще слаб, а мысли после вчерашнего мутились, но на ногах он держался твердо. Джен искал взглядом Старый город, но вид заслоняло здание Зала Камня, похожее на уродливую, сжатую в кулак ладонь.

– Их ведь сожгли, – проговорил юноша. – На рассвете, в храме обители. Вы сами рассказывали.

– Оболочки, только оболочки, – туманно ответил колдун. – Их души не будут знать покоя без обряда. Просто смотри.

Самый старший из воинов, в чьих волосах проглядывала седина, принес три бычьих сердца и разложил их на земле, словно то были тела. Квамбай Аба́си и Нженга Абаси, два брата, – Джен уже знал их имена – пропели тягучую песнь, каждый воин сделал траурный надрез на плече. Перечислив замысловатые имена богов, старший перевязал порезы некрашеным полотном.

– Я знал их с детства, – стоя за спиной юноши, проговорил Верховный. – Одним богам ведомо, где их нашел отец… они всю жизнь служили телохранителями. Совсем мальчишки, моложе тебя нынешнего. Один Ндафа уже тогда славился.

Джен не хотел смотреть, как островитянин сжигает сердца в жаровне. Он опять вспомнил, что ни отец, ни Сахра не получили доброго костра. Юноша попятился бы, но за спиной стоял колдун, глядя во двор поверх плеча парня.

– Брат прислал их после того, как я стал Верховным, – продолжил Самер. – Они столько лет служили отцу, а я их не уберег.

Обряд дался ему тяжело, было видно, что Первый скорбит, но Джен мог думать только об одном: что тот рассказал с утра.

Хорошо бы тогда, в Джамайе, он наплевал на стражу и прирезал убийцу, пока тот корчился в крови на полу. Тогда правосудие, по крайней мере, свершилось бы. Временами Джен представлял себе, как это будет: перед сном, глядя во тьму, воображал, как вопьется в ненавистное лицо нож, как он оставит кровавую улыбку поперек горла.

Не надо было ему ходить в храм. Не пошел бы – не попал в плен.

Впрочем, Джен думал и о том, что в таких делах третьего раза не бывает. Он мог бы вырваться из плена или дождаться спасения, разыскать ублюдка и вновь пробраться в его лежбище… и снова потерпеть поражение. Нет, теперь все должно быть наверняка! Нужны союзники. А значит, нужно ждать, помалкивать, искать удобный случай.

Первый неверно истолковал его молчание.

– Но что это я?.. Ты-то мне не веришь, – скривился он.

Самер оставил юношу в покое и прошел в гостиную, так что парень поплелся следом. Когда Джен вошел, Верховный склонился над столиком, где шеренгой выстроились кувшины с вином.

– Разумеется, я лгу, – говорил Самер. – У меня не может быть привязанностей. Мы, колдуны, все больны душой, даже если сами о том не знаем.

Джен не сразу сообразил, что Верховный над ним насмехается.

– Я такого не говорил.

– О, это я и сам разглядел в твоем сознании. Прямо на поверхности.

– И что? Как будто это неправда! – Юноша вспылил. – Я знаю, что вы делали со своими братьями. Эти… ша́ква… маги-рабы. Исковерканные. Без языков, без глаз. Вы отрубали…

– Шахва, – спокойно поправил Верховный. – Мы называем их шахва, дружок.

Не выпуская из рук чаши, он отошел к окну и уставился на Храмовый остров.

– Скажи спасибо дражайшему узурпатору, – добавил он, сделав глоток. – Я ученик старого Верховного и знаю, что нас заставили. Думай головой, парень! Не нам, а твоему узурпатору были нужны маги-рабы, которых можно уничтожить щелчком пальцев.

– И что… – начал Джен, но Верховный его перебил:

– Скоро Азас сообразил: наместники и придворные из кожи вон лезут, чтобы получить ручного мага-убийцу. Вовсе не обязательно дожидаться, пока в Круге появится преступник, а потом увечить его. Можно взять любого мага, который способен на фокусы с искрами. Нацепить ошейник и подарить верному соратнику.

– Это старый царь такое придумал?

– Он, он. Зачем дарить гремучую смесь, это дорого и небезопасно. Возьми бочку песка и напиши на ней «громовой порошок». Но восьмерых узурпатор изувечил по-настоящему.

Джен устал от этих разговоров. Можно сломать сотни копий в спорах, но они не ответят на главный вопрос: что с ним будет. Не желая встречаться взглядом с колдуном, парень сидел, не поднимая головы и обращаясь к тени на полу.

– Зачем это рассказывать? Мне, пленнику?

– Чтобы ты не жил среди мороков, – Верховный повернулся и посмотрел на Джена, измеряя с ног до головы. – Да, ты прав. Ты пленник. В том смысле, что я не могу тебя отпустить. Но это не значит, что ты должен сидеть в застенках в грязном тряпье. Я вообще незлобивый человек. На свою беду, – колдун покачал головой.

Джен не ответил. Он молча опустился на краешек кресла, неловко подобрав полы ученического одеяния.

– Ты, конечно, не спросишь, но я отвечу, – нарушил неловкое молчание Верховный. – Да, твой хозяин ищет тех же колдунов, что и я. Но я не знаю, что он задумал, и потому не могу отпустить тебя восвояси, – он начал загибать пальцы. – И ты гафир. В этой обители засела сотня псов узурпатора, но, сам понимаешь, о них я ничего не знаю, в то время как…

– Будешь ставить опыты? – Джен сам не заметил, как перешел на ты.

– Буду воздействовать на тебя, искать твои пределы. И наконец сны, Дженнах. Сны. И я, и самые сильные маги обители мучаемся кошмарами. Ты видишь те же видения, но твои собратья… те, что следят за Кругом, спят сном праведников. Я должен это понять.

Сахра, зовущая его по имени. Джен ни разу не видел ее: ни в пустоте, ни среди исковерканных тел. Больше всего он боялся заметить сестру среди фигур, которые можно увидеть лишь краем зрения. Против воли он вновь вспомнил черноту и смрад увядших цветов. Юноша скрестил руки, чтобы не выдать внезапную дрожь.

– Дженнах?

Верховный смотрел на него долгим испытующим взглядом. Заплетенные в косицу волосы отливали медью в свете полудня. Мгновения уходили одно за другим, а они все молчали и молчали.

– Скажу больше, – заговорил Самер. – Да, пока я не могу тебя отпустить. Но все…

– Что значит пока?

– Чтобы изучить природу гафиров, не нужна вечность. Я закончу. Или решу, что больше ничего не могу сделать. Тогда – и если Кругу не будет ничего грозить – ты уйдешь. На все четыре стороны.

Видя, что колдун изучает его, Джен постарался сохранить спокойствие.

– Пока я не могу тебя отпустить, – вновь начал маг. – Но ты сам видел, и я твердил все утро: убийца твоей сестры такой же враг мне, как тебе. Ты можешь мне помочь. Тебе не обязательно мне верить, нам незачем друг друга любить, но помочь друг другу мы можем.

– Как? Чего ты хочешь? – Юноша сглотнул.

– Я уже сказал, что мне нужно. Понять твои сны. Узнать больше о гафирах. А тебе нужна голова Зеваха. Ты все равно не можешь вернуться к хозяину или с ножом ворваться в еще один дом, пока сидишь здесь, в обители. Так помоги мне, и получишь голову. Я видел твою ярость и бессилие.

Да, это соблазнительно. Ведь он… он не клялся достойному в верности. Парень вспоминал Сахру, какой увидел ее в последний раз, в водах великой реки. Холодное и жесткое тело, глаза закрыты… гнев Джена за месяц только разгорелся ярче, он сидел в груди, а при мысли о Зевахе закипала ярость, как белый огонь в жилах.

– А если я откажусь?

Тянуть правду из колдуна – все равно что звать родича, что взошел на костер. Верховный небрежно повел плечами.

– Тебя поселят в одиночной келье, с удобствами, но без роскоши. Побойся богов, парень! Тебе здесь не желают зла. Лайла поставила тебя на ноги, ты живешь в покоях Верховного мага! Зачем отказываться? Ты вернешься к хозяину и расскажешь о Круге. Никаких тайн, ты их не узнаешь, но на магов насмотришься. Всего-то, чтобы я не возился с тобой и не тратил время.

Руки у Сахры стали сухими и черными, как у мертвеца, а волосы извивались в воде, как водоросли… Но ведь она и была мертва. Боги, Верховный развесил гроздья крючков, и на каждом – наживка. Если колдуны вцепятся друг другу в глотки… Не об этом ли мечтает всякий добрый житель Царства?

Джен вновь сглотнул. Горло стало сухим, как старая кость.

– Тебе нужно подумать, – решил за него Первый.

И юноша думал – долгие, полные сомнений два дня. А наутро третьего люди Ндафы принесли иссушенные тела новых убитых.

14

Холмы к юго-востоку от Табры, 12-е месяца Эпит


Вечернее небо цветом было как язык повешенного, жаркий ветер с холмов пригибал побитую солнцем траву, почти невидимую в свете гаснущего дня. Несмотря на поздний час, стояла одуряющая духота, и Зено выругалась, когда меж грудей стекла струйка пота.

Поначалу путешествие могло сойти за легкую прогулку. Посланница с любопытством разглядывала рыбачьи поселки вдоль великой реки, разбросанные далеко друг от друга домики с плоскими кровлями. Ветер и солнце выдубили мужчин дотемна, а женщины носили такие яркие платья, что рябило в глазах. Она впервые по-настоящему видела Царство, которое не разглядишь в скрипучей повозке и под охраной дюжины солдат.

Так ей казалось в первый день.

Вскоре они свернули на юг и ехали до темноты, а потом и большую часть ночи. На рассвете пошел дождь, но прохладней от него не стало, лишь воздух напитался влагой, а от мелкой мороси не было спасения. От жирной черной земли поднимался пар. Чем больше удалялись они от Табры, тем пустыннее становилась местность. Деревни встречались реже, дорогу обступили деревья с широкими глянцевыми листьями и белой корой.

– Кость-дерево, – сказал Азрай. – Говорят, Желтый бог помог Нарша́ду сокрушить мятеж брата, но взамен потребовал ребро предателя. Бедняга не смог убить родную кровь, и вместо подношения сжег на жаровне кусок дерева, выточенный, как кость. В ту ночь пожар спалил дворец и полстолицы.

О каком царе он говорит? Наршад ас-Хаджея́ри? Или Наршад Убийца? Признаться, Зено было все равно. Она не отрывала взгляда от земли. В полночь они устроили привал под сенью рощи, отсыревшее дерево и не думало разгораться, а из живых тварей на многие схены, кажется, остались только тучи москитов. То был второй день, а с тех пор их прошло столько, что посланница сбилась со счета.

Они почти не говорили о том, что произошло в Табре. Торговый дом уцелел, но, когда они возвращались в предрассветном сумраке, город напоминал сожженную скотобойню. Все ждали, что к вечеру бунт вспыхнет снова. Азрай даже не заикнулся, что поездка ему не по душе, и после полудня они покинули город.

Оставаясь одна – расседлывая лошадей или собирая для костра хворост, – Зено вновь и вновь думала о ночи в развалинах и о… о существе. Порой посланнице казалось, что все это ей привиделось. Вот только тени и видения не оставляют следов.

Кто первый решил ехать скорее и как можно дальше, держась в стороне от деревенек? Зено могла поклясться: ничего такого она Азраю не говорила. Она оказалась не слишком хорошим политиком, но все же понимала, когда нужно бояться. В груди поселилась холодная тревога, хотя посланница не знала, чего страшится больше. Резни, которую напророчил Ксад? Или… или теней?

– Еще немного и остановимся, – подбодрил ее спутник.

Женщина провела рукой по груди, но тщетно. Одежда стала заскорузлой от пота, а рубаху впору было выжимать.

Когда из-за пригорка долетели отголоски музыки, они оба решили, что ослышались. Все так же молча, не сговариваясь, путники дали коням шенкелей. Деревня разлеглась в травянистой низине, заросли отступали перед широкой поймой и рисовыми полями. Ветер принес запах жареного мяса, внизу и впрямь звенели струны, черные фигурки сновали подобно муравьям.

– Мы довольно далеко от Табры, – неуверенно проговорила Зено.

Воин состроил в ответ гримасу.

– Как думаешь, что там?

– Для празднеств Усира рано, – начал размышлять Азрай. – А до урожая далеко. Выходит, свадьба.

– Мы можем… – Она только начала, а воин уже принял решение:

– Думаю, не будет большой беды, если мы спустимся.

Семь шатров, подсвеченных изнутри, возвышались в ночи, как диковинные фонари. Каждый окружало кольцо огней. Мужчины, по случаю одетые так же ярко, как женщины, плясали, пили и толкались у столов с фруктами, воздушным хлебом и пряными закусками.

Азрай придержал коня, чтобы не выныривать из мрака подобно налетчикам. Но поздно. Их заметили. Свирели и цимбалы и на мгновение не запнулись, все так же выводя плясовой напев. Ближайший шатер сотряс взрыв хохота. Лишь пятеро отделились от толпы, зато их хмурых лиц хватило бы на всю ораву.

– Осторожно. Они вооружены, – вполголоса предостерег воин. – Говорить буду я.

Зено и сама видела ножи и окованные железом дубины. У одного, смуглого и высокого, на поясе висела палица с кривыми, как когти, шипами.

– Мир вашему дому, добрые люди! – обращаясь к нему, заговорил Азрай. – Мы готовы заплатить за ночлег и стряпню, если позволите присоединиться к празднику.

– С чего бы? – прогудел крестьянин. – С вами нам нечего праздновать.

Воин согласно кивнул.

– Ты прав, любезный. Я и не говорю, что мы свои. Просто у нас есть немного серебра, и мы готовы поделиться. Если нас пустят к столам и найдется корм для лошадей.

Один из них, лысый и приземистый, с расчетливым взглядом темных глаз, привстал на цыпочки и быстро заговорил верзиле на ухо. Вооруженный палицей крестьянин задумчиво мял темную бороду.

– Красиво говоришь, – заявил он. – Только у вас мечи, у обоих, и приехали вы не по дороге. Мы тут не любим чужаков.

– Кто же их любит? – Азрай оглянулся на Зено. – Вот мы с женой и готовы ко всему. Грамоты достойного Лесши́вы хорошо написаны, но от разбойников ими не отмашешься. Нас двое, добрый человек. А вас не меньше сотни. Это мы должны бояться, как бы нас не ограбили и не увели лошадей.

– Езжай к старосте, – угрюмо буркнул верзила. – Пусть сам решает и сам берет твое серебро. Ира́т, проводи! – Когда воин тронул коня пятками, он закричал вслед: – И смотрите! Мы с вас глаз не спустим!

Зено молча проехала мимо, не поднимая головы и глядя гнедому в холку.

Дожди последних дней превратили зеленый луг в болото. Крестьяне давно разулись и отплясывали в грязи босиком: в ярких праздничных рубахах и простых холщовых штанах, заляпанных до колен. Они нашли старосту под сенью большого шатра, Зено сразу догадалась, что это он: несмотря на духоту, тот носил верхнее платье из шелка, вышитое виноградными лозами и перехваченное в поясе ремнем змеиной кожи. «Это его дочь выходит замуж», – вдруг поняла Зено. Или сын женится. Достаточно было взглянуть в пьяные и счастливые глаза. Староста почти не слушал Азрая, все больше глазел на посланницу и невпопад махнул рукой.

– Не очень-то радуйся, – прошипел воин, когда они остались одни расседлывать коней. – Я уже жалею, что мы сюда сунулись.

– Нам нужно купить еды в дорогу. – Беспокойство, что не отпускало ее много дней, заскреблось пуще прежнего. Каждый громкий шум: хохот, крики, стук посуды – заставляли ее испуганно вздрагивать. Зено осторожно спросила: – А что тебя встревожило?

– Все вооружены. Так не должно быть на свадьбе… – Азрай нахмурился, пытаясь объяснить. – Понимаю, нож в хозяйстве пригодится. Но палица? Они чего-то боятся. Или сами они… Но и на разбойников не похожи!

– Давай скорее поедим и вернемся к лошадям.

– Я попробую расспросить старосту. Выпил он будь здоров, должен разговориться.

Вспомнив жреца из Табры, Зено усмехнулась:

– Надеюсь, у тебя выйдет лучше, чем у меня.

Как и в обезумевшем городе, воин на мгновение прижал ее к себе, чмокнул в лоб. Ах, если бы и страхи уходили так же просто!

В тени деревьев стихотворец нараспев читал нескромные вирши, слушатели прихлопывали в такт, пока он живописал, как молодой ублажить мужа. Столы ломились от снеди, но Азрай направился прямиком к старичку, что колдовал над чугунным котлом.

– Что стряпаем, отец? – бодро спросил воин.

Не прекращая помешивать, старик поднял водянистые глаза.

– Куропатки с рисом и травами. Мой Нийя́б вот только утром настрелял. – Кожа у него на лице еще больше сморщилась. – А ты не местный, да, парень?

Азрай хохотнул.

– Я уж забыл, когда меня так звали, отец! Мы с женой едем смотреть виноградники достойного. – Он помолчал, но старик продолжал меланхолично помешивать. – Что там, на юге? Варвары опять повадились в деревни?

– Вот оно как, это у вас на севере говорят? Плюнь таким под ноги! Нет, только не в это время года.

– А вы не очень дружелюбны, – Азрай предпринял новую попытку. – Когда мы приехали, несколько парней чуть не развернули нас с женой обратно.

Старик близоруко моргнул.

– Джаха́л-то? Да он со всеми такой.

Он поднял черпак и поболтал в воздухе, проверяя густоту варева. Наполнив две миски, повар сделал знак, чтобы воин оставил деньги себе.

Зено тут же набросилась на свою порцию, в похлебке плавали кусочки нежного темного мяса и тонкие полосы сладкого перца. Она почти не смотрела по сторонам, а вот Азрай крутил головой и даже свистнул, подбадривая кулачных бойцов.

– Поищу женщину, – вполголоса сказал он, и посланница кивнула, показывая, что слышит. Она ничего не могла с собой поделать: Зено и не подозревала, насколько голодна.

Наконец, она проговорила:

– Старик темнит. Ты не заметил? Как он замялся, будто не хотел отвечать, – спутник молчал, и она добавила: – Послушай, купить еды можно в другом селении.

Воин не ответил. Лицо его было мрачным, а движения злыми и резкими. Он почти доел, когда над толпой понеслись крики:

– Речь, речь!

– Старый Тахи́з скажет речь!

Крестьяне потянулись к большому, окрашенному охрой шатру. Поколебавшись всего мгновение, Азрай увлек посланницу в общий поток. Внутри было дымно, пахло жареным луком и кислым вином, у Зено закружилась голова от пара и горячего воздуха. Все вокруг смеялись, чавкали и толкались, она вцепилась в миску и прижала к груди, хотя давно выскребла остатки похлебки.

Все кое-как вместились, пусть в страшной тесноте – и староста взобрался на скамью. Стоя, он казался совсем маленьким: еще нестарый, но дряблый, сморщенный, словно весь вечер просидел в бадье с водой.

Он поднял чашу и набрал в грудь воздуха – и запнулся. Ночь за полотняными стенами разразилась собачьим лаем.

Старый Тахиз тряхнул головой. Он вновь собрался говорить, когда лай перешел в вой, а вой в скулеж.

Тогда-то и раздался первый крик.

Посланница не сразу поняла, в чем дело. Гам, рык гнева и ярости, чмокающие звуки кулаков, бьющих податливую плоть. Все происходило так быстро… Зено видела все, но не успевала понять, что видит. Старуха слева достала нож, она держала его за пазухой, меж обвисших грудей, и полоснула мужика рядом поперек шеи. Горячая струя крови ударила Зено в лицо. В трех шагах парень ударил спутницу, затрещала ткань.

Лампы раскачивались, рождая скачущие тени.

Все было, как в тумане. Как тогда, в Табре – в красном мечущемся свете люди дрались и резали друг друга: рыча, разбрызгивая кровь, втаптывая соседей в солому на полу.

Теперь-то Зено не умоляла спутника: она просто нашарила его руку и потащила к выходу. Впрочем, неизвестно еще, кто кого тащил.

Азрай что-то сказал ей… в хаосе и гаме не разобрать. Посланнице пришлось с силой оттолкнуть крестьянку, что наступала на нее с раззявленным ртом.

– Меч… – услышала она. – Достань меч!

Воин обнажил клинок, но в толкотне не хватало места для замаха. Пока Зено смотрела, он двинул рыхлого мужлана рукоятью, навершие в виде головы ястреба впечаталось в челюсть, и мужик отшатнулся, выплевывая зубы. По губам его текла кровь.

Наконец, они оказались у стенки шатра. Азрай просто рубанул полотнище, и они вывалились наружу, оставив преисподнюю позади. Зено согнулась, тяжело дыша и чувствуя позывы к рвоте. Но воин упорно тащил ее прочь. И в самом деле: на лугу меж шатрами творилось то же самое, разве что людей поменьше.

Они бежали, переступая через тела. Жирная грязь не желала их отпускать. Подошвы липли к земле. В воздухе пахло гнилью и сыростью. В отдалении все еще позванивали колокольцы.

Зено вцепилась в крепкую теплую руку и бежала из последних сил, старалась не смотреть по сторонам. В тени за последним шатром раздавались мерные хлюпающие удары, как будто кто-то рубил топором плоть… Нет, уж лучше смотреть под ноги. Только под ноги!

Поэтому Зено первая заметила, что тени зажили своей жизнью.

Как будто черный туман… как клочья дыма. Оно шевелилось, в ее собственной тени, и в других тоже, везде – мрак и игра света стали более материальны, чем люди.

И то, что вышло к коновязи, тоже казалось тенью. Или нет? Свет и темнота. Звон колокольцев. Лоскутья мрака змеились в воздухе. Там, внутри, как будто проглядывала человеческая фигура, худой воин в дырявой кольчуге, такие носят стражники.

Некогда разглядывать! Азрай лишь на мгновение замешкался и увлек спутницу прочь, делая крюк. Кони испуганно храпели и с пеной на губах бились о бревна коновязи. За их ржанием было особенно жутко слышать медленные чавкающие шаги.

Небесные владыки!

Почуяв воина, гнедой немного успокоился, а вот серый Азрая шарахнулся прочь. Все тщетно! Они ведь сами расседлали коней. Каких-то четверть звона назад.

Воздух дрожал, как студенистое желе, и стало так холодно, что дыхание повисло в воздухе морозным облачком. Тень потеряла к ним интерес, а может, изначально шла не за ними. Она застыла на пригорке, черная клякса на фоне ночи, глядя вниз, на луг и почти затихшее побоище. Кое-где во тьме угадывалось движение, но посланница не знала, остался ли кто в живых или то шевелится нечто.

Тень простерла руку – и волосы на шее Зено встали дыбом. Она слышала, как существо говорит, но то была не человеческая речь, а может, и не речь вовсе: клокочущие, страшные звуки высасывали тепло и влагу с ее языка, из жил, из ее лона.

Под сухой костлявой ладонью набухла капля: черная, как кровь земли, и густая, как масло. Зено и хотела бы отвернуться, уйти, но не могла оторвать от земли ног. Ее трясло. Что-то темное шевелилось в душе, словно воспоминания о пережитом в детстве ужасе.

А потом капля упала – и Зено поняла, что это ее голос вторит вою собак.


Она очнулась в объятиях воина, хотя не сразу поняла, где она и что с ней. От Азрая пахло знакомым, почти родным запахом, и посланница непроизвольно вцепилась в руку, что обняла ее за плечи. Как холодно… Небесные владыки, как же холодно! Зено сжала зубы, чтобы не стучали, но не могла унять дрожь.

Почувствовав, что она проснулась, Азрай высвободился из-под плеча посланницы и поднялся.

– На-ка, выпей, – услышала она.

Зено неохотно выбралась из покрывал и взяла глиняную чашку. В нос ударил крепкий спиртной запах.

– Что это?

– Местная сливовая настойка. Я довел ее почти до кипения.

Азрай молча ждал, пока она прикончит огненное питье. Проглотив все до дна, посланница упала на покрывала.

Маленькая, почти голая комната со стенами из глиняного кирпича. На скамье дырявое одеяло, в углу – очаг, в котором усталым красным огнем мерцают угли.

– Где мы? – тихо спросила она. В жарко натопленном помещении лицо воина блестело от пота, но Зено дрожала.

– Я выбрал первый же дом в пустой деревне.

– Та самая? Кто-нибудь выжил?

– Другая, – хмуро ответил Азрай. – Мы ехали всю ночь.

Зено лежала, разглядывая трещины на потолке и глубоко дыша. Воспоминания приходили одно за другим: костлявая фигура и мерные шаги, резня и мрак, и холодные звезды, проступившие над холмами.

– Как долго я… сколько ты меня тащил?

– Пять звонов, – бесстрастно ответил воин. – По звездам вышло пять звонов, но не скажу точно. «Тащить» верное слово, – Азрай попытался улыбнуться. – Ты была как куль с зерном. Взгромоздил впереди себя на Тумана и повез.

– Я почти ничего не помню, – понимая, чего ждет воин, начала Зено. – Там был человек. Ну, мне так показалось… В тенях, в самом сердце морока. Пожилой воин в кольчуге стражника. Я помню, как он вытянул руку и… что-то сделал.

– Но почему ты кричала?

– Небесные владыки, если б я знала! То, что он делал… оно… заставляло меня подчиняться, и это было так страшно.

Азрай коротко изложил свою часть истории:

– Я видел тень, хотя не разглядел человека. Когда ты завопила, я бросился на помощь: не знаю, как я собирался тебя защитить, но не стоять же столбом? Всего на мгновение отвлекся. Наклонился посмотреть, как ты. И тень ушла! Даже не ушла – исчезла. Я не стал ее искать, – невеселый смешок, – посадил тебя в седло, и дал деру.

– А что, разве здесь никто не живет? – вяло поинтересовалась Зено.

– Хороший вопрос.

Азрай опустился на корточки рядом с ложем и впился в посланницу взглядом.

– Деревня пуста. Ни огонька, ни человека, ни звука. Следов бойни я, правда, тоже не видел.

– А скот, собаки?

– Пара-тройка кошек, – лицо воина потемнело. – В прошлый раз, в Табре, я мог не верить. Решить, что после такой ночи тебе почудилось. Но творится что-то странное. Жуткое. И второй раз это ты мне рассказываешь, что произошло.

– Или мне в самом деле чудится, – робко заметила посланница.

– И вот еще хороший вопрос, – продолжил Азрай. – Почему все поддались безумию, но не ты или я? Почему ты рассказываешь, что происходило, а я только метался и видел тени?

– Ты так говоришь, будто знаешь.

– Я догадываюсь.

Воин молчал, и Зено нахмурилась, пытаясь понять, к чему он клонит. Но мысли разбегались и ускользали… наверное, так чувствует себя боец, которого огрели по голове.

– Ну подумай сама, что в тебе такого! – Азрай сдвинул брови, в свете очага на скуле у него блестел старый шрам. – Ты только одним и отличаешься от тех крестьян.

Мгновения шли, а в голове у посланницы густел туман, как на рассвете в пойме Пле́йноса.

– Проклятье. Ты чужестранка, Зено!

Она поежилась. Хвала Небесным владыкам, воин не стал продолжать или укорять ее.

– Уже давно рассвело, – вздохнул он и встал. – Подумай пока. А я погляжу на деревню по свету. Далеко отходить не буду. Если что, зови.

Зено потупилась. Нужно что-то сказать, поблагодарить… а еще лучше помочь: ведь Азрай скакал всю ночь, а потом нашел дом, устроил ее и первым делом приготовил питье. Глаза слипались. Ее охватило такое изнеможение, словно все было наоборот. Воин приоткрыл дверь, впустив ненадолго утреннюю сырость, – и ушел.

«Ты чужестранка».

Она нашла Азрая год назад, сразу по приезде в Царство: тот служил охранником в торговом доме, и его вышвырнули за то, что вздумал перечить богатому юнцу. Все получилось так… просто, буднично. Само собой. Он стоял перед ней в одних шароварах, собранных тесемками на лодыжках, расслабленный и неподвижный, как соломенная кукла на плацу, а Зено показывала, как убрать волосы в церемониальную прическу нагади. И, глядя на спину и плечи воина, думала, что давно не прикасалась к мужчине вот так. Она старалась задеть его или воин разглядел ее взгляд в медном зеркале, потому что, едва дело дошло до волос над лбом, Азрай наклонился к ней и поцеловал.

Посланница не строила планов. Для приличия попеняла на свою уступчивость, но решила, что знатное имя не согреет постель. И все же Зено не сразу начала ему верить. «Он подданный Царя Царей! – твердила она себе. – Нельзя подпускать его близко». Но по ночам все мысли рассыпались в прах: и предосторожность, и гордость отступали перед теплом горячего и жилистого тела.

Зено впервые так остро чувствовала, что они из разных миров, и даже на его языке она говорит с акцентом. Как долго он будет ее защищать? Как давно ей не все равно, уйдет Азрай или останется?

Охранником и секретарем при чужестранке.

Чужестранке ли? В Нагаде она была стареющей дамой. Зено вспоминала отца и разочарование семьи – и мужа, которого даже любила. Она помнила площади и улицы Высокого города, и желтые скалы над озером Эвбе́ны, а по-настоящему зажила только здесь, на залитых солнцем просторах. Аз прав: она затеяла все, чтобы выслужиться перед Ксадом и остаться в Царстве. Вот так. Все очень просто, если честно себе признаться.

И очень сложно.

Чьи интересы она на самом деле представляет? Чем дольше Зено служила посланницей, тем меньше в ней оставалось уверенности.

Морщась, она выбралась из-под одеял.

Пришлось долго раздувать и уговаривать угли, пока те не разгорелись. Мяса в хибаре не водилось, однако в кладовке отыскался мешок мелкого риса. От дыма щипало глаза, но Зено подкладывала одну щепу за другой, не отрывая взгляда от пламени. Ей казалось, что стоит ненадолго отпустить мысли, костлявая фигура придет вновь и позовет ее за собой во тьму.

К возвращению воина в комнате царил запах риса и лука, а вскоре к нему прибавился аромат древесных грибов. Зено была благодарна спутнику: и за то, что вытащил ее из мрака, и еще больше за то, что молчит. В молчании они сидели, пока воин крошил травы и нюхал пряности, найденные в соседних домах. Вскоре над горшком повалил пар, и посланница поняла, что готова съесть полбыка.

– Моя мать кормила древесными грибами скотину, – усмехнулся воин. – Собирала поутру, запаривала и кормила.

– Нашел что-нибудь? Если не людей, то живность?

– Ну, калитку загона снесло напрочь, – проговорил Азрай. Он растер в кулаке пару сухих листьев и бросил в котел. – Наверное, скотина разбежалась. Я видел корову у опушки, издали, но отходить не рискнул. Людей нет.

– Теперь понятно, почему они… так нас встретили, – нехотя сказала Зено. – Обнаружили, что соседи исчезли, испарились за ночь… я бы тоже смотрела на всех волком!

– Да, и старик юлил, – кивнул Азрай. – Все это смердит колдовством. А кто признается, что замарался чарами? Они вооружились, ко всему готовые. Только это не помогло.

– Но если бы не свадьба… – тихо проговорила посланница, – никто бы и не погиб, верно? Они бы спали к полуночи, и не было всех этих ножей и дубин. Просто встали бы и ушли на зов.

– Может быть, – воин посмотрел ей в глаза. – Тебе лучше знать.

– О чем ты?

– Ну, ползвона назад ты ничего не помнила. А сейчас толкуешь про зов.

Зено поежилась от пробежавшего по спине холодка. И правда: тень приходила, чтобы звать, лишь сейчас она поняла, что знает это. Посланница отвела взгляд, сколупывая ногтем грязь с рукава.

– Мы повернем назад?

– Куда? В Табру? В столицу? Твой же Ксад говорит, что она булькает и вот-вот сорвет крышку, – воин потыкал угли палкой. – Чем дальше в глушь, тем безопасней. Давай хоть закончим это твое путешествие. Через неделю-другую поглядим. Может, я выведу тебя к побережью.

Посланница задумалась.

– А если ты прав? Ну, насчет чужестранки? Но я все равно не понимаю! Ни одна магия так не действует. И еще ты… ты ведь не чужестранец.

– Не знаю, Зено, – Азрай пожал плечами. – Не знаю. Я не колдун.

– Я скоро сама начну себя бояться. На твоем месте… никакое золото Высокого города не стоит того.

Посланница умолкла, ожидая, что он ответит, но воин лишь усмехнулся:

– А может, я тебя боюсь? – но потом он пододвинулся вплотную и обнял посланницу за плечи. Его руки были теплыми и пахли сухими травами. – Не дрожи. Вдвоем мы выкрутимся, – тихо произнес Азрай.

После безумной ночи оба нуждались в хорошем отдыхе, так что собрались далеко за полдень. Еще два звона ушло, чтобы обойти вымершую деревню и набрать еды в дорогу.

Обмазанные глиной домики не казались заброшенными – скорее, оставленными, словно хозяева вот-вот вернутся. Смятые постели, вывешенное на просушку белье. На открытом очаге в одном из дворов остался котел, на дне которого блестела бледно-серая каша. Пели птицы да изредка вздрагивали кожистые листья кустарника: поначалу Зено беспокойно оглядывалась, но вскоре поняла, что это ящерицы и полевые мыши.

Безлюдье угнетало, и спутники говорили редко и тихо. Выехали и вовсе молча. Азрай вел в поводу коней, мимо сараев и плетеных заборов, мимо огородов, прорезанных тропинками. Воздух был влажен и тяжел, а на западе, над лесом и покатыми холмами, разгорался закат.

– Куда теперь?

– Иширас течет к побережью с гор, – воин пожал плечами. – Его невозможно пропустить. А раз есть дорога, должна быть и переправа.

Посланница ждала чего-то более определенного, но в логике ему не откажешь, а попусту беспокоить Азрая не хотелось. В подступающих сумерках лицо его казалось серым, воин глубоко дышал, как будто пробуя воздух на вкус. Зено и сама заметила, что горизонт на юге куда чернее, чем можно объяснить приближением ночи.

– Будет дождь, – подвел итог Азрай. – Но нужно ехать, пока есть силы. Даже по темноте. Не хочу оставаться в этих местах еще одну ночь.

Зено не нашла, что возразить.

Свет дня почти совсем вытек с неба, когда они заслышали шум реки. Иширас здесь сужался да к тому же вздулся от недавних ливней, узловатые деревья с мясистыми листьями окунали корни в бурные темные воды. В воздухе висел запах ила, тины и еще отчего-то сырого мяса.

– Переправы нет? – Зено поравнялась с воином. Пришлось повысить голос, чтобы перекричать грозный рев реки.

– Она была.

Азрай выругался и в сердцах сплюнул в придорожную грязь.

– Смотри, – он указал рукой на середину потока. – Видишь?

Теперь она видела. В сердце стремнины едва проглядывали концы покосившихся бревен – некогда они обозначали отмели, по которым можно перейти реку вброд. Была здесь и переправа: от ствола к стволу тянулся канат, в спокойную погоду вдоль него сновал плот или даже настоящий паром, но теперь концы веревок извивались в кипящих водах.

– Ты скажешь, что я безумец! – прокричал Азрай. – Но мы должны переправиться! Сейчас.

– В дождь?

– Вот именно, в дождь. После ливня вода поднимется еще выше.

Зено вглядывалась в противоположный берег. Клубок серых перекрученных ветвей почти смыкался над дорогой, в зарослях не было даже намека на движение. Бесчисленные насекомые, что вились над путниками весь день, куда-то запропастились.

Посланница рукавом вытерла со лба пот.

– Я предпочитаю, чтобы между мной и тенью была река, – признался воин.

– Аз, ну это же базарные байки! Все эти «текучая вода ограждает от чар» и прочее.

– Может, и так, – не стал спорить воин. – Но если мы помедлим, то проторчим тут неделю. Эти леса не зря зовут дождевыми. Ливни кончатся к середине лета.

– Но…

– Нет, Зен. Не спорь. Сейчас зарядит ливень. Завтра еще один, а потом еще… Я поеду вперед, – Азрай тронул серого коленями.

И тут начался дождь. Тяжелые, пока еще редкие капли шлепали по воде, одна ударила гнедого по носу, и тот зафыркал, мотая головой.

Вблизи река оказалась вовсе не темной, а зеленой, она сердито пенилась вокруг коряг. Туман занервничал, вступив по бабки в воду, но воин склонился к холке и прошептал на ухо успокаивающие слова. Медленно и неуверенно пробуя дно копытами, конь двинулся вперед. Выждав, пока помощник отъедет на корпус-другой, Зено потрепала гнедого по шее.

– Ну давай, мальчик, – тихо проговорила она.

Посланница думала, что ей придется успокаивать жеребца. До боли в костяшках сжала намотанные на кулак поводья. Но там, где прошел Туман, гнедой шагал спокойно. Так было, когда вода достигла сапог, мгновенно проникнув во все швы, а потом дошла и до колен.

Ледяной дождь вовсю барабанил по поверхности, брызги жалили лицо.

На мелководье, уже на той стороне, конь Азрая ускорил шаг, спеша поскорей выбраться на берег. В полутьме Зено видела лишь смутный силуэт. Посланница как раз достигла середины потока и решила, что сегодня владыки ей улыбаются, хотя бы для разнообразия.

Только она подумала так – и страшный треск разорвал и без того сердитый рев реки. Ломая ветви на перекатах, вздыбив над водой корни с комьями земли, навстречу несся древесный ствол.

Все случилось в доли мгновения. Она понукала гнедого, проклиная стремнину за то, что сковывает движения, а потом над ней сомкнулась чернота. Холодная влага хлынула в рот, и Зено поняла, что задыхается. Она отчаянно барахталась: без смысла, без цели, просто в ужасе двигая руками и ногами, не зная, куда она плывет… вверх? прочь? ко дну? Потом пальцы нащупали что-то твердое и шершавое, женщина сомкнула руки – и в тот же миг ее выбросило на поверхность.

С грохотом и яростью, опьяненный своей мощью, Иширас несся мимо. Река жадно вырывала канат из рук посланницы. Клочья грязной пены, брызги и мелкий мусор летели в лицо.

Она не успела даже глотнуть воздуха, когда вновь погрузилась под воду. Черно-зеленая тьма обступила ее, от холода мышцы сводило судорогой. На миг Зено вновь превратилась в обезумевшее животное.

Наконец, течение снова вытолкнуло ее наверх, и посланница вцепилась в веревку, кашляя и отплевываясь.

Как далеко ее отнесло от отмелей? О том, что стало с гнедым, не хотелось думать. Посланница слышала, как кричит Азрай, но даже не пробовала разобрать слова. Руки и ноги стремительно коченели.

«Если я так и буду болтаться на веревке – мне конец!»

Она быстро поняла это. Но что делать? Мысли парализовал страх. Зено начала понемногу перебирать руками: рано или поздно она должна добраться до бревна! А там и отмель… Она не думала, какой длины канат и что руки ее отнимутся раньше. Вторая волна не то треска, не то грохота почти оглушила посланницу. По течению неслись комья земли, с клочками травы и щупальцами спутанных корней.

В голове не осталось ни единой мысли. Хотя бы удержаться… просто удержаться, пока река не унесет прочь куски берега!

Удар вышиб воздух из легких, и против воли Зено разжала пальцы. Взревев, течение тут же подхватило жертву и закувыркало в потоке. Дно, берега, поверхность – все потеряло смысл, кругом была вода, одна вода. Она бросала посланницу из стороны в сторону, била упругими холодными кулаками. Иногда Зено удавалось сделать глоток-другой воздуха, а затем река вновь затаскивала ее на глубину.

Никогда потом Зено не вспоминала, каково это и сколько длилось. Очнулась она от хриплого испуганного голоса, что вторгся в ее страдание:

– Держись за стремя… Слышишь? Берись за стремя, я сказал!

Толстый узловатый корень толкал ее в бок, вода перекатывалась через тело, течение возило Зено спиной по неровному дну.

– Пожалуйста, очнись! – голос воина дрогнул. – Я не могу с него слезть. Ты слышишь меня?

Туман упрямо тряс над ней тяжелой головой, конь вращал глазами от ужаса, удила в кровь порвали его рот, а на губах пузырилась розовая пена.

– Вот и хорошо. Вставай. Держись за стремя. Сейчас мы все вместе выйдем.

Руки онемели и почти не слушались. Кое-как Зено приподнялась на локтях, потом села и тут же закашлялась. Мутная, темная вода изверглась из нее раз, второй, а потом ее вырвало.

– Давай, Зено. Пожалуйста! Я долго его не удержу.

Конь гарцевал под воином, сдерживаемый лишь туго натянутыми поводьями. Еще немного – и понесет. Вслепую нашарив стремя, посланница вцепилась в него. Холодные брызги окатили ее с ног до головы, когда Туман тронулся к берегу. Промокшая, чумазая, поскальзываясь на покрытых илом камнях, она больше висела на стремени, чем шла, а Азрай приговаривал сверху:

– Вот и хорошо. Все хорошо. Не спеши, не спеши… Вот так. Теперь все будет хорошо…

Кому он это говорил: ей или Туману? Вернее всего, им обоим.

Дождь последовал за ними под полог ветвей, широкие листья и сплетенные лианы защитили путников от обрушившихся с неба потоков воды, но и здесь их сопровождала неумолчная капель.

Они остановились, и посланница упала, дрожа от холода и от изнеможения. Азрай спешился и как-то справился с Туманом, потому что вскоре послышались его шаги.

– Мы переправились, Зен. Все позади, – услышала она. На плечи ей легла мокрая, но согретая телом воина куртка. – Тень за рекой, и до развалин всего несколько дней. Больше никаких преград: кругом лес, и вся эта страна, вся огромная страна рагьяри лежит перед тобой. Вот увидишь: теперь мы мигом доберемся до развалин! Ты слышишь?

Зено слышала, вот только не знала, хорошо это или плохо. Она называла тревогой то, что незаметно следовало за ней, шло рука об руку вплоть до ночи резни. Но тревога ли? Простое беспокойство не сдавит грудь железным обручем, так что ни вдохнуть, ни рассмеяться. От него не выступает липкий пот. На этой стороне реки чувство навалилось со всей силой, и то была вовсе не тревога. Зено ощутила сладковатый, смрадный вкус на языке, и ее стошнило.

Но ведь такого не может быть? Ни одна магия так не работает!

– Зено… Зен! Ты слышишь меня? – допытывался Азрай.

Она молча кивнула и, пошатываясь, встала. За спиной у них угрожающе ревел Иширас, ярясь, что путники ушли из его объятий.

Так и не дав посланнице прийти в себя, воин свистнул коню, поднял ее на руки и так, неся, словно ребенка, двинулся на юг.


Интерлюдия


Поместье аби-Гава́тты к северу от столицы, 12-е месяца Эпит


Судорожно глотая воздух, Зевах отстранился от стола. За Великим Открытием всегда следуют тошнота и полное бессилие, довольно долго он сидел, не шевелясь и уронив голову на грудь. В конце концов, во рту скопилась слюна и начала капать на одежду. Смахнув с губ прозрачную нить, Зевах сплюнул и поморщился от сладкого привкуса.

Видения ушли, но чародей по-прежнему слышал их эхо. Размытые фигуры. Звуки. Запахи. Все перемешано, как в той кашице из глины и трав, которой ментор Энте́мо запечатывает зелья.

Зевах поднял голову.

Тело лежало на грубом дощатом столе: черное, сморщенное и иссохшее, словно из него выпили всю кровь. Под тонкой, как рисовая бумага, кожей проглядывали мускулы, застывшие в последнем спазме. Глаза уличной девки закатились, остался сплошной белок, и чародей вновь почувствовал тошноту. Все же, что ни говори, а наука ментора дается непросто.

Хитрость этой магии, решил Зевах, в том, что все о ней знают, но никто не умеет ею пользоваться. Встречались глупцы, пробовавшие отворять подопытному жилы. Нет ничего более далекого от правды! Как только чародей наносит вред подопытному, духовное тело принимается восстанавливать плоть, а при серьезных ранах сила истекает из тела, как из прохудившейся бочки. Ментор учил во всем соблюдать тщательность. Особенно в таких делах!

Лишь крохотный укол булавки, говорил он. Желательно подушечки пальца, где располагаются тонкие «волосяные» сосуды. Игла пронзает естественную границу тела – кожу, позволяя чародею проникнуть внутрь. Только глупцы называют это кровавой магией. Процедура почти бескровна.

Жестом, в котором было поровну и любопытства, и отвращения, чародей протянул руку, его пальцы почти коснулись обтянувшей лоб черной кожи. Почти. Боги, какая глупость! Ведь он держал в руках это… то, во что превратилась шлюха – во время ритуала. Да, но он клал ладони на грудь и лоб мирно спящей девицы – и не видел, не чувствовал изменений!

За свою жизнь чародей насмотрелся на мертвецов, и все равно его мутило при виде тела.

Ну хватит! О шлюхе позаботятся слуги.

Слабый после Великого Открытия, Зевах встал и нагнулся, кляня трясущиеся колени. Набросил на труп отрез ткани. Уже закрыв дверь, он понял, что все еще сжимает резервуар в кулаке, резная фигурка из ляпис-лазури покалывала пальцы и заставляла сердце биться чаще, как в предвкушении соития. По-хорошему, следовало убрать резервуар в кошель, но Зевах медлил. Он будет на месте через четверть звона: ведь не случится ничего плохого, если донести его просто так?

«Всего лишь вознаграждение, – подумал Зевах. – Совсем небольшое вознаграждение за тошнотворную магию».

Он ненавидел эти минуты, сразу после ритуала. Беглецы обустроили заклинательный чертог в пустой сторожке над воротами, раньше здесь отдыхали и играли в Кобру охранники аби-Гаватты. После Великого Открытия воздух становился ясным и звонким, звезды зажигались даже не сотнями – тысячами. Никогда в жизни не увидишь столько звезд, как после заморских чар. Вот только зрение играет в странные игры: кажется, что роща на горизонте в нескольких минутах ходьбы, а ступеньки под ногами скачут и расплываются в свете колдовского огонька. И проклятые колени совсем не гнутся!

Медленно и осторожно, боясь оступиться, Зевах двинулся вниз, нашаривая ступени перед собой.

Чтобы попасть в дом, требовалось пересечь темный сад. В последние дни воздух стал сух и пах пылью даже ночью, очень скоро зной начнет сводить людей с ума. Дома, в Джамайе, Зевах видел, как нищие готовы загрызть друг друга за кружку чистой воды. Самые страшные войны и бунты в Царстве случались в это время: с середины лета до первых ливней сезона дождей.

Чародей повел плечами, прогоняя мимолетную дрожь. Они слишком долго ждали. Ментор Энтемо знает, что говорит: аби-Гаватта древний и влиятельный род, и их загородный дом стоит пустым, отданный в распоряжение горстки беглецов. Скоро, повторял ментор, скоро все случится само, ждите… «Само» значит, что трон узурпатора рухнет на головы его прислужников. Само – это когда он вернется домой не беглецом и не преступником, а новой знатью, что сменит временщиков. Еще до конца года, говорил себе Зевах и сжимал кулаки, но сухой пыльный воздух сезона раздоров подтачивал его решимость.

Олху́д Назир, которого он знал всю жизнь, Зо́фрон из северных предгорий, Ката́ва, единственная среди них женщина… – погибших и отловленных стало так много, что чародей сбился со счета. Олхуд, его друг детства, умер, поджаренный магом-предателем. Зевах сам видел это – там же, в сторожке, глядя в медное зеркало, пока ментор высасывал жизнь из какого-то рыбака, чтобы издали бросить ее в нападавших. Когда им было по десять лет, Худ вечно разыгрывал чародея, а потом смеялся так заразительно, что и Зевах не мог сдержаться.

Здоровый и храбрый, он выгорел изнутри, так же быстро и ярко. Худ потемнел, а кожа у него на лице потрескалась, сочась сукровицей, только зубы блестели в темноте.

Перед высокими дверьми чародей замедлил шаг. Предки аби-Гаватты наняли отменных скульпторов, теперь их творения смотрели на Зеваха с барельефа над створками: герои и демоны, боги со звериными головами… Чародей совсем расклеился, колдовской огонек над головой замигал, в его свете морды и лица не сулили ничего хорошего. Зевах взял себя в руки, заставив светоч гореть чисто и ровно.

Ни к чему показывать ментору страх.

– Что это?!

Энтемо Ла́брос был низеньким человечком, с залысинами и выпиравшим брюшком, встреть такого в городе – и не подумаешь, что маг. Быть может, меняла. Или сборщик податей. Некогда точеное лицо начало заплывать, но глаза у нагади оставались цепкими, желтовато-зелеными, как у удава.

Слишком бледная для жителя Царства рука показывала на зажатый в кулаке Зеваха резервуар.

– Иметь пристрастие к силе проще, чем к сладкому дыму, молодой человек, – по-иноземному четко выговаривая слова, сказал ментор. – Сегодня ты не хочешь отпускать резервуар, а через луну не сможешь выйти из транса.

Зевах забыл убрать проклятую фигурку перед входом. Что же, он заслужил выволочку. Чародей отвел глаза, разглядывая ковры с цаплями и мебель из светлого кедра.

– Я просто задумался, учитель, – пояснил он. – Никак не могу забыть Олхуда и его смерть.

Неизвестно, поверил ли иноземец, скорее всего нет, во всяком случае, настаивать не стал. Он все понимает, подумал Зевах. Легко обмануться его корявой речью: Энтемо все знает и понимает, он за то и выбрал их, что у каждого за душой грешки, а с ними проще держать учеников в узде. Ну и пусть. Заморский маг использует их в своих целях, а они его – в своих. Может, Зевах дышит сладким дымом, но вовсе не дурак, он видит, какую игру ведет нагади.

– Сегодня я это забуду, – губы Энтемо сжались в тонкую линию. – Ты все сделал, как я сказал?

– Да, учитель, – твердо ответил чародей. На сей раз он не прятал взгляд.

– Хорошо. Я заберу резервуар. Если бы в этом месте был Селкат, я бы оставил ему. Но ты имеешь искушение.

– Конечно.

Зевах сразу отдал фигурку и все равно испытал укол сожаления, когда сила перестала покалывать пальцы. Он подождал, пока нагади усядется и сцепит руки поверх живота, и тогда произнес:

– Я как раз хотел поговорить о Селкате, учитель. Он стал… меня беспокоить.

– Он беспокоит меня тоже, Зевах. Всегда, – ментор хрустнул пальцами. – Я хочу иметь дело с более талантливым учеником, но самых сильных забирает Круг. Селкат знает, что слаб. Он очень жаждет силы. Он знает, что я не доверяю ему ничего серьезного.

– Дело не только в этом… – Чародей замялся, подыскивая слова. Ох, Худ, почему ты был так бесстрашен? Это он поймал ищейку на мосту Отрубленных Голов, и он же бросился на отступников, очертя голову. Единственный среди них не замаранный сладким дымом, шлюхами – Худ вел войну против узурпатора и несправедливости, а не искал мести и удовольствий. Лучше бы боги забрали Селката, чем его! Но даже толстяк, со всеми его пороками – какой-никакой, но свой. В отличие от нагади.

– Я не про слабость, учитель, – продолжал чародей, – а про одержимость… да, это самое верное слово! Знаете, мы впервые увидели смерть все вместе: я, Худ и Селкат. Все достойные с семьями и детьми присутствовали на казни беглых магов. Их сожгли, как и поступают с чародеями… Мой Дар уже пробудился, я знал, что при случае на их месте окажусь я. А у Селката… началось позже. В тот день он поносил колдунов, еще не зная, что сам один из них. Вот только теперь он постоянно вспоминает ту казнь. Его трясет от ненависти, учитель! Он получает удовольствие от Открытия, для него каждый подопытный – кирпичик в грандиозном дворце мести. Селкат неосторожен. Я знаю, он просто избавляется от тел. И он остался в столице, рано или поздно он всех подставит.

– Я учил после Джамайи, что тела должны быть сожжены. Вам должно исполнять все, что я говорю.

Ментор Энтемо даже не пошевелился: так же сидел на диване, сложив руки на животе, а залысины блестели в свете ламп, но тусклые глаза нехорошо сверкнули. Маг не привык к неповиновению.

– Скажите это Селкату, не мне, – поджал губы чародей. – По правде, не думаю, что он намеренно вас ослушался. В столице все сидят друг у друга на головах, просто негде сжечь мертвецов. Но дело даже не в мертвецах, не в них… Он одержим, учитель, помешался на мести! Сейчас он выбрасывает тела в канал, потом сделает другую глупость. Он опасен, а вы оставили его в столице без присмотра.

– Кого мне оставить в столице? – Энтемо потер гладкий деревянный подлокотник. – Я имею теперь двоих учеников. Всех остальных учили собратья, я не знаю их пределов. Я нуждаюсь в тебе здесь, а где же искать чернь, если не в столице?

– Он подставляет наше дело, – напомнил Зевах. – Как скоро Круг найдет тела, а потом выследит Селката? И это в столице!

– Теперь они рыскают по всем городам, столица не опасней других, – нагади поморщился. – Ну хорошо. Я отзову Селката. Но ты не получишь его места.

– Я и не прошусь в столицу, учитель. – Сказать, что не больно хотелось? Нет, нагади знает, что они боятся его и предпочтут оказаться как можно дальше. – Я просто… беспокоюсь, что Селкат похоронит наше дело. Еще до того, как все случится.

– Да, ты прав. Конечно, ты прав… – Ментор досадливо похлопал по подлокотнику. Хотел бы Зевах знать: действительно ли маг так думает или согласился, чтобы закончить разговор?

На серебряном блюде перед Энтемо лежала гроздь винограда, в графине блестела чистая холодная вода. Чародей лишь сейчас понял, что после ритуала его мучает жажда.

Ментор перехватил его взгляд.

– Я пошлю к тебе слуг с разбавленным вином и дыней, – сказал он. – Отдохни. Тебе кажется, ты пьешь чужую жизнь и копишь силу. На самом деле ты пропускаешь силу через себя в резервуар. Это выматывает, как битва. Большое дело сделано, но теперь ты должен поспать и восстановиться.

– Еще кое-что, – тихо проговорил Зевах. Он опустился на пуф напротив ментора – подальше, чтобы их разделял матово поблескивающий стол. – Эти сны…

– Ты тоже видишь сны?

Чародею показалось, что ментор впервые заинтересовался: впервые с тех пор, как спрятал резервуар в карман. Ничего не изменилось в лице иноземца, разве что тяжелые скулы немного напряглись. «Боги, за что мы все его боимся? – спросил себя Зевах. – Ведь это маленький круглый человечек, который плохо говорит по-нашему!» И тут же ответил себе: за его науку. Маленький круглый человечек, который, не дрогнув, убивает и пьет жизнь.

– Я ведь не знаю, что снится другим, – слабо улыбнулся чародей, но ментор перебил его.

– Рассказывай, – сухо приказал он.

Зевах рассказал: коротко, потому что как еще говорить о темноте и жгучем пламени, о вспышках эпох и гремящих реках силы, и скрюченных, изломанных существах, распятых в бездне? Все это так размыто, изменчиво, похоже на видения, порождаемые сладким дымом… В конце концов, Зевах запнулся и умолк.

Ментор слушал его, за все время ни разу не пошевелился, лишь глаза, кажется, стали еще более желтыми и тусклыми.

– Я объяснил: в моем знании еще много лакун, – заговорил он. – Это старая наука. Когда-то ее имели в Закатных царствах. Теперь даже у меня дома, в Высоком городе… мы знаем только, что наука работает.

– Не понимаю, – ответил Зевах. – Вы ведь ссылались на книги? Да, на старинные книги.

– Старые тексты только тексты. Каракули на пергаменте, который истлел! – Энтемо досадливо скривился. – Письмена много говорят, но мы не знаем ничего точно. Кое о чем я догадался. Да, книги пишут о снах. И еще, что тела должны быть сожжены. Почему? Как говорите вы, анхари, «бес не разберет»: это список списка, в годы, когда трактат писался, маги, жрецы и шарлатаны были едины.

Зевах нахмурился. Ему показалось, ментор уклоняется от ответа: не хочет говорить всю правду или, наоборот, не желает показывать невежество?

– Хорошо, я расскажу, что пишут книги. Мы вместе над этим поразмыслим.

Зевах сглотнул, и нагади принял это за согласие.

– Сны стали появляться недавно, три-четыре луны назад. Когда я и мои собратья-ученые в Высоком городе делали опыты, сны не появлялись… Мы признали, что упоминание видений напускает туман. Как тайны веры. В Благодатных берегах практиков науки называли «мека́з», а еще дальше на западе, в Желтой стране – «маньчжи́». Оба слова значат «бродячий жрец», «чародей» и «шарлатан». Мы все так признали. Я учил тебя много лет, пребывая в этой уверенности. Сны появились за две луны до побега.

– Я думал, что видения порождает сладкий дым, – проговорил Зевах. – Только потом сопоставил… они приходят после ритуалов. За пару лун? – вдруг сообразил он. – Я страдаю ими пару недель!

– Каждый по-разному, – пожал плечами ментор. – Мне так кажется, что дело в силе. Большие силы – быстрее появляются видения. Еще одно обстоятельство – Великое Открытие. Сны появляются ко всем, кто затронут его магией.

– Даже если человек не проводил ритуал?

– Да.

– Даже те… обезьяны Верховного? Вы выпили жизнь рыбака и бросили в них.

– Да. Если они маги. Или у них в роду есть маги.

– Мальчишка, который хотел отомстить…

– Он гафир, а не маг. Но кто знает?

– Так что же это? Они что-то значат, эти видения?

Энтемо поерзал на диване и наконец сказал:

– Я сам хотел бы знать. Я никогда не слышал, чтобы сны были частью магии. Никто не слышал тоже, за тысячу лет, ни в одной ученой школе. Можно положить сон человеку в голову, есть чародеи, которые умеют проникать в сознание, пока разум спит и защиты ослаблены. Но такой сон вложил человек, он плод чужого разума. Никто не знает, чтобы сон был частью магии.

Зевах молчал, пытаясь уложить в голове услышанное, и ментор продолжил:

– Что до самих видений, ты видишь Изнанку, потоки силы. Огонь, который жжет так больно, – это мощь в пустоте. Помнишь, я делал опыт на всех вас? Вы ощущали холод, когда жизнь утекала, и вы ощущали жар, когда пили жизнь друг друга.

– А эти фигуры… они хрипят и лают, как свора бесов!

– Чего не знаю, того не знаю.

Зевах опустил голову, пряча мечущийся взгляд. Чему здесь верить? Ментор рассказал много подробностей, но говорил не все – чародей знал его много лет и видел, когда тот темнит. Что именно он скрыл в рассказе? И зачем? Нет ли здесь опасности для всех них, отщепенцев?

Последний вопрос Зевах повторил вслух.

– Опасность кроется где угодно, Зевах, – качнул большой головой иноземец. – Пока что я не вижу угрозу… Сейчас должно копить силы и приготовиться к тому, что грядет. Потом… я думал остановиться и подождать. И двигаться дальше предельно осторожно.

«Потом» было туманным, как и все в речах нагади. До конца года, но как, когда? Сколько силы они еще накопят и что должно произойти? Зевах знал, что ментор не ответит, он никогда не отвечал. Плел паутину словес, говорил много и долго на своем корявом языке: все слова анхарские, но фразы заморские, а потом, уже перед сном, ты понимаешь, что так и не услышал ответ.

Зевах встал и тут же понял, что от усталости валится с ног.

– Тебе должно отдохнуть, – мягко укорил его нагади. – Даже если это значит новые сны. Я пошлю к тебе слугу с фруктами.

Вообще-то это были слуги Зеваха и только его, шесть человек, которых он сам отобрал в Джамайе. Но ментор быстро начинал распоряжаться всем, что попадалось под руку, и никто не смел сказать слова против.

Чародей оставил его, пробурчав нечто подобающе вежливое. В его комнате горела дюжина ламп, и золотые инкрустации на мебели мерцали в приглушенном свете. Над курительницей в виде собаки поднимался дымок, хотя сейчас запах мирры не услаждал нюх, а раздражал. Зеваха мучила зверская жажда, чародей из горлышка выхлестал кувшин фруктовой воды, а потом рухнул на постель прямо в одежде.

Проклятье! Еще придет челядь, которая неясно кому служит. Ну и пусть, сейчас ему не нужны ни фрукты, ни мясо. Спать, только спать…

Во сне его ждали дрожащие огни в бездне, жар, а еще клокочущие голоса, которые не то говорят, не то давятся пламенем.

Часть третья. Война

15

Столица, обитель чародеев, 21-е месяца Эпит


– Повтори! – с нажимом сказал Самер. Под его строгим взглядом парень вздохнул и начал излагать, что услышал вчера от мага:

– Вы говорили, что все состоит из силы. Я. Вы. Мебель. Каждый камень в башне… Что органы чувств воспринимают силу на ощупь, на запах, но мир больше того, что мы чувствуем. Есть еще одно пространство… как бы еще одна грань. Изнанка. Вы чувствуете силу не только зрением и слухом, но и ее саму. И еще уходите на Изнанку. Весь наш мир – всего лишь крупинка в океане силы, как пузырек в кружке ячменного пива.

Память у парня была отменная: он пересказывал отрывками, главное, но зато повторял слово в слово. Чтобы подбодрить его, Самер кивнул.

– Да, пока верно.

– Еще вы говорили, что сила бывает свободная, разлитая в мироздании. Са… – Джен произнес слово из древней рукописи. – А еще связанная сила: в вас, во мне и в каждом камне, се́кхем, но так сейчас никто не говорит, сила и сила. И еще что колдун отличается от простых людей тем, что у него больше… горизонт силы. Мол, у простого человека ее только и хватит на поддержание жизни, а у колдуна больше, и этот излишек он тратит, а потом сила восполняется.

– У мага, – поправил Самер. Вчера он опять допоздна сидел над донесениями, и усталость подступала, как прилив, даже всерьез выговаривать юноше не хотелось. – Не колдуна, а мага. Этим прозвищем нас называют простолюдины, которые считают нас исчадием зла.

– Хорошо, пусть мага.

– Так ты ответил на свой вопрос?

Парень в замешательстве поерзал в кресле.

– Если честно, нет…

– Ну как же? Ты сам только что объяснил. Какие книги заклинаний, парень, ты в своем уме? Сила – это сырье, которое мы тратим. Если так понятней. Мы придаем ей форму условиями. Чтобы поднять кувшин… – Самер заставил графин из горного хрусталя пересечь комнату и взял его из воздуха. – Чтобы поджечь фитиль. Это приказы, условия и ограничения. С сырьем можно творить, что хочешь, но ты должен придумать, как.

– Но ведь есть какие-то… какие-то обычные вещи, которые вы делаете? Приемы, которые нужно запомнить, чтобы не изобретать каждый раз.

– Приемы есть, – кивнул Верховный. – Но книги заклинаний… это все для недоучек. Простое и так все помнят, а сложное попробуй повтори, прочти ты об этом хоть сотню раз.

Солнце взошло три или четыре звона назад, косые лучи проникали в окно и касались полированной мебели. Снизу, с Пути Благовоний, как и всегда, слышалась ругань вперемешку с громыханием ручных тележек. Наклонив графин, который все еще держал в руках, Самер плеснул себе вина.

Ему нравилось беседовать с парнем. Джен был неглуп, а вчера так вовсе поставил Самера в тупик.

– Я вот чего не понимаю, – сказал он после ужина, когда Ндафа уже собирал посуду. – Если колдунов и раньше боялись, почему не нашелся царь, который решил бы вопрос навсегда?

– А кто будет защищать нас от других магов, заморских? Ты об этом подумал?

Самер спросил то же, что некогда спрашивал у него старый наставник. Едва они закончили есть, воин подсунул Первому записку о встречах господина ветра, так что маг слушал вполуха. В тенях у дверей переминались с ноги на ногу еще двое охранников.

– Вот старый царь… он мог бы! – возразил Джен. – Он ведь сколотил войско гафиров. Сейчас ищейки охотятся на колдунов внутри страны, но мы-то можем… на нас не действуют чары, так? И заморские тоже. Мы могли бы стоять против иноземных колдунов, а всех местных можно вырезать.

– Побойся богов! – Верховный фыркнул, но внутри похолодел. Он поднял взгляд, помедлил… а потом аккуратно свернул записку и положил перед собой. – Нет, это чушь! Подумай сам: в одном из сотни пробуждается Дар. Это бездна народу. И потом, вырежи всех, и через год появятся новые.

– И их тоже, каждый год. Один из сотни… – Джен пожал плечами, – как будто в смуте погибло меньше! Царя это не остановило. Захотел бы, сделал. И решил все раз и навсегда.

Один из охранников у дверей прочистил горло – видно, тоже слышал, о чем они толкуют.

Он прав, вдруг понял Самер.

– Ну… Азас слишком привык, что маги были всегда, – неуверенно проговорил Верховный. – Как часть привычного порядка. Просто вырезать всех… даже ему такое не приходило в голову.

Первый покачал головой, прогоняя из головы вчерашний вечер.

Нет, Джен определенно неглуп. Он провел в Круге десять дней, из которых два раздумывал, доверять ли Самеру, но Верховный успел привыкнуть к вороху вопросов и догадок. В той части сердца, которую занимала Именра, теперь царила тянущая тоска – парень хотя бы отвлекал от нее.

– Вы много пьете, – вдруг заметил Джен.

Первый поперхнулся и со стуком отставил чашу. Он хотел ответить: мол, посидел бы сам под виселицей, гадая, когда тебя вздернут… Но нет, Самер уже понял, что спорить бесполезно. Парень склонит голову, проглотит возражения, а потом так и будет осуждающе смотреть большими темными глазищами. Пока не сорвешься на него.

Тогда-то он и услышал Зов. Голос был неестественным, похожим на металлический звон, и тихим, не громче гудения мухи.

«Сай?»

Джен вновь заговорил, но Верховный не слушал. Именра? Нет, ее Зов сильный и уверенный. О, Бездна! Всего горсть людей звала его Саем, и только один мог кричать, словно через толщу металла.

– Пожалуйста, помолчи! – отрывисто бросил маг. Перстень Первого-в-Круге обжег руку, когда он протянул нить, укрепляя связь.

«Сай? Боги, ты меня слышишь? Самер!» Голос прошел сквозь нить, проник внутрь мага вместе с темнотой и сыростью. Царь Царей шел узким погруженным во мрак туннелем, то и дело чертыхаясь и придерживая полы кафтана.

– Проклятье, да отзовись же! Самер!

Он говорил негромко, поднеся к лицу камень. Верховный сам дал ему осколок киновари и объяснил, что делать, но все равно было странно видеть, как владыка бормочет, разговаривает с камнем, словно на ладони у него сидит ручной зверек.

«Я здесь, Надж», – отчетливо проговорил маг.

Образ царя дрогнул. Или, может, вздрогнул сам Ианад? «Что тебе нужно, так это выйти за купол, который воздвигли мои предшественники, – объяснял Самер, и Царь Царей кивал на каждую фразу. – Никакие чары не проникнут во дворец, тут ничего не поделаешь. Просто спускайся в ход и иди, иди… как только пройдешь купол, талисман сработает». Это средство они приберегли на крайний случай. Что могло стрястись во дворце, да еще в такую рань?

«Самер? Это ты?» – «Успокойся. И встань же ты, наконец! Если нужно, я буду в Районе Садов через звон или два». – «Ну нет, – владыка и не подумал замедлить шаг, упрямо пробираясь вперед во мраке. – Некогда ждать два звона! Сейчас я буду у тебя, в Круге. Ты можешь меня встретить? Чтобы меня никто не видел? Или пошли Ндафу». – «Ианад, это не…» Не игрушки, хотел он сказать. Но не успел.

«Я скоро буду!»

Прекрасно зная, что маг недоволен, царь спрятал камень во внутренний карман. Проклятый мальчишка! Упрямый, как отец, и такой же сумасброд. Владыка разорвал связь резко и грубо: как только киноварь перестала соприкасаться с кожей, Верховного словно толкнули в грудь.

Глоток вина обволок рот, как прогорклое оливковое масло, Самер с трудом подавил желание его выплюнуть.

Все это время Джен пристально следил за ним, слегка подавшись вперед. Кошмары уже несколько дней не донимали обоих, и парень перестал сжимать кулаки от каждого применения чар, но, видимо, Зов его напугал.

– Это Зов, – устало проговорил Самер. – Я рассказывал.

– Вы дернулись, точно муха укусила. Потом долго молчали, а затем посерели. Как будто все, на костер пора.

– Это необычный Зов, – нехотя признал маг. – Примерно так и есть. Сейчас сюда придет один человек… вот что, возьми книг, я попрошу Нженгу проводить тебя вниз. Под башней есть уединенный дворик только для Верховного.

Медленно кивнув, Джен встал. Вышивка на одеждах Зала Костра тускло золотилась на солнце.

– Я только хотел сказать, что знавал плен похуже. Даже из недомолвок ясно: у вас не все ладно, в своем же доме. В общем… я расстроюсь, если вас сменит другой тюремщик.

И, не дожидаясь ответа, он направился к дверям.

Бездна! Это прозвучало почти как угроза, и Самер невольно ухмыльнулся: вот ведь щенок… Как только боги терпят такую наглость? Маг бросил взгляд на графин, но вспомнил вкус вина, «Вы много пьете» – и выругался.

Ход между Кругом и дворцом прокопали по приказу Верховных, и вел он в чертог Источника, едва не самое оберегаемое место в обители. Но разве владыку интересуют такие мелочи? В который раз Самер подумал: не сделал ли он глупость, связавшись с взбалмошным юнцом? Хорошо хоть, и покои, и чертог располагались в башне Основателей. Мальчишку в самом деле никто не увидит.

И все равно: затея смердела, как старая туша. И тревога, и сомнения мага быстро уступали место гневу.

Когда Ндафа ввел царя, с должными поклонами и приветствиями, Самер разглядывал город: квадратные башенки, и плоские крыши, и дым над кузнями в трущобах Клубка. Так странно, что он, Верховный, видит столицу лучше, чем любой царь. Почему они не взбираются выше хотя бы иногда? Просто чтобы увидеть, чем владеют?

Во всем здесь: в трущобах, и дворцах из дымчатого мрамора, и в забытых, осыпающихся святилищах – везде чувствовалось, что город стар и давно пережил расцвет. Широкие улицы были по-прежнему забиты, но стелы на перекрестках воздвигли в то время, когда мечи ковали из бронзы. Памятные колонны отмечали забытые триумфы, сейчас умели строить лучше и выше – вот только где взять победы?

Говорят, первые цари украли душу у великой реки, чтобы вдохнуть в город жизнь. Но что, если за минувшие столетия душа вся выдохлась?

– А ты недурно устроился, – с порога заявил Ианад. – И где твой ученик?

– Он мне не ученик. Я отослал его из-за тебя.

Но владыку не так-то просто смутить.

– Вот как? А ты так распинался, что я решил – ученик. Впрочем, на его месте я бы тоже поселился в таких покоях.

– Они настолько же мои, насколько тебе принадлежит дворец.

– Твоя правда…

Владыка оглянулся – Ндафа как раз прикрыл за собой дверь, – и ребячество быстро сползло с лица царя. Он был в черном фамильном кафтане, без маски, а перчатки заткнул за кушак – Самер на мгновение забыл, что перед ним Царь Царей. Просто угловатый мальчик, которого привели к Верховному бездну лет назад.

– Я потому и пришел, – закончил Ианад. – Они выступили. С утра мне представили список невест, в присутствии двора. Они будут здесь на дни Усира, а в сезон дождей мы заключим брак.

– Ты говорил, бунт в Табре отвлечет советников.

– Я говорил, что у дядюшки появится головная боль! Что же, появилась, и они, наоборот, начали торопиться. Улам боится, я нюхом чую! Я просто слышу эту кислую вонь, понимаешь? Вижу, как все забегали во дворце… Они поняли, что вожжи в руках дрожат, и погнали в галоп.

Владыка сел, звякнув золотыми цепями на груди. В два глотка осушил чашу, которую Джен едва пригубил.

– Я говорил с главой обители в Табре, – Самер в замешательстве потер переносицу. – Ничего не дрожит, какие вожжи? Был парень без разрешения на торговлю, его взяли слишком грубо. Люди возмутились, двух дуболомов избили и отобрали парня, но через звон к ремесленникам пришел целый отряд. С этого все началось. Это дело Табры, мятеж не перекинется на…

– Это все не важно! Ну как ты не понимаешь? – Юноша хлопнул ладонью по подлокотнику. – Мне не предлагают чужестранок, ясно? А должны бы! Просто это… вызовет осложнения, если со мной что случится. Три невесты, все из старых семей. У меня даже выбор есть! Но все связаны с советниками. Барса́ров вовсе держат за мошну, они должны сорок тысяч солнц. Все просто: Физа́ла Барсар разрешится царевичем, и дядюшка простит им долг. Осталось две луны.

Самер сглотнул. Все было обговорено по сотне раз и все равно с трудом укладывалось в голове.

– Черные Братья… – начал он.

Ианад красноречиво покачал головой.

– Я два раза заговаривал с их главой, однажды почти напрямик. Нет, Сай. Может, это и секта, и Царь Царей их бог, но это не я. Если они будут умирать, то за настоящего царя, который возглавляет Железный двор.

Скопившаяся усталость сказывалась, и мысли мага будто застыли. Самер уже не помнил, когда в последний раз засыпал, не крутя в уме головоломку. Что делать, чем может быть полезен Круг? Маги не объявят войну князьям и чиновникам.

– Мы говорили, что это как скачки: кто успеет первым, – помолчав, подвел черту владыка. От вина и волнения его щеки раскраснелись. – Ну, похоже, что вот он, последний круг.

– Я кое-что нащупывал тут для себя… – медленно проговорил маг.

– Вот как? Надеюсь, это была девка, а не твой ученик, – буркнул Ианад. Первый с трудом подавил раздражение.

– Ты слишком много думаешь о столице. Да, здесь все решается, но этот город не все Царство. Бойня в Табре как нельзя лучше показала.

– И что мне с ней делать, с провинцией? – Владыка запустил руку в волосы, не понимая, куда клонит маг.

– У твоего соправителя… у него ведь был сын. Когда Мауза убили, юноша уехал в поместье и с тех пор ни разу не бывал в городе. И он не один такой. Да, столицу советники подмяли полностью, но в Царстве у них немного друзей. Я даже взял на себя смелость… за два дня я раз пять посылал Зов брату.

– Ты говорил, что вы не общаетесь.

– Отец считает, что я предал род, – кивнул Самер. – Пока Шариз ходил в наследниках, он не перечил старику. Сейчас он унаследовал имение, а отец совсем плох и удалился на покой. Мы… довольно сблизились. Шариз много рассказывает, как обстоят дела в провинции. Ндафу и его отряд тоже прислал он.

Царь Царей перебирал звенья цепи, но даже со стороны было видно, что он ждет продолжения и надеется… так сильно надеется, что готов ухватиться за любую мысль. Верховный невольно помедлил, гадая, не обнадежит ли мальчика почем зря.

– Ты знаешь, мой род так и не принял твоего батюшку. На севере много таких родов. Кажется, я убедил Шариза, что продолжение Азаса – не ты, а советники. Многие вельможи хотят узнать тебя лучше – если ты покинешь столицу. Приезжать в логово дядюшки они не спешат.

– Узнать, говоришь? – Ианад вглядывался в лицо мага, как будто искал там признаки обмана. – Да, может, в этом и есть смысл…

– Если ты покинешь столицу, – напомнил маг.

– Ну, это как раз не сложно. Вернее, сложно, но можно устроить. Если помнишь, царь становится полноправным, когда объедет все Пять Пределов. Получит благословения и клятвы верности князей. Дядюшка все откладывал: мол, ни к чему торопиться, всему свое время… Я ведь могу сказать, что грош цена браку, если князья не подтвердили, что я царь.

– Думаешь, тебя отпустят?

– Думаю, что ничего умнее не соображу. Признаюсь, когда-то я мечтал, что под этим предлогом сбегу из дворца и стану наемником. Или бродячим писарем.

Губы его скривились в горькой улыбке. Даже шум на Пути Благовоний улегся, и двое мужчин смотрели друг на друга в наступившей тишине.

– Это ритуал, глупость… но дядюшке важно, чтобы младенец, именем которого он станет править, был законным. Чтобы ни один достойный в захолустье не оспорил. Если я соглашусь на конвой, который соберет Улам, если он сам наметит маршрут… почему нет? Другого мне не остается.

Видя решимость в его глазах, Самер отлепился от подоконника.

– Будем надеяться, – сказал он. – Тебе бы нужно возвращаться. Не приведи Шеххан, тебя хватятся.

– О, я сказал, что пойду в склеп, к праху отца. Никто не посмеет туда сунуться, – владыка отмахнулся. – Но ты же понимаешь, что поедешь со мной?

– Если тебя отпустят. Если советники решат, что я могу с тобой отправиться.

– Да куда они денутся? Если путешествие состоится, поедут многие вельможи. Мой отец брал с собой половину двора. Я бы беспокоился, отпустит ли тебя Круг.

– Я существую, чтобы исполнять сделку, – Первый усмехнулся. – «И принуждать царя, если придется». Все остальное у меня отняли, но, если я забуду, они меня самого принудят.

В раскрытое окно влетела муха и принялась гудеть под потолком, голуби устроили под крышей башни перебранку, а Ианад все жевал губами. Наконец он кивнул:

– Решено. Значит, грош цена браку, и наследнику, и мне самому, пока я не исполню ритуалы. И ты едешь со мной. Осталось убедить советников.

Ианад встал.

– Не вздумай отступиться, когда придет время! Я бы сегодня же условился с подопечными. Ну или кто они тебе сейчас?

Это была просто мысль, одна из многих, но отступать поздно, мальчик уже схватился за нее. Да и не за что им больше хвататься.

– Ты понимаешь, что это значит, – говорил владыка. – Я не вернусь в столицу, пока за мной не будет собственных мечей. Или пока меня не приволокут силком.

Да, маг понимал. Чтобы не отвечать сразу и чтобы полуденное солнце не нагрело воздух в комнате, Самер начал закрывать ставни, отчего в гостиной стало полутемно. Ждущий ответа царь в черном кафтане напоминал призрака. Верховный содрогнулся при мысли, что натворил в тот первый дождливый день весны. Во что он втравил весь Круг? Сколько людей погибнет от неверного ответа?

А сколько от верного? Бездна!

– Ну что? Решено? – спросил Ианад, и на Самера снизошло мрачное и безысходное спокойствие.

Он ответил, зная, что сегодня ночью к нему опять придут кошмары.

16

Дождевые леса к юго-востоку от Ишираса, 25-е месяца Эпит


– Может, нам и не стоит туда идти, – проговорила Зено. От долгого молчания и от лихорадки голос ее совсем осип.

Они смотрели на цепь серых каменистых холмов, со всех сторон окруженных джунглями. Из-за низко нависших туч сумерки подкрались быстрее обычного: еще четверть звона назад под сенью ветвей царил зеленый полумрак, наполненный пением птиц и стрекотанием насекомых. Теперь чаща за спиной все больше напоминала сырую пещеру.

Зато в деревеньке на холме уже зажгли лампы, крохотные оконца одно за другим загорались теплым медовым светом.

Вместо ответа Азрай смерил ее взглядом.

Да, ей было плохо. Очень плохо. Обессиленная и дрожащая, Зено едва держалась в седле, когда заросли позволяли двигаться верхом, а когда не позволяли, едва плелась, временами просясь отдохнуть. По спине ее стекал горячий пот, одежда не просыхала от влаги, а сердце колотилось, как безумное.

Была б ее воля – Зено осталась бы и умерла прямо здесь. Видимо, Азрай решил, что лучше сдохнуть в человеческом жилище. «Еще день, – всякий раз говорил он. – Потерпи. Совсем скоро мы найдем селение». Он держался поближе к Туману, готовый подхватить спутницу, если та начнет оседать в седле. И рассказывал, рассказывал: о детстве в маленьком городке, о старшем брате и столице. Так воин отвлекал ее, чтобы она не теряла сознание… своей цели он достиг, но посланница не вспомнила бы, что он говорил, даже под пыткой.

– Может, и не стоит, – наконец сказал Азрай. – Но придется.

Тем не менее воин не тронулся с места. Прищурившись, он вглядывался в хижины: не то пересчитывал людей, не то пытался разглядеть, вооружены ли они.

– Чувствуешь что-нибудь? – спросил он.

Как дрожат руки, а спину так тяжело держать прямо – вот, что ей хотелось сказать. Но Зено не любила жаловаться, и потом воин сам все знал.

– Аз, я не чародейка, – ответила она. – Когда мы переправились… да, мне казалось, сама земля источает зловоние. Мне и сейчас порой кажется, а иногда нет… Что правда, а что лихорадка? Я уже сама не знаю.

У склонов джунгли сменялись широколистыми хлебными деревьями, а еще дальше, повторяя изгибы притока Ишираса, лежало лоскутное одеяло огородов и рисовых полей. Тучи спускались ниже, цепляясь за холмы, оставляя на вершинах темные клочья. Они явно сулили новый дождь.

– Пойдем, что ли, – решился воин и хлопнул Тумана, чтобы следовал за ним.

Собаки издалека почуяли их и подняли лай. Хлопнула дверь, загомонили голоса. В предгрозовом затишье звуки разносились далеко над землей. Путников встречали у первого дома – около дюжины мужчин перегородили дорогу, опираясь на колья и лопаты.

– Стой, – тихо сказал Азрай. Сам он вышел на несколько шагов вперед и развел руки подальше от оружия.

Зено подумала, что вряд ли они разживутся здесь продовольствием, и еще меньше надеялась на ночлег. И домики, и крестьяне – все говорило о крайней бедности, половина мужиков обходились лишь холщовыми штанами. На лицах читалось не больше дружелюбия, чем у торговца к сборщику податей.

– Мы путники из столицы, – заговорил Азрай. – Моя жена больна. Все, что мы хотим, – это сухой угол, горячая еда и немного ухода. А еще у нас осталась горсть серебра, так что мы заплатим за кров.

– А что нам с твоего серебра? – заговорил видный мужчина, его борода сохранила цвет, но на мощных руках выступили старческие пятна. – Мы здесь привыкли отрабатывать чужое добро, вот как. Или уж устраиваем обмен.

– Я могу отработать. Жене нужен отдых, но сам…

– Умеешь-то ты что, царский прислужник? Мошной трясти?

– Куда вы едете?

– Как переправились?

– Чем больна твоя женщина?

Вопросы посыпались один за другим. Смутившись под их градом, Азрай выбрал, наконец, на что ответить:

– Простыла и наглоталась холодной воды. Иширас вздулся от дождей, и течение снесло переправу, – он кивнул тому, кто спрашивал. – Я сам воин, но могу охотиться и не гнушаюсь тяжелой работы.

– А мы здесь все не белоручки.

– Побойся бога, Реза́ш!

Зено обернулась на новый голос. В свете, льющемся из раскрытой двери, возникла коренастая женщина. Ее волосы были собраны над головой и убраны под туго замотанный платок, что возвышался, как колпак. Подглядывала в щелку и слушала. Должно быть, все женщины сейчас заняты тем же.

– Ты что, не видишь, она вся горит! – Крестьянка ткнула пальцем в посланницу. – С каких пор мы оставляем хворых под дверью?

– С тех пор, как тени удлинились и взялись ходить.

– Ходить, а не ездить верхом, Резаш! – Женщина уперла руки в бока. – А вы что стоите, рты раззявили? К нам что, каждую луну заезжают купцы, привозят товары на обмен? Нам не нужно серебро на той стороне? Мы все боимся, но должны знать, что творится на царских землях!

Заслышав, о чем речь, из глубины деревни начали подходить все новые мужчины, пока оставаясь в отдалении. Зено видела, как закивал тощий старик. Да и те, что перегородили дорогу, тоже переступали с ноги на ногу, жевали губами, поглядывая то на предводителя, то на странную женщину в платке.

– Я не боюсь, Ю́сна. Уж точно не хворую бабу. И раз о том, что мы должны, – так, может, ты сама высунешь нос за порог? Для чего мы тебя-то кормим?

– Я не колдунья, а всего лишь мудрая женщина.

– Видать, недостаточно мудрая, Юсна, не то держала бы язык за зубами. Иди и сделай то, ради чего тебя терпят. А нет, так не учи меня, как защищать людей!

Теперь их слушали несколько дюжин человек. Сгустившаяся тьма превращала худые смуглые тела в резные истуканы, тусклый свет из окон бросал на лица причудливые тени. Противники сверлили друг друга взглядами.

– Ну, довольно, Юсна, – сказал мужчина, – поспорили и будет. Хочешь приютить чужаков, пускай их к себе и корми из своих запасов. Никто слова не скажет. Но не жалуйся, что там не додала община.

Он развернулся и зашагал прочь, и крестьяне расступались перед ним. Очень быстро на пятачке меж хижинами осталась лишь горсть зевак, словно еще ожидая представления. Юсна не обращала на них внимания.

– Ну что стоишь? – напустилась она на воина. – Сведи коня за дом и там привяжешь. А твоей жене мы поможем. Давай-давай, шевелись…

Под таким напором Зено сама не заметила, как очутилась на земле, а женщина уже вела ее в дом, беспрестанно разговаривая.

Если это можно назвать домом. Хижина совсем покосилась и вросла в землю, Зено пришлось пригнуться, чтобы не удариться о почерневшие стропила. Но сейчас ей все казалось уютным: и низкий потолок, и стены, изгрызенные жучками… Свет исходил лишь из круглого очага, тени милосердно скрыли большую часть единственной комнаты.

– Вот так, вот так. Да. Садись-ка сюда, на шкуры.

Меж пустой бадьей и очагом лежала глыба из черного камня, совершенно плоская, да еще покрытая хитрой резьбой. И вот Зено уже сидела на ней, среди мускусно пахнущих шкур, циновок и подушек, а хозяйка суетилась у очага.

– Нет-нет, не гниль в легких… – приговаривала она. Платок Юсны был увешан камешками, птичьими клювами, щепками и перламутровыми ракушками, они тихонько постукивали друг о друга, когда женщина кивала. – И не воспаление. Красный вождь впереди войска хворей, так мы зовем воспаление. Нет-нет, не оно… А ну-ка покашляй, детка!

Посланницу давно сотрясал сухой изматывающий кашель, но теперь она не смогла бы выдавить и звука. «Интересно, она съела всех этих птиц и моллюсков? И что выковыряла из-под камней и деревяшек?» – подумала Зено и поняла, что поплыла от сухого теплого воздуха и возможности вытянуть ноги.

– Почему… почему мы царские прислужники? – спросила она, чтобы сосредоточиться.

– А? Да потому что ваш царь думает, будто нами правит, деточка, – Юсна захихикала и помахала в воздухе пучком трав, которые перебирала. – Но мы здесь сами по себе, в последний раз к нам приезжали из-за реки… аккурат два лета прошло. Да-да, два лета. Мы здесь сами, а вы, царские люди, продолжайте думать, что это ваша земля. На вот, выпей.

Мир как будто расплывался по краям, голова Зено стала тяжелой, а щеки и уши горели. Она закашлялась, а когда разогнулась, хозяйка подсунула ей большую глиняную чашку. В густой жидкости плавали травы, а пар отдавал брожением и фруктами.

– Ра́кка, – хозяйка погладила себя по груди. – Я сама ее делаю, из перебродивших медноплодов.

– Это травы от воспаления? Красного вождя… что там?

– Нет-нет-нет, – ракушки вновь застучали. – Ты померла бы от воспаления, вот что. Травы от лихорадки, простой лихорадки. И ракка, чтобы уснуть. А ну-ка давай до дна!

Ракка была горячей и кислой, плавающие в ней лепестки приклеились к нёбу. Пока Зено пила, хозяйка запричитала:

– Два лета назад, да-да… Пришли колдуны и много-много царских солдат. Выстроили нас всех, всех детей и женщин, и в кого колдун ткнул пальцем – сразу скрутили и забрали. Увели мою Хи́ву, мою маленькую Хиву…

– И потому тебя считают ведьмой?

Зено обернулась, прижав горячую кружку к груди. Азрай стоял на пороге, за спиной у него шумел дождь. Не сводя с хозяйки взгляда, точно ожидая подвоха, воин закрыл дверь и начал сгружать упряжь и седельные сумки.

– Я не ведьма. Ишь ты! Это все про Хиву наговорили. Мол, говорит с травами и притягивает воду к корням, чтобы лучше росли. Глупцы выдумали, что черная гниль и жучок – это тоже она… А теперь ее забрали. Забрали ее, слышишь!

Зено вздрогнула от крика. Угораздило же их попасть к безумной! Неудивительно, что Юсну не больно-то слушали. Она была полной и дряблой, под подбородком тряслись складки кожи – впрочем, посланница не назвала бы ее старухой. Кто знает? Жизнь здесь тяжела, и морщины рано покрывают темные от загара лица.

– Я не ведьма, – тихо и отчетливо повторила Юсна. – Ишь ты! Я мудрая женщина, которая знает толк в травах и старых байках.

– Успокойся, Юсна. Никто тебя не винит, – Азрай сошел со ступенек на земляной пол. – Наоборот, мы рады, что тебя нашли. Кто лучше расскажет о тенях, которые удлинились, и об этих лесах?

– И что я получу взамен? Все толкуют, будто моя малышка наслала жучков в поля, а теперь и старая Юсна туда же: пальцем не шевельнет против теней, может, она их и позвала? И зверье в лесах перевелось… Тени, тени, тени! Никто не знает, откуда они. Никто не верит, что все уже было. Если бы это Юсна позвала – как бы она это сделала в прошлый раз? А? Что скажешь? Старой Юсны тогда и в помине не было!

– Но мы-то тебе верим, – мягко убеждал Азрай.

– И что я получу за россказни? Сказали ж тебе: обмен. Слышал такое? Ты вот что мне дашь в обмен?

– У нас есть еда, но совсем немного. И можешь посмотреть все наши вещи. Я думаю, мы сторгуемся.

– Мы расскажем, что происходит в царских землях, – вставила Зено.

– Что же, посмотрим. Посмотрим… – Кажется, сумасшедшая успокоилась. Она вытащила из-под посланницы накидку с распустившимся краем и закуталась, села прямо в солому на полу, скрестив тощие ноги. – Ты, девонька, рассказывай… а ты не стой столбом! Доставай свою еду, да смотри там, за клеткой, горшок с рисом.

К радости посланницы, клетка оказалась пустой. Может, когда-то там и водились птицы, чьи клювы сейчас щелкали, пока Юсна усердно кивала рассказу. От ее пристального взгляда становилось не по себе – у хозяйки самой глаза были, как у старой хищной вороны. По комнате поплыли пряные запахи, а посланница все говорила и говорила. Голова стала тяжелой и клонилась на грудь, и уж совсем не помогало, что травница то и дело перебивала с вопросами:

– А что старый царь? Небось, помер уже? – в полумраке зрачки у Юсны как будто мерцали.

– Несколько лет назад, – ответила посланница. Отчего-то известие привело безумную в восторг.

– Ха! А я говорила, заморыш долго не высидит. Я говорила, а мне не верили!

– Недолго? Азас Черный правил семнадцать лет.

– Ты-то что его защищаешь? – Юсна хлопнула себя по колену. – Ты-то, чужачка! Какое тебе дело?

– Откуда…

– Ха! Это ты олухов проведешь, а меня за дуру не держи. Чем за падаль заступаться, лучше бы вон мужика берегла! Кто тебя защитит, когда юный дохляк отправится за папашей?

Зено бросила взгляд в сторону Азрая. Тот мешал кашу деревянной ложкой, губы его беззвучно шевелились.

– Небесные владыки! Что ты несешь? – вырвалось у нее.

– Я знаю, что я несу. Ты продолжай, девонька. Нечего отвлекаться.

Безумная ведьма сбила ее с толку, но проще было подчиниться. Время шло, пар над котелком густел, а гроза совсем разошлась, когда Зено закончила смутными ощущениями:

– Как будто сладкий запах в ветре… в воздухе, даже если ветра нет. Тело становится непослушным, суставы тяжелыми, а сердце… там, где сердце, вдруг пусто, легко и холодно. Но мне все время плохо, не только в эти минуты, и я не знаю…

– Дай-ка сюда руки, – приказала Юсна и поцокала языком, когда Зено послушалась. – Суставы у тебя распухли, что верно, то верно. Это в самом деле хворь. А не то, что ты подумала!

Посланница следила за ее лицом, не веря до конца. И не ошиблась.

– А в остальном все верно. Сладкий вкус на языке. И запах, как у старых соцветий. Что, чужачка, не ждала, что крестьянка ответит?

Голос травницы сочился ядом, под тусклым взглядом Зено уже сама не знала, что там светится в этих глазах: безумие или, наоборот, ум? Должно быть, Азрай думал о том же, потому что негромко спросил:

– Кто ты, Юсна?

– Мать назвала меня Юсна-ризд-Кви́нйор, на вашем царском языке – «золотая госпожа дома пламени». А ее саму звали «сестра, принесшая обет богу». Только длинные имена не стоят чернил, чтобы их записать, вот как. Три тысячи двенадцать сутр, с притчами, святыми текстами и хроникой – все это матушка вдолбила мне в голову. И что толку? Меня бы выбросили из деревни как ведьму. Только кто ж тогда благословит грудняка или наречет год?

– Наречет год? Вы поклоняетесь Темерасу? – Зено прикусила губу.

– Тамру, деточка. Солнцеликому. Прекрасному. И облеченному светом. Он и сейчас нас защищает от всех теней. И в прошлый раз тоже. Тридцать два поколения назад… Не спрашивай, сколько это лет, знаю только, что тридцать два поколения.

– А может, больше? – предположил воин. – Уже больше.

– Может, и больше, – сварливо отозвалась Юсна.

Она встала и долго возилась в углу, а когда снова вышла на свет, на ней была тусклая медная диадема с языками пламени и бубенцами, почти как у Мелиноя в столице. Желтый опал надо лбом оплетали медные нити. Зено набрала в грудь воздуха задать вопрос, но остановилась. Никаких вопросов, предупреждал тяжелый взгляд Юсны.

– Это случилось тридцать два поколения назад, – заговорила жрица. – Тени удлинились и зажили своей жизнью. Как сейчас. Одни сутры говорят, то были чары и колдуны, другие – что боги Царства ополчились на заморского и его верных. Я думаю, что врут все… Да, тогда они тоже ходили. Вестники. И нашими лесами, и по царским землям. Они и люди, и не люди: тела человечьи, но вестник носит тело, как тряпье, а в его жилах сила вместо крови. Сила облекает его, как дрожащая хмарь. Они зовут, уводят за собой, к себе. А там… откуда они пришли… кто знает? Говорят, будто прикосновение вестника отбирает душу, а еще говорят, что ушедшие присоединяются к теням. Их прикосновение как лед, одна лишь близость вестника – как стылый ветер в сезон бурь. И зловоние… от них смердит гнилью. Даже спустя день, ночь и еще день запах остается. Легкий, слабый… как увядшие цветы.

Юсна остановилась, переводя дух. Придержала полы выцветшей накидки. Только сейчас Зено обратила внимание на руки травницы: коричневые, морщинистые, это были руки благородной, с длинными прямыми пальцами и красивыми, овальными, как миндаль, ногтями.

– Прекрасный защитил нас в прошлый раз и защитит в этот: ни разу тень не пришла к его верным. И не придет. Я говорю всем, кто ломится с вопросами, но мне не верят! «Вся дичь ушла, Юсна, что нам делать»… «Мы не можем охотиться, сделай что-нибудь, ты мудрая»… – она передразнила чей-то скрипучий голос. – Что я могу? Знаю только, что вестник не берет плодов, и риса, и всего, что выращено. Ему нужна другая сила… живая, заключенная в живой твари. Как хищник не жует траву. Мы не умрем с голоду и должны прожить без охоты – вот все, что я могу сказать.

И Зено, и Азрай молчали, только ветер свистел в щелях. Доски позади травницы блестели от влаги. «Когда они друг друга сменяют?» – подумала иноземка. Властная жрица пряталась глубоко в теле безумной и порой проступала под обвисшими складками кожи. Но сколько Зено ни старалась, так и не заметила, когда произошла перемена.

– Получается, я выжила… потому что меня осенили пламенем? С детства?

– Получается.

– А он?

– Ну а мне почем знать? – огрызнулась Юсна.

– Твои жрецы меня благословляли, – заметил Азрай. – В Ночь Темераса. И после тоже… Несколько раз.

– Ты задашь еще сотню вопросов, – вздохнула травница, – и вусмерть меня запытаешь. Я не люблю, когда меня пытают, поэтому слушай. Тень всегда одна. Не тысяча ушедших на зов и могучих, как тот… то, что вы видели. Вестник носит их в себе. Надевает тела. Как тряпье. Вестник один, но с каждой жизнью крепнет, и все они сидят в нем, внутри.

Она вдруг вперила в Зено желтый, как две медные плошки, взгляд.

– Ты под защитой Прекрасного. Но я не знаю… не уверена. Ты замаралась хуже некуда. От тебя разит гнилью. Мертвечиной. Я вышла не потому, что меня привлек спор, а просто заслышала вонь. Ты притягиваешь его, а он… оно… зовет тебя. Есть два безопасных места, всего два, куда вестник не явится. Наша деревня, но здесь вам засидеться не дадут. И храм. То место, куда вы идете.

– Откуда…

– Оттуда, – проскрипела Юсна. – Заладила же: откуда-откуда… Почем я знаю, откуда что берется? Знала бы, сидела царицей над колдунами.

Она вдруг стала меньше, как будто съежилась. Втянула голову в плечи. Травница стащила с себя венец и неловко опустилась на пол, сжимая его в руках.

– Давайте есть, – проговорила она. В последний раз в ней промелькнула надменная жрица, она встала и опустилась перед очагом, словно матриарх знатного рода во главе стола. Венец скрылся под накидкой, и больше Зено его не видела.

Никто не стал с ней спорить. Никому не хотелось продолжать разговор. В молчании Азрай наполнил миски, и они ели в тишине, под стук дождя по крыше. Когда они закончили, угли в очаге совсем прогорели, Зено едва видела сотрапезников.

– Спать, – коротко приказала хозяйка. – Ты на моей лежанке, это плита из храма Прекрасного. Мужик твой рядом, на полу. И я тут, у огня.

– Я не могу… – запротестовала посланница, но Юсна оборвала ее:

– Можешь-можешь. Еще как можешь! А я могу сделать так, что рухнешь, где стоишь, и твой хваленый Азрай не убережет.

Посланница не называла его по имени в присутствии мудрой, а потому просто забралась на предложенное место. Дрожа не то от холода, не то от страха, вымотанная, она закуталась в шкуры по подбородок и долго глядела в темноту, гадая, как так могло случиться… Боги. Вестники. Неужели она всему верит? Ей казалось, теперь-то она точно не уснет, попросту не сможет! – и все же провалилась в сон.

И видела пламя в бездне.

Когда она проснулась, Азрай давно ушел, старая Юсна суетилась по дому, а под потолком гудела невидимая в тусклом свете муха.

– Лежи уж, – бросила травница, увидев, что Зено зашевелилась. – Что тебе нужно, так это отдохнуть. Мужик твой пошел расспрашивать, кому что надо, а ты лежи!

Вот Зено и лежала. При свете дня оказалось, что стропила покрыты закопченными рисунками: здесь были ящерицы, черепахи, кошачьи морды… а еще грудастые женщины, слоны – и снова черепахи, с геометрическими узорами на панцирях. Временами Юсна бормотала себе под нос, а порой напевала, отчего посланницу вновь клонило в сон.

– …а вот тот же медноплод, из которого делают ракку, – говорила травница. – Если варить его кору, а отвар выпить, то помогает при изнеможении. Сухой лист от кашля, лихорадки… еще говорят, от укусов змеи, но я не пробовала. Это тоже пригодится.

Посланница слушала вполуха: от комка вчерашней каши ее подташнивало, и она была еще слаба, и потому не сразу поняла, что Юсна собирает их в дорогу.

– Ты думаешь, я запомню? – усмехнулась она.

– Запомнишь. Захочешь встать на ноги – запомнишь. Я только то заворачиваю, что тебе самой нужно, ничего лишнего.

Сегодня травница обошлась без платка, волосы у нее оказались курчавые, едва тронутые сединой и собранные в сложный узел. Зено никогда не видела таких жестких, как блестящие пружины, волос.

Заметив, что иноземка разглядывает ее, Юсна фыркнула:

– Ни в жизнь не поверю, что у посланницы дырявая голова!

– Разве я говорила, что посланница?

– А как же! Еще вчера. Ты меня за дуру-то не держи, я сразу так и сказала!

Быть может, в самом начале… Зено плохо помнила, как вошла в дом, что говорила и что делала… но нет, не могла она выложить все. И травница сама знает, что этого не было. И оттого злится.

– Ты сказала, что мне нужно держаться за Азрая. И что юный царь вскоре отправится за отцом. Что… о чем это ты?

– Не помню, что говорила вчера, – Юсна сложила руки на груди. – А держаться надо, уж кто-кто, а даже ты должна понять! Кому ты еще нужна в этой земле, а?

Зено вовсе не думала, что никому. Есть Ксад, и потом она заморская дворянка, порой имя защищает лучше мечей, хотя здесь, в джунглях, все это мало значит… Но травница затронула и кое-что еще: то, чего посланница сама не понимала.

Когда она наняла Азрая, Зено заглядывалась, как воин потягивается, словно большая и хищная кошка и как сужаются мышцы пресса под загорелой кожей. Ей хотелось положить ему на живот руку, и она думала, какая на вкус его шея, если лизнуть или даже легонько прикусить. Она получила все, что хотела, но то было, как с полудюжиной дворянчиков, которые заискивали перед ней, а искали милости отца. Если раздеть мужчину – не увидишь ничего, что бы не видела раньше, Зено быстро это поняла. И путешествие не многое изменило – так же точно посланница вела бы себя с другим любовником, стараясь не обременять сверх меры и взяв на себя заботы о костре и еде…

Но этой ночью воин держал ее за руку, и то было старое, совсем забытое чувство, Зено не испытывала его с тех пор, как отец расторг ее брак. «Выходит, что я… люблю его? Нет. Нет, не может быть». Все это кончилось. Давно. Больше десяти лет назад. Но сердце щемило, когда она перебирала воспоминания: и теплую ладонь, и истории детства, и его тяжесть в постели. И то, как напрягается его тело перед заключительным мигом.

– Ну хватит пялиться. Пей, кому говорю!

Женщина вздрогнула, словно Юсна могла догадаться, о чем она думает. Сердито поджав губы, травница держала ту же глиняную кружку, на сей раз с коричневым отваром.

– Тебе бы помыться, деточка, – хозяйка наморщила нос. – Хворь так просто не отступит, но вот увидишь, как хорошо станет. Горячая вода развяжет все узлы.

Соблазнительное предложение, но в пути Зено не растеряла остатки манер. Раздеваться перед незнакомой крестьянкой… нет, невозможно! Словно догадавшись, что уговаривать бесполезно, Юсна вдруг заговорила о другом:

– Я ведь рассказывала историю про храм и про столичного книжника?

Зено с облегчением откинулась на скатанные валиком циновки.

– Нет. Ты сама знаешь, что нет.

– Это тебе кажется, будто ты все знаешь, а я не так глупа. В общем, слушай, – травница уселась на пол, и их глаза оказались вровень. – Мне тогда исполнилось столько же, сколько моей Хиве, когда ее забрали. Сюда еще забредали царские люди, выменивали у нас дерево, и шкуры, и кое-какие плоды. Его звали Та́мес, я точно запомнила, таким большим и красивым он был! Кожа – как мед с миндалем, а глаза темные, умные и загадочные. Он сказал, что идет на юг, поклониться тамошнему богу. Мы, рагьяри, знаем толк в богах, любых богах, и мужчины жали ему руку и хлопали по плечу. Из столицы через наши леса и в Пыльные земли – это такое паломничество!

Мы набрали ему провизии на луну вперед: мяса, овощей и самой лучшей ракки. А нашли его через месяц, голодного и дрожащего – точь-в-точь как ты! Он угодил в яму в развалинах храма. Похоже, его преследовал зверь, Тамес бежал и угодил в западню. То были страшные раны, детка… очень страшные, и порядком нагноились. Никто не знал, кто их мог нанести, и он тоже… что было, как – он ничего не помнил, только бормотал в бреду.

Вот в этом самом доме матушка выхаживала Тамеса и ворчала: верно, никакой он не паломник, раз Прекрасный решил сгноить его в развалинах. Но я смотрела ему в глаза и, когда он спал, держала за руку. Такие мягкие у него были руки, как сейчас помню. Видно, что орудовал он пером, а не сохой.

Во второй раз мы дали ему проводника, Гвур стал подслеповат, но леса знал, как свою старуху. Еще через луну он вернулся, сказал, что передумал сопровождать путника, но ничего не пояснил. Мы уже забыли о книжнике на много лет, когда снова услышали о Тамесе из столицы. Он дошел до своего бога и вошел в святая святых. Видения и мороки обманывали его, пытались заставить свернуть, сама земля шевелилась и трещала, как старое дерево, но он дополз до обрыва над пустотой, где в луче света золотилась пыль, и тогда бог снизошел, чтобы заговорить с ним. И это было больно. Холодная и безучастная пустота, и знание, которое распяло его над землей, но тянуло дальше, и в прошлое, и в будущее… он сошел с ума и кричал от ужаса, мой медовокожий Тамес, с руками, мягкими, как у блудницы… Кричал, захлебывался криком, потому как то, что он видел, не для глаз смертных. Но то длилось лишь мгновение, потом ему стало все равно. Это было в год Красной Луны, и ровно в тот год я впервые узнала то, чего сама не видела.

– Зачем… – Зено сглотнула слюну, вставшую в горле, – зачем ты рассказываешь?

– Затем, детка, что вы похожи. Ты тоже идешь к богу, я не знаю, зачем… да мне это и не надобно. Я помогу и дам всего в дорогу, но ты подумай, стоит оно того? Мужик-то здесь, рядом, и в холодные ночи как печка, только попроси обнять. А там пусто, холодно и очень, очень страшно.

Юсна встала, и посланница поняла, что взмокла под двумя шкурами. После отвара во рту стоял кислый вкус, а волосы насквозь промокли от пота.

– Спи, – сказала травница. – Пойду послушаю, о чем там говорят в деревне. А ты спи, Азрай твой скоро вернется.

Во второй раз Зено проснулась уже от ругани.

– О Солнцеликий, как же я глупа! Но кто подумал бы, что ты, ты сам – такой вот олух!

Вечернее солнце проникло сквозь неплотно подогнанные доски, в полосах охряного света блестела солома на полу. Азрай смущенно переминался с ноги на ногу, а травница, даром что на голову его ниже, выговаривала, наставив палец ему в грудь.

– Ты бы еще сказал, что женушка у тебя колдунья! Вот тогда бы точно. И куда вернее.

– Это было бы неправдой.

– А то, что ты сказал, правда? О прекрасный и милосердный… дай сюда! Тебе это уже не нужно.

Юсна отобрала у него половник из потемневшего дерева.

– Что случилось? – Зено села и сама подивилась своей злости. Никто не повысит голос на Азрая. Даже старый посол.

– Что случилось? Твой убийца, деточка, распустил в общинном доме язык! Вот что. Рассказал, что творится на царских землях, но то куда ни шло, все и так хотели знать. Но он сказал, будто ты ученый книжник и едешь осматривать развалины.

– И что? Это… это связано с историей?

– То, детка. То! Деревенские остолопы верят, будто вестник оттуда пришел. Из старого храма. Как думаешь, что они решили?

Не дожидаясь ответа, травница замахнулась в пустоту половником.

– Что из развалин приходит нечисть, а потом туда едут книжники, и проще с ними расправиться по-простому. Киту́р говорит, сжечь дом: благо старый и вспыхнет быстро. Старуха Бава́на трясет головой и шамкает, мол, добро пропадет и проще уж потравить.

– Ты сама слышала? Или тоже пришло неведомо откуда?

– Я говорила, что пойду в деревню, – отрезала Юсна.

Она быстро складывала в сумку свертки, мехи и прочие вещи. Пришел черед узелка с травами, который хозяйка собирала днем. Быстро сообразив, что они уходят, Азрай завернул мясо в липкую желтоватую лепешку, а вторую протянул спутнице.

– Ешь-ешь, – приказала травница. – Это они не потравили, Бавана сокрушалась…

– Что там слышно? – Говорить с набитым ртом Зено не привыкла, но сейчас не до хороших манер. Жуя на ходу, воин приоткрыл ставни и выглянул наружу.

– Пусто. Все как вымерло.

– Вот то-то же, – прокаркала Юсна. – Одевайся, дуреха!

Это Зено сообразила и сама. Она уже зашнуровывала туфли: проклятая тесьма оплетала голень и завязывалась чуть ниже колена. Удобно, но не когда нужно уносить ноги.

– Что они делают? – спросила посланница. – Куда все делись?

– Окружают деревню. И особо дом. – Юсна заворчала. – Если я хоть немного знаю Резаша, то я права, он старый охотник.

– Что, если мы просто уйдем? И тогда никто не пострадает? – спросил Азрай.

Ответом ему был шум и истошное ржание Тумана.

– Можешь попробовать, – травница фыркнула. – Только я ореховой скорлупки не поставлю, что получится.

Солнечные пятна на полу дрогнули – кто-то обошел дом с запада. Азрай обнажил клинок, не сводя взгляда с двери.

– Если мы уйдем, что с тобой будет? – спросила Зено, но травница не успела ответить. Воин как-то почуял, что на дверь навалились плечом: он поднял засов и быстро отступил в сторону. Крестьянин, которого он застал врасплох, загремел по ступеням и упал лицом в солому. Мгновение спустя воин поставил ногу ему на спину, кончик кривого клинка подрагивал в дверном проеме.

– Отпустите Юсну, – услышала Зено. – Пусть она выйдет. Никто не причинит ей вреда!

Посланница отступила подальше в тень, чтобы никому не взбрело в голову бросить камень. Из домика виднелись лишь концы рогатин, и их число не придавало храбрости.

– Не то что? – крикнул в ответ Азрай. – Ей никто не причинит вреда, а нам?

– С тобой у нас свой разговор, царский слуга!

Зено узнала голос. Резаш пришел со своими людьми.

– Вот что я предлагаю, – воина, кажется, не смутила угроза. – Мы тотчас уходим, и больше вы нас не увидите.

– В развалины? Мало нам одних теней, ничем хорошим не кончится…

– Из-за таких, как эти, все и началось!

– Сжечь и дело с концом…

– Верни нам Юсну, ублюдок!

– Придумайте что-нибудь получше, – отозвался воин. – А я пока подожду.

Пару ударов сердца казалось, что воздух потрескивает. Муха под потолком гудела громко и зло. А потом травница выдохнула «Давай, головорез!» – и все завертелось слишком быстро, чтобы Зено могла уследить.

Выломав ставни, в хижину ввалился один из нападавших. Посланница не хотела убивать, она еще надеялась разойтись с миром, но рука с клинком сама прянула навстречу худосочному парню. Мужик, что валялся на полу, пошевелился – и воин ударил его носком сапога в висок. Азрай с неожиданной силой поднял тело и бросил в двери, заставив нападающих отступить. Он выскочил наружу, описывая мечом смертоносные дуги.

Увидев раненого собрата, двое поселян бросились вперед, с копьями наперевес. Первый отправился к богу раньше, чем успел сообразить, а копье второго Азрай перехватил и вырвал, отскочив вбок. Разбег не позволил крестьянину остановиться, и клинок полоснул его плечо, оставив на земле зажимать глубокую рану.

Зено никогда не видела, чтобы телохранитель так двигался. Он плясал с мечом, нечеловечески быстро уклоняясь от ударов, как будто издеваясь над противником.

– Четверо за пару мгновений, – произнес он. – Двое мертвы. Ну что, будем продолжать?

В грудь ему смотрели несколько кольев, еще два десятка крестьян угрюмо топтались за спинами тех, что посмелее.

– Луки! – приказ прозвучал тихо и коротко, но Зено ясно расслышала.

Слышал и воин. Он рванул на себя рогатину и бросился в просвет меж телами. Звякнула тетива, но стрела лишь вонзилась в пыль с глухим стуком. Азрай двигался стремительно, так что посланница не успевала разглядеть его увертки и выпады. Очень скоро трое уже лежали на земле, один отползал прочь, чтобы не затоптали свои. Еще один сидел посреди свалки, баюкая на груди руку без кисти. Ему ни до чего не было дела. Впрочем, и воин не остался цел: из дыры в рубахе текла кровь, и Зено дорого дала бы, чтобы знать, как глубока рана.

О Небесные владыки!

– Куда? Это ты куда? – закудахтала Юсна.

Она сама не знала, куда. Сердце бешено стучало, а глаза застилал страх. Одни боги знают, чего она боялась: смерти, увечья или за Азрая. Одного врага Зено ткнула ножом в спину, но больше ничего не успела сделать: чернявый великан обхватил ее плечи, повалил наземь, ни шелохнуться, ни вздохнуть. Острый камешек впился ей в спину.

Зено отбивалась как могла, пока не поняла, что перед хижиной стало тихо.

– Ну как? – послышался голос воина. – Теперь мы можем идти?

Хватка ослабла, и Зено извернулась, чтобы видеть, что происходит. Крестьяне медленно отступали, готовясь обратиться в бегство. Резаш лежал на земле, придавленный коленом воина, а кривой клинок касался его горла, уже надрезав кожу. Кровь пятнала воротник старого охотника, кровь расчертила лоб и щеки и Азрая, стекая из пореза над лбом.

– Меня ты убьешь, но тебе самому не жить, – хрипло выдохнул Резаш. – Ни тебе, ни твоей девке. Нас много.

– Может, да, а может, нет, – воин метнул на спутницу короткий взгляд. – Я ведь многих с собой захвачу.

Было тихо-тихо и слышно, как далеко в джунглях заливается голосистая южная птица.

– Это ты начал бойню, – продолжал Азрай. – Все погибли из-за тебя. Мы просто хотели уйти, с самого начала. Никто бы не пострадал.

Резаш дышал часто и неглубоко, даже издали посланница видела, что на лбу у него выступила испарина. Он не хотел умирать, но и сдаваться не желал.

– Чтобы ты осквернил храм? – выговорил он. – Много тогда будут стоить наши жизни?

– Как знать, – воин пожал плечами, оставив еще одну царапину. – Тени, вестники… зверье в лесах разбежалось, но люди пострадали от тебя. Считай, по твоей глупости.

– Отпусти их, Резаш, – проворчал кто-то. – Это колдуны, одни беды от них.

– Может, завтра ты угробишь вдвое больше народу, – не отставал воин. – Но завтра будет завтра, а умирать сейчас. Тебе и многим.

Резаш не хотел умирать. Посланница видела это в его глазах. Сглотнув, он просипел:

– Отпустите девку. Уходи… Уходите оба!

Воин дождался, пока она поднимется на ноги и встанет рядом, и лишь тогда отвел клинок. Лицо у Азрая было серым, а кровь, что сочилась из раны, – темная и густая, как патока. Зено хотелось спросить, как он, что с ним, но слова застряли в глотке. Воин так и не убрал меч, медленно пятясь, словно ожидая стрелы в спину. Пальцы, сжимавшие рукоять, побелели от напряжения.

После, сказала себе Зено. Нужно убраться отсюда, и тогда она сама осмотрит раны. Никогда больше она не позволит, чтобы он проливал кровь. Никогда.

А пока ей только и оставалось, что смотреть.

17

Имение Улама ас-Абъязида

в трех днях к северу от столицы,

24-е месяца Эпит


Их было четыре сотни, и назывались они гордо – царской процессией, хотя на деле давились пылью и походили на кочующий табор недже́ти. На третий день пути лишь Ианад сохранял бодрость духа. Сама земля затихла, замерла под вязким душным гнетом – так же замыкается под плетью холоп.

Вытирая со лба пот, Самер не заметил посланца и невольно вздрогнул от звука голоса.

– Владыка! – не скрывая неприязни, пояснил воин. И повторил: – Владыка желает вас видеть, мудрый.

На нем был легкий доспех и, как все Братья, он носил черное. Как и все, он легко насадил бы мага на пику, без сожаления и даже с радостью, но Самер невольно жалел выряженного в черное юнца. Выдавив улыбку, чародей кивнул:

– Раз просит, давай уважим.

Солдат не оценил дружелюбия: развернув коня, он сразу ускакал к голове процессии, не тратя лишних слов на колдуна.

Пожалуй, Ианад единственный получал удовольствие от путешествия. Оседлав тонконогого жеребца, он гарцевал перед царской повозкой и, едва завидев Самера, махнул рукой. Золотая маска слепила чародею глаза.

– Устал? – спросил Ианад, когда они поравнялись.

– Скорее, вымотался, лучезарный. Я впервые еду так далеко и так долго.

– Осталось немного, – в голосе царя звучало сочувствие, но не дольше мгновения. Юноша мотнул головой. – Давай за мной! Хочу тебе кое-что показать.

Он с места пустил коня в галоп, сразу оставив чародея позади. Самер заметил, как пятеро Черных Братьев отделились от процессии и последовали за ними. Когда маг нагнал Ианада, тот уже спешился на вершине холма и трепал разгоряченного коня по холке. Волосы владыки, щедро покрытые благовонным маслом, блестели на солнце.

– Как по-твоему, на что похоже?

Далеко, у края горизонта, солнце вычертило подрагивающий в раскаленном воздухе силуэт. Крепкие стены из грубого камня, несколько приземистых башен. Без чар людей на таком расстоянии не разглядеть, но маг мог поклясться – добрая сотня стражей несет дозор на укреплениях.

– На груду камня, – честно ответил Самер и хотел спрыгнуть наземь, когда владыка остановил его.

– Не стоит. Иначе полдня не заставишь себя залезть в седло, – он бросил на мага задорный взгляд, пеший повелитель рядом с сидящим верхом придворным, и вновь обернулся к северу. – Точно сказано. Но внутри бормочут фонтаны, от фресок рябит в глазах, а двери отделаны бронзой. Отец такое любил: как жемчужина в каменной скорлупке. И я там родился.

Самер бросил на него короткий взгляд, пытаясь понять настроение повелителя, но глаза под маской не давали подсказок.

– Вам не следовало покидать процессию… – начал маг. Владыка предостерегающе поднял руку, призывая к молчанию.

– Тогда бы я увидел поместье через звон или два. Самер, я не был здесь столько лет… я даже не помню сколько! Я хочу посмотреть сам, без двенадцати одежд и повозки с быками.

Маг умолк, ожидая пока Ианад заговорит первым. Наконец владыка оторвал взгляд от горизонта и подошел ближе, коротким жестом отослал охрану.

– Ты не одобряешь моего легкомыслия? – тихо спросил он.

Самер помолчал, выбирая слова.

– Я бы не хотел в нем участвовать. Тебе не следует выделять меня среди прочих.

– Боишься? – похоже, Ианад усмехнулся там, под маской.

– Так же, как ты. Они могущественные люди.

Не было нужды говорить, кто это – они.

– Пока они верят, что все у них в кармане, – продолжил Самер. – Ты же не думаешь, что всех перехитрил, что дядюшка взял и согласился? У него свой замысел. Пока ты делаешь, что нужно ему. Но стоит Уламу заподозрить… – Он вздохнул. В который раз он объяснял? Все без толку.

– Будь я проклят, если знаю, как себя вести! – вдруг разозлился юноша. – Да ты и сам не знаешь! Только и можешь, что читать нотации.

Самер счел за лучшее промолчать. Ианад хмыкнул.

– Скоро все изменится. Пусть привыкают, что подле меня есть маг.

– Еще ничего не изменилось, – напомнил Верховный. – И Надж… будет лучше, если ты станешь звать нас колдунами.

– О да, слово «маг» происходит от иль мага́р, что значит «величие» и «господство», – Ианад точь-в-точь повторил интонации наставника. – Как же, помню! – Наверное, он скривился. Помолчал. – Да, ты прав. Нам нужно возвращаться.

Спускаясь с холма, царь вновь обернулся, не в силах отвести от поместья взгляд.

Оно и в самом деле походило на груду камня. Вблизи квадратные башни казались еще неказистее, мощные укрепления подошли бы крепости, а не загородному дому. С востока к ним примыкал городок: побеленные постройки, сумятица крыш и единственный золоченый купол храма.

Движение процессии замедлилось – по сторонам дороги теснилась толпа, глазея на Царя Царей. Охрана ловко орудовала кнутами, разгоняя зевак, однако люди давили на солдат, и приглушенный гомон поднялся стеной. Все было, как и предсказывал Ианад: похожая на чашу повозка, запряженная парой быков, одетый в двенадцать одежд повелитель смотрел прямо перед собой, словно статуя. В неподвижном воздухе обвисли два десятка знамен, но впереди всех – черное, без эмблем и знаков.

Я здесь родился, сказал Царь Царей.

Самер припоминал подробности, гадая, что их ждет. До смуты Азас сидел князем на юге, а после – надел золотую маску и назвал князем брата. Старое фамильное поместье перестроили в летний дворец, царица частенько проводила здесь жаркие месяцы, и, когда узурпатор умер, имение досталось дядюшке Ианада. Если бы они не пререкались, не тратили время попусту, мальчик мог рассказать больше, им нечасто доводилось поговорить в пути. Но сделанного не воротишь. Кто же теперь здесь сидит? Впрочем, кто бы ни был – он родич мальчику и, что еще важнее, Уламу.

Главным в имении оказался скрюченный человечек с ногами кривыми, как колесо. Даже встречая царя, он не оставил две клюки. Едва первые ряды Братьев ступили на пыльную площадь, старик вышел из проема ворот и, должно быть, опустился на колени. Самер ехал посередине процессии и не все разглядел поверх голов.

Это был древний обычай: подданный опускается на колени и обнажает шею, а повелитель молча касается ее мечом. Говорят, Азас порой использовал клинок по назначению, когда придворные встречали его, подставив шею под удар, они переживали самые долгие мгновения в жизни.

Слишком много воды утекло с тех пор.

Хранитель раскорячился в пыли, не выпуская из рук свои палки, а Ианад коснулся его мечом вскользь, повторяя ритуал. «Интересно, мог бы ты и в самом деле казнить его?» – подумал Самер. Он вспомнил, как наблюдал церемонию в первый раз, в столице: сановники даже не прекратили разговоры. Воспользуйся Ианад клинком – и его жизнь вмиг стала бы интересней. И куда короче.

– Па́диш! Я не видел тебя сто лет! С тех пор, как… с тех пор… – Звонкий голос царя далеко разнесся над толпой.

– Как почил ваш батюшка, лучезарный.

Старик неловко встал, и они обнялись.

– Тебе не стоило покидать дворец! Так жарко, и все эти ступени, пороги…

– Я лишь сделал, что подобает, лучезарный.

Тощие руки покрепче перехватили костыли, и чародей поймал на себе цепкий взгляд хранителя. Лишь короткий взгляд, но Самер мог поклясться: тот высматривал его, Верховного. К счастью, приветствия кончились, и процессия стала понемногу втягиваться в ворота.

Здесь царила прохлада: посреди керамического бассейна и впрямь лопотал фонтан, заросли ягодных кустов бросали густую тень на посыпанные гравием дорожки. Светлый, словно бы ажурный дворец утопал в зелени садов, сады же скрывали и постройки для слуг. Первый думал, они никак не втиснутся сюда, все четыре с лишним сотни, но вездесущая челядь была тут как тут, встречая всех. Сновали служанки, широкоплечие носильщики таскали корзины и сундуки.

– Сюда, мудрый. Прошу. Следуйте за мной! – Гладколицый евнух выговаривал каждую фразу, как долгожданную весть: – Достойный Ва́ра отпер Молочный покой. Нарочно для вас!

Как из-под земли, возникли темнокожие слуги-островитяне, но Ндафа рыкнул на них на своем языке. Нженга и Квамбай сами взвалили на плечи лари Верховного, и Самер поджал губы, скрывая улыбку.

– Достойный Вара смотритель имения? – спросил Первый, следуя за евнухом.

– Падиш Вара хранитель города. И всех прилегающих земель!

– Какое восхитительное место! И такой стройный порядок! Челядь работает, как часовой механизм, – Самер покрутил головой, между делом подсчитывая солдат на стенах. – Я понял так, что хранитель родственник лучезарному?

– О, не по крови. Он брат достойной Кета́рры, а та – супруга советнику и дяде владыки, да продлятся его годы и прирастет Царство!

«Родич дядюшке, но не царю. Боги, за что вы так жестоки?»

Верховный замешкался, привыкая к теням после безжалостного солнца. Внутри дворец скрывал лабиринт проходов, лестниц и галерей. Расписанные коридоры свивались кольцами, пересекались, сменялись залами и двориками. Узурпатор возвел здесь каменный клубок: выходит, Азас крушил порядки не только в битвах, но и в зодчестве. Что же, умно. Без проводника заблудиться здесь легче легкого.

– Ну вот мы и пришли. Молочный покой задуман для высоких гостей, что путешествуют с охраной. Здесь дальше зал на две дюжины солдат. И комнатка для телохранителя, это в самом покое. И еще…

– Ты можешь идти. Мы разберемся, – прервал слугу Ндафа.

– К вечеру хранитель даст званый ужин. Ну а пока…

– Мы разберемся, – с нажимом повторил Ндафа. Его племянник, Маса́й, заступил магу дорогу и первым вошел в покой, как во вражеский стан.

Сперва Верховный решил, что Падиш Вара плюет им под ноги. Комнаты были почти целиком погружены под землю, лишь высоко у свода тянулся ряд окон, проливая внутрь рассеянный свет. «Это самая роскошь!» – вдруг понял Самер. Конечно: эти залы куда прохладней тех, что наверху. Молочный мрамор и тонкий газ, ковры и легкая резная мебель превратили полуподвал в изящный чертог.

– Не нравится мне здесь… – Ндафа откинул занавеси и загромыхал по лестнице, а когда вернулся, лицо его было мрачнее некуда. – Там замкнутый дворик, так что выход один, через бесов лабиринт.

Капитан встал посреди зала, уперев кулаки в бока. От гнева мышцы у него на плечах вздулись буграми.

– Надеюсь, достойный Вара хорошо охраняет дворец. Потому что, если бы на нас напали, эти комнаты стали бы нам склепом.

Маг понимал, к чему он клонит: их в самом деле могли подслушивать. Островитянин поднял брови в немом вопросе, но Самеру было нечего ответить.

«Нет, они этого не сделают. Не так просто и грубо», – убеждал себя Верховный. Маг наблюдал, как телохранитель обнюхивает комнаты, и думал – не обманывает ли он себя? Мальчик нужен советникам, хоть за владыку можно не беспокоиться. Что до него самого… нет, не здесь. Не у всех на виду!

Без всякого знака от капитана Квамбай и Нженга начали со стуком разгружать лари, нарочито громко беседуя на своем лающем наречии. Тут же Ндафа возник рядом и торопливо зашептал:

– Вы же понимаете, здесь стены как соты. Руку даю на отсечение: какой-нибудь евнух и сейчас нас слушает!

Самер зажмурился. Воздух дрогнул, словно от сквозняка, и на мгновение перстень Верховного стал горячим.

– Говори свободно, – открыв глаза, сказал маг. – Я окутал нас воздушной преградой.

– Этот дворец. В нем все не так! Уединенные покои хороши и ценятся, но ведь не каменный мешок! Такое чувство, что мы сами забрались в ловушку.

– Не у тебя одного.

Вместо кровати здесь было похожее на чашу ложе из сладко пахнущего дерева, усыпанное подушками. Самер без сил опустился на него. Ндафа сверху вниз смотрел на хозяина, ожидая, пока тот что-нибудь надумает.

– По правде, я не жду, что калека нападет, – поразмыслив, заключил Верховный. – И Улам не дурак, он знает, что с Первым ему не справиться. Но ты прав: когда мы уедем, я вздохну спокойней.

– Завтра, – заверил его телохранитель. – Масай подслушал двух Черных Братьев. Мы отъезжаем после полудня.

– Скорей бы.

– Я сам слышал, что этот Падиш много о себе думает и изнывает в провинции. Рассчитывает, что царь совсем мальчик. Калека будет просить себе пост в столице.

– Вопреки воле дядюшки? Он еще и глупец.

– Падиш начнет сулить золотые горы, – капитан метнул взгляд на своих людей и тихо добавил: – Как бы владыка не подумал, что у него появился союзник.

– Надеюсь, он не так глуп.

Верховный прикрыл глаза ладонью. А ведь это лишь начало: искатели милости, и люди дядюшки, и просто пройдохи всех мастей будут поджидать на каждой остановке. Начнут слетаться, как мухи на падаль. А Наджу и впрямь нужны союзники.

– Оставь своих людей, – решил Самер, – а сам оденься попроще, без этих кож и клинков. Как слуга. Если повезет, то тебя не признают. Нужно разведать все входы и выходы, а может, ты еще что услышишь.

С широкого лица воина сползло его всегдашнее выражение готового к охоте хищника. Верховный невольно усмехнулся. Конечно, какой телохранитель оставит хозяина? Но было и еще кое-что: островитянин слишком хорошо помнил мальчика, с которым дрался на деревянных саблях.

– А вы? – осторожно спросил Ндафа.

– Не бойся, я буду настороже. И все время на виду.

Больше они об этом не говорили.

Вскоре Ндафа оставил их, водя плечами в непривычной одежде и ворча под нос. В отсутствие капитана Масай размещал островитян в соседнем зале, только почему-то все они толклись здесь же, не спуская с Первого глаз. Хитрость была совсем детской, но Самер не стал им выговаривать. Он закрыл глаза, стараясь не обращать внимания на охранников.

Боги, как просто все казалось в тиши обители! Покинуть столицу, и чем скорее, тем лучше. Ну вот они ее покинули. И что теперь?

– Хранители севера не глупцы и не самоубийцы, – горячо говорил Шариз. Серебряное зеркало звенело от металлического голоса. – Сами они пальцем не шевельнут, но только дай им с кем подняться! Они ворчат, Сай, точно как твой батюшка. Заперлись в поместьях, платят подати, но столичных посланцев разворачивают у пограничных столбов. Асата́р, Сада́г, сар-Хере́д… – перечислял он. – Ну, с этим ясно, в его роду трое Верховных, но и другие тоже! Намда́р, Кабу́с…

Древние, грозные имена сыпались одно за другим.

– Твой царь, Самер, должен объехать все Пять Пределов, – строил планы брат. – На деле это значит, что он посетит пять городов, и вот, когда вы въедете в Гиллу Тхан, вся старая знать соберется. Пусть мальчик ублажит их – и все, считай, путешествие кончилось.

– Ианад не подстилка, чтобы ублажать опальных вельмож.

– Ты понял, о чем я, – Шариз поморщился. – И потом, каждый правитель немножко шлюха. Уж поверь, я тоже задабриваю купцов и арендаторов.

Верховный вспомнил Совет, Залы и их смотрителей и нехотя согласился.

– …сын убитого соправителя, – между тем убеждал брат. – Этот-то готов выступить, в любой день, но мечей у него всего пять сотен. Если мальчик расшевелит их, толстых старых боровов, считай, путешествие кончилось. Вы останетесь здесь, в Гиллу Тхан, пока они собирают силы. Вот увидишь, через луну к вам потянется знать из других Пределов.

Внешне Самер остался спокоен, но под столом руки его сжались в кулаки – чтобы не дрожали. Значит, они задумали новую смуту. Владыка уверенно шел по стопам отца.

– А если ничего не выйдет?

– А если не выйдет, боровы вернутся в поместья, а твой лучезарный продолжит путь. Хотя, видят боги, не знаю, что ему тогда поможет!

Все это звучало страшно еще в столице, но там он хотя бы знал, что делать: бежать из города. И как можно скорее.

Однако до Гиллу Тхан еще нужно добраться.

Больше всего Верховному не хватало Именры: ее теплых рук, и мягкого голоса, и знакомого запаха в постели. Он не видел чародейку больше луны, со дня казни, и даже малец, который не давал ему вовсе пасть духом, остался в столице. Они с чародейкой так долго были вместе, что порой Самеру казалось – он давно разлюбил, сохранилась лишь привычка, не более. Еще в Джамайе он думал так.

В последний раз, когда они были вместе, маг смотрел, как Именра одевается, и отмечал, что тело ее уже не то, что прежде. Чародейка слегка поправилась и округлилась там, где не должно быть округлостей, а лодыжки ее отяжелели, но отчего-то стала еще желанней.

«Три дня», – думал Самер. Именра всего в трех днях пути. Полутора, если скакать с хорошей скоростью. С тем же успехом она могла быть по ту сторону Зубов Амма́т. Никогда еще он не чувствовал себя таким потерянным и беззащитным.

И ни перстень Верховного, ни вся его треклятая сила ничем не могли помочь.


Ндафы все не было. Летние дни тянутся долго, но вечера коротки: поздний закат быстро превратился в густую и полную запахов ночь. Прогудел гонг – в городе, под куполом храма, сперва рассудил Самер, но нет, то Падиш Вара созывал гостей к ужину. Вскоре на пороге возник слуга с бритым лбом и, рассыпаясь в любезностях, просил мудрого почтить присутствием прием.

Масай обменялся с хозяином взглядами. Самер едва заметно пожал плечами: пока рано беспокоиться, прошла пара звонов, и гонг, верно, застал Ндафу врасплох, как и их самих. С божьей милостью, никто не отличит одного островитянина от другого.

Верховный кивнул Квамбаю, чтобы следовал за ним.

Коридоры дворца были облицованы мрамором, на следующем этаже – блестящей плиткой, золотистой, песчаной, всех оттенков южных пустынь, а еще дальше вдоль стен потянулись деревянные панели.

– Здесь на запад, мудрый, – сказал слуга. – И вот сюда, по лестнице. Отсюда до побережья меньше дня езды. Если подняться на самый верх, то днем видно море, а ночью огни рыбачьих деревень.

Они оставили каменную часть дворца, теперь потолок держали столбы из железного дерева, а стены здесь были как в беседках: резные деревянные решетки, сквозь которые свободно проникал воздух. Ветер нес внутрь лепет фонтанов и запах абрикосовых деревьев в саду.

– Самер сар-Алай, ученик Газвана из линии Исбе́лы! – провозгласил слуга, его бритый лоб блестел в свете лампы над аркой. – Первый-в-Круге и Верховный маг!

Да, этот знал традиции имен в Круге – в отличие от джамайских торгашей. Тяжелые двери распахнулись, и Самер ступил навстречу музыке и гулу голосов. Шесть стражей в богатых панцирях склонились в поклоне, пока он шел мимо. Свет доброй сотни ламп струился по их обнаженным клинкам.

«Азас, ты проклятый ублюдок!» – подумал маг.

Пять обителей разграбили и сожгли вместе с сотнями детей-учеников и ни в чем не повинными поварами, счетоводами и писарями – только чтобы в разоренной стране могли возводить такое. Терраса, перила, колонны, свод – все было выточено из красного, как запекшаяся кровь, дерева, которое привозили с дальнего юга. Начищенная до блеска древесина отражала свет, точно полированный камень. В высоких окнах, от пола до потолка, что высился в нескольких этажах над ними, колыхались, как паруса, алые занавеси.

– Нравится? Черный Азас умер бы от зависти! Он так и не увидел, что строил: когда все закончили, царь был уже слишком слаб для путешествий.

Навстречу вышла рыжеволосая женщина того возраста, когда былая красота еще не угасла, но спрос на нее давно упал.

– Боги воплотились в вас, мудрый! – Она кивнула, и черепаховый гребень качнулся, постукивая бусинами. – Я вижу, слухи не врали. Вы тоже едете с лучезарным.

Маг хотел ответить, когда колдовское чутье вдруг подало голос. Чародейка? Здесь?

– Аджи́ли, ученица Тали́да из линии Оме́йи, – догадавшись о его замешательстве, представилась она.

Самер склонился к ее руке, лихорадочно соображая. Кто она? Что здесь делает? В прежние времена он понял бы хоть откуда чародейка, из какой обители – все линии велись от основателей Круга, но при царях-чародеях и позже, когда узурпатор сгонял магов на каторжные работы, все основательно перемешалось.

– Какая неожиданность, моя госпожа, – учтиво проговорил Первый. – Не думал, что встречу здесь собрата.

Аджили игриво рассмеялась и отняла руку, медные браслеты вторили ее негромкому голосу. Не поняла намека? Или не захотела говорить о себе?

– Вы тоже здесь проездом? – напрямик спросил Верховный.

– Проездом? О, что вы, куда мне путешествовать! Нет, я руководила отрядом магов на стройке, а потом… когда Азасово пленение кончилось, достойный Вара захотел иметь при себе колдуна.

«Служишь Падишу, значит?» Впрочем, Самер недалеко ушел от этой мысли. У его локтя склонился в поклоне юноша с мягкими жестами евнуха.

– Прошу прощения, мудрый. Мой хозяин смиренно просит Верховного почтить высокий стол.

Сладкие слова, но за ними скрывался приказ – даже деревенский олух сообразил бы, что к чему.

– О, не позволяйте мне вас задерживать! – Аджили всплеснула руками. Первый лишь коротко кивнул.

Руки хранителя скрючились от той же детской хвори, что поразила его ноги. Скособочившись в жестком кресле с высокой спинкой, он сидел во главе стола, единственного на террасе. Кресло рядом – для владыки – было еще больше и выше, но сейчас пустовало, и Падиш, а вовсе не юный царь, казался хозяином приема.

– Вот вы какой… – вместо приветствия проговорил хранитель. – Я много слышал о новом придворном колдуне.

Это больше походило на вызов, чем на приветствие, а отец после такого обращения схватился бы за меч. Самер скривил губы в усмешке.

– Тогда вы в выигрышном положении, достойный. В столице никто не знает, что у князя есть зять: советник не распространяется о таком родстве. – Верховный не искал ссоры и потому сразу спросил: – И что же говорят о Первом-в-Круге?

Лицо Падиша не дрогнуло. Вперив в Верховного тяжелый взгляд, он долго разглядывал мага, пока не взялся дрожащей рукой за кубок.

– Очень молод. Друг лучезарного, да продлятся его годы! Итог сговора старых колдунов, помнящих прежний царский род, но имеет и свои интересы. Говорят, вам еще предстоит побороться за Круг.

– Почти все верно, – Первый выдавил улыбку. – Кроме того, что время неспокойное, Круг не позволит, чтобы один человек решал все. Совет взял на себя часть полномочий, важные вопросы теперь решает собрание.

Кто знает, слышал ли Падиш о Совете, но если нет – пусть пишет донесения. Пока двор собирает сведения, уйдет время. Если боги смилостивятся, они до последнего не обратят внимания на истинного Верховного – господина ветра.

Похоже, Самер озадачил хранителя: тот хлопнул в ладоши, послал слугу за вином и приказал зажечь огни поярче.

– Нечасто встретишь того, кто честно призна́ет, что потерял власть, – калека облизнул губы. – Будь я молод и здоров, как все вы… да, я бы встал и поклонился бескорыстию.

– Только часть власти. Власть – это долг, достойный. Она греет, тешит слаще возлюбленной, но и требует стократ строже.

– Это долг, – согласно кивнул Падиш. Костлявые пальцы сжались на ножке кубка. – Я бы не смог так просто уйти от своего, свалить заботы на помощников.

– А мой долг – поступать, как лучше для Круга.

Еще мгновение колючий взгляд калеки пронизывал мага. Затем Падиш потерял к гостю интерес:

– Тогда вы захотите поговорить с вельможами. Не упускайте случая.

Верховный кивнул и отошел, оглядывая собрание. С начала приема прошел почти звон, и гости разбились на кучки, обсуждая каждый свое: воины – охоту, торговцы – цены, а слуги и телохранители – дела хозяев. Самер миновал три или четыре группы, нигде подолгу не задерживаясь, чтобы его не втянули в разговор. Владыку нигде не было видно. Слуги, однако, сновали туда-сюда по лестнице, что вела во тьму ночного сада: видимо, Царя Царей следует искать там.

– Отнеси-ка подальше, – чародей отдал Квамбаю чашу, которую слуга наполнил по знаку хранителя. – Считай меня, кем хочешь, но я возьму в рот только то, что пьют остальные.

– Принести вам вина, мудрый?

– Пожалуй. И послушай, о чем судачат слуги.

– А вы, господин?

– Займусь тем же, но с достойными. Иди, иди, – Самер коснулся его локтя. – Если мне что и угрожает, то не клинок.

«Едва ли у него получится», – думал Первый, провожая телохранителя взглядом. Темнолицый воин на голову возвышался над собранием и слишком бросался в глаза. «Как и ты сам», – нехотя признал Самер. Парадная ковва так же притягивала взгляды, как эбеновая кожа и рост островитянина.

Флейты и лиры завели бойкий напев, когда Верховный начал спускаться по лестнице.

В саду было темнее, лишь лампы в алых стеклянных вазах отгоняли ночной мрак прочь. Под треск тамбуринов в полутьме двигались едва одетые танцовщики, их умасленные тела поблескивали в красноватом свете. То тут, то там чародей слышал приглушенные голоса и женский смех. Найти Царя Царей оказалось несложно: придворные не толклись, как простолюдины, но вдоль цепи Черных Братьев собрались дюжины разодетых достойных. Сам Ианад сидел поодаль, в залитой светом беседке. Рядом с царем примостилась девица в одеждах не толще паутины.

Что же, хоть кто-то получит удовольствие от приема.

Верховный отступил подальше в тень, где стрекот цикад почти заглушил доносившуюся с террасы музыку. Колдовское чутье предупредило его о присутствии чародейки за миг до того, как та заговорила.

– А ведь я знала вашего батюшку, – Аджили смотрела на владыку, в свете далеких ламп ее лицо казалось бледным и потусторонним. Боги, чего она теперь хочет? Она что, преследует его?

– В самом деле?

– Ну, положа руку на сердце, мне он запомнился довольно склочным, – чародейка усмехнулась. – Я так и не закончила там, наверху. Я из обители Гиллу Тхан, а ваш отец служил хлыстом города. Сюда меня вызвали и держат как целительницу.

Говорить с ней не было никакого желания. Как и с ее хозяином. Помолчав мгновение, Самер спросил:

– Держат?

– О, я не пленница, если вы об этом! – Аджили приложила к груди руку. – Но ведь и вы тоже… высокородный заложник, верно? Кругом роскошь, и, кажется, вы вольны идти куда хотите, но в любой миг это может кончиться. Нас… терпят, – добавила она.

Точь-в-точь как Именра – всего луну назад.

– Пожалуй.

Самер вежливо кивнул ей и собрался уйти, но чародейка остановила его.

– Постойте! Я… я так и не решила, говорить или нет. Я и сейчас не знаю. Но ведь мы же не сойдемся еще раз, правда? Кругом свидетели и уши… второго раза просто не будет.

Она запнулась. Верховный ждал, опасаясь, что лишнее слово вспугнет Аджили.

– Может, это и не нужно, – чародейка быстро взяла себя в руки, и лицо ее замкнулось. – Вас ищет телохранитель, мудрый. Ступайте.

Его давно не отсылали, словно провинившегося слугу. Самер смерил ее холодным взглядом.

– Квамбай? Я дал ему поручение.

– О Великая Мать! Нет же. Другой телохранитель: который обходил дворец. Он ждет вас. Ищет. Боги, не заставляйте меня говорить больше нужного! Пожалуйста, ступайте.

Ндафа? Пару ударов сердца Первый разглядывал ее, но много ли увидишь в темноте? Отвернувшись, он пошел прочь. Ночь разразилась аплодисментами, когда танцовщики закончили представление. В воздухе пахло дымком от листьев ралха: видно, среди гостей нашлись любители наркотических курений.

– Мудрый!

Квамбай возник рядом, как только Верховный одолел лестницу.

– Мы уходим, – резко произнес Самер. – Возвращаемся к себе.

– Так скоро? Хранитель сочтет это оскорблением.

– Пусть считает, что угодно, – маг уже пересекал террасу. Ему стоило труда сдерживать шаг и не торопиться. – Надеюсь, ты запомнил дорогу?

– Да. Если что, возьмем за шкирку калеку.

Первый ухмыльнулся, представив это зрелище.

Никто не остановил их, никто не задавал вопросов, когда они вышли на галерею. По пути им то и дело попадалась челядь, прошло несколько минут, когда Квамбай смог подать голос.

– Что происходит? – вполголоса спросил он. – Я должен знать, мудрый!

– Как будто я знаю! Это Ндафа. Я… скажем, я получил предупреждение.

Имя капитана подействовало не хуже чар: островитянин ускорил шаг, изредка поглядывая, поспевает ли хозяин. Самер не мог его винить. «Бездна! Ндафа, во что ты ввязался? Не стоило, не стоило тебя отпускать…»

В знакомом коридоре, отделанном молочным мрамором, Квамбай обнажил меч. Он с силой распахнул тяжелую кедровую дверь, и, прежде чем Самер увидел покой, он понял, что непоправимого не случилось – по облегченному вздоху воина.

Но радовался он недолго.

– Мудрый?

Ндафа метался по чертогу, словно угодивший в волчью яму зверь. Едва завидев чародея, он кинулся навстречу, сжал руку Верховного повыше запястья.

– Скорее, господин! Ваши чары, – горячо зашептал он.

Еще не отойдя от самых черных мыслей, маг заглядывал в лицо воина. Он раньше не замечал, сколько седины в жестких черных волосах.

«Бездна, о чем я думаю!»

– Вы должны это видеть, – быстро заговорил Ндафа, когда воздушный покров укутал их. – Здесь не единственный замкнутый покой. Есть и другие… целое крыло дворца. Вы…

– Погоди… да погоди же!

Теперь, когда сила текла из него, обволакивая невидимой пеленой, маг ясно видел следы чужих чар. Воин словно угодил в западню, в паутину – и вырвался, оставив на коже липкие мерцающие нити. Воздух над ними дрожал, как над костром, и щупальца силы еще подергивались, точно ища, к чему бы присосаться.

– Где ты был? Ты весь в чужих чарах и…

– Некогда объяснять! – без всякого почтения оборвал его воин. Голос его дрожал от боли, словно он принес печальную весть. – Вы должны видеть. Скорее, пока прием не кончился!

– Что от меня нужно? – принял решение маг.

– Укрытие. Завеса, чтоб нас никто не видел. Вы ведь можете? Вы сами говорили, что можете!

Самер мог, но покров, что он использовал, тайком пробираясь в Район Садов, только отводил взгляды. Подлинная невидимость требовала тишины, времени и бездны сил.

Ах, бесы!.. Сейчас не время спорить и объясняться.

Верховный снял с пояса нож и парой взмахов надрезал ладони. Развернулся, разбрызгивая по кругу кровь. С непривычки руки жгло, как если бы он схватился за раскаленный прут.

Милосердные боги, только бы оно того стоило! Краем глаза маг видел застывшие лица островитян.

Воздух в зале дрожал и шел волнами. Рот мага наполнился вязкой слюной, и он с трудом сглотнул. Ему казалось, что старинные слова, которые срываются с губ, стучат по полу, как свинцовые монеты. Перед глазами все плыло.

Наконец, кровь с шипением испарилась, оставив по себе лишь металлический запах. Вздох или два Первый просто стоял, закрыв глаза и ощупывая свое творение.

– Веди, – сказал он. – Скорее. Не знаю, сколько я продержусь.

– Я думал, кровавая магия…

– Зло, когда убивает, и опасный дурман, если нет. Веди же, раздери тебя бесы!

Даже для людей Ндафы необычно, что хозяин и капитан растворились в воздухе, но это ничего, они не глупы, даром что их считают дикарями. О них Самер подумает после: сердце колотилось, как молот, а первые признаки сладкой истомы уже коснулись кончиков пальцев.

Воина не нужно было упрашивать.

Они быстро шли вереницей коридоров, что прихотливо сплетались, как косы в замысловатой прическе. Они миновали череду залов, лестниц и галерей. По пути им попадались слуги, телохранители и подгулявшие вельможи, а затем снова слуги. В дальнем конце прямоугольного дворика, укрытого сенью платанов, Самер заметил с полдюжины солдат. Ему хотелось спросить спутника, как тот прошел пост в первый раз, но заклятье берегло от любопытных взглядов, а не ушей.

Охраняемое крыло было подозрительно молчаливо. Ни голосов из-за прикрытых ставен, ни звона посуды. Ничего. Мрачная тень в три этажа. Вдали цепочка факелов обозначала стены крепости.

Они не очень-то усердствовали, эти охранники, полагаясь на редкие лампады или уверенные, что сюда никто не забредет. Железной хваткой сжав запястье мага, Ндафа уверенно провел его внутрь. Лишь когда они миновали первую комнату, Самер выдохнул. Воздух внутри заклятия стал сухим и горьким.

– Скоро, мудрый, – прошелестел в темноте голос воина. – Я сам потратил битый час. Увидел пустое оцепленное крыло… не мог же я пройти мимо! Вы понимаете меня, да?

Самер не ответил. Он увидел чары, которые потревожил Ндафа. Сеть силы протянулась поперек прохода, пульсируя, точно живая. Бездна, да она и есть живая! Даже сейчас, разорванная, она была продолжением Аджили, ученицы Талида из линии Омейи. Колдунья все знала, с самого начала: что ее заслон нарушен, что ночной гость вернулся в покой Верховного, а теперь – что он снова на месте преступления.

Знала и пошла к нему, а не к Падишу.

Самер приметил отсветы в глубине анфилады комнат. Меж планок резной двери виднелся синий шелк, подсвеченный изнутри лампами. Ндафа коснулся губ и молча приоткрыл створку, всего на палец, чтобы хозяин заглянул внутрь.

Земля ушла у мага из-под ног. На щеке у него задергался мускул.

Он уже видел эту женщину.

У советника Железного двора две дочери: если б он и претендовал на трон, некому будет ему наследовать. Об этом знает вся столица. Младшая бесплодна, а старшая страдает трупной болезнью – об этом шепчется весь двор.

Да, Самер знал Иа́ву, дочь Улама. А выходит, что и младенца у нее на руках. Внука советника. Ребенка в царской семье.

Наследника престола.

18

Столица, Дорога Царей,

1-е месяца Мисо́р, утро


Джен сосредоточенно смотрел жеребцу в холку, моля богов, чтобы советники не вздумали пришпорить коней. Юноша знал, как держаться в седле. Дома, в Джамайе, еще совсем мальчишкой он несколько раз забирался на пони. Отец босоногого Ха́ру смотрел за конями на лошадиной ярмарке и мог иной раз покатать ребятню.

– Сожми колени, и он пойдет, – еще до рассвета втолковывал юноше Декхул. – Потяни поводья… вот так, легонько. Видишь? Он остановился. Ничего сложного, парень. Справишься! Это тебе не звездочетов читать.

На деле все оказалось куда тревожней. Джен понимал, отчего простолюдины не ездят верхом: глядеть на мир свысока было в диковинку. Это для вельмож, для воинов и чиновников. На самый худой конец – их слуг.

Джен решил, что кое-как овладел премудростью, но тут Кочевник перешел на рысь, парень начал глупо подскакивать в седле, а упрямый конь чуял неопытность наездника и наддавал еще. И, вместо того чтобы помочь, старый воин лишь посмеивался.

«Боги, только потише! Пусть лучше жара, чем рысь. Что угодно, лишь бы не рысь». Так думал Джен, но опасался он напрасно. Обход стен можно устроить и с меньшей пышностью, а то и послать верного человека: осмотреть все и доложить. Нет, неторопливое шествие по городу задумали с другой целью. После бунта в Табре советники показывают, что держат столицу в узде. Они выехали поутру, все три сановника, со свитой, эскортом Братьев и слугами. Никто не предупреждал горожан, но вдоль Дороги Царей собралась толпа, глазея, как мимо тянется процессия.

– Четверо ворот для простого люда и пять солдатских. Помнишь? Только из пяти три закрыты, вот оно как, парень, – говорил Декхул. Старый воин ехал колено к колену с подопечным. – И крепости при них пустуют. Да и сами укрепления… вот у Царских ворот все сияет, а по правде-то стены обветшали.

– А разве… старый царь, – «узурпатор», чуть было не сказал юноша, – разве он не укреплял стены?

– Зачем? – просто спросил Декхул. – Никто не осаждает столицу. Да и не будет! Некому. Даже Черный Азас… Ему открыли ворота, и он вошел в город. Нет, парень, строить нужно на перевалах, укреплять пограничные города, а это все…

Он умолк за миг до того, как объявил действия советников глупостью.

Процессия вышла к улице Дев, и вдоль дороги выстроились бронзовые щиты с законами. Щиты так и тянутся, от Суда Достойных и до Хранителя Ветров, статуи на площади царя Джава́да. Юноша знал, что у монумента четыре лица, обращенные в четыре стороны света, и восемь рук, что держат атрибуты земли, к которой простерты. Там, на ступенях под статуей, Омма́н Птицелов провозгласил себя Царем Царей, чтобы через час его зарезал убийца. Там же, истекая кровью, скончался поэт Рабба́дж – за то, что восхвалял танцовщицу, на которую положил глаз царь.

Теперь на этом месте соединяют руки новобрачных.

Не думал Джен, что все так сложится. Что его просто… примут обратно – ну точно ничего и не было.

Главный колдун собрался в путь в такой спешке, как будто сам опасался убийц.

– Ты можешь остаться здесь, – сказал он с вечера. – Даю слово: ни Лайла, никто во всем Круге тебя не тронет.

– А могу?.. – спросил юноша, задрав подбородок.

– А можешь идти на все четыре стороны.

Вот так? Так просто? Джен ничего не сказал и до последнего не верил, но наутро чернолицый воин вывел юношу через боковой выход, и дубовая дверь со стуком захлопнулась. Он оказался на задворках лавок и мастерских, что, как мухи в навозе, скапливаются вокруг Южного базара. В тени на перекрестке три игрока бросали монетки в выдолбленную тыкву.

Неужто свободен? И что ему теперь делать?

Взгляд юноши обратился на север, где скрывался квартал иноземцев. Зевах никогда не покидал его мыслей надолго. Джен представил себе, что сделает с ублюдком, стоит только до него добраться, и лишь тогда в полной мере понял, что его выбросили за порог. Джен только-только смирился, что найдет колдунов при помощи колдовства… и теперь это потеряло значение. Что ему делать? Искать преступника самому? В городе, где сгрудились двести тысяч душ?

Помыкавшись сутки, переночевав во дворе кирпичника, в узкой щели меж забором и штабелями высушенных на солнце глиняных брусков, он все же пришел к дверям достойного Йесода.

И боги вновь ему улыбнулись.

Конечно, Джен немного приврал, не без того. Он честно рассказал о похищении, не до конца зажившие рубцы были лучшей порукой. Достойный знал о схватке в заброшенном особняке и не удивился, что юноша попал в Круг. Джен говорил о плене, о заключении и голой келье. И Йесод поверил. Кажется. Быть может, он не мог представить, чтобы главный колдун нашел, чем подкупить юнца. Может, помогло все то, что Джен наговорил: о Круге, о повадках магов, о чарах и устройстве их замкнутого мирка.

– Значит, другие маги рвутся к черной мантии? – говорил вельможа. Пальцы его безостановочно крутили сандаловую палочку для письма. – И что, мастер Дженнах? По-твоему, нам это на руку?

Юноша кивнул:

– Думаю, да, господин. Мне не отчитывались, я только присматривался и наблюдал. Но Первый-в-Круге боится. Все, что он делает, – с оглядкой. Мне даже показалось… как будто он скрывал меня от соперников.

Йесод рассеянно кивал. Палочка для письма вертелась в толстых пальцах.

– Все это до поры до времени, достойный, – осмелев, заметил Джен. – Круг как маленький двор, они плетут интриги и борются за власть. Но против общего врага сплотятся вокруг Верховного. Чем меньше их трогаешь, тем беспомощней колдуны.

– О да, любопытно, – протянул Йесод. Джен так и не понял, согласен тот или нет.

Больше они не говорили, и юноша вернулся в свою комнатку, к скрипучей кровати и зеленой занавеске на окне. А теперь достойный ехал впереди, рядом с сановным братом, а Джен, старый охотник и дюжина телохранителей глотали пыль следом.

По кругу у Хранителя Ветров расположились торговцы лентами, шкатулками, цепочками и душистыми свечками. Плешивый дервиш взывал к толпе, гремел тыквой-горлянкой, но люди проходили мимо.

Процессия замешкалась. Джен решил, что это Братья расчищают дорогу, но нет – через десяток локтей шествие вовсе встало. Заметив, что юноша облегченно вздохнул, Декхул прошипел:

– Чего радуешься? Эх ты, балбес балбесом… Ты что, не видел гонца?

Нет, он не видел. Толпа зашевелилась. Бродячие акробаты, выступавшие тут же, на ступенях, сбились с ритма и закончили представление. А потом вдруг все сразу пришло в движение: качнулись копья с черными бунчуками, Братья сомкнулись полукругом и потеснили горожан. Вокруг сановников быстро образовалось пустое пространство шириной в сотню локтей.

– Жители столицы! – звучный голос высокого судьи взлетел над головами. – Подданные!

По площади пробежал взволнованный ропот. Джен ослабил ворот рубахи. Ему вдруг стало нечем дышать.

Он плохо помнил, что говорил советник. Все не укладывалось в голове. Будто бы на царский караван напали… еще неясно, кто жив, а кто мертв… Юный царь убит, смят в свалке, и гонец сам видел… он видел пламя, потому что нападавшие, коварные убийцы, поднявшие на лучезарного руку, – колдуны.

У ног статуи воцарился хаос.

– Пусть каждый возвращается домой! – голос другого советника, от войска, потонул в криках, но достойный Улам подал знак, и Черные Братья начали стучать клинками о щиты. Они гремели не меньше минуты, пока толпа затихла, и вельможа продолжил: – Пусть каждый возвращается домой. Эту весть объявят глашатаи на каждом базаре и каждой площади. Столица готова встретить врага… Порядок в городе… пустые улицы для передвижения… не меньше трех дней…

Джен плохо слышал. Ругаясь и приводя в чувство растерянных воинов, к ним подъехал Йесод.

– Что рот разинул? Прикажи людям строиться! – рявкнул он Декхулу. – Советники возвращаются.

Конь под ним волновался, руки достойного на поводьях побелели. Его тяжелое лицо пошло пятнами. В ожидании вельможа беспокойно оглядывал площадь, а потом заметил Джена и взгляд его немного смягчился.

– Обход отменяется, господин? – спросил юноша.

– Все своим чередом, – Йесод поджал губы. – Обходом займутся солдаты, а мы едем в Район Садов.

– Мы, господин?

– Дворец лучше защищен, – сухо пояснил достойный. Больше он ничего не добавил: запели рожки, заржали кони, и шеренга за шеренгой кавалькада двинулась обратно, оставляя взбудораженное людское море позади.

Никого не заботило, как Джен удержится в седле, после он и сам не мог вспомнить подробностей дикой скачки до Района Садов. Он, бедняк из бедняков, вдруг оказался во дворце и даже не думал, что две луны назад представить того не мог. Все вокруг точно слиплось в комок: дорога, грива Кочевника, плотные ряды солдат и красные стены дворцового квартала.

И Царь Царей.

Мертв? Но что это значит? И что теперь будет? Неужто так бывает: просто гонец – и такая страшная весть, и все, решительно все, что он знал о мире, в один миг рассыпалось.

Зелень Района Садов поблекла под палящим солнцем. В воздухе пахло дымом. Едва они миновали Ворота Приветствий, брат достойного, советник Мизрах, одним махом спешился и начал раздавать указания. Но почему он? И где советник Железного двора? Ведь это он руководит войском!

Юноша увидел лишь седую косу достойного Улама, потом свита сомкнулась вокруг царского родича, увлекая его к белым стенам дворца, что маячили за строем кипарисов. Может, его присутствие не нужно? На внешних укреплениях уже выстроились Черные Братья: мечники и лучники. Ученики, не прошедшие всех обрядов, подносили наверх связки копий и стрел.

– Отец!

Юноша обернулся. Налиска раскраснелась, непослушные волосы разметали все заколки. Точно малый ребенок, она бросилась вельможе на шею, уткнувшись носом в цепь у него на груди.

– Ну-ну. Тише… тише, дорогая! – Йесод обнял дочь могучими руками, но голос его звучал сурово: – Не нужно пугать людей. К тебе, знаешь ли, прикованы взгляды.

Девушка отстранилась. Глаза ее остались сухи, хотя руки заметно дрожали, когда Налиска попыталась привести в порядок волосы.

– Я просто… я была в Бумажной палате, когда прискакал конник и…

– И туда же вернешься. Вот прямо сейчас!

– Да, отец. Я… перепугалась за тебя. Как… как скажешь.

– Скажу. Ты должна ждать, милая. Должна ждать.

– Оле-ха́й! Хен ну! – выкрикивал приказы капитан Братьев. Джен читал, что воины ордена принимают дурман, верят, что лучезарный – их бог, и даже язык у них собственный, чтобы чужаки не проникли в их тайны.

Вельможа оглянулся и наконец вспомнил о юноше.

– Декхул, проводи молодых людей до Бумажной палаты. Мастер Дженнах… тебе я поручу побыть с госпожой.

Достойный сразу направился к брату, который теперь распекал пышно одетого царедворца.

– Ну что? Пойдем, парень, – хмуро буркнул воин. – Госпожа?

Они свернули прямо от ворот, огибая дворец по широкой дуге. У ряда низких квадратных зданий суетилось особенно много солдат. Казармы, сообразил Джен. Он вспоминал, что когда-то читал о Районе Садов: вокруг дворца должен быть внешний парк, а в нем казармы, монетный двор и еще…

– А Бумажная палата?.. – начал он. Декхул неправильно понял и начал объяснять:

– Это, парень, резиденция советника, где он живет и работает. Еще есть Золотая и Железная, для двух других.

– Нет, я имею в виду… сколько там вместится людей? Мы пережидаем или останемся надолго? Сколько ждать?

– Сколько надо, – буркнул воин. – Почем мне знать, как оно выйдет?

– Мизрах живет там с семьей, – Налиска коснулась локтя юноши. – Это целый дворец, дядя может приютить сотни.

Ее рука соскользнула, но девушка не отпустила Джена, вместо этого она сжала его ладонь. Декхул только крякнул и дернул себя за ус, но ничего не сказал. Побыть с госпожой… значит ли это, что ее нужно поддерживать и успокаивать?

Ладонь Налиски была горячей и сухой. И так же сухо стало в горле парня. За время плена и эти полмесяца, когда его бросало то туда, то сюда, он позабыл, как дочь достойного снилась ему, как отливают медью ее волосы, и какая у нее грудь под тонким шелком. Джен покраснел, вспомнив, как хотел подарить… да, накидку в тон глаз. И сандалии на маленькие ножки.

Джен смутно запомнил особняк из белого известняка и слуг. Он с тихой тоской вспоминал дни, когда отец и сестра были живы. Прошло два месяца, но минувшие недели состарили его. Худо-бедно он пришел в себя уже внутри. Слуги увели Налиску, и они с Декхулом остались одни. Воин стоял спиной к высоким окнам, темный силуэт на фоне солнечного утра, но юноша чувствовал, что тот смотрит на него.

– Ты, наверное, нужен достойному? – спросил Джен. Первое, что пришло в голову.

– Точно. Вот погляжу, как вы устроились, так и вернусь. Что, парень, не терпится избавиться от вояки? – Декхул хмыкнул. – Да только мне туда не хочется.

– Что теперь будет?

– Что будет, что будет… – Воин провел ладонью по бритой макушке. – Советники выведут войско на улицы. Братья тоже сидеть не будут: им с колдунами разбираться. Давно пора, вот что я скажу!

– Это ошибка, – тихо проговорил Джен.

– Что?

– Ошибка. Я не знаю… такого не может быть. Первый носился с владыкой, как с девицей на выданье.

– Что ты об этом знаешь? – резко спросил Декхул. – Да что ты можешь знать?

Юноша запустил руку в волосы.

– Я просто знаю! Они слабы как никогда, ведь я же говорил достойному! Неужели он не поверил? Все колдуны грызутся, кому носить черную ковву. Они из страха пойдут на что угодно. А если вы поддержите кого-то из них… да хоть веревки из него вейте! Они ведь сплотятся, все вместе. Будет бойня… – неуверенно закончил юноша.

Воин долго молчал. Наверное, разглядывал его – против солнца Джен не мог сказать наверняка. Неужто они не видят?

– Дело в том, что нам нужна бойня, мальчик, – печально произнес Декхул. – И эта казнь… помнишь? И смерть царя. Теперь город их разорвет. В клочья! У нас всего одна возможность раздавить гадину. Понимаешь? Насовсем раздавить.

Щеки у юноши пылали. Он приложил к ним кулаки, но руки были такие же горячие, и в пальцах стучала кровь. Что же делать? Боги, что можно сделать?

– Ты должен решить, с кем ты, Джен, – проговорил воин. В первый раз он назвал парня по имени. – Кто ты. Колдуны уже убили твою сестру.

«Да, но не эти же!» – хотел возразить юноша. Странное дело… он ненавидит колдунов, одна мысль о Зевахе вызывала чувства столь сильные, что кулаки сами собой сжимались. Но Джен вдруг понял, что его ненависть касается не всех. Не все колдуны одинаковы. Ему нужна одна, всего одна голова, а не тысячи!

– Это война, мой мальчик, – сказал Декхул. – Ты не видишь, как она идет, тебе кажется, будто ты вырос в мирной стране. Но она идет. Если мы их не остановим сейчас, то колдуны и торгаши из Закатных царств, они медленно, как прилив, вернут все, как было до восстания. Я знаю, ты думаешь, это жестоко. Там тысячи людей, в Круге. Самых разных. Но я-то знаю. Поверь старику. Это все, что мы можем.

О чем он? Небесная Мать и Великий Писарь, о чем он? А воин продолжал:

– Ты понимаешь, какая загогулина… Если дать им свободу, они теряют рассудок. Сила как черный дурман, в погоне за ней они готовы на все. Даже так, под эдиктом – видишь, они готовы убивать, а только дай разгуляться. Уж я-то помню, как было при царях-колдунах. Они не злы, просто очень… больны. Как черный дурман.

Юноша молча слушал, и Декхул ударил кулаком по ладони.

– Проклятье, парень! Ты знаешь, я не мастак говорить. Я все тебе рассказал, ты не дурак, сам поймешь. Ты должен решить, с кем ты, понял? Лить слезы над будущими убийцами, над воющими безумцами… или этот город. Царство колдунов – или то Царство, где ты родился. Сейчас с тебя никто не спрашивает. Но нужно выбрать. Бес тебя раздери, Джен, ну ты же славный парень!

Юноша ждал, что воин еще что-нибудь скажет, но тот начал собираться, со злостью перепоясывая кольчугу и проверяя, легко ли выходят из ножен клинки. Юноша сам хотел окликнуть его… чтобы что? Спорить? Убеждать? Поздно: воин уже пошел прочь. Было видно, что он и сам подавлен разговором.

Джен нашел дочь достойного в светлом покое с окнами на залив и на царскую гавань. Он так и не смог сказать ничего успокоительного. Он все еще кипел. Глупец, говорил себе юноша. «Это место – последнее, что у тебя осталось, иначе – улица». Не хватало испортить все еще больше! Но слова не шли на язык. Это ошибка, безумие – все, о чем он мог думать.

И он участвует в безумии – или все потеряет.

Слуги позаботились о сластях, фруктах и кувшине вина. Совсем как Верховный, Джен прошел прямиком к столику, одним глотком осушил чашу. Рухнул на низкую софу. По-настоящему он заметил Налиску, лишь когда та опустилась на колени рядом.

– Дженнах? – позвала она.

Он не ответил. Что ей сказать? Против воли руки его сжались в кулаки. Тогда она накрыла их ладонями.

– Дженнах, – повторила девушка, – ты справишься, вот увидишь! Веришь, я никогда не видела таких, как ты. Все эти знатные сынки… как жеребята, вот честно! Которых с детства оскопили. Веришь?

Если бы. По правде, он даже не знал, о чем она.

– Декхул так много о тебе рассказывал, – продолжила Налиска, – и как ты напал на колдуна, и про… и про сестру тоже. И в плену был. Ты настоящий, Джен! Если сыновья князей, все эти пустышки справятся, то и ты тоже. Правда! Вот увидишь, ты еще станешь смотрителем дворцов или пошлин. Помощником советника.

Юноша хотел перебить ее – она ушла в совсем неведомые дебри, но Налиска вдруг распрямилась, встала над ним, глядя свысока. А потом оседлала его колени и поцеловала.

Владыки и колдуны, советники и царства вмиг вылетели у Джена из головы.

– Я… что ты делаешь? – выдохнул юноша, стоило ей отодвинуться. – Твой отец посадит меня на кол как насильника!

– А он не узнает, – подумав, ответила Налиска. – Я не позволю. Я запру дверь.

Наверное, вино слишком быстро ударило ему в голову. Девушка избавилась от шелковой блузы и шаровар для верховой езды, а потом вновь оседлала его, и Джен принял самое важное решение в жизни – гори оно пропадом! Хоть на ползвона.

И нет, конечно, дочь достойного не была девственницей.

Когда он вошел в нее, Джен приподнялся на локтях и сел, так что тела их соприкасались. Ему хотелось обнимать Налиску, касаться ее спины и гладить матовую, цвета миндаля кожу.

– Тише, тише… – попросил юноша. – Я хочу… хочу тебя чувствовать.

Он бы покраснел до корней волос, но не успел.

– Когда будешь сверху, – сказала она, – тогда указывай. А пока будет по-моему.

Налиска положила руки ему на плечи, заставив вновь опуститься на подушки. Юноша подчинился. Движения ее становились быстрее, резче, еще быстрее – так что неясно, кого из них назвать насильником. Джен закрыл глаза, чтобы не закончить слишком скоро.

Она даже не сразу заметила, что юноша излился в нее.

Позже она сидела на постели, нагая, поджав ноги и пытаясь собрать волосы в подобие прически. Растягивая время, чтобы было непохоже на спешку, юноша одевался. Теперь ему стало страшно, что их поймают, и он стыдился этого, и проклинал Налиску за беспечность. Джен как раз взялся за расшитую безрукавку, в цветах ее отца, когда парня привлекло движение за окном.

– Что это? – вырвалось у него. – Что там находится?

Он плохо ориентировался в столице, тем более в видах из Района Садов. В небо тянулся жирный черный столб дыма. Юноша поискал взглядом мост Отрубленных Голов, но алые стены дворцового квартала заслоняли обзор.

– Где? – Налиска бесшумно подошла и встала позади. – Кажется, квартал иноземцев. Странно. Это… это против замысла.

Она была обнажена и стояла совсем рядом, но юношу словно холодной водой окатили. Хорошо, что девушка не видела его лица. Джен лихорадочно искал слова, простой короткий вопрос, который не выдаст его.

– Может, в последний миг все изменили? – выдавил он.

– Нет… – Она мотнула головой. – Нет, не может быть! После казни, после гонца люди накинутся на колдунов, но нужен каждый горожанин. Даже с войском. И с Черными Братьями тоже, все равно. Чернь полезет на стены, а колдуны израсходуют все чары, истощатся. Тогда-то выйдет войско. Если кто-то грабит квартал иноземцев, его нет у обители. Понимаешь?

Боги и бесы, она знает… «А ты что думал?» – обругал себя Джен. Наивный деревенский дурак! Он молча смотрел на дымные султаны в белом от жары небе.

– Это все Мизрах, надутый индюк! – Девушка выругалась, как трактирная девка. – Да если б не отец, он бы… он бы… не то что страже не смог приказывать – даже судьям! Даже писарям! Это он все упустил из рук! Как всегда!

– Я думал, войском распоряжается Улам, – осторожно заметил юноша. Налиска не заметила, что голос его дрогнул.

– Дед взял на себя караван.

Дед. Джен вспомнил сухощавого господина с ледяным взглядом – вот как они его зовут? – и лишь тогда сообразил, о каком караване речь.

– О Великая Мать! – Налиска прижалась лбом к плечу юноши. – Я этого боялась. Они готовили, говорили, толкли песок в ступе… Теперь все не так, и отец там, на улицах!

– Все будет хорошо, – Джен обернулся и легонько сжал плечи девушки. – Столько приготовлений. Не может все пойти прахом.

– Да… да, конечно. Ты прав.

Она стала одеваться. Куда только делись томность и проникновенные нотки в голосе! В девушке не осталось ничего от его Налиски. Движения резкие и быстрые. Взгляд собран. Как… как у повидавшего все наемника. Боги, она все знала с самого начала! Думать об этом было невыносимо. Растеряна? Испугана? Разве что за успех переворота.

И за отца.

– Пойду спрошу у слуг, есть ли новости, – решился юноша. – Должны же быть гонцы. Все известия стекаются во дворец.

Кажется, Налиска с ним согласилась.

По правде, он сам не знал, куда собрался. Страх засел в нем, как беспокойный комок в груди. «Если Йесод узнает, что она наболтала, – мне не жить!» Джен сразу это понял. Да, но куда идти? Из Бумажной палаты, а дальше? Как выбраться из Района Садов?

Из покоя, где они спорили с Декхулом, он вышел в зал, но вместо парадной галереи свернул в тесный коридор для челяди. Главное, держаться самоуверенно. Это самое важное! На нем одежды слуги, но для шествия Йесод выдал такие платья, что не каждый достойный себе позволит.

Коридор был полон теней, кое-где чадили жестяные светильники. По сторонам тянулись двери, двери – окна, видимо, остались в помещениях, куда те вели. «Дед взял на себя караван». Взял караван… Снова и снова эти слова звучали в голове юноши. Ну довольно! Сколько можно себя терзать?

Блеклый свет больше скрыл, чем высветил фигуру слуги.

– Эй, постой! – высокомерно окликнул Джен. – Расскажи, как пройти к конюшням.

Тени расчертили круглое лицо с мелкими чертами. Глаза у слуги поблескивали. Челядинец пару мгновений разглядывал юношу, но тонкая рубаха с вышивкой, видно, убедила его.

– Прямо по коридору, господин. До конца, а там лестница. Будет внутренний двор, пересеките его – и вот. Да вы там сразу приметите!

Джен не стал благодарить. Ему казалось, слуга так и сверлит его спину взглядом. К лицу юноши прилила кровь, но он заставил себя не ускорять шаг. Бесы бы взяли челядь! Можно даже идти помедленней.

За лестницей и в самом деле нашелся внутренний дворик. Солнце хлестало с небес, но Джен испытал облегчение, оказавшись на улице. Воздух пах пылью и дымом. В горле у юноши запершило. Он прикрыл за собой дверь и замешкался, прижавшись к ней спиной.

План его был прост, как горсть медяков. У каждого дворца есть главный вход и двери для слуг. Где конюшни, там и подъезд для провизии, дров, да для всего, что нужно в богатом доме. Если повезет, он окажется на задворках Района Садов и выйдет через другие ворота.

Здесь было душно, кусты поникли, а канавки, в которых должна журчать вода, забились землей. По простым стенам и мелким оконцам Джен понял, что крылья, обнимающие двор с трех сторон, служебные. Длинное одноэтажное строение, почти перегородившее выход, должно быть, и есть конюшня.

Ему туда. Добрая сотня окон будет смотреть, как он пересекает открытое пространство.

Джен вдруг решил, что сошел с ума. Перепугался тени. Ну что такого сказала Налиска? Может, достойный и не узнает. А если поспешить – он даже успеет вернуться.

Нет. Если бы! «Они убили царя», – напомнил себе юноша. И убьют любого, кто много знает. Сжав кулаки, он свернул на дощатую галерею, что огибала двор. Корзины, ящики и кувшины с ламповым маслом громоздились выше его роста. Если его увидят из окна, то не должны запомнить. Не в тени навеса.

Он остановился, услышав голоса. Заозирался, где бы спрятаться, – сколько ни говорил себе, что должен идти спокойным твердым шагом. Несколько мгновений Джен стоял, и сердце бухало в груди, как тяжелый камень.

Из-за бочек и ящиков было трудно понять, откуда идет звук. Как скоро Налиска его хватится? Прошло не больше четверти звона. Не могла еще, нет, не могла… Ни беготни, ни шума. Это слуги. Просто слуги. Верней, служанки. Юноша прошел еще несколько шагов, немного послушал двух кумушек, но те обсуждали сегодняшние дела. Мизрах, Мизрах, лучезарный – только и слышал Джен.

Стараясь ступать потише, он медленно двинулся прочь.

Навес кончился слишком быстро. Куда скорей, чем ему хотелось. От конюшен шел стойкий привычный запах: опилок, сена и навоза. Крыло для слуг тянулось дальше, в просвете меж ним и постройкой Джен заметил внешний парк и краешек алых стен.

Внезапная мысль заставила его остановиться. Пеший слуга, желающий выйти в город, будет привлекать больше внимания, чем конник. С конем можно выдать себя за гонца. Если повезет, Кочевник где-то там, а не в отдельных стойлах для гостей.

Скорее, пока страх не парализовал мысли! Джен вышел из тени и пересек открытое пространство. Из полутемного нутра конюшни навстречу выступил парень, едва ли старше его самого.

– Что вам, господин? – Вонзив вилы в тюк, он неловко вытер руки о рубаху.

– Коня и быстро! – приказал Джен. – У меня срочное донесение.

– А… так вы из людей достойного Йесода?

Джен не хотел отвечать, но, с другой стороны, когда его хватятся… Декхул за ползвона узнает, как он выехал, откуда и куда. Уж лучше скорее получить лошадь.

– Я ученый мастер достойного Йесода и везу срочную весть. Живее, парень! – Юноша привлек всю спесь, на какую был способен.

– Да-да, господин. Пожалуйте за мной.

Конюший резко свистнул, призывая напарников, и, не оборачиваясь, двинулся мимо стойл. «Кочевник не здесь, – решил Джен. – Иначе малец спросил бы, какой из коней мой». Он только подумал так, когда услышал, что за спиной скрипнула створка денника. Юноша обернулся, больше из любопытства, чем ожидая подвоха, и увидел крепкую ладонь, что ударила его ребром в основание шеи.

Потом сильные руки обхватили его вокруг горла, сжали, так что мир потемнел, а полутьма наполнилась цветными брызгами.

А потом он скользнул в прохладную, пахнущую сеном и опилками тьму.


Джен долго не шевелился, даже когда пришел в себя. Как будто, если не открывать глаз, все беды и опасности не навалятся скопом, а подождут. «Придут и навалятся, – подумал юноша. – И лучше уж встречать их стоя». Нехотя он разлепил веки.

Над ним сидел слуга из коридора. Встретившись с парнем взглядом, он сразу встал.

– Очнулся, господин!

Челядинца сменил сухопарый пожилой человек в сером кафтане. Бледные глаза в окружении морщинок смотрели пронзительно и остро.

– Здравствуй, Дженнах Ишан, – проговорил незнакомец. Взгляд его точно пригвоздил юношу к земле. – Не поделишься, куда ты так спешил?

Сперва Джен принял его за главного советника: того, что от Железного двора. Но нет. Нет. Он лишь издали видел достойного Улама, но у царского родича была длинная грива седых волос. Нет.

– Впрочем, можешь не отвечать, – передумал незнакомец. – Бежал от хозяина, даже дурак поймет. Видишь, как просто, Джен: не нужно быть магом, чтобы понять, что происходит. Ты узнал, что задумал достойный, и решил улизнуть. Я даже знаю, кто сделал глупость. Йесод не дурак. Декхул честно верит в войну с колдунами, а вовсе не с Царем Царей. Он один такой во всем кодле… Осталась Налиска. Трепетная Налиска, не знающая раскаяний и сомнений.

Юноша поджал губы, но ничего не сказал. Если он чему и научился в плену, так это помалкивать и ждать, пока противник выговорится. Вельможа усмехнулся:

– Я вообще много знаю, за то и держат. Так что нам с тобой делать, Джен? Вернуть хозяину? Или найдешь минутку поговорить со стариком?

Горячий ветер принес с собой запах дыма и далекий отголосок приказов, похожих на «хен ну» Братьев. Юноша приподнялся и сел, оглядывая узловатые ореховые деревья, такие же, как то, на чей ствол он облокотился.

– Где я? И чего вы хотите?

– Это третий двор, – он что, всегда говорит так тихо? – Тот, входить в который может только царь, домочадцы и доверенные слуги. Здесь нас никто не побеспокоит. Не сегодня. – Незнакомец нацепил личину добродушного дядюшки и заверил: – Но ты не бойся, мы не сделаем ничего дурного.

Джен знал одно: так говорят перед тем, как перерезать глотку.

Пятеро. Сам господин в сером и четверо его людей, одетых, как слуги советника Мизраха. Стоило юноше пошевелиться, и тот, что позвал хозяина, тут же напрягся. Нечего было и думать о побеге.

– Мы – нет. А за Йесода я не поручусь, – слуга из коридора хмыкнул, и незнакомец кивнул:

– Твоя правда, Кхай. Но думаю, наш друг не хочет вернуться к хозяину. Мы с ним сторгуемся.

После всего, что случилось за два звона, Джен вдруг разозлился:

– Хватит насмехаться! Чего вы хотите?

Господин рассмеялся: тихим, шелестящим смехом.

– А в первый раз ты оценил представление Кхая.

– Я понял, что меня выкрали и что мне грозит.

– Не выкрали. Когда мои люди увидели, что ты пытаешься сбежать, тебя доставили ко мне. Времени размышлять особо не было… – Незнакомец потрогал кончик носа и наклонился вперед. – Но, может, они и не ошиблись. Ты поможешь мне поговорить с Верховным.

Это уже походило на торг, а не угрозу. Все же Джен не верил ему и на медяк. К тому же незнакомец так и не представился.

– С чего бы?

– О, поверь: ты сам захочешь мне помочь, – господин легонько похлопал его по руке. – Я знаю конника, что принес скорбную весть. Человек Улама. Он ни на день не покидал столицу. Так что произошло с царем? Я должен знать, и только маги говорят на расстоянии.

Джен не собирался соглашаться или отказываться: хотя бы пока не поймет, что к чему. Молчание затягивалось, и незнакомец неверно его истолковал.

– Ход между дворцом и Кругом. Его проложили еще цари-чародеи. Ты пройдешь в обитель… со мной, конечно. Не нужно держать меня за дурака. И мы пошлем Первому Зов.

Он что, думает, что Джен чародей? Юноша отвел взгляд, подстегивая разбегающиеся мысли. «Мои люди»… «Я знаю конника»… И свита в цветах советника. У этого человека везде лазутчики. Он знает, что Джен провел в Круге пару недель. Так что же он себе надумал?

И что делать ему? Признаться, что он не маг, чтобы получить нож под ребра? Если согласится, он хотя бы выиграет время.

– Добро, – медленно проговорил юноша, и молодчик за спиной с силой поставил его на ноги.

– По счастью, мы сели совсем недалеко от входа, – незнакомец улыбнулся. – Кхай! Завяжи-ка ему глаза.

Джен ждал, пока грубые пальцы орудовали у его лица, а потом затягивали повязку на затылке.

– Ты спросишь, зачем? – говорил вельможа. – Я сам сниму повязку, позже. Это дворец, мой мальчик. Даже сегодня я берегу его тайны.

– Кто вы? – наконец спросил Джен. Он не видел собеседника, но поручился бы, что тот церемонно поклонился:

– Жалимар Налхур, советник Ночного двора.

Его вели за руку: через заросли и по неровным дорожкам, плитка которых вздыбилась, вывороченная корнями. Советник что-то рассказывал о нетронутой природе и диковинных вкусах старого царя, но Джен не слушал. Ночной двор, стучало у него в голове. Он был уверен, что ведомство лазутчиков распустил еще Черный Азас. Выходит, оно работало все эти годы? И что это значит? Попасть в руки главе убийц и соглядатаев – эта мысль не облегчала путь. Хорошо это или плохо? И с кем советник теперь? Джен решил, что все равно не знает ответа, и сосредоточился на дорожке под ногами.

Потому-то он сразу понял, что они вошли в постройку. Беседка? Павильон? Неровная еще минуту назад земля сменилась гладким камнем.

– Отсюда я сам, – произнес советник. На запястье Джена сомкнулись сухие твердые пальцы. Пока они спускались по лестнице, вельможа говорил: – Ты же не думаешь бежать, мой мальчик? Куда тебе бежать? С одной стороны ход, и не все дороги ведут, куда нам нужно. С другой – дворец, и там тебя тоже не ждут.

Джен сдернул повязку, и взгляду открылись шероховатые, укрытые ноздреватым камнем стены. Вельможа затеплил лампу, но та лишь породила мечущиеся тени, отчего в коридоре стало как будто темнее.

Нет, юноша не думал бежать.

Он ждал удобного случая. Жалимар без страха шел впереди, подставив спину и освещая путь масляным светильником. Должно быть, я сплю, думал Джен. Это утро изменило все так круто – и не один раз. Следовало бы засыпать советника вопросами, хоть немного разобраться, что за безумие затопило столицу. Но его манера говорить… едва слышно, с иронией, так что каждая фраза превращалась в насмешку! Жалимар плясал вокруг правды, как бедные родичи вокруг богатея, половину умалчивая, а в остальном обходясь без лжи, но так, чтобы его неверно поняли.

– Почему вы решили, что я пошлю Зов? – угрюмо спросил Джен. – Я не маг.

– Разве я так сказал? – Жалимар остановился и дотронулся до стены, как будто ища на ней знаки. – Ложь, Джен. Ложь – обоюдоострый клинок. Советники так долго лгали, будто во всех бедах виновны маги, что сами себе поверили. Они убедили себя, что маги – зверье и поступают по-зверски. Поэтому Йесод верит, что плен укрепил тебя в ненависти к колдунам. А вот его слуги докладывают, что ты стал сомневаться.

Юноша хмуро шагал следом. Значит, и у достойного тоже соглядатаи.

– Не уверен, – сказал он.

– Вот именно, не уверен. Не полюбил колдунов, а не уверен. Что это значит? С тобой недурно обращались. И ты кое-кого узнал там, в обители. Со мной не станут говорить, я сам был псом узурпатора. И посылать людей без толку: кто же поверит чужаку? А вот тебе – может быть.

То и дело от прохода ответвлялись боковые коридоры, уводя во тьму. Вдалеке капала вода, и звуки шагов отдавались эхом. Иногда вельможа сворачивал, ощупывая стены, трогая кончик носа, чуть не принюхиваясь, но большинство ходов они все же миновали.

– Держись поближе, парень! – сварливо напомнил Жалимар. – Мы не на прогулке.

Юноша и сам все понимал. Воздух стал как будто теплее, и коридор пошел вверх. Знаки на стенах теперь встречались чаще: камень покрыли рисунки, в которых глаз выхватывал солнце и звезды, косяки птиц и странные геометрические узоры. В темноте разлилось давящее чувство, от которого сводило суставы и немели руки. Боги, сколько же здесь силы, если даже он, гафир, ее ощущает!

Джен понял, что советник тоже страдает, когда тот заговорил:

– Подложный гонец не значит, что и весть подложная… Ох! Нет, они не глупцы. Они знают, что делают… и что на самом деле произошло.

– А Ночной двор не знал, что замышляют во дворце! – бросил юноша. – Как будто я тебе поверю!

Жалимар обернулся, и парень тут же пожалел о сказанном.

– Дженнах Ишан! Ты думаешь, я ничего не делал? Да поездка царя случилась с моей подсказки. Иначе его бы задушили во сне. Советники ослепли, но даже они не глупы. Просто это первый замысел, который удался.

Джен отвернулся. Может, он сам не знал, как относится к колдунам, но вельмож он ненавидел всем сердцем. Теперь он точно знал! В самой грязной дыре Джамайи, где среди объедков и крыс торгуют черным дурманом и листьями ралха, – все проще и честнее. Последний подонок знает, кто друг, а кто враг, и с врагом не водят шашни: ему плюют под ноги и оставляют в канаве, с кровавой улыбкой под подбородком.

– Ладно, парень. Считай, что мы пришли, – нарушил молчание советник. – Сейчас я снова завяжу тебе глаза. У Круга свои тайны. Я-то их знаю, но тебе они ни к чему.

– А если я откажусь?

– Тогда тебя придется оглушить. Думаешь, не смогу?

Может, он лгал, но юноша поверил вельможе. Джен позволил взять у него тряпицу, которую сжимал в руках.

– Вот и хорошо, – когда парень склонил голову, Жалимар подступил ближе. – Смотри не выкини чего-нибудь в обители! Я слежу за тобой и знаю, как справиться с без